Генис Владимир Леонидович

Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933).

Опыт документального исследования в 2-х книгах

Книга 2. «Третья эмиграция» (1929- 1933)

Вторая книга исследования «Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933)» основана на документах Российского государственного архива социально-политической истории (РГАСПИ), Государственного архива Российской Федерации (ГАРФ), Российского государственного архива экономики (РГАЭ) и Центрального архива Федеральной службы безопасности России (ЦА ФСБ РФ), а также материалах эмигрантской периодики из отечественных и зарубежных библиотек.

Автор выражает глубокую благодарность Арцви Бахчиняну (Институт истории Национальной Академии Наук Республики Армения, Ереван), Ребеке Вайсман (London), Татьяне Гладковой (Bibliotheque de Documentation Internationale Contemporaine, Nanterre, France), Ричарду Дэвису (Leeds Russian Archive, Brotherton Library, University of Leeds, UK), Марии Магидовой (Slavonic Library, National Library of the Czech Republic), Александру Мартелю-Нагловскому (London), Фионе Миллер (London), Киммо Рентола (University ofTurku, Finland), Александру Рупасову (Санкт-Петербургский институт истории РАН), Карине Окерман Саркисян (University of Uppsala, Sweden), Сюзан Хардалян (Stockholm), Бену Хеллману (University of Helsinki, Finland) и Магнусу Юнггрену (University of Gothenburg, Sweden) за предоставленные документальные и иллюстративные материалы и ценные консультации.

Глава 1

ЛАСТОЧКА ТЕРМИДОРА

(Г.З.Беседовский)

1. «Старый украинский работник»

21 ноября 1929 г. Политбюро ЦК ВКП(б) утвердило «проект закона о перебежчиках с поправками т. Сталина», решив «издать его от имени ЦИК СССР за подписями тт. Калинина и Енукидзе».[1] Опубликованное на следующий день в центральных газетах, постановление объявляло «вне закона должностных лиц — граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР», что влекло за собой «расстрел осужденного через 24 часа после удостоверения его личности»![2] В мировой прессе этот закон назвали “Lex Bessedovsky” — по фамилии бывшего поверенного в делах СССР во Франции, громкий разрыв которого со сталинским режимом стал поистине знаковым событием в истории «советской» или, как считали тогда, «третьей» эмиграции…

Григорий Зиновьевич Беседовский родился 6 января 1896 г. в Полтаве в семье швеи и приказчика, который принимал участие еще в первых социал-демократических кружках и, хотя позже обзавелся собственным магазином готового платья и удостоился звания личного почетного гражданина, не порывал связей с подпольщиками, предоставляя свою квартиру под конспиративную явку и для нелегальных собраний. «1905 г., - вспоминал Беседовский, — оставил во мне, тогда почти ребенке, сильное впечатление. Революционное настроение кругом, разговоры о жестокостях полиции и казаков, подавлявших аграрные беспорядки в Полтавском и Миргородском уездах, радикальное мировоззрение отца — все это приучило меня с детства ненавидеть царизм, полицию и жандармов».[3] Принятый сразу в пятый класс городского коммерческого училища, Беседовский шел «все время первым учеником», но, вступив в 1909 г. в кружок самообразования, в котором читали и запрещенную литературу, увлекся анархическими идеями князя П.А.Кропоткина.

В 1911 г. глава семейства покончил с собой «в припадке острой неврастении», а магазин продали за долги. «Мы остались без средств, — писал Беседовский, — и с этого года я начинаю самостоятельную жизнь, зарабатывая уроками, которых у меня было всегда очень много…» Но ученический кружок, неосторожно переименованный в «анархо-коммунистическую группу», был раскрыт жандармами, и юношу арестовали как участника «преступного сообщества» с привлечением к дознанию по 102-й, «революционной», статье Уголовного уложения. Лишь благодаря заступничеству директора училища, который убедил полицию, что речь идет не более чем о «мальчишках», увлекшихся «игрой в анархического Майн Рида», Беседовского освободили сразу после второго допроса, отдав на «попечение» матери и прекратив дознание «за малолетством». Впрочем, он уже заразился «болезнью» нелегальщины и, восстановив кружок, но опасаясь нового ареста, по окончании училища покинул Россию и уехал во Францию.

Поселившись в Тулузе, Беседовский слушал лекции в электротехническом и аграрном институтах и, подрабатывая «чертежной работой», посещал собрания анархистов. Но незадолго до первой мировой войны он вернулся на родину[4] с намерением вести «анархистскую пропаганду среди крестьян», для чего поступил в Ново-Александрийский институт сельского хозяйства и лесоводства, эвакуированный в 1914 г. в Харьков. Пользуясь тем, что для практических занятий студентов институту выдели землю в Чугуево-Бабчанском лесничестве и близ станции Дергачи, Беседовский организовал два малочисленных, по 5–7 человек, анархистских кружка в селах Даниловка и Кочеток. «Зарабатывал я в это время очень много, — пояснял он, — до 120 р. в месяц, и весь почти свой заработок от уроков и чертежей тратил на литературу». Оба кружка распались вследствие мобилизации их участников в армию, которая самому «кружководу» не грозила по состоянию здоровья: порок сердца.

Весной 1916 г. после студенческой демонстрации, на которой 20-летний Беседовский нес знамя с лозунгом: «Долой войну!», он «был избит на Соборной площади в Харькове переодетыми шпиками по указанию группы патриотов-студентов». Но осенью Беседовский снова участвовал в антивоенной манифестации, посещал нелегальные собрания группы «интернационалистических элементов студенчества», к которым был «очень близок», и даже подумывал о том, чтобы «заняться антимилитаристической агитацией среди солдат». Правда, вследствие «своих анархо-индивидуалистских навыков» он так и не вступил ни в одну из партий, из-за чего падение монархии бросило его на политическое «раздорожье» и даже занесло в ряды умереннейших кадетов.[5] Но в автобиографии, предпочитая не вспоминать об этом, Беседовский напишет:

Весь мой революционный багаж к тому времени состоял из врожденной ненависти к царизму, Кропоткина и Бакунина плюс нескольких синяков, полученных на Соборной площади. Этого оказалось мало для правильной ориентировки, и я, совершенно подавленный невозможностью для себя лично решить вопрос о правильной линии, отошел до сентября 1917 г. в сторону, занявшись научной работой «Лес и рельеф» (влияние рельефа земной поверхности на рост леса).

Выйдя из «политического анабиоза» под влиянием июньского наступления на фронте, июльского кризиса и корниловщины, Беседовский «сделался», по его определению, левым эсером, занявшись «низовой работой по организации земельных комитетов, сельских и волостных». В 1918 г. в период «гетманщины» он участвовал в подготовке «крестьянского восстания против немцев в Васильцовской волости Полтавского уезда», что не помешало ему совершить поездку в…Германию, где, согласно одной из анкет, он «жил в Саксонии и Дрездене»[6]. Защитив в конце года диплом и получив звание «ученого лесовода», Беседовский служил заместителем заведующего и инструктором по лесоустройству в уездном лесном подотделе. Но уже весной 1919 г. он «примкнул» к только что созданной Украинской партии левых социалистов-революционеров (борьбистов), по поручению одного из членов ЦК которой «вел паспортную и отчасти боевую работу», числясь с осени секретарем «Лиги спасения детей», возглавляемой писателем В.Г.Короленко.

После занятия города красными Беседовского ввели в коллегию губернского лесного комитета и, избранный секретарем Полтавской организации УПЛСР (борьбистов), он убедил ее в необходимости поддержать курс на «самоликвидацию» и «слияние» с большевиками. Принятый в их ряды 6 августа 1920 г., новоиспеченный член КП(б)У был вознагражден должностью председателя гублескома и включен в президиум совнархоза, в котором с 1921 г. председательствовал, являясь также редактором газеты «Більшовик», лектором совпартшколы и обвинителем ревтрибунала. А поскольку Беседовский руководил еще и местным отделом союза деревообделочников, в сентябре 1921 г. его избрали председателем губернского совета профсоюзов, что означало вхождение в состав пленума ВЦСПС и кооптацию в бюро Полтавского губкома КП(б)У, в которое он прошел в декабре и по выборам. Тогда же, на VI Всеукраинском съезде Советов, Беседовского избрали членом ВУЦИК.

Впрочем, уже в январе 1922 г. «развитой, сознательный, но молодой коммунист с интеллигентскими наклонностями»[7], как характеризовали Беседовского в ЦК КП(б)У, был переброшен на дипломатическую работу и, назначенный заведующим консульским отделением полпредства УССР в Австрии, с мая исполнял в Вене обязанности поверенного в делах. В ноябре Беседовского перевели в Варшаву на должность первого секретаря полпредства УССР в Польше, где с января 1923 г. он также состоял поверенным в делах. Но вследствие упраздненйя республиканских наркоматов по иностранным делам, согласно решению Политбюро от 6 сентября, Беседовский занял пост советника полпредства СССР в Польше[8], хотя и в нем считался «представителем Украины»[9]. В январе 1924 г. его избрали кандидатом в члены, а в мае 1925 г. — снова членом Всеукраинского ЦИК, в составе которого он пребывал до конца своей дипломатической карьеры, едва, правда, не прервавшейся.

В начале лета Наркомат внешней торговли СССР обратился в организационно-распределительный отдел ЦК с ходатайством «санкционировать» назначение Беседовского членом правления общества «Амторг» (“Amtorg Trading Corporation”) в Нью-Йорке. «Ввиду того, — объяснял замнаркома М.И.Фрумкин, — что тов. Беседовский владеет свободно немецким, французским и английским языками и обладает большим политическим и хозяйственным стажем, НКВТ в его лице приобретет ценного работника».[10] Но, получив телефонограмму из орграспреда ЦК о переводе Беседовского в «Амторг», руководство дипломатического ведомства, как указывал М.МЛитвинов, дало 26 июня поручение члену коллегии НКИД С.И.Аралову изложить ее возражения и «просить отмены постановления».[11]

Хотя, заслушав 3 июля доводы представителей НКВТ (Фрумкина) и НКИД (Аралова), Секретариат ЦК все-таки подтвердил включение Беседовского в правление «Амторга»[12], с этим не согласилось Политбюро ЦК КП(б)У, во исполнение постановления[13] которого, от 21 августа, Л.М.Каганович телеграфировал В.М.Молотову: «Политбюро настоятельно просит Беседовского не снимать, во всяком случае — оставить в распоряжении Украины. Он — старый украинский работник».[14] Но 11 сентября Секретариат ЦК предложил Бесе-довскому «немедленно выехать в Москву в распоряжение НКВТ»[15], а в отношении телеграммы Кагановича признал допустимым «не возражать против возложения на т. Беседовского и представительства УССР в “Амторге”»[16]. К огорчению Литвинова, 15 октября Политбюро окончательно утвердило решение «о передаче т. Беседовского в распоряжение НКВТ».[17]

Оценивая нового члена правления «Амторга», его московский «доверенный» И.А.Поляков замечал: «Хороший, культурный работник, но не активный. Немного кабинетный человек. Любит, чтобы не ссорились, чтобы было тихо…»[18] Но Беседовский, признававшийся, что сам инициировал свое назначение в Нью-Йорк, так и не попал туда из-за проблем с визой, о чем рассказывал помощник заведующего орграспредом ЦК Е.Я.Евгеньев: «Он должен был поехать в Америку в “Амторг”, но, так как до этого работал в Польше советником, американцы нам ответили: “как это так, политического работника, который сидел на политической работе, вы посылаете торговым работником”, - и ему не дали визу».[19]

Уже 2 апреля 1926 г. коллегия НКИД, в лице Аралова и управделами С.В.Дмитриевского, возбудила ходатайство перед ЦК об обратном переводе Беседовского «для использования его на весьма ответственной работе».[20] «Все еще нет советника в Токио, — пояснял нарком Г.В.Чичерин в записке, отправленной на следующий день Евгеньеву. — Теперь вернулся из Америки[21] и освободился Беседовский. Это был бы очень хороший советник. Есть ли надежда получить его для Токио?»[22] Назначенный советником полпредства СССР в Японии с 8 мая 1926 г.[23], Беседовский, являясь, по оценке полпреда В.Л.Коппа, «работником солидным, спокойным, выдержанным»[24], в связи с отъездом того в Стокгольм был утвержден в июле поверенным в делах, каковую должность занимал по март 1927 г., исполняя с сентября также обязанности торгпреда.[25]

2. Первый советник

В характеристике от 21 января 1927 г., отражавшей, как подчеркивал Литвинов, «лишь мнения членов Коллегии» НКИД, замнаркома хвалил Беседовского:

Очень способный и хороший работник, с большим кругозором, инициативой и знаниями. Весьма выдержан и тактичен. К недостаткам можно отнести некоторый украинский уклон. Может занимать самостоятельные и ответственные должности.[26]

Хотя 26 мая Политбюро утвердило Беседовского советником полпредства СССР во Франции[27], он, задержавшись в Токио для введения в курс дел нового полпреда В.С.Довгалевского (с которым уже осенью встретится в Париже!), лишь в конце сентября отбыл через Харбин в Москву, где 23 октября его принял Сталин. Тогда же, выступая на совещании по пересмотру заграничных кадров, Евгеньев говорил: «Советником во Францию должен ехать Беседовский. Вот это — хороший работник. Скорее ему нужно туда ехать. Правда, это — член партии с 20 г., но это — крепкий и хороший работник, умница».[28]

Перемещенный с 24 октября 1927 г. на должность первого советника полпредства СССР во Франции[29], Беседовский видел себя уже в кресле полпреда[30], но все сложилось иначе. В Париже он познакомился с эмигрантом-сменовеховцем В.П.Боговутом-Коломийцевым, который, называя себя «национал-большевиком», находился в дружеских отношениях с покойным наркомом Л.Б.Красиным и по его предложению служил в одном из французских банков, сотрудничавших с Нефтесиндикатом. Боговут имел большие связи в английских финансовых и торгово-промышленных кругах и, ввиду разрыва, еще в мае, дипломатических отношений между Великобританией и СССР, использовался обеими сторонами в качестве посредника для неофициальных контактов?’

Побывав летом 1928 г. в Лондоне, Боговут связался с рядом деятелей консервативной партии, соблазняя их «политическими уступками» Москвы в обмен на «широкое финансирование советской промышленности», а 8 сентября устроил встречу Беседовского, замещавшего тогда полпреда Довгалевского в качестве поверенного в делах, с приехавшим в Париж издателем и главным редактором журнала “The English Review” Эрнстом Ремнантом. Без разрешения Москвы, действуя на свой страх и риск, Беседовский заявил собеседнику, что «помощь английских капиталов», конечно, «в том случае, если она будет иметь значительные размеры», а речь шла о 5 млрд, золотых рублей, «даст возможность благоприятно разрешить ряд вопросов внешней политики, как пропаганды, революционной работы в колониях и т. д.». Уповая на поддержку «правых» в Политбюро, Беседовский рассчитывал, что долгосрочные финансовые вложения в экономику СССР «вызовут не только необходимость поворота от намечавшегося уже Сталиным левого зигзага, но могут заставить советскую экономическую политику развить систему нэпа, переведя ее на следующую, более развитую ступень», с проведением индустриализации «без методов военно-феодальной эксплуатации русского крестьянства»?[31]

Хотя уже через неделю Ремнант уведомил Боговута о готовности британских финансистов обсудить условия возможного соглашения, и осенью в Лондоне началось формирование делегации их для поездки в Москву, 27 декабря, заслушав информацию Сталина «О тов. Беседовском», Политбюро постановило:

1) Признать, что т. Беседовский в своей беседе с Ремнантом неправильно осветил положение дел, дав англичанам повод думать, что мы можем, будто бы, пойти на «руководящую роль Англии в деле возрождения СССР» и что не английские финансовые круги просят разрешения приехать в СССР, а советское правительство приглашает их приехать. [32]

2) Указать тт. Довгалевскому и Беседовскому, что впредь, до особого распоряжения из Москвы, по вопросу об английской делегации их беседа с англичанами должна ограничиваться вопросами выдачи виз.[33]

В полпредстве стало также известно, что на заседании партийной верхушки раздавались прямые упреки в адрес Беседовского, который, проявив-де себя «потенциальным предателем», устраивает «заговоры за спиной Политбюро», вследствие чего необходимо возможно скорее убрать его из Парижа.[34]

Вместе с тем, согласно распространенной версии, впервые изложенной перебежчиком Б.Бажановым[35], который отнюдь не симпатизировал Беседовскому, и пересказанной, в несколько измененном и дополненном виде, британским писателем Г. Брук-Шефердом[36], Боговут, предвкушая хорошие «комиссионные», торопил лондонских банкиров, дабы они внесли свой первый взнос на модернизацию советской промышленности через некое частное предприятие, как только финансовое соглашение «в принципе» будет достигнуто. Но, хотя англичан предупредили, что если они «попытаются выйти на прямой контакт с Москвой для получения той или иной информации, то Кремль, разумеется, будет отрицать свою заинтересованность в сделке и причастность к переговорам», те, «явно не доверяя полномочиям Боговута и Беседовского», сделали попытку осторожно прозондировать этот вопрос.

Бажанов утверждал, будто «английскому послу было поручено обратиться к Чичерину за подтверждением», и нарком, сославшись на свою неосведомленность, пришел на Политбюро «с горькой жалобой — вы меня ставите в дурацкое положение»: ведете переговоры с англичанами и даже не считаете нужным уведомить об этом. Но Политбюро его успокоило: «ни о каких переговорах никто и не думал», и всем, мол, «стало ясно, что Беседовский проводит какую-то авантюрную комбинацию», из-за чего «Чичерин вызвал его в Москву».

Хотя обязанности наркома исполнял тогда Литвинов, ибо Чичерин еще в сентябре 1928 г. уехал на лечение в Германию, которое весьма затянулось, версию Бажанова некритически приняли на веру и все последующие биографы Беседовского.[37] Понятно желание перебежчика дискредитировать «конкурента», доказав его моральную нечистоплотность, но Бажанов ошибается даже в общеизвестных фактах: Боговут, уверяет он, дал знать британскому правительству, что, не желая «рисковать неудачными переговорами», Москва поручает их «не полпреду в Англии, а послу в Париже Беседовскому». Видимо, мемуарист запамятовал, что из-за разрыва дипломатических отношений переговоры нельзя было поручить ни «английскому послу» (к которому обратился-де Чичерин за разъяснениями), ни «полпреду в Англии» (такового, Г.Я.Сокольникова, назначат лишь в ноябре 1929 г.), а Беседовский не являлся «послом в Париже», хотя и замещал Довгалевского во время его частых отлучек.

Что же касается переговоров с англичанами, то еще 10 января для проработки всего комплекса вопросов, связанных с приездом британской делегации в Москву, Политбюро учредило комиссию под председательством наркома внешней и внутренней торговли СССР А.И.Микояна. Эта тема неоднократно обсуждалась в Политбюро, и 25 марта было принято решение «выдвинуть программу заказов и покупок продуктов английской промышленности», дабы «возбудить серьезный интерес англичан», но с указанием, что «такое широкое экономическое сотрудничество между Англией и развивающимся хозяйством СССР возможно только при возобновлении нормальных дипломатических отношений».[38]

Несколько дней спустя британская делегация в составе более 80 человек, представлявших около полутора тысяч компаний и банков с общим капиталом свыше 600 млн. фунтов стерлингов, в сопровождении Боговута прибыла в Москву.[39] Но, хотя комиссия для «выслушивания предложений английской делегации» во главе с исполняющим обязанности председателя правления Госбанка СССР Г.Л.Пятаковым получила директиву «исходить из цифры примерно в 116 миллиарда рублей на пятилетие, не считая возможности привлечения английского капитала также в порядке подрядных работ и концессий»[40], 11 апреля Политбюро вновь подчеркнуло, что «восстановление дипломатических отношений должно предшествовать всем остальным переговорам по основным экономическим вопросам»; правда, «отдельным английским промышленникам никто не будет препятствовать вести разговоры с отдельными хозяйственниками для выяснения перспектив о возможных заказах».[41]

Увы, «заговор» Беседовского провалился! Уязвленный отстранением от переговоров и разочарованный «трусливым» поведением «правой группы» в Политбюро, он понимал, что «коммивояжерская» поездка англичан в Москву не даст никаких политических результатов, и, тяжело переживая, что упущен шанс безболезненно «вывести Россию из сталинского тупика», пребывал, по его признанию, «в состоянии полной апатии и опустошенности».[42]Тем более, что уже 6 июня, узнав о поражении британских консерваторов на парламентских выборах и формировании лейбористами нового кабинета министров, Политбюро подтвердило свою принципиальную линию:

а) Не вступать ни в какие переговоры с Англией о долгах, кредитах и пропаганде до фактического восстановления нормальных дипломатических отношений.

б) Дать директиву т. Довгалевскому, а не Аренсу[43], что в случае обращения к нему неофициальных посредников он должен уклониться от обсуждения каких бы то ни было конкретных вопросов, заявив, что у него нет инструкций, но что он готов передать их предложения, если таковые у них имеются, в Москву, что в Москве, он уверен, ожидают… немедленного восстановления нормальных отношений полностью, путем обмена послами, без всяких предварительных условий.[44]

Поскольку 4 июля Политбюро высказалось еще более категорично: «Так называемые предварительные переговоры с агентами английского правительства и зондаж по этой линии отвергнуть»[45], - в конце месяца в Лондоне начались официальные переговоры между Довгалевским и министром иностранных дел Артуром Гендерсоном, которые, сразу же прервавшись, возобновились в сентябре и завершились в октябре восстановлением дипломатических отношений.

Но еще в апреле (вслед за «изменой» председателя правления Госбанка СССР А.Л.Шейнмана, который на обратном пути из Нью-Йорка, где тоже вел переговоры о долгосрочных кредитах, принял решение выйти из партии и не возвращаться в Москву) Беседовский почувствовал, что за ним…следят. «Время от времени кто-то рылся в моем столе, — вспоминал он, — пробирался в мою квартиру по воскресеньям, когда я уезжал с женой и ребенком». Тайное наблюдение за первым советником организовал его партнер по карточной игре в покер — легальный резидент ИНО ОГПУ в Париже В.Б.Янович, который, работая под прикрытием должности делопроизводителя генерального консульства, «прославится» громким похищением военного лидера белой эмиграции — генерала А.П.Кутепова.

Выдвижение кандидатуры первого советника в бюро партийной ячейки (для конспирации ее называли «землячеством») тоже вызвало-де «страшный переполох» и слухи, будто Беседовского предадут суду и вообще, мол, «Соловки ему обеспечены», а отношения с Довгалевским и Аренсом окончательно испортились. Следствием этого стали «доносы» об «увеселительных поездках, кутежах и кокотках» Беседовского, который, правда, и сам признавался, что «перестал интересоваться дипломатической работой, перестал заниматься делами», а иногда «выезжал на одном из посольских автомобилей за город и с бешеной скоростью мчался…»[46] Неудивительно, что при слушании дела Беседовского в Верховном суде СССР будет муссироваться тема «манкирования» им служебными обязанностями:

Все чаще и чаще он, сам управляя автомобилем, уезжает по окончании занятий из полпредства и возвращается обратно сильно навеселе. С течением

времени ночные кутежи стали обыденными, и он возвращается в полпредство либо утром, либо через 2–3 дня. Он проводит время в кутежах с парижскими кокотками, тратя на них большие деньги, морально разлагаясь с каждым днем.[47]Но, как негодовал главный директор по импорту и член совета парижского торгпредства А.М.Николаев, «прощалось ему все — очевидно, из-за нашивок (первый советник, кандидатура Украины, назначение его прошло через Политбюро)». Николаев характеризовал Беседовского «исключительным циником», «ловким интриганом, карьеристом, самовлюбленным индивидуалистом и анархистом, умеющим красноречиво пересказывать чужие мысли и своим красноречием усыплять внимание слушателя», но…«большинство верило в его партийную преданность и искренность: не даром он был избираем три раза в бюро и чуть не прошел секретарем»:

У Б<еседовского> была своя тактика: он все время играл на розни в партийной среде, он создавал группировки, у него был свой актив. Вокруг себя он в первую очередь группировал украинцев, потом — всякие непризнанные таланты, обиженные начальством, и, наконец, тех, у кого были счеты с бюро ячейки данного состава, — словом, всех тех, кто хочет застраховать свой тыл или свести счеты с обидчиками. Перед концом существования бюро Б<еседовский> (будучи членом бюро) обычно становился в оппозицию к большинству бюро, объединяя таким образом всех недовольных, — это давало ему гарантию переизбрания.

Если же почему-либо не добиралось большинство, то Б<еседовский> входил в соглашение с какой-нибудь группировкой, включая в свой список вождя группы, и таким образом обеспечивал себе свое избрание. В период последних выборов бюро в торгпредстве и полпредстве ходило по рукам списков пять-шесть и происходила уму непостижимая потасовка… Беседовский был большой демократ, ругался по матери, ходил на заседания ячейки без воротничка, без пиджака, в подтяжках, засученные рукава, заигрывал с младшим персоналом и был самым ярым сторонником линии ЦК.[48]

Приезжавший осенью во Францию член президиума Центральной контрольной комиссии ВКП(б) и коллегии Наркомата рабоче-крестьянской инспекции СССР Б.А.Ройзенман тоже докладывал Г.К.Орджоникидзе, что в течение почти всего года в ячейке наблюдались «перманентная склока, грызня, группировки, “борьба за власть”, за места в бюро, когда, точно в парламенте, каждая группа составляет списки, обсуждавшиеся в коридорах, “кулуарах” и даже, отдельными коммунистами, в ночных парижских кабачках, служащих также местом обсуждения всевозможных дрязг и склок, где “герой” Беседовский информировал некоторых партийцев о якобы непродуманных действиях полпреда».[49]’ А юрисконсульт берлинского торгпредства А.Ю.Рапопорт, будущий невозвращенец, со слов знакомого члена парижской ячейки из «культурных», так передавал рассказанную тем историю «падения» Беседовского:

У него начались склоки и раздоры с самого начала приезда в Париж До-вгалевского. Вскоре они были на ножах. С первым же секретарем полпредства[50]

Аренсом Беседовский вовсе не разговаривал. Аренс — это особенный типчик. Он похож на контрабандиста. Безмерно нагл…[51] Пошли взаимные доносы. До-вгалевский и Аренс сообщали о широком образе жизни Беседовского, о его лености и доказывали, что его необходимо снять. Беседовский не оставался в долгу, сообщая в Москву о том, что Довгалевский и Аренс ничего не понимают в дипломатии, не умеют налаживать отношения и т. д. Весной, когда освободилась вакансия полпреда в Финляндии, Беседовский стал проситься на эту должность. Политбюро отказало. После многих месяцев доносительства Довгалевский победил…[52]

3. Парижский скандалист

В начале осени Беседовский снова замещал уехавшего в Москву полпреда, который 19 сентября присутствовал на заседании Политбюро. Но, обсудив просьбу Довгалевского о замене первого советника, высший партийный синклит решил: «Вопрос о т. Беседовском отложить. Вызвать т. Беседовского в Москву».[53]’ Об этом его уведомил сам полпред, заехавший 23 сентября в Париж по дороге в Лондон, и в тот же день, вспоминал Беседовский, он получил телеграмму с приглашением в Москву «для проведения своего отпуска в пределах СССР». Решив, что затребован на расправу, Беседовский высказал это предположение Довгалевскому, который, побледнев от волнения, заверил первого советника, что ему ничего не грозит, хотя: «Конечно, вам придется объясниться в Политбюро по поводу поездки английской делегации, а также некоторых мыслей, высказанных вами в последнее время».

Получив от Довгалевского подтверждение своей догадки о том, что его «сняли с работы в Париже и требуют для объяснений», Беседовский отправил начальству «личное» письмо, в котором якобы, отказываясь от поездки в Москву и излагая все накопившиеся у него «политические сомнения», сообщил, что выедет из полпредства 2 октября, а после отпуска, который проведет во Франции, даст «определенный ответ о линии своего будущего поведения».[54] Но, хотя перед отбытием в Лондон 23 сентября полпред уполномочил секретаря «землячества» А.Н.Голубя дать отвод первому советнику на выборах в партбюро, объяснив, что Беседовский «снимается» и «должен уехать в Москву», дальнейшие события, как сообщал Ройзенман, проистекали так:

В среду <25 сентября> собирается чрезвычайное, закрытое, вместе с Беседовским, бюро, ибо он был членом бюро (и временно секретарем, во время отпуска Голубя), и ставится вопрос, почему Беседовский дискредитирует полпреда на общих собраниях и в кабаке или ресторане; в кабаке с ним были еще пятеро коммунистов. Беседовский держит себя нагло, начинаются ругань и обвинения, чуть ли не в государственной измене, Беседовского. И это тогда, когда уже известно секретарю, что он должен уехать. Зачем это все нужно было? Глупость величайшая и склока… Имейте в виду, что Беседовский, уже на второй день после отъезда Довгалевского в Лондон, уже взял — украл 5 000 долларов. Он хотел взять 15 000, но бухгалтер отказал. И через два дня заседание бюро; правда, они этого не знали, но, повторяю, секретарь знал, что его отзывают в Москву, и все-таки собрал бюро.[55]

Действительно, уже 28 сентября, вернувшись к вопросу «О тов. Беседов-ском», Политбюро решило:

1) Поручить НКИД:

а) Отозвать т. Беседовского согласно его просьбе из Франции и предложить ему в день получения шифровки выехать в Москву со всеми вещами и все дела немедленно сдать т. Аренсу.

б) Предложить т. Аренсу известить французское правительство немедленно по получении шифровки о том, что на время отсутствия т. Довгалевского он является поверенным в делах.

в) Информировать т. Довгалевского.

2) Предложить т. Трилиссеру немедленно принять все необходимые меры в связи с решением ПБ о т. Б<еседовском>.[56]

Можно только догадываться, какие «меры» предпринял начальник ИНО ОГПУ для исполнения воли Политбюро, но, хотя Аренс, как указывал в своем дневнике Рапопорт, «безмерно обрадовался», что может, наконец, отомстить «сопернику», на предложение сдать дела Беседовский «послал его к черту».[57]Поэтому в тот же день Аренс извещает НКИД:

По получении Вашей <шифровки> № 131 Беседовский сказал <второму секретарю> Гельфанду, что не выедет в Москву, пока не вернется т. Довгалевский, с которым хотел бы переговорить, так как он решил до отъезда устроить в Париже такой грандиозный скандал, после которого никто из головки полпредства и торгпредства не сможет оставаться в Париже.[58]

29 сентября члены Политбюро снова обсуждали вопрос «О Беседовском», но отсутствие перед его фамилией обязательного в отношении партийца слова «товарищ» красноречивее всего говорило о том, что отношение к первому советнику кардинально изменилось. Сохранилась записка Н.И.Бухарина (еще члена Политбюро, из которого он будет исключен за «правый уклон» 17 ноября), адресованная председателю Совнаркома СССР А.И.Рыкову: Алексей,

Сейчас голосуется вопрос о Беседовском, который отказался уехать до переговоров с Довгал<евским>.

Литвинов предлагает вызвать сегодня же Довгалевского. Я, уже приехав к тебе и будучи поставлен перед необходимостью голосовать, сказал, что сомневаюсь в этом. Говорил с Молотовым по телефону. Суть дела в том, что этот мошенник Бесед<овский> может сразу убить двух зайцев: сорвать переговоры (или устроить скандал в Лондоне) плюс скандал в Париже (он открыто грозит скандалом).

«Мы с Мол<отовым>» условились, что я поговорю с тобой — ты ему позвони и скажи свое мнение (Молотов — 015 или через Товст<уху>[59] — 040).[60]Увы, вожди «правой оппозиции», на поддержку которых Беседовский еще недавно так рассчитывал, отнеслись к нему как к заурядному склочнику и даже мошеннику. В тот же день опросом членов Политбюро был утвержден текст шифрованной телеграммы в Париж, адресованной лично Беседовско-му:

На предложение ЦК сдать дела и немедленно выехать в Москву от Вас до сих пор нет ответа. Сегодня получено сообщение, будто бы Вы угрожали скандалом полпредству, чему мы не можем поверить. Ваши недоразумения с работниками полпредства разберем в Москве. Довгалевского ждать не следует. Сдайте дела Аренсу и немедленно выезжайте в Москву. Исполнение телеграфируйте.

Одновременно Политбюро обратилось к поверенному в делах СССР в Германии С.И.Бродовскому:

ЦК предлагает немедленно выехать в Париж Ройзенману или Морозу[61] для разбора недоразумений Беседовского с полпредством. Дело в Парижском полпредстве грозит большим скандалом. Необходимо добиться во что бы то ни стало немедленного выезда Беседовского в Москву для окончательного разрешения возникшего конфликта. Не следует запугивать Беседовского и <нуж-но> проявить максимальный такт. Лучше выехать Ройзенману. Если будет задержка в визе, пусть немедленно едет Мороз. И тот, и другой действуют от имени ЦКК. Нельзя терять ни одного дня. Телеграфируйте исполнение.[62]Но, уже осознав, что зарвался, Беседовский посылает шифровку Литвинову:

Сообщаю, что завтра, в понедельник, напишу ноту Министерству иностранных дел о своем отъезде в отпуск и об оставлении Аренса временным поверенным в делах. Гнусная травля, которая велась против меня Довгалевским, довела мои нервы до состояния крайнего напряжения. Выеду из Парижа не позднее 3 октября.[63]

Вслед за этим, если верить судебным материалам, Беседовский получил командировочные деньги на проезд в Москву, но, узнав, что в Париже ждут Ройзенмана, поспешно составил акт об уничтожении оправдательных документов на взятые им ранее под отчет 10 тыс. долларов. Он действительно находился в чрезвычайном нервном возбуждении, не зная, что предпринять, и ожидая самого худшего. Беседовскому уже всюду мерещились явные и тайные агенты ОГПУ, следящие за каждым его шагом, и он не расставался с двумя заряженными револьверами, из которых несколько раз стрелял в потолок, выскакивая в коридор при малейшем шорохе за дверью своего кабинета.

«Если бы такое положение продлилось одну-две недели, — признавался Беседовский, — я бы несомненно сошел с ума…».[64]

Грозный ревизор ЦКК появился в Париже 2 октября, и в тот же день Политбюро решило:

а) Предложить т. Аренсу свои меры в отношении Беседовского принять по согласованию их с т. Ройзенманом.

б) Предложить т. Ройзенману учесть указания, данные в телеграмме т. Бродовскому от 29 сентября, о максимальной тактичности в отношении Беседовского.

Одновременно Ройзенману, копия — Аренсу, направляется шифровка с утвержденным Политбюро текстом:

По политическим соображениям, и чтобы окончательно не оттолкнуть Беседовского, производство обыска считаем нежелательным без самой крайней необходимости.[65]

Что рассчитывал обнаружить Аренс: злополучные доллары или доказательства «измены»? Так или иначе, но дело Беседовского принимало самый нежелательный оборот. «Лавры Шейнмана не давали ему покоя, — негодовал Ройзенман. — Он здесь, как мне передавали, часто касался этого вопроса». Во всяком случае, Беседовский категорически отказался от поездки в Москву, и дальнейшее развитие событий Ройзенман изложил 6 октября в письме Орджоникидзе:

Я прибыл к двум часам дня в Посольство. Картина полной растерянности, шушуканья, испуганные лица товарищей и вся обстановка ничего хорошего не предвещали. После первых впечатлений, наскоро ознакомившись с документами и, главное, имея в виду бесспорность взятия Беседовским из банка 5 000 долларов и <то,> что вещи Беседовского уже запакованы, я понял, что мне нужно выявить максимальную осторожность, такт, находчивость, тем более, что субъект представляет собой опытного дипломата, хитрый, стоит на грани измены и, как я потом убедился, труслив, как заяц. По моему вызову он явился. Ну, разумеется, не приходится Вам рассказывать, какой «радушный» прием я ему оказал: приехал, мол, выяснить недоразумение и покончить с этими мелочами.

Два часа подряд я употребил на уговоры… Казалось, что мои слова, горячность и искренность желания спасти положение и его самого начинают иметь воздействие. Он задумывался, сидел по 5-10 минут — раздумывал, обещал после отпуска в Париж<е> поехать <в Москву>. Жаловался на усталость, на то, что он — из семьи больных людей, что его брат и сестра застрелились, что он может наделать черт знает что, что его затравили и травят, жаловался на бюро ячейки. Начал говорить более спокойно. Я же его успокаиваю и обещаю ему полную поддержку и <то,> что ЦКК и партия поймут его, и ручаюсь словом и головой, что я отныне полную моральную и физическую поддержку буду ему оказывать и что он получит трехмесячный отпуск и т. д. Всего не опишешь.

Он подбодрился, встает, жмет руку, благодарит за искреннее отношение, говорит, что он устал, нездоров, что он отдохнет и завтра будет продолжать разговор, и мне казалось, что искра надежды имеется, что он поедет. Повторяю, только искра, ибо, пронизывая все время <его> взглядом, стараясь проникнуть в эту темную душу, я внутри себя понял, что имею дело с нечестным человеком, который только на шаг от измены и подлости. Его злость и его рассуждения не говорили даже за то, что он — вчерашний коммунист, что он когда бы то ни было был таковым.

После его ухода зашли товарищи, спрашивают — ну, как? Говорю, что очень плохо, но имеется искра надежды на спасение, что весьма нужно быть осторожным, чтобы не потушить эту искру. Даю распоряжение дать ему покой и быть подальше от него. Он же во время моей беседы с ним ни слова не сказал, что он хочет сегодня уйти на частную квартиру, и я не давал ему понять, что я об этом знаю, а также о деньгах, которые он взял. Товарищи спрашивают, что же, если он будет выходить с вещами, что делать. Я даю распоряжение: скажите, что т. Ройзенман просит зайти. Он же через десять минут стал выходить через ворота. Ему говорят — Ройзенман зовет.

Возвращается и приходит ко мне в комнату, кричит, что за ним следят, что он знает эту технику, что хочет уйти с вещами, с женой и ребенком на частную квартиру, что он больше не хочет здесь жить. Я опять убеждаю его не делать скандал, не давать повод сплетням, что неудобно уйти из дома советского, неудобно такому ответственному человеку, чуть ли не послу, жить на частной квартире, и т. д. Хорошо, говорит, я устал, пройдусь, потом дам ответ.

Через некоторое время он опять пытался выйти за такси и уехать. Товарищи стояли возле выхода, говорят ему, что требуется пропуск, что они теперь никого не выпускают и не впускают без пропусков. Он пригрозил им револьвером, говорят, и вернулся, но они не знали — куда. Мне доложили, что он скандалит, и я дал распоряжение беспрепятственно выпускать. Но его уже не было…[66]

4. «Кинематографическое бегство»

Устрашившись, что Ройзенман не остановится даже перед насильственной отправкой его в Москву, Беседовский перелез через каменный забор в саду полпредства и, попав во двор соседнего необитаемого дома, не без труда преодолел там еще одну стену — высотой в три с половиной метра: первый раз он «сорвался и упал вниз, ударившись об острые выступы», а, прыгнув с нее, «попал в кусты» и «оцарапал лицо».[67] Так Беседовский оказался в усадьбе виконта де Кюреля, и позже его словоохотливый консьерж с улыбкой рассказывал журналистам о неожиданной встрече с советским дипломатом:

В семь часов вечера мне сказали, что какая-то подозрительная личность бродит по саду. Было темно. Я зажег фонарь и вышел. Как бабочка на свет, ко мне бросился какой-то человек в испачканном грязном платье, протянул окровавленные руки и закричал: «Не стреляйте, пожалуйста, не стреляйте!» Волнуясь и торопясь, он достал свой паспорт, удостоверения личности, бумаги и на хорошем французском языке рассказал фантастическую историю, которой я сразу не поверил. «Вы — настоящий акробат», — сказал я ему, когда он мне

показал, какой дорогой он попал в сад. Убедившись, что странный незнакомец говорит правду, я запер свою «ложу» и отвел его в комиссариат.[68]

В итоге, как сообщали эмигрантские «Последние новости», в полицейский комиссариат св. Фомы Аквинского, близ Сен-Жермен-де-Пре, явился грязный человек с исцарапанными лицом и руками и, волнуясь и торопясь, заявил комиссару:

Я — первый советник посольства в Париже Беседовский. Только что я имел крупное столкновение с чекистом, прибывшим из Москвы. Столкновение приняло такой острый характер, что я решил немедленно покинуть здание посольства. Это оказалось не так легко… Меня пытались задержать силой, грозили револьвером. С большим трудом мне удалось бежать и прямо оттуда я явился к вам. Но в посольстве остались моя жена и сын. Я обращаюсь к французской полиции с просьбой освободить их.

Изумленный комиссар, не веря своим ушам, попросил Беседовского предъявить документы, после чего все сомнения улетучились. Комиссар немедленно связался по телефону с начальством, которое посчитало себя обязанным удовлетворить просьбу дипломата, исполняющего в отсутствие Довгалевского обязанности поверенного в делах СССР.[69] Поэтому всего несколько минут спустя директор судебной полиции Андре Бенуа в сопровождении Беседовского и квартального комиссара стучали в двери полпредства на улице Гренелль.

После долгих пререканий растерявшиеся сотрудники впустили непрошеных гостей во двор, и Беседовский из «ложи» консьержа связался по внутреннему телефону со своей квартирой, куда, по словам Ройзенмана, заранее «подослал женщину из числа своих знакомых, и она уже сидела у его жены и ждала». «Я никак не ожидал, — оправдывался Ройзенман, — что он пойдет сейчас же в полицию. Наши товарищи наделали много грубых политических ошибок. Пустили во двор полицию, растерялись»[70].

Опасаясь вызвать еще более громкий скандал, Ройзенман дал разрешение выпустить из здания жену Беседовского и их 9-летнего сына Артура, а секретарь полпредства И.А.Дивильковский почтительно заверил господина Бенуа, что все личные вещи семьи первого советника будут немедленно вынесены на улицу. Под присмотром своих защитников беглый дипломат усадил семью в такси, погрузил вещи и, горячо поблагодарив полицейских, отбыл в гостиницу.[71]

А утром 3 октября, приободрившийся Беседовский явился на Кэ д’Орсэ[72], где сделал политическое заявление:

Я давно указывал в своих донесениях советскому правительству на опасность его внутренней и внешней политики. Эта политика уже довела Россию до такого состояния слабости, что даже Китай может безнаказанно издеваться над ней и обращаться с ней так, как ни одно государство не смело обращаться с другим.

Я указывал, что выступления, организованные Коминтерном 1 августа[73], -глупость, единственным результатом которой будет международная изоляция России.

Я критиковал аграрную политику правительства, указывая, что хлебные реквизиции уже вооружили против нас большинство населения. Правительство эксплуатирует крестьян, пользуясь промышленной монополией и непомерно увеличивая цены на продукты государственной промышленности.

Особенно я критиковал советскую выборную систему. Кандидаты навязываются силой. Только демократизация советов может ослабить равнодушие и враждебность трудящихся классов. Без демократии страна бессильна выйти из критического состояния, которое она переживает. Эксплуатация крестьянства, насильственные выборы и режим диктатуры сеют недовольство и нужду как в городах, так и в деревнях.

Ройзенман, член ЦКК и коллегии ГПУ, прибыв в Париж, потребовал, чтобы я отрекся от моих ересей, поехал в Москву и предстал перед партийным судом. Но я не из тех, кого сажают в тюремные погреба. Я знаю, что вся Россия думает, как я. Отказавшись повиноваться Ройзенману и презрев его полномочия, я разбил свою карьеру, но жест мой полезен для России. Я должен был его сделать. Россия и революция нуждаются в таких жестах, чтобы не быть униженными даже перед Китаем.

Я обратился за помощью к французской полиции, чтобы спасти жену и сына. Я знал, что семье моей, как и мне самому, грозит «несчастный случай», который «все устроил бы», если бы мы хоть на одну ночь остались в здании посольства после моего столкновения с Ройзенманом.[74]

На следующий день, 4 октября, Товстуха отправил телеграмму Сталину, отдыхавшему тогда в Сочи: «Сегодня получено сообщение, что Беседовский ушел из посольства, запротоколировал у французских властей версию о преследовании его с нашей стороны, характеризуя при этом Ройзенмана как главного чекиста».[75] Можно только предположить реакцию «хозяина» на измену столь высокопоставленного советского дипломата, которого он еще не так давно сам принимал в Кремле!

В беседе с представителями лондонской прессы Довгалевский объяснял «бегство» первого советника его «дурными личными отношениями с персоналом посольства»[76], но там не нашли ничего лучшего, как объявить Беседовского…«психически ненормальным». По свидетельству невозвращенца Н.П.Крюкова-Ангарского, еще служившего в советском «Банке для Северной Европы» (“Banque Commerciale Pour l’Europe du Nord”) или, сокращенно, «Эйробанке» в Париже, председатель правления С.А.Мурадян говорил ему: «Слышал? Беседовский с ума сошел. Стал бросаться на всех в полпредстве, а потом убежал. Бедный малый… Кажется, уже поймали. Придется в Москву везти, в больницу». Но, просмотрев свежую прессу, Мурадян слегка приуныл. «Какая чепуха! — воскликнул он, пробежав глазами газетную заметку.

— Никакого Ройзенмана нет и не было! Я это досконально знаю. Никто Беседовского не задерживал. Это — бред сумасшедшего! Мания преследования. А газеты нарочно раздувают[77]! Вечером все объяснится». [78]

К завтраку в банк приехал и его директор, впоследствии — тоже невозвращенец, Д.С.Навашин, который «с видом профессора, только что исследовавшего больного», поставил безапелляционный диагноз: «Маленький припадок буйного помешательства. Все образуется. Померещились ему сдуру и чекисты и Ройзенман. Лечиться надо. Все мы ненормальны. Такое уж, батенька, время!» Но парижские газеты в мельчайших подробностях описывали все обстоятельства бегства первого советника, и уже вскоре Крюков-Ангарский застал Навашина в крайне возбужденном состоянии, когда тот, безуспешно пытаясь связаться с Довгалевским по телефону, что называется, рвал и метал: «Черт знает, что такое! Сначала дали директиву говорить, что Беседовский — сумасшедший, а теперь, оказывается, — не сумасшедший, а растратчик. За кого они меня принимают?»

В полпредстве и торгпредстве, вспоминал Крюков-Ангарский, царила совершенная паника и распространялись абсолютно невообразимые слухи, а на собрании парижской ячейки появившийся, наконец, на всеобщее обозрение Ройзенман нещадно казнил себя и каялся: «Пороть меня надо, старого дурака! Думал все устроить по-хорошему. Вот тебе и хорошее… Мягкий я человек… Верю, что человека можно убедить… Правда, я — человек нервный. Погорячился я с Беседовским, накричал на него… Спугнул… А он и надул меня: голова, говорит, разболелась…, зайду — после поговорим. А зашел не ко мне, а в комиссариат. Ну что ж… и будут меня в ЦКК судить и бичевать, что выпустил его. Сам вижу, что виноват…» Впрочем, свое «покаяние» Ройзенман неожиданно закончил тем, что его «судить» будут потом, а сейчас он сам займется расследованием, почему никто из партийцев своевременно не изобличил «предателя».

После Ройзенмана выступили «банкир» Мурадян, сотрудник торгпредства М.Г.Иванов и вернувшийся из Лондона полпред Довгалевский, который, оправдываясь, говорил, что не замечал в Беседовском ничего предосудительного, а о снятии его просил «лишь по причине расхождения с ним в дипломатических вопросах». Понятно, что Ройзенман в письме «дорогому Серго» горячо возмущался тем «неограниченным доверием», которым пользовался Беседовский в полпредстве и ячейке, удивляясь, «как слепы были те, кому надо было смотреть в оба». Что же касается провала собственной, возложенной на него Политбюро, миссии, то Ройзенман объяснял это как «подлой трусливой натурой Беседовского», который «сжег мосты за собой», так и тем, что после вызова его в Москву «была наделана масса ошибок — и крупных и мелких». Я, сетовал Ройзенман, за то короткое время, которое имел, «всего 2–3 часа, я не мог уже перекинуть мост», хотя, если бы раньше попал в Париж, «можно было бы, так или иначе, спасти положение».[79]

Но уже 4 октября, пытаясь, что называется, сохранить хорошую мину при плохой игре, полпредство СССР во Франции распространило свое коммюнике:

Бывший советник посольства Беседовский, который с некоторого времени вел образ жизни далеко не по своим средствам, растратил из фондов, которые ему были поручены, значительную сумму, в которой не мог отчитаться. 24 сентября этого года Народный комиссариат по иностранным делам предложил Беседовскому сложить с себя исполнение обязанностей и выехать в Москву для дачи объяснений по поводу своих действий. Так как Беседовский не подчинился этому распоряжению, члену коллегии Народного комиссариата рабоче-крестьянской инспекции было поручено проверить отчетность б. советника посольства.

Для этой цели член коллегии НК РКИ Ройзенман прибыл в Париж 2 октября. Желая избегнуть необходимости дать отчет, а главным образом, уклониться от ответственности за свои действия, Беседовский покинул обманным образом посольство. Для того, чтобы ввести общественное мнение в заблуждение, Беседовский попытался обманным образом придать делу, которое является чисто уголовным, политический характер, которого оно ни в каком случае не имеет, и под предлогом мнимых политических расхождений его с правительством изобразить себя как жертву своих убеждений.

Посольство утверждает самым категорическим образом, что никогда Беседовский не заявлял о своих расхождениях во взглядах с правительством ни правительству, ни посольству. С другой стороны, надеясь при помощи скандала отвлечь внимание от своих неблаговидных поступков, он выдумал басню, будто его семья и он сам были задержаны в посольстве и будто их жизни угрожали, что побудило его потребовать вмешательства французской полиции. Доводя до сведения общественного мнения факты, которые достаточны для характеристики человека, подлежащего отныне уголовной ответственности, посольство самым формальным образом опровергает все фантастические утверждения, которые могли появиться по этому поводу.[80]

Впрочем, несмотря на обвинение в растрате казенных средств и обращение в МИД Франции с предложением вычеркнуть бывшего первого советника из списков дипломатического корпуса, на следующий день Политбюро решило: а) Отложить до 8 октября вопрос о предъявлении требования от имени НКИД к французскому правительству о выдаче Беседовского как уголовного преступника, поручив НКИД снестись по этому вопросу с т. Довгалевским.

б) Коммюнике о Беседовском поместить в печати.[81]

Сообщение о дипломате-«растратчике» появилось в московских газетах тоже 8 октября, а в напечатанной следом в «Правде» редакционной статье об «изменнике» ставился риторический вопрос: «Что, кроме презрения и гадливости, может вызвать авантюра этого мелкого жулика, использовавшего для грязных личных целей положение доверенного лица советского государства?» Объясняя раздаваемые беглецом интервью «простым коммерческим торгом: кто дороже даст?», партийный официоз указывал, что СССР «пройдет, разумеется, мимо потоков грязи и лжи, которые уже начинают струиться из дверей “спокойного и комфортабельного номера гостиницы”, где остановился предатель, и, во всяком случае, не станет вступать в полемику с продажным белоэмигрантским отрепьем и желтыми бульварными газетами». Но, подытоживалось в передовице, «железная метла государственного аппарата будет беспощадно выметать всякую мразь, затесавшуюся, подобно Беседовскому, в наши ряды»…[82]

Правда, комментируя разъяснения Москвы, берлинский «Социалистический вестник» не без иронии замечал, что убедительность их равна нулю, ибо советские «опровержения» всегда шьются белыми нитками по одному трафарету — с единственной целью дискредитировать и «забрызгать грязью всех, тайно или явно бегущих из диктаторского пленения». Но «умопомрачительная история», жертвой или героем которой стал Беседовский побивает все скандальные «рекорды», до сих пор поставленные большевиками:

Десятками, а может быть уже и сотнями, насчитываются «советские спецы», отряхивающие за границей советский прах с ног своих; но на то они и «спецы», «ненадежный элемент», который вечно держит камень за пазухой и которого и советская власть старается держать на привязи обращаемыми в «заложников» женами, детьми, родными.

Известны примеры заядлых оппозиционеров, вроде Мясникова, бегущих хотя бы в Турцию, потому что созданный при их же посильном участии режим не оставляет им другого выбора, как либо тюрьма, ссылка, политизолятор на «социал-предательском» положении, либо бегство. Не мало и мелкой партийной сошки, которая, очутившись за границей, предпочитает жить в «проклятой» буржуазной демократии, чем духовно и физически умирать в тисках «социалистической» диктатуры.

Не забыта, наконец, история ни «брата Литвинова», ни А.Шейнмана, директора Госбанка, «друга» самого Ильича, советского сановника и столпа, который, возвращаясь из Америки, куда он ездил за золотым руном полномочным и — увы! — неудачным послом «пролетарской диктатуры» к американским миллиардерам, застрял в Берлине и на все настойчивые и горячие призывы, обращенные к нему из дорогого «социалистического отечества», отвечал категорическим — нет! Все бывало!

Но, чтобы старший советник посольства, замещающий своего отлучившегося для дипломатических переговоров шефа (Довгалевского) и в его отсутствие являющийся полномочным представителем всей великой советской страны перед французским правительством, чтобы такой временный посол спасался бегством из собственного посольства, перелезал через заборы, в истерзанном виде бежал в парижский участок и умолял полицию спасти его семью из лап присланных его же правительством чекистов — такого еще не бывало!

Как не бывало и того, чтобы человек, в течение семи лет занимавший видные дипломатические посты по поручению советского правительства, открыто заявлял, что не может ни последовать вызову этого правительства в Москву, ни остаться хотя бы на одну ночь в помещении посольства, ни оставить там свою семью, так как не только в Москве, но и в Париже ему и его семье грозит «несчастный случай»: «утром могло бы, например, оказаться, что я покончил с собой или что я сошел с ума и меня нужно спешно отправить в сумасшедший дом; мог бы также нечаянно забыть <закрыть> газ и задохнуться».[83]

Тем временем «сжегший мосты» Беседовский — «живой, подвижный, чернобровый, гладко выбритый, с быстрыми движениями» — без устали раздавал интервью[84]. Уличая полпредство во лжи, он с энтузиазмом «разоблачал» большевистский режим, а на вопрос о своих политических влечениях довольно легкомысленно ответил:

Я — не монархист. Правда, вернувшись в Россию из эмиграции за неделю до возникновения войны, я был большим патриотом и националистом. Сейчас моим настроениям отвечает группировка, во всяком случае, не левее группы Керенского. Республиканско-демократическое объединение для меня находится несколько правее. Сам я питаю симпатии к Милюкову. Группа его очень в поле моих воззрений. В некоторых отношениях у меня найдется общий язык и с другими группировками. Например, меня совсем не отталкивает Национальный Комитет: в частности, Карташев и Бурцев. «Возрождение»? Диапазон политических настроений и течений, близких этой газете, так велик, что и здесь есть о чем поговорить. Во всяком случае, я «Возрождению» не враг.[85]Но уже 6 октября Беседовский обратился в редакцию упомянутой консервативно-монархической газеты, объясняя, что посетил ее не по своей инициативе и «не с целью каких-либо интервью с разоблачениями, а исключительно в порядке ознакомления с эмигрантскими группировками». «Я не хотел бы, — волновался он, — чтобы из факта моего появления в редакции “Возрождения” были сделаны ложные выводы о моем предпочтении политической группировке, представляемой “Возрождением”…» Но оттуда ему язвительно ответили, что Беседовского «не звали, звать не собирались и об этом в газете не писали». «Что же касается “разоблачений”, которых, якобы, не хочет г. Беседовский, — указывала редакция «Возрождения», — то для нас весь смысл совершившегося был именно в разоблачениях и ни в чем больше.

Как только разоблачения кончаются, кончается и сам Беседовский».[86] После этого газета демонстративно игнорировала беглого дипломата…

Настороженно-враждебное отношение к Беседовскому со стороны правого крыла эмиграции отражало и опубликованное в «Возрождении» ядовитое стихотворение известного фельетониста Lolo (Л.Г.Мунштейна) «Разговор с “чижиком”. Нечто вроде интервью»:

— Чижик, чижик, где ты был?

Все ли помнишь, иль забыл?

— Сохранил я весь мой пыл:

Ничего я не забыл!

— Расскажи в последний раз

Все как было, без прикрас!

— Я в грядущем интервью

Все подробно разовью.

— В красной прессе говорят

Относительно… растрат…

— Я растратил много сил,

Удирая от горилл…

— Почему же Ройзенман

Намекает на карман?

— О, ему, как подлецу,

Клевета вполне к лицу.

— Расскажи-ка, чижик, мне

Трудно ль лазать по стене?

— Я умею и не так:

Научился у макак.

— Расскажи, зачем и как

Ты работал у макак?

— Заблуждался… Но теперь

Мне противен этот зверь!

— Правда ль, чижик, милый друг,

Что содрал ты кожу с рук?

— Не о коже шла тут речь:

Как бы шкуру уберечь!

— Говорят на счет стены:

Преизрядной вышины.

— Ах, причем тут вышина?

«Стенка» выше, чем стена!

— Ближе к небу?… Да, ты прав, —

И, в итоге, жив и здрав.

У соседа — злой удел —

На консьержа налетел…

— И кричал ему: «Ай-ай,

Ради Бога, не стреляй!

А когда стрелял ты сам, —

Не взывал ты к небесам?…

— Это было, да прошло…

Бог простит мне это зло,

Зло, навеянное тьмой

И советской кутерьмой…

Чижик кончил песнь свою,

Я ему в ответ пою:

— Чижик, чижик, где ты был?

Все ли помнишь?… Иль забыл?…[87]

Впрочем, на этом Lolo не остановился, и через неделю в той же парижской газете появился его новый и не менее едкий поэтический опус — «Еще два слова о “чижике”. Почти экспромт»:

Злобы дня слуга покорный,

Я вам дал свой «диалог»

С этой пташечкой проворной,

Проявившей резвость ног.

Разрешите нынче снова

Вам напомнить о стене —

И сказать всего два слова

О советском прыгуне:

Прыгал много лет в Коммуне

Беседовский — попрыгун —

И почти что накануне

С большевицких пел трибун…

Был он красным дипломатом…

Вдруг — какая бойкость ног! —

Вдруг… прекрасным демократом

Стал вчерашний демагог!

Верно, что спасал он шкуру,

Удирая в час ночной:

Знал чекистскую натуру…

(Жил в одной семье родной).

Но не верю, нет не верю —

Зря, эрдек[88], хлопочешь ты! —

В столь внезапную потерю

Многолетней красоты!

Верю: он былых хозяев

По заслугам хлещет! Пусть!

Сослуживцев-негодяев

Он ведь знает наизусть.

Но не верю, нет, не верю,

Чтоб возможно было зверю

Превратиться в два прыжка

В разлюбезного дружка![89]

Столь же насмешливо, соревнуясь в остроумии, комментировали историю с Беседовским и другие эмигрантские фельетонисты, и, например, в варшавской газете «За свободу» было помещено несколько тяжеловесное, в гомеровском стиле, сочинение А.М.Хирьякова «Из Рая или Ада Илиада», которое начиналось так:

Бег, о богиня, воспой Беседовского, храброго сына,

Прыткий стремительный бег,

Легкой серны альпийской подобный.

Как со скалы на скалу легкотенная серна стремится,

Мчась сквозь кустарник колючий и шерсти клочки оставляя,

Так Беседовский скакал через гордыя стены Гренеля,

Брюкам ущерб нанося и пиджак дорогой разрывая.

— Пусть разорвется пиджак и пускай раздираются брюки,

Лишь бы меня не настиг Ройзенман, беспощадный губитель. —

Так Беседовский вещал, от зловредной Чеки убегая.

Сердце ж его трепетало, как хвостик пугливого зайца,

В час, когда лютые псы мчатся за ним по пятам.[90]

Не отставал и Жак Нуар (Я.В.Окснер) из берлинского «Руля», начало длинного стихотворного фельетона которого, «Беседа о Беседовском», звучало так:

Что в самом деле сказки детства,

Лихой фантазии простор,

Когда советники полпредства

В Париже лезут чрез забор!

А заканчивалось это творение следующим образом:

В отставке, как белобилетник,

Являя линию свою,

В отеле «беженец»-советник

Дает газетам интервью.

Он нос на квинту не повесил,

Он сладок, словно монпансье

Развязен, шумен, слишком весел,

Как в кабаре конферансье.

Он непременно примет меры —

Сей ускользнувший демонстрант,

Быть может, и пойдет в шоферы,

Как настоящий эмигрант.

Изучит тонко группировки

И зарубежные пути,

И сразу после «подготовки»

Он хочет в партию войти.

Он наблюдает всходы сева, —

Куда влетит наш «соловей» —

От Карташева и налево

Иль от Керенского правей?

От фраз советника «уютных»

Берет сомнение одно, —

В их гуще, словно в водах мутных,

Кто разглядит речное дно?..[91]

Вместе с тем колоритная фигура вчерашнего дипломата на долгое время занимает центральное место на страницах мировых изданий, ибо, как отмечал в редакционной колонке еженедельника «Дни» А.Ф.Керенский, «кинематографическое бегство с прыганьем через два забора из собственного посольства г. Беседовского, первого советника и замполпреда СССР в Париже, в порядке неслыханного в дипломатических летописях мирового скандала вскрывает перед заграницей [92] такую степень распада диктаторского аппарата, о которой в Европе еще не догадывались».[93]

5. Разоблачитель «советских тайн»

В своих бесчисленных интервью беглец с жаром разоблачал сталинский режим и, развивая собственную программу «демократического термидора» в СССР, уже 16 октября разразился обращением к «крестьянам и рабочим Советского Союза», которое подписал с указанием всех прежних своих регалий: «Бывший председатель Полтавского губернского совета профессиональных союзов, бывший член пленума Всероссийского центрального совета профессиональных союзов, бывший член Всеукраинского центрального исполнительного комитета и бывший советник полпредств в Варшаве, Токио и Париже Г.З.Беседовский».[94]

Конечно, беглец уверял, что остался за границей только из-за своего «глубокого убеждения в гибельности и преступности для интересов широких трудовых масс Советского Союза той политики, которую ведет Сталин». Но московские газеты злостно, мол, исказили причины его ухода, пытаясь набросить на смельчака клеймо растратчика, превратить в заурядного уголовного преступника, в тщетной надежде обесценить значение совершенного им политического акта.

Обращаясь к трудящимся СССР, Беседовский призывал их «теперешний порядок, основанный на угнетении всего народа одной партией, заменить новым свободным порядком, когда каждый может говорить и писать все, о чем он думает, выбирать своих настоящих представителей, а не тех, кого ему подсовывают коммунисты, и создать настоящее народное правительство вместо никому неизвестной кучки угнетателей во главе со Сталиным». Впрочем, предостерегал новоявленный трибун, бороться за свои права — «это вовсе не означает начинать вооруженное восстание», ибо, поскольку крестьянство еще слабо, «коммунисты подавят движение и затопят его в крови»:

Крестьянам надо отказываться поголовно от продажи хлеба по несправедливой цене, выносить приговоры с требованием свободного переизбрания всех советов и центрального исполнительного комитета, требовать разрешения устраивать крестьянский союз, требовать настоящей свободы торговли, а главное — писать своим сыновьям и родственникам в Красную армию, чтобы те знали об их требованиях и поддерживали их.

Комментируя доклад Беседовского «Положение в России» на традиционном «собрании» еженедельника «Дни» 18 октября, когда, затаив дыхание, его слушал цвет эмигрантской интеллигенции — М.А.Алданов, Н.А.Бердяев, В.Л.Бурцев, М.В.Вишняк, А.И.Гучков, А.Н.Потресов, лидеры евразийцев, младороссов и т. д., даже отнюдь не симпатизировавшее бывшему дипломату «Возрождение» признавало его ораторский талант:

Говорил он долго, часа полтора, до перерыва, и сразу же почувствовалось, что говорит опытный натасканный агитатор. Беседовский говорил быстро, без малейшей заминки, но, несмотря на скороговорку, всякое слово звучало отчетливо, и доклад его, несмотря на словообилие оратора, был полон содержания. Говорил человек, привыкший относиться к своим слушателям с высокомерием, верящий в себя и свою диалектику. Рядом со склонившимся в мечтах Керенским от короткой юркой фигуры Беседовского в пиджаке ракового цвета, его лица, с чувственными губами и нервной жестикуляцией, веяло особенной предприимчивостью чуждого мира.[95]

Предваряя докладчика, Керенский в своем вступительном слове убеждал аудиторию в неприемлемости политической или морально-нравственной непримиримости по отношению к раскаявшимся коммунистам в СССР, ибо «преодоление большевизма невозможно, если не произойдет там психологического перерождения внутри самой В КП, внутри самого аппарата диктатуры», без участия определенной части которого «победа освободительного движения в России невозможна»:

Преступно было бы ушедших почему-либо из коммунистической партии во что бы то ни стало, под угрозой наших штыков и нашего презрения, загонять назад в круг диктатуры, понуждать их до конца оставаться в рядах ставшей уже и им ненавистной компартии. Мы этого и не сделаем, ибо это бы было политическим безумием. В особенности это относится к людям нового поколения, которые вошли в жизнь после Февраля, которые политически не знали Россию до 1917 года. У них естественно другой психологический путь изживания большевизма. Пусть многое неясно нам в их политических идеалах, но мы должны поддержать людей, которые колеблются, ободрить их, а не отталкивать. Я рассматриваю случай Беседовского как типичный случай завтрашнего дня, как трагедию, а не как анекдот. И я думаю, что Беседовский поймет законную, первое время, к нему осторожность. А мы уверены в том, что, ободряя всякого колеблющегося на путях диктатуры, мы делаем не только правильный политический шаг, но и действуем воистину нравственно.[96]

В свою очередь Беседовский, объясняя, почему он перешел на другую сторону баррикады, оправдывался, что присоединение его к большевикам произошло «в острый момент, когда на границах страны шла борьба с наступавшими внешними врагами украинского крестьянства» — белополяками. Поэтому «организация левоэсеровской молодежи», к которой принадлежал Беседовский, стояла перед сложной дилеммой: «начинать ли новую ожесточенную борьбу против коммунистов, заостривших ножи на крестьянство, или, считаясь с более грозной опасностью крестьянству извне, войти всей нашей группой в коммунистическую партию и в ее рядах бороться за трансформирование партии, за ее демократизацию». Борьбисты избрали «второй путь», но, утверждал Беседовский, отнюдь «не примирились с системой бюрократизма и диктатуры»:

В борьбе за свои идеалы мы участвовали в разных оппозиционных группировках. Я лично примыкал к группе демократического централизма. Мы надеялись, что нам удастся эволюционным путем приспособить партию к тому, что она будет обслуживать хозяйственные и политические интересы крестьянства. Эта проба и эта борьба кончилась плачевно для ее участников: некоторые из нас были вскоре же исключены из партии и попали в тюрьмы и ссылку. Меня отправили за границу в конце 1921 г., и это сохранило меня дольше, чем других, в рядах партии, так как я был оторван от непосредственного контакта с народными массами и ограничивался поневоле частными разговорами со случайными людьми.

Беседовский горячо убеждал аудиторию, что таких, как он, в СССР «много»:

Там мечутся тысячные массы в поисках выхода из тупика диктатуры. Этот выход они начинают видеть в позициях демократии, в хозяйственном и политическом раскрепощении крестьянина и рабочего, в стабилизации и возвращении к завоеваниям первого революционного периода. Они видят этот выход в том, что я назвал «демократическим термидором». Я перешел на эту сторону баррикады не только потому, что для меня ясен был тупик, политический и хозяйственный, в котором мечется и страдает страна. Я перешел еще и потому, что меня толкали в сторону демократических групп те традиции, которые воспитали меня на заре моей сознательной общественно-политической деятельности. Они имеются у тысяч и тысяч <представителей> активной партийной молодежи, которая начинает вспоминать свою политическую молодость и перед лицом неслыханных страданий миллионных народных масс будет переходить вслед за мной к вам, на сторону последовательных борцов за демократию. Я буду для вас первой ласточкой приближающейся весны пробуждения этой молодежи.

Далее оратор пространно говорил о возвращении Сталина к политике «военного коммунизма» с установлением «колониального режима в деревне» и все усиливающимся «военно-феодальным нажимом» на крестьянство, об использовании судебных процессов над «вредителями» и развернутой в СССР кампании «самокритики» в качестве «единственного клапана, по которому хотят отвести газы социального недовольства, грозящего взорвать государственный аппарат». Беседовский также заявил, что Сталин «производит впечатление человека несомненно политически честного», который «не метит в Бонапарты» и якобы «не хочет власти для себя», но, обладая твердой волей и организаторскими способностями, недостаточно культурен и образован политически, «груб и любит пускать непечатные слова даже на заседаниях Политбюро».

Выступая 15 ноября в прениях на очередном собрании «Дней», Беседовский вновь делал реверансы в адрес Керенского, уверяя, будто «целиком» разделяет его взгляды «по вопросу о тактической платформе», но считает, что для ближайшего отрезка времени «лозунгом демократии может быть не “Учредительное собрание”, а “демократизация” советской системы». Полагая, что, «конечно, Россия будет страной капиталистической», ибо при столь низком уровне ее хозяйственного развития она просто не может стать «социалистической», Беседовский говорил, что требование о созыве Учредительного собрания «не вызовет никакого энтузиазма» среди крестьянской молодежи — «наиболее активной части деревни», которая не поймет этот лозунг, но поднимется на борьбу за «свободные советы». И далее Беседовский довольно путано объяснял:

Я под термидором понимаю стабилизацию революционных завоеваний, возвращение революции на февральские рельсы. И когда я говорю о демократическом термидоре, то этим хочу сказать, что после переворота та сильная власть, которая примет неизбежно форму диктатуры, должна быть демократической, то есть будет опираться не на военщину, а на широкие народные массы. Я думаю, что эта будущая власть на первое время должна будет носить советскую форму, ибо ломать весь государственный аппарат и заменить его в короткий срок чем-нибудь другим нельзя. Это еще раз доказывает целесообразность лозунга «демократизации советской системы».[97]

Но от беглого дипломата ожидали вовсе не идеологических построений, и он, забыв собственные слова: «Не ждите от меня разоблачений “советских тайн”, не это свалит коммунистическую диктатуру»[98], - постарался не разочаровать эмиграцию. Об этом говорят заголовки и еще более интригующие подзаголовки откровений Беседовского, чуть ли не ежедневно появлявшихся в виде его интервью или статей в парижских «Последних новостях», а именно:

7 октября (№ 3120) — В<акар> Н.П. Беседовский о Савинкове, Шульгине и др.: Гибель Б.В.Савинкова. Поездка В.В.Шульгина в Россию. Шумский[99] жив. Раковский в Сибири. Каменев и Зиновьев.

8 октября (№ 3121) — В<акар> Н.П. За кулисами Наркоминдела. Чичерин и Литвинов: «Чичеринцы» и «литвиновцы». Интриги Флоринского[100]. Отпуск для лечения. Чичерин для представительства, Литвинов для работы. Донос Крестинского. Резкое письмо Чичерина. Литвинов подает в отставку. Кто займет место Чичерина. Кандидатура Рыкова. Крестинский? Молотов? Микоян?

9 октября (№ 3122) — В<акар> Н.П. За кулисами советской политики. Как и почему ушел Шейнман: Поездка в Америку. Полномочия Шейнмана. Приказ из Москвы. Шейнман не подчиняется. Пауль Леви у Крестинского. Томский увещевает Шейнмана ехать в Москву. Условия Сталина. 1000 марок в месяц.

И октября (№ 3124) — Беседовский Г.З. Как я бежал из советского посольства; В<акар> Н.П. Как большевики расправлялись со своими дипломатами: Месть большевиков. В приемной отеля близ Мадлен. Таинственные исчезновения. Афганский и монгольский случаи. Правовед Штанге[101].

12 октября (№ 3125) — В<акар> Н.П. Из бесед с Г.З.Беседовским: За что расстреляли фон Мекка, Пальчинского и Величко.[102] Тютюнник читает лекции… по бандитизму.[103] Атаман Семенов и большевики.

13 октября (№ 3126) — В<акар> Н.П. Из бесед с Г.З.Беседовским: «Юманите» и Троцкий.

22 октября (№ 3135) — Беседовский Г. Советы и Франция.

24 октября (№ 3137) — Беседовский Г. Кто правит Россией? Сталин, Молотов, Каганович.

26 октября (№ 3139) — Беседовский Г. Англо-советские отношения: Аграрная линия развития мировой революции. Удар по Англии через колонии и Китай. Поражение Красина. Письмо Зиновьева. Расстрел трех ответственных работников Коминтерна. Литвинов. Копп. Карахан. Разрыв с Англией. Оптимизм Литвинова. Соглашение.

28 октября (№ 3141) — Беседовский Г. Совнарком и Коминтерн.

30 октября (№ 3143) — Беседовский Г. Портреты советских дипломатов: Четверка: Чичерин, Литвинов, Карахан и Аралов. Удельный вес Чичерина. Уголовное прошлое Литвинова. Как сорвалась кандидатура Ротштейна в полпреды. Панама Коппа. «Дурак» Карахан. Падение влияния Крестинского. Канарейки Сурица. На чем сорвался Юренев.

1 ноября (№ 3145) — Беседовский Г. Политика Кремля на Д<альнем> Востоке: Несгораемый шкаф Коппа. Литвинов о трусости Чичерина. «Тупоумный фармацевт» Уншлихт. «Плевательница Бородина». «Варшавский лавочник» Литвинов. Хоть какой-нибудь договор. Два миллиона долларов беглым разбойникам. Захват В<осточно>-К<итайской> железной дороги.

10 ноября (№ 3154) — В<акар> Н.П. Рейхсвер и большевики. Заявление Г.З.Беседовского: Немецкие инструктора. Заводы удушливых газов, взрывчатых веществ и проч. Новое взрывчатое вещество. Штанге.

Одновременно разоблачения Беседовского появлялись на страницах “Le Matin”, которая, выкупив права на оглашение его сенсационных историй, переуступила их «Последним новостям», и редакция эмигрантской газеты ревниво следила за тем, чтобы никто не перепечатывал их без ее согласия.[104] Тем более, что с 3 декабря в «Последних новостях» началась публикация фрагментов из мемуарной книги Беседовского «На путях к термидору», само название которой не мог, естественно, пропустить язвительный пересмешник Lolo, зло пошутивший в «Возрождении»:

В стиль впадая хлестаковский,

Восклицает Беседовский:

— «Что такое “Термидор”?

Это скок через забор!»[105]

Перепечатывавшиеся также нью-йоркским «Новым русским словом» и рижским «Сегодня», воспоминания Беседовского вышли затем в двух томах в парижском издательстве «Мишень»[106] и были немедленно переведены на ряд европейских языков[107]. Правда, рецензенты сурово порицали Беседовского за то, что в своих разоблачениях он слишком увлекается «личными мелкими выпадами, альковными сплетнями и дешевыми анекдотами», которые преподносятся читателю под пикантным соусом заманчивых подзаголовков, вроде «Канарейки Сурица», «Преферанс Молотова» или «Молодая жена Сталина», хотя от дипломата столь высокого ранга следовало бы ожидать гораздо большего.[108]

Много говорилось и о том, что выдаваемая беглецом информация не всегда соответствует реальным фактам, но Чичерин, пренебрежительно замечавший: «Беседовский вообще врет», все же признавался, что, например, об упомянутой им частной переписке Литвинова с токийским полпредом Коппом узнал сам из «наивысших источников».[109] «Я думаю, — писал один из рецензентов, — что многое в воспоминаниях этого “дипломата” сгущено. Так часто мужья бранят покинувших их жен; так неблагодарные люди охаивают людей, оказавших им благодеяние. Поэтому в воспоминаниях Беседовского не может не быть преувеличения пороков отдельных лиц из старых его товарищей и приятелей. Но многое, основное — истина».[110]

Правда, высланный из СССР Л.Д.Троцкий, отвечая 21 декабря 1929 г. на вопрос корреспондента журнала “The Militant”, органа Коммунистической лиги США, по поводу фактической ценности «обильных разоблачений» невозвращенца, презрительно заявил:

Воспоминания Беседовского поражают своей фантастичностью, при том того особого типа, который у нас называется хлестаковским… Это есть очень своеобразная лживость, в которой элемент личной заинтересованности сочетается с бескорыстной фантастикой, порождаемой отсутствием задерживающих центров. В ряде случаев измышления Беседовского имеют совершенно определенные низменные цели, т. е. рассчитаны на заказчика. Он стремится оказать услугу тем, которые хотели бы запутать отношения между Германией и СССР или вызвать разрыв между Москвой и Парижем. В то же время он хочет доставить аргументы наиболее воинственным элементам в Польше и в других пограничных государствах. Так как он, несмотря на свой внешним образом импозантный пост, играл в действительности роль третьего и четвертого ранга, то он пользуется для своих комбинаций жалкими крохами, падавшими к нему со столов, за которыми он сам не имел места. Но во многих случаях его фантастика бесцельна и свидетельствует скорее о расшатанности психики.[111] Ссылаясь на мнение сведущих лиц, «Возрождение» тоже указывало, что писания невозвращенца «полны ошибок и неточностей», ибо Беседовский за последние годы «лишь 2–3 раза проездом побывал в СССР, и поэтому он плохо осведомлен о положении дел в партии и знает отдельные факты лишь по слухам и часто из десятых уст».[112] Но реальную ценность книги определяет время, а мемуары «На путях к термидору», несмотря на критику автора за перевирание фактов, легковесность и гиперболизацию частностей, в течение еще, по крайней мере, полувека воспринимались как один из ценнейших источников по истории советской дипломатии 1920-х годов?[113]

6. «Комедия суда»

Поскольку французские власти отклонили требование Москвы о выдаче беглеца как уголовного преступника, 10 октября Политбюро сочло необходимым проведение «судебного процесса по делу Беседовского», организация которого поручалась наркому юстиции РСФСР Н.М.Янсону и исполняющему обязанности наркома по иностранным делам М.М.Литвинову?[114] Кремлевская верхушка надеялась, что это погасит слухи и газетную шумиху вокруг «дезертирства» столь высокопоставленного дипломата, ибо о «смятении», охватившем тогда большинство работников советских загранучреждений, ярко свидетельствует письмо, с которым полпред СССР в Финляндии И.М.Майский обратился 14 октября к Литвинову:

Не могу Вам передать, какое подавляющее впечатление произвела на меня авантюра Беседовского. Лично я его почти не знал. Единственный раз видел в Москве в 1927 г. перед моей поездкой в Японию.[115] Но я с разных сторон слышал о нем так много хорошего, в Токио он оставил по себе такие хорошие воспоминания, что в первый момент я не хотел верить в его бегство и сразу же послал Вам шифровку с просьбой об опровержении. С тех пор прошло уже 10 дней, а я все еще не могу успокоиться.

Невольно встает вопрос, как это могло случиться? Хотя детали мне неизвестны, но я почти уверен, что тут замешана женщина. Если даже и так, неужели никто своевременно не смог остеречь Б<еседовского>, повлиять на него, наконец, сигнализировать НКИД и ЦК об опасности? Неужели нельзя было убрать Б<еседовского> из Парижа, пока еще не все мосты были сожжены? Неужели т. Довгалевский ничего не видел? Неужели землячество ничего не замечало? Такие падения ведь не совершаются в один день. Когда разложение Б<еседовского> начало слишком явно проявляться? Ведь как будто еще весной, когда в процессе моего назначения в Финляндию его кандидатура также выдвигалась на место полпреда в Гельсингфорсе, ни у кого не было никаких подозрений. Что же такое случилось с тех пор?[116]

Указывая, что подобными вопросами задаются не только в Финляндии, Майский считал полезным разослать по всем полпредствам официальное сообщение с подробностями этой «гнусной истории», бросающей «такую черную тень на НКИД», и интересовался:

Какие оргвыводы намечаются в связи с делом Б<еседовского>? Парижское полпредство, очевидно, придется расформировать. Останется ли т. Довгалевский? Его положение там сейчас более чем затруднительно. Как будет дело с чисткой заграничных работников? Когда она состоится и в каких формах?

Но Литвинов, вынужденный непрерывно оправдываться за то, что проглядел «изменника», и даже выдержать настоящее сражение с обвинявшей его в разных «грехах» партийной ячейкой НКИД, 22 октября пишет Майскому:

Я лично никогда не относился к Б<еседовскому> слишком благожелательно, т. к. считал его политические рассуждения легкомысленными и поверхностными, а его самого карьеристом и анархистом. В землячестве он был на наилучшем счету, т. к. он там выступал в качестве стопроцентного большевика, и даже с левыми перегибами. Он был членом бюро и кандидатом в секретари. Зная свою внутреннюю пустоту и не имея никаких заслуг в прошлом, он, естественно, перекрашивался в защитный цвет, чем вводил всех в заблуждение. В нашей ячейке я советовал впредь не давать вводить себя в заблуждение такими левыми перегибами и фразерством, что, естественно, не понравилось тем элементам, которые из бузотерства сделали профессию и строят на нем свою карьеру.

По поводу же «оргвыводов» Москвы, которыми столь интересовался Майский, Литвинов, показывая, что ничего-де смертельного не произошло, ответил ему сухо и лаконично:

Ниоткуда не следует, что дело Б<еседовского> должно повлечь за собой уход Довгалевского или других сотрудников. О чистке за границей пока еще никаких твердых решений не принято. Начнется она, вероятно, не раньше конца ноября.[117]

Но полпред СССР в Чехословакии А.Я.Аросев (да и не только он!) также ратовал за жесткую «чистку» загранучреждений, предлагая кардинально «обновить» весь их аппарат: «Пусть лучше сняты будут с работы сто невиновных, да среди них один потенциальный Беседовский, чем в скрупулезных поисках одного виновника мы тем временем оставим здесь сотни таковых». Предупреждая Сталина и Молотова о том, что «ведомство иностранных дел слишком зазеленело», так как «до самого последнего времени на заграничную работу шли люди подозрительные в партийном отношении», «карьеристы-подлецы» и «поверхностные ведомственники», умевшие, мол, только «сервировать доклады», Аросев считал, что «нужно на ответственных местах за границей иметь агентов партии, своего рода революционеров-профессионалов» — «доверенных лиц», «крепко, годами работы связанных с ЦК, из настоящей большевистской гвардии», ибо «разложение будет идти тем медленнее и туже, чем более старого и испытанного товарища этот процесс касается».[118]

Хотя, несмотря на «измену» парижского советника, Литвинов не допустил снятия Довгалевского с должности, в письме Молотову, от 1 ноября, полпред жаловался на «частые и изнурительные сердечные припадки, общий упадок сил», вызванные «нервным напряжением и волнениями последнего месяца», и сообщал, что «проходит курс радиотерапии», находясь под «ежедневным наблюдением врачей».[119] О его плохом самочувствии докладывал в Москву и секретарь полпредства Л.Б.Гельфанд, впоследствии — также невозвращенец, отмечавший, что, помимо болезни жены полпреда, которая госпитализирована в Италии и, прооперированная в связи с острым аппендицитом, «находилась при смерти» и «по сей день лежит в клинике в Милане», «обстоятельства с бегством Беседовского тоже чрезвычайно вредно повлияли на здоровье т. Довгалевского, в результате чего у него беспрерывные сердечные припадки».[120]

В связи с готовившимся в Москве процессом 2 ноября советское генеральное консульство во Франции переслало Беседовскому телеграмму старшего следователя по важнейшим делам при Прокуроре Верховного суда СССР некоего Гальперина, которая гласила:

Прошу передать проживающему в Париже гражданину СССР Григорию Зиновьевичу Беседовскому, что он обязывается явкой ко мне в мою камеру, находящуюся в Москве по Спиридоньевской улице, № 30, к 9 ноября сего года для допроса в качестве обвиняемого по делу о растрате государственных сумм…[121] Напечатавшие телеграмму «Последние новости», которые вообще уделяли беглому дипломату массу внимания и даже посвятили ему несколько редакционных колонок[122], вышли в тот же день с очередной передовицей — «Ставка на Беседовских». Полемизируя с одноименной статьей в редактируемом П.Б.Струве еженедельнике «Россия и славянство»[123], автор которой, непримиримый «активист» Н.А.Цуриков, категорически отвергал «ставку» на новую «эволюцию» большевистской власти, — газета П.Н.Милюкова повторяла, что считала и считает Беседовского «искренним и серьезным человеком, действующим по убеждению, сложившемуся у него постепенно, а не в момент прыжка». Поэтому, говорилось в редакционной статье, «мы, действительно, не могли не быть довольны, что и освещение положения в России и прогнозы этого осведомленного человека близко совпадают с нашими собственными»:

Все это, конечно, еще не «ставка на Беседовского». Но как быть со ставкой на «Беседовских» во множественном числе, на «поумнение» разлагающейся большевистской головки, которую мы заранее обещали признать «эволюционирующей», если она склонится к воззрениям, высказываемым г. Беседовским? Г. Цуриков тут прав. Мы действительно делаем ставку на коллективных «Беседовских».[124]

В другой редакционной статье «Последних новостей» утверждалось, что новый советский «протестант» является самой крупной фигурой и по масштабу личности и по ее политическому содержанию, а сомнения в искренности бывшего дипломата «устраняются фактом и способом его разрыва с большевиками». Подчеркивая, что отказ Беседовского удалиться в частную жизнь «выделяет его из ряда людей, находящих своевременным уйти с большевистского корабля», газета оговаривалась, что «уход Шейнмана мог бы, пожалуй, иметь более крупное значение», но тот «нашел более выгодным сговориться с большевиками».[125]

Правда, сам Беседовский уже подумывал о том, не стоит ли ему скрыться из Парижа, и в интервью корреспонденту одной из польских газет даже заявил, будто «в ближайшие дни выезжает в Америку для прочтения цикла докладов о положении евреев в советской России». А на вопрос, не боится ли он мести большевиков, Беседовский, рисуясь, «ответил, что ему, как политическому деятелю, всегда угрожает опасность, и театральным жестом вынул из кармана заряженный браунинг», который, мол, «всегда носит с собой ради самозащиты».[126]

В Москве слушание дела Беседовского первоначально было намечено на 20 ноября, о чем говорилось в сообщении ТАСС.[127] Но три дня спустя обвиняемому прислали новую повестку за подписью зампредседателя Верховного суда СССР М.И.Васильева-Южина с уведомлением о том, что «открытое» разбирательство его дела назначено на 28 ноября, после чего «Последние новости» съязвили, что «никакому подсудимому за такими судьями не угнаться»: дата процесса меняется со столь лихорадочной поспешностью, что даже если Беседовский вдруг, действительно, выразит пожелание отдать себя в руки «советского правосудия», то он, по совести, не разберется, к какому же числу его приглашают в Москву.[128]

Хотя 25 ноября Политбюро вновь обсудило вопрос «О Беседовском» и приняло «предложение т. Янсона» (никаких пояснений о содержании его в материалах к протоколу нет)[129], прошло еще больше месяца, прежде чем 5 января 1930 г. партийные вожди определили, наконец, дату судебного разбирательства и решили:

Провести в самом срочном порядке публичный процесс Беседовского в Верхсуде по обвинению его в растрате и мошенничестве с таким расчетом, чтобы осуждение Беседовского было бы объявлено до начала процесса С.Л.[130]

Речь шла об открывавшемся через две недели в Париже судебном процессе над Савелием Литвиновым, приходившимся родным братом ни более ни менее как самому исполняющему обязанности наркома по иностранным делам СССР, по обвинению в… фабрикации подложных векселей берлинского торгпредства! Расчет Кремля заключался в том, чтобы дискредитировать Беседовского как возможного свидетеля со стороны защиты подсудимого, и уже 7 января, опросом членов Политбюро, выносится постановление:

а) Провести завтра, 8-го, в Верхсуде только дело по обвинению Беседовского в мошенничестве и растрате.[131]

б) Дело по обвинению Беседовского в измене назначить после процесса С<авелия> Л<итвинова>, примерно, через месяц.[132]

На «открытом заседании» уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР председательствовал Васильев-Южин, а в роли государственного обвинителя выступал старший помощник Прокурора СССР Р.П.Катанян. После оглашения обвинительного заключения, в котором Беседовскому инкриминировали «присвоение и растрату государственных денежных сумм в размере 15 270 долларов 04 центов»[133] (точность умиляла!), суд перешел к допросу свидетелей. Первым был вызван заведующий 3-м Западным отделом НКИД С.Б.Каган, заученно сообщивший, что подсудимый «вел в последнее время широкий образ жизни и манкировал своими служебными обязанностями».

Приглашенный следом Ройзенман показал, что, как выяснилось в Париже, куда он приехал-де с целью финансовой ревизии, Беседовский потребовал от главного бухгалтера полпредства выписать ему чек на 15 тыс. долларов, мотивируя это срочными расходами, но получил лишь треть. Затем Ройзенман обнаружил, что за первым советником числятся и другие суммы, выданные ему под отчет в разное время, а в делах бухгалтерии нашел акт об уничтожении им оправдательных документов на расходы, превышающие еще 10 тыс. долларов. Уверяя (и это были уже заведомо ложные показания!), будто «только на другой день узнал из газет, что Беседовский “бежал” из полпредства через забор, причем исцарапал себе лицо и порвал на себе платье», Ройзенман говорил:

Все попытки Беседовского изобразить свой поступок как результат политических разногласий ничем не подтверждаются. О том, что Беседовский действовал с заранее обдуманными намерениями, свидетельствует хотя бы то, что он хотел переехать на частную квартиру, узнав о смещении его с должности советника и предложении выехать в Москву. Беседовскому незачем было бегать через забор, ибо он всегда мог свободно покинуть здание полпредства или же вместо поездки в СССР поехать в другое место. Точно так же Беседовский никому не заявлял о каких бы то ни было разногласиях с линией советской власти и коммунистической партии. Через забор он перелез для создания сенсации и придания себе вида мученика.

Ройзенману вторил и заведующий финансовым отделом НКИД А.А.Мартинсон, подтвердивший, что Беседовский «не представил соответствующих оправдательных документов и за ним числится большая сумма денег». Последним допросили родного брата Беседовского[134], опровергшего «инсинуации» зарубежной прессы о преследованиях его родственников в СССР.[135] Вкратце осветив жизненный путь Беседовского, который, побывав анархистом, кадетом и левым эсером, «примазывался к партии как беспринципный карьерист», свидетель оценил его поступок «изменническим и требующим сурового наказания».

Далее суд заслушал письменные показания ряда служащих полпредства, из которых, по определению московской прессы, вырисовывалась «мерзкая картина падения Беседовского, ведшего развратный и разгульный образ жизни», о чем свидетельствовала и его французская прислуга — Августа Лезрэ, делившаяся впечатлениями о «бурных семейных сценах», когда подсудимого якобы «дубасила» его ревнивая жена. «Оргии Беседовского, — смаковала «Комсомольская правда», — продолжались по трое суток. Автомобиль, которым управлял сам Беседовский, можно было видеть ночью на глухих улицах Парижа у подъездов притонов. Парижские проститутки наградили Беседовского гонореей». Газета уверяла, будто, убегая, он даже «захватил с собой кое-что из посуды, серебряные ложки, ножи, полотенца и прочее имущество, принадлежащее полпредству».[136]

Не подкачал и бывший шофер первого советника, который показал, что довольно часто возил его на вокзал Сен-Лазар, где подсудимый, «скрываясь в толпе, уходил куда-то на целые часы». Хотя позже Беседовский объяснял, что «имел обыкновение чистить там свои ботинки (в Париже, как известно, нет чистильщиков на улицах)»[137], свидетель высказывал предположение, что первый советник ездил на «конспиративные» встречи, о которых никто в полпредства не должен был знать. «Это весьма ценное показание, — ликующе возвещал партийный официоз, — ведет к логическому умозаключению, что Беседовский имел какой-то никому неизвестный источник дохода. Он получал всего жалования 225 долл, в месяц и растратил 15 тыс. долл. Но на ту жизнь, которую он вел, на содержание дома, курорты и кутежи этих денег, конечно, не хватило бы».[138]

Вечернее заседание на судебном процессе было посвящено речи обвинителя Катаняна, заявившего, что вся жизнь подсудимого, начиная с его автобиографии, в которой он скрыл былую принадлежность к «контрреволюционной» партии кадетов, соткана-де из лжи: «Никогда, судя по имеющимся в деле материалам, у Беседовского не было никаких убеждений. Он всюду лгал, всюду примазывался. Царапины на лице, нанесенные ему во время семейных драк, он выдал буржуазным журналистам как раны, будто бы нанесенные ему в посольстве». Все «разногласия» Беседовского с советской властью заключались лишь в суммах, выуживаемых им из полпредства, с учетом чего, вопрошал Катанян, «позволительно спросить, кто мог бы придать серьезное значение словам этого авантюриста и лжеца?»

Но, прозрачно намекал обвинитель, поскольку свидетели указывают на слишком широкий образ жизни Беседовского, несомненно, что он «получал еще и другие средства из особых, пока неведомых нам, источников». Хотя, пояснял Катанян, согласно постановлению ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г. «гражданина Беседовского можно было бы судить за измену по чисто формальным основаниям», в деле имеются улики — «правда, косвенные», — подтверждающие и его фактическую измену. «Когда мы это выясним, — обещал Катанян, — тогда мы будем судить Беседовского по существу, а сейчас мы судим растратчика…» Принимая во внимание «удары, нанесенные растратой Беседовского престижу пролетарского государства», прокурор настаивал на «высшей мере социальной защиты».

«Из прошедшего перед судом материала, — подытожил Васильев-Южин, — суд вынес убеждение, что Беседовский является не только растратчиком, но и изменником, торговавшим интересами СССР. Но, поскольку эта уверенность зиждется только на уликовых данных, суд ограничивается пока уголовной ответственностью…» Хотя все было определено заранее, «спектакль» доиграли до конца: лишь ночью, после четырехчасового (!) совещания, коллегия Верховного суда СССР заочно приговорила Беседовского к 10 годам лишения свободы «с конфискацией всего имущества и поражением в политических и гражданских правах на 5 лет».[139]

Но, комментируя приговор, эмигрантский фельетонист Lolo разразился очередным ядовитым стихотворением — «За что?»:

Ах, на свете все непрочно! —

Десять лет тюрьмы (заочно),

Десять злых годин…

Весть несется грозной птицей,

Но… смеется за границей

Вольный гражданин.

Десять лет тюрьмы?.. За что же?

За растрату!.. Правый Боже,

Что за чепуха!!

Трибунал с ума не спятил? —

Если б даже и растратил —

В этом нет греха.

«Грабь награбленное смело. —

Грабь: грабеж — святое дело.

Наше торжество!»

Так сказал Ильич покойный,

Человек вполне достойный…

Не скажу, чего…

Нет! Едва ли за растрату

Стал бы мстить экс-дипломату

Грозный прокурор.

Не за то ли, что в Европу-с

Вынес он зловредный опус:

Смрадный красный сор?

Что, покончив с Ройзенманом

И со всем советским станом,

Спас он жизнь свою?

Что своим былым конфрерам[140],

Очутившись за барьером,

Подложил свинью?..

Эти самые конфреры

Гришу в дни недавней эры,

В свой ввели кружок…

Не предвидели, бедняги,

Что «собрат» в пылу отваги,

Совершит прыжок!![141]

На вынесенный в Москве приговор Беседовский ответил в заявлении «Моим обвинителям», от 11 января, в журнале «Иллюстрированная Россия»[142] и ряде интервью, которые охотно давал разным изданиям[143]. Выражая «чувство глубокого отвращения к той глупой и гнусной комедии», которая была разыграна в Верховном суде СССР, Беседовский возмущался предъявленным ему — «человеку, которому еще вчера почти на слово доверяли миллионы долларов»! — обвинением в растрате, выдвинутым «неудачливым палачом и гениальным ревизором, путающим дебет с кредитом».

Действительно, не мог успокоиться Беседовский, 24 сентября главный бухгалтер полпредства Жуков выдал ему 5 тыс. долларов в обмен на расписку, которая гласила: «Получил для расходования на секретные цели согласно специальному параграфу…» Но это, уверял Беседовский, «была обычная формула, под которой получались суммы Коминтерна, предназначавшиеся для Аренса — секретного агента, имевшего право их расходования. Сам Аренс не получал денег непосредственно и не выдавал расписок на французской территории, боясь “засыпаться”. По установившемуся обычаю он просто получал деньги в посольстве из рук в руки и отчитывался в произведенных расходах непосредственно перед московскими властями».[144]

Что же касается судебного процесса, инсценированного в Москве с целью отвлечь внимание мировой общественности от разоблачения язв сталинского режима через личную дискредитацию их разоблачителя, то, напоминал Беседовский, его бывшие сослуживцы по НКИД — М.Ярославский в Вене, А.Штанге в Тегеране и др. — оказались менее удачливыми, чем он, так как «их убивали тайком в подвалах ГПУ, отравляли, топили». В заключение Беседовский заявлял: Я верю в традиции демократической Франции, всегда отказывавшейся выдавать политических преступников, под каким бы соусом ни требовали их выдачи. И перед лицом мировой общественности я даю торжественное обещание, что, как только демократический строй снова установится в России, а час этот не так далек, я сам потребую разбора моего дела по архиву сталинского «верховного суда» в свободном русском суде. А пока я буду продолжать свою борьбу против сталинской клики, за новую, свободную Россию.[145]

7. «Гениальный» фальсификатор

Сделав попытку объединить невозвращенцев, Беседовский организовал политическую группу «Борьба», о деятельности которой будет еще рассказано, и затеял — на деньги Боговута! — издание одноименного журнала, в котором призывал к «третьей революции» и свержению сталинской диктатуры вооруженным путем.[146] «Беседовский, — иронизировал редактор берлинского «Руля» И.В.Гессен, — претендует на роль “вождя” невозвращенцев и собирает вокруг себя их армию для борьбы с советским режимом».[147]

Неудивительно, что Москва не оставляла попыток дискредитировать Беседовского, и «заказ» на озвучивание новой версии его предательства исполнил бывший управделами ленинского Совнаркома В.Д.Бонч-Бруевич. Он уверял, будто Беседовский проделал «свою отвратительную авантюру», поскольку «с поличным попался французским властям как английский шпион», а мерой искупления его вины назначили-де осуществленную им «подлость» по отношению к советскому полпредству в Париже и организованное им же «особое общество прохвостов» из числа злостных невозвращенцев. Бонч-Бруевич клеймил Беседовского позором как якобы «деятельного агента английской контрразведки, перекочевавшего теперь “на всякий случай” в Берлин, подальше от уличивших его французов, и продолжающего шпионить против немцев во благо англичан».[148]

Впрочем, расценив эти измышления как гнусный пасквиль, редакция журнала «Борьба» замечала, что «почтенный» автор нисколько не беспокоится о каких-либо доказательствах:

Он даже не объясняет своим читателям, почему до сих пор не состоялся объявленный в свое время Катаняном процесс против т. Беседовского по обвинению в шпионаже и государственной измене. Катанян обещал общественному мнению советского Союза добыть данные и тогда осудить оптом за все содеянные злодеяния. Прошел год — и ни данных, ни процесса. Однако обещание надо выполнить. Вот почему был дан заказ Бонч-Бруевичу обрушиться с новыми гнусными обвинениями.

Мы выражаем свое глубочайшее презрение в ответ на выходку Бонч-Бруевича. Мы не хотим напоминать о том процессе, героем которого он был в 1920 г., когда Центральный Комитет партии судил и осудил его вкупе с председателем Малого Совнаркома Козловским за воровство. Этого одного достаточно для нас, чтобы быть абсолютно равнодушными к выходкам Бонч-Бруевича. Но, к сожалению, трудящиеся советского Союза имеют в своем распоряжении только сталинскую прессу, наполняющую их отравой лжи и клеветы. Мы хотим поэтому воспользоваться столбцами «Борьбы», чтобы не только высказать свое презрение, но и обратиться к общественному мнению трудящихся.

Обвинение, брошенное Бонч-Бруевичем т. Беседовскому, а заодно и другому члену группы «Борьба» тов. Соломону[149], бывшему члену партии со времен «Искры», является гнуснейшей, а заодно и нелепой клеветой. У сталинского правительства нет никаких доказательств, что они, находясь в посольстве, были какими-то шпионами. Таких доказательств ГПУ не сможет никогда привести, так как все обвинение от начала до конца — гнусный и глупый вздор. Группа «Борьба» проходит с презрением мимо новой клеветы.[150]

Не ограничившись политической и литературной деятельностью, Беседовский занялся предпринимательством и вместе со своим компаньоном, инженером А.И.Мостовым, приобрел на улице Фуркруа внушительных размеров, со стеклянной крышей, гараж на полсотни автомобилей. В одном из иллюстрированных эмигрантских журналов появился даже репортаж «Из полпредства в гараж. Как живет и что делает Беседовский?»: облаченный в рабочий халат и широко улыбающийся, он с явным удовольствием позировал перед фотокамерой, стоя за верстаком или облокотившись на капот автомобиля. Беседовский сам привез журналиста в гараж на своем новеньком «Фиате», рассказав по дороге, что научился вождению лишь после того, как «вдребезги разбил две казенные машины», которыми пользовался в полпредстве. И вот, как описывал Андрей Седых устроенную ему экскурсию:

На стенах яркие плакаты… Рядами на асфальте стоят машины. Здесь великолепный сияющий «Ролле», рядом примостился скромный «Пежо», а немного подальше — грузовик и старомодная машина, на каких уже давно не ездят… Всюду бидоны с бензином, бочки, груды шин, разобранные моторы, станки, запасные части… «Новая машина? Отлично, сейчас посмотрим, что с ней такое». С видом заправского механика бывший заместитель полпреда поднимает капот и начинает разглядывать мотор. «Константин, дайте мне английский ключ!» Сосредоточенный осмотр. «Чепуха! Надо будет только проверить коробку скоростей. И тут вот. На час работы». Из-под какой-то машины вылезает механик. «Григорий Зиновьевич, поглядите здесь вот. Любопытная штука!» Штука, действительно, любопытная…[151]

Впрочем, ни с гаражом, который пришлось продать, ни с журналом «Борьба», прекратившим выходить из-за недостатка средств, ничего путного так и не получилось, а в своей новой, вышедшей в 1932 г. на французском языке, книге о «человеке из стали»[152] Беседовский решился уже на «прямые фальсификации»[153].

В период второй мировой войны «вождь» невозвращенцев участвовал в движении Сопротивления, и друживший с ним журналист К.Д.Померанцев припоминал газетную заметку об одном из тогдашних приключений бывшего дипломата. Проживая где-то между Бордо и Байонной под видом протестантского пастора, Беседовский командовал отрядом «маки», нападавшим по ночам на немецкие обозы, но примерно в 1943 г. был схвачен и брошен в концлагерь, где успел даже «окрестить» двух евреев. Хотя все могло закончиться весьма плачевно, на его счастье, разразился лесной пожар, и Беседовский, козыряя перед немцами своей прежней специальностью ученого лесовода, пообещал, что легко справится с огненной стихией. Ему выделили группу заключенных, которым он приказал рыть канавы, но расположил их таким образом, что огонь двинулся прямиком на лагерную комендатуру, и, пока немцы, охваченные паникой, спасали себя и свое имущество, Беседовский и его товарищи бежали.[154]

После разгрома фашизма (хотя, возможно, и раньше) вчерашний хулитель сталинского режима переменил фронт и даже будто бы выполнял поручения советской разведки, собирая информацию об американских войсках в Европе. А с началом «холодной войны» Беседовский в компании с недавним редактором газеты “Le Matin” И.Дельбаром[155] организовал в Париже настоящую «фабрику» по изготовлению вымышленных мемуаров реальных или выдуманных им персонажей, в том числе казненного генерала-коллаборациониста Андрея Власова — «Я выбрал виселицу»[156], якобы бывшего помощника военного атташе во Франции Ивана Крылова — «Моя работа в советском Генштабе»[157], такого же «полковника» Кирилла Калинова — «С вами беседуют советские маршалы»[158], сталинского «племянника» Буду Сванидзе — «Мой дядя Сталин»[159] и «Георгий Маленков»[160], Максима Литвинова — «Заметки для дневника»[161] и т. д.

О том, как создавались эти книги, свидетельствовал Померанцев: как-то он был представлен французскому полковнику, который, узнав, что его собеседник — русский журналист, спросил, не читал ли он работу Кирилла Калинова, изучаемую в их генеральном штабе на предмет оценки изложенной в ней военной доктрины маршала Н.А.Булганина, тогдашнего министра Вооруженных сил СССР. Померанцев «разочаровал» полковника, ибо книга, признавался он, «писалась у меня на квартире под коктейль из коньяка и молока “глория” (отличнейшая вещь!), и даже в мою честь Калинов был “крещен” Кириллом». Беседовский рассказывал приятелю, что ведет нечто «вроде картотеки» на всех известных советских и иностранных руководителей: «Скажем, там было записано, к примеру, что Сталин находился такого-то числа в таком-то городе, где произнес речь, тогда как Молотов в другом городе встретился с английским или французским министром. И это было действительно так, а, что они говорили, придумывал уже сам Беседовский».

Продававшиеся за большие деньги и переводившиеся на разные языки фальшивки Беседовского всегда умело оправдывали сталинскую политику, но дезинформация являлась для него отнюдь не идеологической слепотой, а выгодным ремеслом и источником существования[162]: говорили, что он даже переселился на Ривьеру. Во всяком случае, Померанцев, указывая, с одной стороны, на «смелое поведение» своего приятеля, «отсутствие страха быть похищенным или убитым чекистами», а, с другой стороны, на то, что фабрикуемые им «фальшивки ни с какой стороны Москве не мешали, лишь путая карты западных столиц, и в каком-то отношении были Кремлю даже выгодны», не исключал возможности того, что между Беседовским и советским посольством во Франции было заключено некое «джентльменское соглашение».

Но, даже потеряв основной источник своего «заработка» в связи с начавшейся в СССР «десталинизацией», Беседовский оставался фонтанирующим идеями «гениальным» выдумщиком и поистине блестящим рассказчиком, о чем вспоминал тот же Померанцев. Например, однажды Беседовский сидел у него дома, когда позвонила вдова известного французского адмирала — Вера Николаевна Дюмениль, пригласившая знакомого журналиста, а заодно и его друга, на прием, устраиваемый в ее шикарной квартире в одном из самых аристократических кварталов Парижа. Но, поскольку Беседовский пришел в каком-то несуразном бирюзово-голубом костюме и «оранжевом пуловере с большим вырезом прямо на голое тело», Померанцев не сомневался, что тот откажется от приглашения, и…ошибся, хотя при виде его спутника лакей адмиральши впал в ступор, а великосветские гости пришли в замешательство и некоторые деликатно отвернулись.

Впрочем, когда очередь произносить тост дошла до Беседовского, он, писал мемуарист, «поднял бокал и начал говорить на безукоризненном французском языке, коснулся какого-то подобного приема в итальянском посольстве, затем какого-то инцидента в Токио, и буквально через две минуты произошло настоящее преображение»:

Был только “Monsieur l’ambassadeur’’, были только восхищенно-одобрительные кивки, было только — лишь бы он не перестал говорить. Оказалось, что со многими приглашенными он встречался — с одними в Риме, с другими в Токио, с третьими еще в Москве. Так продолжалось минут тридцать. Когда он останавливался, провозглашались другие тосты, но тут же моего героя забрасывали вопросами. Он отвечал на них, «припоминая» какую-нибудь очередную невероятную историю. Так продолжалось почти до вечера. Рассказал, конечно, и очередной (и, как всегда, гениальный) вариант своего бегства из посольства: оказалось, что ему пришлось перелезть обратно, чтобы забрать оставшегося там любимого пса Евлогия (названного в честь известного в русской эмиграции митрополита). Когда пришло время расходиться, адмиральша даже попросила «посла» и его приятеля-журналиста «остаться на ужин в компании ее верных друзей — виконта и виконтессы». Померанцев описывал Беседовского как человека І небольшого роста, крепко сложенного, «с привлекательным, даже красивым лицом», который «в фантазиях и искусстве рассказа был настоящий гений». В то время его приятельницей была миловидная француженка, позже оставившая Беседовского ради богатого покровителя, но, когда последний выбросил ее на улицу, старый дипломат простил ветреную подругу, великодушно предложив ей комнату в своей квартире. Он уже болел, сильно хромал и гулял с палочкой, шутливо объясняя это следствием употребления аперитивов, и говорил, что врачи рекомендуют ему, хотя бы и через силу, но ежедневно ходить пешком по пять-шесть километров.

Последний раз, если верить Померанцеву, он видел Беседовского во время «кубинского кризиса» в октябре 1962 г., когда некоторые государственные учреждения в Париже уже готовились к эвакуации: «Он пришел после обеда, продолжая сильно хромать, и мой первый вопрос был: “Значит война?” Беседовский рассмеялся: “Какая война? Никакой войны не будет…”» Как это ни удивительно, но исчезновение одного из самых знаменитых невозвращенцев осталось в мире незамеченным: точная дата его кончины и место захоронения до сих пор неизвестны. На запрос, сделанный в 1977 г. в Бюро российских эмигрантов в Париже, был получен ответ, что, если Беседовский и умер, то не во Франции, так как его досье — давно уже, впрочем, не пополняемое — официально не закрыто.[163] Или, может быть, истек срок действия «джентльменского соглашения»?..

Глава 2

«КВАЛИФИЦИРОВАТЬ КАК ИЗМЕНУ»

(Борьба с невозвращенчеством. 1929–1930 гг.)

1. «Примеры с Шейнманом и Беседовским являются заразительными…»

Один из беспартийных «спецов», которого выпустили за границу в служебную командировку, рассказывая об отношении к невозвращенцам в СССР, упоминал и о своей беседе с некогда видным столичным адвокатом, влачившим в Ленинграде «униженное и нищенское существование». Если верить большевикам, мрачно язвил он, в эмиграцию уходят исключительно те, кого революция лишила привилегий, имений и банковских счетов:

А ведь по адресу Шейнмана или Беседовского советская власть как раз сказать может: «Али я тебя не холю, али ешь овса не вволю, али сбруя не красна, аль поводья не шелковы?» А вот стошнило и от советского овса, и от красной сбруи, и от шелкового повода.[164]

Рост численности тех, кого «стошнило», то есть невозвращенцев из привилегированной среды партийцев, вызывал серьезное беспокойство у кремлевской верхушки, и еще 8 ноября 1929 г. Микоян не без тревоги предупреждал Сталина и других членов Политбюро:

Особо опасным сигналом являются участившиеся за последнее время измены и предательства не только беспартийных специалистов, что еще в больших размерах замечалось раньше. А самая главная опасность — это измена и предательство среди коммунистов, и не только среди примазавшихся коммунистов, но и среди тех, которые у нас раньше считались хорошими коммунистами. По вопросу о предательстве и изменах еще год тому назад Наркомторг представил особый доклад[165] и обратил внимание ЦК на это обстоятельство. Теперь же этот вопрос стоит острее, ибо примеры с Шейнманом и Беседовским являются заразительными для колеблющихся или вполне развалившихся коммунистов за границей. За один последний год (с 1-го октября 1928 г. по 1-е октября 1929 г.) нам изменили из заграничного аппарата 44 человека — цифра грандиозная. Из них — семь партийных (Брагин — с 18 г., Ронин — с 21 г., Церер — с 18 г., Азизха-нов — с 18 г., Буданцев — с 18 г., Дженсон — с 18 г., Абдулин — с 18 г. в партии).[166] Поскольку о судьбах некоторых из упомянутых лиц говорилось в первой книге[167], расскажем вкратце и о других, названных Микояном, партийцах-невозвращенцах, из которых самая трагикомическая, если можно так выразиться, история случилась с морским агентом СССР в Эстонии.

Революционный матрос с «низшим» образованием и профессией слесаря, большевик с января 1918 г., Борис Михайлович Дженсон участвовал в гражданской войне и, демобилизованный из-за поврежденной ноги, работал зампредседателя Киевского окружного исполкома, с 1924 г. управлял обществом «Совторгфлот»[168]. В 1925 г. Дженсон служил торговым агентом в приграничном Чугучаке в северо-западном Китае, с февраля 1926 г. — коммерческим агентом при торгпредстве СССР в Японии, но…сочувствовал левой оппозиции. Поэтому в апреле 1927 г. его перевели на «низовую» работу в Пензу, где, несмотря на покаянное заявление, в феврале 1928 г. исключили из партии — «за оппозиционную работу, которую скрыл от Г<убернской> К<онтрольной> К<омиссии>». Впрочем, уже в июне Партколлегия ЦКК восстановила Дженсона в правах члена ВКП(б) с объявлением ему строгого выговора[169], после чего он трудился шипчандлером[170] и помощником корабельного агента в Балтийской конторе «Совторгфлота».

Хотя в апреле 1929 г. 35-летнего Дженсона назначили морским агентом «Совторгфлота» в Эстонии, где даже избрали в бюро «землячества», секретарь парторганизации А.А.Машицкий характеризовал «изменника» весьма нелестно:

Он по натуре — типичный авантюрист, человек с неожиданными для самого себя переживаниями, которые могут толкнуть его на ряд подлых поступков, глупых и нелепых; при этом — отчаянный хвастун, фантазер и лгун. Он, например, всех уверял, что состоит в очень близких дружеских отношениях с полпредом Петровским, у которого часто бывает.

Хвастался и тем, что он — старый чекист и исполняет в Ревеле ответственные поручения, известные только одному Центру. Говорил он о поручениях, под большим секретом, каждому, кто хотел его слушать, охотно делился ходом своих секретных работ, выдумывал отчаянные небылицы, не скрывая тех поручений, которые он якобы получал со всех сторон из Союза…

На второй день после обнаруженного предательства Беседовского Дженсон, например, явился, крайне взволнованный, ко мне и с места в карьер заявил, что решил отомстить Беседовскому — убить этого человека, причем он тут же нарисовал план встречи в Париже с Беседовским, которого хорошо знал по совместной работе…[171]

Но, проштрафившись и получив вызов в Москву, Дженсон тоже стал невозвращенцем, а начало своего «падения» описывал так:

20 августа я и Жуков[172] поехали вечером на пароход, откуда взяли капитанов парохода и буксира для угощения обедом. Обедали в ресторане «Эрнест», где были две женщины-проститутки, которых пригласил капитан парохода. После ужина поехали кататься на автомобиле по городу — показывать достопримечательности Ревеля. Всего нас было шесть человек, а после обеда все были выпивши. Заехали еще в один ресторан в Екатеринентале, после чего около часа ночи все вместе возвратились на пароход, где снова выпили и капитаны парохода и буксира сделали, что им нужно, с женщинами. После всего этого немного потанцевали фокстрот. Капитан парохода заявил, что после потребления нами этих женщин нужно передать их команде. Я проявил здесь некоторую джентльментность и решил, что во что бы то ни стало надо этих женщин выручать, то есть взять их с собой…

Как докладывал Машицкий, «спасая проституток, Дженсон провел с ними несколько дней и ночей в гостинице в пятнадцати верстах от Ревеля. За ужином он заподозрил их в краже у себя денег и устроил проституткам скандал. Деньги оказались в кармане у Дженсона, и после этого он залег с ними отдыхать, не задумываясь над тем, что на нем лежит обязанность отправить иностранный пароход в море. Возвратился он на третий день после того, как пароход ушел». Исключенный за свой проступок из состава бюро ячейки, Дженсон получил строгий выговор с предупреждением и предписание об откомандировании в СССР, но к отходу ленинградского поезда на вокзал не явился.

«Дженсон, — записывал полпред А. М. Петровский в своем дневнике 26 ноября, — сегодня утром ушел из дому (вскоре после этого квартиру покинула его жена, и вместе с ней или вслед за ней посыльными были взяты его вещи) и больше нигде у нас не появлялся. Ввиду того, что сегодня ушел отсюда пароход в Англию (через Ригу), не исключено, что Дженсон уехал на нем». Другую версию предлагал секретарь партбюро, считавший, что Дженсон отправился в Буэнос-Айрес к своим родственникам. «В подтверждение этого скажу, — пояснял Машицкий, — что Дженсон, как оказывается, два месяца тому назад получил телеграмму из Канады, которая гласила, что для его приезда в Америку к родным готова виза и что его будут ждать в порту Монтевидео». Но лишь 31 августа 1931 г. Партколлегия ЦКК приняла секретное решение: «Исключить Дженсона Б.М. из рядов ВКП(б) как изменника».

* * *

Еще двое из названных Микояном партийцев, тоже бывшие рабочие с «низшим» образованием, занимали ответственные должности в Русско-персидском импортно-экспортном акционерном обществе «Шарк» («Восток»). Первый из них, Мухаммед-хан Азисханов, также родившийся в 1894 г., состоял председателем ревкома в Коканде, служил в Красной Армии, а позже был направлен на внешнеторговую работу в Турцию. Оттуда в сентябре 1927 г. его, по рекомендации зампредседателя Совнаркома РСФСР Т.Р.Рыскулова, перевели в Персию, где он выполнял секретные задания по линии ИНО ОГПУ, подчиняясь будущему невозвращенцу Г.С.Агабекову.

Сначала Азисханов числился помощником заведующего конторой «Шарк» в Барфруше, а затем возглавил агентство общества в Бушире — на крайнем юге Персии. Но при сдаче Азисхановым дел обнаружилась недостача в размере 6 900 кран или 1 380 золотых рублей, из-за чего 14 февраля 1929 г. бюро «землячества» обвинило его в растрате подотчетных сумм, «запущенном и хаотическом состоянии отчетности», нерачительном расходовании казенных средств. Хотя тот ссылался на отсутствие счетного работника, в роли которого с сентября 1928 г. подвизалась его жена, секретарь партбюро С.С.Цейтлин инкриминировал Азисханову «не только нарушения партийной этики, но и моменты уголовно наказуемых деяний», и настаивал на исключении его из ВКП(б). ‘

Но советник полпредства М.А.Логановский, в прошлом — сам работник ИНО О ГПУ, посчитал такое наказание чересчур суровым и, учитывая, что Азисханов получал оклад в 160 туманов вместо обещанных 240, высказался за объявление его строгого выговора с предупреждением. Поскольку голоса членов бюро разделились поровну, было решено, что провинившегося отправят в Москву для рассмотрения его дела в ЦКК. Но он, сокрушался Цейтлин, «подозрительно стал тянуть со своим отъездом, и недавно мы узнали, что Азисханов купил грузовую машину и начал заниматься частной практикой».[173]

Аналогичная история произошла с сослуживцем и ровесником Азисхано-ва — татарином Шакиром Абдулиным, который, являясь членом партии не с 1918 г., как считал Микоян, а с июня 1920 г., прослужил в Персии около пяти лет: сначала — в порту Энзели на Каспийском море, потом — в западной провинции Хузестан в должности заведующего агентством общества «Шарк» в Ахвазе, где у него тоже обнаружилась недостача в размере более 11 000 кран или примерно 2 200 валютных рублей. «Учитывая волынку с Азисхановым, — докладывал Цейтлин в Москву 24 марта 1929 г., - мы решили дело Абдулина в его присутствии не рассматривать, а принять меры к его отъезду в СССР, и, когда он уже будет на нашем пароходе, дело разрешить и следующей диппочтой отправить Вам. Вот только что мне пришлось два часа беседовать с Абдулиным и уговаривать его немедленно выехать в СССР. В заключение он мне сказал, что с первым пароходом выезжает…»[174]

Но свое обещание Абдулин не сдержал, «выехать в СССР отказался и перешел на работу к персам», вследствие чего 19 апреля 1930 г. тройка Партколлегии ЦКК в составе М.С.Сергушева, А.Ф.Никанорова и Э.М.Штрауха постановила: «Исключить Абдулина из ВКП(б) как изменника и предателя интересов рабочего класса, перешедшего в лагерь буржуазии».[175] В тот же день и с такой же формулировкой был исключен из партии Азисханов[176], а 24 мая ЦКК указала Рыскулову «на неосторожную дачу рекомендации человеку, которого он недостаточно знал».[177]

* * *

Хотя 8 ноября 1929 г. Микоян извещал Сталина о семи партийцах-«изменниках», не прошло и недели, как их стало восемь: популярный журналист, один из видных деятелей Всероссийской ассоциации пролетарских писателей и Ассоциации работников революционной кинематографии, Вацлав Александрович Сольский (Solski), настоящая фамилия — Панский (Panski),

Родившийся 5 сентября 1897 г. в Лодзи в семье врача, Панский еще совсем юным включился в революционное движение и, редактируя польскую коммунистическую газету, весной 1918 г. был арестован германскими оккупационными властями. Тогда же в московских «Известиях» появился некролог «Памяти т. Панского», автор которого, известный литератор Г.Ф.Устинов, был введен в заблуждение ложной телеграммой, помещенной в одной из газет:

В Минске покончил самоубийством известный общественный деятель д-р Панский, проживавший до войны в Лодзи. Причина самоубийства — казнь немцами двух его сыновей. Панские, как члены польской партии социалистов, состояли членами комиссариата по польским делам при Совете народных комиссаров Западной области. После оккупации края германцами Панские пытались пробраться в Лодзь, но были арестованы и увезены в Ковну, где после мучительных допросов и пыток были казнены.

В этой связи, тепло вспоминая о «погибшем», Устинов писал:

Тов. Панский был одним из редакторов польской большевистской газеты “Polska Prawda”. Высокий, с бледным матовым лицом, в пенсне, с густым басом, т. Панский, несмотря на свою молодость — ему было около двадцати лет — представлял собой человека широко образованного, воспитанного и удивительно уравновешенного. Это был на редкость стойкий и идейный борец. Редактируя “P<olska> P<rawda>”, он успевал работать в партии и приносил свои статьи еще в центральный орган Областного Исполнительного комитета — «Советскую Правду», и при этом всегда оговаривался своим густым басом: «Вы, т. Устинов, поправьте… Я ведь не силен в русском языке… Пожалуйста». И несмотря на это «не силен», он писал превосходные статьи, всегда деловые и глубоко продуманные.

Помню, во время Белорусского национального съезда, собранного в Минске белорусскими помещиками и социал-шовинистами, т. Панский, явившись на съезд представителем польской с<оциал>-д<емкратической> партии большевиков, своим могучим басом сказал этим помещикам и социал-шовинистам довольно много обидной для них правды и заключил свою речь такими словами: «Вы здесь пускаете слухи, что Совет народных комиссаров Западной области собирается разогнать ваш съезд. Будьте покойны: эти ваши опасения имеют реальную основу. Если белорусские кулаки попробуют посягнуть на октябрьскую революцию, если здесь социал-шовинисты Белоруссии будут проповедовать национальное человеконенавистничество, то мы, конечно, с такими “товарищами” стесняться не будем». Басовитый голос Панского звучал грозно и уверенно. И правая съезда — все эти белорусские кулаки, содержатели минских кафе, гостиниц и ресторанов — молчала. Левая аплодировала.[178]

Хотя Устинов считал, что «покойного», который был «человеком огромного интеллекта, железной воли и стойким идеалистом», ожидала «редкая будущность как политического деятеля», тот, избежав казни, предпочел литературное ремесло. После чуть ли не двух лет тюремного заключения у немцев и белополяков, Панский, воспользовавшись сумятицей, вызванной наступлением Красной Армии на Варшаву, бежал из-под конвоя. Став членом редакции издававшегося в Минске центрального органа Коммунистической рабочей партии Польши — газеты «Знамя коммунизма», он присутствовал на открывшихся в августе 1920 г. советско-польских переговорах о перемирии, а, когда в сентябре их перенесли в Ригу, был включен в российско-украинскую делегацию под председательством А.А.Иоффе, которая 12 октября подписала предварительные условия мирного договора.[179]

Затем Панский работал в Берлине по линии Коминтерна и в редакции газеты «Новый мир», издававшейся советским полпредством, а после ее закрытия был вызван в Россию, о чем 8 мая 1922 г. Оргбюро ЦК вынесло специальное постановление.[180] Но 9 июня Панский апеллировал к тогдашнему секретарю ЦК В.В.Куйбышеву:

Тов. Н.Н.Крестинский сообщил мне вчера текст Вашей телеграммы, согласно которой, несмотря на мою болезнь, ЦК настаивает на немедленном откомандировании меня в Москву. Как член партии я должен подчиниться этому решению, хотя с ним и не согласен. При настоящем состоянии здоровья я, однако, принес бы партии своей работой в России весьма мало пользы. Поэтому я прошу предоставить мне, согласно имеющемуся у Вас свидетельству проф. Клемперера, отпуск на лечение, после которого я вернусь в Россию. Я не указываю срок этого отпуска (проф. Клемперер предписал мне 3-месячное лечение), предоставляя определение срока на Ваше усмотрение.[181]

Хотя Куйбышев наложил резолюцию: «Высказываюсь против отпуска», и 16 июня Оргбюро постановило: «Сообщить т. Крестинскому, что ЦК отклоняет просьбу т. Панского об отпуске и предлагает ускорить его выезд из Берлина в Москву»[182], уже 7 июля Секретариат ЦК посчитал возможным «разрешить т. Панскому остаться в Берлине для лечения и работы»[183].

В качестве постоянного корреспондента московских «Известий» Панский задержался в Германии еще на пару лет, а осенью 1924 г., в связи с установлением дипломатических отношений между СССР и Францией, был командирован в Париж. Но, хотя Л.Б.Красин, ссылаясь на «отсутствие сотрудников, свободно владеющих языком, знакомых с дипломатической работой», ходатайствовал 13 декабря о введении в секретариат полпредства СССР во Франции «в качестве добавочного второго секретаря тов. Сольского, он же — Панский»[184], Москва не одобрила предложенную кандидатуру, и в заключении помощника заворграспредом ЦК М.А.Гордона говорилось:

По отзывам ряда товарищей, как, например, Долецкого[185], Уншлихта, Коппа, Дмитриевского, назначение тов. Сольского является нецелесообразным. Ему дают примерно следующую характеристику: неглубокий журналист, статьи его очень жиденькие и поверхностные, живет около 2-х лет в Германии и не имеет желания возвращаться в СССР. Одно время тов. Крестинский настаивал на его возвращении в Россию, но он отказывался, ссылался на тысячи болезней, и даже делал официальное заявление о выходе из партии. Слабо связан с партией. Типичный журналист буржуазного толка, любит жить в ресторанах и хорошо одеваться.[186]

Вернувшись в СССР лишь в апреле 1925 г., Сольский был направлен в Минск для редактирования польской газеты “Mlot” («Молот»), а после ее закрытия в марте 1926 г. приехал в Москву, где, по-прежнему чувствуя недоверие к себе, обратился 17 апреля к заведующему агитпропом ЦК ВКП(б):

Уважаемый товарищ Кнорин,

Тт. Авербах[187] и Либединский[188] в разговоре со мной дали мне понять, что Вы возражаете против моей кандидатуры на работу в качестве одного из секретарей Межд<ународного> Бюро Пролетарской Литературы. Ввиду этого, и не желая создавать мешающих работе отношений, я, разумеется, снял мою кандидатуру… и в Межд<ународном> Бюро в качестве секретаря работать не буду. Однако ввиду того, что Ваше неблагожелательное отношение к моей кандидатуре объясняется, по-видимому (об этом я с тт. Авербахом и Либединским не говорил), различными слухами, циркулирующими относительно меня, я решил написать Вам это письмо, чтобы выяснить, в чем дело.

Уже продолжительное время — несколько месяцев — обо мне циркулируют различные слухи и сплетни. Я не знаю, какие из них дошли до Вас, и поэтому должен писать о тех, которые известны мне. Итак, недавно один товарищ спрашивал меня, верно ли, что я был замешан в аферу Стеклова в «Известиях»[189]. Другой товарищ (т. Ротштейн из Наркоминдела) спрашивал, что у меня «вышло с партией» и являюсь ли я сейчас членом партии (между тем т. Р<отштейн> давно меня знает и знает как члена партии). Рассказывается — это, будто бы, говорил т. Збиневич[190] — что меня «вычистили» или собирались «вычистить» из партии. Рассказывается также, что я, за время работы за границей, «испортился» и «оторвался», что я, будто бы, не желал даже возвращаться на работу в СССР и возвратился только после того, как ЦК предложил мне вернуться в Москву.

Я считаю необходимым ответить подробно на все эти слухи, ибо считаю их совершенно необоснованными и весьма тяжелыми обвинениями.

Прежде всего относительно моей работы за границей. Я работал в Риге, Берлине и Париже (до того сидел год в германской и год в польской тюрьмах). В Риге я все время был секретарем объединенной ячейки — это знают хотя бы тт. Лещинский, Иоффе или Ганецкий[191]. В Берлине я принимал участие в работе ячейки, имел доклады и т. д., что могут подтвердить т. Пальчик, секретарь ячейки, и т. Крестинский. Кроме того, я был тесно связан с германской партией — это может подтвердить т. Пик, секретарь партии; наконец, эти сведения обо мне можно получить в германской секции Коминтерна, поскольку меня знают все почти товарищи, работавшие тогда в Берлине. Я работал под псевдонимом — В.Сольский, В.Туровский, В.Тур и Альберт — в «Инпрекоре»[192]; кроме того, исполнял целый ряд поручений, о некоторых из них писались доклады Политбюро. Обо всем этом знают тт. Крестинский и Бродовский.

В Париже я был все время техническим секретарем ячейки. Я был там также тесно связан с французской партией, что могут подтвердить секретарь партии т. Семар, редактор «Юманите» т. Кальзан, т. Кашен и другие. Это, наконец, хорошо знает т. Шляпников[193], которому я не раз устраивал в Париже свидания с представителями французского ЦК. В Париже я работал по линии ГПУ (о чем знают т. Еланский и т. Волин[194]) — затем — в посольстве.

Неверно, что ЦК вызывал меня из Парижа в Москву. Я сам обратился в ЦК с просьбой перевести меня на работу в Москву, послал письмо копию которого прилагаю[195]. Это письмо было получено т. Богомоловым[196], о чем он мне сам говорил (тоже говорил мне в ЦК т. Гордон), копия его была получена т. Красиным, бывшим в то время в Москве. На это письмо я не получил ответа и спустя месяц выехал в Москву, где был назначен на работу в Минск. Я возражал против этого назначения, так как полагал, что меня можно лучше использовать. Однако я не апеллировал в Оргбюро и, после утверждения назначения Секретариатом <5 мая 1925 г.>[197], работал в Минске вплоть до закрытия «Млота» (до середины марта с.г.).

Я категорически утверждаю, что за границей я не «испортился» и не «оторвался». Против такого рода обвинений вообще бороться трудно, поскольку они основываются не на фактах, а на мнениях. Однако товарищи, выдвигающие против меня такого рода обвинения — я считаю их, повторяю, весьма тяжелыми обвинениями — должны приводить какие-либо мотивы. Я могу сослаться на целый ряд товарищей, знающих меня по работе за границей — легальной и подпольной, которые могут удостоверить, что я никогда не «отрывался».

Что касается моего мнимого участия в афере Стеклова, то это просто вздор. Я не мог принимать участия в этой афере, ибо был в то время во Франции. Я вообще ничего не знал об этом и узнал лишь после приезда в Москву. Узнав же, я, не желая иметь ничего общего с этой грязью, отказался работать в «Известиях» (мне после приезда предлагали там работать — это было в апреле прошлого года).

Точно так же с партией у меня никогда ничего не «выходило». Я являюсь членом партии с июня 1917 г., до того год с лишним работал в социал-демократических (большевистских) кружках молодежи. Никаких «недоразумений» с партией у меня никогда не было, никаким партийным взысканиям я никогда не подвергался. Чистку прошел в Минске в начале этого года (в Париже не было комиссии по чистке).

Все эти циркулирующие обо мне слухи я объясняю исключительно личной склокой и отчасти моим весьма резким отношением к некоторым товарищам. Однако у нас есть ведь соответствующий орган для рассмотрения подобного рода тяжелых обвинений — я говорю о К<онтрольной> К<омиссии>. Товарищи, считающие, что я оторвался, что я — вообще плохой член партии и меня следует из партии исключить, должны передать свои соображения или материал — если он у них имеется — этим органам. Между тем этого никто не сделал, но зато против меня ведется травля, причем я, поскольку мне никто в глаза никаких упреков не делает и поскольку официально никакие обвинения против меня не выдвигаются, — не имею даже возможности защищаться и опровергнуть эти слухи.

Я считаю такое положение весьма тягостным для меня. Я работаю в движении 10 лет и не заслужил такого отношения ко мне. При таком положении я ведь вообще не могу вести какую-либо ответственную работу. Сейчас, например, я хотел бы работать на кинофабрике или вообще в кинопроизводстве (я работал в кино до революции) — и боюсь, что мне и там помешают работать эти, распространяемые про меня, слухи. Я надеюсь, что мне будет дана возможность оправдаться и снять с себя совершенно мною не заслуженные обвинения. Относительно же Вас, товарищ Кнорин, я надеюсь, что Вы не откажетесь принять меня и поговорить со мной на эту тему.

С коммунистическим приветом, В.Панский-Сольский.[198]

Убедив партийное начальство, что «не испортился» и «не оторвался», Сольский стал заведующим сценарным отделом Всероссийского фото-кинопромышленного акционерного общества «Советское кино» («Совкино») и одним из руководителей Ассоциации работников революционной кинематографии (АРРК), международным обозревателем газеты «Известия» и членом правления Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП), а его повести, рассказы, очерки и статьи регулярно печатались в журналах «Октябрь»[199] и «На литературном посту»[200], выходили отдельными изданиями[201].

В ноябре 1928 г., получив отпуск для лечения астмы, Сольский вновь уехал в Германию.[202] За границей он собирался пробыть два-три месяца, но по истечении указанного срока уведомил Москву, что состояние его здоровья требует более длительного лечения. К письму было приложено медицинское заключение, но, как с негодованием указывал позже секретариат РАПП[203], «болезнь не мешала этому шкурнику писать сценарии и продавать их за границу». А уже в ноябре 1929 г. Сольский известил коллег, что «выходит из партии» и не знает, когда вернется в Москву. «Само собой разумеется, — подчеркивал он, — что я не намерен делать вокруг этого вопроса какого-либо шума». Но шум подняли его бывшие товарищи по РАПП, которые, обличая «изменника», гневно заявляли:

Он думает обделать свое грязное дело тихонько, он не хочет гласности, он бежит трусливо и пакостно. «Он не намерен делать шума». А может быть, о другом «шуме» говорит господин Сольский; может быть, он заверяет нас, что он не пойдет продавать клевету на Советский Союз по белогвардейским газетам?

Может быть, господин Сольский хочет заверить нас, что он — предатель и дезертир «благородный»?

Если это так, то господин Сольский напрасно старается. Продажные статейки и «разоблачения» продажных писак, променявших страну пролетарской диктатуры на фашистскую демократию, вызывают лишь презрение и гадливость. Господам Беседовским не верят даже те, которые им платят.

Господин Сольский болен.

Но разве десятки тысяч партийцев, истрепанных в годы подполья, гражданской войны и разрухи, не продолжают вести нечеловечески интенсивную работу в нашей стране? Разве вообще болезнь может послужить причиной выхода из партии? Разве из-за болезни можно стать предателем по отношению к пролетарскому государству и остаться за границей? Нет, болезнь свою господин Сольский использует лишь для того, чтобы прикрыть грязный и шкурнический акт дезертирства.

Господин Сольский может играть в «благородство» и пытаться доказывать, что он «не такой, как те», но для нас имя его становится таким же презренным, как имена Беседовских и Бадьянов[204] — продажных мерзавцев, перебежавших в лагерь наших классовых врагов.[205]

Поскольку РАПП и АРРК[206] выступили с ходатайством «о лишении предателя и изменника делу рабочего класса Панского-Сольского советского подданства», на травлю, развернутую против него в СССР, тот ответил 16 декабря в открытом письме, направленном в редакцию берлинского «Социалистического вестника»:

В ряде московских и ленинградских газет и журналов напечатаны статьи и постановления различных советских организаций, касающиеся моего выхода из коммунистической партии. Как сообщают газеты, во ВЦИК внесено даже предложение о лишении меня советского гражданства. Так как такого рода предложения вносятся только после предварительного сговора, не приходится сомневаться, что ВЦИКом предложение это будет, конечно, вполне «единогласно» принято.

Я до сих пор не хотел высказываться публично по этому делу. Элементарная моральная обязанность каждого человека — порвать с партией, принципов и политики которой он больше не разделяет, но публичное объяснение такого шага вовсе не обязательно. Однако та кампания, которую подняла сейчас против меня советская пресса, равно как и некоторые обстоятельства этой кампании, заставляют меня заговорить. Это тем более необходимо, что секретариат Ассоциации пролетарских писателей, членом которой я был, в постановлении, напечатанном в московских газетах, истолковывает мое молчание как «боязнь гласности».

Итак, в чем заключается мое «преступление», за которое советское правительство собирается лишить меня — или уже лишило — советского гражданства?

Я был членом коммунистической партии с начала 1917 г. Расходясь с партией по ряду кардинальнейших политических вопросов, я за последнее время все больше внутренне отходил от партии. Отказавшись от какой бы то ни было политической работы, я занялся исключительно литературно-художественным трудом. За последний год я вообще не принимал участия в партийной жизни, отказавшись даже от обязательного для каждого члена партии посещения партийных собраний.

Наконец, 14 ноября с.г. я окончательно решил выйти из коммунистической парии, равно как и из всех советских организаций (Ассоциации пролетарских писателей, Ассоциации работников революционной кинематографии), членом которых формально все еще числился. Об этом моем решении я сообщил ответственному представителю берлинского советского посольства, которого вызвал к себе для того, чтобы вернуть партийный билет. В пятичасовом разговоре с ним я подробнейшим образом изложил те причины идеологического порядка, которые заставили меня уйти из партии. Вот и всё.

Казалось бы, политическая партия, состоящая формально из людей, разделяющих ее принципы, не должна метать гром и молнии по поводу того, что человек, принципов этих больше не разделяющий, откровенно об этом заявляет и покидает ее ряды. Но так может казаться лишь тем, кто не знает теперешней московской обстановки. В атмосфере массового отказа от своих политических взглядов под нажимом, во имя сохранения тех или иных благ и привилегий, часто к определенному числу месяца и даже часу — в такой атмосфере добровольный, без всякого нажима, выход из партии и отказ от этих благ и привилегий, рассматривается как неслыханный, небывалый, для многих даже просто непонятный вызов.

Неудивительно, что сразу же, по приказу свыше, посыпались статьи, статейки, постановления. Сейчас делается все возможное для того, чтобы хотя немного смягчить то впечатление, которое мой уход из партии на многих, очевидно, произвел. Само собой разумеется, что «власть имущие» не останавливаются при этом и перед попытками оклеветать меня лично. В советской прессе утверждается сейчас, что я вышел из партии «по болезни» в то время, мол, как другие больные из партии не выходят, что, уезжая за границу лечиться, я «получил от государства деньги на лечение» (какая, де, неблагодарность!), что я «шкурнически бежал за границу».

Попытка представить дело в таком виде, будто я «по болезни» вышел из партии, сама по себе настолько наивна, что просто не требует ответа. Правда, я болен астмой, но к моему выходу из партии это ровно никакого отношения не имеет. Точно также ложно утверждение, что я получил от государства деньги на лечение за границей. Ни у государства, ни у кого-либо я денег не просил и не получил, а выехал лечиться на собственные средства, точнее, на литературные гонорары за мои романы и рассказы, изданные в Москве целым рядом издательств.

Но относительно обвинения в том, что я «шкурнически бежал за границу», мне хотелось бы сказать два слова. Я принадлежал в Москве к той немногочисленной партийно-литературной верхушке, материальному положению которой может позавидовать любой западноевропейский буржуа. Об этом в Москве прекрасно знают.

К этой же верхушке продолжают принадлежать те, которые — проявляя при этом невероятную скудость фантазии — пытаются сейчас шельмовать меня по приказу свыше. Надо сказать, что принадлежность свою к этой верхушке приходится покупать этим людям дорогой ценой: ценой отказа от тех идеологических взглядов, под которыми они подписывались еще вчера, ценой регулярных, постоянных «покаяний» и трусливейших «заявлений», ценой отказа от собственного человеческого достоинства вообще.

Но, быть может, эта цена им-то вовсе не кажется слишком высокой? Сознательная, пошленькая, наивная ложь некоторых из них показывает во всяком случае, до какой степени морального разложения докатились они в той обстановке, в которой им приходиться жить и работать. Зная эту обстановку и этих людей, я не могу даже питать к ним злобы. Мне просто бесконечно жалко их.[207]В последующие годы Сольский жил в Берлине, Париже и Лондоне, а в 1945 г. поселился в Нью-Йорке. Прозаик, драматург, поэт, эссеист, автор почти двух десятков книг — беллетристических и мемуарных, изданных на русском[208], польском[209], немецком и французском языках, а также пьес, ставившихся на театральных сценах Брюсселя, Парижа и Праги, Сольский прожил долгую жизнь и скончался 19 сентября 1990 г. в возрасте 93 лет.

* * *

В ноябре 1929 г. ряды невозвращенцев пополнились еще двумя партийцами, служившими в Польше, один из которых, Александр Александрович Кириллов, заведовал транспортным агентством торгпредства в Здолбунове, что на Волыни. Родившийся в 1893 г., он получил неполное среднее образование, служил бухгалтером и конторщиком на стеклозаводе, в Союзе городов и, вступив в 1918 г. в партию, избирался членом Всеукраинского ЦИК. Находясь на работе в Польше с мая 1921 г., Кирюшов руководил транспортной агентурой на станции Столбцы, и, хотя на проходившем в феврале 1926 г. совещании заведующих отделами варшавского торгпредства характеризовался «исполнительным, добросовестным и аккуратным», осенью 1927 г. был откомандирован в СССР «как находящийся очень продолжительное время за границей»[210].

Но, поскольку в январе 1928 г. Кирюшова снова послали в Польшу, а грядущее возвращение на родину явно не прельщало его, он начал подготовку своего «ухода», для чего, как сообщала эмигрантская пресса, «купил на имя польки-тещи имение в 35–40 десятин под Брестом на Буге, выстроил там великолепный дом, а затем фиктивно развелся с женой, которая поселилась с двумя дочерьми у матери», что, впрочем, не мешало супругам постоянно гостить друг у друга.[211] Отклонив предложение начальства выехать по служебным делам в Шепетовку под предлогом своего болезненного состояния, Кирюшов поставил вопрос о разрешении ему лечиться в Польше, на что последовал отказ, и о дальнейшем развитии событий варшавский полпред Д.В.Богомолов докладывал члену коллегии НКИД Б.С.Стомонякову И ноября 1929 г.:

Получив сообщение о своем откомандировании, Кирюшов сдал в порядке находившиеся у него подотчетные суммы, до 7 тыс. долларов, но, приехав <29 октября> в Варшаву для оформления своей обратной командировки, бесследно исчез. Так как выяснилось, что его жена имеет небольшое поместье в Польше, мы предполагаем, что он попросту поехал к ней и будет там жить. Никаких «разоблачений» от него ждать не приходится.[212]

Хуже, с точки зрения полпредства, обстояло дело со вторым невозвращенцем — Францем Павловичем Шкудляреком, который родился 1 июня 1900 г. в Петроковской губернии, в юности «работал по земледелию» в Германии, а после революции служил в польских легионах Пилсудского. Но в 1919 г. Шкудлярек перешел в Красную Армию, в 1920 г. записался в большевики и, откомандированный Смоленским губкомом в распоряжение Реввоенсовета Западного фронта, в августе был определен в «школу красных коммунаров»: на ее артиллерийском отделении он и прослужил до своей демобилизации в июне 1923 г. Позже Шкудлярек трудился старшим кладовщиком, а с 1924 г. — заведующим складами в московской конторе судоходного общества «Доброфлот», включенного в 1925 г. в состав акционерного общества «Совторгфлот».[213]

Направленный в июле 1928 г. на работу в варшавское торгпредство, Шкудлярек и там заведовал складом «Совторгфлота», но через полтора года начал подворовывать, продавая на сторону экспортные нитки, которые вытаскивал из ящиков, а вырученные деньги сразу же пропивал. «После обнаружения хищений, — указывал Богомолов, — было решено немедленно откомандировать Шкудлярека в Москву, не сообщая ему о том, что его воровство замечено. Однако Шкудлярек, зная за собой вину, не поехал в СССР и решил остаться в Польше. Где он сейчас находится — нам неизвестно. Он получил подъемные и исчез».[214] Оказалось, что двумя месяцами раньше Шкудлярек ездил в Лодзь, где проживал один из его братьев (двое других служили в польской армии), и предложил там свои услуги некой иностранной фирме, а 9 ноября 1929 г. сбежал из дому, оставив жене, которую нередко поколачивал, следующую записку:

Прощай, Клавдия. Прости меня, что я таким способом поступил, но иначе не мог. Оставляю тебе 10 долларов и 170 злотых. У тебя немножко есть. Я думаю — хватит, так как у меня денег тоже ничего почти не осталось Я ухожу от Вас совсем, потому что оскорбленным возврата нет. Не обижайся, что я ушел от тебя молчком. Ни на кого я не обижаюсь и всех, кто мне такое большое зло сделал, прощаю.[215]

На следующий день жена и ребенок Шкудлярека были отправлены в СССР, но, оправдываясь, Богомолов жаловался Стомонякову:

К сожалению, сейчас выясняется, что местная партийная организация пользовалась Шкудляреком для своих поручений, передавала ему на хранение в нашем складе литературу и даже оружие и устраивала на складе собрания. Конечно, все это — без ведома как полпредства, так и торгпредства. Шкудлярек бросил жену и ребенка. Его поведение в течение последнего времени было плохое: выяснилось, что он пьянствовал в течение продолжительного времени. Надо полагать, что единственный путь для Шкудлярека теперь — в дефензиву[216], которая, вероятно, при случае воспользуется его «разоблачениями».[217]

2. «Всех сомнительных…изъять»

Командированный в Берлин для проверки сведений о неудовлетворительном состоянии личного состава торгпредства в связи с громким скандалом, вызванным банкротством кинематографического общества «Дерусса» и «предательством» работавших в нем коммунистов (Э.Я.Церера и его помощников, ставших невозвращенцами), начальник учетно-распределительного управления и член коллегии Наркомторга СССР Г.С.Мороз вернулся в Москву 3 октября 1929 г. О неутешительных результатах своей поездки он доложил на заседании коллегии, проходившем без участия А.И.Микояна (тот был на хлебозаготовках), и к 20 октября подготовил записку «Положение в берлинском торгпредстве», приложив к ней список из 102 человек, «подлежащих откомандированию в Союз не позже 1 февраля 1930 г.» [218].

Вернувшись, Микоян уведомил 23 октября Л.М.Кагановича и заведующего орграспредом И.М.Москвина о том, что Мороз «привез материалы, устанавливающие необходимость срочных мероприятий по оздоровлению берлинского торгпредства», которые, однако, «не могут быть проведены без помощи ЦК». Подчеркивая, что «берлинское торгпредство является наиболее крупным», а вопрос «заслуживает серьезного внимания», Микоян настаивал на заслушивании доклада Мороза на одном из ближайших заседаний Оргбюро.[219] Но с представлением в ЦК предложений Наркомторга вышла двухнедельная задержка, поскольку, как объяснял Микоян 7 ноября, «коллегия взялась за разработку всех мероприятий по вопросу о кадрах не только по Берлину, но и по всему аппарату, ибо данные и выводы о Берлине являются сигналом и уроками для всего внешнеторгового аппарата».[220]

На следующий день Микоян, наконец, разослал членам Политбюро доклад Мороза и свою записку, в которой повторял, что «берлинские данные есть сигнал по всей внешней торговле», ибо «парижский аппарат хуже», а тот факт, что приходится «из берлинского торгпредства снять не менее 100 человек и заменить их свежими людьми», говорит о необходимости поставить вопрос о всех загранучреждениях. Считая, что подбор для них работников проходит «в большей степени случайно» и с упущением из виду «степени их преданности и стойкости», что имеет решающее значение, так как «обострение классовой борьбы в стране и расслоение среди коммунистов, в особенности после Шахтинского процесса, перекинулось и на заграничный аппарат», Микоян предлагал «особо поставить перед ЦК вопрос о кадрах внешней торговли», а «всех сомнительных, которые не были изъяты за прошлые годы, — изъять».[221]

Аналогичной точки зрения придерживался и вернувшийся из Парижа член президиума ЦКК Б.А.Ройзенман, который 3 ноября сообщил Г.К.Орджоникидзе, что пришлось, мол, «при полном согласии руководителей учреждений, наметить к увольнению более 1 /3 личного состава одного лишь торгпредства (87 человек из наличного штата в 241 человек)». Ссылаясь на «преступную» деятельность сбежавших из торгпредства экс-заведующего его пушно-сырьевым отделом Н.М.Байтина и специалиста по экспорту лесоматериалов М.А.Штромберга, грозный ревизор указывал, что «по одной Франции за два года таких “типчиков” набралось свыше 28 человек», а «по Германии только за прошлый год скрылись и отказались ехать в СССР 28 человек». Подытоживая, Ройзенман писал Орджоникидзе:

Считал бы необходимым поставить настоящий вопрос на обсуждение П<олит>Б<юро> или <там>, где Вы найдете нужным, с тем, чтобы принять срочные и решительные меры со стороны партийных органов как в отношении очищения заграничного аппарата от всех взяточников и чуждых нам элементов, так и укрепления и оздоровления его путем посылки красных профессоров и молодых специалистов, квалифицированных рабочих и советских, преданных нам, экономистов, инженеров и т. д., а также проработать вопрос о сокращении числа подконтрольных организаций за границей, которые растут, как грибы, и многие из них являются совершенно излишними, при затрате на них больших средств, тем более, что мы не можем обеспечить их достаточным количеством хороших и честных работников.[222]

Вопрос о заграничных кадрах поднимался и на проходившем с 10 по 17 ноября пленуме ЦК ВКП(б), на котором, выступая в прениях по докладу о директивах по контрольным цифрам народного хозяйства на 1929/30 г., Микоян коснулся темы невозвращенчества:

За последнее время, в связи с общим обострением классовой борьбы и расслоением среди специалистов внутри, те же явления имеют место и среди беспартийных работников и специалистов нашего заграничного аппарата. Причем эти явления дают себя чувствовать еще в большей степени, ибо, если внутри мы имеем влияние пролетарской общественности в своей советской атмосфере, имеем воздействие пролетарской диктатуры, то за границей не только всего этого мы лишены, но, наоборот, там происходит ежедневное воздействие на психологию наших работников со стороны белогвардейской прессы, капиталистических газет и капиталистических фирм, пытающихся разлагать наш аппарат.

Эта обстановка влияет разлагающе не только на специалистов, но даже и на коммунистов. Измена некоторых видных коммунистов, как, например, Беседовского из парижского полпредства и других, стала заражающее действовать на аппарат как беспартийный, так и на некоторые слои коммунистов. За истекший год отказались вернуться из-за границы 44 человека, большинство из них — посланные за границу до 26 года, а 7 человек — после 26 года. Причем многие из них имели хорошие рекомендации от многих ответственных коммунистов.[223]

Но если Микояна особенно волновали участившиеся «измены» партийцев, что, по его мнению, еще больше затрудняло борьбу с невозвращенчеством «спецов», то Кагановича беспокоили именно последние. Выступая с докладом «Об исполнении решений июльского (1928 г.) Пленума ЦК о подготовке технических кадров», Каганович возмущался, что такой, например, важнейший экспортный товар, как пушнина, оказался в руках «предателей»: «Руководитель экспорта пушнины в Лондоне Закс изменил нам, перешел к нашему контрагенту и там является консультантом по нашей пушнине. В Париже Байтин тоже изменил нам, перешел тоже к нашему врагу». Услышав подсказку Микояна: «В Лейпциге — то же самое», — докладчик негодующе добавил: «Да, в Лейпциге Клейнберг[224] тоже предал. Вся пушнина, огромный вид экспорта, находится в руках врагов, которые нам изменили. Беседовских у нас немало, к сожалению».[225]

Более подробно говорил о невозвращенцах Ройзенман, поправивший Микояна относительно численности невозвращенцев, которая оказалась чуть ли не вдвое больше:

Всего в этом году[226] отказались вернуться в Союз 72 человека, из коих администрации — заведующих, уполномоченных, директоров — 23 чел. — 32 %, инженеров и специалистов импортных отделов — 15 чел. — 21 %, специалистов экспортных отделов — 9 чел. — 12 %, референтов — 5 чел. — 7 %, счетных работников — И чел. — 16 %, машинисток, делопроизводителей и т. д. — 9 чел. Это за один 1928/29 г. по 10 странам. Среди невернувшихся — 10 партийцев.[227] Описывая «безотрадную картину», открывшуюся в ходе проверки торгпредства СССР во Франции, в котором свыше 80 сотрудников, или треть общей численности аппарата, были намечены к увольнению, Ройзенман уверял, будто все оперативные отделы и подконтрольные организации заполнены «чуждыми», не заслуживающими никакого доверия, людьми. Для примера оратор упомянул, в частности, инженера отдела текстильного импорта Залогина, «уличенного во взятках и отказавшегося ехать в СССР»; специалиста лесного подотдела Штромберга, который «всякими подлогами и ложной информацией за взятки заключил монопольный договор исключительно с одной фирмой, продавая ей весь наш лес на невыгодных и убыточных для Союза условиях»; бывшего заведующего пищевкусовым отделом Верника, который также «проводил всю работу через одну фирму и в конечном итоге сбежал, поступив к ней на службу».

Вторя Кагановичу, Ройзенман тоже указывал на совершенно недопустимое явление в области экспорта пушнины, «когда в Париже облеченный доверием специалист Байтин, связанный с рядом спекулятивных фирм и получая от них взятки, систематически в течение ряда лет продавал пушнину по пониженным ценам; когда в Германии заведующий пушным отделом Зай-денберг — партиец — разложился, обвиняется в сращивании с иностранными фирмами, когда его специалисты Клейнберг и Брагин[228], уличенные во взятках, отказались ехать в СССР; когда в Лондоне заведующий пушным отделом Закс сбежал».

Выступивший следом Мороз полностью солидаризировался с Ройзенманом:

Я в Берлине пробыл всего три недели и наметил 100 человек, подлежащих изъятию из торгпредства как людей, в большинстве своем не внушающих доверия. По Парижу 100 человек наметил к снятию тов. Ройзенман, по Америке — такое же количество. Таким образом, в течение двух-трех месяцев мы должны изъять из заграничного торгового аппарата 300 ответственных беспартийных работников по причинам того, что эти люди, если их оставить за границей, могут стать предателями, ибо все они за время пребывания за границей в той или иной степени разложились.[229]

Мороз считал, что «разложение» и «вредительство» кадров заграничного аппарата происходит вследствие их «плохого социального состава», так как в Германии из 1190 служащих, числящихся по ведомству Наркомторга, лишь 34 являются по происхождению рабочими, во Франции из 344 — соответственно 20, в США из 244 — 7. Таким образом, говорил Мороз:

90 % наших внешнеторговых работников — выходцы в прошлом из купеческих, дворянских, буржуазных и интеллигентских семей, и это, несомненно, накладывает отпечаток на работу заграничного торгового аппарата. Тов. Каганович правильно отметил, что вредительство является отражением классовой борьбы в нашей стране. А разве классовая борьба, развернувшаяся внутри страны, не находит своего отражения в наших советских колониях за границей? Ведь внутри СССР мы наталкиваемся на вредительство спецов в условиях повседневного воздействия на них всей нашей рабочей общественности, рабочей диктатуры, ГПУ и т. д., а за границей? Там ведь наши специалисты находятся под обратным воздействием, а именно — белогвардейских газет, всей белой эмиграции, капиталистических фирм, старающихся их купить. Вот откуда берутся цифры и факты предательства заграничных работников, о которых говорили тт. Каганович, Ройзенман и другие.

Пять дней спустя после закрытия пленума, 22 ноября, вопрос «О заграничных кадрах НКТорга» был вынесен на заседание Оргбюро ЦК, на котором присутствовали берлинский торгпред К.М.Бегге и ответственный секретарь парторганизации советских учреждений в Германии П.С.Заславский, парижский торгпред Н.Г.Туманов и глава правления общества «Амторг» П.А.Богданов.

Указывая, что в аппаратах торгпредств и подконтрольных им организаций, действующих в Германии, Франции, Англии и США, работают 2 432 человека, из которых 788 являются советскими гражданами, в том числе 258 (или 33 %) — членами ВКП(б)[230], докладчик Мороз оправдывался, что «не проходит ни одного года без того, чтобы заграничный аппарат не чистился»: например, «по предложению комиссии т. Ройзенмана снято в 1927 г. 161 человек, в 1928 г. — 70 человек; по предложению комиссии т. Булата… в 1927 г. снято 57 человек, во Франции в феврале 1929 г. снято 60 человек». И, несмотря на все это, сетовал Мороз, «мы имеем порядочное количество вредителей и в достаточной степени засоренный аппарат», ибо, если в 1920–1928 гг. по линии Наркомторга остались за границей 98 человек, из которых лишь 7 были коммунистами, то за один только 1929 г. — уже 47 человек, в том числе 8 партийцев.[231]

В подготовленном к заседанию «Списке оставшихся за границей с октября 1928 г. по 31 октября 1929 г. из числа командированных из СССР (по странам)» значились 44 человека, а именно[232]:

по Австрии — заведующий хлебной группой торгпредства В.М.Бернштейн (август 1924 г.; апрель 1929 г.), бухгалтер А.В.Филипп (1923 г.; 1929 г.);

по Англии — заведующий меховым отделом «Аркоса» Е.И.Закс (сентябрь 1924 г.; июль 1929 г.), генеральный представитель Госторга РСФСР Ф.Ф.Ионов (1925 г.; январь 1929 г.);

по Германии — старший инженер отдела станков торгпредства М.М.Белогурский (апрель 1925 г.; апрель 1929 г.), директор банка «Гаркребо» Я.С.Бондарь (?; октябрь 1929 г.), заведующий пушным складом Лейпцигского отделения торгпредства С.А.Брагин* (июнь 1926 г.; январь 1929 г.), старший приемщик отдела техноимпорта инженер М.А.Буйневич (апрель 1925 г.[233]; август 1929 г.), директор советско-германского акционерного общества «Дерулюфт» А.С.Давыдов (декабрь 1921 г.; октябрь 1929 г.), машинистка отдела промэкспорта торгпредства С.М.Драбкина (декабрь 1925 г.; апрель 1929 г.), старший бухгалтер финансового отдела М.И.Дубсон (январь 1925 г.; январь 1929 г.), уполномоченный Государственного электротехнического треста И.С.Дунтов (декабрь 1926 г.; февраль 1929 г.), инженер отдела горного оборудования торгпредства И.Г.Зильбершмидт (июль 1926 г.; декабрь 1928 г.), специалист отдела промэкспорта Н.О.Кольман (март 1928 г.; апрель 1929 г.), член дирекции берлинской конторы Центросоюза Г.Б.Кроль (1924 г.;?), заведующий экспортным отделом конторы Центросоюза Р.Л.Левенсон (май 1925 г.; февраль 1929 г.), старший инженер железнодорожного отдела торгпредства Б.А.Линчевский (август 1921 г.; июнь 1929 г.), специалист отдела разноэк-спорта В.Я.Лавьянов (август 1925 г, апрель 1929 г.), старший инженер химического отдела А.Э.Мозер (декабрь 1926 г.; декабрь 1928 г.), старший инженер судового отдела А.Д.Нагловский (март 1923 г.; сентябрь 1929 г.), заведующий отделом разноэкспорта И.И.Нахмансон (январь 1924 г.; октябрь 1929 г.), старший инженер отдела крупного оборудования А.М.Пригорский (октябрь 1923 г.; июнь 1929 г.), специалист по кожсырью Гамбургского отделения торгпредства С.Х.Проскуряков (август 1925 г.; октябрь 1928 г.), машинистка-стенографистка Н.А.Ржевская (июнь 1925 г.; июнь 1929 г.), референт Кельнского отделения торгпредства М.И.Ронин* (январь 1926 г.; сентябрь 1929 г.), заведующий фотокиноотделом Э.Я.Церер* (январь 1926 г.; август 1929 г.), инженер отдела техноимпорта М.Б.Членов (август 1923 г.; август 1929 r.)[234];

по Италии — заведующий фрахтовой конторой С.Д.Шифер (октябрь 1925 г.; ноябрь 1929 г.);

по Китаю — заместитель главного бухгалтера конторы акционерного общества «Шерсть» в Чугучаке И.С.Соколон (1925 г.; 1929 г.);

по Латвии — бракер торгпредства по льну и пеньке А.И.Кузнецов (декабрь 1922 г.; 1929 г.);

по Персии — специалист по коже смешанного общества «Шарк» К.С.Авидон (август 1928 г.; апрель 1929 г.), заведующий Ахвазским агентством «Шарк» Ш.А.Абдулин* (октябрь 1924 г.; январь 1929 г.), заведующий Буширским агентством «Шарк» М.Азисханов* (сентябрь 1927 г.; февраль 1929 г.), старший счетовод Я.М.Васильев (?), шофер акционерного общества «Бюроперс» Б.Б.Шанцев (1928 г.; май 1929 г.), заведующий отделом «Русперсбанка» И.И.Эфрос (сентябрь 1927 г.; июнь 1929 г.);

по Турции-бухгалтер отделения Нефтесиндиката А. А.Буданцев* (октябрь 1925 г.; сентябрь 1929 г.), кассир торгпредства Е.В.Думбадзе (1928 г.; октябрь 1929 г.[235]), бухгалтер торгпредства Лангман (октябрь 1922 г.; сентябрь 1929 г.), юрисконсульт В.В.Чельцов (октябрь 1926 г.; октябрь 1929 г.);

по Франции — директор пушно-сырьевого отдела Н.М.Байтин (январь 1925 г.; сентябрь 1929 г.), специалист хлебного отдела торгпредства А.Ф.Белый (сентябрь 1927 г.; апрель 1929 г.), делопроизводитель пищевкусового отдела Р.С.Минор (июль 1922 г.; июнь 1929 г.);

по Эстонии — морской агент «Совторгфлота» Б.М.Дженсон* (апрель 1929 г.; ноябрь 1929).[236]

В своем докладе Мороз снова предупреждал о наличии в заграничном аппарате «кандидатов» в предатели:

Я был в Берлине недолгое время, всего три недели. Мы вместе с тов. Бегге сидели и наметили 100 человек снять. Из этих 100 человек, я убежден, процентов 30 не вернутся обратно.[237]

Поясняя, откуда взялось столько «предателей», выступивший в прениях Ройзенман заявил, что история торговли СССР с заграницей делится на два периода:

Первый, когда мы вышли на внешний рынок, это — период Красина, Квят-ковского[238] и т. д. Благодаря внешним причинам, отсутствию кадров в это время особенного подбора нельзя было требовать. С другой стороны, был исключительный подход: если человек — специалист, если он — инженер, это было аксиомой, дальше этого не шли. Второй период внешней торговли — когда руководство меняется, работа становится сложнее, обороты увеличиваются, и, когда, так сказать, с ростом хозяйства требуется перестройка заграничных аппаратов торгпредств. В первый период, кажется, в году 26-м, во всех торгпредствах, как, например, в Лондоне, где были Квятковский и Клодницкий[239], имелся легион чуждых людей. Было так: их чистили по 200, по 90 и т. д. Во второй период, после постановления ЦК по организации специальных обществ, было двинуто за границу значительное количество крупных ответственных работников.[240] Помимо Ройзенмана, Заславского и Бегге, на которого сыпались дружные упреки за то, что он был «глух и нем в течение двух лет ко всем сигнализациям» о безобразиях в своем торгпредстве, на заседании выступили члены Оргбюро ЦК Л.М.Каганович, Н.А.Кубяк и И.М.Москвин, заместитель за-ворграспредом ЦК Н.Ф.Низовцев, член президиума ЦКК М.Ф.Шкирятов, начальник управления заграничных операций и член коллегии Наркомторга СССР И.О.Шлейфер, зампредседателя ОГПУ С.А.Мессинг. Но суть дискуссии резюмировал Каганович:

Конечно, товарищи, если у нас за границей, в Берлине, сидит тысяча человек, если в Лондоне — 400 человек, если у нас в Париже — 300 человек в торгпредстве, то ни о каком персональном хорошем подборе работников нельзя говорить. Тов. Сталин в беседе со мной и тов. Микояном поставил вопрос так, что нам надо поставить вопрос о резком и решительном сокращении аппарата за границей, о резком и решительном переустройстве аппарата за границей.[241] Таким образом, вектор борьбы с невозвращенчеством был задан не кем иным, как Сталиным! В представленном на обсуждение собравшихся «Проекте резолюции ЦК о кадрах заграничного торгового аппарата»[242] указывалось на «разложение» отдельных его звеньев из-за воздействия окружающей «буржуазной» обстановки. В документе подчеркивалось, что «вредительская деятельность политически враждебной части специалистов» может приобрести за границей «значительно больший размах, чем внутри СССР», нанеся ему «огромный ущерб», о чем свидетельствуют: «а) полное сращивание целых звеньев… торгового аппарата с капиталистическими фирмами и прямое предательство интересов Советского Союза (пушной аппарат, дело Церера и др.); б) прямая выявленная измена в течение года 44 человек заграничных работников, в том числе 7 коммунистов; в) огромная засоренность аппаратов торговых представительств чуждыми элементами, связанными с белоэмигрантскими кругами».

Все это, говорилось в резолюции, «доказывает, что нынешнее состояние заграничного торгового аппарата, а также аппарата УЗО[243] и экспортноимпортных обществ, является совершенно неудовлетворительным и не обеспечивает Советскому Союзу успешное выполнение пятилетнего плана внешней торговли. Существующая же в НКТорге Союза практика подбора и подготовки кадра работников для заграницы характеризуется бессистемностью, посылкой случайных, мало проверенных работников и не обеспечивает необходимого укрепления кадров».

С учетом изложенного намечалось «в 3-месячный срок произвести проверку состава работников в заграничном торговом аппарате, в УЗО НКТ и в важнейших экспортно-импортных обществах», а взамен «чуждых» и «разложившихся» элементов послать за границу коммунистов и проверенных беспартийных рабочих, для обучения которых предусматривалась организация Академии внешней торговли и соответствующих факультетов в Институте народного хозяйства им. Г.В.Плеханова и Ленинградском политехническом институте им. М.И.Калинина. Орграспреду ЦК поручалось создание особого сектора для подбора внешнеторговых кадров, а Бюро заграничных ячеек при ЦК ВКП(б) — укрепление их «более сильными и партийно-выдержанными работниками». Одобрив проект резолюции без вводной части, Оргбюро ЦК предложило орграспреду, «совместно с НКТоргом, отредактировать его на основе состоявшегося обмена мнений и внести на утверждение».[244]

Вернувшись к рассмотрению документа 10 декабря 1929 г., Оргбюро установило, что отвечать за подбор работников высшего звена торгового аппарата за границей должен лично нарком Микоян и орграспред ЦК, среднего звена — член коллегии наркомата, ведающий учетно-распределительной работой, и соответствующий торгпред, а низшего звена, то есть технических работников, — заместитель торгпреда. Далее была образована комиссия под председательством Москвина в составе заместителя заведующего орграспре-дом ЦК Н.Н.Зимина, Ройзенмана, Мороза, Низовцева, Мессинга, кандидата в члены президиума ЦКК Я.Х.Петерса, замнаркома торговли Л.М.Хинчука и завотделом кадров и члена президиума ВСНХ СССР А.В.Шотмана, которой поручалось «в 2-месячный срок провести проверку и укрепление состава работников Управления заграничных операций (УЗО) Наркомторга СССР и Берлинского торгпредства».

Предусматривалось также «разработать план и организовать проверку всего заграничного аппарата с тем, чтобы закончить эту проверку и укрепление всех звеньев заграничного торгового аппарата в течение года, разбив всю работу на несколько очередей с таким расчетом, чтобы в первую очередь были проверены и укреплены руководящее и среднее звенья важнейших торгпредств и импортно-экспортных обществ». Кроме того, было признано «целесообразным установление такого порядка, при котором работники заграничного аппарата Союза находились бы на работе за границей не более 3–4 лет с тем, чтобы по истечении этого срока они возвращались не менее чем на два года в СССР».[245]

Вторую часть плана борьбы с невозвращенчеством взяло на себя непосредственно Политбюро, которое еще 30 ноября, во исполнение предложения Сталина, постановило:

Реорганизовать заграничный (европейский) аппарат Наркомторга и прочих торговых и промышленных организаций на основе обеспечения и усиления контроля Наркомторга над всеми торговыми организациями исходя из следующих соображений:

а) сосредоточить торговые операции по Европе в Берлинском торгпредстве, реорганизовав торгпредства в прочих столицах Европы в филиалы или торговые конторы с максимальным сокращением их аппаратов;

б) преобразовать соответственно Берлинское торгпредство, снабдив его верхушку лучшими работниками и максимально сократив его исполнительный аппарат с возможным исключением из практики параллелизма между отделами торгпредств и представительствами хозорганизаций за границей;

в) пересмотреть штаты представительств торгово-промышленных организаций за границей с точки зрения улучшения качества работы и максимального сокращения аппарата.

Поручить РКИ представить в ПБ в 2-недельный срок конкретный план реорганизации заграничного (европейского) аппарата Наркомторга и торгово-промышленных организаций.[246]

Препровождая 13 декабря упомянутый план для обсуждения, нарком рабоче-крестьянской инспекции Орджоникидзе замечал:

Постановление Политбюро от 30.XI.29 г. о реорганизации заграничного торгового аппарата является своевременным не только в связи с крайне срочной необходимостью оздоровления кадров этого аппарата (отказались выехать в СССР за последние 5 лет свыше 200 человек, а за 1929 г. — 75 человек), но и потому, что самая структура органов НКТорга на иностранных рынках и методы его работы не соответствуют тем темпам и требованиям, которые предъявляются быстро развертывающейся индустриализацией страны.[247] Согласно плану НК РКИ, утвержденному Политбюро 15 декабря в виде постановления «О реорганизации внешнеторгового аппарата в Европе»[248], предусматривалось:

Ликвидировать торгпредства СССР в Латвии, Эстонии, Польше, Литве, Финляндии, Дании, Норвегии и Швеции и организовать вместо них институт торговых агентов[249] при соответствующих полпредствах СССР, а торгпредства во Франции, Англии, Италии, Чехословакии и других странах Европы превратить в филиалы Берлинского торгпредства с максимальным сокращением штатов, допустив, однако, сохранение за ними названия торгпредств.

На Микояна возлагалась персональная ответственность как за проведение «в полуторамесячный срок» (!) столь масштабной реорганизации, так и за сокращение «западноевропейского аппарата НКТорга, подчиненных НКТоргу хозорганов и кооперации (за исключением транспортных организаций и розничного аппарата Нефтесиндиката) минимум на 50 % с тем, чтобы сокращенные штаты не превышали 1200–1250 человек».

Одновременно заместителем наркома торговли и по совместительству торгпредом СССР в Германии, за которым закреплялось оперативное руководство всей экспортной работой в Западной Европе, был назначен И.Е.Любимов, ранее — председатель Центросоюза. Заместителями берлинского торгпреда стали тоже вчерашние руководители крупных хозяйственных организаций: Всесоюзного текстильного синдиката — латыш Ф.Ф.Килевиц, акционерного общества «Экспортмарганец» — грузин А.С.Сванидзе (брат первой жены Сталина), акционерного общества «Металлоимпорт» — польский еврей Г.С.Биткер[250]. Несколько позже, 10 января 1930 г., во главе заграничной инспекции в Берлине поставили члена коллегии НК РИ СССР З.М.Беленького[251], а 20 января Политбюро утвердило постановление «О реорганизации аппарата внешней торговли», предусматривавшее создание 12 экспортных и 10 импортных «всесоюзных монопольных объединений».[252]

Забегая вперед отметим, что уже к середине апреля 1930 г. по берлинскому торгпредству и подконтрольным ему организациям были сокращены 393 человека, причем ставилась задача свести общую численность служащих, как штатных, так и временных, с учетом присланных из Москвы 103 новых работников, к 734 «единицам». В Англии к 1 апреля из 408 штатных работников были сокращены 364 и подлежали увольнению еще 18, во Франции из 295 работников — соответственно 121 и подлежали увольнению еще И, в Италии из 92 работников — 43 и подлежали увольнению еще 5, в Австрии из 71 работника — 50 и подлежали увольнению также еще 5, в Чехословакии из 52 работников — 25 и подлежали увольнению еще 4, в Польше из 60 работников — 39, в Швеции из 45 работников — 20 и подлежали увольнению еще 5, в Дании из 26 работников — 16, в Норвегии из 19 работников — 9 и подлежали увольнению еще 2, в Голландии из 12 работников — 8.[253]

Всего по указанным 11 европейским странам, в которых до реорганизации служили 2 156 человек, на 1 апреля 1930 г. были сокращены 834 и подлежали увольнению еще 129 работников, а численность наличного состава торгпредств вместе с подконтрольными им организациями (с учетом 133 новых служащих, прибывших из Москвы) уменьшилась до 1 455 человек. Но, как признавался Любимов, столь массовые сокращения кадров внесли «перебои в оперативную работу», а «возбуждение» и «тревожное состояние» среди персонала загрануч-реждений отмечались еще до начала их реорганизации. «В данное время, — жаловался Любимов, — во всех торгпредствах не хватает огромного количества инженеров, помощников инженеров и специалистов как по импорту, так и по экспорту. По одной только Германии не хватает до 40–50 чел. инженерного состава».[254]

3. "Lex Bessedovsky" и «ликвидация» Чичерина

Не ограничившись планами по кардинальной реорганизации, максимальному сокращению кадров и поголовной чистке загранучреждений, Политбюро еще 19 ноября 1929 г. дало особое поручение наркому юстиции РСФСР Н.М.Янсону: «Представить на утверждение ЦК проект закона об изменниках из числа наших государственных служащих за границей, отказавшихся вернуться в СССР и отчитаться перед советской властью». Одновременно, с целью выработки «ряда других мер гарантии» против невозвращенчества, была образована «комиссия в составе тт. Орджоникидзе, Ворошилова, Микояна и Ягоды»[255], которой уже 30 ноября предоставили «право принимать решения от имени Политбюро и проводить их в жизнь»[256].

Хотя в сопроводительной записке, от 20 ноября, к проекту «закона об изменниках» Янсон предлагал «для быстроты и не придания таким случаям особой значимости» возложить судебную процедуру на прокуратуры и суды союзных республик[257], Сталин решил, что дела невозвращенцев должны рассматриваться в Верховном суде СССР. Кроме того, он посчитал излишним содержавшийся в проекте закона пункт об обязанности НКИД препровождать в прокуратуру «фактические материалы, точно удостоверяющие, при каких обстоятельствах и кем было сделано предложение должностному лицу вернуться в пределы СССР, мотив отказа и имел ли при этом место отказ вернуть находящиеся в распоряжении должностного лица денежные или иные государственные ценности и документы». Сталин вычеркнул из проекта и пункт, в котором указывалось, что «прокуратура соответствующей Республики обязана не позднее 24 часов с момента получения сообщения НКИД войти в ближайший краевой или областной суд с предложением о возбуждении уголовного преследования против данного лица».[258]

Как уже говорилось, 21 ноября Политбюро утвердило «проект закона о перебежчиках с поправками т. Сталина»[259], распорядившись издать его в виде постановления ЦИК СССР за подписями М.И.Калинина и А.С.Енукидзе. Опубликованное на следующий день в центральных газетах и ставшее известным за границей как “Lex Bessedovsky” (говорили, что первым его так назвал московский корреспондент “Kolnische Zeitung”), указанное постановление гласило:

1. Отказ гражданина СССР — должностного лица государственного учреждения или предприятия СССР, действующего за границей, на предложение органов государственной власти вернуться в пределы СССР рассматривать как перебежку в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и квалифицировать как измену.[260]

2. Лица, отказавшиеся вернуться в СССР, объявляются вне закона.

3. Объявление вне закона влечет за собой: а) конфискацию всего имущества осужденного; б) расстрел осужденного через 24 часа после удостоверения его личности.[261]

4. Все подобные дела рассматриваются Верховным судом СССР.

5. Имена объявленных вне закона подлежат сообщению всем исполнительным комитетам советов и органам ГПУ.

6. Настоящий закон имеет обратную силу.[262]

Понятно, что драконовский закон о невозвращенцах вызвал бурное негодование и широко обсуждался в мировой прессе[263], а Беседовский, комментируя его, заявил:

Если постановление это имеет обратную силу, то стало быть нас, заграничных «смертников», нужно считать десятками, а, может быть, даже сотнями. Со времени водворения в СССР сталинского режима отказы заграничных служащих возвращаться в Россию стали хроническим явлением. Достаточно назвать директора Госбанка А.Шейнмана, бывшего председателя «Североле-са» С.Либермана, торгового представителя в Париже М.Кузнецова, бывшего первого секретаря советского посольства в Берлине Г.Соломона, константинопольского торгпреда Ибрагимова, афинского торгпреда Петухова[264], поверенного в делах в Латвии Семашко, крупных служащих берлинского торгпредства Буйневича и Нагловского, заведующего меховым отделом парижского торгпредства Байтина и т. д. Значит всем нам теперь грозит смертная казнь… за границей? Я думаю, что мы все-таки еще поживем…

Бывший дипломат высказывал предположение, что постановление ЦИК СССР от 21 ноября вызвано не столько разрывом его, Беседовского, со сталинской диктатурой, сколько направлено против гораздо более осведомленного в советских тайнах потенциального невозвращенца…Чичерина, который, отправившись на лечение за границу, уже больше года жил в Германии и всячески оттягивал свой отъезд на родину. «У нас, — выдавал Беседовский очередной «секрет», — ходил по рукам список письма, в котором Чичерин в грубейших выражениях отказывался ехать в Москву, “пока Литвинов занимает пост заместителя наркоминдела”. Карахан прислан к нему в Висбаден для уговаривания…»[265]

* * *

И, действительно, 14 февраля 1929 г. Чичерин написал Карахану:

Никогда, никогда, ни в каком случае, ни за какие коврижки не буду декоративной фигурой при фактическом наркоме Литвинове или еще ком-либо.[266] О том, что два первых руководителя НКИД совершенно не терпят друг друга, в Кремле хорошо знали, и в этом отношении характерно послание, с которым Чичерин обратился к своему коллеге по Совнаркому К. Е. Вороши лову еще 16 января 1928 г.: «Приближается момент, когда мы с Вами расстанемся, ибо мои отношения с Литвиновым дошли до белого каления; между тем Политбюро им дорожит, и мне остается только просить о назначении меня на маленькую работу в провинции, лишь бы уйти от Литвинова». И далее затравленный Чичерин в отчаянии повторял: «Не могу больше. Если этот тип Вам нравится, держите его, но отпустите меня куда угодно, — в Сибирь, в Соловки, — лишь бы уйти от Литвинова».[267]

В другом письме, отправленном 9 августа того же года из кремлевской больницы на имя Молотова, копии — членам Политбюро, Чичерин вновь настойчиво просил об отставке, мотивируя ее тем, что не в состоянии работать в существующей коллегии, то есть опять же с Литвиновым, и не без горькой иронии напоминал:

Вы сами, Вячеслав Михайлович, весьма регулярно, после почти каждого моего разговора на крупные темы с послами, упрекали меня в слабости: наши представления в этом отношении, очевидно, далеко расходятся. Тов. Ворошилов говорил в заседании Политбюро, что я больше защищаю интересы других правительств и упрекал меня моим происхождением: это ясно доказывает невозможность продолжения моей работы. Тов. Рудзутак писал мне, что от моих писаний веет глупостью: такой человек, очевидно, даже номинально не может быть во главе НКИД. Тов. Томский почти на каждом заседании Политбюро доказывал, что я — не на высоте. Тов. Калинин при всяком удобном случае выдвигал плохое соблюдение Наркоминделом интересов СССР. Тов. Бухарин называет меня антагонистом.[268]

Чичерин указывал, что «совершенно ненормально», когда он, «номинально стоящее во главе НКИД лицо», имеет общение с «руководящими товарищами» только во время своего «5-минутного доклада о сложнейшем вопросе, после чего выступает другой член Коллегии, обладающий более громким голосом и более значительными контактами, и сразу пробуждает внимание членов <Политбюро>, шептавшихся <до этого> между собой или читавших свои бумаги», из-за чего голосование «носит элемент случайности».

Получив трехмесячный отпуск для лечения в Германии, который затем продлили, Чичерин с сентября 1928 г. жил в санатории под Берлином[269], а в апреле 1929 г. поселился в Висбадене. Это была уже его вторая «оздоровительная» загранпоездка, ибо с декабря 1926 г. Чичерин лечился в клинике во Франкфурте-на-Майне и санаториях в Баден-Бадене и Висбадене, откуда в апреле 1927 г. перебрался на французский средиземноморский курорт Сан-Рафаэль, а затем, через Париж и Берлин, вернулся в конце июня в Москву. Очередной и до неприличия затянувшийся — более чем на год! — отпуск наркома вызывал в мире понятное недоумение, и германская печать высказывала предположение, будто Чичерин давно поправился, но предпочитает жизнь за границей на положении изгнанника, что, кстати, сам он считал «неизбежным результатом россказней полпредства» о своем якобы выздоровлении и чуть ли не «закулисной интригой» ненавистного ему Литвинова. [270]

Хотя в письмах на родину Чичерин постоянно жаловался на плохое здоровье[271] — «ноющую боль во всех костях»[272], связанную с мучившим его полиневритом на базе диабета, и «тяжелые нервные явления» (даже с «галлюцинациями», в которых ему «постоянно представлялся Литвинов»[273]), он всегда добавлял, что «заболел от сокращений, чисток, нелепостей, мифов и всяких демагогий больше, чем от чего-либо другого», а немецкие врачи, увы, не в силах устранить это из его жизни.[274] Негодуя по поводу «московских демагогических ломок» и предстоящей «чистки» НКИД с «заменой серьезных работников никуда негодными», Чичерин желчно замечал:

Масса обиженных дипкурьеров, дворников и т. д. готова на гнуснейшие доносы и сведение счетов. Всякий из них считает, что должен бы быть полпредом и, уж во всяком случае, заведующим отделом, всякий из них чем-нибудь обижен, и наши лучшие работники составляют для них мишень. А идиоты ломают, ломают, все летит к черту в нашем аппарате.[275]

Не менее угнетала Чичерина и травля лидеров оппозиции, о чем 7 марта он с горечью писал Карахану: «Вся эта атмосфера, потоки демагогии, крики против работников Советского государства: “ату его! ату его” — я весь разбит, весь трепещу, весь разорван на куски».[276] В другом послании Карахану, от 22 марта, Чичерин вновь касался волновавших его тем: «Наши газеты полны самых ужасных науськиваний против работников Советского государства. От чистки жду ужаса. Не понимаю Вашего оптимизма. После каждой нашей газеты со мной припадки».[277] И в тот же день — Сталину: «Я от всего оторван, но не могу не читать газет, и от этих постоянных науськиваний против работников советского государства у меня делаются настоящие судороги».[278]

Правда, берлинский полпред, не понимавший столь острую реакцию на «всякие пустяки», прямо намекал на психическую неадекватность Чичерина. В личном письме, от 21 апреля, Крестинский убеждал Карахана («как старого друга и ученика Г<еоргия> В<асильевича>»), что больной нарком «не в состоянии вернуться в НКИД» и надо «облегчить ему уход на покой или на более легкую научно-литературную работу». Крестинский считал, что «об авторитете Г<еоргия> В<асильевича> за границей можно говорить в значительной степени как о чем-то в прошлом». Ведь там знают, что в его отсутствии советская внешняя политика «идет без перебоя», и «целый ряд значительнейших выступлений последнего времени проведен не им, а, может быть, и вопреки его взглядам и настроениям», то есть Литвиновым, из-за чего возвращение Чичерина к исполнению служебных обязанностей «уменьшило бы авторитет НКИД и всего советского правительства».[279]

Указывая, что Чичерин «легко устает и от движения и от разговоров, жалуется на постоянные боли», Крестинский далее писал:

Думаю, что он не преувеличивает своей слабости. Но значительно хуже его нервно-психическое состояние. Он всегда был чудаком, может быть, не вполне нормальным человеком. Мне не приходилось подолгу бывать близко от него, а стало быть и получать от него ежедневные пачки писем.

Сейчас за истекшие полгода, получая почти ежедневно письмо, а то и два, я убедился в том, что в настоящее время эта чудаковатость, мелочность, реагирование на всякие пустяки, неумение отличать важные вопросы от ничего нестоящих пустяков и самое резкое реагирование на безразличные малозначащие факты дошли до геркулесовых столбов. Я не сохранял и не собирал всех его писем, но я не сомневаюсь, что если бы показать психиатру все 30–40 писем, которые у меня случайно сохранились, а также 100–200 писем, если они сохранились, которые Г<еоргий> В<асильевич> в то же время по тем же вопросам писал Якубовичу и Бродовскому, то психиатр сказал бы Вам совершенно определенно, что письма писаны в лучшем случае психически неуравновешенным человеком.

Георгий Васильевич утверждает, что он не сможет вернуться к своей прежней наркомовской работе. Вначале я считал это лицемерием, но постепенно из разговоров и переписки с ним я убедился, что если он, может быть, и хотел бы вернуться на пост наркома, то он боится вернуться, ибо убежден, что не справится с работой и скомпрометирует себя. Поэтому он тянет и будет бесконечно тянуть свое лечение.

Шли месяцы, нарком по-прежнему жил в Германии, и его секретарь Б.И.Короткий, приехав из санатория в Кисловодске, где проводил свой отпуск, рассказывал, что отдыхающие, из числа ответственных работников, интересовались у него, «правда ли, что т. Чичерин следует по пути Шейнмана и не желает вернуться».[280] Чичерин, действительно, не рвался на родину, поясняя 13 августа Карахану:

Мои «планы» зависят не от меня, но 1) от природы, 2) инстанции, 3) врачей (московских и немецких). Что прикажут?? Только надо знать, что возвращение в СССР означает мою ликвидацию: поставить на мне крест. Доктор Жеронн мне опять сказал, что никогда не буду в состоянии делать большую работу, а маленькую — через довольно долгое время.

Возвращение = ликвидация. В какой клоповник буду тогда помещен? Кошмар… Я не могу есть ни хлеба, ни каши, ни крупы, ни теста, ни капусты, ни свеклы, ни сала — с голода помру! Где мне тогда в клоповнике инвалидов получать курицу? Конец дням Аранхуэса.[281] А сама поездка… Эта мелкая тряска поезда и парохода доводит общую боль моих костей до исступления. По крайней мере, моя гибель отделит меня от нынешней линии.

Пылаю негодованием. О, эти безобразия!!!!! Договорились до выборности совслужащих! Чистка должна быть связана с переделкой системы работы!!! Так я и пошел в эту каторгу! Комсомольцы будут переделывать мою систему. И это в торжественных аршинных резолюциях почтеннейших учреждений — МК, МКК, М<осковский> И<сполнительный> К<омитет> и т. д. Никогда не было раньше таких потоков демагогии, словесности и идиотизма.

Но хуже всего — К<оммунистический> И<нтернационал>. О, о, о!! Это ужас!! Никогда он не был низведен так низко. Авантюризм, допинг, блеф. Может быть, руководящие товарищи от отчаяния бросились в эту вакханалию? Они были выше этого. А теперь — авантюризм, демагогия, дилетантизм. О международном положении просто забыли, вакханалия… Подальше… подальше. Болезнь, независимо от этого, сама пришла, но спасает. Чтобы я пошел под ферулу[282] Ло-минадзе[283], Андрея[284] и всех лево-ребяческих тупиц и словесных мельниц??

Но и во всем так. Идиотизм порвал все плотины. «Дядю Ваню»[285] сняли! Для пролетариата, дескать, нужна бодрая музыка, поэтому запрещают все минорные пьесы. В Сибири уже признали оперу — вообще оперу — вредной. У нас еще Авель[286] немножко ограждает — ненадолго. На музыкальном съезде постановили писать пролетарскую музыку. Постановили писать пролетарскую музыку!!!!!! Ну что это такое!

Никогда не было повсюду и во всем такого низкого уровня. Роза Люксембург громила Vulgarmarxismus[287], а теперь гораздо хуже и глупее всякого Vul-garmarxismus. Болезнь спасает, смерть спасет. Но болезнь сама собой. Не я ее сочинил. Она властная. Она скрутила. А Вы этого не понимаете.[288]Но, выполняя указание кремлевских вождей, Карахан «убаюкивает» Чичерина:

Я не сомневаюсь, что Вам придется подлечиться в Висбадене, чтобы собрать силы для переезда в СССР. Никто здесь не думает, что Вы должны приехать во что бы то ни стало, несмотря на медицину. Приехать как можно скорее, но считаясь с медициной, — вот, как думают здесь. Вы, конечно, сами понимаете, насколько важно политически, чтобы Вы приехали в СССР, чтобы об этом вся страна знала. А затем, если и Вам не понравится и врачи найдут, можно спокойно опять ехать, не боясь никакого вредного политического эффекта. Никто не думает сделать из Вас Саид-Пашу[289], в этом Вы должны быть уверены, Вам пойдут навстречу в любом Вашем желании; но, пока Вы не приедете, не хотят принимать никаких решений, хотят Вас повидать, с Вами поговорить и вместе с Вами принять то решение, которое будет и в интересах ЦК и Ваших личных.[290]

Молотов тоже вразумляет Чичерина: «Все же Ваше имя неразрывно связано с СССР и принадлежит ему. Неужели же мы не можем настолько внимательно и серьезно подойти к делу, чтобы организовать удобный переезд и максимально благоприятные условия Вашей жизни и лечения в нашей стране?»[291] Но Чичерин яростно возражает:

Мой переезд никто удобно устроить не может, ибо тряска поезда и качка парохода неустранимы. При случае приходится и на верную смерть ехать, можно и на почти верный паралич ехать, и эта пытка, каковой являются для меня тряска и качка, может быть необходима, но целесообразно ли? Публика будет говорить гадости, вспоминать непогашенную луну и прочее — желательно ли?[292]

Чичерин имел в виду запрещенную «Повесть непогашенной луны» Б.А.Пильняка, в основу сюжета которой легла история неожиданной гибели наркома по военным и морским делам СССР М.В.Фрунзе, умершего на операционном столе от передозировки хлороформа. Вынужденный отвечать на письма «руководящих товарищей», более всего опасавшихся появления за границей еще одного «Шейнмана» и всячески уговаривавших номинального главу НКИД поскорее вернуться на родину, Чичерин в письмах Сталину, Ворошилову, Молотову и Рыкову не скрывал свое негативное отношение к внешнеполитическому курсу Политбюро и «гибельной» линии Коминтерна, указывая, например, что «крики о социал-фашизме — нелепый вздор»[293], и ужасаясь «кампанией против госаппарата», «разрушением» НКИД[294], что, по словам больного, приводило его в «безграничное отчаяние» и способствовало обострению «патологических состояний, питаемых также отношениями с Литвиновым». С мрачной иронией нарком предлагал эпитафию для своей могилы: «Здесь лежит Чичерин, жертва сокращений и чисток».[295]

Для объяснения затянувшегося пребывания наркома за границей 22 октября в газете «Известия» появилось медицинское заключение о состоянии его здоровья, в котором говорилось, что «достигнутое продолжительным лечением улучшение не настолько еще значительно, чтобы можно было уже в настоящее время, без риска обострить основное заболевание (диабетический полиневрит), предпринять обратное путешествие в Москву и оставить Висбаден…». Впрочем, небезынтересна запись из дневника полпреда СССР в Норвегии А.М.Коллонтай, от 15 ноября, о ее встрече со Сталиным:

Я решила спросить о Чичерине, «верно ли, что он безнадежно болен и лечится в Германии, но нуждается в средствах. Это же для престижа Союза нехорошо». Сталин ответил сухо, чуть раздраженно: «Все это сплетни. Ни в чем он не нуждается. Не столько лечится, сколько по концертам таскается[296] и пить стал. Вот это для нашего престижа не годится. А средствами мы его не ущемляем. Но пора ему назад, на родину. Не время сейчас просиживать на заграничных курортах, дома обставим его, как следует, полечим, где и как надо. Пускай отдохнет. Литвинов и один справится, промаха в дипломатии не даст».[297] Хотя больной предпочел бы и дальше оставаться в Висбадене, 3 декабря Политбюро сочло желательным «максимально ускорить приезд т. Чичерина»[298], и 6 январе 1930 г. он скрепя сердце вернулся в Москву.[299] А уже в апреле Чичерин жаловался брату: «…Я вообще абсолютно никого не вижу, ни с кем не переписываюсь, никаких сношений ни с кем не имею, никаких дел не делаю, никому ничем помочь не могу, абсолютно изолирован…»[300] Но официальная «ликвидация» многолетнего главы дипломатического ведомства РСФСР и СССР произошла только летом: 21 июля Чичерин был освобожден по болезни от обязанностей наркома по иностранным делам и заменен своим антагонистом Литвиновым, первым и вторым заместителями которого назначили соответственно Крестинского и Карахана.

Вскоре за границей распространились слухи, будто Чичерин «стал алкоголиком и в нищете своей дошел до того, что начал побираться на московских улицах», а «его нервное заболевание в конце концов привело к слабоумию».[301] Хотя это являлось, мягко говоря, сильным преувеличением, невозвращенец

А.Г.Бармин подтверждал, что ленинский нарком «был обречен жить в нищете, в тесной квартирке без отопления, испытывая нужду в повседневных продуктах, пока не вмешался ЦК…»[302] Чичерин скончался от кровоизлияния в мозг 7 июля 1936 г. и был похоронен на Новодевичьем кладбище.

* * *

Комментируя постановление ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г., эмигрантская печать сообщала о намерении «смертников» учредить свою организацию, с центрами в Париже и Берлине, во главе с Г.З.Беседовским, помощниками которого намечены-де Г.А.Соломон и А.Д.Нагловский, причем «весьма близко к обществу стоит вдова Красина»[303]. По сведениям «Руля», общество невозвращенцев собиралось заняться политической деятельностью, в том числе устройством публичных докладов, и сбором финансовых средств для потенциальных беглецов из числа советских чиновников, уходу которых с большевистской службы за границей препятствуют-де их «сомнения в нахождении хлеба насущного». Для изыскания денег, язвила газета, «предполагается устройство концертов и даже собственного бала с выборами “королевы невозвращенцев”».[304]

Пока же, 11 января 1930 г., прокурор Верховного суда СССР П.А.Красиков подписал «инструкцию» о порядке возбуждения дел против невозвращенцев и исполнения по ним приговоров. В документе указывалось, что органы государственной власти и учреждения, направляющие или командирующие должностных лиц за рубеж, должны немедленно сообщать о каждом случае отказа на предложение вернуться в пределы СССР, так как самовольное оставление указанными лицами «места их службы за границей с укрывательством места своего проживания за границей, а равно уклонение от принятия предложения вернуться или неявка в назначенный срок в подлежащий орган Союза ССР на территории Союза ССР, приравниваются к прямому отказу вернуться». Одновременно с началом следствия предусматривалось наложение ареста на имущество обвиняемого и привлечение к уголовной ответственности всех граждан, имевших сведения об означенном имуществе и не сообщивших об этом следственному органу.[305]

Все приговоры по делам невозвращенцев подлежали оглашению через газету «Известия», которая уже 28 января напечатала первый судебный вердикт по извлеченному из архива (после трехлетнего замалчивания!) делу бывшего представителя общества «Хлебопродукт» в Берлине старого большевика А.М.Миллера-Малиса. Он, согласно приговору, тоже скрыл некоторые факты из своей биографии, присвоил казенные деньги и отказался вернуться в СССР[306], вследствие чего возникала прямая аналогия с делом «растратчика» Беседовского, а советской общественности внушалась мысль, что все невозвращенцы «одним миром мазаны», то есть — мошенники, перерожденцы и изменники!

Помимо определения карательных санкций[307], еще 15 декабря 1929 г. Политбюро создало «комиссию в составе тт. Кагановича, Микояна, Литвинова, Орджоникидзе и Мессинга для изучения причин, вызывающих разложение наших работников за границей и отказы возвращаться в СССР»[308], а три недели спустя, 5 января 1930 г., утвердило внесенный «комиссией т. Кагановича» проект постановления[309], в котором говорилось:

Основной и важнейшей причиной предательства значительной части сотрудников советских учреждений за границей является их политическая неустойчивость, неверие и, подчас, враждебность к политике наступления на капиталистические элементы и, зачастую, рождающаяся в связи с этим враждебность к успехам социалистического строительства в нашей стране, а также и легкая подверженность буржуазному идеологическому воздействию и материальным соблазнам окружающей обстановки. Это вытекает из условий классовой борьбы и обострения ее на данном этапе, а равно из влияния враждебных капиталистических групп и враждебной прессы.[310]

Исходя из этого Политбюро выдвигало требование «обеспечить самый тщательный подбор сотрудников» загранучреждений с точки зрения их «политической устойчивости и преданности партии и советской власти», максимально усилить «идейную большевистскую работу» и «объявить абсолютно недопустимым для служащих иметь какую-либо личную связь и сношения с бывшими работниками, оставшимися за границей, отметив, что эта связь равносильна предательству и измене». Предусматривалось также предупреждение инофирм о том, что всякие сделки с ними «будут прекращены впредь до устранения посредничества бывших советских служащих», и безоговорочное увольнение «всех белоэмигрантов» из советских загранучреждений с максимальным сокращением в них числа иностранных подданных.

Предписывая «усилить борьбу с личным бытовым разложением (посещение ночных ресторанов и подобных им разлагающих учреждений)», Политбюро рекомендовало, наряду с проведением соответствующей идейновоспитательной работы, «организовать более благоприятную бытовую обстановку, создав советскую колонию с концентрированием в ней обслужи- < вания в бытовом отношении», то есть устройством столовой, клуба и других подобных учреждений. Предлагалась, по сути, изоляция служащих и членов их семейств от окружающей «буржуазной» среды, а «важнейшим фактором борьбы с разложением работников» провозглашалась «борьба с ложно понятым представлением о поддержании престижа в одевании и подражании в поведении на банкетах, на обедах и т. п.»!

Во исполнение директивы высшей партийной инстанции Микоян издал секретный приказ по своему наркомату (за № 363/с от 8 февраля 1930 г.), который объявляли под расписку всем советским гражданам, служившим в берлинском торгпредстве и подконтрольных ему организациях. Хотя доку- ент не подлежал оглашению и хранился, вместе с расписками, в секретношифровальном отделе, текст циркуляра, благодаря одному из будущих невозвращенцев, попал в редакцию эмигрантской газеты «Руль» и был опубликован. Секретный приказ наркома почти дословно повторял директиву По- литбюро от 5 января, требуя рассматривать невозвращенцев «как предателей и изменников», окружить их «атмосферой бойкота и презрения».[311]

Со своей стороны президиум ЦКК вынес 3 января решение о «проверке и чистке заграничных ячеек ВКП(б) в Берлине, Варшаве, Вене, Праге, Лондоне, Париже и в Италии», для чего образовал комиссию в составе З.М.Беленького (председатель), П.Ф.Сахаровой и Г.А.Коростелева.[312] Чуть позже, 23 января, президиум ЦКК поручил «комиссии в составе тт. Кагановича М. (председатель), Шушкова, Сулимова и Судьина произвести проверку членов ВКП(б), находящихся в сов<етских> учреждениях в Америке»[313], а 13 мая постановил: «Членов и кандидатов в <члены> ВКП(б), работающих в сов<етских> учреждениях в Турции, Персии[314], Греции, Афганистане, Западном Китае, Аравии, Манчжурии и в лимитрофах (Латвии, Эстонии, Литве), проверить после XVI съезда ВКП(б)».[315]

О результатах чистки заграничных ячеек свидетельствуют протоколы комиссий ЦКК. Так, в ходе растянувшейся с 13 февраля по 4 апреля 1930 г. проверки многочисленной берлинской ячейки были вынесены решения о снятии с заграничной работы 72 из 205 коммунистов с исключением 7 человек из партии.[316] Проверяя с 6 по 12 марта гамбургскую ячейку, комиссия ЦКК посчитала необходимым откомандирование в СССР 16 из 39 партийцев.[317] В результате обследования 15–16 марта лондонской ячейки из 33 коммунистов были сняты с заграничной работы 14 и еще двое исключены из партии.[318] По итогам чистки 27 марта парижской ячейки откомандированию в СССР подлежали 21 из 59 коммунистов, но еще трое были исключены из ВКП(б), а 13 получили выговоры и строгие выговоры.[319] При проверке 2 апреля римской ячейки из 14 коммунистов на родину были отправлены 10 с исключением одного из них из ВКП(б)[320], а при чистке 5 апреля генуэзской ячейки из 16 коммунистов на родину откомандировали 8, одного из которых также лишили партбилета.[321]

Правда, суровость проверочных комиссий способствовала появлению все новых «изменников», как это произошло, например, в той же Генуе, где невозвращенцем стал даже бывший чекист! Георгий Федорович Вуколов родился в 1895 г. в семье торговца мясом, получил «низшее» образование и, вступив в 1918 г. в ряды большевиков, с 1919 г. служил в органах ВЧК-ГПУ. Хотя в мае 1923 г. его исключили из партии «за использование служебного положения в личных целях», в 1926 г. он был восстановлен в ВКП(б), а с апреля 1928 г. числился в штате торгпредства СССР в Италии как специалист «по мясному делу».

Но проверочная комиссия в составе П.Ф.Сахаровой и торгпреда М.М.Васильева установила, что Вуколов «политически над собой совершенно не работает, в партийной жизни не активен, участвовал в пьянствах и дебоширил», а, главное, «ездил в отпуск в Париж и Ниццу», где его жена «встречалась со своим бывшим мужем-белогвардейцем». Объявив Вуколову «строгий выговор с предупреждением за пьянки с дебошем и потерю классового чутья», комиссия вынесла решение о снятии его с заграничной работы в течение месяца. Но вчерашний чекист уехал в Берлин, где открыл…мясную лавку! Лишь 31 августа 1931 г. ЦКК исключила Вуколова из партии «как предателя интересов рабочего класса» и постановила «дело о нем передать прокурору Республики».[322]

Глава 3

«ДЕЛО С.Л.»

(С.М.Литвинов)

1. Младший брат

В рекомендательном письме от 8 февраля 1924 г., адресованном в Наркомат внешней торговли, замнаркома по иностранным делам М.М.Литвинов заявлял:

Своего брата, Савелия Максимовича Литвинова, могу без малейшего колебания рекомендовать на ответственную должность как честного и преданного интересам Советской власти работника. Хоть и находясь вне партии, он с первых же дней Октябрьской революции работал в качестве ответственного сотрудника в советских учреждениях, в том числе в берлинском полпредстве. Он — опытный организатор и знаком с коммерческим делом теоретически и практически. За его добросовестность и политическую лояльность ручаюсь полностью.[323]

Увы, не прошло и пяти лет, как судьба навсегда разлучила братьев, а Литвинов младший, арестованный французской полицией по обвинению в мошенничестве, был во всеуслышание объявлен в Москве «архижуликом»! Впрочем, громкий судебный процесс в Париже над родным братом главы советского дипломатического ведомства настолько обеспокоил кремлевскую верхушку, что «дело С.Л.» не менее двух десятков раз обсуждалось на заседаниях Политбюро, заносившего свои решения в особые секретные протоколы.

Современник иронизировал, что редко братья оказывались бы столь несхожи: «упитанный и грузный, с физиономией типичного буржуя», Максим и «маленький, сухой, тонкий, изысканно одетый, всегда тщательно выбритый, совсем приказчик из хорошего дома или клубный крупье», Савелий, и единственное, что их как-то внутренне роднило, — присущие обоим замкнутость, неразговорчивость.[324]

Старый большевик Литвинов, настоящая фамилия — Валлах, став политэмигрантом, обосновался в Лондоне, где, устроившись агентом по продаже сельскохозяйственных машин, в 1916 г. женился на молодой писательнице — религиозной англичанке-католичке, происходившей из добропорядочной буржуазной семьи и не знавшей, похоже, не только о бурном прошлом, но даже, видимо, и о происхождении своего мужа. Опасаясь, что еврейские родственники «скомпрометируют» его, Максим всячески избегал какого-либо общения с ними, но делал исключение для Савелия: братья переписывались.

После Февральской революции 1917 г. Максим, принятый на службу, «в чине старшего делопроизводителя по Министерству земледелия», в Русский правительственный комитет в Лондоне, горько жаловался Савелию на «затруднения, преимущественно финансового свойства», мешающие ему вернуться на родину. Сокрушаясь, что «трудно рассчитывать на такой заработок в России, который позволял бы и самому прожить кое-как, при тамошней дороговизне, да еще и семье посылать в Англию», Максим делился с братом своими переживаниями:

Тяжело жить вдали от революции, о которой мечтал всю жизнь, но нелегко и жертвовать семьей. Получается положение весьма трагическое. Боюсь, что если не удастся поехать теперь, то засижусь за границей на всю жизнь, ибо при торжестве контрреволюции, почти неизбежном в случае дальнейшего продолжения войны, амнистия будет похоронена. М<еныпеви>ки и с<оциалисты>-<революционе>ры, по-моему, продали революцию.[325]

Уже в апреле 1918 г. Максим, неожиданно для себя оказавшийся в роли дипломатического представителя РСФСР в Великобритании, напишет брату:

Дорогой Савелий!! Наконец-то есть возможность переслать тебе пару слов, но мой курьер едет через пару минут, и много писать не приходится.

Много всем нам пришлось пережить за последнее время. Последние месяцы у меня были бурные. Представляю официальную Россию, — вероятно, не надолго. Рвусь всеми силами на родину: будь что будет. Айва[326] тоже стремится туда, но думаю ее оставить здесь, если даже уеду. Миша[327] — молодец. Ему уже 14 месяцев. Мальчишка чудесный, веселый и здоровый. Ожидается сестричка для него.

Ну, спешу. Всех благ. Авось, еще когда-нибудь увидимся. Адрес не за чем давать, почта для России не действует. Тяжело все-таки на душе, когда подумаешь о России.

Привет всем от нас троих. Ваш Максим.

Литвинов старший, несомненно, любил младшего брата, но всегда держал его на расстоянии и, например, в августе, когда тот просился в Лондон, ответил ему категорическим отказом:

Дорогой Савелий, вот возможность переслать письмецо, но написать не успел, через 5 мин. вализа должна быть запечатана и отправлена на вокзал. Пару слов лишь.

Получил твое письмо. Вытребовать тебя курьером, к сожалению, неудобно: твоя фамилия может скомпрометировать меня. По той же причине не мог ни писать, ни телеграфировать. Твои телеграммы доставляли неприятность.

Живем ничего. Айва и я чувствуем себя в физическом отношении недурно. Будущее мрачно и тесно связано с судьбой русской революции. Миша растет прекрасным мальчиком: живой, веселый, прекрасные глаза и личико. Ему уже 17 месяцев. Скоро будет у него сестрица (Таня), через месяц, что ли.

Думаю, недолго придется оставаться здесь. Придется уехать или заставят. Подробности со следующим курьером.

Привет твоим. Максим.

Но англичане так и не признали новоиспеченного «посла», а в сентябре 1918 г. Максима заключили в лондонскую тюрьму — в отместку за арест в Москве руководителя британской дипломатической миссии Брюса Локкарта, на которого вскоре и обменяли. Вернувшись, наконец, на родину, Литвинов был введен в коллегию НКИД, которая тогда же командировала его в Стокгольм. Накануне отъезда, 20 ноября, Максим писал брату:

Дорогой Савелий!

Датскую и шведскую визы получил. Через несколько часов сажусь на пароход «Ингерманланд», вопреки всяким слухам об английской эскадре… Авось, свинья не съест. Буде, что случится со мной, помни, что я стремился всегда оградить своего Мишу (да и Таню) от неизбежных неприятностей, связанных с их происхождением… Удастся это лишь в том случае, если они сами, да и их мать, останутся в неведении относительно их происхождения. Считайся, пожалуйста, с этой моей волей, если будешь писать им когда-либо. Ничего не имею против того, чтоб они никогда с нашими другими родственниками не встречались, а то ведь «тайна» раскроется.

Ну, всего лучшего. Надеюсь все-таки проскочить благополучно. Немало опасностей миновало меня в прошлом, — авось, минует меня и чаша сия.

Привет Фанни и младо-большевикам[328]. Ваш Максим.

Горячее желание «пламенного революционера» скрыть от жены и детей свое еврейское происхождение заставило его убедить Савелия тоже поменять родную фамилию «Валлах» на партийную «Литвинов»: сам Максим обзавелся ею уже после своего знакомства с парижской тюрьмой Sante, куда попал в январе 1908 г. из-за неудачной попытки разменять пятисотрублевые купюры, экспроприированные большевиками в Тифлисе.

Впрочем, младший сын мелкого служащего «хлебной фирмы» из окраинного Белостока не пошел по стопам брата-бунтаря: окончив коммерческое училище, Савелий занимался «торговыми делами» в разных фирмах, в 1917–1918 гг. трудился на «фабрике военного обмундирования», а с 1919 г., благодаря протекции Максима, служил в должности старшего контролера в Наркомате государственного контроля РСФСР, в котором одно время даже заведовал отделением.[329] Но, чем-то проштрафившись, Савелий не задержался на большевистской службе (его спасло заступничество брата, обратившегося к Дзержинскому) и уже в 1921 г. оказался в Варшаве, где, работая в «благотворительном обществе»[330], был якобы «уличен в больших хищениях и от суда спасся бегством»[331].

Савелию не оставалось, видимо, ничего иного, как продолжить советскую карьеру, и в 1923 г., опять же благодаря содействию брата, он был причислен к берлинскому торгпредству, которое возглавлял тогда старинный друг Максима — болгарин Б.С.Стомоняков, назначенный вскоре еще и замнарко-ма внешней торговли. Во всяком случае, в 1924 г. Савелий вернулся в Москву в должности «уполномоченного Торгового представительства СССР в Германии для СССР». Введенный также в правление «Русско-английского сырьевого общества» («РАСО»), брат замнаркома пользовался тогда «неограниченным» доверием со стороны руководства берлинского торгпредства[332], без спроса которого, хвалился Савелий, «я выдавал дружеские векселя, построил дом для конторы[333] и моей квартиры, купил себе автомобиль — и никогда начальство в Берлине не оспаривало моих действий».[334]

Косвенно это подтверждает и письмо заместителя торгпреда Р.П.Аврамова (с пометками: «Лично. Совершенно секретно. В собственные руки. Никому другому не вскрывать»), от 19 мая 1925 г., адресованное Стомонякову:

Дорогой Борис Спиридонович!

Был у меня сегодня тов. Литвинов С.М. и сообщил, что в свое время Вами ему было обещано, в случае его перехода на службу из РАСО в нашу Московскую контору, то же жалование, которое он получал до того времени в РАСО, а именно 600 руб. После перехода тов. Литвинова на службу к нам, ввиду трудности урегулирования вопроса о его жаловании, он некоторое время оставался на службе и у нас и у РАСО, получая по 360 руб. и у нас и там.

В октябре прошлого года, по настоянию тов. Рубинштейна[335], тов. Литвинов отказался от всякой работы в РАСО и всецело отдался работе в нашем Московском отделении, получив при этом уверение, что в отношении жалования он от этого не пострадает. Были проекты платить ему от берлинской «КНИГИ»[336] (за работу, которую он все равно для этой последней проделывал в Москве) часть его жалования, другую же часть платить ему в Москве. Однако из этого проекта ничего не вышло…[337]

Так как разница между фактическим и обещанным жалованием выдавалась Савелию в виде аванса, он ходатайствовал о погашении возникшей за ним задолженности, и Аврамов убеждал Стомонякова:

Я думаю, что тов. Литвинов настолько ценный для нас работник, что мы просьбу его удовлетворить должны, приняв одновременно решение выдавать ему и впредь в виде авансов упомянутую выше разницу со списанием ее каждые шесть месяцев за счет торгпредства в Берлине в виде дополнительных расходов по Московскому отделению. Если, почему либо, Вы найдете, что этот способ является неудовлетворительным, прошу ваших инструкций. Для сведения сообщаю, что у тов. Литвинова тяжелая семья из девяти человек, и при нагрузке его в нашем отделении в Москве на все 100 % он никоим образом не в состоянии дорабатывать что-либо на стороне…

Но Савелий остался недоволен своим жалованием и уже в январе 1926 г. жаловался Рубинштейну, что из получаемых им 36 червонцев остается на жизнь лишь треть, ибо 9 червонцев надо отдавать за две «сырые комнаты» («своими деньгами, — негодовал он, — я содержу шесть квартир рабочих, так как квартирная плата взимается в зависимости от получаемого оклада») плюс 2 червонца уходят на коммунальные платежи (за воду и электричество), 3 — на подоходный налог, 2 — на профсоюзные взносы и еще по 4 — на оплату прислуги и школы для детей. «Насколько Вы знаете дороговизну московской жизни, — сетовал Савелий, — Вы понимаете, что семья, состоящая из девяти человек, не может жить на 12 червонцев в месяц».[338]

Поскольку новым берлинским торгпредом был назначен латыш К. М. Бегге, доверительные отношения с которым ни у Литвинова старшего, ни, тем более, у его брата не складывались, — в надежде поправить свое материальное положение Савелий добился перевода в торгпредство СССР в Италии для службы в его импортном отделе.[339] Но, пробыв в Милане всего лишь несколько месяцев, он уехал в Берлин, где вакансии для него почему-то не нашлось, о чем уже в феврале 1927 г. Савелий пожаловался самому Бегге:

Многоуважаемый Карл Микелевич,

…Вот уже восемь месяцев, как я получаю от советской власти жалование (по 1-ое сентября — от московской конторы, сентябрь по январь — от итальянского торгпредства, февраль — от «Азнефти»), совершенно не заслуживая этого, так как я все время ничего не делаю, не работаю, изнываю от тоски по работе и тщетно стучусь во все двери.

Когда я приехал из Италии в Берлин, я, имея на руках Ваше письмо о моей ненужности, не мог, конечно, обратиться к Вам с предложением своих услуг, — тем более, что у Вас происходили тогда большие сокращения. Вернуться обратно в Москву с семьей, состоящей из 6-ти человек, я также не мог, и я начал переписываться с Москвой на счет моей дальнейшей работы. Оттуда получил указание обратиться к представителю ВСНХ.

Но ВСНХ, не имея здесь своего аппарата, не мог устроить меня у себя, и Гуревич[340] поговорил обо мне с Вами и тов. Маковским[341]. По словам последнего, Вы выразили тогда свое согласие принять меня на службу в торгпредство, причем тов. Маковский сказал мне, что в ближайшие дни он подумает о том, какую именно должность он мне предоставит. В течение трех недель я ходил, звонил, писал тов. Маковскому, указывал ему на мое материальное стесненное положение, но получал через его секретаря неизменный ответ, что тов. Маковский еще думает.

Так как я этими «думами» не мог насытить свою семью, тем более, что «итальянские» деньги уже были на исходе, — я опять обратился в ВСНХ и меня послали в «Азнефть», где я и работаю с первых чисел февраля. Слово «работаю» я взял в кавычки, ибо в «Азнефти» никакой работы для меня нет, и хотя 10-го и 25-го каждого месяца буду, конечно, получать жалование, но это меня нисколько не удовлетворяет, так что мне, как я уже сделал это в Италии, придется и от этой должности отказаться…

Неужели же в Вашем торгпредстве, насчитывающем свыше 1000 человек и около 20–40 отделов и подотделов, не найдется соответствующего места для человека, который не только после революции, но и до войны, когда был избыток интеллигентных людей, занимал ответственные посты в крупных мировых фирмах…

Если бы я не был советским гражданином и не носил бы имени своего брата, я бы столько не унижался в своих просьбах, ибо мне без всякого труда удалось бы поступить в одну из тех частных фирм, в которых я служил до войны и которые до сих пор помнят меня с наилучшей стороны. Но то, что возможно было до войны, невозможно теперь, и в этом отношении положение беспартийных гораздо хуже теперь, чем до войны. Я надеюсь, что Вы не будете считать эту мою мысль контрреволюционной: это — факт, а факт, как известно, — упрямая вещь.

Предоставляя вышеизложенное Вашему вниманию, я прошу Вас судить меня, если я виноват в том, что 8 месяцев получаю жалование, не заслуживая его, и что я ровно 8 месяцев ничего не делаю и живу без пользы для себя и других. С.М.Литвинов.[342]

Но то ли Бегге не хотел, чтобы в торгпредстве было «контролирующее око» в лице родного брата одного из первых руководителей НКИД, то ли, что вероятнее, его смущали «сплетни» о Савелии, которые он всегда притягивал к себе, как магнит. Поэтому, желая объясниться, Литвинов младший вновь пишет Бегге:

Так как в берлинском и других торгпредствах сплетни и клевета играют большую роль (у некоторых товарищей умение сплетничать заменяет умение работать), то, как мне ни мерзко и отвратительно касаться и говорить о них, мне приходится задержать Ваше внимание и на этом предмете. В частной жизни люди интеллигентные относятся с презрением не только к тем, которые распространяют сплетни, бездоказательные слухи, но и к тем, которые прислушиваются к ним. Но, к сожалению, в нашей советской действительности это не так. Так что же? Давайте поговорим о том, что «сказала княгиня Марья Алексевна».

В Москве я прожил на виду у всех, на Кузнецком мосту против ГПУ, в течение 3-х лет, и я не слыхал ни о каких сплетнях ни обо мне, ни о других сотрудниках торгпредства. Но стоило приехать какому-нибудь товарищу из Берлина, как мы и наша работа были отвлечены разными вздорными слухами и сплетнями (Эпштейн против Гольдштейна[343], последний против Дикштейна, кто-то против Рубинштейна и т. д. и т. д.)

Итак, 3 года в Москве про меня никто не говорил, но стоило мне приехать в Берлин на один месяц, как уже готово! И квартиру он (т. е. я) купил за 30 000 марок (а не долларов?), и из Италии он уехал неизвестно по какой причине, и встречается он с неблаговидными лицами, чуть ли не с шиберами[344]. Все это дошло до меня и, вероятно, дойдет, если еще не дошло, и до Вас. Но если те лица, которые распространяют эти слухи, ничем доказать свои сплетни не могут, то я могу все сказанное ниже доказать самым неопровержимым образом. И далее Литвинов по пунктам опровергал все обвинения, а относительно своих берлинских знакомств возмущенно заявлял:

Не понимаю, почему это каждый не служащий торгпредства непременно должен быть шибером? И разве в Москве я встречался только с советскими служащими? И никто ничего не говорил и ни в чем не подозревал. Здесь же хотят, чтобы мы отказались от всех своих друзей, от самого себя, лишь бы не навлечь на себя подозрение. А я хочу стоять выше этих подозрений и вести себя в Берлине так, как я вел себя в Москве. Это будет честнее, чем сидеть, как крот, у себя дома, бояться показаться на людях, чтобы — не дай Бог — в чем-нибудь не подозревали… Я знаю, что сплетни и склоки съедали в берлинском и других торгпредствах не одного честного человека. Но я также знаю, что Вы, многоуважаемый Карл Микелевич, умеете отличать правду от лжи, а посему я обо всем этом Вам рассказываю, надеясь, что от высказанной мной здесь правды мне хуже не станет.

Но, так как Бегге по-прежнему не спешил с предоставлением Савелию должности, в дело вмешался Литвинов старший, обратившийся 14 апреля к торгпреду с пространным внушением, в суровом тоне которого проскальзывала и столь несвойственная для замнаркома просительная нотка:

Мой брат, Савелий Максимович, передал мне копию своего письма на Ваше имя. Я привык ограничивать свои личные рекомендации и ходатайства за знакомых лишь случаями самой крайней необходимости. Я позволяю вмешаться в Вашу переписку с С.М. лишь по следующим соображениям:

1. Тов. Ройзенман и другие ревизоры из Рабкрина и ЦКК неоднократно останавливались в своих докладах на практикующемся советскими учреждениями за границей излишнем перебрасывании людей с места на место. Движение сотрудников Наркомторга из центра в полпредство и обратно, действительно, приняло довольно широкие размеры. Мне самому приходится подписывать чуть ли не каждый день паспорта сотрудников НКТорга, командируемых в разные торгпредства, в том числе и Берлинское. Из этого можно сделать вывод, что Берлинское торгпредство продолжает нуждаться в новых работниках — для замены ли старых, оказавшихся негодными, или же для заполнения новых вакансий.

Мне казалось бы, в таком случае, вполне правильным и отвечающим интересам дела, а также режиму экономии, использование в первую очередь того годного человеческого материала, который можно найти на месте. О С.М. мне известно, что он имеет почти двадцатилетний коммерческий стаж и всегда высоко ценился теми фирмами, у которых он работал. Знаю также со слов ответственных товарищей, что его высоко ценили и в тех советских учреждениях, в которых он работал после Октябрьской революции. Были всегда о нем очень высокого мнения и т. Стомоняков, и т. Аврамов. И вот мне кажется немного странным и непонятным, что Берлинское торгпредство не может использовать факт его пребывания в Берлине и найти для него подходящую работу в то время, как из Москвы выписываются все новые и новые работники.

2. По отношению к С.М. совершена явная несправедливость со стороны НКТорга. Его сняли с работы в Москве, предложили поехать за границу, лишиться квартиры, мебели и проч. Убеждал его ехать такой ответственный работник, как заместитель торгпреда. А спустя два месяца ему предлагают ехать обратно в Москву, не учитывая тех трудностей, с которыми связано подыскание в Москве новой квартиры, а у него ведь семья в 6 человек.

3. Было бы особенно конфузно ввиду моих с ним родственных отношений, если бы ему, гонимому нуждой, пришлось оставить советскую работу и перейти на частную службу. Это дало бы некоторую пищу для кривотолков нашим врагам. Я не сомневаюсь, что Вы найдете изложенные соображения достаточно основательными, чтобы обратить личное внимание на это дело. Я подчеркиваю слово «личное», потому что убежден, что лишь недостатком аппарата можно объяснить данное ненормальное положение.[345]

Но заступничество брата не помогло, и в торгпредстве Савелий уже больше никогда не работал, туманно поясняя свои злоключения доносами и интригами, которыми, мол, только и живут во всех советских учреждениях. «Мне это надоело, — рассказывал Савелий, — и я ушел, послав соответствующее заявление во Внешторг. Брат за это упрекал меня». Оставив службу (а торгпредство утверждало, что его уволили за «злоупотребление доверием»!), Литвинов младший основал в Берлине общество «световой рекламы», но…прогорел.[346] После этого он занимался посредничеством между германскими фирмами и советскими хозяйственными организациями, о чем уже в ноябре 1928 г. писал эмигрантский журналист И.М.Троцкий:

Первые деловые шаги к торгпредству лежали тогда через порог частной квартиры Литвинова младшего. Это не было секретом ни для дельцов, ни для торгпредства. Литвинов младший служил как бы предварительной контрольной инстанцией для крупных сделок. Даже грозный Ройзенман и Кон, ревизовавшие недавно торгпредство и раскассировавшие значительную часть сотрудников и служащих, не рискнули посягнуть на брата замнаркоминдела. Авторитет Валлаха казался нерушимым.

«Замком» Литвинов, будучи в августе в Берлине, своей близостью к младшему брату всемерно укреплял его позицию в торгпредстве. На официальных приемах у Крестинского Литвинов младший неизменно присутствовал, обрабатывая именитых гостей от промышленности и финансов. И, хотя его немецкая речь оставляла желать многого, германские деловые люди, заинтересованные в поставках советской власти, внимательно к нему прислушивались. Русские же эмигранты, из сомнительного деляческого мира, на него положительно охотились.[347]

Но за внешним благополучием скрывались начавшиеся у Савелия неприятности, заставившие его опять идти на поклон к Литвинову старшему, который 10 августа 1928 г. ответил брату:

Я собственно легко мог себе представить, что ты — на краю гибели, пробовал заговорить с тобой на эту тему, но ты ее избегал, как вообще избегал интимных разговоров с глазу на глаз, привлекая всегда посторонних и не расставаясь с ними. Это меня несколько успокаивало, тем более, что ты намекал на какие-то связи. Трудно было поэтому думать тогда, что я — твоя «последняя надежда». Странно, право, даже непостижимо! Положение твое сложное, его надо бы обсудить. Перепиской не выяснишь его. Но, главное, я ведь после этого дважды виделся с Б<егге>, и я мог бы с ним поговорить о тебе. Ведь я никогда с ним о тебе лично не говорил, переписывался лишь, а это не одно и то же. Конечно, на положительные результаты разговора с ним трудно было рассчитывать, но все же при совместном обсуждении выход, авось, и нашелся бы…

Без знания всех фактов невозможно обращаться и к «высшей власти», если бы даже такое обращение имело какой-либо смысл. Но этого смысла я не вижу. «Высшей властью» в данном случае является соответствующий нарком[348], но с ним-то у меня отношения весьма натянутые. При разговоре я тебе объяснил бы мои отношения с ним и со всяческой «высшей властью» вообще, но бумаге не все доверишь. Но даже при наилучших отношениях он раньше всего и неизбежно предложил бы расследовать твое дело с вызовом тебя в Москву. Готовность ехать в Москву считается ведь единственной пробой лояльности. Поехал ли бы ты? Не знаю даже, мог ли бы я тебе это советовать, ибо никаких гарантий безнаказанности никто заранее не давал бы.

Неужели ты думаешь, что моего заявления о твоей невиновности было бы достаточно для ликвидации всего дела, о котором осведомлено третье ведомство, а вероятно, и ячейка? Правда, мне раз удалось вытащить тебя из беды, когда покойный Дз<ержинский> поверил моему слову, но тогда порядки были иные, отношение ко мне иное, да и люди другие. Теперь это не пройдет. Вообще, твоя беда, Савелий, в том, что ты совершенно не знаешь наших порядков и психологии наших людей… Поэтому тебе и не удалось установить правильных отношений с сов<етскими> учреждениями, с сов<етскими> людьми. Твоя логика, брат, хромает, страдая излишним формализмом и прямолинейностью. Возможна и другая логика, убийственная для твоих претензий, жалоб и обид. Так вот, твоими рассуждениями, которые тебе кажутся неотразимо логическими, здесь никого не убедишь.

Одна у меня надежда помочь тебе, но весьма слабая. Один из моих близких приятелей намечен торгпредом[349]: авось, он согласится, несмотря на все, устроить тебя. Беда в том, что он не соглашается еще ехать, опротестовывает свое назначение, находится сейчас в отпуску, и его судьба окончательно выяснится не раньше, чем через 8-10 недель[350]. А затем удастся ли ему настоять на утверждении тебя центром вопреки, вероятно, протестам третьего ведомства и ячейки. Во всяком случае, это не исключено, и кое-какая надежда у меня есть. Но как тебе продержаться пока?…Ты всегда верил в чудо, в кривую, которая, действительно, как всегда, вывозила. От души желаю тебе этого и в настоящий момент. Твой Максим.[351]

2. Вексельная мистерия

В октябре 1928 г. Савелий приехал в Париж, где остановился в отеле на улице Монтень, в двух шагах от Елисейских полей. Постоялец, рассказывала хозяйка, «был нетребователен, неразговорчив, платил за комнату посуточно и трижды в день осведомлялся, нет ли для него писем. 9 ноября я передала ему письмо со штемпелем судебного пристава. Литвинов повертел конверт в руках и потом вскрыл его тут же, у моей конторки. Прочел бумагу, аккуратно вложил обратно в конверт и попросил приготовить ему счет… На следующий день он уехал, не сказав, куда».[352]

В письме сообщалось об опротестовании векселя на сумму 10 238 фунтов стерлингов, выписанного Литвиновым младшим от имени берлинского торгпредства и датированного 5 мая 1926 г. Одновременно выяснилось, что в парижском Центральном коммерческом банке ждут оплаты еще шесть таких же векселей на общую сумму 200 тыс. фунтов или примерно 25 млн. франков. Хотя переучесть их попытался некто Марк Иоффе, представлявший интересы группы предпринимателей — берлинского финансиста Якоба Альшица, директора бохумского отеля Вилли Либориуса и лондонского купца Симона, административный совет банка переадресовал маклера к частному поверенному Лютц-Блонделю.[353]

Как пояснял бывший заведующий правовым отделом берлинского торгпредства А.Ю.Рапопорт, речь шла о так называемых переводных векселях, смысл которых заключался в следующем:

Векселедержатель (трассант) выписывает векселя на имя своего должника (акцептанта), и последний, поставив свою подпись, тем самым признает себя векселедателем. Для дальнейшей передачи векселя трассант ставит на обороте векселя свое жиро[354]. Литвинов выписал векселя, обозначивши трассантом себя самого, на имя торгпредства. А за сим поставил акцепт от имени торгпредства в качестве доверенного последнего и на обороте поставил опять свою подпись в качестве трассанта. Векселя были выписаны на простой бумаге, с платежом в Париже, сроком на два года. Формально Литвинов имел возможность выписать векселя в мае 1926 г., так как он в это время имел доверенность, выданную ему в Москве Бегге для управления московской конторой торгпредства. Однако, рассуждая строго юридически, Литвинов по этой доверенности имел право трассировать векселя от имени торгпредства, то есть принимать векселя от должников, но не акцептовать, то есть не обязываться векселями. Это вытекало и из характера работы московской конторы, которая, между прочим, должна была получать векселя от советских хозяйственных организаций в уплату за заказанный ими товар для обеспечения векселей, которые выдавались торгпредством от своего имени фирмам, поставлявшим товар для этих организаций. Литвинов же выдал векселя, обязывавшие торгпредство к платежу.[355]

На обороте векселя, вслед за жиро Литвинова, было проставлено жиро Иоффе, от которого бумага перешла к Лютц-Блонделю и таким образом формально Литвинов выходил из игры. Но 3 ноября 1928 г. в полицию обратились советские юрисконсульты К.Д.Зеленский и С.Б.Членов, которые, представляя интересы соответственно торгпредства и полпредства СССР во Франции, доказывали, что предъявленные векселя являются фальшивыми.[356] Аналогичное заявление сделало и торгпредство СССР в Германии, в сообщении которого, от 12 ноября, говорилось, что Савелий Литвинов, действительно, «состоял короткое время помощником торгового агента и в течение нескольких дней исполнял его обязанности», но был уволен 1 июля 1926 г. Более того, он украл-де 40 тыс. рублей, а векселя, сфабрикованные им уже после своего ухода из торгпредства, представляют собой «такую грубую подделку, что лица, принявшие их, едва ли могут считаться добросовестно заблуждавшимися»[357]

Но еще до упомянутого заявления старший бухгалтер парижского торгпредства С.Б.Файнберг обратился к Лютц-Блонделю с просьбой не опротестовывать «подложный» вексель…в обмен на 5 тыс. фунтов! «Я выпроводил его, — показывал на суде поверенный, — но ко мне затем стали являться всевозможные советские агенты. Все они предлагали покончить дело миром. Предлагали даже 30 процентов стоимости векселей. При этом разговоре с большевистскими агентами присутствовали два сотрудника Сюртэ[358], которых я спрятал в комнате. Они запротоколировали это предложение, и протокол приобщен к делу».[359]

Так и не сумев погасить скандал, торгпредство обратилось в суд[360], и 10 ноября спорные векселя перешли в руки следователя. Но, хотя Иоффе и его компаньоны Алыпиц и Либориус немедленно примчались в Париж, Савелия там уже не было: в ночь на 11 ноября он скрылся — уехал в Базель, где, решившись на окончательный разрыв с большевистским режимом, подготовил свои «разоблачения» — записку в полтора десятка страниц, раскрывавшую некоторые «тайны» советских финансовых операций за границей.[361]

Савелий, например, уверял, что, если Госторгу нечем было платить по своим обязательствам, а это случалось очень часто, ему выдавались «дружеские акцепты» от имени берлинского торгпредства, а, «когда наступали сроки этим векселям, Госторг сам их оплачивал или брал такие же дружеские векселя у другого хозоргана». Савелий рассказывал, что как-то, при его содействии, лондонский «Аркос» учел векселей на 100 тыс. фунтов, и банки при этом «здорово содрали». В другой раз Савелию поручили реализацию крупной суммы червонцев на берлинской «черной бирже», но как только, негодовал он, я сдал вырученную иностранную валюту, как тут же объявили, что выкупаться советские банкноты не будут, ибо, мол, за границей все они — «фальшивые». В поисках финансовых средств большевики создавали также фиктивные коммерческие общества, от имени которых выписывали десятки векселей, а суммы, вырученные от их учета, использовали для нужд Коминтерна.[362]

Всей этой деятельностью заправлял-де член коллегии Наркомата внешней торговли, с ноября 1925 г. — Наркомата внешней и внутренней торговли, СССР В.3.Туров, который служил в берлинском торгпредстве еще с 1921 г., параллельно работая в ВЧК, и, по заданию Политбюро, участвовал в финансировании германской революции. В 1923–1924 гг. Туров занимал должность второго заместителя торгпреда и был, мол, очень дружен с Литвиновым младшим, которому вполне доверял. «Зимой 1925-26 г. (не то в декабре 1925 г., не то в январе 1926 г.) он, Туров, — утверждал Савелий, — под строжайшим секретом передал мне, что получил поручение от Коминтерна учесть векселя за границей и перевести эти деньги во Францию для начатия энергичной кампании в Марокко, Алжире и вообще Северной Африке».

Подобные распоряжения передавались-де Турову неоднократно, вследствие чего, уверял Савелий, когда «однажды я получил от Наркомторга приказ выдать из сумм торгпредства 500 тыс. рублей Коминтерну, я моментально это исполнил без всякого запроса своего берлинского начальства». Позже Аралов поделился, мол, с Савелием, что выданные им деньги отправлены в Англию и Францию «по приказу Чичерина, хотя замнаркоминдел Литвинов был против этого». Вообще, представляя себя жертвой «заговора», Савелий уверял, будто вся история со злополучными векселями подстроена руководством НКИД и ОГПУ с целью скомпрометировать его брата:

Между Максимом Литвиновым и Чичериным и Караханом существуют большие нелады и интриги на личной почве. ГПУ поддерживает Чичерина и преследует Литвинова, который всегда боролся с незаконными действиями ГПУ. Этим летом, когда я путешествовал со своим братом по Австрии, он мне особенно жаловался на обострение отношений между ним и Чичериным и выражал опасение, как бы Чичерин не подставил ему ножку в Москве за время его отсутствия. Но эту ножку Чичерин подставил ему теперь, в Берлине, совместно с ячейкой торгпредства…

Хотя слушание в коммерческом суде департамента Сена по иску Лютц-Блонделя об уплате по первому из выписанных Савелием векселей было назначено на 14 декабря, представлявший торгпредство парижский адвокат Александр Грубер возбудил ходатайство о том, чтобы отложить разбирательство в связи с уголовным преследованием обвиняемого, находящегося, мол, «в бегах».[363] Но, закончив свою «разоблачительную» записку, Савелий вернулся в Париж и даже якобы добровольно явился к следователю Одиберу, который, тем не менее, распорядился о взятии его под стражу.

Савелия арестовали 20 декабря, в семь часов утра, в третьеразрядной гостинице на авеню Виктория, где он снимал номер под фамилией Пренский. «Литвинов и его дама, — рассказывал один из служащих отеля, — приехали к нам неделю тому назад из Базеля. Сначала они сняли хорошую комнату, а потом, из экономии, перебрались в другую, за 25 франков в сутки. Жили скромно, никого не принимали, никуда по вечерам не выходили. Даже еду приносили с собой, чтобы не тратить лишних денег в ресторане».[364]

Обнаружив в гостиничном номере «неодетую девицу», полицейский комиссар Николь поинтересовался у Савелия: «Это ваша супруга?», на что тот, смущаясь, ответил: «Н…не совсем. Это — моя хорошая знакомая, мадемуазель Ева Пренская». Описывая столь пикантный эпизод в фельетоне «Каин и Авель», известный эмигрантский острослов А.А.Яблоновский предлагал «из двух братьев Литвиновых считать Авелем младшего брата, Литвинова-Пренского, “павшего жертвой любострастия”».[365] Но, когда на судебном процессе упомянутую даму (27-летнюю уроженку Вильно, служившую-де в парижском торгпредстве) назовут «любовницей» Савелия, он, вскочив, запальчиво возразит: «Госпожа Пренская, адвокат по образованию, — приятельница моя и моего брата!»[366]

Газеты писали, что при аресте Савелий возбужденно кричал: «Не я — мошенник, а мошенники — в торгпредстве!», грозя раскрыть всю правду, как деньги, вырученные от учета векселей, тратятся на коммунистическую пропаганду. Он утверждал, что под чужой фамилией скрывался вовсе не от французского правосудия, а исключительно от мести желавших-де расправиться с ним агентов Москвы, с которой вел безуспешный торг, предлагая урегулировать дело с векселями и обещая вернуть их за довольно крупную сумму. В тот же день, 20 декабря, полиция задержала Иоффе и Либориуса…[367]

Понятно, что мошеннические «проделки» родного брата одного из первых руководителей внешней политики СССР живо обсуждались мировой прессой[368], и еще в ноябре «Возрождение» напечатало стихи Lolo под «пушкинским» заголовком «Братья-разбойники»:

Старшему брату когда-то

В Лондоне строго сказали:

— «Знаем мы вашего брата -

Вон попросить вас нельзя ли?»

Но справедливо едва ли

Было сие изречение.

Брата еще не знавали -

Он не закончил ученья.

Старший был крупной особой,

Младший — щенок, подмастерье…

Нынче прославлены оба.

Оба внушают доверье…

Громкий успех, небывалый

Младший стяжает и скоро.

Он переплюнет, пожалуй,

Старшего плута и вора.

Сети повсюду раскинув,

И улыбаясь лукаво,

Младшему старший Литвинов

Шлет свое братское «браво».

Оба талантливы, гибки…

Каждому — что за ребята! -

Можно сказать, без ошибки.

Знаем мы вашего брата![369]

А еще через месяц, уже после ареста Савелия, пересмешник Lolo разразился очередным фельетоном — «Милые бранятся»:

Советской власти старожил,

Литвинов старший предложил -

За воровство и хулиганство

Лишить советского гражданства

Родного брата! Древний Рим

Он воскрешает неуклонно.

Как страж коммуны и закона,

Он тверд, велик, неумолим.

Он заглушает голос крови

И говорит, нахмурив брови:

— «Когда товарищ-коммунист

Бывает на руку нечист -

И попадается с поличным

Во вред торгпредствам заграничным,

Наш суд безжалостен и скор:

Пускай забудут к нам дорогу!

Мы все грешили понемногу,

Но, кто не пойман, тот не вор!

Мой брат попался — и для брата

Нет в Триэсерию возврата.

Я справедлив: вопрос решен, —

И совгражданства брат лишен!»

И гордый римлянин Литвинов,

Окончив пламенную речь,

Трибуну медленно покинув,

Сумел спокойствие сберечь.

В такие светлые моменты

Мы понимаем слово: «долг».

Зал потрясли аплодисменты,

Когда наш римлянин умолк.

А здесь поет его братишка,

Еще не пойманный плутишка:

— «Без огорчения и слез

Встречаю я судьбы удары…

Мой брат хитер: он, вместо кары,

Подарок братский мне поднес.

Коммунистического чванства

Я чужд — и всей душою рад,

Что от советского гражданства

Меня избавил добрый брат.

Его поступок джентльменский

Приятен сердцу моему:

Брат — плут советский, я — вселенский!

Кто раньше попадет в тюрьму?»[370]

Не отставал в остроумии и фельетонист «Последних новостей» Дон Аминадо, который в своем «Окончательном и отрицательном гороскопе на 1929-й год» под заголовком «То, чего не будет» пророчески замечал:

И если все со счета скинув,

Суд скажет — Он не виноват…

То все же младший брат Литвинов

Не будет там, где старший брат.[371]

Эмигрантская пресса недоумевала, почему большевики не пытаются, как обычно, замолчать скандальную аферу, а, наоборот, с какой-то подозрительной нарочитостью раздувают «вексельную мистерию», связанную к тому же с родным братом исполняющего обязанности наркома по иностранным делам СССР: Действительно, с первого взгляда должно представляться загадочным, почему до сих пор, ради поддержания престижа, торгпредство тщательно воздерживалось от заражения иностранной атмосферы вынесением сора из избы?

Почему, например, торгпредство примирилось с неприятием г. Шухгальтером[372]приглашения пожаловать в Москву и не возбудило против него преследования, а предоставило ему возможность приумножать богатства, добытые преданностью советскому режиму? Почему до сих пор торгпредство не останавливалось даже и перед оплатой фальшивых векселей, понимая, что безупречная репутация стоит дороже любой денежной жертвы? Да и какое значение может иметь денежная жертва для власти, которая в состоянии затрачивать миллиарды на индустриализацию, подымать, по мановению волшебного жезла Куйбышева, промышленную продукцию на 125 процентов, а урожайность на 35…[373]

В редакционной статье «Руля» высказывалось предположение, что в Москве решились на демонстративное наказание Литвинова младшего с целью положить конец практике снисходительности и послаблений в отношении «советских мошенников». Если власть не останавливается перед возбуждением уголовного преследования даже против «брата знаменитости», то, значит, не боится его разоблачений, считая, что, «как бы ни раздувать деяния Савелия, ни одна пылинка не сядет на незапятнанные ризы Максима».

Следствие по делу о векселях продолжалось целый год[374], в течении которого Литвинов младший содержался в той самой парижской тюрьме, где — ирония судьбы! — сидел некогда и его брат. Хотя молодой адвокат Жерар Стросс четырежды обращался к следователю Одиберу с просьбой об освобождении своего подзащитного под залог, каждый раз он получал отказ. В тюрьме Савелий изучал французский язык, готовясь к защите своего «доброго имени» на грядущем процессе. Но расследование дела осложнялось тем, что главного «свидетеля», Турова, не было уже…в живых, и Савелий высказывал предположение, что его приятеля «ликвидировали» чекисты.

В некрологе, подписанном руководством Коммунистической академии, в которую «научным сотрудником» за полгода до своей гибели неожиданно перешел вчерашний член коллегии Наркомторга СССР, говорилось, что Туров «погиб от руки убийцы» 10 июня 1927 г. «в 6 час. 45 мин. вечера около ст. Битца Московско-Курской железной дороги».[375] Но бывший сослуживец покойного, член коллегии НКИД Стомоняков, упоминал о «пулях неизвестных убийц», положивших «трагический и преждевременный конец этой многообещающей жизни»[376], а председатель Совнаркома А.И.Рыков выражал глубокое сожаление по поводу столь «досадной» (!?) потери «замечательного работника и великолепного товарища»[377]. Турова похоронили в «уголке коммунаров» Новодевичьего кладбища[378] рядом с могилой бывшего зампредседателя Реввоенсовета Республики Э.М.Склянского, о безвременной гибели которого в США тоже ходило немало всяческих слухов.

Но уже 30 июня, заслушав в секретном порядке информацию нового председателя ОГПУ В.Р.Менжинского, Политбюро решило: «Дело об убийстве Турова передать в суд с директивой о применении к главным виновникам высшей меры наказания и скорейшем (1–2 недели) разборе дела. Дать сообщение в газетах об аресте преступников».[379] Во исполнение сего в партийном официозе появилась лаконичная заметка о задержании двух бандитов, которые, мол, «в процессе следствия сознались в совершении убийства тов. Турова с целью ограбления».[380] Но данная версия убедила не всех, и, например, бывший управделами НКИД невозвращенец С.В.Дмитриевский приводил убийство Турова в качестве примера того, как ОГПУ прибегает к «услугам преступного мира», когда нужно без большого шума кого-либо «устранить».[381]

На следствии Литвинов уверял, будто переслал выписанные им векселя из Москвы в Берлин, где, как в свою очередь пояснял Иоффе, его знакомый по бирже некто Давид Капланский, оказавшийся к тому же дальним родственником Савелия, свел маклера с Туровым:

Я сказал ему, что векселя учесть трудно, что за это берут чудовищный процент: 40–45 процентов годовых. Гораздо лучше векселя не учитывать, а продать по дешевой цене. Туров спросил: «Сколько?» Я встретился с Либориусом, Симоном, Алыпицем. От них я не скрыл, что дело рискованное: векселя были сроком на два года, а за это время большевики могли либо обанкротиться, либо пасть. За долгосрочные векселя можно было дать не больше 600 тыс. марок. На этой цифре мы с Туровым сошлись. Он получил деньги, а я — векселя. Внешний вид векселей (отсутствие печати и простая бумага) меня не удивили, так как я рассматривал их скорее как долговое обязательство.[382]

Но в Москве не верили в фантастическую версию обвиняемых и считали, что, поскольку со времени увольнения материальное положение Савелия было весьма затруднительным, он нашел способ поправить его, то есть сфабриковать векселя на крупную сумму, датировав их задним числом, и через подставных лиц сорвать с торгпредства куш, — но…просчитался. Хотя сам обвиняемый горячо убеждал следователя, что является невинной жертвой вероломной интриги большевиков, которые, мол, «убрали» Турова с целью скрыть концы в воду и не платить деньги, в Париже, как и в Москве, придерживались иного мнения.

Прокурор считал, что Туров не получал никаких векселей, поскольку в то время лечился в Висбадена, откуда поездка в Берлин занимает примерно одиннадцать часов, а дирекция санатория не зарегистрировала никаких отлучек пациента. «Как могло случиться, — недоумевал далее прокурор, — что Литвинов, выдав векселя на свое имя, признав себя должником на 25 млн. франков, не покрылся контрписьмом торгпредства? Почему Туров обратился к Литвинову, бывшему в Москве, когда он мог найти на месте, в Берлине, других векселедержателей? Почему векселя выписаны на простой бумаге, без печатей?»[383] Прокурор видел в этом доказательство подлога:

Выписывая векселя, Литвинов уже не состоял на службе, не имел бланков торгпредства и казенных печатей. Обвиняемый, правда, утверждает, что векселя сплошь да рядом выписывались на простой бумаге и что в печати не было ни малейшей надобности, но только первый вексель оплачен гербовым сбором, на остальных марок нет. Ясно, что Литвинов опасался, что первый же вексель будет опротестован, а в таком случае не стоило рисковать марками на весьма значительную сумму.

Прокурору казалось странным и то, что, когда подошел срок платежа по первому векселю, заинтересованные лица — Литвинов, Иоффе и Либориус — съехались в Париж. Для чего? Савелий, конечно, ссылался на обещание брата устроить его на службу в торгпредство. Но, может быть, он торопился в Париж для дележа «добычи»? Хотя Савелий уверял, будто впервые увидел Иоффе в коридоре у следователя, прокурор имел основания полагать, что они были знакомы по Берлину и не раз встречались. Тем более, что подсудимые, через посредство третьих лиц, делали попытки сговориться с парижским торгпредством и уступить ему векселя за пятую часть их стоимости. Отсутствовали доказательства и того, что Альшиц, Либориус и Симон заплатили за векселя 3 млн. франков или 600 тыс. марок. Нельзя допустить, говорилось в обвинительном заключении, чтобы опытные финансисты согласились на вложение в дело столь значительных средств на такой долгий срок, не оформив письменной сделки. Неправдоподобным казалось и то, что банкир Альшиц поверил Турову на слово и не потребовал у него даже расписки.

Мало того, Симон показал на допросе, что вообще не заплатил за векселя ни сантима, хотя и удовлетворил просьбу сообщников, заявив, что якобы вложил в дело 200 тыс. марок. И откуда метрдотель Либориус достал 300 тыс. марок? Сначала он утверждал, будто снял эти деньги со своего банковского счета, занял деньги у знакомых и сделал две закладные на свой дом в Берлине, но все это не подтвердилось. Тогда Либориус объявил, что крупные суммы хранились-де у него в…погребе! Альшиц, находившийся в бегах, тоже дал ряд противоречивых показаний и сначала говорил, что раздобыл 100 тыс. марок путем обмена имевшейся у него иностранной валюты, а потом вдруг заявил, что деньги ему дала жена, которая всегда, мол, хранила дома 25 тыс. долларов. Учитывая вышеизложенные обстоятельства, прокурор обвинял Литвинова и его сообщников в мошенничестве и подлоге.

Аналогичной точки зрения придерживались и в Москве, где еще 1 ноября 1928 г., заслушав информацию руководителей НКИД (Литвинова и Сто-монякова) и Наркомата внешней и внутренней торговли (Микояна и члена коллегии Ш.Л.Дволайцкого) по вопросу «О С.Л.», Политбюро ЦК ВКП(б) постановило:

а) Принять все меры, обеспечивающие ликвидацию шантажа без какой-либо уплаты с нашей стороны.

б) Для наблюдения за прохождением этого дела и для выработки директив, обеспечивающих исполнение постановления Политбюро, создать комиссию в составе тт. Хинчука[384], Стомонякова, Дволайцкого, Пятакова[385].

в) Предложить т. Микояну в недельный срок доложить Политбюро о тех мерах, какие предприняты НКТоргом для избегания такого рода случаев в дальнейшем.[386]

Вопрос «О С.Л.» указан также в повестке заседаний Политбюро от 12 и 29 ноября 1928 г., но в постановляющей части обоих протоколов лаконично значится: «Отложить».[387] В декабре Политбюро еще дважды возвращалось к вопросу «О С.Л.»: 6-го заслушало доклад Микояна и приняло «к сведению решение коллегии Наркомторга»[388], которое в архивном деле отсутствует, а 31-го, по информации Сталина и Ворошилова, постановило: «В связи с вопросом о С.Л. поручить т. Кагановичу сегодня же переговорить с тт. Литвиновым и Микояном».[389] Речь шла о предложении Ворошилова, который 29 декабря написал Сталину:

Судя по секретным телеграммам ТАСС, дело Савелия Л. принимает скандальный характер. Свистопляска печати, сенсационные разоблачения, всякие вымыслы и инсинуации окрашивают это дело в яркий колорит. Все это несомненно просочится и к нам (через иностранную прессу, через ТАСС и другие каналы).[390] Я полагаю, что мы должны осветить это дело в наших партийных и советских газетах. Надо толково и подробно изложить махинацию Савелия Л. и его сообщников, чтобы пресечь всякие кривотолки и слухи, которые неизбежно у нас начнут циркулировать.[391]

Сталин наложил резолюцию: «Правильно», и 3 января 1929 г. в газете «Правда» было напечатано официальное сообщение под заголовком «Подделка советских векселей»:

Париж, 26 декабря. (ТАСС.) На днях французской полицией арестованы бывший представитель берлинского торгпредства в Москве Савелий Литвинов вместе с компанией белоэмигрантов и международных мошенников, сфабриковавших фальшивые векселя с бланком (индоссаментом) берлинского торгпредства. Не имея возможности представить малейшие доказательства получения торгпредством каких-либо товаров под векселя, арестованные в своих показаниях используют избитую тему о пропаганде, утверждая, будто векселя выданы под финансирование Коминтерна. Внесение в чисто уголовное, явно мошенническое дело политических моментов является, очевидно, попыткой замутить дело и поэтому никого в заблуждение ввести не сможет. Реакционные французские газеты перепечатывают показания арестованных в обычных антисоветских целях.

Примечание ТАСС. Бывший заведующий московской конторой берлинского торгпредства, а затем сотрудник наших торговых организаций за границей Савелий Литвинов, уволенный со службы в мае 1927 г., задним числом сфабриковал ряд векселей и, пользуясь потерявшей силу старой доверенностью, выданной ему берлинским торгпредством, мошенническим путем бланкировал указанные векселя от имени последнего. По получении берлинским торгпредством сообщения об этом мошенничестве оно немедленно обратилось к французским и германским властям с просьбой о привлечении виновных к уголовной ответственности. Французская полиция 10 ноября сего года произвела в одном из парижских банков выемку всех выданных мошеннических векселей и в результате следствия, произведенного французскими и германскими властями, 20 декабря арестовала как самого Литвинова, так и двух его сообщников — Иоффе и Лабориуса. Мошенническая проделка против торгпредства, таким образом, не удалась. Авторы мошенничества в близком будущем предстанут перед французским уголовным судом.[392]

Очередное сообщение по делу Литвинова младшего появится в советской прессе только после судебного процесса[393], а пока, 13 марта 1929 г., Политбюро утвердило текст секретной телеграммы (яркий образец циничного прагматизма сталинской верхушки!), адресованной полпреду СССР во Франции

В.С.Довгалевскому:

Мы думаем, что адвокаты Савелия Литвинова центр тяжести перенесут с фальшивых векселей на компрометирующие письма Максима Литвинова, чтобы оскандалить советскую власть. Есть опасность, что при таком обороте Бон-кур или Блюм могут выкинуть неприятную штуку против нас.

Если можно получить гарантию от такого сюрприза, разрешаем вам нанять Бонкура или Блюма по вашему выбору. В случае отсутствия такой гарантии ограничьтесь наймом чисто буржуазных адвокатов.[394]Одновременно Политбюро поручило Микояну переговорить о «найме» с Ливиновым старшим.[395] Но, как и следовало ожидать, ни Поль-Бонкур, ни Леон Блюм, являвшиеся не только видными деятелями социалистической партии, но и членами палаты депутатов, не отважились взять на себя роль большевистских адвокатов, о чем уже 19 апреля Довгалевский уведомил Хинчука:

В среду Поль-Бонкур вызвал к себе Грубера и сообщил ему, что он по делу выступить не может. Мотивы Бонкура сводятся к следующему: со стороны улик и с юридической стороны Бонкур находит нашу позицию превосходной. Однако он имел продолжительную беседу с Моро-Джиаффери[396], который объяснил ему, что защита намерена перенести процесс целиком в политическую плоскость. Для этого защитники намерены прежде всего потребовать, чтобы дело слушалось в суде присяжных. Затем они намерены доказывать, что векселя были выписаны Савелием по приказанию Турова для нужд Коминтерна, Поль-Бонкур, услыхав всю эту музыку, впал в большую панику. По его мнению, его положение в такого рода политическом процессе будет совершенно невозможным: противники будут все время говорить на политические темы, а ему придется отмалчиваться и говорить, что он, Бонкур, политикой не интересуется, чему, конечно, никто не поверит и что поставит его в глазах всей Франции в смешное и глупое положение. Поэтому он вынужден отказаться от выступления и думает, что по этим же мотивам откажется и Леон Блюм.

Бонкур советует нам выбрать весьма уважаемого, но абсолютно аполитичного адвоката, который действительно мог бы заявить, что политика его не интересует и что он ограничивается вопросами чисто судебного характера. Конечно, найти такого адвоката нам очень нелегко; почти все действительно уважаемые старые адвокаты в Париже — люди весьма реакционные и выступать за нас не согласятся. Сейчас перебираем некоторые имена.[397]

Получив 25 апреля послание Довгалевского, Микоян переслал его Сталину с припиской:

Обращаю ваше внимание на заявление Поля-Бонкура, что адвокаты мошенников предполагают процесс перенести в политическую область. Это подтверждает наши опасения, имевшиеся раньше.[398]

Тем временем эмигрантская пресса сообщала, что у следователя Одибера, ведущего дело Савелия Литвинова, скопилось уже изрядное количество аналогичных дел, возбужденных в отношении целого ряда бывших служащих торгпредства, которым инкриминируются систематические хищения, злоупотребление доверием, подложные операции и прочее. Следователь недоумевал, почему указанные дела инициированы не парижским торгпредством, которое зачастую пострадало от «советских мошенников» гораздо серьезнее, а посторонними жалобщиками? В этой связи, уверяли «Последние новости», юрисконсульт полпредства С.Б.Членов с помощью небезызвестного сменовеховца С.С.Лукьянова приступил-де к подготовке обвинительных материалов против «бывшего торгпреда М.Ф.Кузнецова[399] (приобретшего, по сведениям Членова, дачу в Биаррице и дом в Булони), П.А.Садыкера (заведовавшего покупкой автомобилей и теперь открывшего собственный гараж), М.М.Левинского (заведовавшего закупками, а теперь владеющего писчебумажной фабрикой), А.Л.Рубинштейна (служившего в «Льноцентре», а теперь учредившего в Париже страховое общество) и Ф.Палля (участвовавшего в делах недоброй памяти «Сосьете Франсез де Коммерс Экстерьер», а теперь тоже прочно осевшего в Париже».[400]

Но уже осенью Лукьянов, в прошлом — член редколлегии сменовеховской газеты «Накануне» в Берлине и редактор советского журнала «Наш Союз» в Париже, где, едва не высланный в 1927 г. из Франции, служил заместителем заведующего местным отделением ТАСС К.А.Уманского, попадет в число откомандировываемых в Москву «в первую очередь». Хотя Лукьянов говорил о своем желании провести там следующий отпуск, дабы лучше ознакомиться с «возможностями» переселения на «советскую» родину, Уманский, рассматривал это как «сознательно рассчитанную попытку подменить окончательное возвращение… демонстрацией “готовности съездить в СССР”», ибо жена, «весьма эмигрантского образца», сделает, мол, все, чтобы удержать мужа в Париже. Заверяя 18 октября руководство ТАСС, что с помощью Аренса, пользующегося-де большим доверием Лукьянова, приложит максимум усилий для отправки того в СССР, Уманский не исключал и худший вариант, характеризуя своего заместителя как потенциального невозвращенца:

Квалификация — недурной журналист, хорошее знание вопросов международной политики и Франции, знание немецкого и, конечно, французского языков в совершенстве, слабое знание английского. Политическая физиономия: сменовеховские настроения далеко не изжиты; очень неустойчив во мнении о нашей генеральной линии, от энтузиазма (за искренность которого, конечно, ручаться не могу) впадает в полное отрицание и пессимизм; дело Беседовского сильно подействовало и, боюсь, немало деморализовало. При умелом на него воздействии поддается влиянию, дает себя убедить и не исключено, что у нас сможет перевариться. Возможно, захочет работать в Ленинграде по научной специальности (археолог), захочет по этому вопросу списаться перед поездкой в Москву со своим другом — академиком Марром… Если Лукьянов начнет оттягивать поездку, придется с ним рвать. Если прямо заявит о нежелании вернуться в СССР, то есть о решении вернуться на эмигрантское положение, препятствовать не сможем и не будем, тем более, что, даже если захотел бы, не сможет принести никакого существенного политического вреда (дело Беседовского затмевает заранее возможные мелкие перебежки).[401]

Но Уманский беспокоился зря: в феврале 1930 г. Лукьянов вернется на родину. Арестованный в августе 1935 г. и заключенный в Ухтинско-Печорский лагерь, неосторожный «возвращенец» будет расстрелян в феврале 1938 г. по приговору особой тройки при Управлении НКВД по Архангельской области…

3. Литвинов старший

Все еще надеясь договориться с большевиками, Литвинов младший предупреждал, что в противном случае выступит на суде со скандальными разоблачениями. В свою очередь Литвинов старший, как уверял Беседовский, пытался-де всеми способами вызволить брата из тюрьмы и, желая по возможности облегчить участь Савелия, долго обсуждал его дело с юрисконсультом Членовым?[402] Рапопорт тоже писал, что Максим не оставил брата и проявлял к его делу живейший интерес:

Речь шла о том, чтобы Савелий Литвинов дал чистосердечное показание, на основании которого векселя будут признаны недействительными, а торгпредство согласилось бы отказаться от его преследования. Максим не видел никаких препятствий к принятию такой сделки. Но дело было за малым: Савелий Литвинов настаивал на том, что он должен быть сначала выпущен из тюрьмы, и торгпредство должно прекратить дело, и только после этого он сделает свое заявление следователю, обязавшись предварительно тайной подпиской торгпредству, что он исполнит свое обещание.[403]

По-своему Савелий был прав, ибо знал, с кем имеет дело, и опасался, что если признает векселя поддельными, то задержится в тюрьме надолго. Но, с точки зрения здравого смысла, в Москве не могли пойти на мировую, означавшую бы поощрение мошенников и потворство фабрикации новых фальшивок. Литвинов старший не желал, мол, этого понимать и свой разговор с одним из должностных лиц, наблюдавших за ходом дела Савелия, начал издалека — с вопроса, нет ли опасности проиграть судебный процесс и, в связи с большой вероятностью такого финала, можно ли что-нибудь придумать для признания братом своей вины. В дальнейшем, если верить Рапопорту, беседа развивалась следующим образом:

— Нельзя ли так сделать: он нам напишет письмо, в котором расскажет всю правду; это письмо будет депонировано у верного человека, а когда Савелия выпустят, то письмо будет передано следователю. Или же, имея это письмо, дадим согласие на освобождение Савелия. Ведь у нас нет интереса, чтобы его непременно закатали, — нужно лишь, чтобы векселя были аннулированы.

— Это невозможно. Во-первых, если будет так сделано, то все скажут, что большевики заодно с братом наркома и все это — жульничество. Во-вторых, мы даже не имеем права сноситься с обвиняемым иначе как через следователя. Пусть Савелий напишет свое сознание следователю, подаст ходатайство об освобождении, а мы не будем возражать.

— Нет, это не годится. Сознание следователю значит — все кончено, а Савелия, может, и не выпустят. Нельзя ли, чтобы письмо было датировано днем, когда он уже будет на свободе и за пределами досягаемости следователя? Тогда и не будет упрека в сношениях с заключенным.

— Нет, это невозможно.

— Значит, дело плохо… А мне писала его жена, а теперь вот приходила его приятельница… Она жалуется, что ее не принимают, что наш адвокат не желает с ней разговаривать. Я ей напишу, чтобы она вела переговоры с Вами, а Вы уж примите ее.

Но, поскольку неназванный собеседник Литвинова просил его не связываться с Пренской, все хлопоты высокопоставленного ходатая оказались тщетны, — тем более, что и Политбюро, заслушав 23 мая сообщение Хинчука по вопросу «О С.Л.», постановило:

а) Признать нецелесообразным вступать в какую-либо сделку по этому делу.

б) Постараться получить письменный документ, формулирующий предложение сделки от Пренской и др.[404]

Подруга Савелия, по свидетельству Рапопорта, ездила в Женеву для личной встречи с прибывшим туда на международную конференцию Литвиновым старшим, говорила с ним и… ничего не добилась. Тот лишь заставил ее подписать бумагу, в которой указал, что, хотя просительница явилась к нему с целью похлопотать за брата, он, Максим Литвинов, решительно отказался от всяких переговоров и, объяснив Пренской, что для этого есть адвокаты и суд, переадресовал ее к полпреду Довгалевскому.[405]

Вообще история с братом доставила Литвинову массу неприятных объяснений и чуть ли не свела на нет его шансы занять пост наркома по иностранным делам, на который он, надо полагать, весьма рассчитывал в связи с затянувшейся болезнью лечившегося за границей Чичерина. Но еще 12 января 1929 г., комментируя сообщения эмигрантской прессы о «вексельном деле», Чичерин «совершенно секретно» напишет Карахану:

Уважаемый товарищ,

Нельзя упрекать М<аксима> М<аксимовича> в том, что у него брат — жулик и предатель, но можно его упрекать в том, что с этим братом он поддерживал наитеснейшие сношения до самого последнего времени и выдавал секреты ему, не члену партии.

В «Последних Новостях» 9-го января[406] сообщалось содержание показаний Савелия Литвинова: М<аксим> М<аксимович> писал ему, что его приятель Стомоняков назначен торгпредом в Париж и при этом М<аксим> М<аксимович> условился со Стомоняковым, что Савелию дадут место в парижском торгпредстве. Разве предположение о назначении Стомонякова в Париж не было абсолютным секретом?

Раньше в немецких газетах сообщалось частично содержание письменного заявления Савелия Литвинова. М<аксим> М<акси-мович> де, будучи в Австрии, встретился с ним и сказал, что Чичерин ведет против него, М<аксима> М<аксимовича> борьбу вследствие того, что он, М<аксим> М<аксимович>, борется против беззакония ГПУ и К<оммунистического> И<нтернационала>; Чичерин и Карахан — его, М<аксима> М<аксимовича>, враги; он, М<аксим> М<аксимович>, боится, что Чичерин использует его отпуск для удара против него, М<аксима> М<аксимовича>. Савелий выводит, что обвинение против него, Савелия, есть удар Чичерина, переславшего 8 миллионов западным компартиям, против М<аксима> М<аксимовича>.

Ужасно много знает Савелий! Грубое вранье о мнимых 8-ми миллионах и о мнимой пересылке денег К<оммунистическому> И<нтернационалу> (вранье злостное) перемешано со знанием наших отношений. Клеветник знает наши отношения.

С товарищеским приветом, Г.Чичерин.[407]

О том, как чувствовал себя Литвинов, можно только догадываться, но определенный интерес в этом отношении представляют «Заметки для дневника» (“Notes for a Journal”), принадлежавшие якобы перу Максима Максимовича и изданные спустя четыре года после его смерти в Лондоне. Хотя вдова Литвинова, допрошенная в МГБ, показала, что покойный, служивший в 1941–1943 гг. послом в США, действительно оставил там свои записи, «наподобие дневника (напечатанные на пишущей машинке)», которые хранились у американского журналиста Джозефа Фримана и им же, по ее просьбе, были уничтожены, вряд ли они имели хоть какое-то отношение к лондонской «фальшивке». Но в ней упоминался и Савелий:

Имел мучительнейший разговор с Кобой о деле моего брата. В конце концов никто не может быть гарантирован от такого. Моего брата сбили с пути мерзавцы… Коба винил меня за написанные в 1918 г. личные письма брату, появившиеся теперь в эмигрантской прессе. Как мог я в 1918 г. знать, что мой брат окажется в 1930 г. втянут в столь грязную историю? Сказал Кобе о том, как ему повезло, что он — единственный сын, поскольку иначе и он мог бы попасть в сходную историю…

Меня вызвали в ЦКК, где этот тупица Шкирятов сообщил, что их следователь Морозов[408] будет вести расследование по делу о выписанных братом векселях. Он также сказал, что от меня ждут каких-то объяснений. Я протестовал. Меня, как старого члена партии, могли бы избавить от допроса следователем ЦКК. Шкирятов ответил, что инстанция санкционировала данное расследование…

Какой-то мелкий агент, эмигрантский журналист в Париже, переправил «соседям»[409] пачку моих писем, якобы написанных брату в 1918 г. Очевидная фальшивка. Брат писал мне часто, когда был причислен к торгпредству в Берлине, но я никогда не отвечал письменно. Общался с ним только, когда бывал за границей. Указал Ягоде, что, возможно, его агент вел двойную игру. Ягода обещал проверить…

Клим[410], с которым виделся, сказал, что просил Ягоду прекратить кампанию против меня… Ягода нервничает; он позвонил мне сказать, что агент «соседей» в Париже получил инструкцию прояснить вопрос о поддельных письмах…

Звонил Ягода. Он был смущен. Расследование показало, что парижский агент фактически вел двойную игру и находился в контакте с инициаторами дела о векселях. Возможно, что фальшивые письма имели целью вызвать мою отставку или арест, подтвердив тем самым, что наше правительство признало аутентичность векселей и применило санкции к виновным — ко мне в первую очередь… Ягода был так смущен, что я начал думать, не инспирировал ли он все это дело с помощью парижского агента. Он ненавидит меня. Кроме того, как гордился бы он, если бы смог поймать наркоминдела на преступлении… Это могло бы означать награждение его орденом или даже двумя…

Навашин играет, кажется, странную роль в этом деле… (пропуск) Он дает показания следствию. Позвонил Климу. Тот сказал, чтобы я не волновался; следовало бы предупредить Ягоду…

Получил письмо от Членова. Он — старый и верный друг. Сказал мне, что встретил кого-то, знакомого с адвокатом моего брата. Видно, мерзавцы, которые вовлекли брата в это дело, уже преуспели в выкачивании денег из адвоката…[411]Приведенные апокрифичные «записи», авторство которых приписывают достаточно информированному Беседовскому, косвенно подтверждают, насколько шатким было тогда положение Максима Максимовича и как неуверенно он себя чувствовал. Понимая, что «кресло» под ним зашаталось, многочисленные недруги забрасывали ЦКК кляузами и доносами на Литвинова, а его выступления на собраниях партийной ячейки сопровождались невиданной обструкцией: исполняющего обязанности наркома обвиняли в противодействии «коммунизации» и «орабочению» аппарата НКИД, «протекционизме» и насаждении «семейственности»!

Например, 17 августа 1929 г. Литвинову пришлось давать объяснения по поводу, казалось бы, совершенно безобидной заметки своей жены — «Берлин: как его видит иностранец», опубликованной 3 августа в газете “Berliner Tage-blatt” с лаконичным комментарием: «Супруга заместителя русского нарко-миндела делится своими первыми впечатлениями во время короткого пребывания в Берлине». Но содержание «дамской прозы» настолько возмутило редакцию коммунистической “Die Rote Fahne”, что уже на следующий день в ней появился злой фельетон — «Факты. “Дама” Литвинова в Берлине», в котором, в частности, говорилось:

Вероятно, «даме» Литвиновой неизвестно, что так радостно приветствуемые ею «стройные мужчины с моноклями» в Тиргартене почти все, без исключения, являются офицерами рейхсвера — бывшими и будущими убийцами рабочих, людьми, которые тренируются для войны против Советского Союза и для выступления с пулеметами против германского пролетариата.

Может быть, «дама» Литвинова не подозревает, что «приветливо смотрящие финансовые капитаны», которые «величественно проплывают» мимо ее стула в кафе, являются смертельными врагами германского пролетариата, организаторами экономической войны против Советского Союза. По-видимому, до ушей «дамы» Литвиновой не дошло, что не все берлинцы «имеют время сидеть в кафе и читать газеты» и т. д. Она ошибается также, что все берлинцы «следят симпатизирующим взглядом за каждой проходящей женщиной».

Есть, например, много сотен тысяч берлинцев, которые стали бы следить далеко не «симпатизирующим взглядом» за такой женщиной, как м-м Литвинова, когда она проходит. Эти берлинцы не носят монокль, не обладают верховой лошадью и ни в коем случае не элегантны. Они живут в пролетарских кварталах, работают на фабриках и по отношению к таким внимательным путешественницам, как «дама» Литвинова, не имеют ничего иного, кроме безграничного презрения.

Мы как коммунисты — достаточные варвары, чтобы разделять это чувство. И мы думаем, что надо дать серьезный ответ на глупую недостойную болтовню «дамы» Литвиновой, что это — скандал, если руководящие товарищи из Советского Союза, если русские большевики грязнят свое хорошее революционное имя противными мещанскими выступлениями таких модных дамочек, как Ива Литвинова, м-м Розенель[412] и компания. Восхищение, которое такие мещанки проявляют в отношении общества наших классовых врагов, так же велико, как то отсутствие достоинства и бесхарактерность, с которыми они вредят достоинству Советского Союза в глазах западноевропейской буржуазии.

Было бы не вредно, чтобы чистка, которую предпринимает наша братская партия ВКП(б) во всех советских организациях, распространилась бы на тех «советских дамочек», которые злоупотребляют своей принадлежностью к Советскому Союзу в Европе. Чистить, чистить, тов. Литвинов! Мы убеждены, что, как и в предыдущих случаях, так и в этом, ВКП(б) даст правильный ответ этим паразитам.[413]

Впрочем, ополчившись против советской «дамы», коммунистические демагоги из «Роте Фане» преднамеренно не заметили, что в ее статье были и вполне «идеологически» выдержанные строки, ибо, задавая риторический вопрос, является ли Берлин «только большим городом удовольствия», жена Литвинова далее писала:

Но куда идет утомленная продавщица вечером? В какие печальные уголки заползает маленькая дама с коробочками спичек, когда спускается темнота? Где жилища чистильщика сапог и продавщицы цветов? Темные таинственные улицы вытягиваются в неизвестный Берлин, который не находится на карте того города, каким знает его иностранец.

Тем не менее на критику немецких товарищей в Москве отреагировали немедленно: 8 августа, по поручению Молотова, копии статьи в «Берлинер Таге-блат» и фельетона в «Роте Фане» были разосланы всем членам и кандидатам в члены Политбюро, членам ЦК и Президиума ЦКК, а Ярославский распорядился об ознакомлении «с этим гнусным мещанским произведением госпожи Литвиновой» также и всех членов Партколлегии ЦКК. Хотя обсуждение вопроса «О статье Литвиновой (беспартийной) в “Берлинер Тагеблат” и заметке в “Роте Фане”» было перенесено «на следующее заседание Политбюро»[414],15 августа, заслушав объяснения сановного мужа обвиняемой, оно вынесло свой вердикт:

а) Считая, что статья Литвиновой в «Берлинер Тагеблат» дискредитирует советское государство, признать появление ее в газете недопустимым.

б) Учесть данный случай в дальнейшем при решении вопросов о командировках за границу.

в) Настоящее постановление Политбюро довести до сведения ЦК германской компартии.[415]

Так «мадам» Литвинова стала «невыездной»[416], а злопыхатели получили еще один аргумент для нападок на исполняющего обязанности наркома, который, выступая 17 августа на собрании партийной ячейки НКИД, оправдывался:

Мне говорят, что я ответственен за жену. Она — беспартийная, и я за нее отвечать не могу. Муж и жена — ведь двое людей, и каждый отвечает за себя. Все взрослые за себя отвечают…

Но из зала Литвинову кричали: «Нас Контрольная Комиссия заставляла отвечать за жен, и вы отвечаете за свою жену. Вы за вашего брата также не отвечаете?» Оставив без комментариев напоминание о непутевом брате, Литвинов продолжил речь о жене:

Она десятки статей писала: и в СССР, и за границу посылала, а с этой статьей вышло недоразумение. Но это недоразумение не означает, что в нашей ячейке есть элементы «госбанковщины» и перерождения.[417]

Упоминание о «госбанковщине» не было случайным, ибо состоявшийся накануне пленум Сокольнического райкома вскрыл «политические ошибки» парторганизации Госбанка СССР: бывший глава его правления, невозвращенец Шейнман, якобы «игнорировал» общественность, воспитывая коммунистов в духе «холуйства» и «подавленности, приниженности в них чувства партийности». Ощущая себя «хозяином», Шейнман «перечеркивал»-де «любое постановление бюро ячейки, любое решение общего собрания, если оно ему не нравилось», что способствовало «затиранию выдвиженцев, карьеризму, склоке, проявлению правого уклона в работе и т. д.».[418]

Публикуя материалы пленума, «Правда» указывала, что в Госбанке на словах поддерживали «генеральную линию», а на деле «допускали оппортунистические извращения, свертывали самокритику, насаждали бюрократизм и семейственность». Хотя партийный официоз призывал «каленым железом выжигать бюрократизм, зажим критики, подхалимство, всякое малейшее проявление оппортунизма в практической работе»[419], на общем собрании ячейки НКИД 17 августа Литвинов говорил:

Я — редкий гость у вас, и цель моего прихода — чтобы разобраться с вами в том, есть ли у нас «госбанковщина» и где вы ее нашли. Я прочел стенограмму ваших вчерашних выступлений и понял, что многие не вполне уясняют себе, что такое «госбанковщина», а другие полагают, что нужно везде найти г…

Это — не самокритика… На районном активе Строчков[420] упоминал о 138 советских гражданах, которые сбежали из НКИД. (Голос: «Не из НКИД, а из СССР».) Возможно, что я ошибаюсь. Дальше он коснулся жизни нашей ячейки, которую он осветил неправильно, а при самокритике нужно излагать факты объективно, честно и добросовестно. (Шум, голоса: «Он осветил правильно, честно, объективно и добросовестно».)

Но Литвинов полагал справедливым, что Строчкову «дали нагоняй за его неправильное выступление на активе», ибо «нельзя каяться там, где нет для этого причин», а обвинения в «госбанковщине» есть «клевета на Наркомин-дел». Хотя Литвинов назвал «избитой темой» разговоры об оторванности коллегии от ячейки и не согласился с упреками в отношении «протекционизма» и «семейственности», зал отреагировал на его речь бурей протестующих реплик:

О гнездах Штейнов[421], Каганов[422] и других вы также не знаете? Вы вообще являетесь главой учреждения и ничего не знаете! Очень плохо, что вы не знаете тех безобразий, которые у нас имеются. Он знает, но он все покрывает! Пока коллегия будет окружена Канторовичами[423], Штейнами, Каганами и им подобными, вы никогда и ничего не узнаете! Довольно!

Председательствующий был вынужден успокаивать аудиторию: «Товарищи, нельзя же так мешать т. Литвинову высказываться».[424] Не ограничившись политическими обвинениями, враги Максима Максимовича заклеймили его в… моральном разложении, и одна из секретарш, некая Галина Илларионова, в статье «К предстоящей чистке т. Литвинова», написанной 22 августа для ведомственной стенгазеты «Наркоминделец», смело обличала начальство:

Я хочу вскрыть настоящей заметкой те возмутительные нравы, которые т. Литвинов насаждает в своем секретариате. Пользуясь своим служебным положением, т. Литвинов принуждает к сожительству своих сотрудниц и ведет себя по отношению к ним, как в старое время господа к своим горничным. Последние не дают ему должного отпора, боясь потерять место, говоря, что «таких, как мы, на бирже сотни». Сотрудницы настолько разложились и свыклись с таким положением вещей, что даже предлагают новеньким «уважить начальство».

Те партийцы, которые знали о всех этих фактах и покрывали их, вели себя, как трусы, и действовали под лозунгом «уважь начальство». Я понимаю, что с таким работником, как тов. Литвинов, нужно считаться и создать ему соответствующую обстановку для работы, но это не значит, что он может позволить себе так держать <себя> по отношению к низшему персоналу. Я считаю, что поведение тов. Литвинова недостойно не только старого члена партии, но и рядового советского работника. Позор тов. Литвинову и тем членам партии, которые знали обо всем этом и до сих пор молчали![425]

В своих письменных объяснениях Илларионова указывала, что еще год тому назад одна из сожительствующих с Литвиновым секретарш рассказывала ей: «Когда М<аксим> М<аксимович> вызвал ее к себе работать, то посадил на колени. Ф. тогда растерялась и заплакала, а М<аксим> М<аксимович> сказал ей: “Я удивляюсь, что есть такие добродетельные жены… удивляюсь, так как мне никто никогда не отказывал”». Жалуясь подруге, что «дома никто об этом не знает», секретарша высказывала опасение, что если будет «противиться», то потеряет место.[426]

Но первых лиц страны волновали не столько вполне простительные, на их взгляд, «шалости» Литвинова, сколько его лояльность «генеральной линии». Тем более, что в письмах ближайшим соратникам Сталин выражал свое недовольство Литвиновым и, касаясь, например, предстоящей «возни» с Китаем и Англией, 13 сентября пояснял Орджоникидзе: «Нас подводит НКИД и, особенно, Литвинов, который упорно тянет свою капитулянтскую линию везде и во всем, особенно во время бесед с представителями и послами враждебных государств и тем невольно внушает им мысль о нашей (мнимой) слабости».[427]В другом письме Сталин инструктировал Ворошилова: «Проверяйте во всем Литвинова, который, видимо, не симпатизирует нашей политике».[428]

Считая Литвинова «оппортунистом»[429], Сталин указывал Молотову, что «Рыков с Бухариным и Литвинов… не видят ни роста силы и могущества СССР, ни тех изменений в международных отношениях, которые произошли (и будут происходить) в последнее время».[430] Такого же мнения придерживался Молотов, который 27 сентября жаловался Сталину на руководство НКИД:

Литвинов — полу-Шейнман, враждебен ЦК, саботирует линию. Карахан пустоват. Кого-то надо дать. Я еще не надумал, но дело считаю неотложным.[431]О том, что Литвинов «враждебен ЦК», сообщал и заместитель заведующего отделом печати НКИД Б.М.Волин, который уже 13 октября обратился к секретарю Партколлегии ЦКК Ярославскому с форменным доносом на исполняющего обязанности наркома:

Литвинов ненавидит ОГПУ. Он иначе не высказывается о нем как с величайшей дикой ненавистью. Он даже на коллегии в присутствии иногда завед<ующий> отделами заявлял о возможной провокации со стороны ОГПУ, о невозможности доверять ОГПУ и т. д.

Литвинов крайне отрицательно расценивает способности Политбюро. Его обычные реплики при передаче или решении передать вопрос в Политбюро: «Ну, что они там поймут!» — «Они ведь сделают как раз наоборот!» — «Они ведь с этим здравым смыслом не согласятся!» После «четвергов»[432] он реагирует на некоторые решения, как на величайшее несчастье. Литвинов часто против постановки вопроса на Политбюро, заявляя, что его все равно там провалят.

Все мои наблюдения за мыслями Литвинова меня убедили в том, что Литвинов — один из самых правых оппортунистов в нашей партии. Огромный авторитет и исключительная популярность его имени (и то, и другое, полученное от ЦК партии!) делают его крайне агрессивным, — он считает, что ему все дозволено. Он воспитывает совершенно опасные кадры, он их развращает оппортунизмом, скептицизмом по отношению к партийным решениям. Его последние выступления в ячейке (в связи с Беседовским) говорят о том, что он совершенно неисправим и сознательно идет против партийной линии.[433]

Еще 10 октября, согласившись с предложением Волина, бюро ячейки НКИД посчитало необходимым вызвать «обюрократившегося и антипартийно выступающего» Литвинова на свое «экстренное» заседание с целью затребовать у него объяснения. Извещая об этом на следующий день Ярославского, Волин просил его, чтобы Партколлегия ЦКК жестко отреагировала на речь Литвинова, «совершенно неслыханным образом направленную к дискредитации самокритики, орабочения и т. п.». Ведь Литвинов, говоря об «изменнике» Беседовском, особенно подчеркивал, «1) что он — не из старых кадров НКИД (не в пример Александровскому[434] или Лоренцу[435]), а передан Украиной пять лет тому назад при ликвидации украинского Наркоминдела;

2) что он был активным членом бюро ячейки, выступал с самокритикой руководства полпредства, отстаивал орабочение, — “словом, выступал с такими речами, которые особенно понравились бы Волину и Строчкову”»:

«Если бы Беседовский чистился, — сказал т. Литвинов, — то он прошел бы блестяще, и им остались бы довольны даже Волин и Строчков». «Какие же следуют отсюда выводы? — спрашивал т. Литвинов. — А выводы следующие: надо поглубже прощупывать тех, которые с виду кажутся левыми, которые других укоряют в правизне, которые выступают с речами о самокритике и орабочении, — надо их особенно проверять на деле».

Некоторые товарищи крикнули с мест: «безобразие, что за аналогия?» и т. д. И у очень многих осталось впечатление, что именно среди определенной группы самокритикующих товарищей Литвинов рекомендует искать эвентуальных Беседовских и что вообще т. Литвинов использовал выступление о Беседов-ском для того, чтобы реваншировать себя и свести счеты с теми товарищами, которые способствовали комиссии по чистке при ее выводах.[436]

Более того, негодовал Волин, после краткой информации секретаря бюро ячейки об обсуждении в Партколлегии ЦКК вопроса о «чистке» НКИД «поднимается т. Литвинов и заявляет, что Безухов солгал, что 9/10 выступлений были заострены против Волина со Строчковым и против стенгазеты, что именно в этом был центр тяжести всех выступлений». Обе эти речи, сетовал Волин, «оставили исключительно тяжелое впечатление на товарищей», многие из которых уже после собрания и на следующий день «заявляли, что, видимо, совершенно бесполезно дальше бороться за оздоровление ячейки, что с Литвиновым ничего не поделаешь, что все остается по-старому, никого не трогают и лучшие элементы “уходят”, что при чистке Литвинова никто не будет выступать, что тот подъем и то оживление, которые отмечались в ячейке в связи с событиями в Сокольническом районе и чисткой в НКИД, идут насмарку, и т. д.».

Доказывая, что Литвинов и поддерживающий его член коллегии Ф.А.Ротштейн («даже не оппортунист, а просто человек праволиберальных взглядов»![437]) «опасны в НКИД», ибо «тлетворно влияют на чиновничью молодежь», Волин жаловался Ярославскому:

Я не знаю, как ЦК может повлиять на Литвинова и вообще, что с ним хочет и может сделать. Но Ротштейна надо убрать из НКИД немедленно. А вместе с ним все то слякотное, обывательское и вредное, что является гангреной для НКИД. Ячейка должна без промедления убедиться, что и на Литвинова есть управа у ЦК партии, а на литвиновских «воспитанников» — тем более.

Мое глубочайшее убеждение: коллегию НКИД надо реорганизовать в корне, оздоровить ее и кадры. Лучших партийцев-рабочих, старых партийцев вообще надо послать. Это только подымет авторитет НКИД и партии даже в глазах иностранцев, которые иногда с превеликим изумлением наблюдают на наших приемах, как глава ведомства Литвинов, его супруга и его штаб, подвыпивши, откалывают фокстрот, шимми и т. д. Со всем этим надо решительно покончить. Надо НКИД сделать «честным» советским комиссариатом.[438] Поскольку Волин указывал, что отвечает за каждое свое слово, Ярославский обратился к председателю ЦКК Орджоникидзе:

Серго, я не переписываю документ — очень уж жуткая характеристика тт. Литвинова и Ротштейна.

Прочти. Покажи Сталину.[439]

Казалось, что «хозяин» жестко отреагирует на «сигналы»[440] и потребует сурового наказания Литвинова как «одного из самых правых оппортунистов». Но этого не случилось, хотя о том, как нелегко придется Литвинову в ходе партийной чистки (в НКИД она завершится к середине октября 1929 г.), Карахан напщпет Чичерину:

На днях будут чистить М<аксима> М<аксимовича>, и это будет очень тяжелый случай, ибо он своими выступлениями в ячейке сильно вооружил против себя сотрудников, а плюс брат плюс выступление жены плюс еще всякие конкретные проявления правого уклона.[441]

Но решение комиссии ЦКК оказалось достаточно сдержанным, и, признав Литвинова «проверенным», она указала лишь на то, что «отдельные его выступления на собраниях ячейки не только не способствовали развертыванию самокритики, но ограничивали и принижали ее». Констатируя «недопустимость подобных выступлений», комиссия предложила Литвинову, «как старому большевику и руководителю НКИД, в дальнейшем в своей практике решительно устранить отмеченные недостатки и настойчиво помогать действительному развертыванию в ячейке смелой большевистской критики и самокритики».[442]

Не так повезло сотрудникам Литвинова, и комиссия по чистке исключила из партии управделами И.С.Моргунова, секретаря коллегии Ф.И.Шеншева, завотделом Б.Е.Штейна (впоследствии — полпреда СССР в Финляндии и Италии), помощников заведующих отделами В.П.Осетрова и Е.В.Рубинина (будущего полпреда СССР в Бельгии и Люксембурге) и ряд менее крупных работников (референтов, секретарей отделов, дипкурьеров и т. д.). Свое место потерял и главный секретарь коллегии Б.И.Канторович, которого «вычистили» из НКИД как «человека Литвинова», выполняющего-де «целиком его волю», с рекомендацией о переводе на «низовую советскую или административно-хозяйственную работу».[443] Даже член коллегии Стомоня-ков, получив в августе отпуск, уехал из Москвы, как писал Литвинов Молотову, «сильно взволнованным в связи с некоторыми обстоятельствами, сопровождавшими чистку ячейки НКИД, и одной заметкой в стенгазете, направленной против него лично», из-за чего, прибыв в Ессентуки, серьезно заболел («очевидно, на почве нервного потрясения») и до ноября не мог приступить к работе.[444]

Но, выступая 18 декабря на «совещании выдвиженцев и вузовцев, работающих в аппарате НКИД, по вопросу о кадрах», Строчков рассказывал, что «последнее заседание ЦКК, где были Литвинов и Карахан и где им “дали баню”, парили их с ног до головы, признало по всем вопросам их неправильную точку зрения». Считая, что «наличие правоуклонистских настроений» относится ко всей коллегии НКИД и нужно усилить руководство дипломатическим ведомством, с чем, мол, согласны и в ЦКК, Строчков заявил: Плохой кадровый состав образовался еще с 1918 г., когда брались люди типа «жоржиков», которых до сих пор не вытряхнули. Тот факт, что никто из них не посылается на низовую работу, тот факт, что во главе руководства — я беру коллегию и завов — нет достаточной прослойки твердых большевиков, приводит к тому положению, которое требует исправления.[445]

Другой участник совещания, некто Деряга, тоже критиковал главу НКИД:

У Литвинова представления дореволюционного порядка, когда на рабочего смотрели как на негодного, никудышного человека, который не в состоянии править государством. Тов. Литвинов не уразумел точку зрения Ленина, когда он говорил, что каждая кухарка должна уметь править государством. Это для него лозунг совершенно непонятный. Он живет традициями прошлого.[446]Таким образом всегда бравировавший своей независимостью, грубый и самоуверенный Максим Максимович оказался вдруг легко уязвимой мишенью для разных Волиных и Строчковых, что, видимо, и сделало его более покладистым, а, главное, прибавило столь не достававшей ему лояльности Сталину. Лишь он, Сталин, мог теперь не только защитить Литвинова от злобных нападок, но и превратить его из фактического в официального главу НКИД.

4. Скандальный процесс

Поддержать в суде гражданский иск торгпредства и противостоять таким «львам», как Венсан де Моро-Джиаффери и Сезар Кампинчи, взявшимся защищать Савелия и его сообщников, мог только Анри Торрес. Но, увы, незадолго до процесса с ним крепко «разругались»: когда социалисты выдвинули его кандидатуру в палату депутатов, центральный орган Французской компартии начал бешеную кампанию против Торреса. Рассвирепев, тот потребовал, чтобы полпредство распорядилось о прекращении его травли, но получил ответ, что “L’Humanite” является независимым изданием.[447]

Таким образом знаменитый адвокат был потерян для процесса, и пришлось воспользоваться услугами гораздо более скромных сил: представлять большевиков согласились Морис Гарсон, известный скорее как историк и писатель (в 1946 г. его изберут членом Французской академии), и профессор Дижонского университета Александр Грубер. О нём писали, что он — выходец из России, «в молодости — эсдек, бросивший политику и возненавидевший социалистов, натурализовавшийся во Франции и в конце концов соблазнившийся юрисконсульством при торгпредстве».[448] Еще в 1918 г. Грубер входил в состав «Ложи братства» и был одним из организаторов «Русского масонского комитета» в Париже, а в 1924 г. стал членом-основателем ложи «Северная Звезда».[449]

Впрочем, понимая, что приглашенным адвокатам будет нелегко справиться с защитой интересов торгпредства, замнаркома торговли Хинчук обратился в Политбюро с запиской «По делу С.Л.», от 30 октября 1929 г., в которой, в частности, говорилось:

Уже самый факт содержания обвиняемых в предварительном заключении в течение почти годичного срока доказывает, что французские следственные власти считают выдвинутое против С.Л<итвинова> и его сообщников обвинение в мошенничестве достаточно обоснованным, и с этой точки зрения предстоящий процесс мог бы у нас особых опасений за исход его не вызывать, — тем более, что следователь собирался передать это дело на разбирательство суду Исправительной Полиции.

В последнем своем сообщении т. Довгалевский, однако, пишет, что предрешена передача этого дела суду присяжных заседателей, на чем все время настаивала защита обвиняемых. Хотя мы не имеем еще сведений о решении Камеры предания суду, которая должна определить подсудность дела, я, однако, согласен с тов. Довгалевским, что дело, по всей вероятности, будет слушаться в суде присяжных. Это обстоятельство в корне меняет обстановку процесса. Если в суде Исправительной Полиции нам было бы сравнительно легко ограничить процесс рамками чисто уголовного мошенничества, то в суде присяжных защита, несомненно, перенесет весь процесс в политическую плоскость.

Надо при этом иметь в виду выдвинутую обвиняемыми версию происхождения векселей. По этой версии — векселя были выставлены С.Л<итвиновым> по приказу покойного В.З.Турова, будто бы, для нужд Коминтерна и были пересланы С.Л<итвиновым> тов. Турову в Берлин в мае 1926 г. Тов. Туров эти векселя, будто бы, продал за 600 тыс. марок Иоффе и его сообщникам, причем ни С.Л<итвинов>, ни Иоффе и другие мошенники, в этом деле участвовавшие, друг друга не знали и друг с другом не встречались. Дополнительно выдвигается версия, что тов. Туров присвоил себе полученные за векселя деньги, за что и был убит подосланными эмиссарами Коминтерна. Защитники обвиняемых неизбежно будут пытаться придать процессу политический характер, потому что это дает им единственный шанс воздействовать на психологию присяжных и убедить их оправдать обвиняемых, будто бы введенных в «добросовестное» заблуждение агентами Коминтерна.

Я считаю, что мы, со своей стороны, должны решительным образом отводить всякие попытки перевода процесса на политические рельсы и, не поддаваясь на провокацию защиты, ограничивать процесс исключительно доказательствами чисто уголовного характера всего этого мошенничества. Зная, однако, обстановку буржуазного суда, мы не можем сейчас предвидеть, насколько нам это удастся. Защитники обвиняемых (Моро-Джиаффери и, вероятно, Кампин-чи) являются крупнейшими французскими криминалистами. С нашей стороны выступают Грубер и Морис Гарсон. Ни один более видный французский адвокат, в том числе ни Поль-Бонкур, ни Леон Блюм, не согласились взять на себя защиту наших интересов, опасаясь именно политического характера предстоящего процесса.

Тов. Довгалевский считает необходимым, ввиду неизбежного почти придания процессу политического характера, пригласить с нашей стороны еще одного, чисто политического, адвоката и выдвинуть, по согласованию с Грубером и Гарсоном, кандидатуру коммунистического депутата Бертона. В этом предложении имеется опасность, что приглашение нашим защитником коммуниста Бертона вызовет излишнюю настороженность и даже предвзятую враждебность буржуазных присяжных и вместо ослабления усилит политический характер процесса. Я, однако, считаю, что следует разрешить т. Довгалевскому пригласить Бертона с тем, однако, чтобы он выступил лишь тогда, когда политическое выступление на процессе с нашей стороны окажется неизбежным.

Политический характер процесса осложняется еще и следующими обстоятельствами. Имеются сведения, что Беседовский собирается выступить на процессе в качестве свидетеля защиты, а история с ним, по мнению т. Довгалев-ского, сильно понижает наши шансы на успех. Помимо того, в белогвардейской прессе («Последние новости» от 15.Х с.г.) опубликовано письмо т. Литвинова к С<авелию> Л<итвинову>[450], которое последний в свое время передал следователю. Защита обвиняемых, несомненно, использует полностью это письмо.

Я считал бы необходимым, чтобы в связи с опубликованием этого письма тов. Литвинов выступил с заявлением, что было им послано С<авелию> Л<итвинову> и другое письмо, в котором он категорически требовал от С<авелия> Л<итвинова> возвращения в Москву. Об этом втором своем письме т. Литвинов мне писал еще 11-го января сего года. Такое выступление тов. Литвинова, по моему мнению, облегчило бы возможность, с одной стороны, парализовать попытку использования этого письма, с другой, доказать, что С<авелий> Л<итвинов>, не найдя поддержки и у тов. Литвинова, опустился до того, что пошел на явное мошенничество с фальшивыми векселями.

Нам нужно, во всяком случае, приготовиться выдержать большой бой во время предстоящего процесса. Я считаю, что было бы очень целесообразно командировать кого-либо в Париж для руководства этим процессом, особенно политической его стороной. Со своей стороны, я выдвигаю для этой цели тов. Б.С.Стомонякова, который хорошо знает все обстоятельства этого дела.[451]Хотя Политбюро не согласилось с целесообразностью «заявления» Литвинова старшего относительно его переписки со своим братом, 5 ноября, по докладу Хинчука и Стомонякова, были приняты следующие предложения:

а) Дать директивы полпредству и торгпредству СССР во Франции решительно отводить всякие попытки перевести процесс С<авелия> Л<итвинова> и его сообщников на политические рельсы.

б) Разрешить т. Довгалевскому пригласить для участия в процессе Бертона с тем, однако, чтобы Бертон выступил лишь в случае неизбежности нашего политического выступления на процессе.

в) Командировать в Париж для руководства процессом т. Стомонякова.[452]

Но в приглашении «коммунистического» депутата пришлось впоследствии раскаяться, ибо Андре Бертон, отмечал Рапопорт, «кругленький человечек, типичней французский буржуа, имевший, кстати, многомиллионное состояние и несколько вилл на Ривьере, как говорят, не плох, если дело идет об обыкновенных уголовных делах, но тут он явно не годился. Вдобавок, в качестве официального коммуниста, Бертон не имел своего мнения и непрерывно бегал благословляться в полпредство. Фактически там ему составляли шпаргалки для его выступлений… На суде он растерялся, не сумел отступить от шпаргалок и был совершенно раздавлен своими противниками».[453]

Вновь заслушав 5 января 1930 г. информацию «комиссии Хинчука» по вопросу «О С.Л.», Политбюро решило:

а) Отказаться от вызова политических свидетелей, ограничившись вызовом, кроме свидетелей, имеющих непосредственное отношение к делу, лишь банкира Яроховского[454], доктора Кона[455], проф. Вимпфгеймера, доктора Берн-гайм.

б) Для опровержения возможных лжесвидетельских показаний Беседовского о происхождении векселей разрешить т. Довгалевскому готовить для наших адвокатов письменное опровержение наличия каких-либо документов, якобы подтверждающих выдуманную С<авелием> Л<итвиновым> версию происхождения векселей.

в) Провести в самом срочном порядке публичный процесс Беседовского в Верхсуде по обвинению его в растрате и мошенничестве с таким расчетом, чтобы осуждение Беседовского было бы объявлено до начала процесса С<авелия> Л<итвинова>.

г) Возложить руководство процессом на т. Крестинского, обязав его выехать во Францию.[456]

д) Считать необходимым выезд т. Довгалевского в Париж к началу процесса. Вопрос о его выступлении в суде решить по ходу самого процесса.

е) Обязать т. Литвинова собрать все имеющиеся в разных учреждениях и ведомствах письма Беседовского для использования их на суде во Франции.[457]Слушания в парижском Дворце правосудия начались 21 января, хотя, как иронизировал фельетонист Яблоновский, мало кто понимал, зачем большевистское правительство решилось поставить, казалось бы, заведомо провальный для него спектакль, пригласив в качестве его зрителей весь мир![458] Судебный процесс освещали репортеры двух главных парижских эмигрантских газет — «Последних новостей» и «Возрождения», первая из которых писала:

Во избежание толчеи прокурор республики принял необходимые меры: за исключением нескольких десятков человек, в зал суда никого не впустили. Почти все свидетели — русские. Всеобщее внимание на себя обращает Беседовский. Неподалеку от него занимает место жена Литвинова. Интересы полпредства представляют «мэтр» Членов и другой советский юрисконсульт Зеленский. В 1 ч. 30 м. председательское место занимает Барно. Прокурор — Газье. Защитники и представители гражданского иска поспешно рассаживаются по местам. Жандармы вводят подсудимых.

За время заключения Литвинов отрастил усы, совершенно изменившие его лицо; он теперь удивительно похож на Леона Блюма. Нервничает, говорит быстро, захлебываясь, часто повышает голос до крика. В патетические моменты стучит кулаком по барьеру. Иоффе — полная его противоположность. Все заседание сидит неподвижно, мучительно вслушиваясь в обвинительный акт, потом — в допрос Литвинова. Держится чрезвычайно спокойно. Показания дает шепотом так, что никто, кроме переводчика, его не слышит. Либориус — белобрысый немецкий кельнер; заседание мало его интересует. Все время улыбается, разглядывает публику и весело кивает знакомым. Четвертый обвиняемый, банкир Альшиц, — в Берлине, судят его заочно.[459]

А вот что сообщал о начале скандального процесса корреспондент «Возрождения» Л.Д.Любимов:

В первом ряду уселся Беседовский… Рядом с ним маленькая пожилая женщина — жена Литвинова. Тоже в первом ряду — стройный и еще совсем молодой человек в очках, Ларсон[460]. В процессе выступают трое из наиболее знаменитых французских адвокатов: Кампинчи, Моро-Джиаффери, представители обвиняемых, и Морис Гарсон, представитель гражданского иска в лице торгпредства. Морис Гарсон — активный деятель католического движения. На этот раз он защищает большевиков вместе с депутатом-коммунистом Бертоном. За столом гражданского иска сидят также французский адвокат русского происхождения Грубер, обычный ходатай по советским делам, и юрисконсульт торгпредства Членов, маленький упитанный человек, одетый в черное, суетящийся и любезничающий с адвокатами. Тут же официальный представитель торгпредства Зеленский: высокий, седой и худой человек, похожий на клубного лакея…

Описывая внешность и манеры главного подсудимого, Любимов указывал, что Литвинов — «среднего роста субъект, немного лысеющий, с усами, чувственными губами и беспокойно бегающими глазами», которого «отличает южная страстность»:

Во время допроса он будет бить себя кулаком в грудь, хлопать ладонью по столу, размахивать руками, поворачиваясь во все стороны. Литвинов — типичный истерик, но свою тактику защиты он хорошо усвоил и по каждому отдельному пункту спорит, не давая говорить адвокатам и стараясь все объяснить сам.[461]

Савелий упрямо отстаивал свою прежнюю версию: он лишь исполнял распоряжения «начальства» — покойного Турова, который использовал вырученные от учета векселей суммы по линии Коминтерна. «А если бы я не подчинился приказу, — горячился Савелий, — меня давно уже не было бы в живых». На вопрос, почему Туров обратился за векселями к человеку, жившему тогда в Москве, подсудимый ответил, что выписанные им векселя не являлись «коммерческими»: деньги требовались для нелегальной деятельности, и торгпредство, не желая компрометировать себя, не могло их выдать.

На замечание председателя суда, что обвиняемый даже не позаботился «покрыть себя хотя бы простым письмом Турова», Литвинов нервно возразил: «Я — беспартийный, а в Советской России беспартийные не имеют права сомневаться в коммунистах. Если бы, господа присяжные, у меня потребовали расписку в том, что я убил президента Соединенных Штатов, я обязан был бы это сделать». Голос Савелия, отмечал репортер, срывается в истерический крик: «Я сам явился к французским властям, чтобы объясниться. У меня жена больная и четверо детей, а я 13 месяцев сижу в тюрьме…» В конце допроса он повторил это: «Я добровольно приехал из заграницы и явился к следователю, не зная за собой никакой вины. Я невиновен».

Марк Иоффе, уроженец Москвы, «по профессии — маклер на бриллиантовой бирже», которого Лютц-Блондель характеризовал вполне порядочным человеком и дельцом с безукоризненной репутацией, объяснил суду, что приехал в Париж с целью передать векселя на инкассо в банк, а относительно показаний отрицавшего свое участие в сделке купца Симона заметил: «Он дал деньги, но предпочел потерять 200 тыс. марок, только бы не попасть в тюрьму». Ресторатор и директор отеля Вилли Либориус, о котором отзывались как об одном из некогда «лучших гастрономов Берлина», также уверял, что на покупку векселей потратил около 300 тыс. марок в надежде заработать через два года 50 тыс. фунтов стерлингов.[462]

После завершения допроса подсудимых началось слушание многочисленных свидетелей, в числе которых оказался и директор советского «Эйро-банка» (“Banque Commerciale Pour Еигоре du Nord”) Д.С.Навашин — «подслеповатый, средних лет, в широком пальто, одновременно заискивающий и наглый»[463]. Свидетель утверждал, что, когда ему показали векселя, он сразу понял: «Дело нечисто!», о чем и уведомил торгпредство. Отвечая на вопрос Моро-Джиаффери, является ли Навашин «банкиром или советским агентом», тот, смутившись, оговорился: «Разрешите покончить с вами», на что, вызвав смех в зале, мгновенно последовала реплика адвоката: «Нет, со мной вы не покончите. Я еще не нахожусь в СССР». Навашин заявил, что является советским гражданином, чем гордится, а банк, директором которого он имеет честь состоять, обслуживает нужды торгпредства. Ироническое замечание Кампинчи, что «на этом можно покончить», снова вызвало смех.[464]

Затем свидетельские показания дал бухгалтер торгпредства С.Б.Файнберг, который, держа в руке слуховую трубку и чувствуя себя от этого еще более неловко, сознался, что, действительно, предлагал за векселя 5 тыс. фунтов или 625 тыс. франков, но Лютц-Блондель посчитал данную сумму недостаточной, и сделка не состоялась. Возбужденный Литвинов тут же поинтересовался у свидетеля, знакомо ли ему слово «провокатор», а Моро-Джиаффери торжествующе подытожил: «За фальшивые векселя торгпредство было готово заплатить деньги… Значит векселя не были фальшивыми!» Но Файнберг, услышав, несмотря на свою глухоту, столь опасный для торгпредства вывод, поспешил с объяснением, что предлагал, мол, деньги с целью убедиться в фальшивости векселей, ибо, если они — настоящие, Лютц-Блондель, разумеется, не уступил бы их за столь мизерную сумму, что на деле, впрочем, и произошло.

На третий день процесса был заслушан Лютц-Блондель, который, подтвердив свои прежние показания, заявил, что имел дело только с Иоффе, а векселя получил через администратора Центрального коммерческого банка Моннье. Вызванный для свидетельских показаний, тот объяснил, что, когда Иоффе пришел к нему с предложением учесть векселя, он, Моннье, ему отказал, но, как ярый противник большевиков, решил дело из рук не выпускать и, направив маклера к Лютц-Блонделю, уведомил об этом Сюртэ Женераль. Французский директор «Эйробанка» Альгарди также посчитал, что «дело нечисто» и, отказавшись учитывать векселя, предупредил об этом торгпредство.[465]

Хотя директор санатория показал на суде, что покойный Туров, проживавший в Висбадене с 24 апреля по 26 мая 1926 г., никуда, по его сведениям, оттуда не отлучался, Моро-Джиаффери заметил, что, по данным полиции, тогда в Германии находились-де одновременно два человека с такой фамилией. Один Туров, родившийся в Слониме в 1896 г., лечился в санатории, а его однофамилец, якобы на три года старше и родом из Калуги, жил в Берлине, Это вызвало некоторое замешательство среди представителей торгпредства, но, ознакомившись со справкой, выданной полицией Висбадена, коммунист Бертон объяснил все опиской канцеляристов, банально перепутавших возраст Турова и место его рождения. Интерес публики вызвали и показания бывшего секретаря варшавского комитета Американской организации помощи еврейским беженцам Ильи Дижура, который утверждал, что в 1923 г. Литвинов младший похитил из кассы не то 5, не то 10 тыс. долларов, но затем покрыл растрату.

«Во всем, что говорит этот господин, — подскочил с места Савелий, — правда лишь одна, что моя фамилия — Валлах». Возражая свидетелю, он заявил, что «в молодости назывался не Литвиновым», и настоящая фамилия его брата, «московского комиссара», — тоже Валлах. «Но, — продолжал Савелий, — после тифлисского “экса”, когда нынешний диктатор Сталин ограбил почту на полмиллиона рублей, моего брата, Максима Максимовича Литвинова, арестовали в Париже на Гар дю Нор[466]. В чемодане у него нашли часть тифлисских денег. После этого мой брат решил переменить фамилию “Валлах” на “Литвинова”».[467] В 1923 г., откровенничал Савелий, «когда я служил в торгпредстве, брат мне приказал тоже называться Литвиновым для того, чтобы не знали, что я — еврей». На вопрос председателя суда, какое все это имеет отношение к варшавской истории, Литвинов запальчиво пояснил: «Там проворовался какой-то Валлах, а не Литвинов. Я не был казначеем этого общества. Я не крал денег. И не я возвратил 10 тыс. долларов, так как я не крал их…»[468]

Заслушав еще с десяток свидетелей, в том числе невозвращенца М.Я.Лазерсона и известного эмигрантского правоведа Б.С.Миркина-Гецевича, показания которых, правда, мало что прояснили в деле, председатель суда вызвал Беседовского, который охотно подтвердил финансирование Туровым «агентов Коминтерна»:

О литвиновских векселях я услышал первый раз в Москве в 1928 г. из разговора с председателем Госбанка Пятаковым. Чтобы рассмотреть это дело, Политбюро образовало комиссию, в которую вошли товарищ комиссара Внешторга Хинчук, начальник заграничного отдела ГПУ Трилиссер, Литвинов старший и Пятаков. Литвинов старший и Хинчук считали, что по векселям надо платить, но Пятаков сказал, что Туров выдал столько векселей, что о точной их сумме Госбанк не имеет даже сведений и неизвестно, кто и как их учитывал.

Поэтому, чтобы не создавать прецедента, по этим векселям платить не следует.

Комиссия склонилась на сторону Пятакова.[469]

Кстати, небезынтересно признание ответственного секретаря бюро ячейки ВКП(б) советских учреждений в Берлине П.С.Заславского, который в записке, с пометкой «совершенно секретно», от 5 ноября 1929 г. доверительно уведомлял Л.М.Кагановича:

Комиссия, выделенная бюро, установила, что и на сегодняшний день неизвестно, сколько выдано векселей финансовым управлением торгпредства. Выяснено, что векселя выдаются сотнями ежедневно по служебным запискам заведующих отделами и что ни у кого нет уверенности, что при такой системе один-два жулика, сговорившись, не причинят нам громадного материального ущерба.[470]

Но, выслушав показания Беседовского, представлявший интересы торг-; предства Морис Гарсон заявил, что ему дана инструкция не разговаривать; с перебежчиком, а коммунист Бертон воскликнул: «Господин председатель! Я считаю, что вы не можете приводить к присяге Беседовского. До сентября Беседовский находился на советской службе, а несколько дней тому назад он был приговорен к 10 годам тюремного заключения за кражу…» Хотя Беседовский воскликнул: «Это ложь!», Бертон решил, что настало время для его «политического» выступления, и с укором обратился к Савелию:

Вы носите знаменитое имя. Ваш брат — министр иностранных дел республики, занимающей одну шестую часть всего земного шара. Вы пытались спекулировать на этом славном имени. Вы хотели вчера смешать вашего брата с грязью так, как это делают эмигранты… Вы хотели создать ему репутацию экспроприатора… Подумать только, что этот брат любил вас. Да, этот сильный человек имел слабость: он не мог отречься от брата, он заботился о вас, он хотел устроить вас на службу…

И со слезами в голосе, как провинциальный трагик, Бертон зачитал письма Литвинова старшего, опубликованные эмигрантскими «Последними новостями».[471]

Другое выступление в поддержку гражданского иска торгпредства «с ужасающим иностранным акцентом, с трудом подбирая слова», и «с большим смущением, заикаясь и весьма вяло», произнес Грубер.[472] Как он, так и выступивший следом Морис Гарсон доказывали, что Савелий и его сообщники имели намерение «шантажировать большевиков», то есть выудить у них деньги по липовым векселям ради предотвращения скандала, грозившего скомпрометировать Литвинова старшего.

Огласив письмо Савелия, предупреждавшего Крестинского о том, что в случае отказа большевиков пойти на мировую он выступит-де с разоблачениями, Морис Гарсон настаивал на факте мошенничества подсудимых и призывал не оправдывать их:

Политика здесь ни при чем. Не советскую власть вы судите, господа присяжные, а трех жуликов, представителей целого класса международных аферистов, которые с помощью шантажа стараются обогатиться. Если вы их оправдаете, они явятся в торгпредство требовать уплаты по своим фальшивым векселям. Этих трех негодяев вы сделаете миллионерами. Оставьте ваши политические симпатии, господа присяжные. Поверьте, в этом процессе я ими не руководствуюсь.[473]

Но уже во время речи прокурора стало ясно, что подсудимые будут оправданы, ибо в каждом его слове чувствовалось, что обвиняет он их больше по обязанности. «Векселя несомненно подложны… — говорил прокурор. — Кто будет отрицать пропаганду Третьего Интернационала? Но поверьте, что эта пропаганда не оплачивается такими векселями. Русские коммунисты слишком умны. Конечно, это звучит иронией, что советское правительство обращается к нашему внеклассовому суду для защиты принципа частной собственности, но в данном вопросе право торгпредство». Тем не менее прокурор не требовал вынесения сурового наказания, считая, что факт подлога, совершенного Литвиновым, не может быть доказан, ибо некоторые свидетели подтверждают, что он выписывал векселя и в 1926 г., когда имел еще на это право. Но подсудимых можно преследовать за незаконную попытку использования подложных векселей…[474]

Впрочем, гораздо более сильное впечатление на присяжных заседателей произвела эмоциональная речь старшего защитника Кампинчи, использовавшего все свое ораторское мастерство для уничтожающей характеристики… истцов:

Предо мной — не идейные коммунисты, а представители бесчестного советского правительства! Вспомните, что по вине этих людей был подписан похабный Брест-Литовский мир, после которого немцы перебросили с русского фронта на запад 20 новых дивизий. В эти страшные дни большевистского предательства немецкая армия вновь докатилась до берегов Марны. Вспомните, господа присяжные! Быть может, некоторые из вас сидели в эти дни в окопах. Вспомните о миллиардах, которые большевики отказываются платить Франции. Люди, разорившие тысячи французских граждан, теперь нагло обращаются к нам с требованием защитить их интересы. Нет, г. Бертон, правительство воров и бандитов, которое вы здесь представляете, не имеет права рассчитывать на нашу помощь. Господа присяжные, вердикт, который вы вынесете сегодня вечером, должен прозвучать как звонкая пощечина советскому правительству![475]

Политическую «карту» разыгрывали в своих речах и другие защитники — Стросс, адвокат Литвинова младшего, и мэтр Долинер, защитник Иоффе, а Моро-Джиаффери, выступление которого продолжалось почти два часа, в частности, заявил:

Бертон напомнил мне, что я был членом кабинета Эррио, признавшего Советскую Россию. Да, но это было сделано при двух условиях: большевики обязаны начать переговоры об урегулировании русского долга и не вмешиваться во внутренние дела Франции. Вы знаете, господа присяжные, как выполнили они оба эти обязательства. Но я не намерен говорить о политике… Я мог бы напомнить вам о «пломбированном вагоне», об убийствах, совершаемых в России под прикрытием закона… Я мог бы сказать, что между вами, Бертон, и нами есть кровь и слезы… «Лги, убивай, кради», — таковы заветы большевизма. Как вы хотите, господа гражданские истцы, чтобы мы могли поверить хотя бы одному вашему слову. Можно ли верить вашим свидетелям, терроризированным ГПУ?

Нет, уверял адвокат, речь идет отнюдь не о мошенничестве, а о политической интриге: «Савелий Литвинов стал жертвой ненависти, которую Чичерин питает к его брату…» И, обращаясь к присяжным, Моро-Джиаффери добавил: «Не бойтесь того, что после оправдательного вердикта в карманы обвиняемых попадут 25 млн. Это лучше, чем отдать деньги на пропаганду Коминтерна. Господа присяжные, мы спокойно ждем вашего вердикта».

Подсудимые отказались от последнего слова, после чего председатель суда огласил более трех десятков вопросов, на которые присяжным предстояло ответить. В половину девятого вечера они удалились на совещание, длившееся почти целый час, что несколько приободрило советских представителей и вызвало беспокойство у защитников подсудимых. А какой-то пессимист из публики ворчал:

Переборщили… Ведь судят трех явных мошенников. Незачем было взывать к мировой совести, кричать, что власть кровавых холопов, власть грабителей и убийц недостойна обращаться во французский независимый суд… Закатили бы просто присяжные трех мошенников, а теперь получается, что советская власть не хуже другой, что торгпредство не ведет пропаганды и дружеских векселей не выписывает… Вот увидите — добьется Членов своего показательного процесса![476]

В двадцать минут десятого присяжные заседатели, которые, отмечал Любимов, «были прямо трогательны: один к одному, все — средние коммерсанты и средних лет», вернулись из совещательной комнаты, после чего их председатель объявил: «На все вопросы мы ответили: “Нет”». Впрочем, по дошедшим до Москвы неофициальным сведениям, шестеро присяжных высказывались за осуждение подсудимых, но другие, не отрицая виновности Савелия и компании, ссылались на необходимость «высечь» СССР.[477]

Затем в зал суда вводят подсудимых, и вот как описывал этот момент репортер «Возрождения»:

Иоффе так волнуется, что едва стоит на ногах, рукой держится за сердце. Литвинов и Лебориус бледны как смерть. Председатель заявляет: «Вы оправданы и свободны».

Литвинов кричит: «Да здравствует французская юстиция!» Иоффе слабо вскрикивает и падает. Его подхватывает полицейский. Слезы текут по его лицу. Восторг Лебориуса доходит до исступления. Он схватывает адвоката Дегана за плечо и целует его. В зале раздается громкое рыдание: жена Литвинова упала в обморок. Ее выводят под руки.

Председатель объявляет, что гражданский истец, то есть торгпредство, приговаривается к уплате расходов. Грубер требует наложения секвестра на пресловутые векселя, но и в этом суд отказывает большевикам.[478]

Таким образом после соответствующего решения коммерческого суда торгпредству предстояло уплатить 25 млн. франков, а до этого за свой счет зарегистрировать спорные векселя и оплатить гербовый сбор, что могло составить еще около 3 млн. франков! Расстроившись из-за своего поражения и опасаясь гнева Москвы, «проигравшие» винили во всем коммунистического депутата: «Бертон все погубил. Это он первый имел глупость выдвинуть политический момент. Бертон виновен, Бертон!»[479] Что же касается Довгалевского, то на бедного полпреда, по словам очевидцев, было просто жалко смотреть:

Он почему-то думал, что провал дела Литвинова будет поставлен ему непосредственно в минус, он слетит и будет направлен на низовую работу. Был он в это время страшно перепуган, потому что дело Литвинова слушалось непосредственно за скандальным делом Беседовского. Когда ему сообщили об оправдательном вердикте, он заплакал, — разумеется не от горя, а со страху, что теперь его карьера окончательно погублена.[480]

5. Злоключения торгпредства

28 января 1930 г. Довгалевский посетил генерального секретаря французского МИД Филиппа Вертело, которому «в самых резких выражениях», как телеграфировал полпред в НКИД, выразил «свое изумление и негодование по поводу беспримерного оправдания банды международных мошенников». На решение присяжных, заявил Довгалевский, «среди других причин повлияли и речи защиты, которые председатель не обрывал, несмотря на то, что они не относились к существу инкриминируемого преступления, а изобиловали неслыханными гнусными выпадами против правительства страны, с которой Франция находится в нормальных отношениях». Вертело ответил, что и для него оправдание подсудимых было неожиданным, но суд присяжных независим, выносит приговоры по своему усмотрению, и правительство не может повлиять на него.[481]

Тогда, решив публично отреагировать на «пощечину» французов, Политбюро одобрило 30 января «предложение тт. Сталина и Молотова об опубликовании заметки о процессе Савелия Литвинова».[482] Но Сталин не пожелал, чтобы информация о судебном конфузе большевиков шла непосредственно из Парижа, и в текст сообщения вписал: «Брюссель (от собственного корреспондента)»[483]. В тот же день центральные газеты уведомили советскую общественность о «гнусном акте» парижского суда, оправдавшего «явных мошенников и воров во главе с архижуликом Савелием Литвиновым».[484]

В редакционной заметке партийного официоза с сарказмом указывалось, что «фабриканты фальшивых советских векселей» получили из рук французской Фемиды патент на звание «политических» деятелей, вследствие чего «международные аферисты всех рангов и мастей, буржуазные и социал-фашистские газетные проститутки Парижа и Берлина, Лондона и Нью-Йорка торжествуют свою победу».[485] А газета «Известия», цитируя сообщение о «судебной комедии» в Париже, поместила написанные по этому случаю вирши Демьяна Бедного:

«Французский суд — какой скандал —

Трех негодяев оправдал» —

Не такова оценка наша.

И суд, и эти, как бишь их…

Друзья друзей, своя своих

В мошенстве вексельном познаша![486]

Иначе, как «пощечину большевикам», расценило оправдание подсудимых русское зарубежье, и А.Ф.Керенский в «Днях» подчеркивал, что вынесение оправдательного приговора по делу Савелия Литвинова означает признание большевистского правительства «сообществом обычных уголовных преступников» во главе с «матерым экспроприатором» Сталиным.[487] Менее категорична была редакция меньшевистского «Социалистического вестника», задававшаяся вопросами, над разрешением которых мучительно бились тогда не только в Париже:

Подделал Литвинов торгпредские векселя или торгпредство, отлынивая от платежа в 25 млн. франков, затраченных на Коминтерн, объявило свои собственные векселя подложными, а своего верного служащего мошенником?

Печатало советское правительство доллары и другие валютные знаки или это злостная клевета?

Похитили его агенты Кутепова или на них возводят неслыханный поклеп?

Ни один добросовестный человек не может еще с уверенностью ответить на эти вопросы, ибо ни чудовищная гнусность приписываемых большевикам деяний, ни столь же чудовищная нелепость их с точки зрения государства, заинтересованного в поддержании связей с внешним миром и своего кредита, не позволяют еще априорно считать эти деяния невозможными.

Не только вся прошлая практика большевиков, но и вся их политическая «теория» исключают применение к их политике каких-либо моральных критериев…[488]

Об этом же писал и главный редактор «Сегодня» М.И.Ганфман:

Оправдательный вердикт, вынесенный Савелию Литвинову, совсем не означает, что суд общественной совести признал этого советского спеца человеком честным и не способным на деяние, которое ему инкриминировалось. Но весь ход процесса показал, что и те, кто сидели на скамье подсудимых, и те большевицкие заправилы, которые имели смелость поднять дело, по своим моральным качествам, по своим взглядам ничем не отличаются друг от друга, и защищать одних для пользы других не приходится.[489]Вместе с тем, отражая достаточно сдержанное отношение русского зарубежья к итогам окончившегося в Париже «спектакля», глава эмигрантского комитета В.А.Маклаков делился своими грустными впечатлениями с бывшим послом в США Б.А.Бахметевым:

Французский суд присяжных вообще сплошной балаган, на который мне, как бывшему адвокату, стыдно и противно смотреть; никаким правосудием в этом процессе не пахло; но потому и политически вопрос обострился до чрезвычайности, тем более, что адвокат и депутат-коммунист Бертон, без всякой надобности, выступил защитником советской власти как таковой; тогда и адвокаты пошли ва-банк, заявляя прямо, что оправдательный приговор необходим как пощечина советской власти; все это было сказано, и эта пощечина была дана.[490]

Конечно, Lolo тут же разразился фельетоном «Пощечина» (эпиграфом к которому взял слова защитника Кампинчи, обращенные к присяжным: «Вашим приговором вы дадите советской власти давно заслуженную пощечину!»):

Я весьма равнодушен к Савелию:

Не спешу предаваться веселию

Из участья к Литвинову младшему,

В каземате едва не увядшему,

Но теперь справедливость нашедшему,

И опять на свободе расцветшему.

Нет! Доволен я тем, что присяжные,

Чутко выслушав речи отважные,

Прогремели свою резолюцию —

Эту грозную сверхэкзекуцию, —

Что советская власть опорочена,

Что в суде прозвенела пощечина!

В первый раз дождалась эмиграция,

Чтоб такая «стряслась» демонстрация:

В центре мира лилось красноречие,

О безумьи, о том бессердечии,

О тупой, беспросветной свирепости

В зачумленной удушливой крепости!

Там царят негодяи, изменники —

И томятся несчастные пленники,

Неприступной стеной огорожены,

Околхожены и обезбожены…

Не узнают, что власть озабочена,

Что в суде прозвенела пощечина!

А французы твердят в изумлении:

«Если вправду такое глумление

Происходит теперь в Триэсерии,

В этой некогда славной Империи, —

Мы желаем — в согласии с мэтрами —

Чтоб коммуну развеяло ветрами!»

Пусть развеется злое, порочное!

Хоть надежда на ветер непрочная —

И куда он подует, не ведаю,

Но надеюсь: повеет победою.

Будет красная власть укорочена, —

Ведь не зря прозвенела пощечина![491]

В свою очередь рижское «Сегодня» еще 26 января напечатало не очень изящный в отношении рифм и стиля, но довольно едкий, опять же в подражание «Братьям-разбойникам», поэтический опус фельетониста Лери (В.В.Клопотовского) «Речь подсудимого»:

«Нас было двое —

Брат и я»,

Брат был народным комиссаром,

А я — печатал векселя.

Меня погнали из торгпредства,

Но я об этом не жалел

Покамест брат — наркоминдел,

Всегда добыть возможно средства

Путем фальшивых векселей

И таковых же штемпелей!..

И я печатал их стихийно

На сотни тысяч долларов!.. —

Я был работник беспартийный

И был поэтому готов

Начальственных большевиков

Ловить приказы и команду

И выпускал я векселя

По приказанию Кремля,

Чтоб фонд имел на пропаганду.

Нас было двое —

Брат и я.

И звали каждого Литвинов,

И, так как много есть кретинов,

Которые, разинув рты,

Дают доллары и фунты

Под исторического брата,

То жили с братом мы богато,

Влияний сферу поделя:

Я выпускал в свет векселя, —

Приумножая ежегодно

И свой приватный капитал,

А он искусно управлял

Политикой международной

И изо всех советских сил

Народам мира говорил

О честности и ризах белых,

Надетых на наркоминделах!..

Он говорил и он вещал,

А мир почтительно молчал,

И удивлялись все народы

Наркому из страны свободы,

Который общий мир творил

И из себя так и струил

И бескорыстие, и честность,

Творя рекламу и известность

Политиканам из Кремля. —

Да, я печатал векселя

И добывал из них монету, —

Но в том вины особой нету.

Я богатеть ведь не хотел,

А по приказу богател…

Теперь за вами судьи слово

Вы не осудите сурово

Того, чей брат — наркоминдел,

За маленькие прегрешенья,

Где нет состава преступления,

Тем более, что извиненье

Есть здесь, о праведный судья.

«Нас было двое, —

Брат и я!..»[492]

Впрочем, берлинский «Руль», ссылаясь на беседу с «одним из видных членов дипломатического корпуса в Гааге, только сейчас вернувшимся из Парижа», уверял, будто Максим Литвинов остался «доволен оправдательным вердиктом французских присяжных», ибо это, мол, доказывало правильность изначальной его точки зрения о необходимости добиться соглашения с держателями векселей. Кроме того, «братья Литвиновы были очень дружны», и в прошлом Савелий оказывал-де «большие услуги» Максиму.[493]

Пока советские дипломаты клеймили позором французское правосудие, а эмигрантские фельетонисты дружно высмеивали незадачливых братьев, берлинский нотариус и, по совместительству, юридический советник торгпредства доктор Курт Розенфельд (в прошлом — министр юстиции Пруссии, приезжавший в 1922 г. в Москву для защиты правых эсеров, а ныне руководивший левым крылом Социал-демократической партии Германии) начал, с разрешения Крестинского, тайные переговоры с доверенным лицом Савелия — Григорием Каганом. Два года спустя, давая показания на очередном процессе по делу о злополучных векселях, нотариус рассказывал:

В феврале 1930 г. ко мне позвонил по телефону некто Каган и попросил свидания. Я принял его, и он, от имени Савелия Литвинова, предложил представить советским властям письменное сознание его в подлоге векселей и письменный же рассказ о том, как задумана была и осуществлена шантажная комбинация. Каган просил меня передать это Крестинскому.

Я повидал Крестинского, сообщил о предложении Кагана, и тот просил меня узнать, какие мотивы заставляют Литвинова предлагать свою повинную. Не требует ли он за «повинную» денежного вознаграждения? Я поставил этот вопрос Кагану при следующем свидании. Каган ответил, что, конечно, Литвинов хочет получить «вознаграждение». Сколько? Миллион марок… Крестинский принципиально отказался от такой сделки, но выразил желание, чтобы Литвинов лично повторил мне эти условия.

Несколько дней спустя Каган привел с собой ко мне Литвинова. При свидании присутствовала моя секретарша, стенографировавшая разговор. Литвинов подтвердил предложение Кагана и прибавил: «По векселям советскому правительству придется платить около 5 миллионов марок. Я предлагаю дать мне 1 миллион за чистосердечное сознание и сэкономить таким образом 4 миллиона. Москве это должно быть выгодно…»[494]

Запротоколировав вышеописанную беседу, Розенфельд уже на следующий день, 1 марта, извещал Крестинского:

Дорогой товарищ. Ссылаясь на наш телефонный разговор, препровождаю при сем проект протокола с просьбой срочно сообщить, желаете ли Вы оформления этого документа в нотариальном порядке. Одновременно я еще раз обращаю Ваше внимание на то, что я обязался имя г-на Григория Кагана сообщить только лично Вам. Согласно нашей договоренности я еще раз созвонюсь с Вами между 12-ю и часом, чтобы узнать Ваш ответ…[495]

Что же запротоколировал доктор Розенфельд на основании, как подчеркивал он, говоря о себе в третьем лице, «стенографических заметок, сделанных его служащей, госпожой Анной Мерсанд, урожденной Мартик, присутствовавшей при беседе, и на основании его совершенно свежих воспоминаний непосредственно после ухода явившегося за № 1», то есть Григория Кагана? Соответственно Литвинов младший значится в документе «явившимся за № 2», а сам Розенфельд — «нижеподписавшимся».[496]

Каган заявил, что Литвинов готов лично повторить сказанное его представителем в предыдущей беседе с Розенфельдом, но хочет быть уверенным, что нотариус не воспользуется упомянутым признанием в случае, если их переговоры не приведут к положительному результату. Розенфельд ответил, что не может этого обещать: его попросили лишь о том, чтобы он сообщил Крестинскому предложение Савелия, а полпред сам решит, как ему поступить с данной информацией. Тем не менее Каган — без каких-либо возражений со стороны Литвинова! — подтвердил его согласие «дать объяснение о том, что он не был правомочен на выставление векселей», и даже «передать письменный документ (договор), по которому участвовавшие в мошеннической проделке с векселями распределили между собой суммы, которые должны поступить по векселям».

Розенфельд напомнил, что за чистосердечное признание о мошенничестве Каган «потребовал 1 млн. марок для г-на Литвинова», хотя при первом разговоре складывалось впечатление о намерении Савелия заявить, что «он незаконно выставил векселя», не за какое-то вознаграждение, а «бескорыстно», «для того, чтобы, как буквально выразился Каган, вернуть пощечину, которую большевики получили благодаря оправдательному приговору, и чтобы помочь Советам». В ответ Каган возразил: «Не имело бы никакой цены, если бы Литвинов без вознаграждения опозорил себя перед всем миром заявлением, что он обманным путем выставил векселя. Литвинов требует поэтому 1 млн. марок для того, чтобы иметь тогда возможность исчезнуть».

Затем Каган и Савелий опять спросили Розенфельда, считает ли он себя вправе использовать беседу между ними «не в пользу г-ну Литвинову», и нотариус снова ответил, что уведомит о ее содержании Крестинского. В таком случае, заявили визитеры, продолжение беседы не имеет смысла, ибо «эвентуально переговоры могут быть использованы во вред г-ну Литвинову, который перед всем миром был оправдан». Указав, что «на таких условиях он дальше вести переговоры не желает», Савелий удалился, а Каган, задержавшись, предпринял еще одну попытку выудить у Розенфельда обещание, что «он об этой беседе будет молчать», если вдруг советское представители вознамерятся сослаться на нее в суде. Но Розенфельд повторил, что, «если это понадобится, будет освещать переговоры в соответствии с правдой».

Вновь обсудив 5 марта вопрос «О С.Л.», Политбюро передало его «на окончательное решение комиссии в составе тт. Орджоникидзе (председатель), Микояна, Кагановича и Стомонякова»'[497], а 7 марта Микоян переслал Сталину полученный им от Крестинского «протокол записи беседы Розенфельда с Савелием Литвиновым и его агентом Каганом», предупреждая:

Оригинал этого протокола на немецком языке хранится в моем личном архиве. С оригинала сделан перевод коммунистом т. Кауфманом; отпечатан в 4-х экземплярах, из которых три экземпляра лежат в моем личном архиве, а четвертый экземпляр направляю Вам.[498]

То есть дело о заурядном, казалось бы, мошенничестве по-прежнему обставлялось чрезвычайными мерами секретности, хотя если большевистская верхушка сохраняла «чистоту своих риз», то что же столь тщательно скрывала?!

Ознакомившись с присланным из Берлина документом, Политбюро не согласилось с мнением «комиссии Орджоникидзе» (видимо, о попытке «сторговаться» с Савелием и Каганом) и 8 марта утвердило текст новой шифровки Крестинскому:

По делу о разговоре Розенфельда с Литвиновым вы получите директиву комиссии от 6 марта за подписью Стомонякова.

Сообщаем, что инстанция не утвердила эту директиву.

Инстанция постановила дать Вам следующую директиву:

«Поручить Крестинскому предложить Розенфельду ни в какие разговоры впредь не вступать с Литвиновым; просить его немедля оформить протокол его разговора с Литвиновым и Каганом и использовать протокол для разоблачения жуликов».[499]

Но, поскольку в обеспечение иска Лютц-Блонделя на текущие счета парижского торгпредства (на общую сумму 31 млн. франков!) был наложен арест[500], еще 28 февраля полпредство обратилось в МИД Франции с официальной нотой, в которой указывало на «серьезный ущерб», наносимый подобными незаконными актами всему комплексу экономических отношений между двумя странами. Хотя полпредство выражало уверенность, что «по отношению к виновным будут незамедлительно приняты соответствующие санкции», в ответной ноте, от 4 марта, МИД ограничился указанием на предпринятые им «шаги с тем, чтобы ходатайство об аннулировании ареста, поданное в гражданский суд департамента Сена от имени Торгового Представительства СССР, было рассмотрено в возможно более короткий срок».[501]

Но одной «пощечиной» дело не обошлось: на следующий день, 5 марта, тот же суд удовлетворил еще один иск против большевиков и вынес, как жаловался Довгалевский, «неслыханное решение, согласно которому парижское торгпредство признано ответственным по исполнительному листу, выданному лондонским судом против “Доброфлота”».[502] Суть нового-старого дела заключалась в том, что еще в декабре 1920 г. российско-подданный коммерсант Гарри Герцфельд зафрахтовал в Константинополе судно «Владимир», оказавшееся негодным к плаванию, и, так как правление общества «Доброфлот» не возместило понесенные убытки, возбудил судебные иски против пароходной компании в тех странах, в которых имелось какое-либо ее имущество. В 1922 и 1924 гг. претензии Герцфельда разбирались во Франции, а в мае 1925 г. верховный суд Великобритании обязал правление «Доброфлота» (но уже не эмигрантское, а советское!) уплатить потерпевшему 10 416 фунтов стерлингов, которые он, впрочем, так и не получил.[503]

Воодушевленный оправданием Савелия Литвинова, Герцфельд подал иск в гражданский суд департамента Сена, который 5 марта 1930 г. объявил решение лондонского суда имеющим исполнительную силу во Франции в отношении не только «Доброфлота», но и СССР. Понятно, что это вызвало бурный протест Москвы, и 7 марта Литвинов жаловался Микояну:

Достаточно любому мошеннику любой национальности по постановлению суда любой страны потребовать наложения ареста на наше имущество во Франции в обеспечение мнимых исков, чтобы это требование было удовлетворено и осуществлено французским судом. При таких обстоятельствах все денежные и товарные фонды — как торгпредства, так и других советских учреждений — находятся в перманентной опасности быть арестованными и выданными любым претендентам.[504]

Еще 6 марта, рассмотрев протест торгпредства в связи с арестом, наложенным на его текущие счета, председатель гражданского суда департамента Сена решил, что, поскольку кредиторы опротестовали пока только первый из выписанных Савелием векселей на сумму примерно 1 млн. 300 тыс. франков, именно столько и должно быть внесено в судебный депозит впредь до разрешения всего дела по существу.[505] Но Москва не считала возможным пойти на уступки «мошенникам», и 30 марта заслушав доклад наркома торговли, Политбюро решило:

а) Принять предложение т. Микояна о том, чтобы не вносить деньги в счет обеспечения ссуды по векселям.

б) Запросить Крестинского, что им сделано для выполнения директивы ЦК от 8.III.30 г. об обязательном использовании мошеннических предложений Савелия Литвинова.[506]

Тем не менее 1 апреля парижский коммерческий суд удовлетворил ходатайство Лютц-Блонделя о наложении ареста на обстановку торгпредства[507], и, несмотря на попытку опротестовать данное решение, 11 апреля председатель суда Буиссон оставил секвестр в силе. Не имел последствий и протест в отношении ареста, наложенного по требованию испанского банка «Арнус», являвшегося филиалом одного из французских банков, на денежные средства торгпредства и Нефтесиндиката в размере 30 млн. франков. Решения суда по обоим делам мотивировались якобы «сомнительной платежеспособностью» и «неустойчивым» экономическим положением СССР[508], что вызвало гневную отповедь в московской «Правде»:

Мы видели, как заведомые жулики, уличенные в подделке векселей и привлеченные к уголовной ответственности по требованию наших хозорганов, вышли из здания суда с гордо поднятой головой в качестве героев французской бульварной прессы. В короткое время Париж стал Меккой для темных проходимцев и шантажистов всех стран, стекавшихся туда, чтобы получить от французского суда удовлетворение своих дутых вымогательских претензий.

Судебные процессы, направленные против советских хозорганов, проходили под лозунгом: «против Советского Союза все дозволено». Этот лозунг не только с беспримерной наглостью возглашался прожженными шарлатанами, вроде Моро Джефри, Компенши[509], специализировавшихся на судебной защите уголовных героев, но и сам суд своими решениями демонстративно подчеркнул свою полную солидарность с этим лозунгом.

Неудивительно, что в сравнительно короткое время наши торговые представительства и другие советские хозорганы в Париже оказались окруженными стаей международной авантюристической шпаны, которая под прикрытием французских судей и французской охранки подвергла наши хозорганы во Франции настоящей осаде.[510]

О «невообразимой панике», охватившей тогда руководителей парижского и берлинского торгпредств, свидетельствовал и Рапопорт, записывавший 10 апреля в своем дневнике:

Любимов как замнаркома для всей Европы счел нужным поставить вопрос о том, как гарантировать неприкосновенность советских товаров от арестов. Несколько дней шли совещания у Любимова с участием Боева[511]. Запрашивали у меня заключение.

Что касается экспортных товаров, то разрешение вопроса нашлось быстро: они отныне пойдут уже из России заложенными в иностранных банках и будут отправляться в адрес этих банков. Долго при этом пришлось втолковывать высокому совещанию, что если собственником этих товаров будут числиться Госбанк или советские банки — Гаркребо в Берлине или Эробанк в Париже, то арест может быть все равно наложен.

С импортными товарами бились долго. В уплату за эти товары до их отправки поставщики получают или наличные деньги или векселя. С этого момента товары делаются собственностью торгпредства и можно на них наложить арест.

Были предложения закупать товары СИФ[512] русский порт, то есть сделать так, чтобы они шли до русского порта как собственность поставщиков. Но тут сообразили, что если товар будет грузиться на советские пароходы, то их могут арестовать, а иностранным тоннажем теперь почти не пользуются.

Наконец, Любимов нашел гениальный выход. Он сказал, что главная опасность угрожает со стороны Франции, и то — только в случае разрыва отношений. Но если произойдет разрыв отношений, и французы начнут арестовывать закупленные у них товары, за которые французские поставщики получили векселя в уплату, то советское правительство просто не станет их оплачивать. На том и порешили.[513]

Хотя уже 5 июня Довгалевский запросил НКИД о возможности удовлетворения претензий Герцфельда, Литвинов высказался против «мировой», пообещав, что окончательное решение инстанции сообщит Микоян. Три недели спустя, 25 июня, Довгалевский вновь обратился в НКИД за директивой[514], но Политбюро не торопилось, и, когда 24 июля парижская судебная палата подтвердила решение о предварительном обеспечении иска Герцфельда, руководители полпредства и торгпредства, что называется, дрогнули. Позже, оправдываясь перед Сталиным и членами Политбюро, новый советник полпредства СССР во Франции М.О.Рейхель объяснял:

В распоряжении торгпредства оставалось еще неприкрытого имущества на сумму свыше 1 000 000 франков (ошибочно засланные в адрес торгпредства товары и депозит по судебному делу), не считая мебели и дома б<ывшего> консульства. Необходимо было это имущество срочно прикрыть, т. к. адвокаты категорически нас заверили, что Герцфельд может немедленно это имущество арестовать и описать мебель торгпредства…

Именно в это время к т. Членову поступило предложение представителя Герцфельда организовать последнему заем в 15 000 франков, в каковом случае Герцфельд обязуется восемь дней ждать окончательного ответа на свое последнее мировое предложение, не приступая к исполнению. Принятие этого предложения при создавшихся условиях представлялось мне наименьшим злом. При всей своей нежелательности оно давало возможность полностью выполнить директиву о прикрытии имущества на значительную сумму.[515]

Но 25 июля Политбюро отклонило «предложение полпредства и торгпредства об уплате Герцфельду или внесении депозита»[516], и Литвинов в Москве заявил французскому послу Жану Эрбетту: «Мы не можем допустить, чтобы Париж стал центром притяжения для всех международных мошенников и чтобы наше парижское торгпредство стало источником удовлетворения жадных аппетитов этих мошенников при помощи французских трибуналов». Глава НКИД подчеркивал, что торгпредству даны категорические инструкции — ни в коем случае не платить по таким искам, как дела Герцфельда и Савелия Литвинова: «Пусть судебные приставы описывают и продают с аукциона последний стул торгпредства, и пусть французское правительство заранее считается с последствиями».[517]

Увы, буквально в тот же день, 25 июля, Рейхель и заместитель торгпреда Б.А.Бреслав, замещавшие соответственно Довгалевского и Н.Г.Туманова, согласились с предложением Герцфельда и выдали ему «в заем от третьего лица», то есть формально без всякого участия советских организаций, затребованные тем 15 тыс. франков. О директиве «Сессии», как именовалось Политбюро в дипломатической переписке, в Париже узнали лишь 3 августа[518], когда, подтвердив свое предыдущее решение, то есть «отклонив предложение о внесении депозита и об окончании дела с Герцфельдом мирным соглашением», высшая партийная инстанция постановила: «Если дойдет дело до описи имущества Торгпредства, последнее не закрывать и торговлю не прекращать, проведя частичное сокращение торговых операций с переносом их в другие страны».[519]

А уже 5 августа Микоян жаловался «дорогому Сосо»:

Довгалевский, Рейхель и Туманов, оказывается, не только нас убеждали платить парижским мошенникам, но, видимо, это выболтали французским адвокатам, а те передали французам, что мы будем платить. Об этом сказал заместитель Вертело и Де-Монзи! Вот до чего глупы наши люди. Им мы обязаны, что так затруднилось дело в Париже. На днях снова Стомоняков и Рейхель ставили <вопрос> об отмене прежней директивы П<олит>Б<юро> не платить и депозитов не вносить. Туманова больше в Париже нет. Думаю, что Бреслав нашу линию будет проводить честно.[520]

Но Бреслав, увы, тоже подкачал, и 15 августа Политбюро решило:

а) Считать поступок Рейхеля и Бреслава, выразившийся в выдаче Герц-фельду 15 т. франков, грубым нарушением директив Политбюро, позорным и недопустимым для большевика, и объявить им за этот поступок строгий выговор.

б) Снять т. Рейхеля с поста советника Парижского полпредства и поручить Секретариату ЦК и НКИД подыскать срочно кандидатуру советника…[521]Позже, 25 августа, Политбюро сочло необходимым «отозвать с работы из Парижа» и юрисконсульта полпредства Членова.[522] Что же касается юрисконсульта торгпредства Зеленского, то, вызванный в Москву для объяснений по делу Герцфельда[523], он выбрал… невозвращенчество.

6. Новые измены

Дворянин, уроженец Украины, служивший до революции присяжным поверенным в Петербурге и Тифлисе, Константин Данилович Зеленский покинул Россию лишь в 1923 г. и, получив нансеновский паспорт, открыл в Париже «бюро туризма»: в качестве гида возил иностранцев на собственном автомобиле. Но в январе 1925 г. Зеленского свели с наркомом внешней торговли Красиным, предложившим ему место заведующего правовым отделом торгпредства СССР во Франции. На возражение Зеленского, что он является представителем разгромленного «эксплуататорского» класса, Красин ответил, что это как раз и хорошо, ибо на такой должности нужен именно «буржуй с капиталистическим мышлением».

Зеленский уступил, но в декабре того же года парижский торгпред Б. Г.Мдивани получил сообщение из Москвы, что его юрисконсульт состоит «одновременно на службе у частной торговой фирмы посреднического характера», деятельность владельца которой связана с отделениями английских банков в Париже и «весьма вредна по отношению к СССР». Поскольку Зеленский «выдает», мол, «сведения по всем делам о закупочных планах торгпредства, о фирмах конкурирующих и о контрактах, составленных правовым отделом», признано желательным «немедленно снять его с работы» и «под благовидным предлогом откомандировать в Москву».[524]

Но, благодаря заступничеству Мдивани, тогда все как-то утряслось, и новые осложнения на службе возникли у Зеленского лишь после оправдания Савелия Литвинова, по делу которого он проявил-де «малую расторопность», а «подлинный скандал» разразился уже в связи с делом Герцфельда.[525] О том, как Зеленский стал невозвращенцем, сам он рассказывал так:

Я едва оправился от болезни, как в 20-х числах августа меня пригласил заместитель торгпреда Бреслав, бывший сапожник, и показал розовую длинную бумажку — расшифрованную телеграмму: «Наркомторг вызывает юрисконсульта в Москву с докладом по делу Герцфельда».

С делом я знаком был мало. Оно относилось больше к ведению Членова. Фамилии в телеграмме не было указано. «Нет, нет, это вас, — объяснил Бреслав. — Вам надо срочно ехать. Вы знаете, какой характер у Анастасия Ивановича: приказал — сейчас же надо сделать!» Так я узнал, что Микояна зовут Анастасием Ивановичем. Дело Герцфельда было важное. Что ж, может быть, и правда нужен мой доклад.

Но день спустя возобновился припадок моей болезни. Я слег. Больше всех взволновало это обстоятельство чекиста Маркова. Он сам взял на себя хлопоты о паспорте, о железнодорожных билетах (в исключение из правил обещал спальное место первого класса до Москвы), заходил справляться о здоровье, сообщил, что для моего успокоения мне ставят в Париже «обратную визу на выезд из СССР» — редчайшее исключение! Любезность была не по чину.

В начале сентября явился врач, француз Паоли, с поручением от торгпредства уговорить меня ехать лечиться в… Ессентуки вместо Дакса (куда сам же Паоли меня посылал): советское правительство брало, будто бы, на свой счет все расходы по путешествию, по лечению, обещало всевозможный уход, удобства, заботы… Тоже не по чину!

Тем временем по делу Герцфельда шли совещания в составе Членова, проф. Грубера, Бреслава и Рейхеля (советник полпредства), в Москву посылались доклады. Все это делалось без моего участия. Очевидно, смысл командировки, носившей срочный характер, отпал. Но хлопоты продолжались. Бреслав, волнуясь, обмолвился, что Москва торопит мое командирование «в распоряжение Наркомторга»… Не желая создать впечатление, будто я уклоняюсь от поездки под предлогом болезни, я решил поставить вопрос принципиально.[526]

Уже 5 сентября Зеленский написал Бреславу, что, имея в виду возможность новых командировок в СССР и принимая во внимание специфическую атмосферу, которая создалась вокруг этого вопроса, он не может согласиться на изменение существующих с ним договорных отношений и возложение на него обязанности ездить в Москву с докладами. «Принятие такого предложения будет по-прежнему зависеть каждый раз от моей доброй воли», — настаивал юрисконсульт, на что 9 сентября Бреслав ответил ему:

Я считаю совершенно недопустимым такое положение, при котором сотрудник торгпредства охотно едет в командировку по делам в другие страны, например — в Германию, но заявляет, что не поедет по служебным делам в страну, на службе которой он состоит и гражданином которой является… Ваше заявление представляет таким образом совершенно новое, неслыханное, до сих пор не практиковавшееся и недопустимое условие, для торгпредства абсолютно неприемлемое.

Приказом от 11 сентября Зеленский был отстранен от должности, после чего торгпредство обвинило его в… мошенничестве и растрате на общую сумму в 347 000 франков, а конкретно в том, что он, во-первых, присвоил 85 970 франков, переданных ему для уплаты налогов; во-вторых, растратил 8 159 франков, предназначавшихся для уплаты наложенного на торгпредство штрафа; в-третьих, не вернул 193 916 франков, выданных ему в 1927 г. «для уплаты патентов на советские предприятия в Париже»; в-четвертых, присвоил 31 000 франков, принятых им на депозит от общества «Совкино»; в-пятых, похитил векселя некоего Роберта Канна на сумму в несколько тысяч долларов.[527]

Дело Зеленского слушалось в ноябре 1931 г. в XIII камере Сенского уголовного суда, где подсудимый — «преждевременно состарившийся человек, высокий, худой, похожий на англичанина, с седой, нервно трясущейся головой», — решительно отверг инкриминируемые ему обвинения по пунктам второму, третьему и пятому, а по первому и четвертому объяснил, что, уходя со службы, действительно удержал эти суммы как гарантию получения денег, которые торгпредство обязано ему выплатить, о чем немедленно после своего ухода уведомил Бреслава заказным письмом, требуя полного расчета. В своем отчете репортер «Последних новостей» сообщал:

Перед судом проходит ряд свидетелей-«невозвращенцев»: бывший помощник заведующего правовым отделом Эрнстов (бывший до того посланником Грузии в Польше), секретарша правового отдела Кирснер, инженер Межиров, бывший служащий торгпредства Хевич, главный бухгалтер Третьяков (невозвращенец с 1929 г.), сотрудница Григорьева и др. Все они дают отличную характеристику Зеленскому и утверждают, что четыре года тому назад он вернул 193 916 франков долларами непосредственно в руки заведующего финансовым отделом Ройземана (откомандированного в Москву в 1927 г.) Свидетели утверждают, что операция в свое время была проведена по счетным книгам. Каждый триместр в торгпредстве составляются отчеты, а 1 октября ежегодно в Москву отправляется общий баланс. Могла ли допустить Москва, чтобы такие крупные деньги в течение трех лет «висели в воздухе», оставаясь на руках Зеленского? Конечно, нет.

Защитник, адвокат Раймонд Розенмарк, доказывал, что торгпредство, желая сделать французский суд орудием своей «мести» и устроить «показательный» процесс, наложило арест на все имущество бывшего юрисконсульта и приказало «в октябре 1930 г. своему стряпчему г. Делакруа не принимать на депозит от Зеленского 85 000 франков». Прокурор также считал, что истец не предоставил основательных доказательств виновности подсудимого.[528]

На следующем заседании, 1 декабря, суд отверг выдвинутые против Зеленского обвинения, установив, что, во-первых, уплата 85 970 франков была задержана им по соглашению со сборщиком налогов и с ведома торгпредства; во-вторых, отсутствие записи в бухгалтерских книгах об уплате 8 159 франков не может быть признано доказательством противного, то есть растраты; в-третьих, присвоение 193 916 франков не доказано, ибо торгпредство отказалось подвергнуть судебной экспертизе свои бухгалтерские книги; в-четвертых, задержанные подсудимым 31 000 франков не могли быть им возвращены торгпредству, так как оно наложило арест на его банковский счет; в-пятых, похищение векселей лишено смысла, ибо они давно оплачены. Зеленский был оправдан.[529] Уже 10 апреля 1933 г. апелляционный суд подтвердил решение первой инстанции, а жалобу, поданную в кассационный суд, не приняли к рассмотрению в связи с невнесением торгпредством денежного залога.[530]

Известно, что в дальнейшем Зеленский проживал в Париже, где скончался в 1949 г. в возрасте 73 лет.

* * *

Вслед за заведующим правовым отделом торгпредства перешел в ряды невозвращенцев и еще один участник процесса по делу Литвинова младшего — столь гордившийся советским гражданством Дмитрий Сергеевич Навашин, таинственная фигура которого, впрочем, и по сей день остается неразгаданной.

Будущий «советский банкир» родился 8 августа 1889 г. в Москве в семье известного ученого-ботаника, впоследствии — члена Академии наук СССР, и по окончании юридического факультета Киевского университета получил степень доктора права. Мировая война застала его помощником присяжного поверенного в Москве, откуда Навашин в качестве представителя Союза городов попал в Главное управлении Общества Красного Креста, направившего его в Копенгаген. Дворянин, масон[531] и близкий друг Керенского, Навашин вернулся в Россию уже после свержения монархии и, конечно, не приветствовал большевистский переворот.

Хотя левоэсеровская газета сообщала, что в первом заседании смешанной русско-немецкой комиссии по обмену военнопленных, созванном 27 апреля 1918 г. в здании НКИД, участвовал и «член ЦК Красного Креста юрист Навашин»[532], это не спасло его от ареста. Вспоминая, как чудом избежал расстрела после ранения Ленина (начинался «красный террор»), Навашин, смеясь, рассказывал:

Председателем Чеки был глупый простодушный матрос. Я его уверил, что у меня имеется дома план экономического и финансового восстановления России. Он выразил готовность представить этот план на рассмотрение большевистских верхов и разрешил мне отправиться за ним на квартиру. Этим отпуском я и воспользовался, чтобы удрать. Через неделю я был в Стокгольме.[533] Во время гражданской войны Навашин жил в Скандинавии, Англии, Франции и США, но, представленный в мае 1921 г. наркому Красину, поступил на службу к большевикам, объясняя это соображениями патриотического характера: «революция стабилизовалась», и «родине нужны люди».[534] Приехав в 1922 г. в Москву, Навашин служил директором Российского торгово-промышленного банка (оставаясь также до 1924 г. членом масонской ложи «Астрея») и, как вспоминал Н.Валентинов (Н.В.Вольский), посещая редакцию «Торгово-промышленной газеты», органа ВСНХ, «обнаруживал такую скромность, которая производила неприятное впечатление»: приходилось по несколько раз упрашивать его присесть на стул.[535]

Но князь Н.А.Ухтомский, сотрудничавший в просоветской газете «Накануне» в Берлине, в письме Н.В.Устрялову, от 30 июня 1924 г., отзывался о своем «лучшем друге» Навашине как об «одном из самых выдающихся людей», с кем ему довелось познакомиться в Европе, который представляет своеобразный тип «делового» парижского сменовеховства, «исключающего красивые фразы, но, может быть, еще больше, чем берлинские сменовеховцы, сделавшего новой России». Поскольку Навашин, пояснял Ухтомский, входит в число «интимных приятелей» таких влиятельных политиков, как Эдуард Эррио и Анатоль де Монзи, неудивительно, что в Париже «без Навашина беспомощный, как дипломат, Скобелев[536] и шагу ступить не мог», а «в Генуе тот же Навашин делал доклад сов<етской> делегации о положении в Европе и имел блестящий успех».[537]

Но привлечение Навашина к переговорам между СССР и Францией вызвало категорический протест НКИД, и 13 марта 1926 г. замнаркома Литвинов обратился с письмом лично к Сталину, копия — членам Политбюро и зампредседателя ОГПУ В.Р.Менжинскому:

1. Коллегия НКИД просит Политбюро утвердить ее постановление о немедленном отстранении от участия в работах парижской делегации гр. Навашина, привлеченного т. Раковским в качестве переводчика.

2. Подробные сведения о личности Навашина Вам сможет дать т. Менжинский. Я считал бы достаточным, однако, напомнить о следующих обстоятельствах. Навашин, бывший кадет, был выпущен нами за границу в 1918 году по ходатайству т. Красина или кого-то другого в качестве уполномоченного нашего Красного Креста. Очутившись за границей, Навашин тотчас же перекинулся к белым, выдав им заграничное имущество Красного Креста. По окончании блокады или, скорее, в период Генуэзской конференции Навашин вновь решил поискать заработка у нас и для этой цели связался с известным шантажистом Маркотуном[538]. По неизвестным нам соображениям, ему затем было разрешено вернуться в СССР, где он устроился, если не ошибаюсь, в каком-то из наших банков. В настоящее время он почему-то вновь очутился за границей и пристроился к нашей делегации.

3. НКИД не может питать никакого доверия к этой личности и сильно опасается, что, работая хотя бы в качестве переводчика, Навашин сможет держать в курсе работы делегации как французов, так и белогвардейские круги. НКИД считает нужным его немедленное отстранение даже в том случае, если делегация не сможет найти ему сразу заместителя.[539]

Постановление «о немедленном отстранении от участия в работах Парижской делегации гр. Навашина» было утверждено проведенным 15 марта опросом секретарей ЦК.[540] Навашину пришлось вернуться в Москву, и, хотя в конце того же года Банк для внешней торговли выразил желание командировать его во Францию «для работы в качестве заведующего финансовым бюро Эйробанка», получить разрешение чекистского ведомства оказалось не так-то просто. Дважды, 29 декабря 1926 г. и 16 марта 1927 г., комиссия по проверке лиц, едущих за границу по командировкам госучреждений, отказывала «бывшему кадету» и лишь 6 июля 1927 г. согласилась, наконец, выпустить его из СССР.[541]

Вскоре Навашин занял пост директора советского “Banque Commerciale Pour l’Europe du Norde” (на avenue de I’Opera, 26 в Париже), из 100 тыс. акций которого половина принадлежала Госбанку, 49 650 — Внешторгбанку, а остальные — членам правления, у которых предусмотрительно, на случай увольнения, «отобрали доверенности о переуступке» формально принадлежавших им ценных бумаг. Но, хотя «Эйробанк» именовали «навашинским», сам директор ничего не решал, а занимался более «серьезными» вопросами. Неизвестно, на каких условиях выпустили его в Париж, где он восстановил свое членство в масонской ложе, но, забыв прежнюю скромность, «важный, почти величественный»[542] Навашин играл во Франции, как уверял бывший секретарь правления банка Н.П.Крюков-Ангарский, роль «микрофона и рупора» полпредства, одновременно являясь секретным «корреспондентом» ОГПУ!

Навашин, если верить Крюкову-Ангарскому, занимался не только изучением и анализом зарубежной прессы, составлением экономических отчетов или деловыми переговорами, большей частью предварительного характера, с французскими компаниями и госучреждениями, в контактах с которыми были заинтересованы в Москве, но и проникновением в качестве агента влияния и для сбора информации в местные финансовые и торгово-промышленные круги с подготовкой «сводок разговоров» и выполнением личных заданий начальника контрразведывательного отдела ОГПУ А.Х.Артузова. Неудивительно, что В.Л.Бурцев писал в своей газете:

Д.С.Навашин всегда занимал преступную позицию служения советской власти «для блага России». Он был из числа тех, кто энергично работал над признанием советской власти в Англии и Франции. Поэтому люди, подобные Д.С.Навашину, несут тяжкую ответственность перед родиной за сохранение большевистской власти и за все преступления, совершенные ею в России… Это один из деятельнейших помощников большевиков за границей в их больших и малых делах.[543]

Бурцев вспоминал, что, недовольный его обвинениями, Навашин несколько раз приходил к нему в редакцию «Общего дела» с целью объясниться. В разговорах он не отрицал, что большевики пролили «море крови», осуществляли массовые аресты, высылки, небывалые гонения на печать и другие преступления, перед которыми бледнеет все, что было известно о деятельности царских жандармов и охранников. Навашин соглашался даже с тем, что похищение генерала Кутепова является делом рук чекистов, но считал это неизбежными «издержками» и верил в скорый «расцвет свободной России».[544]

Навашин доказывал, что ради тех грандиозных изменений в стране, которые проводят большевики, он должен поддерживать их власть, но решительно возражал Бурцеву, когда тот обличал его как «помощника чекистов». Собеседники так и не смогли переубедить друг друга. «Наши споры, — вспоминал Бурцев, — внешне носили спокойный характер, но по существу они были очень резки. Когда я в последний раз встречался с Навашиным, я предупредил его, что снова в печати повторю о нем то, что говорил ему лично и что раньше писал, и предложил ему, если он хочет, вызвать меня на какой угодно третейский суд, и я там буду поддерживать свои обвинения». После этого Бурцев разразился очередной гневной статьей против «советского банкира», в которой, проводя тезис: «кто с большевиками, тот с ГПУ», предлагал Навашину признать, что «он все время говорит только от имени ГПУ»[545].

Впрочем, в докладе от 3 ноября 1929 г., адресованном Орджоникидзе, член президиума ЦКК Ройзенман, сетуя на то, что из 58 служащих парижского банка лишь пятеро командированы из СССР, а остальные набраны на месте, указывал и на подозрительную фигуру «некоего Навашина», который, мол, «находится за границей с начала войны, в прошлом — член масонской ложи, либеральствующий кадет, имеются данные о его связи с французской охранкой», — и «этот человек держит в своих руках большинство секретов нашей коммерческой и другой (выделено мной — В.Г.) работы во Франции».[546] Удивительнее всего, замечал Крюков-Ангарский, что Навашин знает о намерении Ройзенмана откомандировать его в СССР и не смущается: «Очевидно, в его руках тоже есть козыри… Интересно, кому будет принадлежать следующий ход в этой интересной игре».[547]

Ход сделал Навашин[548], который отверг приглашение вернуться в Москву и, не поднимая лишнего шума, влился в ряды невозвращенцев, хотя, возможно, и на «специальных» условиях, оговоренных с его «покровителями» из ОГПУ. Во всяком случае, Навашин, отмечал Валентинов, «не превратился, как мы все, в скромного эмигранта. Он явно не нуждался в средствах, жил очень широко, имел огромные связи всюду (его другом был, например, de Monzi)…». Кстати, небезынтересно, что первым указание быть «осторожным» в отношениях с Навашиным дал Валентинову не кто иной, как Е.А.Менжинский — племянник тогдашнего председателя ОГПУ, служивший в импортном директорате парижского торгпредства.[549]

Оказавшись на положении невозвращенца, «досточтимый мастер» Навашин, масон 30-й степени, играл видную роль в деятельности Великой ложи Франции[550]. Он состоял также консультантом Хлебной синдикальной палаты и ряда крупных предприятий, включая, например, автомобильное общество “Matford”, но совершенно не показывался в эмигрантских кругах и, никак не проявляя оппозиционных настроений в отношении сталинского режима, писал во французской прессе исключительно на экономические темы. Но 25 января 1937 г. Навашин, гуляя, как всегда, утром с двумя собаками по Булонскому лесу, был убит — заколот стилетом. О его гибели писали все газеты[551], однако ни исполнителей, ни заказчиков убийства найти так и не удалось.

«После смерти Навашина, — вспоминал Валентинов, — ходили слухи, что он, внешне покинувший советскую службу и якобы отошедший от Москвы, на самом деле от нее не уходил, а, лишь маскируясь положением эмигранта, тайно выполнял очень важные поручения советской власти, в их числе покупку и отправку оружия испанским коммунистам. Ходил также слух, что Навашин, по настоянию ГПУ, стал сотрудником Intelligence Service, но в этом положении двойного агента запутался, не угодил ГПУ и был им убит. L’Humanite — центральный орган французских коммунистов, стремясь отвлечь от мысли, что к убийству может иметь отношение ГПУ, рьяно и до смешного малоубедительно доказывало, что он убит Гестапо».[552]

Хотя Анатоль де Монзи тоже высказывал подозрение, что гибель его русского друга является делом рук «кагуляров»[553] — членов французской профашистской организации, совершившей тогда несколько покушений, — согласно последней, хотя и официально неподтвержденной, версии, убийцей Навашина являлся «ликвидатор» Иностранного отдела Главного управления госбезопасности НКВД СССР П.И.Тахчианов[554]…

* * *

Еще одним свидетелем, который участвовал в процессе по делу Савелия Литвинова, но тоже отказался от возвращения на родину, был старший бухгалтер парижского торгпредства Семен Борисович Файнберг. Вызванный на экономическое совещание в Москву, он нашел предлог, чтобы не поехать, но, поскольку служил за границей с 1925 г., тут же получил уведомление о своем откомандировании в СССР. Файнберг опять не подчинился и, уволенный со службы 15 декабря 1930 г.[555], потом еще долго судился с торгпредством, добившись в конце концов возмещения произведенных из его жалования вычетов «на пятилетку».[556] «Мы подробно беседовали с г. Фейнбергом о предстоящих его разоблачениях, — заранее торжествовал Бурцев. — Его обещанным воспоминаниям мы придаем большое значение».[557] Увы, «разоблачения» бухгалтера так и не увидели свет…

7. Дело Альшица

Несмотря на оправдание Савелия Литвинова и его сообщников, злосчастные векселя по-прежнему оставались под арестом, ибо четвертый обвиняемый — Якоб Альшиц, директор Международного коммерческого банка в Берлине, — на судебный процесс не явился, из-за чего дело его выделили в отдельное производство. Предполагалось, что оно будет рассмотрено заочно 21 января 1931 г., но, ко всеобщему удивлению, находившийся в зале пожилой, благообразной внешности, господин в тяжелой шубе с бобровым воротником оказался не кем иным, как самим подсудимым, который, посчитав, что ему уже ничего не грозит, приехал в Париж. Не прошло и пяти минут, как Альшиц был взят под стражу и заключен в столичную тюрьму «Консьержери» (“La Conciergerie”). Но его защитники — Моро-Джиаффери и Долинер — обратились к суду с ходатайством об условном освобождении банкира[558], и, несмотря на энергичные протесты торгпредства, два дня спустя Альшица выпустили на волю[559].

Поэтому, вернувшись 30 января к «делу С.Л.», Политбюро поручило его ведение «комиссии в составе тт. Озерского[560], Крестинского и Дволайцкого[561]»[562], но уже осенью, 31 октября, возложило «разрешение вопросов, связанных с процессом, на тт. Крестинского и Элиаву»[563], который — в связи с разделением еще в ноябре 1930 г. Наркомата внешней и внутренней торговли СССР на Наркомат снабжения СССР во главе с Микояном и Наркомат внешней торговли СССР во главе с Розенгольцем — занял должность заместителя последнего. Столь долгая проволочка с разрешением «дела С.Л.» объяснялась тем, что суд над Альшицем дважды откладывался[564], и процесс начался лишь 20 июня 1932 г. От вердикта присяжных заседателей вновь зависела судьба 25 млн. франков, и, так как при оправдании банкира векселя освобождались из-под ареста с предъявлением их к оплате, торгпредство сделало все, чтобы взять реванш.

Но в составе адвокатов произошли существенные изменения, ибо в связи с недовольством в Москве деятельностью Андре Бертона в палате депутатов, ЦК ФКП не выставил его кандидатуру на очередные парламентские выборы, из-за чего «красный миллионер», как писала эмигрантская пресса, «обиделся, покинул партию и вернулся в свое первобытное буржуазное состояние». В беседе с корреспондентом одной из парижских газет Бертон заявил, что остается «восторженным поклонником русской революции», но, не желая создавать трудности своим вчерашним товарищам в Париже, где он состоял коммунистическим депутатом от XIII округа, выставит свою кандидатуру на Ривьере от департамента Вар как независимый кандидат. Увы, Бертона обошел его соперник — социалист…[565]

Поэтому торгпредство в суде представляли «громогласный» Анри Торрес и «ветераны» — «моложавый и изящный» Морис Гарсон и по-прежнему говоривший по-французски с сильным акцентом Александр Грубер, которые находились под неустанной опекой все того же «пухлого» Членова, «любезничавшего решительно со всеми». Подсудимого, обвинявшегося в использовании подложных документов и мошенничестве, защищали Моро-Джиаффери, вызывавший, как отмечала пресса, «целые бури страстей своим красноречием», и столь же горячий Долинер.[566]

Среди присутствовавших в полупустом зале Дворца правосудия особое внимание привлекали «широко улыбающийся и чем-то довольный» Навашин, которого снова вызвали в суд в качестве свидетеля, и сидевший между двумя жандармами Альшиц — «плотный, хорошо одетый господин с бритым усталым лицом, аккуратно зачесанными поверх лысины седыми волосами, острым взглядом черных глаз из-под полуопущенных тяжелых век, с кольцами на пухлых молочно-белых руках и золотой цепью на темно-синем жилете».

В четверть второго судьи в красных мантиях заняли свои места, после чего председательствующий, советник Девиз, в течение не менее двух часов разъяснял присяжным суть дела, отметив между прочим, что до революции подсудимый «был в Петрозаводске одним из самых деятельных членов еврейской общины и большим благотворителем и что состояние его в России, где он служил директором мыловаренных предприятий Жукова, оценивалось в 25 миллионов золотых рублей».

В ходе допроса Альшиц показал, что его давний знакомый Марк Иоффе как-то сообщил ему о советских векселях, на учете которых можно «хорошо заработать», но для приобретения которых не хватает 100 тыс. марок. Поскольку дела Альшица находились тогда в упадке, он, мол, рассказал об этом своей жене, у которой сохранился капитал в 25 тыс. долларов — приданое их дочери, и супруга нашла-де заманчивым такое вложение денег. Впрочем, иных объяснений от подсудимого, уверенного в своем оправдании и подыгрывавшего сообщникам, никто и не ожидал.

Всех гораздо больше интересовало, в пользу кого даст показания Навашин, ставший уже невозвращенцем. Но, оставив службу в советском банке, тот, возможно, еще поддерживал какие-то отношения с Москвой и, во всяком случае, на суде показывал не в пользу Альшица. При одобрительных кивках юрисконсультов полпредства и торгпредства «плотный, немного подслеповатый, говорящий с большой легкостью» Навашин ловко парировал выпады защитников подсудимого, уверяя, будто доверенность Савелия Литвинова являлась «ограниченной» и не давала ему права выписывать векселя.

Но текст доверенности говорил об обратном, а выступивший следом коммерсант Е.М.Немировский утверждал, что советские векселя учитывались почти исключительно на «черной бирже», где у посредников их можно было скупить «за гроши» — треть их номинальной стоимости. На указание Навашина, что большевики не платили больше 15–20 % за учет векселей, которые не выписывались более чем на полгода, Немировский горячо возразил:

Это неправда! Я сам учитывал советские векселя сроком на 9 и 12 месяцев.

Прежде чем купить что-нибудь, большевики сначала выписывают векселя на 18 месяцев или на 2 года (я видел такие векселя) и спускают их на черной бирже, отдавая иногда свыше 30 %. Отрицать этого г. Навашин не может. Пусть он скажет, где советские векселя учитывались из 15 %, кроме его собственного банка?

В ответ Навашин только молча пожал плечами, а администратор Центрального коммерческого банка Моннье заявил суду, что подлинность векселей не вызывала у него особых сомнений. Тем более, что владелец банка, Михаил Гольцман, показал бумаги Навашину, и тот, ужаснувшись их учетной стоимости, сокрушался, что «придется Советам заплатить». Но, вызванный повторно к свидетельскому барьеру, Навашин отрицал данный факт: «Никогда ничего подобного я никому не говорил». А Торрес заметил: «Гольцман — мошенник. Он был выслан из трех стран за преступления. Какое доверие можно придавать его словам?»

Противоречивые заявления свидетелей окончательно запутали присяжных, но им еще предстояло выслушать сенсационные показания доктора Розенфельда («коренастого седого господина, с козлиной бородкой, в очках»), примыкавшего тогда в рейхстаге к фракции независимых социалистов[567], который поведал о своих тайных переговорах с Савелием Литвиновым и его представителем Григорием Каганом, затребовавшими 1 млн. марок за свое признание о поддельности векселей. Правда, говорил Розенфельд:

Впоследствии, когда мне показали фотографии Литвинова, я затруднился признать в них человека, который был у меня с Каганом. Но повторяю: я убежден, что у меня был Литвинов. Литвинов всецело подтвердил мне заявление Кагана. Подтвердив его, он, однако, понял, что сделал ошибку и спросил меня, намерен ли я его заявлением воспользоваться. Я ответил ему, что, конечно, воспользуюсь. Тогда он и Каган высказали недовольство и ушли в большом возбуждении.[568]

Хотя Моро-Джиаффери тут же упрекнул Розенфельда в нарушении адвокатской этики, тот, побагровев, возмущенно запротестовал:

Я — 25 лет адвокат, я — старый нотариус, я — бывший прусский министр юстиции. Как нотариус, я — чиновник, и мое начальство нашло мои действия совершенно правильными. Дело шло о раскрытии преступления. Литвинов и Каган не были моими клиентами. Профессиональной тайны я не раскрывал. Моя репутация в Германии не хуже, чем репутация господина защитника во Франции.

В ответ Моро-Джиаффери зачитал соответствующее положение закона, доказывавшее, что нотариус все-таки нарушил его, а Торрес, напротив, разразился пламенной речью, в которой восхвалял Розенфельда «за то, что он всегда был пацифистом и имел смелость еще недавно выступить против Гитлера в суде». Поскольку в шумную перепалку включились и другие адвокаты, председатель объявил перерыв, после которого показания Розенфельда[569]подтвердила его секретарша, хотя Григорий Каган, письмо которого было также оглашено, уверял, будто все это — «советская провокация».

На третий день процесса суд заслушал письменные показания «человека со слуховой трубкой» — невозвращенца Файнберга, присланные из Виши, где он проходил тогда курс лечения. Бухгалтер утверждал, что в мае 1930 г., по поручению главного директора финансово-коммерческого управления торгпредства А.А.Трояновского, встретился с Иоффе, которому предложил за векселя 2 млн. франков наличными. Но маклер от сделки отказался и, узнав об этом, Трояновский якобы сказал: «Теперь все усилия будут направлены к тому, чтобы за крупную сумму вынудить у Савелия Литвинова сознание, что все, выданные им, по приказанию начальства, векселя были безденежны».[570]Файнберг просил также учесть, что:

Во-первых, каждый ответственный советский работник теряет свой человеческий облик и становится, в лучшем случае, рабом, слепо выполняющим приказания начальства независимо от того, моральны или аморальны эти приказания.

Во-вторых, общечеловеческая психика и мораль совершенно неприменимы к оценке действий, показаний и выступлений советских служащих за границей.

Для культурного человека советская психика совершенно непонятна. Но именно с точки зрения этой психики должны рассматриваться все поступки советских служащих, связанных даже в своем домашнем обиходе непрерывной ложью и окруженных крепким кольцом агентов ГПУ даже вне пределов СССР.

Далее выяснилось, что за три дня до начала суда Л ютц-Блонд ель сделал попытку сбыть векселя за 9 миллионов франков. «Значит вы сомневались в их подлинности?» — атаковал его Торрес. «Нет, — возразил Лютц-Блондель, — я сомневался и продолжаю сомневаться в платежеспособности и честности большевиков и потому хотел получить хоть что-нибудь». Было оглашено и письмо англичанина Симона, подтверждавшего, что он не вносил никаких денег за векселя, но Иоффе пообещал-де ему заплатить, если он заявит обратное.

Затем показания дал еще один немецкий адвокат, давний юрисконсульт берлинского торгпредства и бывший депутат рейхстага от социал-демократов, доктор Оскар Кон. Высокий коренастый блондин «с мясистым красным лицом, в золотых очках, с растрепанной буйной шевелюрой», он долго вертел в руках векселя, ощупывал их со всех сторон, подносил к «подслеповатым глазам» и, наконец, вынес свой вердикт: «Это абсолютно подложно». После такого заключения между адвокатами сторон вновь разгорелись бурные прения, а Торрес, заглушая всех своим мощным голосом, объявил: «Господа присяжные, перед вами картина шантажа с целью вынудить деньги у Москвы на том основании, что в дело замешано имя брата высокого советского чиновника».

Вспомнив, наконец, об Альшице, присяжные заслушали свидетелей его защиты, в том числе бывшего сенатора Судебного департамента при Временном правительстве И.Б.Гуревича, представителя беженского комитета при Лиге Наций А.Д.Чаманского, банкира Л.О.Левинсона-Левина, а также письменные показания известного общественного деятеля и опытного юриста Г.Б.Слиозберга: все они лично знали подсудимого и давали о нем самые лестные отзывы.

Четвертый день процесса был посвящен выступлениям представителей сторон, и говоривший около трех часов Морис Гарсон доказывал, что необходимых средств на учет векселей ни у кого из членов преступного сообщества не было. «Ваши предшественники ошиблись, — убеждал адвокат присяжных. — Они оправдали мошенников, потому что их увлекли речи Моро-Джиаффери и Кампинчи, которые призывали оправдательным приговором дать пощечину советской власти. Этой ошибки вы, конечно, не повторите».

Торрес, почти не касаясь фигуры подсудимого, также рассуждал о необходимости очистить дело о «шайке шантажистов» от всяких политических симпатий и антипатий. Но, посчитав его речь «непристойной», «грубой и низкопробной рекламой советской власти», репортер «Возрождения» замечал, что Торрес явно переборщил и, забыв о чувстве меры, вкусе, приличиях и даже элементарной добросовестности, оказал тем самым медвежью услугу своим клиентам. «Ваш приговор, господа присяжные, — внушал им адвокат, — должен показать подлинное лицо Франции, беспристрастное и справедливое.

Судьба Альшица нас не интересует, нам нужен принципиальный приговор». Но после речи Торреса советские юрисконсульты долго шушукались, и вид у них был явно озадаченный.[571]

Очередное заседание суда началось с дополнительного осмотра присяжными злополучных векселей и оглашения телеграммы из Берлина, в которой Савелий Литвинов категорически опровергал показания Розенфельда, уверяя, что якобы никогда не был у него и ни лично, ни через третье лицо не связывался с ним. Затем выступил прокурор Годель, который был краток: Векселя подложны, Альшиц виновен. Присяжные на предыдущем процессе ошиблись. Нынешние присяжные вольны в своем решении, они не должны повторить той же ошибки. Франция справедлива ко всем — это не суд над советской властью. Литвинов и прочие — мошенники.[572]

Вслед за прокурором суд заслушал речи защитников, но если Долинер ограничился изложением лишь участия своего подзащитного в рассматриваемом деле, то Моро-Джиаффери разразился страстной речью, вполне соответствовавшей его взрывному корсиканскому темпераменту, которая продолжалась три с половиной часа без перерыва. «Вас призывают, господа присяжные, — говорил Моро-Джиаффери, — вынести приговор, который явится порицанием приговору ваших предшественников. Вас призывают тем самым осмеять французское правосудие и дать повод самим же большевикам заявить, что оно бессмысленно…» Адвокат напоминал, что ни на одной из пяти фотографий, предъявленных Розенфельду, он не узнал Савелия: «Как он мог не узнать человека, беседовавшего с ним несколько часов? Если Розенфельд рассказывает правду об этом свидании, то спрашивается, Литвинов ли был у него? Не стал ли доктор Розенфельд жертвой провокации?»:

Альшиц отказался от последнего слова, и председатель зачитал присяжным пятнадцать вопросов относительно подлинности векселей и виновности подсудимого в подлоге и мошенничестве. Удалившись в совещательную комнату, присяжные отсутствовали сорок минут, и, вернувшись, огласили свой вердикт: «На все вопросы мы ответили отрицательно». Председатель суда объявил взволнованному Альшицу, что он свободен, и, низко поклонившись присяжным, оправданный банкир торопливо покинул зал, а представители гражданского истца вновь потребовали наложения секвестра на векселя. Но после недолгого совещания суд огласил свое решение: «Ходатайство о секвестре отклонить. Векселя вернуть законным владельцам».

Хотя 9 декабря 1932 г. кассационная инстанция оставила без последствий жалобу поверенного торгпредства[573], 8 мая 1933 г. в коммерческом суде департамента Сена началось очередное рассмотрение претензий Лютц-Блонделя и Иоффе (требовавшего еще 2 млн. франков в качестве возмещения «убытков») и встречного иска советской стороны.[574] Но еще в конце апреля полпред Довга-левский посетил директора политического департамента МИД Франции для вручения ему краткой «памятной записки», подробной письменной справки по делу и копии данного прокуратурой обвинительного заключения, которое было «крайне неблагоприятно для С.Литвинова и его сообщников».[575]

В переданной справке подчеркивалось, что следствие «проверило пункт за пунктом все утверждения обвиняемых, которые были признаны лживыми». Таким образом имел место «грубый подлог, в котором главным козырем злоумышленников был именно тот факт, что векселя систематически носили имя, принадлежащее члену правительства СССР», и мошенники были уверены, что Москва «заплатит во избежание скандала». И, хотя «не только следователь и прокуратура Сены, но также и Камера предания суду и Генеральная прокуратура были убеждены, что дело идет о подлоге и мошеннических проделках», процесс над Литвиновым и его компаньонами был превращен защитой в «политический митинг», а «фаланга русских эмигрантов и перебежчиков», дефилируя перед судом присяжных, обвиняла большевиков «во всех возможных преступлениях и во всех смертных грехах». В итоге «мошенников» оправдали, берлинское торгпредство оказалось жертвой «жульнического сговора своего бывшего доверенного», а вопрос о «недействительности векселей…остался открытым».[576]

На замечание Довгалевского о том, что французское правосудие уже многократно доказывало свою «предвзятость» по отношению к СССР в споре о векселях Литвинова, директор политического департамента неожиданно согласился: «МИД имеет возможность проявить интерес к этому делу».[577] Но, хотя очередное судебное разбирательство затянулось до поздней осени, 27 ноября 1933 г. заместитель торгпреда С.А.Мурадян ликующе телеграфировал в Москву: «Дело разрешено в нашу пользу, векселя признаны ничтожными».[578]

Но Лютц-Блондель и Иоффе не сдались и подали апелляционную жалобу, к рассмотрению которой приступили лишь 24 января 1935 г.: со стороны истцов выступали Моро-Джиаффери и Долинер, от торгпредства — Анри Торрес, Морис Гарсон и Грубер.[579] А уже 28 февраля парижский торгпред Дволайцкий уведомил начальство: «Процесс о фальшивых векселях Савелия нами сегодня выигран в апелляционном суде. Едва ли мошенники пойдут в кассационные инстанции».[580] Поэтому, извещая 2 марта Поскребышева («для контроля» Политбюро) о том, что «дело о фальшивых векселях Савелия Литвинова» можно считать «окончательно выигранным», довольный Крестинский резюмировал:

Правда, у противников остается еще возможность подать жалобу в кассационный суд, но это дело безнадежное, так как кассационный суд может отменить решение лишь при наличии серьезных формальных нарушений, и наши противники вряд ли станут тратиться на кассационную жалобу.[581]

В период оккупации Альшиц и Иоффе как евреи были заключены в концлагерь Драней, откуда в 1943 г. первого депортировали в Освенцим, а второго — в Майданек…

Что же касается дальнейшей судьбы Литвинова младшего, то о ней, увы, неизвестно. «Ты всегда верил в чудо, в кривую, которая, действительно, как всегда, вывозила», — написал ему некогда старший брат. Вывезла ли «кривая» Савелия, когда почти вся Европа оказалась под фашистской пятой? Успел ли он с семьей бежать за океан или погиб в газовой камере? Вычеркнув брата из памяти, Максим Литвинов никогда не рассказывал о нем даже своим детям…

Глава 4

БЛУЖДАНИЯ ПАТРИОТА

(С.В.Дмитриевский)

1. «Я был народником…»

Несмотря на объявление невозвращенцев «вне закона» и грозивший им расстрел, не прошло и трех месяцев после заочного суда в Москве над Беседовским, как его примеру последовал еще один дипломат столь же высокого ранга. Им оказался советник полпредства СССР в Швеции, бывший управделами НКИД, Сергей Васильевич Дмитриевский, который в поисках «русской идеи» прошел извилистый путь от народничества к большевизму и, через «национал-сталинизм», «бонапартистского типа “цезаризм”»[582] и младо-росский легитимизм, к восхвалению гитлеровского нацизма…

Дмитриевский родился 12(24) августа[583] 1893 г. в уездном Холме, на реке Угерке — притоке Буга, Люблинской губернии Царства Польского в семье преподавателя гимназии[584]. Но, хотя дед юноши принадлежал к духовному сословию и служил дьяконом, свой первый сознательный «протест» Дмитриевский связывал с именем отлученного от церкви Л.Н.Толстого, который, по его оценке, «разбудил» новое «поколение интеллигентов» и «психологически», говоря о влиянии личности, «больше подготовил русскую революцию, чем Ленин и прочие вожди». Толстой, пояснял Дмитриевский, видел в революции «отвратительное насилие», но «его “Исповедь”, его “Царство Божие внутри нас”, его “Не могу молчать” были для нас откровением». Юные бунтари «проходили мимо» чуждой им теории непротивления злу, ибо «слишком много несправедливости видели» и «хотели бороться», но их «подымала критическая мысль» писателя, «его призыв к личному подвигу».[585]

Смерть ушедшего из дому Толстого потрясла Дмитриевского. Но, хотя гимназическое начальство, разрешив учащимся посмотреть кадры похорон яснополянского мудреца в местном кинематографе, взяло с них обязательство «ничем себя “не проявлять”», — когда лицо Толстого показалось на экране, они, «не сговариваясь, как один человек, встали — и так простояли всю картину». Через несколько дней семнадцатилетний Дмитриевский «бросил школу, ушел из дому» и, как утверждал, исколесил почти всю Россию:

Делал всё, что попадется. Писал в газетах[586], читал лекции, выступал с куплетами в кинематографах, работал наборщиком, заведовал антиалкогольной выставкой. И жадно наблюдал жизнь. В трактирах третьего разряда, где воздух острее, чем где бы то ни было, вместе с тяжелой сивухой и надрывной русской песней пропитан гнетущей тоской о потерянной жизни, — я видел, как плакали, как дети, бородатые крестьяне. Я был в Сибири — и видел русский голод. Брошенные деревни, вымершие дома, изуродованных детей, ужасающие распухшие трупы. И видел тупых чиновников, которые ничего не хотели знать о голоде, которые в своих донесениях центру сообщали о «легком недороде», отказывались, когда не было еще поздно, от продовольственной помощи — и штрафовали газеты, пытавшиеся робко говорить о надвигавшемся бедствии. Тогда же я впервые соприкоснулся с партией социалистов-революционеров.[587]Но, хотя «сухие формулы марксизма» казались Дмитриевскому «чуждыми — будто написанными на иностранном языке и не для народной России»[588], в мае 1911 г. его фамилия появилась в «Сводке агентурных сведений по Саратовской губернии по РСДРП», составленной при Поволжском районном охранном отделении Департамента полиции. Агент охранки сообщал, что 20 апреля в степи, около Французского завода, состоялось нелегальное собрание с участием полутора десятка рабочих, созванное неким Василием Кочетовским и «сыном статского советника Сергеем Васильевым Дмитриевским (уволенным из гимназии)». Названные лица, говорилось в сводке, «имеют целью организовать из рабочих кружок для самообразования, чтобы таким путем подготовить в будущем сознательных работников; они же берут на себя и обязанности лекторов». А четыре дня спустя Дмитриевский был опознан в числе участников совещания на квартире одного из подпольщиков: «разговор шел о продолжении издания журнала “Поволжская дума”»[589], являвшегося легальным органом Царицынской группы РСДРП.

Но от эсдеков юноша быстро переметнулся к эсерам, и, как указывалось в очередной сводке охранки, присутствуя 25 сентября на их конспиративном собрании, выразил желание вести «обзор рабочей жизни» в газете, которая «должна служить целям партии социалистов-революционеров».[590] Впоследствии Дмитриевский отмечал, что «партия была уже разгромлена», «крупные люди» находились либо за границей, либо в Сибири, и те, с кем он встречался, «были простыми, но честными, убежденными людьми из рабочей среды», не успевшими, правда, много дать ему «в смысле количества мыслей и впечатлений», ибо «доверие к провокатору погнало их в тюрьму».[591]

Сам Дмитриевский, пережив несколько кратковременных арестов и отсидев в 1912 г. около шести недель за решеткой[592], предпочел сменить «университет жизни» на «университет-школу»[593]. Поступив для этого в последний класс гимназии в уездном городке Дубно Волынской губернии[594] и сдав в 1914 г. выпускные экзамены, Дмитриевский был зачислен на юридический факультет Петербургского университета, но параллельно с учебой «работал при Вольном экономическом обществе» и в «прессе, русской и заграничной». Накануне революции он уже «готовился к профессуре»[595], специализируясь по государственному праву, и усердно занимался в архивах МИД и Правительствующего Синода, изучая документы по истории общественных движений конца XVII — начала XVIII веков.

С 1915 г. Дмитриевский служил также в Центральном Военно-промышленном комитете, в котором, по его словам, занимал должности «помощника секретаря, помощника заведующего отделом по приисканию и распределению рабочей силы для промышленных предприятий, помощника заведующего статистико-справочным бюро комитета и Совета съездов представителей промышленности и торговли, редактора ежегодника “Торгово-промышленный мир России”, заведующего отделом печати и редактора “Известий Центрального Военно-промышленного комитета”, заведующего канцелярией и помощника особоуполномоченного комитета на Северном фронте»[596]. Но формально отделом печати руководил опытный журналист Н.М.Волковыский, который, вспоминая — почти через полтора десятка лет — своего помощника, описывал Дмитриевского так:

Худощавый, с умным тонким лицом, с лукаво, а порой услужливо улыбающимися из-за очков глазами. Выдержанный, едва-едва вкрадчивый, чрезвычайно старательный, всегда готовый помочь, заменить, сделать за своего шефа его работу. Очень популярный среди служащих Центрального комитета, Дмитриевский не располагал, однако, к чрезмерной откровенности и дружеской интимности. Было что-то неприятное в его улыбке, в блеске глаз… В его манере говорить, завязывать отношения с людьми, во всем складе его мышления была странная смесь внешнего доброжелательства и затаенной осторожности, которую он прикрывал легкой, едва заметной насмешливостью по адресу людей, либо ниже его стоящих, либо в этот момент отсутствующих.[597]

После свержения монархии, встреченного Дмитриевским восторженно, но впоследствии заклейменного им…«февральской изменой»[598], он «около месяца работал при общественном градоначальстве»’[599] и тем же летом делился своими впечатлениями:

Кем-то был пущен слух, что «старые» паспорта недействительны. И вот общественное градоначальство осаждалось толпами измученных людей, целые дни простаивавших в очереди, чтобы получить «новый вид». В день выдавались сотни бумажек: «такому-то предоставлено беспрепятственно проживать…» Мы, случайные работники нового градоначальства, сбивались с ног. И длилось это долго, пока кто-то, наконец, не догадался и не было сообщено через газеты, что прежние паспорта действительны.[600]

Затем Дмитриевский служил «недолго в Министерстве продовольствия»[601]и, наконец, целиком сосредоточился на «литературно-политической работе»[602]. Тем более, что в годы войны он сблизился с депутатом 2-й Государственной думы от Самарской губернии земским учителем К.Ф.Вознесенским, через которого «попал в окружение центра народно-социалистической партии», а это, по его определению, были «люди, в которых горел еще огонь старой идеалистической русской интеллигенции»[603]: С.П.Мельгунов, В.А.Мякотин, А.Б.Петрищев, А.В.Пешехонов и другие. Вместе с ними Дмитриевский участвовал в создании и вошел в редакцию новой ежедневной газеты «Народное слово»[604], ставшей летом 1917 г. центральным органом Трудовой народносоциалистической партии[605]. Избранный в ее столичный комитет и введенный в редакцию известного либерально-народнического журнала «Русское богатство», Дмитриевский состоял также членом Петроградского совета рабочих и солдатских депутатов, а с июля числился еще и комиссаром Временного правительства при армиях Кавказского фронта, куда, правда, так и не выбрался «по создавшимся обстоятельствам»[606].

Присутствуя на заседаниях Демократического совещания и Временного совета Российской республики, Дмитриевский провел «несколько дней, с утра до вечера, в старой Александринке»[607], а потом — в мраморном зале Мариинского дворца, и, восхищаясь «одной из самых блестящих речей Керенского», писал, что в «затхлую атмосферу мрачной русской действительности ворвался солнечный луч просыпающейся веры в светлое будущее»[608]. Но всего две недели спустя власть в Петрограде захватили большевики, хотя буквально накануне Дмитриевский грозился, что «и железом и кровью будет встречена всякая попытка сделать нашу родину рабой отечественных или германских самодержцев»[609]. А еще раньше в статье «Тебе, Россия…» он взволнованно писал:

Россия… Из всех слов, с детства запавших мне в душу, нет ни одного, которое было бы так близко и так понятно, как это. От него можно плакать. С ним легко умирать. Оно так же свято, как молитва. И, может быть, одно только так же радостно звучит — нежное слово мать. Порой я забываюсь… И мне кажется, что за моими плечами — десятки, может быть, сотни лет, что я прожил не одну жизнь. Был всюду. Из края в край исходил тебя, моя необъятная родина. Слышал твои грустные песни. Видел слезы твоего народа. Как несчастна, великая страна! Как печально, твое прошлое!..[610]

Напоминая, что после варягов Русь «разоряли печенеги, половцы и литовцы», и более двухсот лет она «стонала под игом татар», сбросив которое, «попала в другую неволю — в неволю собственных царей и господ», Дмитриевский обращался к сегодняшним дням «любимой» родины и в столь же патетическом тоне взывал:

Ты забыта, ты оставлена всеми, ты гибнешь, несчастная Россия. Гибнешь от предательства одних, от слабости и равнодушия других. Свои и чужие руки толкают тебя в пропасть позора и унижений. И враги твои видят уже тебя поруганной, растоптанной, разодранной на части. Ты гибнешь, великая Россия!

А где же твои вожди? Где герои? Они есть, но их так немного. Тоже оплеванные, тоже униженные, они бессильны противостоять разбушевавшейся темной стихии низких страстей и инстинктов. И лучшие люди твои со скорбью спрашивают себя: «И это народ, который мы любили?» И бывают минуты, когда и они, вероятно, начинают думать, что единственное, что им осталось, — это умереть за тебя.

И все-таки ты не погибнешь. Прозреет народ твой. Увидит, куда он идет. И ты воскреснешь, великая Россия. Как феникс из пепла, единая и могучая, встанешь ты, возрожденная к новой жизни. Так будет. Не может иначе быть, потому что ты — наша родина. Вне тебя нет для нас жизни. Ты нас родила — с тобою и мы погибнем. И все наши силы, все дорогое, все, вплоть до жизни — тебе. Тебе, Россия…

В другой статье — «Родина любимая», написанной уже после большевистского переворота, — Дмитриевский с такой же страстью заклинал сограждан:

И мы, в этот неописуемо страшный, трагический момент, когда рушится русская культура, растаптываются русские святыни, гибнет родная земля — в этот момент мы присутствуем при нарождении во всех слоях, во всех группах населения того великого, того огромного по своей силе, по своему значению чувства, которое до сих пор было почти чуждо, было полузнакомо нам:

— Чувства любви к родине.

Да. До сих пор мы родину свою не умели любить. Но сейчас, когда она гибнет, когда она умирает, разлагается, мы начинаем мучительно любить ее. Мы чувствуем себя уже русскими… Скоро мы скажем все: — Тебе, Россия, тебе наши мысли и силы, тебе все, что имеем, чем дорожим, потому что ты — наша родина, ты — наша любимая, выше, дороже тебя ничего для нас нет.[611]Позже, в своей нашумевшей «исповеди», Дмитриевский напишет: «Я был народником, “оборонцем” и националистом. Я активно, активнее многих, выступал против большевиков…»[612] И он, подтверждал Волковыский, был действительно в числе тех деятелей Центрального Военно-промышленного комитета, которые «вели отчаянную борьбу с большевицким захватом»:

В памяти хорошо сохранились два собрания, на которых мне пришлось председательствовать. В одном участвовали только служащие (человек четыреста) и большая рабочая группа. Резкая антибольшевистская резолюция была принята всеми голосами против одного (рабочие-большевики не голосовали). Дмитриевский подал свой голос вместе с нами.

Второе собрание объединило свыше тысячи человек служащих и делегатов-рабочих тех предприятий, которые были тесно связаны с Военно-промышленным комитетом; собрание, происходившее в одном из больших кинематографов на Невском проспекте, часто переходило в митинг: с рабочей стороны звучали большевистские ноты, нелегко было сдерживать разгоравшиеся страсти, — и в очень напряженный момент С.В.Дмитриевский попросил слова.

Я впервые слышал его тогда на ораторской трибуне. Он говорил внешне хорошо, с большой силой убеждения, с правильным учетом малоблагоприятной для интеллигенции, в той обстановке, психологии рабочей массы. Нам удалось провести направленную против большевиков резолюцию, на которой сошлось и большинство рабочих делегатов. Этим успехом мы были в значительной степени обязаны боевому выступлению Дмитриевского.[613]

Другой современник, В. В. Порту гадов, наблюдал его работу в редколлегии «Народного слова», где Дмитриевский выполнял «наиболее ответственные функции технического характера, заведовал информацией, выпускал газету, то есть дежурил в качестве ночного редактора, а также и писал за своей подписью статьи[614] на текущие политические темы, всегда в остро боевом антибольшевистском духе». В дни Октябрьского переворота и последующие недели, вспоминал Португалов, Дмитриевский «с яростью боролся против захвата власти большевиками; в особенности памятны мне дни, проведенные с ним вместе в редакции, когда происходили обстрелы юнкерских училищ, аресты юнкеров и пр.».[615]

2. В большевистском «пленении»

Когда «Народное слово» закрыли в первый раз, а это впоследствии происходило неоднократно, но газета каждый раз выходила под новым названием («Трудовое слово», «Слово народа», «Слово в цепях», «Запретное слово», «Все то же слово», «Неумолчное слово», «Новое народное слово»), в статье, появившейся в эсеровской «Воле народа», Дмитриевский яростно бичевал ленинских «насильников и палачей», с неким мазохизмом повторяя, что «пусть они мстят, пусть насильничают», пусть будут новые жертвы, однако нет пути страшнее и гибельнее, чем соглашательство с большевиками:

Между ними и революционной Россией лежит пропасть. На дне этой пропасти — кровь, пролитая ими, все преступления, ими совершенные. И только один разговор может вести с ними революционная страна: разговор на языке пушек. Других разговоров с мятежниками и преступниками быть не может.[616]

Но уже 17(30) ноября, заслушав информацию о том, что «служащие Центрального Военно-промышленного комитета хотят бастовать», выбрали стачком и большинство из них «против новой власти», Петроградский Военно-Революционный Комитет (ВРК) постановил: «Членов редакции “Народное слово" Сергея Дмитриевского и Яроцкого арестовать и препроводить в Кронштадт».[617] За ними выслали отряд вооруженных матросов, явившихся в редакцию почти в одиннадцать часов вечера с вопросом: «А где у вас тут старший?..»[618]

Дмитриевский, который в качестве дежурного редактора выпускал очередной номер газеты (тогда она называлась «Трудовое слово»), и заведующий хроникой В.Я.Яроцкий были отконвоированы в Смольный, где в «приемной» следственной комиссии уже томились арестованные редактор «Воли народа» А.А.Аргунов, один из основателей эсеровской партии, и вызвавшийся сопровождать его сотрудник редакции С.Б. Фрид. Всю ночь Дмитриевский и его товарищи провели на стульях без сна, а с раннего утра в «приемную» стали приводить новых арестантов, в числе которых оказались городской голова Г.И.Шрейдер, тоже эсер, и гласные столичной думы, почти все состоявшие членами кадетской партии.

К вечеру начались допросы, и самое неприятное, отмечал Яроцкий, было сознание, что вчерашние соратники по борьбе с царизмом, «люди, которые обращаются к вам не иначе как к “товарищу”, в то же время пытаются подловить вас, “закутузить” вас поелику возможно и готовы усвоить все мыслимые методы царских жандармов для того, чтобы добиться желательных результатов». Хотя гласных думы, которые смиренно заверили следственную комиссию, что выступают против вооруженной борьбы с кем бы то ни было, милостиво отпустили, журналисты оказались не столь покладисты. Их допрашивал присяжный поверенный П.А.Красиков (старый большевик, некогда сидевший с Аргуновым в «Крестах»[619], а теперь оказавшийся по другую сторону баррикады в роли председателя следственной комиссии), об общении с которым Яроцкий писал:

Несмотря на наше категорическое заявление, что представители «Трудового слова» и «Воли народа» решили выступать перед «следователями» только коллективно, что нашим представителем для переговоров мы избираем тов. А.А.Аргунова, — он отказывался вызвать последнего, предлагал освободить то меня, то других поодиночке, не предрешая судьбы остальных. До поздней ночи затянулись переговоры, из которых господа «следователи» могли вынести только одно: от каких-либо показаний мы отказываемся и протестуем против дальнейшего задержания, рассматриваемого нами как явно недопустимое…[620]В заявлении, составленном арестованными, говорилось:

Мы констатируем, что предъявленное нам обвинение в напечатании воззвания <Временного правительства>, послужившее причиной нашего ареста, обращено только к нам — представителям двух социалистических газет: «Воля народа» и «Трудовое слово», между тем, как это воззвание попало в печать обычным порядком и помещено в ряде газет. Ввиду этого, констатируя отсутствие какого-либо определенного обвинения, мы протестуем против лишения нас свободы и требуем немедленного освобождения.[621]

На допросах журналистов присутствовал известный большевистский фрондёр, участник неудавшихся переговоров о создании многопартийного социалистического правительства, Д.Б.Рязанов, который, отмечал Фрид, «чувствовал себя неловко и настойчиво требовал нашего освобождения»[622]. Явившись в Смольный вместе с левым эсером В.Б.Спиро, он поднял «вопрос об арестованных публицистах право-эсеровских газет» и, ходатайствуя перед ВРК об освобождении Дмитриевского, Фрида и Аргунова, возмущался тем, что «двух из них держат под стражей за отказ давать показания при допросе».[623] Позже, описывая переговоры с главой следственной комиссии, Фрид вспоминал:

Мы все отказались от каких бы то ни было объяснений, но в порядке частной беседы осведомились у председателя Красикова, каково отношение власти к члену Учредительного собрания А.А.Аргунову, избранному от Смоленской губернии по списку социалистов-революционеров… Красиков замялся, тем более, что накануне член Учредительного собрания М.М.Винавер не был арестован, а обязался только «подпиской о невыезде».

Ознакомившись в дальнейшем с обстоятельствами задержания меня и тов. Яроцкого, члена редакции «Трудового слова», Красиков объявил, что мы все трое, то есть А.А.Аргунов, Яроцкий и я, — свободны. Другой же член редакции «Трудового слова» — С.В.Дмитриевский — задержан.

Из дальнейшей беседы выяснилось, что нас всех, признающих, по их мнению, Временное правительство и напечатавших обращение Временного правительства по поводу срока открытия Учредительного собрания, объявляют врагами большевистской революции. «Раз вы признаете Временное правительство, — недоумевал Красиков, — значит вы — враги». — «Да, — ответил решительно А.А.Аргунов, — враги». — «Значит, вы — контрреволюционеры», — делал свои выводы Красиков. — «Вот что, — заявил А.А.Аргунов, — пока вы не освободите нашего товарища Дмитриевского, мы остаемся здесь».[624]

К полуночи утомленные и взволнованные журналисты были переведены в комнату № 71, где разделили скромный ужин с охранявшими их красногвардейцами и неожиданно присоединившимся к ним Спиро, который, иронизировал Фрид, «быстро уплетал бутерброд за бутербродом», после чего, «заверив нас в лучших чувствах, удалился».[625]

В ту же ночь, с 18 на 19 ноября, ВРК постановил: «1) Аргунова, С.Фрида и Дмитриевского оставить для расследования. 2) Яроцкого освободить».[626] На следующий день лаконичное сообщение об их аресте появилось в большевистской «Правде»[627], но члены ВРК еще несколько раз возвращались к вопросу об участи журналистов, согласившись теперь отпустить только Фрида, а «Аргунова и Дмитриевского задержать», ибо «эти лица являются ответственными работниками газет “Воля народа” и “Трудовое слово”»[628]. Но Фрид, как и Яроцкий, заявил об отказе покинуть своих товарищей, и ВРК принял решение «заключить в “Кресты” всех находящихся в Смольном журналистов»[629], что, правда, так и не осуществилось.

Хотя 19 ноября, вспоминал Яроцкий, «следственная комиссия пробовала вызвать нас всех», «трое из нас отказались», объяснив, что «мы и без того считаем себя свободными и задержаны, так сказать, из солидарности к нашему тов. Дмитриевскому. Последний же согласился пойти с тем, чтобы подчеркнуть свою солидарность с нами, и в своих показаниях это и сделал, добавив лишь, что считает себя ответственным за весь материал, публикуемый в газете, в качестве члена редакции и наравне с остальными членами ее».[630]

В этот и следующий день количество арестантов, содержавшихся в комнате № 71, увеличилось за счет водворенных в нее двух чиновников Госбанка, двух руководителей Всероссийского земского союза Северного фронта, двух членов редакции «Известий Комитета спасения Родины и Революции» и двух генералов — управляющего Военным министерством А.А.Маниковского и начальника Генерального штаба В.В.Марушевского, к которым затем прибавились еще семь офицеров. Хотя 20 ноября всех их перевели в тесную подвальную комнату, стены которой были густо усеяны тараканами, в ответ на протесты Красиков, смутившись, распорядился о водворении узников на старое место, но прежних «свобод» уже не было. Арестантам запретили хождение за кипятком в столовую Смольного, из-за чего возник острый конфликт с караульными, и вскоре в комнату ворвалась толпа возбужденных и агрессивно настроенных матросов: «Мы вам покажем, как обижать красногвардейцев!»[631]

Но 22 ноября, обсудив требование журналистов о том, чтобы их, наконец, выпустили из узилища, члены ВРК семью голосами против шести постановили: «1) Освободить сотрудников и редактора газеты «Воля народа» и др., взяв подписку с обязательством не уклоняться от суда. 2) Подвергнуть их военно-революционному суду».[632] Впрочем, свободу обрели не все. «Мы, — оправдывался Дмитриевский, — трое ушли, оставив в Смольном четвертого — А.А.Аргунова, который, как член Учредительного собрания, не мог дать большевикам подписку о явке на их суд.[633] Мы не остались потому, что наш протест в данном случае не достиг бы цели».[634] Но, освободившись из большевистского «пленения» в ночь на 23 ноября, Дмитриевский вовсе не собирался покорно ждать, когда его подвергнут суду…

Неизвестно, что больше повлияло на исход голосования членов ВРК — настырность «бузотёра» Рязанова, еще раньше грозившего, что не уйдет из Смольного, пока арестованных не отпустят[635], или опубликованное в тот же день заявление центрального комитета Трудовой народно-социалистической партии:

Редакция газеты «Народное слово», являющейся органом ЦК, за последние две недели три раза по приказам из Смольного подвергалась нашествию вооруженных людей. Три раза вносилась разруха в дело, которому служит газета, — совсем как в худшие времена царского деспотизма. Нашествия сопровождались самым возмутительным насилием. В первый раз редакция в буквальном смысле подверглась погрому: были взломаны ящики, рукописи были изорваны и разбросаны, деньги и все ценное было украдено. В последний раз были арестованы и увезены в Смольный дежурный редактор и заведующий хроникой, и были арестованы по совершенно случайному признаку, что они, а не кто-нибудь другой, в данную минуту присутствовали в редакции. Свободу слова мы считаем неотъемлемым правом гражданина и вооруженные нападения на него рассматриваем как самое гнусное преступление. Доводя об этих нестерпимых насилиях до всеобщего сведения, мы всеми силами протестуем против таких недопустимых приемов борьбы с печатью, которые практикуются безответственными деспотами из Смольного, и требуем освобождения наших товарищей.[636]

Но, вернувшись из Смольного «усталым и приунывшим», Дмитриевский, как вспоминал Португалов, «начал отдаляться от редакции», полагая, что «коллеги не сделали все необходимое», дабы «поскорее вызволить его из-под ареста».[637] О том, что «пленение» социалистических журналистов встретило лишь «слабые, более литературные, нежели жизненные попытки… именно попытки протеста, а не протест»[638], Дмитриевский писал и в своей последней, перед бегством из Петрограда, статье «Общество молчит».

«Тяжело, больно и стыдно было не от того, что творилось в Смольном», жаловался автор, хотя «допросы и самое сидение, вся окружающая обстановка — все это было сплошным издевательством»: «допрашивали нас люди, называющие себя социалистами», а «кругом, помимо людей, сознательно объявлявших нас “изменниками родины” и “контрреволюционерами”, была еще темная масса, бессознательно и вполне искренно нас такими считавшая, искренно нас ненавидевшая и ежеминутно готовая расправиться с нами…»

Но, подчеркивал Дмитриевский, не это «невыносимо тяжело», а другое — сознание того, что «общество, как организованное целое, молчало, когда большевики захватывали власть», и «молчит, когда большевики творят расправу над всеми, кто открыто заявляет, что он не с ними, кто активно выявляет свое отрицательное к ним и ко всем их действиям отношение». Считая, что «все заключенные, томящиеся в Смольном и других большевицких тюрьмах, забыты и преданы», Дмитриевский растерянно вопрошал: «Где же общество? Где русская организованная общественность, смело говорившая с царскими сатрапами и молчащая, когда царят большевики?»

В своем партийном «жизнеописании» Дмитриевский указывал, что «после Октябрьской революции в первые месяцы нигде не работал, а занимался собиранием материалов к работе по русскому государственному праву».[639] На самом деле, мечтая об «активной борьбе»[640], он бежал на казачий Дон и, сотрудничая в «Донской речи» под псевдонимом «Д.Сергиевский», пробыл в Ростове до самого занятия его красными, после чего, приехав весной 1918 г. в Москву, участвовал в деятельности антибольшевистского межпартийного «Союза возрождения России». Хотя эсер Н.Д.Авксентьев предлагал ему вернуться на юг для организации нелегальной работы, Дмитриевский посчитал за лучшее остаться в столице и, введенный в бюро эсеровской фракции Учредительного собрания[641], вместе с И.И.Бунаковым-Фондаминским, М.В.Вишняком, А.Р.Гоцем и другими противниками большевизма редактировал легально выходившую с 29 мая газету «Возрождение», в которой «вел провинциальный отдел».

Но уже в июне Дмитриевский, по его определению, «ушел от народничества»[642] и «вышел из партии в силу расхождений по вопросу интервенции»[643], что объяснял впоследствии опять же своим «национализмом»: «Я ушел из тех рядов после того, как на границах страны заблистали иностранные штыки, зазвенело иностранное золото, а из-за ширмы “учредиловки” показались знакомые лица “старого режима” — и в деревнях, занятых белыми, начали поркой приводить в покорность крестьян». Подчеркивая, что у него был уже гораздо больший «опыт», чем у многих из его товарищей, ибо он видел, как формировалась первая «белая» армия и как относилось к этому крестьянство, Дмитриевский часто вспоминал потом свой последний разговор с покидавшим Новочеркасск Б.В.Савинковым: «Когда пришла пора прощаться, он вдруг крепко сжал мою руку и, смотря прямо серьезными глазами, спросил: «А как вы думаете… народ с нами?» И, «уходя» летом от «старых товарищей по борьбе», Дмитриевский писал им: «Народ не с нами!»[644]

Но, саркастически комментируя оправдания былого соратника, Мельгунов язвил, что Дмитриевского «отвратила союзническая “интервенция” и привлек немецко-большевицкий альянс»![645]

3. «Мы с Троцким…»

Некоторое время Дмитриевский ничего не делал, читал, «всматривался в жизнь», а в июле 1918 г. подыскал себе «нейтральную» работу[646]. Его взял к себе в помощники Рязанов, тогда — главный редактор издательства «Библиотека научного социализма», для которой Дмитриевский, владея несколькими иностранными языками — свободно польским и немецким (до войны он в течение восьми месяцев «учился в Германии и Австрии»[647]) и хуже французским и английским, — перевел «Эрфуртскую программу» К.Каутского и «Социализм в Бельгии» Э.Вандервельде и Ж.Дестре.

Используя покровительство Рязанова, Дмитриевский читал лекции по истории общественных движений и политической экономии в высших учебных заведениях Петрограда и даже был избран профессором открывшегося в декабре Института внешкольного образования.[648] Но еще осенью Дмитриевский, как передавали Волковыскому, «произнес на сходке университетских студентов большевизанскую речь»[649], что, правда, не удивило его вчерашнего сослуживца: в городе царил «красный террор», надвигался голод и каждый пытался, как мог, спасти себя и своих близких. Тем более, что у Дмитриевского и его жены Лидии Алексеевны родилась дочь, названная Марией…

Поступив в октябре 1918 г. на службу по ведомству Наркомата просвещения, Дмитриевский занял должность заведующего подотделом высших учебных заведений Петрограда, а после того, как под началом замнаркома М.Н.Покровского был учрежден Главный совет по социальному обеспечению студенчества, стал председателем его питерского филиала. Именно на «просветительской ниве», заведуя с июля 1919 г. секцией народных университетов и народных домов Петрограда, Дмитриевский «сблизился»[650] с заботливо опекавшими его родными сестрами будущего главы чекистского ведомства — Людмилой и Верой Менжинскими: вчера еще скромные петербургские учительницы, одна из них состояла теперь членом коллегии Наркомпроса, а другая ведала средними школами. Дмитриевский вспоминал, что сестры вносили в работу «много убежденной пылкости, много сантиментальной уверенности в том, что революция во всех своих проявлениях есть абсолютное благо, много суетни и беспредметных разговоров, но вместе с тем немало и ПОЛЬЗЫ»[651].

Именно сестры Менжинские вместе с товарищем комиссара просвещения Союза коммун Северной области З.Г.Гринбергом, тогдашним заместителем А.В.Луначарского по Петрограду, стали «поручителями» Дмитриевского при вступлении его в большевистскую партию, в которую еще недавно ярый ее противник был принят 22 октября 1919 г.[652] Позже, в своей «исповеди», он напишет:

Это было в ту ночь, когда под Питером грохотали пушки Юденича. На пустынных улицах стояли баррикады из дров и камней. Окна угловых домов были заложены мешками с землей. На утро ждали уличного боя. Я пришел в партийный комитет и попросил записать меня в партию. Меня знали — и ни о чем не спросили. Вся процедура кончилась в несколько минут.[653]Об обстоятельствах своего вступления в ряды тех, кого еще полтора года назад клеймил большевистскими «насильниками», Дмитриевский упоминал и в послании Милюкову:

В партию мне — и Покровский, и питерские власти — давно предлагали вступить; нас ничто не разделяло, тогда уже я принимал участие во многих партийных совещаниях, только «формально» не состоял. Для меня, однако, это был не столь легкий вопрос. Вступление в правящую партию всегда смущает, пахнет карьеризмом. Но, когда Юденич наступал на Петроград, я счел не только возможным для себя, но и морально себя обязанным вступить в партию и разделить с ней и формальную ответственность до конца. Был принят вне всяких правил — без кандидатского стажа и прочих формальностей…[654].

Правда, столь быстрая «эволюция» пламенного хулителя большевизма в правоверного ленинца не могла не поразить его вчерашних товарищей по борьбе, и Мельгунов вспоминал:

В свое время вступление Дмитриевского в коммунистические ряды было совершенно непонятно. Я лично был долгое время убежден, что это вовсе не тот Дмитриевский, с которым я встречался в 1917 г. как с ближайшим сотрудником партийного органа «Народное слово» и как с членом партии, стоявшим на самом крайне «правом» ее фланге[655].

Утвержденный в декабре 1919 г. уполномоченным Всероссийского главного штаба по мобилизации студенчества в Красную Армию, Дмитриевский вскоре и сам был откомандирован из Петрограда «в распоряжение Реввоенсовета Республики», но избежал фронта то ли благодаря своей близорукости, то ли из-за наступившего временного затишья в военных действиях. Хотя впоследствии он уверял, что предполагалось назначение его «начальником политотдела одной из армий»[656], в феврале 1920 г. Дмитриевский занял должность комиссара столичной Высшей аэрофотограмметрической школы и, задержавшись в ней до ноября следующего года[657], дважды избирался за это время депутатом Моссовета.

Одновременно Дмитриевский служил в Наркомате путей сообщения, где с 22 апреля 1920 г. состоял комиссаром мобилизационного отдела[658] и по совместительству, с 1 июня, заместителем комиссара общеадминистративного управления[659], а с 10 августа — помощником и заместителем начальника административного управления по политической части[660]. «В мои задачи, — пояснял Дмитриевский, — входило собирание людей на транспорт: все “спецы”, где бы они ни работали, были объявлены мобилизованными; мы вытаскивали их отовсюду; затем надо было их распределять. Надо было распределять и бесконечно прибывавших на комиссарские и низшие административные должности коммунистов (это все помимо “нормальной” работы по назначениям и перемещениям)».[661]

Впоследствии, подробно описывая Милюкову свою «революционную карьеру»[662], Дмитриевский перечислит фамилии и некоторых из своих тогдашних сослуживцев по НКПС:

Как Вы знаете, с приходом Троцкого на транспорте была установлена система военного управления. При каждом «начальнике» был комиссар. Предполагалось, что со временем эти комиссары, обучившись, должны заменить начальников, как это уже практиковалось в военном ведомстве.

Руководство работой транспорта было фактически возложено на начальника Главного управления путей сообщения И.Н.Борисова; он и был фактическим министром — деловым; Троцкий постоянно разъезжал, в комиссариате показывался лишь урывками, но Борисов со всех сторон был окружен комиссарами, вместе с которыми и через которых — и часто под воздействием которых — он и управлял. Комиссаром при нем был Фомин (впоследствии замнаркома путей сообщения).

Комиссарами управлений были: административного — Глезаров, хозяйственно-материального — Колегаев (б<ывший> левый эсер, б<ывший> нарком земледелия), эксплуатационного — Грунин, электротехнического — Довгалевский (затем нарком почт, сейчас полпред в Париже), технического — Ильин (сейчас нарком рабоче-крестьянской инспекции РСФСР), водного транспорта — Зоф (затем командующий флотом и помощник Ворошилова) и т. д.

Комиссарами дорог были тоже наиболее яркие люди, выдвинувшиеся на военной работе либо на самом транспорте: В.Межлаук (сейчас зам. пред<едателя> Госплана), И.Межлаук (сейчас секретарь комиссии исполнения), Постников (затем замнаркомпуть, да и сейчас кажется), Марков, Жуков (сейчас глава электротехнической промышленности) и др.

Во главе политического управления транспорта, бывшего как бы отделом ЦК партии по транспорту, стоял Розенгольц (сейчас нарком внешней торговли); в Цектране (он тогда иначе назывался) были Емшанов (затем нарком путей сообщения), Андреев (затем заместитель предсовнаркома, сейчас нарком-путь), Антипов (затем нарком почт) и т. д.

На более низких комиссарских должностях были многие из тех людей, какие сейчас занимают руководящие посты в разных ведомствах. В частности, значительная доля нынешнего секретариата Сталина была тогда на транспорте. Иными словами, тогда там была сосредоточена значительная часть нынешней советской верхушки.[663]

Волковыский, которому часто приходилось ездить из Петрограда в Москву по делам Союза писателей и Дома литераторов, как-то, в самый разгар голода и холода военного коммунизма, неожиданно столкнулся с Дмитриевским на Николаевском вокзале, с трудом узнав в комиссаре, облаченном в солдатскую, хорошего покроя, шинель и остроконечный шлем с красной звездой, своего недавнего товарища по антибольшевистским выступлениям. «Он разыскал меня в поезде, — писал мемуарист, — в плохо освещенном вагоне второго класса бывшего международного общества. Дмитриевский настойчиво приглашал меня перейти в его купе, соблазняя тем, что он там один, что в купе светло и т. д.»[664]

Согласившись, Волковыский действительно оказался в купе первого класса, ярко освещенном, с постланным белоснежным бельем. Его бывший помощник, которого он помнил «услужливым, по-чиновничьи добросовестным и крайне исполнительным», сильно изменился: сразу чувствовалось, что находишься в обществе привилегированного сановника, да и тон Дмитриевского соответствовал его новому положению: «появилась уверенность, которой прежде не замечалось, ирония стала более едкой». Впрочем, он был очень любезен и гостеприимен, угощая обнищавшего Волковыского извлеченными из чемодана пирогами с разной начинкой — сказочной по тем временам роскошью, от которой тот успел отвыкнуть.

Из разговора выяснилось, что Дмитриевский занимает должность «политического комиссара огромного управления» и вообще состоит чуть ли не «вторым, после Троцкого, по своему положению, комиссаром во всем ведомстве». Он часто, с легкой, хотя и почтительной фамильярностью, говорил о наркоме: «мы с Троцким», «во время нашего последнего разговора с Троцким» и т. д. «Вообще, — замечал Волковыский, — создавалось впечатление, что недавний народный социалист прекрасно вжился в новый быт и недурно использует для себя его блага: он занимает в Москве особняк, имеет в своем распоряжении автомобиль и лошадей, прекрасно обеспечен продовольствием…»

Дмитриевский очень сетовал на воровство в путейском ведомстве и неожиданно, точно осененный озарившей его идеей, предложил бывшему начальнику свою протекцию для службы по линии НКПС:

У него «с Троцким» давно уже созрел план объединить в одних руках все автономные хозяйственные отделы московского железнодорожного узла, но, увы, они не могут найти человека, который одновременно был бы и честным и энергичным. «Если честен, — говорил сановник, — то обязательно дурак, а если энергичен, то жулик сверх всяких терпимых пределов». Предложение Дмитриевского занять этот пост было не только лестно, но и соблазнительно. «Помилуйте, — говорил он, — вы можете себе выбрать квартиру в любом из 27 домов, которые будут находиться в вашем ведении, любой автомобиль из подчиненных вам гаражей, можете пользоваться лошадьми из гужевого отдела. Можете одеть себя и своих близких из запасов хозяйственного отдела, не только сами прекрасно питаться благодаря нашему продовольственному отделу, но и обеспечить своих. Разве это играет для нас роль? Возмутительно, когда возами вывозят ценнейшие продукты!» Так как я — беспартийный, то при мне полагается политический комиссар, но Дмитриевский обещал мне назначить «покладистого рабочего».[665]

Сославшись на общественную работу, которая держит его в Петрограде, Волковыский отказался от советской карьеры и впоследствии был выслан из России вместе с другими представителями инакомыслящей интеллигенции…

Всегда готовый подменить своего шефа — комиссара административного управления НКПС Л.М.Глезарова, взять на себя большую часть его забот, Дмитриевский, как он признавался, выполнял порой и достаточно «тягостные» ему приказы. Так, во время советско-польской кампании 1920 г., председательствуя в ведомственной комиссии по проведению чрезвычайных мероприятий на дорогах Западного фронта, Дмитриевский занимался выселением из прифронтовой полосы служивших на них поляков (их подозревали в диверсиях), о чем впоследствии писал Милюкову:

Тягостно это было потому, что мы ведь не хватали «виновных», мы переводили на дороги тыла всех поляков и латышей поголовно. Вы знаете, что такое железнодорожник: он живет своим домом, имеет и огород, и скот, и т. д. Ясно, что мы, переводя человека с Виндаво-Рыбинской, например, на Пермскую дорогу, его фактически разоряли, лишали почвы, ибо на жалование, на деньги никто тогда не жил, пайки были недостаточны. У меня в приемной толпились тогда сотни приехавших умолять не трогать людей. Иногда с женами, с детьми. Меж тем, с другой стороны, случаи измены не прекращались, фронт требовал самых быстрых действий. С некоторыми исключениями эту задачу выполнили.[666]

Дмитриевский председательствовал также в ведомственных комиссиях по мобилизации железнодорожников и водников, ликвидации врангелевщины, эвакуации специалистов транспорта из Крыма, борьбе со снежными заносами[667], входил в комиссию по борьбе с бандитизмом на дорогах Юга России и т. д. Вот, например, как описывал Дмитриевский одну из самых тяжелых своих командировок:

Когда подошел момент «ликвидации» Врангеля, в правительстве по нашей инициативе стал вопрос о массовом использовании скопившихся в Крыму специалистов транспорта. По нашим сведениям, их должно было быть там — разных категорий — несколько тысяч; мы не знали, конечно, сколько их останется, сколько уедет. Была назначена «чрезвычайная» и «полномочная» комиссия. Я — председатель, члены — Терпугов, комиссар Сызрано-Вяземской дороги, и Манцев, начальник Чрезвычайных комиссий Украины и особого отдела Южного фронта. Последнее — для того, чтобы никакая фронтовая власть не могла помешать нам в нашей работе. Чем? Попросту уничтожить людей, прежде всего.

Мы срочно выехали в Крым — и прибыли туда, кажется, на третий или четвертый день по уходу Врангеля. Этого путешествия я никогда не забуду. Мы ехали по «махновской» еще тогда Украине, каждый момент рискуя быть разорванными вооруженными крестьянами. К нашему поезду был прицеплен эшелон матросов, человек 300, но это была горсточка. Когда переезжали Сиваш, то видны еще были живые следы боев: трупы, лошадиные морды, ноги, торчащие из воды, прорванные заграждения, разбитые орудия и пр. Как-нибудь я постараюсь описать все это. В Джанкое мы попали в бой: это разоружали первый махновский отряд, так начиная войну с Махно.

Несмотря на резкое сопротивление Бела Куна[668], протестовавшего против «ограничения» его власти над людьми, мы изъяли из его ведения всех, кто хоть какое-либо отношение имел к транспорту. Мы объехали весь почти Крым: Симферополь, Севастополь, Феодосию, Керчь, всюду регистрируя людей и подготовляя их отъезд. Фактически все это проделали я и Терпугов. Манцев в нашей работе непосредственного участия не принимал, заранее со всем соглашаясь (между прочим, это — один из редких, действительно идейных, подлинно культурных людей в ВЧК; потом он был зампредом ВЧК; затем ушел оттуда, был зампредом ВСНХ); но зато в столкновении с Бела Куном (ужасающая по своей отвратительности личность) он много помог нам своим авторитетом — и тем, главным образом, что за ним стояла вся вооруженная сила особых отделов ВЧК; сам он всегда ездил с отборным отрядом из 300 человек.

Вы не должны удивляться, что я подчеркиваю авторитет вооруженной силы: время было такое, а Бела Кун чувствовал себя «диктатором» и мог свободно, при иных обстоятельствах, нас за то, что мы ему мешали, арестовать. В Севастополе у меня было с ним настолько резкое объяснение, что я совершенно вышел из себя и выхватил револьвер. Он невероятно перепугался и тотчас подписал все, что требовалось. Я думал: он меня при выходе из дворца арестует. Но не посмел. Он жаловался в Москву, но там были на нашей стороне.

Мы вывезли несколько тысяч человек с семьями. Это стоило огромных и денег и трудов: надо было все это организовать, денег не хватало — хорошо, мне дал взаймы несколько миллионов командующий морскими силами Немитц, — надо было собрать вагоны, срочно починить их — ведь шло несколько громадных поездов, достать продовольствие, топливо и пр.

Кроме того, нам пришлось заняться и чисто путейской организационной работой в Крыму. Огромная, относительно, армия влилась туда — для обратного движения на узкой Джанкойской веточке создавалась пробка. А тут еще понаехали, как хищники на добычу, с экстренными поездами разные сановники: Семашко и пр. Занимали пути, тормозили движение поездов. Пришлось вступить и с ними в борьбу — и довольно неделикатную. В Керчи с помощью Немитца организовали переправу армии по льду (понтоны, помосты). Удалось. Это дало возможность срочно перебросить силы на борьбу с Махно и на Северный Кавказ.

На обратном пути была жуткая картина. Ночью было светло, как днем: пылали села, шла борьба с Махно. Спать не приходилось. Стояли с винтовками у окон. То и дело останавливались: чинили разобранный путь. Вся наша охрана была несколько десятков человек, — а на нашей ответственности была жизнь нескольких тысяч людей, в том числе женщин и детей. А опасность им угрожала прежде всего от нашей же собственной армии. Все станции были забиты солдатами. Война кончена — все хотят поскорее домой, на север. Стихийная тяга. А поездов нет, топлива нет. А тут движутся несколько огромных поездов из классных вагонов и везут «белогвардейцев». Не раз нам грозили всех нас перервать. Непрестанно приходилось выступать с разъяснениями, зачем нам нужны эти люди.

На одной из больших станций чуть не произошло взрыва. И я и Терпугов заснули. Собралась толпа в несколько тысяч вооруженных солдат: «Кончай белых!.. Что с ними церемониться». Наш комендант растерялся, приказал охране взять на изготовку. Один выстрел — все было бы кончено. Мы проснулись от криков. Мы успели еще вмешаться, остановить стрельбу. Терпугов при этом разбил лицо коменданту — но как раз это подействовало на толпу. (Сейчас, между прочим, Терпугов — один из любопытнейших самородков — в результате совместной работы с Ломоносовым по тепловозам на принудительных работах «за вредительство»).

Многие из тех, кого мы везли, просили оставить их в Харькове, на дорогах юга. На том же настаивал Постников[669]. Мы отказали. Мы знали, что этим людям в той разгоряченной атмосфере работать там, где их знают, где у них есть личные враги, нельзя. Опыт показал, что мы были правы. Некоторые, от нашей комиссии ускользнувшие, получили работу на юге. С ними стали сводить счеты: рабочие мастерских, страдавшие при белых, и т. д. Некоторые были расстреляны или попали в тюрьму.

Еще по дороге мы составили план распределения — приехав в Москву, оформили его и дали всем назначения. Мы дали нашим дорогам нескольких начальников, многих начальников служб и пр. Дороги, изнывавшие от недостатка технических сил, вздохнули. Потом меня благодарили. Благодарили многие и из вывезенных — те, с кем приходилось тогда встречаться. Но в тот момент я приехал в Москву полубольной от перенапряжения — и застал ворох жалоб: и Бела Куна, тут же сидел с жалобами Постников, с компетенцией коего, как начальника Южного округа, мы не считались, и т. д.

Я не знаю, чем бы это кончилось, ибо Троцкий был опорой плохой, с людьми мало считался, — но произошла перемена. Троцкий был снят, «военный» режим на дорогах ослаблен, Андреев был назначен секретарем ЦК партии[670], Емшанов — наркомом. Это были люди, близкие мне…[671]

4. Привязанность Дзержинского

К 10 декабря 1920 г., когда новым главой путейского ведомства стал А.И.Емшанов, в связи с «болезнью» Глезарова, ушедшего в «длительный отпуск»[672], Дмитриевский уже почти два с половиной месяца оставался фактическим «хозяином» всего административного управления, временно исполняя с 27 сентября должность его комиссара[673], а с 21 октября — еще и председателя штатной комиссии.[674] «Работали мы так, — вспоминал он, — что домой я возвращался только ночевать, да и то всего раза два-три в неделю. Жили, собственно, вне времени и пространства».[675]

Занимаясь назначениями и перемещениями «спецов», Дмитриевский «сблизился» с начальником Главного управления путей сообщения НКПС, бывшим товарищем царского министра путей сообщения, Борисовым, а затем и «близко соприкоснулся с тогдашним Совнаркомом», ибо, пояснял он, «приходилось время от времени ездить туда — защищать наши законопроекты».[676]Тем более, что Емшанов предложил Дмитриевскому стать его управделами — «не комиссариата, а наркома; это был своеобразный пережиток старой организации министерства: “канцелярия министра”»[677]. Назначенный с 1 января 1921 г. «управляющим делами Наркомпути»[678], Дмитриевский писал о своих новых обязанностях:

Фактически моя работа сводилась к тому, чтобы помогать наркому во всех делах, к нему поступавших, выполнять разные дела по его поручениям, представлять его и т. д. Мой «мандат» был крайне широк: в нем было, между прочим, сказано, что все мои распоряжения, отданные именем наркома, должны рассматриваться как распоряжения наркома самого.[679]

Хотя Дмитриевский утверждал, что «никогда как будто своими полномочиями не злоупотреблял», но, признавался он, «само собой разумеется, что я имел уже тогда против себя значительную оппозицию», и, «в частности, у нас были самые натянутые отношения с тогдашним замнаркома Фоминым: мы фактически, кроме как по делам, не разговаривали» (позже, «странно встретившись» за границей, они «подружились», и тот, еще вчера — крупный чекист, «оказался очень простым и приятным»).[680] Но с Емшановым работалось легко, и мысли Дмитриевского легли, мол, в основу проекта об организации правлений железных дорог, что явилось началом их перехода на хозяйственный расчет.

К началу 1921 г. Дмитриевский относил и «свое знакомство с Лениным», который, будто бы, обратил на него «некоторое внимание, чем-то заинтересовался». Дмитриевский объяснял это своим «сближением» с управделами Совнаркома Н.П.Горбуновым («человеком очень властным, энергичным, с большими знаниями, с умением работать»[681]) на почве их общего интереса к «научному изучению организации труда в ведомствах», что было «основной заботой и Ленина». Но у Дмитриевского уже «начинался известный личный надлом»: ему казалось, что он сидит «не совсем в своем седле», являясь только «советским чиновником», каковых и без него достаточно’[682], и впоследствии он пояснял:

Меня тянуло к литературной работе. Я видел вокруг революционную жизнь, которая была раз и больше не повторится… Формы этой жизни уже начинали меняться. Я думал: если никто этого сейчас не опишет, многое потом пропадет. Будут потом воссоздавать настроения, но из революционного быта, особенно верхушечных, решающих учреждений и людей, будет много утеряно — и какому-либо русскому Ленотру[683] будущего придется потом в мучительной работе все это восстанавливать по обрывкам, да и то всего он не сможет восстановить. Я изложил все это Ленину…[684]

Действительно, в марте 1921 г. Дмитриевский обратился к председателю Совнаркома с «прошением», в котором писал:

Летом 1918 г. я порвал с народничеством и оппозиционными советской власти группами. С осени 1918 г. в советской работе. С 1919 г. — член РКП. В партию вступил в дни наступления Юденича на Петроград. Может быть, здесь внешне унаследованный от народничества романтизм. В основе, однако, другое: вступающий в трудный момент не может быть причислен к примазавшимся. Был принят членом партии без прохождения стажа сочувствующего и кандидата.

С 1918 г. — в административной работе. Последнее время — в НКПС, заместителем Комиссара, временно Комиссаром Административного Управления, сейчас — Управляющий Делами Наркомпуть. Помимо того, несу небольшую работу Комиссара одного из военных учреждений. Вероятно, при наличии известного революционного стажа, затем так называемого высшего образования и кое-каких самостоятельно приобретенных знаний приношу своей работой некоторую пользу. Но полагаю, что мог бы быть использован лучше.

Думаю, что обладаю способностью к литературному творчеству достаточно сильной, чтобы этому делу всецело отдаться. Чего-либо крупного, что могло бы само за себя говорить, правда, создать еще не удалось. Газетные статьи и мелкие наброски — единственный пока литературный багаж. Конечно, это не мерило. Но полагаю, что в возрасте 27 лет время для развития еще есть. Если затем революция, в которую вступил 24 лет, не могла дать полной возможности к сосредоточенной и объективной работе над чем-либо крупным, то, тем не менее, в 17 г. в газете («Народное слово» — орган ЦК партии нар<одных> соц<иалистов>) был редактором наравне с Мякотиным и Пешехоновым, в том же году был введен в состав редакции «Русского Богатства». Может быть — это некоторая литературная рекомендация. Не мерило еще, но приближение к нему.

За последние три года напряженной и непрерывной административной работы, конечно, ни одной строчки написать не удалось, ибо сейчас нельзя что-либо делать наполовину. Делая дело, надо отдаваться ему целиком. Администрируя, нельзя писать вещей, не имеющих прямого отношения к задачам администрирующего аппарата. И наоборот: для полноты достижения в литературном творчестве нужна огромная и своеобразная методическая работа над собой, над своим мыслительным аппаратом, над техникой письма, которой, ясно, надо отдаться полностью.

Вопрос ставится так: что нужнее Республике — посредственный администратор или работник в области литературы, возможно талантливый. И можно ли ради создания писателя вырвать из действующего аппарата одну сравнительно небольшую единицу. Полагаю, что можно. Разве мы не тратим огромные миллионы и не отдаем очень крупные человеческие силы на культурную работу, на постановку новых пьес и пр. Литературы, как широкой волны новых мыслей, претворенных в образы, у нас сейчас нет. И в этих условиях допустимы жертвы — если это есть жертва — для усиления еще одной из сторон многогранной нашей культуры.

Мною задуманы две вещи. Одна — ряд очерков революционного быта. Революционный город: люди, улицы, дома. Не берусь судить о яркости и силе. Но думаю работу, произведенную Ленотром спустя десятки лет после революции, сейчас в момент революции легче произвести. Ведь, если сейчас не отметить того, что характеризует наши собрания, наши учреждения, наши улицы, наши дома, наконец, борцов революции, — пройдет несколько лет, формы изменятся, все примет иной вид и то, что сейчас может произвести художник, тогда вынужден будет делать историк.

Вторая — беллетристика. Но о ней позволю себе умолчать, ибо в этой области говорить о задуманном, но не написанном, как о сущем, слишком смело. Отмечу идею: в революции нельзя уставать и отставать; кто отстал — тот выбрасывается, как ненужная ветошь; место — силе, не знающей колебаний и отступлений.

Прошу: 1) Освободить меня от административной работы; если временно, то на 3 месяца. 2) Сохранить за мной и моей семьей за это время по возможности все те бытовые условия, в каких сейчас нахожусь, иначе, конечно, освобождение от администрирования будет фикцией. 3) Разрешить беспрепятственный доступ во все учреждения и собрания. Со своей стороны обязуюсь через 3 месяца представить рукопись очерков. В то же время, чтобы не быть «мертвым капиталом», 3 месяца лежащим без употребления и наращивающим проблематические проценты, могу быть использован как агитатор.'[685]

Поскольку еще 17 марта врачебная комиссия НКПС, освидетельствовав Дмитриевского, констатировала, что он «одержим неврастенией в тяжелой степени» и подлежит «увольнению в отпуск» для санаторного лечения[686], 1 апреля Емшанов сообщил Ленину, копия — Троцкому:

Поддерживаю просьбу управляющего делами Наркомпути тов. Дмитриевского об освобождении его от административной работы для написания книжки очерков революционного быта.

Полагаю, однако, осуществление этого возможным лишь на следующих условиях: тов. Дмитриевский остается в занимаемой должности по Наркомпути и получает отпуск сроком не более 3-х месяцев; ему дается конкретное задание написать в этот срок книгу; по истечении срока вступает в исполнение служебных обязанностей. Полное освобождение т. Дмитриевского от работы в Наркомпути и вообще от административной работы не считаю возможным.

Вопрос полагаю необходимым провести через ЦК РКП.[687]

Ознакомившись 2 апреля с мнением наркома, Ленин пишет секретарю ЦК Молотову: «Поддерживаю просьбу т. Емшанова, находя, что член партии с 1918 года[688] (при тех данных, к<ото>рые указаны им, особ<енно> рекоменд<ации> литераторов) заслуживает настолько доверия. Лично вовсе не знаю».[689] Хотя уже 4 апреля 1921 г. решение о предоставлении отпуска Дмитриевскому было проведено через Секретариат ЦК[690] («я получил письмо, открывавшее мне доступ всюду», — пояснял он), с книгой тогда ничего так и не получилось. «Сначала Емшанов уехал в объезд пути, — пояснял Дмитриевский, — я должен был оставаться», а «потом ему на смену пришел Дзержинский».[691]О своих непростых взаимоотношениях с главой ВЧК, назначенным по совместительству и очередным наркомом путей сообщения, Дмитриевский вспоминал так:

Он пришел с предвзятостью против меня. Тут действовали и некоторые коммунисты НКПС — мое положение создало мне немало врагов. К тому же зачастую я, вероятно, был и действительно жестковат. Но еще сильнее действовали появившиеся с Дзержинским люди ГПУ. Они не могли допустить при нем в положении, собственно, ближайшего лица не «своего» человека. Этот не «свой» мог приобрести влияние на Д<зержинского>, на многое открыть ему глаза и прочее.

Против меня — по обычному методу советскому — подняли «дело». В основу положили крымскую поездку. В «деле» было столько чудовищно-нелепого, что я, когда меня вызвали в ЦКК, заявил, что отказываюсь от каких бы то ни было объяснений, пусть разбираются сами, а я уеду. Придя к Дзержинскому, сказал ему, не входя в подробности, что, по-моему, создалась обстановка, при которой мне трудновато с ним работать; поэтому я оставляю работу на моих помощников, а сам, поскольку имею разрешенный ЦК партии отпуск, пока уезжаю.[692] Взял автомобиль, уехал в деревню, где жила моя семья.

Через две или три недели меня вызвали к Дзержинскому. Приехал. Д<зержинский> — человек необычайно впечатлительный, все всегда исключительно остро, глубоко переживавший — был на этот раз особенно взволнован.

Ясно припоминаю всю сцену. Он стоял у окна своего кабинета, когда я вошел. Подозвал к себе, взял обе мои руки в свои, притянул к себе: «Я надеюсь, что вы сможете меня простить. Негодяи сделали все, чтобы очернить вас. Я имел слабость им верить. Но после того, как вы так резко бросили работу, я лично занялся этим делом. Лично всех допросил, все проверил. Я могу вам сказать то, что вы знаете: что во всем этом деле нет ни йоты правды. Если вы не можете простить меня и думаете, что нам после того, как я отнесся к вам с недоверием, нельзя вместе работать — скажите, я пойму, вы можете перейти, куда хотите; но я хотел бы с вами работать. И я прошу: простите меня».

Добавил после секунды молчания: «Вы должны понять… я так остро это все переживал… одно ваше имя во мне многое вызывает…» (Ближайший помощник Дзержинского, его заместитель по ВЧК все первое время революции, затем расстрелянный в связи с выступлением левых эсеров, Александрович настоящей фамилией имел: Дмитриевский. Дзержинский потом мне рассказывал, что он ни к кому не был так привязан, как к нему; расстрелял потому, что был убежден, что иначе нельзя. И потом не переставал себя изводить: может быть, неправильно, может быть, без нужды поспешил.)

Я просто ответил: «Давайте будем работать».[693] Я не ожидал такой сцены — и она тронула меня… Он притянул меня к себе и поцеловал. «Теперь мы друзья? Навсегда?» Все это — характерная для Д<зержинского> экспансивность. Думаю, действовало то, что он — поляк. Мы, русские, сдержаннее в чувствах, как будто. И все-таки мы не сработались. Вина была всецело моя. Или обстоятельства. Мне как-то трудно стало оставаться в НКПС. Разумом я говорил себе: везде одно и то же. Чем ближе к верхушке власти, тем больше «склок». Но… что-то оборвалось. И это еще более укрепило меня в мысли уйти от административной работы вообще. Но и над «очерками» своими я перестал работать. Вообще «литературой» мог заняться только уже в эмиграции.

Уехал на несколько дней на Кавказ.[694] Вернувшись, механически работал — но именно только механически. Надо отдать справедливость Дз<ержинскому>, что он сделал все, чтобы «загладить»: мое управление было сильно расширено, в него включили часть дел административного управления. В частности, все хозяйственные дела центра НКПС. На ведение этими делами мне дали помощником некоего Березина — до того пом<ощника> управляющего делами ВЧК (Ягоды). Типичнейший преступник. Мы с ним не ладили — и это тоже отравляло мне работу.[695]

Назначенный в октябре 1921 г. председателем выставочной комиссии и полномочным представителем НКПС во Всероссийском выставочном комитете[696], Дмитриевский был командирован на «транспортную выставку» в Берлин[697]. Но сам он признавался, что ездил туда для «“негласного” обследования железнодорожной миссии», которую возглавлял профессор Ю.В.Ломоносов[698]- уполномоченный Совнаркома по железнодорожным заказам за границей. Явно стремясь понравиться Ломоносову, Дмитриевский в письме ему, от 15 ноября, не преминул даже «лягнуть» Наркомат внешней торговли, столь раздражавший профессора своим контролем:

Многоуважаемый Юрий Владимирович.

Я полагаю еще две недели пробыть в Германии, затем несколько дней (вероятно, не более 10) в Швеции. В связи с этим у меня будут к Вам некоторые просьбы, о коих передаст Вам Мария Иосифовна[699].

Исключительно много произведено для выставки Миссией — и хотя из представленных мне отчетов и явствует как будто, что это дело талантов и энергии одного лица, но беру на себя смелость думать, что дело не столько в энергии и талантах Ваших подчиненных, сколько, во-первых, в огромном Вашем авторитете и деловом доверии, какое питают к Вам иностранцы; во-вторых, во все усиливающейся здесь тенденции, которую, кстати, совершенно не умеет использовать Внешторг, завязать прочные сношения с Россией.

Очень хотелось бы до отъезда в Россию повидаться с Вами. С одной стороны — поделиться некоторыми впечатлениями, которые, как исходящие от человека вполне объективного, будут Вам, вероятно, небезынтересны; с другой — посоветоваться на счет некоторых улучшений в аппарате, Вас в Москве обслуживающем, к сознанию необходимости коих я здесь пришел, но которых без Ваших указаний осуществлять не хотел бы.

Весьма признателен Вам и Раисе Николаевне[700] за сердечный прием, мне здесь оказанный, явившийся несомненным отображением Вашего благожелательного отношения. Сочту долгом при личном свидании с Вами эту признательность подтвердить — а в дальнейшем оказаться в меру сил и возможностей Вам полезным.

Искренне преданный Вам, С. Дмитриевский[701]

Падкий на лесть профессор и его жена были совершенно очарованы московским гостем. Дмитриевский уже подумывал о возможности своего перехода на заграничную работу, но, вернувшись из командировки и вступив с 19 декабря в должность управделами[702], был огорошен известием о том, что… исключен из партии.

Числясь сразу в двух ячейках — в НКПС и военном ведомстве, Дмитриевский безболезненно прошел партийную чистку только в первой из них, а вторую, находившуюся в другом районе, проигнорировал. «И вот, — негодовал он, — мои “друзья”, когда я был в отсутствии, прислали туда анонимное сообщение, что я, де, “скрылся за границу”. Район меня не знал, дел у них было тысячи, долго думать они не стали: позвонили по телефону в мою школу, спросили — где я, там ответили — за границей. Тогда меня исключили как “скрывшегося”. Когда я приехал, чистка в районе уже прошла, все дела были уже переданы в МКК. ЦКК, конечно, меня восстановила, но вся эта история оставила немалый осадок»[703].

Рассмотрев 9 января 1922 г. «заявление т. Дмитриевского С.В., члена Московской организации, интеллигента», Центральная комиссия по пересмотру, проверке и очистке партии действительно согласилась с восстановлением его в правах члена РКП(б), порекомендовав «заняться партработой».[704] Но зарубежная командировка столь повлияла на Дмитриевского, вдруг осознавшего, как мало он знает, представляя современную жизнь Запада только по советским газетам, что его охватило страстное желание поскорее вернуться в цивилизованную Европу, вывезти туда из нищей и голодной России жену и дочь. Дмитриевский понимал, что тем самым обрывает столь успешно складывающуюся карьеру, но ему было всего 28 лет, «хотелось еще учиться», и, даже не дожидаясь формального восстановления в партии, он уведомил Дзержинского о своем желании поработать за границей. Сначала нарком пытался разубедить его, но в конце концов нехотя согласился, хотя, отмечал Дмитриевский, «потом уже я слышал, что он был очень обижен, очень недоволен мной, говорил, что у меня “фантазии”, что я “не хочу работать”»[705].

Впрочем, Дзержинский сделал все, чтобы сохранить Дмитриевского за своим ведомством, и, освободив его с 6 января 1922 г. от обязанностей управделами, одновременно назначил «уполномоченным Коллегии НКПС по заграничным сношениям и представителем Коллегии НКПС в Российской Железнодорожной Миссии за границей».[706] Разъясняя смысл этого назначения, Дзержинский еще 4 января писал в ЦК РКП(б):

В целях установления тесной связи Коллегии НКПС с органами, ведающими заграничными сношениями в части, касающейся транспорта, Коллегия НКПС полагает необходимым ввести в состав Русской Железнодорожной Миссии за границей тов. Дмитриевского С.В. как представителя Коллегии с административным подчинением его во время пребывания за границей Уполномоченному СНК т. Ломоносову, но с правом непосредственных сношений с НКПС. Прошу об утверждении настоящего предложения.[707]

Молотов переслал записку Дзержинского заведующему учетнораспределительным отделом С.И.Сырцову, и, рассмотрев 30 января «просьбу НКПС ввести в жел<езно>дор<ожную> миссию за границей т. С.В.Дмитриевского», Оргбюро ЦК постановило: «Удовлетворить».[708] Еще раньше, 14 января, бюро партийной фракции Центрального комитета Всероссийского производственного союза работников железнодорожного и водного транспорта (Цектрана) под председательством Я.Э.Рудзутака утвердило Дмитриевского своим «полномочным представителем» при железнодорожной миссии.[709]

Согласно «наказу», подписанному 6 января замнаркома Емшановым, на Дмитриевского, распоряжения которого в сфере его компетенции признавались «обязательными к исполнению для всех должностных лиц ведомства», возлагалось «представительство интересов НКПС по вопросам заграничных сношений по общим и частным директивам Коллегии», а также участие в совещаниях по техническим и политическим вопросам с правом их созыва по заданиям из Москвы, информирование о всякого рода усовершенствованиях в технике и организации транспортного дела за границей, приобретение необходимой литературы, карт, чертежей и т. д.[710]

Вспоминая о своем прощании с Дзержинским и их последующих отношениях, Дмитриевский писал Милюкову:

Дз<ержинский> до последнего времени был уверен, что я передумаю.

Как раз в это время его посылали особоуполномоченным С<овета> Т<руда и> О<бороны> по хлебным перевозкам из Сибири. Это была самая важная тогда задача. Хлеба не было — в Сибири же были излишки, но по состоянию транспорта их нельзя было вывезти. Дз<ержинский> подчеркивал мне всю важность этой работы. Я соглашался, но указывал, что людей для этой работы у него более чем достаточно. Ведь фронтов не было уже, дельных коммунистов было в изобилии.

Вечером накануне его отъезда, все обдумав, я пришел к нему и принес на подпись приказ о моем перемещении за границу. Он молча подписал. Потом я провожал его, но прощание не было сердечным. Собственно, в тот момент, когда его поезд тронулся, я оборвал свою тогдашнюю «карьеру». Если б я поехал в этом поезде, т. е. и «на дальше» связал свою судьбу с его, — через пару лет я не был бы тем маленьким заграничным чиновником, каким оказался, был бы членом коллегии, возможно, в дальнейшем замнаркома какого-либо ведомства.

Дзерж<инский> усиленно выдвигал людей, к которым был привязан. Это вы можете видеть на примере Межлаука, который меня сменил на моем посту: вскоре он был членом коллегии, а затем стал во главе Главметалла и зампредом ВСНХ. Возможно, впрочем, что тогда для «карьеры» у меня все-таки не хватило бы нервов. Жуткая все-таки вещь, советская карьера! Если мне удастся написать книжку воспоминаний, я постараюсь показать это! Не зная — этого не понять. Это — борьба зверей. К тому же и здоровье мое было неважно.

Как бы то ни было, я через несколько дней уехал с Ломоносовым. Должен сказать, что Дз<ержинский> и потом сохранил ко мне хорошее отношение: прислал мне два очень трогательных письма, при встречах дружески беседовали, при всяком случае старался мне помочь, выдвинуть и пр., но все-таки надлом отношений был: он был крайне самолюбив и не мог простить, что я отказался работать «с ним».[711]

5. «Специальная задача»

Хотя Ломоносов сначала возражал против назначения Дмитриевского, резонно опасаясь, что он приставлен к нему Москвой кем-то вроде политического комиссара, тот усыпил бдительность профессора, выразив готовность взять на себя какую-либо подчиненную роль в аппарате железнодорожной миссии. С 1 февраля 1922 г. «магистрант прав» Дмитриевский числился в ней «сотрудником для особых поручений», а с 16 февраля временно исполнял должность секретаря.[712] Но, командированный в марте в Стокгольм, Дмитриевский самовольно произвел ревизию делопроизводства тамошнего отделения железнодорожной миссии, а по возвращении в Берлин, без разрешения профессора, распорядился о снятии копий с анкет ее сотрудников, работавших в Швеции.

Ломоносов был взбешен, и у него снова возникли подозрения, что обходительный Дмитриевский приставлен к нему Дзержинским в качестве тайного контролера. Тем более, что Дмитриевский входил в комиссию по пересмотру и чистке аппарата советских учреждений в Берлине, членами которой являлись также заместитель полпреда Е.Б.Пашуканис и секретарь полпредства А.Л.Миров, более известный своей деятельностью по линии Коминтерна и Разведывательного управления Штаба РККА. Причем, как сообщал Крестинский Сталину, копия — Ленину, 28 апреля, Дмитриевский и его коллеги по комиссии явно не миндальничали: так, обследовав Бюро иностранной науки и техники (отделение Научно-технического отдела ВСНХ), они признали, что из 66 его сотрудников «19 подлежат безусловному увольнению как люди, сохранение которых на советской службе недопустимо, а 13 отнесены к категории сомнительных, то есть таких, увольнение которых желательно».[713]

Стремясь развеять подозрения разгневанного Ломоносова, Дзержинский согласился на увольнение своего «агента» из железнодорожной миссии, о чем, успокаивая профессора, написал ему 5 мая:

Уважаемый Юрий Владимирович,

Пребывание тов. Дмитриевского за границей дало результаты. Не говоря о ряде исполненных им более мелких работ, им разработаны обстоятельные доклады о работе и организации заграничного транспорта. Если тов. Дмитриевский не достиг в течение двухмесячного своего пребывания еще больших своих результатов, то, вероятно, в силу того обстоятельства, что в первый месяц пребывания за границей он, в ущерб непосредственной работе НКПС, нес органическую работу по Миссии, исполняя обязанности ее секретаря. Вероятно, это же обстоятельство способствовало созданию впечатления неопределенности его положения, помимо ряда других причин.

В настоящее время задачи тов. Дмитриевского, как представителя НКПС за границей для связи и информации, уточнены, так что, очевидно, сейчас о неопределенности не может быть и речи. Но, для внесения наибольшей ясности в положение, считаю необходимым твердо установить, против чего, надеюсь, и Вы не возражаете, что т. Дмитриевский не должен выполнять органической работы по Миссии, а отдаться исключительно работе по обслуживанию НКПС. Тогда совершенно отпадет возможность какого бы то ни было, помимо должного, истолкования его пребывания за границей; тем самым устранится повод к каким бы то ни было недоразумениям, и таковые, надеюсь, не повторятся.[714]

Отчисленный «от Миссии вообще»[715] с 16 мая 1922 г., Дмитриевский переехал через неделю в предоставленное ему помещение в берлинском полпредстве и впоследствии объяснял Милюкову:

Из аппарата Ломоносова я скоро ушел совсем, стал просто «изучать»: как раз тогда проходила реформа германского транспорта. Времени свободного у меня было много. Я мог читать. Мог изучать западную жизнь. Но все это недолго. Постепенно меня вовлекли в новую работу — и отказываться трудно было. Был голод…[716]

Оставаясь в должности уполномоченного НКПС за границей[717] до 1 марта 1923 г., когда его сменит Емшанов[718], Дмитриевский состоял также секретарем заграничного представительства Центральной комиссии помощи голодающим при ВЦИК («Помгола»)[719] и сотрудником для особых поручений при экономическом отделе берлинского торгпредства.

Но еще во время службы в железнодорожной миссии Дмитриевский получил телеграмму от своего кремлевского приятеля Горбунова, который, сообщая, что заболел и нуждается в продолжительном отпуске, предлагал ему срочно приехать в Москву с целью временно заменить его на посту управделами Совнаркома. Предстояла, отмечал Дмитриевский, «очень большая и интересная работа»:

Не только потому, что была тесно связана с Лениным, но и по сути своей: канцелярия правительства с очень большими правами, не столько формальными, сколько фактическими. На этой должности я становился бы в центре и в курсе всей государственной работы. Еще до моего отъезда за границу со мной заговаривали, не перейду ли я туда помощником Горбунова. Но тогда это было абсолютно невозможно: это значило целиком восстановить против себя самолюбие Дзержинского. Я не сразу ответил. Я знал, что если я соглашусь, то моей загранице и относительной свободе и возможности работать над собой — конец. С другой стороны, эта работа очень прельщала меня: давала большую государственную школу. По возвращении Горбунова я должен был остаться его постоянным помощником.[720]

Дмитриевский ответил согласием, но задержался в Берлине для завершения служебных дел и из-за болезни жены, перенесшей хирургическую операцию. Это вынудило Горбунова возложить исполнение обязанностей управляющего делами на своего помощника В.А.Смольянинова, который, понимая, что занял «чужое» место, встретил Дмитриевского «крайне холодно», предложив ему занять должность, еще только предполагавшуюся к учреждению, состоящего для особых поручений при председателе Совнаркома. Хотя Дмитриевский, подумав, отказался и вернулся в Берлин, впоследствии Смольянинов относился к нему по-прежнему «враждебно» и сорвал его назначение заместителем уполномоченного НКИД при Совнаркоме РСФСР.[721]

В этот же период Дмитриевский, который воспринимал большевистскую партию как «своеобразное тактическое объединение наиболее энергичных и целеустремленных людей “красного” лагеря», неожиданно осознал для себя, что, мол, «интернациональный коммунизм постепенно перерождается в учение, близкое народническому максимализму, но с более сильной националистической окраской». Эволюционирующий советский режим, полагал Дмитриевский, представляет собой «не только власть, защищавшую на известном отрезке времени, в силу определенного стечения обстоятельств, русские национальные интересы, охранившую единство большей части России», но и «вообще национальную власть, вышедшую из потребностей народной жизни в данный момент, сделанную и переделанную народом по его образу и подобию».[722]

Впрочем, данные умозаключения являлись лишь отражением увлекших тогда Дмитриевского (да и не только его!) идей эмигрантов-сменовеховцев[723], ратовавших за «приятие» революции как исторически предопределенной и поддержку ленинского режима, который объективно работает-де на возрождение государственной мощи России, а, эволюционировав, неминуемо переродится в общенациональный. Сменовеховские тезисы подводили теоретическую базу под необходимостью примирения и сотрудничества интеллигенции с властью, оправдывая «эволюцию» и «национал-большевизм» самого Дмитриевского. Правда, работая в Берлине, где с марта 1922 г. сменовеховцы издавали просоветскую газету «Накануне», Дмитриевский убедился, что их лидеры — «честные, но бесхребетные люди» — находятся под неусыпным контролем чекистов и на полном финансировании торгпредства, по поручению которого он и сам передавал в их редакцию по 2–4 тыс. долларов[724].

Назначенный 18 сентября 1922 г. заместителем заведующего отделом регулирования берлинского торгпредства с исполнением также обязанностей заведующего подотделом контроля над смешанными обществами[725], Дмитриевский вскоре перешел на уже привычную для него должность управделами, — тем более, что на этом «настаивал» Дзержинский! О своей работе Дмитриевский писал Милюкову:

У меня была специальная задача: привести в порядок громоздкий аппарат; сократить разбухшие штаты; произвести «чистку» аппарата. Для чистки была назначена специальная комиссия. В ней были и представители ГПУ, конечно. Вот отсюда, вероятно, и пошли слухи, о которых Вы сообщаете, что я был-де в ГПУ.[726] Возможно, что видели также, как считались со мной все представители ГПУ. Но последнее было вполне естественно: это были относительно небольшие чиновники; все они знали, что я был близок к их высшему шефу, Дзержинскому; знали, что я хорош и с семьей Менжинских[727].

И сокращение, и чистку аппарата я проводил очень жестко. Вы не можете себе представить, что за Авгиевы конюшни торгпредства за границей — и особенно тогда. Значительнейшая часть «спецов» — это вор на воре, бравшие взятки, принимавшие явно негодные вещи, платившие явно поднятые цены. Ведь подбор работников шел не по качеству, но по «доверительности», т. е. попросту по протекции. У многих были родственники за границей, причем часто бывало так, что родственник, в силу своего родства, устраивался на фирме, принимавшей заказы, и так обделывались дела. Штат мне удалось сократить почти наполовину. Но чистки до конца довести не удалось.

Я споткнулся на требовании удаления Шухгальтера, который, как Вы, может быть, припомните, несколько лет спустя со скандалом покинул торгпредство — и оказалось, что он «заработал» несколько сот тысяч марок. Но за ним стояла вся почти верхушка торгпредства. Старков прежде всего, тогдашний замторгпред. У меня стали портиться отношения со Стомоняковым. Сказалось и то, что у меня лично большого почтения к нему не было. Я знал из материалов, данных мне ГПУ, что он перед переходом на советскую службу, хоть и называл себя «старым коммунистом», снабжал армию Врангеля.[728] У нас были также сомнения в том, не продолжает ли его старая контора работать по-прежнему, тайком, на другое имя — и наживаться на наших заказах.

Не знаю, во что вылились бы наши отношения, если б я не заболел. У меня открылось легкое — я должен был надолго уехать. В отпуску я получил письмо Крестинского, предлагавшего перейти к нему в полпредство секретарем. Я подумал — и согласился. Работа была небольшая, но она давала мне возможность и изучить новое дело — дипломатическое, и оставляла мне вместе с тем достаточный простор для работы над собой.[729]

6. «Чиновник стопроцентный»

Но, перейдя в июле 1923 г. в берлинское полпредство, в котором снова ведал «управлением делами и делами, особо полпредом назначаемыми»[730], Дмитриевский предпринял попытку сменить место службы, для чего 5 октября обратился к секретарю ЦК РКП(б) Я.Э.Рудзутаку, которого знал еще по его работе в Цектране:

Уважаемый товарищ.

Тов. Красин предложил мне поехать с нашей делегацией в Канаду для экономической и политической там работы. С т. Янсоном[731] вопрос этот согласован и в Москве будет, очевидно, поднят тт. Фрумкиным[732] и Хлоплянкиным[733]. Но, очевидно, т. Крестинский будет возражать, так как мне он сообщил, что раньше чем через пять месяцев он меня не отпустит. Так как пять месяцев я все равно по состоянию здоровья на административной работе не дотяну, а наверно свалюсь, что вряд ли будет в чьих-либо интересах, то считаю возможным все-таки поднять вопрос о моем переводе.

Мотивы: я четыре года уже на административной работе. Истрепались нервы, ослабла память, расшатано общее здоровье. Думаю, что администратор теперь я неважный, так как прежней энергии и воли нет. В то же время образование, теоретическая подготовка, некоторый стаж позволяют мне уйти на работу по специальности: экономическую и юридическую, связанную с политической.

В 1921 году (весной) ЦК (по Секретариату) постановлял уже (обращался я через В.И.Ленина, который меня как литературного работника немного знал) освободить меня на три месяца от административной работы для написания книжки очерков революционного быта. Этим отпуском мне не удалось тогда воспользоваться. Сейчас прошу не о полном освобождении от работы, а о переводе на другую. Думаю, что это возможно и ЦК в этом не откажет. Чтобы не быть нелояльным по отношению к тов. Крестинскому, копию настоящего письма сообщаю ему. Жизнеописание свое при сем прилагаю.[734]

Но 10 октября Крестинский написал Рудзутаку, копия — наркому внешней торговли Красину, что полагает «совершенно невозможным» отпустить Дмитриевского ранее будущей весны, а по поводу его сетований на усталость не без иронии замечал:

Я должен внести некоторую поправку. В течение первого полугода своего пребывания за границей тов. Дмитриевский был свободен от административной работы, являясь уполномоченным НКПС и работником заграничного представительства ЦК Помгола. Только около года тому назад он перешел на административную работу в Торгпредство в качестве управляющего делами и на этой работе пробыл приблизительно полгода. Затем он был в двухмесячном отпуске и сейчас работает у нас на административной же, но значительно более легкой, чем в Торгпредстве, работе менее трех месяцев.

Я вполне понимаю стремление тов. Дмитриевского перейти с административной работы и этому его стремлению сочувствую. Но в таком случае тов. Дмитриевский не должен был давать свое согласие на переход из Торгпредства к нам в июле этого года. Нельзя каждые три месяца производить перетасовку работников, снимать одного, ставить другого, затем, когда работник только что вошел в работу и начинает ее налаживать, снова его снимать. Инициатива перехода тов. Дмитриевского к нам исходила не целиком от меня. В лучшем случае это была взаимная инициатива; в большей мере, по-моему, инициатива была с его стороны.[735]

Поскольку Крестинский, ссылаясь на «изрядное количество завалов как раз в области административной работы», считал недопустимой «роскошью» менять каждые три-четыре месяца своего управделами, Красин согласился с доводами полпреда[736], и Дмитриевский, смирившись с продолжением службы в Германии, 6 ноября написал Рудзутаку:

Со времени моего первого к Вам обращения многое изменилось. Соответственно изменилась несколько моя работа. Помимо административной и «дипломатической» в Полпредстве — с тт. Емшановым и Рудым работаю по транспортным вопросам. Тов. Крестинский, если не будет чего-либо экстраординарного, обещает отпустить меня в феврале. Учитывая все его соображения, на переводе сейчас ни в коей мере не настаиваю.[737]

Впоследствии Дмитриевский отзывался о Крестинском довольно тепло, указывая, что, хотя он — «чиновник — и только»[738], но «русский, русский до мозга костей человек!..» Дмитриевский вспоминал, что, когда в Берлин пришла весть о смерти Ленина, ближайшие сотрудники полпреда собрались у него: «Я пришел позже всех, уже под вечер: день был занят чем-то в городе. Все сидели, как-то потерявшись, в огромной молчаливой комнате. Слов не было. И тишина прерывалась только громкими всхлипываниями Крестинского. Плакал, как ребенок… Это было искренне, глубоко, захватывало, потрясало».[739]

А в мае 1924 г. Дмитриевский был выдвинут на должность первого секретаря полпредства СССР в Греции[740], куда отправился вместе со своим берлинским сослуживцем А.М.Устиновым (тоже бывшим эсером, но левым, и племянником П.А.Столыпина), которого назначили в Афины полпредом. Они сработались, и Дмитриевский восхищался «прирожденным блеском» Устинова — «подлинного представителя уже отмирающей расы русского кающегося дворянства», который чувствовал себя, как дома, на паркете аристократических салонов: «Плебеи нового западного мира невольно склонялись, когда он входил. Но сам он, когда, поддерживаемый обшитыми галунами лакеями, садился в дворцовый автомобиль, — он чувствовал себя мучительно неуютно, весь как-то сжимался».[741]

Впрочем, пребывание Дмитриевского в Греции не затянулось, и в ноябре его вызвали в Москву, чтобы в очередной раз назначить… управделами, но — теперь уже всего Наркомата по иностранным делам СССР! Решение об этом было принято 5 декабря 1924 г. на заседании Секретариата ЦК (в обсуждении вопроса участвовали Л.М.Каганович и В.М.Молотов, от НКИД — В.Л.Копп), который, удовлетворив «настойчивую просьбу тов. Чичерина» о перемещении управделами Б.И.Канторовича на должность старшего секретаря коллегии, утвердил Дмитриевского на вакантное место.[742]Позже он вспоминал:

За работу управляющего делами Наркоминдела я принялся с большой энергией. За границей я подотдохнул, был аппетит к работе, да и работа была довольно интересна. В моем ведении был личный состав ведомства: все вопросы маленьких назначений решались мною окончательно, остальные — «по представлению»; финансы ведомства; отдел виз и паспортов; дипломатические курьеры; все организационные вопросы (учреждение новых полпредств, консульств и т. д., текущая организация и пр.); юрисконсультский отдел (гражданские дела: легализации и пр.); все хозяйство ведомства; так наз. «Бюробин», т. е. бюро по обслуживанию иностранцев, т. е. все гостиницы для иностранцев в Москве, Ленинграде, Харькове, Одессе, Ташкенте, все дома иностранных миссий; издательский отдел и пр. Иными словами: вся не политическая часть комиссариата.

В течение двух лет напряженной работы мне удалось многого достичь. Я привел в порядок штаты, финансы, организацию и пр. Даже враги мои не отрицали всего мною сделанного. А врагов у меня, конечно, было достаточно, т. к. за границу стремились многие, мест было мало, требования мы стали предъявлять большие, к тому же я стремился обновлять состав за счет нового студенчества. Врагов создавали и хозяйственные и пр. вопросы. А главное, может быть, было в том, что я поставил себя очень самостоятельно. По конституции ведомства мое управление должно было находиться под наблюдением одного из членов коллегии, как и все политические отделы были распределены меж коллегией. Я сначала поставил дело так, что это свелось к одной фикции, а потом и формально эмансипировался, перешел в непосредственное подчинение наркому… Через два года я увидал, что мне, собственно, делать там уже почти нечего. В основе аппарат создан, достроен (я не хочу отрицать и больших заслуг моего предшественника) — дальше все больше и больше сводилось к текущей работе. Новое мог внести только новый человек.

Я стал все больше заниматься вневедомственной работой. По преимуществу при совнаркоме, в разных комиссиях и т. д. Из работ, тогда мною сделанных, отмечу разработанный мною в <19>26 году либеральный проект «тезисов» по концессионной политике. Он был без поправок принят в Политбюро, меня благодарили. Уже незадолго до моего отъезда за границу мне было поручено заняться изучением крестьянского вопроса — для выработки тезисов по крестьянской политике партии и правительства. Этой работы я не закончил. Да, если б и закончил, вряд ли, при дальнейшей перемене курса, мои тезисы прошли бы. Но изучение материалов правительства со многим меня ознакомило. Несколько раз меня пробовали перевести на другую работу. Был сначала проект назначить меня членом Центр<ального> статистического управления: ему придавали тогда большое значение. Потом стал вопрос вновь об окончательном моем переходе в аппарат Совнаркома. Но ведомство иностранных дел меня не отпускало.[743]

За время службы управделами Дмитриевский завел широкие знакомства, впоследствии очень ему пригодившиеся, среди представителей иностранного дипломатического корпуса в Москве, чему в числе прочего весьма способствовало неформальное общение с ними на ежегодно проводимых НКИД, обычно весной, вечерних приемах-балах (собиралось порой свыше трехсот человек) и больших дневных приемах по случаю годовщины Октябрьской революции, а также на устраиваемых время от времени чаепитиях у жены Литвинова (с выступлением артистов), «завтраках» и «обедах» (на 20–30 персон в честь приезжающих зарубежных дипломатов или в ответ на их «обеды») или камерных вечерних приемах с ужином, танцами и игрой в бридж. Поскольку же иностранные миссии, которых в Москве было несколько десятков, тоже устраивали обеды, балы и пр., ответственным сотрудникам НКИД приходилось вести довольно интенсивную «светскую» жизнь.[744]

Но 17 июня 1926 г. Дмитриевский был вызван к помощнику заведующего организационно-распределительным отделом ЦК ВКП(б) Е.Я.Евгеньеву, который неожиданно предложил ему назначение в Китай — в Мукден или Харбин. Информируя об этом коллегию НКИД, Дмитриевский напоминал, что «работал только на Западе» и условий Востока не знает. «Вообще, — писал он начальству, — я предпочитаю сейчас остаться в Москве. Против Харбина возражаю. Против Мукдена, если потребность в работнике там действительно настолько серьезна, что целесообразнее меня с нынешней работы перебросить туда, и Коллегия это твердо решит, не возражаю».[745] Но 22 июня член коллегии Стомоняков[746] уведомил ЦК, что «назначение тов. Дмитриевского на должность генконсула в Мукдене не представляется возможным вследствие невозможности освободить его от ныне занимаемой им должности управделами НКИД за отсутствием сколько-нибудь подходящей замены».[747]

Тем же летом, в июле, Дмитриевский впервые побывал на советском курорте, о чем, несколько рисуясь, вспоминал:

Звоню в ЦК партии. Говорю, что никакого специального лечения не желаю, хочу просто отдохнуть, прошу дать место в доме отдыха, только «без формальностей», т. е. без прохождения врачебной комиссии, без стояния в очередях за «путевкой» и т. д. Предлагают Крым, дом отдыха ЦК партии в Суук-Су. Отлично! Получаю «путевку» на полтора месяца, у Енукидзе — полагающуюся сумму денег; билет не нужен, так как по памяти прежней работы комиссариат путей сообщения дает бесплатный и обеспечивает отдельное купе в прямом вагоне б<ывшего> международного общества до Севастополя. Вагон сплошь занят «отпускниками». Время еще сытное, упорядоченное, едем с большим комфортом. В вагоне свежее белье, подают чай с лимоном и сухарями, минеральную воду, есть вагон-ресторан.[748]

Из Севастополя на автомобиле Дмитриевский доехал до Ялты, где не был со времен гражданской войны, и, пожив там пару дней в гостинице, отправился на пароходике дальше — в Гурзуф, откуда уже рукой было подать до Суук-Су. В доме отдыха ему выделили престижный (на одного человека!), удобный и просторный, номер (когда-то в нем останавливался царский министр В.А.Сухомлинов) в верхних апартаментах главного здания — бывшего казино, которое располагалось посредине огромного, уступами спускающегося к морю, цветущего парка. Напротив комнаты Дмитриевского жил руководитель Центросоюза Л.М.Хинчук, назначенный в ноябре торгпредом в Лондон, а в соседнем номере размещалась жена наркома внутренних дел РСФСР А.Г.Белобородова. Хотя «особо привилегированные» гости, вроде Г.Е.Зиновьева, находившегося уже, впрочем, накануне своего «заката», или сопредседателя ЦИК СССР, белорусского «вождя», А.Г.Червякова, занимали отдельные дачи, большинство постояльцев жили в разбросанных по парку двухэтажных корпусах — по два человека в одной комнате.

Среди полутора сотен отдыхающих были, в основном, люди партийносоветской верхушки — секретари губкомов и столичных райкомов, члены и ответственные работники ЦК и ЦКК, председатели губисполкомов, наркомы союзных республик, директора трестов, руководители московских учреждений. Все «одеты только в трусы», язвил Дмитриевский, в татарских цветастых тюбетейках и сандалиях на босу ногу, причем в таком виде и обедают и гуляют: ходят в Гурзуф, сидят в кафе и даже с траурными знаменами и революционными песнями собираются на митинг по поводу кончины Дзержинского. Никто не видит в этом ничего странного, и на пляже в том же Гурзуфе тысячи мужчин и женщин загорают совершенно голыми: «пляж общий — но к наготе привыкли, это никого не смущает».[749]

Хотя в Суук-Су запрещалось приезжать с беспартийными супругами, мешавшими, по мнению врачей, поправке здоровья отдыхающих, многие из них самовольно привозили своих жен, которым, за исключением старых большевичек или членов семей особо привилегированных гостей, приходилось жить в соседней татарской деревушке. Дмитриевский тоже выписал к себе жену, но, проведя две ночи в обществе «тьмы клопов и прочих насекомых», Лидия Алексеевна заявила мужу протест, и ему не оставалось ничего иного, как вступить в переговоры с администрацией дома отдыха. Жене, пояснял Дмитриевский, «сделали исключение, разрешили ей поместиться в моей комнате», но, поскольку это было «“нелегальное” деяние», в столовую она не выходила, ей приносили обед и прочее наверх.’[750]

Дмитриевский не без удовольствия вспоминал, что кормили в Суук-Су обильно и вкусно: «В 8 утра завтрак: яйца, икра, ветчина, сыр, чай, какао, молоко. В 11 часов простокваша. Затем обед из четырех блюд: суп, рыбное, мясное, сладкое и фрукты. В промежутке — чай с пирожным. Вечером ужин — из двух блюд. После ужина опять чай».[751] Первую часть дня отдыхающие проводили на пляже, а после обеда и сна отправлялись пешком в Гурзуф или устраивали дальние прогулки — либо на автомобилях, либо на моторных лодках. Под вечер, когда спадала жара, одни играли в теннис, крокет или городки, другие занимались хоровым пением или вновь шли в Гурзуф.

Вернувшись в Москву, Дмитриевский продолжил службу в качестве начальника управления делами НКИД, но чем дальше, тем больше обострялись его отношения с Евгеньевым, которому он, мол, не давал «простора» в назначениях и кандидатуры которого «часто проваливал, порой обращаясь в верхи ЦК». Дмитриевский отказывал в предоставлении должностей для сотрудников ОГПУ, Разведупра и Коминтерна, выполнявших свои задания под легальным прикрытием службы в советских загранучреждениях, поясняя, что «там, де, таких работников уже много, а изобилие может породить нежелательные политические осложнения». Внутри НКИД у него тоже было «много трений»: в частности, с партийной ячейкой и «острые» с замнаркома Караханом, вследствие чего отношения с Енукидзе тоже испортились.[752] «Во многом, — признавался Дмитриевский, — я и сам был виноват, ибо характер у меня, при внешней мягкости, довольно властный и тяжелый»:

Как бы то ни было, мне начинало становиться все труднее, и отъезд за границу становился единственным выходом. Вместе с тем росла и прояснялась моя политическая мысль. Я стал многое замечать, чего не замечал раньше. И опять настоятельной стала потребность выйти из этого водоворота текущей работы — и одуматься, осмотреться. Это не было уже мое прежнее элементарное стремление — просто учиться. Теперь возникла потребность — подводить итоги и что-то начинать. Что — было для меня еще не вполне ясно…[753]

Так или иначе, но 26 мая 1927 г. замнаркома по иностранным делам Литвинов уведомил орграспред ЦК о принятом коллегией постановлении «перевести управделами НКИД тов. Дмитриевского С.В. на должность Советника Полпредства СССР в Швеции», где полпред Копп «остался совершенно без помощника и в случае его отъезда или болезни некому его замещать». Хотя Литвинов просил «это назначение провести в срочном порядке», на его письме — резолюция: «Отложить назначение т. Д<митриевского> до осени».[754] Но упрямый Литвинов настоял на своем, хотя через пару лет партийная ячейка обвинит его в «протекционизме» по отношению к бывшему управделами НКИД![755] Рассмотрев 3 июня «просьбу об утверждении т. Дмитриевского С.В. советником полпредства СССР в Швеции», Секретариат ЦК отложил вопрос на неделю, но 10 июня все-таки согласился с предложенной кандидатурой, которую 14 июня утвердило и Оргбюро[756].

Касаясь своего назначения в Стокгольм, Дмитриевский писал:

Страну я выбрал сам — Швецию — первую попавшуюся. Мне было безразлично, куда ехать, лишь бы ехать. В Москве было уж невтерпеж. Душно становилось. А выхода мы[757] все еще не нащупывали. Но разговоры были уже. И кое-что было о них известно. Потому-то, когда в Оргбюро обсуждался вопрос о моем назначении, ЦКК и ГПУ возражали. Но они не могли ничего определенного возразить. Секретари ЦК решили меня выпустить. Сильно настаивал на моем отъезде Литвинов — иначе, он знал, я уйду вовсе из ведомства. Ему, между прочим, потом за это досталось. Об этом знают в чешском МИДе. Как бы то ни было, я уехал. Для меня была создана новая должность: советника в Стокгольме. Надо заметить: и мой внезапный отъезд и мое назначение на — никак не шедшую в сравнение с моей московской должностью — должность в Стокгольме сильно поразили иностранцев. Но они не могли знать, в чем дело, — дай в самом НКИД никто, собственно, ничего не понимал. Понимали так, что это — моя «прихоть», что я решил опять «отдохнуть»[758].

Но, официально числясь в новой должности с 21 июня 1927 г., Дмитриевский утратил доверие орграспреда ЦК, где на проходившем в октябре совещании по пересмотру заграничных кадров Евгеньев, говоря о советнике полпредства СССР в Швеции, характеризовал его так:

Лиса, чиновник стопроцентный. Я бы очень рекомендовал его на этом месте подержать подольше; вероятно, скоро начнутся разговоры о его дальнейшем выдвижении. Он этого не стоит.[759]

О том, что такие «разговоры», действительно, имели место, свидетельствует и письмо, с которым А.М.Коллонтай, тогда — полпред СССР в Норвегии, обратилась к Молотову 21 мая 1928 г.:

Дорогой Вячеслав Михайлович,

Здесь, на нашем Скандинавском полуострове, меня встретили циркулирующие слухи о том, что т, Копп не остается в Швеции (в связи с первомайским инцидентом) и что на его место намечается будто бы т. Дмитриевский (секретарь[760] полпредства в Стокгольме). Если за этими слухами кроется доля правды, то я думаю, что для дела было бы полезнее перебросить меня в Швецию, а Дмитриевского — в Осло.

Здесь, в Осло, я большего для нас достигнуть не смогу; теперь при всем старании это лишь бег на месте. В Швеции же я могу быть полезна, т. к. отношение к нам прескверное и есть большое поле для завоевания симпатий шведов к Союзу. Тов. Дмитриевский, по-моему, будет вполне подходящ для Норвегии. Это сообщение Вам на тот случай, если слухи о предстоящих переменах в Скандинавии правильны.

С самым теплым комприветом, А.Коллонтай.[761]

Но слухи об отставке Коппа оказались ложными и, Дмитриевский остался в Стокгольме, где в период борьбы с «правым уклоном» показал себя, как будто, ярым сторонником «генеральной» линии. «Внутренне, чувством, что ли, я, — признавался Дмитриевский, — во многом симпатизировал “правым”. Но я знал, что представляют собой их “вожди”: либо слабые, хотя и честные, люди[762], которые завтра же капитулируют перед более сильной волей, либо отъявленные термидорианцы…» Дмитриевский считал, что победа «правых» будет означать «конец коммунистической диктатуре», в которую, по его словам, еще верил. «Или идти вперед, — пояснял он свой выбор, — или проиграть революцию. Я предпочитал идти, как мне казалось, вперед — со Сталиным»[763].

Уже в марте 1930 г. Дмитриевский выступил с докладом о политическом положении в СССР на собрании ячейки:

Ничего не замалчивал. Говорил о восстаниях, говорил о разладе в партии, говорил о том, что разложение и усталость проникли в партию и в рабочую среду.

Центральным пунктом сделал вопрос о диктатуре в революции. Диктатура, говорил я, должна иметь цель. Бесцельной диктатуры нам не нужно. В чем же цель революционной диктатуры? В том, чтобы изменить экономику страны. Я спрашивал: уверены ли мы в том, что диктатурой мы этого добьемся и подымем благосостояние страны. Я подчеркивал: на Запад сейчас в смысле революции надеяться не приходится. Мы должны строить «социализм в одной стране». Так вот: можем мы его построить или нет? Если можем — тогда диктатура нужна. Я утверждал — я верил тогда еще в это — что можем. Но перечислял все трудности и опасности — и звал к сплочению вокруг Сталина.

Волнение не дало мне закончить доклад. Резолюция принималась потом уже, в моем отсутствии. В моем же отсутствии на меня был послан донос. Так как к этому времени победил Сталин, то меня обвиняли… в недостаточной резкости по отношению к правому уклону.

…С тех пор, в сущности, я перестал быть членом коммунистической партии. Я обобщил свой маленький опыт. Стал вспоминать. Думать вперед. Было такое ощущение, что у меня открылись до тех пор закрытые глаза. Я видел много такого, что не замечал прежде.

Я платил партийные взносы. Присутствовал на собраниях. Но делал все это механически. «Жизнь» партии меня перестала интересовать — по крайней мере, в ее отражении в маленьком стокгольмском болоте. Ячейка занималась «самокритикой». Сводили личные счеты, строили интриги. Я думал про себя. Это был период внешней инерции — и мучительных внутренних дум.[764]Тогда же, если верить Дмитриевскому, он стал говорить в среде близких людей, что, пожалуй, оставит государственную службу. Он не думал еще о разрыве с режимом, но «хотел уйти в научную работу — и за книгами выяснить все, ставшее вдруг неясным»[765].

7. «Враг и предатель»

Впрочем, еще 16 января 1930 г., то есть за пару месяцев до злополучного доклада перед стокгольмской ячейкой, Оргбюро ЦК приняло решение: «Предложить НКИД немедленно вызвать т. Дмитриевского С.В. в Москву».[766] Но Литвинов не согласился с такой формой его откомандирования из Швеции, о чем указывал в «совершенно секретном», полном таинственных недомолвок, письме от 21 января, адресованном секретарю ЦК Кагановичу, копия — Сталину:

1. Я получил выписку из протокола заседания Оргбюро за № ОБ 1177/150 о вызове в Москву тов. Д<митриевского>.

2. Вы помните, вероятно, что этот вопрос был мною поставлен по собственной инициативе еще свыше месяца тому назад, причем я сделал вполне конкретное предложение. Вы тогда ответили, что считаете вопрос весьма важным и что Вы, вероятно, поставите его даже в Политбюро; я же предлагал обсудить вопрос на небольшом совещании. Неожиданно вопрос на той неделе был поставлен в Секретариате и, когда я Вам указал на неудобство обсуждения его в присутствии чуть ли не 50 человек, Вы со мной согласились, вопрос сняли и обещали вызвать на 16-е тт. Мессинга[767], Зимина[768] и меня для обсуждения как этого, так и ряда других организационных вопросов, касающихся НКИД. Совещание, однако, созвано не было, и вчера я получил вышеуказанную выписку из протокола о состоявшемся решении.

3. Это решение вполне сходно с решением, принятым в свое время в отношении Беседовского, по поводу которого мне впоследствии делались упреки за точное его выполнение. Я убежден, что в данном случае Оргбюро не учло, ибо не знало, всех обстоятельств дела. Считая вопрос чрезвычайно серьезным и не желая принимать на себя ни малейшей ответственности за последствия, я прошу точно и конкретно мне указать, в какой формулировке и под каким предлогом я должен тов. Д<митриевского> вызвать. Буду ждать с выполнением решения Вашего ответа.[769]

Предупреждение Литвинова, опасавшегося после скандала в Париже спровоцировать такой же в Стокгольме, было принято во внимание, — тем более, что 3 февраля он снова пишет Кагановичу, копия — Сталину: Стокгольмское дело, которое мы с Вами на днях обсуждали, вновь осложнилось. Я вчера получил письмо от тов. Коппа, что он серьезно заболел и исследовавшие его врачи настаивают на скорейшей операции, подозревая даже раковую опухоль. Таким образом, тов. Копп, очевидно, выбывает из строя на несколько недель, а может быть и на месяцы. Прошу Вас учесть этот момент при дальнейшем обсуждении вопроса.[770]

Но, хотя 6 февраля Оргбюро ЦК отменило свое постановление о вызове Дмитриевского в Москву[771], это лишь ненадолго отсрочило появление «стокгольмского Беседовского». О настроениях Дмитриевского уже знали, и хотя ему пришлось замещать умиравшего от рака желудка полпреда (его оперировали в Берлине), не прошло и двух месяцев, как Политбюро вынесло окончательное решение:

Предложить НКИД сегодня (2-е апреля) сообщить по телеграфу об увольнении Дмитриевского и опубликовать завтра (3-є апреля) заметку в хронике газет о его увольнении.[772]

Во исполнение указанной директивы в московских газетах появилось лаконичное и мало что разъяснявшее сообщение: «Советник полпредства СССР в Швеции Дмитриевский С.В. Наркоминделом отчислен 2 апреля с.г. от занимаемой должности».[773] А еще через пару дней, 5 апреля, Дмитриевский пригласил к себе представителей шведской прессы и объявил, что не намерен возвращаться в Москву и останется заграницей[774], чем, естественно, крайне раздосадовал Литвинова, недоглядевшего за своим «протеже».[775] Впрочем, о пережитом тогда Дмитриевский поделится именно с Литвиновым:

3 апреля к вечеру здешние газеты получили телеграмму ТАСС о том, что я отзываюсь. Как я слышал, в тот же день о моем увольнении было оповещено Министерство иностранных дел. Не сообщили об этом только мне. Я собирался в концерт, когда узнал эту новость — в первую очередь меня касавшуюся — от одной из газет. Я сейчас же отправился в Полпредство. Оно оказалось уже на осадном положении: помимо обычного курьера охраны — гг. Аустрин, Далин, Маргулис[776].

Я хотел взять из моего персонального сейфа мои личные бумаги, рукописи и, наконец, документы на небольшие суммы, бывшие в моем распоряжении, чтобы за ночь все привести в порядок, утром все служебное и отчеты отослать миссии и быть чистым. Мне силой воспрепятствовали в этом, сославшись на распоряжение полпреда, который-де не разрешил мне ничего выносить из миссии. У меня отняли мой револьвер и ключ от сейфа, приняв на себя тем самым всю ответственность за его содержимое. Я мог, конечно, кричать, стрелять, разбить окно — все, что полагается по репертуару трагикомических фильмов. Но я быстро овладел собой: я считал необходимым сохранить полную лояльность и по отношению к своему правительству и по отношению к правительству шведскому. Скандал — с толпой и пр. — никому не был бы полезен.

4-го и 5-го я никаких извещений от полпредства не получил. 6-го я опубликовал мое заявление[777], русский текст коего прилагаю. Официального оповещения со стороны Полпредства до сих пор не получил, прочел только в газетах довольно наглое интервью Далина, в котором он между прочим говорит, что я и не отзывался, что, собственно, я только «рассчитан» и это моя добрая воля, ехать или не ехать в СССР. Вот Вам объективное изложение всей «истории». Меня и сейчас никакие «скандалы» не интересуют. Я хочу в первую очередь деловым образом произвести все расчеты с НКИД, — а затем начну новую жизнь.[778]Кстати, впоследствии Дмитриевский пояснял Милюкову:

Невозвращенцем в буквальном смысле я не являюсь. Москва знала наперед, что я не поеду обратно. И меня никто обратно и не требовал. Просто была дана за границу телеграмма ТАСС о моем увольнении. А несколько времени спустя объявили в газетах, что это «за грубое нарушение служебной дисциплины». Больше ничего придумать не могли.[779]

В заявлении «Как и почему я порвал с большевиками», от 11 апреля, Дмитриевский повторял версию, изложенную им в письме Литвинову, добавляя, что, хотя фактическим распорядителем полпредства являлся именно он (Копп после операции находился в берлинской клинике), известие об увольнении не стало, мол, для него какой-то неожиданностью:

Вопрос о том, что я не еду в Москву, был для меня уже предрешен. Знал об этом в частном порядке и полпред. Я не хотел только из своего ухода делать большой истории. За границей я хотел остаться для научной работы по истории. Мои взгляды — маленького и начинающего ученого — не подходили Москве, особенно — сейчас. Ни одна моя книга не была бы там напечатана.[780]Дмитриевский повторял, что в миссии нашел вооруженную охрану, отобравшую у него револьвер и ключ от сейфа, хотя Далин, присутствовавший при этом, в своем заявлении для прессы наличие таковой отрицал. Подытоживая, Дмитриевский замечал:

Все происшествие вызвало здесь довольно большой шум. Но любопытно: тот же представитель ТАСС заявил, что я, в сущности, и не отзывался в Москву, а просто «рассчитан». Официального сообщения полпредства или сов<етского> пра<вительства> до сих пор нет. Может быть, оно что-либо разъяснит. Лично я полемизировать не склонен. За границей есть люди, которые меня достаточно знают, — и для них достаточным объяснением явится мое сообщение стокгольмским газетам…

Но у Коллонтай, спешно командированной в Швецию в качестве поверенного в делах СССР, была иная версия произошедшего, и, приехав 24 апреля в Стокгольм, она записала в своем дневнике:

Установили, что Дмитриевский, злостный и заядлый наш враг и предатель, архи-подлый субъект, — не только чиновник-карьерист, каким он мне казался и раньше, но враг Союза, целеустремленно работающий против нас. Удивляет меня, как это наши проглядели? Только уже на одном из последних его выступлений на землячестве, незадолго до его измены, товарищи стали обнаруживать его уклон к троцкистской оппозиции. А поведение его было тогда нагло неприкрыто: использовать тяжелую болезнь Коппа, чтобы самому, в качестве шарже[781], занять место полпреда. Он усиленно стал завязывать связи и знакомства со шведами и, главное, со шведской буржуазной прессой. Перевез в свою квартиру (жил он вне здания посольства) картины и другие ценные вещи, ссылаясь на то, что он теперь поверенный в делах и должен «представительствовать». Устраивал у себя обеды со шведами, и его стали приглашать даже чиновники МИДа, чего не делали в отношении Коппа. Одним словом, обдуманно подготовлял со всех сторон свою измену. После резкого выступления против него некоторых товарищей на землячестве он сказался больным, не пришел на работу и вдруг, вечером, явился в полпредство и прошел к секретному сейфу. Шифровальщик вызвал секретаря Аустрина (он живет в той же квартире). Увидав, что Дмитриевский роется в шкафу, <тот> выразил удивление. Тут между ними произошел крупный разговор, и тов. Аустрин не выпустил Дмитриевского из шифровалки, пока Дмитриевский не отдал, или у него силой отняли, портфель. Дмитриевский этот законный поступок секретаря полпредства разрисовал в своих интервью как покушение на его жизнь, как пытки, каким мы его подвергли, и пр. и пр.[782]

В примечании к приведенной записи, сделанном почти два десятка лет спустя — в 1948 г., Коллонтай поясняла:

Дмитриевский, интеллигент прошлого времени, недолго состоял управделами Наркоминдела и, по переписке со мной мне сразу не понравился. Тон писем бюрократически-формальный и слог чиновника. Его скоро назначили в Берлин советником нашего полпредства[783]. Проездом через Берлин я его там встретила, он показался мне заносчивым с младшими и подлизой со старшими. Из Берлина его перевели в Швецию советником полпредства, о чем хлопотал Копп, считая Дмитриевского хорошим и знающим работником, а Копп уже болел и хотел помощи в работе.

Так или иначе, но Дмитриевский стал очередным высокопоставленным дипломатом-невозвращенцем, и в его заявлении для прессы от 5 апреля, говорилось:

Ввиду того, что многие газеты спрашивают меня о причинах моего отзыва от должности советника при советской миссии в Стокгольме, — я считаю необходимым сообщить следующее. О моем отозвании я узнал из газет. Причины, конечно, мне достаточно хорошо известны. Чисто формальная причина — провокация недобросовестных лиц, использовавших мой частный разговор с ними о желании уйти с дипломатической и государственной службы и остаться для научной работы за границей. Но в основе лежали более глубокие причины.

То, что случилось сейчас, должно было рано или поздно произойти. Я всегда был чужим человеком в среде коммунистических бюрократов. Мы никогда не понимали друг друга. Я пришел к коммунистам из народнической среды — из среды, впитавшей в себя традиции героической русской интеллигенции. Между мной и «стопроцентными» коммунистами лежала поэтому всегда глубокая пропасть, создававшаяся разницей морального воспитания, политических традиций, конечных идеалов. Не благо Коминтерна, но интересы России и русского народа руководили всеми моими шагами. Это знали, чувствовали.

Теперь я могу быть только благодарен провокации. Решиться на разрыв самому было психологически трудно. Двенадцать лет работы — не шутка. Отрыв от родной страны всегда невероятно труден. Если бы я уходил сам — я постарался бы сделать это без шума. Сейчас Москва сама через свое телеграфное агентство привлекла к моему отзыву общее внимание. По-видимому, это было нужно. По-видимому, это одно из звеньев в цепи заранее обдуманного плана как-то разоружить и скомпрометировать меня. Москва знала, что при настоящем положении я не поеду.

До последнего дня я честно служил советскому государству. Сомнения, колебания — их было много — были моим внутренним делом. Я никогда не выносил их за круг моих ближайших друзей. Никто из тех, кто меня здесь знает, не сможет привести ни одного примера, когда бы я не защищал интересы моего государства. Сейчас, уходя, я считаю нужным сказать: никто не услышит от меня сенсационных разоблачений государственных тайн. Не для того государство доверяло их мне. Еще недавно я писал одному из наших «сановников»: «политическую борьбу понимаю, но не выворачивание грязного белья».[784]

И, действительно, то, что выходило из-под его пера, мало походило на разоблачения Беседовского, хотя уже в апреле берлинский «Руль» начал публикацию «Моей исповеди» Дмитриевского[785], за которой последовало открытое письмо Максиму Горькому[786], от 8 августа, вышедшее затем отдельной брошюрой[787], и многочисленные статьи в той же газете [788] и парижских «Последних новостях»[789], а также книги — «Судьба России: Письма к друзьям»[790] (1930), «Сталин» (1931) и «Советские портреты» (1932). Когда-то Дмитриевский просил начальство о предоставлении ему возможности написать «очерки революционного быта», — теперь разрешения не требовалось, и казалось, что он наверстывает упущенное, сочно выписывая колоритные портреты советских «вождей», повествуя об устройстве, быте и нравах сталинской верхушки…

В «Судьбе России» Дмитриевский повторял, что считает «недостойным для человека, облеченного в свое время доверием какого бы то ни было государства, разглашать те дела, ведение коих ему доверяли», но в мыслях своих он волен. «То, что я думаю и знаю о моей стране, — подчеркивал Дмитриевский, — я не только имею право, я должен рассказать»[791]. И, многословно философствуя о судьбах России, «скованной по рукам и ногам могильщиками народной революции»[792], Дмитриевский уверенно провозглашал:

Нам нужен либеральный цезаризм: западноевропейского, но не восточного типа. Нам нужен национальный вождь, наследник и завершитель национальной революции. Но не деспот, а цезарь. Русский Наполеон. И он неизбежно придет.[793]

Быть может, иронизировал Мельгунов, русский «бонапартист» Дмитриевский лелеял честолюбивую мечту сыграть в эмиграции роль «нового Герцена», об исторической миссии которого так любил распространяться?[794]

Но, порвав с советским режимом, Дмитриевский весьма скептически воспринял намерение Беседовского объединить невозвращенцев в особую политическую группу, о чем 24 мая написал в редакцию газеты «Руль»:

Что такое «третья эмиграция»? Это — выброшенные или выбросившиеся за границу по тем или иным причинам осколки нынешней советской России. Это — люди, сознательно служившие нынешней власти и по разным причинам и по-разному с нею разошедшиеся. Основная масса “третьей эмиграции” — советские чиновники-невозвращенцы. В большинстве это — не политическая эмиграция, а скорее вовсе аполитичные люди. Их так измотала уродливая советская жизнь, что они пока что жаждут одного: как-то лично устроиться, отдохнуть, забыть и забыться[795].

Дмитриевский считал, что у «третьей эмиграции» нет и не может быть «особого и единого лица», причем никаких откровений от ее мыслящих элементов ждать не приходится: «В лучшем случае они могут принести с собой только новый оттенок политической мысли, который, возможно, даже сформулируется не в их головах, а в среде старой эмиграции, лишь на основании опыта, “свидетельских показаний” пришельцев». Ни с какой стороны, подчеркивал Дмитриевский, «третья эмиграция» не может и не должна существовать, и у нее нет иного выхода, как только слиться со «второй эмиграцией».

Об этом же говорил Дмитриевский, выступая 10 октября с докладом «Третья Россия» на очередном собрании парижского еженедельника «Дни», редактировавшегося Керенским:

Новая идеология может быть выработана только за рубежом в свободных условиях. Кем? Эмиграцией. «Третьей» и «второй» эмиграции я не отделяю. Третьей эмиграции, как принципиально обособленной группы, не признаю. Роль людей третьей эмиграции быть мостом, связующим сплачивающуюся вокруг новой идеологии третьей России эмиграцию и круги советско-партийного аппарата.

Что такое третья Россия? Это соединение внешнего величия с внутренней свободой.

Что за власть будет в будущей России? До создания новых форм демократии, отвечающих стремлению рабочего класса к власти и новому положению крестьянства, — а этих форм мы не знаем, старый же парламентаризм изжит, — у нас неизбежен цезаризм: форма переходная либеральной, внеклассовой, надклассовой диктатуры. Она обеспечит права личности, она даст величие русскому государству, даст мир, порядок и свободу всем классам его населения. Это будет третья Россия — единая, великая, свободная.[796]

Связывая ликвидацию существующего режима исключительно с перерождением советско-партийного аппарата, в недрах которого только и возможна в СССР какая-то общественно-политическая работа, Дмитриевский заявлял:

Я считаю, что компартия является тем местом, откуда начнутся будущие действия против власти. Произойдет это по соображениям как идейным, так и личным. Не надо недооценивать тех людей, которые находятся в советском аппарате. Там много дельных людей и дельцов американского образца. Эти люди, в большинстве беспринципные, пойдут охотно на ваш деловой призыв.

Утверждая, что большевистская революция была «национальной», ставившей-де своей задачей освобождение России от иностранной зависимости, ибо «стране грозила опасность быть обращенной в колонию иностранного капитала», хотя «она, по всем данным, может быть цветущей промышленной державой», Дмитриевский пояснял аудитории:

Мы полагали, что без грандиозного напряжения всех сил страны невозможен скачок к эмансипации. Этим скачком мы считали и считаем революцию. Мы делали аналогии с эпохой Петра Великого. Как тогда необходимы были жертвы и напряжение сил, чтобы перевести страну на новые рельсы, так необходимы они сейчас. Идет ли Сталин в сфере этого национального напряжения? Ленин шел — и потому он для нас Петр Великий, Кромвель, Наполеон… Сталин же большая, но тупая сила. Он с тупой последовательностью проводит абстрактные взгляды в жизнь и губит страну. Этим и объясняется тот основной разрыв, который произошел между сельскохозяйственной и промышленной базой. Этим объясняется и разрыв с внешним миром.

А по поводу организованного в Москве публичного судилища по сфабрикованному делу «вредителей» и «шпионов» из мифической «Промпартии» Дмитриевский писал в «Руле»:

Сталин не может выйти к народу и сказать: это я и моя система виноваты во всем. Спасая свою власть и свою жизнь, Сталин арестовывает несколько десятков ни в чем неповинных людей и говорит: вот преступники; это они довели страну до такого состояния; возьмите их жизнь.

Некоторых из этих людей я знаю. И я знаю — они повинны в одном только: они слишком любили страну свою и народ, чтобы бросить их в трудный момент. Они не эмигрировали за границу. Стиснув зубы, они примирились с коммунистической диктатурой, стали работать, — и это они создали все, чем гордится советская власть, что она показывает иностранцам как свои достижения.

Сейчас Сталин сплетает вокруг их имен чудовищную ложь. Это несчастные парии коммунистического строя, это люди, ни о чем не думавшие, как только о работе, гнавшие от себя политическую мысль, как смертный грех, — они, по словам обвинительного акта, повинны в грандиозной конспирации. Они якобы образовали «промышленную партию», ставившую себе задачей свержение сталинского строя.[797]

Но, клеймя сталинских «палачей» на страницах эмигрантских газет, Дмитриевский уже следующей весной напишет апологетическую, по сути, книгу о… советской диктаторе!

8. «Роман» с Керенским

После возвращения из Парижа в стокгольмские «пенаты» Дмитриевский посчитал необходимым выразить свою признательность за теплый прием «многоуважаемому Александру Федоровичу», которому 30 ноября 1930 г. писал:

Вы, вероятно, махнули на меня рукой и считаете самым невоспитанным и неблагодарным существом на свете. Уже месяц, как я вернулся, и не нашел ни времени, ни случая написать и поблагодарить Вас за то внимание, что нам оказали. Но именно это внимание, именно пребывание в Париже, именно поездка наша и есть причина того, что так долго молчал. Не мог как-то собрать мыслей, не мог найти настоящего тона.

Поездка как-то перевернула меня. Вырвала из моего захолустного уединения, поставила лицом к лицу с большими и интересными людьми, заставила задуматься и о себе самом и о своих мыслях, выводах и о той обстановке, в какой эти мысли и выводы до сих пор у меня складывались.

Надо ведь сказать, что еще до ухода из миссии здесь я был в большом и постоянном одиночестве. В России — там были люди, с которыми можно было говорить своим языком, обмениваться мыслями. Здесь я был окружен ничтожеством, мелкими чиновниками, и поневоле держался особняком. Потом разрыв, общение только со шведами — очень милыми, очень хорошими, но ограниченными людьми, типичными недалекими мещанами в большинстве. А во время поездки я встретился с людьми первого, если можно так выразиться, ранга, с людьми подлинными, живыми, тонко чувствующими и много думающими.

Ясно, что это перевернуло. Ясно, что, приехав сюда, и я и жена точно в погреб какой-то попали, под землю, без воздуха, без людей. Прежде это не так замечалось. Прежде мы могли не только жить здесь, но и не замечать ненормальности нашей жизни. А теперь чувствуем себя какими-то потерянными — и бесконечно изолированными и одинокими.

А тут еще нарастание событий в России, тут еще желание не сидеть сложа руки, сознание невозможности этого — и вместе с тем связанность из-за оторванности. И сознание того, что, может быть, мои мысли и выводы несколько неправильны, искусственны — именно вследствие этой оторванности. Прежде оторванность я ценил как плюс. Я, де, живу не под давлением эмигрантской мысли, у меня живее и яснее ощущение живой России. А теперь, увидав, насколько ясное и отчетливое представление о России у Вас, например, я говорю: именно «давление», именно общение, связь постоянная — вот то, что необходимо.

И у меня, чем дальше, тем больше, нарастает желание махнуть здесь на все и переместиться в большой центр, в Париж или Берлин. Но все это, конечно, пока что разговоры и мечты. Что даст реальность — не знаю.[798]Дмитриевский «очень и очень» благодарил Керенского за присылку «Дней» («это большая отдушина для меня») и, указывая, что «с большим вниманием следил за дискуссией» по очередному его докладу[799], почтительно замечал: «Вы, по-моему, совершенно правильно поставили вопрос — и правильные делаете выводы из положения». В еще более превосходной степени Дмитриевский отзывался о статьях Керенского: «Ваши передовые (Голос издалека) последнего времени прекрасны. Совершенно правильна оценка: самое де важное в Сырцовых и ему подобных».

Жалуясь на здоровье («все время прихварываю, и работоспособность сильно пала»), Дмитриевский, тем не менее, собирался «в ближайшие “Дни” набросать небольшую статейку “в дискуссионном порядке”», дабы, пояснял он, обратить внимание на несколько «существенных моментов — и, если угодно, несколько себя “реабилитировать”». Посылая Керенскому «самый искренний привет от жены» и обращаясь к нему с просьбой «также передать привет Бунакову и Петрищеву и др.», Дмитриевский завершал свое письмо словами: «Искренне преданный Вам», — и тогда, скорее всего, это не было преувеличением.

В свою очередь Керенский (впрочем, как и Милюков!) был настолько увлечен идеями невозвращенцев, что это вызывало недоумение и даже упреки со стороны его ближайших единомышленников, а, например, Е.А.Сталинский, который представлял левое крыло партии социалистов-революционеров, выступая 28 ноября на очередном собрании «Дней», говорил:

Я ожидал, что А.Ф.Керенский даст резкий отпор Дмитриевскому, но он, вместо этого, обрушился на демократию, приписывая ей вину за то, что в России развиваются антидемократические идеи. В своем собственном докладе А.Ф.Керенский, однако, выступил с защитой тех же самых идей, которые он накануне сам называл антидемократическими. Ибо, в конце концов, выдвинутая им идея либеральной диктатуры есть не что иное, как перевод на более грамотный политический язык «либерального цезаризма» Дмитриевского. Конечно, никто не сомневается в демократичности А.Ф.Керенского и в том, что если он высказался за диктатуру, то лишь как за тактическое средство для завоевания демократии. Так он и назвал свой доклад: «Перераспределение сил — перемена тактики». Конечно, менять тактику не возбраняется никому. Но нельзя все же менять ее так часто и стремительно.[800]

Керенский настолько проникся доверием к Дмитриевскому, что даже согласился на поездку в Стокгольм для выступления в местном дискуссионном клубе, хотя и с условием, чтобы это не стоило ему «ни копейки». И Дмитриевский с готовностью взял на себя все основные финансовые расходы (!), о чем известил Керенского 14 февраля 1931 г.:

Здесь я мог бы Вам гарантировать совершенно твердо сумму в 2 500 франков. Устраивает это или нет? Плюс к этому Вам пребывание в Стокгольме, т. е. квартира и питание, ни копейки не стоило бы, поскольку Вы остановились бы у нас. Большего мне устроить не удастся — и позволю себе объяснить почему. Дело в том, что и эту сумму мне придется взять на себя. Клуб оплачивает устройство вечера и банкета, что здесь, несмотря на входную плату, тоже недешево стоит. На большее понуждать клуб я не могу и не хочу, ибо вовсе не желаю создавать у них впечатление денежной заинтересованности.

Почему я это все устраиваю, спросите Вы, не останавливаясь перед денежными затратами? Все мы работаем для одного дела. Всем нам приходится в это дело вкладывать все, что можем. Я расцениваю Ваш приезд сюда, Ваше личное влияние на людей здесь, то, что они должны будут вслушаться и вдуматься в говоримое Вами, — гораздо больше, чем несколько книг и брошюр, чем десятки газетных статей. Вот почему я считаю, что в это дело полезно вложить деньги.[801]

Правда, одновременно Дмитриевский предупреждал Керенского, что слухи о его возможном приезде в Стокгольм «всполошили московских друзей», которые, мол, по самым достоверным сведениям, получили соответствующую информацию из Парижа. «Несомненно, за Вашими шагами следят», — предостерегал он Керенского и высказывал свои догадки, почему «московские круги так беспокоятся»:

Может быть, потому что это — Швеция, где Вас еще не слышали, где выступления, подобные Вашим, производят сильное впечатление, где и без того настроение к советам не ахти какое хорошее; затем, вероятно, предполагается, что Вы не упустите возможности использовать последний московский процесс; наконец, то, что это все устраивается в контакте со мной, и, следовательно, подчеркивает, если не политическую и организационную меж нами близость, то, во всяком случае, известные добрые отношения, каковые Москве, вероятно, более чем нежелательны.

Теперь уже Дмитриевский всячески… отговаривал Керенского от поездки в Швецию, ибо, объяснял он, «рисковать ни Вами, ни успехом доклада нельзя», а «здешние власти тоже затревожились: смогут ли они гарантировать Вам безопасность». Но, убеждая Керенского, что, «может быть, в самом деле, лучше сейчас отказаться — в марте — от этой идеи», Дмитриевский, конечно, добавлял:

Очень-очень досадно мне, что, может быть, сейчас такая нужная вещь, как Ваш доклад, сорвется. Но, право, я сейчас немного побаиваюсь. Большевики разошлись — и чем черт не шутит.

Впрочем, Керенский, похоже, не испугался, и в письме от 11 марта Дмитриевский вновь проявляет свое гостеприимство:

Надеюсь, что вы не откажетесь остановиться у нас, ибо это будет и удобнее и дешевле, т. е. Вам ничего не будет стоить; квартира же у нас достаточно поместительная, нас Вы нисколько не стесните, сами тоже будете ничем не стеснены; живем мы в самом центре города, так что неудобств не будет.[802]Сообщая, что «был приглашен к завтраку советником юстиции Петреном видным здесь общественным деятелем, одним из руководителей Демократического дискуссионного клуба», — с целью еще раз обсудить все детали, Дмитриевский просил Керенского взять с собой «какой-нибудь “общественный” костюм, т. е. смокинг или фрак», и загодя прислать свою фотографию: «Мне хочется дать в одной из наиболее солидных здешних газет — в либеральной «Дагенс Нюхетер»[803] — статью о Вас».

В следующем послании, от 15 марта, Дмитриевский снова уговаривает Керенского посетить Стокгольм:

Я — человек настойчивый, Ваш приезд в высшей степени желателен, клуб ни за что не хочет отказываться — и именно хочет в марте: поэтому вчера вечером, уже после того, как я отправил Вам письмо, мы опять толковали и решили преодолеть все трудности, действительные и предполагаемые. В понедельник выясним возможность приглашения в собрание только по карточкам. Принимая во внимание, что приглашенных будет до 400 чел., что технически большая работа…, но это все, думается, преодолимо, — и тогда мы обеспечиваем наполнение зала людьми легитимированными (контроль здесь строг, карточки именные) и тем самым избегаем неожиданностей. Во вторник, по выяснении всех возможностей техники, переговорим еще с министром иностранных дел и полицмейстером. Если все обеспечим так, как хотелось бы, — нет оснований откладывать или вообще снимать доклад.[804]

Хотя с визитом бывшего премьера в Швецию так, похоже, ничего и не получилось, небезынтересно, что еще 28 февраля Дмитриевский уведомил Керенского о намечающемся визите в Париж «инженера К.», то есть Ивара Крейгера — небезызвестного миллионера, владельца компании «Шведская спичка» и 250 спичечных фабрик в 43 странах мира, а также целлюлозных, горнодобывающих, сталелитейных и других предприятий. «Он с огромным удовольствием снесся бы с Вами, — пояснял Дмитриевский, — но, к сожалению, Вашего домашнего адреса и телефона я не мог ему сообщить, а сношения через редакцию имеют всегда свою отрицательную сторону, принимая во внимание, что за Вами, более чем за кем бы то ни было, ведется наблюдение через советских агентов».[805]

Поскольку шведский «спичечный магнат» оказывал Дмитриевскому щедрую финансовую помощь, тот, «отрабатывая» ее, горячо убеждал Керенского, что «знакомство и свидание с К<рейгером> могло бы быть во всех отношениях очень полезным», и, по обыкновению, рассыпался в нежнейших комплиментах:

К<рейгер> принадлежит к числу больших Ваших поклонников. Вы, надеюсь, не будете в претензии на меня, что я в рассказах о Вас проявлял иногда присущую мне восторженность — здесь уже больше вина Ваша, Вашего влияния на людей. Я — и те, кто одинаково со мной мыслят, — наперекор стихиям всех кругов и окружений считаем, что Ваше время было самым счастливым для России и ее народа. Мы твердо верим, что наступит и возрождение этих лучших времен, — и эту уверенность я считаю нужным вносить во все круги, с какими соприкасаюсь.

Пройдет несколько лет, и Дмитриевский в очередной раз произведет «переоценку ценностей»: забыв свою недавнюю «восторженность», он напишет, что Февральская революция была «изменой», затеянной Керенскими и Милюковыми ради…«овладения победоносным еврейством Русской государственностью»![806]

9. «Моление о Цезаре» или…«национал-сталинизм»?

В своей книге «Судьба России: Письма к друзьям», законченной уже к середине мая 1930 г. (!) и вышедшей в берлинском издательстве «Стрела», Дмитриевский утверждал, что для России неосуществим «непосредственный переход от деспотизма к подлинному народовластию», которое «нужно» и придет, «но не скоро» и, во всяком случае, не как простой слепок с европейского парламентаризма, зашедшего уже в тупик.[807] Дмитриевский с воодушевлением писал, что «нация ждет вождя и героя»[808], «русского Наполеона», который, мол, неизбежно придет «через крестьянскую армию, опираясь на национально-настроенные, стремящиеся к порядку и свободе, крестьянские массы». А это, в свою очередь, «приведет к созданию либеральной, внеклассовой, надклассовой, освобождающей и примиряющей классы и нации диктатуры», что будет означать не только «разгром коммунизма», но и «продолжение национальной народной революции».[809]

Считая Ленина «диктатором», который, являясь, мол, «большим русским патриотом»[810], сумел-де «стать вождем нации» и «шел к либерализму — к раскрепощению масс, экономическому и политическому», Дмитриевский уверял, что Сталин — тоже «большой националист», но…«националист коммунистической Евразии, России настоящего»[811]. Хотя Сталин «искренне стремится к народному благу»[812], он установил «режим террора», и в его натуре много сходного с Робеспьером. «Пусть Сталин лично честный человек, — рассуждал Дмитриевский. — Пусть он думает о народе, а не о личном благе. Но интересов народа он не понимает — и им не служит. А рядом с ним ползут могильные черви, для которых народ только предмет питания. Хотите вы служить режиму этих червей? — Я не хочу».[813] Впрочем, противопоставляя «гениально-ограниченного»[814] Сталина «чужому России» Троцкому, для которого русский народ — «только пушечное мясо»[815], Дмитриевский писал, что первый сильнее «волей и умом», лично «очень порядочный человек» и, окруженный многочисленными врагами, «умрет вместе со своим делом»[816].

Увы, начав с призыва к либеральному «цезаризму», апологии покойного Ленина и мягкой критике «обреченного»[817] — «Робеспьера наших дней»[818] — Сталина как «русских националистов» и «народных вождей», окруженных «темными иноземцами», Дмитриевский «заразился» идеологией национал-социализма и постепенно скатился до откровенного шовинизма, из-за чего его книги, написанные, как признавали многие рецензенты, «очень живо и прямо талантливо»[819], вызывали все более ужесточавшуюся критику. Но даже «самая умеренная»[820] из них, «Судьба России», с ее непомерными восхвалениями вождя большевиков со стороны, казалось бы, порвавшего с ними Дмитриевского немало озадачила эмиграцию, что отразилось и в заголовках рецензий:

«За Лениным — вслепую», «Деликатное невозвращенство», «Апофеоз Ленина» и т. д?[821]

Так, эсер М.В.Вишняк, редактировавший парижские «Современные записки» — самый известный в русском зарубежье «толстый» общественно-политический и литературный журнал, подчеркивал, что в книге Дмитриевского «меньше всего “исповеди” и больше, чем нужно, проповеди и поучения, иногда — в форме простой декларации, иногда — выспренней декламации», из-за чего, «вместо интересной, но скорбной летописи судьбы “невозвращенца”, получилась кокетливо-претенциозная — по форме и по существу — “Судьба России”»[822]. Об этом же Вишняк писал и в «Днях», указывая, что вместо ответа на психологически главный вопрос, почему автор примкнул к большевикам и почему отошел от них, всякий найдет в его книге «одни только рассуждения» и «претенциозно-кокетливое повторение многого», известного уже давно «из писаний Гредескулов, Устряловых и прочих национал-большевиков», у которых, правда, «культ Ленина все-таки не был доведен до таких поистине гомеровских и мифологически-вымышленных пределов, что у Дмитриевского», изображающего сусальный, фальшивый, никогда в реальности не существовавший образ «национально-русского Мессии»[823].

«В возвеличивании Ленина, — негодовал профессор русской истории в Праге кадет А.А.Кизеветтер, — Дмитриевский не знает пределов. Ленин — ' величайший гений, глубокий мыслитель…, тонкий сердцеведец, один из тех людей, какие рождаются однажды в несколько столетий, и так далее в том же роде. Но, кроме того, Ленин оказывается еще человеком нежнейшей любвеобильной души и горячим патриотом-националистом. Говоря о нежнейшей; душе Ленина, автор доходит порой до слащавой сентиментальности. Перед нами какой-то мармеладный Ленин, — Ленин, отраженный в кривом зеркале институтского обожания». Считая, что нельзя поклоняться Герцену и Ленину одновременно, Кизеветтер столь же саркастично оценивал и сделанный Дмитриевским «обзор русской истории с птичьего полета», ибо, пояснял рецензент, «когда дилетанты начинают с легкостью птички порхать по историческим фактам, то, кроме великой путаницы, ничего отсюда не проистекает».[824]

Заместитель главного редактора «Руля» кадет Г. А. Ландау в парижском еженедельнике «Россия и славянство» тоже язвил, что Дмитриевский «пишет с огромным размахом» («порхает и прихрамывает»!), и «с быстротой световой волны летит мысль невозвращенца по тысячелетиям, материкам и проблемам». Уличая его в фальшивой патетике, «панибратстве» с Герценом и «необоснованности» выводов, Ландау указывал, что, желая философски объяснить свое невозвращенчество, Дмитриевский переводит его в вопрос «судеб России», а уж «судьбы так судьбы: Азия в России, славяне на Карпатах, Сасаниды[825] и Византия, Иван Грозный, Гольштин-Готерны[826] и Золотая Орда, Ткачев[827], Тихомиров[828] — и Ленин», который, мол, «страстно любил Россию и был большим русским патриотом». Конечно, язвил Ландау, если Дмитриевский, который «неизменно обуреваем национальным чувством», пришел к большевикам только из-за своего «всепоглощающего патриотизма», то «какое-то принципиальное изменение должно было произойти в России, чтобы патриотизм, побудивший придти и оставаться, заставил позже уйти». В качестве такого «принципиального изменения» Дмитриевский использует смерть Ленина, и поэтому он — «гений, большой мудрец (стр. 119), герой и вождь (стр. 223), причем вождь не класса, а нации (стр. 206), национальный вождь (стр. 115)», который «любит людей, хотя на разных страницах и по разному»: то готов «ради будущих поколений принести в жертву поколения настоящие» (стр. 121), а то «раздумал», и главное для него — облегчить жизнь «сейчас, сегодня, в ближайшем будущем» (стр. 204).[829]

Хотя эсер Е.А.Сталинский также иронизировал над стремлением Дмитриевский облечь «в мундир русского патриота» даже Сталина, но, делился он призрачной надеждой, взгляды «первого “живого” русского бонапартиста» о неизбежности замены «террористической диктатуры» компартии «властью бонапартистского типа, вышедшей из недр Красной Армии и опирающейся на ее штыки», «несомненно отражают некую коллективную или групповую психологию»:

Можно допустить, с большой долей вероятности, что «либерального цезаризма», в глубине души, и жаждут многие из его бывших товарищей по службе, оставшихся в советском государственном аппарате. Да это и вполне естественно. От людей, много лет служивших ужасающему в своем деспотизме диктаторскому режиму, приобретших на этой службе определенные психологические навыки, закореневших в практике подавления самодеятельности народа, трудно ожидать перехода к демократическому мышлению, к идеалам народовластия. К тому же сам Дмитриевский в своем докладе <в Париже 10 октября 1930 г.> охарактеризовал «тех людей», как «дельцов американского типа», «в большинстве беспринципных» и готовых пойти на «деловой призыв».[830]

Но после «Судьбы России» тема «русскости» становится для невозвращенца едва ли не главной, и две следующие его книги посвящены, по сути, «прославлению Сталина и его сподвижников как героев трудной и опасной русской национальной борьбы против вредоносного засилья еврейской интернационалистской клики»[831].

В своей второй, наиболее известной, завершенной в июне 1931 г., книге о советском диктаторе Дмитриевский утверждал, что на «верхушку» власти, очищенную Сталиным от «червей термидорианского перерождения», подымаются все в большем количестве «люди народа», которые, искренне считая себя только коммунистами, стали теперь «национал-коммунистами»[832], а «многие из них стоят уже на пороге чистого русского национализма».[833] Призывая научиться «ставить Россию превыше всего» «и презрительно и гордо смотреть в лицо всему прочему миру», «любить свое отечество», как любили его генерал Корнилов и Ленин (!), Дмитриевский предрекал, что «работа предстоит черная и кровавая», так как «только с оружием в руках, но не проповедью примиренчества и пацифизма будет создан твердый порядок и утверждены национальные идеи и национальное государство».[834] Необходимо строительство «русской национальной партии», «тесно сплоченной единством мысли и действия и самой жесткой дисциплиной, строго централизованной партии-секты воинов и монахов национальной революции», ибо, пояснял автор, чтобы представлять интересы России, «надо быть русским и народным, т. е. революционным, националистом».[835]

Дмитриевский считал, что у страны есть только два пути: «либо сталинский национал-коммунизм, либо национальная империя, цезаризм», уже подготовленный-де всем ходом российской истории. Тем более, что «сталинская система есть полная подготовка цезаризма», ибо в своей положительной части «утвердила идею единоличной власти», а в отрицательной показала необходимость власти национальной и либеральной, охраняющей права личности.[836] Сталин заложил «материальный фундамент здания новой национальной империи»[837], но, увы, не является тем человеком, который «раскрепостит» страну, ожидающую «своего настоящего вождя и героя, своего либератора — Цезаря, Вашингтона, Бонапарта».[838]

Можно только догадываться, как оценил книгу Дмитриевского центральный герой его повествования, которому жена, Надежда Аллилуева, писала 26 сентября в Сочи:

Со следующей почтой, если еще не вернешься к тому времени, пошлю книгу Дмитриевского «О Сталине и Ленине» (это невозвращенца), сейчас не могу послать, т. к. Двинский[839] не достал ее еще, а я вычитала в белой прессе о ней, где пишут, что это интереснейший материал о тебе.[840]

Но, хотя советская печать никак, конечно, не откликнулась на книгу «предателя», эмигрантские рецензенты сердито раскритиковали ее. Например, Е.Д.Кускова, вновь недоумевая, почему Дмитриевский стал невозвращенцем, замечала, что «такой полноты умиления перед силой, а порой и гениальностью, Ленина и “народного вождя” Сталина и столь же глубокой и полной ненависти ко всяким там, на гнилом Западе, демократиям трудно встретить еще у какого-либо современного писателя». Иронизируя по поводу «смехотворности» «патетических поучений» Дмитриевского, будто России предопределен «либо сталинский национал-коммунизм, либо — национальная империя, цезаризм», Кускова подчеркивала, что вся его книга «наполнена этим молением о Цезаре»[841].

Другой рецензент, П.Н.Милюков, признавая изложение темы «ярким и цветистым: события драматизированы и книга читается как роман», отмечал, что интерпретация политической роли Сталина как «национального диктатора» доведена автором до абсурда, яркость изложения достигается постоянным утрированием фактов, а предисловие напоминает характер манифеста будущей «национальной партии»[842]. Правое «Возрождение» также считало, что книга Дмитриевского написана «довольно выразительно и ярко», но, определяя ее как «национал-сталинизм», рецензент В.В.Вейдле не скрывал своего удивления: «Автор, как это ни странно, желает видеть в Ленине, а до некоторой степени и в Сталине, каких-то вождей национальной России. Но доводы, которыми он хочет убедить читателя в правомерности такого взгляда, совершенно неубедительны».[843]

Язвительно предлагая эпиграф к книге Дмитриевского: «Великий Ленин — Бог, а Сталин — его пророк», редактор «Руля» И.В.Гессен замечал, что «ненависть к Троцкому у автора прямо пропорциональна преклонению перед Сталиным», который показан чуть ли не единственным «верным учеником Ильича».[844] Гессен полагал, что книга Дмитриевского «буквально пестрит противоречиями, настолько яркими и кричащими, что нельзя их объяснить даже и ударными темпами составления книги»[845]. Ведь на одной странице Сталин — «вождь, избавитель, пророк нового мира», которого готовы, «как знамя», поднять «тысячи тысяч людей», а буквально на другой — «самый страшный тиран», который «правит страхом».[846]

Гессен сопоставлял также «полутона», употребляемые Дмитриевским, когда он ведет речь о Сталине, с резкостью его суждений на другие темы, ибо он не находит другого выражения как «публичные дома политики»[847] для европейских парламентов и бурно возмущается «мещанской чернью», превозносящей якобы «оклеветавшего человечество»[848]Э.М.Ремарка — едва ли не самого популярного тогда писателя.

Даже весьма благоволивший к Дмитриевскому идеолог сменовеховства Н.В.Устрялов выражал крайнее сожаление, что в своей проповеди национальной революции «единственно интересный невозвращенец» встал «на очень дурной путь», ибо в его второй книге «речь явно идет о русском Гитлере, о фашистских “национал-коммунистических” кадрах в зарубежье»[849]. Цитируя предисловие к книге, в котором Дмитриевский ратовал за создание «партии-секты воинов и монахов национальной революции», Устрялов недоумевал:

Поистине ошеломляющий рецепт в устах человека, так удачно показавшего в своих статьях и книгах глубокую органичность советской революции, ее всемирную историчность и национальную оправданность! Непостижимая непоследовательность: на сотнях страниц проповедовать принцип «имманентности революционному процессу» — и в заключение вдруг совершить очевиднейший «трансцензус», прыжок за его пределы, не сознавая убийственного сальто-мортального его значения! Не видя, что вновь рекламируемая секта воинов и монахов, при данных условиях, фатально окажется на деле не чем другим, как 1001-й жалкой эмигрантской затеей «спасения родины» бок о бок с иностранными контрразведками.

Считая программу Гитлера реакционной, а «русский фашизм» безнадежно опоздавшим, кричащим анахронизмом, Устрялов не понимал, «как можно совместить принципиальную установку бонапартизма с организационными ужимками квази-гитлеровщины», и делал вывод:

Аналитика Дмитриевского во многом точна, его интуиции предметны и перо его остро (подчас чересчур, до «бойкости»), но тактический призыв его последней книги, его фашистские ухватки, его реклама какой-то «нашей партии» — это ложные жесты, вредная декламация, зря поощряющая иллюзии зарубежной молодежи, пустая бравада с негодными средствами.

10. «Полумладоросс»

Уже к началу 1932 г. Дмитриевский сблизился с «Союзом младороссов», которые, являясь сторонниками «надклассовой трудовой народной монархии» и выступая под экстравагантным лозунгом «Царь и Советы!», не только присягнули на верность провозгласившему себя «императором» великому князю Кириллу Владимировичу, но и подражали фашистам в их агрессивном национализме, создании полувоенной организации с культом вождя и даже внешних атрибутах (вскидывание правой руки в приветствии, форменные синие рубашки с «романовскими» значками, орденская система званий, героическая риторика и т. д.).

Впрочем, сотрудничая в газете «Младоросская искра», Дмитриевский быстро докатился до проповеди «арийского идеализма» и борьбы с «еврейским засильем»! Действительно, в первой же статье «Пути революционного национализма», формально посвященной полемике с «органом объединения пореволюционных течений» — парижским журналом «Утверждения» (Дмитриевский резко порицал его авторов за «гиперболическое раздувание приятия революции» и предостерегал от «пораженчества и капитулянтства сменовеховцев»[850]), вчерашний апологет Ленина объявлял, по сути, о своей лютой ненависти к «инородческому» марксизму, лишь слегка завуалированном антисемитизме и восторженном преклонении перед гитлеровским национал-социализмом.

Но свою статью Дмитриевский начинал с указания, что многое из того, о чем говорят «националисты-революционеры разных толков», впервые было выдвинуто именно сменовеховцами:

Они первые ощутили, что наша революция, по сути своей, — Русская. Они первые поставили проблему приятия революции как национального дела. И если бы они сумели пойти дальше — от приятия к утверждению, но к утверждению не чужого, а своего, если они бы объявили борьбу советской власти во имя национальной революции, во имя полного и беспощадного уничтожения марксизма, — тогда из сменовеховства стала бы мощная Русская национальная партия, которая со временем могла бы сплотить в своих рядах все наиболее активные элементы национального лагеря, перетянуть на свою сторону значительные слои неудовлетворенной марксизмом партийной массы в России, перетянуть и инстинктивно тяготеющую к национализму массу — и, в конце концов, взять в свои руки судьбы страны и революции. Сменовеховцы не сумели.

Дмитриевский указывал, что сменовеховцы видели ошибки большевиков, но «свято верили в эволюцию и в спасительную силу абстрактных просветительных идей», в результате чего, полностью отождествив сущую власть с народом и объявив всякую борьбу против нее «пораженчеством», «стали презираемыми и третируемыми чиновниками Советов — и только», превратились в «“идеологов” той части служилой интеллигенции, которая искала оправдания своему примиренчеству и приспособленчеству».

Но, с воодушевлением продолжал Дмитриевский, «народы всего мира начинают пробуждаться и собираться с силами для решительной борьбы с золотым[851] интернационалом антинациональных банков и бирж и взращенным ими марксизмом во всех его видах». Дмитриевский утверждал, что объединение социал-демократов и коммунистов, направленное против осознавшего свой национальный путь народа Германии, осуществляется при самой мощной поддержке пресловутого «золотого интернационала». Не зря же и Троцкий и враждебный ему кремлевский режим призывают к созданию единого фронта против фашизма, причем выступления советской и «демократической» печати в отношении гитлеровского движения буквально совпадают по тональности, а поддержка, оказываемая коммунистической Москве со стороны «антинационального» иностранного капитала и его прессы, никогда, мол, еще не была так сильна.

«Черно-красно-золотой блок против национального возрождения народов уже образован, — предупреждал Дмитриевский. — Борьба предстоит нешуточная: везде, всюду… Если падет или хотя бы ослабнет золотой интернационал, если падет засилье марксистов на Западе — падет и большевизм в России». Дмитриевский звал эмиграцию к активной борьбе, «реальной, всеми методами, всеми средствами, с привлечением всех возможных союзников, борьбе жестокой, непримиримой, на полное уничтожение марксизма, его людей и идей, борьбе за национальную Россию — народную Империю».[852]

В январе 1932 г. Дмитриевский посетил Берлин[853], а затем направился в Прагу, куда его пригласила организация «Крестьянская Россия» (основанная правыми эсерами и уже пять лет как переименованная в «Трудовую крестьянскую партию»[854]) для прочтения лекции «о новых настроениях в эмиграции и русской действительности». Но в назначенный день, 30 января, буквально за час-два до начала лекции «крестроссы» узнали о статье «Пути революционного национализма» в «Младоросской искре» и, совершенно обескураженные, обратились к гостю за разъяснениями. Дмитриевский ответил, что статья напечатана с его ведома и он уже дал согласие войти в число постоянных сотрудников газеты. В итоге перед собравшейся публикой предстал не лектор, а один из лидеров «крестроссов» С.С.Маслов, который заявил, что политик из окружения «царя Кирилла» ничего общего с их партией «не имеет и иметь не может», вследствие чего «Крестьянская Россия» прекращает всякое сотрудничество с Дмитриевским и отменяет его лекцию.[855]

Но пражские младороссы тут же пригласили невозвращенца выступить перед членами их «очагов», на собрании которых, 1 февраля, почти не было представителей республиканско-демократических кругов, демонстративно бойкотировавших Дмитриевского, но присутствовал генерал-лейтенант Н.Н.Шиллинг, произведенный в полные генералы «императором» Кириллом. И хотя в своем вступительном слове председательствующий указывал, что только ряд основных тезисов Дмитриевского, который пока еще организационно не связан с младороссами, «параллелен» их программе, призывы докладчика к национальной революции и «единодержавию» в России доказывали, как язвила пресса, что его, по сути, от монархистов-«кирилловцев» отличает лишь отсутствие их значка — «бело-желто-черного (“императорских цветов”) эмалированного флажка-жетона» с накладным романовским грифоном.[856]

Требуя «утвердить в России национализм» и, обеспечив гегемонию русских, выбросить инородческий марксизм на «помойку истории», оратор не скрывал своего полного сочувствия Гитлеру, ратуя за то, чтобы перенести на родную почву все «лучшее» из нацистских методов. Хотя Дмитриевский оговаривался, что в России нельзя проповедовать чистый расизм, как это делает Гитлер, неумеренно восхваляя его как «глашатая национальной революции», он весьма озадачил даже своих новоявленных союзников — младороссов, указывавших в прениях на недопустимость слепого подражания германскому образцу.

Дмитриевский также вновь заочно полемизировал с Устряловым и, клеймя его «профессором кафедры национального пораженчества», призывал эмигрантскую молодежь «не разводить устряловщину, а выходить на путь борьбы за русскую национальную революцию», «борьбы между интернационализмом и национализмом, коммунизмом и народным социализмом». Он уверял, что в России возможны лишь «две легальности: советская и легитимно-монархическая», и переход от первой ко второй может произойти только «бонапартистским путем» посредством серии «дворцовых переворотов», которые, завершив, «национализировав», Октябрьскую революцию, взрыхлят почву для «грядущей народной Империи».[857]

Об удивительной «эволюции» Дмитриевского «от Ленина к императору Кириллу» наперебой писали все эмигрантские издания, а берлинская газета «Наш век» утверждала, будто герой пражского скандала обратился в редакцию с просьбой «опровергнуть сообщение о его свидании с вождем германского освободительного движения Гитлером»[858]. Причем если после выхода книги «Судьба России» Дмитриевского окрестили «полуевразийцем»[859], то благодаря сотрудничеству в «Младоросской искре» стали называть «полумладороссом»[860]. Сам же он, касаясь «“странной” пражской истории», убеждал Милюкова, будто Маслов имел определенное «задание» под любым предлогом сорвать его выступление и добиться разрыва отношений с некоторыми югославскими и румынскими кругами, для чего, мол, даже послал в Бухарест одного из своих эмиссаров:

Маслов в своем пояснении о причинах отмены моего доклада и лгал и извращал самым бессовестным образом. Ложью, во-первых, было утверждение, что я якобы состоял в организации «Крестьянской России». Ни в одной из эмигрантских организаций я никогда не состоял, не состою и состоять не буду. Об этом я не раз писал тому же Маслову — и неправду, сказанную Масловым, если б это стоило, проще всего было бы разоблачить опубликованием некоторых моих писем к нему, его ко мне. Что вначале у меня было известное сочувствие к этой организации — иной вопрос. Об этом я говорил Вам еще в Париже. Но это было сочувствие к ряду положений их программы, в которой и сейчас многое мне нравится. Но люди организации — кроме Аргунова, но он ведь там только икона, — да и то, что мне пришлось с течением времени услышать и понаблюдать, меня давно уже от нее стало отвращать. Настолько, что у меня в последний приезд в Прагу была даже известная настороженность и я, в частности, просил Ксюнина[861] не сообщать Маслову точный день моего приезда.

Исказил Маслов в своем сообщении — а теперь с его легкой руки это искажение пошло дальше — вопрос о моих отношениях к младороссам. Я совершенно недвусмысленно подчеркнул ему в нашей беседе перед несостоявшимся докладом, что сотрудничество мое в «Младоросской искре» — вещь совершенно случайная; что, пока у меня нет печатного органа своего, я вынужден печататься везде, где имею возможность печататься; что везде я остаюсь самим собой; что, само собой, в организационной связи с младороссами не состою, их организацию знаю крайне слабо, их вождей не знаю вовсе лично и т. д.; что легитимистом не являюсь. Ничего из этого Маслов не сообщил, что… по меньшей мере некорректно. Тем не менее я на выступлении у младороссов — с пражскими младороссами я познакомился уже после несостоявшегося доклада, они пришли ко мне, — не счел нужным касаться Маслова и его выступления; подчеркнул только, что у младороссов я — случайный гость, что ничего общего с ними организационно не имею.[862]

Что же касается оскорбленных «крестроссов», то один из их вождей, Аргунов, комментируя новый поворот «идеологических блужданий» своего бывшего соузника (в 1917 г.) и союзника, замечал, что и раньше многое в оценках и выводах Дмитриевского казалось малодоказательным или откровенно претило, вроде изображения им «гениального» Ленина «вождем нации» и «позднейшей сентиментальной характеристики Сталина», но это объясняли неким «психологическим ушибом» автора его советским прошлым. Дмитриевский ценился как информированный свидетель и вдумчивый истолкователь происходящего в партийно-советских кругах, с которыми он, по его уверениям, не утратил связь, хотя «пламенная» защита им «грядущей диктатуры», которая непременно свергнет большевистскую власть и утвердит в стране «новый порядок», вызывала определенные сомнения. Впрочем, одно в прогнозе Дмитриевского казалось верным: если и суждено России пережить единоличную диктатуру, то обязательно демократическую и лишь в переходный период на пути от деспотизма к народовластию.[863]

Сейчас же, негодовал Аргунов, проповедник «либерального цезаризма» печатается в органе «кликушествующего монархизма» и не отрицает свою духовную связь с «верноподданными царя Кирилла»:

Он, оказывается, за легитимную монархию, за реальность ее осуществления на русской земле. И в советском аппарате и в настроениях народных масс он видит корни для возврата легитимного монарха. Поворот, с Божьей помощью, на все сто восемьдесят градусов. От возвышенного русского Наполеона, Вашингтона к прозаическому дому Романовых. От торжественного “Ave, Caesar” к смехотворному “Ave, Кирилл”.

С.В.Дмитриевский может поворачиваться, как и сколько ему угодно. Но пусть он оставит в покое доказательства, почерпнутые им из России об истинных настроениях российских народных масс, и не пытается убедить нас в том, что эти массы ждут монархизма, а не демократию и свободу. Никто отныне этим доказательствам не верит, равно как и многому тому, что казалось достоверным под пером С.В.Дмитриевского…[864]

11. «Советские портреты»

В предисловии, датированном 12 апреля 1932 г., к своей очередной книге — «Советские портреты», изданной в том же году в Берлине, — Дмитриевский утверждал, что только императорская власть «ограждала Россию от позора рабства», не позволяя «окончательно сделать ее колонией золотого интернационала». Но в душе интеллигенции, «в значительной части вышедшей из русского дворянства или из русской рабоче-крестьянской среды», копилась ненависть к правящим верхам, «слишком уж разложенным влиянием золотого капитала», и к все явственнее зарождавшемуся под складками императорской мантии «строю порабощения русского народа международным хищническим капиталом».[865]

Дмитриевский уверял, будто народные революционеры желали лишь «овеществить начавшую забываться, стираться в сознании правящих верхов идею подлинной народной монархии — без средостений меж вождем нации и его народом», но, стремясь «не разрушить, но восстановить испытанный и освещенный веками строй русской жизни», сделали одну ошибку — «вместо того, чтобы сплотиться в осуществлении своих планов с естественным носителем исторической власти, царем, они шли против него».[866]

Считая, что Февральская революция была подготовлена «черно-красно-золотым союзом меньшевиков, либералов и международного капитала», Дмитриевский клеймил меньшевиков «агентами золотого капитала», которые «должны были, разрушив национальную Россию, передать ее в эксплуатацию своих хозяев — иностранных международных капиталистов».[867] Но, хотя, мол, «темные иноземцы», «наймиты антинационального капитала» принесли с собой «чужеродные идеи, принесли марксизм, это новое евангелие капиталистического порабощения», и, отравив своей ложью, подчинили себе «людей русской народной революции», в будущее Дмитриевский смотрел с оптимизмом:

Под ударами народной стихии с поверхности нашей страны постепенно смывается марксизм; трещит и начинает разваливаться здание коммунистической партии. Люди революции, даже на верхах власти, под давлением народа и его жизни постепенно все больше начинают сознавать себя русскими и националистами. Придет время — и наша революция окончательно очистится от всего чужого, наносного и станет тем, чем она только и могла быть: Великой Национальной революцией русского народа. Когда это совершится, русская нация неизбежно вернется к историческим формам своего бытия: к народной монархии. Кремль, колыбель и святыня нашей земли, станет опять центром великой империи русского народа.[868]

Проповедуя идею «народной монархии», Дмитриевский уверял, будто политическое завещание Ленина является, по сути, «наметкой программы русского национал-социализма, полным отречением от марксизма»[869]. Причем люди, сплотившиеся вокруг Сталина, тоже якобы «инстинктивно стремились преодолеть в себе и в жизни марксизм» (воплощение которого видели «в Троцком и в окружавшей его мрази»), желая «на место его антинациональных тенденций поставить интересы русской нации и русского государства».

А поскольку «марксистско-интернациональная клика» занимала все государственные посты, победить ее можно было только одним способом — «подчинив партийному аппарату государство и уничтожив в самой партии “демократизм”, поставив в ней волю генерального секретаря и его ближайшего окружения выше воли коллективных органов, т. е. олигархии интернационалистов». Это явилось, мол, «началом перевода революции на национальные рельсы», и если «победа Сталина была первой ступенью на этом пути», так как «сломала хребет основным силам боевого марксизма», то Молотов и люди, идущие за ним, подготовили-де почву для идеи «подлинного национализма».[870]

Рецензенты восприняли новую книгу Дмитриевского как посвященную, главным образом, «апологии “вождя” русского “национал-социализма” с его верными оруженосцами и анафеме супостатов» — «интернационалистов и семитов-марксистов»[871], характеристики и даже внешность которых намеренно давались автором в «ультрапренебрежительном и окарикатуривающим их тоне»[872]. И действительно, вот, например, отталкивающие портреты тех, кого Дмитриевский относил к представителям «антинациональных» сил:

Ярославский — «Большое тучное тело. Лицо мясистое, опухшее от неправильной жизни, от обжорства. На картофелине, заменяющей нос, пенсне, под которым поблескивают хитрые и наглые выпуклые глазки».[873] Менжинский — «Большое, ненормально полное, расплывшееся тело; развинченная походка, поникшие широкие плечи; болтающиеся руки; блуждающие и с каким-то отсутствующим взглядом глаза… Он с первого же взгляда производит впечатление больного человека».[874] Литвинов — «Когда-то упругое тело расплылось. Когда он сидит в кресле или покачивается в мягких подушках автомобиля, то кажется, что тела у него нет, а в широкие складки костюма бесформенной массой налито мягкое, податливое тесто. Лицо залито тем же тестом, обвисло, обрюзгло, губы стали пренебрежительно-отвислыми, будто у хмурого английского бульдога».[875]

Причисляя к «антинациональным» силам и «заграничное ничтожество» Коллонтай, Дмитриевский уверял, будто «дворянкой и русской она не была никогда»[876], и, уничижительно отзываясь о «советской послихе в Швеции», сравнивал ее с «трупной мухой», которая легко и уверенно «скользит по липкой крови».[877] С ненавистью вспоминая «оплывшее» и «самодовольное» лицо «мадам», ее «платье, купленное по случаю на парижских распродажах, второсортные духи во вкусе парижской горничной, меха из запасов реквизированного буржуйского добра», Дмитриевский язвил, что дворянскую фамилию брошенного мужа Коллонтай «пронесла через все дореволюционные эмигрантские каморки, пачкала его на грязном белье подозрительных отелей, трепала его всю свою неопрятную жизнь».[878]

Не лучше изображен «паразит»[879] и «нахлебник революции»[880] Луначарский (якобы еврей[881], настоящая фамилия которого «Хаимов») с его женой — актрисой Натальей Розенель: «Пожилой господин с рыжей бородкой — типичный диабетик с нездоровым, желтоватым, ожиревшим лицом. В мясистый, загибающийся книзу, нос врезалось золотое пенсне. Рядом с ним — упитанная, вызывающе раскрашенная молодая женщина. Господин в потрепанном смокинге, дама вся оголена. В прическе у нее огромное перо райской птицы, в обнаженной руке веер. У обоих удивительно самодовольный вид. Чувствуется, что люди эти ярко переживают свое великолепие, наслаждаются им».[882]

Впрочем, исповедуя «идею утилитарного использования евреев»[883], Дмитриевский не без уважения писал о грозном ревизоре Ройзенмане, а о тогдашнем лондонском полпреде Сокольникове отзывался вообще как об «одном из крупнейших людей» сталинской верхушки, «еврее — но из тех кругов еврейской интеллигенции, которые считают русское дело своим собственным, которые были еще в прежние времена культуртрегерами великорусской культуры». Дмитриевский полагал, что Сокольников «несомненно найдет самое широкое применение своим силам при всяких комбинациях будущего»[884], в то время как, например, Литвинов и «национальная Россия»…«несовместимы»[885].

Получив вожделенный пост наркома, «жадный до жизни» Литвинов ни за что, мол, «не откажется от нынешнего своего положения, будет зубами и когтями отстаивать его, стерпит, снесет все, что угодно, лишь бы остаться в своем кресле», и, являясь только «исполнителем» велений Политбюро, «как нельзя лучше подходит к грубой и циничной Москве сталинского режима». Не испытывая никакой благодарности к своему «покровителю», Дмитриевский указывал, что, мол, внутренне Литвинов остался тем же «революционным дельцом», каким был и раньше, а потому на дипломатов «смотрит так, будто они тоже скупщики краденого, тайные торговцы оружием, гешефтмахеры и контрабандисты».[886]

Высказывая сомнение в точности индивидуальных характеристик автора («возможно, в них много преувеличений, перерисовок и даже личных счетов»), соредактор парижского журнала «Новый град» Г.П.Федотов предрекал, что «Советские портреты» составят «эпоху в зарубежной политической литературе», ибо, раздвинув кремлевские стены, представляют «актеров русской революционной трагедии в их подлинный рост». Указывая, что автор книги принадлежит, видимо, к очень распространенному типу людей, которым импонирует всякая власть, о которой он пишет «с большим пафосом», христианский демократ Федотов не скрывал удивления, что в своем предисловии Дмитриевский «с неожиданным для вчерашнего большевика восторгом рисует царскую власть» («Аракчеев и Победоносцев принадлежат к числу его героев»!), но выражал надежду, что эмигрантская молодежь «не поддастся соблазну “социальной монархии” Дмитриевского или младороссов».[887]

В свою очередь представитель «советско-монархического народничества», лидер парижской группы «национал-максималистов» и редактор «пореволюционного» журнала «Утверждения», князь Ю.А.Ширинский-Шихматов отзывался о «Советских портретах» не без воодушевления: «Перед нами новый зигзаг сложного пути талантливого невозвращенца. Сначала от Цезаря к Вашингтону, теперь от Вашингтона к “народному царю”». Рецензент подчеркивал, что книга «исключительно интересна и написана, как всегда, прекрасно», ибо «Дмитриевский пишет пряно, образно, и глаз у него острый».[888]

Милюков тоже считал, что «портреты» у Дмитриевского «выходят живыми», и находил его книгу «талантливой», но довольно «странной», особенно с учетом предисловия, в котором бывший коммунист, еще недавно «“свой” человек с людьми ГПУ и советскими дипломатами», выступает «как сотрудник младоросской “Искры”, а в мечте своей — вождь “национальной” эмигрантской молодежи, не останавливающийся перед признанием монархии и монарха». Правда, оговаривался Милюков, — «народной» монархии, «народного царя», но, сокрушался рецензент:

В угоду этой идее г. Дмитриевский и ломает в своем предисловии, хуже всякого дилетанта, русскую историю, утверждая, что в этой истории работали на «народную монархию» и московские цари, и революционные деятели, бросавшие бомбы во имя «исторических начал», исправлявшие ошибки Петра. Виноваты в их неудаче интернационалисты и семиты-марксисты. Если бы г. Дмитриевский и в остальном изложении не спускался со своего котурна и не поднимался выше уровня политического мышления, то книга была бы никчемной и не стоило бы говорить о ней. Если бы, наоборот, он совершенно забыл в книге о своем предисловии, то книга была бы просто полезной и только полезной. К сожалению, он не забывает — и в свое знание советской среды вплетает теперешнюю свою эмигрантскую точку зрения. Получается нечто необъяснимое и, скажу прямо, загадочное. Ибо той степени ума, понимания, наблюдательности, которую обнаруживает бывший советский чиновник в своей книге, никак нельзя совместить с его теперешней проповедью?[889]

Милюков с иронией замечал, что, воодушевленный идеей «национализации революции», автор доказывает, будто «теперь наступает очередь победы государственного аппарата над засильем партии», и, в ожидании предстоящего переворота, делит сталинское окружение на «овец» и «козлищ», соответственно сгущая краски своих портретов. Причем, обрушиваясь на «козлищ», которыми для него являются «интернационалисты», в большинстве — еврейского происхождения, Дмитриевский, «в своем увлечении», относит к ним даже Коллонтай и Луначарского, хотя «бьет лежачих», ибо «ведь обе личности, подвергшиеся жестокому разносу автора, — падшие светила, которые никогда не вернутся к власти». В заключение, возвращаясь к предисловию книги, Милюков с недоумением вопрошал:

Так значит новый кандидат в «народные цари» — Кирилл с его младороссами? Не знаю. Мое последнее личное впечатление от г. Дмитриевского связано с его странным визитом в Прагу в январе этого года. Г. Дмитриевский здесь, на глазах у всех, занял ту позицию, на которой этот вопрос не является неуместным. Он ведет явную агитацию, не брезгует даже демагогическими приемами, чтобы выставить себя в этом новом качестве в среде эмигрантской «молодежи». Но я не могу связать этой позиции со своим прежним пониманием личности г. Дмитриевского. В серьезность и искренность этой новой утрировки прежнего поклонения Устрялову — я никак не могу поверить. Поэтому я и говорю о двух ликах г. Дмитриевского: о прежнем лике «своего» человека у Менжинских и Петерсов[890], и новом лике — националиста и монархиста эмигрантского типа. Который лик — настоящий, я не знаю и отказываюсь судить. Мне и в маскарад младороссов трудно поверить. Но здесь мы имеем маскарад в маскараде. Политическая полемика тут, очевидно, бесполезна. Остается тактика wait and see. Подождем и посмотрим.

Впрочем, младороссы тут же бросились на защиту Дмитриевского, обвиняя Милюкова в необъективности: он, мол, столь убежден в прогрессивности «республиканства», что «передовой монархизм кажется ему таким же маскарадом, как приятие этого монархизма “бывшим советским чиновником”»[891].

12. Объяснения с Милюковым

Ознакомившись с рецензией «На обеих сторонах баррикады», Дмитриевский обратился к «многоуважаемому Павлу Николаевичу» с обстоятельным посланием, которое начиналось так:

Только сегодня удается — оторвавшись от всякой дребедени, какую приходится писать для заработков, — написать Вам по поводу Вашей статьи, которую, как всегда, прочел с величайшим вниманием и интересом.[892]’ Опровергая «странность» своего нашумевшего визита в Прагу, Дмитриевский объяснял Милюкову, что поехал туда из Берлина исключительно по просьбе бывшего председателя Союза русских писателей и журналистов в Белграде А.И.Ксюнина, который, хотя и незнаком с ним лично, но содействовал публикации его статей, написал «восторженный отзыв» о предисловии к «Сталину» и «все толковал о необходимости ближе сойтись и сработаться». Дмитриевский приглашал Ксюнина в Берлин, но тот, ссылаясь на серьезные обстоятельства и опасаясь «чуть ли не похищения», настаивал на свидании именно в Праге, куда обещал привезти и гонорар в 2000 динар за статьи о ГПУ в белградской газете «Политика».

Поскольку визы у Дмитриевского не было, «пришлось обращаться за содействием к югославскому посланнику и телефонировать в пражское министерство», то есть поездка в Чехословакию оказалась для него чистой неожиданностью, а выступление на собрании «Крестьянской России» вообще, мол, было идеей Ксюнина, находившегося под впечатлением устроенного им в Белграде вечера «устной газеты», на который пришли-де «тысячи» с целью послушать одну из статей невозвращенца.

Дмитриевский также категорически отрицал высказанное Милюковым предположение, будто он мечтает о роли «вождя» эмигрантской национальномыслящей молодежи:

Вообще, Павел Николаевич, не мечу в «вожди». Я достаточно реален — и прежде всего в отношении себя самого. Для роли настоящего вождя — конечно, не в эмиграции — я не считаю себя подходящим. Быть «вождем» в смысле создания в эмиграции «партии» в несколько сот приверженцев — не стоит. Это не трудно, но не стоит, ни к чему. Партия должна строиться в России — и выйдет, несомненно, главным образом из кругов ныне существующей партии. Это будет своего рода «национал-коммунизм» — если хотите. Для роли вождей такого движения там есть люди — и гораздо более сильные, чем я. Я могу быть только рупором и отчасти подсобным организатором такого движения. Только. Поясняя, что речь может идти лишь «о создании групп содействия партии русской, внутренней», в отношении «прежде всего пропагандистском и т. д.», ибо «прямой активизм для заграничной среды недоступен», Дмитриевский имел явное желание произвести на Милюкова благоприятное впечатление и убеждал его в своем критическом отношении и к младороссам и к гитлеровцам:

Вы тоже, Павел Николаевич, подчеркиваете, что я — сотрудник «<Младо-росскои> Искры», отсюда — легитимист. Сотрудник «<Младоросской> Искры» я лишь постольку, поскольку там были напечатаны две мои статьи, причем одна, идущая вразрез с позицией «Искры». С таким же основанием я мог бы быть назван сотрудником ряда других органов. Моя «империя» — это то, о чем я говорил с самого начала: бонапартистского типа «цезаризм». Мне безразлично — называется ли это республикой или монархией. Просто: Государство Российское. Но известные симпатии к младороссам у меня есть. Они вносят известную свежесть. Я приветствую у них идею национальной революции. Во всяком случае, они мне кажутся более жизненными, чем весь какой-то расхлябанный и неясный Ширинский. Тем не менее, если покопаться, у нас с ними значительнейшие расхождения.

Точно также у меня есть серьезные расхождения с гитлеризмом, — хотя в целом я принимаю это движение как большой плюс для нынешней Германии и всей центральной Европы. Но и внутри гитлеризма есть разные оттенки. И, пожалуй, права была норвежская «Арбедербладет», которая недавно в статье обо мне ставила меня ближе к оппозиционной, влево идущей, группе Отто Штрассера. Но вообще я вовсе не считаю, что нам в России нужен и подходящ полностью, с германских образцов скопированный, гитлеризм. У нас есть своя история — и свои национальные мерки. У нас именно произошла определяющая судьбу всего столетия революция, — и из нее должны мы выводить нашу линию поведения. И вот: у нас прежде всего обратная линия в вопросе «расы», национальности.

Мне кажется совершенно непререкаемым, что мы в России должны настаивать на гегемонии великорусской нации и великорусской культуры как создавшей наше государство, как спаивающей его, обеспечивающей его единство. Но «расизма», т. е. исключения и порабощения других национальностей, у нас не может быть. Этого в нашей многонациональной стране, — пока что не являющейся расово-национальным монолитом, — даже по практическим соображениям допустить нельзя. Известная и государственно-правовая и еще больше культурная автономия национальных частей России нужна — при жестком централизме (и ныне осуществляемом) в вопросах имперского, т. е. общегосударственного, значения.

Недавно я видел Геринга — одного из ближайших помощников Гитлера, нынешнего президента рейхстага (сообщаю это только Вам — в самом доверительном порядке). Он развивал теорию о том, что белые расы должны объединиться как носители высшей культуры против цветных, — должны вновь подчинить их себе, стать вновь «господами». Иначе — рухнет культура. Все это от Шпенглера и др. И все это тот же Шпенглер понимает лучше — как невозможность. Ибо это — двигать историю назад. К тому же это — противоречит и истории прошлого. Я чуточку историю знаю — и знаю, например, что внесла Азия в мировую культуру. В то время, когда германо-славяне были еще варварами, — на Востоке цвела высокая культура. Задача России — обратно противоположная: осуществляя идею века, освобождать, объединять, подымать народности Азии. Только на этом пути может Россия обеспечить себе большое историческое будущее.

Я не могу разделить и того, навеянного балтийскими баронами, резко отрицательного отношения ко всем людям и ко всем установлениям нынешней России. Я считаю марксизм — и, следовательно, коммунистическую партию — ненужными и вредными сейчас для развития России. Но, стараясь упразднить их, надо быть бережными и к установлениям и к людям. По возможности больше должно быть «не растрясено». Новой катастрофы России не нужно: это только ослабит ее, откинет назад. Следовательно, вполне свободно может быть во многих частях сохранена и советская конституция, дополненная только главами о верховной власти, каковых сейчас нет, ибо конституционная верховная власть сейчас фиктивна, ее организация не обеспечивает ее стабильности; реальная же верховная власть получает свое бытие от партии, т. е. образуется вне государственного, вне конституционного порядка. Это надо изменить — использовав опыт коммунистической партии.

То же и с людьми. Не с людьми боремся мы, а с системой. Чем больше людей нынешней системы мы завоюем для будущей <России>, тем лучше. Только в этом залог успеха — и только в этом смысл бонапартистского «цезаризма», противопоставляющего человеконенавистнической классовой борьбе объединение нации, т. е. всех классов, всех слоев и всех национальностей. И еще: на смену политике террора и закрепощения личности должен придти разумный либерализм, ограждающий прежде всего частные права граждан. Все это также сильно разнится от «гитлеризма».

Пытаясь заинтересовать Милюкова своими планами написать «нечто вроде воспоминаний» — новую большую книгу, «лучшую, чем мои до сих пор», в которой будет «поменьше философии, побольше фактов», Дмитриевский горько сетовал на то, что не знает, сможет ли осилить задуманный труд:

Мои личные дела сложились исключительно плохо. Еле-еле зарабатываю на жизнь — а что будет через несколько месяцев, не знаю. Со смертью Крейтера[893] рухнули всякие планы профессуры и пр., которые прежде только отодвигались из-за «кризиса». Денег здесь, в стране, все меньше, возможности работы сокращаются. Последний месяц мне удалось выработать всего 200 крон за две статьи и некоторые заметки. И все. Хорошо еще, квартира пока что, до 1 октября, оплачена. Но дальше, что будет, — ума не приложу. А тут еще все хуже со здоровьем. Еще весной опять открылись легкие — подлечиваюсь, елико возможно, но постоянная и часто безрезультатная трепка в поисках работы и денег развинчивает невероятно. Все несчастье мое в том, что меня слишком знают, я все-таки бывший «дипломат», «писатель» и пр., — и потому получить «маленькую» работу не могу, больших нет. Вот и не знаю, смогу ли вообще «для себя» работать. И очень боюсь за будущее — особенно за семью. Потому что, если я не выдержу, — что будет с ними?.. Ну, ладно.[894]

Комментируя упрек Милюкова по поводу его «демагогии», Дмитриевский легко соглашался:

Несколько есть ее. Но разве в политической жизни без нее обходится? Ведь, Павел Николаевич, то, что Вы подчеркнули обо мне — «свой» Менжинского и Петерса — это разве в своем роде не демагогия? Ведь из книги это не следует. Скорее уже меня можно было бы назвать «своим» — психологически — Молотовым, Андреевым и пр.

В заключение Дмитриевский извинялся за длинное письмо («я пишу так редко!») и то, что печатает его на машинке: «От руки совсем не могу — каракули сейчас получаются, развинтились нервы, рука дрожит».[895] Но в ответном послании Милюков выражал недоумение, почему в трех своих книгах Дмитриевский ничего не пишет о собственной работе у большевиков, никак не опровергая продолжающие циркулировать слухи о том, что он служил в ГПУ и вообще является-де «советским агентом».[896]

Тогда, 13 сентября, Дмитриевский посылает Милюкову «целую тетрадь»[897](«для Вашего личного сведения», — подчеркивает он) с «общей схемой» своей «революционной карьеры», то есть перечислением должностей и краткой характеристикой работы, которую выполнял в 1918–1930 гг„обещая дать более подробные сведения в будущей «книжке воспоминаний».[898] По поводу же толков о себе Дмитриевский объяснял Милюкову, что «в насыщенной подозрительностью атмосфере эмиграции они всегда найдут почву для восприятия и распространения», но, видимо, «пустили слишком уже глубокие корни», ибо, с привычной лестью добавлял он, «смогли захватить отчасти даже Вас: с Вашим огромным жизненным опытом, с Вашим глубоким знанием людей». Дмитриевский пояснял, что полагал неуместным много говорить о себе:

Я не считал и не считаю свою роль в революции настолько крупной, чтобы рассказывать о ней, рассказывая о революции и ее людях. Я всегда боялся хлестаковщины и беседовщины. И если говорил о себе, то только там, где этого нельзя было избежать, где это нужно было, чтоб оттенить настроение и быт.[899]Далее, опровергая слухи по поводу того, что он — «агент ГПУ», Дмитриевский писал Милюкову:

Вы видите, что я не был рядовым коммунистом. Вы видите, что передо мной, если б я захотел, открывалась давно уже большая “карьера”. Если б в <19>30 г. я не ушел бы — я был бы сегодня либо полпредом, либо членом коллегии где-либо, либо даже замнаркома. Павел Николаевич: в моем масштабе, даже по советским понятиям, люди в «агенты» — со сколь бы то ни было широким размахом — не идут никогда, ибо у них есть все возможности удовлетворить своему честолюбию на открытой политической работе. Неужели Вы думаете, что у меня честолюбия нет? Так что же могло толкнуть меня от всего отказаться и уйти в «подполье»? Откуда же слухи — первослухи — о том, что я «агент»? Именно от советской агентуры.

Моего масштаба, Павел Николаевич, политический идейный эмигрант сегодняшнего строя только один — это я. Беседовский иное: он политический делец, он идейно не был связан с таким количеством людей верхушки, как я там. Меня невольно сейчас слушают: и люди верхушки и те тысячи сослуживцев, бывшие со мной прежде в соприкосновении, так или иначе мной интересующиеся. Меня надо скомпрометировать — и в эмигрантских и в иностранных кругах. Для чего? Чтобы изолировать, чтобы подорвать мою материальную базу и пр., чтобы лишить меня возможности писать. Это же так ясно. Скомпрометировать меня тем, что я — нечестный человек, что я украл деньги или брал взятки, нельзя — для этого меня слишком хорошо и слишком многие в России знают.

Дмитриевский напоминал, что только сейчас московская «Правда» позволила себе вспомнить о нем, да и то лишь в контексте сообщения о консервативной «Свенска Дагбладет», которая, находясь, мол, «на откупе» у миллионера Крейтера, «в течение многих лет систематически вела антисоветскую кампанию, требовала принятия мер против советского “демпинга” и была главным проводником шведского империализма в прибалтийских странах». И далее «Правда» неожиданно заявляла:

В этой газете роль главного «специалиста» по антисоветским вопросам играл небезызвестный переметчик Дмитриевский, печатавший антисоветские статьи под псевдонимом «Профессор Искра». Теперь корни антисоветского курса «Свенска Дагбладет» полностью выявились: газета просто выполняла поручения Крейгера вести борьбу против советского леса и советских спичек. «Идейные» мотивы предательства Дмитриевского получают, таким образом, достаточно яркое освещение.[900]

Впрочем, комментировал Дмитриевский, «и это дешево стоит», а изобразить его ничтожеством тоже не выходит, да и иностранцы достаточно знают его по работе. Свое письмо он заканчивал обычными сетованиями на безвыходное финансовое положение:

Я всегда относительно нуждался в деньгах, так как предпочитал жить на свой заработок. Но я всегда имел возможность взять нужное у Ивара Крейгера. Сейчас вовсе не секрет, что он всегда был готов поддержать меня. И я здесь ничего не стыжусь, так как он делал это от личного отношения ко мне, из известной веры ко мне и т. д. Но должен подчеркнуть, что я всегда предпочитал обходиться, когда только мог, своими силами. Потому порой и приходится трудно. Тогда с заработками у меня было лучше. Сейчас и с заработками плохо — и моего «мецената» нет. И верьте — не верьте, но я сейчас серьезно не знаю, как я проживу эту зиму.[901]

Увы, Милюков не проявил должного интереса к воспоминаниям невозвращенца и не помог ему в финансовом отношении, из-за чего переписка между ними прервалась. В последующем Дмитриевский отзывался о «Последних новостях» крайне враждебно, обвиняя редакцию, «евреев Милюкова», в «примирении и сотрудничестве с советско-еврейской средой», а самого Милюкова — в «смене фронта».[902] Газета платила Дмитриевскому той же монетой, высмеивая его доклады на собраниях младороссов и приверженность нацистской идеологии.[903]

13. «Антисемитский душок», или переписка с оппонентами

В письме от 5 октября 1932 г. Дмитриевский, который болезненно переживал свою, все более усиливавшуюся, политическую изоляцию, горько жаловался Устрялову:

Я был, а сейчас особенно, одинок. В эмиграции я чужой, с иностранцами только по делам общаюсь, да и то все меньше. “Невозвращенцы”… с ними у меня ничего общего нет. Это уж сфера Беседовского и пр. Все мои идейные интересы лежат исключительно по ту сторону границы. Все привязанности — и все надежды. А сейчас нелегко.[904]

Переписка между двумя оппонентами завязалась после статьи Дмитриевского «Против пассивности»[905], напечатанной в «пореволюционном» журнале «Утверждения» как ответ на статью Устрялова «Зарубежная смена»[906], помещенную в том же номере. Вновь клеймя профессора «виднейшим спецом по разоружению русской интеллигенции», который зовет ее к политической защите сталинского режима, Дмитриевский выражал уверенность, что «активные люди зарубежья» не последуют ложному совету, ибо существующая власть есть «правительство народного разорения и истощения, национального позора и унижения».

Как можно, волновался Дмитриевский, утверждать перед миром «духовный лик» родины, «когда все русское в России топчется и унижается, когда и страной и русской культурой распоряжаются инородцы, когда весь “духовный лик” русской нации скрыт под уродливой маской интернационального, инородческого марксизма»? Оговариваясь, что «“фашизм”, конечно, это слово ни к чему, это не наше слово», и предлагая заменить его термином «революционный национализм», Дмитриевский выражал уверенность в грядущей победе над «золотым интернационалом», «коммунизмом золотого тельца», и раздраженно возражал профессору:

Устрялов больше всего недоволен моей «проповедью национальной революции». «На очень дурной путь стал Дмитриевский… Речь явно идет о русском Гитлере»… Почему о Гитлере? Откуда взял это Устрялов? Я нигде и никогда не говорил о том, что Гитлера надо переносить на русскую почву. Я не хочу этим сказать, что Гитлер — это плохо. Нет, очень даже хорошо. Он несет освобождение — социальное и политическое — немецкому народу. Он дает много полезных уроков народу всего мира. Он — последнее слово революционного национализма, в котором использован опыт всей эпохи после мировой войны. Неправда, что Гитлер реакционен, как утверждает Устрялов. Он революционен. Он вышел из тех же истоков, из тех же потребностей века, из коих вышла национальная струя нашей революции и итальянский фашизм — и он идет туда же, куда и они.

Напомню: «…Русский большевизм и итальянский фашизм — явления родственные, знамения некоей новой эпохи… И тот, и другой — вестники “цезаризма”, звучащего где-то далеко, туманной музыкой будущего». Кто это писал? Устрялов (Я. Устрялов. Под знаком революции, с. 409). Почему же сейчас он гитлеровский национал-социализм, — явление, несомненно, того же порядка, что и национальная струя в нашем большевизме и итальянский фашизм, более только современное, больше соответствующее поэтому интересам широких масс трудящихся, — почему он его отбрасывает на другой полюс? И тем не менее я никогда не скажу, что нам нужно перенесение на нашу почву Гитлера как такового, целиком. Полезное в его опыте мы, конечно, возьмем, как и он, сознательно или бессознательно, кое-что взял и у России и у Италии, — но и только. В том-то и суть национализма, что он предполагает для каждой страны — в рамках общих потребностей и идей века — своеобразный путь. Зачем нам Гитлер, когда у нас есть свое, достаточное богатое и мощное, национальное и революционное движение? Мы давно уже в революции. Нам не надо начинать новой революции, как это вынужден Гитлер.[907]

Хотя статья заканчивалась энергичным призывом: «Бойтесь устря-ловщину!»[908], в письме своему «заклятому» оппоненту, отправленном в Харбин еще 16 сентября, Дмитриевский выражал надежду, что тот не в претензии за его «весьма, признаться, заостренную» статью, написанную, мол, еще девять месяцев тому назад, и пояснял:

С тех пор много воды утекло, многое изменилось, в частности и во мне. Сейчас мне кажется, что и на этот раз Вы во многом оказались правы — хотя, все-таки, думается, не во всем. Что до меня, то я как будто заканчиваю цикл своего внутреннего «свободного» развития, идя герценовским путем: начал с крика радости при переходе границы, кончил духовным возвращением на родину. Но, конечно, это не возвращение в смысле Каноссы какой-либо, наоборот: чем ближе, сродственнее я начинаю ощущать себя живой родине, тем больший протест вызывает у меня картина ее нынешнего бытия. Но, с другой стороны, и лекарства и лекарей я ищу теперь не у постели умирающего старого Запада, но в том новом, что родила наша революция, и из того, что дает наша — русская — история. Из этого, собственно, я начал уже исходить со своего «Сталина» — но не столь ясно и не столь несвязанно, как сейчас. С этой точки зрения для меня и мои «Советские портреты» — «пройденный этап». Сейчас у меня закончена новая небольшая книжка: «Программа национальной социалистической государственности». Но не знаю, найду ли издателя для нее. Вообще мне легко находить издателя, так как мои книги идут — но не для программной книжки. Меня связали последнее время с легитимизмом. Это абсурд. Самим младорос-сам я не раз подчеркивал, в чем и почему мы расходимся. «Цезаризм» не есть легитимизм..?[909]

В свою очередь Устрялов расценил «неплохо сделанную с точки зрения журналистской», но идеологически слабую, «до убожества», статью Дмитриевского как «обычное для него самопротиворечие», где есть все: «“приятие” русской революции и “революционная” антибольшевистская трескотня, акафист “революционному" активизму — и в то же время признание, что “нам не надо начинать новой революции”, цезаризм… и подмигивание младорос-сам, квазигитлеровщине. Сумбур. Но пряно, аппетитно подано — особенно на неизощренный, невзыскательный вкус; не статья, а бочонок с отварными грибами: дух шибает в нос…»[910].

Впрочем, получив заискивающе-извинительное письмо Дмитриевского, Устрялов ответил ему 5 октября весьма любезно, советуя освободиться «от увлечения зарубежным призрачным активизмом» и преодолеть «стадию иллюзии» о предстоящем якобы благотворном переходе СССР к легитимномонархической легальности. «Не беда, — убеждал Устрялов Дмитриевского, — если, в результате, Вашим именем перестанет козырять младоросская элита. Право, ее козыри малого стоят, как и кирилловские производства в чины. Правда, одиночество — вещь не слишком и не всегда приятная; но в наличных условиях оно — скорее сила, чем слабость». Что же касается «союзников» Дмитриевского, то, замечал Устрялов, «Милюков, думается, прав, говоря о младоросском “маскараде”. По крайней мере, “Искра” клонится неудержимо в сторону самой банальной, самой скучной старосветской реакции. Недаром она братается уже и с Марковым Вторым. А эти титулы!»?[911]

Но в ответном послании от 22 января 1933 г. Дмитриевский лишь слабо оправдывался, повторяя, что пишет по преимуществу в «Младоросской искре», так как «больше негде, а высказываться порой хочется»[912]. О чем ему хотелось высказаться, стало понятно из очередной «программной» статьи — «О борьбе “контрреволюционера” Рютина», в которой, «развивая» свои взгляды, Дмитриевский утверждал, будто ВКП(б) состоит из двух противоборствующих группировок — русских народных революционеров, «рютиных», и инородческих ортодоксальных марксистов, «Кагановичей»?[913]

До середины 1930 г. Сталин был, мол, заодно с «рютиными» (и тогда они, включая Дмитриевского, гордо называли себя «сталинцами»!), но потом «явно сомкнулся с новой фалангой тех же противорусских и противо-народных элементов, какие в свое время стояли за Троцким, Каменевым, Зиновьевым», ибо только система диктатуры является залогом продления их власти и сытой жизни. Но воплощением зла является вовсе не Сталин, превратившийся-де в «полутруп», изменивший «рютиным» и окруживший себя «Кагановичами»[914], а именно последние, которые «захватили большинство командных постов в партийном аппарате, проползли в государственный, профсоюзный и народнохозяйственный аппараты; стали в партии, в государстве, в России, как у себя дома». Именно «кагановичи», по мнению Дмитриевского, «политикой разорения крестьянства создали голод в стране; сознательной бесплановостью строительства и руководства обратили промышленность из блага страны в ее бич, из ее обогатителя в разоряющего ее паразита; добились того, что страна стала раздетой, разутой, холодной».

Далее автор более чем прозрачно намекал, что «кагановичи» — это всего лишь орудие заговора мировой еврейской кулисы, так как «именно они находятся сейчас в союзе с международным антинациональным капиталом, именно они по тайным статьям своего с ним договора готовы продать ему за сходную цену Русскую страну и рабочую силу Русского народа…» А поскольку, мол, «Кагановичам в высшей степени наплевать на экономическую независимость России», они пользуются-де поддержкой «антинационального» капитала за границей и находящихся на его содержании марксистских и либеральных политических кругов, в том числе действующих в русском зарубежье.

Кстати, ту же искусственную схему, построенную на идее борьбы двух группировок в советской верхушке, «русских сталинцев», или, как уточнял автор, «если хотите, “просто русских”», и соответственно инородцев-«кагановичей», Дмитриевский проводил и в «особенно вульгарной»[915], по определению Г.П.Федотова, статье «Воскрешение Троцкого», опубликованной в «ежемесячнике утвержденцев» — журнале «Завтра»:

Русские верхи опираются и могут опираться только на внутри-русские силы: на народную массу с ее все более резко окрашивающимися в националистические тона настроениями. «Кагановичи» могут рассчитывать на победу лишь при поддержке извне. Что такое поддержка извне? Это — поддержка всех мировых противонациональных сил, включая сюда и часть интернациональных капиталистических кругов и социал-демократию. На почве какой платформы, за счет каких жертв русскими национальными интересами договариваются (или уже договорились?) с этими силами кагановичи, этого мы еще знать не можем. Но цель сговора ясна: создание единого противонациональ-ного фронта против осмелившегося по всему миру поднять голову национализма народов. В Европе — это прежде всего единый фронт против Хитлера и его движения в Германии, против аналогичных движений в других странах. В России — утверждение у власти Кагановичей, разгром всего противостоящего им, использование физической силы русских народных масс и создаваемых ими материальных ресурсов против национально-освободительного движения других стран?[916]

В статье «О борьбе “контрреволюционера” Рютина» Дмитриевский высказывал «смелое» предположение, что «рютины», конечно, не могут желать возрождения многопартийности, «демократической» олигархии в России, ибо народные революционеры всегда, мол, выступали за единовластие:

Чернышевский считал «диктатуру, или лучше наследственную неограниченную монархию», единственной и возможно лучшей формой правления в том случае, если она «сможет стать выше всех классов» и обратиться в защитника «утесняемых», т. е. рабочих и крестьян. Он объявил, правда, борьбу сущей монархии, ибо считал ее неспособной стать надклассовой. Но от идеи самодержавия — революционного — он не отказался. Эту идею — через Нечаева, Ткачева, Тихомирова — он завещал Ленину. Русские большевики — ленинцы и сталинцы — утвердили начальные формы этой идеи. И, конечно, никогда они не откажутся от нее и никогда не станут напяливать на тело России уродливый и грязный костюм капиталистической антинациональной “демократии”. Они дадут формам революционной диктатуры окончательную — не партийную уже, а государственную — отделку; заменят все противорусское и противона-родное Русским и народным. И создадут, в конце концов, подлинно народное надклассовое единодержавие, сочетающееся с идущей снизу волной советского народоправства?[917]

Но, анализируя «хитросплетения» статьи невозвращенца, правовед и социолог профессор Н.С.Тимашев указывал в «Возрождении», что «соблазнительная» схема, предложенная Дмитриевским, хотя, как видно, и созвучна настроениям младороссов (автор даже пытается вложить в уста Рютина их лозунг: «Царь и советы»!), но лишена какой-либо ценности. Ведь еще до того, как Сталин «сошелся» со зловредными «Кагановичами», именно он затеял и провел крутую расправу с «главным устоем русской национальной традиции — крепким крестьянством», посадив на места тех самых «крупных и малых разбойников», которые, по его указке, привели население России к полному обнищанию?[918]

«Борьбу в недрах партии двух групп, отличающихся скорее всего по темпераменту, — замечал Тимашев, — группы более осторожных с группой склонных идти напролом, но при том двух групп, ставящих одинаковые конечные цели и живущих одним мировоззрением, г. Дмитриевский превращает, с одной стороны, в борьбу двух этнических начал, с другой стороны — в борьбу между людьми с полярно противоположными настроениями — национальным и антинациональным». Более того, Тимашев высказывал подозрение, что все искусственные построения невозвращенца имеют сугубо практическую цель: «г. Дмитриевскому очень хочется стать полноправным членом национального стана эмиграции, но очень не хочется приносить покаяния в старых грехах, и потому-то он и стремится показать, что еще семь лет тому назад он, а заодно с ним и Сталин, делал русское национальное дело!»

Правда, младороссы снова поспешили вступиться за своего союзника и, отвечая Тимашеву, писали, что видят в Дмитриевском «наиболее яркого и талантливого из “невозвращенцев”, деятельность которого в эмиграции наносит наибольший ущерб сталинской верхушке», и, хотя они не знают, будут ли всегда с ним единомышленниками, но признают его сотрудничество в своей газете «весьма ценным»[919]. Как бы в подтверждение сказанного в том же номере «Младоросской искры» была напечатана очередная статья Дмитриевского — «Реввоенсовет», в которой автор, вспоминая похороны М.В.Фрунзе, давал, как всегда, живые портреты тогдашних первых лиц Красной Армии (особенно ему импонировал А.С.Бубнов — «Русский “сталинец”», «Русский и честный человек») и делился своей заветной мечтой о том времени, «когда на авансцене Русской истории появятся военные фигуры. Когда смолкнет разноплеменный бедлам. Будет чисто; тихо. Русские лица. Короткая ясная речь. Напряженная и дающая результаты работа».[920]

Хотя «Младоросская искра» выходила нерегулярно, следующий ее номер, за январь 1933 г., тоже «украшала» большая статья Дмитриевского — «О советских Кольцовых» (стремящихся-де «разложить, доконать, физически и морально, Русскую эмиграцию»). Уничижительно изображая «первого писателя и первого фельетониста марксистских властителей России», то есть М.Горького («отпраздновавшего сорокалетний юбилей своей общественной проституции») и М.Кольцова («алчной поволокой застланы живые выпуклые глаза: ищут новых дел, новой поживы»), Дмитриевский писал, что, несмотря на «разницу внешности, возраста, расы», оба, мол, «привыкли черпать свою жизнь исключительно в смраде общественного разложения». Сравнивая их с «червями», которые «привольно гнездятся» в мутных залежах «гнили на перерождаемом революцией теле России», мешая «пробиться наружу здоровому, народному, творческому», Дмитриевский заявлял, что российская почва «стала слишком горяча» под ногами «темных элементов советской власти», ибо «весь мир начал пробуждаться — и стремится под знамена нового народного национализма».[921]

В том же номере «Младоросской искры» было напечатано письмо Дмитриевского в редакцию:

В № 162 «Дней», в отчете о собрании, я прочел, как некий М.В.Вишняк — очевидно, один из редакторов издающегося в Париже на русском языке журнала «Современные записки», — сказал: «Наиболее честные невозвращенцы — не типа Дмитриевского, конечно — раскрыли…»[922] — Я попросил бы Вишняка в свою очередь раскрыть: что означает его талмудически темный намек — «не типа Дмитриевского»?..[923]

Эсер Вишняк, с которым Дмитриевский редактировал в 1918 г. газету «Возрождение», не заставил себя ждать с ответом, помещенным на страницах тех же «Дней», в котором расставил, что называется, все точки над і:

Я имел в виду, что среди невозвращенцев имелись и имеются самые разнообразные «типы»:

порвавшие с большевизмом и порвавшие лишь с большевиками;

порвавшие с ними только внешне и организационно и порвавшие с ними и внутренне, духовно;

занимавшие у большевиков скромные амплуа «совработников» и облеченные доверием правящей верхушки «партийцы» на командных должностях;

порвавшие с большевиками по убеждению и ушедшие от них случайно, по мотивам «шкурным»;

ушедшие от них с «капиталом», помещаемым и после ухода в финансовые операции, связанные с советами, и покинувшие советскую службу нищими, обреченные и в будущем на нищенство.

И т. д. и т. д.

Говоря общее, я различаю — и не в отвлеченном только порядке — среди невозвращенцев людей: совершенно честных политически, честных более или менее и совсем бесчестных.

С.Дмитриевского к категории «наиболее честных» я, действительно, не причислял и не причисляю. И вот по каким основаниям:

1) Потому что этому противоречит самый факт двойного перевоплощения С.Дмитриевского: из активного антибольшевика в большевика-партийца и отсюда в фашиствующего антисемита.

2) Потому что не только в качестве партийца С.Дмитриевский был морально-политически долгие годы связан с Чекой — «все мы чекисты», говорил патрон Дмитриевского Сталин, и по сей день не утративший его симпатий, — но и, по должности управдел<ами> Наркоминдела, он имел ближайшее касательство к отделам виз и, так называемых, «дипкурьеров».

3) Потому что, порвав с большевиками, С.Дмитриевский тотчас же заявил, что он — не как иные прочие: его мораль и патриотизм запрещают ему конкретные разоблачения режима, и отрекается он отнюдь не от всего своего большевистского прошлого.

4) Потому что, порвав с большевиками, С.Дмитриевский не перестает, в меру сил, реабилитировать и Ленина, и военный коммунизм, и террор, и сталинскую систему как якобы исторически бывшие необходимыми для России.

5) Потому что, и уйдя от большевиков, С.Дмитриевский продолжает взывать: «Научитесь так, как они (большевики)…пользоваться всеми средствами для достижения поставленных целей… Станьте жесткими, жестокими, циничными, непримиримыми, нетерпимыми».

6) Потому что даже те, кто отнесся к С. Дмитриеве кому с доверием — я никогда не был в их числе, — и те вынуждены были печатно выразить сомнения относительно странной «двуликости» г. Дмитриевского: «своего» человека у Менжинских и Петерсов и — монархиста эмигрантского типа.

7) Потому что я не мог не считаться ни с признанием С.Дмитриевского, что он и ему подобные «лгали, унижались и подличали» (см. его книгу «Судьба России»), ни с его советом — «Остерегайтесь предателей и непроверенных людей!» (см. его книгу «Сталин»).

Вот мой ответ — краткий, но откровенный, «без черемухи». И в заключение — вопрос на вопрос, благо, «талмудическая» моя сущность все одно разоблачена:

Неужели сам г. Дмитриевский, «наедине с собой», серьезно считает себя, былого исполнителя велений Ленина и Сталина, а ныне вульгарного антисемита, в угоду своей болезненной идее обратившего в еврейство даже Луначарского и Коллонтай, неужели он на самом деле причисляет себя к «наиболее честным»?..[924]

Кстати, Устрялов, ознакомившись с последними статьями Дмитриевского, тоже поинтересовался, чем объясняется их «антисемитский душок» и «что это — тактика или “идеология”»?[925] Хотя переписка с Устряловым, похоже, на этом тоже оборвалась, Дмитриевский ответил своим оппонентам в статье «Не антисемитизм, но русскость», появившейся в «Младоросской искре» уже в феврале.

Полемизируя с одним из ближайших сотрудников Керенского — эсером С.М.Соловейчиком, который на собрании «Дней» назвал Дмитриевского «открытым антисемитом», тот, не соглашаясь с такой, мол, упрощенной характеристикой своих взглядов, запальчиво возражал, что много правильнее было бы считать его «открытым Русским», то есть борющимся за восстановление гегемонии русской нации, угнетаемой и унижаемой в России инородцами. Впрочем, утверждал Дмитриевский, и «сами Русские люди, в подавляющем большинстве, начали понимать, что быть Русским — это вовсе не вопрос подданства, но нечто гораздо большее, ко многому обязывающее, но многое и дающее: вопрос расы, крови»[926]

В отношении же сугубо «частного», еврейского, вопроса Дмитриевский формулировал свои взгляды так:

Еврейская нация в пределах России была до сих пор на особом положении. Она не участвовала подобно большинству других, даже чужеродных нам народов, в исторической работе по созиданию нашего государства. Наоборот, эта нация в значительной части способствовала разрушению государства Русского в его исторических формах, как способствует сейчас в значительной мере и осуществляет порабощение Русской нации. Всему этому были причины. В прошлом у еврейства было мало оснований любить Русское государство. Вместе с тем, будучи исторически чужды ему, как и Русской нации и ее культуре, они не могли по-должному ни понимать, ни ценить их — и их разрушения было им не жалко.

Все это было. Все это есть. Но вовсе не значит, что в наших планах о будущем мы должны настраиваться враждебно по отношению к еврейству. Вопроса о мести за что бы то ни было не должно быть, ибо это значило бы только вновь разрывать ров меж нами и еврейской нацией, вновь накапливать несправедливости, обиду, вражду. Зачем? К чему? Вот почему, если в будущем у нас вспыхнут стихийные еврейские погромы, мы не станем, конечно, их оправдывать, как это до некоторой степени делали народовольцы, но примем все меры к тому, чтобы погасить, подавить их в корне. Наша общая задача в отношении еврейской нации должна быть та же, что и в отношении прочих, чужеродных Русским, национальных меньшинств: создание для нее таких условий жизни, в которых она могла бы вести на территории нашей страны спокойное, обеспеченное, ничем не стесненное существование — и могла бы оказаться полезным сотрудником в осуществляемом Русскими дальнейшем строительстве их государства и их культуры. Этим сказано все.

Но мы не можем допустить политической и культурной гегемонии еврейской нации над Русской. Это уродливое явление в значительном масштабе имело место в нашей культурной жизни уже до войны. Еще в большей мере сказалось оно уже во всех областях жизни нашего государства в эпоху революции. Этого не должно быть. Или — или. Если гегемония Русских, то никакой другой — и ни в какой области жизни!.. Меня спросят, почему я говорю только о политической и культурной гегемонии. А экономическая жизнь? Здесь Русская революция уничтожила зависимость России от международного капитала. Следовательно, здесь гегемоном неизбежно должен быть и будет тот, в чьих руках политическая власть в стране. Таковы мои взгляды. Если кому угодно называть меня в какой-то их части “антисемитом” — пожалуйста! Но только: не выдумывайте, что это для меня основное и определяющее. Ибо это уже неправда. Не антисемитизм, но Русскость, открытая Русскость — вот в чем суть, вот к чему я зову!..

Но, комментируя рассуждения Дмитриевского относительно «вопроса расы, крови», редакция журнала «Новый град» решительно осудила его «материалистически-биологическое понимание нации»:

Ясно, что Россия имеет право на русскость, но забота о чистоте, красоте и правдивости нашего национального лица не имеет ничего общего с неонемец-кой выдумкой о древнерусской крови. Этот биологический материализм, отрицающий чужекровного инородца, ни на йоту не духовнее социологического материализма, отрицающего буржуя. В особенности нелеп он в применении к России, державное величие которой исторически связано с этнографическим богатством населяющих ее народностей. Этого факта не отрицает, впрочем, и Дмитриевский. Его открытая русскость, как он ни оговаривается, все же лишь обратная сторона скрытого антисемитизма. Что русские евреи не участвовали в созидании русского государства, это верно, но разве их участие в русской культуре и русской революции не дает им права на ту же степень русскости, которой Дмитриевский как будто бы не отрицает за прибалтийскими немцами…[927]

14. Парижские доклады

Под впечатлением победы гитлеровской партии в Германии, поддавшись было «соблазну» национал-социализма в дни, как определял «Новый град», «позорного наступления семидесятимиллионного немецкого народа на шестьсот тысяч евреев», младороссы «выписали» в Париж «национал-большевицкого теоретика русского антисемитизма — Дмитриевского».[928]13 марта он выступил перед французской аудиторией, а на следующий день — с докладом «О русском революционном национализме» в переполненном зале Musee Social на rue Las-Cases, где преобладали восторженные, охваченные праздничным настроением, молодые люди в провансальских темносиних беретах и с романовскими значками на отворотах пиджаков.[929]

«Окрылены младороссы, — иронизировал репортер «Возрождения» Л.Д.Любимов. — Радостно возбуждены младоросские вожди. Окруженный бывшими сановниками империи, эмигрантскими “фон Папенами” и “Гутенбергами”[930], благодушно беседует эмигрантский “Хитлер” — А.Л.Казем-Бек. И, словно адъютанты, сопровождают его младоросские Геббельсы, Фрики[931] и прочие…»[932] Но вместе с гордостью за победу гитлеровцев, язвил журналист, младороссов охватило, видимо, желание «быть точь-в-точь как германские национал-социалисты», ибо трудно иначе объяснить «наскоро состряпанную теорию», которую преподнес аудитории заезжий невозвращенец — «англизированный господин, еще молодой, в темно-зеленой рубашке, худой и лысеющий», с нарочито «изящной жестикуляцией» и «несколько томным голосом».

Хотя речь Дмитриевского неоднократно прерывалась рукоплесканиями, большинство младороссов восприняло ее с явным недоверием, — тем более, что, как свидетельствовал корреспондент «Последних новостей» Н.П.Вакар, доклад представлял собой «гладко написанную журнальную статью (сработанную в значительной степени при помощи клея и ножниц)», и в своем желании угодить аудитории «спина оратора слишком просительно изгибалась», а его голос звучал чересчур сладко и елейно.[933]

Начав с пространного выражения благодарности за предоставление ему «младоросской трибуны», являющейся-де «одной из немногих отдушин, какие есть сегодня у свободной Русской мысли», и вызвав гром аплодисментов сравнением Казем-Бека с Гитлером, Дмитриевский заявил, что существуют только два пути — «либо побеждать под знаменем национал-социализма, либо погибать на бастионах правой и левой реакции». Докладчик убеждал младороссов, что «если он молится еще, может быть, разными с ними словами», то, Затем, в течение получаса, Дмитриевский обозревал «народную» историю, которую в предшествующем столетии определяли, по его мнению, два общественных процесса, устремлявшихся-де к одной национально-социальной цели, но так и не слившихся в единую силу: «русское народно-революционное движение», представленное А.И.Герценом, М.А.Бакуниным и Н.Г.Чернышевским, и «русский монархический цезаризм» в лице императоров Павла I и Николая I, нашедший свое программное выражение в триединой формуле: «Православие, самодержавие, народность». Уверяя, что «основное назначение христианства — противостоять культуре иудаизма», и называя своей целью борьбу за «русскость» и возрождение «арийского идеализма», Дмитриевский уповал на скорое появление «русского Бонапарта», который, возглавив национальную революцию, перекинет мост к «твердому берегу» — наследственной монархии.

Хотя по мере того, как говорил Дмитриевский, «многих слушателей стало охватывать изумление», дружные аплодисменты, раздававшиеся по команде младороссов, создавали впечатление, будто «зал пребывает в трогательном восторге», но дальше, свидетельствовал Любимов, «началось нечто совсем странное»:

Не считаясь ни с историей, ни с элементарными истинами, С.В.Дмитриевский принялся доказывать, что идея русскости, гегемония русских в русской культуре была животрепещущей идеей первой половины девятнадцатого века. Идея эта пошла на убыль после Крымской кампании, начатой по инициативе «инородческого» международного капитала, страшащегося того, как бы Николай I не объединился с Бакуниным и русскость бы не восторжествовала. Мла-дороссы вновь все разом зааплодировали. Никто из них, видимо, не вспомнил, что идеей империи было именно объединение разных народов. Хитлеровский «расизм» задавил их и обезличил….[934]

Под одобрительные рукоплескания младороссов докладчик объявил «изменой» Февральскую революцию 1917 г.[935], вину за которую возложил, естественно, на «чужеродные элементы с нерусскими именами», лишившие русских… «русскости»! Для большей убедительности Дмитриевский процитировал юбилейную книжку «Современных записок», напирая на нерусские фамилии авторов и ставя в вину М.А.Алданову, что он начинает роман с «французской фразы»! Видимо, Дмитриевский упустил из виду, что так же начинается «Война и мир» столь некогда почитавшегося им Л.Н.Толстого. А вот как описывал упомянутый эпизод Вакар:

С многозначительным ударением Дмитриевский оглашает еврейские имена и отчества героев. «И это, — восклицает он, — русская литература? Отображение культурного лица эмиграции?..» Даже Сирин, хотя он и носит фамилию Набоков, «денационализировался в этой компании»: «Воспитанный среди обезьян, он сам стал обезьяной». Может ли Россия ждать добра от этих людей? Ведь если бы «февральская измена» была доведена до конца, они «продали бы Россию международному капиталу», превратили бы ее в «африканское Конго»… «Правильно поступили французы, выбросив из окон дворца Сен-Клу своих Вишняков и Кагановичей!» Над аудиторией проносится тень «Сионских протоколов». Эта часть речи г. Дмитриевского имеет наибольший успех.[936]

Уже после окончания собрания некоторые из присутствовавших указывали докладчику, что величайшему гению русской литературы вряд ли бы пришлись по душе «московитские» заявления Дмитриевского, на что он «кокетливо улыбнулся и, разведя руками, заявил: “Я не очень-то долюбливаю Пушкина…”».[937]

18 марта перед той же аудиторией Дмитриевский выступил с докладом «Прогулка по правящей Москве», начав со сравнения себя с В.Г.Белинским, на которого «тоже нападала демократия того времени», но, подобно великому критику, он, мол, не сдастся, даже несмотря на «обстрел» изданий, «монополизировавших общественное мнение эмиграции». Затем в течение получаса оратор пытался объяснить, почему «отказался от мягкого кресла полпреда» и как это вышло, что он бросил свой якорь «на внешнем рейде младоросской гавани», отказывая всем другим организациям, которые зовут-де его стать их «вождем». Выпады против демократов и антисемитские намеки докладчика по-прежнему имели шумный успех у обладателей «провансальских беретов», вызывая их смех и рукоплескания[938].

«Меня обвиняют, — ехидно возражал Дмитриевский, — что я охаял всю русскую литературу. Это неправда: русской литературы я не касался… А та, о которой я говорил, может быть и талантлива, но нам-то она не нужна»! Дмитриевский повторял, что он — «не погромщик», но решительно не согласен с происходящим в России «погромом русской нации», хотя борьба за «русскость» сводилась у него опять же к борьбе с «еврейским засильем». На замечание из зала, что разве не евреи убили М.Урицкого, В.Володарского и даже стреляли в Ленина, докладчик пренебрежительно бросил, что не верит, будто террористами двигали «патриотические чувства», а на вопрос, правда ли, что Россию превратят в «новую Палестину», ответил предложением отправить в Биробиджан «Современные записки» с «Последними новостями».[939] Этим он вызвал новый взрыв хохота и неистовые аплодисменты младороссов, отметивших в своей газете совпадение основных положений «революционного национализма» Дмитриевского с установками их собственной программы.[940]

Об отношении к столь кардинальной эволюции политических взглядов «русского бонапартиста» со стороны той части эмиграции, которой претили его оголтелый национализм, нескрываемый антисемитизм и профашистские настроения, пожалуй, ярче всего говорит убийственно презрительное стихотворение Дон Аминадо, снабженное вдобавок, в качестве эпиграфа, пушкинскими строками: «От дедушки-болвана / Какого ждать добра?»[941]:

Вкрутую — Достоевский,

Всмятку — Казем-Бек,

А, в общем, Дмитриевский,

Способный человек.

Он временных и вечных

Ведет созвездий счет,

И звезд пятиконечных

Есть первый звездочет.

В руках его вализа[942],

В мозгах его дыра…

От душки-блюдолиза

Какого ждать добра?

Зародышем советским

Полез на абордаж,

И выкидышем светским

Заканчивает стаж.

И ясно в откровенном

Признании его:

— Хочу быть фисдэшьеном[943],

И больше ничего!

Но как он не неистов,

А в публике трунят:

— Таких бонапартистов,

Топить бы как щенят!

Топить их, не топить их,

А в нынешние дни,

При нынешних событиях

Щенята-то, они,

Хоть мелочь, хоть уродцы,

А все же примечай…

Не то еще колодцы

Отравишь невзначай,

И всех тебе мизеров

Откроется пора!

— От этих фокстерьеров

Какого ждать добра?[944]

Правда, в «Младоросской искре» тут же появилась заметка на «злобу дня», в который указывалось, что «развязный стихоплёт Дон Аминадо страшно разозлился на С.В.Дмитриевского и посвятил ему целое “стихотворение”, о художественных достоинствах которого можно судить хотя бы по его началу». Иронизируя относительного того, что «муза, видимо, изменила “испанцу” из “Последних новостей”», ибо «он разражается дальше уже площадными ругательствами», «Младоросская искра» ядовито вопрошала: «Можно ли сомневаться в разложении парламентаризма, раз сами его сторонники уже не могут оставаться в пределах тех выражений, которые принято называть “парламентскими”?»[945]

Уже в мае, ссылаясь на помещенные в «Последних новостях» отчеты о парижских докладах невозвращенца, рецензию на его новую книгу и стихотворный фельетон Дон Аминадо (вновь укорявшегося за то, что он ругает невозвращенца «“сукиным сыном”, переведя это выражение на французский язык, вероятно, из нелюбви к отечественной грубости»), «Младоросская искра» напечатала статью «Покойники высказываются», автор которой, Я.Н.Горбов, делал глубокомысленный вывод, что «как Хитлера, так и Дмитриевского не “прияли” только потому, что они не демократы»[946].

15. «Теоретик русского расизма»

Но в октябре 1933 г. Дмитриевский разразился статьей «О самом важном», от которой даже младороссы посчитали необходимым отмежеваться, сопроводив ее редакционным примечанием под символичным заголовком: «Расизм или Национализм?»:

Печатая статью своего сотрудника С.В.Дмитриевского по жгучему «еврейскому вопросу», «Младоросская искра» отмечает, что младоросская идеология не является «расистской».

Младоросское движение основано на национализме — начале, в котором, по преимуществу, утверждается примат духа, культуры. Расизм — начало, в котором, по преимуществу, утверждается примат крови, — не может быть объединяющим началом в огромной и разноплеменной России.

В силу сказанного «еврейский вопрос» не переносится младороссами в плоскость расизма и рассматривается ими в Русской действительности как вопрос «меньшинственный». Отношение к Русскому еврейству в Молодой России и его положение среди народов Империи будет зависеть от него самого и от его собственного отношения к России.[947]

Но что же такого особенного написал Дмитриевский в своей пространной статье, если даже его союзники разглядели в ней проявление «расизма»? Ведь тем самым «Младоросская искра» соглашалась с редакцией «Нового града», пенявшей ей, что «русскость» Дмитриевского «не соединима» с «верою в дух»[948], а отражает лишь пагубное влияние зоологического антисемитизма гитлеровской партии с ее «изуверским отношением» к еврейскому населению Германии[949].

Увы, отбросив прежнюю «умеренность», Дмитриевский писал о «самом важном», то есть о якобы порабощении «арийских» народов «темными» силами «победоносного» еврейства, из-за чего «Эйнштейны и им подобные — “гордость человечества”», местечковый Шагал «заменил Рафаэля», а клоун Чаплин стал «великим» актером. «Подумайте только, — сокрушался вчерашний большевик, — на сто шестьдесят миллионов населения Русской страны приходится что-то три с небольшим миллиона евреев, но на музыкальном конкурсе всей страны выделяются и премируются только евреи!» Возмущаясь тем, что новое поколение «культурного слоя» России «будет преимущественно еврейским», Дмитриевский уверял, будто именно «еврейские поработители» уничтожают «миллионы носителей чистоты Русской крови» и оттесняют их от управления государством, из-за чего фактическим властителем в СССР является уже не Сталин, а Каганович, мечтающий-де о роли «вполне самодержавного кагана России»![950]

Вину за укрепление в стране «еврейской власти» Дмитриевский возлагал на международный еврейский финансовый капитал, поспешивший, мол, устранить и самого Ленина, когда тот якобы «стал отходить от марксизма, переходить на Русские пути, становиться тем самым опасным еврейству»! Последнее звучало уже как чистый бред, но Дмитриевский серьезно объяснял, что «капитализм есть создание еврейства», а «цели еврейского капитализма и еврейского коммунизма одни: уничтожить все, сколько-нибудь экономически и духовно самостоятельные, слои арийских народов и сделать своим рабочим скотом прочую их массу».

Все это писалось уже после того, как евреи в Германии были изгнаны из всех государственных, научно-образовательных, культурных и медицинских учреждений, лишены права заниматься производством, торговлей, юридической практикой и т. д. Но Дмитриевский оправдывал действия гитлеровцев, с иронией заявляя, что когда, мол, «проснувшийся и обретший свое подлинное мерило ценностей народ выбрасывает Эйнштейнов за ненадобностью» и «ради своего и общечеловеческого освобождения ссаживает с мест и лишает их ужасающего влияния некоторое число хищных паразитов, — это уже “преступление против культуры”, об этом трубят все иерихонские трубы, и в Лиге господствующей нации стоит вой и плач, как на реках вавилонских». Правда, отнюдь не «еврейские поработители», а именно чистокровные «арийцы» из столь восхищавшей «не погромщика» Дмитриевского гитлеровской партии будут поголовно и изобретательно уничтожать миллионы ни в чем неповинных людей, не щадя ни детей, ни женщин, ни стариков, только лишь потому, что они родились евреями…

После статьи «О самом важном» дружественный союз между Дмитриевским и младороссами распался, ибо они не только не поддержали его антисемитский «расизм» и воинственный «активизм» в отношении сталинского режима, но и, учитывая притязания Гитлера на российскую территорию, встали на позицию «оборончества», выраженную формулой: «Освободиться внутри и защититься вовне». А Дмитриевский еще в мае 1932 г. в связи с дебатировавшимся тогда вопросом о войне с Японией, отвечая на анкету «Младоросской искры» по поводу допустимости интервенции против СССР, открыто заявил, что не видит в этом ничего плохого. «Во всем мире, — пояснял он, — образовался теперь фронт национальных сил, ведущих ожесточенную борьбу с марксизмом-коммунизмом. Почему же русским национальным силам нельзя включиться в этот фронт и в его рядах не начать искать и не найти союзников?»[951]

Дмитриевский считал, что война желательна и полезна, ибо даст выход национально-революционной энергии народа, быстро превратившись в гражданскую, освободительную. «Зарубежный политик, профессор Милюков, боится ее, — иронизировал Дмитриевский. — Не дай бог, говорит он, чтобы Русские стали опять стрелять в Русских. Неверно, не Русские будут стрелять в Русских, но Русские в коммунистов-марксистов. Громадная разница». Полагая, что «в обстановке войны удастся освободить часть русской территории и сделать ее базой национально-освободительного движения», Дмитриевский «всячески приветствовал» идею создания «буферного» государства при обеспечении в нем «русской и народной власти»[952], а свою позицию в отношении интервенции обосновывал так:

Положим, моя страна порабощена чужеземными завоевателями. Я от имени стремящегося к освобождению народа заключаю договор с другими иностранцами, чтобы при их помощи вытеснить завоевателей, поднять народное восстание против них. Изменник я своему народу? Нет. Но ведь примерно то же происходит сейчас в нашей стране. Те же чужеродные завоеватели, ненавистные народу, при помощи части иностранцев властвуют в ней.[953]

Правда, всего через несколько месяцев, Дмитриевский напишет Милюкову, что тот, мол, его неправильно понял:

Собственно ведь то, что я мыслю себе под «буферным» государством, не совсем подходит под это определение — и совсем не подходит под то, что разумеют зарубежные некоторые генералы и политики. Для меня «буферное» государство это временный отрыв части русской территории не извне, не силами иностранных штыков, а изнутри, частями отколовшейся красной армии. Отчасти, повторяю, но только отчасти, могут быть использованы в таком временном государственном образовании некоторые национальные круги заграничной молодежи. Но вовсе не значит, что такое новое образование должно призвать себе, как варягов, русскую эмиграцию. При всем этом я исхожу не из того, из чего, как я слышал, исходят некоторые «активные» генералы, что Япония разобьет СССР, а из обратного положения, что при единоборстве Россия рано или поздно выйдет из борьбы победительницей. И вот в этом случае, если бы такая борьба сразу не привела бы к полному сдвигу и переменам внутри России, возможно образование временно отделенной государственной ячейки. Но все это планы весьма смутно отдаленные и в общем мало в данный момент, при новых комбинациях и новой расстановке сил и внутри и вне страны, вероятные.[954]Неизвестно, обращался ли уже тогда Дмитриевский в посольство Японии, с которым впоследствии наладит активное сотрудничество, но, еще юля в переписке с Милюковым, он явно не ограничился пустой риторикой в отношении прозвучавшей в его «анкете» идеи о заключении «договора» с «иностранцами» (прежде всего, единомышленниками из гитлеровской партии) с целью освобождения России от тех, кого считал ее «чужеродными завоевателями». Во всяком случае, уже 31 июля 1933 г. германский посол в Стокгольме информировал Берлин о том, что невозвращенец Дмитриевский, являющийся-де весьма авторитетным специалистом в области национал-социализма и еврейского вопроса, обратился к прослужившему несколько лет в Москве атташе Курту Брунхофу для обсуждения возможности совместных действий в борьбе против режима «Кагановичей».[955]

В прилагаемом 7-страничном отчете с изложением содержания беседы отмечалось, что СССР, по убеждению Дмитриевского, является одной из главных опор антигерманского фронта, создаваемого враждебными Гитлеру силами с целью политической изоляции и фактического уничтожения страны победившего национал-социализма. Это подтверждается-де ускоренным экономическим и военным сближением СССР с Францией и его участием в создании блока «малых держав». В дальнейшем ожидается прогресс и в отношениях с США, ибо лица, считающиеся наиболее влиятельными советниками американского президента, принадлежат к тем самым кругам, которые в свое время сделали все от них зависящее, чтобы революция в России стала возможной, и с самого начала поддерживали Троцкого как своего агента. Характерно, продолжал Дмитриевский, что под давлением этих кругов Троцкий склонен пойти на мировую с Кагановичем, ставшим-де настоящим «еврейским диктатором России», а якобы состоявшиеся в 1932 г. переговоры их представителей в Копенгагене доказывают, что американские «спонсоры» поставили своей задачей «объединение и мобилизацию всех еврейских сил в России».

Дмитриевский считал, что единственный способ воспрепятствовать столь зловещим планам заключается в превращении СССР в национал-социалистическое государство, которое тогда бы неизбежно «маршировало плечом к плечу с Германией» и стало естественным союзником Японии, а блок трех этих держав составит непобедимую силу, вполне способную определять весь ход мировых событий. И, хотя еще преждевременно рассматривать возможности, вытекающие из развития такого сценария, то есть «образования русско-германского национал-социалистического блока», можно предположить, что проблемы, связанные с перенаселенностью территории рейха, были бы решены мирным путем. Ведь для освоения российских просторов «в интересах обеих наций» потребуется огромное количество немецких специалистов, и, направляя мощный поток колонистов в свои восточные районы, СССР обеспечит Германию различными видами сырья, способствуя таким образом укреплению экономической мощи союзника.

Атташе Брунхоф указывал, что, хотя, на первый взгляд, идея превращения СССР в национал-социалистическое государство кажется фантастической, у Дмитриевского нет, мол, ни малейших сомнений в реальности этого плана, который, по его словам, вытекает из широко распространенной среди русского населения ненависти к евреям, самонадеянно примеряющим-де на себя «роль правящего класса». На основании собственного опыта и наблюдений Дмитриевский пришел к твердому убеждению, что Россия более, чем любая другая страна, подготовлена для восприятия национал-социализма, и настоящий момент особенно благоприятен. Русская революция, с очевидностью доказав, что марксистская идеология способна только ввергнуть страну в разруху, нищету и голод, вызвала в русском народе неимоверный прилив столь не достававшего ему ранее национального чувства, осмысление еврейского вопроса.

«Ненависть к марксизму и антисемитизм достигли в современной России беспрецедентных размеров», — уверял Дмитриевский, указывая, что низшие и средние звенья партийно-государственного аппарата становятся теперь наиболее восприимчивым объектом пропаганды национал-социалистических идей, ибо чувствуют угрозу своему положению. Ведь в то время, как еврей Каганович встал у кормила власти, Сталин остается-де совершенно инертным, «влияние его равно нулю», а все ключевые посты в СССР систематически замещаются евреями, в руках которых сосредоточилось руководство политической полицией, армией, внешней политикой, торговлей, промышленностью и сельским хозяйством. Кроме того, садился Дмитриевский на своего конька, евреи контролируют искусство, литературу, науку и даже «заняли 76 % всех высших академических должностей». Но такое недопустимое положение не ускользнуло от внимания русского народа, который ведет, мол, постоянную незримую борьбу с евреями. Ситуация усугубляется чисткой, затеянной Кагановичем в партии с целью устранения враждебных ему элементов[956], а это лишь увеличивает число недовольных.

Дмитриевский заявил о своем намерении основать журнал (ежемесячный или выходящий раз в две недели), который объяснит русским людям, «к чему надо стремиться, за что бороться и под какие знамена вставать». То есть издание займется пропагандой национал-социалистических идей, уделяя значительное внимание теории и практике гитлеровского движения как с целью иллюстрации эффективности его применения в Германии, так и для противодействия антифашистской контрпропаганде, которая ведется в советской печати и большинстве эмигрантских изданий. Дмитриевский говорил, что если именно он возьмется за редактирование такого органа, то это получит общественный резонанс в партийно-государственных кругах и будет способствовать организации ядра будущего русского национал-социалистического движения. Но выпускать журнал следует не в Германии, а в третьей стране — такой, например, как Швеция, — дабы избежать вероятных обвинений в связи редакции с официальным Берлином. Считая также «желательным в интересах дела» издать серию книг по идеологическим вопросам русского и германского национал-социализма, Дмитриевский просил немцев об оказании ему финансовой поддержки, подчеркивая, что успех проекта будет «и в интересах Германии».

На возражения Брунхофа, что официальный Берлин не может поддержать пропагандистскую кампанию против московского режима, с которым имеет давние политико-экономические связи и которому предоставил кредиты на миллионы марок, Дмитриевский ответил, что с учетом существующей международной ситуации у Германии просто нет иной альтернативы. События последних недель доказали, что СССР под влиянием своего «еврейского диктатора» Кагановича переходит на сторону Франции, одновременно пытаясь восстановить отношения с еврейскими финансовыми тузами в США. Если те пойдут на уступки, то Москве придется заплатить за это присоединением к антигитлеровскому фронту, и единственный способ предотвратить такое развитие событий — утверждение национал-социализма в СССР.

Отчет Брунхофа был направлен германскому послу в Москве «русофилу» Герберту фон Дирксену, который в докладе в Берлин, от 14 августа 1933 г., не указывая на то, что реальным правителем России является все же Сталин, и не подвергая сомнению тезис Дмитриевского относительно якобы тесного союза между еврейскими банкирами в США и еврейскими большевиками в СССР, доказывал, что любая поддержка русского национал-социализма стала бы фатальной ошибкой для Германии. Предупреждая МИД, что в обозримом будущем идеи Дмитриевского не имеют шанса на успех, фон Дирксен отвергал саму возможность создания массового движения против системы власти в СССР путем контрабандного ввоза туда нацистской литературы.

Более того, ссылаясь на опыт своей многолетней службы в Москве, германский посол считал, что за Дмитриевским, настроения которого несомненно известны в ОГПУ, установлено самое тщательное наблюдение с целью выяснения его контактов. «Уже это, — подчеркивал фон Дирксен, — является вполне достаточной причиной для того, чтобы запретить дальнейшие встречи германских официальных лиц с Дмитриевским. Поддержку Дмитриевского с его идеями могут расценить здесь как решающее доказательство враждебных намерений Германии, что станет самым надежным способом для полного разрушения германо-советских отношений». На Вильгельмштрассе рекомендации фон Дирксена приняли, видимо, во внимание…

Но 1 августа 1934 г. в Берлине возобновилось издание эмигрантской газеты «Новое слово», содержание очередного номера[957] которой свидетельствовало, как негодовало советское полпредство, о том, что, несмотря на его протесты, «организация и деятельность “русских национал-социалистов” в Германии до сих пор не прекращены».[958] Примечательно, что в упомянутом номере была напечатана большая, на двух страницах, статья Дмитриевского «О том, чего не нужно», в которой он вновь гневно разоблачал и клеймил врагов национал-социализма:

Это — не подлинная, не народная, не национальная, не арийского мира Европа, какова она, по сути, есть и должна быть, — но фальшивая, фантастическая, выдуманная и сделанная вековечным врагом арийства — еврейством, принятая за действительность и за идеал «просвещенной» денационализированной чернью, всеми подлинными идиотами и подлинными проходимцами, Европа грязи и разврата еврейских банков и бирж, порочной «демократии», кровавого «социализма», классовой эксплуатации и классовых противоречий, лживой науки, гнойной морали, — Европа еврейской «культуры».[959]Столь же злобно был настроен Дмитриевский и по отношению к отвергшей его эмиграции, ибо, доказывал он, это — «Русские в атмосфере, созданной нашими “либералами”, “просветителями”, “западниками”, нашей собственной верхушечной чернью, собственными идиотами и мерзавцами, чужеродными идеями и чужеродной кровью растленными, родину забывшими, самобытность национальную потерявшими, возжелавшими сами быть “европейцами” — и потому равно далекими и России, и Европе, и всему арийскому миру». Считая, что спасение — «и наше, и всех других» — возможно только через «всемирную общность арийскую», ибо «под кнутом нынешних чужеродных властителей Русской земли» население ее «теряет самое большое свое достояние, чистоту своей арийской крови», Дмитриевский нравоучительно пояснял:

Надо знать: нацию создает, самобытность ее определяет не внешнее, не случайное, но то, что внутри нас и вечно, — кровь. Нация — это раса. Историческая раса. Сильна, чиста кровь — сильна нация; слаба кровь, отравлена — нация погибает. Все наше несчастье в том, что мы — слои Русской нации, исторически призванные к руководству, — это все забыли. За это и платимся. От того и уродливый противонациональный и противонародный поворот нашей революции. От того и позорная бесполезность полутора десятка лет «национальной» борьбы. От того, несмотря на эту борьбу, и нет сейчас России, а есть колония чужеродных врагов — СССР.

Призывая вернуться «на свою, на Русскую, на Русско-Азиатскую почву», Дмитриевский предлагал «всем: и тем, кто физически сейчас на Русской земле, и тем, кто за ее рубежами», — «очиститься от всего чужого» (по рецепту Гитлера!?), ибо, возмущался автор:

Если русскими называть всех тех, кто по паспорту или по анкете числится Русским, если Русским называть все то, что создавалось на пространстве Русской земли и на Русский счет, хотя бы и не Русской кровью и духом, если Русское все, что Русскими буквами печатано и подписано, — тогда, конечно, вся культура наших последних десятилетий Русская.

Но тогда и «Последние новости», и «Сегодня», и «Современные записки», и т. д. — Русские газеты и журналы, и все политические партии наши — Русские, и Винавер, и Вишняк с Соловейчиком, и Бунаков — Русские, и Милюков делает Русское дело, и Ландау с Варшавскими — Русские публицисты и «националисты»; тогда и Блок — Русский поэт, и Венгеровы, Айхенвальды, Адамовичи и пр. — Русские критики, и Эренбург[960] и Алданов — Русские писатели, и Марк Шагал — Русский художник, и балет Йосса[961] — Русский балет и т. д. и т. д. Все тогда Русские, вся та свора чужеродцев, что проникла последние десятилетия во все поры Русской жизни, все отравляла, все искажала.

Дмитриевский уверял, что «единственная сила, которая начала и может довести до конца дело возрождения мира, — силы национального социализма», ибо «сегодня есть освобожденная национальной революцией Германия, сегодня Япония освобождает Азиатский Восток» (!), и «еврейско-капиталистической мировой власти грозит смертельная опасность», из-за чего она ищет союзника в лице СССР. Но, сетовал Дмитриевский, «в связи с той перестройкой, какая произошла в рядах мирового еврейского империализма, национальная волна революции в России прибита книзу», и «совершенно нельзя надеяться в данный момент на эволюцию советских верхов — преимущественно сплошь почти сейчас еврейских». Отсюда, мол, «всякие признания и договора, отсюда старания ввести СССР в Лигу Наций», признание его «сочленом “цивилизованного” мира». Зато, негодовал Дмитриевский, «посмевшую освободиться Германию» и «посмевшую освобождать других Японию» «надо всеми мерами душить, как надо душить, — в частности, в Русской среде — всех тех, кто с ними, кто за них, за арийский мир, за арийскую победу». Это уже было о себе, любимом…

Но и в профашистском «Новом слове» Дмитриевский оказался тоже не ко двору, о чем не без издевки писали столь ненавистные ему «Последние новости»:

В августе 1934 г. «Новое Слово», наконец, начало выходить под редакцией Дурова. Прежде всякого иного действия новоиспеченный редактор срочно вызвал из Стокгольма в Берлин величайшего теоретика русского расизма С.В.Дмитриевского. Для бывшего управляющего делами Наркоминдела настал долгожданный исторический час. К этому часу С.В.Дмитриевский готовился уже с конца 1932 г., когда, своевременно оценив обстановку, он выпустил на шведском языке пространный труд о Гитлере. Для него «Новое Слово», разумеется, являлось только трамплином для деятельности более высокой и почетной. Едва оглядевшись в Берлине и написав две-три статьи, С.В.Дмитриевский помчался в Нюрнберг представлять Россию на заседавшем там международном антисемитском конгрессе[962]. Что именно разыгралось в Нюрнберге, в точности неизвестно. Но С.В.Дмитриевского на конгресс не пустили. Не задерживаясь больше в Берлине, он немедленно проследовал назад в Стокгольм.[963]

16. «Мы, Русские…»

Еще 31 марта 1931 г., отмечая, что Дмитриевский «недавно опять выступил с клеветнической статьей», Коллонтай успокаивала себя: «Он собирается эмигрировать в Париж. Здесь его карта бита. От него отшатнулись его прежние друзья, и ни белогвардейцы, ни консерваторы шведские уже не могут его использовать».[964] В другой записи, от 25 ноября, Коллонтай вновь клеймила невозвращенца: «Худший враг наш — мерзавец, изменник Дмитриевский, он все еще в Швеции и под псевдонимом изредка пишет в правой прессе. На очереди мои повторные демарши убрать его отсюда». В примечании к дневнику Коллонтай уверяла, будто «в следующем году Дмитриевский уехал во Францию»[965], но это уже была заведомая ложь.

Несмотря на кратковременные поездки в Париж, Прагу и особенно часто в Берлин, Дмитриевский по-прежнему жил в Стокгольме, где работал над своей новой книгой о… Гитлере! Кстати, сообщая об этом еще в декабре 1931 г., рижская «Сегодня» указывала, что в сочувствии невозвращенца к нацистскому «вождю» Германии нет, мол, ничего странного, ибо вся предыдущая литературная работа говорила о «колебаниях симпатий г. Дмитриевского между коммунистическим сталинизмом и крайне правым национализмом».[966]

В 1933 г. первая из семи глав книги «Гитлер» вышла отдельной брошюрой[967] в переводе, с предисловием и даже прочувствованным стихотворением одного из лидеров шведских национал-социалистов Карла-Эрнфрида Карлберга в его издательстве “Svea Rikes Forlag”. В 1934 г. он же выпустил книгу полностью[968], но выбора у автора, по сути, не было: никто из респектабельных издателей не желал теперь сотрудничать с Дмитриевским ввиду его репутации певца гитлеризма и обличителя «еврейского заговора». А ведь «Судьба России»[969] и «Сталин»[970] увидели свет в крупнейшем шведском издательстве “Albert Bonniers Forlag”, владелец которого, Карл-Отто Бонниер, происходил из еврейской семьи, перебравшейся из Дрездена в Копенгаген и оттуда в Стокгольм еще в начале XIX века. Да и переводчиком упомянутых книг был еврей Иосиф Ривкин — основатель левого авангардистского журнала “Spectrum”, познакомивший шведского читателя с произведениями И.Бабеля, И.Ильфа и Е.Петрова, В.Инбер, И.Эренбурга и других советских писателей.

В своей книге, изображая Гитлера «ниспосланным Богом народным канцлером Германии» и «великим провозвестником» идей, которые «освободят человечество», Дмитриевский тепло рассказывал о «рождении, борьбе и победах немецкого национал-социализма» и, с воодушевлением описывая «героическую» жизнь своего кумира — «спасителя немецкого народа и всей цивилизации», останавливался, главным образом, на событиях 1919, 1923 и 1933 гг. Автор также давал живые портреты «нациста номер два» Германа Геринга[971], главного пропагандиста Йозефа Геббельса, «философа расизма» Альфреда Розенберга (выходца из России!) и специалиста по «расовой доктрине» Вальтера Дарре. «У Дмитриевского скорее религиозное отношение к личности Гитлера», — отмечает профессор славистики Гётеборгского университета Магнус Юнггрен:

Гитлер послан Богом. Он создал великую идею. Поражает нацистская дисциплина: немцы всецело подчиняются Гитлеру, ибо он выражает волю народа. И этот народ никогда не будет заниматься еврейскими погромами, так как без кровопролития совершает замечательную революцию. Если же евреи победят, то это будет означать порабощение человечества и конец национальной культуры?[972]

В 1935 г. в том же “Svea Rikes Forlag” Карлберг выпустил еще одну книгу Дмитриевского — «Люди и дела»[973], в качестве переводчика которой значился “S.Holmgard”. Но за псевдонимом скрывался не кто иной, как сам автор, а о характере книги говорят названия и тематика ее глав: «Люди переходных времен» (о Наполеоне), «Создатель нации» (о Костюшко), «Пилсудский», «Кромвель», «Народный вождь без народа» (о Гарибальди), «Трагедия Толстого», «Евангелист смерти» (о Марксе), «Жизненная драма Карла Маркса», «Страница из жизни Маркса», «Из детских лет Троцкого», «Политические ошибки еврейского империализма», «Об антисемитизме» (Дмитриевский полемизировал со шведским ученым еврейского происхождения, защищая «святого» черносотенца С.А.Нилуса, издавшего и прокомментировавшего «Протоколы сионских мудрецов»), «К психологии еврейского империализма» (о «гениальном» создателе «нордической теории» Х.С.Чемберлене), «Фальшивая романтика» (о фильме «Ротшильды»), «О карьере Ротшильдов», «Ужин в революционное время» (о планах «советизировать» Германию в 1923 г.), «Предок русской революции» (о М.Натансоне), «Герои или злодеи?» (о народовольцах), «Красная война» (о борьбе советского правительства против буржуазного мира), «Фуше русской революции» (о Г.Ягоде), «Политический ужин с музыкальным десертом» (о приеме в китайском посольстве в Москве), «Чичерин» (о «слабом» и «боязливом» идеалисте, окруженном большевистскими циниками), «Обыкновенная советская история» (о жене полпреда В.Довгалевского, состоявшей-де агентом ГПУ), «Новые люди» (о писателе А.Авдеенко, недавнем беспризорнике).

После выхода книги «Дела и люди» Дмитриевский оказался почти в полной изоляции (но отнюдь не «блестящей», которую ему некогда желал Устрялов[974]), ибо шведская демократическая печать окрестила его «русским мракобесом», а эмигрантские «Последние новости» с издевкой провозгла-! сили «величайшим теоретиком русского расизма»[975]. Не найдя понимания у соотечественников, Дмитриевский все больше писал для консервативной; “Svenska Dagbladet” и симпатизировавшей нацистам “Nya Dagligt Allehanda”, і в которой, зачисленный в штат ее постоянных сотрудников, проработал до середины 1936 г. Той же осенью, по предложению бывшего главного редактора “Svenska Dagbladet” 72-летнего Хелмера Кея, Дмитриевский (вместе с еще одним известным шведским журналистом, тоже большим поклонником фашизма, доктором Бьёргом Брилиотом) стал одним из учредителей и фак-; тически руководителем информационного агентства “Interna Service” («Вну-; тренняя служба»), которое до 1941 г. выполняло заказы ряда крупных американских, британских и скандинавских компаний, в том числе “L.M.Eriksson”, “ASEA” и т. д.[976]

Но параллельно Дмитриевский сотрудничал в изданиях шведских единомышленников Гитлера — журналах “Den Svenske Nationalsocialisten” («Шведский национал-социалист») и “Sverige Fritt” («Свобода Швеции»), — и принимал участие в деятельности финансировавшегося Карлбергом нацистского общества “Manhem”: на его собраниях он выступил с докладами? «Россия — неизвестная страна» (4 декабря 1936 г.), «Заговор против царя» (19 марта 1937 г.), «Неизвестный Сталин» (13 ноября 1939 г.).[977] В начале второй мировой войны Дмитриевский возобновил свои отношения и с германскими нацистами: во всяком случае, 20 сентября 1940 г. шеф главного управления имперской безопасности Рейнхард Гейдрих проинформировал министра иностранных дел Йоахима фон Риббентропа о встрече одного из своих агентов с «поборником русского национал-социализма».[978] Но Дмитриевский, который по-прежнему уверял, будто сохранил некие «контакты» в Москве, был озабочен, похоже, не столько свержением ненавистного ему режима «Кагановичей», сколько укреплением советско-германского альянса.

Подход Москвы к международным делам, подчеркивал Дмитриевский, определяется пактом Сталина-Гитлера, следствием которого стало изгнание огромного количества евреев с ключевых государственных постов. Но евреи пока еще превалируют на нижнем этаже «коммунистической машины», а «долгосрочной целью кремлевских лидеров является альянс с еврейской плутократией и создание мирового фронта против Германии». Правда, если в июле 1933 г. Дмитриевский говорил Брунхофу, что главная задача русского национал-социалистического движения заключается в «устранении еврейского правящего класса», то в сентябре 1940 г. он убеждал агента Гейдриха, что заменить евреев в СССР пока еще невозможно из-за недостатка квалифицированных работников.

Но евреи, остающиеся на государственной службе, уверял Дмитриевский, готовы к сотрудничеству с Германией «ради своей карьеры», а враждебные настроения сталинского руководства к нацистам будут преодолены, если Гитлер не совершит фатальную ошибку, развязав войну против СССР. В случае, если этого не случится, сотрудничество между Берлином и Москвой будет становиться год от года теснее и со временем приведет к кардинальной трансформации всей структуры сталинского государства, в котором неизбежно восторжествует национал-социализм. Таким образом Германия избежит военного столкновения и будет в состоянии влиять на СССР мирным путем, что особенно важно, ибо «разрушение советской державы представляет опасность для всего Запада, а мощная Россия необходима Европе как бастион на Дальнем Востоке».

Гейдрих считал, что цель Дмитриевский заключается в том, чтобы создать впечатление, будто никакой военной угрозы со стороны СССР не существует. И, естественно, задаваясь вопросом (который, впрочем, и по сей день остается без ответа!), действует ли Дмитриевский по собственному побуждению или по чьему-то приказу, Гейдрих высказывал предположение, что и «новейшая секретная информация» из Москвы, на которую ссылается невозвращенец, и вообще все его якобы «тесные» контакты с советскими чиновниками могут быть не более чем вымыслом.

В период войны Дмитриевский подвизался в Стокгольме при посольстве Японии, которая, являясь союзницей нацистской Германии, еще в апреле 1941 г. заключила с СССР пакт о взаимном нейтралитете и исправно соблюдала его. Но, числясь «советником по европейским и русским социальным и культурным вопросам» (или, как сказано в его некрологе, «культурным атташе»[979]), Дмитриевский работал дома, куда один из японских дипломатов, некто доктор Кода, «весьма образованный», приходил слушать рефераты и военно-политические комментарии невозвращенца.[980] Тогда Дмитриевский сравнительно благоденствовал, но после разгрома фашизма оказался на положении безработного изгоя и сетовал, что умрет с голоду, если не произойдет чуда.[981] Ему приходилось распродавать нажитое имущество, картины жены…

В 1946 г. Дмитриевскому отказали в предоставлении шведского гражданства, хотя за него ходатайствовал экс-министр иностранных дел Кристиан Гюнтер, и лишили пособия по безработице: не имея желания заниматься физическим трудом, он неоднократно отвергал вакансии на разных фабриках, которые ему предлагало бюро по трудоустройству. Семья выжила лишь благодаря авансу в тысячу крон, выданному издательством под будущую книгу Дмитриевского, но, бедствуя, он по-прежнему занимал большую пятикомнатную квартиру в одном из самых престижных кварталов Стокгольма.

Уже в апреле 1947 г. Дмитриевский обратился к своему влиятельному знакомому, министру социального обеспечения Густаву Мёллеру, с просьбой о содействии в получении им хоть какой-то интеллектуальной работы. Тот переадресовал Дмитриевского к новому министру внутренних дел Моссбергу, который принял его весьма любезно и дал совет заняться историкоархивной деятельностью. Но, увы, несмотря на высокую протекцию, комиссия по делам иностранцев упорно отказывала Дмитриевскому в разрешении поступить на службу в Государственный архив Швеции, напоминая о прежних связях невозвращенца с нацистами, его антисемитизме и филиппиках в адрес западных демократий.

В ответ Дмитриевский слабо оправдывался, что он лишь предрекал эпоху «цезаризма», которая всегда следует, как переходный период, за большими историческими потрясениями, но ведет-де к торжеству «новой демократии». Что же касается обвинений его в антисемитизме, то, являясь последовательным националистом в отношении любого народа, он никогда, мол, не испытывал особой неприязни к евреям, а ныне только приветствует создание ими своего государства с ассимиляцией тех из них, которые откажутся от переселения на историческую родину. Наконец, объясняя свое увлечение гитлеровским нацизмом, Дмитриевский указывал, что считал и по-прежнему считает Германию «сердцем» европейского континента, его главным «бастионом» против коммунизма.[982]

В 1948 г. под старым псевдонимом “S.Holmgard” вышла последняя книга Дмитриевского «Мы, Русские…», снова на шведском, в которой автор, цитируя чуть ли не всех крупных отечественных историков, глубокомысленно рассуждал о прошлом и будущем «арийской» России.[983] «Он начинает с языческой Руси», — передает содержание книги профессор Юнггрен:

«Русь», по его мнению, — славянское слово, связанное с реками, водой, но означающее и «свет». Русские же люди, разумеется, — светловолосые «западно-арийцы», хотя, как поясняет Дмитриевский, в последнее время слово «ариец», к сожалению, не популярно из-за того, что им слишком злоупотребляли в политических целях. Вместе с татарским игом Россия включила в свою культуру и «восточно-арийские» элементы, «Туран». Дальше автор рассуждает о «диктатуре Петра», имперской политике царей и большевистской диктатуре, указывая, что, возможно, каждая из них была исторически необходимой. Дмитриевский считал, что наступила пора демократизации России, и мечтал о «русско-туранской демократии, построенной на основе дисциплинированного арийского индивидуализма, свободе личности и новом праве частной собственности, ограниченной лишь требованиями общности».[984]

Предрекая, что «туранец» Сталин еще надолго останется в умах русских людей, Дмитриевский вспоминал, что видел в Тухачевском «народного спасителя», способного возглавить «национальную революцию» в СССР, и сообщал о тайном финансировании большевиками движения евразийцев[985].

В 1949 г. в качестве внештатного сотрудника Дмитриевский был все же принят на службу в Государственный архив Швеции, в котором до конца своей жизни занимался описанием и переводом документов Новгородской приказной избы, вывезенных завоевателями при их отступлении из России в XVII веке. Получив в 1957 г. заветное шведское гражданство и успев отметить свой 70-летний юбилей, Дмитриевский скончался 23 мая 1964 г., удостоившись некролога в газете “Svenska Dagbladet”[986], в которой некогда столь активно сотрудничал. Его жена, Лидия Алексеевна, одна из картин которой и поныне украшает православный собор в Стокгольме, ненадолго пережила мужа и умерла 31 марта 1967 г., а дочь Мария, вышедшая замуж за шведа и подарившая родителям трех внуков — Урбана, Стефана и Хелену, скончалась в возрасте 84 лет в 2002 г. Небезынтересно, что внуки националиста Дмитриевского, которые вспоминают его как «скрытного, но доброго старика», ни слова не понимают по-русски…[987]

Глава 5

ПРОПАВШИЙ КРАСНОФЛОТЕЦ

(А.А.Соболев)

1. «Третий Беседовский»

О первой реакции полпреда СССР в Норвегии А.М.Коллонтай на разрыв С.В.Дмитриевского с советским режимом известно из ее личного дневника, в котором 9 апреля 1930 г. она записала:

Невероятно и непонятно, откуда эти измены? Что за этим кроется или, вернее, кто? Все у нас ошарашены, особенно те, кто знал его лично. Мне он всегда казался “чужим нам” и карьеристом. Но стать предателем, это же просто невероятно. Неужели он белогвардеец?[988]

Еще недавно убеждавшая Молотова, что Дмитриевский является вполне «подходящим» кандидатом для назначения его полпредом в Осло, Коллонтай не находила себе места:

Тяжело ударило по нашим советским учреждениям предательство Беседовского, но еще возмутительнее от измены Дмитриевского в Стокгольме. Советник нашего полпредства, на виду у всех, о нем имелись лестные отзывы, у него “большие связи” среди шведской общественности, и этот негодяй не просто ушел, а умышленно шумно, со скандалом, с использованием шведской прессы, стал наглым предателем, врагом Советского Государства. Может ли быть что-нибудь более позорное и преступное? Я вся дрожу, когда читаю газеты.[989]Но гораздо более интересно, как повлияла стокгольмская «измена» на рядовых служащих, и, хотя после войны Коллонтай тщательно отредактировала свои дневники, она показала ту обстановку «взаимного недоверия и подозрений», которую наблюдала в Осло:

Сотрудники начинают сомневаться чуть ли не в самих себя, наговаривают друг на друга от нервности или сводят личные счеты, пуская в ход клевету. Землячество превратилось сейчас в место разоблачений, обвинений, наветов и личной склоки… Рьянее всех взялся за разоблачения торгпред[990]. Всех подозревает у себя же в торгпредстве, но и допекает меня доносами-подозрениями на моих же сотрудников: «Вы ему верите? Вы это отрицаете? Вот увидите, что я прав, вы же поплатитесь за свое доверие». Только что ушел торгпред, как за ним является его заместитель вместе с экспортником, и оба полны догадок-подозрений на счет самого торгпреда: «Это следующий кандидат в невозвращенцы». В своем рвении и, кстати, сведении личных счетов с торгпредом его зам и экспортник дошли до того, что ночью взломали стол торгпреда и сделали обыск в его кабинете (без приказа). Ничего не нашли и теперь дрожат…[991]Столь же нездоровая атмосфера охватила тогда большинство советских загранучреждений, — тем более, что уже буквально через две недели в Стокгольме произошел рецидив «заразной болезни» — «ушел из полпредства, как всегда вечером, и больше не вернулся»[992] военно-морской атташе СССР в Швеции и Финляндии, в прошлом — кадровый флотский офицер, артиллерист и крупный штабной работник, беспартийный Александр Александрович Соболев. Вскоре оказалось, что он тоже перешел на положение невозвращенца, чему немало «посодействовал» его личный секретарь, занимавший ранее аналогичную должность при военном атташе в Афганистане, — вчерашний чекист К.К.Довгалло, который, находясь под впечатлением истории с Г.З.Беседовским, заподозрил своего начальника в измене.

Оскорбленный недоверием и установленной секретарем тайной слежкой, Соболев, узнав в апреле о своем предполагаемом откомандировании в Москву для занятия «ответственного поста» в Военно-морских силах РККА, решил, что все это неспроста, и посчитал за лучшее последовать «изменническому» примеру Дмитриевского, о чем и заявил в открытом письме, направленном в редакцию «Последних новостей»:

Настоящим сообщаю, что, отказываясь выполнить распоряжение советского правительства — вернуться в СССР, прошу не считать меня больше в составе советской миссии и советским гражданином. Мне хорошо известно, что таковой отказ влечет за собой смертный приговор. Но иного выхода у меня нет.

Не будучи никогда членом коммунистической партии, я во всей своей заграничной работе занимал особое положение. Говорить о нем не стоит. Не обращаясь к свидетельствам г-на Дмитриевского, который связан своим долгом, и не касаясь таких фактов, как то, что за пятилетнюю службу за границей я ни разу не был, например, в отпуске, я кое-что, известное и в Швеции, могу указать.

Там Utrikesdepartement[993] знает, что моя жена не прибыла в Швецию одновременно со мной; ему известно также, что она приехала без дипломатического паспорта, что в течение года не вносилась в списки членов дипкорпуса. И эти факты могут служить свидетельством, что для меня одного из всей миссии имелась какая-то особая, небывалая в нормальных условиях, обстановка.

Я не буду подробно затрагивать причины своего внезапного отозвания. Я — как беспартийный — никогда не имел права участвовать на заседаниях ячейки партии — того органа, который фактически объединяет всех заграничных работников-партийцев. Как беспартийный я был совершенно изолирован от политических вопросов, и даже обсуждение вопросов моей личной жизни производилось в мое отсутствие.

В феврале месяце с.г. я был аккредитован в Финляндии — факт, подтверждающий, что тогда еще ничего не было, — и выехал в Гельсингфорс. В мое отсутствие, в ночь с 3 на 4 февраля, секретарь Довгалло домогался войти в мою квартиру, разбудив мою жену и требуя впуска; впущен он, конечно, не был.

Мне неизвестно, как разбиралось потом это «дело», но выдвинутые против меня обвинения были столь серьезны, что уже в конце марта мой секретарь не протягивал мне руки, игнорируя мое присутствие, а один из членов миссии (кстати, упомянутый и в деле г-на Дмитриевского) рассказал мне «сон», из которого явствовало, что я срочно отзываюсь в СССР.

Только сейчас факт отозвания официально сообщен и мне. Как беспартийный специалист я хорошо понимаю, что значит факт внезапного отозвания как для моей жены (уже ранее «выделенной»), так и для меня самого. А угрозы по адресу жены я уже слышал и раньше.

Отказываясь поэтому ехать в СССР, я прошу шведскую нацию, столь высоко ставящую право и справедливость, дать моей жене и мне, хотя бы на короткий срок, убежище и защиту. Не имея средств, я принужден все равно буду жить там, где смогу работать. Я надеюсь, что какая-либо держава или Лига Наций даст мне эту возможность.

Те сведения служебного характера, кои были мне доверены, принадлежат моей родине — России, и ради нее я буду хранить их так же свято, как и раньше, до дня моей смерти. Ни в какую полемику вступать не стану; лишь угрозы и клевета могут вынудить меня сказать что-либо. Если же моей жене или мне суждено стать жертвами, то общественному мнению будет известно, жертвами кого мы явились.[994]

Сын присяжного поверенного, Соболев родился 12(24) февраля 1890 г. в Москве и, окончив в 1910 г. петербургский Морской корпус, был произведен в мичманы. После успешного прохождения в 1914 г. артиллерийского офицерского класса новоиспеченный лейтенант флота плавал на линкоре «Император Павел 1-й» и, назначенный его старшим артиллеристом, едва уцелел в дни кровавой расправы над офицерами, которую учинили матросы после свержения монархии. В апреле 1917 г. Соболев был произведен в старшие лейтенанты, но, вынужденный в феврале 1918 г. оставить службу, уже в сентябре устроился помощником делопроизводителя в Главном морском хозяйственном управлении. Пройдя регистрацию как бывший офицер, он получил назначение в Морской генеральный штаб, в котором в феврале-июле 1919 г. состоял помощником начальника отделения и недолгое время исполнял должность флаг-артиллериста штаба командующего всеми Морскими силами Республики.

Командированный в августе 1919 г. на Восточный фронт, Соболев возглавил оперативный отдел штаба Волжской военной флотилии и, назначенный в феврале 1920 г. старшим флаг-секретарем при штабе командующего Морскими силами Республики, в кабинете не задержался: уже с марта служил помощником начальника морского отдела штаба Юго-Западного фронта по оперативной части, а с сентября — начальником оперативного отдела штаба Морских сил Черного и Азовского морей. В ноябре-декабре 1920 г. Соболев командовал Морскими силами Каспийского моря, а позже, с января 1921 г. по ноябрь 1922 г., являлся начальником их штаба (об участии краснофлотцев в боевых действиях в северной Персии он расскажет в одном из своих очерков, напечатанных в парижском «Возрождении»[995]).

В мирное время Соболев трудился в оперативном управлении Штаба РККФ и морском отделе Военно-исторической комиссии в качестве ее ученого секретаря и редактора по истории гражданской и первой мировой войн, причем написал достаточно объективную, даже с точки зрения своих эмигрантских оппонентов, работу о боевых действиях красного флота[996]. Затем, с января 1925 г., Соболев занимал должность военно-морского атташе СССР в Турции, откуда в августе 1928 г. был переведен в Швецию.[997]

Но, хотя, по всем отзывам, Соболев вел себя в Стокгольме «безукоризненно и по службе и по образу жизни»[998], уже 17 апреля 1930 г. Ворошилов сокрушенно докладывает Сталину, что информация о невозвращенчестве военно-морского атташе в Швеции, аккредитованного в феврале также и на Финляндию, подтвердилась. Его письмо об отказе от возвращения на родину появилось 16 апреля в стокгольмской “Svenska Dagbladet” и в тот же день перепечатано финскими газетами. «Соболев А.А., — подчеркивал Ворошилов, — беспартийный, по социальному происхождению — потомственный почетный гражданин… Инвалид, не имеющий одного глаза. К своей работе Соболев всегда относился исключительно добросовестно. Никаких реальных причин, которые могли бы его понудить к отказу возвратиться в СССР, не было».[999]

Появление «третьего Беседовского»[1000] было воспринято уже как поистине скандал «в квадрате»: еще один «изменник» — и не какой-то рядовой служащий, а лицо, выполняющее секретные задания Наркомата по военным и морским делам СССР, в том числе по линии разведки. «Никому ни слова, никакой записки, — взволнованно помечает Коллонтай в своем дневнике 21 апреля. — Наши стали его разыскивать, но очевидно бежал и скрылся. Квартира заперта, соседи ничего не знают. Пока поиски безрезультатны. И в стокгольмском полпредстве царит неразбериха и паника, два невозвращенца за две недели».[1001]

Полпред в Финляндии И.М.Майский был взволнован не меньше, чем Коллонтай, и еще 19 апреля написал М.М.Литвинову, что стокгольмские инциденты роняют престиж советских дипломатов, ставя их в «чрезвычайно тяжелое положение». За последние недели приходилось-де не раз ловить в глазах визитеров немой вопрос: «А ну-ка, кто из этих мерзавцев завтра сбежит?» Да и в глазах партии «над всеми заграничными работниками повисает какая-то тень сомнения, которую психологически легко объяснить после Беседовского, Дмитриевского, Соболева, Церера и др.», а это «еще тяжелее, чем отношение иностранцев». Майский считал, что «положение требует каких-то решительных мер, могущих разрядить все более сгущающуюся атмосферу»:

Прежде всего, нужно принять самые срочные меры к ликвидации того развала, который сейчас царит в Стокгольме. «По соседству» мы знаем в Гельсингфорсе довольно много о том, что там творится. Положение вкратце можно суммировать так. Тов. Копп тяжело болен и, вероятно, еще долго не сможет заниматься делами. На него сейчас рассчитывать не приходится. Он лежит в больнице, ему запрещено читать газеты, и он, кажется, даже не знает о бегстве Соболева. Полпредством фактически управляет 3-й секретарь т. Аустрин. Часть полпредских служащих (машинистка, шофер) продолжают поддерживать связь с Дмитриевским.

Развал аппарата настолько полный, что в этот раз никто из служащих не выехал даже встретить дипкурьеров. Значительное количество полпредских и торгпредских работников столуются и частью живут в каком-то полубелог-вардейском пансионе, чуть ли не обедают за одним столом с белогвардейцами. В советской колонии сейчас — паника и разложение. Я не могу ручаться за все детали только что изложенного, но в основном картина соответствует действительности.

Я полагаю, что нужно срочно и решительно действовать. Прежде всего назначить в Стокгольм какого-либо «хозяина». Либо, например, возложить обязанности «хозяина» (в чине врид полпреда) на т. Богатина[1002], либо прислать человека извне, из СССР или из какого-либо другого полпредства. Но только немедленно. Далее, придется, очевидно, произвести крупную смену в личном составе полпредского аппарата, послать «соседа», подтянуть землячество. Кстати, общественная жизнь советской колонии в Стокгольме все время была почти на точке замерзания. Люди жили так разбросанно и изолированно, что друг друга почти не знали.

Сегодня из Гельсингфорса в Стокгольм, по распоряжению т. Ворошилова, уехал наш военный атташе т. Шнитман с миссией «уговорить» Соболева вернуться. Я отношусь очень скептически к возможности достигнуть тут каких-либо положительных результатов, но зато т. Шнитман сможет дать полную информацию обо всем происходящем в Стокгольме.[1003]

Полагая, что «настало время, когда надо было бы произвести тщательный пересмотр всех наших работников за границей (независимо от партпровер-ки)», Майский ратовал за создание в НКИД «особо секретной и особо ответственной комиссии (с участием, по крайней мере, двух членов Коллегии и ответственного представителя ЦК), которая просмотрела бы одного за другим всех заграничных работников и со всей тщательностью отобрала бы из них тех, которых можно оставить». Предупреждая Литвинова, что «для НКИД, как ведомства, было бы лучше самому выступить с такой инициативой, чем дожидаться пока эта операция придет извне», Майский предлагал также введение «института разъездных инструкторов БЗЯ, регулярно посещающих заграничные организации».

Но уже 20 апреля Политбюро согласилось «с предложением НКИД о временном назначении т. Коллонтай по совместительству поверенным в делах в Швеции с тем, чтобы в течение ближайших двух недель был решен вопрос о полпреде»[1004], а 22 апреля советником полпредства утвердили помощника заведующего 2-м Западным отделом НКИД Н.Я.Райвида[1005]. Поэтому, ознакомившись с предложениями Майского, Литвинов ответил ему 26 апреля со сдержанной насмешкой:

Слухами полна вся земля, а не только Финляндия, так что слухи о Стокгольме, совершив лишь краткую остановку в Гельсингфорсе, докатились до Москвы. Вообще к подобным слухам, распространяемым главным образом дипкурьерами, не следует относиться с полным доверием, ибо они часто преувеличивают и искажают события. Все меры нами приняты, в Стокгольме находится в качестве врем<енного> поверенного в делах т. Коллонтай, а сегодня туда выезжает новый советник тов. Райвид. Дело Дмитриевского и Соболева скоро рассосутся, и ничего страшного не случится. Некоторые из Ваших предложений давно осуществляются. Могу Вас заверить, что если бы они были осуществлены и год тому назад, то это нисколько не избавило бы нас от дел Беседовского, Дмитриевского и других. Не разделяю я совершенно Ваших соображений о значении БЗЯ и о разъездных инструкторах.[1006]

Но осторожный Майский, согласившись, что «нет и не может быть абсолютной гарантии против повторения таких историй, как история с Беседов-ским, Дмитриевским и пр.», счел нужным перестраховаться и возразил главе ведомства:

Тем не менее мы не можем все-таки относиться к данному процессу по-толстовски. Да мы и не относимся. То, что Вы сообщаете о мерах, принимаемых сейчас НКИД, это доказывает лучше всего.

И далее, подчеркивая, что СССР проходит через определенную стадию развития, когда «различные неустойчивые, обывательские, карьеристские элементы, присосавшиеся к партии», отходят от нее «со скандалами или без», полпред не без вызова заявлял:

Вы в Москве, вероятно, не так чувствуете и замечаете эффект Беседовщины на отношение к нашим заграничным работникам иностранцев (до коммунистов включительно), а мы это здесь испытываем на своей шкуре. И я не согласен с Вами, когда Вы пишете, что «дела Дмитриевского и Соболева скоро рассосутся». Конечно, рано или поздно рассосутся, но не думаю, чтобы уж так скоро.[1007]Коллонтай, приехавшую в Стокгольм 24 апреля, встретили секретарь полпредства А.А.Аустрин, торгпред С.Р.Богатин, который ей сразу не понравился, и жена В.Л.Коппа — Леонтина Карловна. Они сообщили, что полпред безнадежен (Копп скончался в берлинской клинике 27 мая), а Дмитриевский оказался «подло-зловредной фигурой предателя, всюду, где может, вредит»[1008]. Оставшись без руководства, полпредство фактически бездействует, работники потеряли голову, и, познакомившись с ними, Коллонтай сама убедилась, что все они, от машинистки до секретаря атташе, — «какие-то странные, запуганные, неохотно отвечают на самые простые вопросы»[1009]. Созванное тем же вечером собрание «землячества» показало, что партийцы охвачены «растерянностью и страхом»: как бы ни поплатиться перед Москвой (проглядели двух «изменников»!), и потому — «истерические настроения, женщины плачут и клянутся в верности советской власти».[1010]

В полпредстве Коллонтай ждали две телеграммы — от Литвинова, требовавшего сделать все возможное, чтобы прекратить газетную шумиху вокруг невозвращенцев, и от руководства Наркомвоенмора, которое, не понимая, чем вызван уход Соболева, просило: «постарайтесь вернуть его». На секретном совещании, устроенном 25 апреля в шифровальной комнате полпредства, военный атташе в Финляндии Л.А.Шнитман, присланный в Стокгольм со «специальной миссией», с жаром убеждал Коллонтай: «Я сумею извлечь Соболева из засады, доставлю его в Союз живым или трупом». Посланцу из Гельсингфорса вторил и Довгалло, который, узнав, что скрывавшийся где-то Соболев вернулся, наконец, к себе на квартиру, задорно объявил: «А я проникну к нему. Если этот мерзавец нас не впустит, мы с Вами, тов. Ш<нитман>, подстережем его на улице и, если уговоры не подействуют, у нас есть доводы и посерьезнее. Акт самообороны, так сказать…»[1011]

Хотя, сославшись на свою «особую» миссию, Шнитман ответил, что обойдется без помощи Довгалло, Коллонтай запретила им любые «дикие выходки», решив обратиться к Соболеву с посланием, выдержанным в относительно дружеском тоне: генеральный консул В.М.Смирнов приглашал беглеца вернуться в полпредство для сдачи дел. «Даю Вам мое коммунистическое слово, — приписала Коллонтай, — что мы Вас не задержим». Но, хотя послание было передано в руки жены бывшего атташе, сам он так и не откликнулся[1012], а на упрек Коллонтай, почему не составлена опись содержимого его сейфа, Довгалло живо возразил: «У Соболева порядок такой, что одним глазом увидеть можно, что все бумаги на месте». Это подтвердил и шифровальщик: «Соболев никогда ни одной бумаги из шифровалки не уносил, строго придерживался инструкции…»

По-прежнему недоумевая, что привело военно-морского атташе к невозвращенчеству, Коллонтай сделала попытку выпытывать у Довгалло, не было ли между ними каких-то личных счетов, и тот, смутившись, резко ответил, что, мол, «не он виноват, если Соболев на него зол, а Соболев как был подлец, так подлецом и остался». Все разъяснила прибежавшая тем же вечером к Коллонтай заплаканная жена Довгалло, молившая пожалеть ее «дурака-мужа», больного да контуженного. «Пришел он от вас сегодня, — рассказывала посетительница, — и сразу говорит: “Я ей, Коллонтай, всю правду сказал, и про карту, что Соболев в кармане носил”. Я ему: “Постыдись, ты же знаешь, что эту карту, шведскую туристскую карту, мы вместе с Соболевым покупали в магазине”. А он выхватил из кармана револьвер и в меня целится: “Ах ты, мерзавка подлю-щая, я давно знаю, что ты с ним путалась. Обоим вам настал конец”».

Но зазвонил телефон, Довгалло отвлекся, и его жена, сунув мужнин револьвер себе за пазуху (на всякий случай!), сбежала из дома. «Вот, — клялась она, — перед богом и перед партией: никогда у меня с Соболевым никаких шашней не было. Я с женой его дружила. К ним же ночевать бегала, когда на мужа болезнь находила. Он раз меня избил чуть ли не до смерти. Выдумал, что я со шведским офицером в ресторане кутила. Да ведь я-то его жалею. Он же контуженный, за советскую власть кровь проливал». Из рассказа женщины Коллонтай поняла, что после «измен» Беседовского и особенно Дмитриевского «нервы у Д<овгалло> расходились, и стал он к Соболеву приставать то с этой картой, то с чем другим».

Кстати, в примечании к дневнику Коллонтай пометила, что по возвращении на родину Довгалло признали «нервнобольным» и «поместили в соответствующую больницу».[1013] Но если это и правда, то лишь часть ее: до июля 1937 г. Довгалло оставался в распоряжении Разведупра, в котором последнее время занимал должность секретного уполномоченного 1-го отдела (агентурная разведка на Западе). Уволенный в запас за связь с «врагами народа», Довгалло устроился военным цензором, но в декабре того же года был арестован, а еще через пять месяцев — расстрелян.

2. «Безупречный» невозвращенец

Сетуя 28 апреля 1930 г., что «люди теряют хладнокровие, поддаются личным антипатиям, видят “измену” там, где ее нет, и могут этим толкнуть политически нестойкого человека на опасные шаги, продиктованные страхом», как это и произошло с Соболевым[1014], Коллонтай записывала в своем дневнике: Наркоминдел прислал согласие на мое предложение заявить в ноте МИДу, что Соболев отозван и больше никакого отношения к нам не имеет. Это заявление стало тем более актуальным, что «Свенска Дагбладет» инсинуирует, будто Соболев вовсе «не бежал» от нас, а что все это нами подстроено, это маскировка. Соболев — «советский шпион», который останется в Швеции под видом политического эмигранта, чтобы «служить» СССР (ссылка на лживую антисоветскую книгу Думбадзе[1015]).

Посетив 28 апреля министра иностранных дел Эрнста Трюггера, Коллонтай заявила ему, что бывший атташе является «военным дезертиром», который подлежит выдаче согласно международному праву, а на указание, что шведские власти относят Соболева к политическим беженцам, которым дается право убежища, возразила: «Он не сдал своих дел, не передал ни счетов, ни числившихся за ним денег. Мы можем иметь основания считать его уголовным преступником».[1016] Но в советском банке в Стокгольме денег Соболева не оказалось, требование о его выдаче было отклонено, а шведские социал-демократы, к огорчению Коллонтай, «встали на защиту невозвращенцев», что вызвало ее гневную реплику: «Моралисты — дураки!»[1017]

В то же время Коллонтай мучительно размышляла над вопросом, в чем причина столь участившихся случаев невозвращенчества:

Когда дело идет о таких типах, как Дмитриевский и Беседовский, занимавших посты на виду иностранцев, дело ясно. Это заядлые враги советского строя и нашей партии. Они втерлись к нам, прикинувшись «нашими», и их, недостаточно проверив, послали за границу. Это то, чего они хотели, — снюхаться с врагами Союза, продаться им, чтобы вредить нам всем, чем могут. Тут дело ясно. И от таких предателей и изменников родины может и спасет нас на будущее время еще более тщательная проверка людей, отправляемых за границу.

Но меня заботит другое: именно случаи бесшумного невозвращенотва более мелких, менее ответственных работников наших советских учреждений. А такие измены имели место и в Берлине, и в Лондоне, и в Париже. Почему безупречный Соболев (так его аттестует начальство) стал невозвращенцем? Почему Ш<ейнман> в Берлине отказался ехать на Родину? Почему жена Г. (служащего в <обществе> «Нафта») говорила мне дрожащим голосом, что она «боится, не отзовут ли ее мужа». Боятся, вместо того, чтобы радоваться возможности возвращения на родину. Это ненормально.

Но, упоминая о «политической неподготовленности» советских людей к заграничной обстановке с ее «внешними приманками жизни: магазины переполнены дешевкой, рестораны и кафе через каждые пять шагов, театры и кино в изобилии», и твердя об «усилении провокационной работы реакционных сил», клевещущих на СССР и пытающихся-де «завербовать» неустойчивых служащих или их жен, которые могут оказаться «очень зловредными по своей глупости и политической отсталости», Коллонтай пылко доказывала, будто «первая и главная причина» невозвращенчества заключается в существовании… партийной оппозиции:

Мы не должны забывать, что мы, т. е. единственное в мире советское государство, — это крепость, осажденная врагами, капиталистическим миром. И что враги ищут лазейки, чтобы ослабить именно наше единство и партдисци-плину. При отсутствии единства мыслей и воли, при повторных дискуссиях среди руководящих товарищей о правильности линии партии и принятых постановлений, — у менее ответственных сотрудников в полпредстве, партийных или беспартийных, появляются сомнения, неуверенность в безошибочности партийных установок.

Усвоив московские директивы, Коллонтай надеялась, что, «когда партия очистит свои ряды, выберет для заграницы лучших и крепких людей, тогда эти вредные “инциденты” исчезнут».[1018] Но верила ли недавняя бунтарка в то, что писала, сваливая всю ответственность за невозвращенчество на уже разгромленную и капитулировавшую оппозицию, или, перестраховываясь, считала необходимым еще раз подчеркнуть свою личную преданность Сталину, лояльность проводимой им «генеральной линии? Пока же, 2 мая, Коллонтай писала «дорогому Иосифу Виссарионовичу»:

Напряженно-вредная атмосфера вокруг полпредства в Стокгольме начинает разряжаться, хотя я убеждена, что Д<митриевский> еще долго из-за угла будет нам пакостить. Обезвреживание его будет происходить по мере поднятия престижа полпредства.[1019]

Впрочем, несмотря на кадровую чистку, в которой Коллонтай в июне приняла личное участие[1020], и назначение торгпредом пользовавшегося доверием «вождя» бывшего наркома просвещения Грузии Д.В.Канделаки, борьба со стокгольмскими «изменниками» не закончилась.[1021] Так, уже 10 июля Политбюро согласилось с предложением Литвинова по поводу очередного беглеца, некоего Фридмана, и вынесло постановление: «Разрешить полпредству СССР в Швеции заявить официально шведскому правительству, что в случае возвращения Фридмана в СССР — добровольно или вынужденно — он не будет судиться по статье, карающей высшей мерой социальной защиты».[1022]

А в октябре в Стокгольме появился еще один «изменник» — конструктор Ленинградского телефонного завода «Красная заря» Анатолий Парфенович Дубровин. Командированный в Швецию по договору с фирмой «Эриксон», он перестал бывать в торгпредстве, съехал в «ночлежный дом», а сослуживцу, посетившему его для товарищеского внушения, объявил, что не вернется в СССР, ибо там ему «грозят Соловки». До этого в разговоре с одним из инженеров Дубровин обмолвился, что ожидает приезда во Францию своей жены — иностранной подданной, с которой заблаговременно развелся. Проигнорировав требование явиться в торгпредство за выездными документами, Дубровин пополнил ряды невозвращенцев.[1023]

Не скрывая, что рассматривался вариант похищения Соболева, Коллонтай писала:

Самое главное, что я тут сделала для нашего престижа, это — удержала необузданные планы «горячих голов». Но это было очень нелегко. Приходилось применять то строгость начальника, то дипломатию. Приказам они, конечно, подчинялись, но потом выдумывали новые планы[1024], как бы выкрасть Соболева, и уже начали действовать за моей спиной.

Лишь после телеграммы Литвинова, одобрившего взятую Коллонтай линию поведения «против выдумок тт. Ш<нитмана> и Д<овгалло>», первый из них вернулся в Гельсингфорс, а второй, мол, «как-то сразу пришел в норму и оказался совсем симпатичным и здравым человеком»[1025] (попавшим, впрочем, в психиатрическую больницу!).

Радуясь, что «газетная шумиха вокруг Дмитриевского и Соболева прекратилась», Коллонтай с удовлетворением помечает 7 мая:

О Соболеве ничего не слышно. Но наш милейший адвокат Георг Брантинг (сын старика[1026]) установил, что не в советско-шведском банке «Экономибола-гет», а в чисто шведском банке находятся несколько десятков тысяч на личном счету Соболева. Брантинг послал Соболеву повестку о возврате этих сумм полпредству, иначе против него будет возбужден уголовный иск.[1027]

А уже 18 июня Коллонтай записывает: «Соболев будто хочет уехать во Францию, но он под уголовным судом, который мы затеяли против него из-за денег на его текущем счету».[1028] Одновременно в эмигрантских газетах продолжалось муссирование вопроса, не инсценировано ли невозвращенчество Соболева и не является ли он «советским шпионом». Тем более, что руководитель казачьего хора в Стокгольме заявил, будто жена Соболева, которая, мол, уже в течение шести лет состоит «агентом ГПУ», предлагала ему 4 тыс. долларов, если он возьмет ее во Францию под видом хористки.[1029]Неудивительно, что заведующий правовым отделом берлинского торгпредства А.Ю.Рапопорт (уже сам решившийся стать невозвращенцем!) записывает 1 мая в своем дневнике:

Очень подозрительно невозвращенство коммунистов Д<митриевского> и С<оболева>. Первый из них всю свою большевицкую карьеру фактически провел по линии ГПУ. Второй — вообще личность сомнительная. Весьма возможно, что обоих умышленно вырядили в невозвращенцев, чтобы скомпрометировать невозвращенство и затруднить, таким образом, положение остающихся за границей. Берлинский полицей-президиум и без того неохотно выдает разрешения на право жительства невозвращенцам. Начальник иностранного отдела прямо заявил, что они опасаются, не скрываются ли под видом невозвращенцев агенты ГПУ или просто коммунисты-агитаторы.[1030]

Версию о «шпионстве» Соболева поддержал, как уже говорилось выше, и недолгое время прослуживший в торгпредстве СССР в Турции невозвращенец Е.В.Думбадзе. В своей книге он утверждал, будто не раз встречал Соболева, являвшегося-де «ближайшим помощником» вице-консула В.М.Андерсона («по существу, уполномоченного Разведупра на Ближнем Востоке»), в помещении генерального консульства «на заседаниях комячейки» (?), а жена военно-морского атташе вообще, мол, — «ответственная сотрудница ОГПУ»[1031]Хотя Соболев отверг инкриминируемое ему «шпионство» и обратился с опровержением в редакцию парижских «Последних новостей», там, увы, не решились на сотрудничество с «подозрительным» невозвращенцем, и 24 сентября он пенял П.Н.Милюкову:

Многоуважаемый Павел Николаевич,

Прошло уже 8 дней, и, так как от Вас нет ответа на мое письмо, пишу еще раз. Как Вы уже знаете из этого письма, я сделал попытку опровергнуть обвинения, и в том числе и через «Последние Новости», но газета, по-видимому, не считает возможным мое «письмо в редакцию» поместить.

При таких условиях, конечно, какой-либо «ответ» через газеты вообще невозможен, и дело будет оставаться в старом положении. Тут я хотел бы отметить, что такое положение вполне удовлетворяет как раз ГПУ. Последнему прекрасно известно мое действительное положение и то, что доказывать, что я «работаю с большевиками», невозможно иначе как через специально подосланных (или подкупленных) людей, а доказать это вообще немыслимо.

Цель его другая — не дать мне возможности ни что-либо опубликовывать, ни заработать этим путем на жизнь; для чекистов, которые следят за нашим каждым движением, хорошо известны и наши материальные ресурсы, и продажи, и «сжимание» расходов. Секрета тут нет (для них — при слежке), и я могу сказать, что срок примерно в 4 месяца отделяет нас от того времени, когда не останется ничего. Все усилия чекистов и сосредоточены на том, чтобы «выиграть» это время, — заставить его «промолчать».

Поэтому то, что вы отложили опубликование моей статьи (их, между прочим, у Вас — три, а не одна: две по «китайскому» вопросу и одна о кр<асной> армии) создает положение, удовлетворяющее ГПУ как раз на 100 %. Больше ничего и не требуется. Именно поэтому «обвинения, опубликованные в этой шведской газете», как Вы уже знаете из посланного Вам письма и в редакцию Вашей газеты статьи, и есть достаточное оружие, раз им верят. Почему «ответ» не появился тогда же — Вам известно, почему «ответ» не появился теперь — это тоже Вы знаете (т. к. это зависело от «П<оследних> Н<овостей>»).

Но, по-видимому, «ставка» «Последних Новостей» — не на «3-ю эмиграцию» в целом, а на ее «коммунистическую часть». С моей точки зрения, это очень существенно; и очень существенно и для компартии, т. к. обеспечивает представление об инакомыслящих в СССР только как о «несогласных коммунистах». Лучшее для компартии трудно и придумать. Устраивает это ее вот почему.

Основная причина ненависти населения в СССР к «партийцам» заключается в том, что они не считаются ни с мнениями, ни с интересами, ни с самим существованием тех, кто не входит в партию. Это не люди даже, а просто «беспартийная сволочь». По этому-то можно выгнать «кулака», сняв даже сапоги, на улицу из дома и предоставить его своей участи.

Это не только причина ненависти населения СССР к коммунистам, но и причина того, что никакая эволюция от компартии, пока та существует, оказалась невозможной. При НЭПе, когда в руках населения были экономические возможности, шанс на эволюцию был бы, если бы не существовало этого «безграничного презрения» к «беспартийной сволочи». Мне известна масса случаев, когда что-либо делалось явно абсурдно и даже явно преступно, лишь бы не посчитаться с мнением беспартийного.

Вот теперь ряд коммунистов порвали с властью — а избавились ли они от этого презрения к «беспартийной сволочи», от той манеры «не считаться» с ней, которую они имели. Ибо только это есть признак их разрыва с «системой». То, что Сталин сменил Троцкого и будет сменен, скажем, Кагановичем, — ровно ничего не изменит. Это вопрос политический.

А вот вопрос личный: считается ли Е.Думбадзе, писавший <воспоминания> (кстати, интересно знать, когда он все напцсал — до моего ухода или после; была ли его книга «сдана в печать» уже 15 апреля — она ведь еще не вышла), с «беспартийной сволочью» вообще? Или это не люди? Имейте в виду, что «беспартийная сволочь» относится к советским людям; заграничные — это «иностранцы», и к ним отношение (можно сделать «дела») совсем иное.

У меня, например, имеется такой документ — «вопросник», составленный Эрзскианом[1032] для адвоката. Он составлен был для всех: и Беседовского, и Дмитриевского, и меня, и т. д. Там есть такой пункт: «“беспартийная сволочь” не допускается…» Эрзскиан автоматически употребил «термин» партийца. Посмотрели бы Вы на изумление финского консула (он «удостоверял» подлинность моего показания суду), когда он наткнулся на такой шедевр.

При таком отношении «партийцы» и не только <такое> написать способны. Впрочем, вопрос о Е.Думбадзе (если только это действительно выдержки из его книги) совершенно ясен: или он не был в Константинополе на службе «чека», либо — если был — то состоит на ней и сейчас. Ибо нет такого «чекиста», который не знал бы фамилию «делегата Разведупра» (т. е., говоря официально, «резидента»). Назвав «Андерсона», он мог преследовать только одну цель: скрыть фамилию настоящего «резидента»: все-таки свой, «партиец», да еще «пришьют», пожалуй, за такое разоблачение; лучше уж «разоблачить» Соболева, все-таки — «беспартийная сволочь».

Это все, что я хотел написать. Вы были так добры к нам, что я считал своим долгом написать откровенно все. Совершенно иной вопрос — мои «отношения» к «Последним Новостям». Я вел себя по отношению к ним совершенно лояльно и достаточно самоотверженно даже. Я отказался от сотрудничества там, где работал, и еще потом отклонил сделанное мне предложение.

В течение 1½ месяцев я ничего не заработал, а не есть человек не может. Поэтому я вправе спросить «П<оследние> Н<овости>», будут ли они теперь помещать мои статьи или наличие «обвинения» или «подозрений» этому препятствует (хотя подозрения, высказанные рядом газет против, например, Агабекова[1033], и на которые он не ответил, помещать его статьи не препятствуют).

Это чисто газетное дело, и я очень прошу мне ответить. Я буду ждать — и смогу оставаться без заработка до 30 сентября (это уже будет 1½ м<еся>ца) — и далее буду считать, что «Последние Новости» не желают иметь со мной дела. Если бы я был состоятельным человеком (как «невозвращенцы» из партийцев, за счет партбилета скопившие «детишкам на молочишко»), я, может быть, мог бы ждать и дольше, но теперь я никак не могу.

Это все относится только к редакции «П<оследних> Н<овостей>». Павла Николаевича Милюкова, как я уважал и ценил еще там, в нашей стране, так же уважать и ценить буду, пока жив. Что же касается того, что Вам пришлось «связаться» с людьми, находящимися «под подозрением», то я могу дать честное слово, что никакого греха в этом отношении на нас нет, и все подозрения ничего не стоят, если бы их стали разбирать. Да и вообще наше положение здесь столь тяжело, что выжить долго вряд ли удастся, а после смерти само собой разумеется, что «подозрения» должны будут отпасть, и никто Вас, Павел Николаевич, обвинить в «сношении с большевиками» не сможет.

Вы были единственным человеком, говорившим с нами по-человечески, но, видимо, кончилось и это.

Остаюсь глубоко уважающий Вас А.Соболев.[1034]

Указывая Милюкову, что «отказался от сотрудничества там, где работал», Соболев имел в виду парижское «Возрождение», которое еще в мае напечатало его ответ шведской коммунистической газете[1035], а затем предоставило возможность «объясниться» с большевиками. Именно на страницах «Возрождения» были опубликованы первые очерки, записки и воспоминания «бывшего советского морского агента»[1036], причем, касаясь своего разрыва с большевистским режимом, Соболев с горечью писал:

Нет и не было у меня «партии», но была всегда у меня «моя страна», Россия. Потому и трудно мне было порвать с ней. Очень трудно. И теперь плачу я, вспоминая свою страну. Но я плакал и в день, когда уходил. Плакал, но все-таки ушел, — ибо больше терпеть не было сил.[1037]

Соболев печалился, что даже смерть не вырвала бы его из флотских рядов, но это сделали «партия» и особенно «партийцы», присвоившие себе право мыслить за всю Россию:

Ленин сам писал, что «партия, которая изменит настоящие условия смычки с деревней (т. е. уничтожит НЭП), покончит самоубийством». Но партия решилась и на XV съезде перешла в «наступление». Наступление, которое теперь привело к «выкорчевыванию остатков капитализма в стране». С партией наступали и все «недовольные» и «обиженные». А таких тоже было немало. НЭП жестоко обидел человеконенавистников и лодырей, в свое время использовавших революцию. Неважно, что тогда было лозунгами партии, — важно то, как эти люди — худшие в России — лозунгами пользовались.

Тысячи людей этих ненавидят «пузатую мебель» — не потому, что «мещанство» это, а потому, что пыль с нее каждый день стирать надо; сами стирать пыль не хотят, мебель поэтому иметь не хотят, но другим, кто пыль стирает, завидуют. Тысячи женщин, может быть, ненавидят «старый быт» с его «кухней»: не хотят сами готовить, принуждены обедать в «общественной столовой» — сами знаете, что это такое, — вот и завидуют, почему другой есть чисто и хорошо может.

Завистники везде есть. Завод с его «сдельной» платой, и крестьянское поле, требующее в нужный день работы до одури, — бесконечное поле для зависти. Зависти со стороны худших, неспособных, ленивых, потерявших свою «профессию», к тем, кто способнее, трудолюбивее и держится своего ремесла. И вот, когда «партия» объявила «войну капитализму», все эти не только двинулись с партией, но и составили ее «авангард».

Соболев указывал, что «как ни тяжел диктат “партии”, режим “партийцев” — во сто крат тяжелее»: когда простой человек присваивает себе право мыслить за всю страну, «он того, кто права этого не имеет, — за человека перестает считать вовсе». Решительно не соглашаясь с утверждением Дмитриевского, будто в сталинской России зреет «евразийский национализм», Соболев полагал, что «тот клич, который объединил рвачей, завистников и лодырей и бросил их в деревню, был совсем не “даешь Европу”», ибо, наоборот, «они шли против нации, против ее преданнейших и старательнейших работников», «шли, как писали партийные газеты, “за коммунизм”, а на самом деле — для самих себя и своей личной выгоды».[1038]

Хотя Соболев прекратил свои отношения с «Возрождением» ради сотрудничества в «Последних новостях», редакция их, опасаясь скомпрометировать себя «неразборчивыми» связями, так и не напечатала ответ невозвращенца на предъявленное ему одной из шведских газет (с подачи того же Думбадзе!) обвинение в «шпионаже» в пользу СССР. Поэтому Соболеву не оставалось ничего иного, как возобновить им же самим прерванное сотрудничество с «Возрождением»[1039], в котором в 1931–1932 гг. регулярно появлялись его обзоры о событиях в Китае.

Но еще 25 сентября 1930 г. Военная коллегия Верховного суда СССР в составе председательствующего В.В.Ульриха и членов П.А.Камерона и М.А.Поволоцкого в «открытом судебном заседании» объявила вчерашнего краснофлотца «вне закона», признав его виновным «в измене Союзу ССР и в перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства», а также…«в присвоении государственных средств в сумме 1 191 американского доллара»![1040] А уже 11 октября Литвинов написал Молотову:

Обращаю Ваше внимание на сегодняшнюю шифровку из Стокгольма. Дело сводится к тому, что у быв. военного атташе Соболева при уходе от нас осталось на текущем счету в нашем шведском банке несколько тысяч долларов. Деньги принадлежат не ему лично, а Реввоенсовету. До последнего времени Соболев этих денег не трогал, но после опубликования приговора Верх<овного> Трибунала, в котором Соболев обвиняется, между прочим, и в растрате, он явился в банк в сопровождении сыщика и потребовал выдачи ему вклада. Банк в выдаче денег отказал, основываясь на письме полпредства, в котором банку сообщается о государственной принадлежности денег. Теперь нам сообщают, что дело передано Соболевым адвокату, который уже официально обратился в банк.

Формально банк является шведским учреждением, подчиненным шведским же законам. Распоряжение полпредства о невыдаче денег формально обязательной силы для банка не имеет, поскольку нет судебного решения о принадлежности денег, и поэтому банк обязан деньги выдать. На суде доказать принадлежность денег государству вряд ли удастся, не говоря уже вообще о нежелательности процесса в шведском суде. Мы распорядились о невыдаче денег, пока не будет вчинен иск. Но адвокат требует окончательного ответа не позже 15-го сего месяца. НКИД не может, конечно, дать санкцию на выдачу государственных денег невозвращенцу, объявленному вне закона, без санкции ЦК. Прошу поэтому поставить вопрос на срочное разрешение.[1041]

На письме наркома — резолюция Молотова:

Поручить комиссии в составе тт. Литвинова, Уборевича[1042] и Янсона (с заменой т. Крыленко) в течение 2-х дней рассмотреть вопрос и представить свои предложения на утверждение ЦК.[1043]

Но комиссия по «делу С<оболева>»[1044], дополненная Пятаковым как председателем Госбанка[1045], не согласилась с мнением главы НКИД о «нежелательности» судебной тяжбы, и 13 октября, опросом членов Политбюро, было вынесено секретное постановление:

а) Предложить полпредству немедленно начать процесс в суде и наложить арест на деньги С<оболева> в банке в сумме, установленной приговором Верховного Суда.

б) Не возражать против выдачи банком вклада С<оболе>ву за вычетом вышеозначенной суммы.

в) Поручить Реввоенсовету немедленно представить в НКИД все документальные данные, включая отчеты самого С<оболева>, устанавливающие факт растраты, упомянутой в приговоре Верховного Суда.

г) Просить шведский банк отказать в оплате полностью чека С<оболева> со ссылкой на письмо полпредства и копию искового прошения, если к 15-му <октября> полпредству не удастся получить от следователя исполнительного листа на предварительное исполнение.[1046]

Удовлетворив просьбу стокгольмского полпредства, шведские власти наложили секвестр на банковский счет Соболева.[1047] Но слушание его дела в суде, которое началось 27 ноября, растянулось почти на четыре месяца, и, хотя бывший атташе доказывал, что не получал жалование с 28 февраля, сумма вчиненного ему иска возросла более чем вдвое — до 2 579 долларов.[1048]

Тогда же Соболева вновь обвинили в шпионской деятельности в связи с неведомо как попавшим в газету “Nya Dagligt Allehanda” письмом начальника Разведупра РККА Я.К.Берзина, от 6 апреля 1930 г., с приказом добыть, легальным или нелегальным путем, чертежи нового 62-миллиметрового артиллерийского орудия, производившегося на заводах шведской компании “Bofors”. Подвергнутый допросу, Соболев не отрицал подлинности документа, но ссылался на то, что, став невозвращенцем, не приступил к исполнению возложенного на него задания, вследствие чего предъявленное ему обвинение в шпионаже было снято.[1049]

Тем не менее уже 31 марта 1931 г. довольная Коллонтай записывает в своем дневнике:

Дело Соболева закончилось в суде в нашу пользу. Молодец Георг Брантинг!

Он — верный друг Союза. В шведском суде доказано, что деньги, находившиеся в банке на имя Соболева, принадлежат советскому полпредству. Главное, хорошо то, что все это в прессе не вызвало шумихи. Соболев собирается уехать в Бельгию. Нигде не выступал, ничего не писал.[1050]

Действительно, Соболев поселился в Брюсселе, и на обвинение шведской газеты “Aftonbladet” («Вечерний листок»), уверявшей будто он «живет и действует за счет Советов», с горечью замечал, что литературная работа является единственным источником его существования.[1051] А в письме от 5 ноября 1933 г., адресованном в рижское «Сегодня», бывший атташе отрекомендовывал себя так:

Я — «невозвращенец» А.Соболев, и в течение минувших трех лет много моих статей по различным вопросам (красная армия, события в Китае, Ближний Восток) было помещено в различных русских зарубежных и иностранных газетах и журналах. Из первых могу указать «Возрождение», «Часовой»[1052], «Русский Инвалид» (Париж), «Русский Голос» (Белград), «Морской журнал» (Прага); из вторых — “Vor Flotta” (Швеция), “Suomen Sotilasaikakauslehti” (Финляндия), «Морски Сговор» (Болгария), “La France Militaire” (Франция) и т. д. «Разногласия» в вопросе о желательном развитии «маньчжурского» конфликта привело, в частности, к прекращению моих статей в «Возрождении» и «Русском Голосе», где я был долгое время «китайским обозревателем».[1053]

Указывая на свою более чем трехлетнюю службу «в Ангоре и Константинополе в качестве советского военного и морского атташе», Соболев предлагал статью о первом турецком президенте Кемале Ататюрке, которого знал лично, но в газете «Сегодня» она так и не появилась…[1054]

Глава 6

«БЕГУТ»…

(Невозвращенцы первой половины 1930 г.)

1. Жертвы «чистки» и «негодяй» Каменский

В постановлении «О состоянии партийных организаций и советских аппаратов в Западной Европе», принятом, не без влияния стокгольмских «измен», 23 апреля 1930 г., Политбюро констатировало «наличие в значительных размерах элементов разложения и бытового загнивания в среде партийцев и даже отдельные факты прямого предательства со стороны некоторых коммунистов», а также общую «засоренность аппаратов заграничных учреждений чуждыми и предательскими элементами», что, мол, «особенно ярко сказалось в отказе от возвращения в Союз со стороны ряда ответственных беспартийных работников».[1055]

Полагая «совершенно недопустимым» замедление с реализацией постановления «О реорганизации внешнеторгового аппарата в Европе», от 15 декабря 1929 г., которое предусматривало «максимальное сокращение штатов» («минимум на 50 %») за счет ликвидации торгпредств в одних странах и превращение их в филиалы берлинского торгпредства в других, Политбюро категорически настаивало на выполнении поставленной задачи не позднее середины мая 1930 г. Заграничной инспекции НК РКИ и торгпреду СССР в Германии И.Е.Любимову поручалось «в двухмесячный срок произвести негласную проверку всего беспартийного состава сотрудников торгпредства и подконтрольных организаций» с удалением «из аппаратов всех сомнительных и ненадежных лиц», равно как и «разложившихся» коммунистов, «не оправдавших на заграничной работе доверия партии», на основе выводов и решений проверочной комиссии.

Это означало новую чистку, хотя, по сведениям А.Ю.Рапопорта, только в берлинском торгпредстве с конца января до середины мая 1930 г. было уволено не менее 300 сотрудников.[1056] Но отправка их на родину проходила отнюдь не гладко, о чем, если верить парижскому «Возрождение», признавался «случайному», принятому-де за одного из «своих», собеседнику еще бывший торгпред К.М.Бегге:

У нас здесь в течение многих лет служили два беспартийных инженера, братья Кнышинские, — петербургские технологи. И тот, и другой в Берлин попали в свое время по командировке из СССР. Оба работали очень старательно, ни в чем плохом их никто не обвинял; они в Берлине обжились, и старший даже здесь недавно женился. Месяца два тому назад старший Кнышинский, без моего ведома, был вызван в Москву. Ему дали большие прогонные деньги, поставили визу, и он поехал туда через Варшаву, но по дороге сбежал: под предлогом свидания с больным отцом заехал в Белосток и был таков…

Тогда младший брат, справедливо опасаясь, что ему придется объясняться за поступок старшего, подал моему заместителю заявление об откомандировании его в Москву. Это происходило в мое отсутствие. Когда я вернулся из поездки в СССР, — чтобы оградить себя от неприятных объяснений, я сам приказал Кнышинскому немедленно, не дожидаясь ответа из Москвы, отправиться туда. Я сделал то, что мне предписывал долг. Но Кнышинский, подобно старшему брату, забрав командировочные деньги, тоже остался за границей. И все они здесь такие у меня. Как я могу заставить беспартийных уезжать в Москву? Пожив немного на свободе, никто не хочет снова обрекать себя на нищету и на возможность столкновений с ГПУ.[1057]

Не подвергая сомнению произошедшее с Кнышинскими[1058], трудно поверить, чтобы Бегге столь разоткровенничался. Но в своей записке «К вопросу о подборе штатов для заграницы», от 12 ноября 1929 г., торгпред действительно упоминал об имевших место арестах «спецов», возвращающихся из Берлина, из-за чего другие, откомандировываемые в Москву, уже призадумываются, а не рискуют ли и они попасть «на Лубянку». Торгпред приводил и конкретные примеры:

Инженер Холодовский, по нашему мнению и по тем сведениям, которыми располагало торгпредство, являлся в высшей степени порядочным человеком и работником, но, несмотря на это, по приезде в СССР был арестован. Правда, в скором времени его выпустили, но с запрещением выезда за границу. Поскольку спецовская среда сама прекрасно знает, какие из работников являются порочными и какие честными, постольку такой арест произвел чрезвычайно тяжелое впечатление на ту часть специалистов, которая ведет себя безукоризненно. Следующий случай — со специалистом по спичкам т. Гроссманом, который, по нашему мнению, несомненно был опорочен агентами шведского синдиката. Несмотря на наши указания, Гроссман по приезде в СССР был арестован и, хотя, правда, в скором времени выпущен, но опять с запрещением выезда за границу…[1059]

Впрочем, случаи освобождения невиновных были единичны, и если судебный процесс по так называемому Шахтинскому делу, о котором в мае-июле 1928 г. буквально ежедневно писала советская пресса[1060], еще казался обывателю чем-то исключительным, то, начиная с мая 1929 г. газеты с пугающей регулярностью сообщали о якобы раскрытии все новых и новых «контрреволюционных» организаций «вредителей» и «шпионов» в различных отраслях промышленности и продовольственном снабжении, на транспорте, в научно-академических кругах и т. д.[1061] Один судебный процесс сменялся другим, оглашались суровые приговоры — «концлагерь», «расстрел» и с учетом переполнявших советскую прессу злобных филиппик по адресу «недобитого классового врага», «социально-чуждых элементов», «явных и скрытых оппортунистов», возвращающиеся из заграницы «спецы» резонно опасались, что против них тоже уже заготовлены «обвинительные» материалы, которые, если и ни на йоту не соответствуют действительности, не спасут от ареста или, в лучшем случае, увольнения и безработицы.

Тем более, что еще в июне 1929 г. в СССР развернулась шумная кампания по «чистке советского аппарата от элементов разложившихся, извращающих советские законы, сращивающихся с кулаком и нэпманом, мешающих бороться с волокитой и ее прикрывающих, высокомерно, по-чиновничьи, по-бюрократически относящихся к насущным нуждам трудящихся, от растратчиков, взяточников, саботажников, вредителей». В рамках столь широкомасштабной «чистки» органам рабоче-крестьянской инспекции давалось право выносить постановления, «обязательные для государственных учреждений и предприятий», о «запрещении» службы, временно или навсегда, во всех или определенных звеньях советского аппарата.

Хотя «вычищенные» подразделялись на три категории, самой ужасной считалась первая: к ней причисляли лиц, оценка деятельности которых показывала-де «абсолютную невозможность их исправления и безусловность вреда, наносимого их работой в советском аппарате интересам рабочего класса», что означало увольнение «без права работы в советском аппарате». Фактически человек получал «волчий билет», лишавший его «права на получение выходного пособия, а также пособия по безработице и всех видов пенсионного обеспечения». Причем бирже труда, куда «вычищенного» ставили на «особый учет», запрещалось направление его «на работу в какие бы то ни было советские, хозяйственные, кооперативные и прочие предприятия и организации социалистического сектора», то есть несчастного обрекали, по сути, на голодную смерть.[1062]

«Интеллигенция подавлена. Идет попросту истребление спецов», — записывал в своем дневнике А.Ю.Рапопорт[1063], который уже наверняка знал об участи своих «неосторожных» сослуживцев, вернувшихся из Берлина в Москву.[1064]Ведь даже партиец А.Л.Маковский, который в течение ряда лет возглавлял импортный директорат торгпредства, несмотря на полученную им ответственную должность заместителя начальника управления заграничных операций Наркомата внешней и внутренней торговли СССР, в декабре 1929 г. был арестован и с помощью, как оказалось, «незаконных методов» следствия «сознался» во «взяточничестве, шпионаже и вредительстве».[1065]

Другой крупный советский чиновник — старый меньшевик, вчерашний глава Русско-германского торгового акционерного общества «Русгерторг» В.В.Гомбарг, был назначен в Москве зампредседателя правления Всесоюзного химического синдиката и членом Высшей арбитражной комиссии при СНК СССР. Но вскоре он также оказался «на Лубянке», и уже 11 июня 1930 г. замнаркома торговли РСФСР Н.Б.Эйсмонт с недоумением информировал Сталина: «Мне доставлена записка Гомбарга, арестованного несколько месяцев тому назад, в которой он просит вмешательства сверху и сообщает, что по отношению к нему и его жене применяются пытки с целью заставить сознаться во взятках, в которых, как он заявляет, он невиновен».[1066]Еще один известный меньшевик, член импортного директората берлинского торгпредства А.Г.Галлоп, включенный в Москве в правление акционерного общества «Химимпорт», был тоже арестован и сгинул в Соловецком концлагере.

Понятно, что, считая партийцев, решившихся за границей порвать с московским начальством, не более чем «ценными союзниками», ибо, острил Н.М.Волковыский, «коалиция не требует влюбленности и интимной взаимной близости своих членов», — русская эмиграция совсем иначе относилась к беспартийным невозвращенцам из «интеллигентской» и «буржуазной» среды, некогда вынужденным пойти на службу к большевикам, морально подчас немало претерпевшим от них и всегда находившимся под реальной угрозой подвергнуться чекистским репрессиям за мнимое «взяточничество, шпионаж и вредительство». Говоря о такого рода «беглецах» сталинского режима на диспуте «Третья эмиграция (проблема невозвращенства)», устроенном берлинским Союзом русских журналистов и литераторов 27 мая 1930 г.[1067], Волковыский объяснял:

Эти советские служащие, эти спецы — не герои. Они такие же обыкновенные люди, как вся беженская масса. Десять лет тому назад перед одними стояла опасность голодать или потерять голову. Теперь перед другими встала опасность расстрела или Соловков. Каждый имеет право спасать свою жизнь, и как закрывать перед ними двери?[1068]

Характерно письмо недавнего служащего Лейпцигского отделения торгпредства АТ.Миллера, который, отказавшись в июне от возвращения в СССР из-за «доносов» партийных сослуживцев, но, переживая разрыв с родиной и мучаясь угрызениями совести, обратился 12 сентября к своему бывшему начальнику — зампредседателя правления Всесоюзного пушного синдиката А.К.Сташевскому:

Артур Карлович!

Казалось бы, человек, перейдя на положение невозвращенца, должен, по меньшей мере, забыть о том, кому служил, а может быть, и начать приобретать капитал на различных разоблачениях и продаже коммерческих сведений. Я не могу забыть, кому я служил, не говоря уже о том, что и по сие время всякий Ваш неуспех я переживаю, как переживал во время работы.

Почему это? Ведь я материально сегодня устроен много лучше, чем в торгпредстве. Потому, что за 13 лет я сроднился с людьми, которые делают великое дело: их психология мне более понятна, чем тех, кому я служу теперь, и нахожу, действительно, что только в среде рабочей социалистической республики можно найти людей, истинно преданных интересам <дела>, людей, с которыми, хотя и живешь в тяжелых материальных условиях, но знаешь, что создаешь что-то.

Почему я не поехал? Я писал уже Скворцову[1069], что я не лгал, когда говорил, что собираюсь поехать, купил вещи. Только в последний момент, испугавшись доносов, которые на меня делали Вшивков[1070] и Ковалев (честность последнего у меня под большим сомнением), я, под давлением родственников, решил остаться. Поверьте мне, что я был честен, даже больше: я — до последнего времени — не встречался с родственниками, чтобы избежать разговоров о невозвращении, избежать разговоров, что я имею общение с буржуазным элементом.

Поверьте мне, что я не имел ранее намерение бросить работу. Я мог это сделать ранее, так как с первых дней моего приезда родственники предлагали мне и работу и материальную поддержку. Вы там правы, говоря, что я — до мозга костей интеллигент. Именно это и заставило меня испугаться возможных трудностей. Сейчас я каюсь, что поступил так, — больше в жизни, несмотря на тяжелую атмосферу, я такой созидательной работы не получу. Каюсь, повторяю, несмотря на то, что я не имею материальных лишений и сегодня имею работу на продолжительное время.

Мне тяжело и сейчас, что именно в Ваших глазах я не оправдал доверия, мне тяжело, что я навсегда должен расстаться с мыслью честно служить великому делу. Думаю, что Вы поверите искренности моих слов, — я ни о чем Вас не прошу, я ничего от Вас не хочу, — высказал же перед Вами те мысли, которые вот уже три месяца мучают меня, и мне легче на душе. Если бы люди, чья совесть чиста, знали, как тяжело потерять родину, невозвращенцев в этой категории бы не было.[1071]

* * *

Но особенно много шума в Берлине вызвало невозвращенчество известного дореволюционного писателя, автора скандальной «Леды», Анатолия Павловича Каменского. Недавний эмигрант-сменовеховец, вернувшийся на родину лишь в 1924 г., проживший там целую «пятилетку» и выпущенный за границу в творческую командировку, Каменский, оказавшись в Берлине[1072], дал громкое интервью, в котором заявил о своем разочаровании советской действительностью:

Посчастливилось мне получить годичный отпуск. Но обратно я вернусь только тогда, когда ценность личности будет признана, когда каждому будет дана возможность заниматься своим трудом, словом — когда «они» перестанут существовать.[1073]

Вслед за первым интервью московский гость выступил на собрании, организованном Союзом русских журналистов и литераторов, с «крамольным» рассказом о том, как живут «под красным прессом», мучаясь и убивая себя от безысходности, писатели в СССР.[1074] А еще через пару недель Каменский разоблачил советское «литературоведение», поведав скандальную историю о фабрикации текста «липовой» поэмы Н.А.Некрасова «Светочи»[1075], но, конечно, ни словом не упомянув о том, что имел к этому самое непосредственное отношение. Пересылая «фельетончик негодяя Каменского» заместителю председателя ОГПУ Ягоде, взбешенный Горький писал ему: «Весьма удивлен, что эту вошь выпустили за рубеж».[1076]

В «фельетончике» рассказывалось о «радостной находке» Демьяна Бедного — старинной тетради со списком расширенного варианта некрасовской поэмы «Дедушка», незамедлительно опубликованного в газете «Правда»[1077]. Хотя Бедный заявлял, что «новые строки и варианты прежде известных строк придают поэме совершенно иной вид — произведения, пронизанного революционным пафосом»[1078], экспертиза установила, что запись «прекраснейших строк» сделана уже после 1917 г. Впоследствии Каменский признался К.И.Чуковскому, что вместе с приятелем досочинил «поэму» за Некрасова и, переписав «Светочи» в ветхую тетрадь, изготовленную в семидесятых-восьмидесятых годов XIX века, сдал ее в букинистический магазин, в котором часто бывал книголюб Бедный…[1079]

Каменский родился 17(29) ноября 1876 г. в Новочеркасске в чиновничьей семье, учился в гимназии в Астрахани и, окончив юридический факультет столичного университета, в 1903–1909 гг. служил в Министерстве финансов. Тогда же в разных журналах стали появляться его рассказы, многие из которых подвергались жестокой критике за «бульварный» стиль. Став одним из признанных лидеров эротического течения в русской беллетристике, исследователем «психологии и психопатологии страсти», Каменский успел до революции издать три тома своих рассказов (особенно бурные споры вызвала его «Леда»), роман «Люди», драму «Завтра» и около трех десятков киносценариев.[1080]

Летом 1918 г. писатель уехал в Киев, откуда перебрался в Одессу, затем — в Бердянск и, наконец, оказался в Севастополе, где организовал театр «Коломбина». Но одна из поставленных им пьес была признана «порнографической», и Каменскому грозила высылка из Крыма, отмененная по личному распоряжению Врангеля. Эвакуировавшись из Ялты в Константинополь вместе с остатками белой армии, Каменский поселился в Берлине, но, помыкавшись в эмиграции, в 1924 г. решил, что его «ждут» в советской России. Вспоминая о своем возвращении, Каменский не без иронии рассказывал:

Уезжал я в чаянии попасть в страну, по которой так безумно стосковался и где, кроме того, для искусства делается все, царствует полная свобода творчества… Ведь именно в этом меня торжественно уверяли и берлинский отдел Наркомпроса, и чиновники полпредства, и редакция «Накануне»… Уверяли, что старых писателей не много, что им в СССР «почет и место»…

Ехал я, окрыленный радостью, в предчувствии небывалого творчества, охватившего всю страну; но первые же мои впечатления от Москвы показали, что все обещания были обманом: невероятное хамство, взаимная озлобленность, подавленность — это внутренне, а внешне — грязь, беспорядок, нищета, — и это, несмотря на то, что приехал я в самый расцвет НЭПа! Характерным показалось мне то, что все мои старые знакомые встретили меня как свежего человека, которому можно излить свои обиды, муки, разочарования…

И на первых порах встала вся разница между Европой, где существует личность, и Москвой, где все принижено, согбенно… В итоге я почувствовал себя таким чужим, что в первый же день, вернувшись в номер гостиницы, буквально заплакал: все-все, чем меня прельщали, было ложью, и дальше на протяжении пяти лет я почувствовал всю тяжесть этой лжи.[1081]

Упоминая об отвратительных условиях жизни в Москве — недостатке продуктов, хулиганстве на улицах, перенаселенности убогого жилья, «взаимных доносах с целью завладения площадью», а, главное, о подавляющей всё «казенщине» в общественной жизни, Каменский с горечью сетовал: «Все разговаривают тоном взаимного озлобления, легкой возбуждаемости, почти все обуреваемы психозом страха, взаимного недоверия, предчувствия голода, — это неописуемо вкратце, это настоящий сумасшедший дом!» Каменский жаловался, что писатель в СССР находится под неимоверным давлением «социального заказа», из-за чего ему, мол, не оставалось ничего иного, как заниматься правкой «безграмотных пролетарских рукописей», лишь урывками работая над собственными пьесами — «Гибель Пушкина» и «Технология любви» (о «половой распущенности» советской молодежи).

Вырвавшись из Москвы в Берлин и перебравшись оттуда в Париж, Каменский сотрудничал в органе невозвращенцев — журнале «Борьба», печатавшем отрывки из его романа «Свет во тьме»[1082], фрагменты которого публиковались также в «Последних новостях»[1083]. А в 1932 г. Русский зарубежный камерный театр поставил новую пьесу Каменского «Озорство», о которой пресса сообщала:

Действующие лица — немцы, а между ними в центре — русская художница Агни Горичева, предающаяся озорству, чтобы поиздеваться над «филистерами», заскорузлыми мещанами. Она подменивает собой прогремевшую своими «шалостями» мистификаторшу, которая появляется в разных местах в черном трико, облегающем тело, в маске; то выкидывает шутку в парламенте, то на костюмированном балу; иногда шутка носит характер кражи, но оставшаяся неизвестной посетительница возвращает ожерелье собственнице. «Дама в черном» глумится над обществом, не посягая, однако, на его основы… Агни попадается полиции, но одновременно в Мюнхене ловят подлинную «черную даму».[1084]Впрочем, пьеса была признана «неудачной», ибо, как замечал рецензент, «автор имел доброе намерение иллюстрировать драматически ничтожество усилий артистического “озорства", направленного против обыденной, простой. человеческой морали; но ошибка заключалась в том, что все «озорства» остались сами в пределах этой “обыденщины”».

Хотя на родине Каменского предали остракизму[1085], эмиграция недоумевала, из каких источников черпает он деньги на свою широкую жизнь в Париже, и литератор Н.Н.Брешко-Брешковский недвусмысленно намекал, что «казачок»-то, мол, заслан:

Рестораны, кинематографы, театры, ужины, встает в час дня… Коллеги спрашивают: «Анатолий Павлович, на какие средства живете?» — «А видите ли, я привез с собой очень много валюты. Гонорар за целый ряд литературных работ…» И, как всегда, ничего не поймешь в китайских глазах. Недоумение растет. Начинается «разведка». Раз в неделю на квартире одной из своих подруг Каменский устраивает фестивали. Лукулловские ужины, шампанское ящиками. Съезжаются какие-то неведомые люди, бражничают до рассвета… По словам других, каждое первое число Каменский отправляется в пригород Нейи и там, в одном из уединенных кафе, получает от кого-то несколько тысяч франков. За что? За свою агентурную службу.[1086]

Брешко-Брешковский уверял, будто чекисты дали Каменскому секретное задание, во-первых, следить за эмиграцией и ее прессой, что объясняет, мол, его частые посещения редакций «Возрождения» и «Последних новостей», а, во-вторых, «проникнуть в масонские круги» (в феврале 1932 г. писатель был принят в ложу «Астрея»[1087]). Обвинения по поводу его связей с ОГПУ косвенно подтверждал и тот факт, что уже летом 1934 г. Каменский засобирался в Москву, о чем сообщал, например, журналист В.Н.Унковский:

Незадолго до отъезда Каменского я его встретил на одном из парижских бульваров и с ним имел беседу.

— Как поживаете? — спросил я.

— Через десять дней возвращаюсь в СССР, — огорошил он меня. — Вы удивлены… Но я не порывал с Советской Россией и все время в эмиграции проживал по советскому паспорту. Еду в Москву на определенное амплуа как работник Госиздата. На этом амплуа я состоял там и до отъезда в эмиграцию… Моя роль — править рукописи пролетарских писателей, предназначенные для издания. Но, кроме того, конечно, я намерен там продолжать свою литературную деятельность, которая приостановилась здесь, в Париже и Берлине. У меня есть планы. Между прочим собираюсь заняться романом из эмигрантской жизни — «Пощечина» — действие происходит среди русских беженцев в Константинополе… Два месяца назад я женился и в Советскую Россию поеду со своей женой…[1088]

Унковский пояснял, что первым браком Каменский был женат на известной актрисе Варваре Костровой, которая много раз играла в его «Леде», появляясь на сцене «совершенно обнаженной». Но уже несколько лет он находится с ней в официальном разводе, а новая жена Каменского — «из мира русской парижской богемы»: ее часто видели на Монпарнасе в легендарной «Ротонде» и кафе «Дом». Так или иначе, но Каменский вернулся в СССР и, в отличие от другого «возвращенца» — поэта А.Б.Ярославского, расстрелянного на Соловках[1089], - не был наказан за «измену» и, более того, уже в следующем году вновь посетил Францию!

Увы, 3 сентября 1938 г. Каменский, числившийся тогда консультантом Союза советских писателей при книжных магазинах Литфонда, был арестован по обвинению в «шпионаже и антисоветской агитации». Следствие продолжалось семь месяцев, и 3 апреля 1939 г. Особое совещание при НКВД СССР осудило писателя к 8-летнему заключению. Каменский отбывал его в Ухтижемлаге (в Коми АССР), где 10 октября 1940 г. был повторно арестован по обвинению «в клевете на советскую власть». Приговоренный 30 марта 1941 г. к 10-летнему заключению, он скончался 23 декабря того же года в лазарете поселка Ветлосян недалеко от Ухты. Место захоронения Каменского до сих пор не установлено…[1090]

2. «Образцовые» подсудимые?

После шумных скандалов в Париже и Стокгольме проблема невозвращенчества перестала быть только внутренним делом сталинского режима и, выплеснувшись на страницы мировой прессы, стала темой для обсуждения даже в зарубежных парламентах. В Лондоне, например, поводом для этого послужили официальные уведомления за подписью генерального консула И.А.Лычева, разосланные двум десяткам «вычищенных» из советских за-гранучреждений «спецов», со строгим предписанием о выезде их в Москву в 7-дневный срок и угрозой о применении к ослушникам высшей меры наказания в соответствии с постановлением ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г.[1091]

Но запугивание лондонских невозвращенцев вызвало протесты в газетах, запросы в палате общин и совещания кабинета министров, что вынудило полпредство оправдываться и даже созывать пресс-конференцию. Пытаясь, весьма неловко, разъяснить смысл драконовских новаций советского законодательства, заместитель генерального консула И.И.Спильванек убеждал журналистов, будто ничего сенсационного в разосланных уведомлениях нет, после чего был, конечно, высмеян эмигрантским фельетонистом:

Ах, почто, товарищ консул,

С вашим почерком и чубом,

Подвергать себя публично

Неожиданностям грубым?

Пэры Англии не ценят

Непосредственной натуры.

Эти пэры очень мрачны,

Эти пэры очень хмуры.

Не поймут они, пожалуй,

Несмотря, что чином старше,

Почему должны в Россию

Возвращаться секретарши

И сидеть, питаясь воблой,

И глядеть на прутья клетки

В ожидании результатов

Сумасшедшей пятилетки…[1092]

Несмотря на объяснения генерального консульства, 7 мая 1930 г. стал «русским» днем в палате общин, где министр внутренних дел лейборист Джон Роберт Клайне заявил, что полпредство предъявило ему список с указанием фамилий 27 невозвращенцев, из которых И стали таковыми за последний год.[1093] Министр заверил депутатов, что почти всем бывшим работникам советских учреждений, уволенным со службы до принятия “Lex Bessedovsky”, разрешено проживание в Англии, причем то же относится к 5 новоиспеченным невозвращенцам, а ходатайства еще 6 находятся в стадии рассмотрения.

В числе лиц, упомянутых в списке полпредства в связи с их нежеланием вернуться на родину, наверняка значился и недавний генеральный представитель Госторга[1094] РСФСР в Лондоне. Родившийся в 1884 г., Федор Феофилактович Ионов получил высшее агрономическое образование, служил в земстве, в 1905–1914 гг. состоял в партии социалистов-революционеров, а в 1917 г., проживая в Петрограде на Лиговской, занимал должность секретаря правления «Общества оптовых закупок для потребительских обществ». Во время гражданской войны Ионов оказался в белом Крыму, где тоже работал в кооперации, но, ссылаясь на ее «внепартийность», отстаивал-де «необходимость снабжения Врангеля» и не присоединился к протесту общественных организаций в связи с расстрелом пяти большевиков-подпольщиков.[1095]

Тем не менее в 1921 г. Ионов был принят кандидатом в члены РКП(б) и, включенный в декабре в заграничную делегацию Всероссийского центрального союза потребительских обществ[1096], с февраля 1922 г. состоял одним из директоров конторы Центросоюза в Лондоне. Побывавшая там в 1924 г. инспекционная комиссия Совнаркома осталась Ионовым весьма довольна: «Коммунист. Дело свое знает. Администратор неплохой. Оставить на месте».[1097] В другой его характеристике говорилось: «Имеет солидный общественный стаж. Работает много и энергично. Умело выполняет ударные задания оперативно-хозяйственного характера. Плановость в работе проявляет слабо, перегружает себя чрезмерно работой…»[1098]

Но из партии трудолюбивого директора «вычистили», что означало неминуемый крах советской карьеры, и уже 10 января 1925 г. бюро фракции РКП(б) в правлении Центросоюза решило: «Считать необходимым освободить Ф.Ф.Ионова от занимаемой им должности директора Центросоюза Ин-глянд Лимитед».[1099] Попытка апеллировать к Москве успехом не увенчалась, и 4 марта пленум Партколлегии ЦКК постановил:

1. Признать, что тов. Ионов за время своего пребывания в качестве кандидата в рядах РКП(б) ничем не проявил себя как член коммунистической организации и фактически не был коммунистом.

2. Признать, что тов. Ионов поступил не по-коммунистически, накопив долг в 1200 ф. стерлингов, несмотря на получаемый высокий оклад жалования (около 600 руб. золотом в месяц).

3. Не считать тов. Ионова членом коммунистической партии.[1100]

Но председатель Центросоюза Л.М.Хинчук, напоминая, что уволенный характеризовался всеми «с самой лучшей стороны», обратился с просьбой о его трудоустройстве к наркому внешней торговли Л.Б. Красину, заместитель которого, М.И.Фрумкин, написал 14 марта секретарю Партколлегии ЦКК Е.М.Ярославскому, что давно знает Ионова и доверяет ему «гораздо больше, чем всякому другому спецу».[1101] Поскольку Фрумкин ходатайствовал о разрешении оставить Ионова в Лондоне (с целью использовать его в дальнейшем в Нью-Йорке), тот был назначен генеральным представителем Госторга РСФСР в Великобритании. Но уже 8 октября 1927 г. комиссия по рассмотрению лиц, командируемых за границу госучреждениями, постановила: «Предложить т. Микояну — при первой возможности получения визы у английского правительства для другого лица в качестве представителя — заменить Ионова».[1102]

А 10 мая 1928 г. в связи с обвинением в финансировании британских коммунистов, предъявленным Московскому народному банку в Лондоне, Политбюро вынесло решение: «Постепенно пересмотреть состав ответственных работников беспартийных с целью устранения тех, кто себя не зарекомендовал лояльно по отношению к СССР». Среди лиц, подлежавших замене в трехмесячный срок, значился и Ионов[1103], но он предпочел невозвращенчество…

На шумиху в зарубежной прессе относительно лондонских невозвращенцев сталинский режим ответил новыми приговорами Верховного суда СССР, который, осудив заочно двух бывших коммунистов — Беседовского и Миллера-Малиса, получил, видимо, задание «уравновесить» их беспартийными «спецами», для чего уголовно-судебная коллегия в составе В.А.Антонова-Саратовского (председатель), Г.И.Бокия и И.А.Погосяна рассмотрела И июня 1930 г. дела двух «спецов» из парижского торгпредства — Н.М.Байтина и М.А.Штромберга.

Наум Моисеевич Байтин родился в 1883 г. в Витебске и, начав осваивать «сырьевое дело» 15-летним подростком, еще в 1904 г. вступил в РСДРП. Позже он служил в разных фирмах, по заданиям которых неоднократно, в 1908–1913 гг., выезжал в Германию для сортировки пушнины. Призванный в апреле 1917 г. в армию, Байтин уже через месяц был избран в исполком совета рабочих и солдатских депутатов Красного Села, а после демобилизации, работая с мая 1918 г. сортировщиком на кожевенном заводе в Рязани, вступил в РКП(б) и вошел в исполком местного совдепа и президиум губернского совнархоза.

С января 1920 г. Байтин состоял членом коллегии Харьковского губернского продовольственного комитета, но в августе 1921 г. перешел консультантом в экспортное управление Наркомвнешторга РСФСР и в октябре был командирован в его Северо-Беломорское управление для работы по прежней специальности, то есть — сортировщиком сырья. В декабре того же года Байтин занял должность зампредседателя правления треста «Северопушнина», а в июле 1922 г. — директора-распорядителя Северо-Беломорского управления Госторга и заместителя уполномоченного НКВТ РСФСР, в качестве представителя которого в мае 1923 г. был включен в правление акционерного общества «Кожсырье».[1104]

Но уже в апреле 1924 г. проверочная комиссия «вычистила» Байтина из РКП(б) как обывателя, «оторвавшегося от партийной жизни и потерявшего связь с массами».[1105] Попытка обжаловать решение «проверкома» оказалась тщетной: Партколлегия ЦКК подтвердила исключение Байтина из рядов РКП(б), что предполагало, естественно, и лишение ответственной должности. Позже он служил помощником директора-распорядителя Пушно-сырьевой конторы Госторга РСФСР и консультантом мехового отдела лондонского «Аркоса». Хотя 19 марта 1925 г. комиссия ЦК по акционерным обществам подняла вопрос о «целесообразности оставления т. Байтина на работе за границей», тогда, что называется, пронесло, и в октябре 1927 г. он получил назначение в парижское торгпредство, где, работая уполномоченным «Пушно-госторга», одно время даже заведовал пушно-сырьевым отделом.

Летом 1929 г. Байтина командировали в Москву на совещание в «Пуш-ногосторге», но он, под благовидным предлогом, уклонился от поездки, памятуя, что в 1926 г. тоже приглашался «на “деловое совещание”, и ГПУ едва выпустило его обратно за границу после мучительных и унизительных допросов». Отказ, казалось, сошел Байтину с рук, и он ушел в отпуск, но в сентябре последовал новый вызов в Москву. Тогда Байтин заявил торгпреду Н.Г.Туманову, что никуда не поедет, мотивировав это, как писали газеты, «контрреволюционной» оценкой политического режима в СССР, где ему, мол, «нечего делать»: он — уже не молод, а издевательства над «спецами» изрядно надоели.

Впрочем, иной версии придерживался Ройзенман, который, возмущаясь 3 ноября положением в парижском торгпредстве и, в частности, в его пушно-сырьевом отделе (с товарооборотом свыше 6 млн. рублей), писал Орджоникидзе:

Во главе этого отдела стоит партиец Наумов (по заявлению членов ячейки — пьянствовал), по существу пушным делом не занимающийся и всецело доверившийся специалисту Байтину, являвшемуся одновременно уполномоченным Пушгосторга. Этот «специалист», связанный с рядом спекулятивных фирм и получавший от них взятки, систематически, в течение ряда лет, продавал нашу пушнину по пониженным ценам. Несмотря на то, что его преступная деятельность была выявлена инспекцией Торгпредства еще в феврале 1929 г., он, при недопустимом попустительстве работников Торгпредства, еще свыше шести месяцев продолжал бесконтрольно хозяйничать в пушном отделе, а доклад <о Байтине> в это время, в течение девяти месяцев, гулял по рукам ответственных работников, и до моего приезда никто еще даже не удосужился его прочитать.[1106]Уволенный за «нарушение служебной дисциплины», Байтин потребовал выплаты причитавшихся ему «ликвидационных» и полугодового жалования, но бывшее начальство не пошло на мировую. Тогда Байтин и бухгалтер Глеб Третьяков, нанятый за границей и тоже отказавшийся от поездки в Москву, обратились в парижский суд по трудовым конфликтам[1107], который, увы, 19 декабря объявил себя некомпетентным в данном разбирательстве ввиду неподсудности ему торгпредства[1108]. Попытка Байтина обжаловать это решение тоже не удалась, и 15 ноября 1930 г. гражданский суд департамента Сена отослал истца «к надлежащей юрисдикции», возложив на него и судебные издержки.[1109]

Но после увольнения Байтина прошло еще более полугода, прежде чем в Москве решились на организацию процесса в Верховном суде СССР[1110], и столичная пресса сообщала:

Обследованием работы пушно-сырьевого отдела было установлено, что Байтин в целях личной наживы допускал недоброкачественные сделки, подлоги в калькуляциях, взяточничество и другие действия, направленные во вред интересам пушно-экспортирующих организаций. Так, например, некоторым покупателям он предоставлял возможность без риска с их стороны выбирать любой товар и при последующем отказе не требовал возмещения убытков, предоставлял льготы в платежах, давая возможность оплачивать товар через несколько месяцев после покупки. Таких случаев было много в практике Байтина.

Несмотря на категорические предписания «Пушногосторга», Байтин систематически самовольно сбавлял цены на пушнину на 25–30 % ниже фактурных цен, причем это снижение производилось лишь для определенных покупателей. За это Байтин получал от фирм «комиссионное» вознаграждение. В каждом таком случае, насчитывавшихся десятками, государство несло убытки в несколько тысяч долларов. Зная, что по возвращении в Москву он должен будет держать ответ за свою преступную деятельность, Байтин отказался вернуться в СССР.[1111]Второй подсудимый, Михаил Андреевич Штромберг, который родился тоже в 1883 г., но в Одессе, и учился в Париже, с 1914 г. преподавал в Московском коммерческом училище, а после революции — в Московском и Таврическом университетах, в 1922–1924 гг. — в Московском промышленноэкономическом институте, работая также в редакции «Торгово-промышленной газеты». С июня 1925 г. Штромберг служил в парижском торгпредстве как специалист по лесоматериалам, но, говорилось в его приговоре:

По прошествии некоторого времени со стороны заинтересованных организаций Союза ССР, экспортировавших во Францию лесную клепку, стали поступать жалобы на работу Штромберга, которая, как правило, приносила убытки вышеуказанным организациям. В связи с этим было произведено расследование, которое дало ряд фактов, свидетельствующих о том, что Штромберг, будучи должностным лицом, совершал в личных корыстных целях недоброкачественные сделки, брал взятки с иностранных фирм и совершал ряд преступных действий, прямо направленных к нанесению убытка советским экспортирующим организациям. Такого рода преступная деятельность вызвала <в июне 1929 г.> предложение органов государственной власти выехать в Москву для отчета и объяснений. Штромберг уклонился…

На суде утверждалось, что только по двум сделкам обвиняемый нанес государству убыток в 70 тыс. рублей, а вызванный свидетелем экономист «Союзлеса» Могилевкин заявил, будто все операции Штромберга носили характер «измены или величайшей глупости». Считая, что он «без личной заинтересованности, конечно, не мог бы допустить таких больших скидок с базисных цен», какие делал некоторым французским компаниям, свидетель оценивал стоимость убытков, нанесенных махинациями подсудимого, не менее чем в 400 тыс. рублей.

Заклейменные «взяточниками и предателями»[1112], Байтин и Штромберг были объявлены «вне закона» как виновные «в измене и перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства».[1113] Но если Байтин промолчал (сообщалось, что, не получив разрешение остаться во Франции, он уехал с женой в Германию, где «вошел участником в одно коммерческое предприятие»[1114]), то Штромберг, защищая свое имя и репутацию, обратился 14 июня с открытым письмом в редакцию «Последних новостей»:

Милостивый сударь, г. Редактор.

Ввиду того, что в газетах были помещены сообщения советского агентства, и для того, чтобы мое молчание не было истолковано ложно, прошу Вас не отказать дать место нижеследующему.

Кто знает меня по моей прошлой деятельности в России, тот никогда не поверит, чтобы я был способен предать интересы государства, хотя бы и советского. Деятельность моя в Москве, с 1906 по 1919 годы, в качестве литературного работника, преподавателя Московского коммерческого института и приват-доцента Московского университета у всех на виду. Жившие в Крыму с 1919 по 1921 годы знают также мою работу в Таврическом университете и в крымской кооперации. На советской службе, как в России, так и за границей, я работал всегда лояльно в качестве так называемого «специалиста», хотя начальству было известно, что я ни в какой мере не приемлю советского режима.

Весной 29 года мне предложено было выехать в Москву, но не для «отчета», как сказано в Вашей газете, а для представления доклада о «лесном рынке во Франции»… При этом начальство уверяло меня, что поездка продлится максимум 2–3 недели и что торгпредство приложит все усилия к тому, чтобы меня поскорее отпустили обратно в Париж, где моя работа признается-де «крайне необходимой и ценной»… Всякий, кто хоть немного знаком с современной советской действительностью, поймет, почему я отказался от поездки в Москву; причины эти я, впрочем, с полной определенностью изложил своему начальству. Всякий поймет также, почему советскому правительству понадобилось приписать моему отказу мотивы не общеполитического, а личного характера.

Примите уверения в совершенном почтении и преданности.[1115]

* * *

Чем руководствовались в Кремле, выбирая «образцовыми» подсудимыми Байтина и Штромберга? Почему, к примеру, в Москве не устроили столь же «открытого» суда над упоминавшимся выше Ф.Ф.Ионовым или его парижским коллегой — генеральным представителем Госторга РСФСР во Франции? Уроженец Белостока, выпускник Рижского политехнического института, Леон Николаевич Гольдштейн уже свыше десяти лет находился на советской службе, а до назначения в 1925 г. в Париж занимал должности уполномоченного Центросоюза в Харбине и коммерческого директора Госторга в Москве. Вызванный 1 июня 1930 г. в СССР, 60-летний Гольдштейн ответил, что не вернется…[1116]

Или почему в газетах не появилось сообщение о приговоре (да и вообще существовал ли он?), вынесенном бывшему директору советско-германской компании воздушных сообщений «Дерулюфт» Адольфу Самойловичу Давыдову? Караим по национальности, выпускник Петербургского политехнического института, служивший до революции в управлении «Трубочного завода Барановского» и «имевший отношение» к известному обществу «Пар-виайнен», Давыдов после революции обосновался в Крыму, где с 1918 г. и вплоть до эвакуации врангелевцев занимал должность коммерческого директора Севастопольских кораблестроительных мастерских.

Но, оказавшись в берлинской эмиграции, Давыдов, по приглашению Красина, уже в 1922 г. поступил на службу в акционерное общество «Дерулюфт», наладившее регулярное авиасообщение между Германией и Россией. Находясь в родственных отношениях с членом Главного концессионного комитета при Совнаркоме СССР М.И.Скобелевым, директор авиакомпании пользовался, казалось бы, абсолютным доверием большевиков и, проживая с семьей в Шарлоттенбурге, неоднократно бывал в Москве, Ленинграде и Тифлисе. Но в конце 1929 г. Давыдову вдруг отказали в визе для возвращения в Германию, и, вынужденный прибегнуть к «обману», он едва вырвался из советской «западни» на немецком самолете. Произошедшее так повлияло на Давыдова, что он «нервно захворал», а на приглашение вернуться в Москву ответил, что такая поездка окончательно подорвет его здоровье. На размышление директору дали трехнедельный срок, но, даже не дождавшись его истечения, ультимативно потребовали, чтобы он выехал в СССР.[1117]

Давыдов отказался, но, уволенный со службы, был, тем не менее, приглашен на международный авиационный съезд в Стокгольме, где выступил с докладом, хотя советские представители и сорвали утверждение его постоянным докладчиком Международной ассоциации воздухоплавания, на чем настаивал ряд зарубежных делегаций. Но, поскольку уволили директора без выплаты положенного ему по контракту жалования, он начал судебную тяжбу с правлением общества «Дерулюфт», в которой интересы невозвращенца представлял видный немецкий адвокат, депутат рейхстага от социал-демократов и бывший министр юстиции, доктор Отто Ландсберг.

Хотя окружной суд принял решение в пользу Давыдова, которое в марте 1931 г. было подтверждено апелляционной инстанцией[1118], в январе 1932 г. дело передали на рассмотрение высшего суда в Лейпциге, где бросить тень на порядочность уволенного директора попытался вызванный в качестве свидетеля «красный венгр» Юлиус Ленгиель — бывший заведующий отделом смешанных обществ и член совета торгпредства СССР в Германии. Но Давыдов представил суду «письменное удостоверение» о том, что всегда «охранял интересы общества», вел переговоры об авиасообщении с Латвией, Литвой и Эстонией и, доказав свою «хорошую коммерческую и техническую осведомленность», содержал всю отчетность в «безупречном порядке». А поскольку Ленгиель проговорился, что Давыдову «угрожали в СССР неприятности», суд признал, что «ни от одного разумного человека нельзя требовать, чтобы он при таких условиях ехал в Москву».[1119]

Еще один невозвращенец, врач «советской выучки», 31-летний Сергей Григорьевич Щербаков, трудился в восточном Китае, куда в 1927 г. был командирован Нижегородским государственным университетом и Московским тропическим институтом для изучения местных болезней. Работая в консульстве СССР в Кашгаре, Щербаков и его жена, тоже — медик, подвергались, по их словам, унизительным притеснениям, ибо, поясняли они:

Мы, беспартийные специалисты, уже становимся по ту сторону «советского барьера», как только начинаем «сметь свое суждение иметь», а тем более, если протестуем против советских безобразий. Тупоумным неучам, сидящим теперь во главе большинства учреждений СССР за границей, не по «себе», когда они видят проявление свободной критикующей мысли.[1120]Откомандированный на родину, Щербаков решил остаться в Китае и, сообщая 6 февраля 1930 г. о своем и жены выходе из советского гражданства, с вызовом пояснял консулу:

Травля, бесчеловечное надругательство над личностью, игнорирование самого элементарного уважения к человеку со стороны известных вам лиц и полное безразличие к нашей судьбе со стороны вас, как представителя СССР в Кашгаре, и, наконец, беспримерное в истории советской колонии вышвыривание нас в трехдневный срок без объяснения причин, желание ваше по возвращении в Союз сделать нас в лучшем случае «желтобилетниками» — все это привело нас к мысли, что нет надежды на защиту наших гражданских прав как со стороны вашей, так и со стороны общественного мнения, которое молчит. Ввиду изложенного остается одно — уйти из членов указанного «общества» и остаться там, где будет хотя бы минимальное уважение к нам как к людям. Не совершив никакого уголовного преступления, мы с тем большим чувством собственного достоинства можем продолжать смело смотреть в глаза каждому, как делали это раньше.

В тот же день Щербаков и его жена обратились к губернатору Кашгарского округа с просьбой взять их под свою защиту. Узнав об этом, консул заявил, что за супругами не числится никаких провинностей, и ему непонятен их поступок, но, так как те подтвердили, что не вернутся в СССР, потребовал выдачи Щербакова как якобы связанного с «киргизским аксакалом Джанибеком», восставшим против советской власти. Доктор был взят под стражу, и генерал-губернатор Синьцзяна пообещал консулу, что арестованный предстанет перед судом, но — китайским, в случае, если будут предъявлены какие-либо доказательства связи его с повстанцами. Сам Щербаков считал, что, поскольку он, работая в течение двух с половиной лет в консульстве, был свидетелем «всевозможных темных комбинаций», ложное обвинение потребовалось исключительно с целью заткнуть ему рот и для запугивания других служащих, которые вздумали бы последовать его примеру.

Почему же в Москве не решились на оглашение судебных приговоров по делам Гольдштейна, Давыдова, Ионова, Щербакова и сотен других «спецов», отказавшихся от возвращения на родину? Только ли потому, что фамилии их, в отличие от Байтина и Штромберга, не склонялись с высоких трибун партийными вождями? Поиск ответа на вопрос, почему «советское правительство опубликовало лишь незначительную часть приговоров», мучил, конечно, и самих невозвращенцев. Но, пожалуй, наиболее близок к истине был один из них, который объяснял это желанием режима, с одной стороны, «скрыть перед общественным мнением своей страны скандальный факт все растущего числа невозвращенцев», а, с другой, — лишить их возможности «ссылаться на формальное постановление Верховного суда, чтобы легализовать себя за границей как политических эмигрантов, пользующихся правом убежища».[1121]

3. «Знающий все виды разведки»

Но если информация об «изменах» беспартийных «спецов» строго дозировалась и фактически не проникала в советскую печать, то что же говорить о невозвращенцах из коммунистической среды, на которых 1930 г. стал поистине «урожайным»? Например, 7 июня «тройка» Партколлегии ЦКК в составе И.И.Короткова, Г.С.Мороза и А.Ф.Никанорова утвердила решение бюро ячейки советских учреждений в Персии об исключении из рядов ВКП(б) «за отказ вернуться в СССР» бывшего чекиста-контрразведчика, члена ВКП(б) с января 1921 г., Гарри (Гарегина) Никитовича Ананикова (Ананикяна).[1122]

Происходивший из армянской семьи, переселившейся в Россию из Турции, Анаников родился в 1901 г. в Ялте и по окончании церковно-приходской школы и городского училища в Тифлисе, работал в Крыму сапожником. В марте 1917 г. он записался добровольцем в армию, участвовал в июньском наступлении на австрийском фронте в качестве пулеметчика и к моменту демобилизации, в апреле 1918 г., состоял уже в должности взводного командира 1-го революционного полка. До июня 1919 г. Анаников партизанил на Кубани, потом служил в органах ВЧК и военной разведки, а после советизации в ноябре 1920 г. Армении был временно откомандирован в республиканскую Красную Армию. Но его, как старого комсомольца, с 1918 г., почти сразу же избрали ответственным секретарем Александропольского уездного комитета и членом ЦК Коммунистического союза молодежи Армении.

Впрочем, приехав осенью в Ялту, чтобы навестить родных, Анаников возбудил ходатайство о своем возвращении «в органы Чека», которое было удовлетворено. В октябре 1921 г. его назначили заместителем начальника военно-контрольного пункта Ялтинского пограничного особого отделения при Крымской ЧК, а в январе 1922 г. — секретным помощником уполномоченного иностранного отдела Севастопольской ЧК. Затем, под конспиративным именем «Гарри Голобуда», Анаников работал в «закордонной группе» КП(б) Украины: сначала — резидентом в Турции, где, арестованный, две недели просидел в «английской контрразведке», а потом — в Болгарии.[1123]

Зачисленный осенью 1924 г. в московский Институт востоковедения, Анаников окончил его арабский сектор и получил назначение в Персию. С 1927 г. он служил в должности секретаря консульства СССР в Кермане, где консул А.А.Лактионов хвалил его за «самое добросовестное и вдумчивое отношение к служебным обязанностям и максимальную продуктивность работы», «должную выдержку и такт», успехи в деле изучения персидского языка и местной экономики. Лактионов подчеркивал, что поведение Ананикова как партийца — «безукоризненное», вследствие чего «он безусловно сможет с честью и заслуженно занять должность советского консула».[1124]

Увы, еще в период внутрипартийной дискуссии 1926 г. Анаников примкнул к левой оппозиции и, подписав «платформу 83-х», сделался, по его выражению, «адептом троцкистского учения». В октябре 1928 г. он обратился в тегеранское землячество с покаянным заявлением, в котором писал, что, ознакомившись с материалами XV съезда ВКП(б), убедился: политика Троцкого есть губительный для СССР «вариант организации второй партии».[1125]Хотя Анаников объявил о своем «безоговорочном уходе от оппозиции», вместо повышения по службе его перевели на ту же должность в Ахваз, где «старый контрразведчик», как он себя называл, не сработался с консулом Д.Р.Ипполитовым, которого, стремясь «подсидеть», обзывал «пьяницей, дураком и т. д.».[1126]

Но 23 ноября 1929 г. общее собрание партийной ячейки посчитало, что действия Ананикова, «выражающиеся в склочных интриганских моментах, в попытках дискредитации консула, а также в попытках поссорить между собой других земляков с не земляками, требуют самого сурового осуждения». Хотя 3 декабря бюро тегеранского «землячества» исключило Ананикова из партии, признав его «дальнейшее пребывание за границей недопустимым», тот посчитал себя несправедливо обиженным и отказался от возвращения в СССР, о чем уже 29 января 1930 г. уведомил ЦКК. Тем более, что еще раньше Анаников женился на персидско-подданной армянке — свояченице бывшего сотрудника тегеранского полпредства некоего Аракеляна, также оставшегося за границей.[1127]

Никак не прокомментировала советская пресса и очередную «измену» в Париже, где невозвращенцем объявил себя другой «старый контрразведчик» — Николай Павлович Крюков-Ангарский. Потомственный почетный гражданин, он родился в 1889 г. в Ельце в семье полкового оружейного мастера, но еще гимназистом связался с эсерами, о чем позже сообщал:

В 1905 г. примкнул к революционному движению; был активным организатором обще-ученической забастовки, членом стачечного комитета, за что, равно и за произведенную химическую обструкцию, постановлением педагогического совета гимназии был исключен и оставлен в гимназии настоянием родительского комитета. В 1906 г. — секретарь центрального бюро ученической организации, член боевой организации противопогромной самообороны, член боевой организации партии социалистов-революционеров в г. Ельце Орловской губ. В августе 1907 г. арестован за экс<проприацию> и убийство черносотенца — члена «Союза русского народа».[1128]

Но судебные материалы представляют Крюкова скорее не идейным эсером, а великовозрастным хулиганом-второгодником, который, попав в «дурную» компанию, решился на откровенный разбой. Упоминаемая им «экспроприация», всколыхнувшая тихий патриархальный Елец, произошла 23 августа 1907 г. на Большой Чернослободской улице, где около полудня двое злоумышленников совершили нападение на местного почтальона: один схватил его за горло, а другой, Крюков, приставил револьвер к виску, грозя пристрелить. Повалив жертву, налетчики выхватили из почтальонской сумки пакет, в котором оказались 644 рубля с полтиной и бланки денежных переводов, и, пытаясь скрыться, бросились в сторону женского монастыря. «Грабитель высокого роста, — говорилось в обвинительном заключении, — бежал впереди, другой злоумышленник, ниже его ростом, — сзади. Оба имели в руках револьверы и отстреливались от погнавшейся за ними толпы народа».

Хотя рабочий Козьмин, мимо которого пробегали налетчики, схватил отстававшего гимназиста «поперек туловища», Крюков трижды выстрелил в него в упор, попав в шею, бедро и смертельно ранив в живот. Всего он выпустил из браунинга шесть пуль, поцарапав щеку еще одному из преследователей. Убегая, «экспроприаторы» выронили пакет с деньгами, и, хотя сообщник Крюкова оторвался от погони, юркнув в калитку Рождественской богадельни, сам гимназист был настигнут рабочим Рязанцевым и городовым Рыковым, в которого и выпустил последнюю пулю. Но, промахнувшись, он закричал: «Сдаюсь!», бросил свой револьвер и поднял руки. Разъяренная толпа едва не растерзала юношу, но городовой отбил его и, «окровавленного», повел в лечебницу Красного Креста.[1129]

Пройдя несколько сажен по Рождественской улице, раскаявшийся горе-экспроприатор добровольно указал дом, где в квартире мещанина Николая Мямлина, сразу же вслед за тем арестованного, оставил свою гимназическую форму. При обыске полиция обнаружила у Крюкова программу РСДРП и три лиловых штемпеля с надписью: «Группа мирного шебуршения», как, по его объяснению, гимназисты называли свой кружок, организованный ими для самообразования, но превратившийся в «компанию на выпивку в складчину»!

В ходе следствия Крюков сознался, что совершил нападение вместе с неким Карлом, который, проживая в Ельце по чужому паспорту на имя крестьянина Нила Петровича Овсянникова, вел дружбу с местными эсерами, а раньше участвовал-де во многих экспроприациях и даже ограбил пароход в Риге. Крюков встречался с Карлом у Мямлина, к которому часто приходил за книгами, и последние дни много общался с «экспроприатором», жалуясь на безденежье и сетуя, что не может вернуть ему накопившийся долг. Ведь, познакомившись с двумя лихими грузинами, которых его сообщник подбил на ограбление мануфактурного склада, гимназист хранил у себя похищенные ими деньги, но часть суммы… растратил, а еще 80 рублей у него украли в Москве, куда он ездил, по поручению Карла, для приобретения двух браунингов, в чем, правда, тоже не преуспел.

Кроме того, срезавшись на экзамене, Крюков не был переведен в 7-й класс, что, по словам матери, «сильно подействовало» на юношу, который даже подумывал о переводе в орловскую гимназию. Поскольку отец выделял ему из своего жалования по 20 рублей, которых было явно недостаточно для завершения образования, а Карл, требуя вернуть долг, уговаривал Крюкова на участие в «эксе», стремление решить финансовые проблемы толкнуло гимназиста на преступление. Впрочем, мать защищала сына, указывая, что «убивать он никого не хотел, и если это случилось, то против его воли». Да и вообще: «Коля был мальчик хороший, откровенный, прямой и честный, водки никогда не пил», «отличался редким участием к бедным и всегда просил подавать нищим», а на ограбление пошел, мол, «под влиянием дурных людей».[1130]

Приговоренный 6 февраля 1908 г. к каторжным работам сроком на 13 лет и 4 месяца, Крюков был заключен в Орловскую центральную каторжную тюрьму, откуда в августе 1910 г. обратился со «всеподданнейшим» прошением к «Всепресветлейшему, Державнейшему, Великому Государю Императору Николаю Александровичу»:

Ваше Императорское Величество,

Да простится мне несчастному, лишенному прав, осужденному в каторгу дерзновенная всеподданнейшая моя мольба о моем помиловании.

Я осужден к 13 годам каторжных работ Временным военным судом в г. Орле. Тяжело преступление, мною совершенное, но до сего времени я не могу понять, как мог я согласиться на это преступление. Воспитанный дома в строгих правилах глубокого уважения, любви и горячей преданности к престолу, церкви и отечеству, я мечтал скорее стать самостоятельным и служить опорой и источником радостей своим родителям.

Отец мой — болезненный человек — служит свыше 30 лет классным оружейным мастером в Гусарском Нежинском полку, был в последней войне на Дальнем Востоке и является для меня лучшим примером честной службы престолу. За время его отсутствия я подпал под дурное влияние злых и порочных людей — мне не было тогда еще 18 лет и я учился в 6-м классе Елецкой гимназии. Воспользовавшись моей молодостью и слабохарактерностью, отсутствием за мною надзора, злые люди повели меня на страшное преступление. С тех пор прошло почти 3 года.

Все это время я пробыл в тюрьме, сначала в одиночном заключении и 2 последних года на каторге. Все дни и ночи я стараюсь постичь, какая страшная, непонятная для меня сила могла заставить меня совершить то, что противно всей моей натуре, всему моему воспитанию, взглядам и убеждениям. Все это время я бесконечно мучаюсь, каюсь в совершенном и не нахожу себе сам оправдания.

Ваше Императорское Величество,

Проливая нескончаемые слезы о своей молодой погубленной жизни, я с покорностью несу тяжкое испытание, наложенное на меня карающей десницей его за грехи мои, но бесконечна тяжела участь моих родителей, которым я, старший сын, должен был служить опорой в их престарелой жизни, источником радости в их старости. И перед высшим пристанищем любви, правды и милости на земле, распростираясь ниц перед престолом Вашего Императорского Величества, изнемогая от страданий за родителей своих и от бесконечного раскаяния за совершенное преступление, я молю о помиловании меня.

Горячие молитвы за Ваше Императорское Величество и весь царствующий дом я ежедневно буду возносить к всевышнему, и, искушенный уже однажды, я ныне твердым во всех искушениях буду преданнейшим слугой Вашего Императорского Величества.

Всеподданный Вашего Императорского Величества Николай Крюков.[1131]Прошение было оставлено без последствий, а тюрьма, как известно, мало кого исправляет. Впоследствии Крюков объяснял:

В каторге, благодаря имевшемуся ранее, довольно определенно выраженному, уклону к социал-демократической теории, с каковой познакомился в кружках обще-ученической организации, — сошелся с большевиками, каковым стал сам вполне определенно и сознательно. Этому помогло совместное сидение в одиночке (около двух лет) со старым боевиком — большевиком Михаилом Кадомцевым, совместно с которым мы интенсивно готовились к активной революционной борьбе по освобождению и изучали военное дело для умения вести вооруженные восстания.[1132]

Но, так как мать неоднократно подавала слезные прошения о помиловании непутевого сына[1133], по «высочайшему повелению» от 14 августа 1916 г. срок каторжных работ ему сократили на треть и отправили на поселение в Восточную Сибирь — на Ангару, где его, дабы отличить от сосланного на Лену однофамильца, прозвали Крюковым-Ангарским. Устроившись помощником волостного писаря, он уже подумывал о побеге и строил планы освобождения Кадомцева, все еще томившегося на каторге, но — монархия пала, и об их последующей деятельности Крюков писал так:

Мы стали порознь (но в связи) подготавливать почву для «доделывания» революции, для чего в то время, как Михаил стал группировать в Павлограде Екатеринославской губернии группу бывших каторжан и боевиков в милиции, я с ведома Тихона Ивановича Попова (старого большевика, бывшего главного комиссара Госбанка), который меня знал с 1907 г., поступил в Александровское военное училище, чтобы проникнуть в офицерский состав гвардии, что и исполнил с некоторыми другими товарищами. Окончив училище 1 октября 1917 г. и прибыв, после совещания с М.Кадомцевым, из Павлограда в Москву в гвардейский Петроградский полк прапорщиком, попал как раз к Октябрьской революции; в несколько дней взял полк в свои руки, агитировал за выступление против Керенского и выступил против казаков Керенского под Петроград — Пулково. Тут же был выбран в полковой комитет, в котором председательствовал, а затем был избран командиром этого полка, каковую должность (совместно с другими) занимал до его расформирования в апреле 1918 г., когда перешел в Красную Армию…[1134]

Крюков уверял, будто еще «примерно с 1909-10 года стал большевиком», а после каторги «действовал как член партии»:

Для удостоверения моей политической физиономии как большевика я, в конце 1917 г., привез от бывшего секретаря Петроградского комитета партии Т.П.Попова рекомендательные письма тт. Аванесову и Вл. Бонч-Бруевичу и был зарегистрирован в ячейке полка, но вследствие утери бумаг уехавшим секретарем официально значусь с февраля 1918 г., когда ввиду протекающей мобилизации и предстоящего расформирования военной организации при ЦК и ожидающегося наступления немцев на Петроград остро понадобилась формальная возможность удостоверить принадлежность к партии.[1135]После расформирования полка вчерашний каторжанин был поставлен «комиссаром над упраздненными судебными установлениями» и «заведовал следственными камерами»[1136], но тот же Попов рекомендовал его Троцкому, который назначил Крюкова «военным комиссаром Военного совета Воронежского района».[1137] С 18 июня 1918 г. Крюков состоял военкомом штаба Воронежского отряда, с 5 августа — Южного участка завесы, с 11 сентября — Южного фронта, являясь одновременно, с 15 августа, комиссаром 1-й Воронежской пехотной дивизии. Затем, с 15 октября, Крюков служил помощником начальника отдела военного контроля (контрразведки) Южного фронта, а с 13 ноября по 2 февраля 1919 г. — комендантом уездного Козлова, в котором располагался тогда фронтовой штаб. В последующем Крюков занимал должности инспектора пехоты штаба Каспийско-Кавказского фронта и 11-й Отдельной армии, инструктора информационного отдела штаба Восточного фронта, уполномоченного командующего войсками внутренней службы Туркестанского фронта и т. д.

После окончания гражданской войны Крюков служил в аппарате Реввоенсовета Республики и учился в Военной академии РККА (бывшей Академии Генштаба), ячейка которой даже избрала его членом «партийноследственной (этической) комиссии». Тогда же он обратился в МК РКП(б) с просьбой о «зачислении» ему партстажа с марта 1917 г., которую поддержал и старший брат его погибшего друга, состоявший командующим войсками и членом коллегии ГПУ. «Работая с т. Крюковым, — писал Эразм Кадомцев, — определенно заявляю, что он ничего эсеровского не имел, и со слов брата мне известно, что т. Крюков делал все как большевик с начала Февральской революции, и потом лично знаю его по работе с августа 1919 г. Присоединяюсь к его просьбе».[1138]

Кадомцеву вторил и член ЦКК Компартии Туркестана Григорий Андреев (Андрея), назначенный вскоре начальником 1-го отделения Восточного отдела ОГПУ, который еще в ноябре 1921 г., являясь членом Центральной комиссии по очистке и проверке личного состава КПТ, обратился в партийную фракцию Военной академии:

Настоящим рекомендую т. Крюкова как честного и преданного члена РКП, которого надо расценивать не как молодого коммуниста, а как старого революционера-боевика и каторжанина; тов. Крюков — хороший организатор и быстро ориентируется в сложных вопросах; т. Крюкова я знаю давно, так как на каторге он был вместе с моими товарищами-большевиками; с т. Крюковым я работал вместе в штабе Восточного фронта в Информотделе и в ТуркЧеКа, где ему поручалась конспиративная работа, известная только отдельным лицам; еще рекомендую т. Крюкова, как хорошо знающего все виды разведки.[1139]Поскольку бюро ячейки Военной академии поддержало ходатайство Крюкова[1140], 22 мая 1923 г. Партколлегия ЦКК засчитала ему партстаж с 1917 г.[1141]Но, уже заканчивая учебу, Крюков вместе с еще тремя слушателями побывал у Сталина:

Говорили о нуждах Красной Армии, от которой мы фактически не отрывались за время прохождения академии. Указывали на необходимость принятия некоторых мер со стороны ЦК партии. Что же вы думаете! Сталин со всем соглашается. Наши мысли — его мысли. Но, оказывается, ЦК ничего сделать не может, так как во всех недочетах Красной Армии виноват только Троцкий. Вопрос о Троцком фактически уже решен в ЦК. Его снимут с поста народного комиссара по военно-морским делам, как только это будет возможно. Но сейчас его снять нельзя, а он не позволяет ЦК корректировать себя и всегда ставит ультимативно свой уход. Какой вывод подсказывал нам и, в частности, мне Сталин? Только один: «Песенка Троцкого спета. Перестаньте ориентироваться на него. Передайте это своим товарищам. Ориентируйтесь только на меня и вам будет хорошо». Я этого не сделал! Я не хотел быть помощником Сталина в его желании деморализовать мозг Красной Армии — красных генштабистов и превращать их в орудие борьбы Сталина против Троцкого.[1142]

Но, отказав Сталину в поддержке, Крюков поставил крест и на своей военной карьере, а формальный повод для этого, конечно, быстро нашелся. После окончания академии Крюков-Ангарский (в диплом ему по ошибке записали «Ангорский») в должности командира батальона проходил войсковую стажировку в 442-м стрелковом полку, расквартированном в бывших Спасских казармах около Сухаревской площади. Там Крюков, припоминал начальник политуправления столичного военного округа Б.А. Бреслав, «в те годы, когда всякие напитки были запрещены, на Пасху добыл много вина и в полку стал продавать его по довольно высоким спекулятивным ценам»:

Полковая ячейка возбудила дело, и окружная военная парткомиссия исключила Крюкова-Ангорского за это дело из партии. Но так как он окончил академию с группой очень хороших парней-партийцев, как, например, т. Штро-дах, то вся группа тогда явилась и коллективно просила о его восстановлении, чтобы ему этот случай простить, и он был восстановлен.[1143]

Назначенный командиром полка, Крюков был демобилизован уже в октябре 1924 г., после чего служил управделами и секретарем правления треста «Северолес», где, по утверждению того же Бреслава, не только «подхалимствовал Данишевскому[1144] и готов был все, что угодно, сделать, чтобы лишь “угодить” хозяину», но и всецело «поддерживал спеца Либермана»[1145], который «остался за границей при его и Данишевского содействии».[1146] В июне 1926 г. Данишевского перевели в Банк для внешней торговли, куда он взял с собой и Крюкова, вновь назначенного управделами и секретарем правления, избранного членом партбюро. В характеристике за подписью ответственного секретаря ячейки Внешторгбанка говорилось, что Крюков «политически вполне развит и выдержан», «проявил себя опытным администратором с большой волей и настойчивостью», «хороший товарищ» и, главное, «никаким уклонам не сочувствовал».[1147]

Командированный, по рекомендации Данишевского, во Францию для работы генеральным секретарем правления и начальником административного управления советского “Banque Commerciale Pour Еuroре du Norde”, Крюков покинул Москву 2 января 1929 г. Но бюро ячейки Внешторгбанка предупреждало, что Крюков «не обнаружил своей партийной активности, и тем самым вызывает сомнение пригодность его для использования на заграничной работе, требующей партийной выдержанности и политической устойчивости». Хотя бюро подчеркивало, что «не имеет оснований рекомендовать т. Крюкова как партийца, удовлетворяющего требованиям заграничной работы», формального отвода со стороны ЦКК или ОГПУ не последовало, и Крюкова выпустили в Париж, решив «присмотреться» к нему «в ячейке на месте».[1148]

В правлении созданного в мае 1925 г. «Банка для Северной Европы» («Эй-робанка»), являвшегося французским только по статусу, председательствовал бывший управляющий отделением Внешторгбанка в Ростове-на-Дону С.А.Мурадян, о котором Крюков отзывался как о «ярком типе беспринципного шкурника, лодыря, паникера и труса, готового в любую минуту предать интересы дела ради личного благополучия».[1149] В состав правления входили также член Французской компартии С.В.Познер, польский подданный, и беспартийный «спец» В.Ф.Кемпнер, а пост директора занимал будущий невозвращенец Д.С.Навашин.

До лета 1929 г. Крюков спокойно трудился в банке, но Бреслав, его давний недоброжелатель, был назначен заместителем торгпреда СССР во Франции. Знакомясь еще в Москве с протоколами парижской ячейки, Бреслав увидел, что в ее состав входит и столь, видимо, чем-то досадивший ему Крюков, и решил во что бы то ни стало избавиться от него. Поэтому, обращаясь 17 августа в БЗЯ при ЦК ВКП(б), он уничтожающе писал о Крюкове:

Вообще этот тип — подхалим к сильным, бюрократ и грубо нахален к «малой братии», карьерист и с авантюристическими наклонностями. Ничего идейного за душой у него нет. Мне бы не хотелось, чтобы он там работал, поскольку я туда еду. Я бы очень просил отозвать его оттуда, но прошу сохранить в секрете от него мою записку, иначе он может устроить мне какую-нибудь гадость.[1150]Не ограничившись этим, Бреслав уже из Парижа обратился 25 августа к секретарю Партколлегии ЦКК Ярославскому:

Здравствуй, дорогой Емельян!

Хотелось бы много написать обо всем, но, к сожалению, невозможно — нет времени. Пока у меня к тебе такая просьба. Здесь в нашем Банке работает в качестве управделами некто Крюков-Ангорский (или Ангарский). Я его лично знаю сравнительно давно — с 1922 г. Он тогда окончил нашу Академию Генштаба и в полку, где проходил стажировку, продавал на Пасху вино, за что был полковой ячейкой исключен из партии, но восстановлен благодаря просьбе т. Штродаха и др., окончивших Академию вместе с ним.

Здесь я еще узнал, что он — бывший каторжанин Орловского централа. В общество политкаторжан не вступает, подавал (в 1915 г.) военному министру <прошение> о зачислении его в армию и отправке на фронт. В 16 г. ушел в ссылку, в 17 г. после амнистии, во время керенщины, добровольно вступил в старую армию и был направлен в Питер в школу прапорщиков и т. д. Очень много странного в его рассказах. Очень прошу тебя навести архивную справку о нем и уведомить меня о ее результатах. Пока крепко жму руку.

С товарищеским и коммунистическим приветом, Б.Бреслав.[1151]

Увы, разысканные, по распоряжению Ярославского, судебно-следственные материалы по делу бывшего «экспроприатора» ставили жирный крест на его советской карьере, ибо, как указывалось в протоколе «Проверочной комиссии ЦКК ВКП(б) по чистке торгпредства и полпредства в Париже», от 27 марта 1930 г., выяснилось, что Крюков «участвовал в уголовном ограблении и на допросе выдал эсеров». Подчеркивая, что Крюков «в партийной жизни пассивен, политически малоразвит, над собой не работает», комиссия постановила снять его с заграничной работы и произвести «чистку» в ЦКК.[1152] О дальнейшем Крюков рассказывал следующее:

12 мая я должен был уехать в отпуск в Жуан Ле Пен, но был вызван председателем правления банка Мурадьяном, ставленником Микояна: «Мне нужно съездить в Швейцарию. Отложи свой отпуск, а то в банке не останется ни одного партийного человека». Пришлось подчиниться. А 20 мая Мурадьян переменил тактику. Он заговорил о том, что ему надо было бы съездить в Москву, да некогда… Как бы невзначай он спросил, не хочу ли я вместо Жуан Ле Пена съездить на родину. Я наотрез отказался. На следующий день опять разговор с Мурадьяном: «Из Москвы получено распоряжение — тебе нужно туда поехать в двухнедельный срок».

Для вида я согласился и начал сдавать все дела и отчетность, так как знал, что в Москву все равно не поеду. Нужно было обеспечить уход так, чтобы меня потом не могли обвинить в растрате. 30 мая Мурадьян сказал: «Получена телеграмма. Тебе нужно ехать в Москву в двухдневный срок. Денежную отчетность сдавай члену правления Познеру, а все остальное Е.В.Дивильковской, жене первого секретаря полпредства»…

Наконец, наступил день отъезда в Москву. С утра пришла Дивильковская. Она сама была перепугана, чего-то боялась. Когда я стал сдавать ей дела, она вдруг стала умолять: «Отпустите меня… У меня дома ребенок…» Несчастная, видимо, что-то знала. Под расписку я сдал все — бумаги, денежную отчетность и т. д.

В 11 часов утра в здании банка появилась зловещая фигура «заведующего личным составом торгпредства», самого активного чекиста Максимова. Человек этот обладает огромной физической силой: глядя на него, кажется, что одним ударом кулака он может вола свалить. До сих пор Максимов никогда в банке не бывал… Я заметил, что Максимов не вынимает руку из кармана, в котором обычно носит револьвер. Подойдя ко мне, он мрачно сказал: «Ты никуда не уходи. С тобой еще будет разговор».

Я вышел в соседнюю комнату и выглянул на улицу. Там стоял большой посольский автомобиль. Времени терять было нельзя. Я вышел на улицу, покружил по соседним улицам, чтобы сбить с толку возможных преследователей, и позвонил по телефону Беседовскому. Несколько минут спустя тот приехал с несколькими верными людьми. Было решено, что я еще раз вернусь в банк, а они останутся у дверей и будут наготове: при малейшей тревоге примут нужные меры… От Максимова можно было ждать, чего угодно. Так и сделали.

Я зашел в банк, отдал ключи от сейфов и вздохнул спокойно, только очутившись на улице… Кошмар для меня кончился — я вновь почувствовал себя свободным человеком.[1153]

А уже 5 июня в парижских газетах появилась заявление Крюкова-Ангарского, который, напоминая о своих прежних «высоких» должностях, объяснял свое невозвращенчество так:

На протяжении последних лет я неоднократно задумывался — правильно ли я поступаю, оставаясь в рядах В КП? Кругом я видел бюрократизм и угнетение трудящихся масс вместо обещанной им свободы, а доказательства от будущего меня не убеждали. Сначала я думал, что зло — в людях, в преступных руководителях партии, но затем пришел к заключению, что дело в системе и что система подавления трудовых масс не может не дать тех страшных результатов, к которым привела страну теперешняя диктатура. Моя политическая деятельность и личный опыт заставили меня давно поставить перед собой прямо вопрос — могу ли я дальше быть членом ВКП. Разоблачения последнего времени, не явившиеся для меня, впрочем, чем-то новым, только подтвердили правильность моего решения. Перед лицом своей совести я принял твердое решение оставить ВКП и посильно бороться за свои политические идеалы рука об руку со всеми теми, кто стремится демократизировать советскую систему.[1154]

В Москве вопрос о секретаре правления «Эйробанка» был решен 11 июня опросом членов Партколлегии ЦКК — Ярославского, Короткова и Трилис-сера, которые, учитывая, что новый беглец «опубликовал в белой печати в Париже заявление о несогласии с Советской властью и партией и отказался вернуться в СССР», постановили:

Крюкова-Ангорского Н.П., как изменившего Советскому Союзу, как предателя рабочего класса, исключить из рядов ВКП(б).[1155]

Тогда же Ярославский пишет Орджоникидзе: «Тов. Серго, я предлагаю опубликовать в печати о Крюкове. Но вопрос стоит не только о нем…» Называя фамилии невозвращенцев, исключенных из партии, Ярославский спрашивал: «Не лучше ли сразу их всех перечислить под одной рубрикой и опубликовать?» Председатель ЦКК ответил: «Я не возражаю, только надо поговорить с Секретариатом ЦК». Но Сталин придерживался, видимо, иной точки зрения, и 20 июля Ярославский пометил: «Отложить опубликование», а ниже приписал: «Согласовано с Политбюро».[1156]

Впрочем, пытаясь сохранить лицо, Навашин заявил журналистам: «Мы знаем о выходе нашего генерального секретаря из ВКП(б). Хотя наш банк и французский, мы не можем держать у себя людей, афиширующих свое враждебное отношение к нашему главному клиенту. А, как вы знаете, нам много приходится работать с советскими торговыми предприятиями. Выбора у нас не было: не желая разоряться, мы предпочли расстаться с г. Крюковым-Ангорским».[1157]

Вслед за этим полпредство сообщило, что беглец якобы не состоит на советской службе с декабря 1928 г., когда он, мол, перешел на работу в банк на avenue de Ореrа.[1158] Тогда Крюков потребовал выплаты причитавшегося ему за девять месяцев жалования в размере 200 тыс. франков, поручив защиту своих интересов адвокату Долинеру. Но администрация банка, еще вчера уверявшая, будто он является французским, предложила уволенному напрямую обращаться со своими претензиями в Москву.[1159]

Открыто порвав со сталинским режимом, Крюков сначала активно сотрудничал в журнале «Борьба»[1160], где, помимо своей «декларации», опубликовал ряд полемических статей и очерков, причем в воззвании «К рабочим и крестьянам» гневно вопрошал:

А не являются ли теперешние диктаторы могильщиками революционных завоеваний? А разорение деревни, основы нашего хозяйства, — это не контрреволюция? А полная бесхозяйственность и возрастающий бюрократизм — это завоевание революции? А тысячи провокационных преступлений, в которых самим диктаторам, не говорю — совестно, а просто неудобно признаться перед теми же рабочими, именем которых все делается, — это достижение революции? Где же хоть признаки свободы мысли, печати или примитивного уважения человеческого достоинства? Этого ничего нет не только для рабочих и крестьян, правительством которых диктаторы смеют называться, этого нет и для членов правительственной партии, которую кучка насильников уже давно превратила в бездушный аппарат, удерживаемый от окончательного разложения самыми гнуснейшими методами шпионажа и провокации Государственного Политического Управления…

В парижских «Последних новостях» появилась также серия очерков невозвращенца под общим заголовком «На советской службе»[1161], перепечатывавшихся рижским «Сегодня» и нью-йоркским «Новым русским словом».

А 11 июля Крюков выступил с докладом «Этапы развития Красной Армии» на очередном собрании еженедельника «Дни»[1162], и вот как ядовито описывал бывшего «генштабиста» один из эмигрантских репортеров: «Небольшой, цветущий, пухленький мужичок, гладко прилизанный, лет от 30 до 50. Налитые розовые щеки, нос пуговкой, глаза — щелки. Новенький пиджак, едва сдерживающий складки жира. Короткие руки, непроизвольно попадающие в карманы и так уже из них не вылезающие…»[1163] Отвечая на вопросы, докладчик все больше оправдывался или напускал туману:

В конце 1924 года я ушел из армии вместе со многими генштабистами. Мы ушли по причинам военно-организационным, и этот вопрос о нашем уходе обсуждался даже в Политбюро. Но, перейдя из армии на гражданскую службу, я относился к политическому строю положительно и думал, что все дело лишь в людях, а не в системе. К этому должен прибавить, что не так легко расстаться с людьми, с которыми так много работал.

В 1927 году выход из партии принял бы большие размеры, если бы он при нынешних условиях не был равносилен гражданской и политической смерти. Поступая в компартию, никто не был предупрежден, что выход из нее влечет такие тяжелые последствия. В уставе партии такого пункта не было, хотя фактически он применяется. Ввиду этого в компартии теперь много таких лиц, которые хотя и продолжают там пребывать, но в основном расходятся с партией. Многие из них думают, что возможно исправление положения методами оппозиционной борьбы, другие больше не верят и выбирают революционный путь борьбы.

Будучи в партии, я никогда не был предателем и провокатором. Я приехал за границу с целью больше не возвращаться, и если не порвал с большевиками раньше, то только благодаря одной провокации, которая угрожала не только одному мне. Уход мой от большевиков за границей я не могу рассматривать как уход в безопасное убежище. Это не так. За границей не только укрываются от режима. Оттуда и борются против него…[1164]

Впрочем, уже в 1931 г. Крюков посчитал за лучшее не искушать судьбу и, что называется, не высовываться: он демонстративно вышел из группы «Борьба»[1165], изменил фамилию. Но его попытка затеряться в Париже не очень-то удалась, и в «Последних новостях» появилась даже такая курьезная заметка: «Бывший директор советского банка в Париже Д.Навашин и бывший генеральный секретарь того же банка Н.Крюков-Ангорский, перешедшие в прошлом году на положение невозвращенцев, открывают под Парижем… колбасную фабрику».[1166]

После долгого молчания, 5 мая 1936 г., Крюков появился на собрании журнала «Новая Россия» (заменившего почившие «Дни») в прениях по докладу А.Ф.Керенского «Чего хочет новая Россия и что нужно для ее обороны?». Доказывая, что «русский трудовой народ борется не против советской власти, которая для него является символом свободы, а против диктатуры коммунистической партии», Крюков ратовал за «подготовку страны к обороне против немцев и японцев». Считая, что «настоящие русские по духу должны сказать — она моя — и мой долг ее защищать!», оратор призывал к «демократическому завершению русской социальной революции как революции национальной», и сетовал, что в СССР запрещено быть русским:

Конечно, там еще можно говорить в прошедшем времени о русской литературе, о русской культуре, но громко и открыто сказать: «я — русский человек» — определенно страшно…[1167]

Еще раз о Крюкове-Ангарском вспомнили в начале 1937 г. в связи с убийством его бывшего сослуживца Навашина, но, допрошенный в качестве свидетеля, он не смог ничем помочь следствию…[1168]

4. «Патологический случай»

Отмечая, что «бегство со сталинской службы за границей усиливается», Керенский с ликованием писал в «Днях»:

Беседовский оказался той ласточкой, которая сделала весну. Обычно сов<етские> чиновники разрывают со службой, когда им предлагают «по делам» явиться в Москву. Иногда невозвращенцы уходят, не дожидаясь такого приглашения. Наконец, бывают случаи патологические…[1169]

Керенский имел в виду почти детективную историю[1170], о которой в июне 1930 г. с упоением писали чуть ли все газеты русского зарубежья. Ее героем стал вчерашний партиец Михаил Васильевич Наумов — выходец из крестьян, который родился в 1898 г. на Смоленщине, получил «низшее» образование и, начав свою трудовую жизнь 12-летним подростком, продолжил ее на заводах Петрограда в качестве «полировщика металла». В 1918–1923 гг. Наумов служил в Красной Армии, затем работал на «холодильнике» Госторга РСФСР, а в марте 1926 г. был командирован во Францию в качестве… «спеца по пушнине»[1171].

Но в протоколе заседания «Проверочной комиссии ЦКК ВКП(б) по чистке торгпредства и полпредства в Париже», от 27 марта 1930 г., указывалось, что за время своего пребывания за границей «товаровед» Наумов «никакой партийной литературы не читал, партийно над собой не работал» и, главное, «на чистку не являлся три дня; есть предположение, что он в Союз не вернется».[1172] А вот как описывал свое общение с членами «проверкома» сам товаровед:

Все ли собрания ячейки вы посещали, товарищ Наумов? — Нет, не все… — Та-а-ак. А выписываете ли вы «Большевик»? — Нет, не выписываю. — Гм… Кстати, о советской печати. Вы получаете ведь «Правду»? — Получаю. — Как же это случилось, что у вас на квартире лежат 16 нераспечатанных номеров? Значит, как газета с почты получается, так она и лежит? — Нет, товарищ Беленький, вы не думайте… Дело в том, что моя жена тоже получает «Правду»… — Оставим это, товарищ Наумов. Расскажите нам лучше, отчего вы не присутствовали на всех последних спектаклях нашего любительского кружка при полпредстве. — Так… Не приходилось… — Хорошо. Можете идти, товарищ[1173].

Почувствовав в груди неприятный холодок и осознав, что уйти, это значит собственными руками затянуть петлю на своей шее, Наумов попытался ухватиться за последнюю соломинку: «Может быть, у вас есть еще вопросы… Я готов осветить…» И наткнулся на холодный ответ: «Нет, зачем же… Вы ведь ничего не можете добавить к сказанному…» В итоге комиссия ЦКК в составе З.М.Беленького и П.Ф.Сахаровой вынесла решение об исключении Наумова из ВКП(б) «как разложившегося и абсолютно оторвавшегося от партии». [1174]

А в начале апреля Наумова командировали в Лейпциг, не проставив в паспорте обратную визу, но пообещав выслать ее следом, под предлогом того, что месячная «норма» торгпредства на Кэ д’Орсэ уже исчерпана. Покончив с делами за несколько часов, Наумов тщетно ожидал визу для возвращения в Париж и через три дня, не выдержав, позвонил в торгпредство. Но там сухо пояснили, что она еще не получена, хотя, впрочем, это уже не имеет значения, поскольку ему придется, вероятно, прямо из Лейпцига отправиться в Москву. Такая перспектива Наумова совершенно не устраивала, вследствие чего, наведавшись во французское консульство и без труда получив там заветную печать, он выехал в тот же день в Париж, разминувшись с телеграфным предписанием об отзыве его в СССР. Но в торгпредстве были крайне недовольны своеволием Наумова, и 5 июня, подчинившись, он сел в московский поезд, хотя позже оправдывался:

Что сталинская клика ведет страну к гибели — мне было ясно, но что я должен был сделать? Выйти на собрании ячейки и заявить, что нужно свергать диктатуру Сталина и ГПУ? Но ведь в составе парижской ячейки до 50 % агентов этого самого ГПУ, и каких агентов — самых гнусных, беспринципных, заботящихся только о своей карьере. Убедить эту банду я не смог бы — только бесполезно рисковал бы головой. Остаться за границей и отказаться от возвращения в Москву? Но что я мог этим доказать — я, рядовой член ВКП?..[1175]Считая, что эмигрантские политики так ничему и не научилась, Наумов признавался, что если бы те взялись за реализацию своих политических программ в новой России, то он «стал бы защищать ненавистный сталинский режим с оружием в руках». Правда, за границей уже были «невозвращенцы», но их представляли типичными «мошенниками», которые, обеспечив себя материально, боятся справедливого наказания, ожидающего их на родине. «Даже в день моего отъезда, — припоминал Наумов, — когда я узнал из газет, что тов. Крюков-Ангарский отказался ехать, меня вызвал управделами, потащил к секретарю ячейки, где оба доказывали, что Крюков — уголовный элемент, и я решил, что мне с этими людьми не по пути. Я думал, что бороться со сталинским режимом нужно в России, ибо освобождение рабочих и крестьян от ига диктатуры должно придти изнутри. Вот почему я поехал…»

В купе вместе с Наумовым оказался один из торгпредских служащих с женой и дочкой и неизвестный господин, принятый ими за француза, который всю дорогу подремывал и, казалось, совершенно не интересовался общими разговорами. Недалеко от бельгийской границы Наумов решил исследовать пакет, который один из сослуживцев попросил его передать своей семье, и, обнаружив в числе прочего довольно большой перочинный нож, сунул его в карман, высказав опасение, как бы советские таможенники не подумали, будто он везет контрабанду. Тут-то и оказалось, что молчаливый попутчик, который вдруг прокомментировал реплику Наумова, — чистокровный русский, чем все были неприятно поражены, и в купе воцарилось долгое молчание, не прерывавшееся до Льежа, где тот сошел. Но вместо него в вагоне появились два субъекта, которые, по мнению Наумова, уже откровенно следовали за ним по пятам и особенно нервничали, когда он выходил из поезда в пальто на перрон.

Отсутствие в паспорте въездной визы в СССР, что выяснилось уже в пути, также не прибавляло оптимизма, и Наумов решил, что его арестуют прямо на советской границе. Поэтому, едва только поезд остановился в Варшаве, он выскочил на перрон и, стремительно пройдя через вокзал, предъявил на выходе свой билет с указанием, что ему, мол, нужно на несколько минут в город. Его выпустили, и о дальнейшем Наумов рассказывал так:

Оглянувшись, я заметил, что оба наблюдателя проделали то же самое. Началась гонка по улицам незнакомой мне Варшавы. Несмотря на все уловки, к которым я прибегал, чекисты неотступно следовали за мной, и только после полутора часов этой изнурительной охоты мне удалось ускользнуть от их внимания, быстро завернув за угол на каком-то оживленном перекрестке. В изнеможении я опустился на скамейку на какой-то аллее. Когда первое радостное ощущение избегнутой опасности прошло, я начал отдавать себе отчет в том, что мое положение продолжает оставаться тяжелым. В чужой стране без документов (ибо визы на въезд в Польшу у меня не было), с ограниченным запасом денег в кармане — что мне было делать?

Но судьба распорядилась так, чтобы в эту минуту на той же аллее появился единственный варшавский знакомый Наумова. Отвечая на расспросы, беглец откровенно рассказал приятелю обо всем, после чего тот, осуждая мнительность и преувеличенные страхи Наумова, ибо мало ли кто мог за ним следить, стал горячо убеждать его в необходимости одуматься и ехать дальше, так как в противном случае он действительно подвергается риску применения к нему репрессий со стороны Москвы. Поскольку Наумов пребывал в крайне подавленном состоянии, он легко поддался на уговоры знакомого, который, проявив недюжинную энергию, сводил его в консульство и на вокзал, послал телеграмму на пограничную станцию о задержке багажа отставшего пассажира, достал ему билет на вечерний поезд и т. д.[1176]

Вспоминая самую драматическую часть своего путешествия по территории Польши, Наумов писал:

Я расположился в отделении третьего класса и собрался уже было вздремнуть, когда мое внимание было привлечено двумя субъектами, вошедшими из соседнего вагона и устроившимися рядом со мной. Наученный предыдущим опытом, я решил проверить, насколько моя персона интересует незнакомцев, и прошелся несколько раз по вагону: тотчас же один из них последовал за мной, в то время как второй занял наблюдательный пост у выходной двери. Все еще не доверяя себе и опасаясь, что я снова становлюсь жертвой своей мнительности, я вышел на площадку; немедленно рядом со мной вырос непрошенный спутник и, облокотившись на оконную раму, в упор стал глядеть на меня.

Вообще, если во время путешествия по Бельгии и Германии чекисты еще стеснялись и старались выполнять свою миссию незаметно, то здесь, по мере приближения к советской границе, они заметно осмелели и действовали совершенно открыто и беззастенчиво. Уведомленные о моем выезде из Варшавы, они решили на этот раз во что бы то ни стало не упускать меня из виду и вели себя так, как если бы я уже был их арестантом, а они — жандармами, меня сопровождающими. Часы, проведенные в этом вагоне, останутся для меня самым тяжелым воспоминанием. Я метался, как в мышеловке, надеясь незаметно пробраться в соседний вагон, а оттуда, при первой же остановке, сойти на перрон. Наивная надежда! Чекисты не отступали от меня ни на пядь.

Наступила ночь. Поезд, раскачиваясь и пронзительно свистя, полным ходом мчался к советской границе. Каждый поворот колес приближал меня к роковой развязке… В полутемном вагоне маячили тени наблюдателей, настораживавшихся при малейшем моем движении. Я мысленно решил: если до границы станций больше нет — я погиб. Если же поезд еще раз остановится — я сойду во что бы то ни стало. Все, что угодно, но только не эта мучительная езда на убой… Прошло еще полчаса — и поезд загрохотал на стрелках. Мы подъезжали к какой-то маленькой станции — если судить по слабому освещению и незначительным размерам зданий. Я решительно встал, прошел через вагон и направился на площадку.

Охранники немедленно бросились вслед, причем один из них обогнал меня в коридоре. Когда я достиг выходной двери, он уже стоял передо мной. «Куда вы?» — «Мне нужно сойти». — «Нечего сходить! Поезд сейчас тронется». И он стал меня проталкивать обратно в коридор. В это время поезд, которому полагалось простоять на станции две минуты, действительно тронулся. У меня оставалось еще несколько мгновений, чтобы спастись. Я оглянулся назад — второй чекист спешил на помощь своему товарищу. Я быстро прошел на площадку соседнего вагона, распахнул дверь и повис на ступеньках. Вагон в этот момент проходил мимо конца станционной платформы. Локомотив набирал ход и медлить было нельзя. Я отпустил поручни и прыгнул в пространство. Почти одновременно сильный удар кулаком обрушился мне на затылок.

Когда теперь, два месяца после этих событий, я пытаюсь мысленно вернуться к моменту прыжка и восстановить в памяти всю обстановку, я затрудняюсь ответить на вопрос — как именно и с какой целью чекист меня ударил? Возможно, он хотел ухватить меня за шиворот, чтобы не дать спрыгнуть, но не рассчитал движения. Но может быть и так, что охранники, видя, что добыча ускользает из их рук, решили, по крайней мере, не дать мне уйти живым. В этом случае толчок в шею был рассчитан на то, чтобы я, потеряв равновесие, свалился под колеса вагона. Нужно сознаться, что только чудом план этот не удался, и я, пролетев над промежутком, отделяющим вагон от перрона, грузно упал на камни. Как в тумане, передо мной промелькнули две тени. Были ли это чекисты, последовавшие за мной, чтобы не покидать меня до конца? Возможно. Во всяком случае, польская полиция установила по показаниям очевидцев, что с поезда спрыгнул, кроме меня, еще один человек, который так и остался необнаруженным: убедившись, что я остался жив, чекист счел, вероятно, благоразумным скрыться.

Опомнившись от первого потрясения, я встал на ноги и огляделся. Вокруг меня было темно — только вдали мигали фонари станции. Какой-то человек бежал ко мне, размахивая руками. «Чекист!», — мелькнула у меня дикая мысль. Я бросился в противоположную сторону. Раздались свистки, крики. Люди в солдатских шинелях загородили мне дорогу. Позже я узнал, что Белоподляска — местечко, где разыгрались эти события, — представляет военный интерес; вполне естественно, что столь необычное появление постороннего человека вызвало общую тревогу. Но тогда, в тот момент, я жил как бы в нереальном мире: инстинкт самосохранения покрывал в моем сознании все остальное, не давал возможности размышлять.

Бежать, спастись от лап палачей — такова была единственная мысль, меня занимавшая. И когда меня сзади схватили крепкие руки, у меня не было даже времени сообразить, что это — польские часовые. «Попался, погиб, увезут в Москву!» — молнией мелькнуло в моей голове. И, предпочитая немедленную смерть долгой агонии в застенке ГПУ, я выхватил из кармана нож… и нанес себе подряд четыре удара в живот. Солдаты вырвали нож из моих рук и тем самым спасли мне жизнь. Я обливался кровью, и меня немедленно доставили в госпиталь.[1177]

Наумов перенес хирургическую операцию, но полиция заподозрила его в шпионаже и допытывалась, куда делся «сообщник» беглеца. Тем более, что, когда он лежал в госпитале, на его имя пришло письмо из Братиславы, в котором некий доброжелатель выражал сожаление, что Наумов «попался», и советовал ему «пробираться сначала в Чехословакию, а потом — в Москву». Наумов доказывал, что письмо исходит от ГПУ, желающего его скомпрометировать, и в конце концов ему поверили, выдав разрешение на временное проживание в Польше, но он поспешил с отъездом в Париж, где вступил в группу «Борьба». Объявив о своем намерении бороться со «сталинской кликой» всеми доступными способами, ибо, не имея ничего общего с рабоче-крестьянскими интересами, она установила в СССР настоящее «крепостное право», Наумов объяснял свой поступок так:

Когда я понял, уже перед границей, что ничего полезного в России сделать не смогу, а буду схвачен на рубеже, я решил покончить самоубийством. Мне ничего больше не оставалось: то, во имя чего я боролся 12 лет, погибло, и, вместо царства добра и справедливости, в России торжествует произвол худший, чем во времена царизма… Потом уже, в Париже, я понял, что я не одинок и что издыхающий сталинский режим прибегает к своему излюбленному средству: провокации и клевете против «третьей эмиграции», ставящей себе задачу организовать за границей центр для свержения сталинского самодержавия и установления свободной советской республики.[1178]

Но, ради объективности, стоит отметить, что окончательная версия побега от чекистов, представленная Наумовым в журнале «Иллюстрированная Россия», разительно отличалась от первоначальной версии, изложенной им корреспондентам польских изданий. Вот, например, как передавали его рассказ «Последние новости»:

На бельгийской границе в мое купе вошли какие-то два субъекта. Оглядев меня с ног до головы, они вступили со мной в беседу. При проверке паспортов я заметил, что документы у моих спутников советские. “Чекисты”, — решил я про себя. Когда процедура проверки закончилась, моих спутников уже не было. Они внезапно пропали. Уже в Германии в моем купе появился новый подозрительный субъект. То же самое повторилось и в Польше. Я понял, что за мной следят агенты ГПУ, и решил остаться в Польше. Обратился за разрешением…, но получил отказ. Тогда я решил твердо про себя, что в Москву не поеду. В этом решении я укрепился, когда увидел, что чекист, подсевший ко мне в Польше, не спускает с меня глаз. На ст. Бяла я спрыгнул с поезда. Чекист — за мной. Я упал на железнодорожное полотно и был бы неминуемо раздавлен подходившим встречным поездом, если бы не мой чекист. Это он меня вовремя поднял с полотна. Тогда я выхватил нож и нанес себе два удара в живот. К счастью, подоспели польские полицейские. Чекист мгновенно исчез, а меня отправили в госпиталь.[1179]

В окончательной версии многие детали описанной истории выглядели совершенно иначе, в связи с чем возникал резонный вопрос, когда Наумов говорил правду и говорил ли вообще.[1180] Тем более, что староста парижского землячества переслал в Москву некое заявление Наумова, составленное им накануне своего бегства…

5. «Краса и гордость»

Хотя самой животрепещущей темой эмигрантской прессы оставалось таинственное исчезновение генерала А.П.Кутепова, похищенного, как многие полагали, чекистами с целью убийства или нелегальной переправки в СССР, тем не менее, чуть ли не ежедневно на первых полосах газет появлялись сообщения о все новых и новых советских беглецах, отказывающихся от возвращения в Москву. Неудивительно, что очередная поэтическая сатира Lolo, навеянная известным стихотворением М.ЮЛермонтова «Воздушный корабль», так и называлась — «Бегут»:

По мутным волнам Диктатуры,

Где водится красная дичь,

Несется угрюмый и хмурый,

Корабль «Незабвенный Ильич».

Его бытие непостижно…

Над бездной кипящих пучин

Стоит у руля неподвижно

Зловещий «чудесный грузин».

Н а нем пролетарская кепка,

И молот и серп на груди.

За руль ухватился он крепко, —

Он чует беду впереди.

В изгнании былые кумиры…

Угрюмо молчит экипаж,

Цепями звенят пассажиры,

Свершая последний вояж.

Он знает, что песенка спета, —

Что он не удержит руля.

Он видит — плохая примета,

Что крысы бегут с корабля…

Сегодня одна убежала,

Другая спешит улизнуть…

И страх, как змеиное жало,

Вонзается в темную грудь.

В душе он считает миражем

Свою беспредельную власть,

Он занят: в борьбе с экипажем

Придется склониться и пасть.

А крысы разносят по свету

Все тайны кремлевских кулис:

В какую ни взглянешь газету,

Повсюду реляции крыс.

Диктатор бранится вульгарно,

Что “нагло клевещут рабы”,

Но крысы выносят коварно,

Всю склоку, весь сор из избы…

По мутным волнам Диктатуры,

Где водится красная дичь,

Несется угрюмый и хмурый

Корабль «Незабвенный Ильич».[1181]

Мировая печать не без изумления констатировала, что невозвращенчество «принимает характер эпидемии», ибо «почти не проходит дня, чтобы ряды “третьей эмиграции” не увеличивались новыми пришельцами». Причем бегут не только заподозренные в «уклонах» и «разложении», но и «стопроцентные» коммунисты, а «советские круги в Париже потрясены новой неожиданной “изменой”: отказался ехать в Москву ответственный чиновник торгпредства, рабочий от станка, правоверный коммунист, пользовавшийся до сих пор неограниченным доверием, Сосенко!»[1182]

Кирилл Андреевич Сосенко родился в 1895 г., тоже получил «низшее» образование и начал свою трудовую биографию 12-летним подростком, устроившись на одесский пробочный завод. Мобилизованный в 1914 г., он служил матросом на Черноморском флоте, в гражданскую войну был начальником пулеметной команды и возглавлял охрану побережья в Николаеве, а позже работал мастером на том же пробочном заводе «Большевик» в Одессе. В 1925 г. Сосенко вступил в партию и, командированный в Германию «для приемки пробковой коры»[1183]’, с июля 1926 г. заведовал «пробковой группой» в берлинском торгпредстве.[1184] В январе 1927 г, его перевели на ту же должность в Париж, и полуграмотный рабочий, как иронизировали «Последние новости», «руководил многомиллионными закупками, ездил по делам службы в Испанию, в Алжир, ворочал миллионами и считался в ячейке “глубоко своим парнем”».[1185]

Заграничную карьеру Сосенко прервала чистка личного состава торгпредства, ибо вердикт проверочной комиссии, от 27 марта 1930 г., гласил: «Над собой партийно не работает. В партийной жизни пассивен и политически отсталый. Считать проверенным. Ввиду продолжительного пребывания за границей с заграничной работы снять. Предложить т. Сосенко ликвидировать политнеграмотность».[1186] Но, получив строгое предписание об отъезде в Москву не позднее начала июня и сдав дела своему заместителю, Сосенко обратился к торгпреду с заявлением, от 28 мая, в котором писал:

Я окончательно разочаровался в политической линии, проводимой в последние годы партией, которая целиком и полностью направлена на закабаление рабочих и крестьян и благодаря которой рабочий класс постепенно зажимается в кольцо страшного невиданного рабства, конца которому в ближайшее десятилетие, по моему глубокому убеждению, не предвидится, и наступит ли он вообще когда-нибудь, в этом я сильно сомневаюсь.

За свое пребывание за границей я неоднократно убеждался, что руководящая верхушка, которой еще, может быть, верит рабочий класс и в способность которой также и я когда-то верил, является почти целиком прогнившей до основания гнусным подхалимством и карьеризмом, охвачена в своих стремлениях единственной целью: какими бы то ни было способами удержаться в этот страшный период проделываемого опыта — «устройства социализма в одной стране» — на жирных местах, которые обеспечивали бы ей привилегированное положение и полное удовлетворение всех потребностей. На остальных этой верхушке наплевать и наплевать также на то, что из рабочего класса, благодаря этому опыту, высасывают последние капли пота и крови, не давая взамен ничего, кроме таких же обещаний рая небесного после смерти, как и раньше обещали капиталисты.

Несмотря на мою малую осведомленность, я мог бы привести десятки тысяч примеров той черной несправедливости, которая творится последние годы по отношению к рабочему и крестьянину. В то же время имеются многочисленные прохвосты, которые незаслуженно одарены всеми благами революции. Все, кто ознакомится с содержанием этого письма, конечно, наружно осудят меня, ибо сочувствие вызовет немедленную репрессию, но я уверен, что, если у кого еще сохранилось хоть чуточку порядочности, тот в душе поймет меня. Сосенко подчеркивал, что отказывается от «привилегированного» положения, которое имел бы в СССР, меняя его «на неизвестность, на трудную жизнь эмигранта в чужой стране», однако, несмотря на все трудности, которые ему суждено еще пережить, будет чувствовать себя не рабом, а свободным человеком. «Никаких разоблачений, — успокаивал он Москву, — делать не собираюсь, так как никаких тайн не знаю».[1187]

«Предательство» Сосенко обсуждалось 6 июня на общем собрании членов парижского «общества взаимопомощи», в ходе которого были заслушаны речи 19 партийцев. Все они возмущались, что, хотя «в прошлом Сосенко представлял собой пример колеблющегося и малосознательного члена партии (выбывал из ВКП и вновь возвращался)», но, «тем не менее, был пропущен органами, контролирующими посылку за границу», а «в Париже, как выяснилось из прений, разлагался, о чем было известно многим землякам (пьянство, барский образ жизни)».[1188]

Но о том, какую «растерянность, взаимное озлобление и деловой паралич» внесли Сосенко и другие невозвращенцы в повседневную жизнь советских загранучреждений, рассказывал один из беспартийных «спецов», командированный по службе в берлинское и парижское торгпредства:

Собственно деловая жизнь замерла. Происходили непрерывные заседания и обсуждения при закрытых дверях, и от всякого сотрудника, приходившего по делу, отмахивались. Долгими часами приходилось ждать, пока тебя впустят к кому-либо из сановников, вечно перегруженных тайными совещаниями в связи с невозвращенцами.

В Берлине, где я был по очень срочному и важному поручению, я не мог сколько-нибудь обстоятельно поговорить ни с одним крупным сановником: все спешили от меня отделаться. Все спасали свою шкуру. Под громкие разговоры о том, как смертельно надоела заграница и как нестерпимо хочется уехать в Москву, все втихомолку плели интриги, сводили счеты, обвиняли других, строчили доносы и стремились выгородить и спасти себя, чтобы только еще остаться за границей. В Берлине только и разговоров было, что о невозвращенцах и ближайших кандидатах в них. Называли самые крупные имена в числе последних…

Еще более нервную атмосферу застал я в Париже. Здесь после дела Беседовского, а затем — дела Сосенко, взаимные озлобления и обвинения дошли до высшей точки. Почти открыто говорили друг о друге с ненавистью и презрением. Если по адресу Беседовского отделывались ссылкой на его бывшее эсерство и принадлежность к интеллигенции и отсюда, в качестве рецепта, предлагали «орабочить» персонал, то по отношению к Сосенко эти казенные доводы должны были умолкнуть. Сосенко был прислан именно как рабочий, он — бывший рабочий, бывший красный матрос, таким образом вдвойне «краса и гордость», и вдруг эдакий пассаж![1189]

Некоторое время Сосенко сотрудничал в журнале «Борьба»[1190], но уже в начале 1931 г. рассорился с Беседовским и вышел из его группы.[1191]

6. «Я не таких еще обманывал…»

Если подавляющее большинство невозвращенцев не представляло серьезной опасности для сталинского режима, то поистине эффект разорвавшейся бомбы вызвало предательство вчерашнего начальника Восточного сектора и действующего нелегального резидента ИНО ОГПУ в Турции и на Ближнем Востоке.

Георгий Сергеевич Агабеков родился в 1895 г. в семье кузнеца-кустаря в Асхабаде, где, окончив гимназию, в 1914 г. был мобилизован в армию. Произведенный в 1917 г. в прапорщики, он служил командиром взвода и переводчиком с турецкого языка при штабе 46-го запасного полка на Румынском фронте, но уже в марте 1918 г. вступил в Одессе в красногвардейский отряд. Позже Агабеков воевал на Восточном фронте с колчаковцами и, переведенный в 1920 г. с должности военкома батальона войск внутренней службы в Екатеринбургскую ЧК, состоял там помощником уполномоченного по борьбе с контрреволюцией, заведовал секретной агентурой, а с 1922 г. трудился в контрразведывательном отделе ГПУ Туркестана, одно время — резидентом в Бухаре[1192].

Но в автобиографии Агабеков крайне лаконичен: «С 1920 г. работаю в сов<етских> учреждениях… До отъезда за границу работал членом Городского райкома гор. Ташкента и секретарем бюро ячеек <ОГПУ>, откуда и был откомандирован в распоряжение ЦК РКП и дальше, через НКИД, в Кабул»[1193]. Назначенный в 1924 г. помощником заведующего бюро печати полпредства, Агабеков служил в Афганистане по линии ИНО ОГПУ, хотя в официальной переписке об этом, конечно, ни словом не упоминалось. Когда, например, предполагался его перевод в Тегеран на пост легального резидента в Персии, административно-организационное управление Наркомата внешней и внутренней торговли СССР запрашивало ЦК:

Наркомторг просит санкционировать откомандирование тов. Агабекова для работы в Торгпредстве СССР в Персии в качестве инспектора. До настоящего времени тов. Агабеков работал в Кабуле по линии Наркоминдела, одновременно выполняя функции уполномоченного Торгпредства по Кабульскому району. Со стороны Наркоминдела возражений к его переходу не встречается[1194].

Проработав в Персии с октября 1926 г. по апрель 1928 г., Агабеков был поставлен во главе сектора по Среднему и Ближнему Востоку в ИНО ОГПУ, а в октябре 1929 г. под именем Нерсеса Овсепяна приехал в Стамбул в качестве нелегального резидента в Турции и на Ближнем Востоке, включая Сирию, Палестину и Египет. Но, заняв, как писал Троцкий, «место, еще не остывшее после Блюмкина» [1195], многократно, казалось бы, проверенный чекист без памяти… влюбился в 20-летнюю Изабел Стритер, у которой брал уроки английского языка.

Уже в январе 1930 г., вступив на путь измены, Агабеков предложил свои услуги британскому военному атташе, пообещавшему сообщить об этом лондонскому начальству, но, поскольку родители Изабел, желая уберечь ее от навязчивого ухажера, отправили дочь в Париж, окончательно бросил службу и, покинув 19 июня Стамбул, устремился вслед за любимой. Прибыв 26 июня во Францию, он уже четыре дня спустя написал заявление для прессы, в котором сообщил о своем невозвращенчестве:

В последние годы я стал замечать, что революционный энтузиазм в СССР стал переходить среди коммунистических низов в подхалимство и бюрократизм, выражаясь в заботу о сохранении своих мест и боязнь лишиться куска хлеба.

Среди коммунистических верхов вопрос о революции свелся к борьбе за портфели. В то время, как эта привилегированная группа варится в собственном соку и, бросая революционные фразы о свободе и пр., на самом деле тушит всякое проявление свободы, — в это время рабочий класс приносит колоссальные материальные и моральные жертвы для осуществления преступнофантастической пятилетки и физически истребляется, а крестьянство загоняется в колхозы и разоряется дотла, ибо, фактически разрушая индивидуальное хозяйство, сталинское правительство не дает взамен ничего. Результаты этого — перманентный голод в такой аграрной стране, как Россия.

В области внешней политики — лживые революционные призывы к рабочим Запада. Одновременно с провозглашением лозунга «освобождение угнетенного Востока» сталинское правительство ведет империалистическую политику в Китае, Персии, Афганистане и на всем Ближнем Востоке, что я докажу фактами в своей готовящейся к печати книге. В области торговли я считаю преступным, при наличии фактического голода в России, вывоз из СССР продуктов и трату вырученных денег на наполнение карманов сов<етских> чиновников и поддержку компартий чужих стран.

С режимом, создающим невыносимую жизнь громадному 150-миллионному народу СССР и властвующим силой штыков, несознательности армии и неорганизованности классов рабочих и крестьян, я обещаю отныне бороться. Я имею сотни честных друзей — коммунистов, сотрудников ГПУ, которые также мыслят, как и я, но, боясь мести за рубежом СССР, не рискуют совершить то, что делаю я. Я — первый из них, и пусть я послужу примером всем остальным честным моим товарищам, мысль которых еще окончательно не заедена официальной демагогией нынешнего ЦК. Я зову вас на борьбу за подлинную, настоящую, реальную свободу.[1196]

На вопрос журналистов, атаковавших беглого чекиста 1 июля, не боится ли он мести вчерашних сослуживцев, Агабеков — «небольшого роста, жгучий брюнет с густыми сросшимися бровями, с упрямым взглядом, сдержанный в движениях и в речи», — спокойно ответил:

— Конечно. Хотя, как знать… Убив меня, они ничего не спасут. Книга моя готова, сдана переводчикам и — буду ли я жив, убьют ли меня — появится в печати. Но, как правило, конечно, должны были бы убить. Как Беседовского…

— Но ведь Беседовский жив?

— Жив, понятно… Но… я сам должен был его убить. Когда в Москву пришла телеграмма о бегстве Беседовского, меня вызвал Трилиссер, начальник иностранного отдела ГПУ. В то время я имел назначение в Индию, ставить там работу ГПУ.

— Вам придется сделать круг, — объявил Трилиссер, — заехав в Париж и ликвидировать Беседовского.

Я сказал: хорошо. Что я мог сказать? Отказаться — значит тюрьма и смерть. Приготовился к отъезду. На следующий день снова вызов к Трилиссеру. Оказывается, Политбюро обсудило дело Беседовского и постановило его не трогать. Беседовский уже выступил с разоблачениями в печати, и «ликвидация» его не могла принести пользу, грозя сверх всего вызвать серьезные осложнения с Францией. Приказ был отменен.[1197]

Вслед за этим в журнале Беседовского появилась статья Агабекова «Разложение ГПУ»: невозвращенец вновь объяснял, почему решился на разрыв с ведомством, в котором прослужил десять лет. Он сетовал, что там царит подхалимство и карьеризм, методы борьбы свелись к подкупу, развитию повсеместного шпионажа и провоцированию тех, кто неугоден власти, а сами чекисты превратились в орудие Сталина, заставившего их заниматься удушением рабочих и крестьян, террором внутри самой партии.[1198]

В том же номере журнала было опубликовано письмо, в котором бельгийские единомышленники группы «Борьба» горячо приветствовали вчерашнего чекиста:

Дорогой товарищ, Георгий Сергеевич! С чувством великого удовлетворения узнали мы о том, что Вы покинули честно и мужественно «стан ликующих и обагряющих руки в крови»… Горячо приветствуем Вас на новом пути. Мы дружески и товарищески понимаем Ваше душевное состояние сейчас, ибо и сами переживали подобное… Но мы не сомневаемся, что Вы мужественно перенесете все то, что выпадет на долю честных товарищей, которые, сознав что больше нельзя терпеть и работать с «ними», уходят, за что, конечно, найдется немало охотников бросать в них камнями. Но не падайте духом. Вы находитесь среди друзей, много переживших и Вас хорошо и тепло понимающих. Будем вместе бороться против насильников до победы над ними![1199]

Далее следовали подписи членов исполкома партии «Воля Народа» Е.В.Думбадзе и Г.А.Соломона, явно не предполагавших, что за въезд во Францию по чужому паспорту Агабекова уже 9 августа вышлют в Бельгию, где он поселится в Брюсселе под фамилией «Арутюнов».[1200] Большую поддержку ему оказал тогда В.Л.Бурцев, который, гневаясь по поводу высылки «раскаявшегося» чекиста, уверял, что лично для него «искренность г. Агабекова несомненна», и с сожалением замечал: «Часть нашей эмигрантской прессы (например, “Возрождение”) набросило тень на мотивы его эмиграции. Некоторые партийные лица, а также члены некоторых разведок (главным образом, английской), тоже ведут агитацию против него и выставляют его человеком двойной игры».[1201] Правда, даже внешность Агабекова не вызывала ни симпатии, ни доверия, и, как вспоминал Седых, «по виду это был “восточный человек”, лицо было изъедено крупной оспой и при разговоре он постоянно отводил от собеседника глаза, смотрел в сторону».[1202]

Поскольку с 22 сентября в «Последних новостях» началась публикация мемуаров Агабекова «ОГПУ: Записки чекиста»[1203], которые вышли в конце того же года в берлинском издательстве «Стрела» и, переведенные на разные языки,[1204] впоследствии неоднократно переиздавались, у Бурцева накопилось много вопросов к информированному автору. Отвечая, Агабеков (который, сокрушался Беседовский, «не вступил в группу “Борьба”, так как не разделяет платформы и тактики группы»[1205]) писал 20 ноября Бурцеву из Брюсселя: Вчера узнал от Д<умбадзе>, что Вы опять скоро приедете сюда и сейчас уже мы поговорим по душам. Но до Вашего приезда я хочу поделиться парой мыслей по существу Вашего письма. Вы правы, что мы расходимся в оценке многих политических вопросов, но что мы сходимся лишь на одной борьбе со сталинским режимом, то этого мало. Мне думается, что мы сходимся также на принципе установления демократии в СССР и, главное, мы сходимся на борьбе с ГПУ с желанием сокрушить это учреждение, этот железный обруч на всем населении СССР.

Вот тут-то и начинается различие нашей оценки эмиграции. В то время, как Вы их идеализируете, я считаю, что борющаяся эмиграция недостаточно усвоила себе задачи борьбы (отсюда и трудности единого фронта), что она личное ставит выше общего и, главное, недостаточно активна (отсутствие организованности), идейный разброд, много вождей без армии и пр. Все эти минусы я выдвигаю не для того, чтобы отойти от нее, но чтобы работать над их устранением. И Вы знаете, как я ожидал приезда сюда Беседовского для обсуждения этих вопросов. И в результате… Вы читали его никчемное письмо в «Посл<едних> Нов<остях>».

Наконец, то, что для Вас я являюсь только источником для черпания фактов (архивом), я не согласен. Я хочу быть не только справочником, куда заглядывают по мере интереса и надобности, а активным членом по борьбе с теми, кто против моих идеалов. Я пытался и пока пытаюсь не выделяться из общей массы 3-ей эмиграции, работать с Беседовским, но если это не удастся, то я начну один, а там, может быть, найдутся и товарищи… Что касается Вашего желания пользоваться моими сведениями, то все, что я имею и буду иметь, всегда с готовностью представлю в Ваше распоряжение.

Всегда уважающий Вас, Г.Агабеков.[1206]

Кстати, московский знакомый и корреспондент Е.Д.Кусковой — зампредседателя легально существовавшего в СССР общества «Помощь политическим заключенным» МЛ.Винавер, который, надо полагать, немало контактировал с высокопоставленными чекистами и хорошо знал их отношение к разоблачениям Агабекова, подчеркивал, что «его книжка осторожнее, чем Беседовского, скажем, и менее врет он, чем Беседовский». Винавер не понимал, почему Кускова отказалась от сотрудничества в газете Милюкова «из-за Агабекова», ибо «чем он большая сволочь, чем Беседовский или Дмитриевский, писавшие и пишущие в “Последних новостях”».[1207]

В 1931 г. издательство «Стрела» выпустило вторую книгу Агабекова «ЧК за работой»[1208], и тогда же ОГПУ разработало сложную операцию по ликвидации предателя, которому через подставное лицо посулили солидное вознаграждение за организацию вывоза из СССР двух женщин. Конечной целью операции было заманить Агабекова на борт греческого судна «Елена Филомена» в румынском порту Констанца для отправки на родину или, в крайнем случае, физического уничтожения. Но из этого ничего не вышло, так как ушлый Агабеков не только обманул своих похитителей, но и помог румынской полиции арестовать большинство из них. Поскольку события в Констанце активно комментировались всей мировой прессой[1209], чекистское руководство получило нагоняй от Политбюро, которое, заслушав 28 января 1932 г. информацию Сталина «О деле А<габекова>», постановило: «Предложить ОГПУ впредь подобные операции согласовывать».[1210]

Комментируя эту нашумевшую историю, Думбадзе писал:

В сущности, с самого начала «констанцского дела» Агабеков прекрасно разобрался в нем. Он решил воспользоваться готовящимся ему «ударом», чтобы обратить его себе на пользу и снова создать вокруг себя шум и выудить часть денег, ассигнованных «на его ликвидацию». Он легко мог сразу отказаться от попытки «вывоза» кого-либо из России, зная прекрасно, что никаких возможностей у него для этого нет. Если бы он искренно предполагал, что ему серьезно предлагают это предприятие, Агабеков не взял бы никаких денег, боясь скомпрометировать себя в Европе, где он все-таки в первое время чувствовал себя еще не совсем дома.

Но, зная, что деньги идут из какой-то темной организации, которая едва ли сможет на него жаловаться, Агабеков рискнул и выиграл. Одновременно эта «история» помогла ему завязать хорошие связи с румынской политической полицией. Таким образом приобретался новый рынок для сбыта «тайн ГПУ». Правда, запас сведений уже истощался, но все же осталось знание техники советских аппаратов. Если принять во внимание, что шум, поднятый вокруг него, слегка вскружил ему голову, то понятно, что он пришел к выводу, что если сведений нет, то есть Агабеков, который может их сфабриковать.[1211]Но одному управиться было трудно, поэтому к исполнению своих задумок Агабеков привлек Думбадзе, которого, обладая-де колоссальным самомнением, рассчитывал использовать в игре в качестве «пешки», для чего соблазнял его «постоянной работой» в сигуранце и серьезным улучшением материального положения. Описывая содержание предложенного Агабековым «грандиозного плана», Думбадзе сообщал:

Мы, Агабеков и я, должны были раскрыть и передать в руки властей резидентов ГПУ в Румынии. Причем эти резиденты ГПУ должны быть сфабрикованы нами по следующему способу: нужно было найти здесь, в эмиграции, людей, которые или из авантюр или искренно желают служить в заграничном ГПУ. Завербовать их, снабдить их от имени ГПУ соответствующими инструкциями и послать на места. Отсюда руководить ими и в удобный момент передать властям “с документальными данными”. Вербовать их, конечно, тоже через подставных лиц и так, чтобы при аресте они ни в коем случае ничего, кроме приблизительных примет и кличек, назвать не могли.

Но, порвав с советским режимом «исключительно по соображениям идейного характера», Думбадзе уже давно следил за деятельностью Агабекова, которая, по его мнению, сводилась к «самой беспардонной авантюре, непрерывно связанной с провокацией и предательством», и была построена «исключительно на почве хищничества и жажды легкого обогащения». Полагая, что надо это «беспощадно прекратить», и имея целью разоблачить Агабекова, собрав неоспоримые доказательства его проделок, Думбадзе, после долгих размышлений, дал согласие помочь авантюристу и позже вспоминал:

После того, как я «договорился» с Агабековым, я написал в Париж В.Л.Бурцеву и предупредил его обо всем. Кроме того, я поставил в известность об этом еще и моих друзей.

Первое, что предпринял Агабеков, — послал письмо в Румынию (в сигуранцу) и сообщил туда, что он имеет в ОГПУ (в Москве) одного преданнейшего человека, который там занимает довольно ответственный пост. Этот «его человек» готов давать ему (Агабекову) информацию большой важности. Но для получения от него информации необходимо ему (Агабекову) послать в СССР из Брюсселя своего человека, который свяжется в Москве с информатором. Для этого «дела», конечно, нужны деньги…

Румыны настолько заинтересовались, что выслали в Брюссель своего агента, который, кстати, оказался старым знакомым Агабекова по «констанцской истории». Этот агент снабдил Агабекова приличным количеством франков и… довольный уехал обратно. Никто, конечно, в СССР не поехал — «поехали» только румынские деньги в карман Агабекова…

Но, как человек «добросовестный», Агабеков, через некоторое время, послал в сигуранцу фотографию одного из своих знакомых. В препроводительном письме он извещал сигуранцу, что лицо, изображенное на карточке, и выехало в СССР. В действительности это был Н., ни в какую Россию не ездивший. Жил и живет в Брюсселе, не подозревая, что его карточка фигурирует в архиве румынской полиции. Но деньги, выданные Агабекову румынским агентом, были настолько крупны, что позволили Агабекову сделать предварительные затраты для создания страшных «резидентов» ГПУ.

Так как румыны хорошо знали почерк Агабекова, «донесения», получаемые им будто бы из Москвы, по его указаниям переписывались, в основном — химическими чернилами, Думбадзе. Он же через своих знакомых достал в Варшаве несколько почтовых конвертов с польскими штемпелями, в которые вкладывались сфабрикованные в Брюсселе «донесения» из СССР, переправлявшиеся затем в Румынию. Одновременно Агабеков вербовал сам, по телефону, и через подставных лиц подходящих ему людей, одного из которых, «молодого эмигранта, авантюриста, соблазнившегося ежемесячным жалованием в полторы тысячи франков», послал нелегальным «резидентом ГПУ» в Румынию, а другого — в Париж.

«Во время вербовки этих агентов и посылки им инструкций Агабеков, — пояснял Бурцев, — несмотря на свою осторожность, дал в руки Думбадзе много бесспорных, уличающих его, документов»:

Когда эти документы были у Думбадзе, он, не говоря об этом Агабекову, раскрыл глаза посланному им в Париж резиденту, еще не уехавшему из Брюсселя, и доказал ему, что он, так охотно пожелавший работать с ГПУ, в данное время работает не с ГПУ, а только с Агабековым, который готовится его предать для личных своих целей. Тогда же Думбадзе попросил меня приехать в Брюссель… Агабеков не хотел признавать предъявленных ему обвинений, но документы ясно доказывали его провокацию. Затем у меня же в отеле состоялась очная ставка Думбадзе с Агабековым в присутствии некоторых членов брюссельской колонии. Для всех присутствующих провокация Агабекова была вне сомнения. Он, если и не признавал обвинений, то в сущности и не настаивал на своей невиновности…[1212]

Бурцев корил себя в том, что ошибся в Агабекове, который, являясь, по его определению, «типичнейшим чекистом» и, в полном смысле слова, «человеком крови», жившим в период своей работы в ГПУ вне норм общечеловеческой морали, то есть «обманом, убийством и провокациями», остался таковым и за границей. Впрочем, после опубликования разоблачительной статьи в газете «Общее дело», Агабеков, как вспоминал Бурцев, обиженно упрекал его: «Зачем Вы меня обвинили, да еще вынесли это на страницы печати. Ведь я имел в виду обвинить большевиков и тех, кто с ними работает…»[1213]

Но, дискредитировав себя, Агабеков в поисках денег пустился, что называется, во все тяжкие, не гнушаясь финансовыми аферами и откровенным криминалом. В октябре 1935 г. его арестовали по делу бандитской шайки из двенадцати «воров-взломщиков и подделывателей ценных бумаг», которое слушалось в марте 1936 г. в одной из исполнительных камер уголовного суда Брюсселя. Причем вместе с Агабековым на скамье подсудимых оказался еще один выходец из России (правда, фламандского происхождения) — Николай Ванвикенруа, ранее уже приговаривавшийся за кражу к тюремному заключению. Суть дела, как сообщали бельгийские газеты, заключалась в том, что в ночь на 27 апреля 1934 г. преступники ограбили квартиру биржевого маклера Ришара Боннамо, из сейфа которого были похищены ценные бумаги (в количестве 327 акций) и почтовые и гербовые марки на крупную сумму. Обвинение считало, что Агабеков и Ванвикенруа принимали в разбое непосредственное участие: у обоих полиция обнаружила похищенные акции.

Но Агабеков не ограничился одной кражей и в ночь на 30 марта 1935 г. вместе с несколькими подельниками совершил еще три — в магазине «Фо-сика», откуда были украдены 20 фотоаппаратов и 17 стило, и в обществе «Мютюалите Эндепандан» и помещении «Национальной федерации перестрахования комбатантов», где в общей сложности были похищены еще 103 акции. Шайка совершила и ряд других краж, а ее преступная деятельность продолжалась вплоть до осени 1935 г., то есть до ареста налетчиков, трое из которых оказались к тому же рецидивистами. Помимо участия в воровстве, Агабеков обвинялся также в подлоге, однако, благодаря, видимо, заступничеству влиятельных покровителей, был осужден лишь за хранение краденых ценных бумаг, отделавшись, по сути, только легким испугом.[1214]

Но арест, судебный процесс и газетная шумиха привели не только к окончательному разрыву и разводу Агабекова с вернувшейся на родину Изабел, но и скомпрометировали его перед спецслужбами Бельгии, Болгарии, Великобритании, Германии, Голландии, Румынии и Франции, агентом которых он успел стать. Поэтому 4 сентября 1936 г. отчаявшийся Агабеков отправил покаянное письмо в Москву! Сообщая некоторые, известные ему, сведения о деятельности зарубежных разведок, он заявлял:

Моим единственным желанием сейчас является хоть немного умалить тот вред, который я принес Советской власти своим предательством. Этим документом я, видимо, отдаю себя вполне сознательно на Ваше усмотрение, и, как бы суров ни был Ваш приговор, я ему подчинюсь беспрекословно. Но я просил бы только одного, это умереть на работе. Умереть с сознанием, что я принес хоть какую-нибудь пользу своей Власти и своей Родине.

И далее постскриптум:

Дадите ли мне возможность быть Вам полезным или нет, нисколько не изменит моего решения, высказанного здесь. Разница лишь в том, что в первом случае я буду помогать Вам регулярно, а во втором я буду ждать случая, чтобы нанести наибольший удар по врагам Сов<етской> Власти.[1215]

Но, как сообщают биографы Агабекова, запоздалое покаяние осталась без ответа, и в декабре 1937 г. был подготовлен новый план ликвидации предателя, который, наконец, сработал во время его нелегального приезда в Париж. Туда бывшего чекиста заманили, видимо, очередным авантюрным проектом, обещавшим большие деньги. Во всяком случае, в мае 1938 г. Агабеков неожиданно появился у Бурцева, объяснив свой визит безотлагательным и важным делом:

Обстановка не подходила для немедленного разговора. Агабеков пригласил меня придти в какой-то отель около Лионского вокзала. Не доверяя этому человеку, я отказался идти к нему на квартиру и предложил встретиться на одной из станций метро. «Не можем же мы говорить на улице», — возразил Агабеков.

«Оттуда мы отправимся в какое-нибудь кафе по моему выбору». Он согласился. Через час мы встретились в метро Сен-Мишель. Поднялись по лестнице, а затем я повел его в одно из кафе. Я был убежден, что никакой ловушки мне тут нет и что мы можем говорить совершенно спокойно.

Агабеков сообщил, что завязал сношения с очень важными чекистами из Москвы. «Они обещали передать мне для опубликования чрезвычайно важные сведения. Согласны ли вы этим заняться и использовать материалы, которые я вам достану?»

Предложение было соблазнительным. Но я ответил, что сделаю это с величайшим удовольствием только в том случае, если буду убежден в подлинности документов и в точности сообщенных сведений. После долгого разговора с Агабековым я сказал ему: «А не думаете ли вы, что чекисты подготовляют для вас ловушку? Один раз они вас уже пытались затащить к себе на борт парохода».

Агабеков с горделивой улыбкой сказал: «Ученого учить. Я не таких еще обманывал». В этот вечер мы условились о дальнейшем плане действий. Было условлено, что через день Агабеков известит меня о том, как идет его работа. А затем он либо сам приедет во Францию, либо назначит мне день, когда я должен буду приехать к нему на свидание в Бельгию.[1216]

Но после разговора с Бурцевым, содержание которого тот сообщил некоторым из своих друзей, Агабеков бесследно пропал, и больше его никто не видел. Так и осталось тайной, имел ли новый замысел, о котором он поведал Бурцеву, какую-то реальную основу.

Хотя бельгийская полиция упорно опровергала версию об убийстве Агабекова[1217], не подлежит сомнению, что, исполнив приказ Москвы, чекисты все-таки перехитрили самоуверенного авантюриста. Соблазнившись выгодным предложением, он, по сведениям П.А.Судоплатова, взялся за организацию вывоза драгоценностей, принадлежавших одной богатой армянской семье. Но посредничавший в сделке греческий торговец оказался «ликвидатором» НКВД Пантелеймоном Тахчиановым, который заманил Агабекова на явочную квартиру, заколол ножом и, спрятав бездыханное тело в чемодан, вывез его из Парижа и выбросил в реку. Труп Агабекова так никогда и не нашли…[1218]

Глава 7

ВЛЮБЛЕННЫЙ ТОРГПРЕД

(С.Е.Ерзинкян)

1. Несостоявшийся архидиакон

Среди высокопоставленных советских чиновников, перешедших в 1930 г. в ряды «невозвращенцев», оказался и вчерашний торгпред СССР в Финляндии, который, пользуясь расположением своих кавказских земляков — кандидата в члены Политбюро ЦК ВКП(б) и наркома внешней и внутренней торговли СССР А.И.Микояна[1219] и председателя ЦКК ВКП(б) и наркома рабоче-крестьянской инспекции СССР Г.К.Орджоникидзе, не только жестоко обманул их доверие, но и «прославился» в скандальной криминальной истории…

Сурен Ерзинкян родился 2 февраля 1881 г. в Тифлисе в семье местного священника, который, являясь по происхождению крестьянином известного своим древним монастырем села Ахпат[1220], стал видным деятелем армяно-григорианской апостольской церкви. Его сын тоже получил религиозное образование, но, окончив в 1901 г. Тифлисскую армянскую духовную семинарию (в ней будет учиться и Микоян), уехал в Париж, где поступил на историко-филологический факультет Сорбонны. А, так как юноша явно не торопился на родину для исполнения своего воинского долга, в уклонении от призыва ему невольно посодействовал сам верховный патриарх и католикос всех армян Мкртич 1-й (Хримян), который 3 августа 1902 г. обратился с посланием к «благословенному пастырю проживающих в Европе армян епископу Георгию Ютуджиянцу»:

Податель сего, Сурен, сын протоиерея Езника Ерзинкяна, пастыря армянского Ванского собора в Тифлисе, ныне изучает в Европе богословие и уже зачислен в законном порядке в ряды духовных российских армян.

Сим кондаком[1221] патриаршим поручается Вашему преосвященству по представлении перед Вами упомянутого Сурена Ерзинкяна, студента богословия, возвести его в сан архидиакона и выдать ему кондак о рукоположении.[1222]Впрочем, сам Ерзинкян утверждал, что «никогда не был духовным лицом и никакого касательства к церкви не имел», а рукоположение его являлось не более чем фикцией, «обычным бытовым явлением для освобождения от царской повинности».[1223] Поскольку, объяснял Ерзинкян, «в 1902 г., когда призывался, я категорически отказался вернуться в Россию (был студентом в Париже)», отец использовал свои связи и, «проделав целую процедуру формальностей (конечно, не без подложных удостоверений, приходско-попечительских приговоров, кондака и пр. — всего, что полагалось по закону того времени в таких случаях), освободил меня раз и навсегда, по 79-й статье закона, якобы как “диакона” своего собора, от воинской повинности. В этом деле ему помог друг — ктитор[1224] того же собора Исаак Соломонович Бугданов, известный гласный Тифлисской городской думы и председатель воинского присутствия».[1225]

Но, оправдывался Ерзинкян, «никогда никакого идеологического единения и союза я не имел с моим отцом — редактором-издателем реакционноклерикальных органов «Овив» и «Овит»[1226]. Основан журнал в конце 1905 и в начале 1906 гг., когда даже меня не было в России; я был тогда студентом Сорбонны. Вернувшись из Парижа домой, я потребовал от отца закрыть свой журнал и, когда он не согласился, уехал навсегда из дому, прервав всякие сношения с отцом. Был в ссоре целых семь лет и, по просьбе матери, “помирился” за два дня до его смерти». Отец скончался летом 1917 г., но многолетняя ссора не помешала сыну оставаться на иждивении «клерикала».[1227]

Хотя Ерзинкян указывал, что в 1903–1907 гг. «принимал участие в большевистской студенческой организации», реальным опасностям революционной борьбы он предпочел учебу в Швейцарии, где продолжил образование на юридическом факультете Женевского университета. Правда, Ерзинкян гордился, что в 1905–1906 гг. «дрался и судился с “лидерами” специфизма», то есть Армянской социал-демократической федерации[1228], которые, ссылаясь на «специфические условия каждой нации», как и руководители Бунда, отстаивали принцип федеративного построения РСДРП по национальному признаку. Но Ленин заклеймил «спецификов» как «бундовскую креатуру», «шайку литераторов-дезорганизаторов» и «подонков женевского болота»[1229], а Ерзинкян обрушился на них в прокламации «Ответ третейского суда Михаилу Богдатьеву, Газару Тер-Газаряну и Ко»[1230].

После окончания в 1912 г. юридического факультета Ерзинкян «остался приват-доцентом там же, при университете», предполагая «заниматься профессорской научной работой». Но в мае 1914 г. он приехал в Тифлис, чтобы повидаться с родными, и застрял в России из-за разразившейся первой мировой войны. Надеясь на ее скорое завершение, Ерзинкян рассчитывал, что уже через пару месяцев вернется в любимую Женеву. Увы, война затягивалась, и ему пришлось не только искать заработок, но и подтверждать свой швейцарский диплом, для чего до весны 1917 г., представляя несколько журналов по юриспруденции, вчерашний «приват-доцент» окончил «экстерном в Москве гимназию и юридический факультет».[1231]

«Февральская революция, — признавался Ерзинкян, — меня абсолютно не тронула. Парламентский строй меня не увлек. Я стремился пробраться в Швейцарию».[1232] Вообще он признавался, что если бы не Октябрьский переворот, то стал бы «университетским работником где-нибудь за границей», «влез в науку, а не большевизм»[1233]. Но вместо тихой Женевы 36-летний Ерзинкян попал в бурлящий революционный Тифлис, где, устроившись помощником присяжного поверенного, в мае-июне 1918 г. официально вступил в партию. Вынужденный бежать в советскую Россию в связи с оккупацией Грузии немецкими войсками, он вернулся в Тифлис в марте 1919 г. и, «исключенный меньшевиками, как большевик, из сословия присяжных поверенных», работал секретарем редакционно-издательской комиссии при подпольном Кавказском крайкоме РКП(б).[1234]

Укрывшись в сентябре в родовом селе Ахпат, оказавшемся тогда на территории Лорийской «нейтральной» зоны[1235], Ерзинкян председательствовал в исполкоме ее «самочинного» совета крестьянских депутатов и уездном комитете партии, издавал газету «Голос дорийского крестьянства» (вышло пять номеров) и даже командовал вооруженным отрядом, отбиравшим землю у помещиков. В конце концов смелого армянина схватили и заключили в Метехский тюремный замок, но уже в мае 1920 г. он вышел на волю по условиям недолговечного мира, заключенного между РСФСР и Грузинской демократической республикой. Высланный из ее пределов, Ерзинкян обосновался в накануне советизированном Баку, где руководил Кавказским отделением Российского телеграфного агентства и Азербайджанским государственным издательством. В конце того же лета он приехал в Москву как представитель издательской комиссии при ЦК КП(б) Грузии и, ходатайствуя 31 августа о предоставлении «небольшой субсидии» основанному им «Социалистическому издательству», горячо убеждал ЦК РКП(б):

Я еще раз прошу дать мне материальную возможность расширить и поставить на должную высоту мое издательское дело, дабы мы могли использовать в нужной мере все легальные возможности для создания и распространения на Кавказе партийно-советской, на вид — невинной, литературы, значение которой громадное и не всегда достаточно оценивается многими нашими товарищами в Закавказье.[1236]

Получив «материальную помощь» и вернувшись в ноябре в Тифлис, Ерзинкян организовал издание армянской газеты «Кармир астх» («Красная звезда»), которая после советизации республики в феврале 1921 г. стала органом ЦК компартии, Ревкома и ЦИК Грузинской ССР. Назначенный ответственным редактором правительственного официоза, он занял также должность полпреда Армянской ССР, но 1 ноября президиум Кавбюро ЦК РКП(б) посчитал «необходимым исключение тов. Ерзинкяна из партии»[1237], и позже тот пояснял:

За резкую статью против меньшевиков в 1921 г. в редактируемой мной в Тифлисе «Кармир Астх» был на 10 месяцев исключен из партии и вновь восстановлен по ходатайству Заккрайкома, имея в виду <мои> революционные заслуги.[1238]

В дальнейшем Ерзинкян, использовавший псевдонимы «Лорян», «Ком-грич» (т. е. коммунистическое перо), «Ахпатеци» (т. е. житель Ахпата), «Ахпат-Лорян», «Маро», «Мароян», «Марсарян», «Саро», «М.Сароян», «Сармарян», «Е.Сурен» и т. д., всего — более сорока[1239], оставался главным редактором газеты «Кармир Астх», переименованной в 1923 г. в «Мартакоч» («Боевой призыв»). Хотя в январе 1925 г. Ерзинкян был переведен в Баку, где, возглавив армянское издание республиканского официоза — газету «Коммунист», основал Дом армянского искусства[1240] и выпустил по одному номеру литературных журналов «Айартун» и «Вышка», уже в 1926 г. он вернулся в Тифлис. В последующие несколько лет Ерзинкян редактировал газеты «Заря Востока», орган крайкома, и «Мартакоч», состоял директором Закавказского телеграфного агентства.

В этот же, «кавказский», период увидели свет с десяток брошюр и книг Ерзинкяна, выходивших под псевдонимом «Е.Сурен» на армянском языке, в том числе: в 1923 г. — «Литературно-критические статьи»[1241] и «Красный Ах-пат (1902–1923)» (оба издания отпечатаны в типографии «Саро-Маро»), в 1925 г. — «На литературном фронте» и «Жан Жорес: жизнь и деятельность», в 1926 г. — «Кающаяся армянская интеллигенция», в 1927 г. — «На литературном фронте»[1242], «Две точки зрения по вопросу об армянских общинах», «Из прошлого революционной эмиграции и студенчества», «Сурен Спандарян: несгибаемый большевик», «Аршак Зурабян (его роль в рабочем движении Закавказья)».[1243]

Но, увы, столь, казалось бы, успешно складывавшаяся карьера партийного литератора рухнула в одночасье! Ерзинкян, взбешенный «гнусной клеветой» о своем «рукоположении в архидиаконы», которую «возводил» на него сам первый секретарь ЦК КП(б) Армении А.Г.Иоаннисян, припомнил ему участие в «банкете» с пением «Боже, Царя храни!», устроенном в 1916 г. «дашнаками и царскими генералами» в честь посетившего Эривань поэта В.Я.Брюсова. О данном эпизоде рассказывалось в фельетоне «Две тенденции», который, появившись в феврале 1927 г. в газете «Мартакоч» (№ 26–31) за подписью «Е.Сурена», стал предметом длительного партийного разбирательства. В июле того же года Иоаннисян был снят с должности, и Ерзинкян, ставя это себе в заслугу, впоследствии писал:

Гнусная кампания, будто я когда-либо в действительности был церковнослужителем, не впервые выдвигается контрреволюционерами-дашнаками, известным армянским черносотенцем-публицистом Давидом Анануном и его покровителями из наших рядов — бывшим секретарем компартии Армении Ашотом Иоаннисяном и его кликой, использовавшими против меня вышеизложенное обстоятельство моего освобождения от царской воинской повинности. Я вел с 21 по 27 год, целых 6–7 лет, борьбу против наших национал — коммунистов (внутрипартийных спецификов), то есть Ашота Иоаннисяна и его клики. Они не раз ставили этот вопрос и снова ставят его из мести, так как мое разоблачение их двурушничества немало способствовало отстранению от руководства этой комнационалистической теплой компании, идеолог которой, будучи учителем Эчмиадзинской духовной академии и сотрудником католикосского «Арарата», еще в 1916 г. в общественных клубах, стоя, подтягивал известное «Боже, царя храни!» Мною исписаны два тома о них, о национал-специфическом руководстве, под заглавием «Наши разногласия»[1244](том 1-190 страниц, том 2 — 240 страниц). Во втором томе я между прочим открыто ответил Ашоту Иоаннисяну на его клевету о моем «церковном служительстве».[1245]

Но уже 20 октября 1927 г. партколлегия Закавказской краевой контрольной комиссии ВКП(б) постановила:

Ввиду того, что документальными данными опровергается возведенное на т. Иоаннисяна обвинение, считать его реабилитированным.

Тт. Макинциану[1246] и Ерзинкяну объявить выговор, первому — за дачу неправильных сведений, второму — за помещение в прессе статьи, основанной на непроверенных слухах.[1247]

В наказание за свою оплошность Ерзинкян был снят с партийнолитературной работы и откомандирован в Москву в распоряжение ЦК ВКП(б).

2. «Самодурство, сумасбродство…»

Рассмотрев 3 февраля 1928 г. «просьбу НКТорга об освобождении от работы торгпреда в Финляндии т. Трифонова В.А. и утверждении торгпредом т. Ерзинкяна С.Е.», Секретариат ЦК постановил: «а) Удовлетворить, б) Внести на утверждение Оргбюро и Политбюро».[1248] Возражений со стороны Оргбюро не последовало, и 9 февраля Политбюро санкционировало предложенное Микояном назначение, которое 17 февраля провели через Совнарком СССР.

Приехав в Гельсингфорс[1249], новоиспеченный торгпред смело взялся за незнакомое дело, но, как докладывал в апреле 1929 г. член комиссии НК РКИ Абезгауз, при обследовании советских учреждений в Финляндии выяснилось, что Ерзинкян — «коммерсант плохой» и «работы торгпредства не знает». Он, по мнению инспектора, «не сумел по-деловому связаться с фирмами и, увлекшись режимом экономии, занялся мелочными вопросами переустройства комнат, перегородок, пересаживания <служащих> и т. д., на что убивал все свободное время в ущерб изучению и охвату своей оперативной работы».[1250]

Помимо этого между торгпредом и его замом А.Л.Банквицером, с одной стороны, и полпредом С.С.Александровским, с другой, возникла «типичнейшая склока», выразившаяся во «взаимном игнорировании друг друга, постоянной травле» и «дискредитации на почве несерьезных мелких недоразумений и личного самолюбия». Например, «когда т. Александровскому где-то пришлось официально заявить, что торгпред является “коммерческим атташе” при полпредстве, или когда т. Банквицера, кажется, не на тот стул посадили на банкете, а на другой вовсе не пригласили, и т. д., - на этой почве поднялась склока». Причем, несмотря на искреннее стремление полпреда «оздоровить» столь ненормальные отношения, Ерзинкян и Банквицер ответили ему «полным бойкотом».

Но в Москве посчитали, что в конфликте виноват Александровский, который не сработался и с предыдущим торгпредом. Еще в ноябре 1927 г., жалуясь, что Трифонов игнорирует полпредство как «ненужное, никчемное, бюрократическое учреждение», Александровский сетовал, что торгпред избегает его, проявляет враждебность и отказывается от участия в приемах, ибо не имеет, мол, времени на такие «пустяки». Александровский характеризовал Трифонова «почти пещерным человеком», который «никуда не ходит, не посещает обычных приемов, чаев и т. д., не поддерживает никаких индивидуальных знакомств», и «все у него построено на деловых отношениях в четырех стенах его кабинета». Поскольку в своих письмах от 5 декабря 1927 г. и 5 января 1928 г. Александровский указывал, что поведение торгпреда становится просто невыносимым, и, ставя в категорической форме вопрос о его отзыве из Финляндии, грозил в противном случае подать в отставку, самоучку Трифонова (бывшего слесаря) сменил блестяще образованный Ерзинкян (юрист и журналист), но, увы, характер у него оказался не лучше…[1251]

Обладая большим самомнением, Ерзинкян, сетовал Абезгауз, «мелочен, не терпит критики», падок на женщин («скомпрометировал себя в глазах всего аппарата интимной связью с женой заместителя торгпреда») и «всячески афиширует свои якобы громадные связи в центре с “большими людьми”, особенно с тов. Микояном». В свою очередь Банквицер[1252] — «нервный, больной, неуравновешенный, обращаться со служащими не умеет, раздражает их своей высокомерностью», «занимается интригами, склоками, большой болтун», и «всегда кичится именем Серго <Орджоникидзе>, что он с ним работал на фронте и… может любой вопрос поставить в ЦКК». Кроме того, коллектив торгпредства был «деморализован» начавшимся сокращением штатов, которое Ерзинкян осуществляет «путем вызова к себе сотрудников с немедленным откомандированием в СССР, не давая им даже опомниться»: в 1928 г. из 70 служащих уволили 33, в 1929 г. — еще 12, что способствовало развитию «подхалимства, наушничества, угодничества и страха перед начальством».[1253]

Но в резолюции бюро «землячества», принятой по докладу торгпреда в январе 1929 г., говорилось лишь о достигнутых успехах — «жесткой рационализации» аппарата с очищением его от «сомнительных антисоветских элементов», экономии валютных средств за счет борьбы с посредничеством, снижении накладных расходов на 43 %, сокращении наполовину арендуемых площадей и т. д.[1254]

Сам Ерзинкян весьма гордился результатами своей деятельности и 19 февраля с энтузиазмом докладывал Молотову и Орджоникидзе: «Мне пришлось сократить аппарат Торгпредства почти на 60 %: было 57 сотрудников (штатных и внештатных) — оставлено только 25, транспортную часть с 12-ти свел до 4-х, обслуживающий персонал с 11-ти доведен до 6-ти».[1255]Правда, Ерзинкян сокрушался, что, проводя курс на снижение «аппаратнонакладных расходов», он столкнулся с глухим сопротивлением партийной ячейки (состоявшей из 20 коммунистов, в том числе 10 в полпредстве, 8 в торгпредстве и конторе уполномоченного Нефтесиндиката и 2 жен-«домохозяек»). Указывая на «оппозицию» своим планам по сокращению численности аппарата, Ерзинкян жаловался начальству:

Если Вы просмотрите протоколы нашего бюро ячейки (они наверно сохраняются в БЗЯ), то увидите, что не раз ставился на бюро вопрос «об эксплуатации труда в Торгпредстве» — в то время, как годами у нас в учреждении сидели десятками лодыри и паразиты; о моем «военном коммунизме в Торгпредстве» — за беспощадное выметание всех ненужных и вредных для работы элементов; о моем «игнорировании общественных организаций» — когда месткому не удавалось навязать сверхурочные часы или восстановить сокращенные должности.

Возмущаясь, что почти 90 % заграничных работников, которым «хочется отдохнуть, хочется лечиться, хочется одеться, хочется спокойно и сытно жить», «тепло проводят свои дни и годы за границей», Ерзинкян считал необходимым «покончить с той установившейся традицией и подходом, что работа в Торгпредстве и Полпредстве есть просто отдых и лечение, нечто вроде курортно-санаторного приятного времяпрепровождения», ибо, негодовал он: «Я поснимал более 40 человек за 9 месяцев, и, за очень редким исключением, возврат свой в СССР они считали несчастьем для себя, чуть ли не целой катастрофой».

Но первыми кандидатами на сокращение оказывались именно те, которые имели смелость возражать торгпреду. Поэтому одна из служащих, Л.А.Гелле, подвергавшаяся, по сведениям ИНО ОГПУ, «неоднократным преследованиям Ерзинкяна», была уволена им в день отъезда ее в отпуск в Ригу, после чего стала невозвращенкой. Другому служащему, товароведу А.Б.Михальскому, направившему в НК РКИ заявление с описанием существующих в торгпредстве порядков, Ерзинкян угрожал «ссылкой на Соловки», из-за чего тот при увольнении также отказался от возвращения в Москву.[1256] О «невыносимой» атмосфере, установившейся при Ерзинкяне, свидетельствовало и перлюстрированное чекистами письмо «сокращенного» им заведующего экспортным отделом, бывшего торгпреда СССР в Польше и Италии, беспартийного С.Г.Горчакова:

Самодурство, сумасбродство, самодержавный произвол, беспринципность, безудержность и разнузданность (фаворитка, спихивающие друг друга фавориты, беспрерывные мелкие интриги), атмосфера глухой склоки — вот яркие выпуклые черты обстановки здешней работы… Я всегда с большим трудом расстаюсь с делом, но в этом случае реакция у меня значительно слабее, то ли от того, что слишком уж непереносима создавшаяся обстановка, подобной которой я одиннадцать лет не наблюдал…[1257]

Инспектор Абезгауз считал, что Ерзинкян «создал вокруг себя штат малопригодных для дела, но “послушных” сотрудников» (вроде заведующего транспортной частью, в прошлом — коменданта Смольного и Кремля, П.Д.Малькова) с приближением к себе одних, получавших «подачки в виде повышения оклада», и ущемлением других, из-за чего, например, товаровед И.Таубман, самостоятельность и прямота которого раздражали начальство, был «сослан» в Выборг в качестве торгового агента. Хотя Абезгауз считал целесообразным сменить весь руководящий состав торгпредства (а при обсуждении выводов комиссии НК РКИ на партсобрании Ерзинкян обругал инспектора «законченным мерзавцем»!), Москва ограничилась лишь отзывом Банквицера и Малькова, покинувших Финляндию в сентябре.[1258]

Но еще в конце мая 1929 г. в Гельсингфорсе появился новый полпред СССР в Финляндии И.М.Майский — старый политэмигрант и уже опытный дипломат, служивший ранее советником в лондонском и токийском полпредствах, но имевший весьма серьезный «изъян» в партийной биографии. В прошлом — меньшевик, член коллегии министерства труда «буржуазного» Временного правительства и управляющий ведомством труда «белогвардейского» Комитета членов Учредительного собрания (т. н. «самарской Учредилки»), Майский вступил в большевистскую партию только в 1921 г.

Отправляясь в Финляндию и зная о плохих отношениях, сложившихся у Александровского с Ерзинкяном, Майский поставил себе целью «принять все меры к изживанию подобной ненормальности и к налаживанию с торгпредом дружной и согласованной работы». Тем более, что Микоян, который принял Майского накануне его отъезда из Москвы, тоже говорил о необходимости ликвидировать «гражданскую войну» между полпредством и торгпредством, пообещав со своей стороны «повлиять» на земляка.[1259] И действительно, сообщая ему 17 мая о встрече с Майским, нарком предлагал Ерзинкяну «провести черту за всеми теми ненормальностями, которые были в отношениях между торгпредом и полпредом до этого, и начать дружную работу, взаимно помогая друг другу, информируя и постоянно сохраняя необходимый деловой контакт…».[1260]

Позже Майский уверял, что прилагал максимум усилий для налаживания добрых отношений с торгпредом: «Я был чрезвычайно осторожен в своих шагах. Я тщательно избегал чем-нибудь задеть самолюбие т. Ерзинкяна. Я иногда пренебрегал даже собственным самолюбием для того, чтобы мелочами не осложнять наших отношений. И первый период как будто бы я имел успех».[1261]

Но уже к началу осени 1929 г. отношения с торгпредом безнадежно испортились, о чем в письме от 4 ноября, с пометками «совершенно секретно» и «только лично», полпред уведомил члена коллегии НКИД Б.С.Стомонякова. Он жаловался, что Ерзинкян «бойкотирует» землячество и, несмотря на инструкцию БЗЯ, обязывающую полпреда и торгпреда принимать участие в партсобраниях, упорно их игнорирует. Ерзинкян, сокрушался Майский, «не был даже на том заседании землячества, где обсуждался вопрос о деле Беседовского», а на вопрос секретаря партбюро о причине неявки торгпреда, заявил, что «никто не может заставить его ходить на те собрания, на которые он не считает нужным ходить».

Но из приватной беседы выяснилось, что Ерзинкян просто «обиделся»: бюро ячейки не согласовало с ним, когда и в какой очередности будет заслушивать доклады оперативных отделов торгпредства. «Я лично, — пояснял Майский, — долго убеждал т. Ерзинкяна успокоиться, не обращать внимание на мелочи, не нарушать земляческую дисциплину и не вносить разлад в нашу спокойную товарищескую атмосферу. Мои убеждения, однако, не пошли впрок: т. Ерзинкян волновался, кричал, что никого не боится, что ему на всех наплевать и т. д.».

Отзываясь о торгпреде как о человеке «вообще крайне неуравновешенном, резком, самодурном», ибо «сегодня никогда нельзя знать, что он сделает завтра», Майский предупреждал, что Ерзинкян стал все больше сторониться общественной жизни, «замыкаться, неизвестно куда исчезать»:

По характеру он вообще человек малообщительный, сугубо подозрительный, колючий, что, впрочем, как-то странно уживается в нем с большой болтливостью там, где не надо. Он, например, страшно неконспиративен в разговорах по телефонам, в разговорах со своими сотрудниками, иностранцами и пр. К секретности шифровок он тоже относится весьма легкомысленно: забывает их на столах, разбрасывает и т. д. Торгпредскому шифровальщику т. Глазкову с ним прямо мука.

Но все-таки раньше т. Ерзинкян поддерживал известный контакт с другими товарищами. Жил он на одной квартире со своим заместителем т. Банквицером (до его отъезда в Москву), заходил ко мне, присутствовал на заседаниях бюро и землячества. Теперь же, параллельно с бойкотом организации, он как-то совсем уединился: встречался только с одним — двумя беспартийными спецами, земляков почти не видел (тем более, что почти со всеми торгпредскими земляками он в плохих отношениях), ко мне тоже перестал ходить. Изредка мне удавалось только затащить его к себе, буквально на аркане, да и то ненадолго.

Наши деловые отношения с т. Ерзинкяном, которые никогда не были особенно легкими в силу указанных особенностей его характера, тоже стали осложняться. У нас, например, существует условленное свидание раз в неделю для обсуждения различных дел, — т. Ерзинкян последнее время норовит, под всякими предлогами, от него уклониться. Мне часто бывают нужны те или иные материалы о работе торгпредства, — т. Ерзинкян всегда их обещает и почти никогда не дает.

Но существовало еще одно деликатное обстоятельство, заставившее Майского написать Стомонякову, а именно «странная близость», обнаружившаяся как раз в сентябре-октябре 1929 г. между Ерзинкяном и финской гражданкой Арвидой Эрола — «бывшей артисткой Мариинской оперы в Петрограде, женщиной уже бальзаковского возраста, но еще эффектной и красивой»[1262], из-за который торгпред совершенно, что называется, потерял голову.

3. Роковая женщина

Помимо чрезмерного самолюбия, обидчивости и весьма неуравновешенного характера, Ерзинкян был непостоянен в любви и легко поддавался женским чарам, сыгравшим, увы, отнюдь не последнюю роль в его последующих злоключениях. Еще до поездки за границу торгпред обзавелся четырьмя детьми от трех женщин, и, став впервые отцом еще в 1916 г., ежемесячно посылал по 40 руб. некоей даме по фамилии Бромберг на содержание их общего ребенка, жившего с матерью в Ленинграде. Ерзинкян платил также алименты своей первой жене (родной сестре архитектора Каро Алабяна, еще с юности дружившего с Микояном), которая, родив в 1920 г. близнецов — Capo и Маро[1263], трудилась главным санитарным врачом в Звенигороде.

Следующей подругой любвеобильного кавказца стала юная Доротея Меграбьян — дочь тифлисского священника, которая, работая в 1923–1925 гг. бухгалтером в редакции газеты «Мартакоч», писала стихи, рассказы, и, по ее словам, «кое-что даже печаталось». Новая избранница была на двадцать лет моложе Ерзинкяна и жаловалась на навязанную ей «гаремную» жизнь: «В первый же день нашего сближения он заставил меня бросить работу. Мы уехали в Баку». Доротея переживала, что «лишена возможности общаться с людьми, появляться в театре, на концертах». Муж не отпустил ее даже на похороны матери: «обряд был церковный», а он «находил, что его жена не смеет участвовать в подобных процессиях». [1264]

Откомандированный в октябре 1927 г. в Москву, Ерзинкян рассчитывал, что, получив там новое назначение, дней через десять вернется за женой и их 11-месячной дочерью, вследствие чего оставил семье всего 200 рублей. «Прошел месяц, другой, третий, — вспоминала Доротея, — его не было, и денег не было. За это время я получила от него несколько писем, в которых он описывал свое затруднительное материальное положение. Он писал, что условия работы сложились так, что ему приходится голодать, и я, конечно, как беспредельно преданная жена и друг, верила ему и сама, с грудным ребенком на руках, еле-еле перебивалась».

В феврале 1928 г. Доротея получила от мужа еще 200 рублей и письмо, в котором он сообщал, что назначен торгпредом в Гельсингфорс, но, может быть, поедет туда сначала один, так как хочет «предварительно посмотреть, что за место — Финляндия». Больше писем не было, и Доротея, распродав, по совету Ерзинкяна, всю их обстановку, «довольно скудную», и перебравшись к отцу, в июне заняла деньги и отправилась в Москву, откуда связалась с мужем по телефону.

«Я настаивала на проезд в Финляндию, — поясняла Доротея, — но он заявил, что малейшая моя подобная попытка поведет к разводу. Он убеждал меня вернуться в Тифлис, чтобы сохранить дружеские и супружеские отношения. Он выслал мне 200 рублей на обратную дорогу и обещал в конце августа приехать в Тифлис непременно. До приезда обещал мне присылать ежемесячно от 100 до 150 рублей. Я продолжала еще любить, мне было очень трудно потерять его, и я поверила ему и вернулась обратно в Тифлис».

В июле-августе Ерзинкян прислал жене еще 300 рублей, после чего забыл о ней окончательно: ни на одно из десятка писем, отправленных ему в Финляндию в течение последующих пяти месяцев, он не ответил. Поэтому в декабре 1928 г. отчаявшаяся женщина обратилась в Закавказскую краевую контрольную комиссию с просьбой найти управу на фактически бросившего ее без средств мужа, в связи с чем секретарь Партколлегии ЦКК Ярославский телеграфировал Ерзинкяну: «Вами в Тифлисе оставлена семья (жена и ребенок) в тяжелом материальном положении. Предлагаю Вам немедленно обеспечить семью (ребенка). О результатах сообщить…»[1265]

Но торгпред ответил, что давно уже не живет с Доротеей, с которой, мол, «разошелся еще в 27 г. в сентябре», и не считает ее больше своей женой, хотя, утверждал он, «дочурке, двухлетней Тее, я посылал аккуратно, через каждые 2–3 месяца, по 100–150 рублей». Признавая, что «последний перевод сделан в конце августа (150 р.)», Ерзинкян пояснял, что, «оставляя себе минимально необходимое», распределяет деньги между всеми своими детьми и живущей в Тифлисе 73-летней «старухой-матерью», из-за чего впредь сможет переводить дочери не более 40 рублей в месяц.[1266]

Разрыв с Доротеей объяснялся очередным романом торгпреда, сошедшегося с женой своего заместителя, с которым жил на одной квартире. Ерзинкян настолько подпал под влияние новой подруги, что, по мнению служащих торгпредства, она могла добиться увольнения каждого из них, вследствие чего все перед ней «заискивали». Ерзинкян выполнял любую прихоть «фаворитки», и, когда в Выборге, куда он взял ее с собой в командировку, даме понравилась «обстановка» в конторе торгового агента, мебель эта, негодовал Абезгауз, «тотчас же, по ее капризу, была перевезена обратно, в Гельсингфорс, к ней на квартиру для ее личного пользования».[1267]

Но, расставшись со своей пассией, вынужденной уехать с мужем в Москву, торгпред снова влюбился: Ерзинкяна охватила поистине гибельная для него страсть к финской оперной диве! Арвида родилась 21 июня 1893 г. в Сестрорецке в семье часового мастера Ааро Нисканена, который служил в знаменитой фирме «Павел Буре», являвшейся «поставщиком Двора Его Императорского Величества». Когда дочери исполнилось шесть лет, ее мать умерла, и отец, повторно женившись, привел в дом мачеху. Получив среднее образование в Выборге, 17-летняя Арвида вышла замуж за своего преподавателя Эро Эрола — местного агронома, ставшего известным как поэт и драматург. Обладая хорошим голосом — сопрано, девушка училась в Петербургской консерватории и пела в труппе императорского Мариинского театра, но из-за революции предпочла финское гражданство и, родив в 1919 г. сына Илерми, уехала с ним в Париж для совершенствования вокального мастерства. После возвращения на родину Арвида Эрола выступала в Финском оперном театре и к моменту знакомства с Ерзинкяном находилась уже в состоянии бракоразводного процесса.

Но, признавая, что Эрола «весьма красива и эффектна», Майский предупреждал Стомонякова:

Официально она занимается кой-какой коммерцией, в частности торгует антикварными вещами, являясь представительницей каких-то французских фирм.

Неофициально она является финско-английской разведчицей.

По антикварным делам она имеет отношения с торгпредством. В марте даже ездила по этим делам в Ленинград, хотя нашу визу получила с большим трудом: ей три раза отказывала Москва, и только благодаря особым настояниям торгпреда виза ей была в конце концов дана. Как велика коммерческая выгода, получаемая нами от операций с Эрола, не знаю. Торгпред все время говорит о сделках на сотни тысяч и миллионы рублей, но их пока не видно. Как-то торгпред мне заявил, что за прошлый год Эрола купила товара на 6 тыс. долларов. Может быть.

Так вот за последние шесть недель Эрола почти ежедневно бывает в служебное время у торгпреда и просиживает в его кабинете буквально часами. Иногда торгпред в это время никого к себе не пускает. Иногда, наоборот, в присутствии Эрола ведет все дела торгпредства, принимает доклады от своих работников, дает им распоряжения, инструкции и т. д. Бывает, что в присутствии Эрола он «распекает» провинившихся. Недавно в его кабинете разыгралась возмутительная сцена, когда он с криками и угрозами набросился на шифровальщика т. Глазкова только за то, что тот строго выполнял правила конспирации, предписанные ему законом.

А Эрола в это время сидела в кабинете торгпреда и наблюдала. Вообще эта хитрая разведчица стала какой-то неотъемлемой частью торгпредского кабинета. Она все видит и все знает. Известно ли торгпреду, что Эрола — разведчик? Известно. Не говоря уже о прошлом, я сам его об этом предупредил.[1268]Действительно, в сентябре 1929 г. Ерзинкян обратился к Майскому за визой для поездки Эрола в Ленинград, пояснив, что от этого зависит успех сделки на предметы антиквариата стоимостью до 2 млн. рублей. «Я, — подчеркивал Майский, — отказался выдать визу на месте, но запросил НКИД, присовокупив, что поддерживаю ходатайство торгпреда ввиду крупности сделки».[1269]Хотя Ерзинкян «сильно обиделся», в визе Эрола отказали с указанием на то, что она — «разведчица», но, ознакомившись с шифровкой, взбешенный торгпред заявил Майскому, что «все финские коммерсанты, которые ездят к нам, — тоже разведчики, однако визы они получают».

Правда, через пару дней Ерзинкян снова зашел к полпреду и, довольный, сообщил, что связался по телефону с заведующим Ленинградской конторой Госторга Я.П.Бронштейном, заверившим его, будто «соседи», то есть руководители ленинградского ОГПУ, не возражают против визита Эрола в СССР. Поверив торгпреду, Майский вновь телеграфировал в НКИД о выдаче ей визы, но «на эту шифровку не получил даже ответа».[1270] Так Эрола и не попала в Ленинград, а отношения с торгпредом, сетовал Майский, еще больше испортились:

Несмотря на столь большую внимательность, проявленную мной по его адресу, Ерзинкян с этого момента возненавидел меня и стал мстить мне за Эрола, где и в чем только мог. Он начал избегать меня и перестал ходить на наши еженедельные субботние свидания, где мы обычно обменивались информацией и решали различные текущие дела. Он начал бойкотировать парторганизацию (отказывался приходить на заседания ячейки и бюро), ибо я жил в хороших отношениях с ней. Он отказывался снабжать меня необходимыми сведениями и справками касательно работы торгпредства. Он стал распространять среди беспартийных сотрудников торгпредства самые дикие слухи про меня и мою жену, в частности «по секрету» сообщал то одному, то другому из них, будто бы я требую откомандирования их в СССР за «неблагонадежность» и что только благодаря его, Ерзинкяна, «связям» в высоких кругах они еще до сих пор сидят на месте. Он, не только не согласуя со мной, но даже не уведомляя меня, стал непосредственно, минуя полпредство, обращаться по различным делам в министерства и другие финские учреждения.[1271]

Хотя Ерзинкян, сокрушался Майский, прекрасно знает о негативном отношении «соседей» к Эрола, она по-прежнему «вечно» торчит в его кабинете, из-за чего «получается картина: торгпред бойкотирует организацию, ссорится с земляками, уходит от своих, а одновременно почти ежедневно часами проводит время в обществе финско-английской разведчицы». Предупреждая, что никто в полпредстве не знает о содержании его письма, Майский просил у Стомонякова «доброго совета», что делать и как держаться в такой ситуации, ибо, пояснял он, «всякая моя попытка поговорить на данную тему с торгпредом может иметь самый неожиданный результат, особенно принимая во внимание кавказский темперамент т. Ерзинкяна».[1272]

4. Майский против Ерзинкяна

Извещая Стомонякова о «все возрастающей неприязни» к нему со стороны торгпреда, Майский высказывал опасение, как бы это не привело к каким-либо «нежелательным результатам». И они, конечно, последовали: 2 ноября 1929 г., без всякого предварительного согласования и даже в тайне от полпреда, Ерзинкян устроил пресс-конференцию о будущих советских заказах в Финляндии. «Текст интервью, — жаловался Майский, — не прислан мне до сих пор, хотя со времени дачи интервью прошло уже два дня». Узнав о его содержании из газет, полпред был не только жестоко уязвлен, но и чрезвычайно расстроен, что «такая выигрышная тема, как 10-миллионные заказы СССР в Финляндии, так плохо использована», ибо в интервью торгпреда «есть то, чего не нужно было бы говорить, и нет того, что нужно было бы сказать».[1273]

«Я совершенно отказываюсь понимать, — негодовал Майский, — мотивы, руководившие т. Ерзинкяном в его партизанском выступлении. За все время моего пребывания в Гельсингфорсе я всегда старался вести работу в тесном контакте с торгпредом. Я всегда осведомлял его о всех своих более важных встречах и разговорах, о всех своих сколько-нибудь значительных демаршах». Майский вновь и вновь просил Стомонякова, чтобы Ерзинкяну категорически указали на «абсолютную необходимость согласованной работы с полпредством», ибо, предупреждал он, «я ни за что не смогу отвечать, если каждый советский дипломат в Финляндии станет без моего ведома, на свой риск и страх, давать газетные интервью».

Хотя Майский позвонил Ерзинкяну и попросил его зайти в полпредство для важного разговора, тот, как обычно, пообещал и не явился, а через несколько дней, не предупредив, уехал в Петрозаводск и оттуда в Москву. «Перед отъездом, — возмущался полпред, — он даже не нашел нужным зайти ко мне, попрощаться, информировать, почему и на какой срок едет и кого оставляет заместителем…»[1274] Таковым, как выяснилось, был оставлен новый заведующий экспортным отделом — беспартийный «спец» Н.Р.Кастль, опасавшийся брать на себя ответственность за все, что выходило «за рамки мелкой текущей рутины». Поэтому 2 декабря Майский пожаловался Стомонякову, что торгпредство без Ерзинкяна «вот уже месяц бездействует», из-за чего «невольно создается впечатление о полной несерьезности» советских заказов, а «версия наших врагов о “блефе” как будто бы получает подтверждение».[1275]

Выражая недоумение и относительно самого стиля работы торгпреда, Майский сообщал, что, несмотря на попытку свести его с генеральным директором Национального акционерного банка Юхо Кусти Паасикиви и бывшим министром финансов Ристо Рюти (впоследствии оба станут президентами Финляндии), «т. Ерзинкян как-то странно от знакомства уклонялся». У него, мол, «вообще существует такой взгляд, что торгпредские работники должны сидеть в четырех стенах и дожидаться, пока торговля сама к ним придет, а не искать способов к завязыванию и укреплению живых отношений с фирмами». Только благодаря этому, замечал Майский, «мог получиться такой поистине скандальный факт, что, проработав полтора года в Финляндии, торгпред остался незнаком с директором того самого “Национального Банка” (Паасикиви), который финансирует почти всю торговлю с СССР и в котором мы держим свои деньги».

Умело подрывая деловую и политическую репутацию своего недруга, Майский, конечно, не преминул уведомить НКИД и о присланных ему из БЗЯ документах о принадлежности Ерзинкяна к духовному званию. Вопрос об этом был снова поднят в связи с постановлением ЦКК от 28 августа 1928 г., которая, отменив решение Закавказской контрольной комиссии о «реабилитации» Иоаннисяна, поставила «на вид» ему и Макинциану…«за присутствие на банкете, устроенном дашнаками в Эривани»![1276] Но обиженный Иоаннисян, работавший тогда в Институте К.Маркса и Ф.Энгельса в Москве, пожаловался в ЦКК, что Ерзинкян сам является «не заслуживающим доверия партии элементом — бывшим студентом богословия и архидиаконом армянского собора в Тифлисе, упорно скрывающим от партии свое темное прошлое».[1277]

Для подтверждения своих обвинений Иоаннисян представил фотокопии патриаршего кондака и письма «благословенного пастыря проживающих в Европе армян», который в 1905 г. извещал католикоса: «За семь лет своего епископата рукоположил я в архидиаконы одного лишь тифлисца Сурена Ерзинкяна…»[1278] В этой связи, отменив 16 апреля 1929 г. «постановку на вид тт. Иоаннисяну и Макинциану», ЦКК закрыла их дело ввиду его «давности и невозможности проверить, а также противоречивости показаний», но одновременно поручила Закавказской краевой контрольной комиссии изучение «материала, представленного т. Иоаннисяном в отношении члена ВКП(б) т. Ерзинкяна». Во исполнение сего 12 июля в Москву был послан ответ, что «документы, представленные т. Иоаннисяном в отношении посвящения т. Ерзинкяна в дьяконы, у ЗККК сомнений не вызывают»[1279], и 7 октября следователь ЦКК обратился в БЗЯ с просьбой «опросить Ерзинкяна»[1280], переадресованной в ноябре секретарю землячества и полпреду СССР в Финляндии.

Но Майский, полагая «совершенно неудобным» опрашивать торгпреда в Гельсингфорсе, предупреждал, что в случае, если обвинения подтвердятся, то Ерзинкян «подлежит весьма суровой ответственности», и, мол, «рискованно подымать с ним разговор на столь щекотливую тему за границей, а надо вызвать его для этой цели в Москву».[1281] Решив воспользоваться предъявленным Ерзинкяну обвинением, дабы раз и навсегда убрать его из Гельсингфорса, полпред убеждал Стомонякова, что «по такого рода деликатным делам надо вызывать в Москву»[1282], прозрачно намекая на возможность невозвращенчества торгпреда.

Майский ссылался и на другие, как ему казалось, подозрительные факты: сестра бывшей жены Ерзинкяна неожиданно привезла в Финляндию его детей, живших в Звенигороде, причем близнецов Capo и Маро сорвали с места уже после начала школьных занятий, и, хотя сначала предполагалось, что пребывание их у отца не продлится дольше месяца, вскоре пошли разговоры о том, что они останутся с ним. Помимо этого «странная близость» с «разведчицей» Эрола и покровительство связанным с ней лицам, а также «систематическая линия на замещение всех командных высот беспартийными», что, может быть, замечал Майский, «объясняется просто трудностью для т. Ерзинкяна, при его горячем и автократическом характере, работать с земляками, но возможно, что тут им руководили и какие-либо иные мотивы». Майский указывал, что не считает себя вправе делать «выводы, окончательно порочащие т. Ерзинкяна»:

Я не исключаю возможности, что все отмеченные странности допускают вполне легальное объяснение. Приговор можно выносить лишь после всестороннего рассмотрения дела, а такого рассмотрения пока еще не было. Однако уже сейчас с полной определенностью можно сказать, что все приведенные выше факты (плюс еще ссора т. Ерзинкяна с землячеством, о чем я Вам уже писал) выглядят довольно подозрительно.

В такой обстановке я делаю уже вполне определенный практический вывод — виновен т. Ерзинкян или не виновен, но дальнейшая его работа за границей невозможна. Поэтому я со всей решительностью ставлю вопрос о том, чтобы т. Ерзинкян больше не возвращался в Финляндию. Такое странное исчезновение торгпреда может, конечно, создать здесь некоторую неловкость, но лучше эта неловкость, чем риск каких-либо более серьезных последствий.

Майский предупреждал НКИД, что заранее снимает с себя всякую ответственность за возможные последствия в случае возвращения Ерзинкяна в Гельсингфорс, хотя бы и для сдачи дел. Но Микоян, ознакомившись с переданными ему Стомоняковым «конфиденциальными письмами» Майского о «ненормальных отношениях между полпредом и торгпредом», уже и сам пришел к выводу о необходимости снятия Ерзинкяна и, пересылая в ЦКК полученные из НКИД документы, пояснял Орджоникидзе:

Я не мог сомневаться в правильности фактов, которые сообщает т. Майский, и на основании этих писем пришел к выводу, что нам необходимо отозвать т. Ерзинкяна из Финляндии, хотя должен подчеркнуть, что в отношении его личной честности и преданности партии у меня никаких сомнений не имеется. В деловом же отношении, по свидетельству наших работников, работа торгпредства поставлена неплохо: во всяком случае, имеются значительные улучшения против того, что было до т. Ерзинкяна, — обороты расширены, штаты решительно сокращены и работа улучшена, чего мы не имеем во всех торгпредствах.[1283]

Микоян считал, что Ерзинкян просто «немного зарвался, проявил неосторожность как в отношении бывшей артистки Эрола, так и в случае с интервью», не сумев организовать дружную работу ни с Александровским, ни с Майским. Но, хотя Микоян писал Орджоникидзе, что «пришел к выводу о целесообразности заменить т. Ерзинкяна», он указывал, что в беседе с ним торгпред привел «много фактов, отрицающих факты, сообщенные т. Майским, и таких фактов, мимо которых нельзя пройти». Поэтому Микоян счел необходимым ознакомить Ерзинкяна с…«конфиденциальными письмами» Майского в Москву, хотя, оправдывался нарком, «должен извиниться перед т. Стомоняковым», ибо «заранее не спросил его разрешения, но думаю, что ничего плохого в этом нет».

Полагая, что столь неприятное дело «решать без партийных органов невозможно», Микоян просил Орджоникидзе дать поручение разобраться во всех представленных документах и «в срочном порядке, может быть с вызовом т. Майского из Гельсингфорса, рассмотреть затронутые в письмах щекотливые вопросы».

5. Ерзинкян против Майского

Понятно, что в личном послании «товарищу Анастасу», от 29 ноября 1929 г., Ерзинкян решительно отрицал «лживые» обвинения Майского и, забыв о своей «любви», с жаром заявлял:

Я утверждаю самым категорическим образом, что торгующая антиквариатом бывшая артистка Мариинского театра Эрола годами путалась в полпредстве и с полпредской публикой до моего приезда туда в 1928 г. Никто другой, как я, получив от наших, заслуживающих доверия, покупателей сведения о ней, предупредил (задолго до приезда Майского), что Эрола связана с финской контрразведкой, что ее отец “работает” в Раяйоках[1284] и пр. Одновременно предупредил всех ответственных работников торгпредства и канцелярию о необходимости быть начеку, когда она появляется в учреждении (а к нам лезет много подозрительных подобных субъектов).

Я впервые обратил внимание (об этом говорил в Москве и с Трилиссером), что делающий темные дела с нашим отделением Нефтесиндиката и ближайший сотрудник и «друг» (так величали его) представителя «соседей» в Финляндии, белоэмигрант, получивший финское гражданство не зря, бывший ярославский купец Кир<илл> Павл<ович> Бутузов ведет двойную игру и «свой» человек в финской контрразведке.

Я предупреждал также, что любовник известной эстонки Вуолиоки[1285](почему-то она пользуется особым вниманием полпредства), бывший британский морской атташе в Петрограде при Бьюкенене[1286], Гранфельд близко связан с английской контрразведкой и что систематическое посещение им финско-советской границы и Ладожского побережья ловко прикрывается лесными делами эстонки Вуолиоки. Я весьма отрицательно относился к неоднократным визитам Майского (с ночевкой на 2–3 дня) в имение к “бывшему и будущему дипломату” Гранфельду.

Майскому следовало бы давно (и я советовал ему) избавиться от своей квартирной финки-прислуги, молодой и красивой, Хилии, которая недавно только снята (ясно, что была связана с финской охранкой). Радикально очистив от финнов торгпредство (недаром меня одно время считали “финноедом”), я добиваюсь замены всех своих курьеров и уборщиц нашими земляками…[1287]

Правда, став невозвращенцем, Ерзинкян будет утверждать прямо противоположное (!), то есть представлять себя едва ли не единственным защитником служивших в торгпредстве финских граждан, о чем тогда же напишет в эмигрантской газете:

Чека находила, что я не выполняю ее оперативных заданий через аппарат торгпредства, не снимаю с работы всех финнов, которые, без исключения (коммунисты или беспартийные), считались на службе <охранки>; не увольняю, несмотря на настояния Майского и Красовского[1288], якобы «провокатора» финна П.Янне, а на самом деле — ценного работника; не сокращаю другого, якобы тоже «провокатора», финна Мартикайнена, ценного работника транспортной части, близкий родственник которого, тоже Мартикайнен, был арестован в Сов. России по подозрению в шпионаже в пользу Финляндии[1289]; не откомандировываю в Сов. Россию товароведа И.Таубмана, якобы связанного через машинистку Нефтесиндиката Калануцкую с финской охранкой; отказываюсь того или иного финна перебросить «по делам торгпредства» в Белоостров или Петербург, чтобы там, по известной чекистской терминологии, «пришить какое-нибудь дело»; не кормлю из средств торгпредства вредных торгпредству, но полезных для Чека, «добрых людей» из финнов или кое-кого из русских провокаторов, и т. д. Вот, в общих чертах, некоторые из оснований моей «связи с финско-английской контрразведкой».[1290]

Но в письме от 29 ноября Ерзинкян горячо убеждал Микояна в том, что, «выбросив из торгпредства всех мало-мальски ненадежных и подозрительных типов», создал «в высшей степени сплоченный и работоспособный аппарат», в котором царит, мол, «прекрасная товарищеская атмосфера для деловой работы», а всякая «попытка верхушки полпредства привить склоку получает должный отпор». Впрочем, торгпред не только защищался от «наветов», но и сам переходил в наступление, обличая, конечно, «меньшевизм» полпреда: Утверждаю, что я был на докладе Майского о Беседовском и привел с собой директора нашего банка в Стокгольме Маргулиса, прервав с ним совещание о наших финансово-коммерческих операциях. Но вскоре ушел к себе, так как, несмотря на всю ура-коммунистическую фразеологию, от доклада Майского, по обыкновению, воняло гнилым меньшевизмом, и я не хотел выступать по такому вопросу и дискредитировать его, — тем более, что он и без того считается у нас и в финских кругах «липовым большевиком»: наши беспартийные не величают его иначе как «бывший меньшевик», а в финской прессе с особым удовольствием в первый же день его назначения (до приезда Майского в Финляндию) было отмечено, что он — «бывший меньшевик, культурный человек».

На докладе о Беседовском необходимо было подчеркнуть и поставить со всей большевистской прямотой, что измену несут нам чуждые, втершиеся в партию, интеллигенты-мещане, выходцы из меньшевистской и эсеровской партий, и что наша большевистская дипломатия только тогда будет в надежных руках, когда она будет представлена самим рабочим классом, подлинными пролетариями на ответственных постах (полпред, секретарь, консул и пр.) и что нельзя орабочить НКИД курьерами. Это мое большевистское убеждение, но этого нельзя было сказать, и я предпочел уйти к себе под предлогом головной боли.

Должен заметить, что в ячейке создалось положение, когда избегают слово «меньшевик», чтобы не обидеть полпреда, боятся по-настоящему крыть меньшевиков и наш русский меньшевизм; предпочитают невинное, академическое, западноевропейское словечко «социал-демократия», чтобы не вышло неловко и пр. Ясно, что <такой> человек (которому 46–47 лет и <который> почти до 40 лет был меньшевиком, а после «прихода с боем» <в партию> проводит свои годы в Лондоне, Токио и Гельсингфорсе) краснеет, как рак, когда кто-нибудь из выступающих кроет русских меньшевиков по-настоящему.[1291]

Как «типичный карьерист», желая «иметь за собой» поддержку бюро ячейки и понимая, что все более или менее сознательные партийцы считают его «липовым» большевиком, Майский, возмущался Ерзинкян, «под каким-то глупым предлогом» добился проведения досрочных перевыборов. Ему удалось провести в партбюро новых людей — двух курьеров охраны плюс стажера и переводчика, карелов по национальности, — «товарищей политически неграмотных, безвольных и безмолвных», а также свою жену Агнию Александровну. Считая «главным злом» именно «полпредиху», Ерзинкян указывал, что она — «женщина бальзаковского возраста, мечтающая только об омоложении, но на одно ухо глухая, — баба злая, истеричная, взбалмошная, властная», которая «держит под каблуком несчастного соглашателя-мужа, командует им», а «все сотрудники и жены сотрудников знают, что надо угодить ей, если хочешь быть на хорошем счету: ее мнение — все».

Но, продолжал Ерзинкян, заполучив «подручное» партбюро, члены которого «после каждого заседания приглашались Майским на чай или ужин, что особенно льстило курьерам», полпред решил, что надо овладеть еще и «массой», то есть беспартийными сотрудниками. Поэтому для них по субботам устраивались «вечера», на которых публика «фокстротировала» до двух часов ночи «под дирижерством “статс-дамы” Майской». Кроме того, полпред начал выписывать «дипломатическими посылками до десятка громадных ящиков (по квадратному метру каждый) всякого рода спиртных напитков, как-то: водку, зубровку, коньяк, белое и красное кахетинское вино, портвейн и прочее». Все это реализовывалось через кооперативную комиссию (лишавшую такого удовольствия служивших в торгпредстве финских граждан в связи с «сухим законом» в стране), вследствие чего, негодовал Ерзинкян, получилось, с одной стороны, «сплошное пьянство», а, с другой, распространение по городу слухов, будто русский посол «торгует спиртом».

«Я, — подчеркивал Ерзинкян, — не скрывал своего отрицательного отношения к спирту и фокстроту. Я запретил выписывать через торгпредство спирт и всегда демонстративно уходил к себе, что очень не нравилось Майским, в особенности — “хозяйке вечера”». Ерзинкян указывал, что всегда держал «полпредиху» на почетном расстоянии от дел торгпредства («даже тогда, когда она старалась через бюро навести страх и беспорядок на наше учреждение»), «не раз одергивал ее, когда она пробовала диктовать свою волю», и даже как-то осадил на общем собрании ячейки: «Не забывайте, что вам не удастся навязать нам вашу диктатуру».

Вернувшись 6 декабря в Гельсингфорс для сдачи дел партийцу З.М.Давыдову, назначенному исполнять обязанности заместителя торгпреда, но прибывшему в месту службы лишь в двадцатых числах, Ерзинкян легко перетянул его на свою сторону, ибо старался, из чувства самосохранения, не афишировать свои отношения с Эрола. Кроме того, Давыдов, по отзыву встречавшегося с ним Рапопорта, прежде служил помощником губернского прокурора и, представляя собой «молодого человека, без юридического образования, со всеми ухватками, свойственными уездному “льву”, и с культурой парикмахера», в деловом отношении был «бестолков и в себе не уверен».[1292]

Во всяком случае, в письме Микояну, от 3 января 4930 г., Давыдов заступался за торгпреда: «Считаю, что поведение т. Ерзинкяна как партийца-коммуниста здесь, в Финляндии, вне всякого упрека. История с покупателем антиквариата гражд<анкой> Эрола и ее связи с торгпредством никакого подтверждения не получают и, как видно из разговоров даже инициаторов этого заявления, являются лишь предположениями и догадками с их стороны». Давыдов указывал, что политика Майского в отношении торгпреда, «мягко выражаясь, субъективна и пристрастна», а бывший секретарь ячейки Пастухов, являвшийся одним из активных участников травли Ерзинкяна, совершенно не внушает доверия и даже привлечен к партийной ответственности «за изнасилование в пьяном виде малолетней няни» — 14-летней прислуги. Самое главное, подытоживал Давыдов, что хорошая работа и честность Ерзинкяна «не вызывают ни у кого никаких сомнений», и уход его с поста торгпреда будет «очень вредным для дела».[1293]

Но Микоян уже подыскал для земляка должность в Москве, подписав накануне, 2 января, приказ № 200 по Наркомату внешней и внутренней торговли СССР, согласно которому Ерзинкян назначался председателем «оргбюро» только еще создававшегося Всесоюзного внешнеторгового объединения «Утильэкспорт».[1294] Сам торгпред в послании Орджоникидзе, от 3 января, убеждал «дорогого товарища Серго», что вовсе не дорожит заграничной работой, но, пояснял Ерзинкян:

Я стараюсь добросовестно выполнить мой долг перед партией и оправдать твое и т. Анастаса ко мне доверие. Я ввожу в курс нового своего зама тов. Давыдова и в конце января приеду в Москву: у меня отпуск, который я хочу посвятить выяснению правды и клеветы.

Я очень прошу уделить внимание моему делу, лично ознакомиться с моим письмом т. Анастасу и, если хватит времени, лично почистить хоть одного торгпреда и полпреда, чтобы реально представить себе, что за гнусная атмосфера вообще царствует в наших учреждениях за границей и какая адская стойкость требуется от нас, чтобы не опуститься до лжи и гнусности.

Тов. Серго, я не люблю беспокоить наших товарищей. За все годы моей работы под твоим руководством я едва ли больше одного — двух раз писал — обращался к тебе, когда возмущение мое против неправды и клеветы нуждалось в твоей поддержке. Я прошу дело наше разобрать по всей партийной строгости.[1295]

В упомянутом письме «т. Анастасу», которое также датировано 3 января, Ерзинкян, сообщая о своем намерении воспользоваться разрешенным ему полуторамесячным отпуском, ходатайствовал о предоставлении «двух комнатушек» в Москве, куда, пояснял он, «я бы очень хотел перебросить мою семью (детей)», а затем делился с Микояном «хорошими» новостями: Гнусная кампания, затеянная против меня женой и мужем Майскими и их подхалимами — представителем «соседей» Красовским и «карманным бюро» Майских в лице секретаря землячества Пастухова — была в разгаре, когда я вернулся из Москвы. В мое отсутствие ставится на общем собрании землячества доклад секретаря ячейки, человека темного и политически абсолютно неграмотного, Пастухова на тему: «О правом уклоне на практике», т. е. в торгпредстве. В мое отсутствие Майские стараются в корне дезорганизовать торгпредство, натравить коммунистов против спецов и пр.

По возвращении из Москвы я немедленно ставлю на общем собрании землячества доклад «О работе торгпредства за истекший 28/29 операционный год и о выполнении директив НК РКП в первом квартале 29/30 г.». Четыре вечера подробнейшим образом землячество детально разбирало работу торгпредства и стало жарко Майским и его клике — Красовскому и Пастухову, когда, вопреки их стараниям, подавляющим большинством была принята резолюция: считать работу торгпредства удовлетворительной.[1296]

Действительно, в резолюции отмечалось, что, «заслушав 12, 13, 14-го декабря доклад т. Ерзинкяна о деятельности торгпредства за 1928/29 операционный год, а также о выполнении директивы ЦКК и коллегии НК РКИ за 1-й квартал 1929/30 г. и содоклад земляческой комиссии по обследованию выполнения Торгпредством постановления ЦКК и НК РКИ», общее собрание землячества констатировало ряд достижений в его работе, а именно: экспортный план выполнен на 98 %, объем советского экспорта за счет лесоматериалов и промышленных товаров увеличен на 47 %, «участие посредников по импорту сведено почти к нулю».[1297]

На созванном 19 декабря общем собрании ячейки под председательством Ерзинкяна, который, заручившись моральной поддержкой Микояна и Орджоникидзе, уже заранее чувствовал себя победителем, состоялись перевыборы бюро ячейки, в состав которого не вошли ни столь ненавистная ему «полпредиха», ни «подхалимы» Майского. «Новое бюро, — торжествовал Ерзинкян в письме Микояну от 3 января, — взяло правильный курс и за каких-нибудь две недели успело расчистить атмосферу, вскрывая все болячки — гадости, которые насаждали и прикрывали Майские». Указывая, что полпреду остается лишь продолжать свои «тайные ложные доносы и кляузы», которыми наверняка переполнена дипломатическая почта, ибо «честным и открытым путем невозможно исказить правду», Ерзинкян доверительно писал Микояну:

Как я уже заявил тебе в Москве — я твердо решил уйти из Финляндии, но мне больно, если провокации удастся все же сделать свое дело. Ты мне обещал дело передать в ЦКК на расследование и ждать результатов расследования: ясно — или я вру и какой-то бесчестный негодяй или Майский, <который> втерся в нашу партию, — карьерист и сволочь. А между тем т. Мороз уже телеграфно предлагает мне новую работу… Я прошу еще и еще раз — делу дать обещанный ход.

Я в конце месяца буду сам в Москве, сам также буду настаивать перед т. Серго, чтобы он лично чистил хоть одного торгпреда и полпреда. Заграничный аппарат заслуживает более глубокого и живого внимания, а не чисто формального отношения, чтобы выявить все язвы. Уверяю, что нам, торгпредским работникам, некогда даже выйти хоть на несколько минут на воздух, — в то время, как дармоеды и бездельники из полпредских работников прямо с жиру бесятся, пьянствуют, фокстротят и от нечего делать навязывают нам склоку.

Тем не менее в связи с начавшейся в середине января 1930 г. реорганизацией торгпредств Ерзинкян отложил свой отъезд на родину из-за необходимости, как он говорил, «жесткого проведения директивы Политбюро». К началу февраля реорганизация (или, по выражению Майского, «разгром») торгпредства был закончен, но Ерзинкян явно не спешил в Москву. Уверившись в заступничестве влиятельных покровителей и окончательно потеряв бдительность, он чуть ли не каждую ночь проводил у Эрола и ни за что не хотел расставаться со своей возлюбленной. Неудивительно, что в начале февраля Орджоникидзе доставили безграмотно написанную анонимку:

Снова напоминаем, что торгпред в Гельсингфорсе Ерзикиан продает партию ради сомнительной финки. Все время у нее и ночует там, утром приезжает на ее собственном автомобиле. Она бывает у него в кабинете. Только мерзавцы покровительствуют мерзавцам. У него где-то есть жена, детей возит «свояченица», нескольким дает судом алименты, жил с женой Банквицера, теперь — со шпионкой. Проспите второго Беседовского.[1298]

Резолюция Орджоникидзе, от 9 февраля, гласила: «Сказано сегодня т. Микояну послать Ерз<инкяну> телеграмму о немедленном выезде в Москву».[1299]Его отъезда из Гельсингфорса с понятным нетерпением ожидал и Майский, который уже 21 февраля пожаловался Стомонякову, что Ерзинкян опять дал интервью финской прессе, сообщив о своем отъезде в Москву, реорганизации торгпредства и пр. Но полпред снова узнал об интервью из газет, то есть история «повторилась точка в точку», а все инструкции и внушения оказали на Ерзинкяна весьма кратковременное воздействие. Впрочем, продолжал Майский, «данная анархическая выходка торгпреда еще полбеды», так как «поведение т. Ерзинкяна со дня на день становится все страннее»:

Реорганизация торгпредства, которую он проводил в самом пожарном порядке, была закончена к 1 февраля. Свой отъезд он первоначально назначил на 1 февраля, потом, без всяких видимых причин, перенес на 3–5 февраля. Потом заявил о своем намерении ехать в Ревель, хотя решительно никаких дел в Ревеле у него не было. С помощью разных уговоров нам удалось отклонить его от поездки в Ревель.

10 февраля пришла телеграмма т. Микояна, предлагавшая т. Ерзинкяну немедленно выезжать в Москву. Сегодня уже 21 февраля, а т. Ерзинкян все еще — в Гельсингфорсе, и я, по совести, не знаю, когда он думает ехать. Дела он официально сдал 15-го, все визиты сделал 17-го. Телеграфировал т. Микояну, что выезжает 16-го. И ни с места. Каждый день откладывает отъезд на завтра, каждый день находит какой-нибудь предлог для оттяжки.

Когда, наконец, все возможные поводы были исчерпаны, т. Ерзинкян заявил, что находится в отпуске и хочет прожить в Финляндии несколько дней. Его срочно вызывали в Лениград на совещание в «Ленгосторге» с участием приехавшего туда эстонского торгпреда т. Смирнова, — т. Ерзинкян отказался даже подходить к телефону для разговоров по этому поводу с т. Бронштейном.

И все время, вплоть до настоящего дня, т. Ерзинкян ежедневно ночует у Эрола. Для всех совершенно ясно, что основной причиной задержки т. Ерзинкяна в Финляндии является эта женщина. Как пойдет развитие событий дальше, не знаю. Для меня, однако, совершенно ясно, что если на т. Ерзинкяна еще возможно какое-либо воздействие, то только из Москвы.[1300]

Видя, что выманить торгпреда из Гельсингфорса не удается, Майский показал, что может быть вероломным. Поскольку еще 7 февраля торгпред отправил, наконец, в Москву своих детей, которых очень любил, я, признавался Майский, «устроил так, что Ерзинкян получил из дома телеграмму с сообщением, что его сын якобы опасно заболел дифтеритом. Это подействовало. Ерзинкян позвонил в Москву по телефону, — ему там подтвердили мнимое заболевание. Тогда, 23 февраля, он в сопровождении т. Давыдова сел на поезд и уехал в СССР». Но, хотя Майский рассчитывал, что удастся-таки обвинить своего противника в растрате казенных средств, «торгпредская касса оказалась, в общем, в порядке, — был обнаружен только большой перерасход по представительским деньгам».[1301]

6. «Считать проверенным»

В Москве делом Ерзинкяна занялись в ЦКК ВКП(б), причем сам он в письме «дорогому товарищу Серго», от 2 марта, вновь просил его о наказании «зарвавшихся клеветников», которые в Гельсингфорсе установили за торгпредом «почти гласную слежку» с помощью «филеров» из числа своих же «земляков» — дежурного портье, секретаря военного атташе и прочих сотрудников, «одураченных» Майским и представителем «соседей» Красовским. Не ограничившись слежкой, жаловался Ерзинкян, «эти бравые ребята» распространяли лживые слухи «среди товарищей и даже через своих баб, что я — “свой Беседовский”, связан с финско-английской охранкой и не вернусь в Союз».[1302]

Ерзинкян сетовал, что стоит ему призвать кого-то к порядку или сделать замечание кому-то из торгпредских сотрудников, как последнего немедленно берут под свою защиту Майский и Красовский, группирующие вокруг себя всех «недовольных», в числе которых оказались такие лица, как «недавно осужденный в Москве за свои проделки в Гельсингфорсе (по приемке моторов Андроса)… инженер Петухов — был осведомителем представителя “соседей” Смирнова[1303]; удравший в Аргентину товаровед-бухгалтер Михальский — тоже был “свой человек”; отказавшийся вернуться в СССР товаровед Рахлин — был осведомителем Красовского; уполномоченный Нефтесиндиката Шварц — явным образом поддерживался Майским против торгпредства: без такой поддержки Шварц не осмелился бы наделать столько глупостей».

Майский и Красовский, продолжал Ерзинкян, «берут под свою ревностную защиту секретаря ячейки, “друга семьи Майских”, Пастухова, который недавно был выслан постановлением нового бюро землячества как безнадежный пьяница и за изнасилование малолетней финки-прислуги»; полпред и представитель «соседей» обо всем знали, «но прикрывали эти гнусности до выбора нового бюро». Они же «берут под свою защиту и прикрывают военного атташе Шнитмана, хотя бюро ячейки ставит ему на вид использование диппочты для посылки пудры, чулок, женских кальсон и других подобных вещей».

Что же касается негативного отношения к торгпреду со стороны представителей «соседей», традиционно занимавших в полпредстве должность второго секретаря: сначала таковым числился «Смирнов», которого затем сменил «Красовский», — то это, по мнению Ерзинкяна, объяснялось его энергичным противодействием «бутузовщине», то есть изгнанием из торгпредства «главного осведомителя» ОГПУ, о котором он писал:

Кто такой Бутузов? Белоэмигрант, ярославский купец, который удрал в Финляндию, открыл в Выборгском районе лавчонку и поджег ее, чтобы получить страховку и премию, но попал в тюрьму, откуда вскоре вышел финским гражданином и охранником и был прикомандирован к торгпредству! Но этот финский охранник одновременно ловко связался с представителем «соседей». Смирнов и Красовский неоднократно гостили у Бутузова. У него две жены и две квартиры — явки для встреч. Все, и наши сотрудники и финны, конечно, знают, что Бутузов — «свой человек» и здесь и там! Он сам этого не скрывает. Хотя Бутузов «имел бойкие дела с торгпредством и нажил довольно хорошее состояние», Ерзинкян, что называется, «отшил» его, несмотря на противодействие «соседей», и потребовал, чтобы тот вернул в кассу числившиеся за ним полсотни тысяч рублей. И далее Ерзинкян пояснял Орджоникидзе:

Я был неуязвим и как большевик, и как торгпред. Необходимо было выкинуть какой-нибудь фортель — и, так как я встречался, между прочими финскими семьями, также с А.Эрола, представитель “соседей” Смирнов, в качестве мести за отшитие от торгпредства провокатора Бутузова, оговорил А.Эрола, объявил ее работающей в финской контрразведке, и это тем легче было сделать, что торгующие антиквариатом провокаторы Бутузов и Гамалицкий готовы были сфабриковать для Смирнова-Красовского необходимые донесения.

Я утверждаю самым категорическим образом, что вся эта грязная история состряпана исключительно с целью опозорить меня как большевика. Других соображений не может быть. До меня Эрола имела в любое время пропуска в Ленинград для своих театральных и антикварных дел. Когда я отшил провокатора Бутузова, то, как контрход, Эрола была моментально оговорена «финско-английской шпионкой», а я <обвинен> в «подозрительной дружбе» с финско-английской шпионкой.

Ерзинкян указывал, что готов понести любое наказание в случае обнаружения даже тени связи Эрола с «охранкой», но, подытоживал он, если у кого-то хватает наглости, чтобы опорочить «торгпреда-большевика», то не требуется особого труда, чтобы оклеветать его финскую подругу.

Докладывая 24 марта Орджоникидзе о получении от Ерзинкяна копии его письма на имя зампредседателя ОГПУ С.А.Мессинга, член Партколлегии ЦКК С.В.Васильев сообщал, что торгпред ручается за Эрола и все еще настаивает на приезде ее в СССР. Сам ходатай, отмечал Васильев, «оставляет впечатление абсолютно морально разбитого человека, у которого почва под ногами уходит и нет равновесия, и он готов принять любое условие из-за этой гражданки. Видимо, он живет в данный момент чувством, а не рассудком». Подчеркивая, что «т. Мессинг по-прежнему, самым категорическим образом, возражает против приезда гражданки Эрола в СССР и связи с ней т. Ерзинкяна», сам Васильев придерживался аналогичной точки зрения. Он считал, что влюбленный торгпред должен порвать всякую связь с Эрола, и если нельзя об этом написать в постановлении ЦКК по его делу, то, во всяком случае, надо ему это внушить.[1304]

Упомянутое заявление Ерзинкяна на имя Мессинга, копия — Васильеву, от 22 марта, гласило:

Прошу разрешить мне перебросить в СССР жену мою, финку Арвиду Ароновну Эрола (по первому мужу), 37 лет, и мальчика ее, И лет, Илерми Эрола. 29 января сего года она получила развод с мужем в судебном порядке.

Заявляю самым категорическим образом, что жена моя никакого касательства к какой-либо политической организации (как финской, так и другой) никогда ни в какой степени не имела, и за ее политическую благонадежность и абсолютную непричастность вообще к политике ручаюсь головой.

Ясно, что все же я готов принять все условия, которые Вы найдете нужными при переброске моей жены: в частности, готов даже ехать на постоянное жительство с женой в родное село Ахпат (Тифлисская губ., Борчалинский уезд, Дорийский участок), хотя прекрасно сознаю, и <это> известно всем ответ<ственным> работникам торгпредства, что при создавшемся, после реорганизации финско-эстонского торгпредств, положении, без моего руководства наш экспорт в Финляндию и Эстонию в 29/30 операционном году скандально будет провален миллионов на 10–12 рублей (с хлебными операциями до 15–17 миллионов), так как аппарат Ленгосторга абсолютно не подготовлен и проявляет удивительно легкомысленное отношение к столь важному делу…

Я твердо решил ехать к себе в село Ахпат с женой на постоянное жительство, где я также смогу быть полезным своей коммунистической работой (литературной и прочей).

Очень прошу разрешить мне в срочном порядке переброску моей семьи (жены), так как создалось для меня очень тяжелое положение как в лично семейном отношении (дети от моей первой жены остались почти без присмотра, а они бывали и привыкли к моей жене в Гельсингфорсе), так же для моей дальнейшей работы.[1305]

Но, поскольку чекист Мессинг не сдавался, 29 марта Ерзинкян апеллировал к «дорогому товарищу Серго», в послании которому, с пометкой «только лично», горько сетовал:

Вот уже месяц, как я добиваюсь разрешения перебросить мою жену к себе в Союз и ничего не выходит. Тов. Мессинг отказывает мне в праве получить свою жену без разрешения нужной инстанции, т. е. без твоего разрешения.

Я даю любую гарантию за свою жену:

1) Головой ручаюсь и отвечаю, что моя жена (ей 37 лет) не была причастна ни в какой степени ни к какой политической организации и вообще к политике.

2) Готов по-революционному расстрелять собственноручно мою жену, если есть хоть малейшая улика о ее «политической работе», кроме безответственных доносов Бутузова и прочее. Если меня посмели оклеветать, что требуется для того, чтоб одним словом опорочить мою жену — какую-то финку.

3) Согласен переехать на постоянное жительство к себе в родное село, т. е. добровольно изолирую мою жену — семью, коль скоро кое-кто сомневается в моих утверждениях.

4) Если деревня наша — «роскошь» для меня и моей семьи, готов ехать куда-угодно в ссылку — Сибирь и пр.

5) Если я совершил недопустимое с партийной точки зрения «преступление», женившись на финке, — готов нести любое наказание, да и сам уже наложил на себя довольно суровое наказание, переводя себя на деревенскую работу в масштабе нашего села в 120 дворов.

Тов. Серго, я — в полном отчаянии. Неужели необходимо выбить меня из колеи, издергать мои нервы, довести меня, не знаю до какой глупости — отчаяния, и все это абсолютно незаслуженно…

Неужели моя жена, за которую я полностью ручаюсь и отвечаю, из себя представляет уж такую «опасность», что даже нельзя ее пустить в деревушку и под моим надзором?!

Неужели я не заслужил в партии малейшего доверия (хотя бы столько, сколько Майский, Смирнов или Красовский), чтоб иметь право перебросить к себе свою жену, и Октябрьская революция требует развести меня с моей женой только потому, что она — финка?

Других улик, кроме ее национальности и мести за бутузовщину (а торгпред Ерзинкян был неуязвим как большевик и торгпред), нет и не может быть.

Я ближе и лучше знаю свою жену, которая до того, как связалась со мной, имела свободный доступ (до весны 29 года) в СССР.

Тов. Серго, вся Финляндия знает, что она — моя жена и должна переехать ко мне. Создалось тяжелое положение. Я за все время нашей власти никогда не беспокоил личной просьбой тебя. И если я прошу твоего внимания, то поверь, что я абсолютно прав в моих утверждениях, и я не хуже других умею разбираться в людях (пусть <это> будет даже собственная жена).

Прошу позвонить т. Мессингу, что «нужная инстанция» разрешает перебросить, дает право перебросить мою жену.

Очень прошу твоего личного внимания к моему делу, так как затягивается переброска семьи, и я в полном отчаянии.[1306]

В тот же день, 29 марта 1930 г., Ерзинкян, согласно постановлению Совнаркома, был освобожден от обязанностей торгпреда СССР в Финляндии, каковым назначили Давыдова. Впрочем, уже И апреля парттройка ЦКК в составе ее высших руководителей — Орджоникидзе, Ярославского и Шкиря-това, обсудив «заявление» бывшего торгпреда и ознакомившись с материалами по его делу, признала, что «нет основания предъявлять т. Ерзинкяну компрометирующие его обвинения и что т. Ерзинкян может работать по поручению партии на любой работе как в СССР, так и за границей».[1307] Ярославский, рассказывал Давыдов, возражал против такой формулировки, но все решило веское слово Орджоникидзе, сказавшего, что «не стоит дискредитировать т. Ерзинкяна», и дело было квалифицировано как обычная заграничная склока.[1308] Вердикт ЦКК предопределил и принятое 29 апреля постановление Центральной проверочной комиссии в составе Короткова, Трилиссера и Сахаровой: «Считать проверенным».[1309]

Но еще раньше, 19 апреля, узнав, что Васильев «закончил дело по жалобе т. Ерзинкяна и передал доклад т. Орджоникидзе», Майский с недоумением вопрошал Стомонякова:

Как мог т. Васильев «закончить дело», не допросив меня или хотя бы не запросив меня письменно? Я опасаюсь, что «дело» ввиду его явной вздорности может быть, фигурально выражаясь, брошено в корзину, причем все документы по данному «делу», в том числе и «жалоба» т. Ерзинкяна, не опровергнутые мной и соответственным решением ЦКК, останутся лежать где-нибудь в архивах ЦКК. Такой исход меня весьма мало устраивает[1310].

В тот же день Майский апеллировал к Орджоникидзе, которому напоминал, что в начале марта Ерзинкян подал на него, полпреда, жалобу. Поскольку Майский не ознакомлен с ее текстом, то пока воздерживается от окончательной квалификации данного заявления, по, продолжал он, «то, что мне стало известно, хотя бы в частичной и неполной форме, о содержании жалобы т. Ерзинкяна, приводит меня к убеждению, что жалоба эта переполнена самой возмутительной ложью. Само собой разумеется, что я не могу пропустить без внимания подобный выпад против моего доброго имени как члена партии и потому весьма заинтересован в том, чтобы жалоба т. Ерзинкяна была надлежащим образом рассмотрена и оценена ЦКК». Майский просил, чтобы его вызвали в Москву для объяснений, ибо, указывал он, «я могу считать себя удовлетворенным только таким окончанием дела, которое не будет оставлять и тени сомнения в лживости возведенных на меня обвинений».[1311]

Но резолюция Орджоникидзе, датированная 4 мая, но переданная в Гельсингфорс лишь через две с лишним недели, была лаконична: «Тов. Майскому. Жалобу тов. Ерзинкяна на Вас по существу ЦКК не рассматривала, а только разобрала в части, касающейся самого тов. Ерзинкяна».[1312] Можно только догадываться, какое бешенство охватит Микояна и Орджоникидзе, когда они поймут, что их кавказский земляк, в честность и преданность которого они так верили, окажется лжецом, мошенником и предателем!

7. «Почему я стал невозвращенцем»

Уже осенью, вспоминая пережитое, Ерзинкян напишет в эмигрантской газете, что, отозванный из Гельсингфорса, получил-де «назначение в Петербург для организации и руководства отделом торгпредств Прибалтики (фактически торгпредом Финляндии и Эстонии)». Но, пояснял он:

Областная Чека Петербурга — в лице Медведя — и Чека Москвы — в лице Мессинга — запротестовали против моего назначения на заграничную работу, ссылаясь на доносы, обвинявшие меня в связи с финско-английской контрразведкой. Этого обвинения я уже не мог игнорировать. Бросив все планы работы в Петербурге, Финляндии и Эстонии, я вернулся в Москву и потребовал партийного суда, на который все же, несмотря на все кляузы и махинации Чека, из Гельсингфорса был даже специально вызван «живой свидетель» — чекист Красовский. Красовский явился с якобы «убийственными сводками» против меня, но партийный суд вынес пренеприятное для Чека решение.

Я думал, что вопрос исчерпан, но все же отказался принять новую работу. Взяв отпуск, я потребовал разрешения на выезд в Финляндию на две недели, чтобы добиться полной и ясной реабилитации. Но Чека есть Чека и ГПУ есть ГПУ. Вдруг я узнаю, что обиженные чекистские верхи готовят реванш, затевают против меня «новое дело». Начинается слежка из Москвы в Петербург, слежка из Петербурга до Белоострова, слежка и в Финляндии.

Не успел я выйти с Николаевского вокзала в Петербурге, как с искусственной улыбкой и пренеприятной любезностью меня неожиданно встречает знакомый многим по работе в Финляндии агент Чека Макаренко. Сей муж считает своим долгом почтить меня своим особым вниманием и проводить на Финляндский вокзал. В купе вагона из Петербурга в Гельсингфорс он устраивает мне чекистский допрос «для своей сводки». И далее под бдительным наблюдением Чека я совершаю свое путешествие из Москвы до финляндской границы — Белоострова. Я снова не придаю этому значения, считая весь допрос и слежку лишь проявлением ретивости чекистов.

Но едва я переступаю финляндско-советскую границу, как вновь начинается старая история со стороны «наших». В Гельсингфорсе я узнаю, что в день моего приезда чекист Красовский был даже специально вызван и выехал в Петербург и Москву за личной инструкцией и указаниями от начальства, что вырабатывается целый план, как и с какого конца начать против меня новое дело о связи с «финско-английской контрразведкой»[1313].

Так или иначе, но Ерзинкян, к неудовольствию Майского, был не только «реабилитирован» ЦКК, но 4 мая снова появился в Гельсингфорсе, объяснив новому торгпреду Давыдову, что приехал в отпуск для ликвидации семейных дел. «Это было страшным ударом как для меня, так и для всей здешней советской колонии», — отмечал полпред в адресованном Сталину докладе от 20 августа 1931 г.:

Ерзинкян с места в карьер поселился на квартире у Эрола, стал разъезжать на ее автомобиле и жить на ее средства, ибо собственных денег у него было. С помощью разных ухищрений он несколько раз пытался, совершенно незаконно, получить довольно крупную сумму в торгпредстве, но это ему не удалось. Ни ко мне, ни вообще в полпредство Ерзинкян не заходил, но в торгпредстве сделался частым гостем, сидел там часами, занимался демагогией среди низших служащих и всем мешал работать. Первоначально говорил, что приехал только на две недели, но потом заявил, что проведет в Финляндии весь свой двухмесячный отпуск. Положение создавалось совершенно скандальное. В одной из враждебных нам финских газет уже был написан весьма ехидный фельетон о Ерзинкяне, Эрола и прочих вещах, и мне лишь с большим трудом удалось предотвратить его появление.[1314]

Вопрос «о пребывании в Финляндии т. Ерзинкяна» был поднят 23 мая 1930 г. на заседании «правления общества взаимопомощи» с участием его «старосты» Наглиса и членов Я.З.Торского и В.Н.Протасова, торгпреда Давыдова и полпреда Майского, первого секретаря полпредства И.А.Карташева и чекиста Красовского[1315]. Речь снова шла о связи Ерзинкяна со «шпионкой» Эрола, причем Давыдов, оправдываясь, говорил, что визиты бывшего торгпреда встречает «неохотно» и отношения у них «сейчас довольно нехорошие». Но, хотя Давыдов отклонил просьбу о выдаче Ерзинкяну месячного жалования, Таубман от себя лично одолжил ему 1 тыс. финских марок.

В свою очередь чекист Красовский, заведовавший тогда консульским отделом полпредства, обвинил Ерзинкяна в пособничестве одному из торг-предских невозвращенцев, которому, прекрасно, мол, зная о его намерении остаться в Берлине, устроил «фиктивную командировку» в Германию — якобы для подготовки сделки по реализации табака. В самом деле, еще 12 декабря 1929 г. Ерзинкян обратился в полпредство с ходатайством о получении «германской визы и обратной финской визы сроком до 15 января 1930 г. для заведующего экспортным отделом т. Кастля Н.Р. и выезжающей совместно с ним жены Кастль Е.С.», направляющихся в Берлин и Гамбург. Но знал ли торгпред о том, что супруги выберут невозвращенчество?

Выступавшие на заседании «правления» ораторы дружно порицали Ерзинкяна, который «днюет и ночует с торговкой, нашим классовым врагом», за «грубейшее нарушение принципиальных основ» партийной «этики», признав необходимым вызвать его для объяснений, а затем уже принять окончательную резолюцию. Но с оправданиями бывший торгпред вовсе не торопился, вследствие чего «правление», вернувшись 27 мая к вопросу «о сожительстве т. Ерзинкяна с гражданкой Эрола в связи с его прибытием в настоящее время в Финляндию», квалифицировало это как «антиобщественный поступок», решив апеллировать к ЦКК и самому генеральному секретарю ЦК ВКП(б) Сталину[1316].

Хотя 29 мая Ерзинкян все-таки зашел к «старосте» за постановлением по своему «делу», тот отказал ему, пояснив, что считает это «излишним, так как речь идет о совершенно бесспорном и всем известном факте». Но Ерзинкян уверял, будто «не сожительствует» с Эрола, а на вопрос, зачем же он вернулся в Финляндию, сослался на свое желание «доказать некоторым лицам, что может сюда приехать». Говоря и другим бывшим сослуживцам, что приехал в Гельсингфорс с целью «кое-кого позлить», Ерзинкян подчеркивал, что, мол, «разрешение на въезд в Финляндию было дано ему исключительно по этому мотиву», и «инстанции, отпустившие его, руководствовались только этим соображением». Получалось, что московское начальство в лице, прежде всего, Микояна и Орджоникидзе сочувствует отнюдь не «примазавшемуся» к партии Майскому, а «испытанному» большевику Ерзинкяну. [1317]

Тем не менее 14 июня Наглис отправил Ярославскому и в БЗЯ материалы об «антиобщественном поведении» бывшего торгпреда, настаивая на привлечении его к партийной ответственности, ибо, указывал «староста», «поведение т. Ерзинкяна дает пример в высшей степени разлагающего свойства для всей нашей колонии, что в условиях заграничной обстановки представляет особенную опасность»[1318]. Со своей стороны Майский обратился к находившемуся тогда в Швеции члену президиума ЦКК и руководителю заграничной инспекции НК РКИ З.М.Беленькому, приглашая его немедленно приехать в Финляндию, но тот появился в Гельсингфорсе лишь во второй половине месяца, когда было уже слишком поздно. А на отправленную 9 июня шифрованную телеграмму за подписью замнаркома Р.Я.Кисиса, предлагавшего Ерзинкяну срочно прибыть в Москву, тот «нахально ответил, что срок его отпуска еще не истек»…[1319]

Но сам Ерзинкян утверждал, будто для оформления его «нового дела» в Гельсингфорсе был мобилизован весь аппарат: «от полпредства — Майский и Карташев-Хейфиц, от чека — Красовский и Красовская, от коммунистической ячейки — Майская и Наглис, от торгпредства — Давыдов и Торский, от “беспартийной” массы — Протасовы и проч.». Ерзинкян подтверждал, что должен был вернуться в Москву еще 17 мая, но, пояснял он, «когда, несмотря на благоприятное для меня решение наивысшей партийной инстанции, — все же чека, полпредство, торгпредство, бюро комячейки и проч., с благословения обер-чекистов Мессинга и Медведя, затеяли кляузу и возобновили интриги против меня, — я решил не возвращаться в Сов. Россию, хотя, будучи последний раз в Москве, я, по многим причинам, решил прервать службу и просил отпустить меня в родное село на постоянное жительство».[1320]

Ерзинкян уверял, будто еще 15 мая обратился в ЦК ВКП(б) с письмом, в котором, излагая вкратце причины своего невозвращенчества, в заключение якобы предупреждал:

Я имею кое-что сказать о советских делах, а также о причинах моего добровольного ухода из рядов компартии. Но молчу и готов молчать при одном непременном условии: вы отпустите ко мне в Финляндию моих двух детей — я обязуюсь решительно ничего не писать и крепко молчать. Вы достаточно знаете меня, что выполню свое обещание. Жду вашего ответа до 10 июня. Мой адрес: Гельсингфорс, Торгпредство — мне.

Ответа на свой «ультиматум» (впрочем, а существовал ли он?) Ерзинкян не получил, но, продолжал он:

10 июня, в моем бывшем кабинете, делопроизводитель секретного отдела торгпредства Опевалов, в присутствии товароведа коммуниста Торского и секретаря ячейки Наглиса, представляет мне шифровку-телеграмму от 8 июня за подписью народного комиссара внешней торговли[1321], в которой мне предлагается «немедленно вернуться в Москву для нового назначения». Этого предложения я не принял и решил порвать с Сов. Россией.

Ерзинкян указывал, будто «непосредственным грубым толчком» к его невозвращенчеству послужило обвинение «в связи с финско-английской контрразведкой», поддержанное Мессингом и Медведем, но выдвинутое еще в октябре четой Майских и чекистом Красовским, который жаловался-де одному из партийцев: «Торгпред не любит наше учреждение».

Так или иначе, но 14 июня Ерзинкяна видели в торгпредстве в последний раз, а утром 17 июня адвокатское и детективное бюро Эро Энберга предъявило к оплате вексель за подписью бывшего торгпреда на сумму в 260 тыс. рублей, что в пересчете составляло примерно 5,2 млн. финских марок или 25 тыс. фунтов стерлингов. Хотя вексель был датирован 17 июня 1929 г., никаких записей о его выдаче в бухгалтерских книгах торгпредства не оказалось, вследствие чего, после телеграфных переговоров с Москвой, оно заявило 19 июня, что предъявленная бумага является подложной. Одновременно Давыдов обратился к финским властям с требованием о привлечении Ерзинкяна к уголовной ответственности за фабрикацию поддельного векселя в целях личной наживы.

Но, приступив к предварительному дознанию, полиция обнаруживала явное нежелание брать Ерзинкяна под стражу, на чем, собственно, и настаивал Майский, полагавший, что если бывший торгпред решился на подлог, то он пойдет и дальше. И, действительно, в ночь на 21 июня редакция газеты “Helsingin Sanomat” («Хельсинкские новости»)[1322] получила открытое письмо, с просьбой о распространении его текста в финской прессе, под заголовком «Два слова, почему я отказываюсь возвратиться в СССР», в котором Ерзинкян заявлял:

Начиная с октября прошлого года советский полпред в Гельсингфорсе Майский и его второй секретарь Красовский, посредством письменных и телеграфных доносов в Москву, начали обвинять меня в том, что, будто, я «имею сношения с финляндско-английской контрразведкой», приставили ко мне шпионов и т. д. После того, как это дело было рассмотрено в Москве, я получил возможность отправиться в Финляндию на две недели — с 1-го по 15-е мая. Едва я успел пересечь границу между Финляндией и СССР, как снова начались слежка, доносы, вызовы к секретарю чека, требования отправиться для разъяснений в управление чека, угрозы отправить меня в СССР и т. д. — все по тем же причинам — связь с английско-финляндской разведкой. Это печальное дело, продолжающееся уже 9 месяцев, огорчало меня до бешенства, и я решил не возвращаться в СССР (хотя там остаются мои дети и другие близкие) и вообще удалиться от политики. Хочу надеяться, что Майский, Красовский и другие не вынудят меня больше вспоминать о них.[1323]

8. Подсудимый

Узнав около двух часов ночи о том, что в утренних газетах появится «открытое письмо» Ерзинкяна, Майский немедленно разослал по всем редакциям официальное сообщение полпредства о том, что бывший торгпред скрылся после совершения ряда подлогов и за содеянное преступление привлекается к уголовной ответственности. Таким образом, с удовлетворением отмечал Майский, газеты напечатали как письмо невозвращенца, так и «комментарий» полпредства, и «политический эффект выступления Ерзинкяна был испорчен»[1324]. В тот же день, 21 июня, Майский обратился в МИД Финляндии с категорическим требованием о немедленном аресте Ерзинкяна, что возымело, наконец, действие, и вечером его заключили под стражу, изъяв при обыске… маузер с пятью зарядами.[1325]

Торгпредству не стоило большого труда доказать, что оно не получало никаких денег по спорному векселю, не вело никаких дел с бюро Энберга и в то время, когда вексель был якобы выписан, имело на текущем счету свыше 5 млн. финских марок, вследствие чего вовсе не нуждалось в дополнительных средствах. Но, по примеру Литвинова младшего, Ерзинкян «выкинул свой козырной трюк», объяснив следователю, что никаких записей в торгпредских книгах, действительно, нет, ибо вексель был не каким-то обыкновенным коммерческим, а…«политическим»![1326]

Подследственный утверждал, что Майский, приехав в мае 1929 г. в Финляндию, якобы привез с собой «секретный приказ», обязывавший Ерзинкяна выдать ему 25 тыс. фунтов стерлингов из средств торгпредства на цели «политической агитации». А поскольку в торгпредстве не было свободных денег, ибо оно больше покупало, чем продавало, Ерзинкян обратился к местному купцу и домовладельцу Г.В.Шалину, пообещавшему ему достать необходимую сумму. В соответствии с достигнутой ими договоренностью 17 июня торгпред явился к Шалину на квартиру, где они напечатали на пишущей машинке текст векселя, который Ерзинкян тут же, мол, подписал и удостоверил печатью. После этого Шалин вышел в другую комнату, поговорил с кем-то и вынес необходимую сумму наличными. Но, так как данная операция не имела ничего общего с делами торгпредства, факт ее совершения был зафиксирован в «тайной ордерной книге», хранящейся у полпреда. Что же касается «секретного приказа», то Ерзинкян, конечно, немедленно уничтожил его согласно полученной инструкции, о чем и доложил шифровкой в Москву. Торгпредство наверняка рассчиталось бы по векселю, клялся Ерзинкян, если бы он не отказался от возвращения в СССР!

Допрошенный полицией Шалин подтвердил версию Ерзинкяна, объяснив, что достал нужную сумму у представителя финской компании, заинтересованной в получении лесной концессии в советской Карелии. За свое посредничество, указывал полпред, Шалин рассчитывал-де на приобретение определенного количества акций упомянутой компании, но, так как вексель не был своевременно выкуплен, поручил бюро Энберга произвести взыскание денег с торгпредства:

Эта басня была сдобрена целым рядом подробностей в духе уголовнобульварных романов о «железных комнатах», специальной охране при стальных дверях из восьми человек, секретном отделении «Чека» и тому подобных «ужасах», которые-де укрываются под крышей «большевистского полпредства» в Гельсингфорсе. Весь этот бред сумасшедшего был подхвачен финской прессой и 27 июня на первой странице, под сенсационными антисоветскими заголовками, опубликован в газетах.

Полпредство немедленно опровергло басню Ерзинкяна, заявив, что в ней нет ни одного слова правды и что выдумана она исключительно для того, чтобы «придать видимость политического акта совершенному им чисто уголовному преступлению». Тогда Ерзинкян в газетах от 30 июня опубликовал факсимиле полученного им от ЦКК решения по своему делу[1327]. История, таким образом, все более разгоралась и, как увидим ниже, скоро около нее закипела настоящая политическая борьба[1328].

Освобождение Ерзинкяна из тюрьмы удалось предотвратить только благодаря нажиму полпреда на МИД Финляндии, и, поскольку в начале июля полицейское дознание было закончено[1329], дело передали на рассмотрение 3-го отделения Гельсингфорсского ратгаузского (городского) суда. Но, сетовал Майский в докладе Сталину, финское судопроизводство «основывается на старом шведском кодексе 1734 г. и поэтому носит чрезвычайно архаический характер»:

Так, судебного следствия, в нашем смысле слова, в финских судах нет. Сначала полиция производит весьма поверхностное дознание, а затем передает дело в совершенно «сыром виде» в ратгаузский суд. Последний сам уже ведет расследование дела при участии сторон, вызывая свидетелей, производя экспертизы и т. п. Поэтому каждое дело тянется обычно очень долго, пока после ряда повторных заседаний суд не выясняет окончательно картины преступления, после чего он уже принимает решение. Приговор тоже объявляется не сразу, а лишь недели через две после вынесения. Судебный процесс носит не состязательные, а «инквизиционные» формы. Перекрестного допрос свидетелей нет. Вопросы свидетелю может задавать только председатель суда. Адвокаты сторон имеют право в письменном виде передавать свои вопросы свидетелям председателю, но последний решает, ставить их свидетелю или нет. Показания свидетеля, не дающего присяги, считаются ни во что. Выступления адвокатов на иностранных языках не допускаются, требуются обязательно финский или шведский языки, и т. д. и т. д. В силу указанных обстоятельств дело Ерзинкяна заняло 11 заседаний и тянулось в низшей инстанции полгода (с июля по декабрь)."[1330]

На открывшемся 22 июля судебном процессе Ерзинкян — «типичный армянин средних лет», с бритой головой и жгучими глазами за стеклами очков, «в приличном синем костюме» — старался держаться непринужденно, но, видимо, сильно нервничал, так как то и дело приглаживал свою острую бородку, грыз ногти или пытался засунуть руки в карманы, чем вызвал даже замечание председателя суда — отставного генерала Мартина Ветзера.

Первое заседание было посвящено, главным образом, показаниям действующего торгпреда Давыдова и допросу Ерзинкяна, который, стоя у судейского стола (из-за отсутствия в Финляндии «скамьи подсудимых»), объяснялся через переводчика, но все более слабеющим голосом, а на вопрос: «Вам нездоровится?» — пояснил: «У меня горловая чахотка». Ерзинкян вновь говорил, что полпред Майский и чекист Красовский выдумали легенду о его связи с иностранными контрразведками, и он, мол, «все время находился под страхом того, что его убьют или насильно отправят в СССР». Но, хотя защитник, популярный адвокат Вильхо Сарканен, красноречиво доказывал, что большевики добивались ареста Ерзинкяна лишь с целью воспрепятствовать разоблачению им секретных операций торгпредства, ходатайство об освобождении подсудимого было отклонено.[1331]

Слушание дела возобновилось 5 августа, но Ерзинкян упрямо отстаивал свою версию:

Помимо займов чисто коммерческого свойства, я был вынужден устраивать так называемые «внутренние» секретные займы специально для надобностей полпреда, резидентов Чека и военного ведомства, когда они нуждались в деньгах. В таких случаях мне предъявлялись шифрованные требования из Москвы, где условно говорилось: «деньги возьмите у хозяина». За два года таким путем через мои руки прошло около двух миллиардов финских марок. На оплату таких займов мне присылали деньги в особых пакетах дипломатической почтой. Такие векселя считались секретными и к ним не применялись правила о двух подписях[1332], тогда как на торговых векселях всегда была одна подпись бухгалтера, а другая — моя. У меня было 13 бухгалтеров и 67 служащих. Наше помещение состояло из 32 комнат, и, конечно, всем торговым векселям велся правильный учет и о них сообщалось Госбанку. Не нужно забывать, что в то время, когда Майский требовал с меня 25 тыс. ф. ст., в связи с необходимостью произвести немцам срочный платеж в 65 млн. рублей у нас было катастрофическое положение с деньгами; мы были вынуждены продавать за бесценок товары; денег не было не только в Гельсингфорсе, но и в других торгпредствах. Это и было одной из причин, почему я обратился за займом к Шалину."[1333]

Шалин, объяснял Ерзинкян, «согласился дать мне такую сумму еще и потому, что я мог устроить ему лесную концессию на 60 млн. рублей». Подсудимый уверял, что «секретными займами» и другими подобными делами заведует «Чека и, в частности, Красовский, который был резидентом Чека, а официально значился вторым секретарем посольства». Именно у него, в устроенной на третьем этаже «секретной комнате» со «стальными дверями», право входа в которую имеют не более пяти человек, и поныне, мол, хранится расписка Майского о получении занятых у Шалина денег. На вопрос председателя суда, имел ли в то время Ерзинкян какие-то собственные средства, тот отрезал: «Нет. Я, как коммунист, должен был отказаться от всего своего имущества. У меня в Тифлисе, между прочим, были конфискованы три дома».[1334]

Затем перед судом продефилировало около десятка свидетелей, в числе которых оказался и бывший служащий торгпредства Таубман, переведенный на работу в Швецию, который, назвав себя «полным атеистом» и отказавшись давать присягу, отрицал, хотя и не очень убедительно, наличие «секретной комнаты» в полпредстве и сообщил, что знакомство подсудимого с Шалиным состоялось только в ноябре 1929 г. Так как прокурор, ссылаясь на необходимость дополнительных доказательств, высказался за то, чтобы отложить слушание, его поддержали и гражданские истцы — финский адвокат Вильхо Иоутсенлахти, обслуживавший торгпредство в качестве юрисконсульта, и специально приглашенный из Стокгольма шведский адвокат Ивар Лагеркранц. Они ратовали за вызов австрийских или немецких экспертов с целью исследования чернил, использовавшихся для подписания векселя, надеясь таким образом, подтвердить, что он составлен не в тот день, которым датирован, а почти годом позже.

В свою очередь защитник Ерзинкяна вновь попросил суд об освобождении его подзащитного до вынесения приговора, а сам подсудимый, волнуясь, заявил: «Давыдов, этот портной из Могилевской губернии, находится на свободе, имеет возможность разъезжать в экспрессах в Москву и обратно и фабриковать, как ему вздумается, документы. А я вот уже 50 дней нахожусь в тюрьме, что лишает меня возможности представить необходимые доказательства моей невиновности. Я убедительно прошу дать мне известную свободу до суда!..» Но суд не нашел оснований для удовлетворения ходатайств как защиты, так и гражданских истцов, то есть ни об освобождении Ерзинкяна и исследовании бухгалтерских книг торгпредства, ни об экспертизе чернил, которыми подписан вексель, и разбор дела вновь отложили — до 19 августа.[1335]

Майский вспоминал, что в доказательство своей версии Ерзинкян заручился показаниями целого ряда «лжесвидетелей», и не только Шалина. Так, бывший поручик царской армии Карл Мустонен подтвердил, будто именно он напечатал спорный вексель на своей пишущей машинке и присутствовал при обмене его на деньги. Известная ясновидящая Хильма Коскинен («тетя Хильма»), за советом к которой по вопросам политики заглядывал-де сам президент республики Лаури Реландер, уверяла, будто видела злополучный вексель у Шалина именно в июне 1929 г. и в связи с этим даже предрекла ему всяческие неприятности. Коммерсант Лаури Райкас утверждал, будто в мае 1929 г. самолично привез Шалину из заграницы 12 тыс. фунтов, а показания, данные Эрола и менее важными свидетелями, только дополняли и подкрепляли версию Ерзинкяна.[1336]

Основываясь на письменных показаниях Майского о том, что он никогда не получал от Ерзинкяна пресловутые 25 тыс. фунтов, прокурор считал вполне доказанным (ведь свидетели давали показания под присягой!), что бывший торгпред, действительно, взял у Шалина деньги, но не передал их по назначению, то есть совершил растрату. Впрочем, такое истолкование отнюдь не устраивало советскую сторону, которая доказывала, что предъявленный торгпредству вексель был именно поддельным, а Ерзинкян виновен в мошенничестве и подлоге. Но все свидетели со стороны торгпредства являлись его действующими или бывшими служащими, то есть «большевиками» (хотя среди них имелись и беспартийные), отказывавшимися от присяги, из-за чего на суд они производили очень мало впечатления.

Этому немало способствовало и усиление праворадикальных настроений в Финляндии, где в пике своего развития находилось «патриотическое» (или, как писали советские газеты, «фашистское») лапуасское (лапповское) движение, зародившееся осенью 1929 г. на западе страны — в Лапуа. На обсуждение экстренной сессии финского сейма, созванной по требованию лапуасцев 1 июля 1930 г., был вынесен антикоммунистический законопроект «об охране республики», из-за чего правительство К.Каллио подало в отставку. Еще через несколько дней состоялся «лапуасский марш» на Гельсингфорс (по образцу марша Муссолини на Рим в 1922 г.), что вызвало роспуск парламента и приход к власти «фашистского»[1337], по определению Москвы, кабинета П.Свинхувуда — первого финского премьер-министра, являвшегося одним из руководителей «белого террора» в 1918–1919 гг. Одновременно были закрыты газеты, профсоюзы и другие организации левых партий, разогнана их фракция в сейме, а коммунисты и даже социал-демократы подвергались избиениям и насильственно выдворялись на советскую территорию с напутствием: «Можете идти в свое отечество!».

Пытаясь-де спровоцировать конфликт с СССР, лапуасцы, по оценке Майского, рассчитывали на создание благоприятной почвы для провозглашения «военно-фашистской диктатуры» в Финляндии, но предпринятая ими в октябре 1930 г. попытка государственного переворота не удалась. Напряженная обстановка внутри страны и, как следствие, чрезвычайное обострение финско-советских отношений создавали дополнительные препятствия для объективного рассмотрения дела Ерзинкяна, которого, сразу же после его заявления о разрыве с большевиками, лапуасцы взяли под особое покровительство, прикомандировав к нему, помимо официального защитника Сарканена, своего военного юриста Тойвонена. В то же время советская сторона оказалась не в состоянии найти хорошего местного адвоката, готового и способного вести дело против Ерзинкяна, о чем Майский писал следующее:

В момент начала процесса мы располагали только помощью юрисконсульта торгпредства — адвокатского бюро Хело и Иоутсенлахти. Оба они — социал-демократы, причем первый — плохой юрист, но видный член сейма и бывший министр социальных дел в социал-демократическом кабинете Таннера 1927 г., а второй — неплохой юрист для дел обыкновенного масштаба, но горький пьяница и человек, абсолютно лишенный всякой инициативы. Учитывая трудность и серьезность дела, мы хотели иметь по возможности лучшего адвоката Финляндии. К тому же Хело и Иоутсенлахти сильно трусили и на первых порах старались как-нибудь увильнуть от необходимости представлять советские интересы в суде.

Мы начали поиски, но тщетно! Мы обратились к одиннадцати известнейшим адвокатам Финляндии разных политических партий — все отказались под разными благовидными предлогами, хотя все время чувствовалось, что делают это они с тяжелой душой, ибо предвкушали «хороший заработок». Один, более откровенный, сказал: «Если я возьму ваше дело — меня объявят под бойкотом, и я потеряю всю свою прочую клиентуру». А другой, не менее откровенный, прямо заявил: «Я не хочу быть переброшенным в Россию!»

Наконец, с большим трудом мы нашли одного известно выборгского адвоката Сарасте, который согласился выступать и который сразу же потребовал аванс в 1 250 рублей. Пришлось исполнить его желание. Однако, когда подошел день выступления в суде (19 августа), Сарасте вдруг оказался лишенным возможности исполнить взятое на себя обязательство и вместо себя послал своего «друга» — адвоката Миссимиеса. Накануне судебного заседания один из агентов Ерзинкяна всю ночь спаивал Миссимиеса (это выяснилось впоследствии), тот явился в суд совершенно пьяный и, конечно, провалил для нас этот день.[1338]

На упомянутом заседании были впервые заслушаны показания домовладельца Шалина (слепого, но богатого старика, который, по его словам, ссужал крупные суммы денег под залог недвижимости в Гельсингфорсе и Або), купца Райкаса и расследовавших дело полицейских чинов, в том числе начальника лаборатории судебной экспертизы, сообщившего, что печать на векселе является подлинной.

«В нашей стране с лапповским движением, — взывал к суду адвокат Сар-канен, — в настоящее время ни к чему так не стремятся, как к искоренению коммунизма и к обнаружению преступной деятельности коммунистов, и все же препятствуют Ерзинкяну, посредством содержания его в тюрьме, доказать, каким образом Союз Советских Республик тайно работает для осуществления своих целей и, в особенности, в нашей стране, а также — из каких источников здешние коммунисты черпают средства и куда попали те средства, которые, как здесь утверждают, Ерзинкян присвоил». Посовещавшись, суд не нашел причин для дальнейшего оставления Ерзинкяна в тюрьме, после чего лапуасцы приставили к нему, по сведениям Майского, «специальную охрану из четырех молодцев, которая должна была защищать его от расправы “агентов Чека”», и перевезли в Лапуа.[1339]

9. Хлопоты Майского

«С освобождением Ерзинкяна у меня тут прибавилось хлопот, — жаловался 21 августа полпред жене, находившейся тогда в Москве. — Кроме того, приходится больше, чем раньше, принимать меры предосторожности. Я еще не отчаиваюсь в окончательном исходе дела, поскольку речь идет об освобождении торгпредства от платежей по векселю, однако положение сейчас приняло менее благоприятный характер».[1340]

Впрочем, разбирательство по гражданскому иску Шалина к торгпредству, начавшееся 26 августа в первом отделении Гельсингфорсского ратгаузского суда, было отложено до окончания процесса по делу Ерзинкяна, причем на заседании впервые фигурировала официальная доверенность от 14 января 1929 г., уполномочивавшая торгпреда выдавать «всевозможные обязательства, в том числе кредитные и вексельные».[1341] Из-за всех этих неудач, сетовал Майский, «пришлось прогнать Сарасте» и иметь с ним «неприятные денежные разговоры»:

Затем мы нашли еще одного адвоката, который согласился взять наше дело, — социал-демократического депутата сейма Эриха. Он — член известной в Финляндии семьи, его родной брат был премьер-министром Финляндии[1342], а ныне является финским посланником в Стокгольме. Казалось бы, можно было рассчитывать хотя бы на элементарную буржуазную честность со стороны столь видного человека. На деле, однако, вышло иначе. Эрих, подобно Сарасте, тоже согласился выступить от нашего имени на заседании 11 сентября и тоже попросил вперед аванс в размере 1 250 рублей. Мы дали. И вот в самый день заседания, за два часа до открытия заседания, Эрих вдруг является в торгпредство и заявляет, что условленный с ним гонорар (5 000 рублей за ведение дела во всех инстанциях плюс 2 500 рублей в случае выигрыша) его не удовлетворяет и что если мы не удвоим цифру, то он отказывается сегодня выступать. Это было самое нахальное вымогательство! Как ни критично было наше положение, но мы показали Эриху на дверь, и в спешном порядке мобилизовали Иоутсенлах-ти для выступления в суде 11 сентября.[1343]

Но поистине «гласом вопиющего в пустыне» осталось как заслушанное в начале заседания письмо Майского о том, что он не получал никаких денег от бывшего торгпреда, так и заявление Иоутсенлахти с требованием привлечь к уголовной ответственности Шалина как сообщника Ерзинкяна, заранее столковавшегося с ним в надежде заполучить обманным путем более 5 млн. финских марок. В свою очередь защитник подсудимого зачитал его пространное объяснение, в котором тот уверял, будто дело против него, «целиком политическое», возникло из-за того, что он «отошел от коммунистов»:

Я являлся первым торговым представителем — невозвращенцем. Чека важно добиться осуждения меня, хотя бы на один день, для того, чтобы изобразить меня негодяем. Я верю, что финны понимают, что представители СССР находятся здесь не только для выражения дружбы, но и для других важных дел, которые совершаются втихомолку и которые требуют денег. Торговая делегация на тайный шпионаж в Финляндии истратила миллионы, но о таковых нет следа в счетах: они — в укромных местах Чека.[1344]

Продемонстрировав суду всех своих финских свидетелей, Ерзинкян добавил к их показаниям еще два «козыря»: во-первых, специально приехавшего из Парижа некоего Наума Штильмана, который под присягой весьма складно и убедительно поведал, как в мае 1929 г. лично передал-де 12 тыс. фунтов коммерсанту Райкасу, доставившего их Шалину. На вопрос, где он взял такую сумму, Штильман немножко замялся, но потом решительно ответил, что получил эти деньги от французского банкира Анри Дюпюи, проживающего в Париже по адресу: rue de Richelieu, 93. Показания Штильмана, отмечал Майский, произвели на суд очень сильное впечатление и укрепили позицию Ерзинкяна.[1345]

Вторым «козырем», вызвавшим еще большую сенсацию, стали письменные свидетельства ряда невозвращенцев — Г.С.Агабекова, Г.З.Беседовского, С.В.Дмитриевского[1346], Н.П.Крюкова-Ангарского, М.В.Наумова, А. А.Соболева, К.А.Сосенко и еще недавно служившего в Гельсингфорсе Н.Р.Кастля — в защиту подсудимого. Все они уверяли, что при советских миссиях за границей имеются «тайные канцелярии», вся отчетность по которым строго засекречена, а документы недоступны рядовым служащим. Дмитриевский, например, утверждал, что ОГПУ ежегодно расходует на секретную работу в Финляндии около 600 тыс. финских марок, а Коминтерн — вообще «десятки миллионов», и торгпредство занималось тайной закупкой, перевозкой и хранением оружия для местных коммунистов.[1347]

Переполненные, по выражению Майского, «антисоветскими гнусностями и клеветами», показания невозвращенцев были зачитаны на суде и широко распубликованы финской печатью, не обошедшей вниманием и длинного заявления Ерзинкяна, который патетично взывал к суду: «Я прошу Вас, перед лицом всей Европы, не отдавать меня в жертву темной игры темных сил, но позвольте нам, замешанным в русскую политику людям, самим между собой выяснить наши внутриполитические и антибольшевистские вопросы и трения и вывести нашу страну из-под политического, экономического и морального ига, о котором с таким трудом проникают сюда сведения через надежно охраняемую агентами чека границу». В итоге, признавался Майский, «с заседания И сентября Ерзинкян, несомненно, ушел победителем, и наша тактика в этот момент сводилась лишь к тому, чтобы оттянуть решение суда до более благоприятного для нас момента».[1348]

Естественно, что «разоблачения» Ерзинкяна были подхвачены прессой лапуасцев и использовались почти на каждом их собрании, а лидер организации, Вихтори Косола, цитировал показания бывшего торгпреда на избирательном митинге 18 сентября, обещая, что на очередном судебном заседании, 16 октября, мир будет потрясен еще более «ужасными открытиями». Более того, книга «Пути лапуасского движения», ставшая, по словам Майского, чуть ли не главным агитационным пособием во время избирательной кампании в сейм, «сплошь состояла из речей Ерзинкяна на суде, а также свидетельских показаний в его пользу, которые дали Беседовский, Дмитриевский, Агабеков и другие корифеи невозвращенства». Даже правительственный официоз столь неумеренно выступал в защиту Ерзинкяна, что Майскому пришлось обратиться в МИД с нотой протеста. Но, хотя лапуасцы открыто настаивали на объявлении Майского персоной нон грата, правительство Финляндии ограничилось требованием об удалении чекиста Красовского.

Испытав столько разочарований с местными адвокатами, Майский решил «попробовать со шведскими, учитывая, что швед может выступать в финском суде на своем родном языке, а к тому же в состоянии обнаружить больше смелости и независимости как гражданин другой страны, пользующийся значительным весом в Финляндии». Но, хотя через полпредство в Стокгольме «удалось завербовать одного из крупнейших шведских адвокатов, большого специалиста по вексельным делам», Ивара Лагеркранца, который 5 августа участвовал в заседании суда, и этот опыт тоже оказался неудачным. Хотя Ла-геркранц «весьма рьяно принялся за дело», но, по мнению полпреда, оказался человеком «весьма далеким от политики»:

Когда на одном из заседаний суда Ерзинкян, желая запугать и суд и «общественное мнение» Финляндии, хвастливо заявил, что за два года работы в Гельсингфорсе через его руки прошли 50 миллионов рублей, которые он якобы передал агентам ГПУ, военной разведки и Коминтерна, бедный Лагеркранц совсем перетрусил и сбежал из суда, не досидев до конца заседания. В тот же вечер он на аэроплане улетел домой. В столь критическом положении я просил НКТ и НКИД спешно прислать нам какого-нибудь опытного русского юриста, который мог бы, если не сам выступать в суде, то хотя бы подготовлять такие выступления и вообще руководить нашей защитой.[1349]

Москва прислала юрисконсульта торгпредства СССР в Германии А.Ю.Рапопорта, который, посетив одно из заседаний суда, «нашел, что процесс в общем поставлен правильно», но, не имея возможности оставаться в Гельсингфорсе больше недели, вернулся в Берлин, а вскоре и сам… перешел в ряды невозвращенцев! После всех этих злоключений Майский пришел к выводу, что в сложившихся условиях он вряд ли разыщет авторитетного скандинавского адвоката, готового защищать интересы большевиков в Финляндии, и поэтому, не будучи юристом по образованию, взялся сам, с помощью Давыдова, за ведение, казалось бы, абсолютно проигрышного для них дела. Уповая на собственный «здравый рассудок и политическую изворотливость», полпред использовал в качестве «ширмы» для выступлений в суде финского адвоката Иоустенлахти, который послушно исполнял все его указания.

Но после судебного заседания 11 сентября, отмечал Майский, «стало совершенно ясно, что, если мы не пустим в ход какие-либо “героические средства”, мы несомненно проиграем дело»:

Прежде всего надо было добиться от финского правительства более беспристрастного ведения дела. В связи с процессом я уже не раз говорил с тогдашним мининделом Прокопе, требуя его помощи в целях выяснения истины. На протяжении всего разбирательства я произвел подобных демаршей свыше 15. Однако первоначально Прокопе относился к моим настояниям и протестам довольно прохладно.

Во второй половине сентября мне улыбнулось счастье. Выпущенный под давлением лапуасцев на волю Ерзинкян немедленно же засел за писание «разоблачений» в виде книги под заглавием «Два года моей работы в Финляндии». Это был первый том его «мемуаров». Его он успел закончить к середине сентября и даже сдал для печатания в лапуасскую типографию. Второй том, посвященный его работе в СССР и «воспоминаниям» о руководящих товарищах нашей партии, был отложен Ерзинкяном на более поздний срок. Мне удалось узнать содержание первого тома, а также название типографии.

В своей книжке Ерзинкян, между прочим, резко нападал на Прокопе, изображая его контрабандистом и безвольной игрушкой в советских руках. При ближайшем свидании с Прокопе я поделился с ним моими сведениями. Прокопе был страшно взбешен, но сначала не вполне мне поверил. Потом навел нужные справки и… превратился в нашего союзника в деле Ерзинкяна. Печатание книги Ерзинкяна было прекращено, а давление Прокопе на суд в нашу пользу явственно увеличилось.

Примерно в то же время Майскому стало известно о конфликте, возникшем между Шалиным и поручиком Мустоненом[1350]. Суть дела заключалась в том, что за дачу нужных ему свидетельских показаний Шалин посулил Мустонену 5 тыс. рублей, но заплатил лишь 50 рублей, пообещав выдать остальную часть суммы только после выигрыша дела в суде. Понимая, что разлад между сообщниками открывает заманчивые перспективы, которые могут переломить ход процесса, Майский «через соответственные каналы» намекнул Мустонену, что если тот откажется от своих показаний и расскажет правду, то не только не останется в накладе, но и немедленно получит солидное вознаграждение.

После некоторых колебаний Мустонен согласился, но, поскольку боялся мести лапуасцев, был переправлен в Стокгольм, где в присутствии нотариуса признался, что дал в суде ложные показания под влиянием посулов Шалина, воспользовавшегося его стесненным материальным положением. Более того, Мустонен просто не мог находиться на квартире Шалина в день составления злополучного векселя, так как весь июнь 1929 г. находился в разъездах по провинции по делам фирмы, в которой служил, что подтверждалось гостиничными счетами. Мустонен представил также расписку от 26 июня 1930 г., коей Шалин обязывался в случае, если дело выгорит, уплатить поручику 100 тыс. финских марок в качестве наградных.

Новые показания, оглашенные на очередном, шестом по счету, заседании суда, сыграли роль поворотного пункта в процессе Ерзинкяна, — тем более, что тот, по утверждению Мустонена, передал своей возлюбленной не менее четырех вексельных бланков торгпредства. Выяснилось также, что подложный вексель на 5,2 млн. финских марок был сфабрикован ради возвращения денег, которые Ерзинкян, Эрола и Райкас задолжали Шалину. Кроме того, Мустонен показал, что Райкас уговорил парижского адвоката Штильмана выступить в деле в качестве лжесвидетеля, а за участие во всей этой афере Шалин пообещал Эрола — 25 тыс. финских марок, бывшему служащему торгпредства Кастлю — 10 тыс. (хотя тот настаивал на 50 тыс.) и т. д. Сам Ерзинкян получил 200 тыс. марок, которые предназначались для помощи его семье, оставшейся в СССР.

Впрочем, на вопрос председательствующего, как может Ерзинкян прокомментировать топившие его показания Мустонена, тот ответил, что «все это — форменная провокация». Но представитель торгпредства с воодушевлением объявил, что инкриминирует Ерзинкяну и Шалину подлог и мошенничество, а против Райкаса выдвигает обвинение в даче ложных показаний под присягой. Хотя сообщники Ерзинкяна тоже категорически отрицали показания Мустонена, суд вынес решение о взятии троицы под стражу и содержании их в тюрьме как обвиняемых до вынесения приговора, из-за чего 65-летний Шалин даже заплакал.[1351]

Дополнительная экспертиза показала, что серия бланков, на одном из которых якобы 17 июня 1929 г. был выписан спорный вексель, поступила в оборот на месяц позже, что стало новым ударом по столь умело выстроенной Ерзинкяном схеме защиты. Но она стала окончательно рассыпаться, когда выяснилось, что по указанному Штильманом адресу никакой Анри Дюпюи не проживает и во Франции вообще нет банкира с таким именем. Подтверждающие это официальные документы, полученные через парижское полпредство, произвели сильнейшее впечатление на суд и финскую прессу, которые были ошеломлены. Но Майский считал, что нужен еще один, решающий, удар, дабы чаша весов окончательно склонилась на его сторону:

После некоторого размышления я пришел к выводу, что наиболее слабым звеном в ерзинкяновской цепи является Шалин: старик, слепой, богач, а теперь — попавший в тюрьму. Поэтому через соответственные каналы я начал с ним переговоры. Я предложил такую сделку: Шалин делает суду полное сознание и прекращает начатое было им 25 августа гражданское дело против торгпредства по взысканию спорного векселя, а мы по возможности щадим Шалина в ходе процесса и не возражаем против его освобождения из тюрьмы до окончания разбирательства.

Шалин колебался. Тогда я вспомнил о его феноменальной жадности и скупости, о которых по Гельсингфорсу ходят анекдоты, и попробовал поймать его на деньги. Я предложил, в дополнение к прочим условиям, еще отказаться от требования с него судебных издержек по гражданскому делу (максимум мы могли получить 500 рублей). Алчная душа Гарпагона не выдержала, и Шалин согласился. Действительно, 21 ноября он в письменном виде представил суду свое сознание, а 24 ноября аннулировал гражданское дело против торгпредства. Теперь для Ерзинкяна наступила катастрофа. Все возведенное им здание с треском рушилось. В результате сознания Шалина были арестованы Эрола и гадалка Коскинен. Припертые к стене, все эти мошенники стали топить друг друга и наперерыв делать «сознания»…

10. Приговор

Девятое заседание судебного процесса по делу Ерзинкяна началось с зачитывания «длиннейшего признания» Шалина, суть которого газеты передавали так:

В конце лета 1929 г. меня посетил коммерсант Л.Райкас и сообщил, что представитель здешней торговой делегации С.Эрсинкьян просил Арвиду Эрола подыскать подходящее лицо для переговоров с их экспортным шефом И.Таубманом о лесных концессиях в восточной Карелии. Официальные переговоры должны были вестись через Таубмана. Спустя три-четыре недели я впервые посетил здешнюю торговую делегацию для переговоров, но дело мне представлялось не симпатичным. Но все же переговоры продолжались.

В декабре 1929 г. Эрола попросила у меня денег, в которых она нуждалась вместе с Таубманом для своих предприятий с антикварными вещами. Я выдал Эрола в два приема 115 тыс. финских марок с тем, что деньги должны быть возвращены к новому году. Эрола передавала мне, что Таубман заимствовал деньги из кассы торговой делегации и нуждался в деньгах для возмещения позаимствований. Далее Эрола говорила, что услуга Таубмана необходима для получения концессии на более выгодных условиях. Имя Эрсинкьяна совершенно не выступало в моих переговорах с Таубманом.

В конце января Эрола сообщила мне, что советская торговая делегация должна получить за свое содействие в концессии не менее 500 тыс. вознаграждения. Одновременно Эрола передала, что я мог бы платить на одну марку за кубический фут дешевле, чем другие конкуренты. Действительно, из просмотра предыдущего контракта я убедился, что цена на лес в нем была указана дороже той, какая предлагалась мне. Я тогда же заявил, что намечавшиеся конкуренты — Х.Вуолиоки и Макконен — состояли в связи с Чека и давали политические сведения, почему, возможно, они могли быть более подходящими контрагентами.

В начале февраля текущего года я выдал Эрола 140 тыс. и несколько дней спустя еще 160 тыс. финских марок наличными; эти суммы я получил с моего текущего счета. Деньги эти Эрола должна была передать Таубману как вознаграждение за получение концессии, и, по словам Эрола, часть этих денег Таубман, отправлявшийся в Сов. Россию, имел передать в Москве тем лицам, которые заведовали делом утверждения концессий.

Эрсинкьян, который оставил свою службу в торговой делегации, уехал в Россию. В тот же месяц, а возможно позже, я выдал Эрола для передачи Эрсинкьяну сначала 50 тыс., а потом 200 тыс. марок, каковую сумму, по словам Эрола, запросила торговая делегация. Квитанций я не получал. Получив сообщение от торговой делегации, что предполагавшаяся концессия не будет одобрена, я стал нервничать. Эрола уверяла меня, что я получу свои деньги обратно.

Затем явился Райкас и предложил мне вексель, акцептированный торговой делегацией, с помощью которого я смогу получить обратно свои деньги. Явилась Эрола и заявила, что вексель не имеет подписи векселедателя и такой должен быть найден. Она назвала при этом сумму векселя и заявила, что Эрсинкьян желает рассчитаться со мной и, кроме того, заплатить за вещи, которые Эрола, Райкас и еще одно лицо купили в России, но которые были забраны Чека. Когда я стал владельцем векселя, я не знал, что Эрсинкьян уже в отставке.

С Мустонен и Коскинен я не говорил о том, как они будут свидетельствовать о деле. Я ничего не знаю об обязательстве на имя Мустонена. Мне не было известно, кто и когда писал вексель. Мне кажется, что Эрсинкьян и Эрола участвовали в этом. На мой вопрос об этом Эрола, она засмеялась и ответила, что вексель был составлен давно. О показаниях Штильмана я ничего не знаю, но мне известно, что Райкас имел с ним большие дела сначала в России и затем в Париже. Штильман прибыл в Финляндию не по моим настояниям, а по своим делам и по приглашению Райкаса.

В конце августа я дал Эрола 25 тыс. марок для передачи Эрсинкьяну для получения свидетельских показаний от бывших советских чиновников и перевода их на финский; в таких удостоверениях я нуждался как в доказательствах при взыскании по векселю.[1352]

Комментируя указанные показания, Ерзинкян сначала заявил, что не имел с Шалиным ничего общего, а утверждения его — «сплошная ложь», ибо, пояснял он, «Таубман — мой враг, и я не мог получать для него деньги». Но, отвечая на вопрос председателя, может ли подсудимый откровенно сказать, когда акцептировал вексель, Ерзинкян сознался, что сделал это лишь в декабре 1929 г., причем, мол, «пострадал исключительно из-за Эрола» (!), которая, а это не вызывало уже ни у кого сомнений, весьма активно и небезвыгодно для себя посредничала в сделках торгпредства с финскими коммерсантами, взимая с них солидные «комиссионные».

Вечно нуждавшийся в средствах Ерзинкян тоже, как выяснилось, не брезговал «премиальными», и, если верить Майскому, перед своим отъездом из Гельсингфорса в феврале 1930 г. «имел массу денег, швырял ими направо и налево, — мы только не могли понять, откуда они у него». Лишь на суде выяснилось, что Ерзинкян получил от Шалина 12,5 тыс. рублей в качестве «бакшиша» за лесную концессию. Но, хотя для поддержания доверия к себе Ерзинкян уверял Шалина и Эрола, что уезжает в Москву, дабы стать «народным комиссаром торговли вместо Микояна»[1353], - трест «Кареллес», с подачи Майского, не утвердил «подозрительный» концессионный договор.

Вернувшись в мае в Гельсингфорс, Ерзинкян узнал, что разозленный Ша-лин категорически настаивает на возвращении 600 тыс. финских марок, напрасно потраченных им на взятки. Так как ни бывший торгпред, ни его возлюбленная не имели такой суммы, Шалин грозил, что пожалуется в Москву, и, тем самым, пояснял Майский, «отступление в СССР Ерзинкяну было отрезано»:

Полученная в феврале взятка крепко держала его в Финляндии. Вместе с тем Шалин наступал все более угрожающим образом. В этой крайности Ерзинкян и Эрола напали на мысль подделать торгпредские векселя и по ним получить с торгпредства деньги, — конечно, в таком размере, чтобы можно было рассчитаться с Шалиным, а вместе с тем и самих себя обеспечить на остаток жизни. Но на торгпредских векселях всегда имеется штамп торгпредства. Вот для того, чтобы, улучив удобный момент, поставить на свою подделку торг-предский штамп, Ерзинкян в начале июня и ходил так упорно в торгпредство. И, в конце концов, ему удалось это сделать.[1354]

Как говорила Эрола, в случае, если бы афера удалась, из суммы, которую предполагалось «вытянуть» из торгпредства, Шалину причитались 1,5–2 мил., самой оперной диве — 1 млн., Райкасу — 600 тыс. и Штильману — 500 тыс. финских марок (кстати, столько же ему предлагали, однако за противоположные по содержанию показания, чекисты в Риге). Но, как уже отмечалось выше, Ерзинкян выписал не один, а четыре векселя на общую сумму приблизительно в 400 тыс. рублей, и поэтому, если бы торгпредство дало согласие на оплату первого из них, ему бы предъявили и все остальные, из-за чего в случае проигрыша дела в суде пришлось бы заплатить, вместе с процентами и судебными издержками, около полумиллиона рублей.

Показания Райкаса сходились в общем с тем, о чем говорил Шалин, а «тетя Хильма» (как называли «ясновидящую» Коскинен — «простую женщину с некоторыми странностями», которая была «рабски предана Эрола») сбивчиво объяснила, что первоначальные ее утверждения относились якобы к другому векселю. Далее последовало выступление защитника Шалина, который доказывал, что его доверитель случайно попал в столь плачевный для него переплет благодаря порядкам, с которыми сопряжено получение советских концессий. Адвокат ходатайствовал об освобождении больного старика, против чего торгпредство не возражало. Но, согласившись выпустить на волю Шалина, суд оставил без удовлетворения ходатайства об освобождении Ерзинкяна, Райкаса и Коскинен.[1355]

На итоговом судебном заседании, состоявшемся 23 декабря, Ерзинкян по-прежнему уверял, что, передав своей подруге вексель, о дальнейшей его судьбе ничего не знал, пока тот не представили на инкассо. «С целью защитить Арвиду Эрола я умолчал о многом, — сетовал подсудимый. — Шалин обманул Эрола. Мне так трудно вести процесс, не зная местного языка и законов». Сама Эрола выглядела «очень слабой» и еле говорила «сдавленным голосом».[1356]

Заслушав «произнесенные с большим чувством» речи защитников, суд удалился в совещательную комнату и около трех часов дня вернулся для оглашения приговора. Ерзинкян был признан виновным в передаче Эрола изготовленного и акцептованного им векселя для взыскания с торгпредства денег, которые оно никогда не получало. Суд также посчитал, что Эрола, желая возместить убытки, которые потерпела в торговых делах с большевиками, сделала попытку воспользоваться злополучным векселем и, хотя знала, что, выдав его, бывший торгпред превысил свои полномочия, вошла с помощью Райкаса в мошенническое соглашение с Шалиным. Но суд проявил снисходительность (что полпред объяснял влиянием лапуасцев, не желавших, мол, «бросить на произвол судьбы своего друга и союзника»), признав Ерзинкяна и Эрола виновными лишь в «содействии обману, оставшемуся без осуществления», или, как «переводил» Майский, «в покушении на мошенничество, не увенчавшееся успехом»[1357], вследствие чего приговорил обоих к 4-месячному тюремному заключению.[1358]

Гораздо более суровая кара выпала на долю сообщников Ерзинкяна и Эрола, которым, помимо «покушения на мошенничество», инкриминировали лжесвидетельство и подстрекательство к лжесвидетельству, в результате чего гадалку Коскинен приговорили к заключению в исправительном отделении (каторжной тюрьме) сроком на 1 год и 6 месяцев, Шалина — на 1 год и 10 месяцев с лишением гражданского доверия на 3 года, а Райкаса — на 3 года с лишением гражданского доверия на 4 года; дело Штильмана выделялось для особого слушания. Кроме того, было вынесено решение о взыскании с осужденных 80 911 финских марок в пользу государства в качестве судебных издержек.

11. «Прошу разрешения вернуться…»

С учетом поражения на нашумевшем процессе в Париже по делу Савелия Литвинова, который тоже обвинялся в подделке векселей торгпредства, но был оправдан, понятно ликование Майского: он расценивал осуждение Ерзинкяна как победу не только судебную, но и политическую. Впрочем, в заметке о деле «агента финляндских фашистов», появившейся в газете «Правда», высказывалось недовольство, что, «несмотря на наличие неопровержимых улик, на полную доказанность совершенного Ерзинкяном мошенничества, финляндский суд, обычно не скупящийся на самые свирепые приговоры борцам революционного рабочего движения, обнаружил в отношении явного вора и мошенника исключительную мягкость…»[1359]

Хотя Майский заявил официальный протест в связи с пристрастием, проявленным судом в отношении главных подсудимых, и «карикатурным характером» примененной к ним меры наказания, Ерзинкян и Эрола… остались на свободе. Как осужденные к тюремному заключению сроком менее одного года, они получили возможность обжаловать свой приговор во второй судебной инстанции — гофгерихте, и о дальнейшем Майский писал:

Прокопе сообщил мне, что ввиду моего протеста Ерзинкян впредь до окончания дела будет сослан в маленький провинциальный город, где за ним будет строго следить полиция. Это обещание, однако, было в дальнейшем выполнено лишь отчасти. Ерзинкян действительно жил в провинции[1360], но, во-первых, из маленького городка он скоро был переведен в крупный центр Таммерфорс[1361], а, во-вторых, ему часто разрешалось приезжать на время в столицу.[1362]

После успешного завершения дела в первой инстанции адвокатское бюро Хело и Иоутсенлахти потребовало вознаграждения за свои услуги и представило торгпредству счет на оплату в сумме 35 тыс. рублей, что вызвало крайнее негодование Майского, который докладывал Сталину:

Таких гонораров в Финляндии вообще не знают, однако бывший с<оциал>-д<емократический> министр Хело, который был автором этого замечательного требования, считал, что в жизни ему подвернулся единственный случай «сорвать с большевиков» и навсегда себя «обеспечить». Хело, однако, плохо рассчитал. Я не только категорически отклонил нахальные притязания этого социал-фашистского рвача, но и дал понять гораздо более приличному Иоутсенлахти, что если он хочет дальше у нас работать в качестве юрисконсульта торгпредства, то должен разойтись с Хело. Иоутсенлахти понял и разорвал свой договор с Хело. Он удовлетворился также нормальным гонораром в пределах 5 000 рублей. Так была наказана социал-фашистская жадность.[1363]

Хотя 23 марта 1931 г. гофгерихт утвердил во всех частях приговор суда первой инстанции, Ерзинкян и Эрола перенесли дело в Верховный суд Финляндии, который 23 июля… удвоил (!) срок их заключения, после чего, вновь арестованные, они были препровождены в тюрьму для отбытия наказания. Одновременно суд уменьшил сроки заключения Шалину и Райкасу: первому — до 6, а второму — до 26 месяцев. Подводя итоги, радовался Майский, «мы можем все-таки чувствовать известное удовлетворение, ибо политически Ерзинкян убит, и здесь нам в первый раз удалось посадить в тюрьму крупного невозвращенца, наклеив ему на лоб ярлык уголовного мошенника… Есть основания думать, что дело Ерзинкяна явилось хорошей острасткой для тех потенциальных невозвращенцев, которые, к сожалению, еще до сих пор не перевелись в наших заграничных аппаратах»[1364].

Впрочем, не дожидаясь решения гофгерихта, «Правда» напечатала большую статью под уничижительным заголовком — «Свиное рыло невозвращенца». Подробно описывая ход дела бывшего торгпреда, газета подчеркивала, что оно «с необыкновенной яркостью обнаруживает подлинное лицо, или, вернее, “свиное рыло” тех изменников, которые, подобно Беседовскому, Дмитриевскому и другим, перебежали в лагерь классового врага и теперь пытаются представиться “политическими” героями, не смогшими примириться с “режимом Чека”». Заявляя, что «попытка Ерзинкяна задрапироваться в тогу “политического мученика” окончательно провалилась», и на его лбу «ярко горит клеймо самого обыкновенного уголовного мошенника», партийный официоз внушал читателям, что такими же жуликами являются все невозвращенцы.[1365]

Но самое поразительное, что после отбытия 8-месячного тюремного заключения Ерзинкян, который вышел на свободу 23 марта 1932 г., обратился за помощью не к кому иному, как к своему доброму товарищу и покровителю… Микояну! На что надеялся бывший торгпред, которого еще 10 августа 1930 г., «как изменившего делу рабочего класса», исключили из партии[1366] и позже, через советскую прессу, во всеуслышание объявили «проходимцем», «предателем», «уголовником» и даже «агентом финляндских фашистов»? Правда, заочно его не осудили, и уже в феврале 1932 г. «для производства предварительного следствия по делу исключенного из рядов ВКП(б) Ерзинкяна С.Е.» Прокуратура Верховного суда СССР обратилась в Партколлегию ЦКК с просьбой о направлении ей «в срочном порядке всех материалов и показаний, имеющих отношение к названному делу».[1367]

И, тем не менее, в июле 1932 г. управляющий секретариатом Наркомата снабжения СССР, который возглавлял тогда Микоян, выполняя его поручение, пересылает в ЦКК, НКИД и зампредседателя ОГПУ Г.Г.Ягоде «копии двух телеграмм, полученных из гор. Данцига от быв. торгпреда в Финляндии Ерзинкяна Сурена».[1368] Хотя телеграммы не датированы и косноязычны (возможно, из-за перевода?), смысл их очевиден: трудно в это поверить, но хулитель сталинского режима умолял о разрешении… вернуться на родину:

Из Данцига — Москва, Микояну. С большими трудностями, наконец, освободившись от тех дней <sic!> только сегодня, я обратился к здешним непосредственно нашим разрешить мне приехать после двухлетнего пленения. Я — не преступник, не изменник, ни на одну минуту. Будучи в плену в течение двух лет, под судебными следствиями, ежедневно нахожусь под смертельной опасностью. Надеюсь доказать нашему суду это все свидетельствованными показаниями. Я послал из той страны, через наших, мою книгу в 500 страниц с объявлением (заглавием) «Два года плена в руках противника».[1369] Прошу мне разрешить приехать, судиться и <рас>скрыть все. Я только сегодня физически имею возможность к Вам обратиться. Сурен.[1370]

Во второй телеграмме, тоже адресованной Микояну, говорилось:

Опять прошу разрешения приехать. Ни на одну копейку не совершал грязного дела. Теперь и всегда меня держали здесь силой. Разрешите мне издать листовки. Я приеду и предстану перед судом. Сурен.[1371]

Сам Ерзинкян утверждал, будто, выйдя из тюрьмы, немедленно выехал в Берлин, надеясь объясниться и оправдаться, ибо до последнего, мол, верил, что Микоян не оставит его в беде. Но в полпредстве Ерзинкяна заставили долго ждать, и это было воспринято им как дурной знак. Испугавшись, что его задержат и насильственно отправят в Москву на расправу, Ерзинкян в ужасе бежал из полпредства и, охваченный непреодолимым страхом, немедленно вернулся в Хельсинки. Он был настолько одержим манией преследования, что высказывал пожелание вернуться в тюремную камеру, которую считал наиболее безопасным для себя местом.[1372]

Но Ерзинкян, как он уверял, решительно отверг сделанное ему предложение о службе на Центральную сыскную полицию Финляндии. Он даже обратился к министру иностранных дел Антти Вернеру Хацкелю, умоляя о защите «от угроз, произвола и незаконного насилия» со стороны руководителей полицейского ведомства, заставляющих-де его «идти к ним на “работу”». На время Ерзинкяна оставили в покое, и, бедствуя, переезжая с одной жалкой квартиры на другую, влача полуголодное существование, он вернулся к столь любимой им литературной работе, без которой, по его словам, «не мыслил себе жизни». [1373]

А что же «роковая женщина», из-за которой торгпред, собственно, и пошел на преступление? Еще в 1930 г. Эрола познакомилась с талантливым финским виолончелистом и дирижером Тауно Ханникайненом, за которого в 1934 г. и вышла замуж. В 1940 г. супруги уехали в США, где дали более трехсот концертов: сборы шли на преодоление тяжелых последствий «зимней войны». Прожив за океаном более десяти лет, Ханникайнен, являвшийся в 1949–1950 гг. вторым дирижером Чикагского симфонического оркестра, вернулся с женой на родину и возглавил Хельсинкский филармонический оркестр. Эрола пережила как бывшего любовника, так и своего мужа: она скончалась 5 февраля 1974 г. в возрасте почти 81 года…[1374]

12. «Эмигрант-интеллигент из Грузии»

В 1934 г. удача, наконец, улыбнулась и Ерзинкяну: вышла в свет его книга (изданная на финском и шведском языках под псевдонимом «Лорелли», напоминавшем о происхождении автора), в которой в беллетристической форме рассказывалось о приключениях легендарного боевика-экспроприатора Камо (С.А.Тер-Петросяна).[1375] На полученный гонорар Ерзинкян снял приличное жилье, но деньги быстро иссякли: пришлось съехать, и с 1936 г. он вновь довольствовался проходной комнатой в перенаселенной квартире, походившей, по его словам, на «постоялый двор». Смирившись с любопытством соседей к своему кавказскому сундуку, но заподозрив однорукого сожителя квартирохозяйки — «глупой вдовы», в том, что он пускает с черного хода «всякую шваль», включая, наверняка, и «советских агентов», Ерзинкян даже обратился в полицию за разрешением на ношение оружия.[1376]

Самая известная книга невозвращенца, выбравшего для себя на этот раз загадочный, с восточным колоритом, псевдоним «Имам Рагуза», вышла в 1938 г. на французском языке.[1377] Писатель Эдуард Лимонов, который случайно, почти через полвека, прочитал «Жизнь Сталина» в Париже, вспоминал, что книга показалась ему «экстремально интересной», но «в особенности уникальна была та ее часть, где повествовалось о детстве и юности Сталина»: Неизвестный мне автор, спрятавшийся за псевдонимом, отлично знал Кавказ, писал о Кавказе в красочных деталях, а еще лучше знал происхождение Сталина и друзей его детства и юности. Автор утверждал, что мать Сталина — Екатерина — происходила из семьи горских евреев — разносчиков, что отец ее был богатым торговцем, что мать Сталина была выдана замуж за сапожника-осетина, за необразованного пьяницу. Я позвонил в издательство «Файяар» и попытался выяснить у них, кто автор опубликованной в их издательстве полсотни лет назад книги, кто скрывается за псевдонимом «Имам Рагуза». Ответа мне дать не смогли, сказали, что все архивы издательства погибли в период оккупации и Сопротивления и никто в издательстве не знает ничего об «Имаме Рагуза»…[1378]

В период «зимней» войны с СССР все симпатии Ерзинкяна были на стороне Финляндии, но, опасаясь неблагоприятного для нее исхода кампании, он предпринял тщетную попытку нелегально выехать из страны. Задержанный в пограничном Торнио 21 декабря 1939 г., Ерзинкян показал на допросе, что, получив контузию при советской бомбардировке Хельсинки 30 ноября, в тот же день покинул финскую столицу с дружественным ему семейством (у которого последнее время был фактически приживалой) в надежде через Швецию перебраться во Францию. Хотя пограничные власти согласились с тем, чтобы Ерзинкян телеграфировал в дипломатические ведомства Швеции и Норвегии относительно выдачи ему въездных виз, он, не дождавшись ответа, неожиданно вернулся в Хельсинки, где, впав в другую крайность, обратился 2 января 1940 г. к самому верховному главнокомандующему Карлу Густаву Маннергейму с предложением своих услуг по созданию «отдела пропаганды» при его штабе!

Убеждая фельдмаршала в необходимости использовать «грозное оружие отравления ядом разложения» противника изнутри, Ерзинкян объяснял, что для антисоветской пропаганды требуются «другие люди, иные приемы, большие ресурсы и целый штат — вначале до ста человек, из коих 75–80 % из пленных, тщательно подобранных и муштрованных красноармейцев»:

Весь этот аппарат должен быть сосредоточен далеко от фронта, но по железной дороге, в деревне, в одном или двух домах, и работать как военная фабрика по идеологическому яду. Как из хорошего пулемета, Отдел пропаганды должен ежедневно засыпать врага «духовной пищей-пулей», но не грубо, а тонко-умело, учитывая психологию каждой русской губернии, национальности, возраста, семейного положения, etc., etc… Дело очень большое и серьезное, и этот яд — хуже пули. Пуля убивает того, в кого попадает, а яд пропаганды разлагает кругом, если хоть один солдат задет.[1379]

Но услуги Ерзинкяна оказались невостребованными, и в письме, адресованном премьер-министру Рюти, от 2 февраля, он вновь просил защиты от «мести» руководителей Государственной полиции Финляндии[1380], не желающих-де примириться с его отказом «работать» с ними.

В 1941 г. в Хельсинки вышли еще три книги Ерзинкяна, в одной из которых он живописал «московского деспота», в другой предрекал разгром СССР в войне с «Великой Германией», а в третьей, написанной в форме сатирической повести, рассказывал историю «советской коровы»: родив теленка, но, зная, что крестьян, имеющих больше одной «скотины», объявляют «кулаками» и ссылают в Сибирь, бедное животное умирает от горя, ибо очень любит своего хозяина — мужика Ивана.[1381] Впрочем, увидевшие свет книги невозвращенца составляли лишь малую толику им написанного!

В послании новому премьер-министру Эдвину Линкомиесу (профессору-филологу, вчерашнему заведующему кафедрой и проректору университета), от 25 апреля 1943 г., Ерзинкян подчеркивал, что за тринадцать лет своей эмиграции написал «до 45 работ на армянском, грузинском, французском и русском языках — исторического, мемуарного, беллетристического, литературнокритического, театрального характера». Невозвращенец указывал, что в случае его смерти все рукописи, которые он хранит в банковских сейфах, будут переданы в библиотеку Хельсинкского университета, а «когда в Грузии и Армении установится независимая национальная власть, когда падет советский режим на Кавказе», — в университетские библиотеки Тбилиси и Еревана.

Приводя, с короткими пояснениями, внушительный, хотя и неполный, перечень своих «манускриптов», Ерзинкян называл следующие из неопубликованных им сочинений: «Этапы развития общественно-политической мысли на Кавказе с 1800 года, со дня вступления русских войск в Тбилиси, до наших дней» («том первый закончен, следующие пишутся»), «Исторические размышления» (на армянском языке, том первый), «Сталинизм» («критическое исследование», на французском языке»), «Диктатор одной шестой мира» («два тома исторического исследования»), «Как рождался колхоз?» («очерки повествовательного характера»), «Крушение советизма» («публицистический обзор»), «Записки торгпреда» (том первый), «Кавказские новеллы» (два тома), «Тревожные дни», «Скульптор» и «Сельская честь» (пьесы), «Апостол Павел, гражданин Рима» и «Великий идеалист-пессимист» (тома первый и второй задуманной трилогии), «Родная земля» (историческая работа о «языческом периоде Армении»), «Надел или противоречие интересов» (о «жизни крестьянства конца XIX века»), «Миссионер из Осетии» (о «жизни горского народа Кавказа»), «Занятие Тбилиси русскими войсками», «Исторические наблюдения» («из прошлого Кавказа») и «Исторические заметки» (то же), «Гельсингфорсский Совдом» («книга нравов, первая часть»), «Моя родина — Кавказ» («историко-политические этюды»), «Сказки народов Кавказа» и «Новый Кавказ» («сборник статей, составленный специально для Кавказа, куда, — пояснял автор, — я предполагал выехать в случае занятия Баку или Батуми»).

Ерзинкян весьма гордился также своими военно-политическими обзорами, освещавшими положение на Кавказе и вообще в СССР «с точки зрения не-великорусской и не-советской», и, например, похвалялся невозвращенец: Серия из двадцати статей в «Хельсингин Саномат» и «Ууси Суоми», которую я написал во время германского наступления на Кавказ, была настолько необычайно нова, что частное финское телеграфное агентство в тот же день, по появлении статьи, по телефону передавало <ее> в Стокгольм, откуда даже последовал запрос, кто автор этих исключительно обоснованных и осведомленных статей об СССР, Кавказе, Персии и Турции? Я писал не ради денег и не ради имени журналиста, варьируя даже мои литературные псевдонимы (Рагуза, Кавказели, Сумбаташвили, Л.Алварец, Казбекелли и пр.). Работники частного телеграфного агентства подтрунивали надо мной, что на моих статьях их агентство зарабатывает своими передачами за границу больше, чем я, автор, получаю гонорары с финских газет Гельсингфорса.[1382]

Обращаясь весной 1943 г. к премьер-министру Линкомиесу с очередной просьбой оградить его от «мести» руководителей Valtiollinen poliici, Ерзинкян жаловался, что шведское издательство в Хельсинки заключило с ним договор на издание одной его книги и составило проект договора на другую, но в последний момент отказалось от подписания и интересуется, что за конфликт у автора с полицейским ведомством. Ерзинкян объяснял, что за несколько дней до этого его посетил некто Пушкарев — сторонник «единой и неделимой России», бывший «артиллерии капитан», который служит в финской полиции, — и от имени своих начальников вновь сделал ему предложение «работать» с ними. Но, Ерзинкян, как всегда, ответил, что никогда не станет «полицейским агентом», и его решили, мол, «проучить». Понятно, что если сам шеф полиции А.Антони или его заместитель В.Панкко звонят в издательство и говорят о нежелательности появления книг Ерзинкяна, то, пояснял он Линкомиесу:

Получается естественное впечатление, что значит по каким-то «глубокогосударственным» и «высоко-политическим» соображениям Вы, Финляндское Правительство, наложили запрет на издание моих антибольшевистских и прокавказских сочинений — даже чисто художественного характера, как на издание моей книги «Сказки народов Кавказа», в которой я собрал по одной сказке семнадцати кавказских национальностей, одна сказка красивее и оригинальнее другой, обработанные мной литературно-художественно, и с необходимым для скандинавского читателя предисловием об этих семнадцати кавказских народах.

И далее Ерзинкян гордо заявлял:

Я — интеллигент из Грузии, кавказец-армянин, тип совершенно иной формации и совсем другой среды, чем Панкко-Антони думают, чем гг. Панкко и Антони, хотя я — тоже юрист, как и они. И ни голод, ни всякие другие пакости, о которых я здесь умалчиваю, ни даже смерть не могут заставить меня идти на полицейскую службу или делать то, чего я не желаю делать. Я в жизни не имел никакого касательства ни к одной полиции мира, даже на моей родине, когда она была национально-государственно независима и свободна, а мой брат Арамам Ерзинкян был министром внутренних дел Закавказской республики. Ерзинкян указывал, что если бы он примирился с произволом и беззаконием, то остался бы «в Чекаландии на министерских постах» и наверно стал бы «одним из самых-самых видных кремлевских сановников той “кавказской группы”, которая вот уже 17–18 лет управляет СССР». Но, продолжал он с вызовом:

Я не мешаю думать мещанам и идиотам, что я из-за “бабы” или, что еще пикантнее, из-за “денег” мог полезть в драку с чека и отвернуться от большевизма-советизма ради мелких земных благ, когда в моем распоряжении были все земные блага… в масштабе одной шестой мира на территории 21 миллиона километров. Пусть кто что хочет думает и как хочет представляет причины моего отхода и ухода от большевизма-советизма сегодня. Но нет ведь ничего вечного на свете, а тем паче — советская власть. Когда неизбежно падет советский режим и архивы СССР станут доступными научно-историческим исследователям, так по архивам правящей в СССР партии и по архивам чека-полиции со всей ясностью станет очевидным мое презрительное отношение всегда к чекистам всех категорий в самом же СССР (у многих ли хватило бы на это духу) и моя непримиримая ненависть к этому институту самой варварской инквизиции, величаемому очень помпезно «стражей революции». Тогда даже слепые увидят и мещане поймут суть моего конфликта и душевных тяжелых переживаний. Но если я, помимо своей воли и некоторых обстоятельств, о которых не время и не место здесь распространяться, очутился перед выбором между расстрелом и тюрьмой и, естественно, предпочел финскую тюрьму, это вовсе еще не означает, что я бесправное существо…

Но, хотя Ерзинкян особо подчеркивал свою «непримиримую ненависть» к «чекистам всех категорий», из-за «драки» с которыми, мол, и произошел его «уход от большевизма-советизма», еще осенью 1929 г. финская полиция характеризовала торгпреда как «сталиниста и типичного чекиста», который настолько «боится шпионов», что подслушивает под дверью разговоры своих подчиненных и, будучи слишком «нервным», часто выходит из себя, груб и грозит сотрудникам «расстрелом». Да и в жалобах Ерзинкяна на «месть» и «давление» со стороны «гг. Панкко и Антони», по мнению изучившего его полицейское досье исследователя, скорее всего больше преувеличений. С невозвращенцем, действительно, проводили беседы-зондажи, обусловленные каждый раз конкретной военно-политической ситуацией, а в некоторых случаях — по просьбе немецкой стороны (например, в дни так называемой «битвы за Кавказ»), и Ерзинкян проявлял готовность к сотрудничеству, но «по прошествии некоторого времени, как считали в полиции, давало знать его психическое состояние».[1383]

Впрочем, не вызывают сомнений явные симпатии невозвращенца к фашистской Германии, ибо он писал Линкомиесу:

В результате нынешней войны или моя родина, Кавказ, тоже будет национально свободной или Ваша родина, Финляндия, тоже будет растоптана советско-большевистской солдатчиной, как Кавказ сегодня. Третьего положения не дано. Только политические младенцы, никогда ничего не понимавшие в сущности большевизма-советизма, могут думать, что кремлевские бравые ребята-насильники остановятся у Раяйок-Белоострова, что на этот раз они удовлетворятся Выборгом и Ханго, Петцемо и Энзо, — если, не дай Бог, Германия будет разбита.

Считая, что в случае победы СССР никто не сможет «физически» помешать «коварному соседу-варвару» занять «свои границы 1914 года», «растоптать» Финляндию, «да еще идти дальше вглубь Европы и в первую очередь советизировать Германию», Ерзинкян выражал надежду в «победе европеизма над варварством» и освобождении Кавказа от двойного ига — «советско-большевистского» и «московско-великорусского»[1384]. Он еще не знал о гибели любимого сына: защищая родину от гитлеровского «европеизма», секретарь военной прокуратуры 41-й кавалерийской дивизии Capo Ерзинкян погиб 7 января 1942 г. «при исполнении служебных обязанностей на Западном фронте».[1385]

В конце июня 1943 г. германское посольство обратилось за сведениями о невозвращенце в министерство внутренних дел Финляндии, откуда лаконично ответили, что, давая «большую волю фантазии» в своих антибольшевистских сочинениях, Ерзинкян готовится к возвращению на Кавказ и ждет лишь «освобождения» его немецкими войсками.

Но проигранная Гитлером «битва за Кавказ»» и все более намечавшийся перелом в войне в пользу СССР кардинально изменили планы невозвращенца, который вновь, как и в 1939 г., судорожно искал способ, как выбраться из Финляндии. Это стало его идефикс, но, безуспешно добиваясь разрешения на въезд в Германию, Италию, Португалию или, на худой конец, Болгарию, Ерзинкян получил неожиданный отказ на просьбу о продлении своего нансеновского паспорта. Тогда, решив, что ему опять «мстят» за «недопустимую смелость» и нежелание «сотрудничать с Панкко-Антони», Ерзинкян апеллировал к министру внутренних дел Лео Эрнрооту, которому 23 сентября писал:

В эти кроваво-трагические дни Финляндии, когда именно месть, произвол, варварство с дикого востока стучатся во все щели родины трудолюбивого и миролюбивого финского народа и, быть может, многим лучшим сынам Финляндии придется испытать тяжелую долю бездомного эмигранта (я бы хотел, чтобы чаша эта миновала Финляндию), пора понять чиновникам Панкко и Антони, как неуместны в финляндском государственном учреждении, им доверенном Финляндским Правительством, чувства личной мести и желание во что бы то ни было показать, хотя бы отказом мне установленного международного документа, что вот не выдам тебе просто Сертификата д’идантите, так как так желает моя правая нога чиновника.[1386]

После еще одного послания на имя президента Рюти, от 25 сентября, с угрозой покончить жизнь самоубийством (!) и нового письма министру Эр-нрооту, от 30 сентября, Ерзинкян все-таки добился продления своего паспорта на полгода, что, впрочем, не помогло ему с получением заветных виз и выездом из Финляндии. Но в 1944 г. вышла в свет еще одна книга невозвращенца: «Кавказ — моя родина»[1387] и Ерзинкян, которому пошел уже седьмой десяток, встретил новую… любовь!

Молодая финская шведка Йота Фьелл (Gota Fjall), изучавшая литературу, социологию и языки в Хельсинкском университете, после смерти отца служила на почте, куда с января часто заходил Ерзинкян: считавший, что большевики «проглотят и растопчут» Финляндию, он пересылал в Женеву какие-то рукописи, опасаясь за их сохранность ввиду советских бомбардировок. Как-то Ерзинкян пришел на почту с пачкой своих книг, одну из которых, очень смущаясь, подарил Йоте, написав ей на первой странице: «Один человек любит Вас, как розу. Но роза — только на один день, а Вы — навсегда». Накануне 1 мая они снова встретились на улице, и галантный кавказец преподнес девушке ландыши. «Мы гуляли в лесу, — вспоминал Йота. — Он рассказывал мне о своей семье и детях. “Вы кажетесь таким счастливым”, - заметила я. “Нет, — сказал он, — мне очень грустно. Я счастлив лишь тогда, когда рядом с вами”»[1388]. И, несмотря на большую разницу в возрасте, а Ерзинкян был на 32 года старше, Йота приняла его предложение руки и сердца. Добрая религиозная идеалистка-бессребреница, она считала, что должна посвятить жизнь, стать опорой этому одинокому, много пережившему и, как ей казалось, очень настрадавшемуся человеку, который так нуждался в ее заботе и внимании…

Поскольку Ерзинкян страшно боялся, что после выхода Финляндии из войны его выдадут советским властям, 21 августа он вновь написал министру внутренних дел. Невозвращенец предупреждал, что если не будет «эвакуирован из Финляндии», а будет «хладнокровно и вероломно оставлен из мести и для мести… своим врагам», то это станет «единственным примером в политических анналах Европы, когда интеллектуал фактически отдается государством и его полицией большевистским палачам, чтобы быть расстрелянным». В другом послании, от 4 сентября, — а накануне правительство Финляндии заявило о разрыве с Германией и прекращении военных действий по всему фронту, — Ерзинкян вновь умолял о разрешении ему выехать из страны, подчеркивая, что копии своего письма министру отправил президенту Международного комитета Красного Креста М.Хуберу и ректору Женевского университета Э.Бабелю.[1389]

* * *

Именно в Швейцарии укрылся от большевиков и другой сочувствовавший нацистам «эмигрант-интеллигент из Грузии» и тоже невозвращенец — крупный писатель, драматург, поэт, эссеист и литературный критик Григол Робакидзе. Уроженец прославленного своим вином имеретинского села Свири Кутаисской губернии, сын пономаря и простой крестьянки, Робакидзе окончил духовную семинарию в Кутаиси, в 1902–1906 гг. учился на философском факультете Лейпцигского университета, ав 1910–1914 г. — на юридическом факультете Юрьевского университета. Лидер и теоретик объединения грузинских поэтов-символистов «Голубые роги», Робакидзе являлся одним из основателей Союза писателей в Тифлисе и членом редколлегии газеты «Сакартвело», преподавал в университете, а в 1919 г. в качестве секретаря делегации Грузинской демократической республики участвовал в Парижской мирной конференции.'[1390]

Заведуя в 1921–1925 гг. отделом искусства Наркомата просвещения Грузинской ССР, писатель стал известен за рубежом благодаря своему роману «Змеиная кожа», изданному в 1928 г. в Германии с предисловием С.Цвейга[1391]. Шумный успех сопутствовал и драме Робакидзе «Ламара», показанной Сталину в июне 1930 г. на Всесоюзной олимпиаде национальных театров и искусства народов СССР. Но, выехав в 1931 г. в Берлин для организации гастролей театра имени Шота Руставели, писатель стал невозвращенцем, а в 1933 г. опубликовал свой роман «Убиенная душа»[1392], в котором, указывая на «демоническую силу» Сталина, замечал: «В истории человечества не было диктатора, который бы сосредоточил в своих руках такую ничем и никем неограниченную власть». Подчеркивая, что Сталин «удалился от Бога и взрастил себя для преступного самовластия», а в его характере есть «зачаток чего-то чужеродно злого», Робакидзе предрекал, что культ «чудесного грузина» не обойдется без кровавых жертвоприношений.[1393] Причины зарождения сталинской деспотии анализировались писателем и в его романе «Хранители Грааля»[1394].

Но, увы, прозорливость и талант Робакидзе[1395] оказались бессильны перед гипнозом нацистской пропаганды! Очарованный «воплощением сверхчеловеческой природы» в «демонических» диктаторах фашистской Европы, Робакидзе написал брошюру «Адольф Гитлер. Взгляд иностранного писателя» [1396], которая настолько понравилась Геббельсу, что была включена в список партийной литературы и выдержала не менее четырех изданий. Получив заказ на аналогичный опус об итальянском дуче, Робакидзе выдал на-гора еще одну апологетическую книгу — «Муссолини. Отмеченный солнцем»[1397]”, переизданную под названием — «Муссолини. Взгляд с Капри»[1398].

Рассчитывая, как и Ерзинкян, на помощь Гитлера в деле освобождения Кавказа от большевистских «аннексионистов», Робакидзе участвовал в деятельности коллаборационистских «Грузинского национального комитета» и «Союза грузинских традиционалистов» и благословлял на подвиг солдат из так называемого Грузинского легиона, сформированного из числа военнопленных и эмигрантов для участия в боевых действиях на территории СССР в рядах вермахта. Прожив в нацистском Берлине до конца войны, Робакидзе «прозрел», но — слишком поздно: в апреле 1945 г. он бежал в Швейцарию, где, забытый и одинокий, скончался 19 ноября 1962 г. в одной из женевских клиник.

* * *

Поскольку 15 сентября 1944 г. Финляндия объявила о состоянии войны с нацистской Германией, а четыре дня спустя подписала соглашение о перемирии с СССР, Ерзинкян понял, что надо спешить. Выехав на север, он ночью переправился на лодке через пограничную реку Торнео и сдался шведским властям. Позже, в новелле «Вавилон у Полярного круга», Ерзинкян напишет о том поистине вавилонском смешении языков, которое наблюдал в бараке для интернированных, ибо, помимо русских, белорусов, карелов, казахов, киргизов, узбеков, украинцев и эстонцев, в нем жили также немцы, поляки, сербы, словенцы, финны, французы и т. д.

Вскоре Ерзинкяна отправили в городок Сала, где располагался лагерь для «русских беженцев», в основном — из Прибалтики, общая численность которых в Швеции к началу декабря 1944 г. составляла уже около 25 тыс. человек[1399]. Официально зарегистрировав 19 февраля 1945 г. свой брак с Йотой, приехавшей к нему из Хельсинки, Ерзинкян получил разрешение обосноваться в старинном университетском городе Упсала, где молодожены поселились в крохотной однокомнатной квартире. Недолгое время Йота работала продавщицей универмага в Стокгольме, и Ерзинкян, выезд которому из Упсалы запретили, каждый вечер встречал жену на железнодорожном вокзале. Но после неудачных родов Йота заболела, после чего ее и мужа спасало лишь мизерное пособие по безработице.[1400]

Хотя молодой семье не хватало денег порой даже на бумагу для литературных занятий Ерзинкяна, в 1945 г. увидели свет еще две написанные им книги — «Сталин и Советский Союз»[1401] и «Сказки народов Кавказа»[1402], вышедшие под псевдонимами соответственно «Арсен Асатиани» и «Имам Рагуза». Ерзинкяна считают также «спасителем» богатейшего архива выдающегося армянского филолога Норайра Бюзандаци, рукописи которого, сваленные и заброшенные на четверть века в подвале библиотеки Гётеборгского университета, были перевезены в 1947 г., по инициативе невозвращенца, в Упсалу, где он в течение многих месяцев бескорыстно разбирал и обрабатывал их: наиболее ценные труды ученого были пересняты, а микрофильмы отправлены в научные центры Армении и США.[1403]

В послевоенные годы, используя псевдоним «Сурен Лорелли», Ерзинкян активно сотрудничал в армянских просоветских изданиях, выходивших в Иране, Ливане, США, Турции, Франции и других странах, в частности — тегеранском журнале “Агрі”[1404], нью-йоркском “Norgir”[1405]’, бейрутском “Ani”[1406]и т. д.[1407], для которых писал, главным образом, о скандинавской литературе или делал переводы художественных произведений. Но, хотя Ерзинкян, как вспоминала Йота, по-прежнему верил в ленинские идеи, его жизнь всегда оставалась «полулегальной»: невозвращенцу повсюду мерещились советские «агенты», он боялся покушения или похищения, был подозрителен и по-прежнему жаловался на «месть» врагов. «Сердитый человек», как отзывался о старике один из знавших его армян-эмигрантов…

Беспокоясь о судьбе своих литературных и мемуарных работ, которые считал весьма ценными и значимыми для потомков, Ерзинкян передал их на хранение в университетскую библиотеку в Упсале, но, узнав, что в каталоге указана его настоящая фамилия, страшно разволновался. Он считал, что, обнаружив, где находятся его рукописи, агенты КГБ, несомненно, мол, сделают попытку выкрасть или уничтожить их! Поэтому все свои неопубликованные работы и шесть увесистых пачек личной переписки Ерзинкян переслал из Швеции в Норвегию — в университетскую библиотеку в Осло, запретив всякий доступ к своему архиву в течение 25 лет и строго-настрого приказав жене не рассказывать никому, где он хранится.[1408]

Правда, в конце жизни «Сурен Лорелли» изменил свойственной ему осторожности и, воодушевленный разоблачением сталинского культа личности, раскрыл свою настоящую фамилию в статье «Почему я не вернулся на родину», которую написал, мол, еще в 1934 г., но, объявленный «смертником» в СССР, не решился тогда на ее публикацию. Лишь четверть века спустя, в 1959 г., существенно исправив или, скорее, переписав статью, автор передал ее в издававшийся в Бостоне армянский ежегодник «Пайкар» («Борьба»).[1409]

Ерзинкян объяснял[1410], будто все его злоключения начались из-за острого конфликта с резидентом ОГПУ в Финляндии «Смирновым», безуспешно пытавшимся навязать ему коррупционную схему реализации советских нефтепродуктов, то есть по заниженной цене через подставное лицо, которое, перепродавая их, будет делиться прибылью. Резко отказав чекисту, торгпред нажил себе заклятых врагов в ведомстве Ягоды, которые, горя желанием; «отомстить», воспользовались-де знакомством Ерзинкяна с «одной финской; музыкальной семьей» и обвинили его в «контрреволюционных» связях!

Но после успешного прохождения в Москве партийной чистки Ерзин-кяну предложили, мол, на выбор должности ректора одного из столичных вузов, торгпреда СССР в Италии и даже члена редколлегии «Правды»! Взяв отпуск, он думал, что проведет его в Хельсинки и вернется в Москву, но вероломные чекисты не оставляли свои гнусные козни. Тогда Ерзинкян понял, что возвращение на родину означает для него «просто быть изгнанным в Самару» (?), как якобы угрожали ему на Лубянке перед возвращением в Финляндию, ибо, сетовал он, мог ли кто-то предположить, что наследие ленинского гения приберет к рукам «неуч»-семинарист Сталин, которому даже его ближайшее окружение дало меткое прозвище «вышибала»!

Поэтому, несмотря на безграничные душевные страдания, вчерашний торгпред решил, что не поедет в Москву. «Жалею ли я, — с чувством писал Ерзинкян, — о своей борьбе против беззакония, мошенничества, растрат, обмана, грабежей Ягоды и его «резидентов», борьбе, которая слишком дорого мне стоила. Нет! Никогда! Трижды нет…» Но, уверяя, будто стал невозвращенцем только благодаря своей принципиальной борьбе с «ягодизмом, расцветшим при сталинизме», и даже со «сталинизмом», Ерзинкян ни словом не упоминал о собственной криминальной истории!

Просиживая дни и ночи за кухонным столом (другого в их тесной квартирке в Упсале просто не было), исписывая страницу за страницей, старый Ерзинкян мучительно вспоминал перипетии своей долгой и запутанной жизни и, оправдываясь, противореча самому себе, смешивая по обыкновению правду и домысел, вновь и вновь искал ответы на мучившие его вопросы. Кем он стал? Почему оставил любимую родину и детей? В чем смысл его жизни? И кто вспомнит о нем и принесет цветы на его могилу?

Называя себя «сталинским торговцем нефтью», отвечавшим якобы за весь ее экспорт (!), Ерзинкян не скрывал, что, преисполненный осознанием важности своей миссии, был слишком резок, нетерпим и самоуверен. Уволив половину служащих торгпредства в Финляндии и не позволив чекистам заниматься контрабандой нефти, антиквариата и спиртных напитков, он вызывал общую ненависть к себе, но, облеченный доверием Сталина и Микояна, чувствовал себя не травой, покорно склоняющейся к земле под тяжестью проезжающего по ней колеса, а…«сверхчеловеком»!

Ерзинкян признавался, что, безрассудно влюбившись в «потрясающую» женщину — оперную певицу, был действительно счастлив и почти сходил с ума, наслаждаясь ее голосом, красотой, ароматом духов и сигарет. Он вспоминал, что «ревновал ее ко всем, даже к музыке» и, опьяненный любовью, чувствовал себя «необузданным, бесстыдным, легкомысленным». Для женщины своей мечты Ерзинкян был готов абсолютно на все, и, хотя, зная о ее финансовых проблемах, видел и понимал, что с ней в его жизнь вошли долги и сомнительные друзья, не внимал никаким предостережениям и слепо шел в уже расставленную для него ловушку…

Бывший торгпред умер 20 декабря 1963 г. в возрасте 82 лет: его похоронили в Упсале по церковному обряду, как он — некогда воинствующий атеист! — и просил. В кладбищенской «Часовне тишины» священник читал третью главу «Второго послания к Коринфянам» святого апостола Павла, звучали шведские псалмы, музыка Баха и Шопена…[1411]

После кончины мужа Йота работала помощницей сиделки в университетской больнице и давала уроки шведского языка для иммигрантов, наотрез отказываясь брать с них деньги. В 1994 г. за свое бескорыстие она удостоилась «премии солидарности», которую ей торжественно вручили муниципальные власти Упсалы, и на полученные деньги в память о муже издала сборник из 24 кавказских сказок, в том числе 3 армянских[1412], перечислив всю выручку от продажи книги в фонд помощи беспризорным детям. После этого о невозвращенце, оказавшемся к тому же первым армянином, поселившимся в Упсале, и его благородной жене-альтруистке был снят почти часовой документальный фильм «Её армянский принц» (рабочее название — «Сурен»), демонстрировавшийся по шведскому телевидению и на международных кинофестивалях.

Но знакомство с судебными материалами и полицейским досье Ерзинкяна стало настоящим шоком для старой женщины, ибо, прожив с мужем почти двадцать лет, она ничего не знала ни о его темном прошлом, ни о любовнокриминальной связи с оперной дивой. Обвиняя певицу в финансовых махинациях за спиной торгпреда, вдова не могла поверить, что ее Сурен был «обманщиком» или «преступником»! «За кого я вышла замуж? — мучила себя Йота. — Кто он? Я не знаю…»[1413] Йота умерла в 2002 г. в возрасте 89 лет, но противоречивая фигура Ерзинкяна и по сей день вызывает ожесточенные споры[1414].

Кто он?

Один из выдающихся представителей армянской интеллектуальной элиты XX века, внесший значительный вклад в развитие национальной культуры? Талантливый беллетрист, драматург, историк, литературовед, мемуарист, публицист, филолог, который, называя себя «кавказским интеллигентом», гордо заявлял: «Я родился журналистом-писателем и умру литературным тружеником»?

Или — бесстрашный разоблачитель «большевизма-советизма» и ненавистной ему «Чекаландии»? Деятель кавказского национально-освободительного движения, боровшийся против, используя его лексику, московского «империализма», «царско-советского великорусского захватничества» и «мрака славянства-азиатщины»[1415]?

Или — партийный начетчик, беспринципный авантюрист, неудачливый мошенник, посредственный литератор и ловкий мистификатор, написавший «экстремально интересную» книгу о Сталине, которого лично едва знал? Предатель-невозвращенец, мечтавший о победе гитлеровского «европеизма» и лишь по воле обстоятельств не ставший пособником нацистов?

Или все-таки — оступившийся идеалист-бессребреник? Непонятый правдолюб с изломанной судьбой? Изгнанник, потерявший родину и обожаемых детей? Грешник, отвернувшийся в своей гордыне от Бога и нашедший его на смертном одре? Жертва своего жестокого времени…

Глава 8

«ТРЕТЬЯ ЭМИГРАЦИЯ»: PRO ЕТ CONTRA

(Невозвращенцы и русское зарубежье)

1. Группы «Борьба» и «Воля Народа»

Несмотря на угрозу смертной казни, поток невозвращенцев все увеличивался, и у них даже появился свой печатный орган: «под редакцией бывшего члена центрального исполнительного комитета УССР Г.З.Беседовского» (и на деньги его приятеля В.П.Боговута-Коломийцева) в апреле 1930 г. вышел в свет первый номер парижского журнала «Борьба», который открывался лозунгами: «Жить свободными или умереть в борьбе»[1416] и «Да здравствуют свободные советы!»[1417]. В сообщении «От редакции» объявлялось, что журнал «предназначается исключительно для советского Союза», хотя, мол, «некоторое количество экземпляров будет пущено в продажу за границей из соображений информационного характера»[1418].

Таким образом, «пофлиртовав» с А.Ф.Керенским и П.Н.Милюковым, честолюбивый Беседовский организовал собственную политическую группу и, решив для себя вопрос — «реформа или революция?», с присущей ему страстью призывал теперь к насильственному свержению «сталинской диктатуры», к «третьей революции». А ведь еще недавно он писал, что бороться за «демократизацию» советского государства — «это вовсе не означает начинать вооруженное восстание»[1419], и, выступая 15 ноября 1929 г. на собрании «Дней», говорил: «И я во всяком случае не считаю, что на данной тактической стадии формой борьбы может быть восстание. Борьба начнется с других стадий и прежде всего с массовой пропаганды по линии непосредственных экономических интересов широких масс»[1420].

Но в редакционной статье первого номера своего журнала Беседовский призывал именно к вооруженной борьбе со «сталинской деспотией», обращаясь, главным образом, к миллионам разоренных крестьян, столкнувшихся с восстановлением «крепостного права со всеми его ужасами, бесправием, кровавым насилием, диким произволом тысяч и тысяч чиновников нового всероссийского помещика». Подчеркивая, что «не было в мире другого народа, который можно было бы обмануть с такой легкостью, как обманывали раньше и обманывает теперь Сталин русского мужика», поверившего в провозглашенную-де «всерьез и надолго» новую экономическую политику, Беседовский намеренно примитивно объяснял читателю, что все изменилось после смерти Ленина. Сделав из его трупа «мощи и выставив их на Красной площади», Сталин «успел спрятать» ленинское завещание, в короткий срок «круто повернул назад от политики уступок крестьянству», разными хитростями собрал власть в своих руках и «правит теперь страной также самодержавно, как правили раньше цари».[1421]

Поэтому, хотя борьба с новоявленным «самодержцем» должна начинаться с требования «прекращения диктатуры одной партии над страной», права свободного избрания в советы и возвращения земли, отобранной в колхозы и совхозы, но, подчеркивал Беседовский, «там, где начинаются волнения и беспорядки в красной армии, там крестьянство должно восставать поголовно, брататься с красноармейцами, вместе с ними брать оружие из военных складов, наступать на ближайшие города, захватывать их и выбирать свободные советы, которые будут руководить крестьянством в дальнейшей борьбе со сталинскими помещиками». Передовая убеждала читателя, что «там, где затронуты народные права, все средства хороши», и демократическая Россия не только поблагодарит тех, кто поможет освободить ее от «сталинской диктатуры», но и «простит им все прегрешения, вольные и невольные, все проступки, все жестокости». Казалось, Беседовский оправдывался…

В другой его программной статье — «Наши тактические задачи» — говорилось, что сталинское руководство, проводя «систему военно-феодальной эксплуатации крестьянства», поставило себя «в положение нового татарского хана», а всю партию и часть рабочего класса превратило в «новых баскаков, рыщущих в поисках грабежа крестьянского хлеба», причем «тупой диктатор Сталин вместе с кучкой окружающих его беспринципных карьеристов, прожженных негодяев и трусливых болтунов имел смелость назвать всю эту систему ограбления крестьянина “социализмом”». Беседовский выражал уверенность, что начинающаяся борьба с деспотией, перерастая рамки реформы, «превращается в революцию», аграрную и социальную, под лозунгом требования «свободных советов», и «вооруженная сила страны, красная армия, которую еще не успели превратить в преторианскую гвардию деклассированного сброда, не может не стать на сторону поднимающихся масс».[1422]

* * *

Первый номер журнала «Борьба» включал также статью Беседовского «Внешняя политика новой России» и изложение его выступления в прениях на собрании «Дней» 28 марта, заметку о раскаявшемся «эмиссаре троцкистов»[1423] в Париже С.М.Харине, рубрики «Нам пишут из России» и «Информация». Из последней выяснялось, что обосновавшиеся в Бельгии невозвращенцы тоже сорганизовались в «группу бывших членов ВКП, ставших на платформу активной борьбы со сталинизмом под лозунгом “Российская Демократическая Республика”»[1424]. Правда, длинное название было передано «Борьбой» не совсем точно и вместо «сталинизм» следовало читать «большевизм».[1425] В выписке из протокола заседания бюро бельгийской группы, за № 4 от 3 апреля, говорилось, что она «комплектовалась и комплектуется, главным образом, из бывших коммунистов-оппозиционеров, работавших в СССР нелегально против актуальных большевиков-сталинистов», и «стала на почву интегрального народовластия, опираясь исключительно на революционную демократию, находящуюся в пределах СССР». Все ее слои охвачены-де «единодушным неукротимым возмущением против ига большевиков», но «совершенно отрицательно относятся как к прошлому дореволюционному статус-кво, так и ко всякого рода попыткам и стремлениям к реставрации, ярко наблюдаемым особенно среди правового крыла эмиграции и некоторой части левых республиканцев и демократов, маскирующихся термином “непредрешенства” и лозунгом так называемой “национальной борьбы”, которая, по существу, является не чем иным, как фашизмом, переносимым на русскую почву»[1426].

Считая эмигрантские организации и их лидеров «чуждыми современным истинным политическим задачам и целям революционной Российской демократии», бюро «группы бывших членов ВКП» предлагало тем из своих членов, которые еще работают в советских организациях в СССР и за рубежом, «стараться оставаться на местах, чтобы способствовать уничтожению власти большевиков для передачи всей полноты власти в руки народа в лице его учреждений, составленных на основании свободных, равных, тайных и всеобщих выборов». Под протоколом стояли подписи «председателя бюро» некоего А.И.Болдырева, состоявшего-де в ВКП(б) с 1910 г. и отрекомендовывавшегося «бывшим секретарем Смоленского губкома партии и бывшим членом Реввоенсовета 6-й армии», и «секретаря — член бюро» Е.В.Думбадзе, который действительно являлся «бывшим сотрудником Константинопольского торгпредства и бывшим комиссаром дивизии 11-й Красной Армии, бывшим членом партии ВКП(б) с 1918 г.», исключенным из нее за участие в левой оппозиции.

Но, выделив место на «своих столбцах» для выписки из протокола бельгийской группы, редакция «Борьбы» подчеркивала, что считает ошибочным «огульное отрицание революционной роли всех эмигрантских республиканских и демократических группировок и их вождей», с чем «брюссельские» невозвращенцы поспешно согласились, оправдываясь тем, что их неправильно поняли. «Борьба» также раскритиковала выдвигаемый ими лозунг о созыве Учредительного собрания, полагая, что народные массы должны сначала пройти через стадию превращения советов в «свободные», то есть ликвидировать диктатуру ВКП(б) и обеспечить демократическое формирование органов управления снизу доверху. Поясняя основные положения своей программы, Беседовский заявлял:

Мы — за революционное превращение теперешней деспотической формы московского правительства в народно-демократическую республику. Мы — за полное хозяйственное раскрепощение крестьянских масс, за свободу торговли, за полную свободу деятельности профессиональных союзов. Мы — за широкую государственную поддержку кооперации, группирующей вокруг себя мелкое крестьянское хозяйство деревни и мелкого и среднего кустаря и промышленника в городе. Мы — за государственное регулирование крупной промышленности. [1427]

В том же месяце бельгийская группа невозвращенцев реорганизовалась ни больше ни меньше как в «политическую партию» под звучным названием «Воля Народа». Но ее программа, утвержденная 4 мая на партийном съезде, состояла всего из двух пунктов: во-первых, «борьба всеми доступными революционными средствами против большевизма до полного свержения его ига»; во-вторых, «созыв Всенародных Собраний по числу республик, входящих в СССР, на основе всеобщего, равного, прямого и тайного голосования», которые «сами решают вопросы о взаимоотношениях с другими национальностями и о характере и форме правления».[1428]

В съездовском протоколе указывалось, что «Воля Народа» является организацией «конспиративной, почему и ее активный аппарат также законспирирован в необходимых частях», а членами ее «могут быть все российские граждане, принимающие программу партии и обязующиеся подчиняться ее директивам». Избранному съездом исполнительному комитету, наделенному правом кооптации дополнительных членов, поручалось установление точного порядка и правил приема в «партию», широкое распространение ее программы «с необходимыми декларативными дополнениями и информацией» и издание своего печатного органа, который так и не увидел свет.

В обращении «Ко всем российским гражданам», переправленном исполкомом «Воли Народа» в Париж, указывалось, что «основным ядром» партии являются «советские граждане», которые в прошлом занимали в СССР «более или менее ответственные посты» и входили в ВКП(б), так как именно в ней они «чаяли найти выход своему искреннему стремлению работать для российской демократии, то есть для народа в широком значении этого всеобъемлющего слова», во имя «человеческой свободы, равенства и всеобщего благоденствия». Увы, надежды, возлагавшиеся на компартию и ее «детище», советское правительство, не оправдались: они превратили страну «в одну сплошную тюрьму, где томятся в ожидании ссылок и нередко казней сотни и тысячи российских граждан», а «те, кто не сидит по тюрьмам, окруженные сетью шпионов и провокаторов, не выходят из вечного трепета за себя и своих близких»:

Предательство во всех видах, как змея, вползло в жизнь российского гражданина. Переполнены тюрьмы. Забиты жертвами концентрационные лагеря. Забиты ссыльными самые глухие медвежьи углы. Нет ни свободы слова, ни свободы мнения, ни свободы совести, и всякое, даже самое отдаленное, проявление этих свобод варварски карается, без суда, по произволу Политбюро и его прислужника — ГПУ. Наша демократия, вся в своем многоликом целом, задыхается в цепях рабства, в которых держат ее большевистские опричники.

Но не лучше обстоит и в отношении чисто хозяйственном. Страна наша обращена в юдоль скорби, жители ее — в нищих рабов. Рабочие, прикрепленные суровыми мерами к своим заводам и фабрикам, бедствуют и голодают, едва-едва сводя концы с концами на свою низкую заработную плату, отягощаемую еще произвольными удержаниями не весть на что. Рабочие живут в холодных, сырых и душных помещениях, переполненных до отказа. Советская власть деморализует их. Она вырывает лучшие слои их, обращая на службу себе и превращая их в бюрократов. Она науськивает рабочих в лице тех из них, кто состоит в коммунистической партии, на крестьян, направляя их в деревни для проведения там наиболее ненавистных крестьянству мер. Она вооружает рабочих против крестьян и последних против рабочих, т. е. натравливает брата на брата, сея меж ними рознь и вражду. Попытки рабочих протестовать подавляются с холодной свирепостью.

Еще хуже положение крестьянства. На него «рабоче-крестьянское правительство» смотрит как на рабочий скот, призванный служить только интересам советской бюрократии. Крестьянин лишен возможности правильно вести свое хозяйство. Он не может распоряжаться своим трудом. Он не может создавать свои сельскохозяйственные планы. У него нет уверенности, что его урожай по капризу советских диктаторов не будет отнят, что его скот не будет реквизирован. Над крестьянином проделывают самые глупые и жестокие опыты, ломая его жизнь, его хозяйство, обращая его в нищего, выгоняя его из отцовского дома, из его усадьбы, обрекая его на жизнь впроголодь и даже на полный голод. Большевики и их власть являются для русского мужика истинным мамаевым нашествием. И знаменитые колхозы представляют собой не что иное, как наивысшую утонченную форму издевательства над нашим исконным кормильцем-поильцем.[1429]

Неудивительно, подчеркивалось в обращении, что лица, «пошедшие служить не за страх, а за совесть народу» и осознавшие, что они служат отнюдь не ему, а только деспотической группе, превыше всего ставящей собственные эгоистические интересы, «переходили в оппозицию или просто бежали», — «не только для спасения своей шкуры, нет, но, главным образом, для того, чтобы, порвав с большевистской властью, всеми силами бороться против того зла, которое несет собой Родине в ее целом и всему миру большевизм». В отношении же того, почему группа бельгийских невозвращенцев не вошла ни в одну из существующих за границей эмигрантских организаций, а учредила собственную партию, в обращении говорилось следующее:

«Воля Народа» стоит на позиции резко отрицательного отношения как к прошлому дореволюционному строю (царскому), так и ко всякого рода явным и замаскированным стремлениям к его реставрации (т. е. восстановлению) как в целом, так и в отдельных частях его. Такая наша позиция разделяется и всеми революционными слоями российского народа, боровшимися против ига большевизма у нас на родине. Мы упомянем несколько эмигрантских печатных органов, около которых группируются определенные общественные силы.

1) «Возрождение», 2) «Общее Дело», 3) «Борьба за Россию», 4) «Руль» и 5) «Россия и Славянство» — представляют собой в общей сложности (с известными оттенками) политические группы, которые, явно или прикрываясь стыдливыми фиговыми листками, стремятся насильственно навязать освободившемуся от ига большевизма российскому народу или самый махровый монархизм или явную диктатуру с «благожелательным диктатором» во главе. Эти организации, которые все мы относим к правым партиям, откровенно призывают к интервенции (т. е. нашествию на нашу Родину иностранцев), к реваншу (мести народу за грехи большевизма), восстановлению власти помещиков и пр. Конечно, нам с ними не по пути.

«Социалистический Вестник», возглавляемый Даном и Абрамовичем, является партийным органом социал-демократической партии (меньшевиков), которая, увы, ничему не научилась за 12 лет, прошедших со времени уничтожения монархии. Правда, она стоит по традиции, очевидно, на почве борьбы с большевизмом, но определенно проповедует классовую борьбу или, что то же, новую гражданскую войну, новое братоубийство. Иными словами, она ведет к разделению демократии на два лагеря, что естественно приведет к политическим гонениям, новым чрезвычайным комиссиям, новым ГПУ и прочим «благам», преподнесенным нашей Родине большевистской диктатурой! Нам с ними не по пути!!..

Газета «Дни», группирующая около себя социалистов и демократов разного толка с печальной памяти господином Керенским во главе, явившимся ангелом смерти для великой, освободившейся было от пут монархии, российской демократии, стоит на почве отрицания большевизма. Но, тоже ничему не научившись за эти 12 лет, «Дни» путаются и барахтаются в сетях того же большевизма, настаивая на признании советского (т. е. большевистского) строя иностранными державами, поддерживания с советским правительством дипломатических отношений и пр. И, что самое главное, спасение г-н Керенский видит в сохранении в освободившейся от ига большевизма России советской системы! Нам с ним не по пути!!!

Остается организация РДО (Республиканско-Демократическое Объединение), возглавляемое газетой «Последние Новости». РДО стоит на почве неукротимой борьбы против большевистского ига до полного его уничтожения. Но РДО заранее навязывает российскому народу определенную форму правления.

Рассматривая единомышленников Милюкова как «возможных союзников для совместной борьбы за свержение большевистского ига, но не дальше», исполком партии «Воля Народа» заявлял, что не берет на себя «смелость навязывать освобожденной российской демократии (со всеми входящими в нее национальностями) ту или иную форму правления». Поэтому единственный положительный пункт программы «Воли Народа» сводится к движению за созыв всенародных собраний, то есть партия возьмет на себя «лишь работу по созданию тех учреждений, которые одни только правомочны свободно высказать свою великую волю, свое безапелляционное “Так хочу и да будет так”».

Призывая в партийные ряды «всех, кому дорого народное дело», и кто стремится к свержению «ига большевизма», превратившего Россию «в страну крепостных крестьян и рабочих и несущего ту же угрозу всему миру», обращение исполкома «Воли Народа» заканчивалось высокопарным призывом; «Да сгинет мрак и да здравствует свободная истинная воля великого народа!!!»[1430]

* * *

Переход в июне 1930 г. на сторону «народной революции» еще одного партийца, Н.П.Крюкова-Ангарского, группа «Борьба» расценила как событие, которое ставит «во всем объеме вопрос о политическом “невозвращенстве” или о третьей, “советской”, эмиграции», о чем говорилось в передовой очередного номера журнала:

Многим еще кажется, что наша борьба, направленная к тому, чтобы уничтожить новое самодержавие, уничтожить величайший позор гнуснейшего в истории маскарада, может повредить красную мантию коммунистической идеи, идеи уничтожения эксплуатации человека человеком. Обаяние этой идеи мешает ослепленным видеть ту отвратительную помойную яму, ту неслыханную уже давно, с момента уничтожения крепостного права, эксплуатацию трудовых масс. Это ослепление мешает им понять, что в отношении правительства Сталина единственно правильной линией борьбы является борьба революционными методами, не останавливающаяся перед самыми острыми средствами. Интересы трудящихся масс, залитых кровью, изнемогающих в крепостных хозяйствах — коллективах, на крепостных фабриках и заводах Сталина и Ко, требуют этой тактики, освящают ее, дают ей высшее моральное оправдание.

Мы не хотим крови. Мы предпочли бы эволюционные методы борьбы. Но перед нами зарвавшаяся шайка негодяев, преступников и тупоумных фанатиков. Она крепко держится за власть, не желает передавать ее, через демократизированные советы, в руки народных масс. И мы считаем своим правом звать к революционной борьбе с этой шайкой всеми средствами и мерами, какие находятся в распоряжении народа и Красной армии. Каждый лишний год владычества сталинского самодержавия влечет за собой сотни тысяч, миллионы человеческих жертв и дальнейшее разрушение народного хозяйства. Революционная борьба потребует их в десятки, сотни раз меньше. И мы считаем своим нравственным правом, вопреки всяким крикам оттуда, из сталинского окружения, и отсюда, из среды сталинских подголосков и последних выродков черносотенной стаи, звать к этой революционной борьбе с угнетателями, единственному, оправданному историей и человеческой моралью, насилию.[1431]Важнейшей задачей «третьей эмиграции» объявлялась «работа по разложению аппарата сталинского государства» и «перелому психологии народных и партийных масс» путем разъяснения им необходимости использовать в борьбе с деспотией любые методы, вплоть до вооруженного восстания. Кроме того, говорилось в статье, «третья эмиграция» должна «сделаться мостом между демократическими кругами советской России и левым флангом старой эмиграции»:

Между нами и ими в прошлом немало расхождений, немало борьбы, немало взаимных обид и расчетов. Но это в прошлом, для историков. Интересы народной революции и встающих перед ней перспектив требуют изживания и этих расхождений и того взаимного непонимания, которое не могло не возникнуть после длительного периода изгнания. Когда исчезнут последние следы этого непонимания, тогда можно будет с полным правом утверждать, что народная революция против сталинского самодержавия — синтез двух революций, февральской и октябрьской.

При этом «Борьба» презрительно отзывалась о лидерах «правой оппозиции» в ВКП(б), к которым относила ее «высокопоставленных “вождей”, вроде Рыкова, Томского, Бухарина, а особенно — мелких и жалких лакеев и предателей, Зиновьева, Каменева и Ко», озабоченных, в основном, «перераспределением влияния внутри партийного аппарата». Беседовский клеймил их «прожженными аппаратчиками, трусами, подхалимами и карьеристами», желавшими-де «использовать оппозиционную массу в качестве орудия для дворцовой революции». Но, мол, «стоило сталинскому ГПУ реально показать им Нарымские болота, как от всей их храбрости и мужества остались лишь пустые слова, которые они поспешили сами же аннулировать, восхваляя правоту и твердость тупоумного диктатора со всеми его Кагановичами».[1432]

Впрочем, потеряв или, вернее, не найдя своих вождей, «правая оппозиция» не исчезла, а, оставаясь формально в рамках партии, «превратилась в особое, враждебное диктатуре, политическое течение», ибо «крики о помощи, идущие оттуда, с низов, с фабрик и заводов, из сжигаемых опричниками ГПУ деревень, от новых рабов, крепостных, загнанных на барщину Сталина и Ко, разбудили совесть и социальные симпатии сотен и десятков тысяч членов партии». В связи с этим «Борьба» приветствовала близкую ей по идеологии «революционную часть правой оппозиции», которая, «отбросив в сторону своих жалких оппортунистов-вождей», решительно пойдет-де к «третьей революции» под «лозунгом нового Кронштадта, нового рабоче-крестьянского восстания против сталинского самодержавия».

Подчеркивая, что «лозунги реакционной реставрации, независимо от политических знамен, под которыми такая реставрация может идти, будут неприемлемы для подавляющего большинства русского народа», группа «Борьба» призывала к «тактическому объединению всех группировок, желающих принять активное участие в свержении кремлевского самодержавия», на основе следующих политических лозунгов:

Первое: требование демократизации советской системы как этап к полному народоправству, к политической свободе страны, к созданию нормальной политической системы, отражающей социальные интересы народа — крестьян, рабочих, интеллигенции — через разные политические партии. Тактически этот лозунг приобретает вид требования «свободных советов». Но в зависимости от хода борьбы он может получить и дальнейшее тактическое развитие.

Второе: раскрепощение экономической жизни России. Сюда входит требование свободы внутренней торговли, раскрепощение мелкого и среднего промышленника, полное раскрепощение кустаря.

Третье: возвращение к аграрной реформе первого периода октябрьской революции. Отход от насильственного, административно или экономически, строительства колхозов, ясный отказ от урезывания крестьянского землепользования через создание колхозов. Вместе с тем поощрение сельскохозяйственной кооперации.

Четвертое: государственное регулирование крупной промышленности и осторожное отношение к необходимой, в силу экономических причин, денационализации некоторых отраслей промышленности.

Пятое: широкое федеративное устройство новой России, с реальными гарантиями федеративной конституции для отдельных, входящих в федерацию, республик.[1433]

В числе сотрудничавших в 1930 г. в журнале «Борьба» невозвращенцев и перебежчиков, помимо его главного автора — Беседовского, оказались вчерашние ответственные работники советских загранучреждений В.В.Дельгас, Н.П.Крюков-Ангарский, М.В.Наумов, Г.А.Соломон и К.А.Сосенко, дипломат С.В.Дмитриевский, бывшие чекисты Е.В.Думбадзе, Ф.П.Другов и М.Гендлер, военный летчик Я.С.Войтек[1434], бежавший из Соловецкого концлагеря «красный командир» В.Б.Свечников[1435], матрос-кочегар парохода «Андре Марти» А.Тыквица[1436]. В «Борьбе» также печатались недавние сменовеховцы В.П.Боговут-Коломийцев[1437] и журналист С.М.Рафальский, писавший под псевдонимами «Рафаил»[1438] и «Сергей Раганов»[1439], и некие Ф.Зорин[1440], А.Осокин[1441], Мариупольский[1442]’ и Южный[1443].

Яростно обличая «диктаторский» режим, Беседовский порой явно блефовал, доказывая, например, существование «тесного сотрудничества национал-социалистов Гитлера с коммунистами Сталина». Он уверял, будто «монархическая реакция в Германии, жаждущая миллионами рабочих трупов построить мост к возвращению старого, свергнутого ноябрьской революцией, строя, пользуется прямой денежной поддержкой сталинского правительства»![1444] Для подтверждения такого, мягко говоря, спорного тезиса Беседовский опубликовал несколько соответствующих «документов» (сфабрикованных то ли им самим, то ли в… ОГПУ!) в «экстренном выпуске» своего журнала, а в очередном его номере заявлял:

Сталин немыслим без Гитлера, как Гитлер немыслим без Сталина. Это — две дополняющие друг друга системы откровенной диктатуры, самой черной реакции, самого свирепого угнетения широких трудовых масс. Это — две системы, объявившие борьбу не на жизнь, а на смерть всем демократическим традициям, великой эволюционной программе социального преобразования. Они не могут не быть явными и верными союзниками. Вопрос о «вывеске», о названии этих двух систем — «коммунистической» и «нац<ионал->социалистической» — не играет никакой роли. Обе системы преследуют одну и ту же цель: заменить демократическое правление народных масс правлением кучки фанатиков, жалких прожектеров, явных негодяев и тайных карьеристов.[1445]

Беседовский утверждал, что, несмотря на «флирт Кремля с Гитлером», обе стороны, «конечно, надеются надуть друг друга», но это — «две преступные силы», которые «толкают Европу в сторону новой войны», желая «утопить» начавшийся процесс ее политического и экономического оздоровления в потоках крови. [1446] Сталин и Гитлер, доказывал Беседовский, делают ставку на «новый мировой пожар, огонь которого, по их мнению, должен подточить фундамент послевоенной Европы и сделать ее легкой добычей гитлеровских и сталинских диктатурщиков», причем сотрудничество их «не только словесное», но выражается «и в конкретной реальной программе совместной военной работы, программе подготовки новой войны».[1447]

Впрочем, указание на финансирование большевиками партии Гитлера вызвало, с одной стороны, ряд грубых оскорбительных выпадов нацистской прессы в адрес записного «вруна» Беседовского[1448], а с другой, понятное недоумение и недоверие к его информации со стороны читателей журнала «Борьба». Это отражалось и в переписке меньшевиков, и 22 сентября «берлинец» Б.И.Николаевский делился с И.Г.Церетели: «Знаешь, большое сомнение у меня начинает вызывать группа Беседовского. Я почти убежден, что около нее весьма и весьма нечисто: ею сейчас пользуются для того, чтобы пускать в обращение явно ложные сведения». И далее Николаевский пояснял:

Мое впечатление: большевики готовят какое-то выступление, чтобы дискредитировать Беседовского, разоблачения которого по ним ударили очень больно (я это знаю), и теперь создают доказательство недостоверности печатаемых Беседовским сведений. Таким явно выдуманным сообщением отдает и от информации о субсидиях Гитлеру: у большевиков было сейчас очень туго с деньгами и для субсидий коммунистам, — давать такие огромные суммы Гитлеру им было явно не по силам, да последнему их деньги и не нужны были: по немецким сведениям из надежных источников, Гитлер получил большие деньги от тяжелой индустрии и из Италии, а также — по слухам — от Детердинга. Между прочим, очень определенно говорят о Боговуте как об агенте ГПУ. Я знаю источник, откуда это сведение идет, — источник, кажется, заслуживающий доверия[1449].

* * *

Николаевский был недалек от истины, так как чекисты действительно внедрили в окружение Беседовского нескольких своих агентов, проходивших в оперативной переписке под кодовыми именами А/243, Б/145 и Б/149[1450], но особое доверие «вождя» невозвращенцев заслужил первый из упомянутых.

«Честный двойник», как называли своего агента в ИНО ОГПУ, Борис Федорович Лаго родился 27 июля 1898 г. в Петербурге в семье служащего Московской железной дороги, но рано потерял отца и воспитывался отчимом — А.А.Колпаковым, дослужившимся до чина генерал-майора. Окончив реальное училище, юноша продолжил образование на юридическом и медицинском факультетах Новороссийского университета в Одессе, а в 1917 г. поступил вольноопределяющимся в армию. Во время гражданской войны Лаго сражался с красными и петлюровцами, был ранен, награжден и с 1919 г. работал в Осваге — Осведомительном агентстве Правительства при главнокомандующем Вооруженными силами Юга России.

«В Крыму, — сообщала эмигрантская пресса, — при генерале Врангеле Б.Лаго служил под начальством Неандера в отделе пропаганды в Керчи. Эвакуировавшись в Константинополь, Б.Лаго быстро перебрался в Прагу, где в 1921-22 г. дружба с Неандером[1451] помогла ему втереться в доверие русской студенческой колонии. Неандер и Лаго оба принимали тогда участие в студенческих общественных организациях». Правда, «очень скоро поведение Б.Лаго показалось многим подозрительным», и, действительно, вчерашний монархист обратился в советское полпредство в надежде вернуться на родину, но вместо этого ему предложили агентурную работу за границей. Выполняя с 1922 г. секретные задания ИНО ОГПУ, Лаго даже получил якобы «денежную награду за работу по разложению студенческих организаций и подробные донесения о деятельности “монархической группы В.В.Шульгина”», но «был разоблачен письмами в редакции газет “Новое Время” и “Руль” и бежал из Праги».[1452]

Затем Лаго работал в Берлине и Бухаресте, где, арестованный по обвинению в шпионской деятельности, в мае 1925 г. был приговорен к 5 годам заключения в каторжной тюрьме. Вынужденный пойти на сотрудничество с румынской контрразведкой — сигуранцей, Лаго после досрочного освобождения еще несколько месяцев жил в Бухаресте, а в октябре 1929 г. приехал в Вену с целью возобновить сотрудничество с ИНО ОГПУ, но в полпредстве его встретили неласково: «засвеченный» агент был уже никому не нужен. Оскорбленный грубым приемом, Лаго отказался от предложенной ему поездки в Москву, ибо опасался, что там его сразу «поставят к стенке». Поэтому он направился в Берлин, а оттуда — в Париж, где, во всеуслышание объявив, что «оставил службу в заграничных отделах ГПУ и в настоящее время вступил в ряды “третьей эмиграции” — невозвращенцев», написал «разоблачительные», хотя и без всякой конкретики, «мемуары» и, приглашенный Беседовским в журнал «Борьба», возглавил его информационный отдел.

Но еще 19 июня 1930 г. псевдо-«невозвращенец» обратился к своему чекистскому начальству с сердитым письмом, в котором возмущался, что после стольких лет преданной и самоотверженной работы брошен на произвол судьбы. А поскольку в Москве были крайне заинтересованы в освещении изнутри группы «Борьба», услуги бывшего агента оказались снова востребованными: ему дали поручение изготовить слепок с ключа от сейфа Беседовского и тайно фотографировать его переписку. Одновременно Лаго стал центральной фигурой в начатой чекистами операции «Тарантелла», в рамках которой был «подставлен» помощнику резидента британской разведки и через свою «агентуру» в СССР, куда летом 1931 г. ему даже устроили «нелегальную» поездку, организовал устойчивый канал дезинформации англичан.

Но, к огорчению Беседовского, который весьма ценил и ни в чем не подозревал своего помощника, в 1934 г. Лаго выслали из Франции как «нежелательного иностранца». После этого он получил в Москве новое секретное задание и под видом доктора медицины, австрийского подданного, поселился в Харбине, где содержал конспиративную квартиру, но, увы, «прокололся» и был переправлен в СССР. Арестованный 21 апреля 1937 г., Лаго был признан виновным в том, что состоял «агентом английской, румынской, польской и французской разведок, проводил активную шпионскую работу против Советского Союза» и, «являясь участником белогвардейской террористической группы “Борьба”, обсуждал вопросы террора в отношении советского руководства с Бурцевым и Беседовским»! Советского «шпиона» Лаго расстреляли 20 сентября 1938 г.[1453]

* * *

Уже в декабре 1930 г. группа «Борьба» объявила о слиянии с партией «Воля Народа», и в их совместной декларации указывалось, что «третья эмиграция» вызвана к жизни «борьбой народных масс с существующей в СССР властью, являющейся худшим образцом угнетения и эксплуатации трудящихся во имя интересов небольшой кучки диктаторов». Но, хотя «третья эмиграция», составившаяся из «остающихся за границей для борьбы со сталинским режимом членов партии и советских служащих, так называемых невозвращенцев», еще очень молода, она уже «выделила из своей среды группу борцов за идеал трудовой демократии». Тактическая установка «Борьбы» и «Воли Народа» — «революционное свержение нового самодержавия», а политические платформы, расходясь в частностях, совпадают в лозунге: «новая демократическая власть вместо прогнившего насквозь бонапартистского Кремля». Поэтому, говорилось в декларации, «отныне партия “Воля Народа” и политическая группа “Борьба” сливаются в один организм, который будет продолжать с новыми силами борьбу против кремлевского самодержавия».[1454]

В опубликованных вслед за этим тезисах доклада Беседовского «Политическая ситуация в СССР» констатировалось, что вырождение партийного руководства, для которого определяющим законом является лозунг, «кто против Сталина, тот против партии», а малейшая критика «генеральной линии» чревата не только организационными мерами, но и «полицейскими репрессиями», вызвало своеобразные процессы внутри ВКП(б), а именно:

Часть прежнего партийного руководства готова произвести попытку отстранения от власти Сталина, начиная этим этап возвращения к НЭПу. Некоторые члены группы уже понимают необходимость трансформирования такого поворота в систему развернутой советской демократии. Другая, гораздо более важная, часть процесса заключается в том, что внутри самой партии организуются нелегальные кружки и группы с самой разнообразной программой и тактикой. Эти нелегальные группы отчасти являются воскресшими старыми оппозиционными фракциями. Однако, в более значительной своей части, они имеют нечто новое, отличающее их от старых оппозиционных группировок. Этим новым является склонность к революционным методам борьбы, к насильственному свержению системы однопартийного государства и, следовательно, к отказу от ортодоксальной теории однопартийного режима пролетарской диктатуры.[1455]

Хотя Беседовский считал, что основные социальные группы в СССР «становятся или уже стали на враждебные сталинскому режиму позиции», он, увы, так и не дождался «третьей революции»…

2. «Заграничное бюро оппозиционеров»

Но политические организации «третьей эмиграции» не ограничивались парижской группой «Борьба» и брюссельской квазипартией «Воля Народа». Еще в конце 1929 г. заметно активизировалась литературно-издательская деятельность одного из первых теоретиков «советской эмиграции» А.М.Жигулева (М.Иринина)[1456], который, провозглашая верность «идеям Октябрьской Революции и объективно партии, руководившей ею»[1457], начал выпускать «Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР».

В первом, декабрьском, номере своего бюллетеня Жигулев объяснял, что для изживания кризиса в ВКП(б) недостаточно устранения одиозной фигуры Сталина, который «непростительно преступен лишь в том, что, став во главе партии и видя свою беспомощность руководить ею в настоящий период, старается прикрыть это грубейшим террором по отношению ко всем оппозиционным работникам». Необходимо, доказывал Жигулев, не только «устранить сталинское руководство, но и взять диаметрально противоположный нынешнему внутрипартийный курс», для чего преобразовать ВКП(б) во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию (ВРКП), допустив в нее «социалистические и советско-демократические элементы Союза, приемлющие Октябрьскую Революцию».

Но, поскольку еще в июле 1929 г. высланный из СССР и живший пока в Турции Л.Д.Троцкий затеял издание своего «Бюллетеня оппозиции (большевиков-ленинцев)», появление в Париже другого «оппозиционного» бюллетеня с похожим названием снова вызвало подозрение, не имеет ли группа Жигулева «корни в ГПУ»[1458] и не является ли он сам если не агентом, то, по крайней мере, марионеткой в руках чекистов. К этой точке зрения склонялся, видимо, и Троцкий, который вслед за эмигрантской печатью использовал в отношении ЗБО столь возмущавший Жигулева «метод замалчивания» и, что называется, в упор не видел и дня не состоявшего в партии «выскочку»-дилетанта, хотя тот, напротив, постоянно задирал «перманентного оппозиционера»[1459].

«Вы спрашиваете, — отвечал Троцкий одному из своих корреспондентов, — что означает литографированный “Бюллетень оппозиции”, выходящий в Париже? Никаких особых данных на счет этого более чем странного издания у нас нет. Ваши предположения считаем вполне вероятными»[1460]. Троцкий, с негодованием пояснял Жигулев, не нашел ничего лучшего, как, «устанавливая свое отношение к “Бюллетеню” Заграничного бюро оппозиционеров, бросить в него грязью с намеком, что “Бюллетень” это дело сталинского ГПУ»[1461].

Считая «красного барина» фактическим вдохновителем кремлевских властителей в их разрушительной работе в СССР, бюллетень ЗБО уверял, будто троцкисты «сами бы поступали точно по примеру Сталина, оказавшись на его месте», и вся теория их вождя «продиктована не объективным анализом современного экономического положения рабочего класса, а навязчивой мыслью противопоставить себя во что бы то ни стало сталинским действиям, хотя бы эти действия совпадали и с желанием тов. Троцкого»[1462]. Впрочем, гораздо уничижительнее отзывался бюллетень ЗБО об «упрямом идиоте» Сталине, противопоставлявшимся, конечно, «мудрому» Ленину:

Он умел быть беспощадным, умел пренебрегать и трусливым саботажем обывательщины и злобным шипением кабинетных доктринеров, но в нужную минуту мог поступиться чистотой идеалов и сломать мертвящую догму ради жизни. В громе кронштадтских пушек он расслышал подлинные нужды народа и решительно сдал в прошлое военный коммунизм, необходимый и спасительный в огненном кольце блокады, но ставший стеснительным и мертвящим на переходе к мирному утверждению завоеваний Октября.

Так родился НЭП. Началось чудесное восстановление еще недавно лежавшей в руинах великой страны. Рабочий вернулся к станкам в рамках трудовой дисциплины, регулируемой профсоюзами; крестьянин, ставший полновластным хозяином всего земельного фонда бывшей державы Российской, в добром соседстве с добровольными коллективами исподволь привыкал к высшим социалистическим формам труда и жизни; высоко квалифицированный специалист в творческой работе восстановления находил искупление и оправдание прошлых, часто жестоко несправедливых, лет.

В мирном соревновании обобществленного и частного хозяйства зарождался единственный в мире трудовой быт, росла и крепла единственная в истории республика рабочих и крестьян. Но Ленин умер. Его место, после ряда гнусных интриг и подлой провокации, направленной часто против самых достойных и заслуженных вождей и героев революции, занял человек, не прославленный ни в кабинете, ни на баррикадах, но зато вполне обладающий качествами, наиболее губительными у правящих, — глупостью и упрямством.

Когда в 17 году Ленин взял земельную программу у эсеров, это было политически мудро, потому что эта программа составлялась по наказам с мест и еще задолго до декретизации стала проводиться явочным порядком. Сталин, ради власти и одоления правых, одолжился программой у левых, и эти безнадежно глупо-троцкистские наказы не ведут дальше кабинетов высококвалифицированных мечтателей, ввиду перманентного пребывания в подполье поверивших в биосоциологическую нормальность непрерывной революции. Вдобавок, не обладая собственным умом, не умея самостоятельно координировать идею и действительность, Сталин проводит троцкистскую программу так, как и подобает глупому фанатику, — невзирая ни на что, во что бы то ни стало.

В результате едва ли может быть найден в мировой истории революционер, столь добросовестно работающий на самую черную реакцию. Терпение масс в революции безгранично. Голод, кровь и бесправие, все переносится из-за боязни прошлого и веры в будущее. Терпение безгранично, но и у него все-таки есть пределы, за которыми начинается стихийное отвращение к настоящему и его обманчивым идеям и готовность поддаться любому «генералу» и даже самому «белому царю».

Так было в истории мира неоднократно, и Сталин, до конца испытывая народное терпение, лишний раз доказывает банальную истину, что только талантливым людям удается творить историю, — остальных она топчет, как хочет. Маниакальный бред «пятилетки», превративший весь Союз в сумасшедший дом, и является тем порогом, на котором, если генеральная линия продлится, Октябрьская революция неизбежно должна оступиться и выпустить из рук все, ценой стольких жертв добытые, завоевания.

Многомиллионное крестьянство, которое благодаря специфическому общинному быту, исторически подготовлено к восприятию добровольной коллективизации через уже освоенную им вполне кооперацию, новыми нагаечными «барщинами»-колхозами неизбежно отбрасывается к самым темным собственническим инстинктам, к самой черной злобе против тех, кто во имя голой идеи грабит, разоряет и лишает крова не помещиков, не дворян, не кулаков, наконец, а всех, кто работает и живет не так, как хочется упрямому идиоту в Кремле. Снова, как было до революции, в селе растет и зреет ненависть не только против правящих, но и против города вообще — оттуда приходят декреты и оттуда же приезжают орды новых опричников и инструкторов, после недельных «курсов» обучающих крестьянина, как ему землю пахать.

В рабоче-крестьянской республике крестьянин стихийно и непримиримо восстанавливается против рабочего, и это — самый страшный удар, который Сталин и пребывающие у него под пятой партийцы наносят рабочему классу. Лишенный свободных профсоюзов, очиновненный придавленный рабочий, теряя все то, что давала ему его революционная значимость, приобретает взамен одну тяжелую и несправедливую ответственность за все то «социалистическое разрушение» великой страны, которое проводится от его имени терроризированной и разлагающейся под невиданной диктатурой компартией.[1463]Бюллетень ЗБО призывал «людей Октября» объединиться, чтобы вместе бороться за «реабилитацию» их революции, ибо они и только они «не спустят страну на тормозах к буржуазному термидору, не взорвут ее на неумеренном огне коммунистических утопий, а найдут, и уже находят, ту золотую середину, которую единственно признает история: всё от революции, что уже стало жизнью, и то от прошлого, что не перестало жить и без насилия не перестанет».[1464]

Жигулев заявлял, что если «люди Октября» смогли «отшвырнуть в сторону эпигонов буржуазного Февраля», то тем паче сумеют «расправиться с извратителями Октября», и, призывая «оппозиционеров» раздавить «сталинскую бюрократическую клику», с энтузиазмом восклицал: «Победа будет за нами»![1465]

* * *

Негативное отношение к Сталину и Троцкому ненадолго сблизило Жигулева и его сторонников с одним из первых большевистских оппозиционеров, репрессированных еще при жизни Ленина, — вожаком так называемой «Рабочей группы», некогда представлявшей левое крыло «рабочей оппозиции», Гавриилом Ильичом Мясниковым, более известным, впрочем, своим участием в убийстве великого князя Михаила Александровича.

После исключения в феврале 1922 г. из партии и двух арестов Мясников в мае 1923 г. был выслан в Германию, но, посчитав, что его политическая деятельность за границей представляет еще большую опасность, чем в СССР, ему разрешили вернуться на родину, чтобы 19 ноября вновь арестовать. Лишь в феврале 1927 г., после неоднократных голодовок и почти трех с половиной лет одиночного заключения на Лубянке и в Томской и Вятской тюрьмах, неукротимый оппозиционер был сослан в Эривань, откуда в ноябре 1928 г. бежал в Персию «в одной нижней рубашке, с портфелем, набитым манускриптами»[1466].

Переплыв Араке, Мясников был задержан в персидской Джульфе и, отсидев более трех с половиной месяцев в тюрьмах Тавриза и Тегерана, в мае 1929 г. был депортирован в Турцию. Хотя там его чуть не приговорили к четырехлетнему заключению за «пропаганду», в конце концов он получил разрешение на въезд во Францию и пополнил ряды «советской эмиграции». Уже в январе 1945 г. Мясников, прошедший к этому времени нацистский концлагерь, откуда бежал, и новый период нелегальщины, роковым образом повторит свою ошибку: поверив, что на родине его простили, он добровольно вернется в Москву, где опять попадет на Лубянку и после девятимесячного следствия, 16 ноября, будет расстрелян за «измену Родине».

Как показывал Мясников в НКГБ на одном из допросов, в Париже, вскоре после своего приезда, он познакомился с издателем французской анархосиндикалистской газеты «Рабочий коммунист» (“L’Ouvrier Communiste”) Андре Прюдомо, который свел его с невозвращенцем Жигулевым-Ирининым. Он, вспоминал Мясников, «в то время являлся небольшим предпринимателем по чистке стекол (витрин) в магазинах и устроил меня к себе на работу»[1467]. Тогда же в органе ЗБО, который с мая 1930 г. выходил под заголовком «Путь труда», Жигулев поместил две статьи Мясникова, написанные им еще в Турции, в которых автор клеймил троцкистов за их капитуляцию перед Сталиным[1468].

Но обвинения вождя «Рабочей группы» вызвали желчный комментарий в журнале Троцкого, напоминавшем, что «забывчивый» оппонент еще недавно сам «вел переговоры с советским консульством в Трапезунде об условиях своего возвращения в СССР»[1469]. А на вопрос одного из корреспондентов по поводу издания, в котором печатаются статьи Мясникова, Троцкий пояснял:

Мы уже отвечали в номере 9 Бюллетеня «оппозиции (большевиков-ленинцев) о весьма двусмысленном литографированном «Бюллетене заграничного бюро оппозиционеров», выходящем в Париже. Ваша ссылка на М<ясникова> правильна в том смысле, что лично это лицо, конечно, вне подозрений. Но именно М<ясников> по характеру своему как бы создан для попадания в такого рода ловушки[1470].

Отвечая 1 февраля 1945 г. на вопрос следователя НКГБ о своей «активной подрывной работе против советского государства», проводимой совместно с Жигулевым-Ирининым, Мясников объяснял, что первое время рассчитывал на сотрудничество в его газете:

Однако вскоре между нами обнаружились разногласия, и я порвал с ним всякую связь. Дело в том, что Жигулев-Иринин казался мне весьма подозрительным человеком, и я считал его агентом французской полиции или, во всяком случае, связанным с какой-либо белогвардейской организацией. Он настойчиво предлагал мне познакомиться с известным белоэмигрантом Бурцевым в то время, как сам Бурцев в издаваемой им газете «Общее дело» поднял против меня «шумиху», обвиняя в организации убийства Михаила Романова.[1471]Эта кампания была подхвачена всей белогвардейской печатью, и я вынужден был не только не встречаться с Жигулевым-Ирининым, но и скрываться у своего знакомого француза…, у которого прожил около полугода, не выходя с квартиры. Только в начале 1931 г. я сумел устроиться на работу слесарем…[1472]

Но в июньском номере «Пути труда», открывавшемся лозунгами: «Да здравствует советская демократия! За государство трудящихся в СССР! Долой господство бюрократии!», утверждалось, что редакция вступила в переписку с Мясниковым лишь после того, как получила из Константинополя его письмо от 15 февраля 1930 г., в котором говорилось: «Мне совершенно случайно попал Ваш “Бюллетень”, и я хочу воспользоваться Вашим присутствием в Париже для следующих целей: я не могу добиться ни в одну страну визы…»[1473] А уже в апреле, предлагая объединение и совместное издание журнала, Мясников горячо уговаривал Жигулева:

Ясное же дело, что при слиянии Вас с Рабочей Группой Вы не только не ослабнете идейно и политически, но значительно усилитесь, у Вас будет политическое лицо, а не какое-то серое пятно — Заграничное бюро оппозиционеров, которое ни в СССР никому неизвестно, ни за границей никто не знает. Для кого же оно существует? Как в вопросах о государстве, диктатуре и демократии в Вас сказывается влияние Коминтерна, так и здесь бюрократия наложила на Вас такой отпечаток, который долго будет себя знать.

Давайте вычтем все пункты, в которых Вы согласны с Рабочей Группой, и что останется у Вас? Почти ничего. И для этого-то «почти ничего» Вы считаете необходимым существование организационной самостоятельности и раздробленности. Вы же должны понять, что Рабочая Группа не может влиться в Заграничное бюро оппозиционеров. Не можете, конечно, рассчитывать и на переход меня в свои ряды…

Надо отбросить всё лишнее, мешающее мобилизации сил пролетариата в борьбе за высоты Ноября, и все силы положить на это великое историческое дело… Если вычесть из Вашей платформы всё, что содержит платформа Рабочей Группы, то останется безыдейность. Если же иметь в виду Вашу слабость и неизвестность, то даже хорошие идеи под Вашим знаменем делаются слабыми и неизвестными.

А теперь представьте другое — Ваш орган начинает выходить как орган «Временного Центрального бюро по организации Рабочих Коммунист<ических> Партий Союза», и редактором его я становлюсь вместе с Вами. Какой идейный ущерб принесет это Вам? Никакого. Вы продолжаете отстаивать на страницах журнала все пункты своих расхождений с проектом платформы Четвертого Коммунистического Интернационала, в процессе работы разногласия сглаживаются.

Выигрываете ли Вы что-нибудь? Безусловно, и идейно и организационно приобретая старое знамя борьбы в СССР и более или менее прочную связь во всех странах. Влияние сразу вырастает, и мы можем действительно себя крепко противопоставить бюрократической идеологии Коминтерна и именитой оппозиции. Подумайте над этим.[1474]

Но, указывал Ципирович, нескольких личных бесед с Мясниковым оказалось «достаточно, чтобы оправдалось наше осторожное отношение к его предложению об организационном слиянии, — об этом не могло быть и речи. Перед нами был в лучшем случае фанатик, убежденный, что он был и остался умнее Ленина и поэтому призван теперь исправить ошибки тов. Ленина, поведя за собой международное рабочее движение. Для него существует только про и контра — или с Мясниковым или против него, и в борьбе со своими противниками он в средствах стесняться не будет»[1475].

* * *

Считая, что «именитые оппозиционеры» Троцкий и Мясников зовут международный пролетариат на путь «революционного авантюризма»[1476], Жигулев-Иринин и его сторонники полагали необходимым бросить все силы на «разрушение еще не окрепшего бюрократического государства в СССР», его «демократизацию» и осуществление в нем реальной власти трудящихся. Но, убежденные, что «большевизм бессмертен, пока существует эксплуатация человека человеком», и поэтому надо «продолжить борьбу за осуществление лозунгов Октябрьской революции», члены ЗБО призывали уберечь ленинскую партию от окончательного разрушения ее сталинским режимом, перестроив ВКП(б) на принципиально новых началах:

Чтобы разрушить бюрократическую эксплуатацию и не допустить возвращения капиталистической, нам необходим единый организованный антикапиталистический фронт, объединяющий все группы, союзы, партии, ставящий своей целью защиту интересов трудящихся. Для такого фронта мы выдвинули название Всесоюзной Рабоче-Крестьянской Партии, которая для организационной целесообразности должна быть разделена на три сектора: коммунистический, социалистический, советско-демократический. Реализация этого фронта в СССР должна произойти путем устранения сталинской компании от руководства партией и соответствующей переорганизации после этого самой партии[1477].:

Целью ВРКП, согласно опубликованному Жигулевым-Ирининым проекту ее «платформы», ставилась «защита интересов рабочих, крестьян и других трудящихся категорий… от эксплуатации», для чего предусматривались:

— свободные выборы в советы с активным и пассивным избирательным правом «для всех граждан СССР, которые не признаны по суду эксплуататорами, преступниками и другими социально опасными элементами»;

— свобода «всем партиям, союзам, не борющимся против государства трудящихся»;

— передача в ведение советов рабочих депутатов тех государственных фабрик и заводов, где рабочие пожелают нести полную ответственность за свое предприятие;

— передача земли, остающейся в собственности государства, в пользование крестьян;

— свобода профессиональным организациям «с правом организации ими стачек независимо от характера и места предприятия»;

— всемерное государственное содействие развитию кооперации «с постепенной передачей ей функций Внешторга и Наркомторга»;

— свобода религиозной и антирелигиозной пропаганды;

— гласный суд, «свободный от всякого партийного влияния», и т. д.[1478]

Позже Жигулев-Иринин отмечал, что проект о переорганизации ВКП(б) во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию вызвал обвинения в его утопичности:

Друзья говорили, что этим подрывается диктатура пролетариата в СССР и следовательно ни один идейный член партии не сможет усвоить точку зрения З.Б.О. Враги же не видели разницы в монополии ВКП(б) или ВРКП и намекали на близость З.Б.О. к сталинцам. Те и другие замечания были опровергнуты в «Бюллетенях» З.Б.О[1479]. Для всякого непредвзятого мнения было очевидно, что борьба идет за возврат к истокам Октябрьской Революции, ничего общего не имеющих ни с нынешней сталинщиной, ни с ее врагами из контрреволюционного лагеря. Лозунг «Советская демократия» в изложении З.Б.О. наполнялся содержанием более совершенным, чем понятие «буржуазная демократия». Монополия же Вс<есоюзной> Раб<оче->Кр<естьянской> Пар<тии> ставила крест на коммунистической монополии, но не нарушала диктатуры пролетариата в СССР?[1480]

* * *

Понятно, что ЗБО не могло равнодушно относиться к «беседовщине» и, сравнивая ее с «бадьяновщиной» [1481], опасалось, что ставка на советских невозвращенцев станет программой и тактикой русского зарубежья. «Опомнитесь», — стыдил Жигулев «творцов и детей Октября», укоряя их за стремление найти общий язык с белой эмиграцией. «Или вы, — негодовал он, — “дорогие и уважаемые товарищи” Бажановы, Соломоны, Беседовские и другие уже пришли к окончательному заключению, что не бывать рабоче-крестьянской России, а поэтому: “Да здравствует буржуазия”, “Да здравствует ее господство в России”, - быстрее в лагерь тех, от кого хотя и мертвечиной несет, но зато и деньгами пахнет». Думалось, сетовал Жигулев, что «на такой скачок могут быть способны лишь подонки», но, увы, «бадьяновщина усиливается за счет товарищей и идейно и интеллектуально более доброкачественных», а это уже «предательство очевидное»[1482].

Вторя Жигулеву, Ципирович тоже писал, что «перебежчики не побеждают, они пресмыкаются», и «ставка на Беседовских», которую делают «Последние новости» Милюкова и «Общее дело» Бурцева, все равно, рано или поздно, окажется бита. Конечно, никто не поверит советской прессе, будто все Беседовские — растратчики, негодяи и преступники, но и сложно допустить, что бывшие ответственные коммунисты, чекисты и дипломаты стали искренними борцами с диктатурой ВКП(б). Тем более, что «все эти персонажи ведут свою родословную от Яшки Бадьяна[1483] и также, как и он, занимаются тем, что, каждый по-своему, бадьянят в эмигрантской прессе, т. е. оплевывают свое прошлое, кого можно предают из своих вчерашних товарищей и вообще всячески стараются угодить своим новым хозяевам: один истерически кричит: “Да здравствует Муссолини”, другой лезет через забор и, перебравшись, становится “На путях к Термидору” и т. д.»[1484].

Противопоставляя «беседовщине» деятельность ЗБО, Ципирович напоминал, что «еще два с лишним года тому назад “Оргбюро беспартийных и коммунистов, добровольно покинувших СССР”, выпустило один номер газеты “Набат”, в котором намечались контуры, характеризующие это течение и ставящие его между официальной правительственной линией в СССР и между контрреволюционной линией эмиграции, остающейся непримиримой к Октябрьской революции». При этом, подчеркивал Ципирович, некоторые из лиц, выпустивших «Набат», до сего времени «остаются за границей, насчитывая уже до пяти лет эмигрантского стажа, давно забыв “уют” бюрократических кабинетов и заменив их станком в ателье или другим соответствующим “доходным местом”. На путь отказа от своих прошлых идей никто из них не встал. Отход от генеральной линии не значил еще для них уход в лагерь контрреволюции: традиции советской среды остались им так же дороги и ценны, как и прежде».[1485]

Иное дело Беседовский и его группа, фактически сдавшиеся на милость «белогвардейщине», о чем та, мол, больше всего и мечтает:

Поставить идеологически на колени тех, кто 10–13 лет вел борьбу с идеями эмигрантской контрреволюции, это значит одержать победу над советской общественностью и открыть бурный приток в свои ряды советских людей. Такой поток должен быть перерезан оппозиционной плотиной, которая должна остановить и заставить задуматься всякого перебежчика из наших рядов, по ошибке решившего последовать за контрреволюционной колесницей. Правда, от ставки на всех «невозвращенцев» эмиграция уже отказалась: урок Бадьяна и присутствие за границей оппозиционеров, в рядах которых находятся основоположники целого течения невозвращенства, заставляет ее быть осторожной. Сейчас ее ставка только на беседовских. <…>

Эмиграция помогает беседовщине. Беседовский уже перешагнул Бадьяна: у того не хватило духу пойти до конца, позоря и предавая все то, чему только вчера служил, и он, показав соответствующее место эмиграции, предпочел ей 10-летнюю ссылку в Сибирь. Беседовский заменил Бадьяна, он намерен идти до конца, благо имеется достаточный стаж в преодолении препятствий (забор, сундуки, двери). Правда, мы можем быть уверены, что через некоторое время перед беседовщиной несомненно откроется несколько концов, из которых наиболее вероятен опять-таки конец или Бадьяна или тех невозвращенцев, которые перешли в ряды оппозиции. Свой конец у беседовщины — это торговля оптом и в розницу своим прошлым, настоящим и будущим; другого стержня, вокруг которого она может вертеться, у нее нет.[1486]

«Путь труда» доказывал, что у «советской эмиграции» не может быть ничего идеологически общего с «белой эмиграцией», которая всячески старается «перевоспитать» первую в духе политических течений, существовавших до Октябрьской революции, а если это не получится, то, по крайней мере, использовать ее для усиления собственных позиций. И хотя «оппозиционеры» почти не соприкасаются с «контрреволюционной» буржуазией, находятся «перебежчики», считающие возможным «вести политическую работу под одним из ее знамен», и «невозвращенцы из-за долларов», которые, «потеряв всякую идеологию, устраивают свои дела и делишки не только с эмиграцией, но и с кем угодно». Однако главную опасность для сталинщины и белогвардейщины представляют именно «политические невозвращенцы», которые, оставаясь советскими людьми не только формально, но и идеологически, начинают свою борьбу против диктатуры ВКП(б) «с политической игры и продолжают ее, оказавшись в рядах контрреволюционной эмиграции», хотя, конечно, желательно, чтобы, вступая на этот опасный путь, товарищи не заигрались и не наделали ошибок, которые потом трудно будет исправить[1487].

Впрочем, сам Жигулев, касаясь сотрудничества невозвращенцев в белоэмигрантских изданиях, был настроен оптимистически и с убежденностью заявлял:

Враг напрасно думает, что большевики, составляющие советскую эмиграцию и остающиеся большевиками, изменяют себе, когда занимаются саморазоблачением. В этом — природа большевиков: не бояться своих ошибок и говорить о них открыто. Не укладываются эти «саморазоблачения» на страницах советской прессы, большевик идет и пишет на страницах белогвардейской прессы. Враг, естественно, не может допустить, чтобы его печатью большевики пользовались для своих целей, и, тем не менее, не может отказать тем из них, кто идет и «разоблачает»… Дав на своих страницах место Обухову, Бадьяну, Кравецу[1488] и многим другим, он не убедился еще окончательно, что если большевик и перестает быть большевиком, заявляя об этом открыто, то и это им делается во имя тех же идей, которым он служил в Октябре.

Однако враг уже настороже. Советскую эмиграцию он начинает не с Обухова, Кравеца и др., исполнивших свой долг перед трудящимися массами Союза и партией, показавших через буржуазную прессу, к чему ведет сталинский авантюризм, и ушедших на время с политического горизонта. Противник в восторге от тех невозвращенцев, которые не только сами убежали, по его мнению, с советского корабля, но и продолжают тащить с него и других в эмигрантское болото, крича на весь мир, что они навсегда порывают со своим прошлым. Противник считает третью эмиграцию начавшейся с Бажанова, Крюкова, Беседовского и других перебежчиков, на которых он сделал ставку…[1489]

Но, резюмировал Жигулев, напрасны ожидания врага, что «“третья” эмиграция, в целом, примет вместе с ним участие в потоплении своего Великого Советского Корабля. Задача этой части советской эмиграции — другая: изменить состав команды на своем корабле; самый же корабль не только не останавливать, но на ходу дать ему нужный ремонт, держа курс все в том же направлении — мимо буржуазных берегов, через трудовой пролив, в социалистическое море». Хотя Жигулев, по его словам, встречался с Беседовским и даже изложил содержание их разговора (или, вернее, собственных обличительных монологов) в «Пути труда»[1490], они разошлись как идейные противники.

Об уровне теоретических изысканий Заграничного бюро оппозиционеров свидетельствует и его обращение к единомышленникам, в котором объявлялось, что «с 1926 г. тов. Иринин-Жигулев в публичных выступлениях и ЗБО в периодических изданиях утверждали три основных положения, сводящихся к следующему: 1) указывалось на наличие в ВКП(б) оппозиционных сил, отрицающих целесообразность продолжения монополии ВКП в СССР; 2) обращалось пристальное внимание на оппозиционные настроения в среде совработников за границей; 3) намечались идеологические контуры этих двух течений…»[1491]

Гордясь своей прозорливостью, Жигулев и компания не скрывали удовлетворения, что первые два положения «подтвердились почти полностью», то есть «оппозиционная борьба в Партии все отчетливее приобретает тенденции борьбы не только за демократию в Партии, но и за демократию в Союзе», а работники советских загранучреждений дали «политическое невозвращенчество», вследствие чего начинает проходить проверку идеология борьбы за демократизацию СССР, которая должна объединить всех оппозиционеров и невозвращенцев[1492].

Вместе с тем стремление «тов. Иринина закрыть глаза на подлейшие преступления, совершенные теми, кто составляет беседовщину», во имя объединения «третьей эмиграции» вызвало гневное порицание со стороны одного из его соратников, подписавшегося «Б<ывший> борьбист» (то есть вышедший из группы «Борьба»), который с негодованием заявлял:

Не верилось, что все эти заслуженные члены Коммунистической Партии, составляющие беседовщину, в сотню раз хуже и преступнее Бадьяна. Эта крепко спевшаяся б<анда> патентованных перебежчиков примет все меры, чтобы избежать наше разоблачение их преступной деятельности как задания ГПУ. Из этой помойной ямы уже направлялась струя зловония на «Путь труда». Но пока у нас остается хоть один сантим в кармане и пока держится перо в руках, мы не прекратим освещения этой коллективной азефщины, этих величайших преступников, которых когда-либо видел мир. Буржуазный мир не видел у себя людей Октябрьской Революции, борющихся с ее извратителями, и пусть бы он никогда не знал эти позорнейшие для нашей Революции имена, группирующиеся вокруг «Борьбы».

Я с величайшим напряжением внутренних сил пробыл некоторое время вблизи этой компании дельцов, которая бесстыдно делает гешефты на крови и страданиях оппозиционеров и политических невозвращенцев. Об объединении ли думать с теми, в мыслях у которых коммерческие предприятия для личного обогащения? Из шайки политических проходимцев не сделаешь идейных борцов за советскую демократию и государство трудящихся, для них идеология нужна постольку, поскольку на ней можно хорошо заработать и легко морочить голову наивным оппозиционерам и невозвращенцам, из среды которых они думают навербовать лиц, готовых к самопожертвованию для уничтожения диктатуры разложившейся ВКП(б). Бессовестно делая плагиат основных установок Заграничного бюро оппозиционеров, эта компания авантюристов достойна своего творца — Сталина[1493].

* * *

Весьма колоритную фигуру среди авторов «Пути труда» представлял Илья Григорьевич Добковский, в прошлом — известный эсер-максималист, который в октябре 1906 г. участвовал в нашумевшей экспроприации в Фонарном переулке в Петербурге: остановив с помощью бомб экипаж помощника начальника портовой таможни, революционеры унесли с собой около 400 тыс. рублей.

Добковский родился в 1882 г. в местечке Дятлово Слонимского уезда Гродненской губернии, побывал на каторге, а после свержения монархии состоял, по его словам, «главным следователем по делам бывшего корпуса жандармов и охранных отделений»[1494]. Правда, еще до большевистского переворота Бурцев обвинил Добковского в том, что, находясь в каторжной тюрьме, он вступил в переговоры с жандармами и, покаявшись, принял крещение, которое объяснял наставлением явившейся, мол, к нему в камеру Божьей Матери.[1495]

Тем не менее в январе 1918 г., согласно подписанному Лениным и Сталиным декрету об учреждении «временного комиссариата по еврейским национальным делам» (при Наркомате по делам национальностей РСФСР), Добковский получил должность «товарища», то есть заместителя, «комиссара по еврейским делам»[1496]. А вскоре следственная комиссия Верховного ревтрибунала при ВЦИК подвергла допросу арестованного Бурцева, которому инкриминировали возведение клеветы на «старого революционера». Хотя Бурцев, как он утверждал, в присутствии Добковского «в самых резких выражениях стал обвинять его, как предателя, за сношения с жандармами и рассказал о его крещении в тюрьме»[1497], 21 февраля «Известия» напечатала письмо, в котором «товарищ комиссара по еврейским делам» напоминал резолюцию о своей реабилитации, опубликованную в эсеровском «Деле народа» еще 19 октября 1917 г.:

Следственно-юридическая комиссия военного отдела ВЦИК Советов Р<абочих> и С<олдатских> Д<епутатов> сообщает, что на ее рассмотрение, по инициативе тов. Ильи Добковского (Мишеля), поступило дело по обвинению его в сношениях с департаментом полиции. При допросе целого ряда свидетелей, в том числе В.Л.Бурцева и тов. Закгейма[1498], а также на основании представленной переписки, комиссия пришла к заключению, что обвинение тов. Добковского в провокации есть злостная выдумка тех членов департамента полиции, против которых Добковский все время боролся и в настоящее время продолжает делать разоблачения.[1499]

Но уже в июне 1918 г. в тех же «Известиях» появилась заметка «Дело провокатора Добковского», в которой говорилось о намерении следственной комиссии подвергнуть его «психиатрической экспертизе для установления психического состояния». С этой целью «лучшим московским психиатрам» предоставлялась возможность ознакомиться с «прошениями и заявлениями Добковского на имя охранного отделения», заставляющими-де «сомневаться в нормальности Добковского»[1500]. Правда, уже день спустя «Известия» опубликовали новое заявление следственной комиссии, которая указывала на ошибку, допущенную в заголовке предыдущей заметки, ибо:

Квалификация деяний гр. Добковского как провокатора ни в какой мере, по данным предварительного следствия, признана правильной быть не может, почему и ответственность за такую квалификацию деяний Добковского следственная комиссия Революционного трибунала при ЦИК с себя снимает[1501].

На состоявшемся 11 июля заключительном заседании комиссии отмечалось, что по делу Добковского были допрошены как сам обвиняемый, так и свидетели, с которыми он сидел в Гродненской и Виленской тюрьмах, а также посещавший его в Московской каторжной тюрьме раввин Я.И.Мазе, бывший начальник Белостокского охранного отделения П.А.Фуллон, член коллегии Комиссариата по еврейским делам С.М.Цвибак и другие лица. С учетом документов, приобщенных к делу, в том числе показаний Бурцева и материалов Следственно-юридической комиссии Военного отдела ЦИК 1-го созыва, вынесенное постановление гласило:

На основании добытых следствием данных Следственная комиссия пришла к заключению, что Добковский вошел в сношения с чинами Белостокской и Петроградской охраны с исключительной целью разоблачения ее деятельности и противодействия ей, причем во время этих сношений никого не выдал, кроме Вайнштейна, который арестован не был; из остальных же назвал лиц, относительно которых имел достаточно данных об их прикосновенности к охранке. На эти сношения с охраной он был уполномочен, по взаимному уговору, гражд. Бурцевым в бытность свою в Париже в целях организации революционного Контр-Департамента Полиции. В те времена и в тех организациях, в которых работал Добковский, подобные сношения с охраной не только не воспрещались, но поощрялись и были в порядке вещей, что выразилось между прочим в том, что об одновременном состоянии Сегаля и членом организации и сотрудником охраны знали, кроме Добковского, еще несколько ответственных партийных работников.

Характер сообщений Добковского Департаменту Полиции носил настолько явно вымышленный характер, что Департамент Полиции официальным извещением поставил в известность чины охраны, что он — сведениям, получаемым от Добковского, — «никакого значения не придает». Содержание затем подаваемых Добковским из Петропавловской крепости и в особенности из Московской каторжной тюрьмы недопустимых для революционера и позорных прошений на имя царских палачей может быть всецело объяснено невозможными условиями, в которых он содержался, нравственными и физическими мучениями, им испытываемыми в «сучьем кутке»[1502], исключением из среды политических насильственным крещением.

Произведенной, по постановлению Следственной комиссии, над Добковским психиатрической экспертизой, с предъявлением экспертам относящихся к делу документов, установлено кроме того, что в период времени с 1909 по 1913 годы Добковский страдал «явно выраженным душевным расстройством… в форме… галлюцинаций, бредовых идей, ряда немотивированных поступков… причем заболевание протекало с колебаниями в зависимости от условий тюремного заключения». Экспертами также констатировано, что и по настоящее время со стороны психики у Добковского «ослабление умственной деятельности и недостаточная критика к прежним бредовым идеям», так как Добковский и теперь, «не будучи человеком формально психически больным, должен быть признан страдающим психическим вырождением».

Согласно с вынесенным заключением Следственная комиссия постановила: «Обвинение Добковского в сотрудничестве в охранном отделении отвергнуть. Считая установленным факт санкционирования Добковским, наряду с другими членами организации, вхождения Сегаля и др. одновременно в партийную организацию и в охрану; факт сношения Добковского с чинами охраны, хотя бы и в целях ее разоблачения; факт составления и подачи им недопустимых для революционера прошений на имя чинов охраны и Высочайшее имя, хотя бы и оставляемых охраной без внимания и хотя бы и в болезненном состоянии, — направить всю переписку по этому поводу на усмотрение Президиума ЦИК на предмет предания Добковского за эти деяния междупартийному суду ввиду неподсудности этих деяний общим уголовным судам и суду трибунала, а также ввиду отсутствия в них состава провокации и невоспоследования тяжелых для кого бы то ни было из названных им в этих прошениях лиц последствий».[1503]

Небезынтересно, что, сняв с обвиняемого клеймо провокатора, обе следственные комиссии ссылались на показания Бурцева, который в своих воспоминаниях, напротив, изображал себя непримиримым обличителем «провокатора», неожиданно, тем не менее, посетившего его в Париже то ли в 1920, то ли в 1921 году. Хотя, переменив к этому времени фронт, Добковский предлагал разоблачающие большевиков материалы, редактор «Общего дела» посчитал их вздорными, отказавшись подтвердить реабилитацию бывшего комиссара, после чего тот, припоминал Бурцев, «начал против меня целую кампанию в польской, еврейской и французской печати»[1504].

Уже в 1927 г., во время судебного процесса в Париже по делу об убийстве Петлюры, Добковский объявил, что Шварцбард действовал не столько из чувства мести за еврейские погромы на Украине, сколько по приказу ГПУ. В зачитанном на заседании суда письменном показании, озаглавленном: «Убийство Петлюры и провокация на Еврейской улице, или голос еврея», Добковский утверждал, будто ГПУ создала в Париже тайную организацию с целью физического устранения видных антибольшевистских деятелей, а погромы на Украине представляли собой «естественную реакцию народа против передачи власти Зиновьеву, Троцкому, Каменеву и Свердлову». В этой связи московская «Правда» писала:

Относительно Добковского имеются следующие сведения: он в настоящее время является собственником небольшого магазина в Париже. В 1918 г. Добковский был разоблачен как бывший провокатор, был привлечен в 1919 г. в Петрограде к суду и избежал наказания лишь потому, что его сочли умалишенным.[1505]

Действительно, 8 декабря 1919 г. Добковский, заведовавший тогда книжным магазином «Труд и Воля», был арестован чекистами, которые, воспользовавшись экспроприацией 3 млн. рублей у кассиров Тульского патронного завода, отправили за решетку всех активных членов Союза эсеров-максималистов, освобожденных только в мае 1920 г.

Но «умалишенным» в связи с убийством Петлюры изображали Добковского не только в Москве, но и в Париже, о чем Бурцев вспоминал: Г.Б.Слиозберг, выступавший свидетелем на процессе Шварцборда, для того, чтобы парализовать заявление Добковского, прочитал на суде мое к нему письмо, где я характеризовал Добковского как человека не вполне нормального и с грязным прошлым, следовательно, не заслуживающего доверия. После процесса Добковский потребовал от меня объяснения и написал несколько ругательных мне писем. В них он грозил мне (назначил даже срок), что, если я не реабилитирую его, он через несколько дней меня убьет, предупреждал, что он ходит с револьвером и т. д. К этим его угрозам я отнесся совершенно спокойно, но, на всякий случай, его письма я показал моим приятелям. Те, без моего ведома, об этих угрозах Добковского сообщили в Сюртэ Насиональ, и сейчас же состоялось постановление о высылке его из Франции. Мне стоило больших трудов и хлопот добиться аннулирования этого постановления.[1506]

Но в «Пути труда», отрекомендовываясь «главным следователем и уполномоченным французской “Лиги прав человека и гражданина” Жуэнвиля», Добковский инкриминировал Бурцеву ни много ни мало как «тайное соглашение со Сталиным, прокурором Крыленко и их агентами»! В своем «открытом письме русским эмигрантам», предварявшемся сочувственной заметкой Жигулева-Иринина[1507], Добковский заявлял, что уже нескольких лет безуспешно добивается опубликования своих обвинений, но эмиграция больше склонна верить инсинуациям Бурцева, будто его оппонент «ненормален», является «душевнобольным». И далее автор пояснял:

Я, действительно, Бурцева обвинял еще при правительстве Керенского в «Верховно-Следственной Комиссии Муравьева» и в «Военно-Следственной комиссии при Всероссийском ЦИК Советов р<абочих>, кр<естьянских> и с<олдатских> д<епутатов>» под председательством меньшевика Чхеидзе, что он, Бурцев, все дело Азефа сознательно извратил и ложно осветил, что он оговорил невинно целый ряд лиц, послал ложными путями террора десятки юных революционеров, заплативших за это смертными приговорами и каторгой, что он с первых дней, почти, переворота февральского стал таскать из архивов департамента полиции и охранного отделения компрометирующие его бумаги, освободив из тюрьмы в первые дни революции тех же самых лиц и членов действительной полиции, которых он годы обвинял в уголовных преступлениях, совершенных ими вместе с Азефом…[1508]

Более того, взятый под стражу после Октябрьского переворота, Бурцев отказался-де от очных ставок с агентами охранки, хотя некоторые из них, сумев, мол, проникнуть в состав большевистского ЦК и советского правительства, выпустили на волю бывшего вице-директора Департамента полиции С.Е.Виссарионова, заведовавшего «отделом провокаторов» и арестованного Добковским с целью их разоблачения. «Сталин и Крыленко, — уверял Добковский, — боялись гласности моего расследования, и они, с Чека, Бурцева освободили». Но уже в Париже тот якобы снова вступил в «тайное соглашение с агентами Чека» по делу об убийстве Петлюры и ради недопущения Добковского в зал суда объявил его «душевнобольным», чем спас, мол, истинных организаторов покушения.

Признавая, что угрожал Бурцеву убийством и заклеймил его «помощником ГПУ» на страницах польских буржуазных газет «Эпоха» и «Час» (в номерах за 27 и 28 марта 1929 г.), Добковский резонно замечал, что крещение есть акт личной совести человека, никоим образом не лишающий его права быть свидетелем в суде, хотя тюремный священник являлся-де только игрушкой в руках московских охранников, которым во что бы то ни стало требовалось скомпрометировать опасного революционера в глазах других политических заключенных.

Страстное желание реабилитировать себя и доказать основательность своих обвинений против Бурцева стало навязчивой идеей Добковского, который, не ограничившись «открытым письмом» в «Пути труда», уже 19 мая 1930 г. обратился к одному из лидеров парижских эсеров В.М.Зензинову. Ставя его в известность о приезде из Москвы «людей», которые «могут устроить, что и Гоц[1509] и Вера Фигнер[1510]. Вам за них будут ручаться, и они хотят с Вами переговорить тайно», Добковский таинственно пояснял, что речь идет «о возможности сменить Сталина со всей его убийственной политикой и спасти Россию», и, конечно, снова возвращался к… своей персоне:

Так как я должен здесь играть также роль, я вынужден, по просьбе приехавших из Москвы и по их требованию, бросить прирожденную скромность и боль и опять говорить о себе лично:

1) Я раньше Вас вступил в общественную и партийную жизнь, работая в них с 1897 года. Когда Вы были еще студентом, мне уже Цека Бунда и Партия соц<иалистов>-рев<олюционеров> предложили центральную работу, редактирование еврейского журнала.

2) Ни в моих больших организаторских способностях, ни в моей смелости никто никогда не сомневался. Три смертных приговора и 80 лет каторги ждали меня при Николае Втором за одни раскрытые дела.

3) Партийный врач в Женеве Добровольская и с ней один фр<анцузский>профессор еще в 1904 году констатировали, что у меня унаследованное расстройство нервов и что мне необходимо отдохнуть три года. Но это не помешало партии, Чернову, Минору и др., послать меня в Россию на ответственную работу. Когда, во имя освобождения России, я отказался от личного счастья, здоровья и жизни, честно ли, после этого, меня травить душевнобольным? Сами подумайте в глубине своей души об этом.

4) Народоволец Русанов — не я — в своих воспоминаниях рассказывает, что Бурцев еще до меня послал легкомысленно в Россию людей на террор и погубил их.

5) Бурцев в своих воспоминаниях сам жалуется, что никто ему не хотел дать копейки денег на его разоблачения. Все эти деньги в 1907-8 годах я ему здесь дал при свидетелях на постановление дела разоблачения, которое одно ему и дало имя.

6) Он сам был вынужден давно сознаться, что Рысса[1511] оговорил в провокации, следовательно, он меня опять, при свидетелях, обманул, что Мортимер меня, Соколова, Климову и др. продал.

7) Бурцев меня послал к известному провокатору Доброскоку взять бумаги, будто Леонович[1512], провокатор, дал ложные планы террора. Все это не могло не повлиять на мои нервы. Арестованный, больной и избитый еще к тому жестоко в участке, я лежал месяцы без сознания, что случилось и с Сазоновым[1513], - но опять не был душевнобольным.

8) Это московские жандармы, желая меня во что бы то ни стало скомпрометировать в глазах других заключенных в тюрьме, испугавшись акта насильственного крещения, захотели меня объявить душевнобольным — особенно после того, как я себя облил керосином и пробовал себя сжечь. Но достаточно знаменитая Подольская психическая лечебница объявила, что я душевно здоров.

9) Но как позорно, гнусно это слышать из уст старых революционеров, да еще террористов, которые послали молодых Каляевых и Коноплянниковых казнить министров, тюремщиков за пытки моральные и физические. Что это — позор, если я десять лет тому назад душевно заболел в тюрьме?

10) Минор — здесь, и мы можем здесь, на очной ставке, спокойно выяснить, что я рассказываю. Вот моя встреча с Минором в московской тюрьме: «Ах, батюшки, кого я вижу, Давидсона!» И он меня обнимает, но я его прерываю и заявляю сейчас же, что Бурцев меня обманул и запутал с охранкой, и я прошу у него помощи. Но он мне говорит: «Плюнь на это, Бурцев 30 лет губит так людей, и никто тебя провокатором не считает». Но, страдая уже манией, что против меня интригуют, я заподазриваю, что и он хочет меня убить. И это Минор сделал неслыханное: не выяснив хитрость московской охранки с крещением, он меня объявил провокатором и велел на всю жизнь посадить в «сучий куток».

11) После амнистии 1917 года я пришел к нему, и он мне велел передать мое дело на рассмотрение в Совет, что я и сделал. Совет при Вас и Керенском, выслушав меня и Бурцева и ряд других свидетелей, назначил меня следователем по делам охр<анных> отделений.

12) Как Пумпянский[1514], я в тюрьме стал правым и перешел из правительства Керенского к большевикам исключительно, чтобы помогать евреям, что я доказал достаточно. После приема Вами Беседовского, несмотря на то, что он целых 10 лет прослужил у большевиков, я не должен защищать <себя> за свою службу у большевиков, но я констатирую факт. И это Минор под именем «старый каторжанин» опять выступил против меня в «Деле Народа», что я провокатором был, — как только я перешел к большевикам. Но самое тяжелое было то, что Минор помешал, в чем он сам мне сознался, покойному проф. Рубеновичу[1515] помочь мне в Центральной Лиге Прав Человека поднять дело против Сталина, Крыленко и др. за расстрел невинных людей как провокаторов.

13) Я никогда не искал ссор и не ставил личные или партийные обиды, споры выше интересов России. Я в 1921 году в Варшаве предложил Пепеэсовско-му Центральному Комитету взять заложниками агентов Гепеу и потребовать за границу Гоца; в Берлине я это Чернову предложил, и только из-за них Гоц гниет до сих пор в России.

14) Не для того, боже упаси, чтобы ранить Ваше сердце, я это говорю, но Ваша партийная особенность это…не слушаться доброго совета вовремя. Я могу Вам теперь документально доказать, что из-за того, что Вы и Чернов передали допрос белостоцкого агента в руки Николаевского, который оказался игрушкой в руках агентов Гепеу, знающих лучше его, что это может погубить Сталина, — я и Россия мучаемся до сих пор. Все это не могло не привести к тому, что я и от Минора вынужден был резко потребовать ответа. [1516]

Касаясь дела об убийстве Петлюры, Добковский убеждал Зензинова, что стремился лишь добиться разрыва советско-французских отношений («и не в деле Кутепова»!), но его «низко обманули, продали». И не только, сетовал Добковский, «украинцы — рабы того течения в Польше, которое хочет ослабления России», но и Бурцев, давший «заведомо ложные показания против меня»:

Я в жизни не вынес мой спор с Бурцевым на улицу, хотя он всю мою молодость погубил. Только теперь приезжие из России люди меня заставили это делать. Бойкотируемый всеми Вашими газетами, я вынужден был обратиться к газетке Мясникова[1517], с которым я ничем не связан, — лишь бы в эмиграции узнали, что часть вождей сознательно помогает Гепеу.

Вы слепы. Вы не видите, что Англия дает Сталину кредиты, что американские инженеры сотнями едут в Россию, что дело Кутепова скомпрометировано уже в глазах даже не левых и не евреев. Есть один путь теперь спасать Россию, который предлагают люди, приехавшие, и ждут свидания с Вами. Вам только нужно раз и навсегда выбросить из головы то, что Вам наговорили люди раздраженные, ведущие личные споры, даже когда Россия, и правда, тонет.

Хотя Добковский завлекал адресата некими документами, прочитав которые, тот, мол, должен «ужаснуться», насколько «обманут», и просил всего о часе свидания в любой из вечеров или в субботу после обеда («ни минуты не забывайте, что я это прошу только из-за несчастной России, которая стоит на краю гибели»), Зензинов вряд ли ответил на его письмо, которое, впрочем, передал для ознакомления редактору «Дней» Керенскому. Что же касается таинственных визитеров из Москвы, то речь, скорее всего, шла о представителях группы Жигулева-Иринина, который, поступившись-таки принципами, не отказался от приглашения на собрание «Дней»!

Уже в сентябре 1930 г. в «Пути труда» появилось очередное письмо Добковского, который вновь обличал Бурцева и, обращаясь к «честным политическим эмигрантам», просил их содействия в учреждении Жуэнвильским отделением «Лиги прав человека и гражданина» специальной комиссии для заслушивания его показаний:

Вспомните дело Петлюры и роль в нем Бурцева. Благодаря Бурцеву роль чекиста Володина[1518] с его сообщниками осталась скрытой от суда. Шварцбард, будучи близок к Володину, искренне мстил Петлюре за погромы, но оказался в руках ГПУ, через Володина, только подходящим орудием. Благодаря тому, что Бурцев дал ложные показания французскому суду и реабилитировал Володина, процесс принял формы национальной тяжбы между евреями и украинцами… Украинцы правильно утверждали, что убийство Петлюры — дело рук ГПУ, но они неправильно считали Шварцбарда агентом ГПУ. Чекистом был Володин, он и использовал Шварцбарда в целях Чека[1519].

Так и не добившись реабилитации, Добковский уехал в Польшу, но через несколько лет, снова объявившись в Париже, навестил Бурцева, который вспоминал:

Пришел ко мне, как кающийся грешник, в самом жалчайшем виде. Добковский обратился ко мне с просьбой похлопотать за него, чтобы его более не тревожили во Франции. После моих хлопот он получил нужную ему отсрочку. В это время он каялся в той кампании, которую при его помощи вели против меня какие-то неизвестные поляки, и тогда же мне дал написанную его рукой рукопись, где рассказывает, как при Сталине он служил в ГПУ и потом, как агент ГПУ, был послан для работы в Польше и т. д. Работать агентом ГПУ в Польше он мог с тем большим успехом, что в это время уже был польским гражданином…[1520]

Известно, что впоследствии Добковский проживал в Западной Белоруссии в городе Лида, где 28 октября 1940 г. был арестован, а 1 июля 1941 г. приговорен к 5 годам лагерей как «социально опасный элемент» по ст. 74 Уголовного кодекса БССР. Успели ли отправить Добковского на восток, был ли он расстрелян в горячке отступления, погиб ли в концлагере — нацистском или советском, остается только гадать…

* * *

Выпустив четыре номера «Пути труда», Жигулев-Иринин переименовал его в «Оппозиционную Правду», вышедшую в ноябре 1930 г. как «орган рабоче-крестьянской оппозиции» и под тем же лозунгом, что и центральный орган ВКП(б) — «Пролетарии всех стран, соединяйтесь!». В газете был напечатан очерк истории «третьей», советской, эмиграции, в котором Жигулев-Иринин доказывал, что нельзя отделять ее от «второй» только по формальному критерию:

Среди людей Октября не переставали покидать <родину> отдельные люди с первого дня Октябрьской революции, и, попадая за границу, они сливались с общей эмигрантской массой. Количественное увеличение этой массы за счет нескольких десятков новых перебежчиков из советского лагеря совершенно не дает основания считать их особой, третьей, эмиграцией. «На путях к термидору» Беседовского ничем не отличаются от «26 тюрем и побега с Соловков» Безсонова[1521] и было бы бессмысленно относить одного автора к третьей эмиграции, а другого ко второй только потому, что один был членом коммунистической партии, а другой нет. Третья эмиграция тем и отличается от первой и второй русской эмиграции, что она формально является виновницей второй, а идеологически — носительницей идей, отличных от идей первой и второй эмиграции.[1522]

Считая, что «поднятая на щит “Последними новостями” третья эмиграция будет играть роль или тактического эпизода в деятельности контрреволюционной эмиграции или будет ее могильщиком», Жигулев-Иринин повторял, что она делится на три группы: беспринципных, перекидываемых обстоятельствами из одной крайности в другую, «перебежчиков» (типа Агабекова, Беседовского или Бажанова — автора «Заметок бывшего помощника Сталина», печатавшихся в парижском «Возрождении» в 1928–1929 гг.), «оппозиционеров» (Троцкий, Мясников) и «политических невозвращенцев», то есть коммунистов и беспартийных советских граждан, которые, занимая служебное положение в заграничном аппарате, отказались вернуться в СССР по идейным мотивам и «перешли к открытой оппозиционной работе за границей»[1523].

Доказывая, что «третья эмиграция» должна решить, с кем она — с пролетариатом или капиталистами, «Оппозиционная Правда» призывала к созыву «съезда политических невозвращенцев и оппозиционеров» и предлагала им программу возвращения к ленинизму:

1) перестроить свои ряды соответственно хозяйственным потребностям Союза и включить в пролетарский авангард представителей мелкой буржуазии (непролетарская интеллигенция и крестьянство);

2) ВКП(б), переорганизованная во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию, должна быть примером энергии материального бескорыстия в проведении намеченной пятилетки;

3) прекратить культивирование авантюристической идеи о социализме в одной стране, заменив это идеей советизма — промежуточных хозяйственных форм между капитализмом и социализмом в эпоху пролетарской государственности;

4) дать свободу частной трудовой инициативе в промышленности и сельском хозяйстве: а) не рассматривать ошибки спецов вредительством, б) хозяйственного крестьянина — кулаком, если в своем индивидуальном хозяйственном творчестве они согласуют свои интересы с интересами государства и с интересами своих исполнителей;

5) выяснить возможность перенесения метода организации РККА в советское хозяйство, привлечь отдельных старых собственников к его организации на условии получения ими кредита у международной буржуазии и подчинения контролю совета рабочих депутатов предприятия;

6) прекратить высокую оплату труда иностранных специалистов и свести их количество в СССР к минимуму.[1524]

Очередной и последний номер «Оппозиционной Правды» (с фотографией «М.Иринина» на первой странице) вышел в феврале 1931 г. «Сталинское руководство, — негодовала газета, — продолжает угощать партию острыми блюдами, а в партии пока не находится соответствующих сил, которые были бы способны или научить кавказского “повара” другой “кухне” или совсем выпроводить его из партии». В редакционной статье подчеркивалось, что «социализм», построенный сталинцами, является, по сути, «столь презираемым ими государственным капитализмом, при котором произошла лишь замена роли буржуазии — бюрократией». Вновь предлагая взять курс на «советизм» — органическое сочетание пяти общественно-экономических укладов: патриархального хозяйства, мелкого товарного производства, частнокапиталистического хозяйства, государственного капитализма и социализма, «Оппозиционная Правда» звала к воссозданию в СССР подлинного государства трудящихся, уничтожению власти партийной бюрократии и ее «сумасшедшего командира», преобразованию ВКП(б) в ВРКП.[1525]

Но еще до выхода в свет «Оппозиционной Правды» перебежчик Б.Бажанов язвил в «Возрождении», что не стоит, мол, говорить серьезно об «органе Заграничного бюро оппозиционеров», ибо, наверняка, «тов. Жигулев — мальчик на побегушках у какого-то небольшого агента ГПУ»:

Рассмотрев у тов. Жигулева ярко выраженную графоманию, ГПУ поручило ему издавать журнальчик для уловления крайних болванов рабоче-крестьянского происхождения, которые могут по ошибке свихнуться с советского пути, но по отсутствию мозгов далеко не уйдут. Жигулев и пишет об «Октябрьской Революции» (с больших букв), о «Великих Завоеваниях Власти Трудящихся» и о советском рае вообще и в частности. Кажется, только т. Сталин ему почему-то не нравится…[1526]

* * *

Хотя И и 25 ноября 1931 г. редактор «Оппозиционной Правды» участвовал вместе с Беседовским в собрании «Дней» (и записался для выступления в прениях по докладу Керенского «На переломе кризисов»)[1527], два месяца спустя, 25 января 1932 г„Горький пересылает в Москву полученное им послание от «некоего Иринина», лаконично поясняя Сталину: «Я не знаю — кто он, но слышал, что служит в одном из наших Берлинских учреждений. Письмо сумбурное, как видите»[1528]. Увы, новоявленный «покаянец» тоже искал пути отступления и, начиная сдавать идейные позиции, не только убеждал Горького в целесообразности введения в СССР двухпартийной системы для… борьбы с оппозицией, но и, по сути, апеллировал к «товарищу Сталину», которого сам же еще недавно обзывал «идиотом»:

Уважаемый т. Горький.

Старый большевик, Вы вызываете животную злобу в рядах врагов большевизма и поэтому естественно, что хочется как можно ближе подойти к Вам и через Вас проверить большевистскую правду. В генеральной линии партии эта правда для меня кажется не отчетливой, — может быть, потому, что она еще не развернута до конца. Во всяком случае, при ней, при большевистской правде в партии, развитие оппозиции немыслимо. И если сама оппозиция в ВКП(б) никогда не может явиться носительницей большевистской правды, то она, однако, всегда является основным доказательством того, что эта правда не для всех членов ВКП(б) ясна.

Объявленное социалистическое наступление в СССР должно было вскрыть капиталистическую агентуру и неустойчивые элементы в партии, но оно не могло грозить самому существованию ВКП(б). И коль скоро натиск на партийное руководство со стороны троцкистов, правых и т. п. не может не кончиться катастрофой для партии, то это говорит или о величайшем загнивании пролетарской диктатуры в СССР или о промахах партийного руководства, т. е., вообще говоря, о неясности большевистской правды для партии.

Одними административными мерами оппозиционную борьбу в ВКП(б) не уничтожить, — необходим еще к этому общий правильный курс партии, чтобы оппозиция потеряла всякую почву. Свобода ей в ВКП(б) не может быть дана, так как это было бы равносильно разрушению ленинской партии. Но, чтобы парализовать оппозицию, возможно двухпартийное построение авангарда пролетариата. Конкретно говоря: целесообразно создание в СССР, параллельно ВКП(б), Всесоюзной Рабоче-Крестьянской партии (большевиков) с теоретическим фундаментом Маркс-Ленин, с программой от ВКП(б), при незначительном ее изменении.

Мера эта, конечно, тактического характера и назначение ее — содействовать распылению сил, направленных на разрушение большевизма. Нынешнее состояние ВКП(б) таково, что ей становится все труднее выдерживать натиск разрушающих ее сил. И переход к двухпартийной системе в СССР не только ослабит этот натиск, но и откроет высшую фазу развития большевизма и создаст лишнюю гарантию его несокрушимости.

Перед осуществлением этой грандиозной задачи стушевались бы многие, обострившиеся сейчас, вопросы в СССР. Я не буду заниматься перечислением их, достаточно указать, что почва и из-под троцкистов и из-под правых окажется выбитой, т. к. советская демократия будет налицо, репрессии против оппозиции будут оправданы, т. к. она занималась тем, что мешала проведению генеральной линии партии. Возникнут, конечно, новые острые вопросы — это естественно. Но в условиях советской демократии и при прочности диктатуры пролетариата они всегда найдут свое разрешение. Важно лишь освободить эту диктатуру от натиска такого опасного врага, как оппозиция в ВКП(б), и суметь укрепить ее двухпартийной системой.

Наконец, не менее существенный вопрос в подготовке к третьему периоду Мировой Революции. СССР в этой революции будет играть роль революционного тыла, и от его организации будет зависеть поход Мирового Октября. Если двухпартийная система будет проведена в жизнь СССР, то тыл будет достаточно крепок, чтобы противостоять любому антибольшевистскому натиску.

Вообще, по-моему, осуществление двухпартийного укрепления диктатуры пролетариата в СССР будет соответствовать политической надстройке, которая диктуется экономическим базисом, сложившимся в СССР в результате пятилетки. И неувязка в этом вопросе чревата величайшими опасностями. А его правильное разрешение и даст партии, пролетариату и трудящимся массам ту правду, которая им сейчас так необходима.

Я сам уже шесть лет борюсь за эту правду, искал ее в оппозиции, приехал за границу и, наконец, пришел к тем соображениям, отчасти которые изложил в этом письме. Остается их проверить. Поэтому я и решил, т. Горький, написать Вам настоящее письмо. Вы, старый большевик, близки к т. Сталину. Проверьте мои соображения о двухпартийной системе. Правильны ли они с точки зрения интересов пролетариата и Мировой Революции? Если неправильны, то почему Вы это так считаете? Я буду Вам очень признателен, если Вы найдете возможным мне ответить.

Через “Monde” я Вам посылал «Оппозиционную Правду». После двух номеров я ее прекратил, т. к. эта была большевистская правда. Прошел уже год. Я пришел к тому заключению об оппозиции, которое высказал в этом письме. Критика партруководства возможна, но лишь в форме большевистской лояльности; всякая же оппозиционная борьба с партруководством является антибольшевизмом.

Мой Вам революционный привет. М.Иринин[1529].

Впрочем, он не получил ответ ни от Горького, ни от Сталина, а уже два месяца спустя в «Последних новостях» появилось объявление о том, что редактор «Оппозиционной правды» А.М.Иринин выступит 25 марта со вступительным словом к «беседе», устраиваемой «Рабоче-крестьянским объединением» на тему: «Что делать для защиты интересов рабочих, крестьян и интеллигенции в советской России»[1530]. Если верить данным биографического словаря, посвященного русскому зарубежью во Франции, Жигулев вернулся в СССР в 1947 г., но о дальнейшей его судьбе неизвестно.[1531]

3. Отношение к «третьей эмиграции»

Иронизируя по поводу «органа Заграничного бюро оппозиционеров», Бажанов с не меньшей язвительностью отзывался и о «Борьбе» Беседовского, также, мол, рассуждающего «о рабоче-крестьянских массах, которые одни только имеют право жить на белом свете, и о Завоеваниях Октября, которые надо всячески защищать вопреки козням гнусной буржуазии».[1532]

Но особенно Бажанова возмутила статья Боговута-Коломийцева «Сталинизм на службе сверхкапитализма», посвященная «завуалированной бессовестной демагогией и лозунгами мировой революции, но все же трогательной общности интересов диктатуры Сталина, англо-голландского консервативного капитала и германского империализма», используемого-де Детердингом для «полного экономического порабощения Советского Союза».[1533] Данное умозаключение интерпретировалось Бажановым как злокозненное намерение доказать, что, мол, «если хотите бороться против сталинского режима и большевиков, не обращайте внимание на то, что происходит в советской России, а боритесь против корня зла», то есть именно «тех немногих элементов капиталистического мира, которые борются с большевистской опасностью».

Из этого Бажанов делал вывод, что «большевики не только контролируют распад своего аппарата, но и дошли до такой галантности, что взяли на себя труд идеологического обслуживания уходящих и ушедших», надеясь сделать из них «большевицких агентов второго, так сказать, сорта». Да и вообще, припоминал Бажанов, «когда Боговут организовал “Борьбу”, и г. Беседовский высказывал мне свое искреннее убеждение, что Боговут ушел от большевиков, хочет с ними бороться и потому дает деньги на “Борьбу”, я верил искренности Беседовского, но никак не мог отказаться от мысли, что Боговут и есть тот крупный чекист, которому поручено прибрать к рукам расползающееся месиво заграничного советского аппарата».

Но опасные намеки Бажанова вызвали гневную отповедь «Борьбы», которая заявила, что, хотя редакция журнала относится к «Возрождению» с чувством «крайней брезгливости», лишающим ее желания вести полемику с этой «реставраторской и монархической газетой», но в напечатанной ею статье «Третья эмиграция» имеются «элементы гаденькой и гнусненькой клеветы, сдобренной рассуждениями мелкосыскного характера». Логика «Возрождения» «поистине изумительна», возмущалась «Борьба»:

Для предотвращения распада заграничного аппарата создать журнал, пропагандирующий идею насильственного свержения диктатуры и организующий вокруг этой идеи широкие круги советского Союза. Фамилия Боговута в этом отношении попросту притянута за волосы, так как невозможно же сказать, что это высоко ответственное поручение было дано Беседовскому. Такое утверждение было бы чересчур глупым, даже для умственных способностей лиц, редактирующих «Возрождение»…[1534]

Что же касается вывода Бажанова, будто Боговут работает на чекистов, то, мол, с этим спорить «просто смешно», ибо «у Детердинга имеется много врагов (в том числе, например, Рокфеллер)», которые все, очевидно, тоже являются «агентами ГПУ».

Впрочем, еще задолго до статьи Бажанова редакция «Возрождения» определила свое негативное отношение к «журнальчику» Беседовского, первый номер которого показался ей «худосочным, малосодержательным, очень скучным и чрезвычайно дорогим (3 франка за тетрадку величиной меньше газетного листка)» [1535]. Но, отметив «злобненькую» статейку «Вырождения» (sic!), редакция «Борьбы» заявила, что «его выпады, также как и его сообщения, ни опровержений, ни ответов не заслуживают», ибо, мол, «идти от провала к провалу, от конфуза к конфузу, попадать из-под одного кулака под другой, лгать, клеветать и марать живого и мертвого стало обязательной традицией этой газеты».[1536]

Обмен «любезностями» продолжался, и, иронизируя над тем, что орган невозвращенцев редактируется не успевшей сговориться между собой «тройкой» в составе Боговута, Беседовского и Крюкова-Ангарского, редакция «Возрождения» с еще более ядовитым сарказмом прокомментировала заявление «Борьбы» об учреждении «третьей, советской, эмиграции»:

Тройка хочет произвести в России революцию и на это зовет людей из кругов ей близких. Двенадцать лет все трое участвовали в революционном разрушении России, но под влиянием Ройзенмана и приказа — в Москву! — поняли, что эта деятельность их окончена. Теперь они вновь хотят производить революцию, но если раньше они делали ее так сказать справа налево — от капитализма к социализму, то теперь они собираются разрушить слева направо — от социализма к капитализму. И первое разрушение было для них доходно, будет доходно и второе.

И тем не менее мы не можем не признать, что пропаганда их может быть полезной. Ведь значительная часть советского аппарата состоит из таких же рвачей. Последние внимательно следят за печатью русских эмигрантов, они давно хотели бы бежать из советского ада, но до сих пор не решались это сделать. Опыт Беседовского и прочих невозвращенцев показал им, что бежать можно, а удовлетворительное благополучие основателей «Борьбы» внушит им мысль, быть может и неправильную, что такой товар, как Беседовские, на капиталистической бирже имеет спрос.[1537]

Появлению в «Возрождении» процитированной выше редакционной статьи предшествовал не менее злой фельетон Lolo, посвященный невозвращенцам:

«Назад, в Москву, в Москву, мятежная плеяда!

Чего боитесь вы? Москва вам будет рада, —

Все прегрешения простит вам Совнарком, —

Раскроет житницы Москвы и Ленинграда

И будет вас ласкать усиленным пайком.

Вернитесь блудные, из тьмы международной,

Не предавайтесь зря бессмысленным мечтам, —

Вернитесь в райский край, неслыханно-свободный, —

Участье и любовь найдете только там!»

Так пел баян Демьян лукаво и фальшиво,

Но не прельстила их родная перспектива,

Не соблазнила их советская печать.

Напрасно к ним полпред взволнованно стучится:

Приятнее в «Борьбе» своих разоблачать,

Чем без борьбы в Чеке навек разоблачиться!..[1538]

Бажанов выражал недоумение по поводу самого термина «третья эмиграция», которой, мол, окрестили «кучку» невозвращенцев, хотя большинство из них «не только “не возвратилось”, но и что-нибудь “не возвратило”, и ушло от большевиков, выражаясь мягко, отнюдь не по идейным мотивам», а некоторая их часть — и «по прямому предписанию ГПУ». Тем не менее Бажанов считал, что основная часть невозвращенческой публики приносит делу борьбы с большевизмом немалую пользу, но, конечно, лишь тогда, когда его «разоблачает», а вовсе не тогда, когда начинает длинно и скучно развертывать свою идеологию:

Действительно, почитайте Беседовского, Дмитриевского, Соболева и обратите внимание на их теоретические взгляды, на их политическую доктрину, на их, так сказать, «философию истории». Это нечто невообразимо жалкое, какое-то мучительное сползание с утоптанной большевицкой дорожки мысли на свою собственную — туманную, путаную и, конечно, совершенно зависимую от большевицких идей. Больше всего похожи они на детей, которые уверенно ползали на четвереньках по проторенному пути коммунистической мысли, а теперь вдруг поставили их на ноги и сказали: «Ходи ножками». И пошли они, жалкими кривыми шажками… И главное, конечно, от большевизма еще так недалеко ушли, что даже не рассмотришь, что им там собственно не нравится: не то Сталин персонально, не то трудность сделать у большевиков карьеру, не то еще что-нибудь.[1539]

Объясняя рост числа невозвращенцев, Бажанов связывал это с разложением советского аппарата как внутри СССР, так и за границей, что, по его мнению, обусловливалось стремлением большевистской верхушки переложить собственную вину за ухудшение материального положения населения, финансовый крах и неудачу выполнения первой пятилетки на «классово-враждебного» интеллигента-спеца, который все, мол, и «напортил». Бажанов утверждал, что, по сути, «третью эмиграцию» создали «Последние новости», которые, «после длинного ряда грубейших политических ошибок, после позорного провала теории большевистской эволюции», очутились лицом к лицу с собственным банкротством и не нашли ничего лучшего, как сделать «ставку на несколько бегущих заграничных чиновников, из которых большинство просто проворовалось или подослано ГПУ, а идейное меньшинство — безнадежные путаники и, по человечеству, заслуживают всяческой жалости».

* * *

И, правда, в отличие от правого «Возрождения», для которого общение с авантюристом Бадьяном не прошло, видимо, бесследно (что, впрочем, не уберегло от новых «конфузов», вроде публикации в марте-мае 1930 г. «Записок агента Разведупра»[1540]), редакция «Последних новостей» отнеслась к движению невозвращенчества весьма сочувственно, о чем заявлял прежде всего сам Милюков. В своих «Листках из дневника», посвященных выходу в свет первого номера журнала Беседовского, Милюков без околичностей признавал: «диагноз “Борьбы” совершенно совпадает с нашим», и вообще — «путь, на который вступает эта “Борьба” является для данного момента тем путем, который мы считаем правильным».[1541]

Рассуждая об «активизме» и психологии «людей оттуда», Милюков с воодушевлением указывал, что в эмиграцию «влилась новая заметная струя», для обозначения которой появился даже особый термин — «невозвращенцы»: Уходящие от коммунистической власти — ответственные чиновники, спецы и просто советские граждане, коммунисты и беспартийные, — объединены одной чертой: они не хотят возвращаться в Москву по требованию начальства и за это подлежат смертной казни. Но почему они не хотят возвращаться? Только ли потому, что по той или другой причине над ними нависла угроза жестокой расправы, и они предпочли риск прыжка в неизвестность верной гибели от рук палача-чекиста? В таком случае мотив их ухода был бы прост: элементарное чувство животного самосохранения. Очень легко на этом остановиться и поставить крест над «невозвращенцами», как такими людьми, которые и прежде и теперь руководились и руководятся исключительно расчетом собственной выгоды. Я думаю, однако, что такое огульное отношение к новой группе эмигрантов было бы негуманно и несправедливо. Нам надо ближе всмотреться в их психологию. За простые преступления по службе большевики не казнят. Очевидно, люди этой категории выделились из ряда слуг советского режима чем-то особым. Чаще всего и самый вызов и соединенная с ним угроза вызывается тем, что человек предварительно попал на замечание начальства как политически ненадежный и неверный слуга советской власти. И для попавшего в опалу разрыв есть лишь последнее звено некоего душевного процесса, приведшего его в категорию неблагонадежных.[1542]

Ссылаясь на статьи Дмитриевского в «Руле» и письмо Соболева в «Последних новостях», Милюков высказывал предположение, что невозвращенцами становятся «лучшие» из представителей советского аппарата, сознательно разорвавшие со сталинским режимом и с тяжелым чувством ушедшие с большевистской службы.

В том же ключе писал и лондонский корреспондент «Последних новостей» правый социал-демократ А.В.Байкалов, задававшийся вопросом, «не будет ли политически целесообразным и морально правильным со стороны эмиграции протянуть невозвращенцу руку помощи и участия, принять его в свою среду как полноправного члена и союзника в общей борьбе против общего врага»:

Между «невозвращенством» прошлых лет и аналогичным явлением наших дней огромная разница. Тогда контингент «невозвращенцев» рекрутировался, главным образом, из «буржуев», которым посчастливилось уцелеть от массовых расстрелов и пристроиться к тому или иному советскому учреждению на положении «спецов». Очутившись за границей, присмотревшись немного к условиям европейской жизни, завязав кое-какие связи, такие «буржуи» быстро рвали с большевиками, часто предварительно прилично себя «обеспечив» посредством взяток или куртажей и комиссионных по проходившим через их руки советским заказам и сделкам. Случаи ухода по принципиальным соображениям были сравнительно редки. Этим обывательским неполитическим характером невозвращенства и объясняется, что явление это не привлекало общественного внимания.

Социальное положение и психологическое настроение теперешних «невозвращенцев» совершенно иное. В своем огромном большинстве это — средние русские интеллигенты, часто остававшиеся на большевистской службе по мотивам идейно-патриотического характера. Многие из них несомненно искренне и честно полагали, что они должны своими знаниями, опытом и способностями помочь экономическому возрождению России, что они не могут оставаться посторонними зрителями того процесса, который на их глазах совершался на родине. Они, конечно, видели всю безалаберность большевизма и понимали гнусность и отвратительность его политической системы. Но мирились с этим как с печальным, но неизбежным фактом, полагая, что жизнь заставит большевиков образумиться и что экономический процесс возрождения страны мало-помалу переработает большевизм во что-нибудь более отвечающее нуждам и интересам русского народа. На такой точке зрения, в частности, стояли старые кооператоры, согласившиеся в момент передачи большевикам уцелевших за границей кооперативных учреждений остаться на службе в этих учреждениях.

Но шли годы. Действительность тысячью повседневных мелких фактов постепенно убеждала, что большевизм не меняет своей звериной природы, что он не может ничего создавать, что его стихия есть стихия разрушения. И вот, мало-помалу, иллюзии начинают выветриваться. Люди все еще тянут привычную лямку, им все еще не хочется отказаться от долго лелеемых чаяний и надежд. А вдруг как-нибудь опять все образуется? Они ловят всякие слухи о происходящих на коммунистических верхах переменах, о появляющихся время от времени новых течениях и веяниях. Временами надежды как будто опять крепнут. Но отчаяние начинает закрадываться в душу все чаще.

«Еще несколько лет тому назад, — говорил мне один из невозвращенцев, — положение наше было сносным. Конечно, мы не имели никакого влияния на общую политику тех учреждений, в которых служили. Но, по крайней мере, нас слушались в повседневных мелочах. Если мы не могли делать для страны много пользы, то имели хоть некоторую возможность предупреждать вред. Для одного этого мы были готовы претерпеть многое. Но теперь даже это маленькое утешение у нас отнято. Мы, в буквальном смысле этого слова, превращены в рабов и при том рабов, обязанных отвечать своими головами за глупость и невежество больших и маленьких господ. Нам плюют в душу, ежеминутно оскорбляют наше человеческое достоинство, а мы должны молчать».

Вполне естественно, что при таком положении у людей создается настроение апатии, при котором «дело валится из рук». Коммунистическое начальство, конечно, замечает такое настроение, но истолковывает его причины соответственно преподанному свыше трафарету. Сотрудник объявляется «разложившимся», «обюрократившимся», подлежащим чистке. Единственное средство для излечения такого ненадежного человека от его «пороков» — это обратное откомандирование в Россию. И вот для советского служащего наступает трагический момент. На примере многих своих сослуживцев он уже убедился, что откомандировка в Россию повлечет для него в худшем случае арест, а в лучшем — длительную безработицу в ужасных условиях советского быта. Возможность не то что приносящей удовлетворение работы, но даже простого человеческого существования исключена. Стоит ли при таких условиях возвращаться на родину?[1543]

Уже в сентябре в редакционной статье «Последних новостей» отмечалось, что существенен в «третьей эмиграции» не самый факт перехода на положение изгнанников лиц, работавших в советских загранучреждениях, а развитие первого, по сути, политического течения, направленного против самих основ большевистской диктатуры, которое самостоятельно зародилось внутри СССР. «Третья эмиграция» может содействовать идейному и организационному оформления этого течения, если, образовав политическую группу или несколько групп, сумеет поддерживать связи со своими единомышленниками, оставшимися в России. А отношение к такой группе или группам «третьей эмиграции» будет зависеть от их программы и тактики, то есть насколько они приближаются к практическим стремлениям демократической части «второй эмиграции», хотя невозможность и нежелательность слияния обоих пока очевидна[1544].

С этим соглашался и берлинский «Руль», который, обжегшись, как и «Возрождение», на Бадьяне, отнесся к «Борьбе» весьма настороженно. А.С.Изгоев указывал, что «невозвращенцы и вообще члены новой русской эмиграции, если они хотят заняться политической работой, должны, во всяком случае вначале, создать свои особые организации, не стараясь ни проникать в прежние партии и группы, ни растворяться в них». В пользу этого, мол, «говорят не только соображения полицейского характера и естественное чувство недоверия, испытываемое к новым беженцам», но и желание проверить их на деле: «Если у представителей “новой эмиграции”, действительно, имеются новые, неведомые старой эмиграции, восприятия советской действительности, у них должны народиться и свои связи с Россией и свои тактические приемы». Оценивая первый номер «Борьбы» как чрезвычайно слабый, Изгоев не без иронии отмечал, что «идеологические претензии г. Беседовского установить какие-то новые отправные точки, чуть ли не новое мировоззрение, пока что решительно ничем не подкреплены».[1545]

В свою очередь историк А.А.Кизеветтер, в прошлом — один из основателей кадетской партии, анализируя в рижском «Сегодня» идеологические направления «невозвращенства», указывал, что одно из них «заявляет о своем разрыве с большевизмом как с таковым», а другое — исключительно с последними действиями сталинского правительства («во имя возвращения к большевичкой политике прежних лет»), полагая, будто «честные коммунисты» несли русскому народу свободу. Убежденный, что «большевизм (не только сталинский, а всякий) и свобода исключают друг друга», профессор выражал удовлетворение, что «невозвращенцы типа Агабекова отрясли прах от ног своих, разорвав с безумной авантюрой, творящейся ныне в Кремле», и высказывал пожелание, чтобы пребывание за рубежом «сталинского эльдорадо» раскрыло перед ними «более широкие горизонты», ибо пока они «стоят еще на полдороге в своей эволюции от мрака к свету».[1546]

Рассуждая логически, писал Кизеветтер, «можно предполагать в числе невозвращенцев три категории лиц: 1) таких, кто до сих пор убежденно служили большевикам, а теперь прозрели, 2) таких, кто, уже состоя на службе у большевиков, не были солидарны со своими господами, и 3) таких, кто, имея рыльце в пушку, боятся кар за свои прегрешения», хотя, конечно, «возможна еще и четвертая категория — таких, кто прикидывается невозвращенцем в провокационных целях». Но, сравнивая новое движение со «сменовеховством», так презираемым большей частью «второй» эмиграции, хотя и несравнимо более массовым, профессор явно преувеличивал значение «невозвращенства»:

Сменовеховство представляло собой попытку некоторых слабонервных беженцев кое-как примоститься к твердыне торжествующего большевизма. Это было течение из эмиграции в совдепию. Оно появилось было на поверхности эмиграции, потекло жидкой и жалкой струйкой и через непродолжительное время зачахло и испарилось. Невозвращенство есть течение из душной и страшной тюрьмы большевицкого режима на свободу зарубежного существования. Это течение сразу хлынуло стремительным потоком и теперь на наших глазах разрастается в геометрической прогрессии.

Сменовеховство было симптомом уверенности некоторой части эмиграции в незыблемости большевицкого могущества и рождавшегося отсюда желания заслужить милость победителей и получить разрешение пристроиться хотя бы на запятках победной колесницы господ положения. Невозвращенство есть несомненный симптом того, что для большевицкой власти уже миновали «прекрасные дни Аранжуэца» и настала пора грозных испытаний, когда уже становится невозможным рассчитывать на преданность и таких слуг, которые еще недавно не возбуждали сомнений в своем служебном усердии.

Скачок Беседовского через забор явился как бы долгожданным сигналом для всех тех, кто давно уже в глубине души раздумывал над вопросом: «а не пора ли подобру-поздорову убраться с этого корабля, который стал что-то уж очень скрипеть и кувыркаться и того и гляди начнет давать трещины и течи». Нужен был только какой-нибудь разительный толчок для того, чтобы эти опасения перешли в стремительную решимость бежать без оглядки. Прыжок Беседовского и послужил таким толчком. С того момента словно плотина прорвалась. Рубрика «новый невозвращенец» стала теперь как бы неотъемлемой принадлежностью ежедневной газетной хроники. По признанию самих большевиков, невозвращенцев накопилось уже более двух сотен.

* * *

Гораздо более резко, чем либерал Кизеветтер, писал о невозвращенцах член редколлегии пражского журнала «Воля России», издававшегося левым крылом партии социалистов-революционеров, Е.А.Сталинский, который в обстоятельной статье «О третьей эмиграции, бонапартизме, сталинизме, коалиции и демократии» указывал на отсутствие или почти отсутствие идейных мотивов у дезертирующих советских чиновников:

Количество «невозвращенцев» в разных центрах Европы и, главным образом, в Париже и Берлине сильно увеличилось за последние месяцы. Насчитывавшиеся еще недавно единицами, они теперь уже образуют довольно большую группу, объединенную общим названием «третьей эмиграции». Состав ее чрезвычайно пестр; в нее входят бывшие дипломаты и бывшие чекисты крупного и мелкого масштаба, и недавние «тузы» и дельцы торгпредств и всяких иных «миссий», и скромные маленькие служащие советских учреждений за границей. «Третья эмиграция» во всяком случае стала весьма заметным явлением и, можно сказать, даже, в некотором роде, бытовым явлением русского зарубежья.

Каковы причины ее вызвавшие? Не представляет сомнений, что главной и основной из них является усиление внутреннего террора в России, приобретшего особый, небывалый раньше, характер. Теперь под карающий меч ГПУ рискуют попасть уже не только враги или противники режима, но и те, кто служит ему верой и правдой, какой бы высокий пост они ни занимали, при малейшем подозрении в недостаточной преданности видам сегодняшнего начальства. Для этого, впрочем, достаточно и простого каприза Лубянки или оговора втершегося в доверие сослуживца. От этого не может теперь спасти и принадлежность к партии. Всевидящее чекистское «око» руководится уже иными критериями для определения «благонадежности», и пресловутый партбилет потерял свое прежнее магическое свойство охранной грамоты для его счастливых владельцев.

В преобладающем значении именно этой причины на рост «третьей эмиграции» убеждает раньше всего уже тот факт, что момент разрыва с большевистской властью у «невозвращенцев» всегда совпадает с моментом предъявления им требования ехать в СССР. Молчавшие до тех пор и упорно хранившие про себя свое мнение о сталинском режиме, они тогда вдруг обретают в себе душу своеобразных советских Чацких, вскакивают в первую попавшуюся «карету» и объявляют: «в Москву я больше не ездок!» Идейное обоснование разрыва с большевистской властью, имеющее целью оправдать в глазах «второй эмиграции» свое прежнее служение этой власти, начинается обычно, в таких случаях, уже после…

Более того, вероятно, что среди отказывающихся ехать есть и такие, которым и ничего, может быть, и не грозило бы непосредственно по приезде в страну «строящегося социализма». Но перспектива возвращения в удушливую атмосферу сыска, тайного наблюдения, поголовного доносительства, бессудных расправ, царящую в СССР, пугает людей, хотя и состоявшихся на советской службе, но как никак проживших некоторое время за границей, привыкших к некоторой, пусть относительной, при их положении безопасности.

По поводу невозвращенства была пущена фраза: «Крысы бегут с корабля». Это, конечно, преувеличение. Несомненно, что те, которые рвут с Москвой, уже не верят в то, что большевистский корабль, управляемый «стальной рукой», победоносно несется по покоренным волнам исторической стихии. Они безусловно уже не верят в силу и прочность режима кремлевской диктатуры и видят тупик, в котором она очутилась. Такое неверие, вероятно, в известной мере влияет на их решение, но оно не главная причина. Очень трудно, при желании оставаться вполне объективным, определить ту роль, какую играют в невозвращенстве чисто идейные мотивы. Мы так или иначе должны все же считаться с тем фактом, что случаев добровольного ухода с советской службы без внешнего повода для того не было или почти не было.

В общем можно сказать, что если вторая эмиграция явилась главным образом результатом террора периода гражданской войны, направленного вовне, то «третья эмиграция» есть отраженное в заграничных условиях последствие террора периода пятилетки и «строительства социализма», направленного внутрь, разящего уже само служивое сословие СССР, вплоть до ближайших сотрудников диктатуры. Такое изменение характера террористической деятельности власти, конечно, свидетельствует о резком ухудшении ее положения и о чрезвычайной остроте кризиса, переживаемого большевизмом.

Идейные проявления «третьей эмиграции» до сих пор были весьма бледными и отличались больше всего непоследовательностью, «перескоками» и явной «легкостью в мыслях». Беседовский — основоположник и вождь невозвращенства — как известно, после своего знаменитого прыжка через забор сгоряча помчался в редакцию монархического «Возрождения». Придя в себя, он заявил в печати, что исповедует взгляды партии социалистов-революционеров. Потом газеты передавали его слова об идейной близости с группой Керенского. В дальнейшем Беседовский сблизился, как будто, с «Последними новостями».

В конце концов бывший зам советского посла в Париже стал издавать собственную газету «Борьба» как орган невозвращенства, выделяемого в особую политическую группу. «Борьба» защищает лозунг «советы без коммунистов» и отмежевывается от всех других эмигрантских политических течений. Недавно она начала уже прямую и грубую атаку против «второй эмиграции»[1547], смешивая ее, по хорошо знакомому большевистскому методу, в одну кучу, что вызвало довольно кислые полемические ответы «Последних новостей»[1548] и «Дней»[1549]. Отражает ли «Борьба» преобладающее настроение в среде «невозвращенцев»? По некоторым признакам можно предположить, что вокруг нее объединена лишь небольшая группа последователей Беседовского.[1550]

* * *

Но особенно ревниво отнесся к идеологическим претензиям группы «Борьба» лидер меньшевиков Ф.И.Дан, который, саркастично именуя ее «партией невозвращенцев», зло писал:

С точки зрения характеристики политического и экономического состояния страны симптоматическое значение «невозвращенства» (как и былого «возвращенства») несомненно. Но само по себе оно внутреннего политического содержания лишено, никаких политических целей себе не ставит, почему и оцениваемо может быть в каждом отдельном случае преимущественно с точки зрения лично-этической — «по человечеству». И в этом отношении параллелизм с «возвращенством» полный. Но параллелизм идет и дальше: и «невоз-вращенство» успело уже породить своих «сменовеховцев». Подобно своим предшественникам и антиподам, и эти сменовеховцы наизнанку ставят себе целью политически оформить и возглавить аполитичное по существу своему «движение». Они организуют «группы бывших членов ВКП», издают журнал («Борьба» в Париже), сочиняют свои собственные «платформы», объявляют свое невозвращенство «революционным шагом» (Крюков-Ангарский) и претендуют на роль «идеологического центра начинающейся революции» («Борьба», № 1).

Сменовеховцы соблазняли аполитичную эмиграцию тем счастливым поворотом в развитии страны, который должен был автоматически воспоследовать от вложения эмигрантских сил в улучшение и укрепление хозяйственного и государственного советского аппарата. Сменовеховцы наизнанку, наоборот, «работу по разложению аппарата сталинского государства» объявляют «важнейшей задачей “третьей эмиграции”». Сменовеховцы — не без некоторых полномочий от большевистской диктатуры — горделиво провозглашали себя «мостом» между нею и демократическими кругами эмиграции. Сменовеховцы наизнанку, с не меньшей претенциозностью, но без всяких полномочий от «демократических кругов России», объявляют себя «мостом» между ними и «левым флангом старой эмиграции» («Борьба», № 4).

Но и те, и другие одинаково воздвигают на спине аполитичного движения политическую партию, единственным объединяющим признаком которой было «возвращенство» прежде и должно быть «невозвращенство» теперь. Что при этом они считают возможным бесцеремонно разбалтывать «тайны», доверенные им, с их согласия, в служебном и партийном порядке, и выносить на свет божий «секретные» и достаточно пахучие деяния, добровольными участниками и исполнителями которых они были, — это рисует, так сказать, «человеческий» облик всего предприятия, а заодно и моральную атмосферу, в которой подготовлялись его деятели. Но само предприятие носит сугубо политический характер. Подходить к нему «по человечеству» невозможно. Тут нужны политические критерии.[1551]

Напоминая программные лозунги «Борьбы», частью совпадающие с положениями меньшевистской платформы, но наиболее характерно отличающиеся от них тем, что для рабочих в программе вчерашних членов партии «пролетарской диктатуры» нашлась только свобода профессиональных союзов, Дан замечал, что и это — лишь слова, приобретающие свое подлинное значение в свете тех дел, которыми они должны быть осуществлены. А дела, на которых строит свои надежды «партия невозвращенцев», это — разложение государственного аппарата «всеми методами» и, по сути, «низовой деревенский террор», обрушивающийся на «стрелочников диктатуры». Но самая главная и единственная, можно сказать, серьезная надежда возлагается на «крестьянские сердца», бьющиеся «под шинелью красноармейца». Поэтому идеей о решающей роли широких масс Красной Армии, ее низшего и среднего комсостава проникнуты все страницы «Борьбы», каждый номер которой заканчивается призывом: «Давайте читать красноармейцам!»

Таким образом, подытоживал Дан, политическим «философским камнем» «сменовеховцев невозвращенства» на пути к «народно-демократической республике» является «военный переворот, опирающийся на стихийное брожение крестьянства и поддерживаемый чиновниками, саботирующими советский государственный и хозяйственный аппарат». Невозвращенцы отнюдь не собираются организовывать народные массы, предпочитая лишь давать им из «прекрасного далека» очередную, хотя и необычайно яркую, разновидность «термидорианской» идеологии. Указывая, что «партии не изобретаются досужими людьми по признаку “возвращенства” или “невозвращенства”», Дан возмущался и тем, что Беседовский издевается над «высокопоставленными вождями» правой оппозиции как «прожженными аппаратчиками, трусами, подхалимами и карьеристами», упрекая их в том, что они не посмели «использовать оппозиционную массу», и «стоило сталинскому ГПУ реально показать на Нарымские болота, как от всей их храбрости и мужества остались лишь пустые слова»:

Зло сказано! Но ведь и «партия невозвращенцев» пока особых «храбрости и мужества» в массовой работе не показала, да, судя по начертанной ею для себя программе действий, показывать и не собирается: один из ее членов, Крюков-Ангарский, так и признал, что «бороться в России не остался», потому что «для такой борьбы нужно обладать чертами характера, которых у меня нет» (цитируется по «Последним новостям» от 14 июля). Вот именно! В «чертах характера», не пасующих перед «Нарымскими болотами», все дело. И именно поэтому «партия», построенная на «невозвращенстве», также не может обладать «чертами характера», нужными, чтобы стать в суровое революционное время подлинной политической партией, как не могла обладать ими «партия», построенная на «возвращенстве», и также, совершенно независимо от намерений, политической и личной честности ее основателей, осуждена на то, чтобы стать сборным пунктом «прожженных аппаратчиков» и «мостом» для сменяющих вехи беспринципных карьеристов, для чиновников, теряющих веру в режим, которому они служат, и подготовляющих свой переход на службу любому другому режиму, который придет ему на смену.

Но, отвечая Дану в своем журнале, Беседовский доказывал, что «Борьба» никогда не ставила своей задачей сделаться «партией невозвращенцев», что было бы, естественно, «политической бессмыслицей», а вела и ведет работу как «идеологическая группа», намеренная стать «направляющим центром уже начавшейся в СССР гражданской войны, революционного движения против сталинского режима» с целью «установление государственного капитализма государства трудящихся»; если же рабочему классу понадобится специальная партия для защиты своих интересов, то он, конечно, создаст ее. Политически группа «Борьба» связана, мол, с еще организационно не оформившимися в СССР «большими группами правых оппозиционеров», представленных как бывшими и настоящими членами ВКП(б), так и беспартийными советскими работниками. И далее Беседовский пояснял оппоненту:

В чем заключается острие нашей установки? Оно заключается в принятой нами революционной тактике. Мы, в отличие от других оппозиционных группировок и в отличие от т. Дана, не можем разделить тактической позиции борьбы в рамках реформы, а не революции. Мы отлично понимаем, что каждый лишний год сталинского режима рождает обстановку такой дезорганизации и социально-экономического развала, в которой опасность реставраторских попыток или модифицированных форм российского бонапартизма становится вполне реальной. В уже начавшейся гражданской войне должны задать тон революционно-демократические группировки или руководство перейдет в другие руки.[1552]

* * *

Но, если Беседовский и его товарищи по «Борьбе», называвшие себя «заграничным отголоском» революционного крыла правой оппозиции, относились к меньшевистскому «Социалистическому вестнику» более чем примирительно, указывая, что они, мол, «не Иваны, не помнящие родства», так как корни идеологии их группы «идут к тем же источникам, из которых питается т. Дан», то взаимоотношения с «большевиками-ленинцами» из троцкистского «Бюллетеня оппозиции» были совсем иными. Видя в перебежчиках лишь «развращенных термидорианцев», переходящих «при подходящей оказии к белым»[1553], Троцкий презрительно бросал по их адресу:

Беседовские, Крюковы, Агабековы, которые в течение семи лет вели непрерывную борьбу с «троцкизмом», и вчера еще — буквально вчера! — руководили чисткой ячеек от оппозиционеров, перебегают прямиком в лагерь классового врага и передают все когда-либо доверявшиеся им или доходившие до них тайны и секреты советского государства сыщикам империализма.[1554]

В другой статье, «Сталин и его Агабеков», журнал Троцкого вновь указывал, что «развращенные термидорианцы» Беседовские, Агабековы и им подобные составляют «огромный слой сталинской бюрократии» и «у них нет сомнений до момента прямой измены», когда «секреты и тайны, неизбежно связанные с классовой борьбой рабочего класса против империалистических врагов, нанизываются этими господами на нитку вперемешку с вымыслами и сплетнями, обработанными сообразно с вкусами заказчика».[1555]

С поразительной легкостью поверив в сфабрикованное на Лубянке дело спецов-«вредителей» из «Промпартии», Троцкий уже весной 1931 г. писал, что «под термидорианским переворотом левая оппозиция понимала всегда такой сдвиг власти от пролетариата к буржуазии, который, будучи уже по существу решающим, совершается еще в формальных рамках советской системы, под знаменем одной фракции официальной партии против другой». И далее Троцкий задавался риторическим вопросом, «кто занял бы в лагере контрреволюции на первых порах главное место: авантюристически-преторианские элементы типа Тухачевского, Блюхера, Буденного, прямые отбросы типа Беседовского или же более тяжеловесные элементы типа Рамзина и Осадчего»? Троцкий считал, что «Тухачевские и Беседовские способны лишь послужить ступенькой для Рамзиных и Осадчих», а те, в свою очередь, — «для империалистической диктатуры, которая очень скоро отбросила бы обе ступеньки, если бы ей даже и не удалось сразу перепрыгнуть через них».[1556]

Не оставаясь в долгу, Беседовский зло иронизировал по поводу «безграничного бюрократического самомнения» Троцкого, считающего себя единственно пригодным для «спасения революции», хотя, как политическая фигура, он умер для нее еще «в тот самый час, когда временщик Сталин украл его программу и добросовестным проведением этой программы в жизнь наглядно показал ее полную несостоятельность». Именно Троцкому инкриминировал Беседовский и разработку «гнусной и реакционнейшей теории о неминуемой “гибели революции” в случае дальнейшего расширения НЭПа», за которой «появляется теория насильственной коллективизации крестьянских масс, звучат первые аккорды музыки “грядущего социализма” сталинской пятилетки, выдвигается явно нелепая теория сверхиндустриализации, неизбежно дополняемая системой военно-феодальной эксплуатации крестьянства»[1557].

Беседовский корил Троцкого за то, что он, сохранив, как «сын помещика», недоверие и антипатию к крестьянским массам, «веру во всеспасающий кнут», хотел «осчастливить трудящихся своим рецидивом аракчеевщины», но, увы, Сталин оказался гибче и, отправив ненавистного оппонента «в подарок Кемаль-паше» в Турцию, взял на вооружение «самую мрачную теорию, какую знала русская революция, — троцкизм». Поэтому Троцкий и ограничивается призывом к реформе партийного режима, надеясь занять в Кремле место соперника и по-своему продолжать его линию, «но вряд ли трудящиеся советского Союза пожелают перенести на своей спине этот вариант сталинского эксперимента». [1558] По поводу же того, что победа элементов советской демократии в СССР явится лишь «ступенькой» к империалистической диктатуре, «Борьба» замечала:

Напрасно беспокоитесь, уважаемый Лёв Давыдович! Революционное крыло правой оппозиции смело идет к грядущим боям и смело несет лозунг советской демократии… Мы не только понимаем свои идеалы, но и умеем бороться за них, сжимая железной рукой тех, кто пожелал бы вернуть страну назад, на пройденные историей пути. И если мы придем к власти, то мы не будем «ступенькой» ни для Троцкого слева, ни для Троцкого справа. Советская демократия явится естественным завершением великой октябрьской революции.[1559]

* * *

Столь же, мягко говоря, недружественно относились к «Борьбе» и сторонники непримиримого антибольшевистского «активизма», в частности — парижский журнал «Борьба за Россию», член редколлегии которого, С.П.Мельгунов, предупреждал русское зарубежье:

Когда крысы бегут с неприятельского корабля, нельзя, разумеется, не считать это явление положительным, но к нему все-таки надо относиться с известной осторожностью. Зная особенности чекистской работы, не следовало бы без проверки проявлять чрезмерной терпимости к стремящимся войти в ряды активной эмиграции невозвращенцам. Нельзя с легкостью забывать те преграды, которые отделяли непримиримых противников большевизма, уже долгие годы борющихся за свержение советской власти, от служивших этой власти и поддерживавших ее до самого последнего времени. Не знаю, нужно ли даже делать оговорку, что я имею в виду только тех, которые у большевиков выполняли определенные политические функции.

Не может быть и речи о тех советских специалистах, которые подчас расходились с нами в тактике, но, в сущности, являли собой лишь разветвление одной и той же противобольшевицкой акции. Такие «невозвращенцы», естественно, легко сливаются с зарубежным обществом и находят себе место в тех или иных эмигрантских группировках. Что касается других, то здесь безоговорочное примирение входит в резкую коллизию с моральным чувством. И не так легко преодолеть эту преграду. Целесообразность, как будто бы, диктует поиски союзников даже во враждебном стане. Как не подать руки примирения тем, которые признают свои заблуждения, искренне раскаиваются в прошлом и ненавидят лютой уже ненавистью своих былых совратителей?[1560]Впрочем, подчеркивал Мельгунов, одним запоздалым раскаянием кровь на руках не смывается, а в качестве политической силы или идейной группировки невозвращенцы «не представляют никакого интереса:

Едва ли «трудовые массы» после всего пережитого и наступившего отрезвления смогут увлечься боевым кличем, который раздался со стороны подчистивших себя коммунистов из среды бывших советских дипломатов и чекистов. Всякий «партиец» достаточно уже ненавистен «трудовой демократии» в России. Умершее нельзя воскресить никакой «ясной и четкой установкой» подновленной советчины. Маятник должен качнуться в противоположную сторону. Если представители «третьей эмиграции» будут реально заниматься «революционным свержением нового самодержавия», мы, конечно, будем приветствовать эту борьбу, но претензии их на руководство «третьей революцией» по меньшей мере наивны и смешны.

Отвергая призыв Дмитриевского к «единому целому»[1561] , то есть слиянию «третьей» эмиграции со «второй», Мельгунов считал это невозможным, поясняя, что нельзя засыпать образовавшийся между ними «слишком глубокий ров». Он вполне соглашался с точкой зрения публициста Г.АЛандау, который в парижском еженедельнике «Россия и славянство» замечал: «Невозвращенчество — явление положительное и заслуживающее поддержки. Но — нельзя ли без идеологии?»[1562] И, развивая эту мысль, Мельгунов писал:

Идеология «невозвращенцев» действительно фальшива. Фальшиво звучат их поучения к чистоте и честности. Проще обстоит дело… Невозвращенцы — только симптом слабости и разложения власти. И поскольку бывшие коммунисты, посвященные в то, что делалось и делается за кулисами в красном Кремле, разоблачают презренные деяния своих бывших властелинов, не щадя и самих себя, они приносят несомненную пользу своей стране. Этим они вписывают нечто положительное в свой будущий политический баланс. Если же они действительно искренне говорят о своей жертвенности и готовности погибнуть (не отрицаю такой возможности), сбрасывая ненавистное иго узурпаторов, то их место — в России, а не в эмиграции. Борьбой там они могли бы искупить свою великую вину перед народом.

* * *

Считая невозвращенцев «термидорианцами без термидора», Ландау в упомянутой Мельгуновым статье «Идеология невозвращенчества» тоже напоминал, что среди «новых» эмигрантов оказалось немало «умелых» людей, годами соединявших «материальные блага заграничной советской службы с культурными благами буржуазного быта». Но перед угрозой возвращения в «советское пекло» многие из них убедились в его «неприемлемости» и «без бегства оказались в числе беженцев», причем «кто на благоприобретенные от представительства пролетариата средства открыл пансион или лавку, кто — с помощью налаженных в торгпредствах связей — поступил в иностранные предприятия», и «все это было личное и вполне понятное».

Другие невозвращенцы, вроде Беседовского и Дмитриевского, захотели свое добытое на большевистской работе положение использовать для «будущей политической роли», тужась идеологически обосновать свой переход в другой лагерь. Но были и еще всякие разновидности — «например, провокаторы, прокладывавшие новые пути разложения эмиграции; малограмотные честные коммунисты-выдвиженцы, впервые за границей прозревшие и ужаснувшиеся; обыватели, скрепя сердце терпевшие на большевицкой службе жизненные муки других, но не решившиеся подвергнуть себя тем же испытаниям». Резюмируя, Ландау указывал, что если и надо «считаться с фактом невозвращенчества, то с его идеологией следует только рассчитаться», и, намекая на позицию Милюкова и его «ставку на Беседовских»[1563], язвительно пояснял:

На родине «термидорианцы», спасая от революции себя и свои личные достижения, вместе с тем способствуют спасению родины. За границей они этой роли исполнить не могут, однако и здесь их действия не лишены значения. Уход от большевиков, его обоснование и разоблачения производят впечатление, иногда весьма большое. Менее всего можно пренебрегать этой «картой», подчас даже козырной. Но только незачем ставить на нее еще и идею. Редактировавший «орган национально-освободительной борьбы и славянской взаимности» П.Б.Струве тоже иронизировал над тягой представителей «новой России» столковаться именно с «Последними новостями», а не с «бывшими людьми», каковым наименованием «г. Милюков характеризует огулом всех несогласных с ним». Струве подчеркивал, что не принадлежит к тем, кто делает явление «третьей эмиграции» предметом «моралистических декламаций» или отрицает за ним всякое значение, — но, в самом деле, представляют ли Беседовские «новую Россию» и ту реальную силу, которая в обозримом будущем сокрушит коммунистическую диктатуру в СССР?[1564]

То, что «разные Беседовские оттуда непрерывно “выскакивают”», отмечал Струве, говорит лишь «о наступлении в советчине резких процессов такого разложения, при котором у этого режима растет число не неофитов, а отступников и отъездчиков. Беседовские свидетельствуют о разложении режима, являясь сами продуктами этого процесса…» Конечно, подытоживал Струве, «Беседовские (опять-таки в нарицательном смысле) “новее”, например, генерала Е.К.Миллера и пишущего эти строки, но — не в обиду, а, пожалуй, даже в похвалу П.Н.Милюкову будет сказано! — они гораздо “новее” и его самого. Однако это ничего не значит. “Новизна” сама по себе вовсе не есть мерило ни нравственной ценности, ни даже реальной политической силы».

Впрочем, еще в мае 1930 г. редакция еженедельника признала, что вопрос о невозвращенцах «из области эпизодических и “скандальных” происшествий переходит, так сказать, в политический быт», и определила свое принципиальное отношение к ним, посчитав непререкаемыми, по крайней мере, два положения. С моральной точки зрения — признание за каждым невозвращенцем, как за лицом, политически преследуемым, «права убежища» и всяческое сочувствие защите и помощи «советским эмигрантам», над которыми висит «смертный приговор, подлежащий выполнению в любом месте, где их настигнет ГПУ». С политической точки зрения — «величайшая осторожность и некая именно “принципиальная” подозрительность», так как провокационные методы действий советского режима слишком хорошо известны.[1565]

«Все дальнейшее — говорилось в редакционной статье, — дело конкретной оценки данного лица со стороны тех политически ответственных зарубежных группировок, к которым тот или иной “невозвращенец” примыкает. Никакой непереходимой межи между нами и новыми беженцами из советского застенка, конечно, нет. Презумпция недоверия может быть опрокинута — это уже дело такта и ответственности тех или иных людей и групп». Правда, отвечая на вопрос, «должны ли уместиться все имеющие политическую значимость “невозвращенцы” в рамках основных кадров политической эмиграции или они должны образовать особый сектор, самостоятельный и отличный от существующих зарубежных группировок», редакция еженедельника определенно высказывалась именно за последнее, считая, что если «пришельцы» готовы создавать очаги борьбы с режимом, имеющие непосредственную и активную связь с Россией, то это нужно всячески приветствовать и не пытаться сейчас же «стилизовать» их на эмигрантский лад.

Понятно, что оппоненты «Последних новостей» явно преувеличивали их вину в рекламировании «третьей эмиграции», ибо советское невозвращенчество не только стало одной из самых животрепещущих тем, обсуждавшейся всеми, без исключения, общественно-политическими изданиями русского зарубежья, но и вызвало очевидные надежды (оказавшиеся, увы, призрачными!) и явное сочувствие со стороны его демократических кругов.

Например, парижский еженедельник «Дни», редактировавшийся Керенским, не только рецензировал мемуары невозвращенцев[1566], но и регулярно приглашал Беседовского на свои традиционные «собрания», на одном из которых, 18 октября 1929 г., тот сделал доклад о положении в России, а потом довольно часто выступал в прениях.[1567] Выше упоминалось также собрание «Дней», на котором И июля 1930 г. бывший «генштабист» Крюков-Ангарский докладывал об «этапах развития Красной Армии», а в прениях участвовали бежавший из Соловецкого концлагеря разжалованный комроты Свечников и недавний командир авиаотряда перебежчик Войтек.[1568] «Дни» принимали и «русского бонапартиста» Дмитриевского, выступившего 10 октября с докладом «Третья Россия»[1569].

«Классифицируя» новых советских «беженцев», Керенский писал:

Самый распространенный класс состоит из беспартийных спецов и чиновников, действительно далеких от всякой политики. Они служили в советских учреждениях, пока было это по-обывательски удобно и безопасно. Поворот к террору отбил у них охоту возвращаться в Россию по вызову начальства. Тут, в культурной Европе, спокойнее. С этим классом чиновных невозвращенцев политике делать нечего.

Второй класс состоит из дооктябрьских общественных культурных деятелей (главным образом — кооператоров), которые остались работать за границей в тех учреждениях, где их застал Октябрь, на началах некоторой как бы духовной независимости. Они остались служить государству, не меняя по-устряловски своих политических вех, но честно отказываясь на время службы в советских учреждениях от всякой политики. Хозяйственное безумие Сталина сделало для них служение России в рамках советских учреждений невозможным по совести. Они уходят со службы, возвращаясь в родную им стихию свободной общественности. Политически эти люди часто ценные и всегда нужные.

Третий класс политически тоже интересный. Сюда входят люди, когда-то в полной мере принявшие Октябрь и служившие диктатуре внутри партии, принимая на себя за это всю общественную ответственность. Для невозвращенцев третьего класса уход из большевистского аппарата — не отход от политики, не возвращение к старой политике, а переход на новые политические пути. Самое интересное в их переходе — направление нового пути.[1570]

Особенно воодушевляло Керенского то обстоятельство, что «Дмитриевский, Беседовский и иже с ними от диктатуры Октября… прямо приходят или возвращаются на пути демократии, народовластия», то есть, ликовал экс-премьер, «молодая Россия обращается к февральским идеям». Он с такой страстной готовностью принимал выдвигаемые невозвращенцами рецепты борьбы с большевистским режимом, что это вызывало не только язвительные насмешки со стороны правых кругов эмиграции, но и критику сторонников. Так, эсер Сталинский, выступая 28 ноября 1930 г. на очередном собрании «Дней» в прениях по докладу Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики», запальчиво возражал против «несъедобной окрошки» из идеологических конструкций, навязываемых беглыми советскими чиновниками:

Я помню, когда Г.З.Беседовский выступил со своей программой «свободных советов», то А.Ф.Керенский стал в свою очередь горячо защищать «свободные советы». Теперь выступил С.В.Дмитриевский с «либеральным цезаризмом», и А.Ф.Керенский отстаивает уже идею диктатуры. А.Ф.Керенский сказал в своем докладе, что невозвращенцы принесли нам из партаппарата две конструкции, как бы одна другой противостоящие: «свободные советы» и «либеральный цезаризм». Желая во что бы то ни стало использовать все, что приходит из такого ценного источника, как партаппарат, А.Ф.Керенский пытается примирить обе противоположные конструкции. Он и за советы и за либеральный цезаризм. Как могут, однако, существовать свободные советы при диктатуре? И как может существовать диктатура при свободных советах? Из объяснений А.Ф.Керенского выяснилось, что речь идет о диктатуре и о безвластных советах, «ячейках местной административной власти», служащих для нее ширмой…[1571]

Но в ответ на упреки, что он, Керенский, «слишком идет навстречу» столь внезапно, по его же выражению, «отрезвевшим или прозревшим людям»'[1572] из «третьей эмиграции», тот смиренно отвечал, что «всякий, кто придет к нам даже “без минуты двенадцать”, будет встречен как первый среди равных». Керенский объяснял, что в невозвращенцах его «больше всего привлекает тот подлинный активизм, который их воодушевляет», ибо «ведь сейчас нужны действия, а не программы», которые, оправдываясь, добавлял он, конечно, «у старых социалистических и демократических лидеров последовательнее».[1573]

* * *

Правда, Керенского очень расстроила напечатанная в «Борьбе» статья Рафаила (С.М.Рафальского) «Три эмиграции», в которой автор утверждал, что в отличие от верноподданнической «первой эмиграции», которая, по идее, «должна была покинуть пределы взбунтовавшейся России тотчас же после того, как перо Михаила подтвердило всю полноту власти за Временным правительством», «вторая эмиграция» ушла в изгнание «не от революции, а от ее слишком реального развертывания». Поэтому, мол, «когда прекрасная дама, сбросив покрывало, оказалась на поверку курносой могутной девкой, с бойкими манерами и без строгой морали, европейские паладины не выдержали и в бесчувствии свалились на дружественное плечо жандармского полковника и так — на этом плече — и выехали на европейский берег»[1574].

В отличие от «первой» монархической и «второй» демократической эмиграций, разъяснял Рафальский, «третья эмиграция целиком устремлена в будущее — и в этом ее сила. Она не призывает ни “назад к Столыпину”, ни “назад к Февралю”, она не пытается плыть против исторического течения. Не назад к Октябрю, а вперед от Октября зовет она, — вперед, и, может быть, к тем же идеалам, которыми воодушевлена и вторая эмиграция, но только лишенным своего мертвящего февральского кокона, прошедшим сквозь горнило революции и преобразившимися в нем». «Второй» эмиграции предстоит «либо разорвать роковой февральский круг и пойти вместе со своими вчерашними врагами слева все к тем же февральским, но углубленным, обновленным и освоенным народом через революцию идеалам, либо, вместе с недавними союзниками справа, неизбежно остаться в качестве не всегда любопытного сувенира русской истории за рубежом».

«Вторая» эмиграция, указывал Рафальский, до сих пор выбора своего не сделала, но зато «первая», монархическая, вполне «определилась»:

Руки ей никто не протягивал и с предложениями совместных действий не обращался — она сама вначале пыталась всеми силами уцепиться за невозвращенческие фалды (достаточно вспомнить суетливое приглашение и восторг по поводу посещения Г.З.Беседовским редакции «Возрождения»). Однако, когда оказалось, что для этого прежде всего надо ликвидировать мистического белого жеребца и навсегда, хотя бы на заводе Рено, спешить мечтающего о триумфальном въезде в Москву очередного «вождя», — весь суетливый восторг быстро сменился неприятной оскоминой, и подобно унтер-офицерской вдове — в качестве запоздалого искупления — охранительная пресса сама себя высекла неистовой бажановщиной по адресу невозвращенцев. Случилось то, что должно было случиться, — приток свежего воздуха только усилил трупное разложение не погребенных «самодержавцев», и вместе с тем лишний раз подтвердилась та известная истина, что крайности сходятся. Некоторые статьи «Правды» о невозвращенцах как будто целиком перепечатаны в «Возрождении», только площадный язык органа ВКП переведен на заборный жаргон гукасовского детища[1575].

«Третья эмиграция», подытоживал Рафальский, «самым существованием своим вбивает последний гвоздь в гробовую крышку эмиграции первой и собственными силами стремится осуществить тот необходимый и неизбежный синтез Февраля и Октября, который не удался эмиграции второй. Она не нуждается в союзниках, но не отказывает никому, кто еще не настолько мертв, чтобы удовлетворяться пребыванием на кладбище, и не настолько наивен, чтобы пытаться воскрешать покойников, — идти вместе с ней одним путем к одной цели — свободному государству трудящихся — Демократическому Советскому Союзу».

Впрочем, Керенский, обиженный столь вызывающим тоном группы «Борьба», сердито журил «политических выходцев из стана большевистской реакции» за то, что не все из них уясняют себе роль и удельный вес своей группы. «Нам, — возражал Керенский, — за 13 лет красно-черной реакции ни разу не отступавшим с позиции демократии, неуместно вступать в пререкания с теми из “невозвращенцев”, которые, судя по их высказываниям, еще не окончательно переболели большевистской или сменовеховской психологией. Достаточно просто сказать, что в борьбе за возвращение России к народовластию, к установлению демократии, “третьей эмиграции” никаких особых путей не дано. Она или вернется на пути, с которых сбилась после октября, или в поисках своего особого места окончательно заблудится в тупиках истории».[1576]

Милюков тоже решительно не согласился с тезисом о том, что у «третьей эмиграции» особое, единственно возможное место, а все остальное — это, мол, «кладбище» и «покойники». Сурово порицая Рафальского за самоуверенность, дилетантизм и прикрытую цветистостью слога «размашистость мысли», Милюков указывал, что если «независимая» дорога группы «Борьба» сольется с намерением бывших сменовеховцев-«возвращенцев» взять реванш — свалить вину за свою неудачную попытку «засыпать ров» между «Февралем» и «Октябрем» на поколение «отцов», которым ультимативно предлагается либо «остаться в качестве сувенира русской истории», либо пойти вместе со своими «вчерашними врагами слева», — то это отнюдь не послужит укреплению авторитета «третьей эмиграции».[1577]

* * *

Много внимания уделял невозвращенцам и Бурцев, который в своей газете «Общее дело»[1578], возмущаясь стремлением Бажанова всеми правдами и неправдами ошельмовать их, удивленно замечал: «Не может же он искренне думать, что “Борьба” — орган ГПУ, что сотрудники “Борьбы” — сознательные или бессознательные агенты ГПУ и что В.П.Боговут — активный агент ГПУ».[1579] Бурцев доказывал, что невозвращенцы, в подавляющем своем большинстве, были и остаются «идейными людьми», хотя, конечно, среди них встречаются не только искренне желающие бороться с режимом, но и не порвавшие еще окончательно с собственным большевистским прошлым, а есть, несомненно, и просто авантюристы, пришедшие к эмиграции «с камнем за пазухой» и лишь выжидающие удобного момента, чтобы снова договориться с большевиками.[1580]

Разделяя невозвращенцев на «демократов», «полубольшевиков» и «только антисталинцев», Бурцев добавлял, что среди них есть как лица, склоняющиеся к воззрениям конституционных монархистов, так и «невозвращенцы-фашисты, невозвращенцы — защитники сильной диктатуры» и прочие, включая «невозвращенцев, близко подходящих к националистам», но «такого, среди них, течения, сколько-нибудь заметного, нет». Последнее особенно печалило Бурцева, считавшего, что «наиболее важное значение невозвращенцы будут иметь тогда, когда они будут выступать как часть общенационального антибольшевистского движения за границей», ибо «сами по себе они не могут представлять решающую силу в борьбе со сталинским режимом». Подчеркивая, что «это должны усвоить себе прежде всего участники “Борьбы”», Бурцев приглашал их «встать на национальную платформу».[1581]

Впрочем, на призыв «усвоить» принципы «общенационального» антибольшевистского единения журнал Беседовского ответил полемической статьей перебежчика Ф.П.Другова, который, возражая против самого термина «невозвращенцы», указывал, что политическая группа «Борьба» объединяет не только их, но и лиц, вынужденно бежавших от большевистской диктатуры, вследствие чего правильнее сохранить за ними «вполне удачное наименование “третьей эмиграции”». Но, даже не считая этой «мелочи», продолжал Другов, упрек Бурцева не может быть признан «заслуженным», так как, мечтая объединить борьбу против большевизма под знаменем «национального движения», он предлагает «ложный путь»:

Усилиями и жертвами всех народов бывшей России свергнут вековой гнет самодержавия, а потому только в союзе со всеми народами мы надеемся уничтожить новый вид самодержавия («партийного») и направить великую страну на светлый путь свободы и культуры. Путь этот единственный — Союз советских демократических республик.[1582]

4. Дмитриевский и Горький

В рецензии на книгу «Судьба России», приветствуя в лице ее автора «первого представителя так называемой третьей эмиграции, ставшего на позиции пореволюционных течений», евразиец Н.А.Перфильев с энтузиазмом отмечал, что С.В.Дмитриевский «не примкнул ни к отживающим свой век демократам, ни к белым “болтай-активистам”», а также «не пошел и с запутавшейся в тенетах марксистской схоластики группой правых оппозиционеров “Путь труда”». Считая основным злом современной России ее «азийство» и являясь, мол, вообще «большим поклонником Запада, европейской культуры и даже демократии, признавая, правда, что нынешний парламентаризм зашел в тупик», Дмитриевский «принимает Октябрьскую революцию», но, сетовал Перфильев, «не хочет видеть ее вселенской заданности, ее мессианства, имеющего столь глубокие исторические корни».[1583]

О последующей эволюции «единственно интересного невозвращенца» говорилось выше, но, являясь, во всех смыслах, фигурой знаковой среди невозвращенцев, Дмитриевский, хотя и опубликовал в «Борьбе» фрагмент своей первой книги[1584], но весьма скептически относился и к Беседовскому и к самонадеянным обещаниям его группы собственными силами «осуществить тот необходимый и неизбежный синтез Февраля и Октября, который не удался эмиграции второй»[1585]. Еще в «Судьбе России», подчеркивая, что у «третьей эмиграции» нет будущего, ибо сталинский режим сделает все, чтобы остановить поток невозвращенцев, Дмитриевский предупреждал:

Немногим мыслящим людям удалось перешагнуть советскую границу. Впредь это будет еще труднее, ибо власть несомненно учла уже все моменты, определяющие «невозвращенство», и будет теперь посылать за границу людей, тесно связанных с ней и компрометирующим прошлым и заложниками, оставленными на родине, и, наконец, людей, морально настолько разложившихся, что они неспособны ни на какой протест. Оставшиеся на родине национальномыслящие русские люди будут, конечно, с нами. Но уйти сюда они не смогут. Да это и не так нужно. Лучше, если они там образуют внутреннюю эмиграцию, уйдут от обмана, фальши официальной мысли, огородятся морально — в той мере, в какой им это удастся, — и будут работать, строя материальное благополучие России, строя ту базу, на которой может быть установлено дело ее возрождения. В нужный момент они поддержат нас внутри страны и словом и делом.

За границей много сейчас советских чиновников, по тем или иным случайным, личным причинам не вернувшихся домой. Но это, конечно, не политическая эмиграция. Со временем и они могут оказаться нужным и полезным материалом. Но пока что ждать от них политических выступлений не приходится. Живая мысль слишком долго вытравлялась в них. Они жаждут только одного: устроить свою личную жизнь, отдохнуть, забыть и забыться… Те же, кто ушел от нынешней власти политически, с твердым сознанием того, что рано или поздно — и чем раньше, тем лучше — они начнут борьбу за национальное возрождение России, не имеют и не могут иметь принципиального отличия от мыслящих элементов старой эмиграции. Есть одно только, существенное, но для будущего принципиального значения не имеющее, отличие: отличие пройденного пути.

Люди третьей эмиграции, повторяю, — активные участники революции на всех ее этапах, вплоть до сегодняшнего дня. Они вместе с народом — иногда правильно, иногда ошибаясь — в течение десятка лет преодолевали все трудности практического строительства. Они принимали участие и в грязной работе революционного разрушения. Они знают нынешнюю русскую жизнь, все ее темные и светлые стороны, все ее улицы и закоулки. Они могли и могут ошибаться. Уродливая действительность могла исказить и их мысли. Но они несут с собой громадный опыт. Что же: должны они сложить его где-то в сторонке — для себя, отгородиться китайской стеной от всех прочих русских людей за границей, начать самостоятельно искать пути освобождения? Нет, нет! Никакой «третьей эмиграции» как особой группы. И так достаточно групп, партий, фракций, сект. А России нужны единство воли и мысли.

Допускаю: в среде людей «третьей эмиграции» могут найтись такие, которые смогут повлиять на формулировку политической мысли зарубежного русского населения. Многое, что не совсем ясно здесь, может быть для них понятнее. Иной опыт может создать и иные оттенки мысли. Но только оттенки — и ни в коем случае не принципиальную от всей эмиграции разницу. Итак: никакой «третьей эмиграции»! Ее люди должны войти — раз они идут к национальной России — в общие ряды русской эмиграции как новая по политическому происхождению ее часть. Но только по происхождению. А дальше… Будем верить, что скоро не будет частей, но единое целое.[1586]

Тем же летом в прессе завязалась острая полемика о невозвращенцах, вызванная появлением в берлинском «Руле» очередного фрагмента «Моей исповеди» Дмитриевского, который, касаясь своего отношения к Максиму Горькому, с горечью замечал:

Ему писали письма со всех сторон. Писали люди — заметьте, у которых были заткнуты рты, у которых нет прессы, нет трибуны, нет возможности высказаться. В подлинном смысле — немые рабы писали ему. Писали из глубины души, слезами и кровью, рассказывали про свою жизнь — и просили откликнуться, дать совет, как быть.

Наше время — время догмы. Нам нужны учителя, вожди, пророки. И потом, кто же иной, как не он, мог позволить себе свободное и прямое слово? Кто иной, как не он, мог позволить себе выступить в защиту того, что, казалось, он защищал всю жизнь, — в защиту человеческой личности? Что ему было бояться? Он стар, он прожил большую и славную жизнь. Его никто не посмел бы тронуть — писателя с мировым именем, Максима Горького… Многие из тех, кто писали ему, рисковали, что про их письма узнает ГПУ, что на них посыплются кары. И все-таки писали.

Мы вспоминали иные времена. Когда Толстой — совесть нашей страны — содрогнувшийся от расправы царского правительства над первой революцией — заметьте, что Толстой революции не сочувствовал, — бросил свое: «Не могу молчать!» Когда он сказал: делайте со мной, что хотите, наденьте веревку и на мою старую шею, но молчать я не могу… Горький увидел больше страданий, чем в свое время Толстой. Большее количество бессудных казней, загубленных жизней. Горький видел и знал, что его родная страна обратилась в громадную тюрьму. И… И он ответил через газеты. Через газеты — людям, которые ему в газетах ответить не могли.

Мы недоумевали, когда читали его статьи. Мы не знали, что думать: он ли писал их, человек, которого мы уважали, или они изготовлялись в какой-нибудь канцелярии ГПУ? Самым грубым, самым безжалостным образом он оттолкнул руки, протягивавшиеся к нему, — и плюнул в раскрывшиеся перед ним души. С тех пор его для нас не существует. Мы говорим: нам безразлично, где сейчас и что делает Алексей Пешков. Но Горького у России больше нет. Пусть он — талант. Но он был «певцом люмпен-пролетариата» — и остался им. Оставим его обниматься с палачами…[1587]

Хотя столь нелицеприятное отношение к «пролетарскому писателю» разделялось в эмиграции многими, — не желая признавать колющую глаза правду, чувствительный Горький воспринял приведенные строки как личное оскорбление, что косвенно подтверждает его письмо Рыкову, от 7 июня: «Я физически поправляюсь. Но очень уж раздражает вся эта сволочь: Веселовские, Дмитриевские, Каменские, Соломоны».[1588] В другом послании, адресованном Сталину, от 17 июня, Горький тоже ругал невозвращенцев, указывая на несомненное влияние эмиграции на антисоветский тон французской прессы — «особенно за последнее время благодаря выступлениям сволочи вроде Беседовского, Соломона и др.»[1589].

Обиженный Горький долго собирался с отповедью Дмитриевскому, но появившаяся в московских «Известиях» статья «О предателях» была написана им без запала и как будто через силу. Вспоминая небезызвестного эсеровского провокатора Азефа и крайне уничижительно характеризуя невозвращенцев, Горький пояснял:

Современные предатели Беседовские, Дмитриевские и прочие работают в масштабе значительно более широком: они предают не единицы, не группы, они пытаются предать рабочий класс; они служат не полиции, а враждебному рабочим и крестьянам классу капиталистов. Разумеется, их намерения не могут дать каких-либо особенно ощутительных результатов, кроме того, что временно и ненадолго, может быть, оживят издыхающие надежды белой эмиграции. Беседовских я, конечно, не сравниваю с таким, интеллектуально тупым, малограмотным и всячески ограниченным субъектом, каким был Иуда Азеф, — они гораздо ничтожнее его и еще более мерзостны. Они, конечно, людишки значительно изощренного интеллекта, обладают хорошо развитым уменьем лгать и, когда нужно, неплохо умеют притворяться искренними друзьями «народа».[1590]Что же касается собственно «исповеди» Дмитриевского, то Горький не нашел ничего более оригинального, чем назвать ее «сочинением весьма глупым», съязвив, что «старые эмигранты, конечно, рады послушать болтовню ябедников и лгунов “третьей эмиграции”, но уже не верят им», ибо, «перескочив на “кладбище погребенных” к “бывшим людям”, маленькие, но гнусные предатели естественно хотят заслужить необходимое для них внимание и одобрение со стороны белоэмигрантских “политиков от нечего делать”…»

Статья в «Известиях» вызвала бурю негодующих откликов в эмигрантских изданиях[1591], из которых, пожалуй, только газета «Путь труда», позиционировавшая себя как орган «оппозиционной борьбы и невозвращенческого движения», полностью согласилась с горьковской оценкой «предателей», возмущаясь тем, что «эти босяки еще осмеливаются бросать комки грязи в великого человека»: его не обмануло «пролетарское чутье», и «то, что делается под флагом беседовщины, не может заслужить другого имени, как азефщина».[1592]

В свою очередь журнал «Борьба» откликнулся на статью «О предателях» ехидной заметкой Крюкова-Ангарского, напоминавшего о том, что множество зарубежных изданий, независимо от их политической направленности, посчитало «предателем» не кого иного, как…«пролетарского» писателя. Но, язвил невозвращенец, «единственное, в чем можно упрекнуть М.Горького, так это в том, что он продал самого себя». Да и тут имеется обстоятельство, смягчающее его вину, ибо, выполняя «социальный заказ», писатель «основательно надул своих хозяев», которые «покупали классика М.Горького, но при внимательном рассмотрении оказалось, что получили только А.Пешкова, какового товара у них самих было достаточно».[1593]

Действительно, по сравнению с вымученной статьей Горького даже писания Бонч-Бруевича, многословно и красноречиво, с каким-то истеричногорячечным упоением обличавшего Беседовского и своего давнего приятеля Соломона, выглядели намного более искренними и убедительными. Вот уж, кто поистине был вдохновенным хулителем невозвращенцев, так это Бонч-Бруевич, который, пылая неподдельной злобой к ним, с жаркой ненавистью заявлял:

Воскликнуть вместе с Вольтером: «раздавить эту гадину!» — слишком много чести для мелких душонок, потому что если вы наступите, не только нарочно, но даже случайно, на подобную гадину, то сейчас же почувствуете величайшее омерзение, как тогда, когда вы неожиданно, в сумерках вашей жизни, наступаете или соприкасаетесь с чем-то нечистым, гадким, скользким, отвратительным.[1594]

Но, страстно поучал Бонч-Бруевич, не оставлять же «предателя» без внимания, когда он «сбросил маску, которую так долго носил, будучи на советской службе, и, наконец, обнаружил себя не только как мирного невозвращенца “по семейным обстоятельствам”, как принято говорить теперь, но и как несомненно злого, злостного, шипящего, злоехидного гада, клевещущего, инсинуирующего, шантажирующего и, кроме того, под видом какого-то разоблачения, явно шпионствующего, доносящего, прислуживающегося и пресмыкающегося перед теми господами, где он состоит теперь на службе. И у него, как и у других ему подобных, так и хочется спросить: “А скажи-ка, гадина / Сколько тебе дадено?”»

И далее Бонч-Бруевич предлагал:

Совершенно необходимо всех этих лиц широковещательно объявить в нашем Союзе вне закона, всюду печатать их фотографии, чтобы наш и международный пролетариат запомнил черты этих отвратительных лиц, и мы знаем наверно, что час придет — и придет скоро, — когда все они, один за другим, понесут вполне заслуженное им возмездие. Наступит такое время — и оно близко, — когда прямодушный совет… добровольно повеситься — будет всем им мерещиться как недосягаемое благо и беспримерное счастье. С такими гадами нигде, никто и никогда церемониться не будет. Вскоре наступит время, когда земля каждой страны будет слишком горяча для них, и они будут метаться, как крысы в зажженной мышеловке, облитой керосином. Никогда, никогда не забудет их, этих изменников, шпионов и провокаторов, наше революционное поколение всех стран и всех народов. Их подлые дела будут жестоко отмщены. Этого требует самая малейшая справедливость, в которой мы им никак не можем отказать и не откажем. И это мщение придет — оно близко!

Впрочем, обличениями «предателей» жесткая полемика между Горьким и Дмитриевским не закончилась, и 8 августа бывший дипломат обратился к «классику» с «открытым письмом», в котором весьма резко, порой явно теряя чувство элементарного вкуса и такта, утверждал, что от горьковской статьи пахнет «нехорошо, душевным смрадом, босяцкой смердяковщиной», ибо «автор сознает, что делает подлость, но остановиться уже не может и от этого становится еще озлобленней и циничней».[1595] Считая, что Горький сознательно отдает «остатки своего когда-то большого таланта палачам народа», выполняя «социальный заказ» — морально изничтожить невозвращенцев, Дмитриевский гневно пенял оппоненту:

Ваши слова, в которых некоторые опустошенные души все еще хотят найти блестки правды, обратились просто в циничные платежи по векселям нового хозяина — коммунистической Москвы. Платежи за валютные гонорары, за мещанское счастье, за казенный фимиам, за сомнительный ореол «певца достижений».

Поставим все точки над і. Кто совершает в наши дни ужасающее предательство? Не единиц, не групп, как Азеф, но целого народа, его угнетенных рабочих и крестьянских масс? Мы, «третья эмиграция», поднявшая знамя борьбы с новыми самодержцами? Этого никто, кроме сталинских лакеев, не скажет.

Кто же тогда? Человек, который был когда-то одной из ценностей России… «Предатель, — пишете вы, — это настолько своеобразное, отвратительное создание природы классового государства, что сравнить предателя не с кем и не с чем». Но я вас ни с кем и не сравниваю. В своем роде вы — единственный.[1596]

А что касается Азефа, то он, возражал Дмитриевский, «никогда не пошел бы нашим путем. Он слишком любил мещанское счастье. Его путь был с властью, с теми, кто силен и может платить, — тот же путь, что и ваш». Осуждая «психологию босяцкого сверхмещанства» и невежливо обзывая писателя «босяцко-пролетарским рамоли[1597]», Дмитриевский объяснял, какой неисчислимый вред приносит Горький «своим молчанием о том, что есть; своим воспеванием того, чего нет; своим примиренчеством»; тем, что «авторитетом когда-то громкого имени» он «покрывает насилия угнетателей русских народных масс».[1598]

Столь же обидно звучали слова Дмитриевского по поводу того, что, мол, исписавшемуся Горькому, «нашедшему в жизни мещанские устои и боящемуся их потерять», не остается ничего иного, как идти в услужение сталинскому режиму. Именно поэтому, упрекал невозвращенец Горького, «вы припаиваете спустившиеся струны своего творческого аппарата к колымаге московских самодержцев. За скрипом ее колес, за перебранкой ее возниц вы не слышите стонов настоящей жизни».[1599]

И последняя цитата из «Открытого письма Максиму Горькому»:

Вы не только нас хотите загрязнить. В бессильной злобе нравственного банкрота, чувствующего, что он проигрывает нечестную игру, вы на всем, что дорого и свято другим людям, хотите оставить след своей растленной руки. Вы мимоходом задеваете Савинкова — человека, мизинца которого не стоит вся окружающая вас клика. Вы бросаете комком грязи в людей, которые «пошли на службу к Деникиным, Колчакам, Врангелям». Но как вы, как писатель, как художник, не понимаете, что этим вы только мараете еще больше себя самого. Как вы не понимаете, что историческая ошибка — это еще не грязь. Думали ли вы, когда-то чуткий и большой писатель, думали ли просто, по-человечески, без политической и иной злобы, о судьбе людей «белого» лагеря? Думали ли вы когда-нибудь о том, что переносили все эти люди в те годы, когда вы переживали с Зиновьевым свое мещанское счастье?

Видели ли вы когда-нибудь поезда, груженые замороженными трупами, женщин и детей, замерзающих в ледяной степи? Ужасы осад, разорения, бегства, смерти? Словом, все то, что было жизнью и судьбой этих людей? Ели ли вас тифозные вши? Были ли вы хоть раз под пулями? Представляете ли вы, что такое был Ледяной поход?.. Можно сочувствовать, можно не сочувствовать идеям «белого движения», но людям, их страданиям, должно сочувствовать всегда. А перед героями, перед павшими за свои убеждения, за свою веру — хотя бы мы веры этой не разделили — надо склоняться. Всякая честная могила свята! Знаете что, Горький, мы, делавшие часто своими руками самую трудную, самую черную работу революции, мы, у которых от всего, что мы видели и переживали, казалось бы должна была покрыться мозолями душа, — мы все-таки в тысячи раз более человечны, чем вы, прославленный своей чуткостью писатель, которого сентиментальности мог бы позавидовать даже Азеф.[1600]

Уже в феврале 1931 г. Дмитриевский опубликовал в «Руле» статью «Энтузиазм издалека», в которой, отмечая, что последнее время в советских газетах регулярно появляются статьи Горького («Если враг не сдается — его уничтожают»[1601] и т. д.), задавался вопросом, почему тот «чуть ли не ежедневно вымучивает из себя потоки жалких и бессвязных слов».[1602]

Да потому, объяснял Дмитриевский, что Сталин усиленно зовет писателя в Москву — «и не на побывку, а на постоянную жизнь», так как есть, мол, нахалы из рядов коммунистической молодежи, которые интересуются, не сделался ли Горький сам невозвращенцем[1603], ибо зачем ему, «такому энтузиасту социалистического строительства, социалистических тюрем, казарм, казней, зачем ему сидеть за границей»? А Горькому хочется во что бы то ни стало отбояриться от поездки в Москву, и вот он, напрягая все свои ослабевшие силы, доказывает, будто за границей может оказаться для сталинского режима не менее, а даже более полезным.

Конечно, рассуждал Дмитриевский, знаменитый писатель знает, что в Москве его ждут лучшие врачи и лекарства, а также прекрасное жилье, автомобили, газеты, издательства, театры:

Еще — казенные энтузиасты, казенное ура… и все, что надо. И все-таки это не все… Ленина нет. Нет друга Зиновьева. Луначарский не у дел. Нет Каменева в бобровой шубе и с мягкими манерами. Нет Каменевой, которая слушает в бурные революционные вечера успокоительные французские сказки. Нет Троцкого. Нет никого, кого знал, с кем было что-то общее, с кем можно было поговорить сентиментально-тягуче, по душам поговорить, о настоящей, не декоративной и не звериной жизни.

Да, некоторые остались в живых и не высланы за границу. Но они не люди уже, они от всего поджимают хвост — и бегут от разговоров по душе, как пугливые зайцы. С кем? С Андреевым поговоришь? Со Сталиным? Скучно стало в Москве. Хуже, чем в 1921 году. А улица? А масса? Не причесанная масса митингов и собраний, а настоящая. Будет мозолить глаза нищета, будут отовсюду вылазить усталые, голодные, измученные лица, будут жаловаться, скулить, будут просить заступиться за обреченных. А разве у Сталина заступишься? Можно все это вынести? Ведь где-то в глубине у него есть остатки писательской души — и где-то бьется сердце…

Лгать не раз, не два в неделю — но лгать каждый день, и не в пространство, на безличном листе газетной бумаги, но в живые человеческие лица. Улыбаться тому, что вовсе не радостно, молчать, когда хочется плакать и кричать… Трудно, трудно. Здесь, за границей, есть хоть порой иллюзии. Приехав в Неаполь, можно искренне сказать «с грустным изумлением»: «Какая нищета здесь, как болезненны дети, как ужасны жилищные условия рабочих!..» И можно в этот момент подумать: «А может быть, у нас, в России, теперь лучше…» Обмануть себя хоть на миг.

Но, увидав настоящих русских детей, настоящую русскую рабочую жизнь, русские жилища, видя их каждый день, — можно ли иметь иллюзии?.. Значит: просто лгать, всегда, ежеминутно! И потом: где уверенность в «великих строителях социализма»? А что, если он не поладит со строителями этими, со Сталиным, с Молотовым? Выпустят его обратно? Не запрут ли просто-напросто в каком-нибудь благоустроенном санатории — и не скажут ли всем: Горький безнадежно болен. Даже: Горький умер. Могут ведь и похоронить… С музыкой, с речами, на Красной площади. Все возможно в сегодняшней Москве!

Увы, произошло именно так, как и предрекал Дмитриевский: хотя Горький, превозмогая себя, согласился на «постоянную жизнь» в СССР, уже в 1933 г. его не выпустили за границу, а еще через три года торжественно похоронили, замуровав прах в кремлевской стене…

л

SfAiM преступники: наліво — зам. нарк «ниділа Лнтвннмъ. Направо — его браті Савелий, который сегодня предстанвтъ передъ судмъ парижскнхъ присяжных^ ж обаиненію въ ряді мошениичествъ.

Братья Литвиновы. (Изгаз. «Возрождение». 21 января 1930 г., № 1694.)

В зале суда (слева направо): на скамье подсудимых — Савелий Литвинов, Марк Иоффе и Вилли Либориус среди жандармов; внизу — адвокаты Сезар Кампинчи, Морис Гарсон, Венсан де Моро-Джиаффери, Андре Бертон и Александр Грубер.(Из газ. «Возрождение». 22 января 1930 г., № 1695.)

«Дело о советских векселях»:

Савелий Литвинов и ад жат Сезар Кампинчи.

Рисунок Mad'a <М.А.Дризо>.

(Из газ. «Возрождение». 27 января 1930 г., № 1700.)

Шарж на Савелия Литвинова. (Из газ. «Последние новости».

22 января 1930, № 3227.)

«Пощечина». Рисунок Mad'a.

(Из газ. «Возрождение». 3 февраля 1930 г., № 1707.)

С.В.Дмитриевский в своем кабинете. Конец 1920-х гг. [Из семейного архива.)

«Теоретик русского расизма». 1930-е гг. (Из семейного архива.)

Дипломатический паспорт советника полпредства СССР в Швеции. 16 июня 1927 г.

(Из семейного архива.)

Книги С.В.Дмитриевского, изданные на шведском языке, — «Судьба России» (1930 г.), «Сталин» (1931 г.), «Гитлер» (1934 г.).

«Опять новый Беседовский! Гельсингфорсский торгпред отказывается вернуться в СССР». Карикатура ВЛинде.

(Из газ. «Сегодня».

23 июня 1930 г., № 171.)

«Факсимиле» постановления ЦКК ВКП(б), от 11 апреля 1930 г., о «реабилитации» С.Ерзинкяна, опубликованное в финских газетах. (Из газ. «Сегодня». 30июля 1930 г., № 181.)

Бывший торгпред СССР в Финляндии С.Ерзинкян.

(Из газ. «Сегодня». Декабрь 1930 г.)

Статья С.Ерзинкяна «Почему я стал невозвращенцем». (Из газ. «Сегодня». 7сентября 1930 г., № 247.)

СЕрзинкян. 1930-е гг.

Книги С.Ерзинкяна («Имама Рагузы») — «Жизнь Сталина» (1938 г.), «Мужик Иван и настоящая советская корова» (1941 г.).

С.Ерзинкян. 1940-е гг.

Буклет к документальному фильму «Ее армянский принц»: С.Ерзинкян и его жена Й.Фьелл.

Оппозиционная правда. Ноябрь 1930 г., № 1; Февраль 1931 г., № 2.(Из фондов Библиотеки современной международной документации в г. Нантер, Франция)

Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР. Декабрь 1929, № 1.

Путь труда. Май 1930 г., № 1;

Сентябрь 1930 г., № 4.

Г.З.Беседовский. 1923 г.

(Из фондов ГАРФ.)

Агент И НО ОГПУ Б.ФЛаго, внедренный в группу «Борьба»

Редактор журнала «Борьба» Г.З.Беседовский (крайний слева) и редактор газеты «Общее дело» ВЛ.Бурцев (сидит). Париж, <1930 г.> (Из кн.: Соцков Л. Код операции «Тарантелла»:

Из рассекреченного архива Внешней разведки России. М., 2007.)

«Советский анархист» Ф.П.Другов. Париж, 1933 г.

(Из фондов ЦА ФСБ РФ.)

Подследственный. 31 июля 1933 г.

Анкета арестованного.

29 июля 1933 г.

Выписка из протокола заседания Коллегии ОГПУ. 13 октября 1933 г.

Рекомендация М.Н.Покровского для поступления в Институт красной профессуры. 30 мая 1921 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

Справка начальника ИНООГПУ А.Х.Артузова. 1 апреля 1933 г. (Из фондов РГАСПИ.)

Выписка из протокола заседания президиума ЦКК ВКП(б) об исключении И.ИЛитвинова из партии. 8 апреля 1933 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

Бывший «красный профессор» на свадьбе дочери. Лондон, 1962 г. (Из семейного архива.)

Номер лондонского журнала "The Gates of Zion" посвященный памяти его редактора Апрель 1967 г.

Председатель Госплана и зампредседателя Совнаркома Грузинской ССР, член Закавказского ЦИК К.Д.Какабадзе. 1931 г.

(Из фондов РГАС ПИ.)

Протокол заседания Партколлегии ЦКК ВКП(б) по делу К.Д.Какабадзе. 7 октября 1933 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

«Разоблачения» невозвращенца К.Д.Какабадзе в лондонской газете «The Sunday Express». Апрель 1934 г.

Основатель Компартии Индонезии и один из руководителей Автономной индустриальной колонии «Кузбасс» инженер Адольф Баарс. 1920 г.

(Из фондов РГАСПИ.)

Сотрудник берлинского торгпредства П.М.Петров. 1921 г.

(Из семейного архива.)

«Вице-президент» общества «Амторг» и бывший «порученец»

Ф.Э.Дзержинского инженер В.В.Дельгаз. 1920-е гг. (Из фондов ГАРФ.)

Писатель-«возвращенец» А.П.Каменский. 1938 г. (Из фондов ЦА ФСБ РФ.)

АДНагловский. Мимизан, 1939 г. (Из семейного архива.)

Е.А.Фарбер, вторая жена А.Д.Натовского.1930-е гг. (Из семейного архива.).

Сын невозвращенца: А.А.Мартель-Нагловский (на переднем плане крайний слева) вместе с британским фельдмаршалом БЛ.Монтгомери и советскими маршалами Г.К.Жуковым и К.К.Рокоссовским. Берлин, 1945 г. (Из семейного архива.)

Глава 9

«СОВЕТСКИЙ АНАРХИСТ»

(Ф.П.Другов)

1. Вместе с Дзержинским

Весьма колоритную фигуру представлял из себя постоянный автор журнала «Борьба» Федор Павлович Другое, в прошлом — идейный анархист, один из руководителей взятия Зимнего дворца, член Военно-революционного комитета и первого состава ВЧК.

Другое родился 17 июня 1891 г. в Петербурге, где его отец, недавний крестьянин, трудился печником, а мать — прислугой. Окончив в 1902 г. три класса 1-го Выборгского городского смешанного училища, подросток работал у отца в подмастерьях, но в 1905 г. связался с «анархистами-максималистами», по поручению которых хранил оружие и взрывчатку, распространял прокламации. Арестованный в марте 1909 г. за участие в экспроприациях, которые, признавался Другое, «действительно проводились нашей группой максималистов под руководством Ривкина»[1604], юноша, вместе с пятью своими товарищами, предстал в июле перед военно-окружным судом, приговорившим его к смертной казни через повешение.

Но всем без исключения «висельникам» было не более двадцати лет от роду, и после семи мучительных недель, проведенных в каземате смертников, казнь им «по малолетству» заменили различными сроками заключения. Другов, как самый юный, отсидел полтора года в одиночной камере петербургских «Крестов» и, освобожденный в феврале 1911 г., был передан на поруки отцу, но… опять вступил в группу «террористов-максималистов». Выданный провокатором, он уже 8 сентября снова угодил за решетку и после трехмесячного заключения, по приговору особого совещания при министре внутренних дел, был сослан в Нарым, где познакомился с будущим председателем ВЦИК Я.М.Свердловым и известными большевистскими деятелями — В.В.Куйбышевым, А.И.Рыковым, Л.П.Серебряковым, И.Н.Смирновым, В.Н.Яковлевой и другими.[1605]

Вернувшись в Петроград в декабре 1914 г., Другов перебивался случайными заработками, а в начале следующего лета был мобилизован как ратник 2-го разряда. В декабре 1915 г. он поступил в команду вольноопределяющихся 1-го пехотного запасного полка, но не смог представить «свидетельство о политической благонадежности» и, переведенный как нижний чин в полковую учебную команду, оставался в ней «обучающим» до отправки на фронт с маршевой ротой летом 1916 г. Воюя рядовым в составе 146-го Царицынского и 662-го Днестровского полков на Юго-Западном фронте, Другов все-таки дождался свержения царизма и, делегированный 166-й пехотной дивизией 8-й армии на 1-й Всероссийский съезд советов крестьянских депутатов, в мае 1917 г. приехал в столицу.

Избранный в исполком Всероссийского совета крестьянских депутатов, Другов, как он утверждал, организовал в нем «так называемый “мужицкий блок”, то есть левое крыло, близкое к большевикам и действовавшее с ними заодно»[1606], но сам причислял себя к «анархистам-индивидуалистам». Поэтому в июне он активно участвовал в революционных выступлениях, вызванных намерением Временного правительства очистить захваченную анархистами дачу бывшего царского министра П.Н.Дурново на Полюстровской набережной.[1607] Хотя созданный ими «временный ревком» призывал к решительным действиям против власти «буржуев», все закончилось разгромом «дачи Дурново» казаками и гибелью одного из ее защитников.[1608]

Поскольку Другов принимал «непосредственное» участие и в июльских антиправительственных демонстрациях, после которых одни из большевистских вожаков были арестованы, а другие перешли на нелегальное положение, председатель Всероссийского совета крестьянских депутатов эсер Н.Д.Авксентьев предложил коллеге «сложить свои полномочия». Но Другов ответил, что подотчетен только перед избравшими его солдатами, и, набрав пропагандистской литературы, выехал на фронт. Оказавшись в полосе мятежа, поднятого генералом Л.Г.Корниловым, он нашел свою часть на территории Румынии и, преодолев сопротивление дивизионного совета, состоявшего в большинстве из правых эсеров и «сепаратистов-украинцев», добился подтверждения своих депутатских полномочий со стороны встретившей-де его «с энтузиазмом» солдатской массы.[1609]

Вернувшись в Петроград, Другов продолжил работу в исполкоме совета крестьянских депутатов, но в сентябре заболел «воспалением почек» и попал в госпиталь, откуда, несмотря на протесты врачей, буквально накануне штурма Зимнего дворца, 25 октября, явился в Смольный. Там он встретил «Марусю» — М.А.Спиридонову, предложившую ему войти в Военнореволюционный комитет для связи между левыми эсерами и большевиками: и те и другие относились к нему с «полным доверием», вследствие чего Другов, по его словам, нередко выступал в роли «посредника между двумя этими крайне левыми партиями».[1610]

Включенный с согласия Ленина в состав ВРК, Другов был направлен Дзержинским на площадь к Зимнему дворцу, где, заметив подозрительного «штатского», оказавшегося командующим столичным военным округом, отдал приказ о его аресте. Затем, подойдя к баррикадам защитников Временного правительства, Другов сделал попытку уговорить их сдаться, однако появившийся офицер прервал беседу его с юнкерами, и, вынужденный ретироваться под угрозой расстрела, он вернулся для доклада в Смольный. Но, видя царящий в штабе революции «хаос и бестолковщину при благодушном неведении командующего, что делается на фронте борьбы», Другов «помчался обратно к Зимнему, чтобы лично организовать там штурм».

В воспоминаниях, опубликованных в эмигрантском анархистском журнале, Другов весьма подробно и красочно описал свое участие во взятии и защите Зимнего дворца от мародеров, для чего им были задействованы матросы из Кронштадта. «Я выставил караул у главных ворот, — отмечал Другов, — а ворота у Эрмитажа приказал закрыть ввиду близости к ним винного погреба. Внутри дворца я выслал патрули, которые должны были очистить его, главным образом, от штатской публики…» Усилив караул солдатами, Другов распорядился «во дворец никого не впускать, а выходящих тщательно обыскивать и все вещи отбирать», из-за чего «скоро под воротами выросла громадная гора отобранных вещей».

Но солдаты, охранявшие Зимний, перепились, и, как сетовал Другов, «в казармах шел пир горой, пока не покончили с последней бутылкой царского вина». После этого начались погромы винных погребов по всему городу, «по улицам бродили пьяные банды, терроризируя население беспредметной стрельбой», и, так как никакие увещевания на солдат не действовали, ВРК был вынужден пойти на самые жесткие меры:

При малейшем сопротивлении погромщиков по толпе открывался огонь из пулеметов, а погреб забрасывали гранатами, превращая его в жуткое месиво вина и крови. Пожарные доламывали бочки с вином, разбивали штабеля бутылок и выкачивали красную смесь паровыми насосами на улицу. Потоки этой пахучей хмельной влаги текли по улице, смешиваясь с грязью и лошадиным пометом. Однако, невзирая на это, толпа с жадностью набрасывалась на грязную кровяную жидкость и хлебала ее прямо с земли. В дальнейшем было решено не ждать, когда солдатня пойдет в погреб и разгромит его, а самим выявить все склады вина и заблаговременно, тайно разлив его в погребе, выкачивать в канализационные колодцы при помощи пожарных.

Впрочем, давая в ОГПУ показания о своем участии в большевистском перевороте, Другов был необъяснимо лаконичен:

Одним из первых с отрядом матросов я ворвался в Зимний дворец со стороны Миллионной улицы. В это время я был делегирован Исполнительным комитетом крестьянских депутатов — по-видимому, в списке фракции левых эсеров (по личному настоянию Марии Спиридоновой) — в состав делегатов 2-го Всероссийского съезда рабоче-солдатских депутатов. На этом съезде я был избран членом ВЦИК 2-го созыва[1611] и командирован в Военно-революционный комитет Петрограда, где был до ликвидации его в ноябре-декабре 1917 г. членом…[1612]

В опубликованных протоколах заседаний ВРК фамилия Другова впервые упоминается 9(22) ноября, когда его уполномочили войти в контакт с комиссией, избранной Петроградским советом для проведения в жизнь декрета о реквизиции теплых вещей для солдат на фронте.[1613] На следующий день Другов получил удостоверение члена ВРК за подписью Я.Х.Петерса[1614], после чего, с 11(24) по 15(28) ноября, занимался описью «инвентаря и кассовой наличности» типографии газеты «Новое время».[1615] Но этим его работа не ограничилась, и, например, 16(29) ноября Другов доложил об обследовании им деятельности некоего «Военно-революционного крестьянского союза»: его руководители, реквизировав помещение в доме на углу Невского и Фонтанки, из «соображений личной наживы» готовили финансовое обложение «азартных клубов» под угрозой реквизиции тех из них, которые «отказываются добровольно дать известную сумму», — то есть впечатление создавалось «нехорошее», и ВРК передал вопрос на рассмотрение Военно-следственной комиссии.[1616]

В тот же день Другов получил распоряжение об аресте неких Эрнстова и Мирского[1617], а 18 ноября (1 декабря) уже «за председателя» ВРК в качестве его дежурного члена выдал предписание коменданту Смольного П.Д.Малькову о проведении обыска и, по обстоятельствам, задержаний в доме № 4 по улице Жуковского[1618], подчеркнув необходимость «в отношении содержания арестованных, перевода их, порядка и времени свидания с ними подчиняться распоряжениям следственной комиссии и ни в коем случае не изменять таковых»[1619]. Тогда же Петерс «за председателя» и Другов «за секретаря» подписали удостоверение одному из членов ВРК с поручением на «уничтожение всех алкогольных напитков, хранящихся в Петрограде», и указанием, что «лица, оказывающие сопротивление, подлежат военно-революционному суду».[1620] Из документов следует также, что Другов выдавал ордера на реквизицию продовольствия и конфискацию автомобиля графа Шереметева[1621], а 21 ноября (4 декабря) подписал «за секретаря» ВРК, опять же вместе с Петерсом, предписание комиссару Николаевской железной дороги с просьбой «оказать членам Учредительного собрания товарищам Фрунзе и Киселеву содействие в получении бесплатного билета» до станций Шуя и Иваново.[1622]

Но, поскольку ВРК уже исчерпал свою роль, на следующий день, 22 ноября (5 декабря), была образована его ликвидационная комиссия из 8 человек, включая и Другова, функции которой ограничили «экстренными мерами борьбы с контрреволюцией».[1623] Назначенный «секретарем Ликвидационной комиссии, возглавляемой т. Аванесовым», я, показывал Другов, «по предложению Ф.Э.Дзержинского, знавшего меня по работе в Военно-революционном комитете, был утвержден пред<седателем> Совнаркома РСФСР т. Лениным в должности члена коллегии[1624] ВЧК».[1625] Но еще до официального включения его в состав учрежденной 7(20) декабря 1917 г. «Всероссийской Чрезвычайной Комиссии при Совете Народных Комиссаров по борьбе с контрреволюцией и саботажем» Другов провел одну из первых ее операций — обыск в помещении «Союза трудовой интеллигенции», где 9(22) декабря изъял платежные ведомости на чиновников-«саботажников».[1626]

О степени доверия, которым пользовался Другов у большевиков, говорит и тот факт, что именно ему, анархисту, поручили арест и конвоирование в Петропавловскую крепость вчерашнего председателя Всероссийского совета крестьянских депутатов и министра внутренних дел Временного правительства Авксентьева. «Я пытался, было, — вспоминал Другов, — просить Дзержинского, чтобы он возложил это поручение на кого-либо другого, но Дзержинский упорно стоял на своем: по его словам, я один хорошо знал Авксентьева в лицо».[1627] Ирония судьбы: первым, к кому бывший чекист Другов, бежав из СССР, обратится за помощью, будет не кто иной, как отправленный им в тюрьму «контрреволюционер» Авксентьев!

Персональный состав «советской охранки» обсуждался 7(20) января 1918 г. на заседании Совнаркома, для которого Дзержинский подготовил «Список членов Комиссии (ВЧК)», включавший 12 фамилий, в том числе 7 кандидатов: среди последних значился и Другов.[1628] «Я лично, — пояснял он, — не состоял в партии большевиков и был известен Дзержинскому как анархист-индивидуалист; однако Ленин против моего назначения не возражал, ибо знал меня по ВЦИК и особенно по Петроградскому Военнореволюционному комитету».[1629] Подчеркивая, что назначение его было «персональным» и не имело никакой связи с требованием левых эсеров о представительстве их в Совнаркоме, Другов указывал, что «занимал должности коменданта ВЧК и начальника разведки ВЧК и был командирован от ВЧК в Комитет по обороне г. Петрограда (председатель — т. Ворошилов, члены комитета — т. Благонравов и я)».[1630]

Другов имел в виду Комитет по охране Петрограда, ибо еще 5(18) декабря 1917 г. Совнарком поручил Ворошилову «ликвидацию бывшего Петроградского градоначальства согласно плану тов. Дзержинского и организацию специального органа для поддержания спокойствия и порядка».[1631]Позже, 26 января 1918 г., Ворошилова зачислили в члены ВЧК, которая, рассмотрев в тот же день вопрос «о здании и имуществе бывшего градоначальства», постановила: «Принять в ведение ВЧК с долгами. Прием имущества поручается тов. Петерсу и Другову…»[1632]

Вспоминая о начале деятельности ВЧК, Другов писал, что некоторые из его коллег «явно тяготились своей работой по соображениям морального свойства», а «другие, наоборот, утверждали, что не нужно бояться сравнения с дореволюционной охранкой: та охраняла правящие классы от революции, а мы, мол, призваны охранять революцию от ее врагов». Дзержинский тотчас подхватил эту мысль, которая ему «чрезвычайно понравилась», «развил в длинной и горячей речи и добавил, что идеологической основой деятельности ВЧК должен быть лозунг — “цель оправдывает средства”». Но, хотя «ВЧК официально приняла принципы и приемы прежнего охранного отделения в сочетании с опытом революционной конспирации», Дзержинский, подчеркивал Другов, сразу же объявил себя «беспощадным врагом голой провокации», отвергнутой им как метод[1633], равно как «были официально осуждены и меры физического воздействия на арестованных».[1634]

Вообще о Дзержинском, с которым Другов «встречался много и часто» (видел его даже «пьяным», когда члены ВЧК отмечали Новый год!), он вспоминал с определенной долей уважения как о человеке, который «беспрерывно рылся в бумагах» и «не имел никакой личной жизни», ибо «сон и еда были для него неприятной необходимостью, о которой он никогда не помнил». Освобожденный революцией с каторги, Дзержинский, по утверждению Другова, «с особенной охотой занимался личным допросом арестованных», что делал обычно ночью, и «подписывал небывало большое количество смертных приговоров, никогда не испытывая при этом ни жалости, ни колебаний». Но «в отношении окружающих его лиц он проявлял некоторое чувство добросердечия» (хотя при серьезной провинности «бывал холодно беспощаден»), и «к нему можно было в любое время дня и ночи зайти прямо, без доклада, и получить совет И ПОМОЩЬ».[1635]

В протоколах заседаний ВЧК фамилия Другова впервые появилась 14 января 1918 г., когда на него возложили регистрацию оружия, изымаемого у арестованных.[1636] В качестве «члена Комиссии» он участвовал в 8 из И ее заседаний, состоявшихся в период с 24 января по 9 марта. Причем 21 февраля Другову поручили «разработать детальнее», вместе с чекистами В.В.Фоминым и И.Н.Полукаровым, «устав ВЧК»[1637], 24 февраля — «организовать разведку и доложить об этом Комиссии»[1638], а 2 марта — представлять ВЧК, с Дзержинским и Петерсом, на «совещании представителей боевых пролетарских дружин для выработки положения о совместных действиях при обысках, арестах и проч.»[1639].

Еще несколько дней спустя, 5 марта, члены Комиссии вынесли решение: «Поручить тов. Другову эвакуацию ВЧК и дать ему для успешности выполнения сего диктаторские полномочия».[1640] Хотя 7 марта к эвакуации чекистского ведомства был привлечен также левый эсер В.А.Александрович[1641], впоследствии Другов вспоминал: «После ликвидации юнкерского заговора в Петрограде я провел перевод ВЧК из Петрограда в Москву, где и продолжал работать…»[1642]

2. «Не играйте с огнем»

Включенный 9 марта в «оперативную» коллегию ВЧК[1643] в должности «начальника оперативно-разведывательного отдела»[1644]', Другов, согласно предложению того же Петерса, принятому на заседании Комиссии 20 марта, был делегирован в Петроград, чтобы перевезти всех, остававшихся там, арестованных в новую столицу.[1645]

Но уже 13 апреля Комиссия рассмотрела «письменное заявление тов. Другова о выходе его из состава членов ВЧК ввиду принципиального расхождения с ее деятельностью по отношению к анархистам». Хотя их разоружение в Москве началось в ночь на 12 апреля, в принятом на заседании ВЧК постановлении говорилось: «Признавая мотивировку выхода неосновательной и оценку деятельности Комиссии не соответствующей действительным, преследуемым ею, целям — предоставить дальнейшее решение самому тов. Другову». Одновременно члены ВЧК удовлетворили «словесное обращение тов. Другова с просьбой разрешить ему, несмотря на выход его из Комиссии, пользоваться, ввиду материальной стеснимости <sic!>, столовой при Комиссии».[1646]

Объясняя причины своего выхода из ВЧК в заявлении от 13 апреля, напечатанном в газете «Анархия», органе Московской федерации анархистских групп, Другов писал:

Состоя членом всероссийской чрезвычайной комиссии с первых дней ее основания, я до сих пор понимал и представлял ее цель — борьбу с контрреволюцией и всем тем, что могло встать препятствием на пути прогрессирующей революции.

Как анархист, не признающий власти вообще, я все же считал для себя возможным работать вместе с властью, образовавшейся после октябрьского переворота, ибо я находил, что почва для абсолютного безвластия еще не созрела, так как несознательность масс толкает их к власти, а из всех властей большевистская — самая лучшая. И потому я придерживался и придерживаюсь тактики несвержения большевистской власти постольку, поскольку эта власть не ставит препятствий проведению в жизнь анархических идей, а именно — осуществлению на деле идеалов, признаваемых и самими большевиками: свободы, равенства и братства, не останавливаясь перед нарушением неприкосновенности буржуазии; ведь и большевики когда-то пели, да и теперь поют, хотя песня эта в их устах уже звучит фальшиво: «Месть беспощадная всем супостатам, всем паразитам трудящихся масс»[1647].

Но в последнее время в комиссию стал вливаться совершенно новый дух, и соответственно этому стали изменяться ее цели и задачи, результатом чего явились воззвания комиссии, приведшие в восторг буржуазию, из которых явствует, что всероссийская чрезвычайная комиссия гроза буржуазии — превращается в защитницу угнетателей, грозит расстрелом беднякам за посягательство на буржуазную собственность. Последние кошмарные дни расстрела и разгрома целого анархистского течения под флагом борьбы с бандитизмом и контрреволюционерами дополнили картину и показали настоящее лицо большевиков и комиссии в частности.

Я не вхожу ни в одну из существующих групп и федераций анархистов потому, что имею совершенно особую тактику в период данной революции, и не в защиту их выступаю я. Согласен, что, может быть, очень много грязных элементов укрылось под флагом анархизма, и каждый идейный анархист страдает от этого в десять раз больше, чем большевики, ибо его идею компрометирует вся эта сволочь, и в его интересах истребить все то, что пятнает в глазах масс знамя анархизма. Но не таким путем нужно было бороться с этим, нельзя громить целое политическое течение только за то, что его именем пользуются негодяи. А разве у большевиков нет их? Разве мало расстреляно большевистских комиссаров? В двадцать раз больше, чем анархистов.

Так разве не прав был Керенский, когда 3–5 июля громил партию большевиков, тоже за то, что среди них есть хулиганы и громилы? Керенский увлекся властью, пересолил, и участь его всем известна. Теперь пересаливают большевики, и если бы мне не дорога была революция, если бы я защищал только анархизм, то я пожелал бы и предсказал бы большевистской власти ту же участь. Но меня, как трезво смотрящего на жизнь, пугает это не потому, что я влюблен в большевистскую власть, а потому, что я знаю, что безвластия сейчас быть не может, а другой, лучшей, власти не существует.

Вот почему, доводя о всех своих соображениях до сведения комиссии, я прошу не считать меня более членом комиссии, а также снимаю с себя всякую ответственность за действия, произведенные комиссией во время моей болезни, лишившей меня возможности быть в курсе всех дел комиссии.[1648]

Позже Другов вспоминал, что выступил «с протестом против ареста идейных анархистов, с которыми считал себя идейно связанным», но, утверждал он, Комиссия «приняла решение считать меня по-прежнему работником ВЧК, рассчитывая, что я признаю свои ошибки и вновь вернусь в ВЧК для работы».[1649] Пока же в газете «Анархия» одна за другой появлялись статьи Другова, клеймившего большевиков как защитников буржуазии, которым уже нет дела, что «где-то там, в подвалах, какие-то рабочие ютятся, детишки больные, голодные», ибо ради удержания власти победители готовы, мол, «пожертвовать всем — и идею свою затоптать в грязь, и анархистов расстрелять, чтобы не нарушали общественного порядка и спокойствия да не лезли со своими грязными сапогами, куда не следует».[1650]

После того, как разгром анархистов продолжился в Петрограде, Другов, обращаясь к большевикам, с горечью вопрошал:

Что это, сумасшествие или сознательная провокация? Ответьте же вы, «не борющиеся с идейными анархистами», отвечайте, подлые трусливые лицемеры! Имейте — не буду говорить о мужестве: его у трусов, конечно, нет, — имейте же хотя бы стыд. Скажите, наконец, боретесь вы с анархистами или нет, или вы уже настолько подлы и трусливы, что, забыв и стыд, предпочитаете действовать молчком, из-за угла. Ведь вы же власть, поддерживаемая «большинством трудового населения», — чего же вы боитесь, к лицу ли вам такие приемы?[1651]В другой статье Другов указывал, что большевики «присвоили себе патент на революцию», превратив ее славный ореол в «патентованную фальсификацию». Выбравшись «из подполья — и на трон», где «тепло живется», новые правители не замечают, что «какая-то злоба и остервенение царят всюду», «в рабочих кварталах — скрытый ропот, отчаяние», а «чарующие лозунги» о «социальной революции» и «социалистической республике», мечты о «рае земном» не зажигают уже «священного огня в сердцах».[1652]

Но «сытый голодного не разумеет», и большевики считают, что «массы подождут», а рабочие, чьи детишки чахнут в сырости, холоде и темноте подвалов, с завистью посматривают на барские хоромы, да войти в них боятся: «нельзя — для этого есть власть», она сделает все организованно. И после этого, иронизировал Другов по поводу реплики Луначарского, «еще скорбят, что в нашей революции нет празднества, нет песен»:

Нет и не будет песен до тех пор, пока народ не отбросит свою рабскую природу, пока не перестанет жить господской милостью и по-собачьи ждать подаяний, пока каждый индивид не осознает своей человеческой сущности и не возьмет свое право на жизнь, не считаясь ни с кем и ни с чем. Появятся песни, когда не будет ни господ, ни рабов, ни начальников, ни подчиненных, когда не будут взор поэта осквернять жирный затылок буржуя и собачья рожа лакея. Впрочем, позже, в своих показаниях на Лубянке, Другов, оправдываясь, напишет, что обличал лишь неправильную политику большевиков в отношении их революционных «попутчиков». Да и то, будет уверять он, «выступив несколько раз со статьями против политики ВЧК (в газете “Анархия”), я понял и убедился, что линия моего поведения была ошибочной и что среда “анархистов” засорена сплошь контрреволюционерами-белогвардейцами и уголовными элементами, ведущими антисоветскую работу и не имеющими ничего общего с идейными анархистами».[1653]

3. Беспартийный комиссар

В мае 1918 г. бывший чекист выехал в Томск, где жили его жена и трое детей, которых он не видел с момента отправки на фронт. Но, добравшись до Екатеринбурга, Другов узнал, что Омск — в руках чехословацких легионеров, а в Тобольске выяснил, что и водное движение прервано вследствие падения Тюмени. Тогда Другов обратился к хорошо знавшему его по ссылке в Нарыме большевику В.М.Косареву, председателю Западно-Сибирского комитета советов рабочих, солдатских и крестьянских депутатов, с просьбой снарядить ему конный отряд для наступления на Томск. Но Косарев сослался на отсутствие свободных частей и полушутя добавил, что ему неизвестно, в каких отношениях находится теперь Другов с большевиками: «ведь во многих местах анархистов разоружают».[1654]

Убедившись в невозможности пробраться к семье, Другов двинулся обратно в Москву, но его поезд задержали в городе Данилове из-за вспыхнувшего в июле так называемого Ярославского мятежа. Для участия в его подавлении Другов во главе отряда в несколько десятков красногвардейцев отправился на Пучковский разъезд, решив попутно навестить своих родителей, которые жили в деревне Алексеево, располагавшейся в семи верстах от станции. Но, появившись в деревне один, Другов увидел, что мужики сочувствуют мятежникам, и вернулся на разъезд, где вместо своих людей обнаружил «враждебную толпу местных парней, которые смеялись над тем, что отряд красных спешно уехал в Данилов».[1655]

Зайдя к начальнику станции, Другов как член ВЦИК потребовал, чтобы дали телеграмму о присылке за ним паровоза, но ему сказали, что связь прервана: соседнее Путятино захвачено мятежниками, и цепи их уже подходят к разъезду. Хотя возбужденная и агрессивно настроенная толпа угрожающе обступила Другова, он, сохраняя хладнокровие и решимость «дешево себя не отдать», заявил, что будет ожидать поезд в станционном трактире, куда и направился быстрым шагом. Поскольку «комиссар» был вооружен «до зубов», толпа в нерешительности отстала, и, так как стемнело, Другов, зайдя за дом, спрятал под крыльцом свой чемодан и, прихватив лишь портфель с бумагами, «шмыгнул в кусты».[1656] О последующем он вспоминал так:

Болотом, по пояс в воде, я выбрался со станции, спрятал затем в канаве портфель и свою накидку и налегке бегом пустился снова в деревню к родным, чтобы успеть еще ночью переодеться в крестьянскую одежду и выбраться из района восстания. Но выбраться из дома мне не удалось, так как, пока я переодевался и разыскивал необходимое одеяние, а также прятал на чердаке документы и все лишнее, уже занялась заря, и в деревне началось движение. Я остался на чердаке, приготовившись к бою, если бы меня здесь обнаружили.

Чтобы не будить родных и не поднимать шум, я проник ночью в дом отца через окно, но моя мать каким-то инстинктом почувствовала, что я — на чердаке, и поднялась ко мне. Я успокоил ее и сказал, что вечером уйду пешком в Москву, а пока они не должны подавать признаков, что я — здесь. Она просила меня не курить папиросы, так как запах папиросного дыма может выдать меня соседям. Пролежав целый день на чердаке, я слышал, как парни, собравшись возле дома, сожалели, что выпустили меня вчера живым. Главными коноводами были братья Коробовы и Сашка Хлюстов. Передавали, что в Москве — восстание, что комиссары заперлись в Кремле и вот-вот будут взяты и что вообще все кругом занято восставшими.

Дождавшись полуночи, я незаметно выбрался из деревни через околицу и отправился к станции Уткино, чтобы пробраться оттуда к Москве, где я рассчитывал разыскать нескольких своих друзей и организовать с ними группу террористов: оружия для этого у меня было достаточно спрятано в доме отца. На станции Уткино я увидел эшелон с солдатами. Не зная, что это за солдаты, я подсел к группе из них, закурил махорку и, завязав разговор, убедился, что это — красный отряд из Вологды.

Я немедленно просил указать начальника, которому и заявил, что я — член ВЦИК, и просил откомандировать со мной несколько всадников в деревню Алексеево для расправы с участниками восстания. Но командир отряда заявил, что этим они займутся после, а сейчас весь отряд должен выступить на Ярославль, и если я хочу, то могу примкнуть к ним, а затем при случае уехать в Вологду, откуда ожидалось прибытие отряда латышских стрелков из Петрограда. Я остался в отряде, и мы с боем продвинулись до станции Филино…[1657]Вернувшись через Вологду и Петроград в Москву, Другов немедленно посетил ВЧК и, доложив о событиях под Ярославлем, выразил желание отправиться туда «для изъятия белогвардейских элементов». Но ему ответили, что «если взяться за искоренение контрреволюционных элементов в деревне, то пришлось бы искоренить почти все крестьянство, а это невозможно», и дали совет оставить известных ему врагов советской власти «в покое, до поры до времени: может, переменятся».

Хотя Другову предложили службу в Наркомате продовольствия, он «стремился к более боевой деятельности и явился в распоряжение ВЦИК», руководители которого, Свердлов и Аванесов, командировали его «на Кавказ к т. Шаумяну[1658]», где положение было очень тяжелое, а советских работников не хватало. «В Баку, — писал Другов, — я прибыл на пароходе в момент бомбардировки города турками, когда власть была захвачена уже Центрокаспием[1659], а т. Шаумян и другие находились под арестом».[1660] К счастью, капитан парохода, еще не вполне уверенный в падении «комиссарской» власти, нехотя подчинился требованию Другова и, вспоминал тот, сигналами вызвал оказавшееся в бухте судно с моряками-балтийцами:

На ходу обоих пароходов бывшие со мной два матроса перескочили к своей братве; я же в нерешительности остался стоять на перилах палубы, боясь упасть в море. Но пароходы продолжали еще больше расходиться, сзади меня стояла озверевшая враждебная толпа, а с другого парохода — одобряющие крики и лес протянутых матросских рук, готовых меня принять. Отбросив страх и напрягши последние силы, я сделал прыжок и, перелетев расстояние около двух саженей над ночной морской бездной, был подхвачен братвой почти за бортом и втащен на пароход.[1661]

Простояв некоторое время на якоре у острова Нарген, балтийцы приняли решение захватить караулившее их судно и уплыть в Астрахань, но, отмечал Другов, «часть офицерства, связавшаяся с Центрокаспием, донесла, видимо, о наших намерениях, и нам было приказано идти в военный порт»:

Матросы решили не отдавать меня на расправу и прятали под брезентом на палубе. Однако в Центрокаспии уже было известно о том, что на пароходе скрывается представитель центральной советской власти, и, как только мы пристали к стенке, на пароход явился сам председатель Центрокаспия (не помню фамилию[1662]) и потребовал меня к себе в каюту. Я был уверен, что меня расстреляют, так как были слухи, что все арестованные советские комиссары убиты, однако выхода не было — пришлось вылезать из-под брезента и идти в каюту.

Председатель Центрокаспия оказался очень любезным и заверил, что он не собирается причинять мне зло. Он сказал, что Баку угрожает захват турками и поэтому сейчас нужно забыть внутренние распри и общими усилиями отбить врага от города. Центрокаспий согласился выпустить всех арестованных советских комиссаров, а в компенсацию за это советский отряд Петрова[1663] двигает свои части с артиллерией на фронт против турок. Мне было разрешено пройти в штаб Петрова, где находился уже и т. Шаумян.

Через несколько дней мы решили открыто уходить всей флотилией (23 судна) в Астрахань. Но эскадра Центрокаспия только и ждала случая, когда артиллерия нашего отряда будет погружена на пароходы и станет беспомощной. Военные суда Центрокаспия нащупывали наши суда в море прожекторами и приказывали возвращаться в военный порт. Однако лишь два-три наших парохода подчинились Центрокаспию, все же остальные прошмыгнули в море в другой пролив возле острова Нарген и добрались до острова Жилого, где ввиду сильного шторма пришлось остановиться, так как многие суда, особенно груженые лошадьми, не могли вынести бури.

На военном совете некоторые предлагали идти в Астрахань тем судам, какие могли справиться с бурей, однако восторжествовала другая точка зрения: идти всем вместе и дожидаться отставших кораблей — «Самарканда» и др. Защитники этой точки зрения утверждали, что «Карс»[1664] обещал защищать нашу эскадру, «Геок-Тепе» стрелять не будет, «Ардаган» же и «Астрабад» не осмелятся одни открыть огонь. В крайнем случае мы можем выкатить пушки на берег острова Жилого и отогнать врага. События же развернулись иначе. «Карс» сообщил, что он стрелять не будет, и не стрелял. Зато все остальные, окружив нашу флотилию, начали расстреливать безоружные суда и, главным образом, <пароход> «Бр<атья> Колесниковы», где находился т. Шаумян и др. и лазарет Красного Креста. Мы получили несколько пробоин, и судно стало тонуть.

В это время на судне разыгрался рукопашный бой с восставшими солдатами «Московского отряда», пытавшимися самовольно поднять белый флаг, а затем начавшими штурмовать рубку, защищаемую кавказскими коммунистами. Бунт «Московского отряда» был подавлен, а зачинщики его бросились в море и уплыли на остров Жилой. Однако вскоре пришлось всем судам, получившим пробоины, выброситься на мель, и эскадра сдалась и, заделав кое-как пробоины, вернулась к острову Нарген.

Находясь все время на капитанской рубке вместе с комендантом парохода «Бр<атья> Колесниковы», я особенно энергично, с маузером в руке, восстанавливал порядок на пароходе, запрещая бунтовщикам поднимать белые тряпки для сдачи. Поэтому я особенно опасался расправы не только дашнаков, но и предателей из нашей среды, восставших в самый критический момент. Вот почему, когда к нашему пароходу подошла лодка с балтийскими моряками, пытавшимися укрыться на нашем пароходе из опасения, что их расстреляют за захват военного судна «Авиатик», причем офицеры, находившиеся на этом судне, бросились в море, опасаясь расправы матросов, и, кажется, утонули, — я отсоветовал им оставаться на «Бр<атьях> Колесниковых» и предложил искать другой, более нейтральный, пароход.

Вместе с этими матросами я спустился в шлюпку, и мы поплыли к пароходу с балтийскими моряками, которые были наименее активны в борьбе с Центрокаспием и просили только вернуть их в Астрахань. Когда мы подплыли к этому пароходу, команда не хотела нас к себе принимать, заявляя, что «из-за вас и нас всех перестреляют дашнаки». Много труда пришлось употребить, чтобы пробудить у этих матросов чувство солидарности. Было устроено собрание — митинг, на котором большинством голосов, наконец, была принята резолюция укрыть нас у себя на пароходе, зачислив в списки команды.

Нужно заметить, что, покидая пароход «Бр<атья> Колесниковы», я предлагал т. Шаумяну скрыться вместе со мной, но т. Шаумян лишь безнадежно покачал головой. Он сказал, что его будут искать во что бы то ни стало и непременно найдут везде, поэтому скрываться бесполезно. На счет же меня он сказал, что я здесь — человек новый и неизвестный, и потому скрыться мне есть возможность и надо этим воспользоваться. Так я стал матросом, и этим наверное лишний раз спас себе жизнь.

Перетерпев голод и болезни, я, наконец, был эвакуирован с матросами в Астрахань, где заболел сразу же лихорадкой. Хотел уехать в Москву с докладом во ВЦИК, но местный военный штаб оставил меня на время в Астрахани для организации ЧК или Особого отдела (хорошо не помню), во главе которого стоял т. Латышев[1665], а я был управляющим делами и заведующим политическим отделом. Позднее в Астрахань приехал т. Заковский как начальник Особого отдела Кас<пийско>-Ка<вказского> фронта, а я был назначен начальником морского отдела и разведки.

Затем т. Заковского сменил т. Атарбеков, который назначил меня своим непосредственным помощником, то есть начальником Активного отдела. Но у меня с т. Атарбековым вышли разногласия в тактике. Так, однажды т. Атарбеков арестовал группу матросов за то, что те расстреляли самовольно, «за попытку к бегству», одного офицера-предателя. Это вызвало брожение во флоте, так как матросы пользовались там авторитетом. Для сохранения доверия к Особому отделу я настоял на неприменении к арестованным матросам строгих наказаний, так как их поступок, хоть и незаконный, был вызван классовой ненавистью к врагу.

Во время пребывания в Астрахани я дважды участвовал непосредственно в подавлении восстаний, произведенных белогвардейцами в самом городе, за что т. Атарбеков меня очень ценил и снабдил соответствующим удостоверением, имеющимся в Архиве ОГПУ. Несмотря на такое хорошее отношение ко мне т. Атарбекова, мне все же было очень тяжело работать под его начальством, так как он меня перегружал работой, и я просил т. Аванесова затребовать меня в Москву с докладом по линии ВЦИК еще о моей поездке в Баку. После продолжительных отписок т. Атарбеков, наконец, отпустил меня…[1666]

Оказавшись в столице, Другов, по поручению Аванесова, организовал «отдел летучих ревизий» Наркомата государственного контроля РСФСР, после чего был направлен в штаб Астрахано-Каспийской военной флотилии, где занял должность…«начальника юридического отдела»! Но, показывал Другов, «впоследствии я вновь попал в распоряжение т. Дзержинского, который командировал меня для ревизии органов ЧК на Западном фронте и совхозов Смоленской губернии».[1667]

Едва не попав в плен к окружившим Минск белополякам, Другов по возвращении в Москву явился с докладом к Дзержинскому, который поручил ему взять на себя «разгрузку» концлагерей от скопившихся в них более 12 тыс. заключенных. С этой целью Другов, назначенный членом «тройки», превратившейся затем в «коллегию по делам заложников», разработал «длиннейшую анкету, заключавшую в себе свыше сорока вопросов», которую разослали по лагерям. «На другой же день к вечеру, — отмечал Другов, — груды заполненных листов стали возвращаться в канцелярию ВЧК; предстояло их разобрать и классифицировать. В первую очередь были отобраны анкеты, носившие пометку: “крестьянин”, “мещанин”, “хлебопашец”, “рабочий”. С этими листами “тройка” объехала все концентрационные лагеря и после краткого опроса, в присутствии администрации лагерей, выпустила на волю около 8 тысяч заключенных».[1668]

Но проявлявший нетерпение Дзержинский категорически требовал, чтобы ему предоставили «именной список заложников, подлежащих расстрелу в первую очередь», что вызывало, мол, у Другова и его коллег «большое смущение», ибо в концлагерях оставалась «исключительно интеллигенция». Поскольку «тройка» оказалась «буквально засыпана ходатайствами учреждений, просивших об освобождении того или иного специалиста», Дзержинский, вспоминал Другов, «рассвирепел и заявил, что мы только “зря разбазариваем” заложников». После этого к делу был привлечен член коллегии ВЧК М.С.Кедров, разработавший систему «семи категорий», определявших степень обреченности заложников.

Наиболее страшным было причисление к седьмой категории, означавшей бессрочное содержание в концлагере, что фактически обрекало подведенных под нее людей на верную гибель — неминуемый расстрел. Шестую категорию получали приговоренные к 10-летнему сроку заключения, которые становились «смертниками второй очереди», и т. д. По существу, писал Другов, «коллегия по делам заложников» превратилась в «скорострельный трибунал — настолько скорострельный, что за три дня было рассмотрено свыше 4 тысяч анкетных листов», на которых после обсуждения, длившегося иногда меньше минуты, делались пометки о принадлежности заключенного к той или иной категории.

Хотя в своих показаниях Другов не без гордости заявлял, что «произвел чистку концентрационных лагерей от случайных арестованных и ликвидацию махровых белогвардейцев и классовых врагов»[1669], он, чувствуя «нервное переутомление от специфической работы в ВЧК»[1670], решил во что бы то ни стало поменять работу. Желая уехать в Томск, чтобы повидать, наконец, семью, о которой уже два года не имел никаких известий, Другов настоял, чтобы его откомандировали в Омск, где «во главе конного отряда участвовал в ликвидации остатков колчаковских банд»[1671].

4. Из начштаба в дворники

Но, стремясь в Сибирь «с определенной целью — увидеть своих детей и перейти работать в другую отрасль», я, сетовал Другов, «несмотря на неоднократные взывания к совести и сердцу тов. Уралова[1672] об увольнении меня из ЧК или переводе меня в Томск к семье, не добился ничего и застрял в Омске, где получил назначение комендантом концентрационного лагеря[1673]».[1674]

Хотя Другов приступил к навязанной ему работе «с чувством нравственного угнетения», он был еще и публично оскорблен губернским военкомом, о чем с негодованием сообщал в рапорте на имя того же Уралова:

Сегодня, 2 января 1920 г., около 1 часа дня я пришел в Омский губвоенком<ат> по делам службы по поводу принятия формируемого мной лагеря на довольствие и предоставления лагерю лошадей. Передав через секретаря свои бумаги губвоенкому, я вскоре был вызван к нему в кабинет…

Там в это время сидели два штатских посетителя и около стола стоял, по-видимому, губвоенком Данишевич, который в повышенном тоне задает мне вопрос: «Вы — комендант?» Я отвечаю: «Да» — и подхожу ближе к столу. «Как Вам не стыдно…» — хотел сказать что-то Данишевич и, увидев у меня во рту папиросу, закричал: «Вон папиросу изо рта! И потом, когда заходят в помещение, то снимают шапку! Сбросьте шапку долой!» Пораженный таким приемом, я заявил: «Если у вас существует такой бюрократизм, то мне остается только повернуться и уйти». И с этими словами я вышел из кабинета. Вслед мне продолжали сыпаться разные дерзости из уст Данишевича.

Подойдя к секретарю в приемной комнате, я попросил возвратить переданные мной бумаги. В это время как раз выходил в приемную, наполненную посетителями, Данишевич и, увидев меня, разразился диким ревом: «Вы что здесь стоите? Убирайтесь вон сейчас же». Я ответил, что уйду, когда мне будет нужно и без его указаний, и что я хочу получить обратно сданные мной бумаги.

Ответ мой привел еще в большее бешенство Данишевича, который начал делать бессвязные выкрики по моему адресу и моментами подступал даже с явными намерениями произвести физическое насилие. Его бесило, что я не бросился к выходу после его дикого рева. Его крики — «Убирайтесь вон отсюда! Бумаги вы не получите. Я привлеку вас к ответственности. Я прикажу солдатам вас вывести. Я арестую вас. Не разговаривать со мной. Вы знаете, кто я». И так продолжалось до тех пор, пока я не ушел. Причем с моей стороны не было проронено ни слова, — я лишь предупредил его, что постараюсь запомнить все, что слышу.

Доводя о вышеизложенном до Вашего сведения, прошу дать делу немедленный ход на предмет прекращения подобных хулиганских выпадов со стороны лиц, поставленных у власти, ибо такие явления дискредитируют советскую власть, напоминая массам времена царизма и произвола. Чувствуя себя до глубины души оскорбленным и не видя в будущем гарантии в невозможности повторения подобных явлений, я еще раз прошу освободить меня от занимаемой должности коменданта лагеря и уволить совершенно. Повторяю, что я слишком пережил в жизни, чтобы спокойно переносить подобные оскорбления.

Бывший член ВЦИК 1-го и 2-го созывов, Петроградского Военно-Революционного Комитета и ВЧК Федор Другов.[1675]

Не ограничившись рапортом, Другов, который воспринимал поведение военкома как «издевательство над личностью», воскресившее-де в его памяти «все ужасы царистского произвола», обратился с посланием к самому Ленину. Напоминая об их «совместной работе в Смольном в Октябрьские дни», Другов писал о себе:

Я, сын печника, с 1905 г. — анархист-индивидуалист. В 1909 г. был приговорен к смертной казни, но по малолетству (было 17 лет) помилован. С 1909 г. по 1911 г. два года находился в заключении. В конце 1911 г. арестовываюсь вторично и отбываю трехлетнюю ссылку в Нарыме. С 1915 г. по 1917 г. в окопах на фронте рядовым терплю издевательства и побои от офицерства. После Февральской революции организую Советы на фронте и попадаю на 1-й Всероссийский съезд, где избираюсь в Исполнительный Комитет. Участвовал во всех выступлениях против Временного правительства. В октябре участвую непосредственно в штурме Зимнего дворца. На 2-м съезде переизбираюсь членом ВЦИК и <избираюсь> членом Петроградского Военнореволюционного комитета. Был секретарем Ликвидационной комиссии и затем членом ВЧК до мая 1918 года…[1676]

Другов указывал, что после выхода из ВЧК «работал в различных советских организациях, но большее время — в органах борьбы с контрреволюцией», и пояснял:

Я — советский анархист. Моя программа — через коммунизм к анархии. Жалуясь на постигшие его злоключения, Другов возлагал на Ленина свою последнюю надежду:

Я уверен, что у Вас найдется капля чувства чисто человеческого и Вы поможете мне выйти из этого кошмарного тупика. Я ничего не требую, кроме свободы. Освободите меня. Дайте мне право распоряжаться собой.[1677]Помог ли ему Ленин — неизвестно, но вскоре Другову предоставили отпуск для свидания с детьми, и он уехал в Томск, откуда, поработав в «комиссии по сбору железа», был направлен в распоряжение штаба 5-й армии в Красноярск. Затем Другов служил начальником оперативного отдела штаба Восточно-Сибирского сектора Войск внутренней охраны Республики, начальником штаба дивизии и сводной боевой группы войск Енисейского боевого района[1678].

Уже в начале 1921 г. «бывшего моряка» вызвали в столицу, но, получив должность начальника штаба Амударьинской военной флотилии, он не задержался в Туркестане. Приехав из Чарджуя в Москву для решения вопросов о снабжении флотилии «техническими материалами», Другов был назначен помощником комиссара военно-дорожного управления Центрального управления военных сообщений Штаба РККА. «Назначение меня как беспартийного на должность военкома, — пояснял он, — было согласовано с ПУР, которое в порядке исключения утвердило меня…»[1679]

В 1922 г., откомандированный в распоряжение штаба Московского военного округа, Другов «подвергся испытанию аттестационной комиссии и был зачислен в резерв высшего комсостава по должности начальника штаба отдельной бригады». Ему предлагали учебу в Военной академии РККА, но Другов отказался, «считая себя уже старым». Тогда его назначили помощником начальника оперативно-разведывательной части штаба Частей особого назначения Республики, а в конце 1923 г. демобилизовали из армии по болезни.[1680]

Хотя вчерашнему штабисту пообещали должность начальника охраны лесов Петроградской губернии, местные власти не утвердили его как якобы выходца из партии левых эсеров, что было, сетовал Другов, «неверно, так как я никогда ни в каких партиях не состоял»:

Для меня началась эпоха лишений и унижений. Я выпросил для себя должность делопроизводителя на 23 рубля в месяц с семьей в 7 человек на моем иждивении. Единственный раз в жизни, когда я пытался зажить в кругу семьи, — и то мне не удалось. Моего мизерного оклада едва хватало на черную кашу, которую и ели мы всей семьей каждый день. Жена моя не захотела морить голодом детей и увезла их обратно в Томск. Отец тоже стал искать заработки на старости лет. Семья распалась, о чем я, впрочем, не сожалею, так как слишком далеки мы были идеологически и с женой и с отцом.

Постепенно меня стали ценить на службе и нагружать все новой работой. Вскоре я был назначен уже помощником начальника охраны лесов, управделами лесного отдела, но вот в начале 1925 г., возвратившись из отпуска, я узнал, что на основании партийной директивы о замещении всех должностей управделами членами партии, я, как беспартийный, смещен на должность статистика с оставлением на мне обязанностей помощника начальника охраны лесов и фактически управления делами. От такой нагрузки я отказался и перешел делопроизводителем личного состава в Гу<бернское> зем<ельное> управление (там же). Пробыл на этой должности несколько месяцев и мне вновь сообщили, что согласно секретной партийной директиве работники личного состава должны быть партийцами. Поэтому меня переводят регистратором…

Уничтоженный окончательно, я отказался от предлагаемой мне работы и уволился по собственному желанию. А через несколько дней ко мне в квартиру пришли с обыском от Ленинградского ГПУ, и еще через пять дней я был арестован и отвезен в Москву, где после 18-дневного ареста мне заявили, что произошло недоразумение, и я, по настоянию тт. Дзержинского и Петерса, был освобожден, а т. Редене[1681] рекомендовал меня для работы в Промбюро к т. Лобову[1682].

Вернувшись в Ленинград, я был назначен в Промбанк для ознакомления с банковскими операциями в кратчайший срок — с тем, чтобы затем сделать меня инспектором-ревизором. Я быстро усвоил счетно-бухгалтерское дело и был назначен уже старшим счетоводом на ответственнейшую работу, но вскоре (кажется, в 1926 г.) настало сокращение штатов, и помощник главного бухгалтера Филиппов (классово чуждый) поместил меня, как активиста-общественника и выдвиженца, в список к сокращению. Меня сократили. Коллектив партии и местком и даже управделами, узнав о моем сокращении, пришли в изумление и обещали исправить ошибку, но в конце концов заявили, что уже поздно, и я получил временную (на две недели) работу младшим дворником тут же в Промбанке.

Управделами, жена т. Бокия[1683], прослезилась, когда подписывала приказ о моем назначении младшим дворником, а служащие, проходя мимо меня, когда я дежурил у ворот в тулупе, смущенно и сострадательно опускали глаза. Я же в длинные зимние ночи, сидя у уличного костра с бездомными и голодными проститутками и бродягами, долго думал. За что меня не любят? За что на меня рушатся тяжкие испытания? И не в силах был понять. Я вспоминал, как в детстве я, за 50 копеек в день, «глину мял» для печников в темных, пропахших кошачьей мочой, подвалах, как потом сделался волею революции государственным человеком, стратегом, чиновником… Но ведь кровь-то во мне пастушья, и весь-то я — какой-то недоделок, из глины вылез, но сапоги все еще грязные, набухшие, тянут вниз. Вот мое общество — у костра, они меня поймут, и я их понимаю. Бродяжить мне надо, а не чиновничать.

Много дум передумал я за эти холодные зимние вечера. Часто мечтал я подобрать вот таких оборванцев компанию да с песнями по белу свету пуститься — с песнями печальными и с песнями лихими. А то опять нахлынут мысли о революции. Да ведь революционер же я и кто еще больше меня любит революцию, всё то, что мы завоевали в октябре? Но почему же я чужой всем? Почему меня никто не понимает? Нутром я живу, видимо, а до этого нутра-то никому и не докопаться.

Кончилась работа дворника, стал я чаще наведывать в Госстрах, куда записался как гарантийный служащий. В конце концов удалось получить место кассира на две недели в мясном складе Ленинградсоюза. Являюсь туда, а начальником моим оказывается бывший правый социалист-революционер, боровшийся с советской властью в Сибири, — в ссылке в Нарыме иконы писал для церквей. Обо мне он в Сибири слышал, что я в ЧК работал. Смутился немного, а затем спрашивает: «Что, в качестве принудительного ассортимента прислан к нам?» Решил, наверно, что прислан ГПУ для шпионажа.

Вот оказывается что: бывший враг начальником отдела служит и наверно партийным билетом запасся. А я-то для всех врагов Советской власти — враг, шпион, ГПУ, чекист, а для хранителей Советской власти — какой-то непонятный тип без партбилета да еще малограмотный. Так я и болтаюсь, никуда не пристав. Из глины вылез, а сапоги грязные. А ведь в 1925 году я подавал заявление о принятии меня в РКП(б) и приложил шесть рекомендаций ответственных коммунистов с подпольным стажем: где-то погибло все это в партийных дебрях, меня даже и поговорить не позвали.[1684]

От безысходности у Другова появилась мысль бежать за границу, чтобы поступить там на службу в какое-либо…советское учреждение: легальный отъезд казался ему нереальным ввиду трудности получения виз и загранпаспорта. Но вскоре Другов получил место в акционерном обществе «Рудме-таллторг», где, работая кассиром-счетоводом, был выдвинут на должность «инспектора по расследованию злоупотреблений и прочих упущений в учреждении и на периферии». О том, чем он занимался и что из этого вышло, сам Другов вспоминал так:

Бороться с нарушителями, волокитчиками и саботажниками приходилось разными способами. Мелких нарушителей я высмеивал в стенгазете, где лично вел специальный отдел «Из пушки по воробьям» и другие, подписываясь «Гаубица»…, ибо часто мои разоблачения больно били по голове провинившихся, так как я оперировал всегда только фактами и документами. Однако не всегда дело ограничивалось рядовыми сотрудниками и рабочими, — часто мне на мушку попадали и крупные «акулы», я раскрывал серьезные злоупотребления и об этом писал уже в «Нашей газете», в «Ленинградской Правде» и, кажется, в «Смене». Пришлось войти в контакт с Угрозыском и РКП.

А в общем шаг за шагом я наживал себе все больше врагов в самых верхах специалистов и администрации. Всё было мобилизовано для того, чтобы подкопаться под меня, и вот, наконец, случайно зацепка была найдена — верно, несостоятельная и фальшивая, но — в умелых руках гениальнейших юрисконсультов, при поддержке враждебных и обманутых администраторов и при сочувствии пришпиленных мной в свое время сотрудников — и из ничего можно кое-что сделать.

Началась борьба — неравная, так как на моей стороне было лишь платоническое сочувствие бюро коллектива и месткома и союза рабкоров, а против — вся машина учреждения. В результате я был побежден. Верно, не уничтожен, так как дело все же не стоило выеденного яйца, но когда чувствуешь себя безупречным, то даже самый ничтожный моральный щелчок переносить обидно. Так был дан последний толчок, который выбросил меня за пределы СССР.[1685]

5. «По форме это предательство…»

Решив осуществить свой давний план, бывший чекист совершил дерзкий побег в Финляндию, куда перебрался 18 марта 1930 г. через замерзший Финский залив «в белом халате, сделанном из простыни», и с двумя маузерами, сохранившимися еще со времен гражданской войны. Задержанный пограничниками и доставленный в Териоки, а оттуда — в Гельсингфорс, Другов сначала не назвал свою настоящую фамилию, но финны заподозрили в нем «агента ГПУ», пробирающегося в Европу или, наоборот, возвращающегося в СССР после нелегальной работы в Финляндии. Вынужденный доказывать, что он действительно бежал, Другов предъявил свои документы, спрятанные им вблизи границы. «У меня, — пояснял он, — была трамвайная карточка Ленинграда на март месяц с моей фотографией».[1686]

Впрочем, Другов был далеко не единственным перебежчиком, и рискованные попытки нелегально пересечь советскую границу предпринимались многими из тех, кто горько разочаровался в большевистском режиме или спасался от его жестоких притеснений. Эмигрантские газеты периодически сообщали о больших и малых группах крестьян из приграничных областей, которые, натерпевшись от «усиленной» коллективизации, искали спасение в сопредельных государствах. Например, указывалось, что только за 1930 г. из СССР в Финляндию бежали 18 тыс. человек[1687], хотя можно предположить, что приведенная цифра чрезмерно завышена. На другой, китайской, границе СССР, в Маньчжурии, по данным Харбинского комитета помощи русским беженцам, таковых в 1930 г. зарегистрировали 737 человек, в 1931 г. — 405, в 1932 г. — 404, в 1933 г. — 253[1688]. Советских беженцев предлагали даже именовать «четвертой эмиграцией»![1689]

Пресса сообщала также о переходивших или перелетавших границу перебежчиках из числа советских военнослужащих[1690] или о сходивших на берег и не возвращавшихся на свой корабль краснофлотцах: утверждалось, что лишь в 1932 г. их бежало в разных портах более двухсот[1691]. А в одном из эмигрантских журналов цитировалось открытое письмо капитана парохода «Ленинград» Н.В.Соломко, который заявлял, что, оказавшись в египетской Александрии, решил навсегда порвать с большевистской службой, ибо «советская власть под флагом “рабоче-крестьянской диктатуры” представляет собой такой режим рабства и систематического угнетения русского народа, какого еще не знала история мира».[1692]

Впоследствии, на допросе в ОГПУ, Другов признавался, что о своей деятельности в ВЧК «рассказал финнам все, что знал»:

Финны хотели меня использовать для получения карты (пятиверстки или нет, не помню) путем отправки меня в СССР, но я от этого отказался. Просидев в политической полиции два месяца, я был освобожден с предписанием выехать из Финляндии в течение месяца.[1693]

Подрядившись для пропитания «на землемерные работы у подрядчика», Другов, представлявшийся теперь «журналистом», обратился 29 мая к бывшему премьеру Временного правительства, в свержении которого некогда столь активно участвовал:

Г-н Керенский,

Прошу извинить за беспокойство. Дело в том, что я недавно бежал из Сов<етской> России и временно получил убежище в Финляндии. В Гельсингфорсе я не могу оставаться, потому что нахожусь в полном одиночестве. Русская эмигрантская организация хоть и не относится ко мне враждебно, но на поддержку ее я особенно рассчитывать не могу ввиду своего революционного прошлого. В Париже у меня найдутся друзья и даже родственники, но отыскать их, находясь в Гельсингфорсе, очень трудно и требует много времени, которым я не располагаю по материальным соображениям, хоть и имею небольшой заработок.

Средства для переезда во Францию у меня есть, но затруднение лишь с получением визы, т. к. шеф русского клуба в Гельсингфорсе гр-н Буш мне сообщил, что для получения визы для въезда во Францию необходимо возбуждение соответствующего ходатайства со стороны лиц или организаций, находящихся во Франции. Я уже обратился с такой просьбой к гр-ну Авксентьеву, но, не зная его адреса, письмо для него я направил через редактора «Последних Новостей» гр. Милюкова. Не знаю, дойдет то письмо по назначению или нет. Сегодня мне случайно попался номер «Дней», и я решил просить Вас походатайствовать перед Французским Правительством о предоставлении мне визы для въезда во Францию.

Я — бывший член Исп<олнительного> Комитета Всероссийс<кого> Совета Крест<ьянских> Депутатов от 8-й армии, бывший член ВЦИК 2-го созыва и Петрогр<адского> Военно-Революц<ионного> Комитета. К большевистской партии я никогда не принадлежал, работе моей в вышеуказанных органах помогала мне М.Спиридонова, как представителю левого течения. От активной работы с большевиками я отошел много лет назад. Во всяком случае, с 1917 г. я достаточно вырос, а 12 лет кошмарных большевистских экспериментов в России отрезвили меня от ультрареволюционного хмеля, и я приобрел способность видеть вещи в их настоящем виде. От прошлого, кроме чувства стыда, у меня ничего не осталось. Я всегда был с народом, т. к. сам вышел из недр его, и уверен, что то, что переживаю сейчас я, — переживает весь актив Октябрьской революции.

Среди революционных деятелей наверно найдутся лица, знающие меня по ссылке в Нарыме, которые удостоверят мою личность. Убедительно прошу сделать возможное для переезда моего во Францию. Мне было бы очень больно дать возможность большевикам злорадствовать над моей беспомощностью за рубежом. Рука помощи беглецу из Советской России — это приветственный знак всем тем, кто изнывает под большевистским игом, кто ищет сочувствие и поддержку, но не знает, где его друзья.’[1694]

Получив с помощью секретаря совета русской колонии в Финляндии А.Ю.Буша заветную визу на въезд во Францию и нансеновский паспорт сроком на шесть месяцев, Другов покинул Гельсингфорс в двадцатых числах июня 1930 г. По приезде в Париж он немедленно вступил в группу «Борьба», в одноименном журнале которой напечатал свою декларацию, от 7 августа, под символичным названием «Почему?». Отвечая на вопрос, почему он сражался с «золотопогонниками», Другов подчеркивал, что, как и весь народ, защищал вовсе не большевистскую диктатуру, а «республику и землю, завоеванную в революции»:

Я писал первое положение о ВЧК и составлял ее структуру, но та ВЧК, которую создавали мы в 1917 г., совсем не похожа на различные ЧК периода гражданской войны, а тем более ничего общего не имеет с ГПУ. ВЧК была создана взамен Военно-Рев<олюционного> Ком<ите>та как штаб борьбы с контрреволюцией, саботажем и спекуляцией. В состав ее входили только члены ВЦИК, свободно избранные народом.

За период до весны 1918 г. в ВЧК не было применено ни одного расстрела политического противника, да и права расстреливать ВЧК в то время не имела, и лишь после разгрома московских анархистов весной 1918 г., в момент обострения гражданской войны ВЧК перешла на методы кровавого террора.

В то время меня уже не было в составе ее, так как в момент разгрома анархистов я вышел из состава ВЧК с публичным протестом в газете «Анархия». Впоследствии к ЧК потянулись, главным образом, различные проходимцы и дегенераты, чтобы получить преимущества и власть над беззащитным народом. Это коммунистическое отребье изгадило революцией созданный орган, превратив его в кровавый застенок, где нередко агенты ЧК сводили свои личные счеты, расстреливая ни в чем неповинных людей.[1695]

Отвечая на другой вопрос, почему он бежал из СССР «под пулеметным огнем советских пограничников», Другов заявлял:

Потому что большевицкая диктатура превратила Россию в каторжную тюрьму. Обнищание и истощение народа доведено большевиками до такой степени, когда человек не только не видит радостей жизни, но и сама жизнь становится бессмыслицей. Если принять во внимание, что и душа человека в большевицком царстве испоганена отвратительнейшей атмосферой человеконенавистничества, подслеживания и доносительства, насильственным долблением вашего мозга в течение 12 лет безудержно, беспрерывно, ежеминутно и повсеместно идиотской политдемагогией партийных попугаев из профессиональных болтунов, то, если вы еще не сошли с ума, вы придете к решению: бежать, бежать скорей из этого ада, хотя бы при этом вас ждала смерть.

Другов писал, что, провалившись на идее мировой революции и построения социализма в одной стране, большевики окончательно растеряли свой авторитет, и для удержания власти им понадобилась «целая армия шпиков в России и за границей, колоссальный аппарат ГПУ»:

Терроризировав народ морально и физически, большевицкие самодержцы дошли до такой наглости, что объявили «контрреволюционными» лозунги, которые во всех революциях мира были элементарным требованием рабочего класса: свобода слова, печати, собраний, выборов, тайное голосование, свобода труда и торговли. Спрашивается, что же осталось от революции? Республика, но она превращена в диктатуру партии большевиков, а вернее — даже одного Сталина. Земля, но она отнята у крестьян под видом коллективизации. Фабрики и заводы, но они никогда и не принадлежали рабочим. На советских фабриках рабочие эксплуатируются еще больше, чем у частного хозяина…

Называя себя и своих товарищей «солдатами Великого Октября», у которых «воля к борьбе со сталинским самодержавием сильнее преград его охранников», Другов отмечал, что партийная верхушка «держится исключительно на могучем аппарате ГПУ, который, запустив свои бесчисленные корни во все слои населения, всасывает по этим артериям в резервуар сталинской власти смертоносный яд против всех живых элементов русского народа». Но группа «Борьба» знает, мол, нужное «противоядие», и Другов, обращаясь к неким, оставшимся-де в СССР, единомышленникам, заявлял:

Наши действия за рубежом, согласованные с вашей повседневной, неустанной организацией пролетарского актива и революционных элементов партии, комсомола и Красной армии, приведут нас к победе над тиранами русского народа.

Рвите корни ГПУ в народных массах! Сейте зерна революции в живую почву! Направляйте революционные ростки к единому центру нашей организации. На почве, удобренной разлагающимся режимом Сталина, мы вырастим могучее дерево народного величия, свободы и культуры.

Статья заканчивалась энергичным призывом:

Организуйтесь в двойки, в тройки, в пятерки, в группы. Ищите связи с нами. Шлите информацию. В решительный момент вы услышите наш боевой призыв!..

Под знаменем Октября, за Власть Советов, за демократию трудящихся, за Союз советских демократических республик, против диктатуры справа и слева! Организуйтесь![1696]

В статьях, которые публиковались в «Борьбе», Другов не щадил большевиков, упрекая их за «коварное предательство в отношении вчерашних братьев по борьбе», не пожелавших стать «холуями». Он писал, что, не ограничившись ликвидацией организаций анархистов, левых эсеров, максималистов и других своих недавних «попутчиков», вероломные главари большевизма «приступили к физическому истреблению личного состава этих революционных групп» и чистке собственных рядов от непокорных и бунтарских элементов «в угоду новому деспоту — Сталину». Но, уверял Другов, «близок час, когда народная стихия, руководимая идейными кругами партии, в связи со всеми истинно революционными группами, сохранившимися еще в подпольных организациях СССР, сметет сталинский навоз и вернет народу завоевания Октября на фоне Свободы и Культуры».[1697]

Другов не прерывал сотрудничество с журналом «Борьба» вплоть до его последнего номера[1698], а также публиковал фрагменты своих воспоминаний о чекистском прошлом[1699], которые, появившись впервые на страницах журнала «Иллюстрированная Россия», были перепечатаны некоторыми эмигрантскими газетами, в том числе рижским «Сегодня»’[1700] и нью-йоркским «Новым русским словом».

Другов сотрудничал и в издававшемся в Детройте анархистском журнале «Пробуждение», в котором увидели свет его очерки о событиях 1917 г. («выдержки из материала к подготовляемой мной книге о русской революции», — уточнял автор). Утверждая, будто «русский народ по природе своей и психологии анархичен», Другов считал, что «последняя революция в России была анархической революцией, хотя и не совсем созревшей», из-за чего, «так смело начатая и осуществленная», она «ускользнула от руководства анархистов, и свободолюбивый русский народ попал в новые тиски власти коммунистической партии». Но, призывая «не махать кулаками после драки» («откинуть естественную злобу к тем, кто коварно вырвал из наших рук победу и затем так подло расправился со своим временным попутчиком»), Другов настаивал на «изучении русской революции во всех ее деталях и мелочах», дабы «не повторить в дальнейшем сделанные ошибки».’[1701]

Хотя редакция «Иллюстрированной России» с удовлетворением отмечала, что Другов «покинул стан большевиков» и «переселился в цивилизованный мир, в Европу»[1702], - уже вскоре «раскаявшийся чекист»…покаялся, что променял «советскую» родину на «буржуазную» чужбину. В эмиграции Другову пришлось, видимо, несладко, о чем косвенно свидетельствует его последняя статья в журнале «Борьба», призывавшая всех, кто жаждет «красивой жизни», не искать ее «в готовом виде за морями, а бороться за действительную красивую жизнь у себя на родине». Хотя Другов уверял, будто покинул Россию «во имя борьбы за ее светлое будущее», и привычно клеймил «могильщика революции Сталина», по сути, это было признанием своего личного фиаско, ибо, предостерегая будущих отступников, автор задавался вопросом — «чего же достигают те, которые покидают СССР?» — и сам же с горьким разочарованием отвечал:

Без средств к жизни, часто без языка, советские беженцы, попадая в Европу, оказываются сразу же в ужасающих условиях, доводящих подчас людей до отчаяния. Нечего и говорить, что те, которые устремляются в Европу без особой необходимости, просто ради «красивой жизни», сразу же претерпевают разочарование и убеждаются, что ту «красивую жизнь», которую они видели на экране в СССР, они лишены возможности видеть в Европе даже в синема, так как не только не имеют средств для посещений кино, но забывают даже и о существовании зрелищ, объятые одной мыслью — найти какую угодно работу, чтобы получить кусок хлеба.

В СССР можно кормиться объедками в столовых, но в Европе даже эта возможность исключена; если бы даже представилась возможность проникнуть без денег в ресторан, то все равно поиски объедков оказались бы тщетными: европейский народ не тот, борьба за существование делает людей расчетливыми, скупыми и сухими. В европейском ресторане не считается зазорным подобрать куском хлеба крошки на тарелке, что и делает даже средний буржуа. Таким образом, если бы воробей захотел питаться объедками в европейском ресторане, он быстро издох бы с голода.

Кризис исключает всякую возможность найти работу в Европе, и таким образом советский беженец, попав во враждебную среду белой эмиграции и окруженный ненавистью и подозрением, без крова, часто и без документов, зажатый в тиски голода, нередко проклинает тот день, когда он увидел на советском экране буржуазный фильм, соблазнивший его на «красивую жизнь». В этот момент он не мечтает уже о «красивой жизни», а желает только одного — жизни хоть какой-нибудь, самой неприглядной.[1703]

Проклиная себя за легкомысленное решение бежать за границу, Другов вступил в переговоры с советским полпредством в Париже, предлагая «свои услуги для работы в пользу СССР»[1704]. Понятно, что его мучила тоска по родине, но как он мог надеяться на прощение — особенно после всех своих филиппик в адрес сталинского режима? И все-таки, получив лицемерное разрешение вернуться, Другов попрощался, как оказалось, навсегда, со своей юной, 18-летней, женой (они проживали в гостинице «Ново-Московская») и сел в поезд.

Но стоило неосторожному «возвращенцу» пересечь советско-польскую границу и оказаться 25 июля 1933 г. на станции Негорелое, как он был немедленно арестован. Следствие по его делу вел начальник 6-го отделения Контрразведывательного отдела ОГПУ Н.И.Демиденко, который уже 1 августа оформил постановление о привлечении Другова «в качестве обвиняемого по ст. 58/6 УК». Ему инкриминировали, что он, «нелегально перейдя в 1930 г. советско-финляндскую границу, сообщил финской политической полиции известные ему данные о работе ВЧК, выступил с провокационными заявлениями против органов Сов<етской> власти (ВЧК-ОГПУ), был связан с деятельностью иностранных разведок, коим сообщил имеющиеся у него данные об СССР (секретного порядка)»[1705].

Но в собственноручных показаниях, как будто напрочь забыв о своих недавних проклятьях в адрес сталинской тирании, Другов искал себе оправдание:

Уходя из СССР, имел ли я злобу к существующей системе? Конечно, нет.

Я был одним из строителей этой системы, за все это я рисковал жизнью и, если нужно будет, отдам еще жизнь за плоды Октябрьской революции.

Дело тут не в системе, а в окружавшей меня среде. Заели меня и не стало мне жизни, и вот налицо факт отчаяния, безумный и глупый акт. Любя свое Отечество таким, какое оно есть, и гордясь им, я покидаю его в трудный час капитального строительства. По форме это предательство, но ведь даже в мыслях я никогда, ни одного мгновения, не был предателем.

Наоборот, в первое мгновение, когда я вырвался из-под ослепляющих лучей прожекторов, оказался вне досягаемости советских пограничников, я обернулся последний раз в сторону советской границы и подумал: вот сила неодолимая, вот чего боятся враги СССР. Когда я был там, в самом организме, я не мог ощущать достаточно его силу и вот только теперь, со стороны, видно, как велика его мощь. А ведь это — наше дело, мое, и я был горд тем, что могу сказать: я — советский.

Не даром в финской политической полиции начальник раздраженно закричал на меня: «Так чего же вы пришли сюда, восхвалять мощь советской власти?» Его разозлили мои ответы на задаваемые мне вопросы. Так, он спросил меня: когда падут большевики? Я ему ответил, что не знаю таких сроков. Советская власть крепнет с каждым днем, а врагов становится все меньше и слабее они. «Но Красная Армия разбежится при первом столкновении с иностранной армией?» Я ему сказал, что наоборот, красноармеец — это не то, что солдат царской армии. Коммунисты не жалеют ни средств, ни сил, чтобы воспитать из красноармейца сознательного бойца, а не пешку тупоголовую. В техническом же отношении Красная Армия снабжена и обучена не хуже передовых армий, а если прибавить еще ко всему этому патриотизм, который породит интервенция, то последняя вряд ли может рассчитывать на успех.

Я с удовольствием рассматривал на стенах тюрьмы коммунистические надписи и эмблемы, сделанные заключенными, и сам я чувствовал себя коммунистом больше в капиталистической тюрьме, нежели в СССР. Когда в политической полиции кричали на меня, что я — агент ГПУ, я даже в душе гордился, что заслуживаю такое название и временами мне казалось, что я — и на самом деле агент ГПУ, так мне приятно было наблюдать, какой страх и злобу вызывает учреждение, которое я вправе называть своим детищем или, во всяком случае, приходящимся мне как-то сродни.

Тщательная подготовка побега, белая простыня, которой я замаскировался, и два маузера за поясом — все это результат моей склонности к авантюризму, а еще вернее — к приключенчеству. Я и сам не отдавал себе отчет, какой важный акт я совершаю в этот момент и какому риску себя подвергаю. Ряд сплошных глупостей. Точно затмение разума произошло, и я не сознавал своих поступков.[1706]

Другова приговорили к расстрелу 13 октября 1933 г.[1707] Наверно он вспоминал, как почти четверть века назад, осужденный царским судом к повешению, томился в каземате смертников и как ликовал, узнав о помиловании. Но большевистская власть не отличалась милосердием и ничего не прощала! Переведенный 21 ноября в тюремную одиночку Бутырского изолятора, один из создателей ВЧК был казнен 23 февраля 1934 г.[1708]

Глава 10

«БРАКОВАННЫЙ ТОВАР»?

(Невозвращенцы второй половины 1930 г.)

1. XVI съезд ВКП(б)

Лето 1930 г. началось не только с череды измен высокопоставленных советских чиновников, но и с публичной констатации существования проблемы невозвращенчества с главной партийной трибуны. Выступая 27 июня с политическим отчетом ЦК ВКП(б) перед делегатами ее очередного съезда, Сталин пренебрежительно бросил в адрес отступников:

Что касается Беседовских, Соломонов, Дмитриевских и т. п., то мы и впредь будем выкидывать вон таких людей, как бракованный товар, ненужный и вредный для революции. Пусть подымают их на щит те, которые питают особые симпатии к отбросам. (Смех.) Жернова нашей революции работают хорошо. Они берут все годное и отдают Советам, а отбросы выкидывают вон. Говорят, что во Франции, среди парижских буржуа, имеется большой спрос на этот бракованный товар. Что же, пусть импортируют его на здоровье.[1709]

Сталинские «жернова» будут действительно работать методично и безжалостно, из-за чего многие из присутствовавших на съезде «крепких» большевиков окажутся вскоре перемолотыми в «лагерную пыль» или, по большей части, расстрелянными, а невозвращенцы спасут жизнь, если не себе, то, по крайней мере, разделившим с ними изгнание женам и детям…

Более подробно об «изменниках» говорил на съезде председатель ЦКК Орджоникидзе, заявивший, что кадровый состав Наркомата внешней и внутренней торговли СССР — «один из худших», но «особенно тревожным» является положение в загранучреждениях:

Мы, по директиве ЦК, разработали план реорганизации заграничного торгового аппарата; реорганизация привела к тому, что мы сократили этот аппарат почти наполовину. Из 2 500 человек осталось 1 400, сокращено было 41,6 %.

Но дело не только в этом, товарищи. Если наш аппарат здесь, внутри Союза, находится под наблюдением нашей партии, если здесь мы имеем такой орган, как наше ОГПУ, и ряд контрольных органов, то за границей мы всего этого лишены и поэтому, казалось бы, что в заграничном аппарате надо иметь самых стойких, самых выдержанных работников, как коммунистов, так и беспартийных. К сожалению, очень часто оказывается, что там мы имеем порядочную шваль.

Достаточно вам сказать, что мы имеем за 1926 г. невозвращенцев 38 человек, за 1927 г. — 26 человек, за 1928 г. — 32 человека, за 1929 г. — 65 человек, за 1930 г. — 43 человека пока, за первое полугодие. Вы думаете товарищи, что это только одни беспартийные? Нет, к стыду нашему, тут есть и партийные. Только за 1929 г. партийных не вернулось обратно 10 человек, за этот год отказалось вернуться еще несколько человек.

Кто они такие, могут спросить, вот эти коммунисты, которые не вернулись? Может быть, это — люди, которые вчера пришли в партию, и поэтому партия, посылая их, сама ошиблась?

Вот возьмите: Миллер-Малис, представитель Хлебопродукта в Германии, член ВКП(б) с 1906 г. (Голос: Это липовый стаж.) Командирован из СССР в 1925 г. Вот этот прохвост остался там, украл у нас порядочное количество денег и живет себе преспокойно.

Другой, Этвейн, член ВКП(б), командированный из СССР в 1926 г., бывший член правления «Дерутра». На предложение комиссии т. Ройзенмана вернуться в СССР отказался и после ухода с работы открыл в Гамбурге шоколадную фабрику.

Церер, член ВКП(б) с 1918 г., за границу был командирован в 1926 г., работал в торгпредстве на должности заведующего фотокиноотделом, тоже отказался вернуться, украл значительную сумму денег и открыл свое дело.

Достаточно и этих, не буду перечислять дальше. О чем это говорит? Это говорит о том, что в той обстановке, в обстановке буржуазной, разлагающей, отдельные коммунисты гибнут там. Некоторые это объясняют таким образом: «Ну вот, видите ли, остались, ушли, потому что контроль придирается. Ройзенман виноват». Я думаю, что и т. Ройзенман, и РКИ, и все мы виноваты в том, что вовремя их оттуда не убрали. (Голоса: Правильно. Аплодисменты.)

Были такие господа, всякие Шухгалтеры, которые обворовывали нас, хотя считались там как будто самыми верными людьми. Несмотря на крики т. Ройзенмана, что они — предатели, их вовремя не убрали, а затем они уходили и становились там миллионерами на ворованные у нас деньги.

Посмотрите, как мы нянчимся иногда с этой дрянью. В Лондоне сотрудников кооперации, отказавшихся вернуться в Союз, не только не выгнали, не только не бойкотировали, а с ними повели разговоры о мирной ликвидации дела.

Степанову, сотруднику Центросоюза, выплачено выходного пособия за шесть месяцев 480 английских фунтов, или 4 800 руб. валютой.

Фину и Яркову, сотрудникам Сельскосоюза, уплачено за десять месяцев по 120 английских фунтов, или по 12 000 руб. В дополнение к этому безобразию указанным Фину и Яркову за подписью председателя Сельскосоюза в Лондоне т. Лашевича было послано письмо от 21 февраля следующего содержания:

«Милостивый государь, мы подтверждаем получение Вашего письма от 19 февраля с.г., в котором Вы сообщаете об отказе от звания директора и от других должностей в нашем Обществе. Приняв к сведению Ваш отказ, мы имеем удовольствие выразить Вам благодарность за прошлые услуги, оказанные Обществу в качестве директора и секретаря, и подтверждаем, что Вы всегда добросовестно выполняли Ваши обязанности, так что мы всегда были Вами довольны. Правление сожалеет, что по причинам личного характера Вы решили отказаться от работы в нашем Обществе. Преданный Вам, А.Лашевич».

(Шум, смех, движение в зале: А кто этот Лашевич? А что с ним сделали?)

Лашевича отлупили как следует.[1710] Но дело в чем? Мало того, что деньги заплатили этой дряни, — еще им дают похвальные листы от нашей кооперации.

Ну-ка, ты теперь попробуй тронь его, он тебе вытащит этот документ. Вот тако

во, в двух словах, положение нашего торгового аппарата за границей.[1711]

Таким образом вся проблема невозвращенчества сводилась у Орджоникидзе к вопросу о разложившихся советских чиновниках-казнокрадах, которых нужно поскорее «вымести» из заграничного аппарата, заменив «самыми лучшими, преданнейшими, выдержанными» кадрами и «рабочими от станка», способными «устоять против соблазна буржуазного “порядка”».[1712]

* * *

Но, комментируя речи съездовских ораторов, редакция журнала «Борьба» гордо заявляла:

Сталинские молодцы пытались обливать нас грязными помоями. Но этого мало: они пытались скрыть от партийного съезда нашу партийную установку, пытались обезличить нас, смешать нас в кучу с кем попало, лишь бы скрыть эту установку от той части правой оппозиции, которая, становясь на платформу революционной борьбы с самодержавием Сталина и его фантастически преступной троцкистской программой, начинает связываться с нами как со своим заграничным центром.[1713]

А газета “Vorwarts” («Вперед»), орган Социал-демократической партии Германии, с иронией замечала, что у Орджоникидзе хватило ума назвать хотя бы несколько имен невозвращенцев, но, проявив «большую сдержанность», он умолчал о таких выдающихся представителях «третьей эмиграции», как Агабеков, Беседовский, Дмитриевский, Крюков-Ангарский, Соболев и Шейнман. «Он не указал, — злорадствовала газета, — что беспартийные уступают последнее время первенство коммунистам и это, конечно, симптоматично».[1714]

Неудивительно, что о невозвращенцах слагали даже частушки:

Сталин празднует победу,

Но не знаю, почему,

Разбегаются торгпреды

И агенты ГПУ…

*

В чрезвычайке, так сказать,

Резать больше некого,

Раз решили расстрелять

Гришу Агабекова…

*

Мой миленок очень рад

Прокатиться к венцам —

Не вернется он назад,

Став невозвращенцем…

*

Почему я, например,

Хуже Беседовского —

Не хочу в СССР

Счастия московского…

*

Джаз-бандистом увлекусь

И в переоценке

В СССР не возвращусь,

Став невозвращенкой…

*

Где достать бы паровоз,

Чтоб на суд к Крыленке

Агабекова привез

Из Парижа к стенке?[1715]

* * *

Действительно, об идейных невозвращенцах — противниках сталинского режима, названных главным съездовским докладчиком, ни Орджоникидзе, ни другие члены ЦКК — Беленький, Ройзенман и Ярославский — не проронили ни слова. Тем более, что и в справке «Несколько примеров о невозвращенцах, бывших членах ВКП(б)», направленной 6 июня 1930 г. помощником начальника ИНО ОГПУ М.С.Горбом в ЦКК (в дополнение к ранее посланной «Справке о количестве невозвращенцев по годам»), давалась краткая информация всего лишь о восьми из них, а именно: заведующем транспортным отделом парижского торгпредства Б.Г.Зуле (якобы «взяточнике»!), директоре лондонского «Аркоса» Г.А.Соломоне (покинувшем службу еще в 1923 г.) и «мошенниках», трудившихся в советских учреждениях в Германии, — А.М.Миллере-Малисе, Э.Я.Церере с его «компаньонами» М.И.Рониным и Г.Э.Шпильманом и мало кому известных Э.О.Ранке и Ф.Я.Этвейне.

Эрнест Оттович Ранке, родившийся в 1881 г., окончил сельскохозяйственное училище, но еще в 1903 г. вступил в латышскую социал-демократическую организацию, в 1908 г. сидел в Рижским централе и, сосланный в Сибирь, работал в союзе маслодельных заводов в Омске. Во время гражданской войны Ранке переквалифицировался в чекисты, а потом служил в рижском торгпредстве, из которого был отозван в апреле 1924 г. по требованию «комиссии Фомина». Недолгое время Ранке трудился бухгалтером в финансово-счетном управлении Наркомата внешней торговли[1716] и заместителем заведующего товарным отделом в московской конторе Среднеазиатского банка. Но уже в сентябре 1925 г. «старого специалиста по маслу»[1717] назначили представителем общества «Хлебопродукт» в Дании, откуда вскоре перевели бракером в отделение торгпредства в Гамбурге. Вновь откомандированный в Москву в середине 1927 г., Ранке предпочел невозвращенчество: до июля 1929 г. он торговал маслом в Риге, а затем поселился на хуторе у родных своей жены в Цивинской волости Вендепского уезда. ОГПУ утверждало, что «установлена связь Ранке с латвийской охранкой»[1718], но лишь 3 июня 1930 г. он был исключен из ВКП(б) по решению тройки Партколлегии ЦКК в составе И.И.Короткова, Г.С.Мороза и П.И.Вишняковой[1719].

Рабочий-металлист Фридрих Яковлевич Этвейн, родившийся в 1889 г. в Риге в семье кузнеца, окончил ремесленное училище и во время первой мировой войны служил нестроевым в 6-м Латышском стрелковом полку. Вступив в партию в июле 1917 г., Этвейн состоял членом коллегии Наркомата продовольствия Латвийской советской республики и заместителем ее консула в Одессе, членом коллегии губпродкомитета в Николаеве и начальником управления снабжения транспортников в Наркомпроде Украины. Направленный на заграничную работу еще в ноябре 1921 г., Этвейн заведовал отделением торгпредства в Данциге, откуда в 1924 г. его перевели в Гамбург, включив в правление «Русско-германского транспортного и складочного общества “Дерутра”».

Но, хотя, проходя «чистку», Этвейн заявил, что является большевиком фактически с 1905 г., проверочная комиссия посчитала его «политически весьма невежественным», а «данные о его прошлом — весьма сомнительными», ибо он «за все время ни разу не подвергался репрессиям со стороны царского правительства». [1720] Поэтому уже 26 февраля 1925 г. Этвейн был исключен из РКП(б) «как совершенно разложившийся, ничего общего с партией не имеющий, не знающий элементарных основ партии и как поддерживающий личную связь с мелкобуржуазной средой».[1721] Этвейн апеллировал к Центральной проверочной комиссии при Партколлегии ЦКК, но это не помогло.[1722] Хотя его оставили в правлении «Дерутры», в 1929 г. Этвейн отверг «предложение комиссии тов. Ройзенмана вернуться в СССР» и, по сведениям ОГПУ, вместе со своим зятем ЛЛ.Ферберовым — тоже невозвращенцем, открыл в Гамбурге «шоколадную фабрику»![1723]

* * *

Накануне партсъезда Орджоникидзе снабдили также «Списком сотрудников торговых учреждений СССР за границей — членов ВКП(б), отказавшихся ехать в СССР за период с 1 октября 1928 г. по 1 января 1930 г.». Составленный по странам, в которых служили невозвращенцы, но весьма небрежно, список включал следующих лиц: по Англии — Г.А.Соломон; по Германии -

А.Баарс, С.А.Брагин-Брянцев, Э.И.Гедальке, И.К.Коплевский, П.М.Петров, Э.О.Ранке, М.И.Ронин, А.А.Торгонский, Э.Я.Церер, Ф.Я.Этвейн; по Китаю — З.А.Раскин; по Персии — Ш.А.Абдулин; по Польше — Ф.П.Шкудлярек, по США — Т.Я.Махниковский, по Турции — А.А.Буданцев, И.М.Ибрагимов; по Франции — Б.Г.Зуль, А.Л.Каплер; по Эстонии — Б.М.Дженсон. Поскольку о судьбах большинства из перечисленных лиц уже подробно рассказывалось, стоит уделить несколько слов и остальным.

Вошедший в историю социалистического и коммунистического движения в Индонезии, Адольф Бааре (Baars) родился 20 апреля 1892 г. в Амстердаме в семье огранщика алмазов и, окончив в 1914 г. Делфтский технический университет, вместе с женой-врачом уехал в Голландскую Ост-Индию на остров Ява. С февраля 1915 г. Бааре служил в Бандунге и Батавии (тогдашнее название Джакарты) на государственной железной дороге, а затем, перебравшись в конце декабря в Сурабая, где размещалась главная база голландского военно-морского флота, устроился преподавателем в средней технической школе имени королевы Эммы.

Но, так как еще в 1913 г. Бааре вступил в нидерландскую Социал-демократическую рабочую партию, на Яве он возглавил левое крыло Индийской социал-демократической ассоциации, а в октябре 1915 г. стал и главным редактором ее центрального органа — журнала “Het Vrije Woord” («Слова свободы»). Хорошо освоив малайский язык, Бааре организовал в 1917 г. первую индонезийскую социалистическую группу. Он выпускал ее газету “Soeara Merdika” («Свободный голос») и, уволенный в октябре из школы, редактировал журнал “Soeara Ra’jat” («Голос народа»), оставаясь председателем Индийской социал-демократической ассоциации до своего отъезда на родину в феврале 1919 г. Но уже в марте 1920 г. Бааре вернулся на Яву и, обосновавшись в портовом Семаранге, подготовил открывшийся в мае съезд местных социалистов, переименовавших свою организацию в Индийскую коммунистическую ассоциацию, которая с 1924 г. называлась Коммунистической партией Индонезии.[1724]

Понятно, что голландские власти посчитали инженера «большевистским агентом», и, высланный в мае 1921 г. из колониальных владений королевства, Бааре вместе со своей новой подругой (17-летней уроженкой Явы, ибо с первой женой, оставшейся в Европе с двумя их детьми, развелся) направился через Китай в Россию[1725], дабы поучаствовать в строительство первого в мире «социалистического» государства. Переведенный в 1922 г. в РКП(б), Бааре заведовал техническим бюро Автономной индустриальной колонии «Кузбасс», члены которой, иностранные рабочие и техники, получили в свое управление Кемеровский рудник и строящийся коксохимический завод, пообещав создать из них «образцовые» предприятия. Но, хотя «колонисты» трудились в крайне непривычных для них суровых условиях, русские не доверяли чужакам: так, пытаясь в ноябре выселить «подозрительного» голландца из «барака № 86», милиция едва не арестовала его за «контрреволюционные выражения».[1726]

Направленный в январе 1923 г. «в служебную командировку по делам АИК», Бааре служил в ее представительстве в Берлине, ведая приемкой и отправкой в Россию горно-шахтного, электрического и прочего оборудования. Но в мае 1924 г. инженер вернулся в Сибирь (где тогда же умер его грудной сын), и, работая консультантом при правлении и опять заведующим техническим бюро АИК «Кузбасс», 4 октября 1925 г. в очередной раз стал отцом: хотя дочка появилась на свет в Амстердаме, ей дали русское имя — Маша. В 1926 г. Бааре снова выезжал в Берлин, а после расторжения договора с «колонистами» налаживал доменные печи в Донбассе: младшая его дочь Люси родилась в Сталино, нынешнем Донецке, 27 августа 1927 г. Но, вновь командированный осенью в Германию, Бааре предпочел не возвращаться в СССР, и 21 декабря помощник начальника ИНО ОГПУ А.В.Логинов запрашивал ИККИ:

Просим сообщить могущие быть у Вас сведения о голландском подданном инженере Адольфе Бернардовиче Баарсе.

Упоминаемый Бааре до отъезда за границу в ноябре с.г. служил в Сталинском комбинате «Югостали». Бааре числился членом ВКП со стажем с 1915 г… В случае наличия каких-либо анкет или его личного дела просим прислать копии таковых.[1727]’

Хотя ОГПУ объявило Баарса «взяточником и шпионом»[1728], вряд ли это соответствовало действительности, но жизнь в СССР превратила его в убежденного антикоммуниста, и своими впечатлениями о советских реалиях он поделился на страницах одной из либеральных газет, издававшихся в Роттердаме.[1729]

С 1931 г. Бааре работал в Нидерландском экономическом институте, а в 1934 г. снова развелся: на этот раз дочери остались с ним. Получив в 1937 г. степень доктора технических наук, Бааре служил в «Международном торговом консорциуме» (“Internationaal Handels Consortium”), по делам которого выезжал в длительные командировки в США и Мексику. В 1942 г. он, еврей, находился какое-то время в нацистской Германии, но, вернувшись на родину, в конце 1943 г. перешел на нелегальное положение. Арестованный и депортированный в Освенцим, инженер Бааре погиб там 6 марта 1944 г.[1730]

Еще один невозвращенец, Тадеуш Янович Махниковский (Machnikows-ki), родившийся в 1890 г. в Люблине, механик, бывший анархист, член РКП(б) с 1919 г., после гражданской войны трудился старшим инструк-тором Юго-Восточного промбюро ВСНХ[1731]. Рекомендуя его в июле 1925 г.

В.3.Турову, уполномоченный Наркомата по военным и морским делам при НКВТ К.А.Макошин писал:

Тов. Махниковский долго жил за границей, знает пять языков, знает моторное дело, имеет в этом 8-летний американский стаж, знает американский машиностроительный и моторный рынок и занимал также ответственные технические должности в России. Кроме того, он имеет большой подпольный и административный опыт.[1732]

Махниковский входил в правление смешанного общества «Аламерико» (“Allied American Corporation”), но конфликтовал с коллегой С.Г.Месхи, которого обвинял в злоупотреблениях и чуть ли не жульничестве, что подтвердить тогда, впрочем, не удалось.[1733] С сентября 1925 г. Махниковский служил также в «специальном» отделе «Амторга», выполняя секретные заказы военного ведомства и отвечая за покупку авиамоторов. Но, когда речь зашла о возвращении в Москву, он, как говорили на совещании в орграспреде ЦК в октябре 1927 г., «поехать в СССР отказался и открыл свою лавочку… Оказался просто сволочью».[1734] Кстати, непонятно, почему ОГПУ включило Махни-ковского в список «членов ВКП(б), отказавшихся ехать в СССР за период с 1 октября 1928 г.»?

Но «великая депрессия» сыграла с невозвращенцем злую шутку, и его нью-йоркская «лавочка» прогорела. В донесениях ИНО ОГПУ не без иронии сообщалось, что «авантюрист» Махниковский, который, мол, «сознательно закупал для СССР негодные моторы», а затем «в течение ряда лет использовался иностранными разведками, в том числе польской», «в настоящее время не имеет ангажемент и впал в ничтожество»![1735] В январе 1932 г., рассчитывая на прощение за прошлые заслуги, Махниковский обратился через «Амторг» в Москву с просьбой о разрешении вернуться в СССР. Но родина встретила его неласково: уже 20 апреля Махниковский был арестован по обвинению в «шпионаже», 14 августа приговорен к смертной казни, а 10 октября расстрелян.

* * *

Не менее печальная судьба ожидала Зиновия Александровича Раскина, который родился 16 мая 1904 г. в Самаре, в 1918 г. вступил в РКП(б), а после гражданской войны получил высшее экономическое образование. Командированный в октябре 1925 г. в Харбин для службы в консульстве, Раскин был назначен в 1927 г. директором конторы акционерного общества «Шерсть» в Чугучаке. Но, хотя проверявший ее заместитель начальника сырьевого управления Наркомторга СССР обнаружил ряд «преступлений» Раскина и настаивал на задержании его в Москве, куда он выехал тогда по служебным делам, консул СССР в Чугучаке П.Ю.Боровой ходатайствовал о скорейшем возвращении директора к месту службы.[1736]

Аналогичного мнения придерживалась и коммунистическая фракция правления общества «Шерсть», которая, заслушав 17 января 1929 г. доклад о работе своего отделения в Чугучаке, признала «проводимую т. Раскиным политическую линию правильной» и 3 февраля постановила: «Заявление т. Раскина об освобождении его от работы в Западном Китае отклонить и просить т. Раскина поехать еще на один год. Сообщить об этом в БЗЯ ЦК ВКП(б), так как в настоящих условиях уход т. Раскина считать хозяйственно весьма нецелесообразным». Ему предлагалось «закрепить хорошие взаимоотношения с китайской администрацией, не допуская никаких поводов к их осложнению», а в случае разногласий с местным торговым агентом СССР выносить их на рассмотрение парторганизации или немедленно апеллировать к правлению общества в Москве.[1737]

Уже в июле 1929 г. бюро ячейки в Чугучаке характеризовало Раскина как партийца, который «политически развит хорошо, активен, настойчив» и, хотя «груб в обращении с товарищами и сотрудниками, замечен в создании склоки и нездоровой атмосферы среди землячества», «занимаемой должности как хозяйственник соответствует»[1738]. Но всего два месяца спустя, 28 сентября, Раскин был исключен из ВКП(б) за «разложение», а консул Боровой, которому предписывалось под каким-нибудь предлогом отправить директора в СССР, «уклонился» от выполнения неприятного поручения и даже намеренно уехал из Чугучака.[1739] Встретив Раскина по дороге, Боровой, вопреки решению ячейки, сообщил приятелю о снятии его с работы, и 3 октября тот…«перешел в белогвардейский лагерь», поселившись в Урумчи «под охраной китайских солдат».[1740]

Но, поскольку НКИД потребовал выдачи невозвращенца как уголовного преступника, в конце концов он попал в руки чекистов. Арестованный 2 марта и осужденный 14 сентября 1932 г. к 10 годам заключения, Раскин отбывал его с конца августа 1933 г. в Сиблаге, а с 1935 г. — в Норильлаге, где и был расстрелян по обвинению в «контрреволюционной агитации» 20 октября 1937 г.

* * *

Меньше сведений об Иосифе Константиновиче Коплевском: выходец из крестьян, он родился в 1877 г. в Ковенской губернии и, работая «техником-строителем», в 1905 г. стал большевиком. Политэмигрант в 1908–1914 гг., Коплевский служил в Красной Армии и, оказавшись в 1920 г. в Германии как интернированный, был принят на службу в берлинское торгпредство, в котором заведовал «отделом хлебных образцов». Но в феврале 1925 г. проверочная комиссия посчитала, что пребывание Коплевского за границей чересчур затянулось, и, ссылаясь на отсутствие у него «единого партбилета», предложила ему «немедленно выехать в СССР и там подвергнуться проверке»?[1741]Коплевский апеллировал к Центральной проверочной комиссии и, когда та, 3 апреля, подтвердила решение «проверкома», от возвращения в Москву уклонился и был уволен. [1742] Учитывая, что он «скрылся и местонахождение его неизвестно», секретариат ЦКК еще в январе 1926 г. постановил: «Считать Коплевского И.К. вне партии, о чем опубликовать в печати».[1743] Почему ИНО ОГПУ включило его и А.А.Торгонского[1744] в список невозвращенцев, ставших таковыми с октября 1928 г., - тоже непонятно.

Еще один невозвращенец, старший счетовод парижского торгпредства Абрам Львович Каплер, родился 3 декабря 1879 г. в Опатове Радомской губернии Царства Польского, где окончил экстерном семь классов гимназии. Член ЦК «Южнорусской группы учащихся средних школ», готовившей молодежь к «пропаганде идей научного социализма», Каплер вступил в РСДРП еще в 1903 г. и работал в ее комитете в Мелитополе. В 1905–1906 гг. он вел пропаганду в войсках и входил в руководство военно-революционной организации в Варшаве, но был арестован и, отсидев полгода в тюрьме, бежал за границу. Поселившись в Париже в июле 1907 г., Каплер вскоре примкнул к группе «большевиков-партийцев», обвинявшихся ленинцами в «примиренчестве», а в 1914 г. стал членом Французской соцпартии. Но, хотя в начале мировой войны Каплер перешел «на точку зрения Ленина», а позже был принят во Французскую компартию, он так не вернулся на родину. Окончив еще в 1911 г. бухгалтерские курсы, Каплер служил по специальности на кирпичном и стекольном заводах, с августа 1926 г. — в торгпредстве, но, когда в 1929 г. ему сообщили об откомандировании в СССР, выбрал невозвращенчество.[1745]’ Каплер скончался в Париже 20 марта 1964 г., оставив воспоминания, написанные на французском языке, с упоминанием Ленина, Зиновьева, Сталина и Троцкого.[1746]

Вообще на партсъезде, за исключением Сталина и Орджоникидзе, все ораторы, упоминавшие о невозвращенцах, были крайне лаконичны, и, например, Ярославский лишь скупо заметил: «Отдельные люди нам изменяют, подвергаясь влиянию буржуазной обстановки, влиянию буржуазных соблазнов, подкупаемые и развращаемые»[1747]. Даже эмоциональный Ройзенман ограничился только короткой репликой о том, что, мол, в 1920–1922 гг. за границу посылали «много таких элементов, которые скоро разложились в капиталистическом окружении или оказались скрытыми белыми, которые назад не возвратились», а «случаи измены, разложения и предательства имеются и до последнего времени».[1748]

На съезде больше говорили об итогах чистки загранучреждений в Берлине, Варшаве, Вене, Гамбурге, Генуе, Лондоне, Париже и Праге, где, помимо сотен работников, откомандированных в СССР, 4 % партийцев были исключены из ВКП(б). Подробнее на этом вопросе остановился член ЦКК и руководитель заграничной инспекции НК РКИ СССР З.М.Беленький, который заявил: Сейчас, по проведенной неофициальной чистке советского аппарата за границей, мы имеем такую картину, когда в Лондоне из проверенных 400 беспартийных работников пришлось немедленно снять с работы 106 человек. По Берлину из количества проверенных 157 человек снято, как совершенно непригодных и подозрительных, недопустимых для дальнейшей работы за границей, 57 человек. Примерно 30–35 % аппарата должно быть снято как люди либо вообще чуждые нам, либо изжившие себя, либо неприспособленные для теперешней работы и теперешних темпов.

Мы имеем картинку, когда в Лондоне, в нашей лесной организации, — а лесоэкспорт составляет одну из крупнейших наших статей, — до самого последнего времени работали старые архангельские заводчики. Разве этот кадр способен осуществить наш лесоэкспорт в условиях жесточайшей конкуренции с капиталистическими странами? Мы имеем значительную засоренность среди беспартийного состава, мы имеем и людей, которые явно связаны с белогвардейскими организациями, с белогвардейскими фирмами, с капиталистическими фирмами и т. д. Этот кадр является силой, срывающей наше строительство, а не помогающей нам.

Партийная чистка также показала, что и среди партийцев за границей у нас не все благополучно. Партийная чистка показала необходимость снятия с заграничной работы примерно 35 % партийцев. Мы имеем целый ряд фактов, когда партийцы, так же как и в ряде наших трестов, о чем говорил т. Серго, оказались теми людьми, которые смотрели в рот отдельным специалистам, сами дела не изучали, оказывались придатком к аппарату и в результате для них предательство этих специалистов являлось какой-то неожиданностью, как снег на голову.

Люди сидели вместе со специалистами ряд лет и не замечали, с кем работают. Один из ответственных руководителей нашей организации в Париже просидел 5 лет в аппарате, в котором было всего 12 человек, и был крайне удивлен, когда на пятом году один из ближайших специалистов предал нас. Пять лет с ним вместе сидел и был крайне удивлен предательству.[1749]

Многие из тех, которые проглядели невозвращенцев, лишились своих должностей и были привлечены к партийной ответственности. Например, торгпреду СССР во Франции Н.Г.Туманову инкриминировалось «непринятие своевременных мер, несмотря на директивы центральных органов и указания отдельных членов партии на месте, к очищению аппарата парижского торгпредства от негодных и вредивших делу работников, значительная часть которых впоследствии отказалась возвратиться в СССР». Но, если в марте 1930 г. проверочная комиссия ограничилась указанием торгпреду «на недостаточное принятие мер в борьбе с беседовщиной», то в марте 1931 г. Партколлегия ЦКК объявила ему строгий выговор, посчитав также «нецелесообразным посылку т. Туманова на заграничную работу», ибо он, мол, «совершенно небрежно отнесся как к подбору работников за границей, так и к выполнению постановления комиссии т. Ройзенмана по чистке сотрудников».[1750]

Аналогичная участь постигла и ответственного секретаря парижского «землячества», бывшую заведующую организационным подотделом работниц ЦК ВКП(б), А.Н.Фогель: еще в марте 1930 г. ей указали «на нетактичные поступки — общение с эсеркой, отказавшейся ехать в Союз», а в сентябре объявили строгий выговор, запретив работу за границей, за то, что она «не только не боролась с формами разложения среди партийцев, но и относилась несерьезно к заявлениям членов партии, предостерегавших о нечистоплотных поступках Сосенко (впоследствии невозвращенца), поддерживала связь с невозвращенцами (Виноградовой)».[1751] Хотя Фогель назначили ответственным референтом Международного женского секретариата ИККИ, уже в декабре 1931 г. — в связи с подтверждением обвинения, что она «при помощи невозвращенца Ротенберга, якобы ее родственника, пересылала в СССР посылки с продукцией фабриканта Коти[1752]», которая «рабочими-коммунистами бойкотируется», — ЦКК признала «нецелесообразным использование т. Фогель на работе в Коминтерне».[1753]

Строгие взыскания были наложены и на всех тех, кто поддерживал добрые отношения с перебежавшим к китайцам директором конторы акционерного общества «Шерсть» З.А.Раскиным. Так, покровительствовавший ему консул СССР в Чугучаке, бывший секретарь Восточного секретариата ИККИ, П.Ю.Боровой поплатился строгим выговором с предупреждением и трехлетним запретом на работу за границей.[1754] Так же был наказан заместитель Раскина, неоднократно посещавший его с целью склонить к возвращению в СССР,

С.Т.Кулагин, которому ЦКК инкриминировала «недостойное для члена партии поведение»: он не только «не принял мер к выявлению преступлений бывшего директора конторы Раскина (перешедшего на сторону китайцев), но и продолжал вести работу по указанию последнего».[1755] Строгий выговор с трехлетним запретом на службу за границей получил и временный торговый агент СССР в Чугучаке В.И.Шавлинский.[1756] Примеры наложения партийных взысканий на тех, кто проморгал «изменников», можно продолжить…

Поскольку ряды невозвращенцев регулярно пополнялись за счет «разложившихся» коммунистов, а БЗЯ явно не справлялось с задачей по идейному «воспитанию» их в духе преданности «генеральной линии», 30 июля Политбюро вынесло секретное постановление:

1. Бюро заграничных ячеек упразднить.[1757]

2. Дела бюро заграничных ячеек и дальнейшее руководство их работой поручить сектору заграничных кадров Распредотдела ЦК.

3. Поручить Распредотделу ЦК пересмотреть существующую инструкцию о работе заграничных ячеек и соответствующие директивы ведомств (НКИД, НКТорга) для упрощения этих инструкций, безусловно сохраняя конспиративность в работе заграничных ячеек (в частности, обязательное обозначение ячейки «кассой взаимопомощи», секретаря ячейки «председателем» и т. д.).[1758]

2. Венская «панама»

Партийный съезд еще не закончился, как произошел очередной громкий скандал: в ряды невозвращенцев перешел директор смешанного акционерного общества «Русавсторг», член ВКП(б) с 1918 г., Иван Петрович Самойлов. Выходец из крестьян, сын ломового извозчика, он родился в 1892 г., окончил школу при Александровском учительском институте, бухгалтерские курсы и почти три года учился на экономическом факультете Высших коммерческих курсов в Петрограде. До революции Самойлов трудился бухгалтером в столичных фирмах, и, избранный в декабре 1917 г. председателем районного правления общегородского профсоюза лиц, занятых конторским трудом, с января 1918 г. служил на Металлическом заводе. Но в мае Самойлов подался в Пятигорск, где, устроившись бухгалтером на колбасный завод, в ноябре записался в большевики, а в январе 1919 г. вступил в Красную Армию.

Впрочем, в рядовых Самойлов проходил недолго и уже в сентябре «окопался» в политотделе 11-й армии, в котором последовательно занимал «конторские» должности ответственного инструктора, начальника учетно-распределительного подотдела, начальника учетно-информационного отдела, помощника начальника политической агентуры и т. д., удостоившись даже награждения «золотыми часами». В 1922 г. из Отдельной Кавказской армии его перевели в Политуправление при Реввоенсовете Республики, где Самойлов, числясь сначала помощником начальника информационного отдела, с сентября 1923 г. временно исполнял должность начальника учетно-мобилизационного отдела, а потом служил заместителем начальника учетно-распределительного отдела.[1759]

В тогдашней характеристике Самойлова отмечалось, что он инициативен, «настойчив», «владеет собой», в группировках и уклонах от большевизма не замечен, обладает «марксистской складкой ума», «большими административными способностями» и, что немаловажно, «три года работает в учраспредах»![1760] Но армию сокращали, и в сентябре 1924 г. замнаркома внешней торговли В.А.Аванесов обратился в ЦК: «Ввиду необходимости усиления финансово-счетного аппарата Наркомвнешторга коммунистами просим откомандировать в наше распоряжение для ответственной работы в Финансово-Счетном управлении тов. Самойлова И.П.».[1761]

Уволенный Политуправлением в «бессрочный отпуск», Самойлов начал свою карьеру в НКВТ со скромной должности помощника начальника отчетно-сметного отдела, но уже в октябре был командирован в Польшу для проверки бухгалтерской отчетности в варшавской конторе акционерного общества «Дава-Бритополь».[1762] В последующие несколько лет он состоял членом ревизионных комиссий в обществах «Русавсторг» и «Русперссахар», председателем ревизионной комиссии общества «Льноторг», членом правления и ликвидационной комиссии общества «Аламерико», кандидатом в члены ликвидационной комиссии общества «Ауфбау». Так Самойлов «дорос» до заместителя главного бухгалтера Наркомата внешней и внутренней торговли СССР, а в конце 1925 г. вновь отправился за границу для обследования деятельности финансово-счетных отделов торгпредств в Латвии, Германии, Австрии и Италии?[1763]

Поскольку же в ноябре 1926 г. Наркомторг возбудил ходатайство о назначении Самойлова членом правления «Русско-австрийского торгово-промышленного акционерного общества», в январе 1927 г. тот обосновался в Вене. Но более чем трехлетнее благоденствие за границей в качестве директора «Русавсторга» было нарушено решением безжалостного «проверкома»: 28 марта 1930 г. Самойлова исключили из ВКП(б) «как разложившегося и чуждого партии»! Его обвинили в том, что он «политически безграмотен, в работе ячейки активно не участвовал», старался приуменьшить сумму своего фактического заработка («в анкете зарплату указал в 192 американских доллара, получая фактически 275») и «пользовался для личных целей автомобилем от фирмы “Штейр”».[1764]

В апреле, закончив работу по ликвидации «Русавсторга», Самойлов выехал в Берлин, имея на руках 13,5 тыс. долларов, которые ему надлежало перевести на счет торгпредства, и неожиданно…пропал из вида начальства, что позже объяснял своей болезнью. Не получив ожидаемых денег, берлинское торгпредство уведомило об этом венское, которое «по проверке бумаг констатировало, что Самойлов совершил присвоение, и сообщило об этом в ПОЛИЦИЮ».[1765]Но, как сетовал член ЦКК Г.М.Стрельцов, хотя решение «проверкома» об исключении Самойлова из партии утвердили в Москве еще 15 мая, он «не был своевременно снят с работы в “Русавсторге”, отозван в СССР и лишен права подписи на денежных документах». Воспользовавшись этим, Самойлов продолжил свои «художества» и с 5 июня по 1 июля снял со счета в советском банке «Гаркребо» (“Garantie und Creditbank fiir Osten”) в Берлине в общей сложности 15 700 рублей, а 3 июля — еще 14 000 марок.[1766]

Хотя в СССР, как сообщали эмигрантские газеты, у Самойлова оставались мать, жена и 14-летний сын от первого брака, объявившийся, наконец, в Берлине директор явно не собирался на родину, и позже вспоминал: «О своем решении не ехать в Москву я заявил члену совета торгпредства в Германии Охлопкову 3 июля…, причем указал ему, что считаю себя обязанным закончить ликвидационную работу общества за границей. Как и многие невозвращенцы, я хотел уйти подальше от советской действительности и решил отдохнуть. Но ровно через две недели торгпредство дало о себе знать путем самых гнусных заявлений и обливания меня грязью».[1767]

В ответ на требование о выдаче Самойлова как уголовного преступника, совершившего мошенничество, почти одновременно были подписаны два распоряжения о взятии его под стражу, одно из которых исходило от австрийских властей, а другое — от берлинской прокуратуры.[1768] Но, арестованный 21 июля, Самойлов не признал себя виновным в растрате, объяснив, что сознательно «удержал» около 10 тыс. долларов: ведь в Москве, на основании «закона о невозвращенцах», будет конфисковано все его личное имущество, в том числе «квартира, обстановка, серебро, много ценных вещей», на общую сумму 6 тыс. долларов, и, кроме того, ему не выплатили-де положенное жалование в размере еще чуть более 3 тыс. долларов.

Дело Самойлова разбиралось 9 августа берлинским судом, которому были предъявлены документы, касавшиеся движения всех подотчетных и ликвидационных сумм «Русавсторга», находившихся в распоряжении обвиняемого. Но адвокат, доктор Иоганн Вертгауэр, возбудил ходатайство об освобождении Самойлова в связи с депонированием им спорной суммы впредь до разрешения его гражданского иска к советским учреждениям.[1769] Суд удовлетворил просьбу защитника: Самойлов бы освобожден из тюрьмы, и, несмотря на обжалование прокуратурой данного решения, апелляционная инстанция оставила ее протест без последствий.[1770]

Конечно, вчерашний партиец немедленно объявил себя идейным противником сталинского режима и даже опубликовал в «Руле» свои «разоблачения» о деятельности советских учреждений в Данциге, Варшаве и Вене.[1771]Оскорбленный практикой «очернения невозвращенцев при помощи обвинения их в растратах, присвоении чужих денег и т. п.», Самойлов обиженно сетовал, что, мол, «некоторые иностранные газеты слишком доверчиво относятся к сообщениям, поступающим к ним из полпредств и торгпредств, и весьма неосторожно обращаются с репутацией и честью лиц, навлекших на себя гнев палачей русского народа».[1772]

Но в Москве считали иначе и, рассмотрев 3 сентября вопрос «О присвоении Самойловым сумм Русавсторга», президиум ЦКК объявил выговор и снял с заграничной работы зампредседателя правления банка «Гаркребо» А.К.Билана «за непринятие мер к невыдаче денег Самойлову», а также указал замнаркома торговли Р.Я.Кисису «на совершенно недопустимую постановку дела с подбором заграничных работников в отношении их тщательной проверки, осуществления наблюдения и контроля над ними, а также на недопустимость промедления с выполнением постановлений ЦК и ЦКК в отношении отдельных работников…»[1773]

Уже в марте 1931 г. журнал «Борьба» опубликовал «декларацию» Самойлова, в которой тот заявлял:

В самый тяжелый момент советской власти и коммунистической партии на северном Кавказе в 1918 г. я вошел в партию и начал активную работу.

Работая в партии и по ее заданиям в армии и гражданских учреждениях на рядовых и ответственных должностях, я был проникнут одним желанием помочь стране к скорейшему выходу из гражданской войны, а затем приняться за восстановление ее, истерзанной мировой и гражданской войной и голодом.

Сомнения в правильности проводимой партией линии стали меня волновать с переходом на гражданскую работу.

Производившиеся мной ревизии внутрисоюзного, а особенно заграничного, советского аппарата дали мне возможность убедиться, что директивы партии губят организации и не отвечают потребностям страны.

Моя больше чем трехлетняя работа за границей дала мне значительное количество фактов вопиющего безобразия, гнусности и прямых преступлений со стороны наиболее ответственных представителей партии и советской власти за границей, покрываемых центральными органами.

Зажим в партии доведен до чудовищных размеров. Свободно высказанное мнение, не отвечающее настроению казенных заправил сверху, относилось к одной из оппозиций.

Неизбежный провал сталинской политики в партии и стране стал перекладываться на плечи оппозиционеров и «вредителей». Дикая расправа продолжается и по сей день.

Приехав из Вены в Берлин, в центр всей советской жизни за границей, я получил от товарищей, только что вернувшихся из России, а также вновь приехавших, окончательное подтверждение мучивших меня сомнений, после чего я решил совершенно порвать со сталинской кликой.[1774]

Но, пообещав всячески «содействовать общему делу борьбы со сталинским режимом» в рамках группы «Борьба», Самойлов по-прежнему сотрудничал в «Руле», в котором появилась новая серия его разоблачительных статей под псевдонимом «Виктор Дубровин»[1775], хотя, как признавался сам автор, «много материала шло вообще без подписи — от редакции».[1776]

Впрочем, судебные разбирательства по делу о венской «панаме» продолжались, и 16 апреля 1931 г. берлинский ландсгерихт отклонил гражданский иск торгпредства к Самойлову, сняв арест с удержанных им сумм[1777]’, каковое решение 13 января 1932 г. было подтверждено апелляционной инстанцией[1778]. Но торгпредство инкриминировало Самойлову присвоение казенных денег, и еще 19 июня в ходе слушаний в уголовном суде прокурор настаивал на виновности подсудимого, требуя приговорить его к тюремному заключению сроком на девять месяцев. Хотя рассмотрение дела было приостановлено до окончания гражданского процесса[1779], завершившегося, как уже говорилось, в пользу Самойлова, в мае 1932 г. его все-таки осудили за растрату, но лишь к двум месяцам заключения[1780]. А так как осужденный обжаловал свой приговор, в сентябре его дело разбиралось берлинским окружным судом во второй инстанции, и Самойлов был оправдан.[1781]

3. «Дело Д.»

Сентябрь 1930 г. ознаменовался не только продолжением чистки парижского торгпредства[1782], но и выплеснувшимся на страницы мировой прессы новым шумным скандалом. Его героем стал один из руководителей «Амтор-га» инженер Василий Васильевич Дельгаз, о котором газеты писали, что он «известен как чекист, в свое время весьма близкий к Дзержинскому, весьма ему доверявшему и державшему его при себе почти на положении личного секретаря»[1783]!

Если верить справкам[1784] от 13 и 15 октября 1921 г., составленным членом коллегии ВЧК А.В.Эйдуком, который в свою очередь ссылался на сведения, полученные им у первого заведующего ее следственным отделом Х.В.Пинеса, инженер Дельгаз, или, как чаще писали, Дельгас, родился 5(17) августа 1892 г. в Москве в семье обрусевшего англичанина — российского подданного, державшего мануфактурную торговлю в районе Красных ворот:

В 1910/11 г. В.В.Дельгас из-за участия в студенческом движении принужден был уехать в Англию, где пробыл свыше года… До войны[1785] и во время войны работал в представительстве Джона Сумнера в Москве.[1786] В 1917 г., во время керенщины, В.В.Дельгас был правым <э>с<е>ром. Был избираем по списку правых с<оциалистов>-р<еволюционер>ов (он, кажется, был избран и членом земства). Осенью 1918 г. В.В.Дельгас поступил в Центротекстиль, где заведовал отделом машин и машинных принадлежностей. В начале 1920 г. он перешел на службу в Комитет помощи раненым и увечным при ВЦИК. Отсюда должен был уйти в апреле 1920 г. по требованию ВЧК из-за дела Беляснико-ва (содействие полякам по переходу границы). Уйдя из Комитета, он перешел на службу к Уполномоченному <Совета труда и обороны> по Московско-Казанской железной дороге тов. Пинесу…[1787]

Далее Эйдук отмечал, что летом, занимаясь, по его поручению, ликвидацией пожаров на упомянутой дороге, Дельгаз «проявил большую энергию, распорядительность и работоспособность», показав «те же качества, хотя с меньшей инициативой», и в роли заместителя Пинеса. Во время работы по топливу в 1920–1921 гг. Дельгаз также «проявил себя как человек, стоящий всецело за советскую власть», а позже успешно работал в «чрезвычайной комиссии» Аванесова и «комиссии Дзержинского» по Донбассу.

Действительно, являясь членом «пятерки» при наркоме путей сообщения, Дельгаз объехал с Дзержинским всю Украину и на совещаниях, которые тот проводил с руководителями Южного округа путей сообщения в Харькове, Юго-Западных железных дорог в Одессе и т. д., неизменно выступал в роли «секретаря». В протоколе одного из таких совещаний, состоявшегося 3 июня 1921 г., значится: «от ВЧК — Дельгаз»[1788]. С мая он числился уполномоченным группы содействия Донбассу при специальном отделении президиума ВЧК, а позже состоял зампредседателя ее Трансбюро.[1789]

Неудивительно, что, вернувшись в столицу, беспартийный инженер, явно не без содействия Дзержинского, 29 июня был назначен особоуполномоченным Совета труда и обороны РСФСР по топливу по Центральному сектору сети железных дорог и Московскому узлу. Правда, Эйдук, характеризуя Дельгаза, указывал «на полное отсутствие у него пролетарского духа» и, посылая 13 октября справку об инженере секретарю Совнаркома Л.А.Фотиевой, не без раздражения добавлял: «Я о нем был всегда самого лучшего мнения, но его, случайно ко мне попавшее, письмо к американцам разочаровало. Кроме того, он как исполнитель, при наличии инструктора, хорош, а на большой самостоятельной работе пока навряд ли оправдает себя».[1790]

Интерес Ленина к Дельгазу возник из-за поданного им 3 октября прошения об отставке, мотивированной тем, что ему так и не выдали соответствующий мандат Совета труда и обороны, хотя он неоднократно обращался по данному вопросу в Главное управление по топливу ВСНХ. «Могу ли я работать успешно, не имея мандата? — сетовал Дельгаз. — Я не могу даже выехать на линию, и если до сего времени мне кое-что удавалось сделать, то только благодаря тому, что за два с половиной года работы на топливном фронте я приобрел достаточный авторитет, и мои требования исполняли, не спрашивая моих полномочий. Туда же, где я должен был бы показать свои полномочия (прифронтовая полоса), я не решался выезжать, не желая быть высланным и арестованным за самозванство».’[1791]

Ленин дал поручение Фотиевой собрать отзывы о Дельгазе, и, поскольку Дзержинский был в отпуске, она поговорила с председателем Верховного ревтрибунала Н.В.Крыленко, членом коллегии ВЧК и замнаркома рабоче-крестьянской инспекции В.А.Аванесовым и председателем МЧК С.А.Мессингом. В лаконичной передаче Фотиевой первый характеризовал Дельгаза «человеком дельным», второй — «дельным, расторопным, но для самостоятельной организации крупного дела не годящимся», а третий — «очень способным, дельным, при условии хорошего верного партийного помощника», и считал желательным привлечь его к «большой работе», — тем более, что он, мол, «очень честолюбив».[1792]

Но, докладывая Ленину, что «обвинения Дельгаза <по адресу> НКПС и ГУТ в недостаточно внимательном отношении к использованию Северной топливной магистрали для нужд Московского узла правильны», заместитель управделами Совета труда и обороны В.А.Смольянинов добавлял:

Что касается просьбы Дельгаза освободить его от должности особоуполномоченного СТО по Центральному сектору, то из Главтопа мне сообщили, что этот вопрос решен. Ждут только приезда заместителя. По мнению Аванесова и Главтопа, Дельгаз — человек деловой, при хорошем руководстве; при самостоятельной работе страдает пристрастием к писанию длинных бумаг и докладов.[1793]Но чем же так разочаровало Эйдука «случайно» попавшее в его руки письмо Дельгаза, которое не содержало к тому же, по признанию самого чекиста, «ничего политического»? Поскольку Эйдук состоял еще и «полномочным представителем Правительства РСФСР при всех заграничных организациях помощи голодающим, включая Американскую администрацию помощи», косвенный ответ на данный вопрос содержится в отчете о деятельности ее

в России, который составлен инженером Сиднеем Бруксом и опубликован в ноябре 1923 г. в “American Relief Administration Bulletin” под заголовком “Russian Railroads in the National Crisis”.[1794]

Описывая драматическую историю доставки американских продовольственных грузов в условиях катастрофического развала железнодорожного транспорта и острого дефицита вагонов в России, Брукс высказывал немало резких упреков по адресу бездеятельного чинуши Эйдука, «запретившего АРА непосредственные сношения с НКПС и не выполнившего в то же время ни одного из своих обещаний», что в полной мере относилось и к его клеврету Пинесу. А так как директор российского отделения АРА полковник Уильям Хаскелль пригрозил, что в случае продолжения «саботажа» приостановит доставку продовольствия на места, 12 апреля 1922 г. состоялось особое совещание, на котором РСФСР, помимо Эйдука, представляли зампредседателя Совнаркома Л.Б.Каменев и нарком путей сообщения Дзержинский со своим «помощником» Дельгазом.

Выслушав жалобы полковника, Каменев согласился с тем, чтобы все сношения между АРА и НКПС проходили впредь не через Эйдука, а напрямую — с Дзержинским или Дельгазом, который уже на следующий день разработал детальнейший план по удовлетворению нужд американцев. Эйдук был совершенно отстранен от решения транспортных вопросов, а Дельгаз, как вспоминал Брукс, «своим поведением и действиями немедленно завоевал доверие управляющих АРА», ибо, «когда он что-либо обещал, он это делал и никогда не обещал больше того, что можно было реально выполнить».[1795] Кстати, позже Дзержинский напишет: «По грузам АРА у меня был контрольный аппарат в лице Дельгаза…»[1796]

Поскольку Дзержинский абсолютно доверял своему беспартийному помощнику, уже 20 апреля Политбюро решило: «Назначить полномочным представителем правительства РСФСР при всех заграничных организациях пом<ощи> гол<одающим> т. Дельгаза».[1797]’ Но, увы, через неделю, 27 апреля, Политбюро отменило свое постановление[1798], а уплывшую было должность вернуло пьянице[1799], но партийцу и чекисту, Эйдуку, который продержался на ней еще полгода.

Впрочем, Дельгаз по-прежнему оставался ближайшим сотрудником Дзержинского[1800], о чем свидетельствует записка от 8 июня, адресованная в НКИД: «Прошу выдать командируемому мной в Эстонию инженеру для особых поручений при мне тов. В.В.Дельгазу паспорт в срочном порядке без соблюдения обычных формальностей. Наркомпуть и Пред<седатель> ГПУ Дзержинский». Согласно мандату от 9 июня «инженеру для особых поручений при Народном Комиссаре Путей Сообщения тов. Дельгазу» поручалось «выяснение и согласование с эстонским Министерством путей сообщения всех вопросов, связанных с успешным продвижением русских грузов по эстонской территории, а также и ознакомление с работой представителей НКПС и НКВТ по всем производившимся в Эстонии перевозкам семенных, продовольственных и помголовских грузов»[1801].

О степени доверия к Дельгазу свидетельствуют и другие ответственные поручения Дзержинского, который, например, 17 сентября возложил на инженера составление проекта постановления Совета труда и обороны об управлении морскими портами.[1802] Оставаясь «состоящим для особых поручений при наркоме путей сообщения», Дельгаз был введен также в совет «Первого российского акционерного транспортного общества» и назначен начальником отдела заграничных сношений НКПС. А в октябре Дзержинский командировал его в Ригу для переговоров «по вопросу об установлении прямого сообщения с Латвией и для обследования работы представителя НКПС в Латвии».[1803] Помимо этого Дельгаз участвовал в деятельности «международной паровозной комиссии»[1804]  и вместе с профессором Ю.ВЛомоносовым ездил в ноябре в Ревель «для разрешения вопросов, связанных с ремонтом паровозов»[1805].

Уже в феврале 1923 г. Дельгаз отправился в очередной заграничный вояж по маршруту: Берлин — Париж — Лондон — Брюссель — Амстердам — Стокгольм — Вена. Согласно мандату от 31 января, подписанному В.В.Фоминым от НКПС и М.М.Литвиновым от НКИД, инженеру Дельгазу поручалось завязать «сношения с международными и национальными учреждениями, ведающими научными и практическими вопросами транспорта во всех его видах, и, в частности, с Международным союзом железных дорог в Париже, Международной ассоциацией железных дорог в Брюсселе, Международной ассоциацией судоходных конгрессов в Лондоне, Международной ассоциацией шоссейных дорог, Международной ассоциацией искусственного холода, Международной ассоциацией спасения и предупреждения несчастий, Международным институтом статистики, Центральным союзом внутреннего судоходства Германии, высшими техническими училищами, научными обществами и так далее».[1806]

Дзержинский предоставил Дельгазу широчайшие полномочия, в том числе наделил его правом делать представления от имени НКПС или его управлений о вступлении в международные организации, вносить членские взносы, «входить в случае надобности персонально… в международные комиссии или бюро», вырабатывать проекты конвенций с международными и национальными учреждениями о совместной с ними научной и технической работе по линии транспорта. Всем правительственным органам РСФСР и их представителям за границей предписывалось оказание «инженеру В.В.Дельгазу всяческого содействия и покровительства при исполнении им возложенных на него поручений».

В июне Дзержинский вновь командировал Дельгаза в Европу, где он в качестве представителя НКПС участвовал в заседаниях комиссий Международного союза железных дорог в Праге и Вене и 13-м международном конгрессе по навигации в Лондоне. Там же Дельгаз вступил в тайные переговоры с небезызвестным миллионером А.И.Путиловым, который предложил «свои услуги» советскому правительству и просил «его секретных указаний о том, в каком направлении действовать дальше как по управлению заграничными отделениями Р<усско>-А<зиатского> б<анка>, так и В<осточно>-К<итайской> железной дорогой». В докладе от 30 июля. Дельгаз указывал, что им «было предложено Путилову прислать через Лондон, на имя наркомпуть тов. Дзержинского, его предложения, справки о финансовом положении банка, дороги…»[1807]

В сентябре Дзержинский снова послал Дельгаза за границу, поручив ему в качестве председателя делегации СССР «принять участие в заседаниях управляющего комитета и общего собрания Международного союза железных дорог» в Париже, причем наделил инженера правом «располагать тринадцатью голосами, предоставленными в союзе Комиссариату путей сообщения, и передоверять их как полностью, так и по частям другим членам делегации». [1808] Тогда же Дзержинский назначил Дельгаза «генеральным инспектором при наркоме путей сообщения по Бюро океанических путешествий»[1809], но параллельно, считая, что инженер «вполне сведущ» и «во всех топливных делах, так как был уполномоченным СТО», рекомендовал привлечь его для организации «контрольного и действенного» аппарата при комиссии по продовольственным перевозкам.[1810]

Уходя в 1924 г. из НКПС, Дзержинский забрал с собой и Дельгаза, которого определил в иностранный отдел ВСНХ, но мог ли предположить глава чекистского ведомства, что его верный помощник станет «изменником»! Впрочем, аналогичная метаморфоза произошла и еще с двумя ближайшими сотрудниками Дзержинского — бывшим управделами НКПС С.В.Дмитриевским и бывшим уполномоченным Совнаркома по железнодорожным заказам за границей, председателем Научно-технического комитета НКПС и руководителем его Тепловозного бюро Ю.В.Ломоносовым. Рискуя дискредитировать себя в глазах партийных соратников, но желая во что бы то ни стало удержать профессора в своем комиссариате, Дзержинский столь упорно защищал его от нападок рабоче-крестьянских инспекторов, что удивленный Ворошилов писал Сталину:

Я думаю, что Дзержинский совершенно напрасно задерживает у себя на службе Ломоносова. Партия не сможет понять всех тонкостей, которыми руководится т. Дзержинский при назначении Ломоносова. Слишком милый и хоро-ший товарищ Ф<еликс> Э<дмундович>, чтобы его подвергать разным разговорам нашей партийной обывательщины. Ломоносова я считаю недостойным доверия нашей партии. У нас хватит спецов и без таких «ультрадельцов». Ломоносова следует хоть на время изгнать с работы[1811].

Но Сталин не согласился с Ворошиловым и, поддержав Дзержинского, отозвался о Ломоносове определенно лестно:

Он — очень хороший техник, он составил план постройки тепловозов (вместо паровозов), имеющих <целью> произвести переворот во всем нашем транспорте; эти тепловозы строятся для пробы в Германии, осуществить этот план без Ломоносова не можем. Я думаю, что пока нет оснований для устранения Ломоносова от технической работы. [1812]

Обойтись без Дельгаза пока еще тоже не могли, и в сентябре 1924 г. его вновь командировали в Англию, где он, возможно, как и Дмитриевский в Берлине, выполнял некие секретные поручения Дзержинского под прикрытием должности сначала корреспондента лондонского отделения Нефтесин-диката[1813], а потом — управляющего делами при его главноуполномоченном. Но в июле 1926 г. Дзержинский скоропостижно умер от «паралича сердца», и Дельгаз, окончательно превратившийся к этому времени в Дельгаса (Del-gass), был переведен уполномоченным Нефтесиндиката в Нью-Йорк, где состоял также представителем НКПС и Всехимпрома ВСНХ, заведующим техническим бюро общества «Химстрой», директором экспортного управления и зампредседателя правления «Амторга».

Правда, уже в начале лета 1930 г. Дельгасу намекнули, что «было бы хорошо» вернуться в Москву, причем всего, по его словам, за относительно короткое время из «Амторга» «вычистили» более полутора сотен работников: только с мая по июль, по официальным данным, оттуда уволили 47 человек, а в августе наметили к увольнению еще до 20, при том, что на 1 мая в обществе числились 368 служащих.[1814] И уже 10 июня новый глава «Амторга» П.А.Богданов известил руководителя Всехимпрома М.П.Томского о том, что его представитель, Л.Г.Хвостовский, «начинает принимать связи и дела от Дельгаса и приступает к органической работе»[1815]. Впоследствии, поясняя мотивы своего невозвращенчества, Дельгас писал:

Бывшим членам разгромленных большевиками демократических и социалистических партий, существовавших до октябрьской революции, и ушедшим из этих партий после октябрьской революции, понятны мотивы, толкнувшие большинство из них после гражданской войны на совместную работу с советской властью. Одним из таких мотивов было желание помочь скорейшему оздоровлению растерзанной в гражданской войне и обессиленной голодом страны. Казалось, что чем скорее такое оздоровление наступит, чем скорее страна экономически возродится, тем скорее произойдет и эволюция власти и демократизация страны. Не только чувство патриотизма, возникшего во время иностранной интервенции, но и желание вывести страну из состояния нищеты, голода и порабощения было одним из основных мотивов.

Наши ожидания на эволюцию советской власти и на демократизацию страны не оправдались. Страна, едва оправившаяся от гражданской войны и едва начавшая восстанавливаться экономически, вовлекалась Сталиным в новые авантюры. Вместо раскрепощения задавленного военным коммунизмом свободного творчества и мысли — новое порабощение. Вместо установления нормальных взаимоотношений с остальным миром и укрепления экономических возможностей страны — растрачивание ее накопленных богатств на безумные затеи коммунизма всего мира. Не раскрепощение, а рабство во имя сумасшедших идей патологических трусов — сталинской клики!

Выход один — борьба со сталинским режимом, борьба всеми доступными средствами. Решение это назревало у меня уже давно. Уход Г.З.Беседовского и других, возникновение оппозиций Троцкого, появление правой оппозиции, анализ всего комплекса событий в Советском Союзе и, наконец, появление в Амторге так ярко выраженных представителей шкурнического разложения сталинского режима заставили меня окончательно решиться на открытое выступление.[1816]

Во всяком случае, 23 июля Дельгас объявил Богданову, что слагает с себя обязанности «вице-президента “Амторга”» и отказывается от какой-либо дальнейшей работы в советских учреждениях. «Сообщая о моем бесповоротном решении не возвращаться в СССР, — писал Дельгас, — я рекомендовал ему телеграфировать в Москву совет не расстреливать меня публично, так как в противном случае мое положение в Америке вынудило бы меня на публичное выступление против Амторга и против Союза, чего я в то время не предполагал делать вследствие вполне понятной реакции — утомления, желания вообще подальше уйти от советской действительности, отсутствия уверенности в полезности моих выступлений для общего дела». И, действительно, 4 августа Богданов телеграфировал московскому представителю «Амторга» Е.А.Эшбе:

Получил сегодня от Дельгаса письмо:

«Ввиду твердого и неизменного решения остаться в США и работать здесь в качестве инженера-консультанта по русским делам прошу Вас телеграфировать в Москву, чтобы меня публично не расстреливали».

Ряд его знакомых одновременно получили письма о разрыве знакомства с указанием, что думает работать в Сан-Франциско.

После долгих поисков установили вчера его адрес около Нью-Йорка. Обсудив дело, решили командировать для разговоров надежного человека, непосредственно не связанного с Богдановым, для выяснения по возможности причин оставления <службы>.

Отложите еще на неделю рассмотрение дела. Сообщите Уншлихту[1817] и Химпромбюро, чтобы перестали считать Дельгаса на службе у нас.[1818]

В «Амторге» больше всего боялись разоблачительных показаний Дельгаса перед комиссией палаты представителей по расследованию коммунистической деятельности в США (ее возглавлял конгрессмен Гамильтон Фиш). Но, хотя Дельгас, не желая, мол, подвергать свою жизнь опасности, уехал в соседний штат, благодаря перлюстрации его почтовой корреспонденции и привлечению частных детективов руководству «Амторга» удалось выяснить, где скрывается инженер. А так как из Москвы требовали во что бы то ни стало удержать его от невозвращенчества, Дельгаса посетил «ответственный представитель» Богданова с предложением «сделки»: возвращение на службу в обмен на разрешение остаться в США. Но Дельгас «категорически отказался встретиться с Богдановым и вообще вести какие-либо дальнейшие переговоры на эту тему»[1819]", вследствие чего уже 14 августа глава «Амторга» телеграфировал Микояну и Кисису:

Дельгас окончательно и обдуманно порвал с Союзом. Ведет хлопоты о вступлении в американское гражданство. Будет работать в фирме, снабжающей нас нефтеоборудованием. Живет в белогвардейском окружении. Ведем тщательную проработку прошлой его деятельности, очищаем Амторг от лиц, связанных с его работой. Считаю целесообразным отложить суд до опубликования и до окончания указанной проработки. Остались: 1) Дельгас Василий Васильевич, 38 лет, 2) жена, Татьяна Николаевна, 35 лет, 3) двое детей, Евгений, 15 лет, и Маргарита, 13 лет.[1820]

В другой шифровке тем же адресатам, от 25 августа, Богданов сообщал, что согласно показаниям двух лиц, говоривших с Дельгасом, «решение остаться в США созрело у него давно, но окончательным толчком явилось расследование нефтяных заказов[1821]   и одновременное приглашение Сулимова[1822] ехать на работу в Союз. Он понял, что его заманивают, чтобы арестовать, обвинив во взяточничестве». Богданов указывал, что, хотя Дельгас «настроен враждебно», в разговоре он подчеркивал, что если «Амторг» не будет ему мешать, то и с его стороны «нечего ждать каких-либо выступлений», так как он «никогда не станет на путь Беседовского»[1823].

Но бюро землячества и большинство членов правления «Амторга» были убеждены, что Дельгас «или же дал секретно свою информацию комиссии Фиша или будет использован в ее дальнейшей работе», ибо «белогвардейские группировки» добьются от него нужных показаний, а он «может сдедать, как старый работник, те или иные “разоблачения”». Поэтому желательно «дискредитировать его возможные выступления еще до заседания конгресса по докладу комиссии Фиша», ускорив проведение в Москве заочного суда над Дельгасом с немедленным опубликованием приговора. Но Богданов придерживался «особого» мнения, считая, что вынесение приговора до возобновления 26 сентября работы комиссии Фиша (с учетом вполне очевидной реакции американской прессы, которая «легко сумеет превратить Дельгаса в политического страдальца и заострит выпады в связи с этим против Союза»), «менее выгодно, чем возможное выступление Дельгаса и простое отрицание Амторгом возможных его лживых заявлений».

Докладывая 29 августа о возникших разногласиях, замнаркома торговли Хинчук обратился к секретарю ЦК Молотову:

Прошу разрешить вопрос о том, как следует нам поступить, т. е нужно ли согласиться с т. Богдановым, что приговор нашего суда должен последовать после окончания работы комиссии Фиша, или же мы должны стать на точку зрения бюро ячейки Амторга, которая, наоборот, предлагает немедленное опубликование решения суда. Тт. Коломойцев, Цукерман и Хвостовский, бывшие в Америке, придерживаются точки зрения Богданова.

Сам Хинчук считал, что, хотя Дельгас «официально не явился на допрос комиссии Фиша», но, скорее всего, дал ей показания, ибо, подчеркивал замнаркома:

Вообще я думаю, что всякий невозвращенец является нашим врагом, и никакие его уверения, что он не станет на путь Беседовского, нельзя считать искренними, а, наоборот, все невозвращенцы всегда становятся на путь Беседовского.[1824]

Ответом Хинчуку стало принятое 5 сентября, по его же докладу, секретное постановление Политбюро по вопросу «О деле Д.»:

Считать необходимым вынесение приговора суда по делу Д<ельгаса> немедленно и поручить комиссии в составе тт. Хлоплянкина[1825], Хинчука, Янсона, Стомонякова представить предложения о форме проведения этого решения. Созыв комиссии за тов. Хлоплянкиным.[1826]

Вторично рассмотрев вопрос 10 сентября, Политбюро решило:

а) Считать необходимым опубликование приговора немедленно после его вынесения, но не позже 13 сентября.

б) Поручить комиссии предварительно проредактировать обвинительное заключение и проект приговора.[1827]

Два дня спустя, 12 сентября, Верховный суд СССР по уголовно-судебной коллегии под председательством Н.Н.Овсянникова рассмотрел в «открытом» заседании «дело № 96 по обвинению инженера техбюро Всехимпрома в Нью-Йорке Дельгаса Василия Васильевича, 38 лет, уроженца г. Москвы, гражданина СССР, в преступлении, предусмотренном п. 1 постановления Президиума ЦИК Союза ССР от 21 ноября 1929 г.». В вынесенном приговоре указывалось, что 4 августа 1930 г. «гр. Дельгас, установив к этому времени тесные личные связи с американскими фирмами, торгующими с СССР, в письменной форме заявил о своем отказе работать в советских учреждениях и о твердом и неизменном решении остаться в Соединенных Штатах». Но, «отчетливо сознавая преступность своих действий, гр. Дельгас закончил заявление просьбой телеграфировать в Москву, чтобы его “публично не расстреливали”, и после указанного заявления в СССР не возвращался». На основании изложенного суд объявил Дельгаса «вне закона», признав его «виновным в измене Союзу ССР и в перебежке в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства».[1828]

Но, как и предупреждал Дельгас, опубликование «расстрельного» приговора, о котором он узнал из газет, подвигло его «на открытое выступление против сталинского режима». В интервью прессе инженер заявил, что ушел с государственной службы из-за «вымогательской политики» руководителя «Амторга» Богданова, который, являясь-де «страстным защитником» линии на прекращение советских закупок в Соединенных Штатах с целью понуждения их к официальному признанию СССР, рассчитывает, что экономическая депрессия сделает американцев более покладистыми, вынудив их на предоставление лучших условий кредитования. Поскольку, мол, Дельгас высказывал свое несогласие с «шантажистской» политикой, отказывался от дачи «ложных» показаний в комиссии Фиша и не мог сработаться с новыми работниками «Амторга», которые «не знают ни дела, ни языка», он подал в отставку.[1829]

Став невозвращенцем, Дельгас — в компании с уволенным из «Амторга» служащим его нефтяного отдела, членом президиума Русской ассоциации инженеров в Америке, Н.Х.Антоновым, также отказавшимся ехать в СССР, — учредил и зарегистрировал консультационную фирму “Amrusco” (“American-Russian Trade and Engineering Consultants”), которая разместилась в только что построенном небоскребе компании «Крайслер» (на восточной части Манхэттена) и в которой нашли работу еще несколько бывших советских инженеров. “Amrusco”, по данным ОГПУ, предлагало свои услуги по снабжению клиентов всякого сорта «конфиденциальной» информацией «о советских делах вообще и о делах и положении Амторга в частности», и по консультированию относительно того, «какие заказы имеются в портфеле Амторга, какие цены надо запрашивать, какие кредитные условия надо давать и т. д.».[1830]

Дельгас, жаловался Богданов в Москву еще 25 августа, «открывает в Нью-Йорке контору для содействия американским фирмам в работе с Амторгом» и «приступил уже к конкуренции с нами, рекомендуя фирмам не давать объявлений в наш справочник, передавая таковые ему». В ответ «решили: 1) поставить его контору на черную доску, известив все торгпредства, 2) известить фирмы, что мы не работаем с его конторой, 3) уволить лиц, бывших непосредственно связанными с Дельгасом по Амторгу, 4) продолжить углубленную проверку и чистку аппарата Амторга».[1831]

А 27 сентября инженер выступил перед комиссией Фиша, заявив, что советские агенты занимаются в США не только коммунистической пропагандой, но и военным шпионажем.[1832] Позже в справке ОГПУ о Дельгасе ядовито отмечалось, что показания в комиссии Фиша стали «прекрасным средством» для получения им визы на жительство в США и возможность «стать патентованным советником и консультантом у неразборчивых и падких на сенсацию чиновников, газетных репортеров и всякого рода антисоветских организаций».[1833]

* * *

Еще раньше комиссией Фиша был подвергнут допросу некий Михаил Гендлер, которого эмигрантская пресса тоже именовала «чекистом» и «невозвращенцем». Невысокого роста, седой, производивший, как описывали его газеты, впечатление довольно интеллигентного человека, он говорил тихо, очевидно, сильно волнуясь. Гендлер показал, что служил в Красной Армии, но в 1920 г. «перешел в Чека» и, работая по линии Иностранного отдела в качестве связника-курьера между Москвой и Софией, был командирован в  Албанию и назначен резидентом на Балканах, хотя деятельность его распространялась также на Египет, Сирию и Палестину.[1834] В письме, адресованном Беседовскому, выдержки из которого появились в журнале «Борьба» без указания фамилии автора — «бывшего крупного работника Коминтерна», Гендлер вспоминал:

В Албании я был два раза и вел там работу с правительственной группой, так называемой «кликой десяти», во главе которой стоял нынешний король Ахмед Зогу и находящийся теперь в изгнании Шевкет Корча. С этой группой я был в контакте два года и пользовался у них неограниченным доверием (имел мандат на все границы Албании, а в 22 году один из этих «десяти», по моему настоянию, был назначен послом в Болгарию и Турцию с резиденцией г в Софии)…

В 22 году, по требованию Сталина, Трилиссер дал распоряжение привезти в Москву албанскую делегацию, и мне пришлось с этой делегацией проездом быть в Вене у Инкова[1835]…

Я решил распрощаться с политической работой после того, как увидел, что единственной целью Москвы является бессмысленная провокация. Меня отправили на юг подлечиться, а в это время они спровоцировали Албанию, и пролилось много албанской крови. Македонцев они также провоцировали, и один из македонских делегатов, доктор Атанасов, при отъезде из Москвы сказал мне, что смотрит на всех советских главарей как на авантюристов, а не революционеров. После всех этих провокаций и авантюр я искал пути как бы вырваться из этой грязи, и, когда я в 24 году опять был назначен на работу в Турцию, я выехал вместо Турции на остров Кубу и порвал навсегда с кремлевской бандой…[1836]

Покинув СССР, если верить показаниям в комиссии Фиша, в середине декабря 1925 г. (?), Гендлер нелегально, через Кубу, перебрался в США, решив, что это — «самое безопасное место», где он сможет, наконец, «порвать связь с Чекой» и «жить спокойно». Будучи по социальному положению «простым рабочим», Гендлер занялся в Нью-Йорке «выделкой шляп», но грозился, что опубликует свои «Воспоминания бывшего сотрудника ИНО ОГПУ»: анонсированная в журнале Беседовского, книга, похоже, так и не увидела свет.[1837]На страницах «Борьбы» появилась лишь короткая заметка Гендлера — «Американские рабочие против Сталина».[1838]

* * *

На разоблачения невозвращенцев из США редакция «Борьбы» откликнулась письмом «Новым друзьям», в которой, посылая «свой особый привет товарищу Дельгасу», наносящему «удары сталинскому режиму перед лицом американской демократии», выражала твердую уверенность, что он продолжит свою работу, «несмотря на яростные нападки заграничных агентов ГПУ, работающих под флагом реставраторского монархизма на гостеприимных страницах “Возрождения”».[1839] Беседовский имел в виду утверждения названной газеты о том, что Дельгас «якшался» с «главным чекистом» Дзержинским, значился в «сотрудниках ВЧК» и якобы «предал семью своей жены, уроженки Прибалтики, отец и мать которой были расстреляны по его доносу».[1840]

Уже в декабре «Борьба» опубликовала «Декларацию В.В.Дельгаса» и его же «Протест против террора», разосланный, как поясняла редакция, «целому ряду крупных американских деятелей» и подписанный автором с указанием всех своих регалий — «пожизненный член международной ассоциации морских конгрессов, пожизненный член французского общества поощрения наук, пожизненный член французского общества воздушных сообщений, член американского химического общества, член американского электротехнического общества».[1841]

Напоминая о произошедшем в СССР бессудном расстреле 48 специалистов, работавших в области продовольственного снабжения, за якобы саботаж и вредительство, Дельгас призывал американскую общественность возвысить свой голос во имя спасения новых жертв сталинского террора — видных представителей интеллигенции во главе с директором Всесоюзного теплотехнического института профессором Л.К.Рамзиным, которым тоже грозит смертная казнь. Убеждая не верить в признания арестованных, выбитые у них на Лубянке, ибо в руках ОГПУ каждый человек «подпишет что угодно», Дельгас объяснял американцам суть очередного судебного фарса, готовящегося «палачом Крыленко»:

Правда заключается в том, что Сталин осознал, что пятилетний план не может быть выполнен, что народонаселение помирает с голоду и что раскол в партии зашел чрезвычайно далеко. Они едва могут оплачивать свои иностранные обязательства, не говоря уже о возможности размещения новых заказов на машины, необходимые для выполнения плана. Отсюда необходимость отвлечь внимание масс от действительных причин провала пятилетки. Для того, чтобы найти оправдания для провала пятилетки и уменьшения ее темпов, Сталин придумал большой процесс инженеров и профессоров, пристегнув к ним и иностранные круги. Это даст ему возможность втереть очки массам, что ответственность за провал пятилетки лежит не на правительстве, а на заговорщиках и их помощниках. Связывая с этим заговором правое крыло коммунистической партии, он пытается в то же самое время консолидировать шатающиеся круги партии, которые не успели еще отколоться от него.

Надеясь, что международная общественность сможет предотвратить казнь арестованных, ибо независимо от того, «виноваты или нет обвиняемые, — в руках сталинских палачей они правосудия не получат», Дельгас взывал к американцам:

Во имя гуманности, я обращаюсь к Вам с просьбой — и я не сомневаюсь, что весь русский народ в России или за границей присоединится ко мне, — вмешаться в это дело и попытаться спасти тех, которые, для его собственного спасения, обречены Сталиным на гибель. Даже, если судьба обвиняемых Вас не трогает, Вы должны вмешаться, чтобы не дать возможности Вашим друзьям — советскому правительству совершить новое преступление. Я не сомневаюсь, что Ваше вмешательство может спасти жизнь осужденных.

В последующие несколько лет Дельгас неоднократно выступал с публичными речами по «русскому вопросу» и, например, в докладе, прочитанном им 28 ноября 1931 г. на собрании «Лиги борьбы с коммунизмом», называл фамилии советских «шпионов», прибывших в США по фальшивым паспортам или под маской инженеров, экономистов и прочих «спецов». Известно, что после второй мировой войны Дельгас служил в компании “E.B.Badger&Sons Со.” в городе Питман штата Нью-Джерси и скончался в июле 1947 г.; его жена, Татьяна Николаевна, пережила мужа на 42 года…

4. Сотрудник Сталина

После «американской» истории с инженером Дельгасом внимание газет переключилась на очередного партийца-невозвращенца, которым стал уполномоченный общества «Сельхозимпорт» в Латвии, большевик с 1917 г., Владимир Иванович Азаров, в прошлом — член ВЦИК, делегат пяти Всероссийских съездов Советов, лично известный Сталину по службе под его началом в ведомствах госконтроля и рабоче-крестьянской инспекции.

Азаров родился 15 июля 1888 г. в селе Мошевое Климовичского уезда Гомельской губернии в богатой крестьянской семье и до войны трудился волостным писарем и сельским учителем, какое-то время учился в Новороссийском университете. Мобилизованный в армию, он, если верить злому языку знавшей его в ту пору коммунистки О.М.Давыдовой, в 1915 г. «при помощи брата Николая, чиновника окружного интендантства, был зачислен сначала в писари, а затем — в зауряд-чиновники, и получил в заведование гурт скота». Служба его проходила в Мозыре, где, являясь «правой рукой какого-то полковника, заведовавшего целой группой гуртов», Азаров «производил закупки фуража, широко жил», а, когда приехала ревизия, в первую же ночь, мол, «шкаф с документами и деньгами благополучно сгорел, причем дом остался невредим».[1842]

Избежав суда, как уверяли злопыхатели, только благодаря свержению монархии, Азаров быстро сделал революционную «карьеру»: к моменту большевистского переворота он состоял председателем совета крестьянских депутатов Мозырского уезда Минской губернии и членом Военно-революционного комитета Западной области. В ноябре 1917 г. на Чрезвычайном Всероссийском съезде советов крестьянских депутатов беспартийный Азаров был избран членом их временного Исполкома, в составе которого вошел в объединенный ВЦИК. Представляя Минскую губернию на проходившем с 26 ноября по 10 декабря 2-м Всероссийском съезде крестьянских совдепов, Азаров снова прошел в Исполком и ВЦИК 2-го созыва.[1843]

Но председатель Совнаркома Западной области и Минского совета К.И.Ландер, назначенный в мае 1918 г. наркомом госконтроля РСФСР, переманил Азарова к себе, и позже тот вспоминал:

В Народный комиссариат государственного контроля, после настойчивых приглашений тов. Ландера, перешел я из военного ведомства, которое приказом за № 922 («Известия Наркомвоена» № 119) выразило мне благодарность за службу. В Народном комиссариате государственного контроля я проделал огромную работу, правильно поставил и организовал контроль Южного, Украинского, Кавказско-Каспийского и Западного фронтов и Западного военного округа. До моего появления на этих фронтах не было никакого представления о контроле. Тов. Мехоношин от имени Реввоенсовета Южфронта выразил мне благодарность, а тов. Ландер рекомендовал меня в Наркомгоскон Украины[1844].

Но 24 апреля 1919 г. Азаров, служивший тогда главным полевым контролером Западного фронта, отстранил от должности контролера Белорусско-Литовской армии К.Мейера: не испросив его разрешения и не передав никому своих обязанностей, тот уехал на неделю в Москву.[1845] А поскольку нарушитель дисциплины приходился шурином самому Ландеру (вынужденно уступившему в конце марта свой пост Сталину и назначенному замнаркома), гот в отместку, без объяснений, как жаловался Азаров, только «по словам и слезам» сестры потерпевшего, сместил «за самовольные действия» и обидчика своего родственника — главного фронтового контролера.

Мейер указывал, что познакомился с Азаровым еще в ноябре 1918 г., когда служил с ним в полевом контроле Южного фронта, и «первое впечатление он произвел в высшей степени благоприятное благодаря энергии, с которой производил формирование контроля, обеспечивая его всем необходимым». С января 1919 г. оба служили в полевом контроле Западного фронта в Смоленске, где Азаров держался «очень самостоятельно и прямо терроризировал местные власти своим мандатом», тем более, что являлся также ревизором Совета рабочей и крестьянской обороны по Западной области. Но в апреле между сослуживцами возникли «крупные недоразумения», о которых Мейер писал:

Ко мне лично т. Азаров относился в высшей степени предупредительно в то время, как наркомом госконтроля был т. Ландер (мой родственник). Со сменой же его отношение резко изменилось, и конфликт вышел из-за его желания обязательно всучить мне в должности секретаря контроля свою жену Марию Ильевну Одлин, которую я отказался принять и которую он все-таки приказом назначил, предложив мне перевод на Южный фронт. В результате совместной работы с т. Одлин я объявил ей в приказе выговор за постоянные доклады без моего ведома своему мужу, то есть т. Азарову, который заставлял делать так, как угодно было его жене, после чего получил предписание в 24 часа сдать должность инспектору Бахтеярову, быв. товарищу прокурора, в то время, как в контроле армии были старшие инспектора, почему я счел нужным запросить его, указав на несоответствие Бахтеярова этому назначению, на что получил ответ — резолюцию на моем рапорте об аресте меня за неисполнение «боевого приказа».[1846]

Мейер пожаловался Ландеру, который послал в Смоленск «ревизионную» комиссию, и фронтового контролера отстранили от должности. Но после этого, сетовал Азаров в письме Ленину, от 21 июня, «началась инкриминация мне различных гадостей — не по государственному контролю, не за время революции, а…за время моей борьбы с интендантством в период империалистической войны»:

Обвинение предъявлено мне в форме бывшего интендантского и выкопано из интендантской пыли вынырнувшими услужливыми слугами николаевской школы. Когда в марте 1919 г. был дан этот аноним тов. Ландеру, последний никакого внимания на него не обратил, назвав интригой интендантов; мной же было возбуждено дело в ВЧК за клевету. Теперь тов. Ландер сердит за шурина и не брезгует средствами…

Тов. Сталин, получив телеграфное обвинение от Ландера о «якобы растраченных мной во время империалистической войны казенных деньгах», сказал, что мало возводить обвинение — нужно его доказать, и ввиду голословности обвинения назначил меня на Кавказско-Каспийский фронт. Товарищ же Аванесов[1847] иначе смотрит на дело: отстранил меня от должности с преданием суду.

Но обвинение по контролю мне не предъявлено; никаких предварительных расследований по контролю не сделано и до сих пор меня никто не допросил и даже внимательно никто, кроме тов. Сталина, не выслушал. Отстранен же я от должности только потому, что этого хочет тов. Ландер.

Указывая, что уже почти два месяца «контроль Западного фронта и округа не имеет партийного руководителя», Азаров подчеркивал, что добивается только справедливости и его письмо «не надо понимать, как крик труса перед судом», которого он не боится.[1848] «Владимир Ильич просит Вас расследовать это дело», — обратился в тот же день ленинский секретарь Горбунов к секретарю ЦК Крестинскому, которому уже 3 июля Азаров напоминает: Многоуважаемый товарищ Крестинский.

В связи с порученным Вам делом командирую нарочного для получения от Вас справки о разрешении его.

Одновременно пользуюсь случаем просить Вас не отказать в любезности прислать мне разрешение Владимира Ильича на переход членом коллегии Украинского Наркомгоскона, куда телеграфно приглашает меня тов. Скрыпник.[1849]

Рассмотрев 14 июля «обращение т. Азарова, адресованное Владимиру Ильичу, по поводу конфликта с Ландером», Оргбюро ЦК передало его в «комиссию для разбора склочных дел»[1850] под председательством наркома юстиции РСФСР Д.И.Курского, но заключение ее, от 15 августа, гласило: Личным опросом тов. Ландера установлено, что тов. Азаров отстранен был от должности Главконтрзапфронта не за «самовольные действия», выразившиеся в отстранении от должности и аресте контролера Мейера, а лишь вследствие того, что к т. Ландеру поступили из военного ведомства сведения о причастности Азарова, служившего еще в царской армии интендантом, к делу, расследование которого ведется в настоящее время Следственной комиссией при Верховном Революционном Трибунале.

Туда же, по словам Ландера, направлены были им и другие, полученные им из нескольких источников, материалы по обвинению Азарова уже в период службы его в Наркомате Государственного Контроля: 1) в освобождении им некоторых лиц от уплаты чрезвычайного налога, 2) в облегчении получения ценностей из сейфов и 3) в сокрытии автомобильного имущества (частей автомобиля, камер, покрышек и смеси), найденных зарытыми в землю неподалеку от дачи Азарова.

Самым тяжким из выдвигаемых против Азарова обвинений Ландер считает злоупотребление мандатом от Совета обороны Республики за подписью тов. Ленина. По утверждению т. Ландера, Азаров — коммунист лишь с лета прошлого года и в царской армии служил в интендантстве как специалист-гуртовщик. Указание Азарова на то, что тов. Ландер мстит ему за удаление и арест шурина, не соответствует действительности, так как Мейер, по заявлению Ландера, отлучился с места службы не самовольно, а по его, народного комиссара государственного контроля Ландера, вызову.

Ввиду изложенного Комиссия полагает, что при наличии всех указанных выше обстоятельств отстранение Азарова от должности следует признать вполне правильным.[1851]

Но, хотя, вернувшись 20 августа к «делу тов. Азарова», Оргбюро ЦК утвердило постановление комиссии Курского[1852], уже 5 сентября Малый Совнарком обвинил Ландера в «излишней доверчивости и податливости к ведомственным дрязгам и слухам, иногда исходящим от людей, не заслуживающих доверия», а также в «отсутствии организаторских способностей и такта», посчитав дальнейшее пребывание его на посту замнаркома «невозможным».[1853]

Что же касается Азарова, то он был реабилитирован и в дальнейшем служил начальником рабоче-крестьянской инспекции[1854] Харьковского и, с февраля 1921 г., Орловского военных округов. Но в апреле того же года губернский комитет партии, деятельность которого Азаров ревизовал по поручению Крестинского, инкриминировал проверяющему «нетактичные поступки, порочащие звание члена РКП», и возбудил ходатайство перед Москвой об освобождении его от занимаемой должности. Сталин ответил, что «Азаров уже отозван»[1855] и назначил его…управляющим сельскохозяйственной инспекцией в своем наркомате[1856].

В НК РКИ Азаров снова встретил служившего там Мейера, которому весной предложил выдвижение общего списка кандидатов в партбюро в связи с его перевыборами. «Я, — пояснял Мейер, — как уполномоченный бюро ячейки по военно-морской инспекции, мог оказать влияние на выборы голосами 16 товарищей, бывших в инспекции». Но список их не прошел, после чего Азаров, который вообще, если верить Мейеру, партийной жизнью «интересовался не сильно и на эти темы разговоры никогда не вел», «вновь отстранился» от ячейки, очень редко посещал ее собрания, а заседания партбюро вообще игнорировал.[1857]

Хотя 7 июня 1921 г. Оргбюро ЦК удовлетворило «просьбу т. Азарова об откомандировании его из НК РКИ для работы в Красной Армии», на военную работу он так и не вернулся. Мобилизованный для проведения кампании по сбору продналога, Азаров был направлен в распоряжение Наркомата земледелия РСФСР, а уже в начале сентября обратился к Ленину с очередным письмом. Ссылаясь на голод в Поволжье и отмечая, что «вследствие своей темноты вообще, а агрономической — в особенности», российские землепашцы «отстали в деле сельского хозяйства на 150 лет», Азаров резко критиковал бездействие Наркомзема, который ничего не сделал для изменения устаревших и убыточных для государства методов землепользования, увеличения в совхозах производительности труда.

Указывая, что работа комиссариата несколько «оживилась при т. Осинском, но теперь совершенно идет к полному развалу», Азаров объяснял это «прежде всего полным отсутствием в коллегии НКЗ опытных работников», особенно возмущаясь деятельностью Главного управления коннозаводства и коневодства (Гукона). Последним, жаловался Азаров, «вместо экспедиции в Киркрае по закупке лошадей создано сыскное отделение по ловле спекулянтов-барышников, полная бесхозяйственность, сумбур и хаос, а в результате: вместо лошадей — огромное количество арестованных, вместо сена — кипа дел и следственных материалов в ВЧК и НК РКИ». Подчеркивая, что это — лишь один из многих эпизодов «советской разбазаренной хозяйственности», Азаров убеждал Ленина в необходимости срочных мер по улучшению аппарата, что, подчеркивал он, «возможно только при немедленной смене теперешнего главы НКЗ»[1858].

Ознакомившись 4 сентября с посланием Азарова, Ленин написал секретарю: «т. Горбунов! Наведите секретно справки, кто этот Азаров (стаж, curr<iculum>vitae[1859] и пр.) и скажите мне. Никому пока не показывайте». Правда, выполнить задание Ленина оказалось непросто: из ВЦИК ответили, что анкеты Азарова не сохранились, а двое опрошенных членов партбюро НК РКИ, отзываясь о сослуживце определенно враждебно («общее мнение комячейки — человек ловкий, любит хорошо пожить, но все это он делает без следов»), на самом деле, мало что о нем знали и утверждали, например, будто в 1919 г. он сидел в Бутырской тюрьме «за какое-то грязное дело». Ленин был неудовлетворен такой информацией и пометил: «Надо узнать и точно»[1860], после чего выяснилось, что в списках заключенных Бутырской и прочих тюрем Азаров никогда не значится, а в списках лиц, судившихся московским ревтрибуналом, такая фамилия действительно есть, но — «имя другое (Александр и Николай)»[1861].

Вслед за этим были опрошены еще несколько лиц, знавших Азарова, включая и его недруга Мейера. Работавший в то время заместителем управляющего инспекцией охраны труда в НК РКИ, он не забыл старые обиды и, добавив свою «ложку дегтя», заявил, что Азаров — «умный энергичный человек», но «совершенно недисциплинированный член партии, вдобавок мало ею интересующийся», «жаждущий власти и влияния, не стесняющийся средствами к их достижению». Кроме того, Азаров женат на «помещице, кажется, Горецкого уезда, которую всячески защищал, о чем была заметка в уездной газете с указанием на недопустимое с его стороны поведение, на что он написал резкий ответ, обещая привлечь <редакцию> к ответственности за оскорбление в его лице советской власти». Не лучше, мол, и старший брат Азарова, Николай, который служил в 1919 г. начальником снабжения в губернском военном комиссариате и обвинялся в «крупных упущениях и непорядках», но «сохранил за собой как дачу, так и принадлежащую жене его, бывшей владелице лучшего кинематографа в Смоленске, землю».[1862]

Еще одно «показание» против Азарова дал инструктор организационного отдела ЦК И.Я.Блюман, который припоминал, что в 1919 г., редактируя газету Могилевского губисполкома, напечатал корреспонденцию из Чериковского уезда, в которой рассказывалось, как некий Азаров, «кулак, имевший большое хозяйство, ловко превратился в бедняка, дабы избегнуть продразверстки и конфискаций». После этого в редакцию явился высокий худой бритый мужчина, оказавшийся сыном упомянутого «кулака», который, угрожая своим мандатом, потребовал опубликовать в газете опровержение, в чем ему, конечно, отказали.[1863]

Неудивительно, что в представленном Ленину «Заключении о тов. Азарове Владимире Ивановиче на основании сведений и отзывов, полученных от лиц, его знавших, и сослуживцев», от 22 сентября 1921 г., указывалось, что, хотя тот «ни в одной тюрьме не содержался, к суду никогда не привлекался и дела о нем нет ни в одном из московских трибуналов», но это — «сын кулака или мелкого помещика», бывший волостной писарь, вполне разделявший до революции взгляды эксплуататорских классов, который «коммунистом может быть, только занимая высокий пост», и «работа у станка, без перспектив достижения власти, вылечила бы его от коммунизма».[1864]

По поручению Ленина все материалы об Азарове были переправлены 24 сентября в комиссию по чистке партии при МК РКП(б) с просьбой уведомить Совнарком о ее решении.[1865] Видимо, Ленин не знал, что Орловская губернская контрольная комиссия уже исключила Азарова из партии, с чем он, конечно, не согласился. Рассмотрев 13 октября его апелляцию, ЦКК не нашла достаточных оснований для исключения Азарова из РКП(б) и предложила Орловской контрольной комиссии прислать в Москву своего представителя.[1866] Уже 3 ноября, заслушав объяснения и доводы обеих сторон, ЦКК подтвердила свое предыдущее решение, то есть «не нашла данных к исключению т. Азарова», но, имея в виду, что в его работе «сказывается нетактичность, связанная с недостаточной партийной выдержкой (партстажем)», рекомендовала Оргбюро ЦК «снять т. Азарова на год с административной работы с направлением на партийную».[1867]

А две недели спустя, 17 ноября, на квартире Азарова, находившегося тогда в командировке в Смоленске, был произведен обыск в рамках следствия по делу, упоминавшемуся им в письме Ленину, «об экспедиции по закупке лошадей в Киркрае». Вернувшись 25 ноября в Москву, оскорбленный Азаров сам напросился на допрос и в течение следующих двух суток беседовал с начальником 12-го отделения Экономического управлению ВЧК Устюжанином. Хотя подследственный категорически отрицал якобы подтверждаемые свидетелями факты «получения им продуктов в виде подарков за служебные действия» и «переговоры о неофициальных хлопотах по получению денег для экспедиции Наркомзема», Устюжанин приказал «задержать Азарова под стражей до выяснения его виновности во взятках путем очных ставок».[1868] Но в тот же день, 27 ноября, арестованный подал заявление на имя Уншлихта, исполнявшего тогда обязанности председателя ВЧК, которому, в частности, писал:

Заключение мое под стражу нахожу не только морально, но и строго юридически недопустимым фактом. В течение двух последних месяцев прохожу курс лечения (и строгой диеты) катара легких и желудка. Последние четыре года напряженнейшей работы на революционном фронте подорвали мое здоровье. Режим тюремного заключения отзовется совершенно пагубно на моем здоровье. На основании изложенного, и не чувствуя за собой решительно никакой вины, с 27-го же ноября (с утра) объявляю голодовку и категорически требую или предъявить мне обвинение в конкретном преступлении или освободить немедленно, предпочитая — не во имя каприза, а только <ради> справедливости — избрать для себя этот путь. Кроме того, вижу в своем аресте определенное стремление Экономического управления ВЧК дискредитировать авторитет НК РКИ явочным порядком.

Копию этого заявления прошу переслать тов. Сталину и в ЦК РКП тов. Молотову, в делах которого в связи с последней моей мобилизацией имеются лучшие обо мне отзывы…

Член РКП, б. член Всероссийского ЦИК 2-го и 3-го созывов, б. член последней партконференции с решающим голосом, делегат 2, 3, 4, 5 и 6 съездов Советов с решающим голосом, б. управляющий Сельскохозяйственной инспекцией НК РКИ и докладчик Совнаркома и СТО по вопросам сельского хозяйства, В.Азаров[1869].

Как вспоминал отец арестованного, «посадили его для очных ставок, которые были в его пользу», и 29 ноября Азаров прекратил голодовку, а через неделю был освобожден. Свою роль сыграло, видимо, заступничество Сталина и Молотова, которым чекисты переслали 5 декабря копии заявления Азарова и протокола его очной ставки с заместителем начальника Гуко-на И.Ф.Францем, а также — «поручительство» членов коллегии НК РКИ М.К.Ветошкина и Ю.И.Денисова. Но, увы, это было только началом последующих злоключений Азарова, о которых поведал его 70-летний отец, Иван Азарович, в письме от 23 марта 1922 г., адресованном «председателю Политбюро ЦК РКП», копии — Сталину и председателю ВЦИК М.И.Калинину:

Многоуважаемый товарищ!

<Пишу> от имени семидесяти моих племянников (не считая их жен, детей и родителей), только что вернувшихся с революционных постов, где они защищали с винтовкой в руках завоевания Октябрьской революции, а теперь принявшихся с сохой в руках воевать против наступающего голода. Социальное мое положение — 4 16 десятины земли, соха, коса, пила и топор. Отец мой был несменяемо тридцать лет волостным старшиной села Мошевое Климовичско-го уезда Могилевской губернии, а ныне там мой племянник третий год — председатель исполкома. Чувство глубокой скорби за несправедливое отношение некоторых работников ВЧК к моему сыну привело нас к Вам в форме настоящего обращения.

Сын мой, Владимир, с первого дня Февральской революции отдал себя целиком на служение идеям, Вами возвещенным, но официально вступил в партию 5 октября. Во время же керенщины он был, как про него писали во «Всероссийских Известиях Советов Крестьянских Депутатов» правые эсеры, «беспартийный большевик». Крестьян Полесья, пережив все нападки меньшевиков и эсеров, он вывел прямо к власти Советов и с этими резолюциями выступил на 2-м Всероссийском съезде крестьянских депутатов и после своего выступления повел крестьян в Смольный. Товарищи Владимир Иванович Невский, Крестинский могут подтвердить это, а также и ту любовь, которую Свердлов Яков Михайлович питал к нему.

Вот его стаж: председатель шести съездов крестьянских депутатов Мозырского уезда, член Минского октябрьского революционного комитета, член Всероссийского 2-го и 3-го ВЦИК, депутат с решающим голосом шести Всероссийских съездов Советов, член с решающим голосом двух последних партийных конференций. По распоряжению т. Крестинского производил ревизию Орловского губкома. В НК РКИ занимал в течение трех лет самые ответственные должности, и бывший нарком РКИ тов. Ландер рекомендовал его в Наркомат РКИ Украины (телегр<аммы> №№ 64 и 65), но сын мой отказался. Последняя его должность — управляющий сельскохозяйственной инспекцией НК РКИ. В июне он был мобилизован в счет «500» и отправлен в НКЗ, где по болезни получил отпуск для лечения.

На первый день Рождества он был опять арестован при ужасной обстановке, как будто мой сын был злостный преступник. С утра — разведка, окружение, а вечером — колоссальный безрезультатный обыск и арест моего сына. Это при наличности стажа моего сына. Стажа второго сына — Александра, поручительства членов Коллегии тт. Ветошкина и Денисова в том, что Владимир едет ко мне лечиться и по первому зову ВЧК явится. Не добившись от сына ничего, ВЧК разлучила мать с грудным ребенком, арестовавши его жену, а мою хозяйку хутора.

Арест жены и непонятное поведение т. Устюжанина подломили окончательно его здоровье. После голодовки, семидневной, с ним был сильный припадок, после чего наступила сонная болезнь, вот уже два месяца продолжающаяся при невменяемом состоянии, и в настоящее время он находится накануне смерти. Светило науки профессор Ганнушкин, врачи ВЧК, Бутырской больницы и Пречистенской психиатрической тюремной лечебницы в двух комиссиях констатировали у него тяжелую форму и постановили передать его для лечения в Клинику, но он доныне лежит в Пречистенской тюремной лечебнице, где нет! абсолютно за ним никакого ухода, медикаментов и лечения.

Дело экспедиции НКЗ передано в трибунал, но по недоразумению против него создалось чудовищное и нелепое дело — служба его в Петроградском охранном отделении. Это уже совершенная несправедливость, ибо сын мой до 17 года ни в Петрограде, ни в Москве не был, а теперь… оказывается, что есть еще Азаровы и не только в Могилевской губернии. Но предел же должен быть когда-нибудь всему. Поэтому умоляю вас немедленно сделать распоряжение о переводе сына моего в Клинику и освобождении моей невестки из Бутырской тюрьмы и предложить ВЧК: 1) доказать, служил ли мой сын в охранке, 2) <объяснить,> почему в ВЧК, не доказав виновности сына в порядке следственном, дискредитировали его перед его поручителями тт. Ветошкиным и Денисовым и выдали обратно последним поручительства для уничтожения, дабы не фигурировали в деле.

Прошу срочно разобрать дело в Политбюро, дабы новое незаслуженное обвинение не влияло на дело экспедиции, которое в этом случае может быть справедливо и беспристрастно разобрано.[1870]

На запрос об Азарове, с которым секретарь ЦК В.М.Михайлов обратился в ГПУ, оттуда 22 апреля сообщили, что подследственный обвиняется в «вымогательстве и получении взятки», а также подозревается в службе в охранных отделениях, вследствие чего «дело по первой части направлено месяца полтора назад в Московский ревтрибунал, по второй части секретным отделом ГПУ ведется дополнительное дознание». Сам Азаров находится «на испытании в психиатрической больнице», а причастность его жены к делу о взяточничестве доказана-де свидетельскими показаниями.[1871]

Переправив 24 апреля, «по поручению тов. Сталина, заявление гр-на Азарова с приложением отношения ГПУ» в адрес председателя Московского ревтрибунала, помощник секретаря ЦК потребовал, чтобы тот в срочном порядке сообщил, в каком положении находится дело арестованного.[1872] Ответ из ревтрибунала, от 3 мая, гласил:

Дело № 336, одним из обвиняемых по которому является гр-н Азаров, передается в сов<етский> нар<одный> суд, причем Азаров, как невменяемый, на днях будет переведен в общегражданскую больницу, и в отношении его дело до выздоровления производством приостанавливается.[1873]

Но, благодаря вмешательству Сталина, «невменяемый» Азаров был вторично реабилитирован, хотя «механически (по болезни) выбыл из партии», в которой его восстановили лишь 28 июля 1925 г. Проживая у отца на хуторе Кривцы Кардымовской волости Смоленского уезда, больной в конце концов пришел в себя и, поправившись, уже с 1924 г. работал в местной кредитной кооперации, а с 1925 г. — в ЦК Всероссийского союза работников земли и леса.[1874] Но, поскольку губернская контрольная комиссия обвинила Азарова в том, что, имея «кулацкое хозяйство с применением наемного труда», он

даже «возглавлял собой кулацкий элемент» Кардымовской волости, 22 июня 1926 г. его дело снова разбиралось в ЦКК, которая, заслушав личные объяснения и так уже достаточно настрадавшегося партийца, посчитала «вопрос исчерпанным».[1875]

Правда, в мае 1928 г. в Смоленске побывал член президиума ЦКК и за-мнаркома рабоче-крестьянской инспекции СССР Я.А.Яковлев, который, выступая на расширенном пленуме губернского комитета партии, заявил, что в Кардымовской волости произошла «смычка» советского аппарата с «бывшими людьми».[1876] В этой связи в газетах склонялась фамилия «бывшего помещика» Азарова, который «организовал коллектив из сыновей, живет припеваючи и получил даже из банка ссуду в 600 руб.», а другой, мол, Азаров, член волостного исполкома и заведующий земельным столом, «спаивал членов кооператива», дабы попасть в его правление и не допустить туда крестьянина-бедняка.[1877] Впрочем, к этому времени будущий невозвращенец уже покинул Смоленщину…

С ноября 1926 г. Азаров служил в управлении промышленных товаров Наркомторга СССР в должности старшего референта отдела сельскохозяйственного снабжения[1878], а в сентябре 1928 г. был командирован за границу для службы по линии сельскохозяйственного импорта в рижском торгпредстве. В Латвии, по единодушным отзывам представителей местных торгово-промышленных кругов, Азаров показал себя не только «чрезвычайно энергичным, трудоспособным и трудолюбивым», но и «честным чиновником», то есть «не брал взяток, не любил, чтобы его приглашали на ужин, угощали в ресторанах», а также «чрезвычайно ревностно защищал интересы торгпредства», буквально «выжимая» из своих контрагентов максимум уступок и проявляя в этом отношении «большое искусство».[1879]

Впрочем, признавая Азарова хорошим специалистом, бюро рижской ячейки весьма критически относилось к нему как к партийцу, и в его характеристике, подписанной старшим секретарем «землячества» Н.А.Седиковым, говорилось: «Политически развит, но поверхностно. Принимает участие в партийной жизни, но недостаточно… В партийном отношении над собой не работает, но по своей работе старается усовершенствоваться. Делу предан. Выполняет его добросовестно и честно. Проявляет бахвальство (присяжный защитник начальства, угодлив, всезнайка)».[1880]

Эмигрантская пресса утверждала, будто именно Азаров руководил всеми импортными закупками и порой даже замещал торгпреда, с которым делил квартиру и отдыхал на одной даче, но…обвинялся ячейкой в «буржуазном образе жизни» (его жена неплохо зарабатывала в обществе «Ларунафт») и «буржуазном воспитании дочери», определенной родителями в частное учебное заведение.[1881]

А в январе 1930 г. заместитель начальника сектора кадров учетно-распределительного управления Наркомторга Н.И.Кривошеин, просматривая список сотрудников рижского торгпредства, наткнулся на фамилию Азарова и заинтересовался, не тот ли это «нечистоплотный пронырливый авантюрист», с которым он конфликтовал на Западном фронте накануне большевистского переворота. «В конце июля — начале августа 1917 г., - припоминал Кривошеин, — я ездил проводить крестьянский съезд на Мозырщину, где встретил Азарова, который орудовал с эсерами, и в результате его погромных выступлений, мы были провалены на съезде. Да и вообще отзывы о нем были нехорошие». Кривошеин поднял вопрос об откомандировании Азарова в Москву, о чем 2 февраля 1930 г. телеграфировал в Ригу, но, пояснял он:

Вскоре после этого явился т. Немченко, торгпред в Латвии, и стал мне доказывать всю нецелесообразность отзыва и потребовал у меня материалы, на основании чего я требую отозвания Азарова. Я подробно охарактеризовал его, доказывая, что этому человеку доверять нельзя и что не только его держать за границей нельзя, но он не должен быть членом нашей партии и т. д., и настаивал на немедленном его откомандировании в Союз. Но Немченко не согласился на отзыв Азарова и добился его оставления. Такую же позицию занял <замести-тель> председ<ателя> правления «Сельхозимпорта» т. Леденев, доказывая, что это — незаменимый крупный спец и самый честный работник. Далее, по имеющимся у меня сведениям, т. Немченко в августе с.г. просил Наркомторг о разрешении предоставления Азарову права постановки второй подписи на бумагах торгпредства.[1882]

Впоследствии, оправдываясь, глава «Сельхозимпорта» А.М.Розе объяснял, что еще в апреле ставил вопрос об отзыве Азарова[1883], но торгпред Л.П.Немченко и его заместитель Н.Я.Брольницкий всецело доверяли своему помощнику и настаивали на оставлении его в Риге: тем более, что он вел переговоры с обществом «Вольмарская экспортная скотобойня» и Латвийским центральным союзом скотоводов о поставке в СССР племенных коров и свиней на сумму, превышающую 1 млн. латов![1884] Лишь 2 октября, в отсутствие Немченко, проводившего отпуск в Сочи, и Брольницкого, находившегося в командировке, второй заместитель торгпреда С.Ф.Корочкин предъявил Азарову телеграмму с требованием о выезде его в СССР.

Ничем не проявив свой протест, провожаемый домашними и сослуживцами, Азаров сел 5 октября в московский поезд, но по дороге…передумал. На ближайшей остановке, станции Скривери, он покинул вагон и, вернувшись в Ригу на автомобиле, сообщил знакомым, что становится «невозвращенцем». Сокрушенно докладывая об этом 15 октября в Москву, секретарь рижского землячества писал:

Полагаю, что Вам уже известен поступок мерзавца Азарова. Все это получилось так неожиданно, что впечатление в первое время было угнетающе. Правда, у многих из нас были сомнения о нем. С одной стороны, неоднократные столкновения с ним по целому ряду вопросов увеличивали опасение, но двукратное отстаивание его от откомандирования в СССР и безграничная близость, доверие со стороны тт. Немченко и Брольницкого рассеяли все подозрения. Пользуясь поддержкой торгпреда и его зама, Азаров подвел нас… Теперь все осудили поступок этого мерзавца. Сейчас работает комиссия под моим председательством по выяснению его проделок. Трудно еще найти что-нибудь серьезное для латвийского суда, но то, что он был взяточник, заключал невыгодные договора, а отсюда будут убытки, — это вне всякого сомнения.[1885]

Не дожидаясь требования о своей выдаче, Азаров вместе с семьей поспешно выехал в Германию.[1886] Но, поскольку он был тогда в Риге чуть ли не единственным партийцем-невозвращенцем, бегство его вдохновило фельетониста местной эмигрантской газеты на создание «современной трагедии» — не совсем складной, но едкой сатиры, пародирующей одновременно «Горе от ума» и гоголевского «Ревизора», под символичным названием «Что делать?», в которой действующими лицами выступали Сталин и его приспешники:

Сталин:

Я вас созвал, чтоб сообщить

Пренеприятное известие…

Голоса:

…Уже мы знаем из «Известий»!

Но что нам делать, как нам быть?

Как уклониться от ударов?..

Сталин:

Здесь Агабеков, там Азаров,

Невозвращенцы там и тут

Буквально, как грибы, растут!..

Радек:

В глаза смотреть неловко людям!

Сталин:

Но что же делать дальше будем?

Что делать нам и как нам быть,

Чтобы получше прикрепить

Партийцев наших к их торгпредствам?

Одно лишь остается средство -

Менжинский:

Создать в Европе ГПУ -

Которое за неприезд в Москву

Возьмет и сразу расстреляет!..

Сталин:

Нет, ГПУ не помогает. -

Во всех полпредствах есть оно

И все чекистам и полно,

Но пользы до сих пор не видно.

Зиновьев:

Ах, сколь досадно, сколь обидно!

Сталин:

Невозвращенство же растет,

И если дальше так пойдет,

То вновь придется сесть в окопы,

Закрыв опять окно в Европу…

Микоян:

Н ельзя окно нам закрывать —

Через него распродавать

Должны последнее добро мы!..

Сталин:

Мы с этой истиной знакомы.

И нам окно нельзя закрыть,

Н о как ж е все ж е поступить,

Чтобы торгпреды из М осквы

Н е разбегалися, как блохи?..

Коллонтай:

Созвучным нужно быть эпохе —

Я вижу с ясностью, увы,

Что ряд невозвращенцев — долог,

И возвратить их сможет вновь —

Одна лишь женская любовь.

Я предлагаю комсомолок

Послать туда на сей предмет.

Сталин:

Нет, в этом тоже смысла нет.

В Париж приедет комсомолка

И от мехов, бриллиантов, шелка

Того и жди — сойдет с ума,

И станет через день сама

Иль парижанкой или венкой

И форменной невозвращенкой.

Поди ее потом — лови!..

Коллонтай:

Нет пользы даже от любви!

Сталин:

А вы что скажете, Буденный?

Буденный:

Я предложил бы силой конной

Полпредства наши укрепить,

Чуть лишь полпред начнет финтить,

В полпредство тотчас въедет пушка!..

Коллонтай:

Ах, генерал!., герой!..

Ах, душка!.. Он искушен уже борьбой!..

Сталин:

Учитесь властвовать собой —

Здесь темперамент ваш не нужен!..

Радек:

Товарищ и, я… я… сконфужен!..

К чему словесный этот бой,

К чему спор этот бесполезный?

Ведь средство есть у нас одно —

И в миг поможет нам оно!

Сталин:

Какое средство?..

Радек:

…фонд железный!

Взять из него мильонов пять

И всем торгпредам их раздать, —

Вернутся к нашим вновь идеям!..

Голоса:

Да, как же мы раздать посмеем,

Что приготовлено для нас,

Как некий фонд или запас.

На день, как говорится, черный?..

Сталин:

Чтоб жил я нищим, беспризорным,

Когда придется хвост поджать

И за границу убежать?!

Нет, я желаю жить буржуем!..

Голоса:

Долой!., к чертям!., мы протестуем!..

И фонда мы не раздадим —

Мы для себя его храним!..

Сталин:

Но как же укрепить режим?

Чтоб у берлинцев и у венцев

Рать не росла невозвращенцев

Раз фонд себе мы сохраним?..

Рыков:

Судьба эСэСэСэР плачевна!..

Азаровых не возвратить!..

Сталин:

Что только станет говорить

Княгиня Марья Алексевна

И прочий эмигрантский люд,

Когда узнает, что и тут

Под самым носом нашим, в Риге,

Цветут невозвращенства лиги,

И ныне, углубив скандал,

И спец Азаров убежал!..[1887]

В том же номере рижская газета «Сегодня» начала публикацию «сенсационного романа» норвежского писателя Свена Аделона под интригующим названием «Беглец из Кремля», о котором один из скандинавских критиков отозвался, мол, как о «“Монте-Кристо” нашего времени».[1888] Кстати, не прошло и полутора месяцев после «измены» Азарова, как его примеру в Риге последовал некто Сагиров, которого пресса отрекомендовывала главным текстильным экспертом торгпредства, прослужившим в нем четыре года.[1889] А еще раньше невозвращенцами стали главный бухгалтер общества «Ларунафт» Кисин (тоже уехавший в Берлин), служащий рижского отделения «Совторгфлота» Мовшензон и еще несколько работников из местной конторы общества «Экспортлен».[1890]

Рассмотрев 11 декабря дело рижского невозвращенца, тройка Партколлегии ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и М.А.Трилиссера постановила:

Азарова Владимира Ивановича, как предателя рабочего класса, из рядов ВКП(б) исключить.

Особо: Привлечь к ответственности всех лиц, рекомендовавших Азарова на заграничную работу и не принявших мер к откомандированию его в СССР, для чего произвести срочное расследование…[1891]

Строгий выговор с предупреждением за «оказание чрезмерного доверия» невозвращенцу объявили уже бывшему торгпреду Немченко, которому инкриминировалось недопустимое отношение ко всем указаниям рижской ячейки «на несовместимое с пребыванием в партии, прямо недостойное поведение Азарова и представление возможности этому же Азарову злоупотреблять своим положением в ущерб интересам государства». ЦКК запретила Немченко занимать какие-либо должности в заграничных учреждениях в течение трех лет, посчитав «нецелесообразным использование его на тот же срок на руководящей хозяйственной, советской и партийной работе».

Не избежал строгого выговора и Брольницкий, который, поддерживая «тесные дружеские отношения» с «оказавшимся впоследствии взяточником невозвращенцем» (благодаря чему тот, мол, «работал бесконтрольно и заключил ряд сделок, убыточных для торгпредства»!), «несмотря на многократные предупреждения со стороны товарищей и землячества, не принял необходимых мер к откомандированию Азарова в СССР и противодействовал в этом центральным органам».[1892] Что же касается самого невозвращенца, то дальнейшие его следы теряются…

5. Плачевные итоги

В числе других партийцев-невозвращенцев, о которых, в отличие от Азарова, не шумела эмигрантская пресса, оказался завхоз торгпредства СССР в Италии, бывший политкаторжанин, Моисей Абрамович Атлас. В автобиографии он писал, что родился в 1886 г. в Риге в многодетной семье «бедного приказчика по лесной части» и рано «познакомился с острой нуждой, холодом и очень часто голодом».[1893] Подрабатывая репетиторством, юноша поступил в «торговую школу», в которой участвовал в нелегальном кружке, а в конце 1905 г. был принят в боевую дружину, но, не успев даже толком проявить себя, жестоко за это поплатился.

«Наша работа кончилась тем, — вспоминал Атлас, — что 9 января 1906 г. ночью ворвалась ко мне в комнату полиция с целой свитой солдат, перевернула верх дном мою комнату (я не жил больше дома, ибо отец после одного обыска, когда казаки искали у нас оружие, просил меня уйти из дома, ибо он боится последствий), искали даже в погребе и арестовали меня». Подвергнутый «страшным и мучительным пыткам в знаменитом рижском застенке», Атлас был предан военному суду по делу 36 боевиков, из которых 7 приговорили к смертной казни, а большую часть остальных — к каторге.

После четырехлетнего пребывания в Смоленской и Акатуйской каторжных тюрьмах последовала «баргузинская ссылка» в Забайкалье, откуда в конце 1910 г. Атлас совершил побег. Исколесив всю Россию и ненадолго задержавшись в Белостоке, он «перебрался ночью через немецкую границу» и в конца 1911 г. поселился в Брюсселе, где «знакомился на заводах с местным рабочим движением». В сентябре 1912 г. Атлас «перекочевал» в Париж, а оттуда, из-за болезни легких, — в Женеву, устроившись секретарем у «одного писателя». Вообще в эмиграции он переменил массу профессий, работая мойщиком стекол, упаковщиком, гардеробщиком, полотером, счетоводом и т. д. В начала 1914 г. Атлас перебрался в Италию и, застигнутый там «всемирной бойней», занял позицию «ярого противника ее и убежденного пораженца», а в конце 1916 г. из-за обострившейся чахотки вернулся в Женеву.

В мае 1917 г. Атлас с семьей отправился в Цюрих в надежде выехать на родину через Германию, но слег из-за сильного кровотечения, и в июне 1918 г., по рекомендации А.А.Дивильковского, был приглашен в Берн для работы в советской миссии, в которой прослужил вплоть до ее высылки из Швейцарии. Самого Атласа, как не имевшего дипломатического паспорта, арестовали по обвинению в подготовке ноябрьской забастовки, но вскоре освободили из-за недостатка улик и обострившегося процесса в легких, после чего товарищи устроили его в санаторий. В 1919–1922 гг. здоровье Атласа продолжало ухудшаться («по временам не было никакой надежды меня спасти», — сообщал он в автобиографии), а к туберкулезу прибавилась «мучительная базедова болезнь».

В начале 1923 г. Атласу предстояла тяжелая операция в Берлине, но, опасаясь, что ослабленный организм пациента не выдержит, врачи прописали ему «длительное лечение новым рентгеновским способом». Хотя Атлас уже понемногу работал в берлинском отделении Всероссийского текстильного синдиката, членом правления которого являлся его товарищ по «делу 36-ти» (Ф.Х.Булле), несколько месяцев спустя он, невзирая на протесты врачей, уехал, наконец, в СССР. Принятый в Москве в Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев, Атлас сначала числился кассиром-контролером в текстильном синдикате. Но 30 декабря 1924 г. секретарь Интернациональной контрольной комиссии Ф.Я.Кон обратился к только что назначенному председателем ЦК МОПР[1894] П.Н.Лепешинскому:

Дорогой товарищ. Направляю к Вам т. Атласа, рекомендованного мне т. Аптекманом[1895]. Он знает языки и может с пользой работать в МОПР. Он — старый каторжанин и полностью свой человек. Он — больной и без работы, и ему необходимо помочь.[1896]

В январе 1925 г. Атлас занял должность технического секретаря бюро печати ЦК МОПР, а в феврале подал заявление в партбюро Исполкома Коминтерна с просьбой принять его в ряды РКП(б). Рекомендации ему написали Булле и еще двое рижских «боевиков», проходивших по «делу 36-ти», а также А.А.Дивильковский и Н.Я.Гринфельд — близкий товарищ Атласа по каторге и политэмиграции, состоявший личным секретарем наркома внешней торговли Л.Б.Красина. Все они считали Атласа честным, сознательным и стойким революционером, вполне достойным состоять в партии, и 13 мая общее собрание ячейки сотрудников ИККИ проголосовало за принятие его кандидатом в члены РКП(б) с двухгодичным стажем.

Той же осенью Общество бывших политкаторжан и ссыльнопоселенцев вновь отправило Атласа на лечение в Берлин, где он поступил на службу в торгпредство, но из-за сокращения штатов в феврале 1926 г. был переведен в Париж, а оттуда — в Милан. Работая завхозом в местном торгпредстве, Атлас не подчинился требованию о возвращении в СССР, решив, что лучше умирать за границей…

* * *

Еще один невозвращенец, заведующий Мохаммерским отделением акционерного общества «Шарк» в Персии, член ВКП(б) с 1916 г., Захарий Львович Тер-Асатуров родился в 1890 г. в Тифлисе в семье чиновника и гласного городской думы, скончавшегося, когда его сыну исполнилось тринадцать лет. Успев побывать в США, где четыре месяца трудился на фабрике, Тер-Асатуров изучал юриспруденцию и до призыва в 1913 г. в армию трудился помощником нотариуса в родном Тифлисе. Во время первой мировой войны он служил на Кавказском фронте, в Персии и Турции, рядовым железнодорожного батальона и техником на постройке Эрзерумской железной дороги, а весной 1918 г. состоял инструктором и чуть ли не командиром (по другим сведениям — начхозом) «красного броневого дивизиона» в Баку.

После разгрома советской власти Тер-Асатуров опять работал помощником нотариуса в Тифлисе, но в 1919 г. перебрался в Армению, где, заведуя гаражом, за участие в большевистском подполье отсидел два месяца в тюрьме у дашнаков. В апреле 1920 г. он вновь был арестован, на этот раз — властями меньшевистской Грузии, выславшими его по амнистии во Владикавказ, а после советизации Азербайджана служил начальником снабжения Бакинского уездного военкомата и административно-хозяйственного управления «Иранской Красной Армии». Правда, вскоре Тер-Асатуров вновь попал за решетку, арестованный Азербайджанской ЧК на основе «фиктивных агентурных сведений» за «контрреволюцию», что после освобождения не помешало ему занимать должности продовольственного комиссара и даже следователя ревтрибунала в Закатальском уезде.

Обосновавшись затем в Москве, Тер-Асатуров работал в Первой государственной нотариальной конторе и, избранный в партбюро губернского суда, параллельно учился в Институте востоковедения. По окончании его он прошел стажировку в экономико-правовом отделе НКИД, а в июне 1925 г. был назначен консулом СССР в Нагасаки.[1897] Но дипломатическая служба не заладилась, и в сентябре 1926 г. Тер-Асатурова отозвали на родину из-за его склоки с секретарем консульства, о чем, кстати, писал в своей книге Беседовский, состоявший тогда поверенным в делах СССР в Японии.[1898] Переведенный в Наркомторг, Тер-Асатуров получил назначение в Персию, где с октября 1929 г. служил управляющим конторой общества «Шарк» в городе Мохаммера, нынешнем Хорремшехре, в провинции Хузистан[1899], но осенью 1930 г.[1900] «бежал с похищенными деньгами»!

Поэтому уже И января 1931 г. комиссия ЦКК в составе П.Ф.Сахаровой, М.М.Брезе и М.А.Трилиссера исключила Тер-Асатурова из рядов ВКП(б) «как предателя и уголовного преступника», поручив НКВТ СССР «выяснить, кто рекомендовал его на работу за границу тогда, как о нем была дана отрицательная характеристика студентами Института востоковедения».[1901] Но, осознав, видимо, свою вину, Тер-Асатуров вернулся (или был возвращен?) на родину, где 6 мая 1932 г. Коллегия ОГПУ приговорила его, как «агента иранской разведки», к расстрелу, замененному 10-летним заключением на Соловках. Но это было лишь отсрочкой, и 14 октября 1937 г. особая тройка Управления НКВД по Ленинградской области осудила Тер-Асатурова к смертной казни. Его расстреляли 1 ноября в Карелии в составе так называемого Соловецкого этапа общей численностью в 1116 человек.[1902]

Невозвращенцем стал и уполномоченный общества «Экспортлес» в Дайрене, член ВКП(б) с 1920 г., Михаил Михайлович Эппорт: родившийся в 1896 г., он получил высшее образование, в 1919–1922 гг. служил в Красной Армии, а с декабря 1927 г. по декабрь 1930 г. работал в северо-восточном Китае, в основном — в Тяньцзине. Вследствие отказа вернуться в СССР, постановлением комиссии ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и С.А.Мессинга, от 2 марта 1931 г., Эппорт был исключен из партии «как предатель рабочего класса» — с передачей его дела прокурору.[1903]

* * *

Поскольку в советских загранучреждениях продолжалось выискивание потенциальных невозвращенцев, характерно письмо, с которым полпред СССР в Чехословакии А.Я.Аросев обратился И ноября 1930 г. к своему товарищу по ссылке — члену Политбюро К.Е.Ворошилову:

Представь себе, тот тип (его фамилия Енко, представит<ель> Нефтесинди-ката), который имеет здесь всю родню, бывший военнопленный, относительно которого на П<олит>Б<юро> было единодушное мнение оставить его в СССР, прибыл опять сюда! Я запросил телеграфно Москву, в чем дело. Мне Крестинский ответил, что этот вопрос согласован с ЦК. Значит есть силы и люди, которые способны обходить решения самой авторитетной инстанции! Значит можно, несмотря на постановления П<олит>Б<юро>, выехать за границу, несмотря на явную опасность невозвращенства. Какая была необходимость опять его пустить за границу? Если даже он работает на известное учреждение, так неужели у них нет там людей? Или им мало одного Агабекова?[1904]Хотя Аросев сетовал, что «поневоле руки опускаются бороться с подозрительными типами: поймаешь одного, он непременно в дураках оставит старого партийца», — сам полпред тоже находился под подозрением как возможный невозвращенец (!), о чем впоследствии напишет тому же Ворошилову:

Дорогой Клементий Ефремович, в связи с недавними арестами Любченко и Полоцкого на Украине[1905] мне именно тебе хочется напомнить о той кампании, какую оба они, будучи последовательно советниками у меня в Пражском полпредстве, развили против меня, оклеветали, частично даже замарали, а между тем именно я первый в своих письмах сигнализировал их враждебность по отношению к нам. Мне хвалиться нечего, но последние факты сами говорят за то, что я был прав и потому стяжал по отношению к себе ненависть этих господ, что не давал им там ходу, стремился контролировать многие их шаги (встречи, расходы валютные и пр.) и т. п., несмотря на грозные телеграммы Александровского, который тогда был уполномоченным НКИД на Украине, а теперь — полпред в Праге, о том, чтобы я не вмешивался в украинские дела, несмотря на высокое покровительство, какое эти господа имели в лице Н.Н.Крестинского.

Телеграммы и письма последнего, направленные в защиту их, — у меня. Сидя в Праге один за другим, эти два советничка делали все, чтобы посеять ко мне недоверие, рассорить меня с НКИД, опоганить в партийном отношении. Я только недавно узнал, что Любченко[1906] осмеливался даже сеять клевету о не-возвращенстве и т. п.[1907]

* * *

Таким образом, несмотря на угрозу расстрела, кадровые чистки, сокращение штатов и прочие меры, рецидивы невозвращенчества по-прежнему беспокоили кремлевскую верхушку, и, хотя 26 октября 1930 г. Оргбюро утвердило текст постановления «О выполнении решений ЦК об укреплении заграничных кадров НКТорга», похвастаться, увы, по большому счету было нечем.

Правда, как отмечалось в записке[1908], подготовленной заместителем заведующего распредотделом ЦК Н.Ф.Гикало и заведующим его сектором заграничных кадров В.А.Гавриленко, только по партийной мобилизации на укрепление внешнеторгового аппарата с декабря 1929 г. были «переброшены» 136 коммунистов, из которых 64 — с дореволюционным стажем, а 35 — с 1917 г. Причем если за весь 1929 г. на заграничную работу были направлены 288 человек, то лишь за девять месяцев 1930 г. — вдвое больше: 603, из которых партийцы составляли 77 %, а рабочие — 42 %. Но в результате проверки 17 экспортно-импортных обществ выяснилось, что из 218 человек, выделенных ими для службы в торгпредствах, «ни один не проходил специальной подготовки на каких-либо курсах или в кружках как в отношении языка, так и деловой квалификации»!

Впрочем, самое неприятное заключалось в ином: вместе с вновь прибывшими и, казалось бы, абсолютно «проверенными» кадрами за границу снова просачивались «ненадежные элементы», и, например, как указывалось в записке, некий Родионов, «посланный в феврале 1930 г. в Турцию на должность стенографа-машиниста, сбежал в мае этого же года». Ответственность за такой казус распредотдел ЦК возлагал на Наркомторг и ВСНХ, указывая, что директива о создании резерва для укомплектования заграничного аппарата осталась ими «совершенно невыполненной», а отбор работников проводился наспех и без достаточной проверки их «деловой пригодности и особенно политической надежности». Распредотдел упрекал Наркомторг за неудовлетворительную постановку учета своих заграничных кадров и, в частности, отсутствие плана их отзыва и замены, хотя в торгпредствах шести основных стран «засиделись» свыше четырех лет 169 служащих, а «негласной проверкой установлено к снятию и отзыву в Союз только по одной Германии 133 человека».

Ссылаясь на накопленный опыт, доказывающий, что «затяжка отзыва работников, уже предназначенных к снятию, увеличивает количество невозвращенцев», распредотдел ЦК приводил в качестве примера историю заведующего агентурой химического отдела Гамбургского отделения торгпредства Д.Я.Дворжеца: постановление о снятии его с заграничной работы было принято еще в 1926 г., но оставалось невыполненным до начала 1930 г., когда, узнав об откомандировании в Москву, тот стал невозвращенцем. Аналогичная история произошло и с неким Анским, служившим за границей с 1923 г.: относительно его отзыва было принято не одно постановление, последнее — в 1929 г., но, уволенный со службы лишь в марте 1930 г., он тоже не вернулся в СССР. Наконец, последний инцидент с уполномоченным общества «Сельхо-зимпорт» в Латвии: хотя отдельные члены рижской ячейки настаивали на отзыве В.И.Азарова, торгпред «крепко защищал» его, и Наркомторг, не проявив должного внимания к «сигналам» коммунистов, задержал «предателя» на заграничной работе, а, когда в октябре 1930 г. все-таки предложил ему выехать в СССР, тот просто-напросто «сбежал».

Более того, если верить справке под грифом «совершенно секретно»[1909], подписанной теми же Гикало и Гавриленко, численность невозвращенцев за период с 1921 г. по 20 октября 1930 г. увеличилась до 324 человек, из которых 30 были партийцами. По основным европейским странам невозвращенцы распределялись следующим образом: в Германии — 125, во Франции — 70, в Англии — 13, в Италии — 4. Но если за период с 1921 г. по 1929 г. включительно из советских загранучреждений «сбежали» 224 человека, то лишь за десять месяцев 1930 г. — еще 100 (!), в том числе 9 партийцев. Из них 17 лиц причислялись к «руководящему составу», 54 — к «специалистам», 29 — к «обслуживающему персоналу», а 44 были определены как «злостные (взяточники, шпионы, вредители)»; по социальному составу подавляющее большинство невозвращенцев относилось к «служащим» и «бывшим людям».

Согласно данным той же справки, с января по май 1930 г. невозвращенцами стали 32 человека, с апреля по июнь — 14, с июля по август — 30. Небезынтересным показателем является также продолжительность заграничной службы будущих невозвращенцев до момента совершения ими «предательства»: хотя сведения за 1930 г. были неполными, получается, что свыше пяти лет работали за рубежом 25 человек (в том числе в Германии — 9, Франции — 8, Англии -2); от трех до пяти лет — 28 (в том числе в Германии — 8, Франции — 12, Англии — 1); от одного года до трех лет — 19 (в том числе в Германии — 9, Франции — 3, Англии — 1), менее одного года — 4 (в том числе в Германии — 3).

Тема невозвращенчества затрагивалась и в записке от 23 октября, в которой замнаркома торговли СССР Р.Я.Кисис признавался: «Чистка партийных организаций и проверка беспартийных сотрудников заграничного торгового аппарата — как специальными комиссиями ЦКК-РКИ, так и самими торгпредствами — показали всю неприглядность состояния заграничных кадров, когда целые решающие звенья аппарата оказались совершенно прогнившими, состоящими из людей, полностью продавшихся иностранной буржуазии, морально и политически разложившихся». Кисис объяснял это обострением «классовой борьбы», которое нашло, мол, свое отражение и в загранучреждениях, вызвав в ходе их реорганизации, сопровождавшейся борьбой с «вредительством»[1910], «массовую волну невозвращенства, когда из аппарата уходит, “отстреливаясь”, всё то, что набралось в нем под знаменем “лояльности” и аполитичности».[1911]”

Но и чистка ячеек, отмечал Кисис, показала насколько «засоренной и неустойчивой» была сравнительно незначительная коммунистическая прослойка заграничных работников, ибо до 60 % из них объявлены различные партвзыскания, причем к отзыву в СССР и снятию с зарубежной работы намечены 157 партийцев, а по предложениям ОГПУ, Наркомторга и самих торгпредств — еще 181, то есть всего 338 человек за период с января по июль 1930 г. Но, поскольку выявление «сомнительных и негодных» отнюдь еще не закончилось, Кисис напоминал постановления ЦК от 10 декабря 1929 г. и 23 апреля 1930 г. об укреплении заграничного аппарата по линии перестройки всей системы внешней торговли с тем, чтобы путем создания экспортноимпортных объединений и перенесения центра тяжести всей оперативной работы в СССР «максимально сократить и рационализировать аппараты торгпредств», очистив их от «элементов чуждых, враждебных, разложившихся и долго пребывающих за границей».

Благодаря проведенному сокращению персонала в четырех основных европейских торгпредствах из 1477 работавших там сотрудников остались 1126, причем их численность в Германии уменьшилась с 863 до 668 (при утвержденных Наркомторгом штатах в 677 единиц), в Англии — с 275 до 236 (при штатах в 227), во Франции — с 257 до 166 (при штатах в 170), в Италии — с 82 до 56 (при штатах в 50). Но предполагалось срочно заменить еще ряд торгпредских работников из руководящего и оперативного состава, в том числе в Германии — 40 человек, в Англии — 15, во Франции — 9, не говоря уже об «обслуживающем персонале», составлявшем до 50–60 % численности всего аппарата и состоявшем, как считал Кисис, в подавляющем своем большинстве из иностранных подданных и «чуждых» людей, способных на «шпионаж и вредительство».

* * *

Помимо радикального сокращения внешнеторгового аппарата Политбюро еще 15 октября поручило П.П.Постышеву «разработать мероприятия, обеспечивающие контроль ЦК над всеми командируемыми за границу»[1912], и 25 октября утвердило соответствующее постановление — «О командировках за границу хозяйственников и рабочих по линии ВСНХ и хозорганов». Впрочем, не ограничившись указанными категориями, в документе предусматривалось «временно, впредь до особого постановления ЦК, запретить командировки за границу театров, спортивных команд, делегатов на выставки, литераторов, музыкантов и т. п., а также, как правило, делегатов на научные съезды». Исключения допускались лишь в отдельных случаях и опять же «по особому постановлению ЦК».[1913]

Что же касается «хозяйственников и рабочих», то в постановлении говорилось о необходимости «сократить планы ведомств по заграничным командировкам», за исключением направления на учебу, и «особенно жестко урезать командировки по операциям, которые могут быть проведены аппаратом торгпредств», а «все групповые командировки, хотя бы и предусмотренные планом, обязательно проводить через утверждение Секретариата ЦК»[1914]. Наблюдение за этим поручалось заведующему распредотелом Москвину и члену президиума ЦКК Ройзенману.

Для сокращения времени, проводимого в командировках, признавалось необходимым выдавать загранпаспорта «на ограниченные сроки» (от 3 до 6 месяцев), а годовые паспорта — только «по особому решению ЦК». Комиссии по выездам запрещалось рассмотрение командировок, не утвержденных соответствующим наркомом, а ответственность за персональный подбор командируемых возлагалась на одного из членов коллегии наркомата по утверждению ЦК. Обязанность по контролю за своевременным выполнением командируемыми их заданий и уведомлению о досрочном завершении ими работы или «дискредитирующем поведении» за рубежом возлагалась на заграничных представителей НК РКИ, по предложениям которых полпредам давалось право отправлять в Москву не оправдавших доверие лиц в течение 24 часов. Оперативный учет командируемых за границу возлагался на центральный аппарат ОГПУ.

Предусматривалось также определение прожиточного минимума и транспортных расходов для каждой страны с утверждением размеров валютных средств по каждой командировке. При этом категорически запрещалось «как ведомствам, так и торгпредствам, под страхом уголовной ответственности, производить какие бы то ни было дополнительные выдачи валюты командируемым». В виде исключения такие выдачи допускались с разрешения и под личную ответственность торгпреда, но «в размерах, не превышающих стоимости проезда до Москвы».

В дальнейшем финансовое положение командируемых за границу или постоянно служивших там советских работников только ухудшалось, и уже в феврале 1932 г. полпред СССР в Австрии К.К.Юренев предупреждал начальство, что все-таки «перетягивать струну не следует»:

Как Вы знаете, в позапрошлом году было произведено значительное сокращение жалования сотрудников заграничных учреждений. Кроме того, были сведены до минимума так называемые «подъемные», урезаны суточные и т. д. В начале 1931 г. было произведено новое и весьма значительное сокращение реальной зарплаты сотрудников: 10 % оклада выплачивались им в Союзе в червонной валюте. Если прибавить к этим 10 % еще 10 %, выплачиваемых по займу <т. е. облигациями — В.Г.>, и всевозможные взносы, то получится солидная цифра, достигающая примерно 25–26 %, а у высших групп сотрудников — почти 30 %.

Конечно, сотрудникам, возвращающимся в Союз, будет удобно по возвращении получить некоторую сумму в со<ветской> валюте, но ведь жить за границей им надо на то жалование, которое они получают реально по месту службы. Сотрудники кряхтели, но ропот их не был слишком силен.

В начале истекшей недели нами было получено новое циркулярное распоряжение о выплате дополнительных 5 % в червонной валюте. Таким образом 1 /3 скромного оклада заграничного сотрудника для него потеряна — по крайней мере, на довольно значительный промежуток времени. Эта мера диктуется понятными всем нам соображениями — необходимостью максимальной валютной мобилизации. Но я, как отвечающий за состояние работы наших учреждений в Австрии, должен сказать, что мы дошли до такого предела, когда сотрудники начинают озлобляться.[1915]

Но, все более сокращая денежное обеспечение работников загранучреждений, Москва не только экономила дефицитную валюту, но и занималась своеобразной профилактикой в борьбе с невозвращенчеством. Ведь, не имея возможности отложить из зарплаты с целью скопить хотя бы мизерную сумму, достаточную для того, чтобы обеспечить семью на первое время и не умереть с голоду, стоявшие перед дилеммой — возвращаться в СССР или нет? — задумывались о том, как выжить в чужой стране.

6. «Спецы»-невозвращенцы

Осенью 1930 г. эмигрантские газеты сообщили об очередных жертвах «чистки», среди которых оказались директора заграничных советских хозяйственных и кооперативных организаций, редактор бюллетеня парижского торгпредства и ряд других «спецов» из числа, главным образом, недавних деятелей социалистических партий.[1916]

Так, крупный специалист по переработке льна, 53-летний Никифор Александрович Лазаркевич, во время первой русской революции входил в боевую организацию эсеров (под кличкой «Фор»), заведуя ее лабораторией по изготовлению бомб. Позже он оказался в политэмиграции, и уже весной 1911 г. Е.П.Пешкова напоминала А.М.Горькому: «На днях пришел Фор и говорит, что просил тебя на лето найти ему уроки, и ты предложил ему написать что-нибудь в научный отдел “Современника”. Он принес конспект статьи о радии».[1917] В следующем году ее напечатали, и редактировавший журнал А.В. Амфитеатров хвалил автора: «Чудесные научные статьи выучился писать Лазаркевич — хороший из него популяризатор выйдет…»[1918]

Впоследствии, работая директором «Центрального товарищества льноводов» (“Central Association of Flax Crowers, Ltd.”), Лазаркевич написал книгу «Льняное дело в Западной Европе», вышедшую в 1921 г. в Лондоне и переизданную в 1930 г. в…Москве. Примирившись с большевистской властью, Лазаркевич управлял парижскими конторами «Всероссийского союза сельскохозяйственной кооперации» («Сельскосоюза») и «Всероссийского центрального кооперативного союза льноводов и коноплеводов» («Льноцентра»), но доверием у чекистов не пользовался. Еще в октябре 1926 г. помощник начальника 4-го отделения экономического управления ОГПУ Леонов предупреждал орграспред ЦК, что Лазаркевич — «старый активный эсер», хотя и уверяет, будто состоял в партии социалистов-революционеров только в период борьбы с царизмом и «активно помогал им в период керенщины»:

По имеющимся же сведениям, Лазаркевич с эсерами не порвал и до сих пор, финансируя их газету «Дни», и поддерживает сам и через жену политический Красный Крест по оказанию помощи заключенным в советских тюрьмах. Во время конгресса инженеров (русских), находящихся во Франции, Лазаркевич выступил с резкой речью против Советской власти, призывая Союз ни в коем случае не стать на советскую платформу. Назначенного к нему помощником партийца Шустерова все время не допускает к работе, стараясь от него избавиться.

Но, так как торгпред Мдивани считал Лазаркевича «высококвалифицированным спецом, одним из немногих, знающих прекрасно льняное дело, чрезвычайно умным и высокообразованным человеком»[1919], его до поры до времени не трогали. Увы, началась кампания по замене беспартийных руководителей загранучреждений, и 27 января 1928 г. Оргбюро ЦК отклонило «просьбу фракции Союза союзов сельскохозяйственной кооперации об оставлении на работе в Парижской конторе гр. Лазаркевича», предписав снять его «в месячный срок».[1920]

Освобожденный «от исполнения своих обязанностей по службе в заграничном аппарате сельскохозяйственной кооперации»[1921], Лазаркевич безропотно, после восемнадцати лет жизни во Франции, вернулся на родину, но уже летом «Экспортлен» выступил с ходатайством о возвращении его в Париж в качестве уполномоченного акционерного общества «Лен и пенька». А так как начальник ИНО ОГПУ Трилиссер считал Лазаркевича «человеком политическим», комиссия по проверке лиц, едущих за границу, решила 22 августа, что запрещение на его работу вне СССР «может быть отменено только

Секретариатом ЦК».[1922] Но, хотя в октябре 1928 г. Лазаркевича все-таки выпустили во Францию[1923], Ройзенман, вернувшись оттуда после своего конфуза с Беседовским, жаловался Орджоникидзе, что один из двух «спецов», которые возглавляют общество «Лён и пенька», — «бывший эсер, находящийся за границей с 1912 г.», а остальной аппарат состоит из лиц, принятых на месте и связанных с белоэмигрантскими кругами.[1924]

В сентябре 1930 г. Лазаркевича снова «пригласили» в Москву, где обещали «высокий пост», но, опасаясь попасть в западню, он не подчинился и был уволен. В отместку его фамилия фигурировала в показаниях одного из «свидетелей» по делу «Промпартии», уверявшего, будто Лазаркевич, находясь в СССР, через некое иностранное посольство установил связь с «вредителями» и даже финансировал их «контрреволюционную» деятельность за счет отчислений от продажи льна. «Да, он рассказывал относительно подготовки к интервенции, — показывал суду уже арестованный и «обработанный» на Лубянке «свидетель» А.А.Нольде, — рассказывал, что ведутся какие-то переговоры, довольно серьезные, со стороны наших белогвардейских организаций с правительственными кругами Франции».[1925] Но, выступив в печати, Лазаркевич заявил, что «всегда был решительным противником иностранной интервенции», а инкриминируемые ему обвинения являются откровенной ложью. «Абсурдность приписываемых мне действий, — негодовал он, — лишний раз указывает на то, что московский “процесс” был не судом, а комедией».[1926]

Другой советский кооператор, Николай Иванович Попов, родившийся в 1881 г., тоже участвовал в борьбе с царизмом, но принадлежал к меньшевистской фракции РСДРП. В 1909 г. он, как и многие, отошел от политической деятельности и, обосновавшись после революции во Франции, с 1922 г. руководил парижской конторой Центросоюза в должности ее второго директора. Мдивани характеризовал Попова как «неплохого» работника и «с большой хитрецой» человека, который «не окончательно порвал с эмигрантскими, правда, малоактивными кругами»[1927]. В другой его характеристике говорилось, что Попов «внешне проявляет полную лояльность» и «полезен своими связями с французскими парламентскими и министерскими кругами».[1928] Но Ройзенман сетовал, что во главе парижской конторы Центросоюза стоит «бывший меньшевик Попов, находящийся за границей беспрерывно с 1919 г. и поддерживающий старые знакомства и отношения с эмигрантскими кругами», причем в созданном им аппарате «нет ни одного партийца, ни одного командированного из СССР», а есть, мол, только уличенный во вредительстве «жулик», несколько принятых на месте иностранцев да одна советская гражданка, «из Союза выехавшая давно и с нимпорвавшая окончательно».[1929] Попов тоже пополнил ряды невозвращенцев…

* * *

Гораздо большей известностью в советских кругах пользовался Николай Владиславович Вольский (литературный псевдоним — Н.Валентинов). Будущий пропагандист столь ненавистного Ленину эмпириокритицизма родился 7 мая 1879 г. в Моршанске Тамбовской губернии в семье присяжного поверенного, состоявшего уездным предводителем дворянства. По окончании реального училища юноша поступил в столичный Горный институт, из которого перевелся в Технологический, но, арестованный за участие в марксистских кружках, был сослан в Уфу, где работал в железнодорожных мастерских. В 1900 г. Вольский продолжил образование в Политехническом институте в Киеве, но, тяжело раненный ударом сабли во время разгона демонстрации в феврале 1902 г., опять попал за решетку и в течение шести месяцев сидел в Бутырской тюрьме. В 1903 г. он снова дважды подвергался арестам: в апреле в связи с выступлением на сходке и в сентябре по делу Киевского комитета РСДРП.

Освобожденный после длительной голодовки, Вольский уехал в Женеву, где, став одним из ближайших сотрудников Ленина, разошелся с ним из-за разногласий по философским вопросам: споря с Плехановым, он защищал концепции Э.Маха и Р.Авенариуса. Вернувшись в Россию в январе 1905 г., вчерашний «твердокаменный» большевик переметнулся к меньшевикам и редактировал их легальную «Московскую газету», а в 1908 г. опубликовал две свои книги — «Э.Мах и марксизм» и «Философские построения марксизма», вызвавшие яростную критику ленинцев. Позже Вольский сотрудничал в газете «Киевская мысль», в которой ему предлагали место главного редактора, а в 1911–1913 гг. фактически возглавлял редакцию «Русского слова», из которой ушел в связи «холопской» статьей В.М.Дорошевича к трехсотлетию династии Романовых.

Но, выступая за «ускоренную европеизацию» страны, Вольский порвал и с меньшевиками: в 1917–1918 гг. он сотрудничал в московской «демократической» газете «Власть народа», написал книгу «Революция и аграрная программа социалистов-революционеров», а после большевистского переворота, который не принял и осудил, совсем отошел от «политики». В поисках средств к существованию он распродавал свою библиотеку и одно время исполнял обязанности «заведующего культпросветом дома отдыха для больных и раненных красноармейцев». С 1922 г. Вольский работал заместителем главного редактора «Торгово-промышленной газеты», органа ВСНХ, а летом 1928 г., с большим трудом[1930] и лишь благодаря содействию Рыкова, выехал на лечение в Германию. Уволившись из газеты и получив командировку во Францию, где жила его сестра, «в качестве экономиста»[1931], Вольский был назначен редактором бюллетеня торгпредства — “La Vie Economique des Soviets”. И вот как описывал сослуживец историю его невозвращенчества:

Вольский руководил издательством торгпредского журнала… Сидел уже давно на работе. Надо было выгнать. Стали распространяться слухи по этажам, что Вольский информирует «Последние новости» о торгпредских делах. Вольский заметался — обращается к председателю месткома, к торгпреду <с просьбой> оградить его от подобных сплетен. Все выслушивают очень вежливо и…молчат. Затравленный, Вольский, наконец, не пришел на работу, прислав записку с заявлением, что предпочитает умереть под забором от голода, чем продолжать работу в торгпредстве в подобной гнусной обстановке.[1932]Впоследствии, комментируя московское судилище по сфабрикованному делу «Союзного бюро меньшевиков», Вольский не без облегчения замечал: «Судьбе, вернее — случайности, я обязан тем, что, став эмигрантом, не оказался в числе подсудимых этого процесса».[1933] Плодовитый Вольский активно сотрудничал в «Последних новостях», «Русских записках», «Новом журнале», «Социалистическом вестнике» и других эмигрантских изданиях, в которых печатался под псевдонимами «Н.Валентинов» и «Е.Юрьевский». После войны он написал ряд мемуарных книг[1934], большая часть которых увидела свет лишь после его кончины, последовавшей 26 июля 1964 г.[1935]

Отказался от возвращения в СССР и заведующий экономическим отделом парижского торгпредства Павел Абрамович Берлин, являвшийся, как сообщала эмигрантская пресса, «в течение долгого времени правой рукой Хинчука в Центросоюзе».[1936]

Берлин родился 16 февраля 1877 г. в Ростове-на-Дону в семье владельца небольшого лесопильного завода и после окончания реального училища продолжил образование в Берлинском университете. Но еще раньше он увлекся социалистическими идеями, чему немало поспособствовали его старший брат, который, обучаясь в Цюрихе, вступил в местную социал-демократическую группу, и кузены: один из них, Петр Рысс, стал видным деятелем кадетской партии, другой, Соломон Рысс («Мортимер»), — эсером-максималистом.

Проникшись в Германии идеями Эдуарда Бернштейна, Берлин активно участвовал в издании социал-демократического журнала «Рабочая мысль» (одна из его статей вызвала в 1899 г. резкую критику Ленина, упоминавшего о ней и в своей работе «Что делать?»). По окончании университета Берлин перебрался в Париж, но еще раньше начал сотрудничать в органах «легального марксизма» — «Научном обозрении», «Жизни», «Образовании», «Мире Божьем», в которых писал статьи по истории социализма и международного рабочего движения. При этом Берлин, как утверждал друживший с ним Николаевский, никогда формально не являлся меньшевиком и вообще не принадлежал ни к РСДРП, ни к какой-либо другой партии, хотя еще в 1905 г. Л.Г.Дейч привлек его к сотрудничеству в «Искре», для которой он написал несколько заметок.

Вернувшись в Россию зимой 1907 г., Берлин стал постоянным автором петербургской кадетской газеты «Современное слово», редактором журналов «Новая жизнь» и «Новый журнал для всех», но участвовал и в других изданиях: например, в 1910 г. входил в число сотрудников меньшевистско-ликвидаторской «Нашей зари». Он написал также целый ряд научно-популярных книг и брошюр[1937], некоторые из которых переиздавались уже при советской власти. После большевистского переворота Берлин работал в кооперации, а с января 1922 г. заведовал информационным отделом в берлинской конторе Центросоюза, параллельно участвуя в деятельности меньшевистского издательства «Русский революционный архив».

Впрочем, на службе Берлина ценили: «Квалифицированный экономист, проводит в печати идеи советской кооперации и задачи советской власти, преданный, ценный работник». В другой характеристике говорилось: «Известный в России публицист и экономист… Работник преимущественно литературный. Имеет весьма солидный запас знаний по общеэкономическим вопросам. В смысле политическом является наиболее яркой фигурой, активно ведущей агитацию как сторонник советской власти. В аппарате берлинской конторы — наиболее преданный и надежный работник…»[1938]

В 1927 г. Берлина перевели в Лондон, а оттуда, в 1928 г., - в Париж, где он, перейдя в ноябре 1930 г. на положение невозвращенца, под своей фамилией и псевдонимом «П.Славин» регулярно печатался в «Записках социал-демократа», издававшихся А.Н.Потресовым, и в журналах «Дни» и «Новая Россия», выходивших под редакцией А.Ф.Керенского. В марте 1931 г. Берлин, как якобы намечавшийся в секретари нелегальной меньшевистской ячейки советских учреждений в Германии, упоминался одним из подсудимых на процессе по делу «Союзного бюро меньшевиков». Возмущаясь клевете, которую возводят в Москве на его друзей — А.М.Гинзбурга, В.Г.Громана и уже почти год как умершего А.Б.Штерна[1939], Берлин писал:

Омерзительна расправа в застенках ГПУ над молчащими жертвами. Тяжко зрение немого страдания огромной страны. Но в миллион раз омерзительнее, тяжелее, невыносимее, чем это немое страдание, те судебные «говорящие фильмы», которые в последнее время ГПУ «крутит» для невзыскательной галереи и где несчастные жертвы говорят по заученным гепеувским подстрочникам.[1940]Впоследствии Берлин работал в еврейской общественной организации, до 1955 г. держал в Париже книжную лавку и скончался 12 апреля 1962 г. на 85-м году жизни после тяжелой болезни, на шесть лет приковавшей его к постели…[1941]

Еще один меньшевик-невозвращенец, Исаак Абрамович Раев, родился в 1893 г. в Чернигове, окончил Харьковский технологический институт и до революции трудился инженером на паровозостроительном заводе. При большевиках Раев служил в НКПС, которым в 1926 г. был командирован в Прагу для приемки закупленной техники, а затем — в Берлин, но, работая в торгпредстве в отделе техноимпорта, отказался от возвращения в СССР.[1942] В 1933 г. Раев бежал от нацистов в Париж, а в 1941 г. обосновался в Нью-Йорке, где, избранный секретарем местной группы РСДРП, скончался И октября 1950 г.[1943]

* * *

Социал-демократом «с правым уклоном»[1944] отрекомендовывался и заведующий правовым отделом берлинского торгпредства Александр Юрьевич Рапопорт, который родился 29 мая 1879 г. в Двинске в еврейской ортодоксальной семье, вскоре переселившейся в Витебск, где он учился в религиозной школе. Но юноша пошел против воли отца, мечтавшего, чтобы его сын занялся семейным делом и стал лесопромышленником. Рапопорт ушел из дому и, подрабатывая частными уроками, в возрасте 18 лет написал свою первую статью, появившуюся в газете «Смоленский вестник», а впоследствии печатался и в московском «Курьере».

Сдав экзамены за шесть классов гимназии экстерном и отслужив год вольноопределяющимся в армии, Рапопорт уехал в Берлин, где изучал юриспруденцию, но окончил университет в Гиссене. Вернувшись в Россию, он сдал в 1907 г. экзамены на аттестат зрелости и, поступив на последний курс юридического факультета Московского университета, в 1908 г. защитил диплом, причем во время студенчества примыкал к большевикам.[1945] До революции Рапопорт состоял помощником присяжного поверенного П.М.Малянтовича, известного адвоката, и участвовал в политических и уголовных процессах, а в 1917 г., как и Н.В.Вольский, сотрудничал в редактировавшейся Е.Д.Кусковой газете «Власть народа», являясь также членом кооперативного издательского товарищества «Задруга».

После большевистского переворота Рапопорт «саботажничал», жил у брата в Петрозаводске, но уже с 1920 г. заведовал договорно-правовым отделом Главлескома ВСНХ. Рекомендованный в августе 1921 г. Малянтовичем и своим братом-инженером наркому Красину, Рапопорт был назначен юрисконсультом торгпредства РСФСР в Германии, куда за ним в 1922 г. отправилась и семья: жена Мария Львовна, урожденная Ортенберг, служившая с 1915 г. в химико-фармацевтической лаборатории, и сыновья — Евгений (погибший в 1940 г. в боях за Францию) и Леон.

Последующие девять лет Рапопорт заведовал правовым отделом торгпредства и входил в наблюдательный совет смешанного общества «Дероп», продававшего советские нефтепродукты, причем, согласно постановлению Политбюро от 20 августа 1925 г., был включен в состав делегации СССР по торговым переговорам с Германией[1946]. Но времена менялись, и, приехав в очередной раз в Москву, Рапопорт едва вырвался назад в Берлин. В протоколе заседания комиссии по выездам за границу (В.А.Селиванкин, А.В.Логинов, Я.X.Петерс), от 19 декабря 1928 г., говорится:

Беспартийный, командирован НКТоргом в Германию обратно к месту службы в качестве заведующего правовым отделом торгпредства. — Разрешить под ответственность т. Микояна. ОГПУ никакой ответственности на себя не берет за могущие быть последствия и деятельность Рапопорта[1947]. Опасения чекистов были небеспочвенны, ибо Рапопорт втайне сотрудничал в эмигрантских «Последних новостях» под псевдонимами «Спец» и «Спец из берлинского торгпредства»[1948], а осенью 1930 г. решил и вовсе не возвращаться на родину. Объясняя, что подтолкнуло его к этому шагу, Николаевский писал Церетели 5 октября, что, прослужив в торгпредстве «чуть ли не 10 лет», Рапопорт «пользовался все время полным доверием, принимал участие в переговорах с немцами и пр.»:

В последнее время против него ведется поход, в газетах были даже сообщения, что он перешел в невозвращенцы. Сведения эти были преждевременны, т. к. предложение вернуться в Москву на очень видный пост в Наркомвнешторге он получил только дней 10 тому назад. Он предложение это отклонил и пошел объясняться с Крестинским, с которым хорошо знаком: он хочет уйти без скандала, хочет сохранить советский паспорт и пр. Крестинский, конечно, Рапопорт в упор ставил Крестинскому вопросы, верит ли он в обвинения во взяточничестве, которые выдвинуты против ряда здешних ответственных служащих — не коммунистов, которые вернулись в Москву и там арестованы. Особенно настойчиво он допрашивал Крестинского относительно Галлопа — человека, действительно, идеально честного и лично давно и хорошо известного Крестинскому. Крестинский признал, что он считает совершенно невероятными обвинения его во взяточничестве, и на вопрос, чем он объясняет «признание» Галлопа, нашелся ответить только одним словом: «гипноз». «Как же Вы хотите, чтобы я поехал в Москву, где и я рискую стать жертвой этого своеобразного гипноза», — заявил ему Рапопорт.[1949]

Уже весной 1931 г. о невозвращенчестве берлинского юрисконсульта и его заместителя А.А.Гольдштейна написали «Последние новости», а осенью «Возрождение» подтвердило, что Рапопорт, являющийся-де «владельцем нарядной виллы» в окрестностях германской столицы, «несмотря на повторные предложения вернуться в Москву, остается в Берлине, отговариваясь необходимостью дать закончить образование своему сыну».[1950]

Но вскоре Рапопорт организовал группу из 18 невозвращенцев, вчинивших торгпредству судебный иск «об уплате недополученного жалования» в связи с «добровольно-принудительной» подпиской на облигации советских государственных займов («Индустриализации», «Пятилетка — в четыре года»).[1951]Истцы ссылались на германский закон о выпуске ценных выигрышных бумаг и «безнравственное» поведение торгпредства (ибо служащие, соглашавшиеся на вычеты из своей зарплаты в погашение навязанных им займов, понимали, что в противном случае будут уволены), но берлинский суд отказал невозвращенцам, основываясь на формальной непричастности ответчика к подписке на облигации.[1952] Апелляционная и кассационная жалобы были также оставлены без последствий, и 31 декабря 1932 г. высший трудовой суд Германии присоединился к мнению суда первой инстанции о том, что отношения истцов с торгпредством должны регулироваться по нормам советского права.[1953]

В 1933 г., спасаясь от нацистов, Рапопорт был вынужден перебраться в Париж, где, выступая с докладами на собраниях «Дней»[1954] и Республиканско-демократического объединения[1955], в 1937 г. был принят в масонскую ложу «Астрея»[1956]. Он также активно сотрудничал в «Последних новостях» (под псевдонимами «Л.Торопецкий» или криптонимами «Л.Т.»[1957], «А.К-ский»[1958], «В-н»[1959] или «А.В-н»), в «Записках социал-демократа» и «Современных записках» (под псевдонимом «Л.Витин»), в «Сегодня» и «Новом русском слове» (под псевдонимом «В.Ленат»), опубликовав в двух последних газетах целую серию портретных зарисовок, в которых делился своими воспоминаниями о встречах с видными советскими деятелями — как действующими, так и в большинстве уже репрессированными.[1960]

На проходившем в марте 1938 г. очередном московском процессе сломленный Бухарин упомянул Рапопорта как якобы посредника между «врагом народа» Членовым, тоже уже казненным, и редактором парижского журнала «Современные записки» Вишняком, через которых якобы «антисоветский правотроцкистский блок» установил связь с заграничным комитетом эсеров. Но Рапопорт выступил с заявлением о том, что «никогда не имел никакого отношения к партии социалистов-революционеров», а Членова, с которым знаком еще по московской адвокатуре, видел последний раз в марте 1931 г. Правда, они не разговаривали ни о «тайных» сношениях с эсерами, ни о Вишняке, с которым Рапопорт встретился, после 15-летнего перерыва, осенью того же года.[1961]

Во время немецкой оккупации Рапопорт скрывался в деревне близ Марселя и, уцелев, после войны жил в США. Он скончался 20 июня 1973 г., оставив воспоминания о работе в берлинском торгпредстве, частью опубликованные[1962], а частью утерянные.

Среди известных меньшевиков, ставших невозвращенцами, оказался и Марк Саулович Макадзюб («Панин»), который родился в 1876 г. и, участвуя с 1895 г. в социал-демократическом движении, был делегирован Крымским союзом на 2-й съезд РСДРП. Один из видных деятелей меньшевистской фракции, участник ее конференции в Женеве в 1905 г., избранный в Организационную комиссию РСДРП, Макадзюб вел партийную работу в Екатери-нославе, Одессе, Крыму, Донбассе и Петербурге, неоднократно подвергался арестам и провел свыше двух лет в тюрьмах и столько же в ссылке. Хотя позже, сотрудничая в «Нашей заре», Макадзюб служил в Пермском торгово-промышленном акционерном обществе, которое продавало лес в Англию, после свержения монархии он был избран членом Петроградского совета, ОК РСДРП и редколлегии «Рабочей газеты». В период «военного коммунизма» Макадзюб работал по линии заготовки топлива, а с 1923 г. служил председателем Центрального лесоэкспортного бюро ВСНХ, затем — в обществе «Экс-портлес».

Академик В.Н.Ипатьев, встречавшийся с бывшим меньшевиком в Лондоне, вспоминал его как «очень скромного и даже боязливого человека, исполнительного и корректного в обращении», хотя, мол, «совершенно не способного на какую-либо инициативу».[1963] Но выезжать за границу становился все труднее, и в январе 1926 г. Макадзюба выпустили из СССР лишь «ввиду заявления руководителя ОГПУ о снятии отвода».[1964] Летом 1927 г. история повторилась: рассмотрев 29 июня «дело Макадзюба-Панина», направляемого в США для работы в «Амторге» в качестве представителя «Экспортлеса», комиссия по выездам постановила: «Отказать», и желанное разрешение было получено 27 июля только благодаря «достигнутому соглашению между т. Менжинским и т. Микояном».[1965] Неудивительно, что уже в 1931 г. Макадзюб предпочел невозвращенчество, и после второй мировой войны его имя фигурировало в числе сотрудников журнала, издававшегося Ф.И.Даном в Нью-Йорке.[1966]

* * *

За границей остались и некоторые деятели еврейского социалистического движения, в частности — Абрам Соломонович Баневур, который родился в 1874 г., окончил Виленский учительский институт и, являясь одним из старейших деятелей Бунда, при большевиках служил в Центросоюзе и Нар-комторге СССР. Командированный в 1928 г. в Чехословакию «в качестве референта по экспорту»[1967], Баневур в Москву не вернулся и, перебравшись в Берлин, вступил в местный социал-демократический клуб. Позже он жил в Париже, где состоял в группе содействия РСДРП, но судьбой ему было отмерено немного: Баневур скончался 14 октября 1933 г. в возрасте 59 лет[1968]

В число невозвращенцев перешел и Ной Исаакович Бару, занимавший пост директора Московского народного банка в Лондоне, но больше известный как деятель сионистского движения. Он родился 23 ноября 1889 г. в Полтаве в семье инженера, но из-за смерти матери, скончавшейся после родов, воспитывался ее родителями. Еще в 1904 г. пятнадцатилетний гимназист вступил в одну из групп социалистов-сионистов[1969], которые на своем всероссийском съезде, созванном там же, в Полтаве, в феврале 1906 г., провозгласили себя Еврейской социал-демократической рабочей партией «Поалей Цион» («Рабочие Сиона»), Но, хотя Бару, избранный в исполком межпартийной группы учащихся «Молодая Иудея», участвовал в отряде самообороны, защищавшем еврейское население от погромщиков, — это не помешало ему окончить гимназию с золотой медалью.

В 1907 г. юноша поступил на юридический факультет Киевского университета, но за участие в студенческих волнениях был арестован и приговорен в 1910 г. к ссылке в Пинегу Архангельской губернии, замененной в 1912 г. высылкой за границу. Продолжив обучение в Гейдельберге и Лейпциге, Бару вернулся в Россию лишь благодаря «романовской» амнистии и, получив, наконец, в Киеве университетский диплом, с января 1914 г. служил в Москве в качестве ответственного бухгалтера, юрисконсульта и товарища директора коммерческого товарищества «Гуревич и Вишняк». Он работал также секретарем Еврейского комитета помощи жертвам войны и, являясь уже присяжным поверенным, в 1917 г. был избран в Главный комитет ЕСДРП «Поалей Цион», которую представлял в ЦИК, на Демократическом совещании и в Предпарламенте.

Делегат 2-го Всероссийского съезда Советов, Бару участвовал в безуспешных переговорах о создании «однородного» социалистического правительства, а после их провала уехал в Киев, где, избранный секретарем ЦК и членом Главного комитета, с 1919 г. — Политбюро ЕСДРП «Поалей Цион», состоял также секретарем Украинского бюро профсоюзов и входил в Совет рабочей кооперации Юга России. Оставаясь членом Бюро ЦК ЕСДРП «Поалей Цион» и после ее раскола[1970], Бару работал товарищем председателя харьковского кооператива «Самодеятельность» и заведовал отделом снабжения объединения потребительских обществ «Союздонбасс», в качестве уполномоченного которого в конце 1920 г. приехал в Москву…

Продолжая работать в советской кооперации, Бару был командирован за границу в декабре 1922 г.: сначала он руководил финансовым и сырьевым отделами лондонской конторы Центросоюза, а с июня 1923 г. служил заместителем управляющего его берлинской конторы, причем вплоть до 1925 г. избирался членом ЦК Еврейской коммунистической рабочей партии «Поалей Цион» (как называлась ЕСДРП в 1923–1928 гг.) и представлял ее во Всемирном еврейском коммунистическом союзе. Но в Москве о Бару отзывались весьма лестно: «Хороший и преданный делу товарищ, энергичный, вдумчивый, склонен к плановой работе. С коммунистами хорошо сработался. Безусловно предан советской власти». Подчеркивалось, что на XI конгрессе Международного кооперативного альянса в Генте, куда в 1924 г. впервые допустили советскую делегацию, Бару выступал, «полностью солидаризируясь с линией <большевистской> партии». В другой его характеристике говорилось:

К коммунистам очень близок, не примкнул к РКП в 1922 г. при объединении Поалей Цион с РКП по случайным причинам. В данное время ведет активную работу в своей партии, близко связанной с Коминтерном. Работник областного масштаба, энергичный, инициативный, умеет сработаться с аппаратом.[1971]

В июне 1925 г. Бару снова перевели в Лондон для ведения «работы по кредитованию и статистико-экономической» в качестве директора Московского народного банка, основными акционерами которого были советские кооперативные организации. Уже в ноябре 1926 г. торгпред СССР в Великобритании М.И.Хлоплянкин докладывал в Москву, что Бару является «политически лояльным человеком», но «и теперь считает себя коммунистом-сионистом, не принадлежащим ни к одной из организаций этой партии». Тогда же в Москве вышла его брошюра «Кооперация СССР на внешнем рынке в 1925 г. (в цифрах)».

В 1928 г. Бару вновь побывал в СССР, и при рассмотрении И августа вопроса о разрешении ему вернуться в Лондон, зампредседателя фракции ВКП(б) в Центросоюзе А.А.Киссин характеризовал директора Московского народного банка «как вполне советского человека», который за рубежом «вел правильную политическую линию». На вопрос «Комиссии по проверке лиц, едущих за границу по командировкам госучреждений», в состав которой входил и начальник ИНО ОГПУ Трилиссер, «о степени связи Бару с “Поалей Цион”», Киссин ответил: «Бару говорил, что “Поалей Цион” на оппозицию к ВКП(б) не пойдет, но, может быть, <свой роспуск> обжалует в Коминтерне».[1972] Указывая, что «на Бару (он единственно способен) возлагается <задача> провести предполагаемый заем в 20 млн. рублей», Киссин подчеркивал, что «Бару ставил несколько раз вопрос о переводе его в СССР», куда «по первому требованию он, вне всяких сомнений, вернется».[1973]

Но в 1931 г. «умный меньшевик»[1974] Бару отказался от возвращения в Москву[1975] и, получив степень доктора Лондонской школы экономики, стал одним из основателей Всемирного еврейского конгресса и секретарем его британской секции, членом Еврейского народного совета и исполкома Фабианского общества, вице-президентом Торгово-промышленного консультативного совета, членом Королевского института иностранных дел, Королевского общества экономики и статистики, Института банковского дела, Международного института кооперативных исследований и т. д. Видный общественный деятель, крупный экономист, автор трудов по кооперации[1976], Бару внес большой вклад в организацию гуманитарной помощи бывшим узникам концлагерей и гетто и, являясь с 1951 г. директором Совета по еврейским имущественным претензиям к Германии, скончался в Лондоне 5 сентября 1955 г.

* * *

Но если Бару, Берлин, Вольский и многие другие «спецы» распрощались с большевиками, не поднимая лишнего шума, то представитель Всесоюзно-Западной торговой палаты Михаил Яковлевич Дубровский решил напоследок, что называется, хлопнуть дверью, для чего разразился открытым письмом к исполняющему должность парижского торгпреда:

Гражданин Бреслав,

Обращаюсь к Вам как к представителю советской власти и коммунистической партии и главе того учреждения, при котором я работаю. Российская интеллигенция встретила советскую власть с понятным недоверием и от сотрудничества с ней отказалась. Это было проявлением здорового инстинкта, но, видя хаос, в который ввергается страна, во имя возможного ее спасения, интеллигенция начала с вами работать.

Не нужно моего свидетельства, долгие годы работавшего вместе с многочисленными представителями научного и технического труда, чтобы заведомо знать, что работа интеллигенции всех категорий была, как правило, искренней и честной. Делалось это не для вас, понятно, а для родины. Первые годы подобное сотрудничество казалось возможным и, в своей перспективе, плодотворным. Но чем дальше, тем становилось яснее, что все усилия на этом пути напрасны, что безумие советской власти неизлечимо и преступления ее — не результат пыла борьбы, молодости и неопытности.

С каждым днем жизнь становилась все труднее, работа — невозможнее. Приходилось не только быть бессильным свидетелем бесплодности всей своей работы, рассыпавшейся прахом перед нелепыми и безумными затеями советской власти. Приходилось, подавив в душе все проявления своей индивидуальности, надеть маску: нужно было каждодневно всем своим поведением и внешним видом утверждать, что все без исключения мероприятия советской власти являются непререкаемой догмой, последней и безупречной истиной, ведущей страну к спасению. Тех, кто не подчинялся этому неписаному закону покорности, подобострастья и лицемерия, вы «железной метлой» выметали с работы, из жизни.

Теперь, когда наступил момент, когда нельзя больше притворяться не видящим близких признаков экономической и политической катастрофы, к которой вы ведете страну, вам понадобились искупительные жертвы, и вы, не колеблясь, пожертвовали всей российской интеллигенцией. Грубо, беспощадно и бессмысленно вы расстреливаете, ссылаете и лишаете работы (все три мероприятия приводят к одному результату) тех, кто тринадцать лет все свои знания и силы отдавал своей работе с вами во имя блага страны. Перефразируя известное изречение, можно выразить вашу мысль так: «Мавр сделал свое дело, мавра можно убить». В своем безумстве и ослеплении вам мнится, что у вас подросли свои специалисты и своя интеллигенция «от станка и сохи».

В советских учреждениях за границей больше и дольше оставалось нетронутой интеллигентская часть работников. Но по предложению одного из ваших вождей, Орджоникидзе, было решено посылать на заграничную работу только испытанных рабочих. И вот последние шесть месяцев на смену работникам, знающим порученное им дело, знакомым, хотя часто и несовершенно, с языком и страной, в которой они работают, толпами рассылаются по всем торгпредствам новые работники, все достоинство которых заключается в том, что они ни дела, ни языка, ни страны не знают. В этом законченном невежестве будто бы залог того, что они, по крайней мере, не перейдут в ряды невозвращенцев. Подобная тупая и скудоумная мысль могла зародиться лишь в мозгу людей, не желающих понять, в чем коренятся действительные причины растущей тяги к невозвращенству. Не умея работать, новые заграничные «работники» поняли, чего от них требуют: перенесения на заграничную почву быта и духа советских учреждений в СССР.

Первой ласточкой явилось общежитие. Если оно не стало сразу же для всех обязательным, этому виной только недостаточная предприимчивость инициаторов этого начинания, не сумевших найти достаточного количества подходящих помещений. Затем поднялась нелепая борьба против хорошей одежды, парикмахерских и прочих внешних признаков «буржуазного разложения». Потом началось якобы добровольное проведение в жизнь максимальной нагрузки всех сотрудников общественной работой, несмотря на вопиющую абсурдность подобного принципа там, где полтораста человек в чужой стране изолированно от прочего мира варятся в собственном соку. И, наконец, как завершение дела, перенесение советской атмосферы в заграничные учреждения, установление всеобщей, взаимной для всех, обязательной слежки и доносительства.

С совершенно непонятным цинизмом прочел в 20-х числах октября гр. Злыгостев[1977], на специально созванном совещании профуполномоченных и актива месткома сотрудников, инструкцию об обязательной информации месткома о поведении всех сотрудников: кто ходит по ресторанам и кафе, кто слишком хорошо одевается, кто встречается с кем не надо и даже не собирается кто-либо что-нибудь подобное совершить. Гр. Злыгостев предложил доводить до сведения даже о намерениях сотрудников, т. е. не предполагает ли кто-либо покутить и т. д., якобы для того, чтобы успеть удержать товарища от ошибочных шагов.

Эта новая атмосфера торгпредства, в которой, как рыба в воде, купаются приехавшие выдвиженцы, невыносима для честных и еще неокончательно сломленных, столь ненавидимых вами, интеллигентов. Можно было оставаться на советской работе, терпеть все издевательства и переносить весь душевный гнет до тех пор, пока еще была надежда на эволюцию советской власти и исправление последствий совершенных ею преступлений. Дальше верить в это значит оставаться слепым. Я лично больше не верю и выносить удушающую атмосферу подхалимства, шпионажа, подозрительности и лицемерия не могу.

Настоящее письмо имеет целью довести об изложенном не только до вашего, но, по возможности, и до всеобщего сведения. Может быть, мой пример пробудит еще кого-нибудь и внушит ему мужество последовать за мной. Во всяком случае, я убежден, что мое письмо найдет живой отклик в душе каждого честного советского работника. Приходится только пожалеть тех из них, кто поставлен в физическую невозможность последовать моему примеру. А таких, к несчастью, миллионы.

Хотя я знаю, что вы ни в чем предосудительном меня обвинить не можете, ни во взяточничестве, ни в растратах, ни в саботаже, ибо я всегда работал честно и энергично, однако я не сомневаюсь в последствиях, которое вызовет мое письмо. Все громы и молнии, имеющиеся в вашем распоряжении, посыплются на меня. Я к этому готов. Дел своих я не сдавал, но, если для создания преемственности в работе вам необходимы какие-либо мои объяснения, я их дам по первому вашему запросу. Отчет о моей деятельности деловой и бухгалтерской по 1 октября с.г. мной отправлен в Палату в Москву. За октябрь я никаких расходов, кроме выплаты жалования сотрудникам, не производил. И по этой линии готов дать объяснения, если таковые вам понадобятся.

Представитель в Западной Европе Всесоюзно-Западной Торговой Палаты

М.Дубровский.[1978]

Известно, что автор письма родился в 1889 г. в Большом Токмаке Таврической губернии в семье купца, в 1907–1914 гг. учился во Франции и какое-то время работал в кинематографических предприятиях инженера Р.Д.Перского: сначала в качестве помощника администратора и режиссера, потом — администратора и сценариста. Но в 1915 г. Дубровский перешел на службу в угольную промышленность и, что называется, нашел себя: начав с должности «надсмотрщика» Александро-Петровских рудников, он уже вскоре заведовал их конторой в Харькове и, инициировав объединение нескольких рудников и учреждение Московского промышленного банка и трех акционерных обществ — «Гришинского каменноугольного», «Донецко-Мариинского» и «Цареборисовского», стал членом их правлений.

После установления на Украине советской власти «буржуй» Дубровский служил в политпросвете и отделе снабжения политуправления Юго-Западного фронта, с весны 1921 г. председательствовал в чрезвычайной комиссии по сокращению штатов при Харьковском губисполкоме, а затем недолгое время работал в управлении уполномоченного НКВТ РСФСР в Белоруссии в качестве секретаря, заведующего коммерческим отделом и начальника импортной части. С начала 1922 г. Дубровский трудился в тресте «Мосполиграф», в котором заведовал отделами сбыта продукции, закупки товаров за границей и оперативным. Потом он состоял коммерческим директором «Мосвнешторга», а в августе 1925 г. был переведен на должность помощника коммерческого директора акционерного общества «Руссотюрк», намеревавшегося командировать его в Германию.

Но комиссия по выездам за границу получила сведения, будто Дубровский «саботировал» работу «Мосвнешторга», «совершенно неблагонадежен» и «рвется» в Берлин, где его тесть и какой-то родственник держат «белогвардейский ресторан», с целью «красть и спекулировать», что считает, мол, «обычным в практике буржуазного общества». За границу Дубровского не выпустили, но экономическое управление ОГПУ согласилось на оставление его в аппарате «Руссотюрка» в должности заведующего экспортным отделом с использованием в пределах СССР. Тем более, что глава правления общества В.М.Квиркелия характеризовал Дубровского «способным коммерсантом, который в хозяйственной обстановке разбирается хорошо, может проявить инициативу, в особенности, когда его подтягивают».[1979]

С сентября 1927 г. Дубровский заведовал одним из подразделений акционерного общества «Промэкспорт», которое дважды безуспешно ходатайствовало о командировании его во Францию в качестве заведующего пищевкусовой группой парижского торгпредства. Затем, с октября 1928 г., Дубровский служил консультантом по экспорту в Госторге РСФСР, а с мая 1929 г. — заместителем заведующего экономико-информационным отделом Всесоюзно-Западной торговой палаты, отправившей его в январе 1930 г. своим представителем во Францию ввиду открытия советской выставки в Бордо. В рекомендации, написанной членом президиума ВСНХ С.И.Араловым, говорилось, что Дубровский проявил себя весьма опытным, энергичным и честным работником, знающим досконально все условия внешнеторговой работы в западноевропейских странах и владеющим иностранными языками.

Но уже 17 октября исполнявший обязанности торгпреда Бреслав уведомил замнаркома торговли Кисиса о том, что Дубровский «живет не по средствам, покупает автомобили и проявляет другие художества, недопустимые для советского служащего», вследствие чего настоял на его откомандировании как «разложившегося» в СССР. Дубровский не подчинился, сославшись на то, что послан за границу Всесоюзно-Западной торговой палатой, которой только и может быть отозван, но, получив соответствующее письмо от начальства, в Москву так и не поехал; он скончался в Париже 1 октября 1936 г.[1980]

* * *

В ноябре 1930 г. примеру Дубровского последовали еще два заведующих отделами парижского торгпредства: разноэкспорта — Буртман, рыбного экспорта — Березин[1981], а в декабре — помощник заведующего инженерным отделом Е.А.Константинович и два бухгалтера — Альба и С.Б.Файнберг.[1982] Правда, случалось, что эмигрантская пресса выдавала желаемое за действительное, причисляя к невозвращенцам лиц, которые таковыми вовсе не являлись. Например, сообщалось о якобы отказе от возвращения в СССР протоиерея

С.М.Соколовского, который, объявив себя парижским уполномоченным обновленческого Синода Русской православной церкви, принял советское гражданство и, безуспешно пытаясь отвоевать храм на rue Daru у митрополита Евлогия, был лишен духовного сана, после чего служил…«завхозом» в «навашинском» банке.[1983]

Но число советских чиновников, которые «выбирали свободу», росло не только в Париже, и, например, в Лондоне, по сообщениям газет, в ряды невозвращенцев в октябре 1930 г. перешли директор нефтяного общества «РОП» (“Russian Oil Products”) Гибянский, служащие конторы Центросоюза Кон-кевич и Аронсон, заведующий отделом сбыта кустарных изделий «Аркоса» Лиф[1984], юрисконсульт того же общества С. Добрин, его помощник Скутельский и заведующий финансовым отделом Рейнгольд[1985], а в ноябре к ним добавились бухгалтера Голованов, Масарский и Блюмберг[1986]. Но гораздо с большим энтузиазмом комментировалось в прессе увольнение директора-распорядителя «РОП» Р.Г.Тер-Акопова и его финансового директора Л.Б.Рабиновича[1987], которых в Москве, как и Гибянского, еще в мае «записали» в члены «контрреволюционной вредительской и шпионской организации в нефтяной промышленности СССР» — некоего «Московского центра», возглавляемого-де британским генеральным штабом.

Бывший владелец нефтепромыслов, Рубен Герасимович Тер-Акопов уже давно служил большевикам, хотя еще в 1922 г., когда занимал должность зампредседателя Нефтяного торгового правления ВСНХ, некий уполномоченный отдела промышленности экономической части ГПУ характеризовал его так: «Гражданин Тер-Акопов — из бедной семьи, но имел богатых родственников из нефтепромышленников. Первое время он работал в качестве рабочего. Начал занимать положение после революции. Политическая характеристика — беспартийный ловкий карьерист, стремящийся занять общественное положение».[1988]

Что же касается бывшего эсера Льва Борисовича Рабиновича, то он, по свидетельству эмигрантского журналиста Дионео (И.В.Шкловского), «присоединился к большевикам с первых же дней, но, как человек умный, предпочел остаться в Лондоне, где быстро пошел в гору. Через год с небольшим он был “вельможа” и стал во главе англо-советских торговых отношений в Лондоне. Г-н Рабинович заведовал нефтью[1989], а г-жа Рабинович, вместе с г-жой Венгеровой и поэтом Минским, стала во главе “салона”, старавшегося воздействовать на английскую интеллигенцию».[1990] Касаясь того, как обошлись большевики со своими «верными слугами», «Последние новости» сообщали: Оба уволенных директора состояли на службе со дня учреждения РОП и

были крупными специалистами нефтяного дела. Л.Рабинович пользовался, кроме того, репутацией вполне преданного советской власти человека. Он прекрасно говорит по-английски и часто выступал с речами перед английской аудиторией, восхваляя большевистские «достижения». Его жена долгое время состояла секретарем общества по установлению культурных связей между Россией и Англией, занимавшимся здесь, под эгидой г-жи Каменевой, про-большевистской пропагандой среди радикально настроенной английской интеллигенции. Как передают, на днях г-жа Рабинович оставила свой пост «по расстроенному здоровью».[1991]

Газета поражалась «бесцеремонностью обращения с директорами», которые совершенно неожиданно для себя получили по два письма: в первом из них содержалось предписание немедленно выехать в Москву для занятия руководящих должностей в Нефтесиндикате, а во втором — уведомление о том, что Тер-Акопов и Рабинович «увольняются со службы и им со следующего дня запрещается посещение конторы» ввиду непереизбрания их в совет директоров прошедшим-де 13 ноября собранием акционеров «РОП». Естественно, что Тер-Акопов и Рабинович оспорили свое увольнение в судебном порядке[1992], но, хотя и не добились особого успеха, финансовые претензии их были удовлетворены[1993] . Продолжая торговать нефтепродуктами, Тер-Акопов умер в Лондоне 9 июня 1936 г.[1994]

Одним из последних невозвращенцев уходящего 1930 г. стал, видимо, инженер Иван Васильевич Росаткевич, занимавшийся изучением китобойного промысла в Норвегии. Вызванный телеграммой в Москву, он получил 25 декабря транзитную визу для выезда в СССР через Германию, после чего объявил журналистам о своем разрыве с большевиками и отбыл в Берлин. «Новый сталинский курс по отношению к специалистам, — пояснял «Руль», — и в особенности бессудный расстрел 48-ми и последние процессы привели Росаткевича к убеждению, что работать производительно при советском режиме уже совсем немыслимо, и он решил в СССР не возвращаться». Правда, оказалось, что бывший офицер, выпускник Михайловского артиллерийского училища, Росаткевич попал в руки красных при эвакуации Новороссийска в 1920 г. и утаил от них свое белогвардейское прошлое…[1995]

7. Академики-невозвращенцы

29 ноября 1930 г. на общем собрании Академии наук СССР было заслушано письмо одного из ее действительных членов, который сообщал, что отказывается от своего почетного звания, ибо возмущен кампанией гонений против беспартийной научно-технической интеллигенции и не намерен жить в стране, где ученым не дают возможности свободно работать.[1996]

Так, вслед за профессором В.А.Костицыным, невозвращенцем стал еще один крупный математик, специалист в области теории чисел и математического анализа, Яков Викторович Успенский (1883–1947). Сын дипломата, выпускник физико-математического факультета Петербургского университета, в котором с 1912 г. состоял приват-доцентом, а с 1917 г. — ординарным профессором, Успенский был избран академиком в апреле 1921 г. Делегированный на VII международный конгресс математиков, созванный в 1924 г. в Торонто, Успенский посетил тогда не только Канаду, но и США. В 1926 г. он вновь отправился за океан в научную командировку, а в октябре І 1927 г. женился на американке. Но, пожив в СССР, жена академика вернулась на родину, и, когда летом 1929 г. его снова выпустили за границу, он предпочел невозвращенчество. В 1932 г. Успенский получил место профессора в Стэнфордском университете, в котором преподавал до конца жизни.

В том же, тридцатом, году навсегда покинули СССР еще два ученых, ставших тогда, пожалуй, самыми известными невозвращенцами из научной среды. Выдающийся химик, Владимир Николаевич Ипатьев (1867–1952), был избран действительным членом Академии наук еще в январе 1916 г., а во время первой мировой войны в звании генерал-лейтенанта состоял председателем химического комитета Главного артиллерийского управления. С 1921 г. Ипатьев заведовал Главным управлением химической промышленности и председательствовал в научно-техническом отделе ВСНХ, в 1923–1926 гг. возглавлял Химический комитет при Реввоенсовете СССР. Таким образом академик руководил химической обороной России и при царе, и при Временном правительстве, и при большевиках.

Но в июне 1930 г. Ипатьев — директор Ленинградского института высоких давлений, лауреат премии им. В.И.Ленина за работы в области катализа, заслуженный деятель науки СССР — отправился с женой в Берлин для участия в Международном энергетическом конгрессе, по окончании которого, получив отпуск сроком на один год, отправился для лечения в США. В Чикаго ему сделали операцию на горле, и, поправившись, Ипатьев приступил к чтению лекций по катализу в местном университете, заключив также контракт с одной из американских компаний, оборудовавшей лабораторию для его исследований.

Другой великий химик, Алексей Евгеньевич Чичибабин (1871–1945), являясь до революции профессором Московского технического училища, прославился своими трудами по органическому синтезу. В 1922–1927 гг. он состоял председателем научно-технического совета химико-фармацевтической промышленности ВСНХ, в 1926 г. стал первым лауреатом премии имени

В.И.Ленина, а в 1929 г., возглавляя лабораторию по исследованию и синтезу растительных и животных продуктов, был избран в действительные члены Академии наук СССР. Но в связи с трагической гибелью единственной дочери Чичибабин получил отпуск с разрешением провести его за границей и, уехав в Париж, возглавил исследовательскую лабораторию одного из крупнейших химических концернов.

Вопрос о возвращении знаменитых ученых неоднократно обсуждался в Москве на самом высоком уровне — вплоть до Политбюро, которое, например, 10 февраля 1931 г. согласилось на продление их зарубежных командировок на три месяца[1997], а 26 мая удовлетворило «просьбу Комитета по заведыванию учеными и учебными учреждениями при ЦИК СССР о продлении академику Ипатьеву заграничной командировки до осени»[1998]. Наступила зима, но Ипатьев, опасаясь, по его признанию, «попасть в лапы ГПУ» и оказаться в роли подсудимого на очередном процессе «вредителей», явно не торопился с отъездом па родину. Сохранилась недатированная записка Н.И.Бухарина, тогда — члена коллегии Наркомата тяжелой промышленности СССР, адресованная его заместителю по сектору научно-исследовательских работ Е.В.Цетлину:

Ефим, дорогой!

Позвоните Серго лично и спросите у него следующее:

Можно ли сыну Ипатьева сообщить его отцу такую формулу: «Я слышал от абсолютно авторитетного лица, что твой приезд крайне желателен и ни с какими неприятностями не связан».

Если Серго согласен, сообщите.[1999]

Орджоникидзе не возражал, и уже 28 февраля 1932 г. Политбюро дало поручение наркому внешней торговли А.П.Розенгольцу телеграфировать главе правления «Амторга» П.А.Богданову:

Против приезда Ипатьева в СССР возражений нет, никаких специальных условий для него не ставят и гарантия его неприкосновенности полная.[2000]Но академик все медлил, и 1 июля Политбюро решило: «Поручить комиссии в составе тт. Акулова, Пятакова и Постышева (председатель) выяснить вопрос о дальнейшем пребывании академиков Ипатьева и Чичибабина за границей».[2001] Хотя 8 августа «сообщение т. Постышева» приняли к сведению[2002], через два месяца, 8 октября, Политбюро рассмотрело «вопрос о визе Ипатьеву», решение по которому было отложено на две декады.[2003] В повестке заседания Политбюро от 16 декабря опять значился пункт: «Об Ипатьеве», но рассмотрение его вновь отложили[2004], а 13 июня 1933 г. было вынесено решение «продлить заграничный паспорт Ипатьеву на 1 год».[2005]

Еще через три месяца, 13 сентября, Политбюро согласилось на продление командировки и Чичибабину — до мая 1934 г., поручив Академии наук «принять меры к его возможно более скорому возвращению в СССР».[2006] Но, хотя академикам сулили чуть ли не «манну небесную», и 10 июля 1935 г. Политбюро сочло возможным «не возражать против того, чтобы Ипатьев работал в Союзе 6 месяцев в году, а на 4 месяца ездил в Америку»[2007], химики продолжали «волынить».

Поэтому уже в феврале 1936 г. непременный секретарь Академии наук СССР Н.П.Горбунов предъявил Ипатьеву и Чичибабину форменный ультиматум: поскольку «добровольный отрыв» ученых от советской родины «принял слишком затяжные формы», им надлежит безотлагательно вернуться. «В противном случае, — недвусмысленно предупреждал Горбунов, — Академия наук и, вероятно, вся страна должны будут сделать свой вывод о Вашем к ним отношении».[2008] Но Ипатьев ответил, что «всякий ученый работает не только для своей страны, но и для всего человечества», а он, кроме того, связан контрактом с компанией “Universal Oil Company”.

Что же касается Чичибабина, то 13 апреля Политбюро дало задание полпреду СССР во Франции В.П.Потемкину еще раз переговорить с академиком: «указать ему неосновательность его опасений и предложить ему вернуться в Союз»[2009]. Но Чичибабин написал в Москву, что, хотя его и «тянет на родину», он мало верит в возможность найти там обстановку, способствующую плодотворной научной деятельности, и опасается, что «истратит последние жизненные силы, добиваясь возможности работать». Но если советская власть «пожелает заняться добиванием никому не делающего вреда старика, всю жизнь бескорыстно — не из-за денег и не ради почета — работавшего на пользу страны, то пусть это делает».[2010] Увы, 3 июля Политбюро согласилось «с предложением Академии наук СССР о выводе академика А.Е.Чичибабина из состава действительных членов…»[2011]

Впрочем, прошло еще целых полгода, прежде чем в «Правде» появилась статья вице-президента Академии наук СССР ботаника ВЛ.Комарова под характерным заголовком «Академики-невозвращенцы», в которой им инкриминировали нарушение трудовой дисциплины и «честного отношения к общественному долгу», ибо, мол, — «работы, нужные Союзу, производятся, разглашаются и используются на чужбине и могут быть использованы нашими врагами, к немалому вреду для нас»! Автор статьи выражал твердую уверенность, что Академия наук СССР на своей ближайшей, декабрьской, сессии (а Комаров будет поощрен на ней должностью президента!) вынесет единодушное решение по столь «возмутительному делу».[2012]

Вслед за этим в советской прессе развернулась шумная кампания по дискредитации и бичеванию выдающихся ученых, и, например, «Правда» напечатала «открытое письмо» десяти некогда «ближайших учеников и сотрудников» Чичибабина во главе с профессором О.А.Зейде, которые выражали глубокое возмущение «антисоветским поведением» академика и его «бессмысленной клеветой» на советскую родину.[2013] В той же газете появилось заявление ученого совета Института общей и неорганической химии, подписанное академиком Н.С.Курниковым и другими, с решительным требованием вывести Чичибабина и Ипатьева из состава Академии наук СССР как «предавших свой народ» и отдавших свои знания «капиталистическим хозяевам».[2014]

Выступая 29 декабря 1936 г. на заключительном заседании декабрьской сессии Академии наук СССР, основоположник советской геохимии А.Е.Ферсман говорил о «недостойном поведении» своих бывших коллег, которых, мол, «заклеймили их собственные ученики, высказались научные институты и университеты». Вслед за академиком слово, если верить газетам, было предоставлено профессору Ленинградского института высоких давлений В.В.Ипатьеву, который от имени своего и своей сестры публично отрекся от «дезертировавшего» отца.[2015] За вывод невозвращенцев из состава Академии наук СССР проголосовали 63 ее члена, но у 6 академиков все-таки хватило смелости воздержаться.

Согласно постановлению президиума ЦИК СССР от 5 января 1937 г. Ипатьев и Чичибабин были лишены советского гражданства как отказавшиеся «выполнить свой долг перед родиной», с запрещением им въезда в пределы СССР. Такое суровое наказание, объясняла «Правда», связано с тем, что бывшие академики «позорно пресмыкались перед заграничной буржуазией», и, лишая их гражданства, «Советский Союз возвращает этих продажных людей родному их миру капиталистического свинства».[2016]

В эмиграции судьбы двух ученых сложились по-разному: создатель высокооктановых бензинов Ипатьев удостоился в 1939 г. звания члена Национальной академии США, получил медаль А.Лавуазье и в 1945 г. издал двухтомник своих воспоминаний «Жизнь одного химика», а Чичибабин бедствовал в оккупированной Франции, не имея возможности получить работу, запрещенную иностранцам. Лишь в 1990 г. Ипатьев, Чичибабин и Успенский будут восстановлены посмертно в звании действительных членов Академии наук.

Еще один будущий невозвращенец, Георгий Антонович Гамов (1904–1968), проходивший в 1928 г. научную стажировку в Институте теоретической физики в Геттингене и работавший затем у Нильса Бора в Копенгагене, выдвинул революционную теорию квантовых туннельных переходов. Приветствуя новую победу «советской науки» (24-летний аспирант Ленинградского университета «разрешил проблему атомного ядра»!), Демьян Бедный в свойственном ему стиле поэта-фельетониста, мало заботясь о грамматике и орфографии, с воодушевлением писал в «Правде»:

СССР зовут страной убийц и хамов,

Недаром. Вот пример: советский парень Гамов,

— Чего хотите вы от этаких людей?! -

Уже до атома добрался, лиходей!

Мильоны атомов на острие иголки!

А он — ведь до чего механика хитра! -

В отдельном атоме добрался до ядра!

Раз! Раз! И от ядра осталися осколки!

Советский тип — (Сигнал для всех Европ!) —

Кощунственно решил загадку из загадок!

Ведь это что ж? Прямой подкоп

Под установленный порядок?

Подкоп иль не подкоп, а, правду говоря,

В науке пахнет тож кануном Октября![2017]

Весной 1929 г. Гамов приехал в Ленинград, но осенью снова отбыл за границу — работал в Копенгагене и Кембридже. Вернувшись в СССР в 1931 г., он занимал должности старшего научного сотрудника НИИ физики при Ленинградском университете, старшего радиолога Государственного радиевого института и старшего физика Физико-математического института. Но уже 5 октября исполняющий обязанности председателя Комитета по заведыва-нию учеными и учебными учреждениями при ЦИК СССР Ю.М.Стеклов обращается в Политбюро:

В Ученый Комитет поступило сообщение от Академии Наук Союза ССР о том, что сотрудником Физического института академиком <sic!> т. Гамовым получено приглашение на участие в международном конгрессе по изучению атомного ядра, созываемом в Риме 11–18 октября с.г. и что по повестке конгресса на 14 октября значится его доклад по специальному вопросу о структуре атомного ядра.

Тов. Гамов является одним из немногих блестящих молодых советских физиков. Последние два года он работал в лабораториях знаменитых физиков Европы — Резерфорда и Бора. Приглашение т. Гамову сделать доклад в международном конгрессе, составленном персонально из двух десятков крупнейших физиков, нельзя не рассматривать <иначе> как высокую оценку советской науки. Все валютные расходы, связанные с поездкой тов. Гамова и работой в конгрессе берет на себя международный конгресс. Продолжительность командировки определяется в 10 дней.

Ассоциация естествознания Коммунистической Академии считает участие т. Гамова необходимым. Начальник Н<аучно->И<следовательского> С<ектора> ВСНХ т. Бухарин также считает эту командировку необходимой. Со стороны НКИД т. Литвинова нет возражений против участия представителей Союза ССР в работах международного конгресса по изучению строения атомного ядра. На этом основании Ученый Комитет просит ЦК ВКП(б) санкционировать поездку т. Гамова и ввиду особой срочности вопроса рассмотреть его возможно скорее.[2018]

Хотя Каганович и Постышев не возражали, о чем свидетельствуют их автографы, и в тот же день Секретариат ЦК постановил: «Разрешить», за границу ученого почему-то не выпустили. Запрет на поездку в Рим так повлиял на Гамова, что он решился на побег из страны и вместе с женой предпринял безумную попытку, едва не стоившую жизни обоим, добраться на лодке из Крыма в Турцию. Но уже в марте 1932 г. Гамова избрали членом-корреспондентом Академии наук СССР, а в 1933 г. включили в советскую делегацию на Сольвеевский конгресс по ядерной физике. Из Брюсселя ученый отправился вместе с женой в Париж, но, получив отказ на свою просьбу о продлении загранкомандировки, осенью 1934 г. самовольно уехал в США, за что уже в апреле 1938 г. был исключен из Академии наук СССР как невозвращенец.

Получив место профессора в университете Джорджа Вашингтона, Гамов не только участвовал в создании водородной бомбы, но и первым в мире, в 1948 г., выдвинул теорию «горячей Вселенной», а в 1953 разгадал структуру универсального генетического кода. Избранный в Национальную академию наук США, Гамов посмертно, в 1990 г., тоже «вернул» себе звание члена-корреспондента Академии наук СССР, после чего его книги — «Моя мировая линия: неформальная автобиография», «Приключения мистера Томпкинса», «Мистер Томпкинс внутри самого себя», «Биография физики», «Звезда по имени Солнце», «Сотворение Вселенной» и другие — стали доступны российским читателям.[2019]

Глава 11

КОНЕЦ «БОРЬБЫ»

(Невозвращенцы 1931–1932 гг.)

1. Беглые родственники

Уверяя, что о многих невозвращенцах эмигрантская пресса даже не упоминала, бывший директор «Русавсторга» И.П.Самойлов приводил в качестве примера «несколько пришедших на память фамилий: Волькенштейн, Гольдштейн (Гамбург); Ясный, Хельбин, Нахманзон, Перельцвайг[2020], Смирнов, Рапопорт П. (лесной отдел, все шестеро из Берлина); Бернштейн и Бриллиант Виктор (Вена)».[2021]  Особенно примечательна фигура последнего, ибо один из его старших братьев, Михаил, еще недавно — член правления и технический директор общества «Электроимпорт», уже свыше полугода томился на Лубянке по обвинению в «шпионаже и вредительстве в пользу английской фирмы “Метрополитен-Виккерс”»[2022], а другой, Григорий, более известный под своей партийной фамилией — Сокольников, занимал должность советского полпреда в Лондоне![2023]

О начале карьеры младшего брата тогдашнего наркома финансов свидетельствует недатированная записка на имя управделами Наркомата внешней торговли А.И.Леких: «Ввиду того, что тов. Бриллиант В.Я. не имеет советского стажа, Орграспред ЦК просит конкретно указать, в какое именно акционерное общество предполагает НКВТ назначить тов. Бриллианта членом правления, для суждения по существу его назначения»[2024]. Место нашлось в смешанном обществе «Русавсторг» в Вене, но оттуда Виктор Яковлевич Бриллиант был в конце концов «вычищен» и, после безуспешной попытки устроиться в берлинском торгпредстве, стал невозвращенцем. Поселившись во Франции, он перебрался затем в Чехословакию и, намного пережив обоих репрессированных братьев, уже в 1970-х годах, в весьма преклонном возрасте, приехал в Москву…умирать.

* * *

Но одной из первых отказалась от возвращения на родину Елена Васильевна Крыленко, приходившаяся младшей сестрой бывшему председателю Верховного ревтрибунала при ВЦИК и будущему прокурору и наркому юстиции. С ноября 1921 г. Елена служила личным секретарем замнаркома по иностранным делам М.М.Литвинова, который в марте 1923 г. сообщал о ней заведующему учраспредом ЦК С.И.Сырцову: «Она членом коммунисти-

ческой или иных партий не состоит. Но за ее политическую благонадежность поручился ее брат — Николай Васильевич Крыленко, замнаркомюст…»[2025] Летом 1922 г. Елена работала в секретариате российской делегации на международной финансово-экономической конференции в Гааге, а в июне 1924 г. была откомандирована «в Союзную делегацию по переговорам с Англией», причем комиссия по выездам за границу, рассмотрев дело «беспартийной, юристки, секретаря замнаркома», постановила: «Разрешить, если не будет возражений ОГПУ».[2026]

В Лондон Крыленко уехала вместе с мужем — американским журналистом Максом Истменом, который в 1925 г. издал там свою нашумевшую книгу “Since Lenin died” («После смерти Ленина»), В ней он не только рассекретил «завещание» покойного, но и изобразил Троцкого как «единственного великого человека, который остался в России», и самого выдающегося революционного деятеля, павшего жертвой интриг вчерашних соратников. Истмен подчеркивал, что большевистские функционеры, против верховенства которых в партии столь решительно предостерегал ее Ленин, прикрывая «собственную тягу к власти» и используя «легенду о бонапартизме» Троцкого, «с успехом обманули, ввели в смущение, запугали и принудили замолчать всех тех коммунистов, которые могли бы против них выступить».

Информируя 27 мая Г.Е.Зиновьева об авторе скандальной книги, член ЦК Рабочей (коммунистической) партии Америки и представитель ИККИ в США Джон Пеппер (Йозеф Погани) писал об Истмене:

Это — американец, 42 лет, был приват-доцентом, издавал поэтические произведения и работы по эстетике. Известность доставили ему, однако, не эти труды, а сильно нашумевшая любовная история. У него была возлюбленная, сблизившаяся затем с известным кинематографическим актером Чаплином. Спустя некоторое время она пожелала вернуться обратно к Истману, но тот отказался возобновить свои отношения с ней, после чего отвергнутая покончила с собой самоубийством. Целые недели вся Америка только и занималась этим происшествием, в результате которого Истман стал выдающимся поэтом.

Кроме эстетики и любви, Истман упражнялся также в политике. С 1913 г. он редактировал журнал «Массы», полуанархистский, полусоциалистический листок, своего рода романское кофе с американскими сливками. Во время войны издание Истмана было запрещено, так как вело пацифистскую и антимилитаристскую пропаганду. После этого Истман основал новый журнал «Освободитель» и стал приверженцем Октябрьской революции в России. В средине 1922 г. он вступил в Американскую Рабочую Партию и немедленно после этого отправился в советскую Россию, где и прожил приблизительно до времени V конгресса Коминтерна. Здесь он женился на сестре Крыленко, изучил русский язык и стал было даже редактором английского издания собрания сочинений Ленина, — впрочем, мне удалось тогда предотвратить подобный скандал.

Кроме своей книги «Как умер Ленин», он написал еще и другую — «Лев Троцкий. Юношеский портрет». Это сочинение появилось в Америке и до сих пор еще не прибыло в Москву. У меня нет сведений, состоит ли Истман и посейчас членом Американской рабочей партии или нет. Покинув Россию, он отправился в Англию и в данное время находится в Париже. Во всяком случае, его книга представляется наиболее сильным, появившимся до сих пор, публицистическим выпадом против СССР.[2027]  Представитель ИККИ во Франции А.Я.Гуральский также докладывал в Москву, что «поэт, человек богемы с двусмысленными связями», Истмен входил в одну из американских коммунистических групп, но «потом ушел из партии», и является «мужем сестры Крыленко, которая работает в Париже и работала в Лондоне»: отсюда и проистекает «связь с кругами миссии, знание и полузнание ряда вещей о партиях и т. д.»[2028]. Как известно, Политбюро заставило Троцкого «решительно отмежеваться» от «инсинуаций» Истмена, выступив в печати с их «категорическим опровержением»[2029], и уже 17 июня 1925 г. президиум ЦКК постановил:

Поручить тт. Ярославскому и Шкирятову выяснить, кто из членов РКП(б) содействовал т. Истману снабжением его секретными документами и сообщением сведений, извращающих действительное положение в РКП(б) в глазах братских компартий всего мира[2030].

Понятно, что Елену немедленно отозвали из Парижа, но, «когда ей неожиданно предложили вернуться в Москву, она предусмотрительно отказалась».[2031]Жена «гангстера пера», как прозвал Истмена возненавидевший его Сталин, жила с мужем в Европе, а с 1927 г. в США, куда Троцкий, которому она помогала с изданием его сочинений, 4 марта 1930 г. писал «дорогой Елене Васильевне»:

О том, что вы работали в парижском посольстве и отказались вернуться, мне очень хорошо известно. Ведь в те времена я еще был членом Политбюро, и хотя вопросы решались уже за моей спиной, но бумажки еще проходили через мои руки.[2032]

Более известная в США как художница, Елена Крыленко провела несколько своих персональных выставок в галереях “Bonestell” в Нью-Йорке (в 1941, 1944 и 1946 гг.) и “Doll&Richards” в Бостоне (в 1948 г.). Кроме того, написанные ею (в основном гуашью по тонированной бумаге) изображения обнаженной натуры, натюрморты, пейзажи и портреты выставлялись на острове Мартас-Виньярд (в Новой Англии), где Крыленко часто проводила лето. Сестра казненного прокурора скончалась в октябре 1956 г. в возрасте шестидесяти одного года.[2033]

* * *

Среди первых невозвращенцев оказался даже племянник Ленина — внук одной из сестер его матери, Екатерины Александровны, урожденной Бланк, и сын его двоюродной сестры Александры Андреевны Залежской. Родившийся

28 апреля 1899 г. в семье врача-невропатолога в Казани, Николай Всеволодович Первушин, по окончании в 1916 г. коммерческого училища, продолжил образование в университете и уже готовился к профессуре. Но Казанская ЧК арестовала юношу за участие в «контрреволюционной» организации, и

29 февраля 1920 г. мать Первушина обратилась с мольбой о заступничестве к своим влиятельным родственницам — Анне и Марии Ульяновым. Снизойдя к просьбе сестер вмешаться, Ленин потребовал объяснений от чекистов:

Сообщите телеграфно причины ареста Николая Всеволодовича Первушина, преподавателя факультета общественных наук, и ваше заключение: нельзя ли освободить под поручительство нескольких коммунистов, каких укажет его мать Залежская-Первушина.

Ленинская депеша, видимо, спасла племянника от расстрела, так как путаный ответ председателя Казанской ЧК гласил:

Сын врача Николай Всеволодович Первушин был задержан по подозрению как участник белогвардейской организации, ибо в деле имеется указание главаря организации на Первушина как на человека вполне надежного и нужного для организации. По выяснении его причастности к организации как активиста Первушин из-под стражи освобожден 3 марта сего года[2034].

Продолжив свою преподавательскую деятельность на кафедре истории народного хозяйства и экономической мысли Казанского университета, Первушин в 1923 г. выехал в научную командировку в Берлин, результатом которой стали две его работы — «Германские концерны и организация промышленности» и «Германские концерны и концентрация капитала», изданные в 1927 г. в Москве и Ленинграде. Но сам Первушин выбрал невозвращенчество, о чем уже весной 1931 г. сообщила газета «Руль»:

Сначала в берлинском торгпредстве, а затем в парижском Нефтесиндикате долгое время служил родственник Ленина — Н.В.Первушин. Представляя его, неизменно прибавляли: это — родственник Ленина. Родство с Лениным часто оказывало ему очень большую услугу при движении по службе. Теперь же ему предложили командировку в Москву, но он отказался и перешел в ряды невозвращенцев. Даже родственники и те бегут.[2035]

Но публичная лекция «Новый человек современной России», с которой Первушин выступил 5 апреля 1933 г. перед французской аудиторией, ему явно не удалась. Сводившаяся к тому, что условия СССР «породили нового жестокого и черствого человека», лекция, как иронизировало «Возрождение», оказалась «громоздким набором цитат из советских писателей», и Первушин читал ее «столь монотонным голосом, со столь неудачным французским выговором», что половина слушателей не выдержала и ушла.[2036]

До 1946 г. ленинский племянник жил во Франции, а затем, перебравшись в США, работал синхронным переводчиком и преподавателем русского языка для дипломатов в ООН. С 1960 г. он состоял профессором русской литературы в Институте критических языков при Норвичском университете в штате Вермонт, с 1962 г. — также профессором русского языка, истории и экономики в Макгильском университете в Монреале.[2037] Девяностолетие Первушина ознаменовалось выходом в свет двух его небольших книг — «Между Лениным и Горбачевым: Мемуары родственника и критика Ленина»[2038]’ и сборника эссе «Страницы русской истории», посвященного, главным образом, допетровской эпохе. Доктор гуманитарных наук, один из основателей Международного общества по изучению творчества Ф.М.Достоевского и председатель Русской академической группы в Монреале и Квебеке, Первушин скончался 15 июня 1993 г.[2039]

* * *

Небезынтересно, что младший брат «железного Феликса» тоже не ужился с большевиками! Выпускник Московского университета, доктор медицины, Владислав Эдмундович Дзержинский руководил земской больницей и преподавал в Харькове, а после революции участвовал в организации Екате-ринославского университета, в котором трудился проректором и заведовал кафедрой нервных болезней. Но уже в 1922 г. профессор уехал в Польшу и, избрав там карьеру военного медика, дослужился до чина полковника. Выйдя в отставку в 1934 г., Дзержинский работал в неврологическом отделении больницы в Лодзи, где 20 марта 1942 г., вместе с еще сотней поляков, был расстрелян гитлеровцами.[2040]

Не вернулся в Россию и Николай Януарьевич Вышинский (младший брат самого кровожадного из сталинских прокуроров), который никогда, правда, не состоял на советской службе и вообще покинул Россию еще задолго до революции. В 1908 г., он, студент Московского университета, по неосторожности застрелил гимназистку Бабаханову, и, хотя, как припоминал А.Я.Вышинский, отделался «церковным покаянием», отец погибшей, крупный чиновник в Баку, добился судебного пересмотра дела. Приговоренный осенью 1910 г. «в арестантские отделения на 5 лет»[2041], Николай бежал за границу: жил в Париже, где занимался скульптурой, а затем — в Танжере (Марокко), и его переписка с семьей прервалась еще во время гражданской войны. Но в январе 1944 г. Вышинский, в то время — первый замнаркома иностранных дел СССР, находясь с визитом в Алжире, неожиданно получил весточку от пропавшего брата, сообщавшего, что он, под фамилией Ухов, живет совсем рядом, в Касабланке, и мечтает о встрече. Вышинский не ответил, — но доложил о полученном им письме Молотову, переславшему его объяснения Берии и Маленкову с резолюцией: «Прошу ознакомиться».[2042]

* * *

Среди невозвращенцев оказались и два родственника полпреда во Франции В.С. Довгалевского, о которых заведующий распредотделом ЦК Н.И.Ежов докладывал Л.М.Кагановичу:

В 1931 г. не возвратились в Союз Фальк и Довгалевский: первый — шурин Довгалевского, второй — двоюродный брат. Фальк был направлен на заграничную работу в 1928 г. в качестве инженера-приемщика торгпредства в Германии и на предложение НКВТ вернуться в Союз в ноябре 1931 г. ответил отказом… Довгалевский был направлен на заграничную работу в 1928 г. в качестве трактовщика[2043] хлебного отдела торгпредства в Гамбурге (письменной характеристики нет, но есть указания, что т. Довгалевский ходатайствовал о его командировании).[2044]

Кузен полпреда родился в 1895 г. в семье фельдшера, до революции трудился счетоводом, в 1915 г. был мобилизован и после свержения монархии избирался членом полкового и дивизионного комитетов. Вступив в партию в сентябре 1917 г., Рувим Бенцианович Довгалевский участвовал в Октябрьском перевороте и подавлении юнкерского восстания в Иркутске, служил военным комиссаром и членом президиума исполкома Ачинского совдепа, воевал с белочехами. В период колчаковщины он работал в большевистском подполье, и его дважды арестовывали: второй раз Довгалевский провел в заключении три с половиной месяца, был сильно избит и попал в больницу. Освобожденный до суда на поруки, он, по чужим документам, бежал в Харбин, где, возглавив профсоюз торговых служащих, стал одним из руководителей забастовочного движения на КВЖД.

Вернувшись в Россию весной 1921 г., Довгалевский был направлен на партийную работу, а с 1922 г. состоял председателем биржевого комитета и членом президиума губернского совнархоза в Иркутске, где заведовал также конторой «Русско-английского сырьевого общества». Позже Оргбюро ЦК перевело его в Москву, и с ноября 1924 г. он служил директором Центральночерноземной конторы Госторга РСФСР, заведующим экспортно-импортным директоратом и членом правления Маслобойно-жирового синдиката. Хотя в начале 1926 г. Довгалевского прочили на должность заведующего Гётеборгским отделением торгпредства СССР в Швеции, где полпредом служил тогда его кузен, — комиссия по проверке лиц, командируемых за границу госучреждениями, «забраковав» кандидата, вынесла 3 февраля лаконичное решение: «Снять совсем».[2045]

Сам Довгалевский уверял, что сомнения, правильным ли путем ведет Россию сталинская верхушка, одолели его уже в конце 1927 г.:

Методы зажима внутрипартийной демократии, когда участие рядовых членов партии в свободном обсуждении политики партии совершенно исключается, когда каждое высказанное мнение, не отвечающее настроению и директиве казенной верхушки, относилось к оппозиции и регламентировалось термином «уклон» и «контрреволюция», привело к тому, что 90 % партийной массы превратилось в молчальников, которые, дабы не потерять ответственной работы и не попасть в ссылку или деревенскую мобилизацию, молча голосовали за каждую резолюцию, продиктованную сверху.

Подобное явление неизбежно ведет за собой моральное разложение и рост в партии таких элементов, которые не только голосуют за всякое абсурдно нелепое и вредное для страны предложение, но в погоне за карьерой, за возможность быть замеченным в верхах занимаются не только добровольным сыском и доносами на всех инакомыслящих, но и доходят, в поисках оппозиции и уклонов, до самой наглой провокации своих же товарищей. Отсюда карьеризм, склоки, травля непокорных, господствующая во всех ячейках советского аппарата.

Гибельный путь сверхиндустриализации, путь, принятый Сталинской Диктатурой без согласия партии и русского народа, под дешевые аплодисменты партийного чиновничьего аппарата, заглушавшие голоса честных и благоразумных партийцев (сосланных к тому же весьма далеко) и создал положение, когда вся необъятно громадная Советская страна превратилась из страны свободных Советов в рабскую колонию тирана.[2046]

Весной 1928 г. Довгалевский выступил на съезде работников маслобойной промышленности с резкой, по его утверждению, критикой политики сельскохозяйственных заготовок, осуществляемых методами «выколачивания, вымораживания и раскулачивания», которые он наблюдал во время своей поездки по обследованию заготовительных пунктов на Северном Кавказе и Украине. Результатом такого демарша стала «почетная ссылка» за границу, которую Довгалевский объяснял как острой нуждой в специалистах по внешней торговле, так и поддержкой, оказанной ему рядом партийных и хозяйственных работников: они разделяли его точку зрения, но не решались на открытый протест «по слабости характера и по семейным обстоятельствам».

Командированный в мае 1928 г. в торгпредство СССР в Германии в качестве «специалиста по растительным маслам», Довгалевский служил в его Гамбургском отделении и, в отличие от многих, спокойно прошел «чистилище» проверочной комиссии ЦКК, которая 11 марта 1930 г. постановила: «Считать проверенным».[2047] Но Довгалевского возмущала советская экспортная политика, ибо, писал он:

Я видел, как товары, вроде масла, яиц и т. д., отнятые у голодающего трудового населения России, продавались за бесценок или гнили и выбрасывались. Я видел, как ценные консервы, приготовленные из принудительно заготовленных рыбы, мяса, дичи и овощей, валялись по три года на складах, а потом, по требованию санитарного надзора, вывозились в море и выбрасывались. Наконец, начался хлебный экспорт. Тот, кто хорошо знает, какими методами и мерами заготовляется хлеб, тот поймет ужас, объявший меня, когда «Хлеб-торгом», телеграммами Микояна категорически предлагалось продавать его по любой цене. Терпеть дальше и молчать я больше не мог, хотя я знал заранее по горькому опыту других смельчаков, что это кончится для меня очень и очень печально, что, помимо обвинения в оппозиции и правом уклоне, мне приклеят ярлык вредителя-контрреволюционера (примеров к тому в Гамбурге в течении 1930 г. было немало). Я заговорил. Я выступил с докладом, в котором языком цифр и калькуляций доказывал всю абсурдность подобного экспорта и его катастрофические последствия для Советского Союза. Довгалевский с негодованием указывал, что тонна хлеба, которая стоит внутри страны до 200 рублей, продается за границу в 20 раз дешевле, то есть во имя «бешеной индустриализации» у населения отнимают продовольствие, штампуют червонцы, и «все 150 миллионов трудового населения Советского Союза заставляют работать и голодать, дабы кучка правящих сатрапов могла иметь возможность продать русские деньги за 5 % их нарицательной стоимости». О том, что последовало за его докладом, Довгалевский рассказывал так:

Результат моего выступления не заставил себя долго ждать, хотя никто мне по существу моей калькуляции возразить не смог, но, поскольку я осмелился критиковать директивы центра и политику Сталина, то, что критике не подлежит, я превратился в отверженного, а там события начали развертываться быстрым темпом. Был прислан новый зав, а с ним ряд «истинных пролетариев», выдвиженцев от станка. Меня окружили целым рядом соглядатаев и шпионов, моя частная переписка вскрывалась, мои телефонные разговоры прослушивались, наконец, мне было предложено, в связи с «переутомлением и расстройством нервной системы», поехать в двухмесячный отпуск в СССР.

В связи с упомянутым отпуском, предоставленным Довгалевскому летом 1930 г., ему, вопреки правилам, выдали около 2 тыс. марок, которые он, готовясь к отъезду, истратил. Но распоряжением из Москвы отпуск перенесли, и, так как Довгалевский остался без средств, полпред Л.М.Хинчук распорядился о выдаче ему денежного пособия в размере оклада, что возмутило партбюро. Поскольку оно, ссылаясь на «элементы разложения», замеченные-де за Довгалевским, поставило вопрос об откомандировании его в Москву, в январе 1931 г. тот отказался от предложенного ему перевода в Роттердам и сам заявил о своем желании вернуться в СССР. Но, получив иностранную валюту в счет очередного двухмесячного отпуска, Довгалевский проигнорировал отчисления в фонд «Дня индустриализации», что ячейка квалифицировала как «рвачество».[2048]

На созванном 12 февраля заседании «правления общества взаимопомощи» Довгалевскому припомнили и «незаконное» получение денежных сумм и его «нетактичные поступки» в отношении «земляков»-выдвиженцев, в отдельных случаях — «полную их дискредитацию». Выступавшие подчеркивали, что поведение Довгалевского «характеризуется совершенно явными признаками разложения, а за последние месяцы — и полным отрывом от земляческой организации, что выражается в непосещении собраний и кружков». Но, хотя вопрос о нем уже не раз поднимался, Довгалевский не реагирует на критику и, оставаясь «неисправимым», должен понести наказание.[2049]

В ответ, как указывалось в протоколе, Довгалевский заявил, что получил «отпускные» вполне законно, и в «очень резкой и недопустимой форме» отверг предъявленные ему обвинения, расценив их как сведение с ним личных счётов теми из «земляков», которым не нравится его «прямота». При этом он неосторожно съязвил, что «собрание может выносить какое угодно постановление», ибо «все равно оно будет разобрано в Москве и через три дня отменено, так как там сидят люди поумнее». Но заведующий хлебным отделом торгпредства А.С.Файнштейн горячо защищал своего помощника:

Довгалевский работал очень хорошо и проявил себя как настоящий ударник, прекрасно справившийся с работой. Несмотря на то, что правление «Экс-портхлеба» настаивает на дальнейшем оставлении его на заграничной работе, все же он уезжает в Союз, так как дольше он работать здесь продуктивно не может, хотя с его отъездом обработка некоторых товаров, как, например, растительного масла, которое он хорошо знает, будет сильно отставать.

Хотя председательствующий возразил, что «настоящий ударник» должен быть еще и «хорошим земляком», присутствовавший на заседании член ЦКК С.А.Салтанов заступился за Довгалевского: у него действительно есть «некоторая земляческая оторванность», но «это будет несомненно исправлено после его возвращения в СССР». Файнштейн и Салтанов указывали на «безусловную ценность» Довгалевского, «его преданность делу, овладение техникой торговли и общую полезность работы для Советского Союза». Но партбюро было неумолимо и, избрав комиссию с целью «доследовать материалы по делу т. Довгалевского», объявило ему строгий выговор «за проявленные элементы разложения, выразившиеся в неправильном получении денежных сумм в инвалюте, а также за нетоварищеское поведение в отношении с земляками».

После отъезда Довгалевского в Берлин выяснилось, что он не покрыл задолженности по профсоюзным и партийным взносам, желая, как полагали в ячейке, «сэкономить», то есть рассчитаться по ним в Москве, но уже в рублях, а не в иностранной валюте. Поэтому комиссия решила, что строгий выговор будет для него слишком мягким наказанием, и вынесла на утверждение общего партсобрания следующую резолюцию:

Принимая во внимание, что т. Довгалевский при разборе его дела на Правлении при наличии полной доказанности его вины таковой абсолютно не признал — как неисправимого и имеющего все элементы разложения, а равно, при разборе дела на Правлении, не считавшегося с организацией (заявил ей с иронией, что «ваши решения на три дня»), и за то, что при теперешних наших затруднениях с валютой использовал в своих интересах, с нарушением закона, получение таковой, и за неземляческое отношение к землякам — из землячества исключить.[2050]Хотя на собрании 20 февраля Салтанов опять защищал Довгалевского (позвонив из Берлина, тот обещал немедленно расплатиться по взносам, чего так и не сделал, а позже оказалось, что он еще задолжал «Дерутре» за отправку своих вещей и даже не рассчитался с портным), за исключение его из ВКП(б) проголосовали 27 партийцев, за объявление строгого выговора — 5, воздержался один.[2051]

Узнав в Берлине о своем исключении из партии, Довгалевский, видимо, призадумался о том, как будет встречен в Москве, но информация о его невозвращенчестве появилась в эмигрантской прессе только летом. В интервью корреспонденту газеты “The New York Herald”, рассказывая о безжалостной политике сталинского режима по отношению к крестьянству, Довгалевский сетовал:

Я видел, как отнимали у голодающего русского народа продовольственные продукты и как их затем по смехотворно низким ценам продавали за границу или же гноили на складах. Я видел, как крупные партии продуктов выбрасывали по требованию санитарных властей в море… Сейчас усиливается экспорт пшеницы. Микоян требует немедленной продажи за границу хлеба по любой цене. Я больше не могу выносить такого положения вещей, хотя отлично знаю, что меня объявят контрреволюционером[2052].

Уже в октябре 1931 г. журнал «Борьба» опубликовал «декларацию» Довгалевского, который, объясняя свое невозвращенчество, ссылался на якобы грозивший ему в СССР арест:

По дороге из Гамбурга в Москву я, задержавшись в Берлине, узнал, что отделаться только обвинением в оппозиции, а в связи с этим — ссылкой, мне не удастся, что по отношению ко мне, несмотря на прекрасные аттестаты и отзывы о моей работе, несмотря на награду, выданную мне незадолго до этого как ударнику-энтузиасту, будет инсценировано обвинение во вредительстве. Зная, что бороться против такого обвинения и доказать его нелепость мне не дадут возможности и что со мной может случиться то же, что случилось с моим помощником и другом М.П.Могилевским, зная, что за границей я буду иметь больше возможности бороться со сталинской опричниной, ведущей СССР к катастрофе, я решил от этой поездки воздержаться. Как и другие политические невозвращенцы, разделяющие взгляды группы «Борьба», я намерен всеми своими силами содействовать в интересах Свободной Демократической Советской Республики общему делу борьбы со сталинским режимом.

* * *

Другой родственник полпреда, инженер парижского торгпредства Э.И.Фальк (пресса сообщала, что он и В.С.Довгалевский были свояками, женатыми на родных сестрах), жил во Франции еще до революции. Окончив в 1912 г. электротехнический институт в Тулузе, Фальк работал по сооружению линий электропередач в Испании, затем — в филиале “Westinghouse Electric Company” в Гавре, а во время первой мировой войны служил во французской армии. В 1919–1922 гг. он работал в отделе электрификации сельского хозяйства Наркомата земледелия РСФСР, потом — в «Электромаштресте», с 1924 г. заведовал районом кабельной сети Московской государственной электростанции.[2053]

Осенью 1925 г. Фальк снова побывал в Париже, куда его делегировали на конференцию Международного телеграфного союза, а с июля 1928 г. служил в торгпредстве в должности приемщика отдела электроимпорта. «Работник честный, — говорилось в его характеристике, — но как инженер слабый; язык знает хорошо. Вследствие пребывания во Франции раньше и родственников жены очень связан с Францией, а потому возможен отказ от возвращения в Союз»?[2054] Было принято решение отправить Фалька в Москву до 1 декабря 1931 г., а в случае неподчинения — «уволить немедленно»[2055], что в конце концов и произошло?[2056] Но, желая заставить инженера вернуться в СССР, торгпредство пошло весьма необычным путем:

Фальк, не подозревая о предстоящем откомандировании, вдруг получил извещение от префектуры, что срок его пребывания во Франции окончился… Пораженный неожиданной высылкой, не чувствуя за собой никаких грехов перед французскими властями, инженер помчался объясняться в префектуру. Там он узнал, что срок его пребывания во Франции сокращен…по просьбе торгпредства! Фальк обратился с запросом к заведующей делами торгпредства Кошкаревой, которая объяснила, что в связи с приездом нового инженера Князевского торгпредство действительно озабочено своевременным отъездом Фалька в Москву. Таким образом свояк Довгалевского только через префектуру полиции узнал, что подлежит откомандированию со службы в СССР?[2057]Впрочем, французские власти отменили распоряжение о его высылке, и Фальк остался в Париже?[2058]

2. Невозвращенцы 1931 г.

Хотя, согласно инструкции прокурора Верховного суда СССР от 11 января 1930 г., все приговоры по делам невозвращенцев подлежали опубликованию в столичных «Известиях», такой «чести» удостоились лишь Г.З.Беседовский, А.М.Миллер-Малис, Н.М.Байтин, М.А.Штромберг, В.В.Дельгас, А.А.Соболев и А.Д.Нагловский.[2059] В дальнейшем приговоры не публиковались, всю информацию об «изменниках» засекретили, и 15 апреля 1931 г. Политбюро запретило Верховному суду «принимать решения об объявлении вне закона тех или иных невозвращенцев без санкции ЦК»[2060].

Впрочем, несмотря на все ухищрения режима скрыть правду, численность потенциальных «смертников» росла, и еще в январе эмигрантская пресса сообщила об отказе вернуться на родину сразу трех директоров Московского народного банка — в Лондоне (Н.И.Бару), Париже (Г.Л.Вольфензон) и Берлине (С. И. Селаври).[2061] Хотя информация подтвердилась лишь частично[2062], два «банкира» — лондонский, о котором уже говорилось, и берлинский — действительно стали невозвращенцами.

Происходивший из ставропольских греков, Сергей Иванович Селаври родился в 1886 г. в семье мирового судьи и, получив юридическое образование, служил присяжным поверенным. После революции он трудился в кооперации, но в 1921 г. был назначен уполномоченным НКВТ РСФСР в Азербайджане и Северной Персии, а с ноября 1922 г. состоял председателем коллегии и управляющим берлинской конторой Центросоюза. Хотя московское начальство характеризовало Селаври «чрезвычайно преданным делу товарищем», который «к советской власти лоялен»[2063], он предпочел эмиграцию и, оставшись с женой и детьми в Берлине, увлекся антропософией. Переводчик сочинений Р.Штейнера, зарабатывавший на жизнь «изготовлением галстуков и продажей их»[2064], Селаври был арестован опергруппой НКВД осенью 1945 г. и, осужденный в Москве за «измену», погиб в одном из концлагерей на Урале…

Вообще, несмотря на чистку загранучреждений, поток невозвращенцев не иссякал, и «Последние новости» сообщали, что количество инженеров, не пожелавших вернуться в Москву, исчисляется в Берлине уже десятками. Приводя их фамилии: «Благовещенский, Брандт, Быховский, Буйневич, Вельтман, Гольдберг, Грюнберг, Завадовский, Зильбершмидт, Иванов, Кауфман, братья Кнышинские, Левин, Линчевский, Лидке, Лист, С.Меерсон, Н.Михалевский, Мочан, Нагловский, Павлов, Прилежаев, М.Рейсер, Свентович, Членов», — газета добавляла, что «в самое последнее время к ним присоединились инженеры Дунович, П.Шуберский[2065] и специалист по цветным металлам А.Ларин».[2066]

Алексей Андреевич Ларин родился в 1896 г., происходил из крестьян и до революции, согласно анкете, «учился и был на военной службе»: с 1915 г. командовал взводом. В дни большевистского переворота Ларин стоял во главе красногвардейского отряда в Саратове, а в 1918 г., вступив в партию, заведовал клубным отделом Наркомпроса Украины, отделом народного образования в Ку-пянске и внешкольным отделом в Николаеве. Участник гражданской войны, он служил комиссаром оперативного управления штаба 13-й армии, инспектором политотдела 14-й армии, начальником оперативного управления штаба 47-й отдельной кавалерийской бригады, помощником начальника штаба 58-й стрелковой дивизии, с октября 1921 г. — инспектором Политуправления РВСР.[2067]

После демобилизации летом 1922 г. Ларина назначили управляющим делами Госпромцветмета (Объединения государственных предприятий по добыче и обработке цветных металлов), но он ушел на производство: с февраля 1924 г. трудился мастером на заводе «Красный выборжец», с июля 1925 г. — начальником литейного цеха Трубочного завода им. Калинина, где являлся также заместителем заведующего «первым» (секретным) отделом. Параллельно Ларин учился на металлургическом факультете Ленинградского политехнического института, по окончании которого в мае 1928 г. вернулся на «Красный выборжец» начальником прокатного цеха и был избран председателем заводского профбюро.

Командированный в сентябре 1929 г. в берлинское торгпредство, старший инженер Ларин служил заместителем заведующего отделом импорта цветных металлов и писал «книгу о добыче меди». В анкете от 10 февраля 1930 г. на вопрос о повышении своей квалификации за границей Ларин ответил: «Еще трудно сказать, но можно предположить, что если выехал инженером, то в СССР вернусь “инженерищем”». Но уже 10 мая 1931 г. тройка ЦКК в составе П.Ф.Сахаровой, Е.Г.Евдокимова и З.М.Беленького постановила:

Исключить Ларина из членов ВКП(б) как предателя интересов пролетариата. Особо: Указать Берлинской ячейке на слабое руководство, непосещение по несколько месяцев членами партии собраний (Ларин), что создает оторванность их, и отсутствие контроля (Ларин не посещал собрания, никто не знал, что он делал, и пр.).[2068]

Летом того же года отказался от возвращения в Москву еще один берлинский инженер — беспартийный Н.Г.Рыбин, продолжавший, тем не менее, до ноября работать «в комиссии воен<ного> вед<омств>а».[2069] В числе берлинских «изменников» оказались также инженер Л.К.Швейцер (уроженец Смоленска, впоследствии участвовавший в движении Сопротивления во Франции и казненный нацистами), экономист И.С.Трейгер и другие.[2070]

Впрочем, если верить «Рулю», уже к весне 1931 г. почти все беспартийные «спецы», служившие в Берлине свыше двух-трех лет, были отправлены в Москву, а медлившие с отъездом автоматически заносились в «проскрипционные списки».[2071] Но не все из выехавших благополучно добрались до места назначения, и, к примеру, текстильщик Довнаренко, которого эмигрантская газета отрекомендовывала директором ленинградского треста, по дороге… передумал и, прибыв на пограничную станцию Столбцы, обратился за разрешением на временное проживание в Польше.[2072]

Тогда же много шума вызвало самоубийство заведующего конторой объединения «Экспортхлеб» в Гамбурге М.П.Могилевского, который, возвращаясь в Москву, на латвийской станции Индра неожиданно бросился под поезд.[2073] Правда, А.Ю.Рапопорт уверял, будто Могилевский вовсе не думал о самоубийстве, а просто, как и Довнаренко, решил повернуть назад, однако сопровождавший его сослуживец — заведующий конторой «Экспортхлеба» в Роттердаме партиец-«чекист» Я.Т.Карасев, «не долго думая, столкнул несчастного специалиста под проходивший мимо поезд, которым он и был насмерть задавлен».[2074]

Но еще 27 февраля, то есть более чем за два месяца до гибели «спеца», один из руководителей торгпредства «совершенно секретно» пожаловался главе «Экспортхлеба» А.А.Киссину, что начальник хлебного отдела Р.Б.Довгалевский внушил своему помощнику, будто его «подозревают в нечестности». Хотя это являлось, мол, «злостным вымыслом», ибо Могилевский пользовался репутацией совершенно «безупречного человека», «абсолютно честного и преданного», слова Довгалевского так повлияли на него, что он «психически заболел» и стал «абсолютно невменяем»:

Никакой речи о том, чтобы он был в состоянии что-нибудь делать, не может быть. Он бредит тем, что все немцы — шпионы, что все — подставные лица; требует, чтобы его отправили в Союз, где он от всего народа мог бы услышать, в чем он виноват, и дать ответ. Ни мои личные увещевания, ни заверения консула о том, что он пользуется абсолютным доверием и уважением и ставится в пример другим, — на него не действуют. Он требует ареста и отправки его в Союз. Никому не подает руки, заявляя, что он не достоин этого. Одним словом сошел с ума, и мы его сегодня отправляем в клинику для душевнобольных.[2075]Эмигрантские газеты писали также о некоем художнике Викторе М., который, закончив курс учения в Берлине, выполнял заказы на изготовление плакатов для Гамбургского отделения торгпредства и, в очередной раз явившись туда по вызову, вдруг решил, что его уже не выпустят и насильственно вывезут в Москву, из-за чего, охваченный ужасом, выбил оконное стекло и, выпрыгнув на улицу, дал, что называется, деру.[2076] В этой связи, указывая на учащающиеся самоубийства «обреченных» на возвращение в СССР и напоминая о едва не покончившим с собой работнике парижского торгпредства М.В.Наумове и застрелившемся в США инженере-нефтянике В.А.Хачатурове[2077], берлинский «Руль» отмечал, что невозвращенчество принимает «все более и более трагические формы».[2078]

Самоубийства работников загранучреждений действительно случались, и, например, еще 5 декабря 1930 г. покончил с собой первый секретарь полпредства СССР в Италии Е.С.Левин, бывший следователь ЦКК. Вряд ли он склонялся к невозвращенчеству, но Крестинский уведомлял Ярославского, что, хотя ячейка «заклеймила самоубийство Левина в стенах полпредства как контрреволюционный поступок», в письме, которое оставил покойный, он «объясняет свое самоубийство тяжелой обстановкой римского полпредства и преследованием со стороны некоторых товарищей, особенно представителя ТАСС Збиневича».[2079]

* * *

В Лондоне, вскоре после увольнения Л.Б.Рабиновича и Р.Г.Тер-Акопова, собрание служащих общества «РОП» признало вчерашних директоров «врагами народа», и единственным, кто проголосовал против, был заведующий отделом счетоводства В.Соколов: ему дали возможность закончить составление годовой отчетности и откомандировали в Москву, куда он не поехал.[2080] Тогда же отказались от возвращения на родину инженер Брандт и еще ряд сотрудников торг- і предства, в апреле — заведующий информационным отделом общества «Аркос» Миртов и служащий «РОП» В.Брейтвейн, в мае — управляющий советским банком Г.Д.Эдельберг[2081]. Британская “The Morning Post” писала даже о «секретном совещании»[2082] с участием якобы более сотни депутатов-консерваторов и группы невозвращенцев, на котором один из них выступил с докладом о советской «пятилетке» и использовании в СССР принудительного труда.

Той же весной в лондонском коммерческом суде рассматривался иск невозвращенца Лейзераха[2083], который, управляя в течение семи лет обществом по экспорту щетины, в январе 1930 г. заболел, а когда, выздоровев, явился в контору, то обнаружил копию постановления о переводе его в Москву в распоряжение Пушного синдиката. Лейзерах отказался и, уведомленный консулом об объявлении его «вне закона», потребовал, чтобы ему выплатили компенсацию в размере полугодового оклада за необоснованное увольнение без предупреждения. Не получив удовлетворения своей претензии, Лейзерах обратился в суд, который признал ее справедливой.[2084] Этим создавался важный прецедент: увольняемым из-за отказа ехать в Москву возвращалось законное право на денежную компенсацию.

Впрочем, несмотря на чистку лондонских учреждений, проведенное в августе 1931 г. обследование их личного состава, установило, что из 572 сотрудников, числившихся по всем 13 проверяемым обществам, кроме «РОП», подлежали снятию с работы еще 106 человек, в том числе 49 специалистов и 57 технических работников, но в первую очередь 22 «советских» гражданина, принятых на службу в Лондоне, и, конечно, «выходцы из царской России и так называемые лица без подданства (эмигранты)».[2085]

* * *

Что касается работников советских учреждений в Польше, то, как сообщалось в докладе об итогах обследования варшавского торгпредства, хотя аппарат его был «несколько обновлен», он все же нуждался «в значительном очищении», ибо соответственно в апреле и июне 1931 г. «два бывших ответственных сотрудника Якуб (референт) и Вульфович (специалист транспортного отдела) отказались ехать в Союз».[2086] Осенью 1932 г. к ним присоединился еще один беспартийный «спец» — представитель «Резинотреста» Безикович, иск которого к торгпредству рассматривался варшавским судом.[2087]

Но особую активность проявил Юрий Вульфович, который, отказавшись провести отпуск в СССР, был немедленно откомандирован на родину, однако не подчинился и даже пригрозил, что напишет разоблачительную книгу о деятельности торгпредства.[2088] В открытом письме в редакцию «Последних новостей» Вульфович пояснял:

Я — старый политэмигрант, еще царского времени. Бывший плехановец, участник революций 1905 и 1917 гг. До 1905 г. провел несколько лет в эмиграции (во Франции), принимая ближайшее участие в заграничной работе РСДРП. В декабре 1905 г. по амнистии возвратился в Россию.

В 1906 г. я поселился в Донбассе, приняв должность секретаря при управлении одного из крупнейших каменноугольных предприятий Алмазнянского района. Там я провел свыше десяти лет, пользуясь всеми возможностями — легальными и нелегальными — участвовать в культурно-просветительской и профсоюзно-организационной работе среди шахтеров.

После февральского переворота 1917 г. был избран председателем профессионального союза горнорабочих и воднослужащих Лохово-Павловской группы рудников, объединявшей около 20 000 рабочих. В 1918–1919 гг. был председателем правления «Горнотруда», центральной профорганизации горнослужащих и горнорабочих Харьковского района.

В 1920 г., после закрепления большевиков на Украине, был избран от «Горнотруда» в члены Харьковского совета рабочих и крестьянских депутатов первого созыва, где примкнул к группе беспартийных. Убедившись на первых же порах, что не может быть и речи о сколько-нибудь полезной созидательной работе в Харьковском совете, подавляющее большинство членов которого были креатурами московских диктаторов и послушными марионетками в их руках, я сложил свой мандат и решил уйти в хозяйственно-экономическую работу по своей специальности.

С 1923 по 1925 годы я работал в Москве по транспорту. Был инспектором заграничных контор «Доброфлота», а затем, с 1925 г., после слияния «Доброфлота» и «Госторгфлота» в единую организацию «Совторгфлот» перешел в последний на ту же должность инспектора. В конце 1928 г. был командирован правлением «Совторгфлота» в Варшаву для работы при торгпредстве СССР в Польше в качестве специалиста-транспортника. Возвратиться в Советскую Россию отказался, во-первых, потому, что меня там ждали политические преследования, и, во-вторых, с тем, чтобы открыто выступить в борьбу с советским режимом.

В безудержной погоне за сенсацией варшавская бульварная пресса, не без участия, конечно, советской режиссуры, заинтересованной в том, чтобы так или иначе меня скомпрометировать, печатает обо мне сейчас, как Вам, вероятно, известно, всякие небылицы, стараясь меня изобразить психически больным, и докатилась даже до того, что привешивает мое имя к нашумевшему на днях шпионскому делу Демковского — Богового[2089]. Все эти клеветнические наветы не помешают мне продолжать дело, которое я считаю целью жизни.[2090]

* * *

Неудивительно, что чистка советских загранучреждений принимала перманентный характер, а следствием обвинения в связях с невозвращенцами становилось немедленное откомандирование в Москву или даже увольнение. Например, в протоколе комиссии по отзывам из торгпредства СССР в Германии, от 23 мая 1931 г., предписывалось «отозвать в Союз» некую С.Шмит «за связь с невозвращенцем-шпионом Рейсером», сотрудника комиссии НКПС Мольденгауэра «за связь с невозвращенцем Ломоносовым», инженера судового отдела Дрейера «за переплаты и связь с невозвращенцем Несвежинским», сотрудника Текстильимпорта А.П.Богданова «в связи с подозрением в невозвращении» и т. д. Предлагалось также уволить служащего «Дерутры» Л.Иттина «за связь с белоэмигрантами и невозвращенцами», сотрудника экономического отдела торгпредства Прегера «за разложение, связь с белоэмигрантами и невозвращенцами», сотрудника правового отдела Бенгейма «за связь с инофирмами и невозвращенцами» и т. д.[2091]

Но вслед за решением об откомандировании в СССР очередного «подозрительного» служащего перед его непосредственным начальством, председателем месткома, секретарем партийной ячейки и вообще всем руководством торгпредства и полпредства мгновенно вставал мучительный вопрос, поедет ли отсылаемый на родину. О том, что происходило обычно дальше, не без иронии рассказывал один из парижских невозвращенцев:

Должен уехать крупный беспартийный специалист. Все озабочены подготовительной работой. Немедленно заготовляется телеграмма с вызовом работника в Москву на крупную ответственную работу (непременно выше той, которую занимал в торгпредстве откомандировываемый специалист). Если нет у откомандировываемого сотрудника квартиры в Москве, то это — чепуха: очередная «полученная» телеграмма гласит, что квартира (даже с ванной) давно готова и ожидает приезжающего.

Сколько нежности и услуг получает уезжающий работник! Все справляются о здоровье (еще заболеет умышленно). Все друзья наведываются на квартиру с предложением помощи (надо же проверить, укладывает ли чемоданы). Сегодня председатель месткома улыбается — он заметил, что откомандировываемый купил кепку. Увеличился шанс к его отъезду — ведь кепка это прозодежда советского чиновника.

Наконец, откомандировываемый купил билеты и садится в вагон. На Гар дю Нор много провожающих. Надо ведь удостовериться, что человек действительно уезжает. Поезд тронулся. Но неспокойно еще на душе ни у полпреда, ни у торгпреда, ни у секретаря ячейки и председателя месткома. Ведь до станции Негорелое еще есть Бельгия, Германия, Польша. Доехал бы, ради Бога. Ведь невозвращенец Наумов соскочил с поезда в Польше. Ведь невозвращенец Легких из Германии свернул обратно в Париж. Поедет или не поедет, вот мучительный вопрос…[2092]

* * *

Впрочем, невозвращенцы множились не только на Западе, но и на Востоке — в частности, в Харбине, где в их ряды перешел недавний председатель транспортной секции и член президиума Госплана СССР Александр Александрович Неопиханов, руководивший коммерческой службой КВЖД.

Происходивший из купеческой семьи, Неопиханов родился 8 января! 1884 г. в Рыбинске Ярославской губернии и, окончив Политехнический? институт в Петербурге, с октября 1909 г. служил в управлении Пермской? железной дороги. Последовательно занимая на ней должности счетовода, старшего счетовода, помощника главного бухгалтера и начальника коммер- ’ ческой службы, он параллельно участвовал в составлении путеводителя по реке Каме[2093] и работал над диссертацией о железных дорогах Урала[2094]. С июля 1913 г. «личный гражданин» Неопиханов возглавлял коммерческую службу управления Омской железной дороги, о сооружении которой тоже написал исторический очерк[2095], и, переведенный в мае 1917 г. в Министерство путей сообщения, служил помощником управляющего эксплуатационным отделом по хозяйственно-инспекторской части, а с октября — начальником коммерческого отдела и заместителем начальника эксплуатационного управления.[2096]

Но произошел большевистский переворот, и Неопиханов, вынужденный покинуть МПС как «саботажник», стал управляющим транспортным отделом Московского областного союза кооператоров. Вернувшись в путейское ведомство лишь в марте 1919 г., Неопиханов был сразу же назначен зампредседателя Центрального комитета по железнодорожным перевозкам, а в сентябре — и управляющим его делами на правах начальника отдела. Тогда же он написал книгу «Проблемы планировки и регулировки железнодорожных перевозок»[2097], которую его сослуживцы оценили как «первый систематизированный труд» и «весьма ценный вклад в железнодорожное дело». Вообще Неопиханова в НКПС ценили:

Выдающиеся способности, энергичный, проявляет большой интерес к делу, о чем свидетельствуют печатные труды[2098]; обладает организаторскими и административными способностями. Годится на ответственную распорядительную и административную должность. В настоящее время самостоятельно руководит деятельностью Центрального комитета по перевозкам.[2099]

Правда, начальник 1-го отделения (информации) Транспортного отдела ВЧК уведомлял Дзержинского, что Неопиханов, хотя и «считается лучшим инженером НКПС, но — определенный противник Соввласти».[2100] А малограмотный начальник 6-го отделения того же отдела ВЧК Ф.С.Медведев писал о Неопиханове:

Человек очень закрытый, старается всегда отыграться молчанием, не вдаваясь в обсуждение политических вопросов. В то же время дает подозрение, хотя и не имеется конкретных данных, что все же интересуется политической жизнью, но только не советской, и совершенно не проявляет ту способность на деле, которой он обладает. В комиссиях, где таковые не создавались бы, Неопи-ханов стремится участвовать и после заседаний ведет себя молчаливым, даже не ставя в известность политических представителей о работе тех комиссий, в коих он участвовал. Состав подведомственных ему ответственных сотрудников старается подобрать по своему характеру.[2101]

В апреле 1921 г. Неопиханов был временно освобожден от исполнения обязанностей по железнодорожным перевозкам в связи с привлечением его «к участию в занятиях пленума, транспортной секции и секции текущих хозяйственных работ Государственной общеплановой комиссии».[2102] А через полгода, в ноябре, он был и вовсе уволен из путейского ведомства, ибо стал членом президиума Госплана РСФСР, председатель которого, Кржижановский, рекомендовал Неопиханова как «очень осведомленного и ценного по вопросам НКПС»[2103]. В дальнейшем, председательствуя в транспортной секции Госплана СССР, Неопиханов занимался составлением первой «пятилетки» развития железнодорожного транспорта, написал пару солидных работ на эту тему[2104], а в марте 1927 г. был назначен руководителем коммерческого отдела КВЖД, о чем ходатайствовал ее новый управляющий А.И.Емшанов.

Приехав в Харбин вместе с женой и сыновьями (4-летним Георгием и 2-летним Владимиром), Неопиханов служил в правлении КВЖД, читал лекции слушателям Русского юридического факультета, писал брошюры о железнодорожном транспорте[2105] и активно сотрудничал в журнале «Вестник Маньчжурии»[2106]. Но уже весной 1931 г. местные эмигрантские газеты сообщили о невозвращенчестве высокопоставленного «спеца»[2107], и в одной из заметок говорилось:

Бывший начальник коммерческой службы на КВЖД Неопиханов, недавно отказавшийся вернуться в СССР, в настоящее время находится в Дайрене и опубликовал сегодня в местной русской газете заявление, что он намерен со своей семьей проживать в Дайрене и не возвращаться в СССР. Полного объяснения поступка Неопиханова не имеется, но это событие вызвало сенсацию в советских и китайских кругах в Харбине, так как Неопиханов на дороге занимал крупное положение и считался на хорошем счету у советских властей.[2108]

Уверяя, будто Неопиханов собирается в Бразилию, парижское «Возрождение» утверждало, что на решение его стать невозвращенцем повлияла статья в журнале «Плановое хозяйство»![2109] Действительно, ее автор, член президиума Госплана СССР С.Г.Струмилин, указывая на оторванность от жизни первого опыта перспективного планирования в области железнодорожного транспорта, объяснял это не столько «отсутствием необходимых данностей», сколько, мол, «вредительской средой», из которой вышел такой «ультрапессимистический» план. Отмечая, что «пятилетка Неопиханова» оказалась выполненной по грузообороту всего за два с лишним года, Струмилин подчеркивал, что в ее составлении участвовал «целый ряд будущих вредителей», и «уже один общий безрадостный фон всех прогнозов в области финансовых перспектив восстановления полуразрушенного транспорта должен был наталкивать на известные выводы». Тем более, что при обсуждении плана речь шла «не только о внешних займах, но и о сдаче отдельных дорог в аренду концессионерам, как это пытался делать в Госплане, отражая соответствующие устремления старых путейцев из НКПС, и сам Неопиханов».[2110]

В свою очередь корреспондент «Руля» в Харбине уверял, будто Неопиханова откомандировали в СССР вместе с Емшановым[2111], деятельностью которого стали-де особенно недовольны после того, как новому управляющему КВЖД Ю.В.Рудому удалось доказать, что причиной ее дефицитности является работа его предшественника. Неопиханов решил, что в Москве готовится новый процесс, на котором ему, как составителю железнодорожной «пятилетки», «пришьют вредительский ярлык и в лучшем случае заставят каяться в том, в чем он не грешен», а в худшем — «сошлют на Соловки»:

Зная по опыту советскую обстановку, Неопиханов предпочел горькие муки изгнания советской дыбе и, опасаясь вполне справедливо всяких «случайностей», немедленно, после сдачи прошения об отставке, выехал на юг, где советское влияние далеко не так ощутимо…[2112]’

* * *

В Японии одним из первых невозвращенцев стал управляющий отделением «Дальбанка» в Кобе некто Бейлин[2113], а позже в местных газетах время от времени появлялись сообщения об оставлении советских пароходов отдельными членами их команд, перебиравшимися затем в Китай. В 1931 г., как сообщал дальневосточный корреспондент «Руля» Н.Амурский, выехали из Токио в Шанхай служащие торгпредства Справцев и Самойлов с семьями, из Кобе — Фармер. В Ногое открыл кафе оставшийся там Дмитриев, в Кобе задержался служащий «Дальлеса» Овчинников, в Харбин вместо Владивостока отправилась жена одного из сотрудников «Дальбанка» Котлова и т. д., в результате чего общее количество невозвращенцев в «стране восходящего солнца», включая членов их семей, приблизилось к двум десяткам человек[2114].

Несмотря на угрозу лишения советского гражданства, отказалась от возвращения на родину и Александра Львовна Толстая — младшая дочь Л.Н.Толстого, выступавшая в Японии с лекциями о своем отце. Вызванная генеральным консулом СССР в Токио для объяснений в связи с затянувшимся пребыванием ее за границей[2115], Толстая на следующий же день, 4 февраля 1931 г., написала заявление в Наркомат просвещения о том, что лишена возможности продолжать свою работу в России, ибо в яснополянской школе «введена военизация, антирелигиозная пропаганда и пр.». Поскольку, указывала Александра Львовна, «все толстовские учреждения не только превратились в рядовые советские учреждения, но имеют как бы главную цель — распространение анти-толстовского учения, я, как дочь Толстого, работать в них не могу и потому в данное время от возвращения на Родину воздерживаюсь».[2116]’

Выполнявшая секретарские обязанности при отце и получившая права на его литературное наследие, Толстая участвовала в первой мировой войне в качестве сестры милосердия на Кавказском и Северо-Западном фронтах и за самоотверженность и храбрость удостоилась награждения двумя Георгиевскими медалями. Позже она занималась подготовкой 90-томного собрания сочинений отца, но, арестованная в марте 1920 г. по делу антибольшевистского «Тактического центра», в августе была приговорена к 3-летнему заключению в концентрационном лагере, устроенном в столичном Новоспасском монастыре. Освобожденная по амнистии летом 1921 г., Толстая состояла «хранителем» усадьбы Ясная Поляна, где создала культурно-просветительский центр с «опытно-показательной станцией», общеобразовательной школой, и больницей для местных крестьян. С 1925 г. дочь писателя являлась также директором его музея в Москве, а в 1928 г. в Туле вышла ее брошюра «Об уходе и смерти Л.Н.Толстого».

Но, не выдержав идеологического диктата большевистской власти, Толстая добилась разрешения на поездку за границу и осенью 1929 г. навсегда покинула СССР. «Александра Львовна, — сообщал Н.Амурский, — прожила в Японии около двух лет, отчасти в Токио и его окрестностях, отчасти в местечке Асия, около порта Кобе. Живя скромной деревенской жизнью, лично исполняя даже самую черную домашнюю работу, эта “графиня” и “аристократка” в то же время написала солидную книгу об отце, переведенную на японский язык».[2117] Правда, ее воспоминания, особенно в той их части, где она касалась имени своей матери, были крайне негативно восприняты остальными членами знаменитого семейства, которые посчитали, что сестра забыла «основные заветы отца, заветы любви и неосуждения, и выступила с противными их духу и никому ненужными разоблачениями».[2118]

Выехав 16 июля 1931 г. в США, Толстая выступала с лекциями в разных университетах, написала книгу о пережитом в СССР[2119] и в своем воззвании от 31 января 1933 г. взволнованно заявляла:

Неужели люди еще верят, что кровавая диктатура группы людей, стремящихся разрушить мировую культуру, религию и мораль, называется социализмом?! Кто же опять крикнет на весь мир: «Не могу молчать!»? Где вы, поборники любви, правды, братства людей? Где вы, христиане, настоящие социалисты, пацифисты, писатели, общественные деятели? Почему вы молчите? Неужели вам еще нужны доказательства, свидетельские показания, цифровые данные? Неужели вы не слышите криков о помощи? Или, может быть, вы думаете, что можно устроить счастье людей путем насилия, убийства, лишения свободы целой нации? В своем воззвании я обращаюсь не к тем, симпатии коих к большевикам куплены на ограбленные у русского народа деньги! Я обращаюсь ко всем верящим еще в братство и равенство людей: к религиозным людям, к социалистам, к писателям, общественным и политическим деятелям, к женам и матерям! Откройте глаза! Объединяйтесь в протесте против мучителей беззащитного 160-миллионного народа![2120]

Занимаясь сельским хозяйством в Пенсильвании и Коннектикуте, дочь писателя организовала в 1939 г. благотворительный Толстовский фонд для помощи беженцам, при содействии которого в США въехали из разных стран около 40 тыс. человек. В 1941 г. Толстая приняла американское гражданство и, написав мемуары «Дочь» и двухтомную монографию «Отец: Жизнь Л.Толстого», скончалась 26 сентября 1979 г.

3. «Дезертир» Эйзенштейн

В 1931 г. ряды невозвращенцев в США пополнились еще рядом служащих «Амторга», и, например, 26 марта отказался от поездки в СССР инженер Э.Г.Розенберг, который, работая в Кливленде по линии Магнитогорского металлургического комбината, объяснил свое решение «зверски-бесчеловечным отношением советской власти к инженерам и ученым».[2121] Газеты сообщали также об очередном самоубийце: откомандированный на родину инженер «Амторга» Аркадий Погожев выбросился с десятого этажа отеля, в котором снимал номер, и В.В.Дельгас высказывал предположение, что это — дело рук «большевистских агентов».[2122]

А осенью в Москве был объявлен «невозвращенцем» знаменитый кинорежиссер С.М.Эйзенштейн, который, уже прославившись картинами «Стачка», «Броненосец “Потемкин”» и «Октябрь», весной 1929 г. получил разрешение на поездку в США вместе со своим ассистентом Г.В.Александровым и кинооператором Э.К.Тиссэ. Причем, убеждая ЦК отпустить их за океан, руководство «Совкино» подчеркивало, что, хотя вопрос о загранкомандировке Эйзенштейна и его товарищей уже ставился после окончания ими фильма «Октябрь», тогда ее отложили, и новый запрет «может отразиться неблагоприятно на их политических настроениях и на всей их дальнейшей работе». Указывая, что «группа Эйзенштейна стоит на первом месте в выдвижении больших политических вопросов», руководство «Совкино» полагало, что, несмотря на «трения», возникающие «на пути преодоления некоторых индивидуалистских устремлений их как художников», они «связаны крепко» с СССР и «не найдут в американской кинематографии приложения для своих творческих сил», но им будет полезно ознакомиться с системой ее работы.[2123]

Хотя, оказавшись в декабре 1930 г. в Мексике, Эйзенштейн увлеченно снимал фильм об этой стране, 16 августа 1931 г. заведующий Объединением государственных издательств А.Б.Халатов докладывает секретарю ЦК Л. М.Кагановичу:

Американский писатель Эптон Синклер обратился ко мне с письмом о выплате ему авторского гонорара в целях финансирования работы советского кинорежиссера Эйзенштейна в Америке. Я тогда же, 26 июля с.г., обратился к тт. Стецкому[2124] и Бубнову[2125] с письмом по этому вопросу.

7-го августа с.г., по согласованию с т. Стецким, я вошел с представлением по этому делу к т. Сталину. Вопрос о ходатайстве Синклера был включен в повестку П<олит>Б<юро>, но рассмотрен не был и передан на разрешение Секретариата ЦК.[2126]

Дело это срочное, и сегодня мною получена от т. Синклера прилагаемая телеграмма, подтверждающая необходимость срочного ответа Синклеру. Прошу Ваших указаний.[2127]

В упомянутой телеграмме американского писателя говорилось:

В случае неблагоприятного решения экспедиция Эйзенштейна должна немедленно вернуться. Если же <ответ> благоприятный, обещаю триумф советской техники и пролетарской культуры.[2128]

В тот же день, 16 августа, Оргбюро ЦК постановило:

Поручить т. Стецкому переговорить с правлением Союзкино[2129] о возвращении Эйзенштейна в СССР. Синклеру пока не отвечать.[2130]

Не получая из Москвы никаких известей, Синклер обратился с тем же вопросом к Калинину, переславшему 8 сентября его письмо Сталину и Молотову, которые из Сочи, где отдыхали, телеграфировали 12 сентября в Москву: Вопрос о просьбе Синклера, связанный с Эйзенштейном, отложить до нашего приезда. Ответа Синклеру не давать пока и денег никаких не посылать.[2131]

А в личном письме Сталин пояснял Кагановичу:

Американский писатель Синклер прислал, оказывается, письмо Халатову, а потом Калинину, где он просит поддержки какого-то предприятия, начатого Синклером и Айзенштейдом <sic!> (известный «наш» кинодеятель, бежавший из СССР, троцкист, если не хуже). Видимо, Айзенштейнд <sic!> хочет через Синклера надуть нас. Дело в общем не чистое.

Предлагаю: а) отложить вопрос до моего приезда; б) предложить Халатову и Калинину не отвечать Синклеру до решения вопроса в целом в ЦК."[2132]

Лишь 15 ноября партийные вожди поручили Халатову «составить проект письма Синклеру на основе обмена мнений в Политбюро и представить на утверждение тт. Сталина и Молотова».[2133] А 21 ноября Сталин телеграфировал Синклеру:

Эйзенштейн потерял доверие своих товарищей в Советском Союзе. Его считают дезертиром, порвавшим со своей страной.[2134]

Хотя в ответном письме Синклер уговаривал Сталина отложить «приговор в отношении Эйзенштейна до полного завершения его картины», уже 1 декабря глава «Союзкино» Б.З.Шумяцкий отправил в Нью-Йорк шифровку на имя председателя правления «Амторга» П.А.Богданова для руководителя общества «Амкино» В.Ф.Смирнова о том, что «ввиду невыполнения неоднократных вызовов инстанция признала всю группу Эйзенштейна невозвращенцами»![2135]

Но решение Москвы вызвало отчаянный протест со стороны Богданова и Смирнова, которые 3 декабря телеграфировали Шумяцкому и наркому внешней торговли СССР А.П.Розенгольцу[2136]:

Что вы наделали? Во избежание скандала задержите решение инстанции.

1) Мы не имеем Вашего требования <относительно> выезда Эйзенштейна.

2) Имеем письмо Эйзенштейна <и> Синклера с подробным описанием хода работ, <о> предположениях <по поводу> срока выезда <в> Москву.

3) Съемка картины организована <и> финансируется Синклером с привлечением группы либеральных лиц, <с> разрешения Амторга Амкино перевело

Синклеру 5 000 <долларов в> счет 25<-тысячного> договора, заключенного Амкино с Синклером.

4) Съемка заканчивается, пресса дает блестящие отзывы заснятых частей картины, <которые> будут использованы в Союзе.

5) Наше заключение: надо дать закончить съемку, монтаж, после чего группа выедет в Союз, <что> намечаем в конце мая…[2137]

Увы, Шумяцкий получил депешу из Нью-Йорка только вечером 5 декабря, а буквально накануне, 4-го, Политбюро решило:

1. Поставить на вид т. Розенгольцу, что он распустил Амторг, не контролирует его и дает ему возможность заниматься филантропией и меценатством за счет государственных средств, дает ему возможность растрачивать 25 тысяч долларов в пользу дезертировавшего из СССР Эйзенштейна вместо того, чтобы заставить Амторг заниматься торговлей.

2. Объявить строгий выговор т. Богданову за самовольное расходование народных денег (25 тысяч долларов на покровительство дезертировавшему из СССР Эйзенштейну), предупредив его, что малейшая его попытка нарушить впредь дисциплину и допустить растрату государственных средств приведут к исключению его из партии.

3. Обязать тт. Розенгольца и Богданова ликвидировать дело с Эйзенштейном.[2138]

На следующий день Шумяцкий обратился к заведующему секретным отделом ЦК А.Н.Поскребышеву:

Сейчас, 5/ХII в 6 час. вечера, получил телеграмму от Богданова и Смирнова, в которой они пишут, что не имели нашего формального требования о выезде Эйзенштейна, и поэтому мечут громы и молнии, грозя скандалом, если будет кем-нибудь объявлено решение о его невозвращенчестве.

Все наши требования о возвращении Эйзенштейна посылались последнему через Амторг и непосредственно Эйзенштейну, смотря по тому, в каком месте Эйзенштейн находился и сообщил ли свой мексиканский адрес, ибо переписка с ним носила вовсе не дипломатический характер и протекала в порядке обычных почтовых и телеграфных сношений. Из телеграммы видно, что Амторг самочинно разрешил Амкино (когда неизвестно) заключить договор с Синклером на картину Эйзенштейна и для начала финансировать Синклера в этот счет на 5 тыс. долларов.

Богданов и Смирнов рекомендуют дать доснять картину и вообще стремятся доказать необходимость пересмотра решения об Эйзенштейне.

Ввиду того, что до решения ПБ мы не могли информировать Амторг и Амкино о том, что Эйзенштейн становится невозвращенцем, претензия Амторга и Амкино, почему мы раньше не поставили перед Эйзенштейном вопрос о возвращении в форме дилеммы: «или возвращайся или ты объявляешься невозвращенцем», необоснованна, хотя бы уже потому, что до этого мы не знали, что решение приобретет именно такой, а не иной характер.

Тт. Богданов и Смирнов проявляют в данном деле совершенно непонятный либерализм и сами находятся во власти настроений Эйзенштейна, ибо иначе они не могли бы писать, что группа Эйзенштейна вернется. Прошу Вас доложить об этом т. Сталину, членам ПБ и секретарям ЦК. Жду указаний. Согласно сговору с т. Стецким мы (Союзкино) о решении ПБ никому, кроме т. Богданова (шифровкой) не сообщали.[2139]

Но, поскольку в письме от 4 января 1932 г. глава «Амторга» настаивал на своей «в корне ошибочной», как считали в Москве, позиции, Каганович, возглавлявший комиссию Политбюро по вопросу «О работе и кадрах Союз-кино», сурово отчитал Богданова:

В качестве оправдания своей позиции Вы выдвигаете чисто юридический и поэтому смехотворно шаткий аргумент: «Э<йзенштейн> и его группа уехали в Мексику как советские граждане, и их паспорта возобновляются согласно установленному порядку». Но разве Вы первый год за границей и не знаете, что и невозвращенцы, и меньшевики, и прочая шваль продолжают считаться советскими гражданами.

Затем: «Э<йзенштейн> поддерживал все время связь с Амкино, информируя о ходе работы». Но разве не ясно, что Э<йзенштейн> поддерживал эту связь с Амкино для того, чтобы урывать у него доллары, ведя его за нос?

А по существу Ваша и Смирнова телеграмма от 4.XII на имя Шумяцкого и Розенгольца, начинающаяся словами: «что вы наделали?», выдает всю Вашу установку в этом деле. И ПБ поступило вполне правильно, сурово осудив «филантропию и меценатство за счет государственных средств».

Мы были бы никуда негодными пролетарскими политиками, если бы стали либеральничать со всякой богемной публикой, дезертирующей из нашей страны. И, несмотря на все это, Вы еще 12-го, а затем 28 января запрашиваете у Розенгольца и Мессинга «относительно ответа Э<йзенштейну>» Зачем отвечать ему? Ведь Вам уже известно решение инстанции?[2140]

Отсняв 75 тыс. метров пленки, но, так и не закончив фильм, Эйзенштейн и его товарищи вернулись в СССР 9 мая 1932 г., однако попытка их оправдаться перед «хозяином» потерпела фиаско, ибо на просьбу о приеме тот ответил грубо-лаконичным отказом: «Не могу принять, некогда». Но уже 4 июня Сталин наставляет Кагановича:

Обратите внимание на Эйзенштейна, старающегося через Горького, Киршо-на и некоторых комсомольцев пролезть вновь в главные кинооператоры СССР. Если он, благодаря ротозейству культпропа, добьется своей цели, то его победа будет выглядеть как премия всем будущим (и настоящим) дезертирам.[2141]Хотя в конце концов вопрос о «невозвращенстве» Эйзенштейна был милостиво закрыт, его «покровитель» Богданов лишился поста руководителя «Амторга»[2142], о чем, впрочем, сам же и ходатайствовал 26 июля в письме Ро-зенгольцу, копии — замнаркома внешней торговли С.К.Судьину и завраспредотделом ЦК Н.И.Ежову. Просьбу о своем отзыве в СССР Богданов объяснял, в частности, тем, что в декабре 1931 г. на него было «наложено тягчайшее взыскание в связи с вопросом Эйзенштейна», а в апреле 1932 г. — еще одно: «в виде вычетов из моего содержания суммы, которая постановлением правления Амторга выдавалась в качестве премии инженеру Рутенбергу, оказавшемуся впоследствии невозвращенцем (в Европе)»[2143].

Богданов жаловался на «совершенно недопустимое отношение» к нему «в деле Эйзенштейна» («не запросив от меня каких-либо материалов по этому делу, Вы не могли, конечно, дать необходимых объяснений по данному вопросу в инстанции») и напоминал Розенгольцу, что «Эйзенштейн и вся группа — в Москве, ни одного доллара по договору не было истрачено, а, кроме того, теперь вполне ясно, что мы теряем на этом деле, по-видимому, хорошую сумму валюты».[2144] Но лишь 8 апреля 1934 г., смягчившись, «инстанция» принимает решение: «Ввиду выявившихся новых обстоятельств отменить постановление Политбюро от 4 декабря 1931 г. о т. Богданове по делу Эйзенштейна».[2145]

Не пройдет и четырех лет, как Богданова расстреляют, а в 1948 г. затравленный Эйзенштейн скончается от сердечного приступа. Что же касается незавершенной картины «Да здравствует Мексика!» (“Que Viva Mexico!”), то, смонтированная в 1979 г. престарелым Александровым, она даже удостоится премии Московского международного кинофестиваля.

4. Коминтерновцы

Старый большевик Исаак Маркович Раскин-Мстиславский стал невозвращенцем, по сути, вынужденно. Родившийся на Украине в 1879 г., он получил «низшее» образование, но еще в 1901 г. включился в революционное движение, в 1903 г. вступил в РСДРП и, бежав из ссылки, в 1908 г. оказался в Женеве, откуда вскоре перебрался в Париж. Больше известный под кличками «Исаак Харьковский» и «Исаак Парижский», он, как язвила эмигрантская газета, «очень гордился» личным знакомством с Лениным, который даже упомянул «как-то раз (весьма, впрочем, нелестно) его фамилию в одной из своих статей».[2146]

После свержения монархии Раскин задержался во Франции «по семейным обстоятельствам» и попал на родину лишь в конце 1920 г. Но, рассмотрев вопрос «О работе тов. Исаака (Мстиславского)», Оргбюро ЦК постановило: «Направить в распоряжение Коминтерна»[2147], - и тот вернулся во Францию. Впрочем, уже летом 1921 г. Раскин снова объявился в Москве как представитель «русской коммунистической ячейки в Париже», которая, выражая свою готовность «оказать активное содействие Советской России и Коминтерну», ставила «вопрос об отправке как русских солдат, так и граждан, в особенности коммунистов, желающих немедленно уехать».[2148] В столице Раскин побывал у Рыкова, выдавшего ему рекомендательное письмо: «Податель сего т. Мстиславский — старый партийный товарищ и член нашей организации в Париже. Прошу отнестись к нему с полным доверием».[2149] А 15 июля в ЦК под председательством Ярославского состоялось совещание, на котором обсуждался доклад Раскина по поводу целесообразности дальнейшего существования «русской группы» при Французской компартии.[2150]Вернувшись в Москву только в 1924 г., Раскин был переведен в РКП(б), и 5 августа Партколлегия ЦКК подтвердила его партстаж с 1903 г.[2151] Недолгое время он заведовал учетно-распределительным отделом Госторга РСФСР, но в 1926 г. был опять командирован во Францию, где служил в парижском торгпредстве в качестве приемщика автомобилей. В характеристике, данной ему 13 апреля 1928 г, говорилось:

Тов. Раскин — старый, в общем активный, партиец, но большой путаник в ряде важнейших политических вопросов; до революции почти все время жил за границей, а после Октября — тоже, очень мало побывавший в СССР. Человек очень нервный, горячий, что сказалось и на его советской работе и в связи с чем не раз вставал вопрос о необходимости его переезда на работу в СССР; он занимает должность помощника управляющего делами и заведует хозяйством торгпредства.[2152]

Напоминая, что Раскин «расходился с партией по международным вопросам» и ее отношению к левой оппозиции, партбюро считало необходимым отзыв его в СССР[2153], ибо в силу, мол, «длительного пребывания за границей он оторван от партийной жизни, становится неустойчивым партийцем и в заграничных условиях изжить свои колебания не сможет». Но 20 апреля Раскин обратился к зампредседателя ВСНХ СССР В.И.Межлауку:

Уважаемый т. Межлаук,

Бюро ячейки нашей постановило перевести меня на работу в СССР. Я, разумеется, не возражаю против работы в СССР, но считаю необходимым просить Вас о нижеследующем.

Как Вы увидите из постановления нашего бюро, никаких серьезных политических мотивов необходимости перевода меня из Парижа нет. Поэтому необходимо учесть и другого рода мотивы. Прежде всего, я — человек уже пожилой, с очень плохим здоровьем. Условия работы в СССР я знаю гораздо хуже, чем условия работы во Франции. Боюсь, что мне придется не работать в СССР, а болтаться долгое время без определенного дела, что для меня крайне тягостно. Кроме того, у меня есть жена и двое детей. Ехать в Москву, не имея квартиры, без определенной службы, очень трудно.

Если Вам удастся так или иначе урегулировать оба эти вопроса, то я охотно поеду в СССР, но не сразу, а через несколько месяцев. Дело в том, что я хочу, чтобы жена моя закончила возобновление своего медицинского опыта (она — врач), для чего ей нужно пройти повторительные курсы до марта 1929 г. включительно. Из моего партийного дела Вы можете узнать о моем партийном прошлом и о моем возрасте — поэтому не стану об этом говорить. Уверен, что Вы отнесетесь к моей просьбе внимательно и не сорвете меня с места, как человека, в чем-то провинившегося.[2154]

Проникся ли Межлаук сочувствием к заслуженному большевику или повлияло иное обстоятельство, но отъезд его из Парижа отложили. Причем, уже 1 июня 1929 г. бюро «землячества», принимая во внимание «болезненное состояние т. Раскина, а также его слабое знакомство с условиями работы в СССР, и согласно заявлению торгпреда т. Туманова о возможности более целесообразно его использовать на работе в торгпредстве», посчитало «возможным оставить» того в Париже. Но в ходе чистки аппарата, инициированной осенью из-за скандала с Беседовским, Раскина все-таки выпроводили в Москву, о чем Бреслав уведомил Орджоникидзе 29 октября:

Дорогой тов. Серго.

Тов. Исаака знаю с 1909 года по старой эмиграции. Может быть, что ты и сам его помнишь по Парижу того времени: он тогда был в нашей группе. С того времени он застрял во Франции. В последние годы работал в нашем торгпредстве. Лично я, по приезде сюда в качестве замторгпреда, полагал и в дальнейшем использовать его в торгпредстве, поскольку он знает язык, обстановку и является преданным и безупречно честным товарищем. Об этом я писал и в БЗЯ (ответа почему-то не получил).

Но здесь создалась такая нездоровая атмосфера, столько было разговоров вокруг его поездки, что пришлось лишиться его, а ему — потащиться в СССР, оставив семью (жену и двух детей) здесь. В связи со всей здешней обстановкой он хочет с тобой лично поговорить. Если это возможно и если для тебя не трудно будет, я, со своей стороны, также очень просил бы принять его и выслушать и помочь.

Крепко жму руку. Твой Б.Бреслав (Захар).[2155]

Но в Москве больному Раскину стало настолько худо, что его сначала поместили в санаторий, а потом — в отделение диэтетики и болезней органов пищеварения Института курортологии, откуда 20 января 1930 г. перевели в Московский институт диэтетики и лечебной физкультуры имени Семашко. Как указывалось в медицинском заключении, помимо колита и «сильной неврастении», у Раскина диагностировали «очень тяжелое заболевание желудка — осложнение после язвы в виде сращений и спаек, опухоль», из-за чего больной, страдая от «многократных мучительных приступов», «значительно похудел (потерял до 5 кило веса)».[2156]

Узнав о состоянии Раскина, другой его парижский товарищ, ответственный редактор журнала «Красная нива» К.С.Еремеев, обратился 27 февраля к секретарю ЦК Молотову:

Дорогой Вячеслав Михайлович,

В санатории имени Семашко на Воронцовом поле находится старый партиец Исаак Раскин, которого знал по эмиграции и Владимир Ильич. Он, по-видимому, на краю смерти, так как директор санатории звонил, чтобы кто-нибудь принял в нем участие в смысле перевода в больницу для операции или отправки за границу. Он работал в парижском торгпредстве и был откомандирован оттуда в распоряжение Наркомторга торгпредом Тумановым в порядке не зажима самокритики, а, так сказать, избавления от критики. Торгпред Туманов, бывший царский чиновник, имеющий ныне партбилет, весьма старался избавиться (чего и достиг) от нескольких старых партийцев.

С Исааком Раскиным поступили особенно гнусно, так как было известно, что консилиум врачей определил присутствие у него язвы желудка или рака. Вместо того, чтобы положить его в больницу и лечить, он был отправлен из Парижа в Москву, несмотря на явно нездоровое состояние. В Москве, не имея надлежащего пищевого режима, он слег в больницу, откуда переведен в Се-машковскую санаторию. В данное время, как я указал выше, он — в опасном, а вернее в безнадежном, положении. Его жена (врач, работающая в торгпредстве) и двое детей остались пока в Париже, надеясь, что он устроится с квартирой. Он здесь совершенно одинок и находится в страшно угнетенном состоянии. За эти три месяца его невозможно узнать. Директор звонил в Сан<итарное> упр<авление> Кремля о том, чтобы его взяли в больницу или отправили в Париж к семье, где жена может устроить ему лечение. Бюрократы из Санупра ответили, что в Кремлевской больнице для Раскина нет места, а об отправке за границу не может быть и речи. <…>

Теперь просьба к Вам, Вячеслав Михайлович: надо распорядиться срочно отправить Исаака Раскина в Париж к семье, где он будет поставлен морально в лучшие условия при производстве операции и после нее, если не умрет. Но, как известно, от рака спасения нет. Надо облегчить товарищу тяжесть последних дней. В смысле расходов, если Лечебная комиссия ЦК затруднится отправить его на свой счет, — у него есть свои деньги, так как он почти ничего не тратит; если же понадобится, то несколько старых товарищей ему помогут. Самое главное — немедленно выправить нужные формальности, срочным образом, и ему сообщить об этом, чтобы вывести его из угнетенного убийственного состояния[2157].

Вняв просьбе Еремеева, Молотов написал своему помощнику:

Выясните срочно (1/III) это дело и узнайте у самого т. Раскина отношение к этому делу. Думаю, что 1/III надо решить это дело (разрешение выезда в П<ариж>) в секретариате ЦК. Тов. Микоян согласен деньги дать из НКТорга (при принципиальном согласии ЦК).[2158]

В Институте им. Семашко также полагали желательным отправку Раскина во Францию, где, помимо обеспечения ему «диетического стола» и ухода, «он мог бы продолжить лечение у крупных профессоров г. Парижа, которые его наблюдали до отъезда в СССР и которым будет легче установить диагноз». Поэтому, рассмотрев 1 марта вопрос о Раскине, Лечебная комиссия ЦК постановила: «Не возражать против поездки на лечение в Париж сроком на 4 месяца».[2159] В тот же день Секретариат и Оргбюро ЦК «удовлетворили» просьбу больного о том, чтобы «разрешить ему провести лечение во Франции» с выдачей «необходимых средств за счет НКТорга».[2160]

Но 14 марта проверявшая Раскина комиссия ЦКК по чистке членов ВКП(б) посчитала…«нецелесообразным» возвращение его во Францию, ибо, прожив там «длительное время», он «мало связан с жизнью партии и работой в СССР». Правда, комиссия указывала на «положительные» отзывы бюро парижского землячества, отмечавшего, что, хотя у Раскина имелось «колебание на некоторое время в момент троцкистской опасности, но затем это исправлено».[2161] Признанный «проверенным», Раскин все-таки выехал 24 марта из Москвы, но был…задержан в Берлине и «после долгих уговоров и возражений с его стороны помещен в клинику». Жене Раскина, которая, оставив детей, примчалась в Берлин, чтобы сопровождать больного в Париж, не оставалось ничего иного, как вернуться назад одной.

Сообщая 13 апреля заведующему распредотделом ЦК Москвину о «хлопотах и неприятностях с тов. Раскиным», который «на всех чрезвычайно обижен, объясняет неполучение французской визы для него нашим бюрократизмом и какими-то происками против него», берлинский полпред Крестинский писал:

От Вас пришли две телеграммы на имя Заславского (2-ая в ответ на мой и Заславского телеграфный запрос) с предложением лечить Раскина в Германии, отказать ему во французской визе. Мы знаем, что на отъезде Раскина из Франции настоял несколько месяцев тому назад Ройзенман. Мы знаем, что Беленький и Сахарова против возвращения Раскина в Париж и за отъезд также и его жены в СССР. Я лично знаю немного Раскина и по Москве и по Парижу как абсолютно бестолкового и полусумасшедшего, одним словом, никчемного, ненужного за границей, человека. Я поэтому вполне понимаю, почему Вы не хотите посылать его во Францию, но он-то о себе, конечно, иного мнения. Он считает, что никаких препятствий с нашей стороны к его возвращению во Францию быть не может, и он требует от нас, чтобы мы добывали для него визу. Как нам с ним быть?[2162]

Но 21 апреля Секретариат и Оргбюро ЦК вторично удовлетворили «просьбу т. И.М.Раскина разрешить ему проведение лечения во Франции»[2163], и больной, наконец, продолжил свой путь в Париж, где был прооперирован. Срок его пребывания во Франции ограничили сначала 24 июля, а затем продлили еще на пять месяцев, и в заявлении в ЦК, от 30 января 1931 г., Раскин объяснял:

Я был опасно болен, и после долгих страданий мне пришлось испытать серьезную и опасную операцию. Мне вырезали половину желудка и тем самым спасли мою жизнь. Начинаю немного крепнуть и поправляться. Но, к великому моему сожалению, я еще не способен приступить к работе ввиду того, что я еще испытываю боли. Чувствую себя слабым, ноги подкашиваются, и я не могу сосредоточивать свою мысль.[2164]

Раскин просил о предоставлении ему возможности задержаться в Париже до полного выздоровления, дабы не стать «обузой» и «балластом» для партии:

Утверждаю, что после того, как было потрачено столько денег и сил, чтобы спасти меня от смерти, вернуться больным и неспособным приступить к работе, а по приезде опять же пойти в больницу, является, по-моему, не разумным, не практичным, а вредным и прямо преступным. Что касается средств на жизнь, то заявляю, что я готов отказаться от всякой помощи, лишь бы меня не дергали, не терзали, а дали мне возможность спокойно выздороветь и приступить к работе там, где мне скажут и где я могу быть полезным. Правда, мне придется трудно и тяжело без материальной поддержки, но ничего не поделаешь — я привык к недохваткам и жить по-пролетарски. Жена моя — врач, которая немного зарабатывает, и надеюсь, что в крутую минуту найдутся добрые товарищи, которые не оставят меня на произвол судьбы. Повторяю еще раз, что при первой моей физической возможности я немедленно уезжаю в СССР. Жду Вашего решения…

Но в письме в распредотдел ЦК, от 12 февраля, парижский «староста общества взаимопомощи» А.Г.Бармин, будущий невозвращенец, не поддержал больного товарища:

Я к его просьбе отношусь крайне отрицательно, и она меня удивляет. Раскиных следует вызвать в Москву. Она как врач нужна нам и будет полезна, и он сам закончить отпуск также сможет в СССР. Если же у них есть какие-либо валютные сбережения после нескольких лет работы здесь, то тем более целесообразно затратить их там…[2165]

Обсудив 14 февраля заявление Раскина о разрешении ему остаться во Франции до полного выздоровления, бюро ячейки сочло приведенные им мотивы «неосновательными», а оставление его семьи во Франции «нецелесообразным».[2166] Но тот заупрямился, а, поскольку новый «староста» С.А.Комлев и Бреслав (успевший разочароваться в своем «преданном и безупречно честном товарище»!), докладывали начальству, что «Раскин едва ли вернется в СССР, так как те мотивы, которые он выставляет (болезни)… ни в какой мере не являются убедительными», 15 июля было вынесено решение:

Исключить т. Раскина из членов общества взаимопомощи в связи с отказом выехать в Союз по постановлению правления без достаточных оснований.[2167]Уже осенью эмигрантская печать сообщила, что «старый коммунист» перешел в ряды невозвращенцев[2168], вследствие чего 3 декабря вопрос о нем обсуждался тройкой[2169], а 27 декабря — Партколлегией ЦКК, которая, утвердив решение парижской ячейки, постановила:

1. Исключить Раскина-Мстиславского из рядов ВКП(б) за неподчинение постановлениям партии.

2. Сообщить Раскину-Мстиславскому, что вопрос о пересмотре настоящего постановления может быть поставлен только в его присутствии в Москве.

Особо:

1. Вопрос о суде <sic!> Раскина-Мстиславского, как не подчинившегося требованиям возвращения в СССР, ввиду того, что нет данных, что он является злостным невозвращенцем, оставить открытым.

2. Ввиду того, что Рас кин-Мстиславский долгое время проживает во Франции, сообщить постановление Партколлегии ЦКК ВКП(б) Французской компартии (через ИККИ) с тем, чтобы ЦК Французской компартии его ни в коем случае не опубликовал в печати.[2170]

* * *

Помимо исключения из ВКП(б) Раскина на заседании «правления общества взаимопомощи» 15 июля обсуждалось аналогичное дело еще одного партийца, в прошлом — видного деятеля Коминтерна, тоже отказавшегося вместе с женой от возвращения в СССР.

Жан (Георгий) Максимович Дюре (Дюрэ, Duret) родился в 1897 г. в семье инженера в Варшаве, но еще подростком, в 1909–1913 гг., жил в Париже. Вернувшись на родину, он вступил в 1915 г. в Польскую социалистическую партию, из которой в 1916 г. перешел в ряды Социал-демократии Королевства Польского и Литвы, а в 1918 г. стал членом компартии Польши. Делегированный в мае 1919 г. на съезд студентов-социалистов во Францию, Дюре поступил в Сорбонну, намереваясь изучать химию. Тогда же его старший брат служил в Париже секретарем посольства Польши, но, проигравшись в карты, в 1920 г. был уволен, после чего занялся «спекуляцией и покупкой драгоценных камней». Поэтому младший Дюре, «способный и знающий, богемистого типа», как указывалось в одной из его характеристик по линии ИККИ, был «использован для продажи камней через брата», и «большие деньги проходили через его руки».[2171]

Являясь членом «Комитета 3-го Интернационала», Дюре состоял «представителем ИККИ по организации французского комсомола»[2172] и заместителем уполномоченного Коммунистического интернационала молодежи, активно печатался в “L’Humanite” и “Bulletin Communist”, а с 1922 г. входил в исполком организации ФКП в департаменте Сена, в которой считался одним из лидеров «ультралевой» группы, выступавшей против тактики единого фронта. Хотя на 4-м конгрессе Коминтерна Дюре избрали кандидатом в члены ИККИ (якобы «с целью задержать его в Москве»[2173]), в 1923 г. он вернулся в Париж, где работал в польской секции ФКП, но, арестованный и высланный из Франции, в 1924 г. снова приехал в СССР[2174].

Переведенный в РКП(б), Дюре работал в информационном отделе ИККИ и сотрудничал в журнале «Коммунистический Интернационал»[2175], преподавал историю в польском секторе Коммунистического университета национальных меньшинств Запада и политэкономию в Коммунистическом университете трудящихся Востока. Ио в апреле 1928 г. «высылка была снята благодаря хлопотам родителей жены»[2176], и Дюре поспешил в Париж, где первое время, выступая в роли журналиста и переводчика, исполнял отдельные поручения агитпропа ЦК ФКП. Впрочем, уже в марте 1930 г. ЦКК постановила:

Ввиду того, что т. Дюре совершенно оторван от ячейки, нигде не работает, работать в ТАСС отказался из-за маленького гонорара, считать необходимым отправку его в СССР для прохождения чистки.[2177]’

В Москве считали, что Дюре «разложился»[2178], но, хотя грозившее ему откомандирование удалось отсрочить, летом 1931 г. он получил новое предписание о выезде в СССР. В ответ Дюре заявил, что если покинет Францию, то уже никогда не сможет вернуться назад, и предоставил заключение за подписью врача газеты “L’Humanite” о том, что страдает «сильной формой нервного расстройства», «манией преследования» и другими болезнями.[2179] Но, комментируя его попытку уклониться от возвращения в Москву, секретарь бюро парижской ячейки Бармин докладывал 4 июля в БЗЯ:

Посылаю Вам письмо Дюре, из которого Вы увидите ясно его отношение к поездке. Оно и его отказ явиться и дали мне основание предположить, что он вряд ли поедет. Для ясности положения я просил Вас отложить его просьбу об оставлении здесь по несерьезности мотивов и предложил ему в 5-дневный срок выехать. По истечении этого срока мы и сделаем все соответствующие выводы. Пока же воздерживаемся что-нибудь предпринимать, дабы не дать неосторожного повода к отказу.[2180]

Но 15 июля Дюре все-таки исключили «из членов общества парижского землячества» за «категорический отказ выехать в Союз»[2181], что было подтверждено 6 ноября и постановлением комиссии ЦКК в составе И.И.Короткова, З.М.Беленького и В.П.Грузеля:

Исключить Дюре Ж.М. из партии как изменника советской власти и отказавшегося вернуться в СССР и довести об этом до сведения Французской коммунистической партии.[2182]

Та же кара постигла и его жену — Ивет Фердинандовну, урожденную Делаж (Delage), которая родилась в 1899 г. в семье врача, с 1920 г. работала лаборанткой в одной из парижских больниц и, вступив в 1921 г. в ФКП, в 1922–1923 гг. трудилась в информационно-статистическом отделе Коминтерна. После возвращения на родину Ивет приняли лаборанткой в Институт Пастера, но в 1925 г. она снова оказалась в Москве, где, переведенная в РКП(б), работала в Научно-химическом фармацевтическом институте. Весной 1928 г. ей разрешили поездку в Париж «за собственный счет с научной целью»[2183], и жена Дюре служила в торгпредстве в должности «корреспондентки» научно-технического управления ВСНХ. Хотя в августе 1930 г. ее признали «проверенной»[2184], в ноябре 1931 г. она, вслед за мужем, была исключена из ВКП(б) «как изменница советской власти и отказавшаяся выехать в СССР».'[2185]

Позже Жан Дюре вступил в социалистическую партию, из которой вышел в 1948 г., и написал книгу “Le marxisme et les crises”, вышедшую в 1933 г. и переизданную в 1977 г. Получив французское гражданство, он читал лекции в Высшем рабочем институте и, благополучно пережив вторую мировую войну, возглавлял Центр экономических исследований Всеобщей конфедерации труда Франции. Жан Дюре скончался в 1971 г. в возрасте семидесяти четырех лет.

* * *

Несколько выходя за установленные хронологические рамки, упомянем еще одного иностранного коммуниста, выбравшего невозвращенчество. Гильберт Рихардович Мельхер (Melcher) родился в 1892 г. и, вступив в 1912 г. в Социал-демократическую партию Австрии, во время мировой войны попал в русский плен. Уже в марте 1917 г. Мельхер примкнул к большевикам и, выполняя поручения Ростово-Нахичеванского комитета РСДРП(б), вел пропаганду среди военнопленных, а весной 1918 г. возглавил Совет иностранных рабочих и крестьян в Царицыне. Избранный там председателем Федерации иностранных коммунистов, Мельхер служил комиссаром и командиром батальона интернационалистов, а в октябре-ноябре — заместителем начальника штаба 10-й армии, которой тогда командовал Ворошилов.

Но после Ноябрьской революции 1918 г. Мельхер уехал на родину и, вступив в январе 1919 г. в ряды только что учрежденной Коммунистической партии Австрии, в мае-июне редактировал в Вене газету “Die Soziale Revolution” («Социальная революция»). Позже он избирался секретарем ЦК КПА и ее областного комитета в Линце, а с 1923 г. служил директором русско-австрийских обществ «РАТАО» и «Русавсторг». Но уже 23 ноября 1926 г. Е.Я.Евгеньев, выступая на совещании в орграспреде ЦК, заявил, что Мельхер «стал очень одиозной фигурой для австрийцев», из-за чего «должен будет уйти», а в правлении «Русавсторга» его заменит И.П.Самойлов.[2186] В том же году Мельхер был переведен в ВКП(б): партийную рекомендацию ему написал тогдашний секретарь Сибирского крайкома и будущий председатель Совнаркома РСФСР С.И.Сырцов, с которым они познакомились еще в Ростове.[2187]

Впоследствии Мельхер служил в обществе «Экспортлес», которое представлял в Голландии и Южной Америке, а с 1931 г. трудился в Бельгии в качестве директора-распорядителя и члена правления общества по реализации советских лесоматериалов, акционером которого сам же и являлся.[2188] Причем И июля 1933 г. новый парижский торгпред М.Г.Гуревич жаловался Н.И.Ежову: «В Бельгии, где мы продали леса значительно больше, чем в Германии, у меня сидит один оперативный работник и один приемщик. Они совершенно зашились и с работой не справляются. Это грозит большими убытками по линии рекламаций. Нужен немедленно еще один оперативный работник в помощь т. Мельхеру…»[2189] В другом письме, от 9 сентября, Гуревич вновь сетовал, что «в Бельгии по лесу налицо только один т. Мельхер…»[2190]

Вызванный в Москву осенью 1934 г., Мельхер был «очень тепло» встречен начальством, премирован и отправлен на отдых в Кисловодск — в санаторий «10-летие Октября», где случайно, от одного из знакомых по «Экспортлесу», узнал, что из СССР его больше не выпустят. «Я, — писал он, — был чрезвычайно возмущен, что меня обманули…» Мельхер немедленно выехал в Москву, где ему подтвердили: в определенных инстанциях есть мнение, что он «засиделся» за границей. Но, попав в «ловушку», Мельхер не сдался, решив «во что бы то ни стало поскорее выбраться из Москвы и СССР»:

Я пошел в административный отдел Моссовета, показал им мой австрийский паспорт, в котором имелась обратная виза, выданная берлинским консульством, которая была действительна до 13 декабря, а также временное удостоверение на проживание в Москве, и спросил, достаточны ли эти документы, чтобы выехать из СССР. Сотрудник ответил, что я могу свободно выехать, что я и сделал. Билет я купил в «Интуристе» на инвалюту. Свои вещи я отправил багажом и свободно выехал из Москвы в Негорелое, причем я всюду говорил по-русски, называя агентов, проверявших документы на границе, «товарищами», чтобы не навлечь на себя никаких подозрений.[2191]

Уже оказавшись в Антверпене, Мельхер уведомил бывшее начальство, что выходит из партии, ибо, пояснял он:

То обстоятельство, что меня обманули, сказав, что я еду в отпуск, а на самом деле вызвали с тем, чтобы оставить в СССР, я считаю некультурным и очень грубым актом против меня. Хотя я сейчас уже не член ВКП(б), все же я остался таким, каким был, и вредить вам не буду. Однако я прошу, чтобы меня рассчитали соответственно моему положению и 11-летней работе в советских учреждениях за границей. Я настаиваю, чтобы этот расчет сделали на основе бельгийских законов. До тех пор, пока вы меня окончательно не рассчитаете, я буду считаться у вас на службе. В понедельник я приду к вам со своим адвокатом для того, чтобы выяснить мое положение и защитить мои интересы.

5. Бухгалтер Железняк

В письме от 22 августа 1931 г., адресованном наркому внешней торговли, Б.А.Бреслав жаловался:

Вследствие проведенных осенью прошлого и зимой текущего года жестокого сокращения и еще более жестокой чистки количественное и особенно качественное состояние аппарата парижского торгпредства в данный момент настолько плачевно, что… среди руководящих оперативных работников всего торгпредства только два человека знают язык: это — я сам, исполняющий обязанности торгпреда, и тов. Нуллер, исполняющий обязанности главного директора экспортного управления. Остальные — сравнительно недавно приехавшие работники (от 2–3 месяцев до полутора лет пребывания здесь) без коммерческого и торгового опыта и без знания языка.[2192] Одни из них лишь через некоторое время станут полноценными работниками, охватят свою работу и освоят язык, а другие — ни работе, ни языку никогда не научатся и их надо будет сменить[2193].

Хотя Бреслав сетовал, что в торгпредстве не осталось «ни одного приличного и грамотного бухгалтера» и вообще «нет ни одного человека, который бы хоть сколько-нибудь разбирался в финансовых вопросах»[2194], не прошло и двух месяцев, как в ряды невозвращенцев перешел и сам директор финансовокоммерческого управления.

Родившийся в 1895 г. в семье ремесленника, Семен Маркович Железняк окончил банковское училище, в 1915 г. был мобилизован и, вступив в РКП(б) в апреле 1919 г., занимал должности начальника снабжения бригады 33-й стрелковой дивизии, помощника начальника военно-хозяйственного снабжения 50-й стрелковой дивизии, инспектора особых продовольственных комиссий по снабжению армий Кавказского и Западного фронтов. В 1922–1924 гг. Железняк трудился бухгалтером-инструктором в транспортной кооперации и избирался ответственным секретарем ячейки и председателем месткома Центросоюза. Затем он служил экономистом валютного управления Наркомата финансов СССР, в 1925 г. заведовал импортным подотделом общества «Аламерико», а с 1926 г. работал старшим бухгалтером в специальном отделе экспортных заказов Наркомторга СССР и по совместительству в акционерном обществе «Хладоэкспорт».[2195]

Командированный в августе 1928 г. во Францию, Железняк начал свою карьеру с должности старшего бухгалтера торгпредства по импортным расчетам, но при чистке ячейки в марте 1930 г. не ответил на вопрос, «чем отличается партийный бухгалтер от беспартийного»! Посчитав, что Железняк «над собой партийно не работает, партийной работы не несет, от парт-коллектива оторвался», проверочная комиссия объявила ему выговор «за партпассивность и политнеграмотность».[2196] Правда, Н.П.Крюков-Ангарский уверял, будто Железняк являлся не только «карьеристом» и «правой рукой» тогдашнего директора финансового управления А.А.Трояновского, который осуществлял-де через него свои планы по «очищению» и «рационализации» аппарата, но и…«одним из наиболее злостных и вредных чекистов торгпредства»![2197]

Получив, несмотря на выговор, должность главного директора финансовокоммерческого управления, Железняк, по отзыву нового секретаря парижского «землячества» Комлева, «всегда активно реагировал на все недостатки», и «его характеризовали как активиста и даже перегруженного общественной работой».[2198] Но уже 7 августа 1931 г. кадровая комиссия торгпредства высказалась за немедленное откомандирование Железняка в СССР, ибо, поддерживая связь со своим двоюродным братом, живущим в Париже с 1912 г., он «ведет мещанский обывательский образ жизни». Учитывая «недостаточную выдержанность как земляка» и «дружественные отношения» жены Железняка «с некоторыми бывшими работниками торгпредства, а теперь — невозвращенцами», Бреслав согласился, что тот уедет из Парижа не позднее 10 октября.[2199]

Но Крюков-Ангарский утверждал, будто супруга Железняка, бывший следователь ревтрибунала, служившая в торгпредстве консультантом отдела электроимпорта, одновременно является…«резидентом ГПУ»! Причастность «второй половины» Железняка к чекистскому ведомству косвенно подтверждал и секретарь партбюро Комлев, докладывавший начальству, что лично переговорил с парижскими «соседями» по поводу ее отношений с невозвращенцами, и, как выяснилось, «ей, по соседской линии, давали соответствующее задание об этих связях»![2200] Но именно супруга Железняка обратилась 18 октября к Комлеву со следующим письмом:

Сегодня мною принято окончательное решение не ехать в Москву. Никогда, до самого последнего времени, у меня не было и в мыслях не вернуться в СССР. Но этот месяц перед нашим отъездом был так «странен», чтобы не сказать больше, что самого непредубежденного человека мог перевернуть. Началось с беготни по всем этажам торгпредства, дабы найти заместителя моему мужу. Какого? Все равно, лишь бы заткнуть дыру и срочно выслать как запятнанного (это за его безупречную работу в течение трех лет в торгпредстве).

Дальше — отношение многих и, в особенности, Бреслава, который в противовес всем правилам не только не пошел нам навстречу, как всем другим сотрудникам, возвращавшимся в Союз, в наших домашних делах, а, наоборот, сделал все, что мог, чтобы нам затруднить сборы. Ни к кому не было такого отношения, ни к кому не применялось такого нарушения всех человеческих правил, как к нам. Это было редкое исключение и ясно, что это не могло не навести меня на мысль, что откомандирование не является нормальным, не могло не вызвать у меня подозрений, что, кроме глупой причины, которую выставляли как повод к нашему отъезду, нам, вероятно, приклеили еще какую-нибудь клевету, которую пошлют, как желтый билет, в Союз.

Не желая рисковать своей судьбой из-за личной ненависти Бреслава, оправдываться в том, что ему заблагорассудится мне еще пришить, имея абсолютно честную совесть, я предпочитаю остаться здесь и очень рада, что мне удалось спасти моего мужа, так как я уверена, что, если он поедет один, без жены и ребенка, он всю жизнь не избавится как от издевательств, так и от кар. Меня ждет завтра голод, нищета, но у меня есть силы и энергия, и я уверена, что прокормлю мужа и ребенка даже тяжелым физическим трудом, так как я работы не боюсь и умею работать. Можете быть уверены, что никаких сенсаций и разоблачений не будет. Может быть, мой поступок заставит вас впредь относиться бережнее и человечнее к людям. Пишу это письмо, чтобы положить конец колебаниям моего мужа. Прошу меня не беспокоить, так как решение мое непоколебимо. В.Железняк.[2201]

Уже 22 октября ячейка исключила Железняка из ВКП(б), посчитав также необходимым «разработать мероприятия по предотвращению подобного рода явлений и очищению аппарата от негодных элементов».[2202] А буквально на следующий день сообщение о невозвращенчестве супругов появилась в эмигрантской прессе[2203], и вслед за этим «Последние новости» опубликовали большую статью осмелевшего бухгалтера, в которой он живо описывал «смердящую» атмосферу парижских советских загранучреждений:

Очередной случай невозвращенчества иногда обсуждается в течение нескольких дней по пять или шесть часов кряду в одном из отведенных для этих целей зале торгпредства. В длинных и горячих прениях непременно выступают несколько человек чрезвычайно умных, обладающих даром ясновидения, которые, оказывается, давно чувствовали, что очередной невозвращенец находился в процессе разложения. Они упрекают партийную и профсоюзную организации, что те вовремя не обратили внимание на их тревожные сигналы.

В прениях указываются и причины разложения: тут и сильно влияющая пресса «матерого контрреволюционера Милюкова»; тут и «манящие огни развратного Парижа, махрового белогвардейского центра»; тут и разные другие разлагающие «факторы»; вскользь упоминается о халатном отношении сыскного «ока» к своим обязанностям, оно, де, не доглядело, и т. д. и т. д.

Прения бывают очень бурными, с участием полпреда, торгпреда и других ответственных работников. Каждое собрание непременно заканчивается единогласным принятием резолюции с соответствующими рецептами. Какие только рецепты не изобретаются! Организация общежития; запрещение чтения эмигрантских газет и журналов, посещения ночных ресторанов, закупок в русских лавках; уменьшение жалования для открытия текущего счета в СССР — одним словом, изобретается все, вплоть до запрещения покупок граммофонных пластинок с песенками Вертинского.

Никто ни разу не хотел признаться, что очередного невозвращенца подготовила и разложила своя же собственная советская среда — смердящая обстановка, полная зависти, ненависти друг к другу, подсиживания, доносов, сыска, шпионажа, влезания в душу, злорадства и угодничества. Сложная система сплетен, провокации — вот, что разлагает душу, вот, что делает человека, даже преданного, невозвращенцем. Только выходя со службы на улицу, чувствуешь на мгновение, что ты свободный человек, и можешь некоторое время называть себя человеком. До одурения душит разлагающая обстановка торгпредства…

После «беседовщины» (это слово является в торгпредстве синонимом предательства) ЦК партии дал директиву посылать за границу в советские аппараты только проверенных людей, наиболее пролетарских — прямо от станка. Был выброшен лозунг: «Лучше проторговать, иметь убытки, чем иметь волну невозвращенчества». И стали посылать людей. За последний год в торгпредство приехало много работников, которые не только не знакомы с коммерцией и не знают французского языка, но порой не знают даже русской грамматики и того товара, с которым им нужно работать. При этом, за редким исключением, настоящих пролетариев среди них нет, а прибывает разношерстная публика, благодаря протекции и связям проскакивающая в заграничный аппарат.

Прибывающие смотрят на себя как на спасителей советской страны, облеченных особым доверием, как на представителей ЦК партии, которые должны разогнать весь оставшийся аппарат, чуждый и разложившийся. И это деление на «мы» — новые, честные — и «вы» — старые, гнилые, предатели — вызывает бесконечную жестокую борьбу в торгпредстве. Два лагеря вечно враждуют и являются основным источником разлагающей обстановки в торгпредстве. <…>

Если партийные склоки еще разбираются в ячейке, то беспартийным деваться некуда. Эпитет «разложившийся», с легкостью пришиваемый каждому, а особенно беспартийному, есть уже повод к увольнению с соответствующей желтой аттестацией. Беспартийные специалисты работают в подлинном терроре, под страхом ежедневного откомандирования. Страх доходит до того, что беспартийные спецы боятся участвовать в переговорах с фирмами. Непременно обвинят во взяточничестве и связи с чуждыми элементами!.. <…>

Гнусная смердящая атмосфера советских учреждений за границей с каждым месяцем усиливается новым сыском и доносительством согласно новым, нагромождающимся друг на друга, «заданиям» по четырем, соперничающим между собой, линиям — ГПУ, партийной ячейки для борьбы с разложением, общей инспекции и самого торгпреда. Что же удивительного, что каждая новая «чистка» приносит новых невозвращенцев? Уже есть немало и еще будет много Вольских, предпочитающих умирать с голода под забором в чужой стране, чем медленно гнить и задыхаться в обстановке, где замучено, убито, уничтожено все человеческое.[2204]

В феврале 1932 г. в «Иллюстрированной России» появилась новая «разоблачительная» статья Железняка о быте «советских чиновников»[2205], и, как докладывал Сталину ответственный секретарь БЗЯ при ЦК ВКП(б) Л.М.Перчик, ряд ответственных коммунистов, в том числе И.Е.Любимов и накануне побывавший в Париже зампредседателя ВСНХ СССР В.И.Межлаук были вынуждены признать, что в откровениях невозвращенца «много правды», и в загранучреждениях имеют место «склоки, подсиживание, подхалимство, мещанство, сплетни и тому подобная болотная атмосфера».[2206] Но еще 23 декабря 1931 г. ЦКК утвердила решение парижской ячейки об исключении Железняка из партии «как предателя рабочего класса»…[2207]

Объясняя в журнале «Борьба», почему откомандирование в СССР «является, действительно, наказанием для наиболее сознательной части пролетариата и трудящейся интеллигенции», Железняк с горечью замечал:

Куда делись лозунги Октября? Где ленинские соратники? Где кипучая партийная активность, где внутрипартийная демократия? Где все, что нас, рядовых партийцев, волновало и звало? Где партийная товарищеская спайка? Все стерто, и остались только бесконечные грозные окрики Сталина, его директивы, его инструкции, его выступления, его замечания и т. д. Пришла пора угодничества, подхалимства, доносительства, подсиживания, карьеризма. Все боятся друг друга. Партийцы скрывают свои мысли. В нашей партийной работе за последнее время здесь, в Париже, мы превратились в голосующих манекенов. Сколько я видел приезжающих товарищей из СССР, которые в интимной обстановке, случайно, признанием от чистого сердца, жаловались на удушающую обстановку. Ведь только недавно при чистках партии проверяли политическую грамотность партийцев по книжкам тов. Ярославского по истории партии. А ныне этот т. Ярославский на коленях кается в своей контрреволюционной ереси[2208]. Раз Сталин заметил ересь, становись без оговорок на колени.

Во время разгрома так называемого «Сырцовского заговора» в Париж приехал из командировки в СССР ответственный работник Полпредства. Он делал доклад на партийной ячейке о преступлениях Сырцова. Докладчик цитировал «контрреволюционную» брошюру Сырцова[2209] со стенограммой его последней речи. Я не видал никогда такой внимательной аудитории. Все жадно вслушивались в цитаты, приводимые докладчиком из стенограммы Сырцова. Аудитория просила прочесть почти всю стенограмму. Это, действительно, были живые волнующие слова. По этим словам давно истосковались души собравшихся партийцев! Сам докладчик невольно увлекся и только после, опамятовавшись, начал добавлять необходимые реплики о предательстве Сырцова. Аудитория была подавлена. Партийцы разошлись молчаливо. Если бы окружение Сталина могло читать мысли партийцев, то сколько бы «контрреволюции» оно обнаружило! Но мы все, как «роботы», немедленно приняли, конечно, единогласную резолюцию с приветствием и подтверждением тех кар, которыми был награжден Сырцов.

Да, мы стали теперь не чем иным, как «роботами». Все инструкции, директивы принимались единогласно. «Социалистическое соревнование», «ударные бригады» — пожалуйста, и мы тут. Даже сотрудники импортных отделов поклялись в честь «социалистического соревнования» быстрее реализовать все лицензии, позабыв о другой директиве, что впредь до отмены французским правительством запретительных мероприятий по советскому экспорту не следует размещать импортных заказов.[2210] Борьба с накладными расходами — пожалуйста, и быстро подсчитали экономию, могущую получиться, если отправлять импортное оборудование без надлежащей упаковки. «Роботы» приспосабливались молча. Боялись говорить и расходились громкими речами лишь тогда, когда добивали лежачего, конечно, ранее уже уничтоженного решениями Центрального Комитета партии. Как быстро подхватывались все лозунги и словечки! Выступи вчера кто-либо со словом «гнилой либерализм», — заклевали бы за левацкий уклон. Ныне новый эпитет пришивается всем неугодным, случайно вслух высказавшим какую-нибудь крамольную мысль.

Ныне спрашивают «невозвращенцев»: «Что же вы молчите? Вы сами же виноваты. Вы сами же были “роботами”, вы сами же сгустили атмосферу участием во всем том, о чем вы сейчас кричите». Но мы отлично знаем участь борьбы одиночек. Да. Мы виновны, но мы ждали, мы верили, что это все преходящее. Мы верили в творческие силы многомиллионных масс трудящихся Союза и мы продолжаем и до сих пор верить в это…[2211]

6. Бонвиван из Наркомвнешторга

В 1931 г. ряды невозвращенцев пополнил еще один человек из ближайшего окружения покойного Л.Б.Красина — бывший руководитель секретариата и управляющий делами Наркомата внешней торговли СССР Александр Иванович Леких (Легких). В автобиографии он сообщал, что родился в 1886 г. в Житомире в бедной еврейской семье мелкого служащего, из-за чего «с двенадцатилетнего возраста принужден был уже искать себе заработок»[2212] и «самому пробивать себе дорогу в жизни, испытывая и нужду и голод»[2213]. Но благодаря знакомству со студентом-эсером Н.И.Блиновым, убитым во время еврейского погрома черносотенцами, и посещению нелегального кружка самообразования, юноша сдал экзамены за шесть классов гимназии экстерном.

В 1903 г. Леких вступил в РСДРП, в которой сразу же примкнул к большевистской фракции, а еще через год, перебравшись в Черниговскую губернию, устроился на Корюковский сахарозавод, где организовал политическую забастовку. Позже Леких работал в железнодорожных депо в Сновске, Конотопе и Нежине, пережил несколько арестов и в 1907 г., скрываясь от полиции, переехал в Вильно, где, наконец, окончил гимназию. Затем он поступил в Варшавский ветеринарный институт, посещая одновременно лекции на медицинском факультете варшавского Александровского университета, но за участие в студенческой демонстрации снова был арестован и, препровожденный в Чернигов, около года провел в тюрьме.

Представ в Конотопе перед специальным присутствием Киевской судебной палаты, Леких был приговорен к 2 годам и 8 месяцам каторги, замененной ему по несовершеннолетию ссылкой на поселение. После недолгого заключения в Александровском централе молодого революционера водворили в Бирюльскую волость Верхоленского уезда Иркутской губернии, откуда уже в 1910 г. он бежал за границу. Несколько месяцев Леких жил в Париже, а затем более полутора лет трудился в Бельгии шахтером. Но за участие в забастовке его выслали во Францию, где, окончив электротехническую школу, он устроился на электростанции в городе Ирсон в департаменте Эна. Затем, снова поселившись в Париже, Леких переквалифицировался в таксисты, а с начала первой мировой войны, «безоговорочно» встав на позицию Ленина, занялся-де интернационалистской пропагандой среди членов синдиката шоферов и электротехников.

Вернувшись в Россию в июне 1917 г., Леких уехал в родной Житомир, где организовывал большевистские ячейки в войсках Юго-Западного фронта, а осенью, перебравшись в Петроград, участвовал в большевистском перевороте. Направленный на работу в продовольственную управу, он служил в 1918 г. заместителем комиссара продовольствия Петрограда К.К.Стри-евского, но, отправленный им в начале 1919 г. «выколачивать хлеб» из крестьян Самарской губернии, был избран членом исполкома местного совдепа и коллегии продкомитета, председателем союза потребительских обществ. Уже, став губернским комиссаром продовольствия, Леких был делегирован на 8-й Всероссийский съезд Советов и, приехав в декабре 1920 г. в Москву, обратился к секретарю ЦК Крестинскому:

Я возбудил в Наркомпроде ходатайство о моем откомандировании в распоряжение Наркоминдела или Наркомвнешторга. Мотивировка следующая: я прожил в Западной Европе эмигрантом более восьми лет и владею иностранными языками, работаю последние три года в экономических организациях. Думаю, что принес бы больше пользы в настоящий момент в Наркомвнешторге или Наркоминделе, чем в Наркомпроде. Кроме вышеуказанных мотивов — крайне тяжело продолжать работу в специфической самарской атмосфере, где все время идет травля ответственных партийных и советских работников. Товарищ Лежава[2214] согласен на мой переход в Наркомвнешторг. Убедительно прошу, многоуважаемый товарищ Крестинский, дать согласие на мой переход.[2215]Хотя 3 марта 1921 г. Оргбюро ЦК отклонило просьбу Леких[2216], уже в мае (возможно, не без помощи В.В.Куйбышева, знавшего его по Самаре) он был переведен в Москву, где в июле занял должность управляющего секретариатом Наркомата внешней торговли. О том, насколько ему доверяли, косвенно свидетельствует отношение от 1 июня 1922 г. за подписью того же Куйбышева: «ЦК РКП предлагает откомандировать на полторы недели в распоряжение Ревтрибунала ст<аршего> секретаря тов. Леких для работы в связи с процессом с<оциалистов>-р<еволюционеров>». В ответ замнаркома И.И.Радченко ссылался на занятость Леких, который не только «исполняет обязанности управляющего секретариатом НКВТ», но «ему же подчинен и секретный отдел; кроме того, он является корреспондентом тов. Красина (ожидающегося на будущей неделе в Москве) и принимает участие в подготовке совещания внешторгов». Но резолюция на письме гласит: «Настоять на откомандировании».[2217]

В 1923 г. Леких был назначен еще и управделами НКВТ СССР, а в ноябре отправлен в Париж, где едва не спутал Чичерину все карты. Во всяком случае, 7 декабря глава НКИД жаловался Сталину, что, хотя для политического зондажа во Францию был командирован сотрудник берлинского полпредства Аренс, на неофициальную встречу с которым, как с личным представителем Чичерина, уже дал согласие премьер-министр Раймон Пуанкаре, «в этот момент, однако, в Париж приехал т. Леких и заявил, что у него есть полномочия для переговоров, причем это попало в прессу». Сбитый с толку Аренс, негодовал Чичерин, «пишет, что его поездка была бы дезавуированием т. Леких и поэтому мы должны настоять на том, чтобы Пуанкаре разговаривал с т. Леких, так как последний имеет инструкции от сов<етского> пра<вительства>, и мы не должны соглашаться с тем, чтобы Пуанкаре подбирал наших представителей»:

Нечего и говорить, что никто из нас никогда никаких политических инструкций т. Леких не давал и что эти выводы т. Аренса основаны на чистейшем недоразумении. Давать такого рода серьезное политическое поручение т. Леких совершенно невозможно. Наоборот, т. Аренс очень тонко разбирается в политических вопросах, и весь зондаж уже был ему поручен по постановлению Политбюро.[2218]

Возвращаясь 21 декабря к данному инциденту в письме, адресованном заведующему отделом дипломатической информации НКИД в Берлине П.Л. Михальскому, нарком повторял, что, несмотря на готовность Пуанкаре встретиться с доверенным лицом Чичерина, то есть Аренсом, «все вдруг опрокинулось вследствие хлестаковщины т. Леких, который, не имея абсолютно никаких политических поручений или инструкций, стал говорить некоторым из зондирующих, что он имеет инструкции и поручения на всё»:

Вообще т. Леких держался, как настоящий Тартарен. Между тем Пуанкаре уже было сообщено о том, что т. Леких имеет полномочия. Пуанкаре сказал: «Я ничего не понимаю, этот господин одному говорит одно, другому — другое, третьему — третье». Положение было, таким образом основательно испорчено.[2219]Хотя московский гость уже примеривался к креслу парижского торгпреда, Политбюро согласилось с требованием Чичерина: «Свести к минимальным размерам аппарат нашего торгпредства во Франции, отозвав т. Леких», — и еще 13 декабря передало его дело «на рассмотрение ЦКК».[2220] Через шесть дней туда же обратился и Специальный отдел ОГПУ, настаивавший на привлечении управляющего делами и секретариатом НКВТ СССР к партийной ответственности «за дачу неправильных сведений по вопросу ведения секретной переписки»[2221]. Но секретариат президиума ЦКК, на заседание которого, 12 февраля 1924 г., явился сам Красин, благодаря, видимо, заступничеству наркома, признал, что «нет оснований обвинять т. Леких в нарушении данных ему директив».[2222]

Правда, на этом неприятности управделами не закончились, и проверочная комиссия, поставив ему «на вид» за «оторванность от партийной жизни», ввиду «сомнительности» его большевистского стажа посчитала Леких состоящим в партии не с 1903 г„а с 1917 г., имея в виду, что он, мол, недостаточно проявил себя накануне и во время мировой войны. Хотя Леких обжаловал решение «проверкома», пояснив, что «большую часть своей эмигрантской жизни работал вне Парижа — в провинции Франции, Бельгии, Италии», в апреле 1924 г. Партколлегия ЦКК постановила: «Считать проверенным. Предложить представить биографию, заверенную двумя активными товарищами. Поставить на вид за его неактивность».[2223]

Все это, впрочем, нисколько не помешало красинскому «Тартарену» возглавить правление акционерного общества «Русавсторг», в должности председателя которого Оргбюро ЦК утвердило его 9 января 1925 г., поручив, однако, «наметить кандидатуру в замену тов. Леких в Наркомвнешторг на пост управделами».[2224] Пока же он продолжал исполнение прежних обязанностей, пользуясь особым доверием наркома[2225], защищавшего Леких от «нападок» своих заместителей — М.И.Фрумкина и М.И.Хлоплянкина, которые, по сведениям ОГПУ, были «недовольны» управделами и «порывались его снять». Благоволение наркома к Леких объяснялось чекистами просто:

Он старался услужить не только тов. Красину, но и его сестре, устроить его племянниц; он делал много услуг жене тов. Красина — тов. Островской[2226] Тамаре Владимировне, которая к нему часто заходила и о которой он сильно заботился в смысле квартиры, поездок, считался с ее рекомендациями. В приятельских отношениях в то время он был с тов. Пятигорским[2227] и секретарем тов. Красина — тов. Гринфельдом. На тов. Леких в то время были нападки, что он широко пользовался протекционизмом, очень авторитетно <sic!> и по собственному усмотрению принимал в НКВТ сотрудников, причем часто принятые им сотрудники, пробыв недолгое время в подчиненном ему секретариате или административном отделе, направлялись им за границу. Его большая  самостоятельность в этом вопросе объяснялась его связью с ГПУ. Тов. Леких привыкли считать ставленником ВЧК, но сам он в этом отношении держится скромно, корректно, не зазнается. У него есть брат, который был с первых лет революции работником МЧК[2228].

Леких, по данным чекистов, по-прежнему грезил должностью парижского торгпреда (или хотя бы заместителя торгпреда), в отношении занятия которой «имел обещание, и в 1924 г. ему было неприятно, что этот вопрос разрешился для него неблагоприятно»: против назначения его во Францию выступали Фрумкин и Хлоплянкин. Более того, обращаясь 25 июня 1925 г. в учраспред ЦК, Фрумкин напоминал, что прошло уже шесть месяцев, как НКВТ поставил вопрос об освобождении Леких (которого пора заменить «новым свежим лицом») от «обязанностей по Управлению делами согласно его просьбе». Но вместо службы за границей, о которой Леких так мечтал, ему предложили работу в российской провинции, и уже на следующий день Оргбюро ЦК постановило: «Отозвать тов. Леких из НКВТ, откомандировав его в распоряжение Уралобкома».[2229]

Закончив через месяц сдачу дел «по Управлению делами, Управлению Секретариатом и “Русавсторгу”», Леких получил шестинедельный отпуск[2230], а 28 сентября прибыл в Свердловск, где, возглавив подотдел торговли и промышленности в местном совнархозе, позже работал заместителем заведующего областным управлением торговли. Но, так как, приезжая в Москву по делам службы, он постоянно говорил о своем желании вернуться в систему внешней торговли, в августе 1927 г. Наркомторг обратился в ЦК с просьбой о передаче Леких в распоряжение ведомства для использования его «на ответственной работе в отделе торгпредств». Уже в октябре Леких занял должность старшего директора в директорате романских стран управления заграничных операций, и на совещании в орграспреде ЦК о нем отзывались вполне одобрительно:

Это бывший управделами НКТорга; вследствие того, что он там долго сидел, на него были большие нарекания, что он — чиновник. Он был снят с этой должности и послан на Урал. Там он являлся заместителем уполномоченного НКТорга, просидел полтора года, и со стороны Урала мы имеем о нем хорошие отзывы как о партийце, что партийную линию свою он выправил. Сейчас его с Урала отозвали. Он работает одним из директоров в директорате и одновременно просится в «Русавсторг»… Дельный парень.[2231]

Иного мнения о Леких придерживались в ОГПУ:

Тов. Леких — очень живой человек, быстро схватывающий всякую сенсацию, сосредотачивающий свое внимание не на планомерной текущей работе, но на выявляющихся интересах данного момента. Он ленив, сам мало работает, ограничивается общим руководством над подчиненными ему сотрудниками, не обладает ни умом, ни теоретической подготовкой, но умеет ладить и очень хитер. У него нет таланта и нет дара слова, он никогда не выступает на заседаниях и собраниях и избегает их.

Отличительная его черта — это хвастовство и ложь, ложь даже в мелочах. Ложь настолько вкоренилась в его натуру, что он неожиданно для себя лжет и попадает в смешное положение. «Лжет, как Леких», — сделалось поговоркой у товарищей, которые его хорошо знают. Например, если происходит розыгрыш лотерей, то он объявляет, что выиграл; если он куда-нибудь был направлен, то он ездил «на автомобиле»; если разрешается его личный вопрос, то он говорит, что «Микоян его пригласил», «Рыков собирается его использовать» и т. п. <…>

Тов. Леких всегда прекрасно одет, он любит пожить. Жизнерадостен, любит выпить. Пришлось его встретить на проводах одного ответственного работника, уезжающего в Париж. Тов. Леких там фокстротил, пел песни на французском языке — новинки Парижа. Это было в первых числах января <1928 г.>, и он рассказал о весело встреченном Новом годе, где был вместе с тов. Шлейфером[2232]. Вообще в настоящее время в своем положении, своем продвижении он ориентируется на тов. Шлейфера и имеет его поддержку.[2233]

Несмотря на столь неблагоприятный отзыв, а ОГПУ уверяло, будто Леких — «большой бабник, с женой развелся» и устраивает в своей квартире «пирушки», Микоян выдвинул его на должность «заведующего Испанским отделением» торгпредства СССР во Франции. Поскольку предложенную кандидатуру поддержал и Москвин, указавший, что Леких знает испанский язык и «имеет 6-летний опыт внешторговской работы»[2234], 20 апреля 1928 г. его назначение было проведено через Секретариат ЦК.[2235] Но установление дипломатических отношений с Испанией не состоялось, и Леких стал уполномоченным Наркомторга СССР, то есть фактически торгпредом, в Бельгии. А в 1931 г., если верить эмигрантской прессе, чекисты получили информацию, будто Леких «разлагается»:

Сведения были настолько серьезны, что ГПУ не решилось прямо отозвать его в Москву, опасаясь отказа. Леких перевели из Бельгии на должность заведующего хлебоэкспортом в Гамбург, куда приходят советские пароходы и откуда его можно было бы легче увезти в Россию. Но Леких, заподозрив неладное, на пароходы не ходил и никак не хотел оторваться от германской территории. Тем временем ГПУ получило новые тревожные сведения: оно узнало, что Леких тайно хлопочет о визе в Бельгию, где у него осталась сожительница. Полетел приказ привезти Леких во что бы то ни стало в Москву. Гамбургские чекисты подготовили операцию, назначили для ее выполнения день, но оказалось, что Леких куда-то пропал…[2236]

Вчерашний торгпред вернулся, наконец, в столь любезный его сердцу Париж, но уже 28 июня 1932 г. был исключен ЦКК из партии «как предатель, отказавшийся вернуться в СССР».[2237]

7. Фрахтовщик Косов и другие партийцы

В ноябре 1931 г. невозвращенцем стал еще один коммунист, в прошлом — активный участник гражданской войны, ответственный партийный и советский работник. Семен Львович Косов родился в 1898 г. в селе Груды Ново-Волынского уезда Волынской губернии в семье рабочего сахарозавода, но, лишившись отца в возрасте пяти лет, с 1908 г. воспитывался старшим братом — большевиком, вскоре, правда, арестованным. После этого сирота жил у приютивших его дальних родственников в Гайсине Подольской губернии, но через год сбежал. Вынужденный зарабатывать на жизнь, он трудился носильщиком и грузчиком угля, а его попытка устроиться на завод не удавалась из-за отсутствия документов. Позже Косов вспоминал:

Очевидно, любовь к чтению и занятиям, одиночество, полное отсутствие детской жизни заставили меня взяться за книги. Обладая крепким сложением и здоровым организмом, я переносил голод и лишения в буквальном смысле этого слова, но продолжал упорно заниматься. В провинциальных городах, а я жил в г. Остроге Волынской губернии от 12 до 16 лет, был большой наплыв так называемых экстернов, занимавшихся уроками или физическим трудом. Я примкнул к этой корпорации, добывал себе средства к существованию рубкой дров, к которой и сейчас испытываю большую слабость. Выдержал экзамен за шесть классов гимназии и переехал в Одессу, чтобы пробиваться дальше материально и продолжать учение. Еще будучи в г. Остроге, я знакомился с нелегальной литературой, но отсутствие объекта революционной жизни, мещанство, провинциализм — все это было очень далеко от революционной активности.

В Одессе я пробыл до 1916 г. — окончания средне-учебного заведения, после чего подал <документы> в Петроградский Политехникум, но не успел туда выехать, так как материальные условия были чрезвычайно тяжелые. В апреле 1917 г. я связался с большевистской группой в Одессе и основал в г. Тирасполе Одесской губернии организацию исключительно из рабочих в составе 14 человек… Связался с 6-м Заамурским полком и броневыми частями; с этого дня закрутился в вихре революции, не отставая от ее движения. Этапы борьбы с румынами, шовинистами, баррикады, борьба за сохранение Бессарабии, отступление 1918 г., тюрьма в Очакове, бегство из тюрьмы, участие в партизанских отрядах, организация этих отрядов. В 1919 г. занимал должности пред<седателя> профсовета, зав<едующего> у<ездным> о<тделом> н<ародного> о<бразования>, завагитпропом, секретаря парт<ийного> комитета и др. Отступил в Россию с 45-й дивизией, был ранен под Житомиром, эвакуирован в Москву. Реввоенсоветом командирован в 14-ю армию…[2238]

В 1920 г. Косов служил начальником политотдела дивизии, был ранен и, демобилизованный из армии, заведовал организационно-инструкторским отделом Тираспольского и, с 1922 г., агитпропом Вознесенского уездных комитетов КП(б)У. Затем Косов занял пост секретаря Первомайского окружкома, но, если верить его характеристике от 21 ноября 1923 г., проявил себя «поверхностным, без пропитанности пролетарским и партийным чутьем, товарищем, совершенно негодным для использования на партработе».[2239] В дальнейшем он занимал должности управляющего Промышленным техникумом и ректора Института народного хозяйства в Одессе, с сентября 1924 г. заведовал секретариатом «Роскомбанка», а затем состоял уполномоченным и, с 1926 г., начальником экономического управления Наркомторга УССР.

Но, поскольку Косов поддерживал левую оппозицию, в июне 1927 г. его «сослали» в Нью-Йорк, назначив заведующим транспортным управлением «Амторга», а позже ввели в правление общества «Амдерутра», в котором он служил заместителем управляющего, являясь также представителем «Интуриста» и уполномоченным «Доброфлота» в США. Хотя весной 1928 г. Косову грозила отправка в СССР, он выразил солидарность с резолюциями партийного съезда, признал свои оппозиционные выступления ошибочными и осудил троцкистские «директивы», вследствие чего в июне общее собрание землячества признало его заявление «удовлетворительным».[2240] Комиссия ЦКК, чистившая «Амторг» в марте 1930 г., также не предъявила Косову никаких серьезных претензий и посчитала его «проверенным», указав лишь на «необходимость более внимательного отношения к обязанностям члена профсоюза» и предложив бюро ячейки «ставить периодически доклады т. Косова по экономическим вопросам».[2241]

Но уже весной 1931 г. «засидевшегося» в США партийца откомандировали в СССР, хотя управляющий «Амдерутрой» С.Е.Сакс жаловался главе объединения «Совфрахттранспорт» Д. С.Бейке, что Косова будет нелегко заменить, ибо он «ведет всю фрахтовую работу и связь с пароходными фирмами как по заключению и пересмотру договоров, так и по выполнению их»:

Тов. Косов находится здесь на работе уже в течение трех с половиной лет и, постигши в достаточной степени существо и особенности фрахтовой работы, а также и английский язык, выполнял свою работу в достаточной степени хорошо. Те затруднения, какие мы систематически встречаем и, очевидно, еще в течение некоторого периода будем встречать в деле с фирмами по части фрахтовок, изменений условий в процессе выполнения договоров и чартеров, он умело сглаживал, предусматривая в достаточной степени и своевременно все возможные противоречия и безграничные требования жаждущих наживы. С точки зрения возможных, а иногда и наблюдающихся за ним, отклонений от основной линии в проведении возлагаемых на него задач следовало бы считать необходимым дать ему возможность вновь окунуться в чисто советскую среду и работу… Однако с точки зрения сохранения наших позиций и нашего влияния здесь, нашей связи с иностранными транспортными организациями Косов являлся ценным работником…[2242]

Сакс просил Бейку, чтобы телеграмма об отозвании Косова на родину была дана непосредственно на его имя, и 14 мая таковую отправили в Нью-Йорк:

Уважаемый тов. Косов,

В связи с переходом к «Совфрахттранспорту» целого ряда новых функций как в области транспортно-экспедиторской работы, так и чисто морской (установление новых регулярных линий и наблюдение за работой этих линий), мы столкнулись с полным отсутствием знающих это дело и имеющих заграничный опыт людей. Для укрепления центрального аппарата мы решили перебросить несколько сильных работников из заграницы, в том числе Вас, Амброжиса[2243]и несколько человек-оперативников. Без этого я полагаю, что мы не сумеем поставить морскую заграничную работу так, как этого требует настоящий момент. В связи с этим я прошу Вас сдать дела Саксу и выехать в Москву. Сакс поставлен об этом в известность. Бейка.[2244]

В конце июля Косов с семьей, прихватив купленный им в Нью-Йорке автомобиль, отбыл на пароходе в Гамбург, куда его вызвали для участия во фрахтовом совещании. Но, так как оно не состоялось, Косов уехал в Берлин, где до 17 сентября работал в комиссии по делу «Доброфлота», председатель правления которого, Т.С.Хозяинов, впоследствии показывал:

По окончании работы в комиссии я сообщил Косову, что он может ехать в Москву согласно предложению «Совфрахттранспорта», и, так как он сообщил мне, что у него есть телеграмма, коей ему предлагается обеспечить обратную визу в Берлин, я ему посоветовал обязательно это сделать, высказав предположение об использовании его в Гамбурге вследствие слабости аппарата там. Однако по возвращении из Парижа я опять застал его в Берлине. Оказывается, у него получилось осложнение с паспортом, и полиция Берлина угрожала ему штрафом в 500 долларов. Я ему посоветовал обратиться немедленно в посольство за помощью, что он и сделал. Все время он делал вид, что старается закончить свои дела и уедет не позже меня из Берлина. Это препятствие при содействии посольства к 8 или 9 октября было устранено, но у него в это время возникло новое «несчастье». Заболела жена, которую надо было положить в больницу, а для детей найти на это время няню.[2245]

Косов все оттягивал отъезд в СССР, в торгпредстве уже не появлялся, трижды менял квартиру, а к телефону вообще не подходил, ссылаясь на болезнь, хотя его видели гуляющим по Берлину. Но 16 ноября завкадрами торгпредства В.С.Машкевич все-таки дозвонился до Косова и из разговора с ним стало «совершенно очевидным, что в Союз он не поедет». На сделанное ему предложение «в трехдневный срок сообщить письменно, по какой причине он не выехал в Москву», ответа не последовало.[2246]

Позже выяснилось, что Косов действительно болел (камни в желчном пузыре) и перенес хирургическую операцию, но, выписавшись из клиники 3 апреля 1932 г., на родину так и не уехал. Впрочем, еще 7 февраля тройка ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и К.Я.Дирика исключила Косова из ВКП(б) «как предателя рабочего класса», передав его дело на рассмотрение Верховного суда СССР и выступив с инициативой…«выселить из домов НКВТ родственников невозвращенцев» или, по крайней мере, «поставить этот вопрос перед правительством»[2247].

* * *

В 1931 г. отказались от возвращения в СССР еще несколько партийцев, в числе которых был статистик рижского представительства объединения «Совторгфлот», член ВКП(б) с июля 1921 г., Александр Кириллович Астапов. Родившийся в 1895 г., он происходил из крестьян, в 1915–1917 гг. служил в царской армии, в 1919–1920 гг. — писарем в красноармейских частях. После демобилизации Астапов трудился счетоводом и народным учителем, в 1922–1923 гг. — следователем, в 1924–1925 гг. — народным судьей, но затем оказался на «канцелярской работе» в обществе «Совторгфлот», направившем его в ноябре 1928 г. в Ригу. Хотя в августе 1931 г. Астапова откомандировали в СССР, он не уехал, сославшись на отсутствие визы. После того, как в дело вмешался сам председатель правления «Совторгфлота», Астапов пообещал, что зайдет в консульство для продления своего паспорта и решения вопроса о возвращении в Москву вместе с женой — подданной Латвии, но слова не сдержал. Постановлением комиссии ЦКК (И.И.Коротков, С.И.Назаров, П.Ф.Сахарова), от 20 февраля 1932 г., Астапов был исключен из партии «как предатель», а дело его передано в Верховный суд СССР.[2248]

Другой невозвращенец, Павел Иванович Елисеев, родился в 1898 г. и, имея «низшее» образование, с декабря 1918 г. служил рядовым в Красной Армии. Вступив в партию в марте 1925 г. и демобилизовавшись в ноябре из РККА, он работал швейцаром в 5-м Доме Советов в Москве, а с августа 1926 г. служил курьером охраны при советском полпредстве в Вене. Но, учитывая, что Елисеев женился на «австрийке — крестьянке-домработнице», «партийной закалки не имеет», «политически малограмотен и пассивен», проверочная комиссия ЦКК постановила в марте 1930 г. об откомандировании его в СССР в течение трех месяцев, поставив «на вид» ему «недостаточную выдержанность» и «слабую активность как члена ВКП(б)».[2249] Всячески оттягивая свой отъезд, Елисеев, в конце концов, отказался от возвращения в СССР, и постановлением комиссии ЦКК (И.И.Коротков, П.Ф.Сахарова, САМессинг), от 2 марта 1931 г., был также исключен из ВКП(б) «как предатель рабочего класса».[2250]

Еще один партийный отступник — представитель объединения «Даль-уголь» в Китае, бывший рабочий-слесарь, Василий Васильевич Пученко — родился в 1893 г. и тоже получил «низшее» образование. Став большевиком еще в марте 1917 г., Пученко занимал ответственные партийные должности, в том числе секретаря Проскуровского и заведующего организационным отделом Запорожского окружкомов КП(б)У, инструктора Астраханского губкома и заведующего организационным отделом Хабаровского обкома ВКП(б), хотя в октябре 1928 г. Дальневосточная контрольная комиссия объявила ему выговор «за некоммунистическое поведение при разрешении склоки, которая способствовала подрыву авторитета парторганизации».[2251] А в марте 1930 г. Пученко направили в Китай, где он не сработался с уполномоченным Наркомторга СССР в Маньчжурии И.Я.Разумовским, обвинявшим его в «разложении». Хотя партбюро расценивало это как обычную склоку, на общем собрании ячейки Разумовский заявил, что Пученко — «потенциальный невозвращенец», вследствие чего было признано целесообразным откомандировать его в Москву.[2252] Но тот не подчинился и уехал в Шанхай, за что 26 апреля 1931 г. комиссия ЦКК (П.Ф.Сахарова, З.М.Беленький, С.А.Мессинг) исключила Пученко из ВКП(б) «как предателя дела рабочего класса».[2253]

8. Шурин Сталина и невозвращенец Райк

В конце 1931 г. отказался от возвращения в Москву старший инженер берлинского торгпредства Ефим Львович Райк — ближайший соратник и сослуживец П.С.Аллилуева, родного брата жены самого «вождя». Не дожидаясь партийных санкций, шурин Сталина немедленно возбудил ходатайство о своем откомандировании в Москву и, оправдываясь перед ЦК за утрату «здорового чутья, без которого не смог отличить предателя от друга», подробно описал всю историю своих взаимоотношений с Райком:

Около двух лет назад в отдел черных металлов техноимпорта берл<инского> торгпредства на замену инж<енеру> Кнышинскому, оказавшемуся невозвращенцем, был командирован из Москвы инж<енер> Райк (земляк с апреля 1917 г.), работавший в «Металлоимпорте» также по группе черных металлов и связанный, таким образом, в своей оперативно-коммерческой деятельности с соответствующими филиалами европейских торгпредств. Последнее обстоятельство с деловой точки зрения было весьма ценно, ибо получалась преемственность и знание предстоящей работы.

Специфические особенности номенклатуры металлов и сложность предварительной оперативно-коммерческой проработки объектов для их реализации предъявляли к оперативному инженеру весьма солидные требования в отношении знания своего дела. И надо сказать, что Райк, будучи от рождения способным человеком, весьма скоро освоился со своими обязанностями. Необходимо отметить, что отъезду Райка из Москвы предшествовала происходившая в Союзе парт<ийная> проверка, которая, видимо, прошла для него благополучно, поскольку соответствующие органы беспрепятственно пропустили его на работу за границу.

Здесь, за рубежом, наряду с весьма напряженной оперативной работой у себя в отделе, Райк одновременно проявлял весьма активную деятельность в наших земляческих и профсоюзных организациях, будучи всегда в передовых шеренгах землячества. Все это, вместе взятое, производило приятное впечатление и невольно располагало к нему. Я лично был связан с ним не только чисто служебными делами, но мы довольно часто бывали друг у друга в доме и вообще поддерживали самые дружественные отношения.

Надо отметить, что личная жизнь его и семьи (жена и дочь пяти лет) выглядела более чем скромно, и никаких излишеств у них я не замечал. Более того, поскольку жена не работала, а слабая здоровьем дочь постоянно лечилась (что требовало средств), чувствовалось, что люди с трудом сводят концы с концами. Стесненный материально, Райк лишь перед отъездом в Париж смог справить себе костюм и пальто, донашивая до этого свою одежду, приобретенную еще в Персии[2254]. Обычно за несколько дней до жалования Райк искал деньги у товарищей взаймы. Наряду с этим был воздержан в вине, не играл в азартные игры и, надо прямо сказать, был более чем скромным парнем. Любил распространяться на политические темы, о высоких материях и вообще поддерживать серьезные разговоры.

Сообщаю все эти подробности для того, чтобы подчеркнуть, насколько трудно бывает распознать действительную физиономию человека и сколь осторожным надлежит быть каждому из нас здесь.

В январе текущего года Райк с семьей ездил в отпуск в Москву, где у него братья и сестры, а у нее — мать, отец и сестры. После его возвращения из отпуска, кажется, в начале марта, из Москвы последовало телеграфное требование откомандировать Райка обратно в Союз. Поскольку мне предстояло через несколько дней самому быть в Москве, по согласованию с Охлопковым и Битке-ром, было решено Райка до моего возвращения из Москвы не трогать, а мне на месте выяснить, что за причины заставили соответствующие органы требовать его удаления. Надо оговориться, что мне было известно о том, что Райка хорошо знает тов. Озерский[2255], с которым он работал совместно много лет подряд.

Тов. Озерский, удивленный требованием отзыва Райка из-за границы, рассказал мне, насколько это сейчас мне припоминается, примерно следующее. Знает он Райка еще до революции. Райк — из бедняцкой еврейской семьи и до революции работал скорняком. Так что своим социальным прошлым — вполне наш человек. В октябрьском перевороте в Гомеле совместно с т. Озерским принимал самое активное участие, впоследствии был секретарем Гомельской парторганизации, а затем — председателем губпродкома. Короче говоря, годы гражданской войны проработал на наиболее ответственных и опасных партийных и советских постах. Впоследствии ушел учиться в Москву во ВТУЗ, где одновременно был секретарем ячейки.

Впоследствии, в течение, кажется, 6 лет, работал сначала вместе с т. Озерским, когда тот был председателем Всесоюзного металлического синдиката, на роли заведующего Украинской конторой ВМС. По инициативе т. Озерского, кажется, в 1928 г., Райк был командирован на внешнеторговую работу в Персию, где и пробыл год. Вернувшись, затем в Москву, работал в «Металлоим-порте», заведуя там группой черных металлов. Таким образом характеристика т. Озерского о Райке оказалась самой положительной, и мы с ним совместно недоумевали над причинами его отзыва.

Порешили, что, выяснив в соответствующем органе все обстоятельства дела, мы определим наше дальнейшее отношение к данному вопросу. В инстанции мне было заявлено, что по Германии за Райком ничего компрометирующего нет и речь идет о его прошлых поступках в Союзе, которые сами по себе ничего не представляют. Но, поскольку в настоящее время все заграничные работники сугубо проверяются в связи с полосой невозвращенства и предательства, инстанция, осторожности ради, решила снять и Райка. Я, в свою очередь, рассказал все, что знал о Райке по Берлину и изложил слышанное мной от т. Озерского. Созвонившись с т. Озерским, товарищ из инстанции согласился, что, поскольку о прошлом и настоящем Райка имеются столь положительные отзывы, не подводить его под категорию подлежащих снятию из заграницы.

Таким образом, вопрос о Райке был ликвидирован накануне предстоящих операций по реализации заказов по 300-миллионному кредиту в Германии, когда предвиделась особо напряженная работа и по нашему отделу. Признаться откровенно, я вздохнул с большим облегчением, ибо отсутствие Райка в такое горячее время поставило бы отдел в исключительно тяжелое, если не сказать безвыходное, положение.

В августе месяце текущего года, по требованию т. Озерского и т. Межлаука, бывших в это время во Франции, я поехал в Париж, где предвиделись операции по черным металлам. Вскоре, однако, мое присутствие потребовалось в Берлине, куда меня срочно требовал т. Любимов. Поскольку в Париже не было (нет и сейчас! примерно такая же картина и в Лондоне…) ни одного сотрудника, знакомого с этим вопросом, мы с т. Озерским решили вызвать срочно из Берлина Райка, который, кстати, знал немного и французский язык. Дождавшись Райка и передав ему дела, я вернулся в Берлин, куда через некоторое время из Москвы последовало вторичное распоряжение об откомандировании Райка в Союз.

Мне было известно, что товарищ из инстанции, с которым вопрос о Райке был в свое время урегулирован, больше не работает в Москве, и я предположил, что в данном случае новое лицо из инстанции, не зная всех предшествовавших обстоятельств по делу Райка, повторяет старое дело сызнова. Все эти соображения я протелеграфировал в Москву и т. Озерскому в Париж. Затем, от имени т. Любимова, составил письмо к тов. Розенгольцу, в котором последнего просил лично выяснить все обстоятельства дела о Райке и решить оконча-

тельно вопрос на месте… Никаких возражений из Москвы не последовало, и я решил, что мои предположения относительно случайного дублирования этого вопроса оправдались.

В середине сентября Райк вернулся из Парижа в Берлин и неоднократно просил меня разрешить ему отпуск, ссылаясь на усталость и желание повидаться со своими в Союзе. 30 сентября сего года я уехал в Москву, условившись с Райком, что в случае затишья в нашей работе, последнее должно было определиться в Москве, дам ему телеграмму относительно разрешения на отпуск. В Москве подтвердилось затишье в работе, и я, дабы разъяснить <это> своему заместителю в Берлине т. Рабинкову, обрисовал ему шифровкой обстановку затишья и в этой связи рекомендовал предоставить Райку отпуск, что и было сделано.

Родные Райка в Москве, к которым он просил меня зайти, также весьма настойчиво просили о предоставлении ему отпуска. Уезжая из Москвы в отпуск на Кавказ, я уведомил родственников Райка о том, что ему разрешен отпуск и что он, вероятно, вскоре сам будет в Москве. Вернувшись обратно из отпуска в Москву и будучи уверенным, что Райк уже давно здесь, я, желая выяснить от него берлинские новости, протелеграфировал старикам. Мне сообщили, что Райк до сих пор не приехал и что на три письма к нему в Берлин они не имеют ответа. Они очень беспокоятся, так как боятся, что с внучкой что-то случилось, вследствие чего из Берлина, не желая их тревожить, не отвечают. Посоветовав им не нервничать, я рекомендовал послать в Берлин телеграмму.

Тем временем от Рабинкова из Берлина в «Цветметимпорт» поступило сообщение, что Райк давно получил отпуск и уехал в Союз. С этого момента стали вкрадываться всякого рода сомнения. Дело в том, что Райк и его жена, обеспокоенные здоровьем девочки, обычная температура которой колебалась между 37 и 38 градусами, неоднократно, по совету врачей, задавались целью устроить ее для поправления здоровья в Италию или Швейцарию. Как-то Райк интересовался вопросом принципиальной возможности поездки в отпуск не в Союз, а, ради дочери, на юг Европы. Помнится, что я рекомендовал ему обратиться за разъяснением в бюро, которое только и могло это санкционировать.

Вот это обстоятельство и навело меня на мысль, что он, быть может, испросив разрешение бюро, уехал не в Союз, а на юг Европы. В разговоре с т. Жуковским[2256] и т. Озерским, который к этому времени подъехал из Лондона, я, не скрывая уже своих опасений, одновременно высказывался и об изложенной возможности его отпуска в Европе. Из последующего телефонного разговора с его родичами выяснилось, что на посланную ими телеграмму последовало сообщение о выбытии адресата неизвестно куда, а на вторую, адресованную в торгпредство, вообще ответа не последовало.

В 20-х числах ноября сего года я был вызван в ЦК ВКП(б) к т. Шварцу[2257]; там же оказался и т. Озерский. Выяснилось, что из отдела кадров берлинского торгпредства было получено сообщение о том, что есть основания полагать Райка невозвращенцем. Мы с т. Озерским информировали т. Шварца обо всем, что мы знали по существу данного вопроса.

3 декабря сего года от Райка поступило официальное сообщение, напечатанное на машинке, в котором он заявляет, что несправедливое отношение «Цветметимпорта» к ценным работникам и впредь будет толкать их на путь невозвращенства. В заключение, в самом низу, далеко под текстом, так, чтобы можно было ту приписку срезать (понимает, что подобный реверанс в мою сторону — плохая награда), добавляет от руки, что меня к категории «несправедливых» он не относит.

Таким образом Райк, с дооктябрьским партстажем, в конце концов оказался ловким прохвостом, для которого личное благополучие превыше всего. Черт с ним, с коммунизмом, со страной Советов и даже…к чертовой бабушке стариков и всю родню. Думается, что последнее больше всего вносило смятение, ибо у людей с мещанской душонкой особо крепки родственные узы. Допустить, что Райк остался здесь по каким-то «принципиальным» соображениям, не обеспечив себя материальной базой, значило бы расписаться в своей окончательной несостоятельности. Вопрос лишь сколько и с каких пор?

Теперь коротенько о выводах. Отнюдь не желая заниматься самобичеванием и относя описанный случай к неизбежным, пока что, издержкам революции, я, тем не менее, вынужден отстаивать следующее: Райка очень хорошо знали по Союзу т. Озерский и другие земляки, которые имели все основания характеризовать его с лучшей стороны. Другое дело — я, который знал Райка лишь по загранице, работая с ним, правда, бок о бок и наблюдая его во всех проявлениях нашей жизни здесь, за границей. Несомненно, Райк разложился не вчера, — предполагаю, что после возвращения в Союз из отпуска. Стало быть, примерно с полгода до своего невозвращенства.

Следовательно Аллилуев, сидя за границей и оторванный от советской действительности, утратил, сам того не замечая, здоровое чутье, без которого не смог отличить предателя от друга. А поскольку это бесспорный вывод, надо Аллилуеву предоставить срочную возможность на работе, в здоровой советской обстановке, восстановить утраченное чувство. Не надо, разумеется, рассматривать это как репрессивную меру, которая может кого-то и как-то несправедливо обидеть. Естественно, что коммунист не станет рассматривать возвращение в социалистический дом или поездку на фронт как наказание.

Как в медицине, так и в данном случае совершенно необходима обычная профилактика. Поэтому я со всей настойчивостью и категоричностью прошу в кратчайший срок и не позже конца этого месяца откомандировать меня обратно в Союз. Последнее тем более возможно, что т. Рабинков, присланный взамен меня, давно освоился с работой и вполне справится со своими обязанностями. Необходимо понять, что сознание утраченного чутья — плохой спутник для коммунистической работы за границей.[2258]

Впрочем, дружба с «предателем» не особенно сказалась на советской карьере Аллилуева: впоследствии в звании дивизионного инженера он служил заместителем начальника Автобронетанкового управления РККА и, избежав репрессий, скоропостижно скончался (а, по одной из версий, был отравлен!) 2 ноября 1938 г.

Но, так как Аллилуев не совсем точно излагает биографию Райка, стоит уточнить, что он родился в 1894 г. и, действительно, в течение шести лет, с 1908 г., трудился скорняком на частных предприятиях Могилевской губернии. В 1915–1916 гг. Райк служил в армии и, записавшись в большевики в 1917 г. (партстаж ему определили, правда, не с апреля, а с декабря), был избран в исполком совдепа города Копысь той же Могилевской губернии. В 1918 г. Райк состоял уездным комиссаром продовольствия, затем — членом губернского исполкома и его продовольственной коллегии, а в 1919–1920 гг. — секретарем Реввоенсовета Гомельского укрепрайона и даже, одно время, был ответственным секретарем Гомельского губкома РКП(б).

Окончив в 1924 г. Московское высшее техническое училище, инженер советской выучки работал практикантом на заводе «Динамо», с 1925 г. — заместителем завотделом металлов в Уральском горно-металлургическом тресте («Уралмете»), затем, в 1926–1927 гг., управлял его Киевской и Харьковской конторами и Украинской конторой Всесоюзного металлургического синдиката. С 1928 г. Райк служил в торгпредстве СССР в Персии, а по возвращении в Москву и до отъезда в декабре 1929 г. в Берлин являлся директором гвоздильного сектора Всесоюзного металлургического синдиката и заведующим группой черных металлов общества «Металлоимпорт». О дальнейшем известно из записки Аллилуева.

Получив отпуск и пообещав, что уедет в Москву 20 октября, Райк остался в Германии, а в бюро ячейки поступили анонимные доносы, изобличавшие его во «взяточничестве». Лишь ознакомившись 1 декабря с письмом Райка, объявлявшего о своем отказе вернуться в СССР, Аллилуев посчитал необходимым сообщить об этом «правлению берлинского общества взаимопомощи», которое инкриминировало ему «двойственную политику в отношении невозвращенца». А 7 февраля 1932 г. тройка ЦКК в составе И.И.Короткова, П.Ф.Сахаровой и К.Я.Дирика постановила:

Исключить Райка Е.Л. из партии как предателя рабочего класса. Дело передать в Верхсуд СССР.

Особо: Запросить объяснения у т. Озерского по данному делу. Считать необходимым посылку директивного письма (от ЦКК, совместно с БЗЯ) всем землячествам в связи с невозвращенцами — о необходимости усиления бдительности. Составление письма поручить тт. Перчику, Беленькому, Сахаровой.[2259]Небезынтересно, что тогда же в Берлине распространился слух, будто Райк… «расстрелян в Москве» и «погиб совершенно без вины, пав жертвой гнусного спекулянтства», что произвело, мол, в торгпредстве «самое удручающее впечатление». Ведь «покойный», замечала эмигрантская газета, «при всей заносчивости своего характера и при всем желании разыгрывать коммуниста, для чего и пытался вести дружбу с начальством в лице небезызвестного тов. Аллилуева, шурина самого Сталина, был все же хорошим товарищем».[2260]

9. Конец «Борьбы» и невозвращенцы 1932 г.

В записке, адресованной Сталину, Кагановичу и Постышеву, ответственный секретарь БЗЯ Перчик удрученно докладывал:

За последние недели мы имеем тяжелые случаи невозвращенчества коммунистов: Леких — с подпольным стажем, уполномоченный Наркомвнешторга по Бельгии; Райк — старший инженер Цветметимпорта, б. рабочий, инженер советской выучки, член партии с 1917 г.; Железняк — коммунист с 1918 г„директор финансового управления в Париже; Косов — экономист, с женой-коммунисткой, окончил два факультета уже при советской власти; Астапов — член партии с 1925 г… Новое и угрожающее в невозвращенчестве последних месяцев — это то, что очень высок процент партийцев, и особенно то, что эти партийцы с немалым партийным стажем.[2261]Впрочем, несмотря на все старания Беседовского объединить «политических» невозвращенцев, организованная им группа «Борьба» расползалась, что называется, по швам. Еще осенью 1930 г. Беседовский сетовал, что изгнанный из СССР бывший «вождь мирового пролетариата» Троцкий, оставшись в одиночестве, «пускает теперь все чары своих талантов, чтобы переманить в свои ряды нескольких невозвращенцев», и ему даже удалось «присоединить» некоторых из них — «наиболее неустойчивых, выдвинувших истасканный лозунг Учредительного Собрания».[2262]

А уже в февральской, за 1931 г., сдвоенной тетради журнала «Борьба» (№ 13–14) его редакция доводила до всеобщего сведения, что из одноименной группы выбыли: 24 января — Е.В.Думбадзе, 27 января — Н.П.Крюков-Ангарский и С.М.Рафальский («Рафаил»), 3 февраля — А.В.Осокин. «Чуть ли не ежедневно, — отмечал «Руль», — из объединенной группы выбывают лица, игравшие в ней видную роль».[2263] И, как бы в подтверждение этой констатации, в мартовской и тоже сдвоенной тетради «Борьбы» (№ 15–16) появилось сообщение о выходе из группы К.А.Сосенко.

Объясняя свое решение о разрыве с Беседовским, секретарь исполнительного бюро «Борьбы» Крюков-Ангарский и член редколлегии журнала Ра-фальский обратились 28 января с открытым письмом в редакцию «Последних новостей»:

Мы вошли в группу «Борьба», так как считаем правильной декларированную этой организацией идею свержения коммунистической диктатуры и построения будущей демократической государственности на основе признания положительных результатов русской революции в ее целом. В процессе нашей работы в группе мы убедились, что:

1) Официально объявленная программа не принимается всерьез организаторами группы и служит тактическим прикрытием настоящей, весьма путаной и нами до конца не выясненной, программы.

2) Под видом «революционного активизма» проводится полная беспринципность в выборе тактических средств. Фактически это привело к установлению контакта с идеологически враждебными друг с другом политическими организациями и деятелями и к попыткам возобновить нецелесообразные и давно уже осужденные способы свержения коммунистической диктатуры.

3) Группа не является политической организацией в общепринятом смысле. Бесконтрольное руководство всеми делами группы принадлежит ее организаторам, а роль исполнительного бюро сводится к выслушиванию информации по второстепенным вопросам.

4) Все попытки оздоровить жизнь организации были и будут обречены на неудачу, так как созданный организаторами группы с июля 1930 г. руководящий центр свою власть передать бюро не намерен.

Поэтому, оставаясь непримиримыми противниками коммунистической диктатуры и разделяя в основном опубликованную в журнале «Борьба» политическую платформу, мы отказываемся нести ответственность за результаты не вполне нам известной деятельности фактических руководителей группы «Борьба» и выходим из ее состава.[2264]

Кстати, буквально накануне появления данного письма, свидетельствовавшего, по меньшей мере, о явном неблагополучии внутри группы Беседовского, в январском номере его журнала появилась заметка некоего Горева, цель которой состояла, возможно, в попытке исправить негативное впечатление от начавшегося развала «Борьбы». Ссылаясь на «абсолютно верный источник», автор утверждал, будто в Москве готовится очередной судебный фарс — процесс над «третьей эмиграцией», который также фабрикуется по всем правилам «кинопроизводства», то есть со «страшными» обвинениями и «искренними» раскаяниями, и за будущими подсудимыми которого идет, мол, уже самая ожесточенная охота, причем, уверял Горев:

Один из таких граждан, некто О-в[2265], невозвращенец с 1927 г., не являющийся членом группы «Борьба» и не состоящий с нами ни в каком политическом контакте, счел, однако, своим политическим долгом подать в группу «Борьба» крайне интересное письменное заявление. В этом заявлении он подробно рассказывает, как какие-то подозрительные субъекты встретили его в столовой на рю Глясиер и уговорили зайти в советское генеральное консульство, которое должно было в свое время передать ему 500 франков, якобы полученных от его жены из России. В консульстве О-ву была устроена парадная встреча. Помимо вице-консула Сперанского и генерального консула Кузьмина при этой встрече присутствовал советник посольства Ильин-Женевский.

Собравшееся начальство обратилось к О-ву с увещеванием, уговаривая его возвратиться назад в Советский Союз. Ему заранее обещались не только полная амнистия, но даже обратный прием в партию и получение высокой должности. Но… при одном условии. О-ву было заявлено, что он должен согласиться выступить обвиняемым на процессе «третьей эмиграции», разоблачить

последнюю в целом, а особенно «группу Беседовского», как агентов буржуазии, шпионов разных разведок, авантюристов и пр. На доводы О-ва, что он ничего не может, даже при желании, разоблачить, ибо не состоит членом группы «Борьба» и не имеет понятия о ее деятельности, ему было заявлено, что это не имеет значения: «Материал мы вам сами дадим».[2266]

Насколько соответствовало это правде, сказать трудно, но совершенно очевидно, что парижские чекисты делали максимум возможного для разложения и вербовки невозвращенцев, и, например, уже в конце года в «Последних новостях» появилось такое объявление:

5 декабря состоится собеседование третьих эмигрантов в Париже по вопросу: «Правовое и экономическое положение третьей эмиграции».

Приглашаются следующие лица: инж. Архангельский, Артемьев, Бреслав, Берлин, Былов, Безымянская, Атлас, Войтек, Буртман, Гендлер, Голдштейн, Железняк, Зеленский, Иринин, Крюков-Ангорский, Мясников, Миллер, Ме-жиров, Новитский, Сосенко, Соловьев, Соколовский И., Соколовский С., Трухлый, Файнберг, Фальк, Чельцов.

О месте собрания будет объявлено особо.[2267]

Но Беседовский воспринял это как провокацию чекистов, о чем, по сути, и написал в редакцию «Последних новостей»:

В журнал «Борьба» обращаются с разных сторон с запросом о «клубе третьей эмиграции», анонимно устраивающем какое-то собеседование согласно заметке в хронике, появившейся в Вашей газете от 2 декабря.

Настоящим доводим до сведения всех, кого это интересует, что «Борьба» никакого отношения, ни прямого, ни косвенного, не имеет к этой затее, во главе которой стоят лица, находящие возможным пригласить на свои собеседования таких лиц, как торгпреда Бреслава и главного директора по импорту при торгпредстве Архангельского, до сих пор состоящих на службе сталинского правительства и ничем не проявивших своего намерения перейти в ряды третьей эмиграции.

Примите и проч.

Ответственный редактор «Борьбы» Г.Беседовский.[2268]

Но журнал выходил все реже: если в 1930 г. увидели свет одиннадцать его тетрадок (№ 1-11), то в 1931 г. — всего пять (№ 12, 13–14, 15–16, 17–18, 19–20), а в 1932 г. — лишь одна (№ 21–22). И если до весны журнал Беседовского выходил регулярно, то последние два сдвоенных номера датированы соответственно октябрем 1931 г. и мартом 1932 г.

Из прежних сотрудников журнала остались ему верны, пожалуй, только Ф.П.Другов и Г.А.Соломон, но в «Борьбе» появилось много новых авторов, в том числе беглый чекист Г.С.Агабеков, молодой инженер Н. Г.Губарев[2269], бывший главный директор финансово-коммерческого управления парижского торгпредства С.М.Железняк, писатель А.П.Каменский, едва не расстрелянный в СССР по обвинению в терроризме немецкий филолог Карл Киндерман[2270] (главы из его книги «Два года в московском мертвом доме» печатались в «Возрождении»), легендарный «батька» Н.И.Махно[2271], профессор политической социологии (и одноклассник первого главы ВЧК) В.Н.Сперанский[2272], а также А.Волгин[2273], М.М.Володин[2274] и Горев[2275]. Как и прежде, в «Борьбе» печатались «декларации» и письма невозвращенцев (Р.Б.Довгалевского, И.П.Самойлова) и перебежчиков (С.Я.Кириллюка[2276], И. П. Парушина[2277], И.Майкова[2278]).

* * *

Махно передал в журнал свое «интервью одному из большевиков-оппозиционеров»[2279], который, мол, «усердно» выпытывал, как относится знаменитый анархист к «большевистской деспотии», не решившись, правда, огласить его мнение в «своей газетке».[2280] Редакция «Борьбы» поясняла, что, напротив, «охотно дает на своих столбцах место для статьи Нестора Ивановича Махно, вождя крестьянского движения на Украине»[2281], что, признавался тот, «дало мне некоторое удовлетворение»[2282].

В своем «интервью» Махно доказывал, что у «советской власти» нет будущего, ибо настоящее ее, выразившееся в «мерзостном двуличии и наглом преступлении», столь неблагоприятно «для жизни миллионов тружеников, что из-за него можно ожидать чуть не каждый год новых народных кровавых восстаний и революции», ибо при установившемся режиме жить «свободно» могут только члены ВКП(б) и ее наемные защитники. Поэтому, резюмировал Махно:

Безумие теперешней советской власти и партии коммунистов-большевиков должно быть устранено с пути революционной страны так, чтобы оно больше не смогло мешать угнетенным труженикам объединиться и положить начало своей жизни, во всех ее областях, на основах солидарности, свободы и равенства мнений всех и каждого, заинтересованного своим, как и других, подлинным освобождением. Эта проблема — общереволюционная. О ней должны, по-моему, активно заботиться и здесь — в эмиграции — и там — внутри СССР — все революционеры, все, решительно все, сознательные и революционно-настроенные пролетарии и интеллигенция; и я сказал бы, что и все искренние невозвращенцы и оппозиционеры, которые сделались невозвращенцами и оппозиционерами… по революционно-идейным соображениям.[2283]

Впрочем, сотрудничество Махно в «Борьбе» вызвало осуждение со стороны его бывшего секретаря, автора книги «История махновского движения», П.А.Аршинова, который, уже склоняясь к примирению со сталинским режимом, был категорически против заигрывания с «предателем» Беседовским. Но редколлегия анархистского журнала «Дело труда» и «Прогрессивный клуб города Чикаго», «вполне солидаризируясь с резким порицанием Махно за его участие в “Борьбе”», все-таки не сочли возможным публикацию отповеди Аршинова, ибо он «не столько порицал Махно, сколько защищал Компартию СССР от разоблачений Беседовского».[2284]

Отвечая на критику в свой адрес в анархистском журнале «Пробуждение», Махно указывал, что революционеры почти всех стран относятся к Беседовскому как к изменнику и даже провокатору. Но, принимая знакомство с «вождем» невозвращенцев в августе 1931 г., он, Махно, смотрел на него «как на человека, порвавшего всякие связи с лицетворителями теперешнего специфически изменнического большевизма». Хотя разоблачения дипломата «местами имеют мерзостный характер», я, пояснял Махно, «смотрел и смотрю на это как на плоть и кровь марксо-ленинской школы лжи, измены и предательства, которую Беседовский, после своего перекочев<ыв>ания от социалистов-революционеров к большевикам, проходил целых десять лет, изучая и практикуя ее методологию»:

Марксо-ленинская школа воспитывает питомцев лжи, измены и предательства в отношении всех, без разбора, ее противников и врагов. Беседовский — один из питомцев этой школы. И, пока он верил в правоту этой школы, он был ревностным исполнителем всех требований, вытекающих из нее. А как только потерял эту веру, он разошелся с ней, при том разошелся ненормально по вине самих большевиков. Отсюда именно исходит тот источник и характер благодарности, которой Беседовский отблагодарил большевиков.

Это, конечно, не означает, что я лично это оправдываю или что так должно поступать всегда и всем людям революционного мира. Это означает лишь то, что Беседовский, поскольку он — Беседовский, а не кто другой, заплатил большевикам тем, чему они его учили…

От подобного характера действий — в отношении официального большевизма и его лицетворителей: Сталина и его лакеев, — которыми Беседовский сопроводил свой разрыв с ними, не так уж далеко ушел и Л.Троцкий и многие другие бывшие вершители судеб Русской Революции, которых постигла та или иная неудача в их лавировании на пути сталинского политического курса. И эту их линию поведения выровняет только история…

На нашей же обязанности лежит то, чтобы ясно отдать себе отчет в том, что марксо-ленинская школа выпустила этого сорта воспитанников слишком много, что все эти люди и в одиночку и целыми группами существуют и физически и политически и что, наконец, хотим ли мы или не хотим, но они займут тоже свое место во всероссийских будущих революционных делах и битвах за них.[2285]

Махно подчеркивал, что благодаря знакомству с Беседовским получил «возможность узнать все его окружение и понаблюдать за ним», вследствие чего понимает теперь «внутреннее существо этой группировки» и может судить о том, «во имя чего эта группировка составилась и существует и чем в действительности занимается она — революционными ли делами и на пользу российских тружеников или контрреволюционными и в пользу иностранной буржуазии, как это “злые” языки говорят».[2286]

* * *

Но Махно так и не поделился с читателями, чем «в действительности» занимается группа Беседовского, которой все чаще инкриминировали «самозванство», и, например, «Руль» писал:

До сих пор о какой-либо связи правой оппозиции, возглавляемой Рыковым, Бухариным, Томским, Сырцовым и др., с группой «Борьба» сведений не имеется, и методы этой группы совершенно отличны от борьбы, которая ведется внутри России. Но, если бы такая связь и существовала, было бы по меньшей мере странно ее афиширование за границей, так как оно давало бы ГПУ новое оружие против Рыкова и его друзей. Легко можно было бы допустить, что кремлевские провокаторы сами примут меры, чтобы пустить в обращение слухи о связи правой оппозиции с невозвращенцами, и группа «Борьба», среди которой теперь имеется так много лиц, бывших вчера на службе ГПУ, следовало бы в данном отношении проявлять особую щепетильность и сдержанность.[2287]Тем не менее в июне 1931 г., в поисках финансовых средств для продолжения издания своего журнала, Беседовский предпринял «гастрольное турне» в Берлин. Поездку туда, для выступления перед немецкой аудиторией с докладом на тему: «Ревизия большевизма. Россия завтрашнего дня», организовал «общеимперский» уполномоченный группы «Борьба» в Германии некто «Б.», более известный под псевдонимом «А.А.Волгин», о котором «Возрождение» писало:

Этот Б.-В<олгин> несколько лет тому назад работал в политической полиции… Он выдавал себя за представителя офицерской организации в Будапеште (врангелевца) и хлопотал в германском промышленном союзе о выдаче субсидии на революционные цели. Рассказывал о своих больших связях в советской России, об отправке туда литературы. Промышленники, прежде чем дать деньги, навели о Б. справки, которые оказались неудовлетворительными, и в субсидии отказали. Тогда он кинулся в другую германскую политическую организацию «Рейхсбаннер»[2288], и там ему удалось получить довольно большую сумму.

Как только Беседовский появился на горизонте, Б. перекинулся к нему и на сей раз стал хлопотать о субсидии у немецкой демократической партии…[2289]В числе желавших послушать Беседовского в «Демократическом клубе» оказалось немало берлинских профессоров, директор крупного банка, видный прусский чиновник и депутат рейхстага, обратившийся к публике со вступительным словом. Выступивший следом Волгин отрекомендовал Беседовского как человека, который вследствие своего партийно-служебного прошлого хорошо осведомлен о положении в СССР, а возглавляемую им политическую группу «Борьба» — как представляющую-де за границей всю антисталинскую оппозицию и располагающую доверенными лицами чуть ли не во всех европейских странах. Через ее информационные каналы, говорил Волгин, проходят сведения, которые будут особенно полезны для противодействия Компартии Германии, и потому необходимо оказать группе финансовое содействие.

Но, плохо зная немецкий язык и читая доклад с листа, Беседовский не смог блеснуть присущим ему красноречием и, как замечала одна из газет, не произвел впечатление политического вождя, «вдумчивого и ясно знающего свои цели». Оратор убеждал публику в неминуемой победе над сталинизмом в ходе грядущей «третьей революции», свершающейся в интересах крестьянства. Самоуверенно говоря о будущей российской власти — «мы», он уверял, будто все антисталинские элементы внутри СССР идут рука об руку с группой «Борьба», но ее якобы многочисленные сторонники, которые могут и готовы низложить диктатуру, не уверены пока в успехе своего выступления, ибо чекистский аппарат просто «гениален». Все свои надежды Беседовский возлагал на «новый Кронштадт»! Но, как свидетельствовал корреспондент «Сегодня» Н.М.Волковыский, публика расходилась с диспута явно неудовлетворенной: «Среди громко обменивающихся впечатлениями не слышно было ни одного голоса, который бы утверждал, что именно в Германии можно найти деньги для поддержки группы Беседовского, хотя и в интересах преодоления германской компартии».[2290]

Доклад невозвращенца перед эмигрантской аудиторией оказался гораздо ярче, и Беседовский, выступая без всякого конспекта, показал себя, как отмечал Волковыский, «большим мастером ораторской архитектоники, чрезвычайно опытным и, так сказать, натасканным», с очень совершенной техникой владения речью, образностью и отчетливостью ее построения, находчивостью в ответах на реплики и записки из зала. Вновь именуя свою группу «революционным крылом правой оппозиции», Беседовский «очень осторожно» говорил о своих единомышленниках в СССР, которых видел, по его словам, «в законспирированных маленьких кружках, активистских, признающих даже террор против центральных представителей диктатуры». Он вновь доказывал, что в условиях сталинской действительности всякая пропаганда среди населения почти немыслима, из-за чего противовесом «коммунистической религии» может быть только идея «советской демократии».[2291]

Увы, несмотря на успех второго доклада, Беседовский вернулся в Париж без денег, после чего неунывающий Волгин переключился на «обработку» берлинской католической организации, которую почти убедил в необходимости оказать «Борьбе» финансовую поддержку. Но этому помешал бывший член группы Думбадзе, представивший «контрмеморандум», в котором доказывал, что деньги, собираемые Волгиным, тратятся им на свои личные надобности, а сама «Борьба» есть частное дело Беседовского. «Такие типы, — негодовало «Возрождение», — как Б.-В<олгин>, превративший дело борьбы с большевизмом в ловкое предприятие, компрометируют русскую эмиграцию в Германии. Немцы, как известно, плохо разбираются в людях и не понимают, что немец Б., живший в колонии вблизи Саратова и мальчиком приехавший в Берлин, ничего общего с русской антибольшевистской эмиграцией не имеет…»[2292]

* * *

Уже осенью, утверждая, что обсуждается вопрос о создании общего союза, охватывающего «все политические толки» и главные страны рассеяния «третьей эмиграции», с целью «юридической защиты и легализации новых, все прибывающих, невозвращенцев и первоначальной материальной помощи им и их семьям», берлинский корреспондент «Последних новостей» сообщал: Передают, что финансовой стороной союза заинтересовался видный невозвращенец, проживающий в Англии. Кроме того, для создания кассы взаимопомощи предполагается устройство грандиозного бала-концерта, в котором, помимо первоклассных немецких сил, выступят и те русские артисты, которые до сих пор опасались сближения с русской эмиграцией. Параллельно намечается ряд докладов о положении России, главным образом — для иностранцев.[2293]

Берлинский полпред Хинчук даже обратился в МИД с официальной нотой, в которой указывал, что за последние два года в Германии нашли приют 84 гражданина СССР, уволенных со службы ввиду их отказа исполнить распоряжение своего правительства о возвращении на родину. Но, несмотря на истечение разрешенного указанным лицам срока пребывания в Германии, полицейские власти продлили им визы, хотя «изменники» ведут «организованную пропаганду против советской власти, вредно влияя на дисциплину остальных служащих торгпредства и других советских учреждений».[2294]

Среди берлинских невозвращенцев, заявлял Хинчук, есть лица, занимавшие ответственные должности и имевшие доступ к государственным тайнам, которые теперь ими разглашаются. Более того, они сорганизовались «в нелегальный союз, объединившись с парижскими и лондонскими невозвращенцами», и занимаются продажей антибольшевистским организациям всяких материалов и «документов», «присвоенных ими во время пребывания на службе, а большей частью ими сфабрикованных». Тем самым невозвращенцы вызывают усиление антисоветской пропаганды в эмигрантских кругах, с которыми поддерживают живую связь, и «ведут вредную работу на территории Германии не только против Советского Союза, но и против дружественных отношений, крепко установившихся между двумя странами».

Советское правительство, подытоживал Хинчук, требует, чтобы «преступной» деятельности невозвращенцев был положен конец, для чего необходимо, во-первых, не продлевать разрешения на жительство в Германии в отношении всех советских граждан, отказавшихся вернуться в СССР; во-вторых, установить порядок, в силу которого такое продление будет удовлетворяться только с разрешения консульских учреждений СССР; в-третьих, прекратить обмен советских паспортов на «нансеновские» (временные удостоверения личности, введенные Лигой Наций для апатридов, то есть лиц без гражданства, и беженцев), что практикуется на территории Пруссии.

Но, отвечая на ноту полпреда, МИД заявил, что вопрос о пребывании иностранцев в пределах страны находится в компетенции министра внутренних дел, в данном случае — прусского, согласно распоряжению которого срок пребывания всех невозвращенцев в Германии продлен до 1 марта 1932 г., и до указанной даты они должны позаботиться о новых паспортах. Впрочем, потерпев фиаско по дипломатической линии, Москва нашла способ отомстить «изменникам», и корреспондент «Последних новостей» сообщал из Берлина:

Среди лиц, имеющих советские паспорта, — невозвращенцев и высланных — большое волнение вызвали новые правила продления паспортов. До последнего времени продление паспортов с лит<ерой> Б, предназначенных для лиц, имеющих советские паспорта, но лишенных права въезда в советскую Россию, обычно делалось местным советским консульством беспрепятственно сроком на год. С недавних пор срок продления был уменьшен до полугода, а в последнее время в отдельных случаях паспорта были продлены лишь на один месяц. По словам советских чиновников, это распоряжение, равносильное систематическому полицейскому контролю, получено в срочном порядке из Москвы.[2295]Тогда же, постановлением Президиума ЦИК СССР от 20 февраля 1932 г., за «контрреволюционную деятельность» были лишены советского гражданства 37 человек, в том числе вчерашний член Политбюро Л. Д.Троцкий и его политические оппоненты — анархо-синдикалист В.М.Волин, меньшевики Р.А.Абрамович, Ф.И.Дан, Б.И.Николаевский, А.Н.Потресов и ряд других, включая членов их семей, вынужденно оказавшихся за границей на положении изгнанников, но сохранивших советские паспорта.[2296]

* * *

Но еще недавно относительно интенсивный и непрерывно пополнявший ряды «третьей эмиграции» поток невозвращенцев превращался во все более сужающий ручеек, грозивший окончательно пересохнуть. Уже в 1932 г., по официальным данным Наркомата внешней торговли СССР, были зарегистрированы лишь 11 невозвращенцев, трое из которых являлись партийцами[2297]. Правда, сократился и штат советских загранучреждений, и, например, в парижском торгпредстве, по данным на 1 октября 1932 г., числилось всего 106 постоянных сотрудников, из которых гражданами СССР являлись только 61 человек — 54 «земляка» и 7 беспартийных жен. Причем из названного числа советских граждан 31 человек служили за границей с ноября 1931 г., то есть со времени прибытия в Париж нового торгпреда М.Г.Гуревича. Из остальных 30 сотрудников только 1 трудился в торгпредстве с 1929 г.; еще 19 были приняты на работу в 1930 г., а 10 — до ноября 1931 г.[2298]

Столь резкое сокращение численности аппарата загранучреждений и жесткий идеологический отбор их персонала сделали свое дело, и редкие невозвращенцы, которые все же, время от времени, появлялись на горизонте, представляли собой малозначительные фигуры. В Париже, например, таковым оказался главный бухгалтер общества «Франссовфрахт» Григорий Николаевич Болонкин. Происходивший из зажиточной крестьянской семьи, он родился в 1898 г. в одной из деревень Рыбинского уезда Ярославской губернии и, мобилизованный в армию, в составе русского экспедиционного корпуса попал в 1917 г. во Францию и оттуда — на Балканы. Отказавшись воевать против большевиков, Болонкин содержался в концентрационных лагерях в Алжире и Тунисе, а, вернувшись в 1920 г. на родину, поселился в Одессе, где в 1926 г. вступил в партию. Позже Болонкин работал помощником редактора газеты «Советская Сибирь» в Новониколаевске, но в 1930 г. снова объявился в Одессе и, окончив 6-месячные бухгалтерские курсы, уже с ноября 1931 г. служил главным бухгалтером «Франссовфрахта». Правда, всего за два месяца до поездки в Париж он вступил в брак с некой гражданкой Гаузбрант, первым мужем которой был офицер-белоэмигрант, и ее, конечно, не выпустили за границу.  [2299]

Летом 1932 г. Болонкин засобирался в отпуск и даже забронировал себе место в санатории в Кисловодске, намереваясь выхлопотать в Москве разрешение на выезд жены в Париж. Но, выступая 29 июля на партсобрании экспортного управления торгпредства, председатель комиссии по обследованию работы «Франссовфрахта» обвинил Болонкина в осуществлении преждевременных расчетов по транспортным и складским операциям, что привело, мол, к большим убыткам, а заместитель торгпреда И.О.Гольденберг пригрозил, что бухгалтер, который «недостаточно серьезно относится к исполнению своих обязанностей», пойдет под суд.[2300] Поскольку все речи сводились к предложению «крепко наказать Болонкина», это привело бухгалтера в «очень нервное состояние», в котором он пребывал до принятия в августе решения об откомандировании его в Москву. На последнем настаивали и представители «соседей» в Париже, говорившие, что не доверяют Болонкину: он «не покупал и не читал “Правду” и “Большевик”», но «зато аккуратно покупал и читал “Последние новости”, сразу купил себе автомобиль, питался за обедом только одним супом за 15–20 золотых копеек», то есть проявил себя «невыдержанным в земляческом отношении».[2301]

Получив 15 августа приказ об откомандировании в Москву, рассказывал Болонкин, «я, конечно, ничего не сказал, сдал все дела, получил расписку, а затем — до свидания. Как-нибудь здесь проживу. Гнить в Нарыме или на Мурмане неохота. А тут, надеюсь, французы не выгонят…» 22 августа Болонкин объявил, что в СССР не поедет, а три дня спустя его «разоблачения» появились на страницах «Последних новостей».[2302] Исключенный ячейкой из партии 25 августа, Болонкин возбудил судебный иск против «Франссовфрахта», требуя «возврата ему 25 % отчислений в советской валюте», о чем просил дать письменный ответ на адрес… Беседовского.[2303] Неудивительно, что 20 сентября 1932 г. комиссия ЦКК (С.И.Назаров, В.П.Грузель, Б.О.Магидов) вынесла постановление об исключении Болонкина из рядов ВКП(б) «как невозвращенца и предателя рабочего класса»[2304]. А расследовавший дело А.П.Шаурин предложил «обязать земляческую организацию зорко следить за проявлением элементов разложения среди совработников парижского торгпредства и подконтрольных организаций, принимая своевременные и настойчивые мероприятия по откомандированию ненадежных…»[2305]

* * *

В Германии, одновременно с Болонкиным и с той же формулировкой, был исключен из партии еще один невозвращенец — служащий кооперативного «Сельхозсоюза» при берлинском торгпредстве Наум Савельевич Шахновский. Родившийся в 1878 г., он эмигрировал в 1913 г. в США, где в 1919 г. вступил в большевистскую партию. Вернувшись на родину только в 1921 г., Шахновский служил в продовольственном комитете и районной кооперации в Ромнах и, командированный в 1929 г. в Германию, занимал скромную должность «сортировщика яиц».[2306]

Другой партийный отступник, бухгалтер Гамбургского отделения торгпредства Оскар Викторович Штарк, родился в 1895 г. в Одессе и, окончив реальное училище, трудился конторщиком и счетоводом в частных фирмах в Вене, где жил у сестры во время первой мировой войны[2307]. После возвращения в 1919 г. на родину Штарк работал бухгалтером в Челябинском губисполкоме и, вступив в 1920 г. в РКП(б), служил в Красной Армии, одно время — даже в Регистрационном управлении Полевого штаба РВСР. После демобилизации он заведовал финансовой частью Самаркандского обкома и Одесского губкома партии, Вознесенским уездным финотделом, был заместителем заведующего окружным финотделом в Одессе, с 1925 г. руководил финансовой частью Внешторгбанка в Киеве, а в 1927 г. работал там же в акционерном обществе «Тепло и сила».

Направленный в феврале 1928 г. за границу, Штарк состоял бухгалтером в торгпредстве СССР в Норвегии, откуда в феврале 1930 г. был переведен в Германию. Сначала он служил в Гамбурге по линии отдела разноэкспорта, потом — в финансовом управлении в Берлине в должности старшего бухгалтера, а с февраля 1932 г. — снова в Гамбурге в представительстве объединения «Плодоэкспорт». Но еще в декабре 1931 г. ОГПУ предупредило торгпредство, что «Штарк не внушает доверия и его необходимо откомандировать в Союз».[2308]  Хотя Штарку организовали служебную командировку в Москву, имея в виду, что назад его уже не выпустят, из-за неотложной бухгалтерской работы он был задержан в Гамбурге.

Но в конце февраля 1932 г. секретарь «малого правления» финансового управления доложил «старосте большого правления земляческой организации в Германии», что Штарк вызывает «подозрения своей пассивностью в землячестве, нехорошей критикой (злой) наших недостатков, замкнутостью, отсутствием знакомых среди командированных, отказом от нагрузки по земляческой линии». Хотя в марте предполагалась отправка его в Москву под предлогом участия в совещании счетных работников, из-за затянувшихся переговоров с «Плодоэкспортом» Штарка откомандировали в СССР только 15 августа.

Но еще раньше бухгалтера подвергли остракизму: запретили участие в партсобраниях, установили негласный контроль за его перепиской, в ходе приема дел пугали карами за невозвращенчество, а «в узком кругу руководящих земляков договаривались об отправке Штарка в Союз на советском пароходе». В конце концов, 28 сентября, бухгалтер заявил начальству, что, «так как ему не доверяли, за ним шпионили, в нем видели будущего невозвращенца, — он отказывается ехать в Союз и просит не беспокоить его, ибо никакие доводы не заставят его переменить свое решение». Поэтому уже 5 декабря комиссия ЦКК (И.И.Коротков, П.Ф.Сахарова, С.И.Назаров) исключила Штарка из партии «как предателя рабочего класса», передав его дело в Верховный суд СССР.[2309]

Несколько особняком от других невозвращенцев благодаря своему германскому подданству стоит Генрих Адольфович Шлецер (Шлессер). Родившийся в 1888 г., он окончил вечернюю ремесленную школу, после чего столярничал в Варшаве, где еще в 1906 г. вступил в ряды Социал-демократии Королевства Польского и Литвы. В 1909–1911 гг. Шлецер жил в Париже, а, вернувшись в Варшаву, в начале мировой войны был интернирован. До 1919 г. он жил в Оренбурге, потом — снова в Варшаве и, как член компартии Польши, с 1926 г. служил курьером охраны в советском полпредстве. Там 2 сентября 1927 г. на Шлецера якобы напал белоэмигрант-монархист И.И.Трайкович, который, требуя допустить его к поверенному в делах СССР, «начал скандалить и бросился с финским ножом на курьера, нанеся ему рану в лицо», но «был убит несколькими выстрелами, произведенными другим курьером».[2310] Отправленный на лечение в Москву и переведенный в ряды ВКП(б), Шлецер был зачислен в резерв НКИД, но в 1928 г., по собственному желанию, уехал в Германию. Заведуя там «советским пансионом», он был уволен со службы в начале 1932 г., но от поездки в СССР отказался. Решением комиссии ЦКК (С.И.Назаров, М.И.Ульянова, В.П.Грузель), от 20 февраля 1933 г., Шлецер был исключен из партии «как предатель рабочего класса (невозвращенец)».[2311]

* * *

Поскольку рост численности невозвращенцев удалось остановить, а их политическая деятельность сходила на нет, они всё меньше волновали кремлевскую верхушку, и на заседаниях высших партийных органов в 1932 г. данная тема поднималась лишь однажды. Заслушав 3 ноября вопрос «О невозвращенцах по линии Наркомпроса, посланных в заграничные командировки» (докладчики — Н.И.Ежов, А.С.Бубнов, А.Х.Артузов), Секретариат ЦК постановил: «Вопрос передать в ЦКК для привлечения к ответственности товарищей, рекомендовавших невозвращенцев для поездки за границу».[2312]

В приложенных к постановлению выписках из протоколов ЦКК речь шла о трех «провинившихся», первым из которых оказался заместитель заведующего сектором искусства Наркомата просвещения РСФСР, член РСДРП с 1906 г. и ВКП(б) с 1920 г., П.И.Новицкий. Еще в 1928 г., являясь ректором Высшего художественно-технического института, он дал рекомендацию профессору Р.Р.Фальку, выпущенному во Францию в 6-месячную творческую командировку. Несмотря на продление ее до марта 1932 г., на требование о возвращении художник ответил, что, во-первых, «не имеет на это средств», а, во-вторых, «пребывание его в СССР будет абсолютно непродуктивным»[2313], но в…1937 г. все-таки приехал.

ЦКК привлекла также к ответственности двух старых большевиков — председателя «Общества друзей музеев революции» Л.Н.Сталь и члена коллегии Наркомата легкой промышленности СССР Я.С.Ганецкого. В марте 1930 г. Сталь дала рекомендацию заслуженному педагогу, автору первых советских букварей, Ольге Владимировне Берви-Кайдановой для поездки сроком на полгода к дочери в Канаду, куда в мае персональная пенсионерка и уехала, а в ответ на предложение вернуться в Москву тоже сослалась на отсутствие денег на обратную дорогу. В свою очередь Ганецкий, являясь еще членом коллегии Наркомторга СССР, в апреле 1929 г. ходатайствовал о выдаче загранпаспорта художнику Николаю Владимировичу Синезубову, командированному «за личный счет для усовершенствования в Берлин и Париж сроком на 6 месяцев»[2314], растянувшихся почти на…два десятилетия.

Впрочем, поскольку, как уже говорилось, вопрос потерял свою остроту, ЦКК лишь слегка пожурила Новицкого, решив 16 февраля 1933 г. поставить ему «на вид» за «дачу рекомендации для поездки за границу Фалька, который обманул доверие советского государства, и за непринятие каких бы то ни было мер в целях предупреждения невозвращения Фалька в Союз».[2315]Позже, 2 марта, ЦКК постановила: «Указать т. Сталь на неправильную дачу рекомендации и ходатайства на выезд за границу гр. Кайдановой-Верви»[2316]. И лишь 28 июня аналогичное решение было принято в отношении Ганецкого, которому также указали «на недопустимость неосмотрительного ходатайства о разрешении выезда за границу гр-на Синезубова, оказавшегося впоследствии невозвращенцем».[2317]

Еще раньше, 2 августа 1932 г., ЦКК рассмотрела дело бывшей заведующей художественно-промышленным отделом берлинского торгпредства, в прошлом — примы Московского художественного театра и гражданской жены М.Горького, члена ВКП(б) с 1904 г. М.Ф.Андреевой, которая обвинялась в том, что в 1930 г. рекомендовала некую «гр. Ратину Э. для работы по антикварной части как честную и вполне корректную советскую работницу». Но, когда в апреле 1932 г. торгпредство предложило ей выехать в СССР, та отказалась, что, по объяснению Андреевой, работавшей уже директором Московского дома ученых, стало для нее «очень неожиданным и тяжелым ударом». Проявив снисходительность к старой большевичке, ЦКК постановила: «Указать т. Андреевой на ее неправильный поступок — дачу рекомендации на заграничную работу беспартийной Ратиной, которую она мало знала и которая впоследствии стала невозвращенкой».[2318]

В числе беспартийных невозвращенцев оказались также сотрудники торгпредства СССР в Италии — некие Блиндерман, Мосенов и Сломницкий.[2319]Служивший с января 1929 г. в Милане как специалист по торговле шелком, но уволенный без предупреждения и соответствующей компенсации в январе 1932 г., Генрих Сломницкий уже в июле подал иск в трудовую магистратуру Миланского суда, требуя, чтобы торгпредство выплатило ему 1 012 долларов в качестве вознаграждения за выслугу лет, недополученную зарплату и неиспользованный отпуск. Хотя магистратура отклонила иск Сломницкого, указав, что итальянское законодательство не может применяться к трудовым отношениям между советским торгпредством и его служащими, невозвращенец обжаловал это решение. Но, хотя судебная палата удовлетворила апелляционную жалобу, признав дело подсудным итальянской юрисдикции, торгпредство обратилось в кассационный суд, который, отменив 17 февраля 1933 г. предыдущее решение в пользу Сломницкого, отослал его дело в трудовую магистратуру на новое рассмотрение...[2320]

Еще одним беспартийным невозвращенцем стал крупный банковский чиновник П.С.Янишевский, служивший в Госбанке как до революции, так и при большевиках. Командированный в Харбин для ревизии «Дальбанка», Янишевский, очутившись в Китае, отказался от возложенной на него миссии, вернул советскому консулу «свою доверенность и аккредитив на 500 долларов» и через Шанхай отправился в Голландию, а оттуда — в Берлин.[2321] В эмигрантской прессе сообщалось, что известное немецкое издательство приобрело права на мемуары невозвращенца — «На службе у советского Госбанка». Хотя книга так и не вышла в свет, в своих публичных выступлениях Янишевский поведал о плачевном финансовом положении СССР и разоблачил большевиков как «фальшивомонетчиков», печатающих-де иностранные банкноты.[2322]

* * *

Развивая свою излюбленную тему относительно того, что «неустойчивый и зыбкий режим февраля был, по существу, наибольшим приближением к началам свободы и справедливости» (хотя и «нежизненным, ибо к последовательной демократии не мог перейти сразу народ, веками воспитанный во тьме и неволе»!), в то время как большевистский октябрь — «это бесспорно худший из режимов», «Дни» Керенского предлагали «сравнить тех, кто — и сколько — бежали к октябрю, с теми, кто — и сколько — стали убегать от октября»: «Туда» доступ был почти совершенно открыт для званых и незваных - «особенно из иностранных». Сюда же могли уйти только в порядке риска жизнью, путем прямого бегства, или использовав случайную командировку. Среди возвращенцев оказался, едва ли не единственный заслуженный общественный деятель, Пешехонов. Среди невозвращенцев таких деятелей — десятки. И нисколько не переоценивая цивических добродетелей какого-нибудь Агабекова или Дмитриевского, можно в их отходе от большевиков видеть показательный симптом общего положения октября. Если и такие стали убегать, если и им есть, что терять, если октябрь, подобно Сатурну, стал пожирать собственных детей, Троцких и Агабековых, может быть, и конец октября и возврат к тому вечному и неотменимому, что заключал в себе февраль, к свободе и праву, не так уже далек...[2323]

Но и «возвращенцы» порой «убегали от октября», и, объясняя сей феномен на очередном собрании «Дней» 24 февраля 1932 г., с докладом «Идеологический фронт» выступил Александр Иосифович Гидони — известный художественный критик, искусствовед, киносценарист, драматург и беллетрист: еще недавно «бежавший к октябрю», он, пожив в СССР, тоже выбрал невозвращенчество!

Родившийся в 1885 г. в Ковно, в молодости — социал-демократ, Гидони окончил в 1910 г. юридический факультет Петербургского университета и служил помощником присяжного поверенного. Один из основателей литературного «Кружка молодых», сотрудничавший в таких изданиях, как «Аполлон», «Новый журнал для всех», «Театр и искусство», Гидони был автором брошюр о Н.Рерихе и О.Родене, ряда пьес («В мансардах», «Свободный мыслитель», «Любовь под маской») и, как член комитета Общества изящных искусств при Лиге образования, по поручению Всероссийского съезда художников, подготовил законопроект об охране памятников старины и произведений искусства, принятый 4-й Государственной думой.

Вступив в 1917 г. в возглавляемую Г.В.Плехановым «революционнооборонческую» группу «Единство», Гидони исполнял поручения Временного правительства в Поволжье, избирался гласным городских дум в Саратове, Самаре и Сызрани, а после большевистского переворота, занимаясь преподаванием в Петрограде и Баку, вместе с братом-художником и другими единомышленниками учредил «Общество по изучению западной культуры». В августе 1921 г. Гидони вернулся в Литву, где, практикуя в качестве присяжного поверенного, редактировал в 1922 г. еженедельное издание «Понедельник» и принимал «ближайшее участие» в газете «День». Позже, отправившись в США, он читал лекции по истории русского искусства в Чикаго, откуда, перебравшись в 1924 г. в Берлин, издал свою повесть «Осел в богатстве: Рассказ 1950 года», написанную в жанре фантастической сатиры. Потом — лекции в Риге, возвращение в Каунас, а оттуда в 1926 г. — в Москву, где, работая ответственным секретарем редакции журнала «Современный театр», Гидони написал брошюру об американской кинозвезде Алисе Терри[2324] и сценарий художественного фильма «Обреченные. (Русские во Франции)», вышедшего на экраны уже после его отъезда из СССР.

Но, получив командировку в Берлин[2325], Гидони стал невозвращенцем и, объясняя на собрании «Дней», почему «покинул Советский Союз в самом конце 1929 года», сетовал, что господствующая там идеология — это «маска», которую носить «мучительно и неприятно». Ведь любого посетителя редакции, с которым обсуждаешь его заметку или сценарий, невольно подозреваешь в стремлении поймать тебя на «идеологической погрешности», из-за чего, и сам того не замечая, скатываешься до состояния какой-то «перманентной злобности», прикрытой все той же «обязательной маской советского лицемерия». И далее Гидони признавался:

Лично я, смею уверить вас, очень долго гнал от себя такие настроения, но к концу второго года пребывания в Советском Союзе подпал под их власть. Я почувствовал безнадежность всех своих усилий работать лояльно и производительно. Ощущение тупика охватило меня. Не берусь никого винить. Может быть, для производительной работы в Советском Союзе нужны люди какой-то особенной закваски. Но я свидетельствую, что рано или поздно эти настроения охватывают подавляющее большинство, ото дня ко дню число таких людей не уменьшается, а увеличивается. В непрерывном нарастании этого процесса и заключается трагедия советской действительности. Наружно все прикрыто маской, которую поутру каждый советский работник также надевает на лицо, как галстук на шею. Но внутри, под этой маской, — все другое. Там — ощущение безнадежного усталого недоверия ко всем идеологическим построениям и формулам, употребляемым в быту, как разменная обязательная монета, без всякого внимания к ее сущности. И злоба, и раздражение, и упорное недоверие, и, может быть, стыд за то, что сказать всего этого вслух нельзя, и даже настороженная зависть к тем, кто решился сказать.[2326]

* * *

Невозвращенцы были как раз те, «кто решился сказать», и в воззвании группы «Борьба», от 1 марта 1932 г., говорилось:

Рабочие, крестьяне, члены партии! Сталинская диктатура сбрасывает свою маску перед лицом грозных событий. На Дальнем Востоке она почти открыто, с циничной развязностью, подает руку японской военщине, уже проглотившей Маньчжурию и собирающейся проглотить Владивосток, Хабаровск и Читу. В Германии банда развращенных подачками сталинских чиновников выступает против интересов немецкого пролетариата, за фашистскую диктатуру Гитлера, преступно толкая немецкие трудовые массы в пропасть истребления и голода.

Всюду, где в открытом бою силы реакции выступают против демократии, сталинские лакеи становятся в ряды тех, кто разрушает единство трудящихся и готовит победу реакции.

Внутри Советского Союза режим личной диктатуры уже перешел в систему азиатской деспотии Посмотрите вокруг себя! Вы увидите подлых лакеев, восхваляющих «мудрость» и «философскую глубину мысли» диктатора, превратившегося в непогрешимого «учителя», несмотря на то, что он, и только он, виноват в страшных бедствиях, надвигающихся на нашу страну.

Трудящиеся Советского Союза! Силы мировой демократии, ваши друзья и союзники, смотрят на вас с чувством глубокой скорби и опасений за вашу судьбу. Страшный голод уже показывает свою кровавую тень. Миллионам и миллионам из вас уже, быть может, не суждено пережить тяжелый 1932 год, год катастроф и лишений! Быть может…

Но, трудящиеся Советского Союза, вы, чья воля к борьбе за свои интересы еще не надорвана даже диктатурой Сталина, у вас есть еще время отразить беду, спасти себя и Советский Союз! Вы не будете одиноки в последней схватке с вашими угнетателями, лакеями диктатуры. Поднимайтесь! Требуйте восстановления ваших прав!

Свергайте сталинский режим в революционном бою!

Да здравствует трудовая демократия!

Долой диктатуру Сталина!

Да здравствуют свободные советы![2327]

На этом журнал «Борьба» прекратил свое существование, но, хотя его призывы к трудящимся СССР так и не были услышаны, а невозвращенчество явно затухало, публичные выступления Беседовского по-прежнему вызывали живой интерес. Например, 30 марта он говорил «о путях свержения большевистской диктатуры»[2328] в переполненном зале парижского Социального музея на собрании, устроенном «отдельным объединением членов петербургского землячества, интересующихся общественными вопросами». Беседовский, как всегда, уверял публику, будто сталинский режим подходит к критическому рубежу, над коммунистической властью в СССР «висит дамоклов меч», взрыв может произойти в любой момент, а возглавляемая им группа «Борьба» уже внесла и еще внесет свою лепту в дело свержения партийной диктатуры. «Третья эмиграция, — объяснял Беседовский, — пусть она слаба и незначительна, но как она возникла?…» Из зала крикнули: «Воровством»…[2329]

Но подлинные страсти разыгрались 6 апреля в ходе прений, которые начались с выступления некоего «товарища Артурова»: он страстно поносил Беседовского «за измену делу трудового народа», клеймя его «предателем» и «растратчиком», который «на кровные народные деньги завел себе гараж». Потом какая-то молодая экспансивная дама, которая 30 марта непрерывно перебивала Беседовского своими гневными репликами, обвинила его в чекистской провокации, уверяя, будто и через стену полпредства он перелез по приказу ГПУ! Но тон в прениях задавали сторонники «народной монархии» из «Союза младороссов», упрекавшие Беседовского в том, что он, в отличие от Дмитриевского, ни словом не упоминает об усиливающемся-де в СССР русском национализме.[2330]

Резко возражая отстаивавшим «идеи Октября», хотя и критиковавшим приемы большевистской власти, членам группы «Борьба» М.Москвину и Н.Г.Губареву, младоросс А.К.Ляпунов с презрением обозвал «испражнениями Сталина» тех из невозвращенцев, которые «душой еще бродят по коридорам советских учреждений» и «любят кокетливо рассказывать о своих октябрьских приключениях», расходясь со сталинским режимом не в том, что делать, а как делать. Под бурные рукоплескания единомышленников Ляпунов говорил, что история, подобно движущемуся поезду, «оставила позади слюнявых людей Февраля и кровавых людей Октября», и приветствовал «идейно ушедших не только через стену, но и через доктрину», которые, мучительно изжив ее, вроде Дмитриевского, идут и придут к русскому национализму.

Но после того, как к потолку из задних рядов взлетела пачка «большевистских летучек», среди публики, сообщали «Последние новости», «в одну минуту начинается побоище»:

В воздухе мелькают кулаки и палки. Младороссы выволакивают из зала коммунистических агитаторов, которые, как тюфяки, вылетают на улицу; там их подхватывают полицейские. В зале, где осталось немало большевиков, бой продолжается. Впечатление такое, что дерется половина зала. Гигантский дерущийся клубок возится на месте, опрокидываются стулья. Крик стоит невыносимый. Дамы вскакивают на стулья и тянутся руками к председателю. Вопли, рев, ругательства. Два неизвестных человека бьют третьего под шумок в углу зала. Председатель спустился с трибуны и старается разнять дерущихся. В этот момент поперек зала растягивается цепь младороссов, которая оттесняет дерущихся в стороны и очищает поле сражения, на котором валяются разбитые стулья, очки, куски стекла. На трибуне остается один Беседовский, который, не переставая звонит в колокольчик председателя.[2331]

В своем заключительном слове докладчик мягко возражал младороссам, но его утверждение, что революция была «органической реакцией на трехсотлетнее иго» романовской династии, вызвало протестующие крики, свист и улюлюканье. «Выступавшая на собрании молодая женщина, — сообщали «Последние новости», — не удовлетворенная, видимо, своими словесными выпадами против Беседовского, подбегает к нему и ударяет его; младороссы оттаскивают ее в сторону».[2332]

Правда, в одном вопросе Беседовский все-таки сойдется со своими оппонентами, ибо, опять же в отличие от Дмитриевского, будет категорически отвергать иностранное военное вмешательство в русские дела. Например, выступая еще 23 марта на собрании «Дней» в прениях по докладу Керенского «Дальний Восток, большевики и интересы России», Беседовский категорически не соглашался с выводом некоторых эмигрантских кругов о том, что в случае военного столкновения между Японией и СССР надо стать «пораженцами» и идти вместе с японцами. Беседовский полагал, что «такая линия была бы самой глубокой тактической и политической ошибкой», ибо, помимо моральных соображений, «население Дальнего Востока ненавидит японцев и никогда не пойдет за теми, кто бросит лозунг японской интервенции».[2333]

По свидетельству присутствовавшего на собрании «Дней» репортера «Возрождения», слова Беседовского о том, что «всякий, кто свяжет себя с японцами, погубит себя», вызвали невероятный шум в зале и протестующие крики: «Долой его, это провокация. Довольно!»[2334] Но и Керенский считал, что «на пораженчестве, на расчленении своей родины» строить политику «совершенно недопустимо», и русские патриоты «должны быть с Россией, против ее врагов», вне зависимости от существующего там государственного строя. Воля к освобождению должна родиться только изнутри, в самой стране, подчеркивал Керенский, «а, цепляясь за японцев или других любых иностранцев, вы даете только козыри в руки Сталина».[2335]

Уже в мае, отвечая на анкету «Младоросской искры», Беседовский заявил:

Интервенция грозит России возвратом к старому, к самым отвратительным формам реставрации и даже монархической реакции. Интервенция может прервать и изуродовать уже начавшийся процесс революционной борьбы за демократизацию советского строя. Лозунг этой борьбы: превращение СССР в Союз Советских Демократических Республик. Иностранная интервенция даст возможность Сталину использовать взрыв национальных чувств и закрепить свою диктатуру на длительный период времени, выступая в качестве защитника национальных интересов. Иностранная интервенция обострит положение в стране и, в случае неудачи или неумения сталинского правительства организовать оборону, приведет к неимоверному обострению экономического положения, к взрыву социальной, классовой и межнациональной ненависти, что в конечном счете может повести к разливу анархии и к распадению государственного организма СССР на части.[2336]

Беседовский доказывал, что призывы к интервенции «должны быть отброшены презрительным пинком, как лозунги врагов своей страны и своего народа, как лозунги слуг реакции и реставрации».

Хотя из-за отсутствия средств Беседовский прекратил издание своего журнала, еще некоторое время группа «Борьба» напоминала о себе публичными собраниями, которые из экономии устраивала теперь в парижских бистро. Так, 16 и 23 сентября Беседовский председательствовал на ее собраниях, посвященных «советской молодежи»[2337]: с докладом выступил Москвин[2338](автор печатавшейся в «Последних новостях» и вышедшей в следующем году книги «Хождение по вузам: Воспоминания комсомольца»), а в прениях участвовали Железняк и Болонкин.

Еще через две недели, 7 октября, группа «Борьба» заслушала сообщение молодого инженера Губарева на тему: «Комсомол бунтует»[2339]; содокладчиком являлся Беседовский. Вслед за этим, 21 октября, он сделал малоудачный, дополненный теми же Москвиным и Железняком, доклад «Заговор Рютина», который, правда, не вызвал у публики особого интереса. «Да это и естественно, — злорадствовало «Возрождение». — Бывший советник парижского полпредства все не хочет понять, что его “историческая миссия” ограничивается прыжком через стену и что ныне он больше никому не нужен».[2340]

Пытаясь доказать обратное, Беседовский не сдавался и продолжал свои доклады: 30 ноября — «О Сталине»[2341], 14 декабря — «Перед концом Сталина (надвигающийся переворот)», 21 декабря — «Сталин и Политбюро — борьба за наследство сталинской диктатуры», 15 февраля 1933 г. — «Внутреннее положение в СССР и события в Германии. Сталин и Гитлер».[2342] Еще раньше, как уже говорилось, в Париже вышла на французском языке книга Беседовского «Сталин: человек из стали»[2343], а в Мюнхене на немецком — брошюра «Сталин: жизненный путь красного царя».[2344] Беседовский участвовал также в собраниях «Дней» и, выступая 8 февраля 1933 г. в прениях, доказывал, что «Гитлер мог придти к власти лишь в результате преступной тактики сталинцев, срывавших возможности объединенных выступлений немецкой демократии против фашизма». Беседовский говорил, что «своими преступными нападками на немецких демократов Сталин заслужил себе вечную признательность мирового фашизма», «пленником» и «агентом» которого он давно, мол, уже является.[2345]

Рассуждая о том, какими путями произойдет ликвидация сталинской диктатуры, Беседовский признавался, что ответить на этот вопрос очень трудно, и высказывал предположение: может быть, «не демократическими путями выхода из тупика, а путями бонапартизма», или «волна страшнейшей анархии зальет страну», — но в любом случае «возможности влиять на события чрезвычайно малы». Хотя Беседовский все еще призывал к борьбе «за революционное свержение диктатуры и за полную демократизацию советского режима», он не скрывал уже своего пессимизма и, полагая, что сообщения прессы о «народных восстаниях» на Украине, Кубани и в Сибири «сильно преувеличены», замечал:

Я не думаю, впрочем, чтобы из этих вспышек могла выйти освободительная революция. Аналогии с 1917 г. и даже с 1921 г. грешат схематической поверхностностью. Тогда деревня имела за собой миллионы своих сынов с винтовками в руках или же твердо себя чувствовала под защитой революционных отрядов партизан. А теперь деревня безоружна. За ней нет реальной силы, у нее нет оружия, чтобы дать отпор сталинской чеке. Она обескровлена.

Правда, Беседовский считал, что «могучая ненависть деревни» к своим угнетателям «сводит на нет военное значение пятилетки» и «делает невозможной мобилизацию в стране», ибо Сталин «не может дать винтовки в руки тем, кто обратит их в первую очередь, чтобы по справедливости рассчитаться со своими палачами». Беседовскому казалось, что, «перегнув палку в темпах индустриализации за счет крови крестьянства, диктатура, создав высокую технику для армии, совершенно лишила себя возможности пользоваться широкими массами трудящихся, чтобы подвести под эту технику достаточную для обороны человеческую базу». Но все прогнозы Беседовского оказались несостоятельны, и, несмотря на новую порцию его, как всегда, сенсационных разоблачений «тайн Кремля», появившихся в 1933 г. в «Иллюстрированной России»[2346], имя «вождя» невозвращенцев постепенно сошло со страниц эмигрантской прессы…

Беседовский Г. 1) Тайны Кремля: Сталин и Троцкий //27.05.1933, № 22(420). С. 1–4; 2) Грех Буденного: Как красный командарм убил свою жену //03.06.1933, № 23(421). С. 18–19; 3) Гибель Склянского. Дворцовая революция в Кремле //24.06.1933, № 26(424). С. 8–9; 4) Дзержинский и Чичерин. Карьера первого секретаря Штанге //08.07.1933, № 28(426). С. 6–8. См. также: Беседовский Г.З. Генрих Ягода: Возвышение и закат обер-чекиста //Там же. 1937. № 18 (624).С.1–5.

Глава 12

«КРАСНЫЙ ПРОФЕССОР»

(И.И.Литвинов)

1. «Это какая-то комедия обмана…»

В начале 1933 г. ряды невозвращенцев пополнил выпускник первого набора Института красной профессуры, некогда любимый ученик и ближайший сотрудник историка-марксиста М.Н.Покровского, автор книг о «столыпинщине» Иосиф Израилевич Литвинов (Литвин). Давно разуверившийся в коммунистических идеалах, но примирившийся с системой как с данностью, он, казалось бы, вполне приспособился к реалиям сталинского режима, превратился в заурядного советского чиновника и, привычно скрывая еретические мысли, не представлял себя уже в ином качестве…

Литвинов родился 17 ноября 1896 г. в городке Пильтен Виндавского уезда Курляндской губернии в семье раввина (хотя в анкете, заполненной в 1924 г. по случаю загранкомандировки, напишет, что его отец — «из мещан, местечковый еврей, служащий»[2347]). Получив домашнее образование, Литвинов, согласно автобиографии, еще четырнадцатилетним подростком «поступил на службу в контору в Виндаве», «уже в 1911 г. работал в нелегальном профсоюзе приказчиков», а в 1913 г., перебравшись в губернский центр, «давал уроки» и трудился корректором. Успев перед войной сдать экзамены за семь классов реального училища экстерном, юноша был выслан из Митавы «за неимением права жительства».[2348]

Литвинов уехал в Двинск, а оттуда, в 1915 г., - в Ригу, где поселились его родители после депортации еврейского населения из прифронтовых Курляндской и Ковенской губерний по сумасбродному приказу верховного главнокомандующего — великого князя Николая Николаевича. Литвинов опять занимался репетиторством и «работал в подпольном кружке социал-демократов — левых циммервальдистов», но, не преуспев в попытке уклониться от мобилизации, в ноябре 1916 г. был определен канониром в 8-ю тяжелую артиллерийскую бригаду 12-й армии Северного фронта. Хотя после свержения монархии Литвинова избрали в редакционную комиссию армейской газеты «Рижский фронт», с превращением ее летом в «большевикоеда» он «подал в отставку» и «перешел в корректоры».

Правда, впоследствии ближайший друг невозвращенца, инженер ИЛ.Магарик, даст показания в ЦКК о том, что «еще в мае 1917 г. знал Литвинова как меньшевика-оборонца», который лишь в июле-августе, работая в исполкоме совета солдатских депутатов, «перешел к меньшевикам-интернационалистам». Другой опрошенный, глава латышской секции Коминтерна Я.М.Круминьш, в прошлом — член военно-революционного комитета 12-й армии, тоже припомнит осеннее выступление Литвинова против большевиков на заседании совдепа в городе Валке Лифляндской губернии «от имени меньшевиков-интернационалистов»[2349] Но оба «свидетеля» ошибались: Литвинов состоял в организации «объединенных социал-демократов-интернационалистов», которые, хотя и критиковали ленинцев, но в отличие от «меньшевиков-интернационалистов», входивших в «объединенную» РСДРП и представленных в ее ЦК, не только выступали против союза с «меньшевиками-оборонцами», но и учредили в январе 1918 г. собственную РСДРП (интернационалистов).

В рекомендации, представленной для партийной чистки 1921 г. членом ЦК Союза печатников И.Д.Баньковским — бывшим председателем «фабзавкома» типографии газеты «Рижский фронт», утверждалось, что, работая в ее редакции, Литвинов «постоянно подвергался репрессиям со стороны враждебных рабочему классу партий меньшевиков и эсеров». Его, мол, «неоднократно хотели, за большевистскую агитацию и пропаганду, откомандировать на фронт»[2350], но, «благодаря протесту рабочих, которые угрожали забастовкой, если т. Литвинов будет взят из типографии, он был оставлен»[2351] Впрочем, когда в 1933 г. ЦКК привлечет Баньковского, уже — пенсионера, к ответственности за дачу «изменнику» рекомендации, «содержавшей ряд ложных утверждений», тот, оправдываясь, покажет, что ее текст был заранее отпечатан на машинке… самим Литвиновым, которого он знал с августа 1917 г. как «противника Керенского».[2352]

«В октябрьские дни, — лаконично сообщал Литвинов в автобиографии, — был выбран Валкским совдепом на 2-й <Всероссийский> съезд Советов. Меньшевистский исполнительный комитет армии не хотел дать мне уехать, но рабочие настояли, и я поехал[2353]. Тогда меньшевистская фракция опротестовала выборы перед старым ВЦИК, и я получил свой мандат только после ухода соглашателей со съезда». Но, хотя и в Смольном и на открывшемся 25 ноября в Пскове 3-м губернском съезде советов Литвинов представлял объединенных социал-демократов-интернационалистов[2354], партстаж ему засчитали с ноября 1915 г[2355] и он вполне искренне считал себя заслуженным «подпольным» работником.

При наступлении германских войск в феврале 1918 г. Литвинов попал в ‘ плен, и, поскольку его «искали и хотели повесить как большевика», в течение четырех дней «скрывался», а затем «пошел на сборный пункт для русских военнопленных, перед их отправлением, и предался в руки немцам как заблудившийся русский солдат». В неволе ему помогало знание немецкого языка, помимо которого он владел также французским, польским и немного латышским. Освобожденный в июле из плена как уроженец Прибалтийского края, Литвинов вернулся в Ригу, где, согласно автобиографии, организовал «подпольную еврейскую секцию» при городском комитете Социал-демократии Латвии и «боевой отряд», в составе которого «принял участие в восстании' большевиков и захвате власти».

Это удостоверял и слушатель Коммунистического университета имени Свердлова, будущий секретарь Краснодарского горкома партии, Ш.М.Дволайцкий, который в 1921 г. напишет, что во время немецкой оккупации Литвинов под кличкой «Осип» работал в большевистском подполье как «председатель еврейской секции» и «пропагандист-литератор». «Лично мной, — свидетельствовал Дволайцкий, — на гектографе размножались прокламации, писанные т. Литвиновым. Он принимал участие в организации вооруженного восстания (2–3 января 1919 г.) при приближении советских войск к Риге и лично участвовал как боец».[2356]  Уже в 1933 г. признав свою «огромную долю ответственности» за то, что невозвращенец Литвинов «оказался в доверии у партии», Дволайцкий все же подтвердит, что «знал его по подполью в Риге в 1918–1919 годах, и факты, отмеченные им в рекомендации, правильны».[2357]

Получив в январе 1919 г. двухнедельный отпуск, Литвинов уехал в Двинск, где, оставленный для заведования отделом снабжения продовольственного комиссариата, «воевал», как вспоминал, с «дикими варварскими приемами» чекистов и «однажды чуть жизнью не поплатился…у этих буянов-латышей, потом, кроме Данишевского, поголовно перешедших к белым»[2358]. После отступления Литвинов попал в Киев и, включенный в состав военно-продовольственной комиссии Особой продовольственной коллегии Совнаркома Украины, был избран членом бюро, заведующим агитпропом и секретарем Городского райкома КП(б)У. В мае он участвовал в походе «коммунистического полка» против бандитских «атаманов», в августе ревизовал Киевскую ЧК, а в октябре был откомандирован в 12-ю армию для политработы в прифронтовой полосе. Затем, в декабре, Литвинов оказался в Витебске, где, избранный членом бюро и секретарем губернского комитета РКП(б), до мая 1920 г. состоял ответственным редактором местных «Известий», лектором партшколы, зампредседателя совнархоза и лесного комитета.

«При польском наступлении, — сообщал Литвинов, — был мобилизован… Сам, однако, я добровольно пошел на фронт, побыл там до июля[2359], когда был направлен в ЦК, откуда меня командировали в Главлеском[2360]». Но уже с декабря он числился «лектором», а с февраля 1921 г. — «научным сотрудником» в Коммунистическом университете имени Свердлова.[2361] Хотя в период внутрипартийной «дискуссии о профсоюзах» Литвинов, по данным Ежова, считался «активным участником “рабочей оппозиции”, являясь фактически теоретиком в группе Игнатова, Панюшкина и др. (писал им платформы и т. п.)»[2362], это не мешало ему руководить «семинариями» по истории и политэкономии в Свердловском университете, читать лекции в школе ВЧК и на немецком языке в Коммунистическом университете национальных меньшинств Запада. Краснопресненский райком хвалил Литвинова как «хорошего агитатора, с огоньком»[2363], и той же весной его приблизил к себе замнаркома просвещения М.Н.Покровский — главный большевистский историк, который 30 мая собственноручно написал ему рекомендацию для поступления в Институт красной профессуры.[2364]

Рассчитанный на три года обучения, ИКП, бессменным ректором которого являлся тот же Покровский, был учрежден в феврале 1921 г. с целью «подготовки красной профессуры для преподавания в высших школах республики теоретической экономии, исторического материализма, развития общественных форм, новейшей истории и советского строительства»[2365]. Первый набор ИКП состоял из 102 слушателей, но лишь 52 удалось его закончить, в том числе 30 выпускникам — экономическое отделение, 10 — философское, 8 — по истории России, 4 — по истории Запада. Правда, к «рабочим» и «крестьянам» относили себя только два «красных профессора», а остальные считались «интеллигентами»: 16 из них уже имели высшее, 25 — незаконченное высшее образование, а еще 6 обучались в «коммунистических» вузах. По национальной принадлежности выпускники ИКП делились на две большие группы русских и евреев, соответственно 20 и 26 человек, которых разбавляли 3 латыша, 1 армянин, 1 украинец и 1 чех.[2366]

Но, очнувшись, под влиянием перехода к нэпу, от угара гражданской войны, многие из партийцев вдруг с отчаянием и ужасом осознали всю бессмысленность понесенных жертв, рек пролитой крови. По свидетельству Б.Бажанова, «это была оппозиция коммунизму со стороны примкнувших к партии в первые годы революции элементов, главным образом интеллигентских и идеалистических, которые первые увидели, что их надежды на построение какого-то лучшего общества оказались иллюзиями, что их надежды на то, что революция делается для какого-то общего блага, совершенно не оправдались и что происходит образование какого-то нового бюрократического класса, который присваивает себе все выгоды от революции, сводя рабочих и крестьян, для которых будто бы делалась революция, на положение бесправных и нищих рабов».[2367]

В результате такого сильнейшего душевного потрясения, помноженного на личную неустроенность, расшатанные нервы и подорванное за время гражданской войны здоровье, одни, страдая от безысходности и чувствуя себя обманутыми, не находили для себя ничего лучшего, как покончить счеты с жизнью (и Москву захлестнула волна самоубийств), другие, успев разувериться в марксистских химерах, выходили из партии (в 1922 г. она потеряла 4,3 % своей численности[2368]), а третьи, не имея возможности на открытый протест, объединялись в нелегальные оппозиционные группки, вроде интеллигентской «Рабочей правды», находившейся под влиянием «пролеткультовских» идей А.А.Богданова, или «Рабочей группы» Г.И.Мясникова и «Рабоче-крестьянской социалистической партии» В.Л.Панюшкина, участники которых, несмотря на их «революционные заслуги», немедленно подвергались чекистским репрессиям.

Но подавляющее большинство членов партии, материально привязанное к ней, испытывавшее усталость и апатию, приспосабливалось, притворялось и исправно подыгрывало кремлевским «режиссерам» в навязанной ими «комедии обмана», доверяя свои подлинные мысли лишь самым близким друзьям или…бумаге. К последней категории принадлежал и Литвинов, который еще в начале 1922 г. записал в своем дневнике:

После русской революции марксизму, как миросозерцанию целого класса, наступил конец. Он умер. Такие опыты в истории даром не проходят. Нельзя отказаться от личной инициативы, нельзя безнаказанно превратить мир в казарму, нельзя выдвинуть идею классовой диктатуры в эпоху, когда человечество подходит к решениям крупнейших проблем, общечеловеческих.[2369]Негодуя, что «марксизм превратился в религию», а «революция свелась к перераспределению»[2370] с созданием «привилегированной касты»[2371] партийносоветских чиновников («птицегонов»), Литвинов сетовал, что «борцы-революционеры превратились в самых отсталых консерваторов и меднолобых защитников своей системы»[2372], из-за чего большевики выродилась в «стадо баранов, не имеющих своего суждения, старающихся всем влиятельным лицам угождать, боящихся самостоятельно шаг сделать»[2373]. И Литвинов с горечью выплескивал в дневнике свои истинные чувства:

Птицегонов просто ненавижу. Это какая-то комедия обмана людей. Никто не верит больше в идею, но все притворяются, что верят. Сказка с голым королем.[2374]

По поводу же своей учебы в «институте краснобайства» Литвинов саркастически замечал:

Вот я сегодня выступил по вопросу о внеэкономическом или экономическом характере насилия крепостного права. Пока выступаешь, волнуешься, а потом такое же чувство, как будто онанизмом занимался. Кого это интересует: спор о значении слов пророка Аллаха — Маркса? Схоластика, да и только. Я переживаю то же самое, что изучая талмуд. Весь мир живет, двигается, делом занимается, а мы в нищенской, дикой, оборванной России тратим свои силы на объяснение такого и такого-то акта Бориса Годунова с точки зрения марксизма. Треплемся, изучая философские системы, ни одним философом не признанные, — диалектический материализм, и отлучаем от церкви всех, с нами несогласных.[2375]

Мечтая «стать независимым от птицегонов и зажить самостоятельно, “как бог велит”, зарабатывая свой хлеб не своими убеждениями, которые могут и должны меняться»[2376], Литвинов совмещал учебу в ИКП, сразу на двух отделениях — истории Запада и экономическом, и в МВТУ, где, изучая естественные науки, состоял с 1923 г. профессором и заведовал кафедрой исторического материализма. Но времени на все не хватало: ведь он еще читал лекции по «истмату» на рабфаке имени Покровского при 1-м МГУ и по истории революционного движения в России, на немецком языке, в КУНМЗ[2377], ректор которого, Юлиан Мархлевский, отзываясь о Литвинове как о «хорошем педагоге», указывал, что его лекции «отличаются большой живостью, яркостью изложения и научностью содержания».[2378]

Преподаватели ИКП тоже хвалили Литвинов, и, оценивая подготовленный им доклад «Ионийцы и их время», Л.И.Аксельрод подчеркивала его «несомненные способности к философскому мышлению и начитанность». Другой профессор, видный исследователь английской буржуазной революции А.Н.Савин, отмечал «самостоятельные суждения» и «живой интерес к зачаточной истории капитализма» в сочинениях Литвинова «Густав Мевиссен» и «Основные линии истории первоначального накопления».[2379] Что же касается Покровского, под руководством которого Литвинов написал две работы, превратившиеся затем в его книгу, — «Кризисы 1906–1910 гг.» и «Экономические последствия столыпинского законодательства», то ректор ИКП прочил своего ученика «в одного из создателей марксистской исторической школы»[2380].

При «чистке» слушателей ИКП в июне 1923 г. Литвинова зачислили в «1-ю группу (преподаватели вузов)»[2381], а в январе 1924 г. он и еще полтора десятка выпускников (в том числе — Э.З.Гольденберг, Ю.И.Каплинский, Д.П.Марецкий, А.С.Мендельсон, С.Н.Радин, Д.П.Розит, Н.А.Стремоухов и другие) были командированы за границу для научной стажировки. Чудом уцелевшие в архиве дневники Литвинова раскрывают подробности этой поездки, а также быт, взаимоотношения и нравы «красных профессоров» с присущими им, увы, карьеризмом и начетничеством, интриганством и лицемерием. Но, хотя еще в 1922 г. Литвинов возмущался, что среди партийцев «царит недоверие, друг на друга смотрят как на еще не изобличенного вора и мошенника, боишься в разговоре сказать лишнее слово»[2382], на своем примере он показал, как разрушителен конформизм и сколь чреват морально-нравственной и интеллектуальной деградацией.

Вписавшись, что называется, в систему, Литвинов с отвращением подыгрывал «птицегонам», но весь его дневник проникнут желчью к режиму («в С<оветском> С<оюзе> может успеть лишь умеющий лизать ж…»[2383]), сослуживцам («проклятому коллективу свердловских идиотов и лицемеров»[2384]) и большинству однокурсников. С иронией признаваясь, что питает «очень много нежных чувств к своим товарищам», Литвинов не скупился на ругательные эпитеты по их адресу, обзывая, например, Розита — «дураком, тупым антисемитом и вождем шайки мерзавцев»[2385], Радина и Марецкого — «паразитами, негодяями, дармоедами на шее русского рабочего класса»[2386], Каплинско-го и Гольденберга — «противными людьми»[2387] и т. д. В то же время постоянные сетования Литвинова на болезни, одиночество и тоску, крушение идеалов, разочарование и удушающую атмосферу советской заграничной колонии («кругом мерзавцы»[2388]) проходят канвой через все его дневниковые записи.

За границей Литвинов посещал лекции и участвовал в семинарах известных ученых, занимался в крупнейших библиотеках Вены и Берлина, писал статьи для московской «Правды» и правил корректуру своей первой книги, присланную ему в июне из Госиздата. Литвинов присутствовал на 7-м съезде Компартии Австрии, бывал на собраниях немецких коммунистов, выступал перед берлинскими студентами и много общался: часто виделся с сыном Карла Либкнехта — Вильгельмом, гулял с лидером Итальянской компартии Антонио Грамши, дискуссировал с экономистами Фридрихом фон Визером и Вернером Зомбартом, посещал историка социализма Карла Грюнберга и даже разговаривал с Зигмундом Фрейдом.

Но, как дамоклов меч, над Литвиновым довлела мысль о скором возвращении в Москву, где, сокрушался он, «безумие чисток»[2389] и «кошмар, и деспотия, и развращаемый птицегонами р<абочий> кл<асс>»[2390]. Вообще в дневнике «красного профессора» оказалось немало «крамольных» записей:

Я чувствую громадное успокоение благодаря изоляции от птицегонов и склочничества Р<оссийской> Р<еспублики>. Из Москвы пишут, что там склоки. Присматриваясь к здешней академической жизни, заявляю, что внешне она в Р<оссийской> Р<еспублике> здоровее, внутренне же — здесь. Там — гниль, зависть, подкапывание, соперничество, ненависть, ханжество, лицемерие, рабство, подхалимство, заискивание, невероятный карьеризм, — и все это прикрыто маской ложного человеколюбия, идеализма и т. п.[2391]

Сводить счеты с оппозицией посредством чистки — самый гибельный путь для партии. Эх, Ильич, Ильич, где твоя мудрость? Ничего ты не оставил для наследников. Язва оппозиции разрастется, хуже будет. Выезжать на 180 тысячах вновь поступивших <в партию> рабочих нельзя. А Зиновьев этого хочет. Неумно. И Радека помоями обливает за его статью о Ленине «собачка» Зиновьева — Сафаров. Прямо позор. Для карьеристов — рай. Надо только лаять на оппозиционеров и все… Я не сочувствую оппозиции, но такие методы борьбы с ней меня возмущают.[2392]

Убеждаюсь, К<оминтер>н не имеет никаких корней, но для Р<оссийской> Р<еспублики> он нужен. Его задача — внутренняя, а не внешняя, — чтобы отвлекать внимание. Р<оссийская> Р<еспублика>, как большой арсенал, убеждает п<тицегонов> во вреде р<еволюц>ии.[2393]

Читаю Ленина… Это был великий фантазер, фанатик, которому чрезвычайно благоприятствовало время.[2394]

Революция имеет целью счастье масс. И во имя революции это же самое счастье топчется ногами![2395]

По двум поводам Ленин должен перевернуться в своем гробу: по поводу ленинского призыва и по поводу бальзамирования и мавзолея.[2396]

Читал сегодня речь Зиновьева на съезде. Демагогия! Пошлая эпоха эпигонов.[2397]

Борьба против оппозиции ведется в самом диком виде путем привлечения широких неразвитых шкурнических трусливых масс (ленинский призыв), игры на темных инстинктах (ненависть к интеллигенции — «блаженны нищие духом»), выдвижения недостойных верных крикунов (Сл<епков>, Р<о>з<ит>), развития карьеризма. Демагогия, шкурничество, невежество, реакционность («старая гвардия») торжествуют победу над идейным, духовным, честным, мыслящим движением.[2398]

Сл<епков> и Ас<тров> — делегаты на конгрессе Коминтерна, Р<а>д<е>к<а> нет. Хороши твои дела, Господь в Сионе. Когда, наконец, троица сломает себе шею. В газетах большое извещение о бальзамировании Ильича… О, боже! Мощи![2399]

Как получить экономический базис? Как стать самостоятельным человеком? И покинуть страну деспотов и рабов![2400]

Что касается птицегонов, то, по-моему, час их близок. Гниют, разлагаются.

Спайки нет, есть террор.[2401]

Теперь начались сумерки коммунизма. 1925 год будет самым неудачным и для К<оммунистического> И<нтернационала> и для РКП. Партии будут таять, как снег в апреле. Расколы пойдут ускоренным темпом.[2402]

Коммунисты Германии страшно шумно протестуют против Гасермана — сыщика, гомосексуалиста, садиста, убившего в последние годы 28 человек. Сколько Гасерманов в нашей Че-Ка![2403]

Если бы мне удалось остаться здесь, было бы хор<ошо. С<оветский> С<оюз> ненавижу.[2404]

Но в ноябре 1924 г. Литвинов все-таки вернулся в Москву, где уже вышла его брошюра «Экономические предпосылки Октябрьской революции. Промышленная депрессия после революции 1905 года» (67 стр.). Хотя при распределении выпускников ИКП предполагалось, что Литвинов будет преподавать историю в Ленинграде[2405], Секретариат ЦК, во изменение принятого уже 1 сентября решения Оргбюро, постановил: «Командировать т. Литвинова для педагогической работы в Тимирязевскую с<ельско>-х<озяйственную> академию»[2406]. Он преподавал также в 1-м МГУ и КУНМЗ, в которых возглавлял кафедры по политэкономии и экономической политике в СССР, и с феврале 1926 г. числился научным сотрудником Института экономики РАНИОН. Помимо этого Литвинов заведовал экономическим отделом в газете «Комсомольская правда» и довольно активно сотрудничал в партийных журналах — «Большевик»[2407], «Вестник Коммунистической академии»[2408], «Коммунистическая революция»[2409], «Молодой большевик», «Плановое хозяйство», «Социалистическое хозяйство»[2410], «Спутник агитатора», «Спутник коммуниста»[2411] и т. д.

Летом 1926 г. из-за «болезни горла» Литвинов оставил преподавание, но, рассмотрев 15 октября его заявление о «нежелании выехать» (!) в Казань, Секретариат ЦК вновь проявил неожиданный либерализм и решил: «Отменить постановление ЦК от 18 июня с.г. (пр<отокол> 38 п<ункт> 8) о направлении т. Литвинова в распоряжение Татобкома».[2412] Назначенный, по инициативе Покровского, заведующим социально-экономическим отделом Госиздата и введенный в его редакционный совет, Литвинов правил рукописи вчера еще всесильного члена Политбюро и председателя Исполкома Коминтерна Г.Е.Зиновьева, который униженно писал ему:

Тов. Литвинов, я внял вашему совету и для П-го издания моей кн<иги> «Учение Маркса и Ленина о войне» не внес ни единого дополнения. Печатается ли уже? Если считать 6-нед<ельный> срок со врем<ени> передачи мной рукописи (к<а>к Вы мне говорили), то срок этот уже на исходе. Помогите ускорению.[2413]

Литвинов вошел также в авторский коллектив, работавший над созданием нового школьного учебника по обществоведению, и написал для него одну из центральных глав[2414], а в феврале 1929 г. был введен в редколлегию журнала «Печать и революция», до закрытия которого оставалось, впрочем, недолго. Тогда же увидели свет вторая часть монографии Литвинова «Экономические предпосылки Октябрьской революции» (144 стр.), вышедшая под заголовком «Экономические последствия столыпинского аграрного законодательства»[2415], и научно-популярная брошюра «Столыпинщина» (104 стр.), изданная в 1931 г. в Харькове. В автобиографии от 10 ноября 1928 г. Литвинов упоминал и другие свои работы, уже подготовленные им к печати: «Германский капитализм в 40-50-х годах XIX века», «О причинах мировой войны», «О товарном голоде», «Госкапитализм в капиталистических странах и в СССР» («труд, — как указывал автор, — удостоившийся похвального отзыва т. Бухарина в свое время»).[2416]

Но Литвинов не мог похвастаться столь же «блистательной» (хотя и скоротечной!) карьерой, которую сделали некоторые из его сокурсников, ибо, например, Розит трижды избирался членом ЦКК ВКП(б), а Марецкий и Слепков, редактировавший в 1925 г. «Комсомольскую правду», входили в редколлегии «Правды» и «Большевика». Даже «противный» Гольденберг оказался членом редколлегий «Ленинградской правды» и журнала «Коммунистический Интернационал», а после возвращения из Берлина, где, являясь инструктором Западноевропейского бюро ИККИ, редактировал “Die Rote Fahne”, был назначен зампредседателя Госплана РСФСР. Мендельсон стал членом президиума Госплана СССР, Радин — «ученым секретарем» у главы правительства А.И.Рыкова, Стремоухов — у председателя Совнаркома УССР

В.Я.Чубаря. Другие сокурсники Литвинова возглавили редакции таких журналов, как «Историк-марксист», «Плановое хозяйство», «Под знаменем марксизма», «Проблемы марксизма».

Поскольку ИКП, язвил Бажанов, представлял собой «резерв молодых партийных карьеристов, чрезвычайно занятых решением, на какую “лошадь” поставить»[2417], большинство из них сделало «ставку» на Н.П.Бухарина: согласно показаниям его секретаря Е.В.Цетлина, из числа выпускников первого набора ИКП в так называемую бухаринскую «школу молодых» входили Гольденберг, Марецкий, Мендельсон (избежавший репрессий), Розит и Слепков. В 1932–1933 гг. по делу «антипартийной контрреволюционной группы правых — Слепкова и других (“бухаринская школа”)» проходили также Радин и окончивший ИКП годом позже В.Н.Астров (он тоже состоял членом редколлегий «Правды» и «Большевика»)[2418]. Но сам Литвинова не принадлежал к числу приверженцев «любимца всей партии», хотя еще в январе 1922 г. отзывался о нем с явной симпатией:

Вчера у меня был Бухарин. Долго сидел и болтал. Он оптимистически настроен или притворяется… Говорил много, рассказывал о планах советской власти… Расспрашивал он меня о состоянии молодежи, дал обещание, что поалей-ционисты будут приняты в Коминтерн, рассказывал много анекдотов. В общем, веселый парень. С такими жить можно было бы.[2419]

Но уже в 1924 г. Литвинов кардинально меняет свою оценку:

Н.И.Б<ухарин>оказался мерзавцем. Мою «Полемику академика» не напечатал, а растерял (по его словам). Несмотря на то, что мне признался, что написано лучше, чем его штука. Также говорил мне накануне отъезда, что не напечатает и своей штуки. Теперь свою напечатал, а моя пропала. Права Ф.[2420] Мерзавец он, честолюбец и нечестный человек.[2421]

А по поводу своей новой статьи — «О теории империализма Ленина и теории накопления Р.Люксембург. (К вопросу о причинах мировой войны)» — Литвинов пишет:

Работа как будто хороша, но мысль о том, что ее надо послать негодяю, мерзавцу, плагиатору Н.И.<Бухарину> лишает меня всякого мужества. Ненавижу его с его собачками — Слеп<к>о<вы>м и Астро<вы>м[2422].

И еще одна запись:

«Правда» не напечатала ни одной из статей, которые я туда послал. Ну ее к … матери. Вместе с Иванычем[2423].

Хотя во время партийной чистки 1929 г. проверочная комиссия объявила Литвинову строгий выговор «за неправильную линию, занятую им по вопросу выдвиженчества и приема на работу членов ВКП(б)», а также неуплату в партийную кассу отчислений с литературного гонорара в сумме 800 руб., 16 мая 1930 г. апелляционная комиссия районной контрольной комиссии отменила вынесенное «проверкомом» решение как необоснованное. Позже выяснилось, что председатель правления Госиздата А.Б.Халатов попросил об этом одного из своих подчиненных — М.А.Ведерникова, который председательствовал в апелляционной комиссии. Ведь Литвинов, оправдывался Халатов, был «одним из ближайших учеников и сотрудников М.Н.Покровского, который со мной не раз беседовал о нем, давал через него ряд редакционных заданий…»[2424]

Тем не менее в апреле 1929 г. Литвинова перешел в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции СССР, в котором возглавил группу, курируемую замнаркома А.П.Розенгольцем. Но уже в июне 1930 г. зампредседателя правления Госиздата Я.Д.Янсон, собиравшийся в Лондон, куда его назначили заместителем торгпреда, обратился в учетно-распределительное управление Наркомторга СССР:

Переговорите с т. Литвиновым о его работе в Англии — в «Аркосе» или в торгпредстве в качестве заведующего экономическим отделом. Он — вполне подготовленный и подходящий для этого работник. Предварительные переговоры с ним велись уже в ЦК — в секторе кадров. Нужно взять его на учет и продвинуть его назначение.[2425]

Впоследствии Литвинов уверял, будто вовсе не рвался за границу, «долго отказывался» и даже, получив визы, четыре месяца тянул с отъездом, — пришлось, мол, трижды их возобновлять, и единственным мотивом, из-за которого он все-таки поехал в Лондон, было желание изучить английский язык[2426].

2. «Я адски страдал…»

С мая 1931 г. Литвинов заведовал экономическим сектором торгпредства и по заданию партийной ячейки руководил «кружком текущей политики», причем «крайне нетерпимо относился ко всякого рода неправильным установкам, и были даже неоднократные жалобы, что он чрезмерно придирается». Многие недолюбливали Литвинова как «хвастуна и многознайку»[2427], но главное — у него не сложились отношения со «старостой лондонского общества взаимопомощи» — малограмотным выдвиженцем Н.И.Мигалинским, бывшим сапожником. Впоследствии Литвинов жаловался, что оказался в Лондоне в поистине «адских условиях», ибо его «беспрестанно травил, мелко, гнусно, подло травил Мигалинский».[2428]

Уже осенью «староста» поднял вопрос об откомандировании Литвинова в Москву, ибо он, мол, «себя на работе не оправдал, с ней не справился» и, помимо этого, производит впечатление «человека, пытающегося ко всем подмазаться». Торгпред С.Г.Брон посчитал за лучшее не спорить, но его преемник, вчерашний член коллегии НК РКИ СССР, А.В.Озерский заявил, что знает Литвинова как хорошего работника, и если он недостаточно проявил себя в занимаемой должности, то можно перевести его на другую. Литвинова назначили заведующим учетно-статистическим отделом торгпредства, но Мигалинский, приехав в феврале 1932 г. в Москву, снова возбудил ходатайство об отзыве ненавистного ему «интеллигента» и добился соответствующего решения в Наркомате внешней торговли и секторе заграничных кадров ЦК.[2429]

Хотя Озерский упорно возражал против откомандирования Литвинова, на удалении его из Лондона настаивали и «соседи». Во всяком случае, в справке от 1 апреля 1933 г., адресованной в ЦКК, начальник ИНО ОГПУ А.Х.Артузов сообщал:

Спустя короткое время после приезда Литвинова в Англию против него поступил материал, указывающий на то, что он имеет за границей родственников, у которых он останавливался <в Риге> и затем пытался устроить их на работу. В 1932 г. поступили еще некоторые материалы, которые послужили поводом для постановки нами вопроса о снятии Литвинова с работы. В ноябре 1932 г. наш работник, по нашему поручению, поставил перед тов. Судьиным вопрос о снятии Литвинова с работы в Лондоне, а затем нашим же работником в лондонском торгпредстве было послано письмо тов. Богомолову[2430] с сообщением о том, что Литвинова решено срочно откомандировать, что тов. Озерский обещал договориться с тов. Богомоловым и что если он этого не сделает, то следует дать телеграфное согласие на его откомандирование.[2431]

Литвинова включили в список лиц, намеченных к увольнению по сокращению штатов, и 24 ноября торгпред распорядился, чтобы он выехал в Москву не позже середины декабря. Но из-за отказа нового заведующего учетностатистическим отделом принять у Литвинова дела в связи с незаконченным отчетом по накладным расходам, лондонский уполномоченный НК РКИ Н.Г.Цветков потребовал, чтобы тот задержался. Литвинов, вспоминала его жена, целыми ночами просиживал над отчетом: «Технических сотрудников у него не было, так как он не ведал больше сектором учета. Даже места определенного у него не было, и если он иногда был нужен мне, то я должна была его искать по всем этажам “Аркоса”. Все арифметические выкладки, все вычисления он должен был делать сам, доклад следовал за докладом…»[2432]

Хотя Цветков обещал, что добьется оставления Литвинова на службе в торгпредстве, по завершении им отчета выяснилось, что «покровитель» его уже отбыл в Москву. Предполагалось, что Литвинов тоже покинет Лондон не позднее 20 января 1933 г., но он попросил об отсрочке хотя бы до весны, ибо везти детей на родину в трескучие морозы чревато риском для их здоровья: у грудной дочери — затяжной бронхит, а 6-летнему сыну предстоит операция по удалению гланд.

На отсрочке с отъездом настаивала жена — Раиса Абрамовна Рабинович, член партии с мая 1920 г., служившая делопроизводителем в пушном отделе торгпредства. Родившаяся в 1898 г. в Вильно в семье приказчика, она трудилась медсестрой в Двинске, Витебске и Москве, училась на рабфаке при Коммунистическом университете им. Свердлова, а накануне отъезда в Лондон окончила медицинский факультет 1-го МГУ. Жена Литвинова сокрушалась, что в Лондоне ей «пришлось больше года ждать работу, быть оторванной от всякой общественной жизни и заниматься исключительно домашним хозяйством». Лишь в сентября 1932 г., после бесконечных ходатайств и требований, она, воспользовавшись отпуском Мигалинского, получила, наконец, место в пушном отделе.

Выслушав просьбу Литвинова об оставлении его семьи до весны в Лондоне, заместитель торгпреда М.М.Харитонов пообещал, что переговорит об этом с секретарем партбюро. Но, сетовал Литвинов, «при мстительности Мигалинского, при его мелочности и, скажу откровенно, подлости, при его подходе ко всякому вопросу исключительно с точки зрения его личных и грубо материальных интересов, я не имел никаких шансов для удовлетворения моей просьбы».[2433] В тот же день, 11 января 1933 г., Литвинов заболел гриппом, а двумя днями позже с высокой температурой слегла и его жена.

Появившись на службе только 26 января, Литвинов узнал, что ему прекращена выплата жалования, и накануне на совместном заседании партбюро и актива ячейки импортного управления «Аркоса», на учете в которой он состоял, был задан вопрос о причинах его задержки с выездом в СССР. В ответ Мигалинский разразился гневной речью о том, что Литвинов уже полгода «волынит», всячески уклоняясь от возвращения на родину, вследствие чего и «снят с довольствия». Попытка объясниться с Мигалинским успехом не увенчалась, и 27 января на партсобрании импортного управления Литвинов признал ошибочным свое обращение к Харитонову, однако, покаявшись, попросил об объективной проверке тех обстоятельств, которые не позволили ему сразу же выехать в Москву.

Но выступивший следом Мигалинский, вспоминал Литвинов, «обливал меня ушатами грязи, буквально издевался надо мной»:

После этой проработки я пришел домой убитый и разбитый и больше месяца не спал ни одной ночи. Но Мигалинскому этого было мало, и он добился того, что мне приказано было получить расчет по 31 января. Моя жена еще была больна, а мне предложено выехать через три дня и обязательно с женой и детьми. «Не смей уезжать без жены, — стучал кулаком по столу Мигалинский в присутствии Селезнева[2434]. — С семьей приехал, с семьей и выкатывайся».

Я убеждаю Вшивкова[2435], что немыслимо мне выбраться с двумя детьми в течение двух дней (врач разрешил моей жене выйти 30 января), а я еще не знал всех формальностей, которые надо выполнить перед отъездом: их оказалось так много, что и в четыре дня выполнить было нельзя. Я говорю Вшивкову, что после перенесенной болезни не грех было бы отсрочить день отъезда на одну — две недели. Вшивков со мной соглашается: «Понимаешь, я не могу. Мне приказано тебе дать расчет по 31 января…»

Начинается наша бешеная подготовка к отъезду: открепления, визы, снятие с учета и т. д. Днем мы с женой бегаем, а ночью упаковываем вещи. И всюду задержки и отсрочки… Проходят дни, а мы еще не готовы, не можем выехать. И все это происходит в обстановке крайне странного (и в то же время в заграничных условиях вполне понятного) к нам отношения. Нас избегают. Единственный вопрос, который нам задают: «Когда вы уедете?» Торопит Мигалинский, торопит Вшивков. Моей жене в Пушнине причитались 7,5 фунтов за время ее болезни. Ей не платят денег. Вшивков 4 февраля советует ей подать в местком в конфликтном порядке. Мы отказываемся от этого, так как торопимся уехать.

Каждое посещение «Аркоса» для меня равносильно прохождению сквозь строй. Товарищи, еще вчера относившиеся ко мне с уважением, сегодня меня сторонятся, как зачумленного. И тут случается то, что в подобных случаях так неизбежно, но что кажется величайшей неожиданностью. У нас пропали паспорта. Мы ищем всюду. Обыскиваем всякий уголок. Распаковываем все наши чемоданы, все ящики. Пересматриваем все книги, а их много… Паспортов нет, как нет.

Конечно, и в обычной обстановке это — неприятная вещь, но все-таки можно пойти в консульство, получить новые паспорта и восстановить визы, но в наших личных условиях мы оказались в безвыходном положении. Ведь нам не доверяли. Ведь, когда я заболел, Мигалинский имел нахальство заявить Селезневу и другим, что я кстати заболел, а ведь тогда он мог легко убедиться, что я действительно тяжело болен. Иди теперь и докажи, что паспорта действительно пропали. 4 февраля мы были последний раз в «Аркосе».

Наконец, 10 февраля паспорта нашлись среди игрушек детей, куда были положены моим сыном, которому они понравились своей красной обложкой и фотографическими снимками. И февраля мы взяли билеты в «Интуристе» с тем, чтобы 13-го уехать. Но тут нас стали мучить сомнения: можем ли мы уехать, не оформив нашей двухнедельной задержки? Ведь, когда еще не было никакой задержки, меня уже авансом прорабатывал Мигалинский; что же он скажет сейчас? А может быть, уже сказал? Ведь прорабатывали же меня заочно, когда я, полубольной, ухаживал за больной женой и детьми.[2436]

12 февраля, когда все думали, что Литвинов уже давно вернулся в Москву, он зашел к дружившему с ним Селезневу, чтобы попрощаться и выяснить, как все-таки оформить задержку со своим отъездом. Селезнев посоветовал не медлить, ибо, если Мигалинскому донесут, что Литвинов — все еще в Англии, ему «несдобровать». Но, узнав, что Мигалинский вызван в Москву, а замещать его в Лондоне будет человек «более приличный» — И.М.Котельников, Литвинов упрашивает Селезнева, дабы тот переговорил с ним, после чего, вспоминал он, начинаются «мучительные адские дни ожидания»:

Мы с женой не спим по ночам. Никто к нам не является. Сидим, упакованные, и ждем… Каждые два дня к нам являются отрезать электричество и закрыть газ. Время проходит… С каждым днем наше положение ухудшается… Мы это понимаем, мы чувствуем, что тонем, но не знаем, как спасти себя. Селезнев не является. Я отправляю письмо Селезневу. Прошу его явиться ко мне, так как я к нему ходить не могу (об этом он меня просил во время моего второго посещения 14 февраля утром). Настоятельно прошу немедленно придти, так как мне необходимо его видеть. Селезнев не приходит. Я растерян и не знаю, что предпринять. Жена целыми ночами плачет.[2437]

Попытка созвониться с Селезневым оказалась безрезультатной, и Литвинов отправил ему второе письмо, которое жена передала его квартирной хозяйке. Хотя Селезнев был в служебной командировке, Литвиновы решили, что он струсил, и, когда, вернувшись в Лондон, тот, наконец, появился у них, посчитали его «подосланным». Но, хотя Селезнев никому не говорил, что его приятель так и не уехал в Москву, в торгпредстве случайно узнали об этом: 21 февраля жена одного из сослуживцев, проходя мимо, увидела во дворе гуляющего сына Литвиновых. Поэтому 23 февраля на квартиру к ним отрядили члена партбюро А.Горчакова, о встрече с которым Литвинов писал:

Вместо прямого разговора со мной он начал распространяться на тему о том, что пришел по собственной инициативе, якобы за домашней работницей, а также посмотреть, что делается с товарищем. Я понял, что Горчаков фальшивит. Я ему сказал, чтобы он не крутил, что он знает, почему я не уехал, что об этом я говорил и писал Селезневу, что я не мог уехать, не оформив соответствующим образом вынужденной моей отсрочки.[2438]

Хотя, сам того не желая, Литвинов, по сути, подставил Селезнева, 26 февраля тот привел к нему Котельникова, с которым «опять начался бесконечный разговор о колебаниях, сомнениях и т. д.». Литвинову объявили, что ему запрещен проезд в СССР через Латвию, а Селезнев «волновался, стучал кулаком по столу и неистово кричал: “Он не поедет, он не поедет”».[2439]  У Котельникова создалось впечатление, что Литвинов колеблется, возвращаться ли ему в Москву, ибо он говорил, что не знает, как ему быть, «вообще сходит с ума и теперь уже боится ехать». Сам же Литвинов в письме, адресованном полпреду Майскому, впоследствии объяснял:

Все эти переговоры меня окончательно измотали. Я убедился в одном: меня официально или неофициально считают невозвращенцем. В мое положение никто войти не хочет. Реабилитировать меня никто не намерен. Уговаривают меня поскорее уехать, так как это полагается.

Мне казалось, что я так уехать не могу. Вся организация против меня. Ехать при таких условиях означало для меня быть в Союзе обезличенным на долгое время, а может — и на всю жизнь: жить постоянно с клеймом невозвращенца на челе. Мигалинский приедет, а меня не будет: посыплются резолюции, донесения самого гнусного пошиба. В Москве доказать свою правоту мне будет трудно, я буду один, против меня будет крупнейшая заграничная организация.

Правда, при уговорах мне обещали «золотые горы», но тут же себе противоречили. Все уговоры носили характер известной телеграммы: «Ваш сын болен, доктора говорят: “нет опасности", приезжайте скорее, послезавтра — похороны»[2440].

* * *

Страхи Литвинова были небеспочвенны, но, во имя объективности, стоит упомянуть имевшие место случаи «прощения» тех, кого в Москве считали «невозвращенцами». Например, еще в июне 1929 г. Микоян уведомил Политбюро об очередном партийце, допустившем, по выражению Мороза, «наиболее гнусный вид предательства». Речь шла об инженере «Амторга» Борисе Владимировиче Лосеве, который, проживая с 1905 г. в США, получил даже американское гражданство, но, примыкая с 1907 г. к левому крылу Социалистической партии Америки, организовал в 1919 г. «Общество по оказанию технической помощи Советской России». Вернувшись на родину в 1922 г., Лосев служил в Главном управлении электротехнической промышленности ВСНХ и Государственном электротехническом тресте, но в 1925 г. получил назначение в лондонский «Аркос», откуда в 1927 г. его перевели в «Амторг».

Поскольку, несмотря на откомандирование из Нью-Йорка, Лосев явно не торопился в СССР, мотивируя это сначала беременностью своей жены, а потом — болезнью новорожденного сына, в мае 1929 г. он был исключен из партии как «невозвращенец». Но, проработав два с половиной месяца в одной из американских компаний, инженер вернулся в Москву, где 13 октября Партколлегия ЦКК восстановила его в рядах ВКП(б) с указанием, что Лосев «обязан был немедленно довести до сведения высших партийных инстанций о причинах его задержки за границей» и «поступил неправильно, дав некоторый повод предполагать, что он отказывается выехать в СССР по каким-либо другим причинам».[2441] Уже в 1930 г. «реабилитированного» Лосева назначили директором только что созданного Московского энергетического института…

Аналогичная история произошла и с членом правления акционерного общества «Южамторг» Тимофеем Ивановичем Кузнецовым, который тоже отказывался от возвращения в Москву зимой, ибо опасался, как и Литвинов, за здоровье своих детей, привыкших к теплому климату. Это вызвало слухи о «невозвращенчестве» Кузнецова, который, мол, «окончательно разложился»[2442], - тем более, что тот провел отпуск в Берлине и вернулся в Буэнос-Айрес. Но оттуда Кузнецов направился с семьей в Москву, где, согласно постановлению ЦКК от 21 октября 1930 г., был исключен из ВКП(б) «за колебание, проявленное при вызове его в СССР», но с обещанием — «пересмотреть вопрос о его партийном положении через год при наличии положительного отзыва рабочей ячейки». И, действительно, 30 октября 1931 г. Кузнецова восстановили в рядах партии.[2443]

* * *

Но Литвинов, считавший себя «жертвой ложно-клеветнической кампании», решил, что может «реабилитироваться» только в Лондоне, хотя и не знал, как этого добиться. «Мой мозг горел, как расплавленный свинец, — жаловался он Майскому, — в течение целого месяца я спал в общей сложности три часа, а может быть и меньше; стоило мне заснуть на секунду, как уже кошмарные сны мучили меня». Поскольку Литвинов не мог больше платить за квартиру, семья переехала в две комнатушки в том же доме, но без света и газа. «Я, — пояснял Литвинов, — собирался писать в Москву. Приступал, но был не в силах писать. Мысли мои блуждали, я не мог сосредоточиться. Периоды необычайного возбуждения чередовались с периодами полного равнодушия ко всему. Бессонница продолжалась». Селезнев, жаловался Литвинов, говорил, «что путь в Союз для меня отрезан окончательно, что, только лишившись рассудка, я могу поехать в Союз, что мне надо думать, как устроить свою жизнь здесь».[2444]

Впрочем, морально Литвинов был все еще пока не готов к невозвращенчеству и, узнав от Селезнева, что из Берлина 28 февраля прибыл ответственный представитель заграничной инспекции НК РКИ СССР А.П.Шаурин, апеллировал к нему с просьбой о «реабилитации». Хотя Селезнев отнесся к инициативе приятеля весьма скептически, Шаурин при встрече с Литвиновым (для расследования дела которого он, собственно, и примчался в Лондон!) пообещал ему всяческую поддержку, указав на отсутствие каких-либо препятствий к возвращению его в Москву. Поверив, что получил, наконец, возможность доказать «свою правоту и мерзости Мигалинского», Литвинов несколько успокоился. Но последующие встречи с Шауриным вновь насторожили его, ибо, пояснял Литвинов, «я видел, что со мной боятся спорить и на словах готовы признать все на свете, лишь бы я уехал». Впрочем, они договорились, что «оправдательный акт» за подписью Шаурина будет отправлен диппочтой в Москву, куда Литвинов с семьей выедет не позднее 21 марта.[2445]’

Но за неделю до указанной даты, 14 марта, Селезнев вновь зашел к Литвиновым и, заклиная не говорить никому о своем визите, высказал предположение, что в Москве их ждут «большие неприятности». После этого Литвинов опять почувствовал себя обманутым. «Я метался вновь, как в “добрые” февральские дни, — вспоминал он. — Мой мозг опять горел, вновь вступила в свои права невыносимая бессонница. Я адски страдал».[2446] Шаурин уже вернулся в Берлин, а попытка еще раз встретиться с Селезневым не удалась: он был отозван в Москву, где за излишнюю откровенность с невозвращенцем получил от ЦКК строгий выговор с предупреждением.

Готовясь к отъезду, Литвинов вспомнил о своих, оставленных в Москве, личных дневниках, неосторожно переданных на хранение знакомым по дачному поселку в Раздорах Одинцовского района — слушателю Экономического института красной профессуры О.М.Абрамовичу, бывшему рабочему-шапочнику, некогда учившемуся в КУНМЗ, и его жене Р.Б.Селецкой, трудившейся в Комакадемии. Поскольку, уезжая за границу, Литвинов оставил им дачу, куда перевез и корзину со всеми рукописями, 17 марта он обратился на идиш к своему близкому другу Исааку Магарику, работавшему тогда старшим инженером московского института «Промстройпроект», с горячей просьбой как можно скорее забрать и, в крайнем случае, уничтожить крамольные дневники:

Исаак, мудрости («хохмес») твоего товарища находятся у Абрамовича, его адрес ты знаешь, я тебе писал. Поэтому будь так добр и возьми их оттуда. Если можешь держать их у себя, но так, чтобы ты один знал о них, — то хорошо, очень хорошо. Если нет, если у тебя есть сомнения, — то сделай с ними то, что делает правоверный еврей с «хомец»[2447] накануне Пасхи. <…>

Относительно мудростей сделай это немедленно. Не оттягивай и пиши немедленно на рижский адрес, что с ними сделаешь. Ты всегда был умником и понимал своего товарища с полуслова (чем скорее, тем лучше). Во всяком случае, я должен быть уверен, что никто, кроме тебя, не имеет мудрости твоего товарища.

Абрамович — хороший парень, ты можешь показать ему письмо, он тебе отдаст. Ты и он, и больше, чтобы никто об этом не знал. Пиши мне немедленно по рижскому адресу. Если ты хочешь мне телеграфировать, то можешь по здешнему (старому) адресу. Телеграфируй одно слово «здоров» по адресу, по которому ты мне прислал письмо. И будь таки здоров, силен и счастлив.[2448]   Получив 31 марта послание друга, Магарик отправился на квартиру к «хорошему парню», который заявил, что…ничего ему не отдаст (!), и, как отмечалось в заключении следователя ЦКК, «только по настоянию Абрамовича они вместе пошли в ЦК партии и сдали там письмо <Литвинова>, после чего корзина была доставлена в ОГПУ».[2449] Изучив ее содержимое и прочитав дневники, чекисты сделали вывод, что еще в 1924 г., находясь за границей, Литвинов подумывал о невозвращенчестве и был «враждебно настроен в отношении пролетариата, Советской России и вообще социализма»[2450].

Поскольку 20 марта Литвинов вновь слег с острой формой бронхита, возвращение на родину опять сорвалось. Хотя в ответ на повестку, направленную ему 4 апреля с приглашением явиться в консульство, жена Литвинова послала туда медицинскую справку о его болезни, — 8 апреля, заслушав доклад, подготовленный следователем А.Я.Анскиным при участии Н.И.Ежова и М.Ф.Шкирятова, президиум ЦКК постановил:

1. Исключить Литвинова И.И. и Рабинович Р.А. из рядов ВКП(б) как врагов партии и советской власти.

2. Поручить т. Шкирятову привлечь к партийной ответственности всех, кто заверял заведомо ложную биографию Литвинова, рекомендовал его в партию и на работу за границу, знал о его непригодности к заграничной работе и оттягивал откомандирование его в Союз, а также тех, кто знал о его антисоветских настроениях и скрыл это от партии.

3. Докладную записку послать в ЦК ВКП(б).[2451]

В упомянутой записке, адресованной Сталину и Кагановичу, перечисляя фамилии семерых коммунистов, которые во время партийной чистки 1921 г. дали рекомендации и заверили автобиографию Литвинова («без какой бы то ни было проверки его прошлого и по прошлому его не зная, а часть из них, хотя и знала прошлое, но заверяла ложные сведения»), заведующий распредотделом ЦК Ежов считал, что «бесспорно необходимо» привлечь к ответственности еще трех лиц, которым инкриминировал следующее:

а) Магарик — член партии с 1917 г., очень хорошо знал Литвинова, который читал ему свои дневники, делился с ним своими настроениями. Магарик уже в 1929 г. давал ложную рекомендацию Литвинову для получения разрешения последним на посылку валюты родителям за границу, заверяя своими подписями, что родители Литвинова не имеют никаких средств к существованию, и зная, что отец Литвинова по сие время является раввином в Латвии.

б) Вайнштейн И. - женат на сестре Литвинова, знает его очень хорошо с 1925 г. Сейчас заявляет, что удивляется, как Литвинова послали за границу: он — шкурник, карьерист, в партии не с 1915 г. До сего времени никогда не заявлял о том, что Литвинов не является членом партии с 1915 г. и что Литвинов является шкурником и карьеристом.

в) Стремоухов, член ВКП(б), бывший секретарь партячейки ИКП. Во время учебы Литвинова — очень близкий и интимный друг его с 1922 г. Жил с ним на одной квартире. По заявлению Дволайцкого (ныне — член коллегии НКВТ) Стремоухов замазал дело Литвинова, когда Дволайцкий подал заявление в партийную организацию ИКП с разоблачением социального происхождения Литвинова, его партийного стажа и т. п.[2452]

Всего по делу «красного профессора» были привлечены к ответственности не менее 13 коммунистов, но сам он еще ничего не знал о своем исключении из партии. Поэтому 4 мая, получив вторую повестку с приглашением зайти в советское консульство, Литвинов отправил туда свою жену, о беседе с которой заведующий консульским отделом лондонского полпредства Е.И.Голубцов докладывал:

В кабинет ко мне она вошла нерешительно, чувствовалась настороженность, и прежде, чем подойти к моему столу, она посмотрела в обе стороны комнаты, как бы проверяя, нет ли кого-либо постороннего в комнате и не угрожает ли ей какая-либо опасность. Заметив это, я совершенно спокойно, располагающим тоном, поздоровался с ней и предложил сесть. Она не ответила на мое приветствие и осторожно, продолжая смотреть в мою сторону, села на стул.

Чувствуя, что она ожидает инициативы разговора с моей стороны, и желая несколько рассеять ее настороженность и расположить к беседе, я начал с того, что справился о состоянии здоровья Литвинова, ее самочувствии и здоровье детей. Она, вялым дрожащим голосом и короткими фразами, сообщила мне, что Литвинов сейчас выздоровел, но врач ему пока не разрешает несколько дней выходить на улицу; дети все здоровы, а что касается ее самочувствия — она сделала паузу и, не сказав ни слова, заплакала, вытащила из сумочки платок и стала вытирать слезы.

Для того, чтобы ее успокоить, я перешел на посторонние темы, но она, продолжая плакать и почти рыдая, подняв голову, спросила меня: «Что вы хотите от меня, т. Голубцов? Мое состояние такое, что остается только открыть газ в комнате, и, если бы не дети, я это сделала бы давно», Я спросил, почему у нее такие мрачные перспективы в то время, как есть другие пути, позволяющие восстановить свое прежнее положение, и попросил ее подробно рассказать мне о всех обстоятельствах, побудивших их задержаться с отъездом в Союз до настоящего времени. Она мне ответила, что по всей вероятности мне вся их история известна, но, так как со мной разговаривает по этому вопросу впервые, она соглашается мне коротко об этом сказать.

Начала она с того, что мысли о невозвращении у них никогда не было. Наоборот, до самого последнего времени они живут мыслью возвращения в Союз, но сейчас обстановка вокруг них создалась уже такая, что возвращение в Союз становится, как она выразилась, «безумием и большим риском». Я тогда спросил, если ее состояние такое, что остается только открыть газ в комнате, и если, по ее мнению, возвращение в Союз является сейчас безумием и большим риском, то каковы же их планы на дальнейшее, какой путь они хотят выбрать: путь прямого предательского невозвращенчества или путь честного возвращения в Союз.

Тоном негодования она мне ответила, что они не были и никогда не будут предателями, они не являются идеологическими невозвращенцами, они находятся сейчас в таком неопределенном положении только потому, что им создали здесь, в колонии, а сейчас, по-видимому, и в Москве, такие условия, которые не могут обеспечить нормального возвращения в Союз без большого риска и, тем более, спустя более 3-х месяцев. Никаких планов и перспектив у них сейчас нет, они чувствуют неопределенность положения и живут сегодняшним днем, не зная, что будет завтра.[2453]

Голубцов, конечно, лицемерно заверил посетительницу, что задержка с отъездом в Москву из-за болезни не дает еще оснований к тому, чтобы рассматривать Литвиновых как «невозвращенцев», тем более, что у них есть медицинские справки. Возвращение Литвиновых в СССР снимет, мол, все подозрения, и «только там они смогут убедиться, что никто до сих пор не принимал никаких мер к тому, чтобы считать их невозвращенцами»! Поэтому, внушал Голубцов, нужно отбросить все колебания, решительно встать на путь возвращения в Союз и в ближайшее же время уехать: лучше всего -13 мая, когда очередной пассажирский пароход пойдет в Ленинград. К концу почти двухчасовой беседы Литвинова почти успокоилась и, обещая продолжить разговор в ближайшее время, попросила не считать ее с мужем «невозвращенцами» и не создавать вокруг них «обстановку изоляции».

В тот же день, 4 мая, находясь под впечатлением рассказа жены о благожелательном приеме ее в консульстве, Литвинов, который все еще никак не мог решиться на последний шаг, отправил через Ригу второе письмо Магарику. Сокрушаясь, что против него в Лондоне «выдумывают разную клевету», да «в таких размерах и до тех пор, пока не захлопнули дверь», Литвинов вновь умолял друга о помощи:

Дорогой Иче, я тебе писал, но ты, наверно, мое письмо не получил. Я имею в виду мои «мудрости». Они находятся у парня, который тебе сказал, что у него для меня никаких новостей нет. Сейчас еще Пасха и надо с моими «хохмес» поступить так, как ортодоксальные евреи поступают с «хомец». Разумеется, не со всеми, а только с частью. Но если проверка окажется затруднительной, то со всеми.

Иче, иди к этому парню и отними у него мои «мудрости». Там имеются и мои вещи… Вещи сохрани, но с «мудростями» сделай, что нужно. Если ты можешь их сохранить, хорошо, но при малейшем сомнении сделай, что нужно, — жги. Пиши мне по тому же адресу… Пиши в Ригу моим родителям, но знай, что их фамилия без «ов», и припиши для Иосифа.

Иче! Ох, как горько, плохо. Единственный человек, который может мне помочь, это — ты. Ох, как ты мне сейчас нужен. Если бы ты смог меня навестить! Ичеле, я хочу домой, ой, как хочу домой. Ичеле, помоги мне, я тебе тоже помогал. Это — вопрос жизни и смерти. Я еще никогда не был в таком положении. Ичеле, немедленно ответь мне. Во-первых, разделайся с «мудростями» и сообщи мне, а во-вторых, посоветуй, как пробраться домой.[2454]

В постскриптуме Литвинов просил друга: «Если “мудрости” не попали в твои руки, сообщи немедленно». Но, когда 20 мая письмо из Лондона дошло до адресата, ЦКК предложила Магарику, как «честному коммунисту», ответить Литвинову, что «манускрипты в целости и в надежных руках», а ему надо поскорее обратиться в полпредство за разрешением на возвращение в СССР. Явно тяготясь возложенным на него поручением, Магарик всячески тянул с ответом и, вызванный 26 мая в ЦКК, сначала вообще заявил о своем отказе писать Литвинову, а после соответствующего внушения составил такой вариант послания, который сразу забраковали. Магарик еще трижды переделывал свое письмо, и лишь 3 июня, с опозданием в две недели, оно ушло в Лондон. После этого «честного коммуниста» исключили из ВКП(б) за то, что он, Магарик, «скрывал от партии и сам разделял антипартийные взгляды и враждебную партии идеологию невозвращенца Литвинова, а также пытался изъять и скрыть от партии документы и рукописи Литвинова».[2455]

Хотя 6 мая на общем собрании лондонского землячества с сообщениями о невозвращенце выступили Мигалинский и Шаурин[2456], сам Литвинов все еще колебался, не решаясь окончательно «жечь мосты». Поэтому 15 мая его жена снова явилась в консульство, чтобы передать Голубцову многостраничное письмо на имя Майского[2457], продиктованное ее мужем еще 12 апреля. Впрочем, оно произвело на полпреда, скорее всего, самое негативное впечатление как заискивающим тоном и истеричным многословием автора, так и его бесконечными проклятиями в адрес Мигалинского, утомительными сетованиями на обстоятельства и страстным желанием во что бы то ни стало оправдать себя. «Я совершил много ошибок, — печалился Литвинов, — наделал много глупостей, но не совершил ни одной подлости. Я оборонялся глупостями против подлости. Но это самый глупый метод обороны». И далее Литвинов писал:

В результате всего происшедшего я оказался невозвращенцем. И именно из-за нежелания быть заподозренным в невозвращенчестве. Если бы те, которые меня так травили и затравили, очутились в моем положении, сколько бы подлости было совершено ими! Что будет со мной дальше? Не знаю. Я, однако, несмотря ни на что, не потерял еще надежды, что правда, в конце концов, восторжествует и гнусность поступков Мигалинского по отношению ко мне все же будет разоблачена.[2458]

Жена Литвинова просила отпечатать его «исповедь» в 5–6 экземплярах, отослав по одному в «Секретариат тов. Сталина», наркому иностранных дел Литвинову, в Бюро заграничных ячеек и Группу по внешней торговле НК РКИ СССР. «Нас травили в Лондоне, в Лондоне должны и реабилитировать», — вторила посетительница мужу, а на вопрос, чем он сейчас занимается, ответила, что Литвинов «дает уроки немецкого языка и получает за это в общей сложности около 10 фунтов в месяц», на которые они и существуют. Пообещав отпечатать письмо в необходимом количестве экземпляров, Голубцов напомнил, что Литвинов должен их подписать, и попросил его зайти в консульство.[2459]

Встреча состоялась 25 мая, и на вопрос Литвинова, что же теперь с ним будет, Голубцов ответил, что внимательно прочитал его письмо, которое производит впечатление незаконченного, ибо в нем отсутствуют выводы. Поскольку у Литвинова нет ни единого слова о каких-либо политических разногласиях с партией, то что же лежит в основе его письма — «попытка оправдать изложенными фактами личных взаимоотношений создавшееся положение, не изменяя это положение, или же изложение этих фактов после их проверки имеет целью реабилитацию и возвращение в Союз?» В ответ Литвинов, докладывал Голубцов, заявил, что «находится сейчас в положении обвиняемого и поэтому позиции его слабы»:

Он признается, что наделал массу ошибок и глупостей, что нужно было, невзирая на всю обстановку, созданную Мигалинским, немедленно уехать, но не было людей, с которыми можно было бы по-товарищески посоветоваться; его травили, его избегали, и он не знал, что делать. Ему казалось, что после его болезни нужно было оформить свою вынужденную задержку с отъездом, но ему в этом отказали; он хотел разоблачить клевету, которой его опутал Мигалинский, но в этом ему также отказали; казалось, что ему закрыли дорогу в Союз, так как с таким «багажом» работать в Союзе невозможно.[2460]

Рассказывая еще в течение получаса об отдельных деталях из того, что уже изложил в письме Майскому, Литвинов клялся, что «не является невозвращенцем: у него нет политических расхождении, он остался тем же, чем был раньше; он ничего за это время не сделал, что могло бы рассматриваться как предательство; он готов поехать в Союз, но прошло уже много времени, и он не знает теперь, как это сделать».

В ответ Голубцов притворно успокаивал Литвинова, что якобы никто еще не объявлял его «невозвращенцем», а плохие отношения, которые сложились между ним и Мигалинским, встречаются в любой организации и «не представляют собой чего-либо необычного». Но факты, приведенные Литвиновым, связаны с людьми, которых уже нет в Лондоне, а это серьезно затрудняет расследование. «Я не думаю, — резюмировал Голубцов, — что человек, который остался тем, чем он был ранее, мог бы ставить какие-либо условия для возвращения в Союз».

Но, возразив собеседнику, что не ставит никаких условий, Литвинов, тем не менее, считал необходимым «хотя бы несколько разрядить атмосферу, которая сейчас вокруг него сложилась, и проверить хотя бы те, изложенные в его письме, факты, которые могут быть проверены здесь, на месте».

Докладывая в тот же день партийному начальству, что Литвинов и его жена «продолжают свою игру», вернувшийся в Лондон «староста» Мигалин-ский запрашивал у Москвы инструкции: «Не зная, как держать себя дальше по отношению к Литвиновым, и зная в то же время, через Вас, о состоявшемся в инстанции решении о них, мы просили бы Вас дать нам указания, какую линию нам занять…»[2461]

Но, поскольку секретарь Партколлегии ЦКК Ярославский полагал, что отталкивать «красного профессора» не стоит (хотя и предупреждал: «Будьте осторожны и не давайте денег, так как он может Вас обмануть»), в июне Литвинову организовали встречу с полпредом Майским. О содержании их разговора и последующем Мигалинский написал 10 июля в БЗЯ, копия — заместителю наркома внешней торговли Судьину:

28 июня он был у тов. Майского, имел 40-минутную беседу, поинтересовался рядом вопросов, спрашивал его, какое наказание грозит ему при возврате в Союз, на что тов. Майский ему ответил, что коль скоро вы возвратитесь в Союз сами, то, по-моему, вам, вероятно, безусловно будет объявлен строгий выговор, на что ему Литвинов ответил, что ему это — полбеды, даже если десять выговоров (понятно, факт исключения Литвинова и его жены из об<щест>ва тов. Майский скрыл от Литвинова).

Во время этого разговора Литвинов заявил тов. Майскому, что он поедет на пароходе вместе с Голубцовым 1 июля, если у него будет в семье все в порядке, так как сейчас захворали опять дети. На это ему тов. Майский указал, что, «если ваши дети больны, вы их можете вместе с женой пока оставить здесь, — мы им окажем необходимую материальную помощь до момента их выздоровления и поможем уехать в Союз». На это ему Литвинов ответил, что он, вероятно, так и сделает.

Но потом, 30 июня, он позвонил в консульство и сообщил, что в субботу, 1-го, ехать не может, так как дети больны и жена категорически возражает против его отъезда до выздоровления детей. Но сейчас положение обстоит таким путем, что дети уже идут на выздоровление, и он обязательно вместе с семьей выедет в Союз со следующим пароходом, то есть 8 июля с.г., и просил тов. Голубцова встретить его в Москве и помочь ему в разрешении его вопроса. Но после этого Литвинов ни в консульство, ни в посольство уже больше не приходил и не звонил и понятно, что в субботу 8 июля на пароходе не бывал.

Эти факты еще раз говорят о том, что Литвинов занимается, по каким-то ему известным соображениям, волынкой и в Союз, по всем этим данным видно, ехать не собирается и не поедет. Это тем более еще подтверждается и тем фактом, что Литвинов в разговоре с тов. Майским сказал, что он получил через еврейскую благотворительную организацию визу на право проживания в Англии. С нами он вел разговоры и ходил к нам, вероятно, в то время, когда вопрос с визой у него был неясен.

Теперь он добился того, чего ему не доставало, и, вероятно, дальнейших разговоров с нами вести не будет, — тем более, что, когда был у тов. Майского, он обещал прислать для переговоров с ним свою жену и еще раз зайти сам, но ни жена, ни он, как мы уже указывали выше, больше не бывали.[2462]  Повторно рассмотрев И октября «дело Литвинова И.И. и Рабинович Р.А.», Партколлегия ЦКК указала лондонскому землячеству, что вопрос об их невозвращенчестве был «преждевременно предан огласке» путем его постановки «на широком активе»[2463], с чем 2 ноября согласилось и Оргбюро ЦК.[2464]

Кстати, племянник невозвращенца, известный советский этнограф и археолог С.И.Вайнштейн, рассказывал со слов матери (приехав в 1925 г. в Москву, чтобы повидаться с братом, она вышла замуж за его приятеля, впоследствии репрессированного, и не вернулась в Ригу), будто Литвинов написал Сталину о…«недостаточной продуманности» коллективизации. Затребованный на родину, он не подчинился и остался в Лондоне, а в период второй мировой войны служил-де в британской армии, причем в дом, где проживала семья Литвинова, «попала немецкая ракета».[2465]

Доподлинно известно, что Литвинов, трудившийся в библиотеке при синагоге в столичном районе Криклвуд, с 1937 г. редактировал газету “The North West Jewish Mirror” и преподавал историю на популярных курсах “The Worker’s Educational Association” сначала в Лондоне[2466], а в военные годы — в Брайтоне, работая также в “The Polish Jewish Refugee Fund” — благотворительной организации по оказанию помощи еврейским беженцам. Но чудовищные зверства нацистов, методичное уничтожение миллионов ни в чем неповинных людей, страшная гибель престарелого отца (известного раввина), матери и младшего брата в рижском гетто стали для невозвращенца тем сильнейшим душевным потрясением, которое перевернуло его жизнь.

Некогда, бравируя своим атеизмом, Литвинов записал в дневнике: «Я еще ребенком перестал молиться, так как отец приказывал мне именно молиться; перестал верить в бога, так как мне запрещалось не верить».[2467] Но пути Господни неисповедимы, и, вернувшись к вере, вчерашний «красный профессор» стал…почтенным лондонским раввином, хотя неожиданная религиозность, страстное увлечение иудаизмом вызвали отторжение со стороны его жены и детей[2468], фактически разделив семью!

Позже «ребе Литвина» вспоминали, как человека, который не знал компромиссов, если речь шла об убеждениях, и все самое праведное, доброе и благородное воплощалось для него в народе и земле Израиля. Ведь еще в юности он писал: «Вторая моя родина, то есть первая и настоящая, — Палестина…»[2469]С 1946 г. и до конца жизни «доктор» Литвин редактировал ежеквартальное обозрение “The Gates of Zion” («Врата Сиона») — орган центрального синагогального совета Сионистской федерации Великобритании и Ирландии, секретарем которого являлся в течение почти двадцати лет, а с 1952 г. выпускал еще и толстенные ежегодники-справочники — “The Zionist Year Book”[2470].

Автор книги о еврейских религиозных законах и этике[2471], видный общественный деятель, печатавшийся в престижной “The Times” и получивший в 1959 г. британское гражданство, бывший «красный профессор» скончался в возрасте семидесяти лет 25 ноября 1966 г. в Лондоне[2472] и похоронен в Иерусалиме[2473].

Глава 13

«Я ИМ ЖИВЫМ НЕ СДАМСЯ…»

(К.Д.Какабадзе)

1. Грузинский «уклонист»

Если невозвращенчество «красного профессора» прошло за границей незамеченным и не сопровождалось комментариями в эмигрантской прессе, то очередной берлинский «изменник», еще вчера — зампредседателя Совнаркома и член ЦК КП(б) Грузии, порвал с режимом с грандиозным скандалом, а его «разоблачения» о «Сталине Грозном», появившиеся в лондонской “The Sunday Express”, вызвали в Москве определенное замешательство.

Кирилл Дмитриевич Какабадзе родился 15 февраля 1888 г. в селе Кухи Кутаисского уезда одноименной губернии в семье крестьянина, который, занимаясь торговлей, помимо восьми своих детей, воспитывал еще и двух осиротевших племянников. Поскольку финансовое положение родителей было далеко не блестящим, юноша окончил начальное училище в Кутаиси и, занимаясь самообразованием, экстерном сдал экзамен на аттестат зрелости. Потом судьба занесла его в Петербург, где, окончив в 1912 г. Высшие железнодорожные курсы, Какабадзе служил таксировщиком на Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороге. «Материально был обеспечен плохо, — указывал он в автобиографии. — Получал мизерное жалованье и приходилось помогать больной матери и младшим сестрам».[2474]

Но еще в родном селе Какабадзе установил «тесную связь» с местными эсдеками — братьями Хаиндрава, которые, пояснял он, «доверяли мне безгранично, и у меня часто хранились печать партии, прокламации, деньги и пр.». В начале 1905 г. Какабадзе, по его словам, и «сам сделался членом партии», «считал себя большевиком», но в подпольной работе «активного участия, по своей молодости и неподготовленности, не принимал». Поэтому, когда уже в двадцатые годы его впервые выдвинули на пост зампредседателя грузинского Совнаркома, недоброжелатели легко «завалили» кандидата, инкриминировав ему завышение партстажа и службу в отцовской лавке.

«Мне, — припоминал бывший секретарь ЦККП(б) Грузии Л. Д.Гогоберидзе, — поручено было переговорить с Какабадзе для выяснения данных его биографии. В разговоре со мной Какабадзе признал, что в партию вступил в 1917 г., но записал себе стаж с 1905 г. на том основании, что его дядя (меньшевик) дал ему в пятом году прятать партийную печать; <обвинение> на счет торговли он решительно отрицал, но заявил, что отец его действительно торговал мануфактурой, и он, будучи очень молодым, иногда помогал отцу в лавке. Все это было мной доложено тогда на бюро ЦК, после чего ЦКК Грузии было предложено сократить стаж Какабадзе до 17 г. и этим ограничиться».[2475]

Но в автобиографии Какабадзе утверждал, что еще до свержения монархии состоял в подпольной большевистской организации, «принимал участие в демонстрациях на Кавказе и в Петрограде», а «летом 1915 г. за агитацию против войны был арестован жандармерией». Накануне революции он трудился старшим счетоводом в техническом отделе Московско-Виндаво-Рыбинской железной дороги, и в конце 1916 г. из-за «доноса» инженеров, жаловавшихся — де начальству, что «покраснела комната, где сидит Какабадзе», ему грозило увольнение, замененное переводом на «низшую должность» — «техником по сооружению новых линий».

Взяв «реванш» после свержения монархии, Какабадзе был избран в исполком рабочих и служащих дороги, в 1918 г. стал зампредседателя ее ревкома и финансовым комиссаром, позже — заместителем начальника политотдела, и председателем ликвидационной комиссии правлений железных дорог Северной области. В 1919 г., являясь уже членом исполкома Петроградского совета и губернского комитета РКП(б), Какабадзе «был на фронте против Юденича в качестве начальника отряда коммунистов-железнодорожников», затем председательствовал в чрезвычайной комиссии по ремонту транспорта, а в 1920 г. состоял особоуполномоченным Совета труда и обороны на Николаевской железной дороге.

После советизации Грузии в феврале 1921 г. Какабадзе назначили комиссаром ее железных дорог и по совместительству заместителем комиссара всех закавказских дорог, а в январе 1922 г. доверили руководство профсоюзом работников железнодорожного транспорта Закавказья. «На 1-м съезде Компартии Грузии, — сообщал Какабадзе в автобиографии, — был избран членом ЦК КПГ и вошел в президиум ЦК, на 1-м Всегрузинском съезде Советов был избран членом ЦИК Советов и вошел также в президиум…» Но, хотя Какабадзе руководил комиссиями по «чистке» Юго-Осетинской и Батумской парторганизаций, сам он вошел в группу «национал-уклонистов», которые, пытаясь отстоять хоть какую-то самостоятельность Грузии, активно противились включению ее в Закавказскую федерацию.

Поскольку Какабадзе, по отзыву того же Гогоберидзе, был «самым отравленным, самым гнилым и непримиримым уклонистом»[2476], его, за участие в «склоке» с Закавказским крайкомом РКП(б), сняли с профсоюзной должности, и Оргбюро ЦК, заслушав 9 октября информацию Сталина по вопросу «об использовании грузинских работников», отозвало Какабадзе в Москву[2477], где 16 ноября передало его «в распоряжение НКПС»[2478]. Но, вернувшись в Тифлис за семьей, Какабадзе слег с приступом аппендицита, был прооперирован, долго поправлялся и, попав в Москву только И июня 1923 г., уже 27 июля был отправлен на партработу в Иваново-Вознесенск.[2479] Впрочем, там он находился лишь месяц, ибо Московский комитет РКП(б) возбудил ходатайство о возвращении Какабадзе в столицу ввиду его «тяжелого семейного положения и болезненного состояния».[2480] Какое-то время он управлял военным заводом в Верхних Котлах, а затем, переведенный 8 марта 1924 г. «в распоряжение Госплана для работы в транспортной секции»[2481], заведовал ее тарифноэкономическом бюро.

Но ссыльный «уклонист» рвался в Тифлис, куда из Москвы его упорно не отпускали, и только в январе 1925 г. Оргбюро ЦК, наконец-то, смилостивившись, удовлетворило «просьбу ЦК КП Грузии об оставлении в его распоряжении т. Какабадзе»[2482]. Возглавив местный Сельхозбанк, он руководил с 1926 г. Закавказским бюро сельскохозяйственной кооперации, с 1927 г. — Центральным союзом потребительской кооперации Грузии. Вновь избранный членом ЦК республиканской компартии, ЦИК ЗСФСР и даже Закавказской краевой контрольной комиссии ВКП(б), Какабадзе председательствовал в Госплане Грузии, с 1929 г. — в правлении Заксельсоюза, работал начальником Закавказского управления водного хозяйства.

В 1931 г. Какабадзе вновь назначили председателем Госплана и одновременно зампредседателя Совнаркома Грузинской ССР, что стало пиком его государственной карьеры. Но уже летом он был низвергнут с республиканского «Олимпа» и командирован в Германию в качестве представителя внешнеторгового объединения «Рудоэкспорт» и директора акционерного общества «Манганэкспорт», продававшего в Европе чиатурскую марганцевую руду. Правда, Гогоберидзе уверял, будто Какабадзе всегда мечтал о зарубежной работе и, вернувшись из Стокгольма, куда ездил в 1927 г. на конгресс Международного кооперативного альянса, «еще с большей настойчивостью стал приставать к товарищам с просьбой отправить его за границу, мотивируя это желание болезнью и тяжелым семейным положением…»[2483] Так или иначе, но осенью 1931 г. Какабадзе с женой Лидией Яковлевной, учительницей, и сыновьями — 16-летним Димитрием, 14-летним Юрием и 12-летним Алексеем — оказался в Берлине, где, увы, не сработался с директором-распорядителем «Манганэкспорта» Д.А.Розовым.

Уже летом 1932 г. Какабадзе обвинил Розова в заключении убыточных сделок по реализации марганца во Франции, о чем 9 июля доложил в НК РКИ СССР, а 17 августа — наркому внешней торговли Розенгольцу и членам Политбюро ЦК Кагановичу и Орджоникидзе. Ссылаясь «на ухудшение условий контракта, подписанного в Париже», по сравнению с условиями, выработанными в Берлине, Какабадзе предлагал «назначить строжайшее расследование» с целью положить конец «сплошному очковтирательству, граничащему с жульничеством, т. Розова и т. Синицына», уполномоченного «Рудоэкспорта» во Франции. «Гнойник “Манганэкспорта”, - требовал Какабадзе, — нужно подвергнуть такому хирургическому сечению, чтобы от него не осталось следа. Это будет хорошим уроком для тех, которые осмеливаются в тех тяжких условиях борьбы за эффективную валюту работать так, как “поработали” тт. Розов и Синицын».[2484]

Но, хотя ЦКК признала, что при заключении договора с иностранной фирмой «была допущена небрежность со стороны т. Синицына, повлекшая материальный ущерб для советского государства», а «тт. Синицын и Розов вместо того, чтобы сразу вскрыть эту ошибку и правильно осветить ее как перед ответственными сотрудниками в торгпредстве, так и перед НКВТ, стали на путь замазывания и отыскания разных объяснений», — провинившиеся отделались лишь мягким внушением. В постановлении ЦКК от 20 октября говорилось: «Поставить на вид тт. Синицыну и Розову допущение указанных выше ошибок и предложить впредь учесть их и исправить».[2485]

Хотя Какабадзе был возмущен, что «очковтирателей» только пожурили, много хуже стало предъявленное ему обвинение в «антипартийных» взглядах! Ведь, как подчеркивал руководитель «кружка текущей политики» некто Чернявский, при «проработке» резолюций январского, 1933 г., Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) Какабадзе высказывался в том смысле, что экономическая база социализма еще «не построена», ленинский нэп «урезали, примяли», колхозная торговля — «зигзаг, маневр в линии партии» и «уступка» крестьянству, а в случае войны европейские рабочие смогут оказать СССР только моральную поддержку.[2486] Хотя начальник ИНО ОГПУ А.Х.Артузов полагал, что «при наличии такой системы взглядов» (!) следовало бы, «под каким-нибудь благовидным предлогом», немедленно отослать Какабадзе в Москву, — вместо этого выделенная партбюро «тройка» подвергла его «форменному экзамену и тщательному допросу, доведя до состояния крайнего озлобления».[2487]

К оскорбительному решению о том, что «теоретический уровень т. Какабадзе слишком низок для его стажа и прежней работы»[2488], добавилось в июле и не менее унизительное предписание об отправке сыновей в СССР. Хотя это касалось работников всех загранучреждений, дети которых старше семи лет переводились, по сути, на положении заложников[2489], Какабадзе не подчинился, заявив, что сыновья учатся в немецкой школе, которая их вполне устраивает. Но 19 сентября его пригласили в торгпредство, чтобы сообщить об откомандировании в Москву. Это настолько возмутило горячего кавказца, что, вспылив, он уже не выбирал выражений и в беседе с заместителем завкадрами Минкиным наговорил много лишнего, покусившись даже на «неприкосновенные» особы «вождей»:

Меня отзывают, так как мне мстят за мою борьбу против безобразий в «Манганэкспорте». Для моего отзыва нет никаких оснований, и я работу не оставлю. Я прислан из Грузии и только по отзыву из Грузии оставлю работу. Чиатурский марганец буду продавать я или другой грузин.

Нигде не сказано, что работать могут только евреи. Грузин — 3 миллиона человек. Мы хотим заниматься политикой, торговлей и т. д. «Цыпленок тоже хочет жить». Кругом засилье евреев. Союз Советов не означает союз евреев. Дошло до того, что даже секретарями Заккрайкома и Тифлисского комитета сажают евреев, которые грузинского языка не знают. Я в своей работе всегда привлекал представителей разных национальностей. Когда в 13 году меня в Петербурге обозвали «жидом», я не стал говорить, что я — не жид, а вступил в спор и драку. Я всегда защищал евреев, но теперь евреи меня выставляют.

Когда я выступил против безобразий в «Манганэкспорте», вся коллегия НКВТ ополчилась против меня. Во время моей беседы в ЦКК с Мальцевым[2490]Розенгольц трижды звонил, прося не наказывать работников «Манганэкспор-та». На заседании ЦКК вначале т. Коротков возмущался и требовал строгих мер, затем явилась Сахарова и заявила, что ошибки могут быть у каждого, что не надо наказывать молодых работников. В результате вопрос был смазан.

Во время пребывания Розенгольца в Берлине (а он ездил за границу лечиться) я подал ему записку с указанием плохой работы «Манганэкспорта». Продержав 20 дней эти материалы, он, мерзавец, на совещании в своем докладе нашел необходимым только похвалить Розова как растущего работника. Преступных людей у нас награждают орденами Ленина и выдвигают. Например, Салтанова[2491] наградили орденом Ленина, а Синицына посадили на положении торгпреда в Бельгии. Кругом пробираются преступные люди. Филиппа Рабиновича мы, в Грузии, исключили из партии, а он теперь сидит в коллегии НКВТ. Котляренко[2492] я сам в 21 году в Батуме исключал из партии как убийцу[2493] , а он теперь тут — совесть партии.

Я для вас буду таким орехом, который раскусить трудно будет. Я дрался не с такими людьми. Кирилла Какабадзе многие знают. Я дрался с Орджоникидзе. Всем известно, что Ленин предлагал его исключить из партии за избиение крестьян, а после его поставили в руководство. На мне хотят навести экономию. Пускай экономят там, в Союзе. Пускай не допустят, чтоб Енукидзе два раза в год ездил жир спускать в Вену и тратил по 100 марок в день. Вначале мне предложили отправить детей учиться в Союз, теперь отправляют меня…

На кружке текущей политики Чернявский находил, что у меня неправильные установки по колхозной торговле, а затем предлагал делать доклад о нэпе. Я, конечно, выгнал Чернявского из кабинета. Этот Чернявский, который в душе — реакционер, а полчаса расхваливал Сталина, будет меня экзаменовать. Я отказался дежурить, и вот Петруничев[2494] в инспекции стучит на меня по столу и кричит, что заставит подчиниться. Я понимаю, что все это нанизывалось, и при существующей семейственности хотят меня выбросить.

Вы говорите о дисциплине. За последние годы у нас установился порядок только слушаться. Все время нами распоряжаются. Мне уже 44 года, и я хочу сам собой распоряжаться. Что это за рабский строй устанавливают, что мне нельзя иметь при себе своих детей. Не верю я вам, что откомандирование не связано с отправкой моих детей в Союз. Двадцать лет я работаю на государство. Я измотался и мне нужно подлечиться. Лечиться я буду не в Союзе, а здесь. Так и скажите, что раньше, чем я не вылечусь, а сколько это продолжится, я не знаю, это скажут врачи, — я никуда не поеду.[2495]

В тот же день, узнав из письма Минкина об отказе Какабадзе выехать в Москву, руководитель заграничной инспекции В.З.Карпов пригласил к себе бузотера, надеясь погасить назревающий скандал с помощью нового торгпреда СССР в Германии И.Я.Вейцера и торгпреда СССР в Швеции Д.В.Канделаки (тоже уроженца Кутаисской губернии и бывшего наркома просвещения Грузии), оказавшегося в Берлине проездом.

Но в состоявшейся беседе, ссылаясь на «травлю», Какабадзе опять распространялся о «засилье евреев»[2496], а на упрек Карпова, что это — «прямой антисемитизм», с жаром возразил: «Я — не антисемит, к погромам не призываю, но я утверждаю факт, что все торгпредские и посольские организации заполнены евреями, что особенно здесь, за границей, евреи тянут друг друга, вышибая людей другой национальности». Карпов парировал, что «ведь все они прежде всего большевики», и он не понимает, как может Какабадзе «говорить абсолютно антипартийные вещи и высказывать антисемитские взгляды», — но тот стоял на своем.

Какабадзе подтвердил, что «сейчас в Союз не поедет, решил сопротивляться», а «в Москве при данных обстоятельствах делать ему нечего, ибо там уже расставлены капканы». Но, поскольку Карпов, Канделаки и Вейцер убеждали скандалиста, что, мол, раз «его травят какие-то люди, то ему, безусловно, целесообразно было бы именно сейчас поехать одному в Москву, оставив здесь семью, поставить там этот вопрос и потребовать разрешить все его сомнения», Какабадзе сказал, что подумает и даст свой ответ завтра. После его ухода Карпов попросил Канделаки, чтобы вечером он зашел к Какабадзе и еще раз по-свойски переговорил с ним.

Но в приватной беседе Какабадзе заявил, что ему, мол, «доподлинно известно»: его обвиняют в «отступлении от генеральной линии партии» и «связях с белогвардейскими меньшевистскими инженерами (в связи с тем поручением, которое он имел из Закавказья по проектированию и постройке завода ферросплавов)». Материал против него отправлен уже в Москву[2497], и «обвинение так якобы подтасовано, что ясно — его исключат из партии». На заверения Канделаки, что ЦКК не заводила еще никаких дел против Какабадзе, тот возразил, что Карпов и Вейцер могут и не знать об этом, а на предложение созвать партбюро для подтверждения отсутствия каких-либо обвинений — скептически бросил: «Все равно обманут».

Докладывая на следующий день Карпову о разговоре с земляком, Канделаки признавался в безуспешности своих увещеваний:

Я всячески, согласно уговору нашему, успокаивал Какабадзе, подтверждая, что ничего против него нет и что, поскольку он меня давно знает, а, следовательно, должен был бы мне довериться, я ему предлагаю поехать вместе с ним в Москву, чтобы разъяснить все недоразумение, если таковое вообще имеется, и что предложение о выезде его в Москву есть обычное сокращение штатов, которое сейчас, как ему известно, проводится по всем берлинским хозяйственным организациям. Какабадзе отклонил это предложение, заявив, что ничего из этого не выйдет.

Наконец, я предложил Какабадзе, что я сам поеду в Москву, выясню о якобы существующем на него деле, и после моего приезда и подтверждения, что ничего нет против него, он мог бы спокойно выехать в Москву, возвратившись через несколько дней обратно в Германию <с целью> продолжать работу здесь. Какабадзе отклонил и это. Какабадзе мне заявил, что он имеет право на лечение, что он несправедливо снимается и что поэтому, пока он не подлечится и не успокоится, он в Союз не поедет.

Тогда я сказал Какабадзе, что ему, как старому члену партии, должно быть понятно, что если бы мы даже добились разрешения ему здесь лечиться, то все же какой-то срок необходимо для этого определить. На это Какабадзе ответил, что он считает, что ему должны дать возможность лечиться и в общем еще один год оставаться за границей, после чего он сам с семьей, без всякого уговора, поедет в Союз.

На мою реплику о том, что этот срок очень большой и что вряд ли это возможно будет, он ответил: «Ну что ж, вы сами меня толкаете на невозвращен-ство». Тут же Какабадзе прибавил, что, доведенный до отчаяния, он может служить «черту и дьяволу», как он выразился. Во время всего разговора Какабадзе был в крайне нервном состоянии и все время мне подчеркивал, что он хотел бы «миром покончить это дело».[2498]

Таким образом переговоры зашли в тупик, и на утренней встрече 20 сентября Какабадзе еще раз повторил о невозможности для него поехать сейчас в СССР, где его «очернят» и исключат из партии. Сообщая в Москву суть требований Какабадзе — мол, «пусть сначала создадут для него тут, на месте, такую обстановку, по которой он почувствовал бы, что его разговору с т. Минкиным, а также с тт. Карповым и Вейдером, не придают никакого значения и что этот факт будет совершенно забыт», — Карпов пояснял:

Из всего этого у меня напрашивается вывод, что т. Какабадзе — вспыльчивый, нервный, даже истеричный человек, но сказать, чтобы он был ненормальным, ни в коей мере нельзя, а подобные, явно контрреволюционные, разговоры может вести либо ненормальный человек, либо явно переродившийся человек, сделавший какое-то преступление и сейчас ищущий путь к благородному отступлению на базе политических расхождений с партией, опорочивая ее линию и т. д. Прошу срочно дать указание, как поступить в дальнейшем, какой тактики придерживаться. Мое опасение заключается в том, что если ему дать возможность остаться за границей еще на работе некоторое время, то как бы его пребывание (и, конечно, работа) не обошлось нам очень дорого.[2499]

Но в Москве считали, что уговоры надо продолжить и во что бы то ни стало добиться возвращения Какабадзе. Поэтому Канделаки еще несколько раз, 21 и 22 сентября, встречался с ним и уже от имени замнаркома внешней торговли Ш.З.Элиавы, тоже уроженца Кутаисской губернии, вновь пылко убеждал земляка, что никаких дел против него ЦКК не возбуждала и ему лучше все-таки съездить в Москву, хотя бы на пару дней, для решения вопроса о своем лечении и дальнейшей работе. Но упрямец твердил, что его «обманут», и обещал, что вернется на родину не ранее чем через год. Признавая свое поведение «антипартийным» и даже «предательским», он говорил, что не помышляет о причинении какого-либо вреда СССР, но раз его толкают на путь невозвращенчества, то пусть не думают, что он с семьей будет голодать в Берлине.[2500]

Какабадзе предупреждал, что в его распоряжении имеются материалы, касающиеся не только коммерческой, но и политической деятельности сталинского режима, за которые, уверял шантажист, «я могу получить достаточную сумму денег, которой мне хватит на долгое время».[2501] Он пояснял, что речь в первую очередь идет о документах, касающихся сделок по продаже марганца и асбеста. Кроме того, поскольку Какабадзе занимал в прошлом ответственные должности, он посвящен в «целый ряд дел и обстоятельств» за весь период существования советской Грузии, вплоть до 1931 г., и разоблачения его нанесут гораздо больше вреда, чем все, что «делают Жордания, Чхенкели и другие меньшевики». Наконец, ему известно о работе за границей «особых органов», с которыми он «был связан»! Свои угрозы Какабадзе, по свидетельству Канделаки, выдвигал «в совершенно наглой форме», хотя и добавлял, что «это все для него равносильно самоубийству», но раз ему не дают возможности спокойно работать в Берлине, то он будет вынужден на такой шаг.[2502]

Поэтому, обращаясь 24 сентября к наркому рабоче-крестьянской инспекции и председателю ЦКК Рудзутаку, Карпов указывал, что Какабадзе может, действительно, обвинить советские внешнеторговые организации в прямом обмане зарубежных партнеров. Ведь в договорах, заключенных с Рейнско-Вестфальскими заводами и рядом других покупателей из Германии, Бельгии, Италии и Люксембурга, имеется пункт, согласно которому советская сторона взяла на себя обязательство не продавать марганец ниже той цены, по которой он реализуется им, а в противном случае — снизить цену. Но в 1932 г. был заключен договор с германской фирмой, которой марганец продан значительно дешевле, причем от ее конкурентов это скрыли, и, узнав о мошенничестве, обманутые компании поднимут грандиозный скандал и потребуют выплаты разницы за поставленное им сырье, что составит в общей сложности около 1 млн. марок. Аналогичная ситуация имела место и с продажей советского асбеста, и Карпов предупреждал Рудзутака:

При обсуждении этого вопроса с тов. Вейцером, который всю эту сделку проконсультировал с нашими юристами в Берлине и с товарищами, работающими в Рудоэкспорте, он мне заявил, что в суд идти с этим делом нельзя, ибо проигрыш обеспечен и неудобно будет перед фирмами, особенно немецкими, такими как Крупп и др., что мы их, так сказать, в течение долгого времени просто обманывали. Но в то же время лучше все же, чтобы мы сами, для урегулирования этого вопроса, начали с фирмами переговоры, прежде чем Какабадзе передаст им документы, если таковые у него имеются. Причем и т. Вейцер и работники Рудоэкспорта мне заявили, что если бы в Москве согласились затянуть окончательный разрыв с Какабадзе от 1 до 3-х месяцев, то за это время они успели бы урегулировать наши отношения со всеми фирмами по Европе и каким-либо образом ликвидировать возможные претензии со стороны фирм к нам.[2503]

Но Элиава придерживался иной точки зрения и в записке, адресованной Кагановичу, Молотову и Рудзутаку, от 26 сентября высказывался за то, чтобы «выждать обращения фирм по этому вопросу и затем его урегулировать путем уплаты той или иной суммы, но не брать на себя инициативу в смысле предложения фирмам платить им разницу». [2504]

2. Реализованные угрозы

Еще раз встретившись с Какабадзе 27 сентября, Карпов, Вейцер и Канделаки предъявили ему ультиматум: либо он в течение суток выезжает в Москву, либо объявляется невозвращенцем со всеми вытекающими отсюда последствиями. Какабадзе вновь попросил время для раздумий, но утром передал через Канделаки, что не поедет, предлагая, однако, не объявлять его «невозвращенцем» и не увольнять со службы, дабы окончательно не отрезать путь к возвращению на родину. Информируя об этом московское начальство, Карпов вновь напоминал об угрозах Какабадзе:

Еще раз он настойчиво доказывал, что у него имеются все копии документов, заверенные, предъявление которых будет стоить нам больших убытков, и что, мол, он не хочет быть нашим врагом и предателем, хочет с нами кончить миром, но, «если вы меня оттолкнете от себя, — я буду вынужден быть врагом, и тогда и в области коммерческой и в области политической я сделаю много вреда». В доказательство того, что он может сделать большой вред в области коммерческой, он даже предлагал Канделаки пойти к нему на квартиру, где он покажет копии всех этих документов, а в конце заявил, что «я сообщу партии иными путями, что я не хотел быть врагом и по чьей вине стал таковым».

Кстати сказать, он очень, не в меру, высокого мнения о себе, нагло заявляя, что я, мол, не такая заурядная политическая фигура, чтобы вам выгодно было политически объявлять меня невозвращенцем. На это мы ему ответили, что все это — пустяки и напрасно вы думаете, что мы придаем вашему невозвращенчеству какое-либо большое значение. Сегодня мы его выгоняем со службы, сообщаем об этом официально торгпредству и фирмам, а банкам уже сообщено ранее, что его подписи недействительны.

Мы пытались выяснить, как он вообще думает жить и на что надеется. Впечатление у нас создалось, что деньгами он, видимо, себя на ближайшее время обеспечил[2505], несомненно, каким-то преступным путем. Вейцер высказывает мысль, что документы, если у него таковые есть, он уже отдал фирмам, и они-то его, а может быть уже и охранка, заставляют каким бы то ни было путем остаться на работе у нас с тем, чтобы продолжать их информировать. Поэтому он так настойчиво и добивается, чтобы мы его не объявляли невозвращенцем и не отгоняли от наших дел.

Мы же думаем, что если мы его выгоним и объявим сейчас же невозвращенцем, то и фирмы, может быть, нам сейчас не предъявят претензии, оставляя их на более подходящее для этого время, ибо им тоже неудобно будет сейчас же, по горячим следам, вести с нами переговоры на основании документов и разговоров, добытых от нашего изменника. Но предвидеть все по таким делам трудно.[2506]

Несмотря на приглашение Какабадзе удостовериться в наличии у него конфиденциальной переписки, он заявил Канделаки, что «карт своих не раскроет, а покажет для иллюстрации один, два документа, и то — издали», после чего переговоры с невозвращенцем были окончательно прерваны.[2507] Впрочем, многое из того, о чем земляки беседовали тет-а-тет, осталось бы неизвестным, если бы 3 октября Какабадзе не отправил Канделаки большое письмо, в котором, не стесняясь в выражениях, пенял вчерашнему другу:

Так как ты в моем деле сыграл роль Иуды и взял на себя, добровольно или принудительно, роль гнусного убийцы, я считаю необходимым сообщить тебе следующее.

«Предложение» твое о моей поездке для работы с тобой в Швецию было, на самом деле, предложением Вейцера и Ко. Такое мое предположение явствует из того, что, когда на следующий день я тебе заявил, что я готов для всякого случая, и, если Вейцер и Ко думают со мной покончить, просил тебя заявить от моего имени, что я им живым не сдамся, а сдам им свой труп, который провоняет на всю Европу, что у меня готовы все материалы, разоблачающие всю гнусность сталинских бандитов, до дна разоривших нашу страну, — ты очень неумно и неосторожно отказался от «своего предложения» и начал, как проститутка, мне доказывать, что я ошибаюсь, выражая недоверие тебе, и что я ни на секунду не должен допустить мысли, что ты меня подведешь и т. д.

Лицо у тебя перекосилось, руки начали слегка дрожать, голос тоже, ты начал папиросы за папиросами закуривать и, как это бывает с презренными трусами, начал путаться и в конце концов заявил, что у тебя получается такое впечатление, что я не хочу с тобой работать в Швеции. Твои, с позволения сказать, объяснения годятся для детей в самом неясном возрасте. Я тебя «заверил», что я тебе вполне «доверяю», но говорю это для того, чтобы ты им передал, чтобы они мысль о моем убийстве бросили раз и навсегда.

Человеку свойственно слишком надеяться на свои силы, но ты на себя взял непосильное бремя. Ты слишком глуп для того, чтобы перехитрить; ты слишком подл и изолгался, чтобы я тебе доверял; ты слишком презренно труслив, чтобы себя не выдать руками и ногами, когда ты взялся за такое «геройское» дело, как мое убийство. Я таких людей, как ты, никогда не пойму, но я одно понимаю, что если ты не будешь на брюхе ползать перед Розенгольцами и Вейцерами, то тебя лишат твоего места и жалования, ты лишишься комфортабельных курортов Карлсбада и Баден-Бадена, где ты проводишь каждый год по полтора-два месяца, ты лишишься секретных фондов, созданных потом и кровью изголодавшихся рабочих и крестьян.[2508]

У вас так полагается: рука руку моет, вор вора кроет; поживи в рабах, будешь и в господах. Но всему есть предел, хотя я убедился, что твоя наглость также беспредельна, как беспредельна твоя подлость, как беспредельна твоя трусость. Среди этих мошенников, стяжателей-взяточников и сутенеров (наркомвнешторговцев) ты себя чувствуешь, как рыба в воде. Я два года сражался с ними, против их воровских махинаций и их личного обогащения во время неслыханного голода в нашей стране, но они меня победили так же, как все подлое и грязное побеждает (пока) в нашей стране, где вместо социализма сталинская камарилья установила крепостное право, рабский труд, равенство в нищете и бесправии.

Что тебе и твоим уголовным друзьям до неслыханного страдания трудового народа! Вам надо жрать и жрать безостановочно, Ваш социализм — это Ваше брюхо, змеиное брюхо, пожирающее все, что попадается на пути и отравляющее своим змеиным ядом все окружающее. Ваши крики о социализме и прочих сталинских бреднях — это Ваше средство наполнить свое брюхо благами, созданными голодными рабочими. Но ведь это все — пир во время чумы. Не все коту масленица — будет и великий пост.

Итак, ты на мне все же ничего не заработал. Организатором (убийства) ты оказался никчемным, у тебя все расползлось по швам. Худо в карты играть, а козырей не знать.

Палачи Вейцер и Ко предложили тебе взять меня с собой в Швецию и как-нибудь посадить вместо шведского парохода на русский пароход, а, если этот номер не пройдет, тогда ликвидировать меня другими путями. Когда дело с поездкой в Швецию не вышло, ты доставил на Унтер-ден-Линден вновь прибывшего чекиста, который должен был, с твоей помощью, хорошо разглядеть меня, и потому ты пригласил меня в кафе. Но в твоих нечестных глазах я видел иудино предательство (который раз?), и твое «приглашение» в кафе я отклонил и разговор продолжался в моем кабинете. Ты эту палаческую роль взял на себя, но это не твой грех, а твое несчастье, что у тебя получился провал. Всяко бывает. Всех хитростей не изучишь, а себя замучишь.

Ты, «между прочим», в разговоре со мной интересовался: известно ли мне, что Акакия Чхенкели[2509] выселили из Франции, или нет? А ведь он — твой дядя, и как будто ты должен был об этом больше знать. Я между прочим тебе скажу, что хотя у тебя полицейская душонка, но ты глуп, и это портит всю музыку.

Легенда говорит, что Иуда, предатель Христа, от угрызения совести повесился. Я далек от мысли, чтоб ты, мой предатель, смог повеситься, потому что у тебя имеется отсутствие присутствия совести и стало быть отсутствует угрызение. Ты помогал моим врагам в организации моего убийства, ты помог им оставить меня на улице; может быть, ты одумаешься и исправишь что-нибудь, пока еще не поздно?

Ты интересовался — какими материалами я располагаю? Из такого твоего вопроса вытекает следующий ответ: первые статьи, которые я думаю опубликовать в критический для меня момент, это — твои разговоры со мной:

1) «Правда о смерти жены Сталина».

Тут я хочу привести подробно твой разговор со мной, как ты передал мне, со слов Орджоникидзе, о самоубийстве жены Сталина[2510] со всеми подробностями, ни слова больше, ни слова меньше, ибо, когда Орджоникидзе прочтет мою статью, чтобы он не сказал, что я вру, а <признал:> честно пишу то, что он говорил тебе, и ты передал мне.

2) «Сталин о положении на Украине».

Тут я опишу все, до мельчайшей подробности, как ты мне рассказывал, разговор Сталина с Коллонтай в бытность ее недавно в Москве, как на Украине хотели устроить вооруженное восстание украинские коммунисты с целью совершенного отделения Украины от России, почему застрелился Скрыпник[2511], как там перестрелял Сталин старых большевиков-заговорщиков, как заговорщики-коммунисты все материалы хранили в помещении ЦК КПУ и проч. В данном случае я также не изменю своим традициям. Ни одного слова, ни больше, ни меньше, ибо Сталин, когда прочтет статью, чтобы не подумал, что я вру или Коллонтай врет или ты врешь. Неудобно, в литературе должна быть выдержанность.

3) «Как однажды в конце 1932 г. ехал в отпуск торгпред Канделаки из Москвы в Тифлис».

Тут я добросовестнейшим образом опишу (потому что иначе неудобно: что ты скажешь, если я навру), сколько раз у торгпредского поезда бастовал машинист на пути в Тифлис, сколько тысяч людей расстреляли на одном только Северном Кавказе во время хлебозаготовок, что там и на Украине — настоящие регулярные бои и проч, и проч. — и как ты в телячий восторг приходил от того, что ты и я не находимся в социалистическом раю, а находимся здесь, в Европе.

4) «Прочие разговорчики».

Ввиду того, что я — человек «злопамятный», я все помню и постараюсь воспроизвести все лояльно и корректно (потому, иначе неудобно).

Но я боюсь одного. Если эти статьи застанут тебя здесь, то ты не вернешься в Москву (все же рискованно: торгпред не должен быть дырявым решетом, - определенно так скажу тебе, поверь мне). Если же эти статьи застанут тебя в Москве, то ты «не вернешься» оттуда. Ах ты, невозвращенец.

Долг платежом красен. Любишь смородинку, люби и оскоминку.[2512]

Канделаки ознакомился с посланием земляка 7 октября — в тот самый день, когда Партколлегия ЦКК в составе Анскина и Шкирятова исключила Какабадзе из рядов ВКП(б) «как изменившего делу рабочего класса», о чем предлагалось «выписку послать в Заккрайком т. Берия».[2513] Испугавшись, что мстительный земляк отправит копию своего письма в Москву, Канделаки решил, что будет лучше, если он сделает это сам, и 9 октября переслал ее Беленькому с соответствующим комментарием:

Дорогой товарищ,

Посылаю Вам в качестве материалов по порученному мне, в бытность в Берлине, делу Какабадзе его письмо ко мне, полученное мной в Стокгольме 7 октября. Документ этот является типичнейшим образцом уголовного характера действий и намерений данного субъекта. Своим письмом Какабадзе настолько выдает корыстность всех своих поступков, что это письмо может послужить еще одним дополнительным подтверждением его негодяйства и возможно пригодится нам для использования при судебном процессе. Поэтому, хотя я сам приеду вскоре, около 17 октября, в Москву, я решил не задерживать письмо Какабадзе и послать Вам этот документ с первой же оказией для приобщения к остальным материалам против него.[2514]

Недвусмысленно давая понять, что не помышляет о невозвращенчестве, стокгольмский торгпред одновременно направил Шкирятову свою объяснительную записку, в которой называл «сплошной ложью» утверждения Какабадзе о якобы его, Канделаки, беседах с Коллонтай (о встрече ее со Сталиным) и Орджоникидзе (о самоубийстве Аллилуевой), ибо за последние два года видел последнего, мол, «только мельком и не имел возможности с ним вообще разговаривать». Пытаясь отвести от себя и покровительствовавших ему Коллонтай и Орджоникидзе подозрение в нелояльности Сталину, Канделаки уверял Шкирятова, будто и с Какабадзе виделся-то всего лишь «несколько раз» во время своих приездов в Берлин. «Мы никогда не были особенно дружны, — клялся торгпред. — Встречи наши были коротки и никаких политических тем не касались. Все время его беседы со мной касались только его положения на службе — желания перейти на другую работу и т. п.».[2515]

Но, хотя Какабадзе частично исполнил свою угрозу относительно Канделаки, это не повлияло на его карьеру: переведенный вскоре в Берлин, опять — на должность торгпреда, он, по личному поручению Сталина, вел секретные переговоры с нацистскими деятелями и, хотя с поставленной задачей, похоже, не справился, весной 1937 г. был назначен замнаркома внешней торговли. Правда, уже 11 сентября Канделаки арестовали, а 30 июля 1938 г. расстреляли…

Что же касается Какабадзе, то в октябре 1933 г. он возбудил судебное дело против берлинского торгпредства, которому вчинил иск в 5 тыс. марок, а на процессе выступил с политической декларацией, объявив, что считает себя гражданином «свободной национальной Грузии, порабощенной Советами». Хотя суд принял сторону торгпредства, Какабадзе, по данным ИНО ОГПУ, «нигде не служил, проживая на накопленные им сбережения», и был «связан» в Берлине с «немкой Эльзой Дикау, близко стоящей к наци», в прошлом — служащей «Манганэкспорта», и «студентом-грузином меньшевиком Тодриа Романом[2516]».[2517]

Но «сбережения», видимо, кончились, и для Какабадзе наступил тот самый «критический момент», которым он пугал Канделаки. Во всяком случае, 8 апреля 1934 г. в лондонской “The Sunday Express”, принадлежавшей газетному концерну лорда Бивербрука, появилась первая из серии «разоблачительных» статей невозвращенца под общим заголовком “Stalin the Terrible”, причем в редакционном комментарии говорилось:

Ниже мы публикуем одно из немногих достоверных описаний той жизни, которая происходит за плотно запертыми границами России. Московский Кремль хранит тайны, которые мало кто знает, но и те немногие, кто посвящен в них, обычно молчат. Кирилл Какабадзе — один из посвященных. Он — один из немногих, кто мог зайти к Сталину без доклада. Он остается коммунистом, но стал изгнанником, так как, по его мнению, Сталин — тиран и диктатор, такой же ненужно жестокий и безжалостный, как Иван Грозный. Он передал редактору “The Sunday Express” досье, содержащее имена и проверенные факты, которое является обвинительным актом против Сталина и которое он хочет довести до сведения всего мира. В настоящее время он находится в Берлине. Сталин приказал доставить Какабадзе в Россию живым или мертвым. Заочно он приговорен к смерти.[2518]

Первая статья Какабадзе открывалась кричащим подзаголовком: «Живущий как царь — на 300 000 фунтов стерлингов в год и за счет 1000 отнятых жизней в день». Но, явно преувеличивая свою близость к «вождю» и стараясь избегать конкретики, автор допускал очевидное извращение фактов и поистине необъяснимые промахи в описании быта «человека с маленькими обезьяньими глазками», как якобы называл Сталина Ленин. Какабадзе утверждал, будто Сталин ведет совершенно роскошную жизнь, которая стоит России гораздо дороже, чем правление любого из ее царей, занимая в Кремле обширные апартаменты, принадлежавшие некогда Ивану Грозному, и владея двумя огромными имениями — «Зубаловкой» и в районе «Красных горок», где во время своей болезни проживал-де Ленин. Автор писал, что Сталин «обожает окружать себя хорошенькими девушками» и, «подобно своему отцу, который чуть не погиб во время одной из своих попоек, — почти пьяница».[2519]

А вот, что сообщал Какабадзе о «кроткой и доброй» жене Сталина, пришедшей, мол, в настоящий ужас от голода и страха, которые воцарились тогда > в стране:

Она была бесстрашной маленькой женщиной, но сначала верила в порядочность своего мужа. Незадолго до смерти она постоянно указывала ему на то, 1 что замечала вокруг. «Все это не нужно, — обычно говорила она ему. — Коммунизм не требует всех этих страданий». Но он раздражался и запирал ее. Я знаю, что, по крайней мере, в трех случаях он вышел из себя и поколотил ее. Он жестоко бил ее из-за замечаний, которые она высказывала, когда вместе они проводили с кем-нибудь время в Кремле. Тогда она увидела, какой он зверь, но это не испугало ее…

Однажды поздно вечером, когда они проводили время с Ворошиловым, Калининым и их семьями, она стала с горечью описывать разницу в быте обитателей Кремля и простых людей из числа своих знакомых. «Нам нужна новая экономическая политика, нужна», — подытожила она. Сталин никак не прореагировал на ее слова, но выглядел, как раскаленная печь. Когда вернулись домой, она сразу пошла спать, причем Сталин не проронил ни слова по поводу тех реплик, которые она произносила в течение всего вечера. Перед тем, как лечь, она лишь оставила записку с просьбой разбудить ее в девять часов. Сталин же, взяв двух охранников, отправился пройтись по кремлевской площади и вернулся домой поздно.

В девять часов утра, как она и просила, ее пришли разбудить, но обнаружили несчастную маленькую женщину мертвой в ее постели. Когда Сталину сообщили об этом, он позвонил по телефону Молотову, главе правительства, и Менжинскому, из ГПУ, приказав им прислать кого-нибудь из «Правды». Пока тело жены готовили к погребению, он ушел в свою комнату для составления официального сообщения о ее смерти. Когда друзья пришли выразить ему свое соболезнование, он лишь уставился на них своими темными глазками и пожал плечами. Они говорили о ее физической слабости и, отыскивая в его лишенном эмоций лице какие-либо руководящие указания, упомянули о самоубийстве. Сталин лишь пожал плечами и пробормотал: «Думайте, что хотите. Она умерла». Никто не решился высказать по поводу этого свое мнение…

Уже на следующий день после опубликования первой статьи невозвращенца ответственный руководитель ТАСС Я.Г.Долецкий обратился к Сталину с вопросом, как реагировать на «новую антисоветскую кампанию»:

Тов. Литвинов предлагает дать за границу опровержение ТАСС, в котором указать имеющиеся у нас данные о Какабадзе как мелком торговом служащем, невозвращенце, и опровергнуть его заявления о том, что он был членом Ленинградского комитета партии, членом ЦИК Грузии, комиссаром и т. п., опорочив тем самым его статьи как клеветнические.

Мне кажется это нецелесообразным. Гораздо эффективнее будет, выждав получение в Москве газеты с первой статьей, в фельетонах в «Правде» и «Известиях» резко ударить по «Сэндей Экспресс», прибегающей — в борьбе с влиянием СССР — к опубликованию статей проходимца и жулика Какабадзе.

Официальное опровержение ТАСС может только привлечь еще большее внимание к антисоветским статьям, которые будут перепечатываться иностранной печатью именно вследствие того, что мы создадим большой авторитет их автору своим официальным опровержением. Прошу дать директиву по этому вопросу.[2520]

Лондонское полпредство также интересовалось «какими-либо данными, компрометирующими Какабадзе», с целью опровержения утверждений о его прежней близости к партийному руководству, и 10 апреля И.М.Майский телеграфировал в НКИД:

Берлинский невозвращенец Какабадзе начал печатание в бивербруковской «Сандей Экспресс» серии статей, посвященных СССР. Первая статья, озаглавленная «Сталин Грозный», полна гнуснейших клеветнических выпадов и обвинений лично против Сталина, по лживости и низости побивающая рекорд всего того, что до сих пор публиковалось другими невозвращенцами. Подлинник статьи послан вчера ТАСС воздушной почтой. Не считаете ли целесообразным сделать по этому поводу демарш Форейн-Оффис? В случае положительного ответа укажите также, какого рода должен быть демарш (в официальном или частном порядке) и кто персонально должен будет это сделать…[2521]

Появление в одной из немецких газет инсинуаций Какабадзе не на шутку встревожило и берлинское полпредство, которое, отмечая, что раньше местная пресса «воздерживалась от публикации каких бы то ни было материалов, направленных лично против тов. Сталина», предупреждало Москву:

При существующих в германской печати порядках, когда каждая газета получает совершенно точные инструкции от Министерства пропаганды и Министерства иностранных дел относительно публикуемых материалов, в особенности, когда они касаются иностранных государств и их деятелей, перепечатка статей Какабадзе и вводное примечание к ним являются не случайностью, а сознательным актом ответственных германских учреждений.[2522]

Продолжив свои разоблачения в “The Sunday Express” 15 апреля, Какабадзе рассказал, как, не отпустив своих детей из Берлина, сам был затребован в Москву, где его наверняка, мол, «посадили бы в тюрьму или же расстреляли». Какабадзе уверял, будто у целого ряда лиц было желание избавиться от него, ибо он мешал проведению торговых афер и продаже ценного сырья по демпинговым ценам. Какабадзе поведал и о практикуемой в СССР торговле «заложниками»: например, как «один богатый американец выкупил из России свою мать за 60 тыс. долларов», и «ему пришлось уплатить такую высокую цену не потому, что она была мало-мальски значительной особой, а потому, что знали, как любит ее сын…» Подчеркивая, что «таких случаев бывает сотни в год», Какабадзе с негодованием писал о всесилии чекистского ведомства, ибо в СССР «едва ли имеется семья, в которой нет информатора ГПУ», а «многие дети используются для шпионажа за своими родителями»:

Организовано это весьма просто. Когда ребенок рассказывает в школе, как дядя Иван говорил, что Сталин — «хищник», как может этот ребенок знать, что тем самым он поставляет данные, на основе которых дядя Иван может быть казнен или сослан. И, однако, сотни людей были казнены на основе данных, которые были нисколько не солиднее, чем сообщение ребенка о разговоре, который он случайно услышал дома либо при посещении товарища или родственника. Вся система в стране построена на таких основах.

Все боятся всех. Боятся потому, что знают, что обычные поступки, которые они совершают в жизни, при нынешнем режиме могут быть квалифицированы как преступление. Например, желание получше поесть, инстинктивное стремление упорным трудом заработать что-нибудь для своей семьи — все это является наказуемым при новом режиме. Люди, осуществляющие эту систему, не считают, что они совершают нечто злое и жестокое. Если бы они это думали, то не могли бы проводить свою работу так последовательно и с таким энтузиазмом. Они считают, что преступны те, кто критикует Сталина — «спасителя мира», как они его называют.[2523]

Пересылая в Москву вырезки из “The Sunday Express”, а откровения Какабадзе появились также в ее номерах от 22 и 29 апреля, глава лондонской инспекции А.П.Шаурин жаловался в Москву:

Эти статьи наполнены самой беззастенчивой ложью и клеветой, причем Какабадзе особенно подчеркивает, что он лично знает т. Сталина и прекрасно знает личную жизнь ряда других руководящих членов нашей организации. Как увидите, статьи эти иллюстрируются безобразнейшими рисунками. Пожалуй, до Какабадзе ни один из невозвращенцев не писал еще таких отвратительных статей. К сожалению, я не имел возможности перевести их на русский язык, но это в случае надобности Вы сможете сделать в Москве.[2524]

Естественно, что разоблачения «друга Сталина»[2525] не прошли мимо «вождя», который, узнав о первой статье “Stalin the Terrible” из сводки ТАСС, пометил: «Бивербрук и Какабадзе. Отложить для меня»[2526], а на запросе Долецкого написал: «Напомнить при составлении повест<ки Политбюро>».[2527] Тогда же, 14 апреля, касаясь ареста «грузинских кутил и безобразников» в столичных гостиницах, Сталин, находясь, возможно, под впечатлением «пасквиля» Какабадзе, сердито выговаривал Берии: «Разнузданность так называемых представителей грузинских хозорганизаций легла позором на Закавказских организациях. Обязываем вас принять срочные меры к ликвидации безобразий, если не хотите, чтобы Закорганизации попали под суд ЦК ВКП(б)».[2528] Но, ознакомившись с продолжением разоблачений Какабадзе, Сталин решил, что лучше их проигнорировать…[2529]

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Осенью 1933 г., подводя итоги политической деятельности «третьей эмиграции», В.Л.Бурцев с сожалением отмечал, что возлагавшиеся на нее преувеличенные надежды так и не оправдались:

Движение невозвращенцев, несомненно, дало много для борьбы с большевиками, но оно дало гораздо меньше, чем мы ожидали. Нам вначале казалось, что пример первых невозвращенцев должен был сильнее отразиться на большевицкой массе, чем это было на деле. Но в дальнейшем, как бы ни была трудна перспектива порывания связей со сталинским правительством, большевики, сознавшие его преступность, должны перейти Рубикон. Чем серьезнее место, занимаемое ими в большевицком правительстве, тем скорее они должны покинуть его ряды. Нынешние Савлы должны понять это и превратиться в Павлов. Но пока — приходится это констатировать — Савлы, по большей части, остаются Савлами.

Но, как ни велика вина колеблющихся большевиков, не решающихся открыто порвать с правительством, значительная доля вины за то, что нет до сих пор массового невозвращенства или, по крайней мере, более сильного, чем теперь, лежит на антибольшевистской эмиграции. Она, даже в лице наиболее ответственных своих политических деятелей, до сих пор не поняла важности невозвращенства и не создала орган, который мог бы устанавливать правильные отношения с бегущими от большевиков.

До сих пор невозвращенство было явление более или менее случайное. Бежали часто те, кто накануне еще не думал бежать. Бежали не приготовившиеся к бегству. Они являлись в эмиграцию с пустыми руками, без багажа, нужного для активной борьбы с большевиками, — не зная, что они дадут для этой борьбы. Их «невозвращенство» сводилось, главным образом, к самоспасению или к личным интересам. Среди невозвращенцев, за небольшим исключением, не было еще тех, кто занимал особо ответственные места у большевиков и кто поэтому смог бы оказаться особо опасным для них в нашей дальнейшей борьбе…[2530]Хотя в очередном номере своей газеты Бурцев снова взывал к «Савлам» и, сетуя, что «невозвращенчество не развивается, как было бы желательно»[2531], по-прежнему винил в этом «русскую эмиграцию», не сумевшую, мол, как следует использовать то, что «принесли с собой» вчерашние большевики, — в 1933 г., по данным Наркомата внешней торговли СССР, были зарегистрированы лишь 5 невозвращенцев, в том числе 3 партийца[2532].

Невозвращенчество явно сходило на нет, но кремлевская верхушка, что называется, дула на воду, и в этой связи характерна переписка «вождей» по поводу заграничных гастролей известной балерины М.Т.Семеновой. В их нежелательности К.Е.Ворошилов убеждал 10 апреля «дорогого Авеля Софроновича» — секретаря президиума ЦИК СССР А.С.Енукидзе:

Я решительно против разрешения Семеновой поездки в Париж. Мессереры, которым не следовало бы разрешать поездку[2533], сейчас подвизаются в Париже с шумным успехом, который (шум) в значительной степени создают белогвардейские газеты и круги. Ухаживают за Мессерерами с такой настойчивостью, что я боюсь, вернутся ли они в Москву. Если бы появилась Семенова в Париже или в другом европейском центре, она, разумеется, сразу же затмила бы и Мес-сереров, и местных «наших» и ихних танцовщиц. А это значит, что вокруг нее создали бы такой бум, такую атмосферу, что голова закружилась бы и не только у такой «девчонки», как С<еменова>. Зачем нам создавать лишнюю неприятность? Ты думаешь, что она вернется. Почему так уверен? Я когда-то был убежден, что Шаляпин вернется, и поспорил об этом с покойником Фрунзе и…оказался в простофилях. Семенова может не вернуться, а этого достаточно, чтобы мы были против ее поездки.[2534]

Тогда же Ворошилов пишет Л.М.Кагановичу: «Семенова просит разрешения о выезде за границу на короткое время. Как Вы думаете, можно ее отпустить, не сбежит?» И «железный» Лазарь успокаивает «друга» Клима: «Я думаю, что она не сбежит. Она порядочный человек, и ей нет смысла бежать. Её деньги, роскошь и пр. соблазнить не могут. Устно я Вам еще расскажу кое-что».[2535] Неизвестно, о чем поведал Каганович Ворошилову[2536], но Семенову отпустили в Париж…только через два года, и великая балерина не подвела: вернулась.

В 1934 г. поток невозвращенцев почти окончательно иссяк (ряды их, если верить сведениям Наркомата внешней торговли СССР, пополнил всего 1 беспартийный[2537]), что являлось результатом как перманентной кадровой чистки, так и неуклонно проводимой — по сталинскому рецепту! — политики по максимальному сокращению численности аппарата советских загранучреждений и вообще зарубежных командировок. Для этого уже 7 мая Политбюро решило: «Воспретить всем наркоматам и другим центральным и местным организациям посылку за границу представителей или групп и делегаций без санкции комиссии ЦК в составе: тт. Жданов (председатель)[2538], Межлаук В.И.[2539], Ежов, Агранов[2540], Поскребышев[2541]». Комиссии поручалось рассмотрение каждой зарубежной поездки на предмет не только ее «деловой целесообразности», но и «политической благонадежности» командируемых![2542]’

Параллельно «совершенствовалось» советское законодательство, и еще 20 марта Политбюро, заслушав информацию Сталина о необходимости «включения в законы СССР статьи, карающей за измену родине», поручило ее разработку союзному прокурору И.П.Акулова, его заместителю А.Я.Вышинскому и наркому юстиции РСФСР Н.В.Крыленко.[2543] Вернувшись к вопросу 4 мая, Политбюро согласилось «принять в основе предложение т. Ворошилова». Речь шла о том, чтобы установить «различное наказание по отношению к военным и гражданским служащим, учтя предложение т. Ворошилова о коллективной ответственности членов семьи бежавших за границу лиц».[2544] Подготовку статей, карающих за «измену родине», поручили тем же Акулову и Крыленко, а разработанный ими проект, вынесенный 26 мая на обсуждение Политбюро, был передан на окончательное редактирование с участием Сталина и первого зампредседателя Совнаркома СССР В.В.Куйбышева.[2545]

Две недели спустя в центральных газетах появилось датированное 8 июня «Постановление ЦИК Союза ССР о дополнении Положения о преступлениях государственных (контрреволюционных и особо для Союза ССР опасных преступлениях против порядка управления) статьями об измене родине». В первой из них указывалось, что «измена родине, т. е. действия, совершенные гражданами Союза ССР в ущерб военной мощи Союза ССР, его государственной независимости или неприкосновенности его территории, как-то — шпионаж, выдача военной или государственной тайны, переход на сторону врага, бегство или перелет за границу», карается «высшей мерой уголовного наказания — расстрелом с конфискацией всего имущества, а при смягчающих обстоятельствах — лишением свободы на срок от 5 до 10 лет».[2546]

Но, подчеркивалось в редакционной статье партийного официоза, «если для гражданского лица будут приниматься во внимание смягчающие обстоятельства и смертная казнь может быть заменена десятью годами лишения свободы с конфискацией всего имущества, то для военнослужащих, совершивших акт измены родине, будет одна и единственная мера наказания — расстрел». Всегда опасавшийся заговора со стороны комсостава РККА, Сталин, видимо, посчитал, что главную опасность представляют «изменники» из числа военнослужащих, и смертный приговор для каждого из них был предопределен. «Изменников, — объясняла «Правда», — надо карать беспощадно. С другой стороны, если военнослужащий знал о готовящейся или совершенной измене и не донес властям, он лишается свободы на десять лет. Нельзя быть нейтральным наблюдателем, когда речь идет о кровных интересах страны рабочих и крестьян».[2547]

Родственники «изменников» тоже не остались без внимания, и «в случае побега или перелета за границу военнослужащего совершеннолетние члены его семьи, если они чем-либо способствовали готовящейся или совершенной измене или хотя бы знали о ней, но не довели об этом до сведения властей», карались теперь «лишением свободы на срок от 5 до 10 лет с конфискацией всего имущества». Остальные «совершеннолетние члены семьи изменника, совместно с ним проживавшие или находившиеся на его иждивении к моменту совершения преступления», подлежали «лишению избирательных прав и ссылке в отдаленные районы Сибири на 5 лет».

Уже осенью Сталин поинтересовался о том, как применяются новые статьи закона, напоминая «тт. Жданову, Ягоде, Акулову»:

Недавно стало известно, что один из матросов линкора «Марат» в бытность последнего в Гдыне не вернулся больше в СССР и остался в Польше. Выходит, что этот матрос совершил преступление, предусмотренное последним законом об измене родине. Необходимо узнать и сообщить мне незамедлительно: 1) Арестованы ли члены семьи этого матроса и вообще привлечены ли они к ответственности. 2) Если нет, то кто отвечает за проявленное бездействие власти и наказан ли этот новый преступник, нарушающий таким образом закон об измене родине.[2548]

Жданов ответил Сталину, что согласно расследованию, произведенному НКВД, у матроса «нет ни отца, ни матери, ни жены, ни детей и вообще проживающих с ним или находившихся на его иждивении членов семьи».[2549] Тем не менее, рассмотрев 4 ноября дело «невозвращенца», Военная коллегия Верховного суда СССР установила, что «во время стоянки линкора «Марат» в польском порту Гдыня 7 сентября 1934 г. один из находившихся на берегу краснофлотцев, Воронков Сергей Васильевич, 1911 года рождения, отказался возвратиться на корабль и… остался на территории Польского государства, совершив тем самым измену своей родине». Руководствуясь статьями 319 и 320 Уголовно-процессуального кодекса РСФСР и на основании постановлений ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г. и 8 июня 1934 г., Военная коллегия постановила:

Воронкова Сергея Васильевича, как изменника родине, приговорить к расстрелу и объявить вне закона.

Родственников Воронкова С.В. арестовать и предать военному суду. Принадлежащее ему имущество конфисковать.[2550]

Разобравшись с карательными мерами против будущих «изменников», Политбюро дало 25 декабря поручение «комиссии в составе тт. Ежова, Ро-зенгольца, Крестинского, Гринько[2551], Беленького З.[2552] и Жуковского[2553] разработать проект постановления о максимальном сокращении торговых аппаратов за границей, а в большинстве стран — ликвидации торгпредств».[2554] Но, поскольку у Ежова, на которого возлагался созыв упомянутой комиссии, оказались «неотложные» задачи, связанные с начавшимися репрессиями против бывших оппозиционеров и «постановкой» судебных процессов над псевдо-«террористами», работа над проектом сильно затянулась.

Лишь 10 июля 1935 г. Политбюро утвердило текст совместного постановления Совнаркома и ЦК ВКП(б) «О сокращении заграничного аппарата НКВТ СССР, банков и Госстраха», поставив задачу «перестроить систему внешнеторговых операций путем максимального перенесения экспортных, импортных, фрахтовых и страховых операций на территорию СССР».[2555] А ведь еще осенью 1929 г. берлинский торгпред К.М.Бегге предупреждал начальство:

Очень многие товарищи из-за тех трудностей, которые встречаются в нашей заграничной работе, из-за предательства работников, которые бегут с деньгами, и т. д. и т. п., склонны думать, что работу по внешней торговле можно перенести в СССР. Я должен самым категорическим образом возражать против такой постановки вопроса. Если наши враги спят и видят тот день, когда они сумеют вышвырнуть нас из заграницы и заставить нас перенести свою работу в СССР, то для нас это уже является большим аргументом, чтобы насторожиться и проверять всякие такого рода разговоры и пожелания.[2556]

Но «пожелания» высказывал не кто иной, как Сталин, и в соответствии с новым постановлением общая численность советских работников за рубежом, кроме Персии, Монголии и Синьцзяна, уменьшалась еще на 1067 человек (с 2299 до 1232 человек), в том числе по торгпредствам — на 254 человека (с доведением их штата до 517 человек); по экспортно-импортным объединениям, транспорту и фрахту — на 717 человек (соответственно до 539 человек); по банкам — на 67 человек (до 141 человека); по Госстраху — на 29 человек (до 35 человек). В связи с продажей общества «Дероп» на 401 человека сокращался и заграничный аппарат объединения «Нефтеэкспорт».

Директива предусматривала ликвидацию до 1 августа торгпредств СССР в Австрии, Греции, Дании, Латвии, Норвегии, Польше, Финляндии и Эстонии — с оставлением в перечисленных странах торговых агентств и сохранением должности торгпреда, в Болгарии и Румынии — с оставлением торговых агентов и приданием им по одному техническому работнику, и закрытие отделений торгпредств в Гамбурге, Данциге и Катовицах. С целью «дальнейшего упрощения и сокращения заграничного аппарата» ликвидации подлежали общества «Руссобрит», «Сельсоюз» и «Союзпушнина» в Великобритании, «Манганэкспорт» в Германии, конторы объединения «Экспортхлеб» в Бельгии, Голландии, Греции, Италии и Норвегии, конторы объединения «Совфрахт» и должности его уполномоченных в Голландии, Латвии, США, Турции, Швеции и Японии, транспортно-экспедиторские организации — «Дерутра» в Германии, «Амдерутра» в США, «Франкофрахт» во Франции, «Совторгфлот» в Турции, а также советские банки в Гамбурге, Риге и Стокгольме.

Но и на этом сталинский режим не остановился: уже 7 августа 1936 г. Политбюро вынесло очередное постановление — «О сокращении аппарата НКВТ за границей», согласно которому, «в связи с успешным переносом внешнеторговых операций в СССР и в целях стимулирования дальнейшего переноса их» (!), утвердило решение о доведении к 1 июля 1937 г. численности аппарата внешнеторговых организаций за рубежом (в том числе в Иране), «кроме Монголии, Тувы и Синьцзяна», до 760 «единиц» с окончательной заменой еще остававшихся в загранучреждениях служащих-иностранцев советскими гражданами.[2557]

Впрочем, Политбюро оказалось не в силах предотвратить относительно массовое невозвращенчество в Маньчжурии, где на Китайско-Восточной железной дороге и в полосе ее отчуждения трудились до 50 тыс. «советских» граждан. Но таковыми, в своем подавляющем большинстве, они стали, по сути, вынужденно — из опасения потерять работу на КВЖД, ибо советско-китайским соглашением 1924 г. предусматривалось увольнение всех бывших российских подданных, не вступивших в гражданство СССР или Китайской республики. Поскольку лишь в Харбине, по данным на 1929 г., проживало около 37 тыс. человек, которые приняли советское гражданство[2558], летом 1935 г., в связи с продажей КВЖД, началась их добровольно-принудительная репатриация в СССР, где две трети вернувшихся позже, увы… расстреляют! Но далеко не все «советские» граждане воспылали желанием отправиться на родину, и известно, что не менее 204 человек уехали из Харбина в Шанхай.[2559]

Новый всплеск невозвращенчества, когда в числе беглецов окажутся крупные советские дипломаты и разведчики[2560] — в частности, полпред СССР в Болгарии Ф.Ф.Раскольников, поверенный в делах СССР в Греции АТ.Бармин, поверенный в делах СССР в Италии Л.Б.Гельфанд, поверенный в делах СССР в Румынии Ф.Х.Бутенко, заместитель генерального секретаря Лиги Наций В.А.Соколин, легальный резидент НКВД и советник правительства республиканской Испании А.М.Орлов, сотрудники нелегальных западноевропейских резидентур НКВД В.Г.Кривицкий, И.С.Рейсс и М.А.Штейнберг, — придется на вторую половину 1930-х годов и будет вызван сталинскими репрессиями…

Приложение 1

К ИСТОРИИ НЕВОЗВРАЩЕНЧЕСТВА А.Л.ШЕЙНМАНА:

новые документы

В апреле 1929 г. кремлевская верхушка пережила настоящий шок в связи с «изменой» многолетнего председателя Госбанка, недавнего члена Совнаркома и Совета труда и обороны СССР, Арона Львовича Шейнмана. Возвращаясь из Нью-Йорка в Москву, он принял неожиданное решение выйти из рядов ВКП(б) и поселиться за границей, для чего в Берлине обратился к немецкому адвокату Паулю Леви (бывшему члену ЦК КПГ, исключенному из партии и возглавившему левое крыло СДПГ) с просьбой о посредничестве в своих переговорах с полпредом СССР в Германии Н.Н.Крестинским. Хотя о невозвращенчестве Шейнмана уже подробно рассказывалось[2561], небезынтересно привести ставшие доступными новые архивные документы, раскрывающие и дополняющие картину наиболее драматического периода жизни главного советского «банкира».

Первым из кремлевских деятелей, сумевшим встретиться с «сановным» невозвращенцем, был лечившийся тогда в Германии секретарь президиума ЦИК СССР А.С.Енукидзе, который 19 апреля докладывал в Москву:

Секретно.

В ПОЛИТБЮРО ЦК ВКП(б) тов. СТАЛИНУ.

Как уже сообщалось в телеграмме тов. Крестинского о Шейнмане, я решил повидаться с ним с целью, с одной стороны, попытаться склонить его поехать в СССР, а с другой стороны, и главным образом, выяснить причины, побудившие его отказаться от поездки в Союз с доведением об этом до сведения товарищей не непосредственно, а через постороннее лицо.

Я виделся вчера с Шейнманом в квартире Пауля Леви в 8 ч. веч<ера>. При встрече со мной Шейнман сначала был очень взволнован, собирался плакать и сказал мне, что я пришел к нему допросить его и что он в моем распоряжении. Когда я ему объяснил, что я пришел, во-первых, предложить ему ехать в СССР и этим сделать возможным смягчение его поступка, и, во-вторых, выяснить, что заставило его принять решение остаться за границей и довести об этом до нашего сведения через Леви, — он быстро оправился и твердо заявил мне следующее: «Я сделал непоправимый ложный шаг, и все пути в СССР для меня отрезаны совершенно. Как только после моего разговора с Леви я вышел из его квартиры, я понял, что я погубил себя и свою семью. Теперь нет мне возврата. Я сам бы на месте ЦК расстрелял бы любого члена партии за одну только мысль остаться за границей, а я ведь сделал, повторяю, пагубный шаг и нет у меня сил поехать в Москву. Вы можете объявить меня сумасшедшим, попросить германское правительство посадить меня в тюрьму или психиатрическую больницу, я не буду сопротивляться, не буду делать попытки опровергнуть версию о моем сумасшествии или опасной болезни; наконец, Вы можете предложить мне покончить жизнь самоубийством, и я близок к этому шагу, но предложения или советов ехать в Москву я не в состоянии принять.

Я заявил Вам определенно, что я не собираюсь вредить СССР, что бы со мной ни случилось. В этом отношении все вы можете быть спокойными. Не собираюсь писать, не собираюсь давать интервью. Но во избежание всяких толков и разговоров о моем бегстве можно принять два решения. Одно — объявить меня опасно больным и устранить меня от всяких дел (всякий врач удостоверит, что я опасно болен), оставив меня за границей. Другое — дать мне какую угодно работу по линии экономической, в любой стране, на любых условиях, с минимумом средств для существования моего и моей семьи. На ответственную работу я не претендую, ее нельзя мне теперь доверить, но я охотно возьмусь, повторяю, за любую работу в любой стране, за исключением, разумеется, СССР. Весь мир знает, что я — больной, и никого не удивит, что я перешел на маленькую работу. Я сдам свои дипломатические паспорта, и перемените мне их на обыкновенные паспорта советского гражданина за границей. Еще раз Вам повторяю, что после того, что я совершил, ехать в Москву я не могу и, если поеду, не доеду — выброшусь из окна».

Все, сказанное мне Шейнманом и заключенное в кавычки, записано мною дословно. По вопросу о причинах, побудивших его отказаться ехать в СССР, он мне заявил следующее:

«О причинах, побудивших меня сделать этот роковой для меня шаг, я мог бы говорить с Вами три часа, не переставая, но Вы ничего не поймете. Все, что могу по этому поводу сказать, будет так противоречиво, так нелогично, местами так детски глупо, что я сам все эти три дня ломаю голову и ничего понять не могу. Вследствие моего нервного состояния (Вы знаете, что мне московские врачи поставили диагноз, что у меня сепсис), я боялся вернуться в СССР, зная, что меня там не любят, недовольны моей работой, но решение остаться за границей я принял вдруг только в понедельник (15.IV. — А.Е<нукидзе>), и раньше никогда мне в голову не приходило решение остаться за границей.

Все эти дни я чувствовал себя очень нервно, казалось, что все настроены против меня. После того, как мне пришла мысль остаться за границей, я несколько раз пытался непосредственно об этом сказать Вам, Сванидзе[2562] или Крестинскому, но не мог пересилить себя, мне было стыдно взглянуть в глаза товарищам, и <я> решил прибегнуть к посредничеству П.Леви. Если будет решено не давать этому моему поступку широкой огласки, то в Леви я абсолютно уверен, он никому о моем решении никогда не скажет».

Далее Шейнман рассказал, что у него есть ключи от сейфа в одном из банков в Берлине, в котором хранятся деньги ЦК, и что он в любой момент сдаст ключи и отчет в этих деньгах.

Лично о себе сказал, что он поставил себя и свою семью в очень тяжелое материальное положение, что у него денег хватит еще на 2 недели и что он надеется, что в течение этого времени партия примет о нем то или другое решение, что он будет ждать решения партии и пока (две недели) никаких шагов не предпримет для подыскания для себя работы или выбора местожительства. Он сказал, что сноситься с нами он будет через Пауля Леви и что его самого в любой момент можно будет повидать также через Леви. На этом мы расстались. Я

обещал сообщить ему наше решение. Когда я уходил, он мне сказал: «Хорошо было бы поскорей мне получить какую бы то ни было работу. Мне будет легче забыться и уйти в работу, а то с ума сойду. Отпуска лучше мне не давать».

Я выезжаю в Москву завтра. О своих впечатлениях о Шейнмане и о некоторых подробностях, если пожелает Политбюро, я сообщу устно.

С ком<мунистическим> приветом. А.Енукидзе.[2563]

Но уже 20 апреля председатель Совнаркома СССР А.И.Рыков информировал участников Объединенного пленума ЦК и ЦКК ВКП(б) о том, что «паникер» Шейнман, которого «все считали выдержанным и преданным большевиком», «предпочел уйти из партии и остаться за границей», то есть «сделал мерзость, изменил делу пролетариата». Опросом членов Политбюро было решено «немедля сдать в печать» постановление о лишении «изменника» высоких должностей, и уже на следующий день «Правда» сообщила: Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановил освободить А.Л.Шейнмана от обязанностей председателя правления Государственного банка Союза ССР. Председателем правления Государственного банка назначен тов. Пятаков Ю.Л.

Совет Народных Комиссаров Союза ССР постановил освободить Шейнмана А.Л. от обязанностей члена Совета Труда и Обороны.

Президиум Центрального Исполнительного Комитета Союза ССР постановил освободить Шейнмана А.Л. от обязанностей заместителя Народного Комиссара Финансов Союза ССР.[2564]

Хотя работа Объединенного пленума ЦК и ЦКК, на котором «правые» были разгромлены, а Н.И.Бухарин и М.П.Томский лишились своих постов, завершилась 23 апреля, в тот же день в Москве открылась XVI Всесоюзная партконференция. Тем не менее, ознакомившись с информацией вернувшегося из отпуска Енукидзе[2565], Политбюро образовало 24 апреля «комиссию по делу Шейнмана», в состав которой вошли зампредседателя Совнаркома Я.Э.Рудзутак, нарком внешней и внутренней торговли А.И.Микоян, новый глава правления Госбанка СССР Г.Л.Пятаков и зампредседателя ОГПУ М.А.Трилиссер.

Но, так и не дождавшись инструкций Политбюро о том, как вести себя в отношении Шейнмана, полпред Крестинский обратился 29 апреля непосредственно к Сталину:

Секретно. Тов. СТАЛИНУ. Копия т. ЕНУКИДЗЕ.

Уважаемый Товарищ,

Я надеялся сегодняшней почтой получить директивы инстанции по вопросу о Шейнмане. Однако в почте ничего по этому вопросу не оказалось. Просьба к Вам ускорить присылку директив, дать их, быть может, не дожидаясь очередного курьера, по телеграфу, так как мы здесь в разговорах попадаєм иногда в неудобное положение.

На прошлой неделе со мной заговаривали о Шейнмане Вирт[2566] и Штреземан[2567], с которыми мне пришлось сидеть рядом в разные дни во время археологических торжеств. Вирт близко знает Шейнмана по делу «Мологолеса»[2568]. Ему приходилось много раз договариваться с Ш<ейнманом> о кредитах для концессии и об условиях ликвидации концессии. Он относится к Шейнману дружелюбно и всегда, и в разговорах с нами, и в немецком обществе, давал о нем благоприятные отзывы. Встретились мы с Виртом в тот самый день, когда в газетах появилось сообщение об освобождении Ш<ейнмана> от его должностей.

Вирт спросил меня, верно ли это известие и что оно обозначает. Я ответил, что постановление об освобождении Ш<ейнмана> от должности председателя Госбанка оформляет лишь фактическое положение, так как он еще в августе пр<ошлого> года по собственной просьбе из-за болезни был освобожден от этой должности. Оформление ухода Ш<ейнмана> из Госбанка затянулось из-за предстоящей поездки его в Америку. Фактически же Государственным Банком уже с сентября управляет Пятаков. Я разъяснил при этом, что должности члена Совета Труда и Обороны и замнаркомфина у Ш<ейнмана> являлись лишь производными от его основной должности Председателя Госбанка.

Сказал также, что <это> уже не первый уход Шейнмана из Госбанка, что в течение 1924 и 1925 гг. он в банке не работал, так как не мог сработаться с тогдашним наркомфином — Сокольниковым, и провел эти годы частично на дипломатической работе (переговоры в Англии в период правительства Макдональда), частью в отпуску, частью на работе в Наркомторге. Вернулся он в Госбанк лишь в начале 1926 г. На вопрос Вирта, что будет Шейнман делать дальше, я ответил, что сейчас на этот вопрос нельзя ничего ответить, так как Ш<ейнман> серьезно болен и сам не знает, что делать.

На другой день тот же вопрос поставил мне Штреземан. Я дал примерно тот же ответ с той лишь разницей, что подробно остановился на болезни Шейнмана. Штреземан, как серьезно больной человек, лучше, чем Вирт, разбирается в болезнях, в частности — в болезнях крови, и поэтому, когда я сказал ему, что у Шейнмана, по мнению большинства врачей, сепсис, он понял, что дело идет о серьезной, может быть, смертельной болезни.

Ни тот, ни другой не задавали мне вопрос, едет ли Шейнман в СССР, остается ли за границей, где находится сию минуту и т. д. Не задавали они этих вопросов потому, что в прессе на то, что Шейнман остается за границей, указаний не было, а слухи о его разрыве с нами до Штреземана и Вирта тогда еще, а может даже и теперь, не докатились. Но при следующей встрече или при следующем вопросе других, знающих Шейнмана, лиц будет уже трудно обходить вопрос по существу, ибо мы не знаем, что делает Шейнман, с кем он виделся, с кем он говорил, и может получиться такое положение, при котором я или Бег-ге будем давать не вполне точную информацию кому-либо из тех, кто, может быть, от самого Шейнмана знает всю правду.

Вот почему необходимо возможно скорее принять определенное решение и установить определенную версию в согласии с Шейнманом или без согласия с ним.

В двух словах хочу остановиться и на том, как реагировали на уход Шейнмана представители отдельных банков. Как только в газетах появилось сообщение о смещении Шейнмана, к здешнему представителю Госбанка т. Мандельсу, находящемуся сейчас в Москве, позвонил член правления банка «Берлинер Хандельсгезелыпафт» Яроховский, ведающий в этом банке Русским Отделом. Он сказал, что ему давно известно о фактическом уходе Шейнмана из Госбанка, но что широкая германская общественность этого не знает, и поэтому сенсационные сообщения газет производят неблагоприятное впечатление. Желательно, сказал он, чтобы крупные газеты принесли это сообщение в менее бросающемся в глаза виде.

Очень интересовался причинами ухода Шейнмана директор Нидермайер из «Дисконто Гезельшафт». Затем — член правления «Дейтше Банка» Бонн, ведающий также русскими делами. Когда Мандельс зашел к нему перед своим отъездом в Москву, чтобы закончить ряд текущих дел, он сказал Мандельсу следующую фразу: «Я понимаю, что я действую не вполне дипломатично, но я не хочу упустить случая выразить Вам мое глубокое сожаление по поводу ухода г. Шейнмана». Наконец, руководитель «Рейхскредитгезельшафт», кредитного учреждения, подчиненного непосредственно Министерству финансов и оперирующего свободными средствами Минфина, позвонил зампреду нашего банка Гаркребо т. Остерфельду, справлялся у него о здоровье Шейнмана, говорил о своем большом уважении к нему и спрашивал об адресе Шейнмана.

Все эти данные привожу, чтобы показать, что в банковских кругах Германии у Шейнмана есть определенное реноме. Было бы поэтому безболезненнее, если бы его уход для внешнего мира был мотивирован, главным образом, болезнью, а не разрывом с нами и не разочарованием в перспективах советского строительства. Если разрыв будет мотивирован политическим разочарованием Шейнмана, это вызовет большую настороженность в заграничных финансовых кругах.

Забыл прибавить, что Штреземан иначе реагировал на уход Шейнмана, чем Вирт. У Штреземана остался скверный осадок по отношению к Шейнману со времени последних февральских переговоров прошлого года. Он говорил потом в моем присутствии Литвинову, что в отличие от Рудзутака, который произвел на него очень хорошее впечатление, Шейнман говорил нервно, требовательно и вызвал у всех, участвовавших в разговоре, немцев неприятное чувство. То же самое недавно Дирксен[2569] повторил Стомонякову. При нашем последнем разговоре на днях Штреземан еще раз повторил, что Шейнман очень нетактично и неудачно вел переговоры в прошлом году и снова сказал пару комплиментов Рудзутаку.

Шейнман не подает никаких признаков жизни. Я писал Вам, что в прошлый понедельник — 22 апреля — я направил т. Якубовича[2570] к Паулю Леви, чтобы сговориться о месте и времени сдачи Шейнманом имеющихся у него партийных денег. Леви обещал переговорить с Шейнманом и дать ответ. Вторник, среду и четверг мы выжидали ответ. В пятницу т. Якубович с утра начал звонить к Леви, но последнего не было ни на квартире, ни в бюро; он был в суде, где должен был выступать по громкому делу Иорнса[2571]. В субботу же с квартиры Леви ответили, что он до вторника уехал за город. Так как мы можем снестись с Шейнманом только через Леви, то приходится ждать возвращения последнего, т. е. завтрашнего дня.

Леви был очень занят всю прошлую неделю в суде по делу Иорнса. Но он, конечно, нашел бы время позвонить или заехать к нам в посольство, если бы у него был какой-нибудь ответ от Шейнмана. Очевидно, что Шейнман тянет со сдачей денег, выжидая, какой ответ последует на его обращение к Енукидзе. Я думаю, что даже в случае благоприятного решения, т. е., если бы решено было в течение известного времени давать ему какую-либо сумму на жизнь и лечение, он все равно денег не сдаст или, по крайней мере, не сдаст всех денег. Хотелось бы поэтому выяснить, нет ли в ЦК каких-либо сведений о находящихся у Шейнмана деньгах.

С тов<арищеским > приветом. Н.Крестинский.[2572]

Но уже 30 апреля Политбюро утвердило текст секретной телеграммы берлинскому полпреду: «Будучи заняты в связи с конференцией, не смогли своевременно ответить. Заявление Шейнмана о том, что он не хочет вредить соввласти, и тот факт, что он не попытался за это время повредить, — заслуживает внимания. Не исключено, что он будет оставлен на службе за границей. На днях выезжает специальный человек для разговора с ним и разрешения вопросов, связанных с делом Шейнмана. Окажите ему содействие, устройте встречу с Шейнманом». Для переговоров в Берлин командировали Томского, а О ГПУ было дано поручение «немедленно установить тщательную, но осторожно организованную слежку за Шейнманом».[2573]

О дальнейшем известно: вернув партийные деньги в обмен на советскую «пенсию»[2574], Шейнман ни с кем не встречался и не давал интервью. Установившийся между ним и Сталиным «вооруженный мир» продлился до ноября 1932 г., когда Политбюро, наконец, смягчилось, предрешив «возможность использования Шейнмана на одном из небольших постов за границей».[2575]

С 1933 г. он управлял лондонской конторой Всесоюзного акционерного общества по иностранному туризму в СССР (ВАО «Интурист»), но от посещений советских теплоходов решительно уклонялся, был крайне подозрителен и предпочитал жить в гостинице[2576].

Так продолжалось до 27 октября 1937 г., когда еще уцелевшие от репрессий члены Политбюро единогласно проголосовали за предложение Г.М.Маленкова «снять А.Л.Шейнмана с работы управляющего Лондонским отделением общества «Интурист» и назначить временно исполняющим его обязанности М.Л.Суходрева». А 1 ноября председатель правления «Интуриста» В.А.Курц обратился к руководству страны со следующим посланием:

Совершенно секретно.

Весьма срочно. Председателю ЦИК Союза ССР тов. Калинину М.И.

Копия: Председателю Совнаркома Союза ССР тов. Молотову В.М.

28-го октября с.г. мною была получена директива о снятии с работы представителя «Интуриста» в Лондоне А.Л.Шейнмана и назначении временно исполняющим обязанности т. Суходрева.

На основании этой директивы была дана на имя тт. Майского и Богомолова[2577] 28/Х телеграмма следующего содержания:

«<На> основании директивного решения предлагаю Шейнмана с работы <в> Интуристе снять. Временное исполнение обязанностей представителя возложить <на> Суходрева. Обеспечьте немедленную сдачу-приемку дел. Об освобождении Шейнмана <с> работы дам немедленно телеграфное распоряжение, форму и содержание которого во избежание ошибок прошу мне немедленно сообщить. Курц.»

В ответ на эту телеграмму мы сегодня получили телеграмму тт. Майского и Богомолова из Лондона от 31/Х, адресованную тт. Молотову и Литвинову, копию которой мы просили переслать Вам:

«Во исполнение решения ЦК мы предлагаем оформить снятие с работы А.Л.Шейнмана следующим образом:

сообщить Шейнману клером от имени Правления «Интуриста», что он освобождается от обязанности руководителя Интуриста Лтд -

1) в связи с отстранением от работы в Интуристе Лтд без согласования с Правлением присланного из Москвы заместителя — т. Суходрева (превышение власти);

2) в связи с невыполнением телеграфного распоряжения Председателя Правления о восстановлении Суходрева на работе (невыполнение директивы Правления);

3) в связи с тем, что он до сего времени не информировал Правление о причине этих своих действий.

Дела сдать т. Суходреву. Расчет произвести с выплатой компенсации, полагающейся советским гражданам при откомандировании с заграничной работы».

Учитывая изложенные в телеграмме тт. Майского и Богомолова соображения, прошу подтвердить предложенную выше форму увольнения Шейнмана или дать Правлению «Интуриста» другие указания. В.Курц.[2578]

Глава «Интуриста» не успел получить «высоких» указаний, ибо два дня спустя, 3 ноября, был арестован и через полгода расстрелян. Что же касается уволенного Шейнмана, то в начале войны он принял британское гражданство и, отправив жену и сына в Австралию, устроился…кладовщиком на одну из лондонских фабрик. «Советский банкир» скончался 22 мая 1944 г. в возрасте 58 лет от рака мозга.

Приложение 2

ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ НЕВОЗВРАЩЕНЦЕВ

(роспись содержания)

НАБАТ. Оргбюро беспартийных и коммунистов, добровольно порвавших с СССР (Париж, 1927).

№ 1, 25.09.1927: Цель и значение организационного бюро. — С.1; Иринин. Государственная форма и единая партия. — С.1; Ципирович. Своевременные мысли. — С.2; N.N. Схема проекта программы и организационного устава Российской Крестьянско-Рабочей Партии. — С. 2–3; О<бухов> И. Трудовые ополченцы. — С.З; Минор М. Активист из СССР. — С. 3; К старой русской интеллигенции. — С.4; К товарищам. — С.4; Сторонники РКРП. Наш ответ. — С 4.

БЮЛЛЕТЕНЬ ОРГАНИЗАЦИОННОГО БЮРО СОВЕТСКОЙ ЭМИГРАЦИИ (Париж, 1928).

№ 1, <01.05.1928>: От редакции. — С.1; От «Бюро коммунистов и беспартийных, добровольно покинувших СССР». — С. 2–3; Петренко, национал-большевик. Три эмиграции. — С. 2–3; Иринин. К Рабоче-Крестьянской Молодежи. — С.З; Жигулев А. От Организационного бюро советской эмиграции. — С.З; Иванов С. Коммунистическая религия. — С.4; «К.Рябцев», 6<ывший> комсомолец. Письмо от комсомольца. — С.4.

БЮЛЛЕТЕНЬ ЗАГРАНИЧНОГО БЮРО ОППОЗИЦИОНЕРОВ И СОВЕТСКИХ ГРАЖДАН, ДОБРОВОЛЬНО ПОКИНУВШИХ СССР (с № 4 — БЮЛЛЕТЕНЬ ЗАГРАНИЧНОГО БЮРО ОППОЗИЦИОНЕРОВ; Париж, 1929–1930).

№ 1. декабрь 1929: Иринин М. К партийному кризису. С. 1–2; И<ринин>. Беседа с тов. X и господином Y. — С.З-11; Сравнительная графическая схема переорганизации ВКП во Всесоюзную Рабоче-Крестьянскую Партию. — С. 12; Ципирович А. Бадьянов-щина. — С. 13–14; Жигулев А. Можно ли верить Вл. Бурцеву. — С. 5–22.

№ 2. декабрь 1929: Иринин М. Опомнитесь. — С. 1–3; И<ринин>. Из бесед с приятелем. — С Л-7, Жигулев А. Политическая ошибка. — С. 8–10; Противник ленинских заветов. Еще одно письмо к комкору. — С.11; Разное. — С.И-13.

№ 3. февраль 1930: К познанию революции. — С. 1–3; Ципирович А. Кто победит. — С. 3–4; И<ринин>. Период шатаний. — С. 5–9; Жигулев А. Русский рабочий класс и ВКП. — С. 10–11; Хроника: Комсомолец-оппозиционер. В клубе Le Faubourg. — С. 11–12; Белогвардейские происки. С.12.

№ 4. март 1930:йрининЛ/. Тверже шаг. — СЛ-2, Мясников Г. Капитуляция. — С. 2–8; Никто, как свой. — С. 8–13; Ципирович М. «Оппозиционеры». — С. 13–14; Ж<игулев>. КК<?>.-С.14.

БЮЛЛЕТЕНЬ-ЛИСТОВКА. Заграничное бюро оппозиционеров (Париж, 1928–1929; другие подзаголовки: № 2 — Бюро коммунистов и беспартийных, добровольно порвавших с СССР; № 3 — Бюро коммунистов и беспартийных, добровольно покинувших СССР)[2579]:

№ 1: К европейскому пролетариату (на франц, яз.)

№ 2: К русским революционерам в эмиграции.

№ 3, март 1928: Открытое письмо в ЦК ВКП. — Схема программы Российской Рабоче-Крестьянской Партии.

№ 4: Ответ товарищам.

№ 5: Оппозиционеры и перебежчики.

ПУТЬ ТРУДА (Париж, 1930; подзаголовки: № 1 — Орган Заграничного бюро оппозиционеров; № 2 — Орган оппозиционной борьбы и невозвращенского движения; с № 3 — Орган оппозиционной борьбы и невозвращенческого движения):

№ 1, 16.05.1930: Иринин М. Наш Путь. — С. 2–3; Мясников Г. Капитуляция и кровавая черта. — С. 3–8; Ципирович М. Беседовщина. — С. 8–10; Рябцев К. Уважаемые «Последние Новости». — С. 10–11; Жигулев А. В чем здесь дело? — С. 11–12; Добковский И.Г. Бурцев и ГеПУ: Открытое письмо русским эмигрантам. — С. 12–14.

№ 2, июнь 1930: Оппозиционеры и невозвращенцы. — С. 2–4; Иринин М. Интернационал и партия. Проект платформы Всесоюзной рабоче-крестьянской партии. — С. 4–7; Жигулев А. Из разговора с б<ывшим> советским дипломатом. — С. 7–9; Ципирович М. К пониманию мясниковщины. — С. 10–12; Фантазия и действительность. — С. 13–15; Хроника. — С. 15–16; От Заграничного бюро оппозиционеров. — С. 16.

№ 3, июль-август 1930: Иринин М. Шестнадцатый партийный съезд. Сталинщина в свете свободной критики. — С. 1–3; Ципирович М. Беседа с батькой Махно. — С. 3–4; Жигулев А. О чем говорит противник. — С.4; Из нашей переписки: Отрывок из письма маленького человека. Оппозиционер ли Троцкий? Письмо от (К.Рябцева). — С.4; От Загранич<ного> Бюро Оппозиционеров. — С.4.

№ 4, сентябрь 1930: О соглашателях и бюрократах. — С. 1; Рябцев Николай, член Ленинского Коммунистического Союза Молодежи. Надвигающийся позор на СССР. Возможность еврейских погромов в СССР, причины этого и идеологические меры предотвращения. — С. 1–2; Игрек. Эмиграция, политневозвращенцы и перебежчики. — С.2; Б<ывший> боръбист. Тина невозвращенческая. Развитие Беседовщины. — С. 2–3; Ципирович М. Из хроники зарубежья. — С.З; Добковский И.Г. Бурцев на службе ГПУ. -С.З; Кобзарь. За свободные Советы. — С.4; Жигулев А. О чем говорит противник. — С.4; Из нашей переписки и информации. — С.4; К заграничным бюрократам. — С.4.

ОППОЗИЦИОННАЯ ПРАВДА. Орган рабоче-крестьянской оппозиции (Париж, 1930–1931):

1930. № 1, ноябрь: Нужна ли пятилетка? — С.1; Ц<ипиро>вич. В порядке дискуссии. — С. 1–2; Игрек. Из письма к товарищу. — С. 2–3; Иринин М. Третья русская эмиграция: Очерк характеристики и истории. I. Общая характеристика; II. Начало по-литневозвращенческого движения; III. Позор заграничного представительства оппозиционной группы в ВКП(б) «Рабочая Правда» — Я.И.Бадьян; IV. Третья эмиграция в своих истоках. — С. 2–4; Старый политневозвращенец. Нужен съезд оппозиционеров и политневозвращенцев. — С.З; Из переписки и информации. — С.4.

Содержание номеров см.: Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР. 1929. № 2. С.12. См. также: ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 156, л. 121–122 (Бюллетень-листовка. № 2,3).

1931. № 2, февраль: Сталинщина и нормальный партийный курс. — С.1; И<ринин> М. К проекту платформы Всесоюзной рабоче-крестьянской партии. — С. 1–2; Редакция. «Оппозиционная правда» должна жить. К нашим читателям-сторонникам. — С.1; Иринин М. Третья русская эмиграция: Очерк характеристики (Продолжение): V. Заграничное бюро оппозиционеров; VI. Типичные лица третьей эмиграции: Троцкий. Бажанов. — С. 2–4; Б<ывший> комсомолец-активист. Молчать! — С. 2–3; Большевик. Еще раз тверже шаг! — С.З; Ленинец. Открытое письмо т. Сталину. — С.4; Почтовый ящик. — С.4; Перечень нескольких статей из предыдущих изданий З.Б.О. — С.4.

БОРЬБА (Париж, 1930–1932):

№ 1,15.04.1930: <Передовая.> — С. 1–2; Беседовский Г.З. Наши тактические задачи. — С. 2–4; Дипломат. Внешняя политика новой России. — С. 4–5; История одной провокации. — С.6; Нам пишут из России. — С. 6–7; Выступление Г.З.Беседовского на собрании «Дней» <28 марта 1930 г. по докладу А.П.Маркова «Споры вокруг коллективи-зации»>. — С. 7–8; Информация. <Выписка из протокола № 4 заседания бюро группы бывших членов ВКП, ставших на платформу активной борьбы со сталинизмом под лозунгом Российская Демократическая Республика.> — С.8.

№ 2, 10.05.1930: <Передовая> — С.1; Беседовский Г. О нашей тактике. — С.2; Крюков Н. Сталинский обман. — С. 2–4; Дипломат. Внешняя политика новой России. (Окончание.) — С. 4–5; Войтек Ян, военный летчик 3-й авиаэскадрильи. К товарищам летчикам и красноармейцам. — С. 5–6; За границей: Первое мая. — С. 6–7; «Работа» Коминтерна. — С.7; Коммунисты в Германии. — С. 7–8; Суварин о пятилетке и коллективизации. — С.8; Во Втором Интернационале. — С.9; Нам пишут из СССР. — С.9; Член Политбюро развлекается. (Благосклонному вниманию А.Сольца.) — С. 10; Информация. <Выдержки из письма «бывшего крупного работника Коминтерна».> — С. 10; Почтовый ящик. — С. 10; Поправка <«следует читать: “группа бывших членов ВКП, ставших на платформу активной борьбы с большевизмом под лозунгом «Российская Демократическая Республика»”>. — С. 10.

№ 3, 01.06.1930: <Передовая>. — С.1; Усмирителям народных восстаний. (Из Демьяна Бедного.) — С.2; Беседовский Г. Опасности интервенции. — С. 3–4; Осокин А. Город и деревня. — С. 3–4; Зорин Ф. Накануне съезда ВКП. — С. 4–5; Рафаил. Интеллигенция и революция. (Темы для статьи.) — С. 5–6; «Вырождение». — С.7; За границей: Социалистический Интернационал советским рабочим. <Обращение Исполкома Рабочего Социалистического Интернационала от 13 мая 1930 г.> — С. 7–8; «Воля народа». <Сообщение Исполнительного комитета партии «Воля Народа».> — С. 8–9; Развал чешской компартии. — С. 9–10; Американские социалисты против лже-социализма. С.10; Религия, церковь и рабочее движение. — С. 10–11; Нам пишут из СССР: Ваш. Как происходила у нас партчистка. — С. 11–12; Из Крыма. — С. 12; Сталин — руководитель бессарабской охранки. — С.12; Почтовый ящик. — С.12; К читателям. — С.12.

№ 4, 20.06.1930: <Передовая>. — С.1; Крюков-Ангарский. Декларация. — С.2; Крюков-Ангорский. К рабочим и крестьянам. — С. 2–4; Беседовский Г. О правой оппозиции. — С. 4–5; Беседовский Г. Китайская революция. — С. 5–6; Рафаил. Интеллигенция и революция. — С. 6–7; Почтовый ящик. — С.7; Б<оговут>-К<оломийцев> В. Сталинизм на службе сверхкапитализма. — С. 8–9; За границей: В Германии. — С. 10–11; Нам пишут из СССР: Из Москвы. — С.И; БССР. Питер. Ленинград. Тифлис. — С. 12.

№ 5,10.07.1930: <Передовая>. — С.1; Беседовский Г. К 16-му Партийному съезду. — С.2; Агабеков Г.С. Разложение ГПУ. — С. 2–3; Крюков-Ангарский Н. Не по форме, а по существу. — С. 3–5; Б<оговут>-К<оломийцев> В. Сталинизм на службе сверхкапитализма. — С. 5–8; Почтовый ящик. — С.7; Рафаил. Интеллигенция и революция. — С. 8–9; Письмо Исполкома партии «Воля народа» <Г.С.Агабекову, от 3 июля 1930 г.>. -С.9-10; За границей: Гражданин. Раскол Румынской коммунистической партии. — С. 10–11; Нам пишут из СССР: Комсомолец. На распутье. — С. 11–12; Информация «Воли народа»: Забастовочное движение. Москва. Массовые аресты. Истязания арестованных. В Красной Армии. Из письма жены одного заключенного товарища. «Борьба с пьянством». — С. 12; Поправка. <06 опечатке в статье «К рабочим и крестьянам» в № 4 «Борьбы»>. — С. 12.

№ 6, 01.08.1930: <Передовая.> — С.1; Беседовский Г. Ответ товарищу Дану. — С.2; Рафаил. Система высшей власти в трудовом советском государстве. (Тезисы к разработке программы.) — С. 2–3; Осокин А. Крах пятилетки. — С. 4–5; Антитавр. Французская демократия и зарубежные сталинцы. — С. 5–6; Группа 6ывш<их> сотрудников ОГПУ. Куда идут трудовые деньги. — С. 6–7; Свечников. Тюрьма. — С.7; Тыквица Афанасий, комсомолец. Письмо к землякам. — С. 8–9; Текстильщик. 167 %. — С. 9–10; Роганов Сергей. Молоко от телят. — С. 10–11; Расстрел Блюмкина. — С. 11–12; Нам пишут из СССР: Ленинград (письмо слесаря). — С. 12; Почтовый ящик. — С. 12.

№ 7, 01.09.1930: <Передовая.> — С.1; В порядке дня: Сосенко К. Торгпреду СССР во Франции. Заявление. — С.2; Наумов М. Почему я поехал в Москву. — С. 2–3; Другов Ф. Почему? — С. 3–4; Крюков-Ангарский Н. К триумфу Сталина. (Три эпизода.) — С. 4–5; Рафаил. Проблема кадров. — С. 5–7; Зорин. Открытый грабеж. — С. 7–8; Крюков-Ангарский Н. Против травли Максима Горького. — С. 8–9; Раганов Сергей. Необходимое дополнение к «Интуристу». — С. 9–11; За границей: Гендлер Михаил, бывший сотрудник Иностранного отдела ГПУ, ныне рабочий в Америке. Американские рабочие против Сталина. — С.И; Развал Чешской компартии. — С.11; Нам пишут из СССР: Смоленск. — С. 12. Экстренный выпуск. 10.09.1930: <Документы «о сотрудничестве национал-социалистов Гитлера с коммунистами Сталина», на русском и немецком яз.>. — С. 1–2.

№ 8, 20.09.1930: <Передовая.> — С.1; Новым друзьям. — С.2; Беседовский Г. Крах троцкизма. — С. 2–3; Дипломат. Сталин и Гитлер. — С.З; Рафаил. Рождение гражданственности. — С. 3–5; Эмигрант. Монархисты и Сталин. — С.5; Другов Ф. Дьявольский замысел. — С.6; Войтек Ян, б. военный летчик ВВС РККА. Новое в партии. — С. 6–7; Раганов Сергей. Неудавшийся очерк. — С. 7–8; Об основном преимуществе советской хозяйственной системы. (Глава из книги «Судьба России» — С.В Дмитриевского — бывш. первого советника полпредства в Стокгольме.) — С. 8–9; Вниманию Л.Троцкого.

— С.10; Думбадзе Е.В. Прочь от нас. (Письмо «Воли народа» <об отказе принять в организацию «предателя Родины» перебежчика Е.И.Красикова>). — С. 10; За границей: А.Г. Письмо из Германии. — С. 10–11; «Красная Армия» в Китае. — С. 11–12; Нам пишут из СССР: Баку. Москва. — С.12.

№ 9, 05.10.1930: <Передовая>. — С.1; Беседовский Г. Земельный вопрос (к разработке нашей платформы). — С.2; Рафаил. Три эмиграции. — С. 3–4; Южный. Преступники. — С. 3–4; Зорин Ф. Грабеж голодных. — С. 5–6; Сосенко Кирилл. Открытое письмо к рабочим города Одессы. — С. 6–7; Раганов С. Речь, не произнесенная на 16-м съезде.

— С.7–9; Железный фонд. — С.9; За границей: А.Г. После выборов. — С.9; Воззвание Финляндской социал-демократии. — С. 10; Сами убедились. — С. 10; Свой. На Дальнем Востоке. — С.11; Нам пишут из СССР: Крым. Тамбов. Иваново-Вознесенск. Из письма комсомольца. Из пограничной полосы. Ленинград. Тифлис. — С. 12.

№ 10,05.11.1930: <Передовая>. — С.1; Беседовский Г. Рабочий вопрос. (К разработке нашей платформы.) — С. 2–3; Крюков-Ангарский Н. Пути промышленности. (К разработке нашей платформы.) — С. 3–4; Рафаил. Союз «того» и «этого» берега. — С. 4–5; Другов Ф. Идеалы и жизнь. — С. 5–6; Думбадзе Е., Бахтадзе Н., Габегия Г. Письмо на родину. — С. 6–7; Раганов Сергей. Об «узких», «широких» и «голых» местах. — С. 7–8; Агенты Сталина за границей. — С. 8–9; За границей: Протесты против сталинского террора. — С.9; А-г. Гитлеровцы и Гитлер. (Письмо из Берлина.) — С. 9–10; Юбилейный развал Румынской коммунистической партии (письмо из Румынии). — С. 10–12; Нам пишут из СССР: Москва. — С.12; Почтовый ящик. — С.12.[2580]

№ 11, 07.12.1930: <Передовая>. — С.1; Слияние партии «Воля народа» и группы «Борьба». Декларация. — С.2; Декларация В.В.Дельгаса. — С. 2–3; Мариупольский. Подарки к юбилею. — С. 3–4; Рафаил. Наследство комдиктатуры и его ликвидация. — С. 3–6; Против необонапартизма. Речь Г.Беседовского на собраниях «Дней» <14 ноября 1930 г. по докладу А.Ф.Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики»>. — С. 5–6; Соломон ГА. Письма на родину. Письмо первое. — С. 6–7; Дельгас В.В. Протест против террора. — С.8; Сосенко К. Тринадцать. — С. 8–9; Осокин А. Долой сталинские колхозы. — С. 9–10; Почтовый ящик. — С. 10; За границей: Эйнштейн о большевизме и фашизме. Миллион немецких рабочих для СССР. Вандервельде о сталинском режиме. — С.11; Нам пишут из СССР: Харьков. — С.11.[2581]

№ 12, 25.01.1931: <Передовая>. — С.1; Экономист. Где же вредители. — С. 2–4; Политическая ситуация в СССР. <Тезисы доклада Г.Беседовского в исполбюро группы «Борьба».> — С. 3–10; Соломон Г.А. Письма на родину. Письмо второе. — С. 4–6; Друг народа Максим Горький. — С.6; Горев. Перед новой комедией. — С.7; Агабеков Г. Провокация сталинского ГПУ. — С. 8–9; Гнусность. — С. 9–10; Раганов С. Резолюция о цыганской лошади. — С. 10–11; Почтовый ящик. — С.10; За границей: В-н. Коминтерн — Германия

— Сталин (письмо из Германии). — С. И-12; Нам пишут из СССР. — С. 13; — Агабеков Г. Письма в редакцию. — С.13.[2582]

№ 13–14,20.02.1931: <Передовая>. — СЛ; Другов Ф. Об организации. — С.2; Каменский А. Свет во тьме. (Отрывок из нового, еще не напечатанного романа.) — С. 2–5; Мариупольский. Без земли и без воли. — С. 3–5; Рабочий. Кто стоит во главе ГПУ? — С. 5–6; Горев. Под колесницей индустриализации. — С. 6–8; Речь Г.Беседовского на собрании «Дней» <7 февраля 1931 г. по докладу А.П.Маркова «Пятилетка и мировой хозяйственный кризис»>. — С. 6–10; Выдвиженец. На пушном фронте. — С. 9–10; Провокаторы в Политбюро? — С.10; Соломон Г.А. Письма на родину. Письмо третье. — С. 10–11; За границей: В Греции. — С. 11; В Румынии. — С.И-12; Во Франции. — С. 12; Воззвание <Сибирского и Дальневосточного Краевого Совета рабочей, крестьянской и казачьей партии>. — С.13; Письмо в редакцию <И.М.Майкова>. — С.13; Нам пишут из СССР. — С. 14; Сообщение <о выбытии из группы «Борьба» Е.В.Думбадзе, Н.П.Крюкова-Ангарского, С.М.Рафальского, А.В.Осокина>. — С. 14.

№ 15–16, 20.03.1931: <Передовая>. — С.1; Другое Ф. Готовьтесь к новому «Кронштадту»! (К 10-летней годовщине кронштадтского восстания.) — С.2; Декларация И.П.Самойлова. С.З; Мариупольский. Как делается «45». — С. 3–5; Сперанский В.Н., проф. Феликс Дзержинский. (Страницы школьных воспоминаний.) — С. 3–6; Горев. Чудесное исчезновение избыточной рабочей силы. — С. 6–7; Соломон Г.А. Письма на родину. Письмо четвертое. — С. 7–8; Выдвиженец. На пушном фронте. — С.9; Кин-дерман Карл. Проблема русско-германских отношений. — С. 9–10; Последнее письмо B. И.Ленина. — С.10; В.Л.Бурцев разоблачает гнусную клевету Бонч-Бруевича. — С.11; Агабеков Г. Организация процессов. — С. 11–12; За рубежом: Англия. Бельгия. Социалисты и разоружение. Голландия. Франция. Румыния. — С.12; Разное. Письмо с Дальнего Востока. Письмо из Москвы. Провокационная работа ГПУ. — С.13; Нам пишут из СССР: Из письма одного товарища. — С.13; Поправка. <Сообщение о выходе из группы «Борьба» К.А.Сосенко>. — С.13[2583]

№ 17–18.01.05.1931: <Передовая>. — С Л; Агабеков Г. 1-ое мая. — С.2; Украинец. Национальный вопрос. (На началах обсуждения.) — С. 2–7; К рабочим Донецкого бассейна. — С.З; Майское воззвание рабочего Интернационала. — С. 4–5; Довский. Пятилетка провокации. — С. 5–8; Волгин А. К русской молодежи. — С.9; Каменский А. Барин из Совнаркома. (Отрывок из романа «Свет во тьме».) — С. 8–12; Другое Ф. О национализме. (Ответ В.Л.Бурцеву.) — С. 10–11; Соломон Г.А. Письма на родину. Письмо пятое. — С. 12–14; А.П. Лицемерие. — С.14; Сперанский В.Н., проф. Феликс Дзержинский. (Страницы школьных воспоминаний.) — С. 13–16; Кириллюк. Письмо в журнал «Борьба». — С. 13; Нам сообщают из Харбина: От атаманской булавы до секты. <Об атамане Г.Семенове.> — С. 13; Нам пишут из СССР. — С. 14; Испанская революция и Коминтерн. — С. 15; За рубежом: Бельгия. Сорванная демагогия и борьба с безработицей. - C. 15–16; Германия. Америка. Англия. Румыния. — С.16.

№ 19–20. 25.10.1931: Беседовский Г. Куцый НЭП («Госнэп»). — С. 1–2; Махно Н. Советская власть, ее настоящее и будущее. — С. 2–3; Другое Ф. Накануне. — С.З; Декларация Парушина. — С. 3–5; Декларация Довгалевского. — С. 5–6; Довский. Бескризисное плановое хозяйство. — С. 6–7; И.М.Ибрагимов. — С.8; То, о чем в Москве говорят шепотом. — С.8; Перемены в ОГПУ. — С.8.

№ 21–22.01.03.1932: Беседовский Г. Дальневосточный конфликт. — С.1; Железняк С. Еще о невозвращенцах. — С. 2–3; Володин М.М. Колхозы и земледелие. — С. 2–7; Губарев. Почему мы, комсомольцы, не можем быть сталинцами. — С. 3–4; Другое Ф. Даешь красивую жизнь. (Из настроений советской молодежи.) — С. 5–8; Таежник. Эпидемия покаяний. — С. 8–9; К 11-ой годовщине Кронштадта. — С. 9–10; Речь Г.З.Беседовского на собрании «Дней». В прениях по докладу А.Ф.Керенского «На переломе кризисов». — С. 10; Бывший член ГубКК. Ян Рудзутак — совесть партии. — С.11; Беседовский Г.3. Открытое письмо Л.Д.Троцкому. — С.11; Воззвание <группы «Борьба» от 1 марта 1932 г.>.-С.12.

Аннотированный указатель имен[2584]

*Абдулин Шакир (1894-?) — чл. ВКП(б) с 1918, зав. агентством общества «Шарк» в Ахвазе (Персия), невозвращенец (1929). - 49, 52, 67, 480

Абезгауз <Илья Яковлевич> — чл. комиссии НК РКИ СССР по обследованию аппарата сов. учреждений в Финляндии (1929). - 325–327,331

Абрамович Отер Моисеевич (1897-?) — чл. ВКП(б) с 1924; из семьи шорника, рабочий-шапочник, служил в армии (1916-17); участник Гражданской войны (1919-20); окончил Коммунистический университет национальных меньшинств Запада (1925), учился в Экономическом институте красной профессуры (с 1930); жена: Селецкая Раиса Борисовна (1890-?) — чл. ВКП(б) с 1917; швея, окончила рабфак (1925) и ф-т советского права 1-го МГУ (1929), сотрудница Комакадемии (1933). - 652

Абрамович (наст, фамилия Рейн) Рафаил Абрамович (1880–1963) — чл. Бунда с 1901; уроженец м. Вышка Динабургского у. Витебской іуб., из купеческой семьи, учился в Рижском политехническом институте, из которого исключен (1901), и Льежском университете; чл. ЦК Бунда (с 1904), ЦК РСДРП от Бунда (1906-07); сосланный в Вологодскую губ. (1910), бежал; чл. Заграничного секретариата ОК РСДРП и редакции его «Известий»; чл. Петроградского совета, бюро ЦИК, Предпарламента (1917), ЦК Бунда, ЦК РСДРП (1917-18), ВЦИК 3-4-го созывов (1918); подвергался тюремному заключению (1918-19); в эмиграции — в Берлине (с 1920): чл. редколлегии ж. «Социалистический вестник» (с 1921), руководитель Заграничной делегации ЦК Соц. — дем. Бунда, представитель РСДРП в Венском Интернационале (1921-23) и Социалистическом рабочем Интернационале, чл. бюро его исполкома; лишен советского гражданства (1932); позже — во Франции (с 1933) и США (с 1940); автор мемуаров «Советская революция: 1917–1939» (1962, на англ.). - 388, 620

Аванесов Варлаам Александрович (наст, имя Мартиросян Сурен Карапетович) (1884–1930) — чл. Армянской революционной федерации «Даншнакцутюн» в 1901–1903, Армянской соц. — дем. партии «Гнчак» в 1903, РСДРП с 1903, ВКП(б) с 1914; уроженец Карской обл. (по др. данным — г. Кагызмана в Персии), из крестьян; в политэмиграции — в Швейцарии (с 1907): учился на медицинском ф-те Цюрихского университета (1908-13); чл. исполкома Моссовета, Петроградского ВРК(1917); секретарь ВЦИК (1917-18,1918-20), чл. коллегии ВЧК(1919-24), зам. наркомагос. контроля (1919-20)ирабоче-крестьянскойинспекции РСФСР (1920-22), 1-й зам. наркома РКИ СССР (1923-24), зам. наркома внешней торговли СССР (1924-25), чл. президиума ВСНХ СССР (1925-30). - 293,453,459,462,488,493–494,508

Авдеенко Александр Остапович (1908–1996) — писатель; уроженец Макеевки, из семьи шахтера, в детстве — беспризорник; работал на шахтах Донбасса и строительстве Магнитогорского металлургического комбината; автор романов «Я люблю» (1933), «Судьба» (1936) и др. — 248

Авенариус (Avenarius) Рихард (1843–1896) — швейцарский философ, профессор Цюрихского университета, один из основоположников эмпириокритицизма. — 532

Авербах Леопольд Леонидович (1903–1939) — чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Саратова, из семьи владельца пароходной компании, женившегося на сестре Я.М.Свердлова; учился в гимназии; чл. ЦК (1918-19) и секретарь МК РКСМ, редактор газ. «Юношеская правда» (1920), ж. «Молодая гвардия» (1922-24), газ. «Уральский рабочий» (1924-25); генеральный секретарь Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП) и ответственный редактор ж. «На литературном посту» (1926-32), чл. Союза писателей СССР (с 1934); секретарь Орджоникидзевского райкома ВКП(б) в Свердловской обл.; арестован 4 апреля 1937, расстрелян 14 августа 1939. - 55

*Авидон К.С. - специалист по коже, служащий общества «Шарк» в Персии, невозвращенец (1929). - 67

Авксентьев Николай Дмитриевич (1878–1943) — социалист-революционер с 1905; уроженец Пензы, дворянин, из семьи чиновника, учился на юридическом ф-те Московского университета, из которого исключен (1899), и Берлинском, Лейпцигском и Галльском университетах, доктор философии (1906); чл. исполкома Петербургского совета (1905), арестован и сослан в Обдорск Тобольской губ. (1906), откуда бежал; чл. ЦК ПСР (1905, 1907-08); в политэмиграции — в Париже (с 1907): редактор оборонческого ж. «Призыв» (1915-17); председатель исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, Демократического совещания и Предпарламента, министр внутренних дел Временного правительства, председатель «Комитета спасения родины и революции» (1917), депутат Учредительного собрания, один из лидеров «Союза возрождения России», председатель Уфимской директории (1918); арестованный колчаковцами, выслан в Китай; в эмиграции — в Париже (с 1919): чл. редакции ж. «Современные записки» (1920-40), «Русские записки» (1937-39); позже — в Нью-Йорке (с 1940): чл. редколлегии ж. «За свободу» (1940-43); масон. — 165,450, 453,470,472

Аврамов Роман Петрович (1882–1938) — чл. Болгарской рабочей соц. — дем. партии с 1898, БРСДП (тесных социалистов) в 1903–1905, Болгарского соц. — дем. союза «Пролетарий» в 1906–1911, БРСДП (широких социалистов) в 1911–1920, Болгарской КП в 1921–1925, ВКП(б) с 1925; уроженец Свиштова (Болгария), из купеческой семьи, получил юридическое образование (1904), окончил школу прапорщиков (1910); заведовал партийным издательством в Берлине (1906-09), работал в хлеботорговой фирме отца (1911-12,1914-15,1919-20); состоял на военной службе (1910, 1912, 1915-18), капитан болгарской армии; адвокат; директор-распорядитель общества «Экспортхлеб» в Берлине (1921-24), зам. торгпреда СССР в Германии (1925-26), председатель правления и директор общества «Аркос» в Лондоне (1926-30), председатель правления и управляющий трестом «Хлебо-строй» (1930-37); арестован 27 августа 1937, расстрелян 8 января 1938. - 87, 90

*Агабеков Георгий Сергеевич (1895–1938) — чл. ВКП(б) с 1920, нелегальный резидент ИНО ОГПУ в Турции и на Ближнем Востоке, невозвращенец (1930); жена (1930-36): Стритер (Streater) Изабел (1909–1971) — из семьи служащего пароходной компании в Стамбуле, где работала машинисткой в британском посольстве; после развода вернулась в Англию (1936); участница Второй мировой войны, капрал; позже — в ООН, МИД и посольствах Великобритании в Лиссабоне, Сайнгоне, Мехико и Токио; скончалась в Нью-Йорке. — 51,310–319, 360,415,425,431,439, 478–479, 517, 524, 614, 626, 693-696

Агранов Яков Саулович (1893–1938) — социалист-революционер с 1912, чл. ВКП(б) с 1915; уроженец Чечер-ска Могилевской губ., из мещан, служил бухгалтером и конторщиком в Гомеле; подвергался ссылке в Енисейскую губ. (1915); секретарь Полесского обкома РСДРП(б) (1917), Совнаркома РСФСР (1918-19), позже — в ВЧК-ОГПУ: зам. начальника (с 1923), начальник секретного отд. (1929-31), чл. коллегии и полпред ОГПУ по Московской обл. (1931-33), зам. председателя ОГПУ (1933-34), 1-й зам. наркома внутренних дел СССР (1934-37), начальник ГУГБ НКВД СССР (1936-37), УНКВД Саратовской обл. (1937); арестован 20 июля 1937, расстрелян 1 августа 1938. - 678

Агурский Михаил (Мэлик) Самуилович (1933–1991) — политолог, публицист; уроженец Москвы, из семьи чл. — корреспондента АН БССР С.Х.Агурского (1884–1947; арестован 4 марта 1938 и, приговоренный 15 августа 1939 к 5 годам ссылки, отбывал ее в Павлодарской обл.); канд. технических наук (1969), специалист по биокибернетике; участник правозащитного движения; в эмиграции — в Израиле (с 1975): доктор славистики (1983), профессор Иерусалимского университета; автор кн.: «Идеология национал-большевизма» (1980), «Советский Голем» (1982), «Пепел Клааса» (1996) и др.; умер в Москве, куда приехал на «Конгресс соотечественников», в дни августовского путча 1991. - 205, 208,211, 217

*Адамович Георгий Викторович (1892–1972) — поэт, литературный критик, переводчик, мемуарист; уроженец Москвы, из семьи генерал-майора (начальника госпиталя), учился на историко-филологическом ф-те Петербургского университета (1910-17); чл. «Цеха поэтов» (с 1912); в эмиграции — в Париже (с 1923): вел отд. критики в газ. «Последние новости» (1928-39), сотрудничал в ж. «Современные записки», «Числа» и др., редактировал ж. «Встречи» (1934); участник Второй мировой войны (1939-40); после демобилизации — в Ницце; чл. редколлегии издательства «Рифма» (1949-57); преподавал русскую литературу в Оксфорде (1950) и Манчестере (1951-60); масон; умер в Ницце. — 245

Аделон Свен (Adelon Sven, наст, имя Christensen Thomas) — норвежский журналист и писатель, автор кн. “Flukten fra Kreml” (1930). - 520

*Азаров Владимир Иванович (1888-?) — чл. ВКП(б) с 1917, уполномоченный общества «Сельхозимпорт» в торгпредстве СССР в Латвии, невозвращенец (1930); жена: <Одлин> Мария <Ильевна>; отец: Иван Азарович (1852-?) — крестьянин; братья: Александр (1895–1937) — зам. начальника 5-го отд. управления материально-технического снабжения ВВС РККА, интендант 2-го ранга, арестован 14 февраля и расстрелян 3 июля 1937; Николай — начальник снабжения губвоенкомата в Смоленске (1919). - 506–517,519-521, 526

Азеф Евгений Филиппович (наст, имя Евно Фишелевич) (1869–1918) — социалист-революционер, провокатор; уроженец м. Лиски Гродненской губ., из семьи портного, учился в Политехническом институте в Карлсруэ и Высшей электромеханической школе в Дармштадте (1898), инженер-электрик; чл. ЦК ПСР (1902-08) и руководитель ее Боевой организации (1905-07), организатор террористических актов против министра внутренних дел В.К.Плеве и вел. кн. Сергея Александровича; секретный агент Департамента полиции (с 1893), разоблачен и приговорен эсерами к смертной казни; скрывался в Берлине (с 1910); интернированный в начале войны, содержался в Моабитской тюрьме (1915-17); умер от почечной недостаточности. — 410–412, 443, 445-446

Азисханов Мухаммед-хан (1894-?) — чл. ВКП(б) с 1918, зав. агентством общества «Шарк» в Бушире (Персия), невозвращенец (1929). - 51–52,67

Айхенвальд Юлий Исаевич (1872–1928) — литературный критик; уроженец г. Балты Подольской губ., иг семьи раввина, выпускник историко-филологического ф-та Новороссийского университета (1894), преподаватель гимназии, Народного университета им. А.Л.Шанявского и др. учебных заведений; чл. редколлегии ж. «Русская мысль» (1907-08), сотрудник газ. «Русские ведомости» (1895–1902), «Речь», «Утро России» (1911-19); авторки.: «Силуэты о русских писателях» (1906-10), «Этюды о западных писателях» (1910), «Спор с Белинском. Ответ критикам» (1914), «Наша революция» (1918); высланный из России (1922), жил в Берлине соучредитель Клуба писателей, литературный обозреватель газ. «Руль», участник Религиозно-философской академии; погиб, попав под трамвай. 245

Аксельрод Любовь Исааковна (1868–1946) — участница народовольческого движения с 1884, чл. РСДРП < 1903, меньшевичка; уроженка Виленской губ, из семьи раввина, домашняя учительница; в политэмиграции — во Франции (с 1887) и Швейцарии: чл. группы «Освобождение труда» (1892), сотрудница газ. «Искра» «Заря»; окончила философский ф-т Бернского университета (1900); вернулась в Россию (1906): автор сб «Философские очерки» (1906); чл. ЦК РСДРП, группы «Единство» (1917); преподавала в Тамбовском и На родном университетах (1917-20), 1-м МГУ (1920), Институте красной профессуры (1921-23); сотрудниц; Института научной философии АН СССР, зав. социологическим отд. Гос. академии художественных наук обвинялась в ревизии марксистской философии. — 639

Акулов Иван Алексеевич (1888–1937) — чл. ВКП(б) с 1907; уроженец Петербурга, из семьи торговца, окончил торгово-промышленную школу; секретарь Екатеринбургского комитета РСДРП(б) (1917-18), Уральскок обкома РКП(б) (1918), председатель Вятского (1918-19) и Оренбургского (1919-20) губкомов РКП(б), секре тарь Киргизского обл. бюро (1920-21) и Крымского обкома РКП(б) (1921-22); чл. ЦКК РКП(б) (1923-25) председатель Всеукраинского союза горняков (1925-27), Всеукраинского совета профсоюзов (1927-29), 2-і секретарь ВЦСПС (1929-30); зам. наркома РКИ СССР (1929-31), 1-й зам. председателя ОГПУ (1931-32), се кретарь ЦК КП(б)У по Донбассу (1932-33), прокурор СССР (1933-35), секретарь президиума ЦИК СССІ (1935-37); чл. ЦК ВКП(б) (1927-30), чл. президиума ЦКК (1930-34), чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-37); аре стован 23 июля и расстрелян 30 октября 1937. - 549, 678-680

Алабян Каро Семенович (1897–1959) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец деревни близ Елизаветполя, из семы портнихи (отец умер в 1906), учился в Тифлисской армянской духовной семинарии (с 1906), Вхутемасе і Высшем художественно-техническом институте в Москве (1923-29); основатель Всероссийского обществ пролетарских архитекторов (1929), руководитель гос. проектного института в Ереване (1929-31), ответственный секретарь Союза сов. архитекторов (1932-50), редактор ж. «Архитектура СССР» (с 1933), вице-президент Академии архитектуры СССР (1939-53); руководил строительством павильона СССР на Всемирной выставке 1939 в Нью-Йорке; гл. работы — Центр, театр Сов. Армии (1934-40), павильон Армянской ССР на ВДНХ (1939); сестра: жена невозвращенца С.Е.Ерзинкяна. — 330

Алданов (наст, фамилия Ландау) Марк Александрович (1886–1957) — писатель; уроженец Киева, из семьи сахарозаводчика, окончил юридический и физико-математический (отделение химии) ф-ты Киевского университета (1910), инженер-химик; народный социалист, секретарь «Союза возрождения России» (1918); в эмиграции — в Париже (1919-22, 1924-41) и Берлине (1922-24): чл. исполбюро Заграничного комитета ТНСП (с 1920); масон; сотрудничал в газ. «Дни», «Последние новости», «Сегодня», ж. «Современные записки», «Иллюстрированная Россия» и др.; позже — в США (с 1941): один из основателей и соредактор «Нового журнала» (1942); вернулся во Францию (1947); умер в Ницце. — 30, 235, 245

Александров Григорий Васильевич (1903–1983) — кинорежиссер, сценарист; автор фильмов «Веселые ребята» (1934), «Цирк» (1936), «Волга-Волга» (1938), «Светлый путь» (1940), «Весна» (1947) и др.; вместе с С.М.Эйзенштейном и Э.К.Тиссэ находился в командировке в Европе, США и Мексике (1929-32). - 577, 581

Александрович Петр (наст, имя Дмитриевский Вячеслав Александрович, литературный псевдони «Пьер О раж») (1886–1918) — социалист-революционер, левый эсер с 1917; уроженец д. Кезино Рязанской губ., дворянин, из семьи надворного советника; подвергался арестам (1910, 1911), ссылке в Верхоленский у. (1912-13) и Иркутск (1913-15), откуда бежал; в политэмиграции — в Норвегии (1915-16); чл. исполкома Петроградского совета (1917), ВЦИК 2-4-го созывов (1917-18), чл. коллегии и зам. председателя ВЧК, зав. отд. по борьбе с преступлениями по должности (1918); расстрелян в ночь на 9 июля за участие в левоэсеровском восстании.— 177,455

Александровский Сергей Сергеевич (1889–1945) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец с. Герюсы Елизаветпольской губ., дворянин, из семьи следователя прокуратуры, учился в гимназии в Томске, где отбывал тюремное заключение (1908-09); в политэмиграции — в Германии (с 1911): окончил юридический ф-т Торговой академии в Маннгейме; содержался в лагере для интернированных (1914-18); банковский служащий в Берлине; участник Ноябрьской революции 1918, находился в заключении в Моабитской тюрьме (1919-20); секретарь бюро по эвакуации русских военнопленных в Германии (1920), миссии РСФСР по делам военнопленных в Австрии (1920-21); управделами НКИД (1922), 1-й секретарь, советник полпредства РСФСР в Чехословакии (1923-24), зав. п/отд. Центр. Европы НКИД (1924-25), полпред СССР в Литве (1925-27) и Финляндии (1927-29), уполномоченный НКИД при СНК УССР (1929-31), советник полпредства СССР в Германии (1931-33), полпред СССР в Чехословакии (1933-39); переведенный в резерв НКИД, вел адвокатскую практику в Москве (1939-41); боец народного ополчения, попал в плен (1941), но бежал (1943); помощник редактора газеты в партизанской бригаде; вывезенный в Москву, арестован 19 октября 1943, расстрелян 17 августа 1945.— 114,325,328

Алиев И<бада Алиевич (1879-?) — чл. ВКП(б); инженер-химик в берлинской конторе «Азнефти» (?-1928)>, зам. ответственного секретаря БЗЯ при ЦК ВКП(б) (1933). - 673

Аллилуев Павел Сергеевич (1894–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; из семьи большевика С.Я.Аллилуева, брат жены И.В.Сталина; помощник электромонтера-кабельщика в «Обществе электрического освещения 1886 года» в Петербурге; мобилизованный, служил рядовым (с 1915); во время Гражданской войны — в Красной Армии (1918-23); окончил Высшие электротехнические курсы; начальник горно-изыскательской партии; приемщик, зав. отд. металлов торгпредства СССР в Германии (1927-32); зам. начальника Автобронетанкового управления РККА по политчасти, диввоенинженер: подписал письмо Сталину с призывом остановить репрессии в РККА (1938); скоропостижно умер 2 ноября 1938. 606-611

* Альба — бухгалтер финансового отд. торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 546 Альгарди — французский директор советского «Эйробанка» в Париже. — 122

Альшиц Якоб (Яков) Л<ьвович> (1874–1943?) — банкир; уроженец Петрозаводска; в эмиграции — в Германии: директор Международного коммерческого банка в Берлине; обвинялся в использовании подложных векселей торгпредства («дело Савелия Литвинова») и мошенничестве, но оправдан (1932); позже — во Франции; арестованный как еврей, заключен в концлагерь Драней, откуда 11 февраля 1943 депортирован в Освенцим. -93-94,100–101,120,147–152, 154

Амброжис Болеслав Викентьевич (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Либавы Курляндской губ., из семьи железнодорожника, окончил мореходную школу в Виндаве, штурман дальнего плавания торгового флота (с 1912), 2-й помощник капитана на транспорте «Мезень»; мобилизованный (1915), служил капитаном ледоколов и вахтенным начальником на тральщиках, прапорщик по морской части; начальник отряда транспортов Черного моря, командир Новороссийского порта, начальник тыла Каспийской флотилии, зам. гл. комиссара и комиссар портов Черного моря (1918-20), ст. инспектор центр, управления морского транспорта НКПС (1921-22), инспектор Госторгфлота в Гамбурге (1922-24), гл. агент Госторгфлота в Лондоне (1924-25), зам. начальника центр, управления морского транспорта НКПС (1925), управляющий фрахтовой конторой Наркомторга СССР в Генуе (с 1925), чл. правления «Совторгфлота» (с 1928), председатель правления общества «Совфрахт» (с 1929), зав. конторой общества «Дерутра» (с 1930) и управляющий отделением объединения «Совфрахттранспорт» в Гамбурге, председатель правления «Совфрахттранспорта»; арестован 4 мая и расстрелян 1 сентября 1938. - 604

Амурский Николай (наст, имя Матвеев Николай Петрович) (1865–1941) — журналист, писатель, переводчик; из семьи фельдшера православной миссии в японском городе Хакодате, работал в портовых мастерских Владивостока; сотрудник газ. «Восточный вестник», «Владивосток» и др., редактор-издатель ж. «Природа и люди Дальнего Востока» (1906); арестованный, почти год провел в тюрьме (1907); корреспондент газ. «Далекая окраина», владелец типографии; автор кн.: «Уссурийские рассказы» (1904), «История города Владивостока» (1910) и др.; в эмиграции — в Японии (с 1919); умер в Кобе. — 574-575

Амфитеатров Александр Валентинович (1862–1938) — писатель; уроженец Калуги, из семьи протоиерея — настоятеля московского Архангельского собора, окончил юридический ф-т Московского университета (1885);корреспондент русских газет в Милане (1886-87), оперный певец в провинциальных театрах (1887-89), рецензент газ. «Новое обозрение» (Тифлис, 1888-91) и «Каспий» (Баку, 1892), фельетонист газ. «Новое время» (1893-99), основатель газ. «Россия» (1900-02); за фельетон «Господа Обмановы» отбывал ссылку в Минусинске и Вологде (1902-03); корреспондент газ. «Русь» на Д.Востоке (1904); в политэмиграции — в Париже, где издавал ж. «Красное знамя» (1906-07), и в Италии (1906-16); редактор ж. «Современник» (1911-15); после возвращения в Россию — в газ. «Русская воля» (с 1916); редактор казачьей газ. «Вольность» (1917); при большевиках преподавал в Педагогическом институте, женской гимназии; бежал с семьей в Финляндию (1921); в эмиграции — в Праге (1921-22) и Леванто (Италия). - 530

*Анаников Гарри Никитович (наст, имя Ананикян Гарегин, псевдоним «Гарри Голобуда») (1901-?) — чл. ВКП(б) с 1921, секретарь консульства СССР в Ахвазе (Персия), невозвращенец (1930). - 288-289

Ананун (наст, фамилия Тер-Даниелян) Давид (1879–1943?) — чл. Соц. — дем. партии «Гнчак», затем — Армянской революционной федерации «Дашнакцутюн», один из идеологов Армянской соц. — дем. рабочей организации (с 1905); уроженец с. Мец Шен Елизаветпольской губ., статистик депо трамвайного парка в Астрахани; историк, автор исследования «Общественное развитие российских армян» (т. 1–3, 1916-26); директор Музея революции в Ереване (1920-26); арестованный, 13 марта 1934 приговорен к 3-летней ссылке в Башкирскую АССР; позже — в Астрахани, где 14 марта 1939 приговорен к 8 годам, в 1941 — к 10 годам лишения свободы по обвинению в «антисоветской агитации». - 324

Андерсон Владимир Максимилианович (1880–1931) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Риги, учился на философском ф-те Гейдельбергского университета (1899–1901), работал в Императорской Публичной библиотеке в Петербурге: служащий читального зала (с 1902), помощник библиотекаря (с 1909), библиотекарь, зав. систематическим каталогом русского отделения (1910-18); автор кн.: «М.А.Бакунин» (1906), «Старообрядчество и сектантство: Исторический очерк русского религиозного разномыслия» (1908), «Граф Аракчеев и его издания» (1911); составитель кн. «Русский некрополь в чужих краях. Вып.1. Париж и его окрестности» (1915); печатался в ж. «Русский библиофил» (1911-13), газ. «Новое время» (1910-16); после революции — комиссар Публичной библиотеки (с 1918), зав. ее собранием русских «запретных» изданий (с 1919) и 2-м отделением — Библиотекой народного хозяйства (1920-23), зам. директора (1923-24), директор (1924), гл. библиотекарь по русскому отделению (1924-25); одновременно — секретарь редакции газ. «Петроградская правда», зам. ответственного редактора «Вечерней Красной газеты» (1921-22), работник секретариата ИККИ (1924-25); 1-й секретарь полпредства СССР в Норвегии (с 1925), вице-консул СССР в Турции; затем — снова в Публичной библиотеке: гл. библиотекарь, зав. русским отделением (1928), зам. директора по административно-хозяйственной части (1929); арестованный, приговорен 1 декабря 1929 к 3-летней ссылке; умер при переезде в Вятскую губ. — 262, 264

Андреев Андрей Андреевич (1894–1971) — чл. ВКП(б) с 1914; уроженец д. Кузнецово Сычевского у. Смоленской губ., из крестьян; чл. ПК РСДРП(б) (1915-17); председатель Центр, совета фабзавкомов Урала, чл. ЦК Союза металлистов Украины, Южбюро ВЦСПС (1918-20), секретарь ВЦСПС (1920-22), председатель ЦК Союза железнодорожников (1922-27); секретарь ЦК РКП(б) (1924-25), Сев. — Кавказского крайкома ВКП(б) (1927-30); председатель ЦКК ВКП(б) и нарком рабоче-крестьянской инспекции СССР (1930-31), нарком путей сообщения СССР (1931-35); секретарь ЦК ВКП(б) (1935-46), председатель Совета Союза Верховного совета СССР (1938-45), КПК при ЦК ВКП(б) (1939-52), нарком земледелия СССР (1943-46), зам. председателя Совета министров СССР (1946-53); чл. президиума (1953-62) и советник при президиуме Верховного совета СССР (1962-71); канд. в чл. (1926-30) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1932-52). - 169, 173, 208, 223, 447

Андреев (Андрея) Григорий — чл. ВКП(б) с 1905; сотрудник информационного отд. штаба Восточного фронта и ТуркЧК, чл. ЦКК КП Туркестана (1921); начальник 1-го отделения Восточного отд. ОГПУ (1922). - 294 *Анский — служащий торгпредства СССР <в Германии?>, невозвращенец (1930). - 526

Анскин Адольф Яковлевич — чл. ВКП(б) с 1912; воен, следователь, чл., зам. председателя Реввоентрибунала Республики (1919), позже — в политотделе Черноморского флота, ЦКК ВКП(б) и Комиссии сов. контроля при СНК СССР.- 652, 672

Антипов Николай Кириллович (1894–1938) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец д. Лисичкино Старорусского у. Новгородской губ., рабочий-слесарь; чл. президиума, зам. председателя ВСНХ (1917-18); зам. председателя, председатель Петроградской ЧК (1918-19); секретарь Казанского губкома РКП(б) и председатель губи-сполкома (1919-20); чл. президиума ВЦСПС (1920-23); секретарь МК РКП(б) (1923-24), зав. орграспредом ЦК РКП(о) (1924-25), 1-й секретарь Уральского губкома (1925-26), 2-й секретарь Ленинградского губкома и секретарь Сев. — Западного бюро ЦК ВКП(б) (1926-27); нарком почт и телеграфов СССР (1928-31), зам. наркома РКИ СССР (1931-34), зам. председателя (1934-35), председатель Комиссии сов. контроля и зам. председателя Совнаркома СССР (1935-37); арестован 21 июня 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 169

Антони (Anthoni) Арно (1900–1961) — начальник Гос. полиции Финляндии (1941-44); после войны отбывал тюремное заключение (1945-48); умер в Хельсинки. — 373-376

*Антонов Н.Х. - служащий нефтяного отд. «Амторга», чл. президиума Русской ассоциации инженеров в Америке, невозвращенец (1930). - 502

Антонов-Саратовский (наст, фамилия Антонов) Владимир Павлович (1884–1965) чл. ВКП(б) с 1902; уроженец Саратова, из семьи судебного исполнителя, окончил юридический ф-т Московского университета (1911), помощник присяжного поверенного, присяжный поверенный в Саратове (1911-16); подвергался арестам и ссылке в Иркутскую губ. (1916-17); председатель Саратовского совета, ВРК (1917) и гуоисполкома (1917-18), зам. зав. отд. управления (1918-19) и чл. коллегии НКВД РСФСР (1919), председатель ревтрибунала 13-й армии (1919), председатель Донецкого губревкома, нарком внутренних дел УССР (1920), чл. РВС 4-й армии (1920-21); ректор Комуниверситета им. Я.М.Свердлова (1921-23); председатель Комиссии законодательных предположений при СНК СССР (1923-26), зам. председателя Верховного суда СССР (1924-35) и председатель его Уголовно-судебной коллегии (1924-38), начальник отд. кодификации, ст. консультант Наркомата юстиции РСФСР (1939-41), чл. Саратовского обл. суда (1941-42), референт наркома-министра юстиции РСФСР (1942-47), ревизор Министерства юстиции РСФСР (1947-52), пенсионер (с 1952). - 282

Аптекман Осип Васильевич (1849–1926) — участник народовольческого движения с 1877; уроженец Павлограда Екатеринославской губ., из семьи купца, учился на медицинском ф-те Харьковского университета (с 1870) и в Медико-хирургической академии в Петербурге (1871-75), фельдшер; чл. обществ «Земля и Воля» (с 1877), «Черный передел» (с 1879), участник «хождения в народ»; арестованный в Петербурге (1880), выслан в Якутскую обл. на 5 лет; жил в Мюнхене (1887-89); врач Саратовского уездного земства (с 1890); один из организаторов партии «Народное право» (1893), участник соц. — дем. движения (с 1896): работал в Смоленске, Уфе, Симбирске, Вильно; арестованный (1905), освобожден под залог; в политэмиграции — в Швейцарии (1906-17); мемуарист; умер в Москве. — 522

*Аракелян — служащий полпредства СССР в Персии, невозвращенец (не позже 1929). - 289

Аракчеев Алексей Андреевич (1769–1834) — генерал от артиллерии (1807), воен, министр (1808-10), председатель департамента воен, дел Гос. совета (1810-12, 1816-26), сенатор (1808); фактически руководил правительством (с 1815)- 218

Аралов Семен Иванович (1880–1969) — чл. РСДРП с 1903, Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов с 1917, ВКП(б) с 1918; уроженец Москвы, из купеческой семьи, окончил коммерческое училище; вольноопределяющийся гренадерского полка (1902-03), участник Русско-японской войны, прапорщик (1905); учился в Московском коммерческом институте; бухгалтер и контролер Московской конторы Госбанка (1907-10), наставник Рукавишниковского исправительного приюта для малолетних преступников (1910-14); участник Первой мировой войны, штабс-капитан; председатель комитета 3-й армии Западного фронта, чл. Предпарламента, помощник командира полка (1917); начальник оперативного отд. штаба МВО, Наркомвоена (1918), чл. РВСР, военком Полевого штаба и начальник Региструпра (1918-19), чл. РВС 12-й, 14-й армий, Юго-Западного фронта (1919-20), Киевского воен, округа (1921); полпред РСФСР-СССР в Литве (1921), Турции (1921-23) и Латвии (1923-25), чл. коллегии НКИД (1925-27); зав. иностранным отд. и чл. президиума ВСНХ СССР (1927-30), председатель совета общества «Экспортлес» и правления Всесоюзно-Восточной торговой палаты (1928-31), начальник Гл. управления гос. страхования и чл. коллегии Наркомфина СССР (1931-37); зам. директора, директор Гос. литературного музея (1938-41); начальник трофейного отд. штаба 33-й армии Западного фронта (1941-45), командир 23-й отд. бригады 1-го, 2-го Прибалтийского фронтов (1945-46), полковник; после войны — на партработе (1947-57); автор кн.: «Воспоминания советского дипломата. 1922–1923» (1960), «Ленин вел нас к победе» (1960). - 8–9, 34,95,189, 545

Аргунов Андрей Александрович (1866–1939) — один из основателей кружка «Земля и Воля» (1893) и «Союза социалистов-революционеров» (1895) в Саратове; уроженец Иркутска, из семьи чиновника, учился на юридическом ф-те Московского университета; основатель и редактор газ. «Революционная Россия» (1900); арестован (1901) и приговорен к ссылке в Вост. Сибирь (1903), откуда бежал (1905); чл. ЦК ПСР (1905-08), ее Заграничной делегации и редколлегии газ. «Знамя труда» (1909-13); «оборонец»; после революции — чл. редколлегии газ. «Воля народа» (1917), бюро эсеровской фракции Учредительного собрания, «Союза возрождения России», товарищ председателя Уфимской директории (1918); арестованный колчаковцами, выслан за границу, но вернулся; сотрудник газ. «Утро России» (1919); позже — в Грузии: зав. статистико-экономическим отд. Тифлисского отделения московского Народного банка (1920); в эмиграции — в Праге (с 1921): выйдя из эсеровской партии (1922), основал, вместе с С.С.Масловым, организацию «Крестьянская Россия» (1922), переименованную в «Трудовую крестьянскую партию» (1927), но расколовшуюся из-за разногласий в руководстве (1934); соредактор сборников «Крестьянская Россия» (1922-24) и газ. «Руль» (1931). - 161–164, 214

Аренс Жан (Иван) Львович (наст, имя Альтер Исаак Израилевич) (1889–1938) — чл. Бунда с 1904, ВКП(б) с 1921; уроженец г. Млава Плоцкой губ., из семьи лесоторговца (мать владела доходным домом), окончил шесть классов реального училища в Варшаве (1907) и три курса горного ф-та Льежского университета (1910), занимался в музыкальной школе по классу рояля в Брюсселе (1910-14); подвергался арестам в Варшаве (1907, 1909); в период войны — в Англии: давал уроки музыки в Лондоне (1915), работал на заводе в Дартфорде (1916-17); после революции — секретарь Киевского комитета Бунда, зав. военно-прачечным отрядом на Румынском фронте (1917), экономист городских каменоломен в Одессе (1917-18); жил в Киеве, Варшаве, Брюсселе и Париже: переводчик-корреспондент торгового дома «Монзон» (1919-20); секретарь торгпредства РСФСР в Германии (1921), сотрудник представительства Российского общества Красного креста (1921-22), зав. бюро печати и секретарь делегации СССР на Лозаннской конференции (1922-23): при покушении М.М.Конради на В.В.Воровского ранен двумя пулями (10.05.1923); докладчик отд. дипломатической информации и 1-й секретарь полпредства СССР в Германии (1923-27), зав. отд. печати, советник полпредства СССР во Франции (1927-30), зав. отд. печати НКИД (1930-31); управляющий отделением Промбанка и чл. горкома ВКП(б) в Магнитогорске (1931-32), зам. начальника «Уралмашстроя» (1932) и зам. директора завода «Уралмаш» в Свердловске (1932-34), помощник начальника финансового сектора по капитальному строительству Наркомтяжпрома СССР (1934); зам. председателя Гос. журнально-газетного объединения «Жур-газ» по газете «Журналь де Моску» (1934-35); генеральный консул СССР в Нью-Йорке (1935-37); арестован 3 августа 1937, расстрелян И января 1938. - 13–18,43,105, 598

*Аронсон <Моисей Яковлевич (?-1940.)> — служащий конторы Центросоюза в Лондоне, невозвращенец (1930).-546

Аросев Александр Яковлевич (1890–1938) — социалист-революционер в 1905–1907, чл. ВКП(б) с 1907; уроженец Казани, из семьи портного, окончил реальное училище; арестованный, сослан в Вологодскую губ., откуда бежал за границу (1909); учился на философско-филологическом ф-те Льежского университета (1910-11); подвергался арестам и отбывал ссылки в Вологодской (1911, бежал), Архангельской (1912, бежал) и Пермской (1913-16) губ.; секретарь редакции ж. «Современный мир», студент Петроградского психоневрологического института (1916), прапорщик (1917); председатель Тверского совета, начальник оперотдела штаба и чл. Московского ВРК (1917), помощник командующего войсками МВО (1917-18), комиссар Главброни и Главвозду-хофлота (1918), зав. Госиздатом Украины, военком штаба 10-й армии, председатель Верховного ревтрибунала УССР (1919-20); 1-й секретарь, советник полпредства РСФСР в Латвии (1921-22); зам. директора Института Ленина (1923-24); 2-й секретарь, зав. отд. печати полпредства СССР во Франции (1924-25), 1-й секретарь полпредства, поверенный в делах СССР в Швеции (1926-27), полпред СССР в Литве (1927-28) и Чехословакии (1929-33), председатель Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (1934-37); писатель, мемуарист; арестован 3 июля 1937, расстрелян 10 февраля 1938. - 37,115,524-525

*Артемьев (наст, фамилия Бренстедт) Михаил (Артур) Михайлович (1890 — после 1967) журналист; уроженец Петербурга, из семьи офицера — обрусевшего датчанина, окончил университет; после революции — во Франции; вернулся в Россию (1921?); невозвращенец (1930); сотрудничал в газ. «Последние новости», ж. «Вестник РСХД», «Завтра», «Путь», «Третья Россия», «Утверждения» и др.; масон (с 1931); участник движения Сопротивления; соредактор газ. «Русский патриот» (1943-44); арестованный немцами (март 1944), находился в заключении; вернулся в СССР: жил в Волгограде. — 614

Артузов (Фраучи) Артур Христианович (1891–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец д. Установо Кашинского у. Тверской губ., из семьи сыровара — швейцарского эмигранта, окончил Петроградский политехнический институт (1917), инженер; секретарь ревизионной комиссии Наркомвоена, начальник воен. — осведомительного бюро МВО, активной части отд. воен, контроля РВСР (1918), затем — в Особом отд. ВЧК (1919-22) и ОГПУ-ГУГБ НКВД СССР; начальник контрразведывательного отд. (1922-27), 2-й помощник начальника секретнооперативного управления (1927-30), зам. начальника (1930-31) и начальник ИНО (1931-35); 1-й зам. начальника Разведупра Штаба РККА (1934-37), корпусной комиссар (1935); арестован 13 мая и расстрелян 21 августа 1937. - 144, 624, 646, 663, 673

Архангельский — гл. директор по импорту торгпредства СССР во Франции (1931). - 614

Аршинов (псевдоним «Марин») Петр Андреевич (1886–1938) — большевик в 1904–1906, анархист-коммунист с 1906; уроженец Екатеринослава, из крестьян, слесарь; за убийство в Александровске начальника железнодорожных мастерских приговорен к смертной казни, но бежал (1907); вновь арестованный, опять совершил побег (1909); при возвращении из Франции с грузом оружия и литературы арестован при нелегальном переходе границы (1910): провел около года в австрийской тюрьме в Тернополе и, выданный российским властям, отбывал каторгу в Бутырской тюрьме (1911-17); секретарь Федерации анархических групп Москвы (1917), сотрудник газ. «Анархия» и редактор газ. «Голос анархиста» в Екатеринославе (1918), секретарь Московского союза идейной пропаганды анархизма, чл. ЦК Всероссийского союза текстильщиков и зав. транспортным отд. Центротекстиля ВСНХ (1918-19); председатель культурно-просветительного отд. бригады Н.И.Махно (1919), чл. Военно-революционного совета Революционной повстанческой армии Украины (1920), редактор газ. «Путь к свободе» (1919) и «Повстанец» (1920); в политэмиграции — в Берлине (с 1921): чл. «Группы русских анархистов в Германии», редактор ж. «Анархический вестник» (1923-24), автор кн. «История махновского движения» (1923); после переезда в Париж (1925) — редактор ж. «Дело труда» (1925-30), автор «Организационной платформы Всеобщего союза анархистов» (1926) и брошюры «Новое в анархизме. (К чему призывает Организационная Платформа)» (1929); депортированный в Бельгию (1930), вступил в тайную переписку с ЦК ВКП(б): автор доклада «Анархизм и диктатура пролетариата» (окт. 1931), брошюры «Анархизм и наша эпоха» (1933); вернувшись в СССР (1934), заявил о своем разрыве с анархизмом (Известия, 30.06.1935); арестован и расстрелян. 615-616

*Астапов Александр Кириллович (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1925, статистик представительства общества «Совторгфлот» в Риге, невозвращенец (1931). - 605, 612

Астров Валентин Николаевич (1898–1993) — чл. ВКП(б) в 1917–1933; уроженец с. Головинская Варежка Н, — Ломовского у. Пензенской губ., из духовенства, учился в реальном училище в Пензе (1916) и на сельскохозяйственном отделении Киевского политехнического института (1916-17), окончил школу прапорщиков (1917); затем — в Смоленске: редактор газ. «Известия Смоленского Совета» (с 1917) и «Рабочий путь» (1919-21), инспектор губотдела труда (1918), секретарь губпрофсовета (1919), зав. губ. отд. РОСТА (1920-22), секретарь бюро Городского (1921) и зав. агитпропотделом Заднепровского райкомов РКП(б) (1921-22); слушатель ИКП (1922-26) и преподаватель по истории России на рабфаке 1-го МГУ (1922-23) и в Комуниверситете им. Свердлова (1923-24), по истории партии и ленинизма в Академии коммунистического воспитания им. Крупской (1923-25), на Подготовительном отделении ИКП (1925-26); чл. редколлегий ж. «Большевик» (1924-29), газ. «Ленинградская Правда» (1926) и «Правда» (1927-28), зав. историко-парт. отделением ИКП (1927-28), зав. кафедрой истории партии и ленинизма в Академии комвоспитания (1928-29), профессор истории СССР и преподаватель диалектического материализма в комвузе в Иваново-Вознесенске (1929-31), преподаватель по истории Запада в комвузе в Н.Новгороде (1932), ст. науч, сотрудник Института истории Комакадемии (1932-33); арестованный 18 февраля 1933 по делу «бухаринской школы», 23 апреля приговорен к 3-летнему заключению, которое отбывал в Суздальском политизоляторе; 16 июня 1934 сослан в Воронеж: профессор истории СССР в Высшей коммунистической с.-х. школе (1934), ст. науч, сотрудник краеведческого музея (1934-36); арестованный в ноябре 1936, в качестве «сексота» НКВД участвовал в «разоблачении» Бухарина; освобожден в июле 1937 по указанию Сталина с разрешением жить в Москве: работал над книгой по истории СССР (1937-39) и в исторической редакции изд-ва «Соцэкгиз» (с 1940); арестован в 1949 и, приговоренный к 25 годам заключения, освобожден в 1956; автор кн.: «Огни вперед» (1967), «Круча» (1969), «Уходящее поколение» (1990); в парт, реабилитации отказано. — 644

Атанасов Филипп — деятель Македонской революционной организации, ее представитель в Москве (1923); выступал за образование автономной Македонии на территории Королевства сербов, хорватов и словенцев. -504

Атарбеков (наст, фамилия Атарбекян) Георгий Александрович (1892–1925) — чл. РКП(б) с 1908; уроженец Эчмиадзина Эриванской губ., из семьи письмоводителя, учился на юридическом ф-те Московского университета (1910-11), служил во Всероссийском союзе городов (с 1914); чл. Сухумского окружного ВРК (1917-18), зам. председателя ВРК Абхазии, ЧК Сев. Кавказа, начальник особого отд. Каспийско-Кавказского фронта (1918), председатель Астраханской ЧК, начальник особого отд. 11-й армии, председатель ревтрибунала Южного фронта (1919), начальник особого отд. 9-й армии, полпред ВЧК на Сев. Кавказе, уполномоченный ВЧК по Кубано-Черноморской обл. и в Баку (1920), председатель ревкома северных р-нов Армении, нарком почт и телеграфа, зам. наркома РКИ ЗСФСР и чл. президиума Закавказской контрольной комиссии; погиб в результате авиационной катастрофы. — 462

*Атлас Моисей Абрамович (1886-7) — чл. РСДРП с 1905, канд. в чл. РКП(б) с 1925, завхоз миланской конторы торгпредства СССР в Италии, невозвращенец (1930). - 521–522, 614

Аустрии Альфред Августович (1893-?) — чл. ВКП(б) с 1918; уполномоченный воен, контроля при РВСР, помощник уполномоченного Региструпра, зав. иностранной агентурой особого отд. Всеукраинской ЧК, уполномоченный, помощник начальника секретного отд. ВЧК (1918-20); секретарь полпредства, зав. консульской частью полпредства РСФСР в Латвии (1920-22), секретарь чл. коллегии НКИД СССР Я.С.Ганецкого (1922-25), ст. делопроизводитель и 3-й секретарь полпредства СССР в Японии (1925-27), секретарь чл. коллегии НКИД СССР (1927-28), 2-й (с 1928) и 1-й секретарь полпредства СССР в Швеции (1931); слушатель курсов ответственных работников и ответственный референт НКИД (1932); 1-й секретарь полпредства СССР в Финляндии (7-1937); репрессирован. — 195–196, 256-257

*Баарс (Baars) Адольф (Asser, Dolf) (1892–1944) — чл. Соц. — дем. рабочей партии Нидерландов с 1913, чл. Индийской соц. — дем. ассоциации с 1915 (и ее председатель в 1917–1919), чл. Индийской коммунистической ассоциации в 1920–1921, ВКП(б) в 1922-26; инженер, представитель <комбината «Югосталь»> в Германии, невозвращенец (1928), погиб в Освенциме; первая жена (1914-20): Anna Catharina Cheriex, дети: Robert (1915-7), Anna Catherina (1919-7); вторая жена (1921-34): Onok Sawinah (1904–1965), дети: Masha (1925-7) и Lucie Lioyd-Baars (1927-7); третья жена (с 1939): Leida Lansink. - 480-482

Бабель Исаак Эммануилович (1894–1940) — писатель, автор кн. «Конармия» (1926), «Одесские рассказы» (1931) и др.; арестован 16 мая 1939, расстрелян 27 января 1940. - 247

Бабель (Babel) Энтони (Antony) (1888–1979) — доктор социологии (1916), профессор истории экономики (1930), декан ф-та экономических и социальных наук (1930-43), ректор Женевского университета (1944-46, 1952-54). - 377

*Бадьян (наст, фамилия Вайнберг) Яков Иванович (1888-7) — чл. ВКП(б) с 1908; рабочий-кожевник, чл. Оренбургского горсовета; выехал на лечение в Берлин (1926): выдавал себя за представителя мифической «правой рабочей оппозиции» (1926-27); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 330–358. 58,403–406, 422, 424, 692

*Бажанов Борис Георгиевич (1900–1982) — чл. ВКП(б) в 1919–1928; уроженец Могилева-Подольского, из семьи врача; секретарь уездного комитета КП(б)У (1919-20); студент МВТУ (1920-22); инструктор орготдела ЦК (с 1922), секретарь Оргбюро (1922-23), помощник генерального секретаря ЦК РКП(б) И.В.Сталина (с авг. 1923), помощник зав. Бюро Секретариата ЦК РКП(б) (1923-24); помощник зав. финансово-экономическим бюро НКФ СССР (1925-26); «по обвинению в устройстве своей жене (комсомолке) Андреевой командировки за границу» получил от ЦКК строгий выговор «за поступки, недостойные члена партии, с запрещением в течение двух лет занимать ответственные должности» (25.05.1926); предложен НКФ СССР для работы во Франции «в качестве старшего контролера», но в выезде за границу отказано (13.11.1926); консультант Института экономических исследований НКФ СССР (1926-27), зав. заочными курсами по подготовке финансовых работников (1927); предложен Наркомторгом СССР для службы «в Китае в качестве секретаря-консультанта торгпредства», но в выезде за границу снова отказано с формулировкой: «Снять совсем, так как постановлением ЦКК ему запрещено занимать ответственные должности в течение двух лет» (08.10.1927); назначенный управделами и зав. секретариатом ЦК Компартии Туркмении, бежал в Персию (01.01.1928), откуда перебрался во Францию; сотрудничал в газ. «Возрождение»: автор воспоминаний «Заметки бывшего помощника Сталина» (1928-29; вышли под заголовком «Воспоминания Рывшего секретаря Сталина» в 1977 на франц., в 1980 на русском яз.) и многочисленных статей (Новая Россия //26.10.1929, № 1607; 02.11.1929, № 1614; Третья эмиграция //09.09.1930, № 1925; Дела советские: В партии //16.01.1932, № 2419; Дела советские: Генеральная линия //07-08.03.1932, № 2470–2471; Выстрел Штерна //12.04.1932, № 2506, и др.); в период Сов. — финской войны 1939-40 формировал из военнопленных «Русскую народную армию»; умер в Париже. — 11, 46, 403, 405, 415–417,419-422, 439, 637–638, 644, 693

Байкалов Анатолий Васильевич (1882–1964) — чл. РСДРП с 1902, меньшевик; уроженец прииска Эдуардов-ский Енисейской губ., учился на физико-математическом и медицинском ф-тах Казанского университета; подвергался арестам 12 раз и, проведя в заключении в общей сложности 3,5 года, отбывал 3-летнюю ссылку в Туруханском крае (1908-10); участник кооперативного движения (с 1913); командированный Союзом сибирских кооперативов в Китай и Японию (1918), жил в Лондоне (с декабря 1919): председатель Объединенного комитета русских кооперативных организаций, служащий торгпредства РСФСР в Великобритании (1921-23), чл. британской Соц. — дем. федерации (с 1923) и лондонской группы РСДРП (по 1924), советник по русским делам в Генсовете британских профсоюзов (с 1928); секретарь редакции газ. «Русский в Англии» (1936-39); сотрудничал в газ. «Последние новости» (1924-40), «Русская мысль» (с 1947) и ж. «Возрождение», «Часовой». - 423-424

*Байтин Наум Моисеевич (1883-7) — чл. РСДРП с 1904, РКП(б) в 1918–1924; уполномоченный «Пушного-сторга» во Франции, невозвращенец (1929). - 63–65, 68, 74, 282–285,288, 565

Бакунин Михаил Александрович (1814–1876) — теоретик анархизма, участник революции 1848-49 в Европе, организатор тайных обществ, участник Первого Интернационала (1868-72), автор кн. «Государственность и анархия» (1873), один из идеологов революционного народничества. — 6, 235, 534

*Баневур Абрам Соломонович (1874–1933) — чл. Бунда, РСДРП; референт Наркомторга СССР в Чехословакии, невозвращенец (19287). - 539-540

Банквицер Ахилл Львович (псевдоним «Аким Ронич») (1892–1970) — чл. РСДРП в 1911–1917, ВКП(б) с 1917; уроженец Мариуполя, из семьи управляющего сахарными заводами, окончил Киевский (эвакуированный в Саратов) коммерческий институт (1916), инженер холодильников в Саратове (1915-16) и Балашове; председатель Балашовского совета и горкома РСДРП(б), чл. Саратовского губисполкома, губпродкомитета (1917), зам. председателя совета губ. комиссаров по продовольствию (1917-18); зам. начальника политотдела 10-й армии (1918-20), зав. отд. Кавбюро, Севкавревкома (1920), зам. наркома внутренних дел Азербайджанской ССР (1921); позже — на работе в ВСНХ (1922-26); зав. отд., директор импортного директората в торгпредстве СССР в Германии (1926-28), зам. торгпреда СССР в Финляндии (май 1928 — сент. 1929); зам. председателя Хладоцентра (с 1929); слушатель ИКП техники и естествознания (1931-32), аспирант Физико-химического института им. Л.Я.Карпова, ст. науч, сотрудник Института органической химии АН СССР (1936-37), ученый секретарь Отделения математических и естественных наук АН СССР (1938); затем — в Наркомпищепроме СССР; участник Сов. — финской войны 1939-40; директор Московского инженерно-экономического института (1940-41); полковой комиссар, зам. командира по политчасти 28-й танковой дивизии (упоминался в приказе Сталина «О фактах подмены воспитательной работы репрессиями», № 0341 от 04.10.1941, как избивший сержанта за ночное курение и майора «за невыдержанный с ним разговор»), начальник политотдела дивизии, командир полка (1941-45); после войны — в Министерстве высшего образования СССР (1945-47); директор Всесоюзного заочного энергетического института (1948-50), персональный пенсионер (с 1951) и редактор издательства АН СССР; автор стихов, рассказов (печатался с 1915, псевдоним «Андрей Хмара»), мемуаров «Люди нашей дивизии» (М., 1962). - 325–326, 328, 342

Баньковский Иосиф Денисович (1877-?) — чл. РКП(б) в 1907–1922 и с 1925; наборщик, заведовал фабзавко-мом типографии газ. «Рижский фронт» (1917); служил в Красной Армии (1918-21); чл. ЦК Союза печатников (1921-22), которым делегирован на XI съезд РКП(б); исключен из партии на 3 года вследствие судимости (1922): застрелил начальника полиграфического отд. Петроградского губисполкома; редактор литературного сб. «Творчество печатников» (М., 1925); персональный пенсионер (с 1931); инструктор по полиграфии Объединения гос. книжно-журнальных издательств (1933). - 635

’Бармин (наст, фамилия Графф) Александр Григорьевич (1899–1987) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец д. Валява Черкасского у. Киевской губ., из семьи учителя, учился в Киевском университете (1919), служил в Красной Армии (1919-23): комиссар полка, командир взвода, роты; учился в Военной академии РККА и на ее восточном отделении (1920-23), параллельно — уполномоченный РВС Туркфронта и секретарь полпредства РСФСР в Бухаре, консул РСФСР в Карши (1921). помощник секретаря наркома по иностранным делам РСФСР (1921-22), 2-й секретарь полпредства РСФСР в Латвии (1922); управляющий консульством, вряд генерального консула и уполномоченный торгпредства СССР в Реште (Персия) (1923-25); позже — в акционерном обществе «Международная книга» в Москве и Ленинграде (1925-29); зам. зав. отд. общего импорта, директор отд. химимпорта, гл. директор по импорту торгпредства СССР во Франции, ответственный секретарь парторганизации сов. учреждений во Франции (01.02.1929-20.06.1931), зав. экспортным отд. торгпредства СССР в Италии (1931-32), уполномоченный НКВТ СССР в Бельгии (12.12.1931-06.10.32); зам. председателя объединения «Станкоимпорт» (1932-33), председатель объединения «Автомотоэкспорт» (1933-35); 1-й секретарь полпредства (1935-36), генеральный консул (1936-37) и поверенный в делах СССР в Греции (1937); невозвращенец (1937): жил во Франции (с 1937) и США (с 1940): переводчик и советник по делам СССР в Управлении стратегических служб (1942-44); зав. русским отделением радиостанции «Голос Америки» (1948-64), ответственный по делам СССР (с 1964), советник при Информационном агентстве США (1969-72); мемуарист, автор кн.: "Memoirs of a Soviet Diplomat: Twenty Years in tne Service of the USSR” (London, 1938), “One Who Survived: The Life Story of a Russian Under the Soviets” (N.-Y., 1945), «Соколы Троцкого» (M„1997). - 80, 556, 586, 588, 682

Барно — председатель суда на процессе по делу С.М.Литвинова в Париже (1930). - 120

*Бару Ной Исаакович (1889?) — чл. Еврейской соц. — дем. (с 1923 — коммунистической) рабочей партии «Поалей Цион» в 1905–1928, директор Московского народного банка в Лондоне, невозвращенец (1931). - 540–542, 565

Бассехес Николаус (Basseches Nikolaus) (1895–1961) — австрийский журналист, московский корреспондент венской газ. “Neue Freie Presse": согласно постановлению Политбюро ЦК ВКП(б) от 1 июля 1937 выслан из СССР «как дающий заведомо клеветническую информацию»; автор кн.: “The Unknown Army: The Nature and History of the Russian Militare Forces” (N.-Y., 1943), “Stalin” (N.-Y., 1952); печатался в эмигрантских изданиях.— 194

*Бауман — зав. конторой берлинского торгпредства в Бремене (с 1927), невозвращенец (не позже 1929). - 67 Бауэр (Bauer) Фриц (1864-?) — гл. военный врач Швеции, генерал. — 224

Бахметев (Бахметьев) Борис Александрович (1880–1951) — дипломат; уроженец Тифлиса, окончил Петербургский институт инженеров путей сообщения (1902), учился в Цюрихском политехническом институте (1903-05); профессор Петербургского политехнического института, специалист по гидравлике; представитель Временного правительства в ранге товарища министра торговли и промышленности (1917), посол в США (1917-22); глава консультационной фирмы в Нью-Йорке (с 1923), профессор инженерного ф-та Колумбийского университета (с 1931), организатор и директор Гуманитарного фонда (Humanity Calls, 1936-51), основатель Архива российской и восточноевропейской истории и культуры Колумбийского университета. — 129 Бахтеяров — исполняющий обязанности полевого контролера Белорусско-Литовской армии (1919). - 507

Бегге Карл Микельевич (1884–1937) — чл. ВКП(б) с 1902; уроженец Либавы Курляндской губ., из рабочих, волочильщик проволоки; трижды арестовывался (1905, 1906, 1908), подвергался тюремному заключению (1908-09), отбывал каторгу в Риге и Орле (1909-13), ссылку в Иркутской губ., откуда бежал; в политэмиграции— во Франции (1914-17); после революции — в Петрограде: рабочий Гвоздильного завода, чл. исполкома губ. союза металлистов, зав. отд. и чл. президиума совнархоза (1919-20); чл. коллегии отд. металлов ВСНХ (1920), чл. коллегии НКВТ (с 1922) и начальник его Сев. — Западного обл. управления (1921-25); торгпред СССР в Германии (1925-30): получил выговор за невыполнение постановления ЦК ВКП(о) о снятии с работы в торгпредстве ряда работников (29.06.1928), строгий выговор по «делу Церера» (07.04.1930); председатель правления объединений «Промэкспорт» и «Союзнарпит», чл. коллегии Наркомторга (1930) и Наркомснаба СССР (1930-31), президиума Всесоюзной торговой палаты (1931), управляющий объединением «Стальсбыт» (1931-32) и Оружейно-пулеметным трестом (с 1932), зам. начальника Главгеологии Наркомтяжпрома СССР; арестован 25 октября 1937, расстрелян 10 января 1938. - 65–66, 68, 88–90,93,270–271,681

Бедный Демьян (наст, имя Придворов Ефим Алексеевич) (1883–1945) — чл. ВКП(б) в 1912–1938; уроженец д. Губовка Александрийского у. Херсонской губ., из семьи церковного сторожа, учился в Киевской военно-фельдшерской школе (1896–1900) и на историко-филологическом ф-те Петербургского университета (1904-08); поэт, автор стихотворных агиток, памфлетов и фельетонов. — 128, 275–276, 552, 693

*Безикович — представитель «Резинотреста» в Варшаве, невозвращенец (1932). - 569

*Безсонов (Бессонов) Георгий (Юрий) Дмитриевич (1891 — после 1959) — мемуарист; уроженец Петербурга, из семьи генерала, окончил Николаевское кавалерийское училище (1910), штабс-ротмистр л. — гв. Драгунского полка, служил в личной охране Николая II; командир сотни Черкесского конного полка Туземной дивизии, помощник коменданта Зимнего дворца (1917); арестованный (1918), заключен в концлагерь на ст. Плесецкая, откуда бежал; воевал под командованием ген. Е.К.Миллера на Северном фронте (1919); отбывал заключение в петрозаводской, вологодской, архангельской, витебской, петроградской и др. тюрьмах, ссылку в Сибири; заключенный в Соловецкий лагерь особого назначения (1924-25), бежал из пересыльного пункта близ Кеми в Финляндию (18.05.1925); в эмиграции — во Франции (с 1926); автор кн.: «Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков» (1928), «Партия сильных» (1942). - 415

*Безымянская — парижская невозвращенка (?). - 614

Бейка Давид Самуэлевич (Самойлович) (1885–1946) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Добельского у. Курляндской губ., из крестьян, учитель; боевик в отряде «лесных братьев» (1905-06); в политэмиграции — в США (1907-17); председатель Центр, бюро профсоюзов в Риге (с 1917), комиссар промышленности, чл. президиума ЦИК Латвии (1919), чл. ЦК и зам. председателя Заграничного бюро ЦК КПЛ (с 1920); управделами (1920), зав. отд. международных связей ИККИ (1920-21); секретарь Вяземского укома (1922-23), Ярцевского укома (1923-24), Смоленского губкома РКП(б) (1924-26) и Архангельского губкома ВКП(б) (1926); председатель совета Всероссийского союза промысловой кооперации (Всекопромсоюза, 1926-30), чл. президиума ВСНХ РСФСР (с 1927), председатель правления объединения «Совфрахттранспорт», чл. коллегии НКВТ СССР и его уполномоченный при СНК РСФСР (1931-32), чл. коллегии Наркомтяжпрома СССР и его уполномоченный при СНК РСФСР (1932-36); участник гражданской войны в Испании: комиссар интербригады (1936-37), затем — в США по линии ИККИ; автор кн. «Записки “лесного брата”» (1937); арестован 20 апреля 1938 и, приговоренный 2 апреля 1939 к 20 годам лагерей, умер в заключении 7 февраля 1946. - 603-604

*Бейлин — управляющий отделением «Дальбанка» в Кобе (Япония), невозвращенец. — 574

Беленький Борис Самойлович (1888–1939) — чл. РСДРП в 1907–1913 и 1917–1918, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1919, ВКП(б) с авг. 1919 (исключался в 1921 и 1924); уроженец Киева, из семьи агронома, учился на юридическом ф-те Киевского университета и в Киевском коммерческом институте; дважды подвергался арестам, отбывал ссылку (1910-12); в политэмиграции — в Германии: учился в Коммерческом институте в Лейпциге (1912-13); служил рядовым (1913-17) и по линии продснабжения в Красной Армии (1919-21): председатель особой продовольственной комиссии по снабжению флота и Кавказского фронта; чл. коллегии Наркомпрода Украины, зам. уполномоченного Наркомпрода РСФСР, зам. председателя Промбюро Юго-Востока и уполномоченный НКВТ на Сев. Кавказе (1921-23), зам. председателя Госторга РСФСР (1923-27); зам. торгпреда СССР в Германии (1927-29): обвинялся «в связи с чуждым элементом и в защите беспартийных специалистов, отказавшихся впоследствии выехать в СССР» (1930); председатель правления Пушного синдиката (1929-34), торгпред СССР в Италии (1934-37), зам. председателя СНК Чувашской АССР (1938); арестован 15 июля 1938, расстрелян 26 февраля 1939. - 65

Беленький Захар Моисеевич (1888–1940) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Невеля Витебской губ.; чл. исполкома совета профсоюзов и председатель биржи труда в Петрограде (1917-18), уполномоченный ВЦСПС на Ура-леи в Сибири, чл. коллегии Наркомтруда(1919-20), затем — в ВСНХ (1921-22); председатель Юго-Восточного бюро ВЦСПС и Сев. — Кавказского крайсовета профсоюзов (1922-27), зав. тарифно-экономическим отд. ВЦСПС (1927-28), чл. Стройкомиссии при СТО (1928); чл. ЦКК ВКП(б) (с 1927) и ее президиума (1930-34), чл. коллегии НК РКИ СССР (1928-31) и руководитель заграничной инспекции (1930-31), зам. председателя ЦКК ВКП(б) и наркома РКИ СССР (1931-34), зам. (1934-35), 1-й зам. (1935-38) и исполняющий обязанности председателя Комиссии сов. контроля при СНК СССР (1938-39); арестован 23 апреля 1939, расстрелян 2 февраля 1940. - 82,302, 350,479,486, 529,566,588,606, 611, 665, 669,673, 680

*Беленький — специалист по разноэкспорту в Гамбурге, невозвращенец (1930). - 67

Белинский Виссарион Григорьевич (1811–1848) — литературный критик, сотрудник ж. «Телескоп» (1833-36), «Отечественные записки» (1836-46) и «Современник» (1847-48). - 236

Белобородов Александр Григорьевич (1891–1938) — чл. ВКП(б) в 1907–1927 и с 1930; уроженец п. Александровский завод Соликамского у. Пермской губ., из рабочих, электромонтер; отбывал тюремное заключение (1908-12, 1914); чл. Уральского обкома РСДРП(б) и секретарь Лысьвенского совета (1917), председатель Уральского облисполкома, совнаркома и обкома РКП(б) (1918-19): подписал решение Совета о расстреле Николая II и его семьи (12.07.1918); председатель Вятского губревкома, уполномоченный Совета обороны по подавлению Вешенского восстания, председатель Доноблревкома (1919), зам. начальника Политуправления РВСР, чл. РВС 9-й армии (1919-20), зам. председателя, председатель РВС Кавказской трудовой армии; ответственный секретарь Кавбюро, Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) (1920-21); чл. ЦК и его Оргбюро (1919-20), канд. в чл. ЦК РКП(б) (1920-21); зам. наркома (1921-23), нарком внутренних дел РСФСР (1923-27), председатель Административной комиссии при президиуме ВЦИК; арестованный за участие в левой оппозиции, отбывал ссылку в Коми-Зырянской автономной обл. (1928-30); уполномоченный НКВТ СССР по Сев. — Кавказскому краю (1931-33), зам. уполномоченного Комитета заготовок при СНК СССР по Азово-Черноморскому краю (1934-36); арестован 15 августа 1936, расстрелян 9 февраля 1938. - 189

*Белогурский М.М. - ст. инженер отд. станков в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1929). -66

*Белый А.Ф. - специалист хлебного отд. в торгпредстве СССР во Франции, невозвращенец (1929). - 68

Белясников — обвиняемый по делу о содействии полякам по нелегальному переходу границы (1920). - 493

Бенгейм — сотрудник правового отд. торгпредства СССР в Германии (1931). - 571

Бенуа (Benoit) Андре — директор судебной полиции в Париже (1929): отдан под суд за мздоимство (1933). -20

*Берви-Кайданова (урожд. Кайданова) Ольга Владимировна (1867 — не ранее 1944?) — педагог, составитель букварей; работала в Главполитпросвете (с 1920); персональный пенсионер (с 1925); получив разрешение на 6-месячную поездку к дочери в Канаду (1930), назад не вернулась (1931); автор кн. «Очерки по истории народного образования в России и СССР на основе личного опыта и наблюдений» (Торонто, 1938). - 624-625

Бердяев Николай Александрович (1874–1948) — религиозный философ; уроженец Киева, дворянин, учился на естественном (1894) и юридическом (с 1895) ф-тах Киевского университета, из которого исключен; арестованный по делу киевского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (1898), после 2-летнего следствия отбывал ссылку в Вологде (1900-02) и Житомире (1903); чл. Союза освобождения (1903-04); основатель Вольной академии духовной культуры (1918-22), профессор Московского университета; высланный из России (1922), жил в Берлине и Париже (с 1924): организатор и руководитель Религиозно-философской академии (1922-40), редактор ж. «Путь» (1925-40). - 30

Березин Яков Давыдович (1890–1957) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец г. Рышканы Бессарабской губ., из семьи землевладельца, окончил коммерческое училище; председатель уездного совета в Хотине (1917), зам. председателя Бессарабского ЦИК (1918); чл. коллегии и секретарь МЧК (1919-20), помощник управделами (1920-21) и для особых поручений при председателе ВЧК (1921), начальник административноорганизационной части полпредства ГПУ по Юго-Востоку (1922), начальник административного управления ОГПУ (1923-24); особоуполномоченный при председателе ВСНХ СССР (с 1924), зав. общим отд. Гл. электротехнического управления, чл. правления Всесоюзного объединения энергетического хозяйства (Энергоцентра) ВСНХ СССР (1927-30); окончил Московский электромашиностроительный институт (1930); управляющий «Донэнерго» в Харькове, «Уралэнерго» в Свердловске, Челябинской ГРЭС (1930-35), «Эмбанефтью» в Гурьеве (1935-37), начальник строительства подстанций «Центроэнергостроя» (1937-39), Семеновской ТЭЦ в Москве; арестованный 5 августа 1939, освобожден в феврале 1940; управляющий трестом «Электрострой» (1940-41), начальник строительства оборонного завода № 287 Наркомавиапрома СССР во Владимире (1941), начальник работ по восстановлению Сталиногорской ГРЭС и чл. правительственной комиссии по восстановлению энергообъектов (1942), управляющий трестом «Мосэнергомонтаж» (с 1943), директор Перловского завода (с 1951); персональный пенсионер (с 1953). - 178

*Березин — зав. отд. рыбного экспорта в торгпредстве СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 546

Берзин (наст, имя Кюзис Петерис) Ян Карлович («Павел Иванович») (1889–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец мест. Густавсберг Курляндской губ., из крестьян; чл. Выборгского и Петербургского комитетов РСДРП(б) (1917); зам. наркома внутренних дел Латвии (1919), начальник особого отд. 15-й армии (1919-20); начальник агентурного отд. Региструпра (1920-21), зам. начальника (1921-24) и начальник Разведупра Штаба РККА (1924-35, 1937); зам. командующего ОКДВА по полит, части (1935-36); гл. воен, советник в Испании (1936-37); армейский комиссар 2-го ранга (1935); арестован 28 ноября 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 268

Берия Лаврентий Павлович (1899–1953) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец сел. Мерхеули Сухумского округа Кутаисской губ., из крестьян, окончил Бакинское механико-строительное техническое училище (1919); по заданию партии работал в мусаватистской контрразведке (1919-20), затем — в АзЧК (1921-22) и ЧК-ГПУ Грузинской ССР (с 1922); председатель ГПУ (1926-31) и нарком внутренних дел Грузинской ССР (1927-30), председатель ГПУ Закавказья и чл. коллегии ОГПУ (1931); 1-й секретарь ЦК КП(б) Грузии (1931-38), 2-й (1931-32) и 1-й секретарь Заккрайкома ВКП(б) (1932-36); зам. наркома (1938), нарком внутренних дел СССР (1938-45), генеральный комиссар госбезопасности (1941); зам. председателя Совнаркома (1941-46), чл. (1941-44) и зам. председателя ГКО СССР (1944-45), маршал Советского Союза (1945); зам. (1946-53), 1-й зам. председателя Совета министров СССР, министр внутренних дел СССР (1953); чл. ЦК ВКП(б) (1934-53), канд. в чл. (1939-46) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1946-52), Бюро Президиума ЦК КПСС (1952-53); арестован 26 июня и расстрелян 23 декабря 1953. - 559,672,676

*Беркович — <2-й зам. председателя правления «Амторга»>, невозвращенец (1931). - 576

*Берлин Павел Абрамович (лит. псевдоним «П.Славин») (1877–1962) — зав. экономическим отд. торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 533–535,591, 614

Бернгайм — свидетель на судебном процессе по делу С.М.Литвинова в Париже (1930). - 119

*Бернштейн В.М. - зав. хлебной группой торгпредства СССР в Австрии, невозвращенец (1929). - 66, 554 Бернштейн (Bernstein) Эдуард (1850–1932) — германский социал-демократ (с 1872), депутат рейхстага (с 1902), один из лидеров 2-го Интернационала. — 534

Вертело (Berthelot) Филипп (1866–1934) — французский дипломат, генеральный секретарь МИД Франции (1920-22,1925-33). - 127,138

Бертон (Berthon) Пьер Мари Андре (1882–1968) — французский адвокат (с 1904): защищал анархиста Э.Бонно, коммунистов А.Марти, Ж.Садуля, Ж.Дорио и др.; социалист (с 1904), коммунист (до 1931), чл. Партии пролетарского единства (1935), объединившейся с Социалистической партией (1937); депутат парламента от департамента Сена (1919-31): чл. фракции ФКП (1923-31); домовладелец; арестованный 28 сентября 1944 по обвинению в сношениях с врагом, заключен в тюрьму Сантэ, из которой освобожден в январе 1945; президент Лиги защиты североафриканских мусульман (с 1953), Ассоциации адвокатов и юристов Франции (с 1955). - 118–119,123-127,129,148

*Беседовский Григорий Зиновьевич (1896 — после 1962?) — левый социалист-революционер с 1917, чл. Украинской ПЛСР (борьбистов) с 1919, КП(б)У с 1920; советник полпредства СССР и вр. исполняющий обязан-ностиповеренного в делах СССР во Франции, невозвращенец (1929), жена (с 1916): Эсфирь Ароновна (Эра Арнольдовна, урожд. Юсевич) (1874?) — медсестра; сын: Артур-Зигфрид (1920-?); мать: Ирина Григорьевна (1874-?) — вдова купца 2-й гильдии, жительница Полтавы (1929); брат: Яков (1897-?) — служил в армии (1916-20), бухгалтер в украинском отделении Нефтесиндиката (1920-24) и Бумсиндикате в Москве (1924-29); сестры: Вера (по мужу Данилевская) (1899-?) — библиотекарь в Ленинграде (1929); Мария (Марианна, по мужу Ябок) (1902-7) — жена летчика в Н.Новгороде (1929). - 5-50, 58, 64, 74, 77, 80, 105,109,112–114,118-120, 123–124, 157, 160, 166, 169, 224, 252–253, 255, 260, 297, 301, 310, 312, 314, 338, 343, 361, 368, 383–386, 390–395, 403–405, 417, 419–420, 427–432, 434, 436–441, 443, 476, 478, 503–504, 523, 531, 564, 574, 583, 612–614, 616–619, 629–633, 692-696

Бивербрук (Beaverbrook) Уильям Максуэлл Эйткен (1879–1964) — британский политик-консерватор; основатель и руководитель концерна, включавшего газ. “The Daily Express”, “The Sunday Express” и “The Evening Standard”; входил в правительство Великобритании: министр информации (1918), авиационной промышленности (1940-41), государственный (1941), снабжения (1941-42), лорд-хранитель печати (1943-45). - 673, 676

Билан Александр Карлович (1887-?) — чл. Латышской соц. — дем. рабочей партии с 1903; уроженец Риги, из семьи ломового извозчика, окончил гимназию; подвергался арестам (1904, 1905, 1908), отбывал ссылку в Тасеевской волости Енисейской губ. (1909), откуда бежал; в политэмиграции — в Бельгии и Америке (1910-17); управляющий отделением «Дальбанка» в Пекине (с 1928), зам. председателя правления банка «Гар-кребо» в Берлине (“Kredit und Garantie-Bank fur den Osten”) (1930) и Московского народного банка в Лондоне (1931).-491

*Билик — работник советских учреждений в Лондоне, невозвращенец (не позднее 1930). - 281

Биткер Герман Самойлович (1895–1937) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Варшавы, из семьи коммерсанта, учился на естественном отделении Лозаннского университета (1913-14); служил в армии (1914-17); председатель солдатскогой секции и товарищ председателя Нижегородского совета, чл. ВРК (1917), губ. комиссар продовольствия (1917-18); зав. подотделом хоз. политики отд. металлов ВСНХ, продовольственным отд. редакции газ. «Правда» (1918); начальник политуправления, окрвоенком Петроградского воен, округа (1918-19, 1919-20), чл. РВС Волжской воен, флотилии, 6-й армии (1919); управляющий Алмазным угольным районом, зам. председателя Центр, правления каменноугольной промышленности Донбасса (1921-22), председатель правления Углесиндиката (1922-23), зам. начальника Гл. управления воен, промышленности ВСНХ СССР (1923), чл. Главконцесскома при СНК РСФСР и СССР (1922-24), зам. начальника управления НКВТ СССР (1924-25), зам. председателя правления треста «Северолес» (1926-27), зам. торгпреда СССР в Германии (1927-28,1929-31), торгпред СССР в Австрии (1928-29), председатель правления общества «Металлоимпорт» (1929-30, по совместительству), чл. коллегии НКВТ СССР (1930-31), президиума ВСНХ (1931-32) и коллегии Наркомтяжпрома СССР, управляющий объединением «Союзрезина» (1932-34), начальник Гл. управления резиновой и асбестовой промышленности НКТП СССР (1934-36); арестован 12 декабря 1936, расстрелян 15 июля 1937.-71,607

Благов Иван Иванович (1892–1941) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец с. Павлово Боровского у. Московской губ.; делегат 2-го Всероссийского съезда Советов (1917); торгпред СССР в Греции (1929-32); управляющий Серпуховским хлопчатобумажным трестом, зам. директора центр, базы объединения «Текстильсбыт» Нар-комлегпрома СССР; арестован 27 июня 1939, расстрелян 27 июля 1941. - 74

‘Благовещенский — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). -565

Благонравов Георгий Иванович (1895–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Егорьевска Рязанской губ., из семьи чиновника, учился в Московском университете; служил в армии (с 1915), прапорщик; председатель Егорьевского уездного исполкома, чл. Петроградского ВРК, комендант Петропавловской крепости (1917), чрезвычайный комиссар охраны Петрограда (1917-18); чл. РВС Вост, фронта (1918); председатель Петроградской район, транспортной ЧК (1919-20), начальник транспортного отд. (1921-31) и экономического управления ОГПУ (1925-26); начальник административного управления НКПС РСФСР-СССР (1922-25), председатель правления Резинотреста (1926-27); чл. коллегии ОГПУ (1927-31), 2-й зам. наркома РКИ СССР (с 1929), зам. (1929-32) и 1-й зам. наркома путей сообщения СССР (1932-35), начальник Центр, управления шоссейных дорог и автомобильного транспорта при СНК СССР (1935-36), Гл. управления шоссейных дорог НКВД СССР (1936-37); комиссар госбезопасности 1-го ранга (1936); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 27 мая 1937, расстрелян 16 июня 1938. - 453

‘Блиндерман — служащий торгпредства СССР в Италии, невозвращенец (не позже 1932). - 625

Блинов Николай Иванович (1887–1905) — социалист-революционер; учился в Киевском университете: исключен; чл. Боевой организации ПСР; в политэмиграции — в Женеве; убит во время еврейского погрома в Житомире. — 596

Блок Александр Александрович (1880–1921) — поэт-символист. — 245

Блюм (Blum) Леон (1872–1950) — чл. Французской соц. партии (СФИО, Французской секции рабочего Интернационала) с 1902; чл. палаты депутатов (с 1919), лидер СФИО (с 1920) и политический директор ее центр, органа; председатель совета министров (1936-37, 1938); арестован вишистским режимом (1940), предан суду (1942) и, выданный немцам, заключен в Бухенвальд (1943); председатель Временного правительства и министр иностранных дел (1946-47). - 103–104,118,120

Блюман Иосиф Яковлевич — чл. ВКП(б); чл. Могилевского губисполкома и редактор его газеты (1919); инструктор организационного отд., конфликтного подотдела ЦК РКП(б) (1921-22); отец переводчицы Э.И.Кабалевской (1911–1981), жены композитора Д.Б.Кабалевского (1904–1987). - 511

‘Блюмберг — бухгалтер «Аркоса», невозвращенец (1930). - 546

Блюмкин Яков Григорьевич (1898–1929) — социалист-революционер с 1914, чл. ПЛСР в 1917–1918, УПЛСР в 1918–1919, Союза максималистов в 1919, Иранской КП в 1920, ВКП(б) с 1921; уроженец м. Сосница Черниговской губ., из семьи приказчика, окончил техническое училище в Одессе, электротехник (1916); начальник информотдела 3-й революционной армии на Украине, зав. секретным отделением отд. по борьбе с контрреволюцией ВЧК (1918); убийца германского посла В.Мирбаха (06.07.1918): заочно приговорен к 3 годам тюремного заключения (27.11.1918); чл. Боевой организации ПЛСР, секретарь Киевского комитета УПЛСР («Г.Вишневский», 1918-19); добровольно явившись в Киевскую губЧК, амнистирован ВЦИК (16.05.1919); служил в Политуправлении при РВСР, комиссии ВЦИК по ревизии Центропечати, особом отд. 13-й армии, начальником штаба 79-й стр. бригады, затем — в Персии: зав. отд. по работе в деревне, председатель агиткомис-сии ЦК ИКП, редактор газ., военком гл. штаба Персидской Красной Армии (1920); делегат 1 — го съезда народов Востока в Баку; слушатель восточного отделения Воен, академии РККА (1920-22, с перерывами: исключен со старшего курса как «склочник», «не изживший еще окончательно эсеровщину», который «не был на фронте, стажа никакого», и которого «фракция обвиняет в карьеризме»); для особых поручений, секретарь и начальник охраны председателя РВСР Л.Д.Троцкого (1922-23), гл. инструктор Гос. внутренней охраны Монголии (1923-24), чл. коллегии Закавказского ГПУ («Исаков», 1924-25); позже — в Наркомторге СССР: экономист гл. секретариата, консультант при наркоме, помощник начальника эконом, управления, начальник отд. рационализации торговли, председатель бюро стандартизации (1925-26); советник в армии ген. Фэн Юйсяна в Китае (1926-27), резидент ИНО ОГПУ на Бл. Востоке («Якуб Султанов», 1928-29); арестован 15 октября и, исключенный из ВКП(б) «за обман партии» (встречу с Троцким), расстрелян «за повторную измену» 5 ноября 1929. - 311, 393, 694

Блюхер Василий Константинович (1890–1938) — чл. ВКП(б) с 1916; уроженец д. Барщинка Рыбинского у. Ярославской губ., из крестьян, слесарь; мл. унтер-офицер; чл. Самарского ВРК (1917), председатель ревкома в Челябинске (1918); начальник 30-й, 51-й дивизий (1918-20), воен, министр, главком и чл. Воен, совета Народно-революционной армии ДВР (1921-22); гл. воен, советник при китайском рев. правительстве в Гуанчжоу (Кантон) (1924-27); командующий Особой Краснознаменной Дальневосточной армией (1929-38), маршал (1935); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (с 1934); арестован 22 октября и умер, не выдержав истязаний, 9 ноября 1938. 431

Богатин Сергей Романович (1892-?) — чл. ВКП(б) с 1912; военком Петроградского окружного воен, комиссариата (1918), чл. РВС 13-й армии (1919-20); губпродкомиссар в Киеве (1920-21), чл. коллегии губпродкома в Харькове (1922-23), зам. уполномоченного НКВТ в УССР (1923), зам. наркома финансов УССР (1923-25); зам. начальника (1925-26) и начальник управления гос. доходов НКФ СССР (1926-27); зам. торгпреда СССР в Турции (1927-28), торгпред СССР в Швеции (1928-30); зам. председателя Московского облплана (с 1930); чл. коллегии Наркомата финансов СССР и председатель правления Госстраха (с 1932), начальник Гл. управления гострудсберкасс и госкредита СССР (1932-33). - 256-257

Богданов (наст, фамилия Малиновский) Александр Александрович (1873–1928) участник соц. — дем. движения с 1890-х, большевик в 1903–1909, чл. группы «Вперед» в 1909–1913; уроженец г. Соколка Гродненской губ., учился на физико-математическом ф-те Московского университета (исключен в 1894) и окончил медицинский ф-т Харьковского университета (1899), психолог; чл. (1905-07) и канд. в чл. ЦК РСДРП (1907-09), организатор партшкол на Капри (1909) и в Болонье (1910); автор кн.: «Эмпириомонизм. Статьи по философии» (1904-06, кн.1–3), «Очерки по философии марксизма» (1908), «Курс политической экономии» (1910, т.1; 1919, т.2) и др.; воен, врач (1914-17); профессор политэкономии 1-го МГУ (1918-21), чл. президиума Комакадемии (1918-22); идеолог Пролеткульта (с 1918); директор Института переливания крови (1926-28): погиб в результате поставленного на себе неудачного эксперимента. — 638

Богданов А.П. - представитель объединения «Текстильимпорт» при торгпредстве СССР в Германии (1931). -571

Богданов Петр Алексеевич (1882–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Москвы, из семьи купца 2-й гильдии, учился в Московском техническом училище (1899–1909); арестованный (1901), полгода провел в тюрьме; работал в воен, организациях РСДРП в Воронеже (1905-06) и Москве (1906-08); инженер, зав. газовой сетью в Москве (с 1910); служил в железнодорожном батальоне и ж.-д. парке в Гомеле, прапорщик (1915-16); председатель воен, секции совета депутатов, ревкома и городской думы в Гомеле (1917-18); чл. коллегии отд. химической промышленности ВСНХ (с 1918), председатель совета воен, промышленности (1919-21) и коллегии Главметалла ВСНХ (с 1920), председатель ВСНХ РСФСР (1922-25); председатель Сев, — Кавказского крайисполкома (1926-29); чл. Центр, ревизионной комиссии ВКП(б) (1927-30); председатель правления общества «Амторг» (1930-34); 1-й зам. наркома местной промышленности РСФСР (1935-37), зам. директора Института игрушек в Загорске (1937); арестован 22 ноября 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 66, 498–503, 549, 578–581 Богдатьев Михаил — один из лидеров Армянской соц. — дем. федерации (с 1903). - 321

Боговой Василий Григорьевич (1893–1937) — социалист-революционер, чл. ПЛСР в 1917–1918, ВКП(б) с 1921; уроженец д. Парчинская Шенкурского у. Архангельской губ., из крестьян, окончил 2-классное училище в Шенкурске; служил в Кронштадтской саперной бригаде, унтер-офицер (1914-17); председатель совета крест, депутатов, уездный военком в Шенкурске (1918-19), командир партизанского отряда, батальона, полка (1919-20), губвоенком в Архангельске (1921-23), командир 52-й бригады 58-й стр. дивизии; слушатель Воен, академии РККА (1924-26, 1934), помощник начальника Московской пехотной школы и начальника научноуставного отд. Штаба РККА (с 1926); помощник воен, атташе (с 1928) и воен, атташе полпредства СССР в Польше (1930-31), зам. начальника 3-го (1931-35), начальник 4-го (1935-36) и 5-го (1936-37) отд. Разведупра Штаба РККА; арестован 29 мая и расстрелян 26 октября 1937. - 570

Боговут-Коломийцев (Богговут, Багговут) Владимир Петрович — сменовеховец; одесский коммерсант, занимался поставками для «Добровольного флота»; в эмиграции — в Турции (с 1920, «стоял во главе предприятия по организации морских перевозок из Константинополя в Америку»), Болгарии (генеральный секретарь «Союза возвращения на родину», 1922) и Франции (с 1925, служил во французском банке, синдикате шведского миллионера И.Крейгера); сопровождал делегацию британских промышленников в Москву (1929); судился с кредиторами, наложившими арест на его текущие счета (1930); объявив о разрыве с советским режимом, субсидировал ж. «Борьба» (1930-32); подозревался в связях с ОГПУ, причастности к похищениям ген. А.П.Кутепова (1930) и Е.К.Миллера (1937), самоубийству И.Крейгера (1932). - 10–12, 44, 383, 391, 419–420, 439

Богомолов Дмитрий Васильевич (1890–1937) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Петербурга, из семьи кондуктора конки, служил конторщиком в банке и бухгалтером акционерного общества во Владивостоке (1911-14); прапорщик запаса (1911), мобилизован в армию и, раненный, попал в плен (1915-18); секретарь агитпро-потдела окрвоенкомата в Петрограде; участник Гражданской войны на Украине: был в плену у махновцев и петлюровцев; зав. информационным отд. НКИД РСФСР в Одессе (1920), зав. отд. печати НКИД УССР и секретарь его представительства в Москве (1921-22), 1-й секретарь полпредств УССР в Австрии и Германии (1922-23), полпредств СССР в Австрии (1923-24) и Великобритании (1925-27), полпред СССР в Польше (1927-29), советник полпредства СССР в Великобритании (1929-32), полпред СССР в Китае (1933-37); арестован 13 октября 1937, расстрелян 7 мая 1938. - 61-62

Богомолов Николай Александрович (1897–1939) чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Ярославля, из семьи сапожника, окончил Костромское землемерное училище (1916) и 4-месячный курс Александровского воен, училища (1917), прапорщик; волостной землемер, председатель Ескинского волостного земельного отд. (1918), зам. председателя Любимского исполкома и председатель уездной ЧК (1918-19), зам. председателя Ярославского губисполкома (1919-20); зав. агитпропом, организационно-инструкторским отд. Владимирского губкома РКП(б) (1920-22), зам. предгубисполкома; участник подавления Кронштадтского мятежа (1921); слушатель ИКП (с 1922) и сотрудник аппарата ЦК РКП(б) — ВКП(б): инструктор, зам. зав. подотделом организационного отд. (1922-23), помощник (1924-26) и зам. зав. орграспредом (1926-28), зав. информационным отд. (1928-29); зав. орграспредом ЦК КП(б) Узбекистана (1929-30) и 1-й секретарь Ташкентского окружкома (1930); чл. коллегии НКВТ СССР (с 1930), чл. БЗЯ при ЦК ВКП(б), торгпред СССР в Англии (1935-37); начальник Главле-соспирта Наркомлеспрома СССР; арестован 16 апреля 1939, расстрелян 5 февраля 1940. - 56, 646, 689-690

Боев Иван Васильевич (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1918, ранее — социалист-революционер; уроженец д. НЛемезы (Башкирия); зам. торгпреда СССР в Германии, торгпред СССР в Швеции (1925-26); чл. правления общества «Экспортлес», зам. председателя Внешторгбанка, председатель правления общества «Текс-тильимпорт» (с 1929); зав. валютно-финансовым сектором и чл. коллегии управления внешней торговли Нар-комторга СССР (с 1930), чл. коллегии НКВТ (с 1930) и зам. наркома внешней торговли СССР (1932-34); председатель правления общества «Амторг» (1934-37); арестован 31 декабря 1937, расстрелян 8 апреля 1938. - 136

Бокий Глеб Иванович (1879–1937) — чл. ВКП(б)с 1900; уроженец Тифлиса, из семьи учителя, учился в Петербургском горном институте (с 1896, окончил четыре курса); гидротехник Министерства земледелия (1903-05, 1906-07,1909-16); чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (с 1897), ПК РСДРП (1904-05,1904); 12 раз подвергался арестам и дважды ссылкам; чл. Русского бюро ЦК (1916-17), секретарь ПК РСДРП(б) (1917-18), чл. Петроградского ВРК (1917); зам. председателя, председатель ЧК Союза коммун Северной обл. и Петроградской ЧК (1918); чл. коллегии НКВД РСФСР (1918-19, 1923-30); начальник особого отд. Восточного, Туркестанского фронтов (1919-20), чл. Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1919-20), полпред ВЧК в Туркестане (1920); чл. коллегии ВЧК (1921-22) и ОГПУ (1923-34), начальник спецотдела ВЧК-ОГПУ-ГУГБ НКВД СССР (1921-36), 9-го (секретно-шифровального) отд. ГУГБ НКВД СССР (1936-37); чл. Верховного суда СССР (1924-37); комиссар госбезопасности 3-го ранга (1935); арестован 16 мая и расстрелян 15 ноября 1937. - 282,467

*Болдырев А.И. - председатель бюро брюссельской «Группы бывших членов ВКП, ставших на платформу активной борьбы с большевизмом под лозунгом “Российская Демократическая Республика”» (1930). - 385

‘Болонкин Григорий Николаевич (1898-?) — чл. ВКП(б) с 1926, гл. бухгалтер общества «Франссовфрахт» в Париже, невозвращенец (1932). - 621–622, 631

‘Бондарь (Бондерь) Я.С. - директор банка «Гаркребо» в Берлине (до революции — помощник присяжного поверенного в Петербурге и служащий Сибирского банка), невозвращенец (1929). - 66

Бонн — чл. правления “Deutsche Bank” (1929). - 687

Боннамо (Bonnamo) Ришар — французский биржевой маклер, в ограблении жилища которого в апреле 1934 обвинялся невозвращенец Г.С.Агабеков. — 317

Бонниер (Bonnier) Карл-Отто (1856–1941) — глава и владелец крупнейшего в Швеции издательского дома «Albert Bonnier Forlag», выпустившего книги С.В.Дмитриевского «Судьба России» (1930) и «Сталин» (1931). -246

Бонч-Бруевич Владимир Дмитриевич (1873–1955) — участник соц. — дем. движения с 1894; уроженец Москвы, потомственный дворянин, учился в Константиновском межевом институте, из которого исключен (1889), и, высланный в Курск, окончил землемерное училище (1892); в политэмиграции — в Швейцарии (1896–1905): зав. экспедицией ЦК РСДРП в Женеве (1903-05); организатор и чл. редакций парт, изданий («Волна», «Эхо», «Вперед», «Рассвет», «Наша мысль», «Звезда», «Просвещение», «Вестник жизни», «Правда»), владелец книгоиздательства «Жизнь и знание» (с 1908); управляющий делами Совнаркома РСФСР (1917-20); председатель правления гос. акционерного общества «Лесные поляны» и директор одноименного сельскохозяйственного треста (1920-29); директор Гос. литературного музея в Москве (с 1933), Музея истории религии и атеизма в Ленинграде (с 1945); мемуарист. — 44–45, 293, 444–445, 696

Бор (Bohr) Нильс (1885–1962) — датский физик, директор Института теоретической физики в Копенгагене (с 1920), лауреат Нобелевской премии (1922); во время оккупации вывезен в США (1943): участвовал в создании атомной бомбы; после войны вернулся в Данию. — 552

Борисов Иван Николаевич (1858–1928) — инженер; окончил Институт инженеров путей сообщения (1884); начальник службы движения Привисленских ж.д. (с 1906), начальник Средне-Азиатской ж.д. (1910-12), управляющий эксплуатационным отд. (с 1912) и начальник управления железных дорог МПС (с 1914), товарищ министра путей сообщения (1916-17); тайный советник (1915); чл. финансово-экономического совета Гл. комитета гос. сооружений ВСНХ (1918-19), затем — в НКПС: начальник Гл. управления путей сообщения (с 1920), гл. начальник путей сообщения (1921-23), председатель Плановой комиссии по транспорту (с 1922), зам. наркома путей сообщения СССР (1923-28); чл. ЦИК СССР; скончался «от припадка грудной жабы» 5 июня 1928. - 168, 173

Боровой Павел Юльевич (1902–1941?) — чл. ВКП(б) с 1920; уроженец предместья Варшавы, из семьи подрядчика строительных работ на КВЖД, учился в Харбинском коммерческом училище (1911-20); сотрудник куль-тотдела штаба Никольск-Уссурийского фронта (1920), секретарь уполномоченного Дальбюро ЦК РКП(б) и Амурского воен, совета в Полосе отчуждения КВЖД, зам. начальника 2-го (агентурного) отд. Разведупра НРА ДВР в Чите (1921-22); слушатель восточного отделения Воен, академии РККА по китайскому разряду (1922-24), референт по Китаю, секретарь Восточного секретариата ИККИ (1924-25); секретарь и управляющий консульством СССР в Тяньцзине (1925-26), вице-консул генерального консульства СССР в Шанхае и Кантоне (1927-28), в распоряжении Разведупра РККА (1928), консул СССР в Чугучаке (1928-30): получил строгий выговор с предупреждением и запрещением работать за границей «за оказание чрезмерного доверия к оказавшемуся впоследствии невозвращенцем Раскину и непринятие мер к его откомандированию в Союз» (21.11.1930); референт 3-го отд. Ср. Востока НКИД (1930-31); культорг, зам. секретаря и секретарь парткома шахты им. Ильича в Кадиевке (Серго) в Донбассе (1932-33); помощник зав. 2-м Восточным отд. НКИД (1933-36), вице-консул, генеральный консул СССР в Нью-Йорке (1936-38); ст. науч, сотрудник Музея революции (с 1938); помощник начальника 2-го отделения штаба 211-й стр. дивизии: пропал без вести в октябре 1941. 484,487

Бородин (наст, имя Грузенберг) Михаил Маркович (1884–1951) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец м. Яновичи Витебской губ., из семьи кондуктора; секретарь Рижского комитета РСДРП (1905-06); в политэмиграции — в Швейцарии (1904), Англии (1906) и США (1907-18): чернорабочий, переводчик; учился в университете в Вальпараисо; торговый представитель РСФСР в Норвегии (1918), генеральный консул РСФСР в Мексике (1919); работал по линии ИККИ в Зап. Европе (1919-22); арестованный в Глазго, провел в заключении 6 мес. (1922); гл. политический советник ЦИК Гоминьдана и представитель ИККИ в Китае (1923-27); зам. наркома труда РСФСР (с 1927), зам. ответственного руководителя и зав. отд. внутренней информации ТАСС (1929-34), председатель правления объединения «Союзбумага» (1930-31), гл. редактор газ. "Moscow Daily News” (1932-49) и Совинформбюро (1943-49); арестованный в 1949, умер в заключении. — 34,481

Брагин (наст, фамилия Брянцев) Семен Александрович (1896-?) — чл. ВКП(б) с 1919; служил в особых отд. и органах ВЧК (с 1918); зам. начальника секретно-оперативной части ВУЧК (1921-22), уполномоченный (1922-23) и начальник информационно-агентурного отделения экономического управления ОГПУ (1923-25), позже — на заграничной работе в Италии (под прикрытием должности экономиста торгпредства, 1925-26); зав. пушным складом Лейпцигского отделения торгпредства СССР в Германии (с 1926), невозвращенец (1929). -49, 65–66, 480

Брандт — инженер, служил по линии металлоимпорта в торгпредствах СССР в Германии, Австрии и обществе «Аркос», невозвращенец (1931). - 565,568

Брантинг (Branting) Георг (1886–1965) — шведский адвокат, социал-демократ, депутат риксдага (1932-61); отец: Карл Ялмар (1860–1925) — один из основателей (1889) и председатель исполкома Соц. — дем. партии Швеции (с 1907); министр финансов (1917-18), премьер-министр (1920-25) и министр иностранных дел (1921-23); лауреат Нобелевской премии мира (1921). - 262, 268

Брезе Мартын Мартынович (1881–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Лифляндской губ.; чл. ЦКК и Партколлегии ЦКК ВКП(б) (1930-34); последняя должность — зав. складом треста строительства набережных Моссовета; арестован 17 января и расстрелян 26 февраля 1938. - 523

Брейтвейн В. - служащий общества «РОП» (“Russian Oil Products”) в Лондоне, невозвращенец (1930). -568

Бреслав Борис Абрамович (партийная кличка «Захар») (1882–1938) — чл. Бунда с 1899, ВКП(б) с 1903; уроженец м. Микулино Оршанского у. Могилевской губ., из семьи чернорабочего, сапожник; отбывал ссылки в с. Качуг Верхоленского у. (1901-03), Архангельской губ. (1904-05) и Березовском у. Тобольской губ. (1908), откуда бежал; в политэмиграции — во Франции (1909-11): слушатель партшколы в Лонжюмо; арестованный (1911), отбывал каторгу в Бутырской тюрьме (1912-17); зав. отд. хроники газ. «Правда», председатель Кронштадтского комитета РСДРП(б), комиссар Петроградского ВРК (1917), председатель Витебского совета и губкома РСДРП(б) (1917-18); зам. председателя МЧК (1918-19), начальник особого отд. 3-й армии, Южного фронта, 12-й армии (1919-20), зав. воен. отд. МК РКП(б), зам. командующего и начальник политуправления МВО (1920-24); чл. правления треста «Северолес» (1924-26), генеральный секретарь ЦК МОПР (1926-27), руководитель группы, ст. инспектор НК РКИ СССР (1926-28), председатель ревизионной комиссии Кож-синдиката (1927-28), начальник гл. кожевенного комитета, гл. управления кожевенно-обувной промышленности ВСНХ СССР (1928-29); зам. торгпреда СССР во Франции (1929-32); управляющий объединением «Союзкожснабсбыт» (1932-33), управляющий издательством Общества политкаторжан, зам. гл. арбитра Нар-компищепрома РСФСР (1933-35), персональный пенсионер (с 1935); арестован 31 октября 1937, расстрелян 21 апреля 1938. - 138–141,295-296,542,544–545,583,586,591–593,595,614

Брешко-Брешковский Николай Николаевич (1874–1943) — писатель, журналист; уроженец Петербурга, сын «бабушки русской революции» — одной из основательниц эсеровской партии Е.К.Брешко-Брешковской (1844–1934), окончил Ровенское реальное училище (1893); дебютировал в ж. «Живописное обозрение», печатался в ж. «Нива», «Огонек» и др.; автор многочисленных романов, повестей, рассказов; в эмиграции — в Варшаве (1920-27) и Париже: сотрудничал в ж. «Иллюстрированная Россия», «Для Вас» и др.; в период Второй мировой войны — в Берлине: служил в Министерстве пропаганды, печатался в газ. «Новое слово»; погиб во время бомбардировки города британской авиацией. — 278

Брилиот (Brilioth) Бьёрг (1884–1968) — шведский журналист, гл. редактор газ. “Stockholms-Tidningen” (1937-48).-248

Бриллиант (Брилиант) Виктор Яковлевич (1892–1977?) — служащий акционерного общества «Русавсторг» в Вене, невозвращенец (1931); брат: Михаил (1889-?) — инженер-электротехник; уроженец г. Ромны Полтавской губ., из семьи врача, окончил МВТУ (1913), служил в армии (1913-17); конструктор завода «Авиаприбор» (1917-18), инженер бюро заказов Мособлсовнархоза (1918), зав. электротехнической лабораторией и преподаватель Института школьных инструторов (Академии трудового воспитания), Московских воен. — технических и Электротехнических курсов НКПС (1919-21); эксперт НКИД по определению состояния подлежащего реэвакуации механического и электротехнического обрудования (1921-23), сотрудник электротехнического отд. торгпредства СССР в Германии (1923-24), начальник отд. плановых заказов НКВТ СССР (1925), чл. правления и технический директор общества «Электроимпорт» (1926-30); арестованный по обвинению в шпионаже и вредительстве (1930), после освобождения работал в Мосэнергострое (1931); проектировщик электропечей (с 1932); преподаватель кафедры электротехники Института коммунального хозяйства (с 1933); арестован в 1937, погиб на Колыме. — 554

Бродовский (Братман-Бродовский) Стефан Иоахимович (1880–1937) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1903, ВКП(б) с 1918; уроженец Варшавы, инженер-электрик; дезертировал из армии (1905); секретарь гл. правления (1906-08), бюро заграничных секций (1908-12) и чл. гл. правления СДКПиЛ (1912-17); в политэмиграции — в Швейцарии; секретарь дипломатической миссии РСФСР в Швейцарии (1918) и на службе в НКИД (1918-19); чл. РВС Литовско-Белорусской, 16-й армии (1919); секретарь Поль-бюро агитации и пропаганды при ЦК РКП(б) (1919-20); советник полпредства РСФСР-СССР в Германии (1921-31, 1932-33), уполномоченный НКИД при СНК УССР (1931-32), полпред СССР в Латвии (1933-37); арестован 2 июля и расстрелян 27 октября 1937. - 17, 56, 77

Брольницкий Николай (Натан) Яковлевич (1891-?) — чл. ВКП(б) с 1906; отбывал 4-летнее заключение в Ка-лишской тюрьме (1908-И); в политэмиграции — в Бельгии (до 1914); служил в армии вольноопределяющимся (1916-17); чл. комитета РСДРП(б) и председатель совета депутатов в Бобруйске (1917); позже — чл. коллегии Наркомата юстиции Украины и на советской работе в Тамбове и Сибири; чл., зам. председатель правления ГУМа в Москве (с 1924); зам. торгпреда СССР в Чехословакии (1926-29) и Латвии (1929-30); зам. начальника Главтранслеса Наркомлеспрома СССР. - 516–517, 520

Брон Саул Григорьевич (1887–1938) — чл. Еврейской соц. рабочей партии с 1903, ВКП(б) с 1919; уроженец Одессы; был в политэмиграции (1905-07); чл. Всеукраинского ЦИКиканд. вчл. ЦК КП(б)У (1921); директор-распорядитель общества «Экспортхлеб», председатель правления общества «Амторг» (1927-30), чл. коллегии НКВТ СССР, председатель правления общества «Аркос» и торгпред СССР в Великобритании (1930-31), председатель совета Всесоюзной торговой палаты (с 1932); начальник планово-экономического отд. НКПС СССР и редактор ж. «Социалистический транспорт» (с 1934); зам. зав. ОГИЗ; арестован 25 октября 1937, расстрелян 21 апреля 1938. - 281,645

Бронштейн Яков Петрович (1884–1937) — социалист-революционер в 1903–1917, левый эсер в 1917–1918, чл. ВКП(б) с 1918; племянник Л.Д.Троцкого; уроженец Ольгополя Подольской губ., из семьи агента дровяного склада, конторщик, помощник бухгалтера, бухгалтер; подвергался арестам, отбывал ссылку в Онежском у. Архангельской губ. (1908-11); служил в армии (1914-18); зав. осведомительским отд., управделами Приволжского воен, округа (1918), чрезвычайный уполномоченный СТО и Наркомвоенмора (1918-19), помощник, зам. гл. начальника снабжения РККА (1919-20); уполномоченный СТО, НКВТ и НКИД в Мурманске, зам. председателя Мурманского губисполкома (1921-22), управляющий Сев. — Западным отделением «Доброфло-та» (1922-25), зам. председателя правления и коммерческий директор общества «Севзаппогруз» (1925-26), зам. уполномоченного Наркомторга СССР в Ленинграде и зав. Ленинградской конторой Госторга РСФСР (1926-30), начальник Ленинградского торгового морского порта, директор Ленинградской академии водного транспорта и начальник управления Балтийского бассейна общества «Совторгфлот» (1930-34), управления Балтийского пароходства (1934-36); арестован в январе и расстрелян в октябре 1937. - 332

Брук-Шеферд (Brook-Shepherd) Гордон (1918–2004) — британский писатель, историк и журналист; учился в Кембридже; служил в воен, разведке по связи с группами Сопротивления в оккупированной Европе, затем — в штаб-квартире британского оккупационного сектора Вены; секретарь Объединенного комитета разведки, подполковник; корреспондент, международный обозреватель газ. “The Daily Telegraph” (с 1948) и “The Sunday Telegraph” (с 1961), зам. ее гл. редактора; автор кн.: “The Storm Petrels: the first Soviet defectors, 1928–1938 (London, І977), “The Storm Birds: Soviet post-war defectors” (London, 1981); см. также: «Судьба советских перебежчиков» (Н.-Й.; Иерусалим; Париж, 1983); автор работ по истории Австрии, Австро-Венгерской империи и династии Габсбургов. — 11,48

Брукс (Brooks) Сидней (1892-?) — американский инженер, сотрудник «Американской администрации помощи» (“American Relief Administration”) в Европе (1920-23). - 495

Брунхоф (Bnmhoff) Курт (1900–1986) — немецкий дипломат; уроженец Киля; чл. НСДАП с 1934; сотрудник посольств в СССР и Швеции, дипломатической миссии в Венгрии (1944), генеральный консул в Австралии (1945).- 241–243, 249

Брюсов Валерий Яковлевич (1873–1924) — поэт, переводчик, драматург, литературный критик. — 324

Бубнов Андрей Сергеевич (1883–1938) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Иваново-Вознесенска, из семьи чл. городской управы, домовладельца и предпринимателя, учился в Московском с.-х. институте; профессиональный революционер; чл. Военно-рев. парт, центра по руководству восстанием в Петрограде (1917), ЦК РСДРП(б) (1917-18), ЦК КП(б)У и председатель Всеукраинского ВРК (1918), Киевского облревкома, губисполкома (1918-19), чл. РВС Украинского фронта, 14-й армии (1919), чл. Политбюро ЦК КП(б)У и канд. в чл. ЦК РКП(б) (1919-20); начальник Гл. управления текстильных предприятий ВСНХ РСФСР (1920-21); чл. РВС 1-й Конной армии и Сев. — Кавказского воен, округа, чл. Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) (1921-22); канд. в чл. ЦК РКП(б), зав. агитпропотделом ЦК и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1922-24); чл. РВС СССР, начальник Политуправления РККА и редактор газ. «Красная звезда» (1924-29); чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1924-37), его секретарь (1925) и канд. в чл. секретариата ЦК ВКП(б) (1926-30), чл. Оргбюро ЦК (1924-34); нарком просвещения РСФСР (1929-37); арестован 17 октября 1937, расстрелян 1 августа 1938. - 78, 230, 577,624

Бугданов Исаак Соломонович — гласный Тифлисской городской думы (1902). - 321

*Буданцев Алексей Алексеевич (1881-?) — чл. ВКП(б) с 1918, бухгалтер отделения Нефтесиндиката в Турции, невозвращенец (1929). - 49, 67,480

Буденный Семен Михайлович (1883–1973) — маршал (1935); командующий 1-й Конной армией (1919-23); инспектор кавалерии РККА (1924-37), командующий Московским воен, округом (1937-39), зам. (с 1939) и 1-й зам. наркома обороны СССР (с 1940); главком войск Юго-Западного направления, командующий Резервным фронтом (1941), командующий Сев. — Кавказским фронтом (1942), главнокомандующий кавалерией Сов. Армии (с 1943); зам. министра сельского хозяйства по коневодству (1947-53); канд. в чл. (с 1934) и чл. ЦК ВКП(б) (с 1939), канд. в чл. ЦК КПСС (с 1952). - 431, 518

Буиссон (Buisson) Франсуа-Альбер (1881–1961) — французский политик, промышленник, финансист; чл. (с 1913) и председатель коммерческого суда (1930-34); мэр г. Иссуар (1925-41); историк; чл. Французской академии (1955). - 135

*Буйневич Мечислав Альбинович (1867-?) — горный инженер; дворянин, окончил Калужское реальное училище (1889), Петербургский горный институт (1894); служил по Гл. горному управлению с откомандированием на Дубенский чугуноплавильный завод в Тульской губ. (с 1897); зав. доменный цехом (с 1903), и.о. директора Надеждинского чугуноплавильного, железоделательного и рельсового завода Богословского горного округа, главноуправляющий Выксунскими металлургическими заводами в Нижегородской губ. (1914-17); ст. приемщик отд. техноимпорта торгпредства СССР в Германии (с 1925), невозвращенец (1929). - 66, 74, 565

Булат Иван Лазаревич (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец с. Жданы Лохвицкого у. Полтавской губ., из крестьян, слесарь; служил в Красной Армии (1918-21); инструктор ЦК КП(б)У (1921), ответственный секретарь Кременчугского губкома КП(б)У (1921-22), председатель Харьковского губ. совета профсоюзов (1922-23) и секретарь Всеукраинского совета профсоюзов (1924-25), зав. организационно-инструкторским отд. (1923-24), чл. Оргбюро ЦК (1923-25) и канд. в чл. Политбюро ЦК КП(б)У (1924-25), зам. председателя СНК и Экономического совета УССР (1925-26); председатель исполкома Тамбовского губсовета (1926-27); зам. зав. орграспредотделом ЦК ВКП(б) (1927-28); ответственный секретарь Тульского губкома ВКП(б) (1928-29); зав. орготделом (1929-30) и секретарь Московского горкома ВКП(б) (1929-31); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1930-34); зам. наркома путей сообщения СССР (1931-32); председатель Верховного суда РСФСР и зам. наркома юстиции РСФСР (1932-37); арестован 28 декабря 1937, расстрелян 20 июня 1938. - 66

Булганин Николай Александрович (1895–1975) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Н.Новгорода, из служащих, окончил реальное училище, конторщик; служил в органах ВЧК (1918-22): зам. председателя Московско-Нижегородской железнодорожной ЧК (1918-19), начальник сектора оперативной части по транспорту особого отд. Туркфронта (1919-21), начальник транспортной Ч К Туркестанского округа (1921-22); позже — помощник председателя правления Электротехнического треста Центр, р-на, председатель правления Гос. электротехнического треста; директор Московского электрозавода (1927-31); председатель Моссовета (1931-37), СНК РСФСР (1937-38), правления Госбанка СССР (1938-40, 1940-45), зам. председателя СНК СССР (1938-41); чл. воен, советов Западного, 2-го Прибалтийского и 1-го Белорусского фронтов (1941 -44), Гос. комитета обороны и зам. наркома обороны (1944-46); 1-й зам. министра (1946-47) и министр Вооруженных сил СССР (1947-49); маршал (1947-58), генерал-полковник (1958); зам. (1947-50) и 1-й зам. председателя Совета министров (1950-55), министр обороны СССР (1953-55); председатель Совета министров СССР (1955-58); председатель правления Госбанка СССР (1958), Ставропольского совнархоза (1958-60); пенсионер (с 1960); канд. в чл. (с 1934) и чл. ЦК (1937-61), канд. в чл. (1946-48) и чл. Политбюро-Президиума ЦК ВКП(б) — КПСС (1948-58).- 47

Булгарин Фаддей Венедиктович (1789–1859) — писатель, издатель газ. «Северная пчела» (1825-59) и ж. «Сын отечества» (1825-39). - 237

Булле Фриц Христианович (1883-?) — чл. ВКП(б) с 1903; рабочий; отбывал каторгу; председатель Совнаркома Терской сов. республики (1918); берлинский уполномоченный и чл. правления Всероссийского текстильного синдиката; зам. председателя правления общества «Химимпорт» (1930); зам. торгпреда СССР в Персии (с 1930) и Чехословакии (с 1933). - 522

Бунаков-Фондаминский (наст, фамилия Фондаминский) Илья Исидорович (1880–1942) — социалист-революционер; уроженец Москвы, из семьи купца 1-й гильдии, изучал философию в университетах Берлина и Гейдельберга (1900-02); чл. Московского комитета (1904-05), ЦК (1905) и Боевой организации, Заграничной делегации ЦК ПСР (с 1909); отказался от террора, возглавил ликвидаторское крыло партии (с 1910); во время Первой мировой войны — оборонец; чл. редакций газ. «Новости» (1914-15), ж. «Призыв» (Париж, 1915-17); товарищ председателя исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, генеральный комиссар Временного правительства при Черноморском флоте (1917), чл. Учредительного собрания и «Союза возрождения России»; в эмиграции — во Франции (с 1919): сотрудник ж. «Грядущая Россия» (1919-20), чл. Республиканско-демократического объединения (с 1924), редакции ж. «Современные записки» (1920-40, т. 1–70), «Русские записки» (1937-39, № 1-21) и «Новый град» (1931-39, № 1-14), основатель литературного содружества (1935) и альманаха «Круг» (1936-38, кн.1–3); заключенный Компьенского лагеря (1941-42): крещен в православие (20.09.1941); депортированный в Освенцим, погиб в газовой камере. — 165, 202, 230, 233, 245

*Буртман — зав. отд. разноэкспорта торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 614

Бурцев Владимир Львович (1862–1942) — участник народовольческого движения с 1883; уроженец форта Перовский, из семьи офицера, учился на математическом и юридическом ф-тах Петербургского и Казанского университетов (1882-85); арестованный (1885), сослан в Иркутскую губ. (1886), откуда бежал (1888); в политэмиграции — в Швейцарии (1888, 1903), Франции (1889-91, 1904-05, 1907-14), Великобритании (1891-03); редактор газ. «Свободная Россия» (1889), ж. «Народоволец» (1897,1903), историко-революционного сб. «Былое» (1900, 1906-14, 1917), газ. «Общее дело» (1909-10) и «Будущее» (1911-14); разоблачитель провокаторов (Азефа и др.); по возвращении в Россию (1914) сослан в Туруханский край, но амнистирован (1915); после большевистского переворота — в заключении в Петропавловской крепости и «Крестах» (окт. 1917 февр. 1918); в эмиграции — во Франции (с 1918): редактор газ. «Общее дело» (1918-22, 1928-34) и сб. «Былое» (1933), чл. редакции ж. «Борьба за Россию» (1926-28); автор воспоминаний «Борьба за свободную Россию: 1882–1922 гг.» (Берлин, 1923, т.1); умер в крайней нищете. — 25,30,144–145,147,313–314,316-319,394,400,403, 407–414,439-440,472, 677, 692, 695-696

*Бутенко Федор Хрисанфович (1905-?) — чл. ВКП(б) с 1930; уроженец с. Андреевка Бахмутского у. Ека-теринославской губ., из семьи сельского фельдшера, учился в гимназии в Бахмуте (1917-20); уполномоченный и помощник информатора Гришинской уездной ЧК (1921-22), помощник уполномоченного секретнооперативной части Донецкого губ. отд. ГПУ (1922-23); слушатель рабфака Днепропетровского горного института (1923-25) и отделения языка и литературы Днепропетровского педагогического института (1925-29), преподаватель Электротехнического техникума и проректор Рабочего университета в Днепропетровске (1929-30), аспирант Ленинградского НИИ сравнительного изучения языков и литературы Запада и Востока (1930-32), ст. науч, сотрудник и ученый секретарь там же (1933), ст. науч, сотрудник и зав. сектором литературоведения Гос. академии искусствознания и по совместительству зав. сектором классиков Гослитиздата в Ленинграде (1933-35);печаталсявж. «Звезда», «Литературный критик», «Литературная учеба», «Литературное наследство» (1931-37); чл. Союза писателей СССР; слушатель Института подготовки кадров НКИД (1935-37), лектор и стендист павильона СССР на Всемирной выставке в Париже (1937), советник полпредства (1937-38) и поверенный в делах СССР в Румынии (1938); невозвращенец: переправленный из Бухареста в Рим, жил на Сицилии (1938-42), в Албании, где работал военным цензором, и Венеции (1943); автор брошюры “Enthullungen uber Moskau” («Разоблачение Москвы») (Berlin, 1938), на русском яз. — «Почему бегут из СССР» (Шанхай, 1939). - 682

Бутузов (Бутусов) Кирилл Павлович — ярославский купец, в эмиграции — в Финляндии: осведомитель ИНО ОГПУ (1929). - 337, 344-346

Бухарин Николай Иванович (1888–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Москвы, из семьи учителя, учился на юридическом ф-те Московского университета (1907-11): подвергался арестам, отбывал ссылку в Онеге Архангельской губ. (1911), откуда бежал; в политэмиграции — в Германии, Австро-Венгрии, Швейцарии, Швеции, Норвегии, Дании, США (1911-17); редактор газ. «Социал-демократ» (1917-18), гл. редактор газ. «Правда» (1918-29) и ж. «Большевик» (1924-29); чл. ЦК РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б) (1917-34) и канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37), канд. в чл. (1919-24) и чл. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(о) (1924-29), чл. президиума ИККИ (1919-29); академик АН СССР (1929); зав. научно-исследовательским сектором, начальник отд. научно-технической пропаганды и чл. президиума ВСНХ СССР (1929-32), зав. сектором производственнотехнической пропаганды и научно-исследовательских работ и чл. коллегии Наркомтяжпрома СССР (1932-34); гл. редактор газ. «Известия» (1934-36); арестован 27 февраля 1937. расстрелян 15 марта 1938. - 16, 75,113,198, 390, 538,549, 553,617, 643–644, 685, 702

Буш Адольф Юльевич (1868–1933) — общественный деятель; уроженец Петербурга, окончил университет; чл. совета Министерства торговли и промышленности (1917); в эмиграции — в Финляндии: жил в своем имении под Выборгом и в Гельсингфорсе: чл. Особого комитета по делам русских, председатель трудовой секции и секретарь совета русской колонии в Финляндии; скончался от разрыва сердца. — 470

‘Былов Николай Николаевич (1897–1970) — общественный деятель, писатель; уроженец Казани; в эмиграции — во Франции: мойщик вагонов, владелец предприятия по чистке стекол и малярным работам; окончил Франко-русский юридический институт, кандидат права; чл. ЦИК Объединения пореволюционных течений (1933); сотрудничал в ж. «Русский временник», «Третья Россия», «Утверждения»; вице-председатель Российского монархического объединения (с 1949); жил в Чили, Аргентине, Бразилии; автор кн.: «Волчья тропа» (1931), «Черное евангелие. Разрез двух учений» (1949), «А.С.Пушкин как основа контрреволюции» (1953) и др. — 614

‘Быховский — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565 Бьюкенен (Buchanan) Джордж Уильям (1854–1924) — британский дипломат (с 1876): посланник в Болгарии (1904-08), посол в России (1910-18) и Италии (1919-21). - 337

Бюзандаци Норайр (1845–1916) — армянский филолог; жил в Стокгольме (1882–1903). - 379

Вайнштейн Арон — <чл. боевой организации эсеров-максималистов>. - 408

Вайнштейн Израиль Яковлевич (1885–1938) — чл. ВКП(б); уроженец Коростышева Киевской губ.; участник Первой мировой войны; служил в 1-й Конной армии, был в польском плену; окончил философский ф-т Института красной профессуры; сотрудник Комакадемии, преподаватель вузов; автор кн.: «Организационная теория и диалектический материализм. Систематическая критика А.Богданова» (М.-Л., 1927), «Гегель, Маркс, Ленин» (М.-Л., 1928; 1930); зав. кафедрой марксизма-ленинизма Московского авиационного института; арестованный в августе 1936, приговорен к 8 годам заключения, которое отбывал в Мариинске; расстрелян 19 января 1938; жена: Литвин Фрида Израилевна (1899-?) — сестра невозвращенца И.И.Литвинова; приехала из Риги в Москву (1925): преподаватель немецкого яз., позже — домработница у одного из руководителей ГУЛАГа П.А.Луферова (с 1945); вышла замуж за А.Н.Коробова (1948); сын: Вайнштейн Севьян Израилевич (1926–2008) — этнограф, археолог, востоковед-тюрколог; доктор исторических наук, профессор; вел археологические раскопки крепости Пор-Бажын в Туве. — 653, 658

Вакар Николай Платонович (1894–1970) — журналист, филолог; уроженец Тульчина Подольской губ., из семьи земского деятеля, учился на юридическом ф-тах Московского и Киевского университетов; участник Первой мировой войны, поручик; чл. Конституционно-демократической партии; в период Гражданской войны — сотрудник Освага (Осведомительного отд. при ставке главнокомандующего), организатор антибольшевистского подполья в Киеве; выполнял поручения командования Добровольческой армии в Польше и Париже; в эмиграции — во Франции (с 1920): сотрудник, зав. информационным отд. газ. «Последние новости» (с 1924, псевдоним «Н.П.В.»); литагент и редактор воспоминаний Г.С.Агабекова; перевел более 50 французских и английских романов; масон; перебравшись в США (1941), защитил магистерскую (по отд. славянской филологии) и докторскую (по антропологии славянского языка и литературы) диссертации в Гарварде (1945-46); преподавал в колледжах и университетах — Гарвардском, Бостонском и штата Огайо. — 20–22,25,31, 33–34, 38, 41,43,74,104–105,132,140,148,150,152,157,199,225, 234–236,283,299, 312,563–564,622,631

‘Валентинов Н. - см. Вольский Н.В,

Ванвикенруа Николай (1902-?) — криминальный сообщник невозвращенца Г.С.Агабекова: арестованный за участие в воровстве и подлоге, проходил в качестве обвиняемого на судебном процессе в Брюсселе (1936). -317

Вандервельде (Vandervelde) Эмиль (1866–1938) — бельгийский социалист; председатель Международного соц. бюро 2-го Интернационала (с 1900); неоднократно входил в состав правительства Бельгии (1914-37). -166, 695

Варшавский Владимир Сергеевич (1906–1978) — прозаик, публицист; уроженец Москвы, из семьи адвоката и журналиста, сотрудника газ. «Русское слово» С.И.Варшавского (1879–1945); в эмиграции — в Константинополе (с 1920), Праге (с 1923) и Париже (с 1928): сотрудничал в ж. «Новый град» и «Числа»; участник Второй мировой войны: «остался последним на линии огня, чтобы прикрыть отступление своей роты» (14.05.1940), и «отважно защищал Булонскую цитадель» (см.: Награждение В.Варшавского //Русские новости. 18.07.1947, № 111); был в немецком плену; награжден военным крестом с серебряной звездой (1947); позже — в США (1950-68); автор кн.: «Семь лет» (Paris, 1950), «Незамеченное поколение» (N.-Y., 1956), «Ожидание» (Paris, 1972), «Родословная большевизма» (Paris, 1982). - 245

Васильев Михаил Михайлович (1886–1957) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Москвы, из семьи наборщика, чертежник на заводе Бельгийского акционерного общества; чл. Московского совета раб. деп., МК большевиков (1905); арестован (07.12.1905) и, заключенный в Таганскую тюрьму, сослан в Нарымский край, откуда бежал (1906); вновь арестованный, после 8-месячного заключения вернулся в Москву: организатор Лефортовского р-на; после очередного ареста уехал в Севастополь (1907), где опять арестован (лето 1908), но, проведя в заключении 13 месяцев, оправдан за отсутствием улик (1909); отбывал воен, службу; арестованный (01.07.1910), сослан назад в Нарым; межевой техник в Томской губ.; канонир 7-й артил. парковой бригады (1914-17); председатель комитета 15-й Сибирской дивизии, ревкома 9-го корпуса (1917). чл. Учредительного собрания от Западного фронта (1918); сотрудник штаба МВО (1918), воен, комиссар г. Москвы (1919), Крыма (1920), Волынской губ. (1920-21), начальник политуправления Киевского воен, округа, помощник начальника и начальник Гл. военно-инженерного управления; начальник Высшего геодезического управления ВСНХ (с 1923), председатель треста «Алданзолото», начальник административно-финансового управления ВСНХ, торгпред СССР в Италии (1930), затем — в НКВТ СССР, зам. председателя Моссовета. — 83

Васильев Степан Васильевич (1896–1943) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Якутии, из семьи скотовода, учился в учительской семинарии (с 1915); во время Гражданской войны — в заключении в тюрьмах Якутска (1918) и Иркутска (1918-19), затем — на подпольной работе в Прибайкалье; чл. Иркутского губкома РКСМ (1920), председатель бюро Якутской организации РКСМ (1920-21), зав. агитпропотделом Якутского обкома РКП(б) (1921); окончил Коммунистический университет им. Свердлова (1925); нарком РКИ и председатель обл. контрольной комиссии (1925-26), врид председателя СНК Якутской АССР (1927-28); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-30), руководитель группы цветных металлов НК РКИ СССР (1930-31), председатель ЦК Союза рабочих добычи и обработки цветных металлов и золота (1931-34), руководитель группы тяжелой промышленности КПК при ЦК ВКП(б) (1934-39), директор 2-го Московского авторемонтного завода (1939); арестован 6 ноября 1939 и, приговоренный 18 июля 1941 к 10 годам заключения, погиб в лагере в п. Канин Нос Кожвинского р-на Коми АССР. - 345,347

Васильев Я.М. - старший счетовод Торгпредства СССР> в Персии, невозвращенец (не позже 1929?). - 67 Васильев-Южин Михаил Иванович (1876–1937) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Пятигорска, из рабочих, окончил физико-математический ф-т Московского университета (1901) и юридический ф-т Юрьевского университета (1910), помощник присяжного поверенного; подвергался арестам И раз и провел в тюрьмах около 3 лет, дважды был в ссылке и политэмиграции; зам. председателя Саратовского совета и председатель губкома РСДРП(б) — РКЩб) (1917,1918); чл. коллегии НКВД РСФСР (1917-18,1919-21) и начальник Гл. управления милиции (1918-21); чл. РВС 15-й армии (1919); чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1921); прокурор Верховного трибунала при ВЦИК (с 1922) и Верховного суда РСФСР (с 1923), помощник Прокурора Республики при Верховном суде СССР (1923-24), зам. председателя Верховного суда СССР (1924-37); умер 8 ноября 1937. - 39–40, 42

Вашингтон (Washington) Джордж (1732–1799) — первый президент США (1789-97), главнокомандующий армией колонистов в войне за независимость в Сев. Америке 1775-83. - 208, 218, 553

Ведерников Михаил Андреевич (1878-?) — чл. ВКП(б) с 1905; рабочий-столяр; начальник управления снабжения бумагой и начальник транспорта Партиздата О ГИЗ (1933). - 645

Вейдле Владимир Васильевич (псевд. Н. Дашков») (1895–1979) — искусствовед, культуролог; уроженец Петербурга, из семьи предпринимателя, окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета, преподавал в Перми и Петрограде; в эмиграции — во Франции (с 1924): преподаватель (с 1925) и профессор христианского искусства в Свято-Сергиевском богословском институте в Париже (1932-52); сотрудничал в газ. «Последние новости», «Возрождение», ж. «Современные записки», «Числа» и др., после войны — в «Новом журнале», газ. «Новое русское слово», «Русская мысль» и т. д.; автор кн.: «Умирание искусства: Размышления о судьбе литературного и художественного творчества» (1937), «Задачи России» (1956) и др. — 209

Вейцер Израиль Яковлевич (1889–1937) — чл. Бунда с 1906, ВКП(б) с 1914; уроженец г. Друя Виленской губ., из семьи бухгалтера, бухгалтер, окончил юридический ф-т Казанского университета(1913); председатель Черниговского губсовнархоза (1919), Вятского губисполкома и правления губ. союза потребительских обществ (1919-21), уполномоченный ВЦИК по сбору продналога в Пензенской губ. (1921), председатель совнархоза (1922-23), губисполкома и ответственный секретарь губкома РКП(б) в Туле (1923-24); чл. коллегии Наркомата внутренней торговли СССР (1924-25) и Наркомата внешней и внутренней торговли СССР (1925-29), начальник его хлебофуражного управления (1927-29), нарком торговли УССР (1929-30), зам. наркома внешней торговли СССР (1930-34) и торгпред СССР в Германии (1932-34); нарком внутренней торговли СССР (1934-37); арестован 3 ноября 1937, расстрелян 7 мая 1938. - 665-670

Величко Александр Федорович (1879–1929) — инженер; дворянин, из семьи учителя приходского училища, окончил Институт инженеров путей сообщения (1906); начальник станций Елец, Пенза, Кочетовка, начальник Камышинского, Московского отделений службы движения; чиновник особых поручений, ревизор движения эксплуатационного отд. управления железных дорог МПС (1912-14), зав. движением на Московской окружной линии Николаевской ж.д. и начальник Московского ж.-д. узла (1914-17), и.о. начальника, помощник начальника эксплуатационного отд. управления путей сообщения МПС, помощник и 1-й зам. начальника Московско-Курской, Нижегородской и Муромской ж.д. (1917), затем — в НКПС: управляющий эксплуатационным управлением ж.д. (1918), помощник управляющего Московским окружным эскплуатационным отд., ст. инспектор высшей инспекции ж.д. (1919); позже — чл. Центр, комитета по перевозкам, президиума Всесоюзной ассоциации инженеров и председатель ее транспортной секции, профессор; расстрелян как «идеологический вдохновитель» и руководитель «контрреволюционной организации» на ж.-д. транспорте. — 33

"Вельтман — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

"Венгерова Зинаида Афанасьевна (1867–1941) — литературная переводчица, критик; выехав в Берлин (1921), работала в сов. учреждениях в Лондоне и парижском торгпредстве, откуда уволена 15 марта 1929; невозвра-щенка, жила в Париже (см.: Осведомленный. Крах парижского торгпредства //Последние новости. 02.04.1929, № 2932), после смерти мужа — в Нью-Йорке (см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 46–47); брат: Семен Афанасьевич (1855–1920) — литературный критик, историк литературы, библиограф, редактор; муж: "Минский (наст, фамилия Виленкин) Николай Максимович (1855–1937) — поэт, философ; присяжный поверенный и официальный издатель-редактор легальной большевистской газ. «Новая жизнь» (1905); после революции — в Берлине (с 1921), Лондоне, где в полпредстве составлял обзоры печати, и Париже (с 1927). - 245, 547

Вернадский Владимир Иванович (1863–1945) — основоположник наук о Земле; уроженец Петербурга, из семьи профессора, окончил физико-математический ф-т Петербургского университета (1885); профессор Московского университета (1898–1911), академик (1912); чл. ЦК Конституционно-демократической партии (1905-18); товарищ министра просвещения (1917); президент Украинской АН (1918); ректор Таврического университета (1920-21); профессор Сорбонны (1922-26); председатель Комиссии по изучению естественных производительных сил России (1915-30); директор Гос. радиевого института (1922-39) и Биогеохимической лаборатории при АН СССР (1927-45). - 102

"Верник Д. - зав. пищевкусовым отд. торгпредства СССР во Франции, уволен вместе с бухгалтерами Ароновичем и Биргером ввиду их участия в заседаниях парижской организации Бунда, невозвращенец (1929); см.: Крах парижского торгпредства //Последние новости. 23.03.1929, № 2923. - 65

Вертгауэр Иоганн — немецкий адвокат, защитник невозвращенца И.П.Самойлова (1930). - 490

Вертинский Александр Николаевич (1889–1957) — певец, поэт, киноактер; в эмиграции (с 1920) — в Турции, Румынии, Польше, Германии, Франции (1925-33), США (1934) и Китае (1935-43); вернулся в СССР. - 594 Ветзер (Wetzer) Мартин (1868–1954) — финский генерал; окончил кадетский корпус и университет в Гельсингфорсе (1898), магистр права (1910); служил в армии (1889–1906); юрисконсульт (1910-14); участник Первой мировой войны (1914-17): командир полка, полковник (1915); начальник штаба финской армии, генерал-майор (1918); командовал 3-й (1919-20) и 2-й (1921-25) дивизиями, генерал-лейтенант (1925); генерал от инфантерии (1928); председатель суда на процессе невозвращенца С.Ерзинкяна (1930). - 354

Ветошкин Михаил Кузьмич (1884–1958) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец с. Усолье Иркутской губ., из семьи рабочего солеваренного завода, окончил Иркутскую учительскую семинарию и учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1912-17); чл. Учредительного собрания от Вологодской губ., председатель гу-бисполкома и губкома РКП(б) в Вологде, чл. РВС 6-й армии (1918-20), Крымского ревкома и обкома РКП(б), председатель Киевского губревкома (1920); чл. коллегии НК РКИ, чл. Малого СНК РСФСР (1920-21); нарком юстиции, нарком РКИ УССР и председатель Украинского союза потребительской кооперации (Вукоспилки), чл. президиума ЦКК КП(б)У (1922-25); ответственный секретарь Бюджетной комиссии ЦИК СССР (1925-41), позже — на научной работе; доктор исторических наук (1951), профессор МГУ (1953). - 512-513

Визер (Wieser), фон, Фридрих (1851–1926) — австрийский экономист; барон; профессор Пражского (с 1889) и Венского (с 1903) университетов: зав. кафедрой политэкономии; министр торговли в правительстве Австро-Венгерской империи (1917-18). - 640

Вильгельм (Wilhelm) Шведский (1884–1965) — сын шведского короля Густава V (1858–1950), герцог Зюдер-манландский, первый муж великой княгини Марии Павловны (1890–1958); поэт. 224

Вимпфгеймер — профессор, свидетель на судебном процессе по делу С.М.Литвинова в Париже (1930). - 119 Винавер Максим Моисеевич (1863–1926) — чл. «Союза освобождения» с 1904, Конституционнодемократической партии и ее ЦК с 1905; уроженец Варшавы, окончил юридический ф-т Варшавского университета (1886), присяжный поверенный (с 1904); чл. 1-й Гос. думы (1906); издатель ж. «Вестник гражданского права» (1913-17), сенатор в Гражданском кассационном департаменте; редактор ж. «Вестник Партии народной свободы», чл. Петроградской думы и Предпарламента (1917); депутат Учредительного собрания от Петрограда, министр внешних сношений Краевого правительства Крыма (1918); в эмиграции — во Франции (с 1919): товарищ председателя комитета Парижской группы кадетов (с 1920), организатор Парижской демократической группы Партии народной свободы (1921, совместно с П.Н.Милюковым), чл. Республиканско-демократического объединения (с 1922). - 162, 245

Винавер Михаил Львович (1880–1942) — чл. Бунда в 1898–1918; уроженец Варшавы, из семьи врача, племянник М.М.Винавера; учился в Бельгии, инженер-технолог; участвовал в организации «Лиги спасения детей» (1918); подвергался арестам (1919, 1922); чл. — учредитель и товарищ председателя Московского Политического Красного Креста (1918-22), зам. председателя организации «Е.П.Пешкова. Помощь политическим заключенным» (1922-38) и Бюро Уполномоченного Польского Красного Креста в СССР (1920-37); принял польское гражданство (1926); арестован 3 августа 1937 и приговорен 29 июня 1939 к 10 годам лагерей, освобожден в начале 1942 по амнистии как польский подданный; умер 29 сентября 1942. - 314

"Виноградова — сотрудница <торгпредства СССР во Франции>, невозвращенка (не позже 1930). - 487 Вирт (Wirth) Карл Йозеф (1879–1956) — немецкий политик; лидер левого крыла католической партии Центра, депутат рейхстага (1914-18, 1920-33); рейхсканцлер (1921-22), министр внутренних дел (1930-31); в эмиграции — в Швейцарии (1933-48); после войны — в ФРГ: чл. Всемирного совета мира (с 1952), основатель и лидер «Союза немцев, борющихся за единство, мир и свободу» (с 1953). - 686-687

Виссарионов Сергей Евлампиевич (1867–1918) — деятель политического сыска; уроженец Коломны, из семьи штаб-офицера (бухгалтера интендантского управления), окончил юридический ф-т Московского университета (1889) и служил по судебному ведомству: следователь, товарищ прокурора Вологодского и Московского окружных судов, прокурор Ярославского окружного суда (с 1906), чиновник особых поручений при министре внутренних дел, и.д. вице-директора Департамента полиции (с 1908) и зав. его особым отд. (1908-10), вице-директор Департамента полиции (1912-13); чл. совета Гл. управления по делам печати, и.о. председателя Петербургского комитета по делам печати (1913-15); чл. совета министра внутренних дел (с 1915); действительный статский советник; арестованный Временным правительством, через две недели освобожден, но в апреле вновь арестован (1917); расстрелян в период «красного террора». - 411

Вишняк Марк Вениаминович (1883–1975) — социалист-революционер с 1905; уроженец Москвы, из семьи купца 1-й гильдии, окончил юридический ф-т Московского университета (1908), помощник присяжного поверенного; подвергался арестам (1904,1906,1907,1910); в политэмиграции — во Франции (1911-13); чл. редакции газ. «Дело народа», исполкома Всероссийского совета крестьянских депутатов, секретарь Предпарламента (1917), чл. бюро эсеровской фракции Учредительного собрания и редколлегии газ. «Возрождение» (1918); в эмиграции — в Париже (с 1919): чл. редколлегии ж. «Современные записки» (1920-40), секретарь редакции ж. «Русские записки» (1937-39); позже — в Нью-Йорке (с 1940): сотрудничал в «Новом журнале» (1942-66), участвовал в издании ж. «За свободу» (1947) и деятельности «Лиги борьбы за народную свободу» (с 1948); автор кн.: «Дань прошлому» (1954), «Современные записки: Воспоминания редактора» (1957), «Годы эмиграции. 1919–1969» (1970). - 30,165, 206, 230–232, 235–236, 245,435–436,538, 626

Вишнякова Прасковья Ивановна (1887–1967) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженка станицы Екатериновской, из крестьян, работница на стекольном заводе, макаронной и консервной фабриках, наборщица в типографии; чл. Екатеринодарского комитета РСДРП (1907); приговоренная к каторге на 2 года 8 мес. (1909), отбывала ссылку в Якутии; после революции — в Екатеринодаре: секретарь комитета РСДРП(б), гласная думы (1917), председатель Центр, бюро профсоюзов (1917-18), тов. председателя (1918) и председатель губисполкома (1918-19), комиссар земледелия Кубано-Черноморской сов. республики (1918); позже — зав. женотделом Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б), чл. Сев. — Кавказского крайисполкома, Донской и краевой контрольных комиссий (1922-28), ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-30); чл. ЦК Союза работников деревообрабатывающей промышленности (с 1932), пенсионерка (с 1935). - 480

Власов Андрей Андреевич (1901–1946) — чл. ВКП(б) с 1930; уроженец с. Ломакино Нижегородской губ., из крестьян, учился в духовной семинарии и на агрономическом ф-те Нижегородского университета; участник Гражданской войны; окончил Высшие командные курсы РККА (1929) и учился в Военной академии им. М.В.Фрунзе (1935-37); командир полка (1937), советник (с 1938) и гл. воен, советник в Китае (1939), командир 99-й стр. дивизии (1940) и 4-го механизированного корпуса в Киевском воен, округе (1941); в начале войны командовал 37-й, 20-й армиями: оборонял Киев и Москву; генерал-лейтенант (1942); командующий 2-й ударной армией и зам. командующего войсками Волховского фронта, попал в плен (11.07.1942); коллаборационист: организатор «Русской освободительной армии» (1942), руководитель «Комитета освобождения народов России» (1944); повешен 1 августа 1946. - 46

Вознесенский Константин Федорович (1879-?) — народный социалист; уроженец Симбирска, из семьи чиновника, преподаватель земского училища в Новоузенском у. Самарской губ.; депутат 2-й Гос. думы от Самарской губ. (1907); чл. ЦК ТНСП (1917). - 158

*Войтек Ян С. - перебежчик; участник Первой мировой войны: Георгиевский кавалер; во время Гражданской войны служил на Восточном фронте в рабочих батальонах отряда особого назначения Народной армии («Добровольческом партизанском отряде подполковника Каппеля») (1918) и 1-м Волжском корпусе (1919); больной тифом, «попал к красным» (1920); военный летчик, инструктор центр, правления Осоавиахима, командир 3-й авиаотряда 14 стр. корпуса; в конце июня 1929 нелегально перелетел границу с Польшей; по др. данным, «долетел на своем аэроплане до границы и благополучно перешел ее» (см.: Дни. 20.07.1930, № 98. С. 10–12); уехал в Чехословакию, откуда перебрался в Париж; см.: Рассказ советского летчика //Возрождение. 23.10.1929, № 1604; Войтек Ян 1) Как я выбрался из страны «пролетарской диктатуры» //Борьба за Россию. 01.08.1931, № 234/235. С. 9–10; 2) Осоавиахим //Дни. 17.08.1930, № 102. С. 8–9; 3) Германские военные летчики в СССР //Там же. 31.08.1930, № 104. С. 7–8. - 391,436, 614, 693-694

Волгин А.А. - представитель группы «Борьба» в Германии (1931). 615, 617–619, 696

Волин Борис Михайлович (наст, имя Фрадкин Иосиф Ефимович) (1886–1957) чл. ВКП(б) с 1904; уроженец м. Глубокое Виленской губ., из семьи мелкого служащего, окончил юридический ф-т Московского университета (1917); чл. Екатеринославского (1905), Брянского комитетов РСДРП, редактор газ. «Уфимский рабочий» (1906-07); подвергался арестам; в политэмиграции — во Франции (1911-13): учился на юридическом ф-те Сорбонны; после революции — чл. МК РСДРП(б), редактор газ. «Социал-демократ», гласный гордумы, председатель Калужской район, думы и Замоскворецкого ВРК (1917); чл. редколлегии газ. «Правда» (1918); председатель Орловского губисполкома, секретарь Брянского губкома РКП(б), председатель губисполко-мов в Костроме и Харькове, замнаркома внутренних дел УССР (1918-21); чл. МК РКП(б) (с 1921), редактор газ. «Рабочая Москва», ж. «Перец» (1922-24); секретарь полпредства СССР во Франции (1924-25); зам. гл. редактора газ. «Известия» (1925-26), чл. редакции ж. «На посту» (1923-25), «На литературном посту» (1926-28); зав. отделением ТАСС и ответственный секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Вене (1927), зам. зав. отд. печати НКИД (1927-29); гл. редактор газ. «Нижегородская коммуна» (1929-31); зав. Гл. управлением по делам литературы и издательств и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1931-35), директор Института литературы, искусства и языка красной профессуры и редактор ж. «Борьба классов» (1931-36), зав. отд. школ ЦК ВКП(б) (1935-36), 1-й зам. наркома просвещения РСФСР (1936-38); гл. редактор «Исторического журнала» (1936-45); зав. кафедрой марксизма-ленинизма ИФЛИ (1938-41), профессор (1939), науч, сотрудник ИМЭЛ при ЦК ВКП(б) (с 1945), профессор и преподаватель кафедры марксизма-ленинизма в МГУ (1946-51); чл. редколлегии ж. «Вопросы истории». - 56, 113-116

Волин (наст, фамилия Эйхенбаум) Всеволод Михайлович (1882–1945) — социалист-революционер с 1905, анархист-коммунист с 1911, анархист-синдикалист с 1915; уроженец Воронежской губ., из семьи врача, старший брат литературоведа Б.М.Эйхенбаума; участник создания Петербургского совета и восстания в Кронштадте (1905); в политэмиграции — в Париже (с 1908) и США (с 1916); чл. Союза анархо-синдикалистской пропаганды и соредактор газ. «Голос труда» (1917), командир партизанского отряда на Украине (1918), чл. секретариата Конфедерации анархистских организаций Украины и редакции газ. «Набат», председатель Воен. — рев. совета армии Н.И.Махно (1919); арестованный (янв. 1920), после 2-летнего заключения в Бутырской тюрьме выслан из России; в эмиграции — в Германии (с 1922): секретарь берлинской группы анархистов, издатель ж. «Анархический вестник» (1923-24); позже — во Франции (с 1925): организатор группы русских анархистов-синдикалистов; автор предисловия и комментариев к посмертным томам воспоминаний Махно, с которым был в ссоре в 1926-34; автор кн. «Неизвестная революция» (2005); руководитель «Интернациональной революционной синдикалистской федерации» в Марселе (1940-45); умер от туберкулеза в Париже. — 620

Волковыский Николай Моисеевич (литературный псевдоним «К.Юрьев») (1881–1941?) — журналист; уроженец Ковно, из семьи провизора, учился на историко-филологическом ф-те в Харьковском и Петербургском университетах; сотрудничал в газ. «Слово», «Русская молва», «Биржевые ведомости» (с 1902); во время Первой мировой войны — зав. петроградским отделением газ. «Утро России», чл. редакции газ. «Биржевые ведомости», секретарь городского головы (графа И.И.Толстого), зав. отд. печати Центр, военно-промышленного комитета и редактор его «Известий»; после революции — председатель район, думы, учредитель и зав. Дома литераторов, чл. правления Союза писателей в Петрограде; выслан в Германию (1922); корреспондент газ. «Сегодня» в Берлине (с 1926) и Варшаве (с 1934); жил в Кременце близ Тернополя (с окт. 1939). - 96, 157, 159–160,166,169–170,273-274,618-619

Волович Захар Ильич («Янович Владимир Борисович», «Вилянский») (1900–1937) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец г. Кобеляки Полтавской губ., из семьи торговца; красноармеец, комиссар батареи, дивизии, помощник инспектора артиллерии (1919-23), затем — в ИНО ОГПУ (с 1924): и.о. резидента в Турции (1924-25), уполномоченный закордонной части (1926-28), легальный резидент в Париже (под прикрытием должности делопроизводителя генконсульства, 1928-30), начальник 1-го отделения (с 1930); окончил МВТУ (1933); зам. начальника оперативного отд. ОГПУ (1932-34), 1-го отд. ГУГБ НКВД СССР (1934-37); ст. майор госбезопасности (1935); арестован 22 марта и расстрелян 14 августа 1937. - 13

Володарский В. (наст, имя Гольдштейн Моисей Маркович) (1891–1918) — чл. Бунда с 1905, большевик с 1917; чл. президиума Петроградского совета и ПК РСДРП(б); комиссар по делам печати, пропаганды и агитации, редактор «Красной газеты», чл. президиума ВЦИК (1918); убит эсером Сергеевым. — 236

Володин Михаил М. - руководитель Союза эсеров-максималистов на Д.Востоке (1920); в эмиграции — в Польше, Чехословакии, Германии (с 1922) и Франции (с 1925); обвинялся украинским эсером Н.Ю.Шаповалом и бывшим максималистом И.Г.Добковским в организации убийства С.В.Петлюры по заданию ОГПУ; сотрудничал в ж. «Анархический вестник» (1923) и «Борьба» (1932); см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 414–415. -414,615, 696

*Волькенгейм — служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1929). - 67 ‘Волькенштейн — служащий Гамбургского отделения торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). -554

^Вольский (литературные псевдонимы «Н.Валентинов», «Е.Юрьевский») Николай Владиславович (1879–1964) — чл. РСДРП с 1898, большевик в 1903–1904, меньшевик в 1904–1917; редактор органа торгпредства СССР во Франции — бюллетеня “La Vie Economique des Soviets", невозвращенец (1930). - 142, 145–146, 532–533,536, 542,594

Вольфензон Григорий Лазаревич (1881-?) — участник соц. — дем. движения с 1901; уроженец г. Балты Подольской губ., учился в Виленском учительском институте, статистик Таврической губ. земской управы; подвергался арестам; в политэмиграции — в Бельгии (1904-09) и Швейцарии (1910-17); директор парижского отделения Московского народного банка, затем — в Наркомтяжпроме СССР (с 1931). - 565

*Воронков Сергей Васильевич (1911-?) — перебежчик; матрос линкора «Марат», оставшийся в порту Гдыня (1934).-680

Ворошилов Климент Ефремович (1881–1969) — маршал (1935); нарком по воен, и морским делам (1925-34), обороны (1934-40); зам. председателя Совнаркома (1940-46) и Совета министров (1946-53), председатель президиума Верховного совета СССР (1953-60); чл. Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦК КПСС (1926-60). — 72, 74, 79, 102, 108, ИЗ, 115, 168, 255–256, 453–454, 497–498, 524, 538, 589, 674, 677-679

Врангель Петр Николаевич (1878–1928) — генерал-лейтенант (1917); уроженец Новоалександровска Ковен-ской губ., барон, окончил Горный институт (1901) и Академию Генштаба (1910); участник Русско-японской и Первой мировой войн; командующий Кавказской и Добровольческой армиями (1919-20), главнокомандующий Вооруженными силами на Юге России и Русской Армией в Крыму (1920); в эмиграции — председатель Русского общевоинского союза (1924-28); мемуарист; в эмиграции — в Турции (1920-22), Королевстве сербов, хорватов и словенцев (1922-27) и Бельгии (1927-28); умер в Брюсселе, похоронен в Белграде. — 171, 185, 276, 280, 393, 446

*Вуколов Георгий Федорович (1895?) — чл. ВКП(б) с 1918, служащий торгпредства СССР в Италии, невозвращенец (1930). - 83

*Вульфович Юрий Л. - сотрудник транспортного отд. торгпредства СССР в Польше, невозвращенец (1931). — 569-570

Вуолиоки (Вуолийоки) (Wuolijoki, урожд. Муррик) Хелла (псевдонимы «Юхани Терпавяя», «Феликс Тулии») (1886–1954) — финская писательница, драматург; уроженка Хелме (Эстония), из семьи юриста, окончила философский ф-т Гельсингфорсского университета (1908), управляла лесопромышленной (1923-31), нефтяной компаниями; агент советской разведки (кличка «Поэт»); арестована и приговорена к смертной казни, замененной пожизненным заключением (1943); после освобождения (1944) — генеральный директор финского радиовещания (1945-49); депутат сейма от Демократического союза народа Финляндии (1946-48); -1 почетный чл. общества «Финляндия — СССР». - 337, 364 f

Вшивков Кузьма Спиридонович — чл. ВКП(б); уполномоченный Госторга РСФСР в Воронеже, служащий '(Лейпцигского отделения торгпредства СССР в Германии (1930), управделами торгпредства СССР в Великобритании (1933). - 274,647-648

Вышинский Андрей Януарьевич (1883–1954) — чл. РСДРП с 1903, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1920, ВКП(б) с 1920; уроженец Одессы, из семьи провизора, окончил юридический ф-т Киевского университета (1913); вел парт, работу в Баку (1906-08), отбывал заключение в Бакинском тюремном замке (1909-10); помощник присяжного поверенного в Москве (с 1915); председатель 1-й Якиманской район, управы (1917); продовольственный инспектор, зав. реквизиционным отд. и заградительными отрядами Московского ж.-д. узла, инструктор и начальник управления распределения Наркомпрода РСФСР (1918-21); чл. президиума коллегии защитников (1922), председатель кассационной коллегии по гражданским делам (1923), прокурор уголовно-судебной коллегии Верховного суда РСФСР (1923-25); профессор уголовного права и ректор 1-го МГУ (1925-28), зав. Главпрофобром (1928-30) и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1928-31), зав. его учебно-методическим сектором (1930-31) и зам. председателя Гос. ученого совета (1930–1931); прокурор и зам. наркома юстиции РСФСР (1931-33), зам. прокурора (1933-35) и прокурор СССР (1935-39); зам. председателя СНК СССР (1939-44), 1-й зам. наркома иностранных дел СССР (1940-46), зам. министра (1946-49, 1953-54) и министр иностранных дел СССР (1949-53), постоянный представитель СССР в ООН (1953-54); академик АН СССР (1939); чл. ЦК ВКП(б) — КПСС (1939-54), канд. в чл. Президиума ЦК КПСС (1952-53); брат: Николай — скульптор, жил в Танжере и Касабланке (Марокко). - 538, 558–559, 678

Гавриленко Владимир Андреевич (1893–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец с. Дмитровка Гайворонского у. Курской губ., из крестьян, после переезда семьи в Дагестан (1901) — ремонтный рабочий на ж.-д. станции Петровск-Кавказская (с 1908); рядовой запасного полка (1916-17); помощник коменданта Петровск-Порта и зав. мобилизационным отд. воен, комиссариата (1918), командир партизанского отряда на Темир-Хан-Шурииском фронте (1919-20), председатель горревкома Петровск-Порта и чл. обкома РКП(б) (1920); инструктор орготдела ЦК РКП(б) (1921), слушатель Комуниверситета им. Свердлова (1922-23), затем — на парт, работе: секретарь укома, ответственный секретарь Острогожского окружкома ВКП(б) (1929), зам. зав. орграс-предом Центрально-Черноземного обкома ВКП(б) (1929-30), зав. сектором загранкадров распредотдела ЦК ВКП(б) (1930-31); слушатель Историко-партийного института красной профессуры (с 1931); зав. орготделом, чл. ЦК и канд. в чл. Оргбюро ЦК КП(б)У (1934-37); репрессирован (?). - 525-526

Газье (Gazier) — прокурор на процессе по делу С.Литвинова в Париже (1930). - 120

‘Галин И.И. - приемщик общества «Амторг» в США, б. капитан судна «Аледо» пароходного общества «Добровольный флот», невозвращенец (1930). - 499

Галлон Абрам (Авраам) Григорьевич (1882?) — чл. РСДРП с 1902; учился на юридическом ф-те Берлинского университета; вернувшись в Россию (1904), арестован в Одессе и сослан в Вологодскую губ., откуда бежал (1905); работал нелегально в Москве, где вновь арестован, и после освобождения по амнистии — в Петербурге (1905-06): чл. ПК РСДРП; арестованный, выслан в Тверь, но бежал за границу; лечился от туберкулеза в Швейцарии; позже — в Симферополе (с 1912), где организовал профсоюз банковских служащих, и Москве (с 1915): председатель союза служащих и рабочих Военно-промышленного комитета; чл. Моссовета (1917), зам. городского головы Симферополя (1917-18), затем — в Наркомате финансов РСФСР (с 1918); начальник экспортного управления НКВТ РСФСР (1921), зав. коммерческим отд. торгпредства РСФСР в Германии (с 1921), директор общества «Русгерторг» и импортного директората торгпредства СССР в Германии (1923-28); чл. бюро германской секции Всесоюзно-Западной торговой палаты (с 1928), чл. правления общества «Химим-порт» (1928-30); арестованный, упоминался на процессе по делу «Союзного бюро меньшевиков» в показаниях Н.Н.Суханова и М.П.Якубовича («при своих посещениях СССР, во время службы за границей, передавал как устную информацию, со слов членов заграничного ЦК, так, кажется, и письма…»); заключен в Соловецкий концлагерь; жена: Ремпель Екатерина Владимировна. — 273, 537

Гальперин — старший следователь по важнейшим делам при Прокуроре Верховного суда СССР: вел дела Г.З.Беседовского (1929) и В.В.Дельгаза (1930). - 38

Гамалицкий — торговец антиквариатом в Гельсингфорсе (1930). - 344

*Гамов Георгий (Джордж) Антонович (1904–1968) — физик, чл. — корреспондент АН СССР (1932), невозвращенец (1933). - 552-553

Ганецкий (наст, фамилия Фюрстенберг) Яков Станиславович (1879–1937) чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1896; уроженец Варшавы, учился в университетах Берлина, Гейдельберга и Цюриха; делегат 2-го (1903) и 4-го (1906) съездов РСДРП, на 5-м (1907) заочно избран канд. в чл. ЦК; чл. Гл. правления СДКПиЛ (1903-09) и Краевого правления «розламовцев» (с 1911), Заграничного бюро ЦК РСДРП(б) в Стокгольме (1917); чл. коллегии Наркомата финансов, зам. гл. комиссара и чл. правления Народного банка РСФСР (1917-20), чл. правления Центросоюза (1920); полпред и торгпред РСФСР в Латвии (1920-21), чл. коллегии НКИД (1921-23), НКВТ РСФСР (1920-22) и СССР (1923-25), Наркомторга СССР (1925-30); зав. иностранным отд. и чл. президиума ВСНХ РСФСР (1930-32), чл. коллегии Наркомлегпрома (1932-33) и Наркомпроса РСФСР (1933-35); директор Музея революции (1935-37); арестован 18 июля и расстрелян 26 ноября 1937. - 624-625

Ганнушкин Петр Борисович (1875–1933) — психиатр; уроженец д. Новоселки Пронского у. Рязанской губ., из семьи земского врача, окончил медицинский ф-т Московского университета (1898), приват-доцент там же (1904-11) и ординатор Психиатрической больницы им. Н.Алексеева (до 1914) и Адмиралтейского госпиталя в Петрограде (1914-17); профессор кафедры психиатрии и директор психиатрической клиники Московского университета (с 1918), 1-го Московского медицинского института (с 1930). - 513

Ганфман Максим Ипполитович (1872–1934) — журналист; уроженец м. Тауроген Ковенской губ., учился на юридическом ф-те Петербургского и Казанского университетов, подвергался аресту за связь с группой «Освобождение труда»; присяжный поверенный, сотрудничал в ж. «Право», «Вестник права», «Вестник Европы» (с 1899); участвовал в процессе по делу о еврейском погроме в Гомеле (1904); чл. редакции газ. «Сын отечества» (с 1904) и «Речь» (с 1906), редактор газ. «Наша жизнь» (1906) и еженедельника «Неделя “Современного слова”» (1911-17), соиздатель газ. «Современное слово» (1912-17) и ж. «Современная иллюстрация» (1913-17), редактор киевских газ. «Утро» и «Вечер» (1918); во время Гражданской войны — в Одессе; в эмиграции — в Литве (1921) и Латвии (с 1922): гл. редактор газ. «Сегодня» (1922-34). - 35, 129, 206

Гарсон Морис (Garmon Maurice) (1889–1967) — французский адвокат (с 1911): представлял торгпредство на судебном процессе по делу С.М.Литвинова (1930); писатель, историк, чл. Французской академии (с 1946). -117-118,121,124,148,153

Гасерман — немецкий полицейский, маньяк-убийца (1924). - 642

‘Гвоздев — представитель треста «Тракторострой» в США, невозвращенец (1930). - 499

Геббельс (Goebbels) Пауль Йозеф (1897 1945) — чл. НСДАП с 1922; депутат рейхстага (с 1928), имперский руководитель пропаганды НСДАП (с 1929), министр народного просвещения и пропаганды (с 1933); покончил с собой. — 234,247,378

‘Гедальке Эммануил Израилевич (1889?) — представитель «Мосвнешторга» в Германии, невозвращенец (1925); см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 319–320. - 480

Гейдрих (Heydrich) Рейнхард (1904–1942) — чл. НСДАП с 1931; шеф службы безопасности (СД) (с 1934) и полиции безопасности (с 1936), начальник гл. управления имперской безопасности (1939-42), управляющий системой концентрационных лагерей; назначенный зам. рейхспротектора Богемии и Моравии, убит в Праге в результате покушения, организованного чехословацим правительством в изгнании при участии британского Управления спец, операций. — 248-249

‘Гелле Л.А. - сотрудница торгпредства СССР в Финляндии, невозвращенка (1929). - 327

‘Гельфанд Лев Борисович (1900-?) — чл. ВКП(б) с 1919 (исключался из партии в 1921 во время чистки и в 1924 «за поступки, недостойные члена партии»; восстановлен в 1925); уроженец с. Архемовка Пирятинского у. Полтавской губ., из семьи управляющего имением харьковского губернатора, окончил гимназию в Переяславе (1910-18); красноармеец артдивизиона 44-й стр. див. (1918-19), адъютант бронепоезда «Красная звезда» (1919-20), зам. военкома автобронеотряда, помощник начальника и начальник политотдела автобронетанко-вой бригады (1920), помощник начальника по политчасти и комиссар Бронесил РККА (1921-22), зав. издательством и редактор ж. «Броневое дело» (1922), одновременно — слушатель юридического ф-та Московского университета (1921-22), зам. начальника политсекретариата НКПС (1922-23); директор и зам. председателя правления треста «Транспечать» (1923-24), рабочий типографии в Москве (1924) и на парт, и профсоюзной работе на заводе «Мельстрой» (1924-25); стажер в НКИД (1925-26) и полпредстве СССР во Франции (1926), секретарь генерального консульства СССР в Париже (1926-27), 2-й секретарь, секретарь полпредства СССР во Франции (1927-30), референт по Франции (1930) и зам. зав. отд. англо-романских стран, 3-м западным отд. НКИД (1930-33); слушатель ИКП мирового хозяйства и мировой политики (1932-33); 1-й секретарь (1933-34), советник полпредства (1934-40) и поверенный в делах СССР в Италии; невозвращенец (1940): жил в США, — 16,37,682

Гендерсон (Henderson) Артур (1863–1935) — британский политик, один из руководителей лейбористской партии; чл. палаты общин (1903-31, 1933-35); министр просвещения (1915-16), финансов (1916); глава правительственной миссии в России (1917); министр без портфеля, внутренних дел (1924), иностранных дел (1929-31); председатель Всеобщей конференции по разоружению (1932-34). - 13

‘Гендлер Михаил — резидент ИНО ОГПУ и сотрудник Коминтерна на Балканах, невозвращенец (1925). -391,503–504,614,694-695

Герасимов Александр Васильевич (1861–1944) — деятель политического сыска; окончил Чугуевское юнкерское училище (1883); служил в жандармских управлениях в Самаре (с 1889) и Харькове (с 1891); начальник Петербургского охранного отделения (1905-09): сотрудничал с Е.Ф.Азефом (1906-08); генерал-майор (1909); генерал для поручений при МВД (1909-14); вышел в отставку с производством в генерал-лейтенанты (1914); арестованный, заключен в Петропавловскую крепость (1917); позже — на Украине; в эмиграции — в Берлине; автор кн. «На лезвии с террористами» (1985). - 411

Геринг (Goring) Герман Вильгельм (1893–1945) — чл. НСДАП с 1922; депутат (с 1928) и председатель рейхстага (с 1932), министр авиации (с 1933), главнокомандующий военно-воздушными силами Германии (с 1935), рейхсмаршал (с 1940); приговоренный к смертной казни на Нюрнбергском процессе, покончил жизнь самоубийством; жена: Канцон, фон, Карин (1889–1931) — из семьи полковника шведской армии, умерла от туберкулеза. — 221,247

Герцен Александр Иванович (1812–1870) — писатель, философ, один из основоположников народничества; организатор Вольной русской типографии в Лондоне, издатель и редактор газ. «Колокол» (1857-70). - 198, 206, 235

Герцфельд Гарри (7-1932) — коммерсант; заключил с правлением общества «Доброфлот» фрахтовый договор (1920) и ввиду неисполнения его подавал иски во французские суды и британский верховный суд, вынесший решение в его пользу (1925); судился с парижским торгпредством (1930-32); умер в санатории в Эльзасе; сын: Бруно. — 134–135,137-140

Гессен Иосиф Владимирович (Савельевич) (1865–1943) — журналист; уроженец Одессы, из семьи купца 2-й гильдии, учился на юридическом ф-те Новороссийского и Петербургского университетов; участник народовольческих кружков, подвергался арестам и ссылке в Вологодскую губ. (1886-89); секретарь Тульского окружного суда (с 1893), помощник юрисконсульта в Москве (1896-98), присяжный поверенный (с 1903); один из учредителей и чл. ЦК партии кадетов; редактор газ. «Право» (1898–1904), «Свобода» (1906) и «Речь» (1906-17), председатель Всероссийского общества редакторов ежедневных газет; в эмиграции — в Финляндии (с 1919), Германии (с 1920), Франции (с 1936), США (с 1942); чл. редакции газ. «Руль» (Берлин, 1920-31), издатель сб. «Архив русской революции» (1921-37, т. 1–22); мемуарист. — 35, 44, 209, 274, 568

*Гибянский — директор нефтяного общества «РОП» (“Russian Oil Products”) в Лондоне, невозвращенец (1930). - 546

*Гидони Александр Иосифович (1885–1942?) — журналист, прозаик, драматург, переводчик; секретарь редакции ж. «Современный театр» (1927-28), невозвращенец (1929). - 274, 627-628

Гикало Николай Федорович (1897–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Одессы, окончил Тифлисскую военно-фельдшерскую школу (1915); председатель исполкома Грозненского совета и горкома РСДРП(б) (1918); командующий войсками и военком Терской обл. (1920); командующий Персидской Красной Армией (1920-21); секретарь Горского обкома РКП(б) (1921-23), чл. Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) (1923-25), секретарь С ев. — Кавказского крайкома ВКП(б) (1925-26); чл. Среднеазиатского бюро ЦК ВКП(б) (1927-28), секретарь ЦК КП(б) Узбекистана (1929) и Азербайджана (1929-30); зам. зав. распредотделом ЦК ВКП(б) (1930-31); секретарь МК и МГК ВКП(б) (1931-32); 1-й секретарь ЦК КП(б) Белоруссии (1932-37); 1-й секретарь Харьковского обкома и чл. Политбюро ЦК КП(б)У (1937); чл. Центр, ревизионной комиссии (1930-34), канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован И октября 1937, расстрелян 25 апреля 1938. - 525-526

Гинзбург Абрам Моисеевич (1878–1937) — участник соц. — дем. движения с 1894, чл. РСДРП с 1898, меньшевик с 1905; уроженец м. Ильино Велужского у. Витебской губ., из семьи лесопромышленника, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1911); редактор газ. «Южный рабочий» (1900-02), арестован в Елиса-ветграде; отбывал заключение в Петропавловской крепости (1902-03) и ссылку в Якутии, откуда бежал (1905); чл. Северной технической группы при ОК, Московского и Рижского комитетов РСДРП (1906), секретариата Центр, бюро профсоюзов (1907-09), сотрудник ежемесячника «Наша заря», чл. редколлегии ж. «Профессиональный вестник»; арестованный (1910), выслан из столицы и проживал в Витебске и Киеве; сотрудник газ. «Киевская мысль» (1912-18), служащий продовольственного комитета (1916-17); чл. исполкома Киевского совета, товарищ министра труда Временного правительства (1917), товарищ городского головы в Киеве (1917-18), затем — там же в кооперации; зам. председателя губплана (1921), зам. начальника экономического управления губсовнархоза (1922); после переезда из Киева в Москву (1922) — профессор, зав. кафедрой экономики промышленности Института народного хозяйства им. Плеханова (1923-30) и в ВСНХ СССР: зам. председателя коллегии планово-экономического управления и зав. конъюнктурным бюро (с 1928), зам. председателя бюро промышленно-экономических исследований (с 1929), консультант сектора производственных планов; автор кн. «Очерки промышленной экономики» (1930); арестованный 15 декабря 1930, по делу «Союзного бюро меньшевиков» приговорен 9 марта 1931 к 10-летнему заключению, которое отбывал в Верхнеуральском и Челябинском политизоляторах; расстрелян 30 декабря 1937. - 535

Гитлер (Hitler, наст, фамилия Шикльгрубер) Адольф (1889–1945) — фюрер Национал-социалистической рабочей партии Германии (с 1921), рейхсканцлер Германии (1933-45); покончил жизнь самоубийством. — 44, 210, 213, 221, 225–226, 228, 234, 238, 240–241, 244, 246–249, 375, 378, 392–393, 628, 632, 694-695

Глазков Никанор Алексеевич (1898-?) — чл. ВКП(б) с 1919; из семьи рабочего-маляра, слесарь ф-ки «Электросвет» в Москве (1913-17), политработник в Красной Армии (1918-20), ответственный секретарь Андийского окружкома РКП(б) в Дагестане (1921); учился на рабфаке (1922-24); позже — в Наркомторге СССР (с 1925); шифровальщик торгпредства СССР в Финляндии (1929), зав. экспедицией административноорганизационного управления. — 329, 332

Глезаров Лев Маркович (1895–1943) — чл. ВКП(б) с 1913; учился на юридическом ф-те Петроградского университета; политкомиссар Северного участка отрядов завесы и чл. РВС Северного фронта (1918), начальник общего отд. управления делами РВСР(сиюня 1919); комиссар административного отд. НКПС (1920); по обвинению в совершении поступков, противоречащих коммунистической этике, — «создании вокруг себя обстановки, не соответствующей ответственным партийным и советским работникам», согласно постановлению ЦКК РКП(б) от 3 марта 1921, утвержденному Оргбюро ЦК 14 апреля 1921, лишен права занимать посты, связанные с административно-финансовыми функциями, в течение 6 мес. и переведен в распоряжение ЦК РКП(б) «для восстановления на партийной работе общения с рабочими массами»; впоследствии — председатель профсоюза транспортных рабочих; ст. батальонный комиссар, зам. командира 70 гв. стр. полка по политчасти 24-й гв. стр. дивизии; погиб у хут. Кастырский Ростовской обл. 9 января 1943. - 168, 170, 173

Глинский Станислав Мартынович («В.В.Смирнов») (1894–1937) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1911; уроженец Варшавы, из семьи железнодорожника (чл. СДКПиЛ, сосланного в 1908 в Иркутскую губ.), рабочий; подвергался арестам; председатель полкового комитета (1917); военком, зам. предисполкома и председатель ЧК в Троицке, командир партизанского отряда, начальник штаба и комиссар бригады, уполномоченный по информации, начальник особого отд. Екатеринбургской губЧК (1918-19); помощник начальника особого отд. 16-й армии (1920), начальник особого отд. ЧК Белоруссии (1921), начальник Заславльского пограничного особого отделения (1922), начальник погранохраны ГПУ БССР (1923-24); позже — в ИНО ОГПУ: помощник резидента в Данциге (1926), резидент (под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства) в Польше (1927-28), Финляндии (1928-29), Латвии (1930), Чехословакии (1931-33) и Франции (1934-37); ст. майор госбезопасности (1935); арестован 4 сентября и расстрелян 9 декабря 1937. - 344, 346, 380

Гогоберидзе Леван Давцдович (1896–1937) — чл. ВКП(б) с 1916; уроженец с. Придонаан-Джихаиши Кутаисской губ., дворянин, учился в Петербургском политехническом институте; чл. бюро Бакинского комитета РСДРП(б) (1918), чл. Кавказскома крайкома РКП(б) (1918); председатель ревкома и секретарь комитета РКП(б) в Тифлисе (с 1921), зам. председателя Совнаркома Грузии (1923-24), секретарь Аджарского комитета КП(б) Грузии (1924-25); позже — на дипломатической работе в Париже (1925-26); секретарь (1926-30), 1-й секретарь ЦК КП(б) Грузии (1930); учился в ИКП и работал в Наркомснабе СССР (1930-34); 1-й секретарь Сталинского райкома ВКП(б) в Ростове-на-Дону (1934-36); арестован 14 декабря 1936, расстрелян 21 марта 1937. - 660-662

Годель — прокурор на процессе ЯЛ.Алышща в Париже (1932). - 152

Годунов Борис Федорович (1552–1605) — фактический правитель (1587-98), царь и великий князь всея Руси (1598–1605). - 639

*Голованов — бухгалтер «Аркоса», невозвращенец (1930). - 546

Голубцов Ефим Иванович (1899–1972) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Юзовки, из рабочих, выборщик породы на шахте, электромонтер на Юзовском металлургическом заводе (1912-17); политком батальона, зам. военкома и военком полка и кавэскадрона, инструктор политотдела (1918-25); слушатель Военно-политической академии им. Ленина (1925-29), инструктор Ленсовета (1929-30); слушатель Курсов ответственных дипломатических работников при НКИД (1930-31), зав. консульским отд. полпредства СССР в Великобритании (1932-34), консул СССР в Дайрене (1934-36) и на ст. Пограничная в Маньчжурии (1936-37), вице-консул, генеральный консул СССР в Харбине (1937-39); зам. директора (1939-40) и преподаватель кафедры марксизма-ленинизма Академии руководящих кадров Наркомкомхоза РСФСР (1940-41), ст. науч, сотрудник Центр, гос. исторического архива в Москве (ЦГИАМ) (1941,1942-43); боец отряда штаба МПВО (1941-42); позже — в Гл. архивном управления НКВД-МВД СССР: ст. науч, сотрудник отд. использования (1943-44), начальник отд. комплектования (1944-53); начальник ЦГИАМ (1956-59); пенсионер. — 653–654, 656-657

Голубь Александр Наумович (1885–1969) — участник соц. — дем. движения с 1899, меньшевик с 1903, чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Киева, из семьи сапожника, маляр; подвергался арестам (1901, 1902, 1905, 1906); приговоренный к 5-летнему заключению в крепости (1906), после освобождения «сдан в солдаты» (1911), но дезертировал; в политэмиграции — во Франции (1912-17): электромонтер; после революции — в конфликтном отд. правления Союза металлистов (1917), Наркомтруде и НКИД (с 1918); секретарь Чрезвычайной дипмис-сии в Хивинском ханстве и чл. коллегий Комиссариата иностранных дел Туркестанской АССР (1919) и отд. внешних сношений Комиссии ВЦИК по делам Туркестана (1920); секретарь полпредства РСФСР в Эстонии (1920), консул РСФСР в Трапезунде (1921-22), 1-й секретарь полпредства РСФСР-СССР в Турции и консул в Смирне (1922-23), зав. консульской частью полпредства СССР в Латвии (1923-24), консул СССР в Персии — Урмии, Реште (с 1924) и Мешхеде (1925-26), консул СССР в Норвегии (1926-27), вице-консул в генеральном консульстве СССР и ответственный секретарь бюро ячейки ВКП(б) сов. учреждений во Франции (1928-29), сотрудник отд. печати НКИД (1929-30); ответственный инструктор и зав. сектором проверки исполнения объединения «Союзнефтеэкспорт» (1931), персональный пенсионер (с 1932); ответственный секретарь бюро Интернационала моряков и портовых рабочих (1934-41). - 15

*Гольдберг — инженер, служащий лесного отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930?). -565

Гольденберг Иосиф Оскарович (1894–1943) — чл. РСДРП в 1911–1918, ВКП(б) с 1918; уроженец Бессарабии, служил в царской армии (1914-17) и РККА (1919-21): военком 135-й стр. бригады; зам. председателя (1921-24) и председатель Одесского губсовнархоза (1924-25), зам. председателя Одесского губисполкома (1925-26), зав. отд. внешней торговли Наркомторга УССР (1926-29); помощник начальника управления заграничных операций Наркомторга СССР (1929-30), зам. председателя и председатель общества «Экспортлен» (1930-32), зам. торгпреда СССР во Франции по экспорту (1932-33); начальник стройуправления Наркомздрава РСФСР; арестован 5 апреля 1936 и, приговоренный к 10 годам заключения, погиб в лагере И декабря 1943. - 621

Гольденберг Элькан Зиновьевич (1901–1937) — меньшевик в 1918, чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Мирополя Волынской губ., из семьи раввина, окончил 7 классов гимназии в Ростове-на-Дону; секретарь редакции газ. «Советский Дон», секретарь Ростовского окружкома РКСМ, зав. культотделом Донсовпрофа, инструктор политотдела 2-й Донской стр. дивизии, начальник агитпропа политотдела войск Донской обл. (1920-21); преподаватель политэкономии в Комуниверситете им. Свердлова и слушатель ИКП (1921-24); декан экономического отделения Комуниверситета им. Зиновьева и преподаватель Ленинградского университета (1924-25), чл. редколлегии газ. «Ленинградская правда» и ж. «Коммунистический Интернационал» (1926-27), инструктор Западноевропейского бюро ИККИ в Берлине, чл. редакции ЦО Компартии Германии — газ. «Роте Фане» (1928); зам. председателя Госплана РСФСР (1928-29), помощник начальника строительства Кузнецкого металлургического комбината, начальник планового отд. Кузнецкстроя, начальник строительства ГРЭС в Сталинске Зап. — Сибирского края (1930-33), Камыш-Бурунского железорудного комбината и чл. Керченского горкома ВКП(б) (1934-37); арестован 13 апреля и расстрелян 15 июля 1937. - 640, 643-644

*Гольдштейн А.А. - зам. зав. правовым отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 537 *Гольдштейн Леон Николаевич (1870-?) — генеральный представитель Госторга РСФСР в Париже (с 1927), невозвращенец (1930). - 285–286,288

Гольдштейн Юрий Владимирович (1890–1938) — чл. Бунда с 1905, ВКП(б) с 1920; уроженец Риги, из купцов; чл. совета торгпредства СССР в Германии (1922-25): зам. управляющего экономической частью, зав. отд. про-мимпорта и представитель Главконцесскома; науч, сотрудник Института мирового хозяйства и мировой политики, профессор Института народного хозяйства им. Плеханова и 1-го МГУ; начальник планового сектора НКВТ СССР; арестован 17 июня 1938, расстрелян 16 апреля 1939; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 203–207. -89

Гольдштейн — специалист по табаку в гамбургском отделении торгпредства СССР в Германии; откомандированный в Москву, застрелился в помещении торгпредства; подробнее см.: Советские тайны //Руль. 23.10.1929, № 2709; Самоубийство в торгпредстве //Там же. 24.10.1929, № 2710. - 554

Гольцман Михаил — владелец Центр, коммерческого банка в Париже: отбывал 2-летнее заключение за обман и взятку. — 149

Гомбарг Вениамин Владимирович (1885-?) — чл. РСДРП, меньшевик <с 1903>; чл. ПК РСДРП (1906); участник Первой мировой войны, штабс-капитан; чл. комитета 3-й армии Западного фронта, зав. секретариатом бюро воен, организации при ОК РСДРП, чл. ЦИК 1-го созыва и Всероссийской по делам о выборах в Учредительное собрание комиссии (1917); позже — в ВСНХ; зам. чрезвычайного уполномоченного по снабжению Кр. Армии и Флота А.И.Рыкова (1921); <чл. коллегии Наркомвнуторга РСФСР (1922)>, председатель правления Российско-Восточной торговой палаты (1922-24), Русско-германской торговой палаты и правления общества «Русгерторг», чл. бюро германской секции (с 1928) и президиума Всесоюзно-Западной торговой палаты, зам. председателя Всесоюзного химического синдиката и Совета съездов биржевой торговли, чл. Высшей арбитражной комиссии при СНК СССР; подвергался аресту (1930); помощник гл. инженера «Метростроя»; репрессирован. — 273

Горб (наст, фамилия Розман) Моисей («Михаил») Савельевич (1894–1937) социалист-революционер в 1914–1917, левый эсер в 1917-18, чл. Украинской ПСР (коммунистов) (1918-19), КПУ (боротьбистов) (1919-20), ВКП(б) с 1920; уроженец Чуднова Волынской губ., из семьи владельца часовой мастерской, учился в Петроградском психоневрологическом институте (1914-15) и на медицинском ф-те Киевского университета (окончил три курса); чл. президиума Киевского исполкома (1919); работал в киевском, харьковском и одесском подполье; чл. Одесского губревкома, зам. председателя Одесской губ. ЧК, секретарь Киевского губревко-ма, зав. учраспредом Киевского губкома КП(б)У (1920); затем — в ВЧК-ОГПУ (с 1921): уполномоченный ОО ВЧК (1922-24), закордонной части ИНО ОГПУ (1922-24), резидент ИНО ОГПУ в Германии («Червяков», под прикрытием должности секретаря полпредства, 1924) и Австрии (1925-26), помощник (1926-31) и зам. начальника ИНО ОГПУ (1931-33), начальник 4-го отделения и помощник начальника секретно-политического отд. ОГПУ-ГУГБ НКВД СССР (1933-34), зам. начальника особого отд. (1934-36), 3-го отд. (КРО) ГУГБ НКВД СССР (1936-37); ст. майор госбезопасности (1935); арестован 29 апреля и расстрелян 21 августа 1937. - 479

Горбачев Михаил Сергеевич (род. в 1931) — чл. КПСС с 1952; Генеральный секретарь ЦК КПСС (1985-91), председатель президиума Верховного совета СССР (1988-89) и Верховного совета СССР (1989-90), президент СССР (1990-91); президент Горбачев-Фонда (с 1992). - 558

Горбов Яков Николаевич (1896–1981) — писатель; уроженец с. Пушкино Московской губ., учился в Московском университете; участник Первой мировой и Гражданской войн: поручик, танкист во врангелевской армии; в эмиграции в Турции (с 1920) и Франции: таксист, окончил Высшую текстильную школу в Мюлузе и отделение политических наук Католического университета в Лилле; чл. Союза младороссов, редактор газ. «Младоросская искра» (1931-35); воевал в составе французской армии (1940): награжден Военным крестом за храбрость; автор романов на французском яз., переведенных им же на русский, — «Все отношения» (1964), «Асунта» (1967); чл. парижского Союза русских писателей и журналистов, соредактор ж. «Возрождение» (1960-74); печатался в «Новом журнале», газ. «Новое русское слово». - 238

Горбунов Николай Петрович (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец с. Красного Петербургской губ., из семьи инженера, окончил Петербургский технологический институт (1917); секретарь Совнаркома и В.И.Ленина (1917-18), зав. научно-техническим отд. ВСНХ (1918); уполномоченный РВСР, зав. политотделом 14-й армии, чл. РВС 13-й, 2-й Конной армий (1919-20); управделами СНК РСФСР (с 1920), СНК и СТО СССР (1922-30) и по совместительству зав. научно-техническим управлением ВСНХ СССР (1922-28) и ректор МВТУ (1923-29); чл. Госплана СССР (1931-34) и зам. директора Химического института им. Л.Я.Карпова (1931-33); академик (1935), непременный секретарь АН СССР (1935-37); арестован 19 февраля и расстрелян 7 сентября 1938. - 174,183,508,510,550

Гордон М.А. - чл. ВКП(б) с 1918; помощник зав. орграспредом ЦК РКП(б), начальник административноорганизационного управления Наркомторга СССР, зав. инспекцией в обществе «Амторг» (с 1927). - 54,56

*Горев (возможно, псевдоним) — сотрудник ж. «Борьба» (1931). - 613–615, 695-696

Горчаков Александр — зам. управляющего лондонской конторой общества «Интурист» (1933). - 649, 689

Горчаков (наст, фамилия Грннцер) Сергей Григорьевич (1860–1936) — работник внешней торговли; окончил Варшавский ветеринарный институт (1885); ветеринарный врач в Новомосковске Екатеринославской губ., Екатеринославе (с 1891) и Оренбурге (с 1898), делопроизводитель Ветеринарного управления МВД (1902-16); статский советник; чиновник по особым поручениям, директор департамента Министерства торговли и промышленности (1917); управделами Наркомата торговли и промышленности РСФСР и редактор его «Вестника» (1918-20), управделами и начальник административного управления Наркомата внешней торговли РСФСР (1920-21); зам. уполномоченного, уполномоченный НКВТ (1921-22) и торгпред РСФСР-СССР в Польше (1922-23), торгпред СССР в Италии (1923-24), чл. совета торгпредства СССР во Франции (1925-26), зав. экспортным отд. торгпредства СССР в Финляндии (1927-28). - 327

Горький Максим (наст, имя Пешков Алексей Максимович) (1868–1936) — писатель; в эмиграции — в Италии (1906-13), Германии (1921-23), Чехословакии (1923-24) и снова Италии (1924-33); до окончательного возвращения на родину четырежды посещал СССР (май-октябрь 1928, май-октябрь 1929, май-октябрь 1931, апрель-октябрь 1932). - 198,230, 275,299, 417–418,440, 442–448, 529–530, 580,625, 694-695

Гоц Абрам Рафаилович (1882–1940) социалист-революционер; уроженец Москвы, из семьи купца 1-й гильдии, окончил философский ф-т Берлинского университета (1904); чл. Боевой организации ПСР, арестован (1906); приговоренный к 8 годам каторги (1907), отбывал ее в Александровском централе в Иркутской губ.; на поселении — в с. Усолье (с 1915) и Иркутске; чл. ПК и ЦК ПСР, зам. председателя ЦИК 1-го созыва, чл. Предпарламента и Учредительного собрания, председатель «Комитета спасения родины и революции» (1917); чл. Южно-Русского бюро ПСР (1919); арестованный 19 мая 1920, на процессе по делу правых эсеров приговорен 7 августа 1922 к высшей мере наказания, приостановленной и замененной И января 1924 на 5 лет лишения свободы, в мае 1925 — на ссылку в Ульяновске сроком на 3 года, затем продленную; вновь арестован и осужден 3 января 1931 к ссылке на спецпоселение на 3 года: отбывал в Алма-Ате; арестованный 7 февраля 1937, приговорен 20 июня 1939 к 25 годам лишения свободы; умер 4 августа 1940 в Краслаге (в р-не Канска Красноярской обл.). - 165,411,413

Грамши (Gramsci) Антонио (1891–1937) — чл. Итальянской соц. партии с 1913, основатель и руководитель Итальянской компартии с 1921; представитель ИКП в ИККИ (1922-23) и руководитель ее парламентской фракции (1924-26); арестован фашистами (1926) и, приговоренный к 20 годам заключения (1928), умер в тюрьме. — 640

*Гранова — счетовод торгпредства СССР во Франции, невозвращенка (1930). - 492

Гранфельд — британский морской атташе в Петрограде (1918). - 337

Гредескул Николай Андреевич (1865–1930) — чл. «Союза освобождения» с 1904, один из создателей Конституционно-демократической партии в 1905; уроженец Харьковской губ., дворянин, окончил физико-математический ф-т Харьковского университета (1897) и сдал экзамены за-курс юридического ф-та (1890), на котором оставлен на кафедре гражданского права и судопроизводства: приват-доцент (1894), экстраординарный профессор (1900), декан (1905); редактор газ. «Мир» (1905), арестован и после 4-мес. предварительного заключения сослан в Архангельскую губ.; освобожден в связи с заочным избранием в состав 1-й Гос. думы (1906): 2-й товарищ ее председателя; арестованный за подписание «Выборгского воззвания», заключен на З мес. в «Кресты»; профессор (с 1906), декан юридического ф-та Петербургского политехнического института (с 1908); чл. ЦК кадетов (1906-16); фактический редактор газ. «Русская воля» (1917); чл. Научного общества марксистов при Петроградском университете (с 1920), тщетно пытался вступить в РКП(б) (1923); преподаватель ленинградских вузов; автор кн.; «Происхождение и развитие общественной жизни» (1925), «Россия прежде и теперь» (1926), «История материальной культуры» (1930) и др. — 206

*Григорьева — служащая торгпредства СССР во Франции, невозвращенка (не позже 1931). - 141

Гринберг Захар (Зорах) Григорьевич (1889–1949) — чл. Бунда в 1906–1914, Объединенной еврейской соц. рабочей партии (с 1914?), Организации объединенных соц. — демократов интернационалистов (1917), РКП(б) в 1917–1923 («механически выбыл»), ВКП(б) с 1930; уроженец Белой Церкви Киевской губ., из семьи меламеда, учился в агрономическом институте; чл. ЦИК 1-го созыва (1917), Гос. комитета по народному образованию, комиссар газ. «Новая Русь» (1917); чл. Гос. комиссии по просвещению (1917-19), товарищ комиссара просвещения Союза коммун Северной обл. (1918-19), чл. коллегии Наркомпроса РСФСР в Петрограде (с 1919); позже — чл. правления Исторического музея и Публичной библиотеки СССР им. Ленина, зам. директора Оружейной палаты, зам. начальника сектора науки Госплана СССР, преподаватель 2-го МГУ и науч, сотрудник Института мировой литературы им. М.Горького, зав. исторической секцией Еврейского антифашистского комитета; арестованный 28 декабря 1947, умер в тюрьме. — 167

Гринфельд Натан Яковлевич (псевдонимы «Н.Зеленопольский», «Энге», «Нягин») (1884-?) — чл. РСДРП с 1900, анархист-коммунист с 1905, чл. Итальянской соц. партии с 1914, ВКП(б) с 1917; уроженец Кишинева, из семьи частного поверенного и присяжного стряпчего, окончил 3-классное городское училище в Кишиневе (1898) и ремесленно-техническое училище в Одессе (1899), работал слесарем в мехмастерской и на электростанции; в политэмиграции — в США (1903-04); чл. анархо-коммунистической боевой группы, арестован (1905) и, приговоренный к 4 годам каторги (1906), отбывал ее в Бутырской тюрьме и на Акатуе; на поселении — в Баргузине, откуда бежал (1909); в политэмиграции — во Франции и Италии: в м. Кави-ди-Даванья близ Генуи и в Милане; сотрудник отделения общества «Аркос» и Российской торговой делегации в Риме (1920-21), секретарь наркома внешней торговли СССР Л.Б.Красина и корреспондент газ. «Известия» на Лозаннской конференции (1922-23), чл. правления коммерческой части торгпредства СССР во Франции (1924-26); канд. в чл. правления и уполномоченный «Совкино» во Франции, Англии и Италии (1926-28), чл. правления «Совки-но» и «Союзкино», директор Ленинградской кинофабрики «Союзтехфильм»; приговорен не ранее 3 февраля 1938 к 10 годам заключения; <после освобождения работал на «Ленфильме»>. - 522, 600

Гринько Григорий Федорович (1890–1938) — социалист-революционер в 1906–1912, чл. Украинской ПСР (коммунистов) (с 1918), УКП (боротьбистов) с 1919, ВКП(б) с 1920; уроженец с. Штеповка Лебединского у. Харьковской гуо., из семьи служащего земской управы, учился на историко-филологическом ф-те Московского и Харьковского университетов (окончил в 1913); служил в армии (1913-17), унтер-офицер; преподаватель гимназии (1917-18); чл. Всеукраинского ревкома (1919-20), коллегии Наркомпроса (1919) и нарком просвещения (1920-22), председатель Госплана УССР (1922-23, 1925-26), Киевского губисполкома (1923-25), зам. председателя СНК УССР (1925-26); зам. председателя Госплана СССР (1926-29), зам. наркома земледелия СССР (1929-30), нарком финансов СССР (1930–1937); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 17 августа 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 680

Громан Владимир Густавович (1874–1940) — участник соц. — дем. движения с 1890-х, чл. РСДРП с 1898, меньшевик в 1903–1922; отбывал ссылку в Вятской губ. (1896-99) и Вост. Сибири (1902-05); окончил Московский университет (1908); статистик Пензенского земства (1909-10), помощник присяжного поверенного, зав. статистико-экономическим бюро Всероссийского союза городов, чл. Особого совещания по продовольствию при Гос. думе; чл. ЦИК 1-го созыва и Предпарламента (1917), председатель Всероссийского совета продсою-зов (191718) и Северной обл. иродуправы (1918); служащий ВСНХ (1918-20), председатель Комиссии по исследованию и учету влияния на русское народное хозяйство войны и блокады (1920), консультант НКВТ (1920-23) и Госплана (1921); сотрудник (с 1922), чл. президиума (с 1926), председатель секции внутренней конъюнктуры и зам. председателя Конъюнктурного совета Госплана СССР (с 1928), чл. коллегии ЦСУ СССР (с 1926); консультант-редактор объединения «Союзсахар» (1929); на судебном процессе по делу «Союзного бюро меньшевиков» (01–09.03.1931) приговорен к 10 годам лишения свободы; содержался в Верхнеуральском политизоляторе и Суздальском лагере, где умер 11 марта 1940. - 535

Гроссман — служащий торгпредства СССР в Германии (1929). - 271

Грубер Александр — французский адвокат; уроженец России, политэмигрант; профессор Дижонского университета; юрисконсульт торгпредства СССР во Франции, участник судебного процесса по делу С.Литвинова (1930); один из основателей Русского масонского комитета (1918) и масонской ложи «Северая звезда». - 95, 103,117–118, 121, 124, 127, 140,148, 153

Грузель Вацлав Петрович (1884–1937) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец Скерневицкого у. Варшавской губ.; служил в Красной Армии (1918-21): комиссар бригады (1918), военком 52-й стр. дивизии (1919-20); председатель уездных исполкомов — Минского (1921-23) и Бобруйского (1923-24); канд. в чл. (1921-22), чл. ЦБ (1923-24) и ЦК КП(б) Белоруссии (1924-26); председатель ЦКК КП(б) Белоруссии (1924-25), нарком рабоче-крестьянской инспекции ичл. президиума ЦИК Белорусской ССР (1924-26); чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-34), председатель Тверской губ. контр, комиссии (с 1928), чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-37) и ответственный секретарь ее партколлегии по Ярославской обл.; арестован 16 июня и расстрелян 21 августа 1937. - 588, 622, 624

Грунин Иван Алексеевич (1888–1942) — чл. Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов, РСДРП (интернационалистов) в 1917-18, РКП(б) с 1919 (партстаж зачислен с 1917); из семьи железнодорожника, конторщик и помощник кассира на ст. Петербург-Пассажирский Николаевской ж.д.

(1903-17); чл. Викжеля (1917), ЦК РСДРП (интернационалистов) (1918) и на профработе в Петроградском округе путей сообщения (1918-19); комиссар управлений НКПС — воен, сообщений (1919-20) и эксплуатационного (1920-21), чл. руководства Цектрана и Всероссийского союза работников ж.-д. транспорта (1921-23), чл. коллегии НКПС СССР (1923-30) и ее представитель в Берлине (1930); зам. директора Пермской ж. д. (1930-32); председатель Тарифного комитета НКПС (1932-34); зам. управляющего Промбанком СССР (с 1933). - 168

Грюнберг (Griinberg) Карл (1861–1940) — австрийский социал-демократ; юрист, экономист, историк; профессор политэкономии в Венском (с 1899) и Франкфуртском (с 1924) университетах; исследователь и публикатор литературного наследства К.Маркса, Ф.Энгельса, Ф.Лассаля, эпох 1-го и 2-го Интернационалов: издал в Лейпциге 14-томный «Архив по истории социализма и рабочего движения» (1911-29); чл. «Общества друзей Советского Союза». - 640

* Грюнберг — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565 ^Губарев Н.Г. - инженер, невозвращенец (перебежчик?), участник группы «Борьба» (1932). - 614, 629, 632

Гутенберг (Hugenber) Альфред (1865–1951) — немецкий промышленник и политик; служил в прусском министерстве финансов (с 1903); председатель совета директоров предприятий Круппа (1909-18); депутат Национального собрания (1919-20) и рейхстага (с 1920) от Немецкой национальной народной партии, ее председатель (с 1928); министр продовольствия и сельского хозяйства в первом правительстве Гитлера (1933); после войны жил в ФРГ. - 234

Гуральский-Хейфец Абрам Яковлевич (наст, фамилия Хейфец, псевдонимы «Август Кляйн», «Рустико») (1890–1960) — чл. Бунда с 1904, ВКП(б) в 1918–1927, 1928–1936, 1939–1950; уроженец Риги, из семьи учителя хедера, окончил коммерческое училище (1910); чл. федерального комитета Социал-демократии Латышского края (1908); подвергался арестам (1908, 1911, 1913); в политэмиграции — в Австро-Венгрии, Италии и Швейцарии (1913-17): слушатель ф-та социологии Лозаннского университета; чл. президиума Гл. комитета Бунда на Украине, канд. в чл. и чл. ЦК Бунда, чл. Центр, рады и Предпарламента (1917); зам. председателя Киевского губисполкома, чл. Всеукраинского ЦИК (1919); представитель ИККИ в Германии (1919-23) и Франции (1924-25); зав. отделением права Института Маркса-Энгельса (1926-27), зам. начальника гл. управления политпрос-ветработы Наркомпроса Киргизской АССР (1928), председатель социологической кафедры Среднеазиатского комуниверситета (1928-29); представитель ИККИ в Юж. Америке (1930-34), зам. зав. Лендерсекретариатом Юж. и Центр. Америки (1934); зав. сектором крайплана в Куйбышеве (1935-36); арестованный 30 декабря 1936, приговорен 27 августа 1937 к 8 годам заключения: дело прекращено 22 мая 1938 за недоказанностью обвинения; вел пропаганду среди немецких военнопленных; канд. исторических наук (1941), ст. науч, сотрудник Института истории АН СССР (1942-48); вновь арестованный 22 ноября 1950, осужден 19 марта 1952 к 10 годам заключения: отбывал в Озерном УИТЛ; освобожден в 1954 (в реабилитации отказано как «сексоту»); умер в Москве. — 556

Гуревич И.Б. - присяжный поверенный, специалист по торговому праву; сенатор Судебного департамента при Временном правительстве (1917); в эмиграции — во Франции: составитель кн. «Практическое руководство к закону о социальном страховании: для русских» (Париж, 1930); масон; свидетель на процессе по делу Я.Л.Альшица (1932). - 151

Гуревич Моисей Григорьевич (1891–1937) — чл. РСДРП в 1905–1919, ВКП(б) с 1919; уроженец Риги, хирург; врач Сормовского завода (1918), помощник начальника санчасти Киевского воен, округа (1919), начальник отд. Гл. военно-санитарного управления Наркомздрава РСФСР и зам. председателя комиссии по борьбе с эпидемиями в Москве (1919-20); нарком здравоохранения УССР (1920-25); зав. иностранным отд. ичл. коллегии гл. экономического управления ВСНХ СССР (1925-27); зам. председателя правления общества «Амторг» (1927-29); начальник сектора иностранной политики и чл. президиума ВСНХ СССР (1929-31); чл. коллегии НКВТ и торгпред СССР во Франции (1931-33); зам. наркома здравоохранения РСФСР (1934-37); арестован 1 августа и расстрелян 26 октября 1937. - 88, 590–591, 621

Гучков Александр Иванович (1862–1936) — основатель партии «Союз 17 октября» в 1905 и председатель его ЦК с 1906; уроженец Москвы, из семьи купца-старообрядца, окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1886); директор Московского учетного банка (1902-08); депутат (1907-12) и председатель 3-й Гос. думы (1910-11); чл. Гос. совета и председатель Центр, военно-промышленного комитета (1915-17); воен, и морской министр Временного правительства (1917); в эмиграции — в Германии и Франции; умер в Париже. — 30

Гюнтер (Gunter) Кристиан (1886–1966) — шведский дипломат; секретарь делегации на торговых переговорах с СССР (1922-24); зав. торговым отд. МИД; посланник в Аргентине (с 1931), кабинет-секретарь МИД (с 1934), посланник в Норвегии (1938-39); министр иностранных дел (1940-45). - 250

*Давыдов Адольф Самойлович — директор совете ко-германской компании воздушных сообщений «Деру-люфт», невозвращенец (1929). - 67, 286-288

Давыдов Зиновий Маркович (1896–1937) — чл. ВКП(б); уроженец Витебска; торгпред СССР в Финляндии (1930-31), председатель правления объединения «Разноэкспорт» (1934-37); арестован 21 октября и расстрелян 9 декабря 1937. - 339–340,343,347, 349–351,354, 356,361

Давыдова Ольга Михайловна чл. РКП(б); жена сотрудника полевого контроля Белорусско-Литовской армии (1919). - 506

Далин Сергей Алексеевич (1902–1985) — чл. РКСМ с 1917, ВКП(б) с 1919; уроженец г. Кретинга Ковенской губ.; вел комсомольскую работу в Орле и Оренбурге; делегат 3-го конгресса Коминтерна, чл. президиума Дальневосточного секретариата ИККИ (1921-22), зав. восточным отд. Коммунистического интернационала молодежи (1921-24), преподаватель Комуниверситета трудящихся Китая, представитель КИМ и КУТК в Китае (1922, 1924,1926-27); корреспондент ТАСС в Швеции (1929-30); окончил Институт мирового хозяйства и мировой политики, защитил кандидатскую диссертацию по экономике США (1934); зам. председателя краевой плановой комиссии в Красноярске; арестован 5 августа 1936 и, приговоренный 21 апреля 1937 к 10-летнему заключению, отбывал его в Норильлаге; ст. инженер-экономист планового управления строительства Норильского комбината, освобожден 5 сентября 1946; осужденный к ссылке на поселение в Норильске 23 декабря 1950, окончательно вышел на свободу 16 декабря 1954; науч, сотрудник Института мировой экономики и международных отношений АН СССР, доктор экономических наук (1961). - 195-196

Дан (наст, фамилия Гурвич) Федор Ильич (1871–1947) — участник соц. — дем. движения с 1894, меньшевик с 1903; уроженец Петербурга, из семьи аптекаря, окончил медицинский ф-т Юрьевского университета; руководитель «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» в Петербурге (1896); отбывал заключение в Петропавловской крепости (1896-98) и Бутырской тюрьме (1902-03), ссылку в Вятской (1898–1901) и Енисейской (1903,1904-16) губ., был в политэмиграции (1901,1904-05,1908-13); чл. редакции газ. «Искра» и фракционного центра меньшевиков (1903-04), ЦК (1905-06, 1917-18) и ОК РСДРП (1913, 1917), исполкома Петросовета, ВЦИК (1917-18), депутат Моссовета (1918); мобилизованный в Красную Армию (1919), служил в Приуральском воен. — санитарном управлении (1920); арестован, содержался в Петропавловской крепости и Бутырской тюрьме (1921-22); выслан за границу; в эмиграции — в Германии (с 1922; лишен сов. гражданства в 1932), Франции (с 1933) и США (с 1940); председатель Заграничной делегации РСДРП (1923-40); чл. редакции ж. «Социалистический вестник» (1922-40), редактор ж. «Новый мир» (1940) и «Новый путь» (1941-47). - 25, 44, 388,428–430,539, 620,694

<Данишевич> — омский губвоенком (1920). - 464

Данишевский Карл Христианович (1884–1938) — чл. Латышской соц. — дем. рабочей партии с 1900; уроженец Добленского у. Курляндской губ., из крестьян, учился в Московском коммерческом училище (1910-12); чл. ЦК РСДРП (1907-12); подвергался арестам, отбывал ссылку в Нарымском крае (1915-17); чл. РВС Восточного фронта (1918) и РВСР, председатель Ревтрибунала Республики (1918-19); зам. председателя Временного сов. правительства Латвии и председатель РВС ее армии (1918-19), чл. РВС 15-й армии (1919); помощник военкома (1919-20), военком Полевого штаба РВСР (1920-21); канд. в чл. ЦК (1919-20) и чл., секретарь Сиббюро ЦК РКП(б) (1921); начальник Главлескома (1921-22), Центр, управления лесной промышленности ВСНХ РСФСР-СССР (1922-25) и председатель правления треста «Северолес» (1921-25), Внешторгбанка (1926-28), общества «Экспортлес» (1928-32), чл. коллегии Наркомата внешней торговли СССР (1930-32); зам. наркома лесной промышленности СССР (1932-35), начальник Главюгзаплеса Наркомлеспрома СССР (1936-37); арестован 16 июля 1937, расстрелян 8 января 1938. - 295, 636

Дарре (Darre) Рихард-Вальтер (1895–1953) — чл. НСДАП с 1925; уроженец Буэнос-Айреса, агроном; руководитель «Союза кормильцев рейха» и Имперского управления НСДАП по аграрной политики, рейхсляйтер и рейхсминистр продовольствия и сельского хозяйства (1933-44); обергруппенфюрер СС и шеф его гл. расовопоселенческого управления; автор трудов по расовой доктрине; приговоренный 11 апреля 1949 к 7 годам заключения (1949), освобожден 5 сентября 1950; консультант по агрохимии; умер в Мюнхене. — 247

Двинский Борис Александрович (1894–1973) — чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Вологды, из семьи судейского чиновника, окончил историко-филологический ф-т Московского университета, учитель общественной гимназии в Талдоме (с 1916); зав. отд. народного образования и соредактор газ. «Крестьянин и рабочий», секретарь Талдомского укома РКП(б) (1920-21), зав. орготделом Тверского губкома РКП(б) (1921-22), ответственный редактор газ. «Тверская правда» (1922-24); позже — в ЦК ВКП(б): зав. п/отд. местной информации (1925-28), помощник И.В.Сталина (1928-30), 1-й зам. зав. секретным отд. (1930-34) и особым сектором (1934-37); чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-37); 2-й (1937-38), 1-й секретарь Ростовского обкома ВКП(б) (1938-44); нарком заготовок СССР (1944-50), зам. председателя Бюро Совета министров СССР по сельскому хозяйству (1950-51), помощник, зам. председателя Совета министров СССР Г.М.Маленкова по вопросам заготовок с.-х. продуктов (1951-52); зам. зав. отд. ЦК КПСС (1952-54); чл. ЦК ВКП(б) (1939-52), канд. вчл. ЦК КПСС (1952-56); персональный пенсионер союзного значения (с 1954). - 209

Дволайцкий Шефтель Моисеевич (1899–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Митавы, из семьи крупного хлеботорговца, окончил три класса реального училища в Юрьеве (1915); секретарь воен, организации РСДРП(б) 12-й армии, Юрьевского комитета (1917-18), пропагандист Рижского комитета КП Латвии (1918-19); зам. зав. иногородним отд. Комиссариата труда Белоруссии, военком 2-го полка Литовской стр. див., помощник секретаря политотдела Южного фронта (1919), зав. агит. — организационным п/отд. Уральского укрепрайона (1919-20), особоуполномоченный Уральского губпродкомитета, инструктор политотдела 57-й стр. див. на Западном фронте (1920); редактор газ. «Красный Урал» (1920-21); слушатель Комуниверситета им. Свердлова (1921-22); позже — на работе в Кольчугинском райкоме Сибирского края (1923-24), Томском и Енисейском губ-комах (1924-25), Красноярском и Иркутском окружкомах (1926-28), Шахтинском окружкоме (1928) и Сев. — Кавказском крайкоме (1929-34); секретарь Краснодарского горкома и зав. агитпропом Азово-Черноморского крайкома БКП(б) (с 1934); редактировал газ. «Власть труда» в Иркутске, «Молот» в Ростове-на-Дону и др.; арестован 21 мая и расстрелян не ранее 7 августа (по др. сведениям — 10 октября) 1937. - 636

Дволайцкий Шолом Моисеевич (1893–1937) — меньшевик с 1911, чл. Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов в 1917, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1919, ВКП(б) с 1919 (партстаж зачтен с 1917); уроженец м. Ново-Жагоры Ковенской губ., из семьи крупного хлеботорговца, окончил реальное училище в Митаве (1911) и физико-математический ф-т Юрьевского (б. Дерптского) университета (1915); высланный в Томск (1916), работал помощником бухгалтера (1916-17); сотрудник газ. «Известия Моссовета» и чл. редколлегии газ. «Пролетарий» (1917), управделами комиссариата по гражданской части в Московском губисполкоме (1917-18), зам. зав. Книжным центром и научным отд. Госиздата, сотрудник Социалистической академии и преподаватель Комуниверситета им. Свердлова (1918-19); пропагандист в политотделах Южного и Туркестанского фронтов (1919), уполномоченный по народному образованию при Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1919), чл. коллегии Наркомпроса Туркреспублики (1920); зав. отд. Главполитпросвета (1920-23), профессор Комуниверситета им. Свердлова, 1-го МГУ и ИКП, чл. президиума Комакадемии (1921-24); зав. отд. Банка для внешней торговли (1924-25), директор парижского Эйробанка (1925), зам. председателя правления Внешторгбанка (1925-26); чл. коллегии Наркомторга (1926-30) и Наркомвнешторга СССР (1930-34); торгпред СССР во Франции (1934-36); 1-й зам. председателя Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР (1936-37); арестован 15 октября и расстрелян 27 ноября 1937. - 101–102,147, 153, 653

*Дворжец (Дворжиц) Д.Я. - зав. агентурой химического отд. в Гамбургском отделении торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 526

Девиз — французский юрист, председатель суда на процессе по делу Я.Альшица (1932). - 148.

Деган — французский адвокат, защитник подсудимого В.Либориуса на процессе по делу С.Литвинова (1930). - 127

Дейч Лев Григорьевич (1855–1941) — участник народовольческого движения с 1874, чл. РСДРП с 1903, меньшевик; уроженец Тульчина Подольской губ., из семьи купца 1-й гильдии, учился в киевской гимназии и на философском ф-те Базельского университета; чл. группы «Южные бунтари» (1875), участвовал в покушении на провокатора (1876); приговоренный к смертной казни, бежал из Киевской тюрьмы (1879); чл. обществ «Земля и воля» и «Черный передел» (1879); эмигрировал (1880) и участвовал в создании группы «Освобождение труда» (1883); арестованный во Фрайбурге (1884), выдан российским властям как уголовный преступник и приговорен к 13 годам каторги: отбывал на Каре (Забайкалье); находясь на поселении в Благовещенске (с 1895), бежал за границу (1901): сотрудник газ. «Искра» и «Заря»; после возвращения в Россию (1905) арестован и сослан в Туруханский край (1906), но вновь бежал; в эмиграции — в Лондоне (с 1907) и Нью-Йорке (с 1911): редактор газ. «Новый мир» (1911-12), ж. «Свободное слово» (1913-15); делегат конгрессов 2-го Интернационала в Амстердаме (1904) и Штутгарте (1907); редактировал газ. «Единство» (1917); чл. Всесоюзного общества быв. политкаторжан и ссыльнопоселенцев (с 1922), редактор сборников «Группа «Освобождение труда» (1923-28); автор кн.: «Хождение в народ» (1920), «16 лет в Сибири» (1924), «За полвека» (1922-23), «Провокаторы и террор» (1926) и др.; пенсионер (с 1928); умер в Москве. — 534

Дельбар Ив (Delbars Yves, псевдоним “Nicolas de Kossiakov”) (7-1982) — французский журналист и писатель; в период оккупации — редактор газ. “Le Matin”; автор кн. “Le vrai Staline” («Истинный Сталин») (Paris, 1950), на англ. — “The Real Stalin” (London, 1951); сотрудничал с невозвращенцем Г.З.Беседовским. — 46

*Дельгаз (Дельгас, Delgass) Василий (Basil) Васильевич (1892–1947) — инженер-химик, зам. председателя правления общества «Амторг», невозвращенец (1930); жена: Татьяна Николаевна (урожд. Симонова) (18957-1989), сын: Евгений (1913–1984), дочь: Маргарита (1916–2004), мать: Софья Карловна (1873-7), сестры: Вера (по мужу Назарьева, 1898-7), Любовь (1900-7), Лидия (по мужу Гамкрелидзе). - 391, 492–505, 565, 576, 695

Демиденко Николай Иванович (1896–1934) — чл. ВКП(б) в 1918–1921 и с 1929; сотрудник органов ВЧК (с 1918); помощник начальника (с 1921), начальник 6-го отделения КРО ОГПУ; участник операции «Синдикат-2». - 474

Демковский Петр (7-1931) — майор генерального штаба польской армии; предан воен, суду по обвинению в шпионаже в пользу СССР, приговорен к смертной казни и расстрелян 19 июля 1931. - 570

Демулен (Desmoulins) Камилл (1760–1794) — деятель Великой французской революции: адвокат, секретарь при министре юстиции Дантоне, основатель клуба кордельеров и издатель ж. “Le Vieux Cordelier” (1793); гильотинирован. — 383

Деникин Антон Иванович (1872–1947) — один из вождей белого движения; уроженец Варшавской губ., из семьи майора, окончил Киевское пехотное юнкерское училище (1892) и Академию Генштаба (1899); участник Русско-японской и Первой мировой войн, генерал-лейтенант (1916); начальник штаба Верховного главнокомандующего, командующий Западным, Юго-Западным фронтами (1917), Добровольческой армией (1918-19), главком Вооруженными силами Юга России (1919-20); в эмиграции — в Англии (1920), Бельгии (с 1920), Венгрии (с 1922), Франции (с 1926), США (с 1945). - 446

Денисов Ювеналий Иванович (1888 — после 1946?) — чл. РСДРП с 1905, Латышского соц. — дем. союза с 1906, Союза социал истов-революционеров-максимал истов с 1907, В КП (б) с 1917; уроженец Риги, из крестьян, окончил пять классов реального училища; участник отряда «лесных братьев»; руководитель боевой организации максималистов в Брянске, арестован с грузом оружия на станции Белосток (26.12.1907); приговорен к смертной казни, замененной каторгой: отбывал в Орле, Пскове, Риге и Ярославле (1908-17); редактор газ. «Власть труда» и «Коммунист», чл. губ. ЧК в Ярославле (1918); председатель реввоентрибуналов Северного и Западного фронтов (1918-19); зам. управделами и чл. коллегии НК РКИ РСФСР (1921-22); чл. Воен, коллегии Верховного суда СССР (1922-24); исключен из РКП(б) (01.07.1924) «как скрывший от партии свое прошлое и обманувший доверие партии с целью занятия ответственного судебного поста» (на допросах в Белостоке и Москве в 1907-08 выдал ряд организаций эсеров и максималистов, в т. ч. Сев. — Западный оол. комитет ПСР в Смоленске и явки в Витебске, Минске, Гомеле, Петрограде и др. местах; подвергнутый максималистами партийному суду в 1908, признал свое поведение недостойным революционера); арестованный, после месячного заключения отбывал 3-летнюю ссылку в Ср. Азии (1924-27): слесарь, трубопроводчик, токарь, помощник механика завода № 5 в Андижане; безработный в Москве (1927-28); реабилитирован «по просьбе т. Сталина» (1928); начальник управления Вост. — Казахстанского горного округа в Семипалатинске (1928-30), управляющий быв. концессией «Лена-Гольдфилдс» на Алтае (1930-31) и трестом «Русские самоцветы» в Москве (1931-32), начальник железорудного сектора Наркомтяжпрома СССР и управляющий геологоразведочным трестом в Семипалатинске (1933), начальник горного сектора НКПС СССР (1934-35), управляющий институтом «Южгипроруда» в Харькове (1935-37), Уральской конторой Гл. управления горнорудной промышленности Наркомтяжпрома СССР в Свердловске (1937-38) и трестом «Баргузинзолото» (1938-39), начальник строительства № 3 в Кирове Смоленской обл. и Витебске (1939-41); командир и комиссар рабочего батальона Бауманского р-на Москвы (1941-42); начальник 2-го отделения Московской торговой конторы Главвторчермета (1942-43); директор Сихотэ-алинского гос. заповедника в Приморском крае (1943-46); пенсионер (с 1946). -512-513

Деряга — чл. ВКП(б); сотрудник НКИД (1929). - 116

Дестре (Destree) Жюль (1863–1936) — бельгийский политик; адвокат; чл. Бельгийской рабочей партии, депутат парламента (с 1894), посланник в России (1917-18), министр по вопросам науки и культуры (1919-20); автор кн. «Социализм в Бельгии» (совм. с Э.Вандервельде, 1898). - 166

Детердинг (Deterding) Генри (1866–1939) — голландский нефтепромышленник; основатель и председатель правления компании “Royal Dutch Petroleum Company” (1900-36), президент англо-нидерландской компании “Royal Dutch/Shell” (1907-36); отправлен в отставку за сотрудничество с германскими нацистами; умер в Швейцарии. — 393, 419-420

Джапаридзе — студент-стипендиат из Грузии, находившийся под опекой К.Д.Какабадзе в Берлине. — 673 Дженсон Борис Михайлович (1894-?) — чл. ВКП(б) с 1918, морской агент СССР в Эстонии, невозвращенец (1929).-49-51,68. 481

Дзержинский Владислав Эдмундович (1881–1942) — врач-невропатолог, брат Ф.Э.Дзержинского; вернулся в Польшу (1922); расстрелян нацистами. — 558

Дзержинский Феликс Эдмундович (1877–1926) — участник соц. — дем. движения с 1895, большевик; уроженец Ошмянского у. Виленской губ., дворянин, окончил гимназию; профессиональный революционер, чл. ЦК РСДРП (1907-12); чл. Петроградского ВРК (1917); председатель ВЧК-ОГПУ (1917-26), нарком внутренних дел (1919-23) и путей сообщения РСФСР-СССР (1921-24), председатель ВСНХ СССР (1924-26); чл. ЦК партии (1917-26) и его Оргбюро (1921-24), канд. в чл. Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1924-26); брат: Владислав (1881–1942) — врач-невролог. — 86,173,176–184,449-450,453–455,462-463,466,472–473, 492–498, 500,504,572, 615, 633,696

Дивильковский Анатолий Авдеевич (1873–1932) — чл. РСДРП с 1898, ВКП(б) с 1918; уроженец Лохвиц Полтавской губ., из семьи врача, литературный критик и журналист (с 1901): сотрудничал в ж. «Мир божий», «Современный мир», «Современная жизнь», «Вестник воспитания» и др.; подвергался арестам и ссылке; в политэмиграции — в Швейцарии (1906-18); помощник управделами Совнаркома (с 1918); печатался в газ. «Правда», «Беднота», «Московский рабочий», ж. «Печать и революция», «На литературном посту», «Красная новь» и т. д. — 521-522

Дивильковский Иван Анатольевич (1901–1935) — чл. ВКП(б) с 1919; сын А.А.Дивильковского; сотрудник миссии РСФСР в Швейцарии (1918), секретарь наркома Г.В.Чичерина, 2-й секретарь полпредства РСФСР в Грузии (1919-20), секретарь коллегии НКИД (1920-25); ранен при покушении на В.В.Воровского в Лозанне (1923); 1-й секретарь полпредства СССР во Франции (1925-30), зам. генерального секретаря конференции по разоружению в Женеве (1930-32), генеральный секретарь НКИД (1932-34), советник полпредства СССР во Франции (1934-35); погиб в автомобильной катастрофе близ Метца; жена: Дивильковская (Голубева) Елена Васильевна <(1906–1977)>. - 20, 297

Дижур Илья М. - секретарь варшавского комитета американской организации помощи еврейским беженцам (1921), свидетель на судебном процессе по делу С.Литвинова в Париже (1930); после войны — директор ХИАС (Общества помощи евреям-иммигрантам) в Германии. — 123

Дикау Эльза — служащая общества «Манганэкспорт», знакомая невозвращенца К.Д.Какабадзе (1934). - 673 Дикий (наст, фамилия Передирий) Григорий Никифорович (18817-1961) — экономист, журналист; из семьи сапожника; участник революции 1905-07 и Гражданской войны (в войсках А.В.Колчака и Г.М.Семенова); в эмиграции — в Харбине (с 1922): редактор альманаха «Русская жизнь» (1922-23, совм. с Н.В.Устряловым), чл. Общества изучения Маньчжурского края; сменовеховец, принял советское гражданство (1924); зав. коммерческим агентством Уссурийской ж.д. и Экономическим бюро КВЖД; по командировкам НКПС выезжал в Германию и Австрию для переговоров об установлении прямого европейско-азиатского сообщения (1927) и в Чехословакию на железнодорожную конференцию (1928); из-за отказа «Комиссии по проверке лиц, едущих за границу по командировкам госучреждений», в разрешении вернуться к месту службы на КВЖД, направлен на работу в Благовещенск (1929), откуда бежал в Харбин; жил в Дайрене (Дальнем) и Шанхае (1929-30); позже — в Бельгии и Франции; умер в Париже. — 227

Дирик Кристал (Кристиан) Янович (1882–1957) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Добленского у. Курляндской губ., из семьикаменщика, переписчик акцизного управления в Митаве (с 1901); чл. Митавского комитета ЛСДРП, подвергался арестам (1906, 1907); бухгалтер в Риге (с 1910), зав. клубом (с 1915), финотделом и председатель отд. городского хозяйства в Витебске (1918); позже — в Орле: зав. финотделом, чл. горисполкома и президиума губкома (1918-19), председатель горсовета (с 1920), губ. контрольной комиссии РКП(б) и зав. рабоче-крестьянской инспекцией (1921-22, 1925) и губ. отд. народного образования (1922-23), зам. секретаря губкома РКП(б) (1923-24); председатель обл. контрольной комиссии и нарком РКИ Крымской АССР (1926-28), председатель Владимирской губ. контр, комиссии ВКП(б) (1928), зам. председателя Ивановской обл. контр, комиссии ВКП(б) (1929-30); чл. ЦКК ВКП(б) (1926-34) и ее Партколлегии (1930-34), зав. приемной и чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-38); зав. кадрами Музея революции (1938-41); персональный пенсионер (с 1939); мемуарист, драматург, поэт (лит. псевдоним «Шалконис»). - 605, 611

Дирксен (Dirksen), фон, Герберт (1882–1955) — германский диплмат; консул в Данциге (1923-25), зав. восточным отд. МИД (1928), посол в Москве (1928-33), Токио (1933-38) и Лондоне (1938-39), затем — в отставке; автор воспоминаний «Москва-Токио-Лондон» (1950). - 243, 687

Дмитриев — служащий торгпредства СССР в Японии, невозвращенец (19317). - 574

Дмитриевский Сергей Васильевич (1893–1964) — чл. ВКП(б) с 1919, советник полпредства СССР в Швеции, невозвращенец (1930); жена: Лидия Алексеевна (урожд. Бумагина) (1895-1967) — уроженка Петербурга, училась в Москве и школе-студии А.П.Архипенко в Берлине, художница; отец: Василий Никифорович (1860-7) — преподаватель гимназии, статский советник; дочь: Викстрем (Wikstroem) Мария Сергеевна (1918–2000), вышла замуж за торгового агента Таге Викстрема (1916–1993); внуки: Урбан (род. в 1944), Стефан (род. в 1948), Хелена (род. в 1950). - 8–9, 54, 100, 110,155–253, 255–257, 259–262, 264, 266, 274, 314, 360–361, 368, 391, 421,423, 433–437, 439–448, 476,478, 497–498, 626, 629–630, 694-695

Добковский Илья Григорьевич (псевдоним «Мишель», «Давидсон») (1882–1941?) — эсер-максималист, сотрудник органа Заграничного бюро оппозиционеров — газ. «Путь труда» (1930). - 406–415, 692

Добрин С.Э. - юрисконсульт общества «Аркос» в Лондоне, невозвращенец (19307). - 546

Добровольская — социалистка-революционерка, врач; в политэмиграции — в Женеве. — 412

Доброскок Иван Васильевич («Добровольский», «Николай — золотые очки») — провокатор; чл. РСДРП, меньшевик; секретный агент охранных отделений — Харьковского (с 1901) и Петербургского (с 1904); после разоблачения — помощник начальника охранного отделения и начальник наружного наблюдения в Петербурге (с 1905), полицмейстер в Петрозаводске (с 1914) и Ораниенбауме; арестованный после революции (1917), вскоре освобожден. — 412

Довгалевский Валериан Савельевич (1885–1934) — чл. Украинского соц. — дем. союза («Спилки») с 1904, ВКП(б) с 1908; в политэмиграции — в Бельгии (1908-10, секретарь большевистской группы в Льеже) и во Франции (1911-14): окончил Электротехнический институт в Тулузе (1913), инженер-электрик, чл. Французской соц. партии (с 1915); комиссар управления связи и электротехники НКПС (1919-20), инспектор связи и комиссар окружного инженерного управления в Киеве (1920-21); нарком почт и телеграфов РСФСР (с 1921), зам. наркома почт и телеграфов СССР (с 1923), ректор Московского института гражданских инженеров (1923-24); полпред СССР в Швеции (1924-27), Японии (1927) и Франции (1927-34); подписал протокол о восстановлении англо-советских отношений (1929). - 9-17, 20–24, 36–37, 103–104, 107,117–120, 127, 134, 137–138,153,168, 248, 538, 559, 564

*Довгалевский Рувим Бенцианович (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1917, зав. хлебным отделом Гамбургского отделения торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1931). - 559–563, 567, 615, 696

Довгалло Конрад Казимирович (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Риги, окончил реальное училище (1914), матрос (1914-17); рядовой, командир роты (1917-18), чл. президиума Лужской ЧК (1918-19), комиссар роты, зам. комиссара Петроградского речного порта (1919-21), уполномоченный ВЧК-ОГПУ в г. Луга (1921-23), начальник общего отд. Лужского уездного исполкома (1923-24); слушатель Ленинградского института востоковедения (1924-26); секретарь, помощник военного атташе СССР в Афганистане (1926-29), секретарь военно-морского атташе СССР в Швеции (1929-30), затем — в распоряжении Разведупра Штаба РККА (1930-36); окончил курсы усовершенствования комсостава (1934); секретный уполномоченный 1-го отд. Разведупра (1936-37), батальонный комиссар; после увольнения — политредактор Главлита (1937); арестован 2 декабря 1937, расстрелян 26 апреля 1938. - 253, 258–259, 262

*Довнаренко — директор текстильного треста в Ленинграде, невозвращенец (1931). - 567

Долецкий (наст, фамилия Фенипптейн) Яков Генрихович (1888–1937) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Варшавы, из семьи бухгалтера, окончил Высшее техническое училище в Вене (1911), инженер-механик; секретарь венской группы Соц. — демократии Королевства Польского и Литвы (1909-12), чл. ее Варшавского (1912-13) и Лодзинского (1913-14) комитетов и Краевого правления СДКПиЛ (розламовцев) (1913-14); подвергался тюремному заключению (1912, 1914-15) и ссылке в Саратов: техник управления постройки Уральско-Илецкой ж.д. (1915-17); чл. ПК РСДРП(б) (1917-18), комиссар по делам пленных и беженцев Северной обл. (1918); зам. наркома внутренних дел и председателя СНК Литовско-Белорусской ССР (1919), чл. ЦК КП Литвы и Белоруссии и Польского бюро агитации и пропаганды ЦК РКП(б) (1919-20), затем — на подпольной работе в Польше (1920-21); ответственный руководитель РОСТА (1921-25) и ТАСС (1925-36); покончил жизнь самоубийством. — 54, 674

Долинер М. - французский адвокат, защитник М.Иоффе (1930) и Я.Алыпица (1932) на процессах по делу «литвиновских векселей» в Париже. — 125,147–148,152-153, 299

Дон Аминадо (наст, имя Шполянский Аминад Петрович) (1888–1957) — поэт-сатирик; уроженец Елизавет-града Херсонской губ., из купеческой семьи, окончил юридический ф-т Киевского университета, помощник присяжного поверенного в Москве (с 1910); после революции — в Киеве; в эмиграции — в Париже (с 1920): постоянный сотрудник газ. «Последние новости»; печатался в ж. «Иллюстрированная Россия», «Сатирикон» и др.; автор сб. «Дым без отечества» (1921), «Наша маленькая жизнь» (1927), «Накинув плащ: Лирические сатиры» (1928) и др., воспоминаний «Поезд на третьем пути» (1954). - 98, 237–238, 280

Дорошевич Влас Михайлович (1864–1922) — журналист, фельетонист, театральный критик, мемуарист; репортер одесских газет (с 1890-х), соиздатель и фельетонист газ. «Россия» (1899–1902), редактор газ. «Русское слово» (1902-18); автор кн. очерков «Сахалин. (Каторга)» (1903), сборников фельетонов; умер в Петрограде. — 532

Достоевский Федор Михайлович (1821–1881) — писатель; за участие в кружке М.В.Петрашевского отбывал каторгу (1850-54). - 237,558

*Драбкина С.М. - машинистка отдела промэкспорта торгпредства СССР в Германии, невозвращенка (1929). -67

Дрейер <Лев Львович (1882–1942)> — инженер судового отд. торгпредства СССР в Германии (1931); <погиб во время блокады Ленинграда>. - 571

Дрейзин Юрий Борисович — врач; уроженец Полтавы, учился в коммерческом училище в Полтаве (1910-13) и электротехническом институте в Тулузе (1913-14); окончил медицинский ф-т университета; работал в детской консультации в Полтаве; допрошен по делу Г.З.Беседовского 28 января 1930. - 6.

‘Другое Федор Павлович (1891–1934) — анархист, перебежчик (1930); вернулся в СССР (1933); расстрелян.

— 391, 440, 449–475, 614, 694-696

Дубелир Георгий Дмитриевич (1874–1942) — инженер, специалист по дорожному строительству; уроженец Петербурга, из семьи чиновника, окончил Институт инженеров путей сообщения (1898), преподавал в Киевском политехническом институте (с 1904) и Институте инженеров путей сообщения (с 1916), профессор; председатель технического совета управления шоссейных дорог МПС (1917); после революции — в Гл. комитете гос. сооружений ВСНХ, комиссии ГОЭРЛО и НКПС: зам. начальника и начальник Технического комитета (1920-22), председатель Высшего технического комитета (1922-23), чл. Научно-технического комитета (по 1931); зав. кафедрой в Московском институте инженеров транспорта (с 1929), один из основателей и профессор Ленинградского автодорожного института (1930-40), зам. директора Московского автомобильнодорожного института (с 1941); умер в эвакуации. 178

* Дубровин Анатолий Парфенович — конструктор Ленинградского телефонного завода «Красная заря» (командирован в Стокгольм по договору с фирмой «Эриксон»), невозвращенец (1930). - 261

* Дубровский Михаил Яковлевич (1889–1936) — представитель Всесоюзно-Западной торговой палаты во Франции, невозвращенец (1930). - 542-546

*Дубсон М.И. - ст. бухгалтер финансового отд. торгпредства СССР в Германии (с 1924), невозвращенец (1929).-67

*Думбадзе Евгений Васильевич (1900–1939?) — кассир торгпредства СССР в Турции, невозвращенец (1928); позже — агент связи германской воен, разведки; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1 С. 570–576. - 67–68, 259, 262–264, 266, 313, 315–317, 385, 389, 391, 439, 612, 619, 694-695

*Дунович — служащий лесного отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

*Дунтов Исаак Соломонович (1888–1961) — чл. РСДРП, меньшевик; уполномоченный Гос. электротехнического треста при торгпредстве СССР в Германии (с 1926), невозвращенец (1929). - 67

Дурново Петр Николаевич (1842–1915) — гос. деятель; уроженец Петербурга, дворянин, окончил Морской кадетский корпус (1860) и Александровскую военно-юридическую академию (1870); помощник, товарищ прокурора и прокурор в Кронштадте, Владимире, Москве, Рыбинске и Киеве (1870-81), управляющий судебным отд. (1881-83), вице-директор (1883-84) и директор Департамента полиции (1884-93), сенатор (с 1893), товарищ министра (1900-05), управляющий министерством (с 1905) и министр внутренних дел (1906), чл. Гос. совета (1905-15). - 450

Дуров А.А. - редактор газ. «Новое слово» (Берлин, 1934). - 245

Дюмениль (урожд. Фермор) Вера Николаевна (1889–1965) — общественный деятель; в эмиграции — в Константинополе, затем — Париже (с 1926); чл. (1930-е) и председатель (с 1960) комитета помощи Зарубежного союза русских воен, инвалидов; председатель Дамского комитета при Управлении делами русской эмиграции (1943-44); жена французского адмирала. — 47-48

*Дюре (Duret) Жан (Георгий) Максимович (псевдонимы «Липинский», «Кароль Франц») (1897–1971) — чл. Польской соц. партии с 1915, Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1916, Компартии Польши с 1918, ФКП с 1919, ВКП(б) с 1924; сотрудник Парижского отделения ТАСС, невозвращенец (1931); жена: *Ивет Фердинандовна (урожд. Delage) (1899-?) — чл. ФКП с 1921, ВКП(б) с 1925, корреспондент Научно-технического управления ВСНХ при торгпредстве СССР во Франции, невозвращенка (1931). - 587-589

Евгеньев (наст, фамилия Каган) Евгений Яковлевич (1888–1938) — чл. Еврейского коммунистического союза на Украине (Комфарбанда) в 1919, ВКП(б) с 1919; уроженец Варшавы, врач-стоматолог; начальник учетного п/отд. учетно-распределительного отд. и помощник зав. организационно-распределительным отд. ЦК РКП(о) — ВКП(б) (1921-27); начальник административно-организационного управления торгпредства СССР в Германии (1927-30): «как проявивший несерьезный подход к подбору и распределению работников и не выполнивший возложенную на него партией задачу по укреплению советского аппарата за границей», решением «проверкома» снят с должности и направлен на «низовую массовую работу» (04.04.1930); впоследствии — зам. зав. транспортным отд. ЦК ВКП(б), директор Загорского оптико-механического завода; арестован 8 февраля и расстрелян 20 июня 1938. - 8–9, 70, 188, 190–191, 589

Евдокимов Ефим Георгиевич (1891–1940) — социалист-революционер с 1907, анархист-коммунист в 1911–1917, чл. ВКП(б) с 1918; уроженец г. Копал Семиреченской обл., из крестьян, конторщик, рабочий, наборщик типографии, грузчик; отбывал тюремное заключение (1909-11), ссылки в Верхнеудинске (1911-12) и Камыш-лове (1913-14); служил в армии (1917); зав. регистрационным, справочным отд. управления делами В ЦИК (1918); слушатель курсов Всевобуча, ускоренных курсов при Академии Генштаба (1918-19); зав. особым отд. МЧК (1919), зам. начальника, начальник особых отд. Южного и Юго-Западного фронтов (1919-21), начальник секретно-оперативного управления и чл. коллегии Всеукраинской ЧК (1921-22), полпред ГПУ УССР на Правобережной Украине (1922), полпред ОГПУ СССР по Юго-Востоку, Сев. — Кавказскому краю (1923-29, 1932-34), начальник секретно-оперативного управления и чл. коллегии ОГПУ СССР (1929-31), полпред ОГПУ СССР по Ср. Азии (1931-32); чл. ЦКК ВКП(б) (1930-34); 1-й секретарь Сев. — Кавказского крайкома (1934-37), Азово-Черноморского крайкома (1937), Ростовского обкома ВКП(б) (1937-38); 1-й зам. наркома водного транспорта СССР (1938); чл. ЦК ВКП(б) (1934-38); арестован 9 ноября 1938, расстрелян 3 февраля 1940. - 566

Евлогий (Георгиевский Василий Семенович) (1868–1946) — митрополит (1922); уроженец с. Сомово Одоевского у. Тульской губ., из семьи священника, окончил Белевское духовное училище (1882), Тульскую духовную семинарию (1888) и Московскую духовную академию (1892); принял монашество, иеромонах (1895); ректор Холмской духовной семинарии (1897–1902), епископ Люблинский (1903), епископ Холмский и Люблинский (1905), архиепископ Волынский и Житомирский (1914); чл. Гос. думы 2-го и 3-го созывов; один из руководителей «Союза русского народа» (с 1914), чл. Священного Синода (с 1917); в эмиграции — в Югославии (с 1920), Германии (с 1922) и Франции: управляющий православными русскими приходами в Зап. Европе (1921-46), экзарх Вселенского (Константинопольского) патриархата (с 1931), экзарх Московской патриархии в Зап. Европе (с 1945); после войны получил советский паспорт; основатель и ректор Свято-Сергиевского православного богословского института в Париже (1925-46). - 48, 546

Ежов Николай Иванович (1895–1940) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Мариямполя Сувалкской губ., из рабочих; служил в армии (1915-18); военком радиошколы РККА в Казани (1919-20); зав. агитпропом Татарского обкома РКП(б) (1921), секретарь Марийского обкома (1922), Семипалатинского губкома (1923-24), Киргизского обкома РКП(б) (1924-25), 2-й секретарь Казахстанского крайкома РКП(б) — ВКП(б) (1925-27); помощник, зам. зав. оргоаспредом ЦК ВКП(б) (1927-29), зам. наркома земледелия СССР (1929-30), зав. распредотделом ЦК ВКП(о) (1930-34), зам. председателя Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) (1934-

35), зав. отд. руководящих партийных органов (1935-36), секретарь ЦК и председатель КПК при ЦК ВКП(б) (1935-39); нарком внутренних дел СССР (1936-38), генеральный комиссар госбезопасности (1937); нарком водного транспорта СССР (1938-39); канд. в чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1937-39); арестован 10 апреля 1939, расстрелян 6 февраля 1940. - 556, 559, 580–581, 590, 624, 637, 652–653, 673, 678, 680

Еланский (Эланский, наст, фамилия Луцкий) Григорий Ефимович (1891–1937) — чл. РСДРП с 1915, ВКП(б) с 1919; уроженец Каховки Херсонской губ., учился в Горной академии в Германии, на физико-математическом и медицинском ф-тах Московского университета, в Институте инженеров путей сообщения; начальник следственной части Киевского ревтрибунала (1919-20), затем — в 12-й и 1-й Конной армиях (1919-20) и органах ВЧК-ГПУ; резидент ИНО ОГПУ во Франции и Италии (под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства, 1925-26), позже ~ в экономическом управлении ОГПУ, полпредствах ОГПУ по Московской обл. и Ср. Азии, уполномоченный общества «Интурист» в США; арестован 2 июня и расстрелян 31 июля 1937. - 56

*Елисеев Павел Иванович (1898-?) — чл. ВКП(б) с 1925, курьер охраны торгпредства СССР в Австрии, невозвращенец (1930). - 605-606

Емшанов Александр Иванович (1891–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Перми, из семьи железнодорожника, окончил 2-классное училище (1905), ремонтный рабочий на ст. Европейская Пермской ж.д. (с 1905), телеграфист на ст. Вятка и Глазов (1907-13), дежурный по ст. Кукуштан (1903-17); комиссар службы движения (с 1918), гл. комиссар (с 1919) и начальник Пермской ж.д. (1920); зам. председателя ЦК Союза железнодорожников (1920); нарком путей сообщения РСФСР (10.12.1920-15.04.1921); 1-й зам. наркома путей сообщения (1921-22); начальник Пермской ж.д. (1922-23, 1924-26); представитель НКПС СССР в Германии (1923); управляющий (1926-30) и товарищ председателя правления КВЖД (1930-31); начальник сектора транспорта и связи и чл. президиума Госплана СССР (с 1931); зам. начальника, начальник Московско-Донбасской ж.д. (1934-36); арестован 14 января и расстрелян 26 ноября 1937. - 169, 173–174,176, 180,186, 573-574

Енко Франц Францевич (1897–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец г. Любляны, словенец, рабочий; попал в плен; товарищ председателя полкового комитета, адъютант 8-го Уральского, 27-го Бузулукского полков (1918-19); курсант 1-х Московских кавалерийских курсов (1919-20); помощник командира эскадрона, начальник особого отд. 11-й кавдивизии 1-й Конной армии (1920-21), 3-го отд. секретно-оперативного управления особого отд. Западного фронта (1921), особого отд. 1-й Томской кавдивизии (1921-22), воен, частей в Андижане (1922-23); начальник Музея Красной Армии и Флота в Москве (1924), помощник комиссара Воен, академии РККА (1924-26) и начальника Воен. — воздушной академии РККА (1926-28); ответственный секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений и уполномоченный Нефтесиндиката в Чехословакии (с 1928), председатель правления общества «Дероп-Деру нафт» (1932-33); помощник начальника по снабжению 2-го гл. управления Наркомоборонпрома СССР; арестован 9 июня 1937, расстрелян 22 сентября 1938. - 524

Енукидзе Авель Софронович (1877–1937) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец с. Цхадиси Рачинского у. Кутаисской губ., из крестьян, окончил техническое училище в Тифлисе (1897); рабочий гл. мастерских Закавказской ж.д., помощник машиниста; подвергался арестам, отбывал ссылки в Архангельской губ. (1908-10) и Турухан-ском крае (1914-16); служил в армии (1916-17); чл. исполкома Петросовета, Петроградского ВРК (1917), зав. военным отд. ВЦИК (1917-18); чл. президиума и секретарь ВЦИК (1918-22), ЦИК СССР (1922-35); чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-34) и ее президиума (1927-34), чл. ЦК ВКП(б) (1934-35); управляющий Харьковским автотранспортным трестом (1935-37); арестован И февраля и расстрелян 30 октября 1937. - 5, 73, 78,189–190, 664, 677, 683, 685, 688

Еремеев Константин Степанович (1874–1931) — участник соц. — дем. движения с 1896, чл. ВКП(б)с 1903; уроженец Минска, из семьи унтер-офицера, столяр; отбывал заключение в Варшавской крепости (1897-99) и ссылку в Вятской губ.; вновь арестованный, отбывал ссылку в Саратове и Уфимской губ., откуда бежал (1904); в политэмиграции — в Швейцарии, Бельгии, Голландии, Германии, Франции (1904-06); чл. редколлегии газ. «Звезда» (1910-12) и «Правда» (1912-14), ж. «Вопросы страхования» (1915-16); работник Земгора на Северном фронте (1916-17); чл. редколлегии газ. «Правда», чл. Русского бюро ЦК РСДРП(б), Петроградского ВРК и его Полевого штаба (1917); командующий войсками, окрвоенком Петроградского воен, округа (1917-18); зав. издательством ВЦИК (1918), уполномоченный ВЦИК и ЦК РКП(б) по мобилизации в Кр. Армию, военком Воронежского укрепрайона (1919); зам. зав. Госиздатом РСФСР (1919-20), отв. редактор «Рабочей газеты» и ж. «Крокодил» (1922-23); чл. РВС СССР (1923-25) и начальник политуправления Балтийского флота (1924-25); чл. ЦКК РКП(б) (1924-26); гл. агент общества «Совторгфлот» во Франции (1926-29); отв. редактор ж. «Красная нива» (1930-31); автор кн. «Пламя: Эпизоды октябрьских дней» (1928). - 583-584

Ерзинкян (Ерзнкян) Арамаис Арутюнович (1879–1938) — чл. РСДРП с 1898, меньшевик в 1903–1921, чл. ВКП(б) с 1921; из семьи настоятеля Ахпатского монастыря, окончил Тифлисскую духовную семинарию (1898) и юридический ф-т Женевского университета; один из основателей «Союза армянских социал-демократов» (1902) и редактор газ. «Пролетариат»; делегат V (Лондонского) съезда РСДРП (1907); гласный Тифлисской гордумы (1916), чл. Закавказского сейма, министр труда Закавказской демократической федеративной республики (1918), председатель исполкома Армянского национального совета Грузии (1917-18); нарком земледелия Армянской ССР (1921-30) и ЗСФСР (1930-31), 1-й зам. председателя Совнаркома Армянской ССР, председатель Ереванского горисполкома (1931-33); репрессирован в 1937. - 374

*Ерзинкян (Ерзнкян) Сурен Езникич (1881–1963) — чл. ВКП(б) с 1918, торгпред СССР в Финляндии (1928-30), невозвращенец (1930); отец: Езник Арутюнович (1852–1917) — священник; жены: первая (гражданская?) — Бромберг С., вторая — Алабян, третья — Меграбьян Доротея Георгиевна, четвертая (гражданская) — Эрола Арвида (Eerola Arvida) (1893–1974), пятая — Фьелл Йота (Fjall Gota) (1913–2002); дети от второго брака: Ерзинкян Capo (1920–1942) — секретарь воен, прокуратуры 41-й кав. дивизии; погиб на Западном фронте; Ерзинкян Маро (1920–1990) — кинодраматург, окончила сценарный ф-т ВГИК (1947), автор/соавтор сценариев художественных фильмов: «Жена гвардейца» (1943), «Тайна горного озера» (1954), «В поисках адресата» (1955), «Сердце поет» (1956), «Жизнь прошла мимо» (1958), «Песня зовет» (1961), «Сплав» (1961), «Мечта моя» (1966), «Служебный лифт» (1967), «Именем закона» (1968), «Возвращение к жизни» (1972), «Тропою чарвадаров» (1975). - 264,320-382

Жданов Андрей Александрович (1896–1948) — чл. ВКП(б) с 1915; уроженец Мариуполя, из семьи инспектора народных училищ; председатель Тверского губисполкома (1922), секретарь Нижегородского губкома РКП(б) (1924-29) и Горьковского крайкома ВКП(б) (1929-34); секретарь ЦК (1934-48) и 1-й секретарь Ленинградского горкома и обкома ВКП(б) (1934-45); председатель президиума Верховного совета РСФСР (1938-47) и Совета Союза Верховного совета СССР (1946-47); чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1939-48); генерал-полковник (1944).-678, 680

*Железняк Семен Маркович (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1919, директор финансово-коммерческого управления торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1931). - 533, 571, 591–596, 612, 614–615, 622,631–632, 696 Жеронн — лечащий врач наркома по иностранным делам СССР Г.В.Чичерина. — 77

*Жигулев А.М. (псевдоним «М.Иринин») — сотрудник берлинского торгпредства, невозвращенец (1926); основатель «Оргбюро коммунистов и беспартийных, добровольно покинувших СССР» (1927), секретарь «Организационного бюро советской эмиграции» (1928); редактор изданий: «Набат» (1927), «Бюллетень Организационного бюро советской эмиграции» (1928), «Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР» (1929-30), «Путь Труда» (1930), «Оппозиционная Правда» (1930-31); вернулся в СССР (1947). 393, 398–403,405-406, 410, 414–419, 614, 691-693

Жордания Ной Виссарионович (1869–1953) — участник соц. — дем. движения с 1893, чл. РСДРП с 1898, меньшевик с 1903; уроженец с. Ланчхути Кутаисской губ., дворянин, окончил Тифлисскую духовную семинарию и Варшавский ветеринарный институт; депутат 1-й Гос. думы (1906), чл. ЦК РСДРП (1907-12), председатель Тифлисского совета (1917), президиума Национального совета Грузии (1917-18), правительства Грузинской демократической республики (1918-21); в эмиграции — в Париже: автор полемических кн.: «Большевизм» (Берлин, 1922), «Наши разногласия», «Итоги» (Париж, 1928), воспоминаний “Му Life” (Stanford, 1968). -667

Жорес (Jaures) Жан (1859–1914) — французский политик, историк; основатель газеты “L’Humanite” (1904), один из лидеров правого крыла Объединенной соц. партии Франции (с 1905); чл. палаты депутатов (1885-89, 1893-98, 1902-14); антимилитарист, убит французским националистом. — 323

Жуков Александр Алексеевич — совладелец «Мыловаренного завода № 1», основанного в 1865 в Петербурге на берегу р. Лигвы; брат: Григорий. — 148

Жуков Иван Павлович (1889–1937) — чл. ВКП(б) с 1909; уроженец д. Гоняково Смоленской губ., из крестьян, столяр; чл. Петроградского совета (1917); председатель ревтрибунала (1918) и чл. Верховного трибунала при ВЦИК (1918-22), коллегии ВЧК и зав. ее транспортным отд. (1918-19), председатель Саратовской губ. ЧК (1919-20); председатель правления Электротреста в Ленинграде (1925-28), председатель Ленинградского обл. совнархоза (1928-29), правления Гос. электротреста и чл. президиума ВСНХ СССР (1929-32), начальник Главэнергопрома и зам. наркома тяжелой промышленности СССР (1932-33); 1-й зам. наркома связи СССР (1933-36); нарком местной промышленности РСФСР (1936-37); чл. ЦК ВКП(б) (1925-37); арестован 21  июня и расстрелян 30 октября 1937. - 169

Жуков Николай Алексеевич (1886-?) — ст. бухгалтер полпредства СССР во Франции (1929). - 43

*Жуков — представитель Нефтесиндиката в Эстонии (1930). - 50

*Жуковский Семен Борисович (1896–1940) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Киева, из семьи учителя, окончил коммерческое училище (1915); служил в армии (1915-17), прапорщик (1917); арестованный немцами, сидел; в тюрьме (1918-19); зам. киевского губвоенкома, начальника политотдела 4-й армии (1919-20), начальник политотдела 2-й Трудовой и 14-й армий (1920), запасных войск Юго-Западного фронта (1920-21), зав. агитпропотделом ЦК КП Туркестана (1921), начальник политотдела Балтфлота (1921-22); помощник зав.учраспредом ЦК РКП(б) (1922-23), секретарь председателя ЦКК и наркома РКИ СССР (1923-24); зам. председателя правления общества «Транспорткож» (1924-25), зам. зав. ИНО ВСНХ СССР (1925) и его уполно-f моченный в Германии (1925-28), зам. председателя (1928-30) и и.о. председателя правления общества «Цвет-Ї метимпорт» (1930-31), зам. торгпреда СССР в Германии по импорту (1932-33), чл. коллегии НКВТ СССР(1931-32, 1933-34); руководитель группы внешней торговли и чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-36); начальник административно-хозяйственного управления НКВД СССР (1936-37), начальник 12-го отд. ГУ ГБ НКВД  СССР (1937-38), зам. наркома внутренних дел СССР (1938); начальник Риддеровского полиметаллического S комбината (1938); ст. майор госбезопасности (1937); арестован 23 октября 1938, расстрелян 25 января 1940. -609,680

Завидовский Владимир Александрович (1891-?) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Австро-Венгерской империи, венгр; попал в плен (1915); после революции — в ВЧК и ВСНХ, обществе «Металлоимпорт»; ст. инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, <невозвращенец (не позже 1930)>. - 565

*Зайденберг (правильно Зейденберг) Соломон Михайлович (1898–1938?) — чл. ВКП(б) с 1920 (исключен в ' 1929), зав. пушно-сырьевым отделом торгпредства СССР в Германии (1925-29); браковщик меховой опытной фабрики Пушсиндиката (1930); <расстрелян>. - 65

*Закгейм Моисей Давыдович (1885–1938) — чл. Бунда с 1903, социалист-революционер с 1904, эсер-максималист с 1905, левый эсер с 1919; уроженец м. Ружаны Гродненской губ. (по др. сведениям — Белостока), из семьи ткача; подвергался арестам в Белостоке (1905) и Петербурге (1906); чл. исполкома боевой организации группы максималистов, совершившей экспроприацию 400 тыс. руб. в Фонарном переулке в Петербурге; арестованный в Одессе (1906), заключен в Петропавловскую крепость; приговорен к 15 годам каторги (1908): отбывал в Виленской тюрьме (1909); за покушение на белостокского полицмейстера в 1905 вторично осужден Виленской судебной палатой к 8 годам каторги (1909): отбывал в Петербургской пересыльной тюрьме (1910) и Шлиссельбургской крепости (1910-17); впоследствии — упаковщик артели «Технохимик» в Москве; арестован 21 января и расстрелян 9 мая 1938. - 407

Заковский Леонид Михайлович (наст, имя Штубис Генрих Эрнестович) (1894–1938) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец м. Рудбаржи Курляндской губ., из семьи лесника, работал в медно-механической мастерской в Ли-баве (1909-13), плавал матросом по линии Либава-Нью-Йорк (1911-12); подвергался арестам и ссылке в Олонецкую губ. (1914-17); начальник разведки и комендант ВЧК (1917-18), ее особоуполномоченный на Запад- 1 ном, Южном и Восточном фронтах (1918), начальник особого отд. Каспийско-Кавказского фронта, секретно- I осведомительного отделения, активной части особого отд. МЧК (1919), особого отд., секретно-оперативной | части, зам. председателя Одесской губ. ЧК (1920-21), председатель Подольской губ. ЧК и начальник губ. отд. і ГПУ (1921-23), начальник Одесского губ. отд. ГПУ (1923-25), полпред ОГПУ по Сибирскому краю (1926- | 30), Зап. — Сибирскому краю (1930-32), Белорусской ССР (1932-34) и нарком внутренних дел БССР (1934),) начальник УНКВД Ленинградской обл. (1934-38), Московской обл. и зам. наркома внутренних дел СССР, (1938); начальник строительства Куйбышевского гидроузла НКВД СССР (1938); комиссар госбезопасности 1-го ранга (1935); арестован 30 апреля и расстрелян 29 августа 1938. - 455,462;

*3акс Евгений Исаевич — зав. меховым (пушно-сырьевым) отд. общества «Аркос» в Лондоне (с 1924), невозвращенец (июль 1929). - 64-66

*3алогин — инженер отд. текстильного импорта в торгпредстве СССР во Франции, невозвращенец (1929). - :-65

*3аруханов — инженер, специалист по нефти, служащий общества «Нафта» в Берлине, невозвращенец (1930). : -569

Заславский Петр Савельевич (1890–1967) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Николаева, из семьи приказчика, окончил 6-классное городское училище; конторщик, приказчик; арестованный (1909), сослан в Вологодскую губ., откуда бежал (1911); вновь арестованный в Баку (1912), сослан на 3 года в Нарымский край: бежал (1913), но возвращен назад (1914); призванный в армию (1915), уволен по состоянию здоровья; секретарь больничной кассы в Одессе, где арестован (1916); секретарь Одесского комитета РСДРП(б) и редактор газ. «Голос пролетария» (1917-18); председатель Петроградского комитета РКП(б) (1918-19), ответственный секретарь Иваново-Вознесенского и Нижегородского губкомов РКП(б) (1919-20), зав. орготделом МК (1920-21) и секретарь Городского райкома РКП(б); слушатель Комуниверситета им. Свердлова (1921-22); секретарь Архангельского губкома РКП(б) (1922-23), чл. Сиббюро ЦК и секретарь Ново-Николаевского губкома (1923-24), ответственный инструктор ЦК РКП(б) (1924-25), ответственный секретарь Гомельского (1925-27) и Костромского (1927-29) губкомов ВКП(б); ответственный секретарь ячейки ВКП(б) совучреждений в Берлине (1929-30); ответственный инструктор ЦК ВКП(б) (1930-31); председатель ЦК Союза банковских и финансовых работников СССР (1931-38); зам. гл. редактора БСЭ (1938-40); арбитр Гос. арбитража при Совнаркоме, Совете министров СССР (с 1940); персональный пенсионер (с 1956); умер в Москве. — 66, 68. 124, 585

Збиневич (Зысман) Яков Осипович (1894–1937) — чл. ППС-левицы в 1916-17, ВКП(б) в 1917-35; уроженец Варшавы, окончил реальное училище (1911), учился на юридическом ф-те Сорбонны и в Высшей школе политических наук в Париже (1911-14), Народном университете им. Шанявского в Москве (1915-18); чл. редколлегии газ. «Трибуна коммунистична» и коллегии Польского комиссариата при Наркомнаце РСФСР, сотрудник Польбюро ЦК РКП(б) (1917-18), редактор газ. «Штандарт коммунизма» в Вильно и чл. коллегии Наркомпро-са Литовско-Белорусской сов. республики (1919), уполномоченный Польревкомапри 16-й армии и помощник начальника ее политотдела (1920), начальник польского отд. издательства Западного фронта (1920-21); зав. Польбюро МК РКП(б) (1921) и ответственный инструктор Польбюро ЦК РКП(б) (1921-22), преподаватель польского сектора Комуниверситета им. Свердлова и Комуниверситета национальных меньшинств Запада (1921-22); редактор газ. «Выксунская правда», чл. горсовета и бюро Выксунского укома РКП(б) (1922-23), преподаватель рабфака (1923-24), Нижегородского педагогического института (1924-26) и педагогического ф-та Нижегородского университета (1926-29), чл. бюро губкома ВКП(б) и отв. редактор газ. «Нижегородская коммуна» (1927-29); зам. зав. иностранным отд. ТАСС (1929-30), корреспондент ТАСС в Риме (1930-31); начальник сектора печати Госплана СССР (1931-33), управляющий трестом «Союзфото» (1933-35), зав. иностранным отд. редакции газ. «Водный транспорт»; арестован 28 июля и расстрелян 20 сентября 1937. - 55, 568

Зейде Оскар Адольфович (1889-?) — химик; уроженец Лодзи, инженер; ученик А.Е.Чичибабина, сотрудник лаборатории синтеза животных и растительных веществ при Комиссии по изучению естественных производительных сил России (с 1922); профессор по кафедре органической химии и зав. лабораторией химии и технологии каучука МВТУ, начальник кафедры органической химии и каучука Военно-химической академии РККА (с 1932); репрессирован. — 551

*3еленский Константин Данилович (1876–1949) — юрисконсульт торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930); жена (1913-22?): Мелита (Мелания) Тадиевна, урожд. Чолокашвили (1895–1985) — княжна, держала литературный салон в Тифлисе, муза поэтов П.Яшвили, Т.Табидзе, И.Зданевича; дочь: Лиля (1916-?). 94,121,138–141,492,614

Зензинов Владимир Михайлович (1880–1953) — социалист-революционер; уроженец Москвы, из семьи купца 1-й гильдии, учился в Брюссельском, Берлинском, Гейдельбергском и Галльском университетах (1899–1904); чл. МК ПСР, арестован (1905) и сослан в Архангельск, откуда бежал; чл. ЦК ПСР (с 1905) и ее Боевой организации, приговорен к 8 годам каторги (1906), замененной ссылкой в Сибирь, откуда снова бежал (1907); в политэмиграции — во Франции; вернувшисьв Россию (1909), арестован (1910): провел полгода в Петропавловской крепости, отбывал ссылку в Якутии (1910-14); чл. исполкома Петроградского совета, ЦК ПСР, редколлегии газ. «Дело народа» и ж. «Партийные известия» (1917), чл. «Комитета спасения родины и революции», депутат Учредительного собрания, чл. Комуча и Уфимской директории; арестованный колчаковцами (18.11.1918), выслан из России; в эмиграции — в Париже (с 1919) и США (с 1939): чл. редакций ж. «За свободу», «Нового журнала»; автор воспоминаний «Пережитое» (1953). - 411,413-414

*3ильбершмидт И.Г. - инженер отд. горного оборудования торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1928).-67,565

Зимин Николай Николаевич (1895–1938) — чл. ВКП(б) с 1915; уроженец Порхова Псковской губ., из семьи учителя, учился на юридическом ф-те Московского университета (1913-17); чл. МК РСДРП(б), начальник штаба Красной гвардии и чл. ВРК Железнодорожного р-на, зам. секретаря райкома РСДРП(б) (1917-18); зам. военкома и начальник охраны Московского округа путей сообщения (1918), зам. начальника (1919-20) и начальник транспортного отд. ВЧК (1920), чл. коллегии ВЧК и гл. железнодорожного ревтрибунала (1920-21); комиссар и начальник хозяйственно-материального управления НКПС (1921-22), начальник политсекретариата НКПС (1922-23), председатель правления Московско-Киево-Воронежской (1923-24) и Юго-Восточных ж.д. (1924-26); ответственный секретарь Иркутского губкома и окружкома ВКП(б) (1926-28), зам. зав. ор-граспредом (1929-30), организационно-инструкторским отд. (1929), культпропотделом и рас пред отдел ом ЦК ВКП(б) (1930); председатель оргкомитета президиума ВЦИК по Вост. — Сибирскому краю (1930-31), председатель Вост. — Сибирского крайисполкома (1931-32); 2-й секретарь Сев. — Кавказского крайкома ВКП(б) (1932-33); зам. начальника политуправления НКПС СССР (1933-34), зам. зав., зав. транспортным отд. ЦК ВКП(б) (1934-35), начальник политуправления НКПС и зам. наркома путей сообщения СССР по политчасти (1935-37); 1-й секретарь Ярославского обкома ВКП(б) (1937-38); чл. ЦКК ВКП(б) (1930-34) и КПК при ЦК ВКП(б) (1934-38); арестован 11 февраля и расстрелян 10 сентября 1938. - 70, 193

Зиновьев (наст, фамилия Радомысльский) Григорий Евсеевич (1883–1936) — чл. ВКП(б) в 1901–1927, 1928–1932 и 1933–1934; уроженец Елизаветграда Херсонской губ., из семьи владельца молочной фермы, учился в Бернском университете; в политэмиграции — во Франции, Австро-Венгрии, Швейцарии (1908-17); чл. ЦК РСДРП-РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б) (1907-26), канд. в чл. (1919-21) и чл. Политбюро ЦК (1921-26); председатель СНК Союза коммун Северной обл. (1918-19), Петроградского, Ленинградского совета (1917-26), исполкома Коминтерна (1919-26); чл. президиума Госплана РСФСР (1926-27), ректор Казанского университета (1928), чл. редколлегии ж. «Большевик» (1928-29, 1934), чл. правления Центросоюза СССР (1928-30), зам. председателя Гос. ученого совета и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1931-32); отбывал ссылку в Кустанае (1932-33); затем — в Центросоюзе СССР (1933-34); арестован 16 декабря 1934, приговорен 16 января 1935 к 10 годам лишения свободы; содержался в Верхнеуральской тюрьме особого назначения; расстрелян 25 августа 1936. - 33–34, 189, 227, 390, 409, 446–447, 485, 518, 555, 641, 643

Злыгостев П.П. - чл. ВКП(б); уполномоченный общества по экспорту леса во Франции (1930-33). - 543

Зогу (Zogu) Ахмед (1895–1961) — албанский гос. деятель; полковник австро-венгерской армии; министр внутренних дел (1920,1921-22), премьер-министр Албании (1922-24); во время Июньской революции 1924 бежал в Королевство сербов, хорватов и словенцев, откуда вернулся с воен, отрядом русских белоэмигрантов, и совершил гос. переворот: президент Албании (1925-28); провозгласил себя королем албанцев под именем Зог I Скандербег III (1928); после оккупации страны итальянскими войсками бежал в Грецию (1939); в эмиграции — в Лондоне и Париже. — 503

Зомбарт (Sombart) Вернер (1863–1941) — немецкий экономист, социолог, историк, философ; профессор университета в Бреславле (1890–1906), берлинской Высшей торговой школы (1906-18) и Берлинского университета (1918-34). - 640

Зорин Ф. (возможно, псевдоним?) — сотрудник ж. «Борьба» (1930). - 391, 693-694

Зоф Вячеслав Иванович (1889–1937) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Дубно Волынской губ., слесарь, рабочий на заводах Петербурга (с 1908) и Сестрорецком оружейном (1914-18); председатель Сестрорецкого комитета РСДРП(б), организатор переезда В.И.Ленина в Разлив (1917); чл. Петросовета, председатель Совета фабзав-комов транспортных рабочих (1917-18), чл. коллегии Наркомпрода Союза коммун Северной обл., военком стр. бригады (1918), начальник снабжения 3-й армии (1918-19), военком 29-й стр. дивизии (1919), чл. РВС Балтийского флота (1919-20), военком гл. управления морских сил РККА, начальник гл. политуправления водного транспорта НКПС (1920), помощник начальника Морских сил РККА по хозяйственно-материальной (1920-21) и политической части (1921-24), комиссар (1921-26) и начальник Морских сил, Военно-морских сил РККА, чл. РВС СССР (1924-26); председатель правления общества «Совторгфлот» (1927-29), чл. коллегии НКПС (с 1927), зам. (1930-31) и 1-й зам. наркома путей сообщения СССР (1931-34), начальник Каспийского морского пароходства (1934-35), директор завода «Компрессор» в Москве (1936); арестован 19 декабря 1936, расстрелян 20 июня 1937. - 168

*3уль Борис Григорьевич (1887-?) — зав. транспортным отд. торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1926); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 288–302. - 479, 481

Зурабян (Зурабов) Аршак Герасимович (1873–1920) — чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» с 1896, «Союза армянских социал-демократов» в 1902, большевик с 1903, меньшевик с 1906; уроженец Тифлиса, из семьи чиновника, учился в Харьковском технологическом (1893-94, исключен) и петербургском Лесном институтах (не окончил); служил в армии (1900-02), прапорщик; делегат II, V съездов РСДРП, депутат 2-го Гос. думы от Тифлиса (1907); приговоренный к 5-летней каторге (1907), которую отбывал в Иркутской губ., бежал за границу; в политэмиграции — в Швейцарии; чл. исполкома Петроградского совета, чл. Предпарламента, депутат Учредительного собрания от Закавказья; высланный из Грузии в Армению, умер от тифа. -323-324

*Ибрагимов (Ибраимов) Ибрагим Мустафович (1888-?) — зам. торгпреда СССР в Турции, невозвращенец (1928); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 561–567. - 480, 696

Иван IV Грозный (Иоанн Васильевич) (1530–1584) — великий князь Московский и всея Руси (с 1533), первый царь всея Руси (с 1547). - 207, 673, 675

*Иванов Георгий Иванович (1894–1958) — поэт, мемуарист; невозвращенец (командирован в Германию в 1922). - 144

Иванов Михаил Гаврилович (1889–1938) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец д. Новоселье Лужского у. Петербургской губ., из крестьян, окончил техническое училище, токарь Путиловского завода; арестованный (1913), сослан в Порховский у. Псковской губ. (1914); чл. Псковского ВРК (1917), редактор газ. «Псковский набат» (1917-18), председатель гбсовнархоза (1918-19) и губисполкома (1919), Сев. — Западного промбюро ВСНХ, затем — на работе в тресте «Югосталь» (1923-25), Главэлектро ВСНХ СССР (с 1925), Ленинградском губи-сполкоме и губсовнархозе; зам. начальника отд., уполномоченный общества «Металлоимпорт» в торгпредстве СССР во Франции (1929-30): проверочной комиссией ЦКК ВКП(б) по чистке торгпредства и полпредства в Париже «поставлено на вид» за то, что, «будучи членом бюро ячейки, не принял решительных мер против выбора Беседовского заместителем секретаря ячейки» (27.03.1930); позже — в объединении «Металлоимпорт» в Москве (с 1930); гл. инженер Великолукского паровозоремонтного завода (1934-36); арестован 25 сентября 1936, расстрелян 30 сентября 1938. - 22

*Иванов — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565 *Иванов — служащий одного из сов. учреждений в Лондоне, невозвращенец (не позже 1930). - 281

Игнатов Ефим Никитич (1890–1938) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец с. Латынино Тарусского у. Калужской губ., из крестьян, повар в ресторанах (1904-17); председатель Городского райисполкома, чл. ЦИК 1-го созыва, Центр, штаба Красной гвардии, комиссар Московского ВРК, депутат Учредительного собрания от Москвы (1917), чл. МК РСДРП(б) — РКП(б), исполкома и президиума Моссовета (1917-21), чл. ЦК Союза работников народного питания (1918-26); в период дискуссии о профсоюзах возглавлял группу «игнатовцев», близкую «рабочей оппозиции»; председатель Витебского губисполкома (1921-22); слушатель 1-го МГУ, Курсов марксизма при Комакадемии (1922-24) и ИКП (1925-29); чл. бюро президиума Института советского строительства при Комакадемии (с 1925), директор Высших курсов советского строительства при Президиуме ВЦИК (1929-37); арестован 3 ноября 1937, расстрелян 11 января 1938. - 637

Изгоев (наст, фамилия Ланде) Александр (Арон) Соломонович (1872 1935) — журналист, публицист; уроженец Ирбита, из семьи раввина, окончил юридический ф-т Новороссийского университета (1900), там же профессор; легальный марксист, участник либерального «Союза освобождения» и сотрудник ж. «Южные записки» (1902-05); после переезда в Петербург (1905) — чл. ЦК Конституционно-демократической партии (с 1906), редколлегии и зав. отд. провинциальной жизни газ. «Речь», участник сб. «Вехи» (1909); при власти большевиков подвергался арестам, ссылке на окопные работы в Вологду и заключению в Ивановский концлагерь (1921); высланный в Германию (1922), сотрудничал в ж. «Русская мысль»; позже жил в Чехословакии и Эстонии; сотрудничал в газ. «Возрождение», «Россия и славянство», «Руль», «Сегодня» и др. — 216, 424-425

Илларионова Галина И. - сотрудница секретариата замнаркома по иностранным делам М.М.Литвинова (1929). - 112

Ильин Никифор Ильич (1884–1957) — участник рев. движения с 1906, чл. ВКП(б) с 1910; из крестьян, слесарь на заводах Невском, Обуховском и Эриксон; делегат 6-го съезда РСДРП(б), чл. Петроградского совета и гласный гордумы (1917); чл. коллегии Наркомата труда (1918-19), затем — в НКПС и ВСНХ; нарком рабоче-крестьянской инспекции РСФСР (1925-34), чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1923-34), уполномоченный Комиссии сов. контроля при СНК СССР по Ленинграду и Ленинградской обл. (с 1934), чл. бюро КСК по Москве (с 1935); позже — в ВЦСПС (1939-51); персональный пенсионер союзного значения. 168

Ильин-Женевский Александр Федорович (1894–1941) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец Петербурга, из семьи протодьякона, брат Ф.Ф. Раскольникова; в политэмиграции — в Швейцарии (1913-14): учился в Женевском университете; сотрудничал в газ. «Правда» и ж. «Вопросы страхования» (с 1914); прапорщик (1915); редактор газ. «Волна», «Голос правды» и «Солдатская правда», чл. Петроградского совета, комиссар Петроградского ВРК, секретарь Наркомвоена (1917); редактор «Красной газеты» (с 1918), начальник политуправления Петроградского воен, округа, председатель инспекционной комиссии Высшей воен, инспекции, комиссар гл. управления Всевобуча (1918-20); консул РСФСР в Либаве (1920-22), затем — в аппарате ЦК РКП(б) (1922); зам. зав. Лениградским обл. истпартом и чл. редколлегии ж. «Красная летопись» (1924-30); советник полпредства СССР во Франции (1930-31); зам. директора ИМЭЛ при ЦК ВКП(б) (1931-33); советник полпредства СССР в Чехословакии (1933-35), зам. дипломатического агента НКИД в Ленинграде (с 1935); позже — инспектор библиотечного сектора, уполномоченный отд. иностранной цензуры, начальник сектора литературы и искусства Леноблгорлита; чл. исполбюро шахматной секции Высшего совета физ. культуры (1924-37), мастер спорта СССР (1925), участник 1-го Московского международного турнира (1925, одержал победу над чемпионом мира Х.Р.Касабланкой) и 8 чемпионатов СССР по шахматам, редактор ж. «Шахматный листок» (1921-30), «Шахматы в СССР» и шахматного отд. газ. «Правда» (1936-37); умер в Новой Ладоге при эвакуации. — 613

Ильф Илья (наст, имя Файнзильберг Илья Арнольдович) (1897–1937) — писатель, соавтор романов «Двенадцать стульев» (1928) и «Золотой теленок» (1931), сб. очерков «Одноэтажная Америка» (1936). - 247

Инбер Вера Михайловна (1890–1972) — писательница. — 247

Инков Владимир (наст, имя Раков Вернер Готтальдович, псевдонимы: «Вольф», «Феликс», «Котлов Владимир Богданович») (1893–1937) — чл. ВКП(б) в 1917–1928, 1929–1933, 1934–1936; уроженец м. Адзель-Койкюль Лифляндской губ., окончил гимназию в Ганновере, служил в банке в России; во время Первой мировой войны интернирован; редактор немецких коммунистических газет, направлен на подпольную работу в Германию (1918): участник учредительного съезда КПГ, информатор Малого бюро и сотрудник Западноевропейского секретариата ИККИ (с 1920); легальный резидент Разведупра (с 1922) и сотрудник полпредства СССР в Австрии (1922-23), руководитель разведотдела воен, аппарата КПГ (1923-24), первый резидент Разведупра в США (1925-27); примыкал к троцкистской оппозиции; после восстановления в партии работал в химической промышленности и издательстве, редактор немецкой газ.; арестован 27 июля 1936, расстрелян 14 сентября 1937. - 504

Иоаннисян (Иоаннесян, Ованнисян) Ашот Гарегинович (1887–1972) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец Шуши Елизаветпольской губ., из семьи священника, окончил реальное училище, учился в Йене, Галле и Мюнхене (1906-13), доктор философии (1913), преподаватель всеобщей истории и политэкономии в духовной семинарии и Эчмиадзинской академии (1914-17), редактор газ. «Нецук» («Опора») в Шуше (1917); сотрудник Комиссариата просвещения Бакинской коммуны (1918), профессор Лазаревского института восточных языков и зав. издательским отд. Комиссариата по армянским делам при Наркомнаце РСФСР (1918-19), редактор газ. «Банвори кривы» («Борьба рабочего») в Ростове-на-Дону (1920), нарком просвещения Армянской ССР (1920-21); 1-й секретарь ЦККП(б) Армении (1921-27) и профессор Эриванского университета (1921-26); зав. кабинетом истории международных отношений Института Маркса-Энгельса в Москве (1928-31), профессор истории нац. — освоб. движений народов Востока в Институте национальностей СССР (1929-34), зав. московским отделением Гос. академии истории и материальной культуры (1934-37), зам. директора Института истории АН СССР (1936-37); арестован 8 июля 1937 и, приговоренный 9 июня 1941 к 8 годам лагерей, освобожден как умирающий («актирован») в 1943; после реабилитации — ст. научный сотрудник Института истории АН СССР (1954-61), зав. отд. новой истории Института истории (1961-72) и действительный чл. АН Армянской ССР (с 1960); автор кн.: «Налбандян и его время» (1955-56, т. 1–2), «Очерки истории армянской освободительной мысли» (1957-60, т. 1–2) и др. — 324,334-335

*Ионов Федор Феофилактович (1884-?) — социалист-революционер в 1905–1914, канд. в чл. РКП(б) в 1921–1925, генеральный представитель Госторга РСФСР в Лондоне, невозвращенец (1929). - 66, 280–283, 288

Иорнс (Joms) Пауль (1871–1942) — немецкий юрист, прокурор; в связи с анонимной статьей в ж. “Das Tage-bucn” (24.03.1928) о том, что способствовал «затемнению» обстоятельств гибели К.Либкнехта и Р.Люксембург при расследовании их убийства, возбудил дело против гл. редактора И.Бернштейна (Josef Bornstein), оправданного судом 27 апреля 1929; в результате повторного рассмотрения дела 14 февраля и 7 июля 1930 приговорен к штрафу в 600 марок и уплате судебных издержек; чл. НСДАП (с 1933); ст. прокурор (с 1936); пенсионер (с 1941); умер в Берлине. — 688

Иоутсенлахти (Joutsenlahti) Вильхо (1884-?) — финский адвокат; юрисконсульт торгпредства СССР в Финляндии, участник процесса по делу невозвращенца С.Ерзинкяна (1930); защитник коммуниста Т. Антикайнена (1935).-355, 357,359,368

Иоффе Адольф Абрамович (1883–1927) — чл. РСДРП с 1902, меньшевик с 1904, чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Симферополя, из семьи купца, учился на медицинском ф-те Берлинского университета (1902-04) и юридическом ф-те Цюрихского университета (1906); подвергался арестам, отбывал ссылки в Тобольской губ. (1912) и Канске Енисейской губ. (1916-17); канд. в чл. ЦК РСДРП(б) (1917-19); чл. Петросовета, Петроградского ВРК, Учредительного собрания (1917); председатель и чл. российской делегации на переговорах в Бресте (1917-18), полпред РСФСР в Германии (1918); нарком гос. контроля УССР (1919), зав. отд. гос. контроля Петросовета (1919-20), чл. коллегии НК РКИ РСФСР (1920); председатель делегации на переговорах с Эстонией, Латвией, Литвой (1920) и Польшей (1921); председатель Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР, Туркбюро ЦК РКП(б) (1921 -22); полпред РСФСР-СССР в Китае (1922-23), полпред СССР вЯпонии (1923-24) и Австрии (1924-25); чл. президиума Госплана РСФСР (1925-26), зам. председателя Главконцесскома при СНК СССР (1925-27); застрелился 17 ноября 1927. - 54-55

Иоффе Марк <1887–1943?> — биржевой маклер; подсудимый на процессе по делу С.Литвинова в Париже (1930); <в период немецкой оккупации заключен в лагерь Драней, откуда 4 марта 1943 депортирован в Май-данек>. - 93–94, 96, 99-101,103–104, 118, 120–122,125-127,148,150-154

*Ипатьев Владимир Николаевич (1867–1952) — ученый-химик, академик (1916), работал в США (с 1930), невозвращенец (1936); сын: Владимир (7-1955) — химик, профессор, находился в заключении (1941-46). - 539, 548-552

Ипполитов Дмитрий Романович (1887–1937?) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Тамбовской губ., окончил торговое училище; агент коммерческого отд. Московско-Казанской ж.д. (1906-12), бухгалтер правления Московской соединенной биржевой артели (1912-16); мл. унтер-офицер (1916); служил в Красной Армии (1918-28): начальник разведотдела штаба Туркестанского фронта (1921-26), Среднеазиатского воен, округа (1926-27); по окончании Курсов усовершенствования высшего комсостава (1927) — в распоряжении Разведупра Штаба РККА; консул СССР в Ахвазе (Персия, 1928-30): за систематическое пьянство и «проституцию» лишен права занимать ответственные должности в течение двух лет с запрещением работы за границей и объявлением строгого партийного выговора с предупреждением (02.03.1931); редактор воен. отд. Гос. издательства (1931-35); репрессирован. — 289

Иринин М. - см. Жигулев А.М.

Истмен (Eastman) Макс (1883–1969) — американский журналист, писатель и поэт; муж Е.В.Крыленко (с 1924); гл. редактор леворадикальных ж. “The Masses” («Массы», с 1912) и “The Liberator” («Освободитель», с 1918); жил в России (1922-24) и Зап. Европе (до 1927); сторонник Л.Д.Троцкого, переводчик его сочинений, позже отошел от коммунистического движения; внештатный редактор ж. «The Reader’s Digest» (с 1941); автор кн.: “Enjoyment of Poetry” («Радость поэзии», 1913), “Since Lenin Died” («После смерти Ленина», 1925), “Leon Trotsky: The Portrait of a Youth” («Лев Троцкий: юношеский портрет», 1925), “Marx and Lenin: The Science of Revolution” («Маркс и Энгельс: наука революции», 1926), “Artists in Uniform” («Художники в униформе», 1934), “The End of Socialism in Russia” («Конец социализма в России», 1937), “Stalin’s Russia and the Crisis in Socialism” («Сталинская Россия и кризис социализма», 1939), “Marxism: Is It Science?” («Научен ли марксизм?», 1940), “Heroes I have known” («Герои, которых я знал», 1942), “Enjoyment of Living” («Радость жизни», 1948), “Love and Revolution: Myjourney Through an Epoch” («Любовь и революция: мое путешествие по эпохе», 1965) и др.; умер в Бриджтауне (Барбадос). - 555-556

*Иттин (Итин) Л. - директор (?) общества «Дерутра» в Гамбурге, невозвращенец (1931). - 571

Ишервуд (Isherwood) Джозеф (1870–1937) — британский

промышленник-кораблестроитель; первый баронет (1921); председатель Англ о-русского комитета (1929). - 12

Йосс (Jooss) Курт (1901–1979) — немецкий балетмейстер; учился в Высшей музыкальной школе в Штутгарте, работал в театарах Мангейма, Гамбурга, Мюнстера и Эссена; с приходом нацистов к власти эмигрировал вместе со своей труппой в Англию (1933) и гастролировал по Европе и США (до 1947); позже — в Эссене и Дюссельдорфе; использовал в постановках сочетание классического танца и «танца модерн», драматической пантомимы. — 245

Каган Григорий — доверенное лицо С.Литвинова, проживал в Берлине (1930). - 132–134,149-150

Каган Самуил Бенционович (1891–1939?) — чл. РСДРП в 1905–1908, Американской соц. партии в 1918–1919, один из организаторов и лидеров Американской компартии в 1919–1920, чл. ВКП(б) с 1921 (с зачетом партстажа с 1919); уроженец Нежина, из семьи приказчика бакалейной лавки (затем — бухгалтера), окончил коммерческое училище, бухгалтер-счетовод; в политэмиграции — в США (с 1915): штамповщик на заводе (1917-19), казначей в комитете по защите депортируемых в Нью-Йорке (1920-21); секретарь (с 1921), зав. отд. англороманских стран, 3-м Западным отд. НКИД (1924-29), 1-й секретарь (1929-32) и советник полпредства СССР в Великобритании (1932-38); репрессирован (?). - 40, 112

Каганович Лазарь Моисеевич (1893–1991) — чл. ВКП(б) в 1911-61; уроженец д. Кабаны Радомысльского у. Киевской губ., из семьи прасола, сапожник; председатель Нижегородского губ. совета и губкома РКП(б) (1918-19), Воронежского губревкома и губисполкома (1919-20), нарком рабоче-крестьянской инспекции Туркестанской сов. республики и председатель Ташкентского горсовета (1920-21); зав. отд. (1922-24), секретарь ЦК РКП(б) (1924-2(1); генеральный секретарь ЦК КП(б)У (1925-28); секретарь ЦК (1928-39) и председатель КПК при ЦК ВКП(б) (1934-35), канд. в чл. (1926-30) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) и Президиума ЦК КПСС (1930-57), 1-й секретарь МК ВКП(б) (1930-35), зав. транспортным отд. ЦК ВКП(б) (1933-35); нарком путей сообщения (1935-37, 1938-42, 1943-44), тяжелой промышленности (1937-39), нефтяной промышленности СССР (1939-40), зам., 1-й зам. председателя Совнаркома, Совета министров СССР (1938-57); директор Уральского калийного комбината (1957-61); пенсионер. — 8,33,62, 64–66,68,81,102,124,133,187,193–194,228, 236,239, 241–243,264, 281,355, 390,527,529,553, 559,577–578,580, 610, 612,653,662, 668,678

Каганович Михаил Моисеевич (1888–1941) — чл. ВКП(б) с 1905; брат Л.М.Кагановича, рабочий-металлист; председатель Арзамасского ВРК, Суражского совета, уездный продкомиссар в Арзамасе, секретарь Выксунского укома РКП(б) (1918-22), председатель Нижегородского губсовнархоза (1923-27); чл. коллегии НК РКИ СССР (1928-30), начальник Гл. машиностроительного управления и зам. председателя ВСНХ СССР (1931-32), зам. (1932-34) и 2-й зам. наркома тяжелой промышленности СССР (1934-36), начальник Гл. управления авиационной промышленности Наркомтяжпрома СССР (1935-36), зам. наркома (1936-37), нарком оборонной промышленности (1937-39), авиационной промышленности СССР (1939-40), директор завода № 124 Нарко-мавиапрома СССР в Казани (1940-41); чл. ЦКК (1927-34), канд. в чл. президиума (1927-30) и чл. президиума ЦКК (1930-34); чл. ЦК ВКП(б) (1934-41); застрелился 1 июля 1941. - 82

Кадиш Михаил Павлович (1886–1962) — адвокат, журналист; уроженец Москвы, окончил юридический ф-т Московского университета, помощник присяжного поверенного в Москве, переводчик А.Стриндберга; чл. Трудовой народно-соц. партии (1917); в эмиграции — в Берлине (1921): чл. Республиканско-демократического объединения, правлений Союза русской присяжной адвокатуры в Германии (1929-30) и Союза русских журналистов и писателей в Берлине (1928-30); позже — в Париже (с 1935): чл. ревизионной комиссии (1935-39)и вице-председатель Объединения русских адвокатов во Франции; фотограф; масон. — 274

Кадомцев Михаил Самуилович (1886–1918) — чл. РСДРП с 1905, большевик; уроженец Уфы, из семьи столоначальника казенной палаты, учился в Сибирском кадетском корпусе, из которого исключен; руководитель уфимских боевиков, отбывал каторгу (1906-17); погиб под Самарой в боях с белочехами. — 292-293

Кадомцев Эразм Самуилович (1881–1965) — чл. ВКП(б) с 1901; брат М.С.Кадомцева; уроженец Бирска Уфимской губ., окончил Оренбургский кадетский корпус (1900) и Павловское воен, училище (1902), поручик: служил в Казани, Вятке, Маньчжурии и Корее (1902-05); вел боевую работу в Уфе, Златоусте и Петербурге (1905-08); арестованный (1908), отбывал ссылку в Тобольской губ., откуда бежал (1910); в политэмиграции — во Франции: шофер, автотехник, окончил летную школу Блерио (1911), служил во французской армии (1914-17); начальник боевых организаций РСДРП(б) Южного Урала (1917-18) и чл. президиума Уфимского губисполкома (1918), начальник особого отд. Туркестанской армии, Южной группы войск Восточного фронта (1919), регистрационного отд. штаба Восточного фронта (1919), начальник Приуральского сектора Войск внутренней охраны (1920), гл. управления водного хозяйства Туркестанской республики (1921-22), чл. коллегии и командующий войсками ГПУ (1922); председатель правлений обществ «Автопромторг» (1923-26) и «Совкино» (1925); пенсионер (1927–1928); ст. инженер (1928-30), зам. начальника Цудортранса НКПС (с 1931), зам. председателя правления объединения «Союзтранс» (1935), науч. — технического совета Главхлоіікома Наркомзема СССР (1936), пенсионер (1937); директор Серпуховского науч. — опытного охотничьего хозяйства (1938-41); пенсионер (с 1941), персональный пенсионер (с 1943). - 294

Казем-Бек Александр Львович (1902–1977) — глава «Союза младороссов»; уроженец Казани, дворянин, из семьи чиновника; участник Гражданской войны; в эмиграции — в Белграде (с 1920), Мюнхене (с 1923) и Париже (с 1925): окончил Высшую школу политических и социальных наук (1925); зав. отд. Монакского фондового кредита в Монте-Карло (1925-29); «глава» организации «Молодая Россия» (с 1923), переименованной в «Союз младороссов» (1925-37), и редактор газ. «Наше знамя» (1929-30), ж. «Младоросс» (1930-32) и «Фронт молодых» (1930); после ареста уехал в США (1940): сотрудничал в газ. «Новая заря» (Сан-Франциско), преподавал в Йельском университете (с 1944) и Коннектикутском колледже (с 1946); после возвращения на родину (1957) — в отд. внешних церковных сношений Московской Патриархии: чл. редколлегии «Журнала Московской Патриархии». - 234,237

*Какабадзе Кирилл Дмитриевич (1888-?) — чл. ВКП(б) с 1917, директор общества «Манганэкспорт» в Берлине, невозвращенец (1933); мать: Наталья Степановна (I860-?); братья; Илья (1882-?), Варлам (1886-?), Акакий (1898-?); сестры: Екатерина (1895-?), Анна (1905-?); жена; Лидия Яковлевна; сыновья: Димитрий (1915-?), Юрий (1917-?), Алексей (1919-?). - 660-676

Калануцкая — машинистка представительства Нефтесиндиката в Финляндии. — 338

Калинин Михаил Иванович (1875–1946) — участник соц. — дем. движения с 1896, чл. ВКП(б) с 1903; председатель президиума ВЦИК (с 1919), ЦИК (с 1922) и Верховного совета СССР (1938-46); канд. в чл. (1919-26), чл Политбюро ЦК ВКП(б) (1926-46). - 5, 69, 73, 75, 512, 566, 578, 689

Каллио (Kallio) Кюёсти (1873–1940) — финский политик; чл. партии Аграрный союз (с 1906) и ее председа тель (1908-16); чл. сейма (1904-06), депутат (с 1907) и председатель парламента (1920, 1922, 1924-25, 1927 1929,1930-32,1933-36); премьер-министр (1922-24,1925-26,1929-30,1936-37) и президент Финляндии (1937 40).-357

Кальзан (Calzan) Клод (1876–1959) — чл. Французской соц. партии с 1906, ФКП с 1921; чл. ЦК ФКП (1924 26) и редактор партийных изданий — газ. “L’Humanite” и др.; отбывал тюремное заключение (1930-31). - 56

Каляев Иван Платонович (1877–1905) — чл. петербургского «Союза борьбы за освобождениерабочего класса! с 1898, социалист-революционер с 1903; уроженец Варшавы, учился в Московском и Петербургском универ ситетах (1897-99); чл. Боевой организации ПСР (с 1903): участник покушения на министра внутренних дел B. К.Плеве (1904); повешен за убийство московского генерал-губернатора — великого князя Сергея Александровича. 412

Каменев (наст, фамилия Розенфельд) Лев Борисович (1883–1936) — чл. ВКП(б) в 1901-27, 1928-32 и 1933-34; уроженец Москвы, из семьи инженера, учился на юридическом ф-те Московского университета (1901-02), из которого исключен, и Петербургском технологическом институте (1904-06); подвергался арестам (1902, 1904, 1908, 1914), отбывал ссылку в Енисейской губ. (1915-17), жил за границей (1902-03, 1907, 1908-14); чл. ЦК РСДРП (с 1907); чл. президиума Петросовета (1917-18); председатель ВЦИК (1917); чл. ЦК РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б) (1917, 1919-26) и Политбюро ЦК (1919-25); председатель Моссовета (1918-26); зам. председателя Совнаркома РСФСР-СССР (1922–1926) и председатель Совета труда и обороны СССР (1924-26), директор Института Ленина (1924-26); нарком внешней и внутренней торговли СССР (1926), полпред СССР в Италии (1926-27), зам. председателя Калужского губплана (1927-28), председатель коллегии Науч. — технического управления ВСНХ СССР (1928-29), председатель Главконцесскома при СНК СССР (1929-32); отбывал ссылку в Минусинске (1932-33); зав. издательством “Academia” (1933-34), директор Института мировой литературы им. Горького (1934); арестован 16 декабря 1934 и приговорен 16 января 1935 к 5 годам заключения, которое отбывал в Челябинском политизоляторе особого содержания; привезенный 5 марта в Москву, приговорен 27 июля 1935 к 10 годам заключения, которое отбывал в Верхнеуральской тюрьме особого назначения; вновь доставленный в Москву 20 июля, расстрелян 25 августа 1936. - 33,182, 227, 390,409,447, 495

Каменева (урожд. Бронштейн) Ольга Давидовна (1883–1941) — чл. РСДРП с 1902, меньшевичка в 1903–1917, чл. ВКП(б) с 1917; жена Л.Д.Каменева, сестра Л.Д.Троцкого; уроженка д. Яновка Херсонской губ., из семьи арендатора; зав. секретариатом Петросовета (1917), театральным отд. Наркомпроса (1918-19), начальник инспекции, инспекторско-осведомительного отд. Политуправления РВСР, зав. художественным п/отд. отд. народного образования Моссовета (1919-21), зав. организационным, заграничным отд. Комиссии помощи голодающим ВЦИК (1921-24), председатель правлений Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (1924-29) и общества «Техника массам» (1929-30), оргкомитета по созданию союзного совета общества «Друг детей» (1930), председатель науч. — исследовательского совета Управления кинофикации при СНК СССР (1934-35); арестованная 20 марта 1935, сослана в Горький: библиотекарь; вновь арестована 20 июля 1937 и, приговоренная 1 февраля 1938 к 25 годам лишения свободы, расстреляна в Орле И сентября 1941. - 182,447

*Каменский Анатолий Павлович (1876–1941) — писатель, драматург, киносценарист; невозвращенец (1930); вернулся в СССР (1935): арестован (1938) и, заключенный в Ухтижемлаг, скончался 23 декабря 1941; первая жена:

*Кострова Варвара Андреевна (1892–1985) — драматическая актриса (с 1918); в эмиграции — в Париже (с 1929); высланная из Франции (1951), после нескольких лет, проведенных в Берлине, вернулась в СССР (1953): жила в Дербенте и поселке Раменское Московской обл.; мемуаристка; сын: Анатолий — музыкант; вернулся в СССР (1947) с женой-француженкой и детьми: определен на жительство в Саратов, где в первую же зиму умерла его 2-летняя дочь; см.: Б. Письма от возвратившихся //Русские новости. 18.06.1948, № 159. С.5.— 270, 275–279,615,696

Камерон Петр Алексеевич (1888–1948) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец с. Раменское Московской губ., из семьи ткача, работал на ткацкой ф-ке, переплетчиком и слесарем на ст. Москва-Сортировочная Московско-Казанской ж.д.; подвергался арестам и ссылке в Усть-Сысольск Вологодской губ. (1906); позже — в Петербурге, откуда после ареста выслан в Рязань (1912); во время Первой мировой войны служил на складе Всероссийского земского союза у Виндавского вокзала; сотрудник органов ВЧК и реввоентрибуналов, зам. председателя воен, трибунала Войск внутренней охраны, чл. Реввоентрибунала Республики (с 1920), председатель реввоен-трибунала Туркестанского фронта (1922-23); чл. Воен, коллегии Верховного суда СССР (с 1924), диввоеню-рист (1936); председатель судебной коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР (с 1938). - 266

Каминский Иван Николаевич («Красовский») (1896–1944) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец с. Корни Сквир-ского у. Киевской губ., из крестьян, окончил Иркутскую школу прапорщиков, подпоручик; организатор 1-й Волынской повстанческой дивизии на Украине, командир 6-го Волынского стр. полка, затем — в Особом отд. МЧК (с 1920); начальник отделения особого отд. Харьковского воен, округа (1921-22) и в ИНО ОГПУ (с 1922): помощник резидента в Польше (1922-24) и Чехословакии (1924-25), резидент в Латвии (1925-27), Италии (1927, под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства), Финляндии (1929-30, то же), руководитель нелегальной резидентуры в Германии (с 1930) и Польше (1933); нелегальный резидент во Франции (1934-36), начальник 1-го отделения ИНО ГУГБ НКВД СССР (1936-38); майор госбезопасности; арестованный (1938), находился в заключении; освобожден по ходатайству П. А.Судоплатова и направлен в распоряжение 4-го управления НКВД СССР (1941); командированный на Зап. Украину для работы в тылу противника, покончил с собой при аресте немцами в Житомире. — 338, 341, 343–344, 346, 348–352,354-355,361

Камо (наст, имя Тер-Петросян Симон Аршакович) (1882–1922) — чл. РСДРП с 1901, большевик с 1904; уроженец Гори Тифлисской губ., из семьи подрядчика; арестованный (1903), совершил побег из тюрьмы (1904); вновь арестованый, заключен в Метехский замок в Тифлисе (1905) и опять бежал; организатор ряда экспроприаций, арестован в Берлине (1907): имитировал душевную болезнь, но выдан российским властям (1909); переведенный из Метехского замка в психиатрическую больницу, совершил побег (1911); в политэмиграции — в Париже (1911-12); после возвращения арестован и приговорен к смертной казни (1912), замененной 20-летней каторгой: отбывал в Харьковской тюрьме (1913-17); участник Гражданской войны на Южном фронте и в Закавказье (1918-20); слушатель Академии Генштаба, начальник личной охраны председателя РВСР Л.Д.Троцкого (1920); работал по линии НКВТ РСФСР (выезжал в Персию) и в НКФ Грузии (1921-22); начальник Закавказского таможенного управления (1922); сбит автомобилем. — 370

Кампинчи (Campinchi) Сезар (Cesar) (1882–1941) — французский адвокат: представлял в суде интересы вдов C. В.Петлюры (1927) и А.П.Кутепова (1930); депутат парламента от Радикальной соц. партии (1932-40); министр морской (1937-38), юстиции (1938), военно-морской (1938-40). - 117, 121–122,125,129,136, 147, 151

*Кан — чл. правления банка «Гаркребо» в Берлине, невозвращенец (1931). - 565

Канделаки Давид Владимирович (1895–1938) — социалист-революционер с 1912, чл. ВКП(б) с 1918; уроженец с. Кулаши Кутаисского у.; нарком просвещения Грузинской ССР (1921-30); торгпред СССР в Швеции (1930–1934) и Германии (1934-37), зам. наркома внешней торговли СССР (1937); арестован И сентября 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 261, 665-673

Канторович (Кантарович) Борис Ильич (1891–1937) — чл. ВКП(б) с 1918 (исключался в 1924 «как совершенно неграмотный политически, ничем себя не проявивший и бесполезный для партии», восстановлен ЦКК); уроженец м. Речица Гомельской губ., из семьи бухгалтера, окончил Льежский университет и Лозаннский высший инженерный институт; до революции жил в Швейцарии и Англии; сотрудник для поручений в Наркомате труда (1918), затем — в НКИД (1918-29); зав. общим отд., управделами, ст. секретарь коллегии; рекомендован к переводу «на низовую советскую или административно-хозяйственную работу как долго работающий в НКИД и оторвавшийся от массовой работы» (с вынесением выговора «за политическую малограмотность и слабые знания последних решений партии», 21.07.1929); ст. экономист службы пути Московского трамвайного треста; арестован 23 мая и расстрелян 1 ноября 1937. - 112, 116, 187

Капланский Давид — дальний родственник С.Литвинова, свидетель на судебном процессе по его делу (1930). -100

*Каплер Абрам Львович (1879–1964) — чл. РСДРП с 1903, большевик; ст. счетовод торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1929). - 481, 485

Каплинский Юрий Исаакович (1897–1937) — чл. ВКП(б) в 1918–1928 и 1930–1936; енисейский губвоенком (1920); окончил экономическое отделение ИКП (1924); чл. промышленной плановой комиссии (с 1924), президиума сырьевого совещания (с 1925) и референт при президиуме ВСНХ СССР и в его берлинском представительстве (1927-28); за участие в левой оппозиции отбывал ссылку в Соликамске; помощник начальника иностранного сектора ВСНХ СССР (1930), зам. начальника центр, планового бюро (1931) и начальник сектора легкой промышленности Госплана СССР (1931-33), зам. председателя Сев. — Кавказского крайплана (с 1933), начальник центр, управления желстройснаба НКПС СССР; арестованный 23 июля 1936, расстрелян. — 640

Карасев Яков Тихонович (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1918; прапорщик; зав. отд. народного образования Пензенского губисполкома (1918-19), чл. бюро и секретарь Пензенского губкома (1920-21), Уральского губкома РКП(б) (1921); секретарь коллегии Наркомзема РСФСР (1921-23); зав. политотделом 7-й стр. див. (1923); позже — в Наркомземе РСФСР (1924-27); секретарь правления и директор конторы общества «Экспортхлеб» в Роттердаме (с 1927). - 567

Карахан (наст, фамилия Караханян) Лев Михайлович (1889–1937) — чл. РСДРП с 1904, Межрайонной организации объединенных соц. — дем. с 1913, ВКП(б) с 1917; уроженец Кутаисской губ., из семьи адвоката, учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1910-15); отбывал ссылку в Томске (1915-17); чл. президиума и секретарь Петроградского совета, чл. Петроградского ВРК (1917); чл. и секретарь делегации на мирных переговорах с Германией в Брест-Литовске (1917-18), зам. наркома по иностранным делам РСФСР (1918-21, 1922), полпред РСФСР в Польше (1921-22), зам. наркома по иностранным делам СССР (1923-30) и одновременно полпред СССР в Китае (1923-27), 2-й зам. наркома по иностранным делам СССР (1930-34), полпред СССР в Турции (1934-37); возглавлял правительственные делегации в Монголию, Персию и Турцию; арестован 3 мая и расстрелян 20 сентября 1937. - 34, 74–78, 80,107, ИЗ, 115–116,678

Карл (псевдоним) — социалист-революционер, сообщник Н.П.Крюкова-Ангарского по «экспроприации» (1907).-291

Карлберг (Carlberg) Карл-Эрнфрид (1889–1962) — чл. Национал-социалистической партии Швеции (с 1932); инженер, основатель издательства “Svea Rikes” (1930) и националистического общества «МапсЬет» (1934-44), поклонник Гитлера и переводчик книги С.В.Дмитриевского «Hitler». - 246-248

Карпов Виктор Зиновьевич (1895–1937) — чл. ВКП(б) с 1914; уроженец с. Селибда Хвалынского у. Саратовской губ., из крестьян, окончил 3 класса приходского училища, кормелыцик рыболовных судов на Каспийском море (1907-14); председатель Нарвского район, ревкома в Петрограде (1917), зам. председателя ЧК и председатель губ. ревтрибунала в Пензе (1918-21), председатель ревтрибунала (1921-22) и губ. прокурор в Самаре (1922-27) и Ярославле, председатель губ. контр, комиссии ВКП(б) и зав. губ. РКИ (1927-28); слушатель курсов марксизма при Комакадемии (1928), <прокурор Дальневосточного края (1928-30)>; чл. ЦКК В КП (б) (1927-34); ч л. правления общества «Аркос», зам. торгпреда СССР в Великобритании и уполномоченный заграничной инспекции в Лондоне (с 1930); руководитель заграничной инспекции и чл. коллегии НК РКИ СССР (с 1931); чл. Комиссии советского контроля при СНК СССР (1934-37) и ее уполномоченный по Харьковской обл.; арестован 4 июля и расстрелян 27 ноября 1937 г. — 281, 665-669

Карташев Антон Владимирович (1875–1960) — уроженец Кыштыма Пермской губ., из семьи горного рабочего, окончил Пермскую семинарию (1894) и Петербургскую духовную академию (1899), преподавал церковную историю там же (1900-05) и на Высших женских курсах (1906-18); председатель Религиозно-философского общества (с 1909), обер-прокурор Святейшего Синода и министр вероисповеданий (1917); после Октябрьского переворота заключен в Петропавловскую крепость (1917); зам. председателя и министр иностранных дел в Политическом совещании при генерале Н.Н.Юдениче (1919); в эмиграции — в Финляндии (с 1919) и Франции (с 1920): идеолог и председатель Русского национального комитета, чл. редакции ж. «Борьба за Россию», один из основателей и профессор Свято-Сергиевского богословского института (1925-60); автор кн. «Очерки по истории русской церкви» (1959, т. 1–2). - 25, 29

*Карташев (наст, фамилия Хейфиц) Исаак Аронович (1899-?) — чл. ВКП(б) с 1917; зав. заготовительным пунктом Центросоюза в Кобдо (Монголия), дипломатический агент НКИД в Азербайджане, уполномоченный НКИД в Персии, 2-й секретарь полпредства СССР в Италии (с 1926), 1-й секретарь полпредства СССР в Финляндии (1927-30), уполномоченный НКИД при СНК Белорусской ССР, советник полпредства СССР в Персии (с 1934); <невозвращенец> (?). - 350

*Кастль (Кастель) Н.Р. - зав. хлебоэкспортным, экспортным отд. торгпредства СССР в Финляндии, невозвращенец (1930). - 334, 349, 360

Катанян Рубен Павлович (Погосович) (1881–1966) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Тифлиса, из семьи учителя, окончил юридический ф-т Московского университета (1906); помощник присяжного поверенного в Тифлисе (1907-13) и Москве, юрисконсульт профсоюзов (1914-17); чл. редакций газ. «Известия Моссовета», «Известия Московского ВРК», «Вечерние известия Моссовета» (1917-18); помощник зав. политотделом 11-й армии, редактор газ. «Красный воин» в Астрахани (1919), зав. политотделом и зам. начальника Политуправления РВСР (1919-20); зав. агитпропом ЦК РКП(б) (1920-21); начальник ИНО ВЧК (1921), генеральный консул РСФСР в Берлине и чл. редакции газ. «Новый мир» (1921-22); зав. финансово-экономическим бюро Наркомата финансов РСФСР (1922-23); помощник Прокурора Республики по ГПУ (1923-24), ст. помощник Прокурора Верховного суда СССР по ОГПУ-НКВД (1924-37); безработный (1937-38); арестованный 4 февраля 1938, находился под следствием в Ереване и, приговоренный 29 мая 1939 к 8-летнему заключению, отбывал его в красноярских лагерях (1939-47); позже — в Москве (1947-48) и Кустанае (1948-50); вновь арестованный, отбывал заключение в карагандинских лагерях (1950-55); пенсионер (с 1955); умер в Москве. — 40–42, 45

*Каукаль А.Я. - служащий англо-советекой пароходной компании, невозвращенец (1929?). - 569

Каутский (Kautsky) Карл (1854–1938) — один из лидеров Соц. — дем. партии Германии и 2-го Интернационала, редактор теоретического органа СДПГ — ж. “Die Neue Zeit” (1883–1917); участвовал в создании Независимой соц. — дем. партии Германии (1917); жил в Вене (с 1924), Праге (1938) и Амстердаме (1938). - 166

*Кауфман — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

Кашен (СасЫп) Марсель (1869–1958) — чл. Рабочей партии с 1891, Французской соц. партии в 1905–1920, ФКП с 1920; редактор (с 1912) и директор газ. «L’Humanite» (с 1918), депутат парламента (с 1914); чл. Руководящего комитета, ЦК и Политбюро ЦК ФКП (с 1920); чл. ИККИ и его президиума (1924-43). - 56

Квиркелия Виссарион Меликседекович (1885–1937) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец м. Ланчхути Озургет-ского у. Кутаисской губ., окончил реальное училище в Кутаиси (1904) и учился в Петербургском психоневрологическом институте (исключен в 1908) и на юридическом ф-те Петербургского университета (с 1909); мобилизованный (1915), служил в полевом госпитале; чл. и председатель Трапезундского совета, комитета РСДРП(б), редактор газ. «Новый путь» и «Ведомости Трапезундского совета раб., солд. и крест, деп.» (1917); зам. председателя исполкома Майкопского совета, чл. Совета обороны Сев. Кавказа и начальник снабжения войск (1918-19), начальник политотдела, военком штаба и чл. РВС 11-й армии, председатель ревкома Терской обл., чл. РВС 10-й армии (1920), нарком внутренних и военно-морских дел Грузинской ССР; чл. коллегии Наркомата торговли ЗСФСР, председатель правления общества «Руссотюрк», управляющий трестом «Чай-Грузия», директор Института советского права; расстрелян не раньше 31 мая 1937. - 545

Квятковский Александр Александрович (1878-?) — чл. РКП(б) в 1898–1921, председатель правления общества «Аркос» (1921-25); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 237–267. - 68

Кедров Михаил Сергеевич (1878–1941) — чл. ВКП(б) с 1901; уроженец Москвы, из семьи нотариуса, учился на юридическом ф-те Московского университета (1897-99), из которого исключен, и в Демидовском юридическом лицее в Ярославле (1899–1901, 1909-10); подвергался арестам и тюремному заключению (1908-09, 1910-11); в политэмиграции — в Швейцарии (1912-16): окончил медицинский ф-т Лозаннского университета; воен, врач на Кавказском фронте (1916-17); чл. Боен, организации при ЦК РСДРП(б), редактор газ. «Солдатская правда» (1917), чл. коллегии Наркомвоена, комиссар по демобилизации армии (1917-18); командующий войсками Сев. — Восточного участка завесы, Сев. — Восточного фронта, чл. РВС 6-й армии (1918); зав. воен. отд. (1918), председатель коллегии особого отд. и чл. коллегии ВЧК (1919-21), зав. центр, управлением лагерей, отд. принудительных работ и чл. коллегии НКВД РСФСР (1919), представитель ВЧК в Вологде, на Южном и Западном фронтах, в Заволжье (1919) и Архангельске (1920), председатель Каспийской морской ЧК (1921), зам. зав. административно-организационным управлением ВЧК (1921-22); уполномоченный СТО по рыбной промышленности (1922-23), председатель правления товарищества «Снабтранс» (1924-26) и «Акционерного промышленно-торгового общества» (1924-26); мл. помощник прокурора Верховного суда СССР по воен, коллегии (1926-28); политический секретарь президиума Сгюртинтерна (1928-31); начальник сектора обороны и чл. президиума Госплана РСФСР (1931-34); директор Воен. — санитарного института (1934-36), ст. науч, сотрудник Нейрохирургического института (1936-37); пенсионер (1937-39); арестован 16 апреля 1939, расстрелян 1 ноября 1941.-463

Кей (Key) Хелмер (1864–1939) — шведский журналист, гл. редактор газ. “Svenska Dagbladet” (1897–1907,1909-34). - 248

Кемаль-паша Мустафа, Ататюрк (1881–1938) — турецкий политик и военачальник; генерал (1916), командующий войсками в греко-турецкой войне (1919-22); маршал (1921), председатель Великого национального собрания (1920-23) и первый президент Турецкой республики (1923-28). - 269,432

Кемпнер Виктор Фалькович (1889–1938) — банковский служащий; уроженец г. Коло Калишской губ.; чл. правления «Эйробанка» в Париже (с 1928); директор сектора кредитных учреждений управления иностранных операций Госбанка СССР; арестован И декабря 1937, расстрелян 10 февраля 1938. - 296

Керенский Александр Федорович (1881–1970) — социалист-революционер с 1917; уроженец Симбирска, из семьи директора гимназии, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1904); присяжный поверенный: выступал защитником на полит, судебных процессах; депутат 4-й Гос. думы (с 1912): председатель фракции Трудовой группы (с 1915); масон (с 1912); министр юстиции, воен, и морской, министр-председатель Временного правительства (1917); в эмиграции — во Франции (с 1918): редактор газ. (1927-28) и еженедельника «Дни» (1928-33), ж. «Новая Россия» (1936-40); позже — в США (1940): преподавал русскую историю в Н.-Йоркском и Стэнфордском университетах; мемуарист. — 25, 29–30, 32–33, 128, 142, 201–204, 230, 232, 293, 300–301, 383, 388, 410, 413–414, 417, 428, 436–437, 439, 450,456, 469, 534, 626, 630–631, 635, 695-696

Кизеветтер Александр Александрович (1866–1933) — чл. «Союза освобождения» в 1904–1905, Конституционно — демократической партии с 1905; уроженец Петербурга, дворянин, из семьи воен, юриста (зав. архивом Гл. штаба), окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1888), приват-доцент (1899–1909) и профессор там же (1909-11), затем — в Народном университете им. Шанявского, Коммерческом институте (с 1911) и на Высших женских курсах в Москве; чл. редакции ж. «Русская мысль» (с 1904), сотрудник газ. «Русские ведомости» (с 1905); один из учредителей (1905) и чл. ЦК партии кадетов (с 1906); депутат 2-й Гос. думы от Москвы (1907); после революции подвергался арестам (1918, 1919, 1921); зав. отделением Госархи-ва и Центр, архивом ВСНХ, профессор 2-го МГУ; высланный за границу (1922), в эмиграции — в Берлине (1922) и Праге (с 1923): профессор русской истории, председатель Ученой комиссии Русского заграничного исторического архива (с 1923), председатель Русского исторического общества (с 1931); сотрудничал в газ. «Сегодня», «Руль» (чл. редакции в 1931) и др. изданиях; автор кн.: «На рубеже двух столетий. (Воспоминания 1881–1914)» (Прага, 1929), «Исторические силуэты. Люди и события» (Берлин, 1931). - 206, 425-426

Кикодзе — грузинский студент-стипендиат, находившийся под опекой К.Д.Какабадзе в Берлине (1933). - 673

Килевиц Фриц Фрицевич (1885–1937) — чл. Латышского соц. — дем. союза с 1904, ВКП(б) с 1918; уроженец г. Фрауэнбург Курляндской губ., из крестьян; арестован (1905) и приговорен к бессрочной каторге (1907), которую отбывал в Риге, Смоленске и Бутырской тюрьме (до 1917); председатель правления Объединения Пресненских хлопчатобумажных фабрик (Пресненского треста), зам. председателя Всероссийского текстильного синдиката, начальник Главтекстиля ВСНХ СССР (с 1927), председатель Всесоюзного текстильного синдиката (1928); зам. торгпреда СССР в Германии (1930-32) и чл. коллегии НКВТ СССР (с 1931), торгпред СССР в Норвегии (1932) и Чехословакии (1932-35); позже — в Госбанке СССР; арестован 3 августа и расстрелян 26 ноября 1937. -71

Киндерман (Kindermann) Карл Густав (1903-?) — уроженец г. Дурлах (Германия), из семьи владельца магазинов, окончил филологический ф-т Берлинского университета им. Фридриха-Вильгельма (1924); участник науч, экспедиции по изучению Сибири, вместе с Теодором Вольштом и Максом фон Дитмаром приехал в Москву (13.10.1924), где арестован (27.10.1924): после 8 мес. заключения, приговорен к смертной казни по обвинению в подготовке убийства Сталина, Зиновьева, Троцкого и Дзержинского (03.07.1925); переведенный в Бутырскую тюрьму (янв. 1926), выслан в Германию (сент. 1926) в обмен на одного из руководителей воен, отд. ЦК КПГ П.А.Скоблевского (В.Р.Розе) (1897–1939), работавшего по линии Разведупра и осужденного в Лейпциге по делу «германской ЧК»; автор кн. “Zwei Jahre in Moskaus Totenhaeusern. Der Moskauer Studenten-prozess und die Arbeitsmethoden der OGPU” (Berlin, Leipzig, 1931), главы из которой — «Два года в московском мертвом доме» — печаталась в газ. «Возрождение». - 615

Кирилл Владимирович (1876–1938) — великий князь, двоюродный брат Николая II; контр-адмирал (1915), командир гвардейского экипажа (1915-17); в эмиграциии — в Финляндии (с 1917), Швейцарии (с 1920), Франции (с 1921), Германии (с 1924) и снова Франции — в Сен-Бриаке в Бретани (с 1927); провозгласил себя «Блюстителем Государева Престола» (08.08.1922), затем — «Императором Всероссийским» (13.09.1924); покровительствовал «Союзу младороссов»; мемуарист. — 210, 212–215, 219

*Кириллюк (Кирилюк) Савва Яковлевич — чл. РКП(б) в 1906–1925, народный судья в Благовещенске, перебежчик (1925); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 368–371. - 615, 696

*Кирнарский Я.А. - уполномоченный по реализации табака в Гамбургском отделении торгпредства СССР в Германии (с 1927), невозвращенец (не позже 1930). - 67

*Кирснер — секретарь правового отдела торгпредства СССР во Франции, невозвращенка (не позже 1930). -141

Киршои Владимир Михайлович (1902–1938) — чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Нальчика; участник Гражданской войны; окончил Коммунистический университет им. Свердлова (1923); драматург, один из руководителей РАПП и ВОАПП; арестован 29 августа 1937, расстрелян 28 июля 1938. - 580

*Кирюшов Александр Александрович (1893-?) — чл. ВКП(б) с 1918, зав. транспортным агентством в Здолбу-нове (Польша), невозвращенец (1929). - 60-61

Киселев Алексей Семенович (1879–1937) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец с. Авдотьино Шуйского у. Владимирской губ., из крестьян, слесарь на текстильных фабриках (с 1893); подвергался арестам и ссылке в Енисейскую губ., откуда бежал (1914); председатель Иваново-Вознесенского совета (1917), Центротекстиля и чл. президиума ВСНХ (1917-18); начальник политотдела Оренбургской группы войск (1918), чл. Особой временной комиссии ЦК РКП(б) и СНК РСФСР по делам Туркестана (1919); председатель Союза горнорабочих (1920); председатель Малого Совнаркома РСФСР (1921-23), чл. президиума ЦКК РКП(б) (1923-25), нарком рабоче-крестьянской инспекции РСФСР и зам. наркома РКИ СССР (1923-24); секретарь президиума ВЦИК (1924-37); чл. ЦК РСДРП(б) (1914), канд. в чл. ЦК РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б) (1917-19, 1921-23, 1925-34), чл. Центр, ревизионной комиссии ВКП(б) (1934-37); арестован 7 сентября и расстрелян 30 октября 1937. -452

*Кисин — гл. бухгалтер общества «Ларунафт» в Риге, невозвращенец (1930). - 520

Кисис Роберт Янович (1896–1981) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Венденского у. Лифляндской губ., из крестьян, окончил сельскохозяйственную школу; рядовой 2-го Рижского латышского полка (с 1915), чл. и секретарь исполкома совета солд. депутатов 12-й армии (1917); командовал полком при обороне Пскова, служил в 9-м латышском полку, охранявшем Кремль, и участвовал в подавлении восстания левых эсеров (1918); секретарь политотдела Армии Сов. Латвии, начальник политотдела Латышской дивизии, зам. начальника политотдела 6-й армии и политуправления Харьковского воен, округа (1918-21); зав. орготделом Екатеринославского губкома КП(б)У (1922-23), ответственный секретарь Енисейского губкома РКП(б) (1923-25), зав. орготделом (с 1925) и 2-й секретарь Сибирского крайкома ВКП(б) (1926-30); зам. наркома торговли СССР по кадрам (1930), чл. коллегии Наркомснаба СССР (1930-33); чл. Комиссии сов. контроля при СНК СССР (с 1934) и ее уполномоченный по Азово-Черноморскому краю и Воронежской обл.; позже — на парт, и сов. работе в Латвийской ССР: зав. орготделом Совнаркома (с 1941), министр коммунального хозяйства (1953-59), председатель Парткомиссии при ЦК КП Латвии; пенсионер (с 1959); умер в Риге. — 350–351, 491, 500, 526–527, 545

Киссин Абрам Ананьевич (1885–1938) — чл. Бунда в 1905–1920, ВКП(б) с 1920; уроженец м. Коханово Оршанского у. Могилевской губ., служащий торговых фирм в Германии (1907-14); торговый агент, чл. правления Центросоюза и директор-распорядитель его конторы в Лондоне (с 1920), председатель правления общества «Руссобрит», директор-распорядитель общества «Аркос» (1925-26), зам. председателя правления Центросоюза СССР (1928), чл. коллегии НКВТ СССР (1930-34), председатель правления объединения «Экспортхлеб» (с 1931), начальник Гл. управления пивоваренной и дрожжевой промышленности Наркомпищепрома СССР; арестован 8 января и расстрелян 10 марта 1938. - 541, 567

Клайне (Clynes) Джон Роберт (1869–1949) — британский политик; чл. Независимой рабочей партии с 1893, Лейбористской партии с 1906 и ее лидер в 1922; чл. парламента (1906-31, 1935-45); министр продовольствия (1918), внутренних дел (1921-31), лорд-хранитель печати (1924). - 280

*Клейнберг (правильно Клейбер) В.А. - инспектор торгпредства СССР в Германии (с 1924) и его представитель в Дании, зав. пушно-экспортным отд. Лейпцигского отделения торгпредства (1925-28), невозвращенец. — 64-65

Клемперер (Klemperer) Георг (1865–1946) — немецкий врач, приезжавший в СССР для лечения В.И.Ленина. — 54, 75, 79

Климова Наталья Сергеевна (1885–1918) — чл. Союза социалистов-революционеров максималистов с 1906; из семьи рязанского помещика (присяжного поверенного, чл. Гос. совета), окончила гимназию и училась на женских курсах в Петербурге (с 1903); чл. боевой организации максималистов, арестована (ЗО. 11.1906) за участие в покушении на П.А.Столыпина (взрыв на Аптекарском острове, 12.08.1906); приговорена к смертной казни, замененной бессрочной каторгой (1907), которую отбывала в Московской губ. женской тюрьме; совершила побег в составе группы из 13 каторжанок (1909); в политэмиграции — в Париже (с 1909): отошла от рев. деятельности (1912); умерла от «испанки». - 412

*Клодницкий Георгий Эразмович (1886-?) — зав. страховым отд. общества «Аркос», невозвращенец (1925); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 466–468. - 68

Кнорин (Кнориньш) Вильгельм Георгиевич (1890–1938) — чл. ВКП(б) с 1910; уроженец Венденского у. Лиф-ляндской губ., из крестьян, окончил Вольмарскую учительскую семинарию; секретарь исполкома Минского совета (1917-18), Сев. — Западного обл. комитета РКП(б) (1918), ЦБ КП(б) Белоруссии (1918-19), Литвы и Белоруссии (1919), военком Смоленского воен, округа (1919-20), зам. председателя Ревкома (1920) и секретарь ЦК КП(б) Белоруссии (1920-22); зам. зав. учраспредом (1922-24) и зав. информ, отд. ЦК РКП(б) (1924-25), зав. агитпропом МК (1925-26) и ЦК ВКП(б) (1926-27); 1-й секретарь ЦК КП(б) Белоруссии (1927-28); канд. в чл. ИККИ, чл. Политсекретариата и зав. Среднеевропейским лендерсекретариатом ИККИ (1928-35); чл. редколлегии ж. «Большевик» (с 1934), директор Историко-партийного института красной профессуры (1932-35), зам. зав. отделом пропаганды и агитации ЦК ВКП(б) (1935-37); чл. Центр, ревизионной комиссии (1925-27), ЦК ВКП(б) (1927-37); арестован 22 июня 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 55,57

*Кнышинский А,А. - инженер по сельскохозяйственным машинам в торгпредстве СССР в Германии (с 1921), невозвращенец (1930); брат:

*Кнышинский Б.А. - инженер по черным металлам там же (с 1923), невозвращенец (1930). - 270–271, 565, 606

Князевский — инженер, сотрудник торгпредства СССР во Франции (с 1931). - 564

*Кобыливкер — служащий одного из сов. учреждений в Лондоне, невозвращенец (не позднее 1930). - 281 Ковалев — служащий <Лейпцигского> отделения торгпредства СССР в Германии (1930). - 274

Кода (Koda) — японский дипломат, сотрудник посольства в Швеции в период Второй мировой войны. — 249 Козьмин (?-1907) — житель Ельца, рабочий; смертельно ранен Н.П.Крюковым-Ангарским (1907). 290

Колегаев Андрей Лукич (1887–1937) — социалист-революционер в 1906–1917, левый эсер в 1917–1918, чл. Партии рев. коммунизма в 1918, ВКП(б) с ноября 1918; уроженец Сургута Тобольской губ., из семьи ссыльного народовольца, учился на юридическом ф-те Харьковского университета (исключен, 1907); четырежды подвергался арестам, провел год в тюрьме и приговорен к 4-летней ссылке в Архангельскую губ., замененной высылкой за границу (1909); в политэмиграции — в Париже: учился в Сорбонне; землемер в Казанской губ. (с 1915), поверенный общества Московско-Казанской ж.д. в Казани (1917); чл. исполкома Всероссийского совета крест, депутатов, чл. Предпарламента (1917), ВЦИК и ЦК ПЛ СР (1917-18); нарком земледелия и чл. коллегии Наркомзема (1917-18), председатель исполкома Казанского губ. совета, военком 13-й стр. дивизии (1918), чл. РВС и председатель Особой продкомиссии Южного фронта (1918-19), председатель Центр, отд. воен, заготовок ВСНХ (1919), чл. коллегии НКПС (1920-21); впоследствии — управляющий трестом «Уралц-ветмет»; арестован 22 декабря 1936 и расстрелян 23 марта 1937. - 168

*Колинов В.И. - инженер общества «Амторг», невозвращенец (1930). - 499

Коллонтай Александра Михайловна (1872–1952) — участница соц. — дем. движения с 1890-х, меньшевичка с 1906, чл. ВКП(б) с 1915; уроженка Петербурга, дворянка, из семьи генерал-майора, народная учительница (с 1888), училась в Цюрихском университете (с 1898); в политэмиграции — в Германии (с 1908), Швеции (1914, выслана), Норвегии (1915) и США (с 1915); чл. исполкома Петроградского совета, ЦК РСДРП(б) (1917-18); нарком гос. призрения РСФСР (1917-18), нарком пропаганды и агитации Крымской сов. республики и начальник политотдела Крымской сов. армии, нарком пропаганды Украины (1919); зам. зав., зав. отд. работниц ЦК РКП(б) (1920-21), секретарь Международного женского секретариата ИККИ (1921-22); советник полпредства (1922-23), вр. поверенный в делах (1923-24), полпред и торгпред СССР в Норвегии (1924-26), полпред СССР в Мексике (1926-27), Норвегии (1927-30); поверенная в делах (по совместительству, 1930), полпред (1930-41), чрезв. и полномочный посланник СССР в Швеции (1941-45); советник МИД СССР (1945-52). - 79,191–192,196,198, 217,219, 232,246, 252, 255,257–262, 268, 518–519,538, 671-672

Коломейцев Павел Иванович (1891–1938) — чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Ростова-на-Дону; председатель секции экономики СССР в Украинском институте марксизма, преподаватель Харьковского института народного хозяйства, зам. наркома торговли УССР; чл. правления общества «Амторг» (1928-30), чл. коллегии Наркомторга (1930) и Наркомснаба СССР (1930-32), позже — в Зерносовхозобьединении (с 1932); начальник и гл. инженер конторы № 3 треста «Заводстрой» Наркомтяжпрома СССР; арестован 9 ноября 1937, расстрелян 19 февраля 1938. - 501

Колчак Александр Васильевич (1873–1920) — один из вождей белого движения; командующий Черноморским флотом (1916-17); воен, и морской министр Временного всероссийского правительства (1918), адмирал (1918); верховный правитель Российского государства и верховный главнокомандующий (1918-20); расстре-; лян 7 февраля 1920. - 446

*Кольман Н.О. - специалист отд. промэкспорта в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1929). -: 67

Кольцов (наст, фамилия Фридлянд) Михаил Ефимович (1898–1940) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Киева, из семьи ремесленника; журналист, сотрудник отд. печати НКИД (с 1920), фельетонист и очеркист газ. «Правда» (с 1922), редактор ж. «Огонек» (с 1923), «Чудак» (1928-30), «Крокодил» (1934-38), «За рубежом» (1932-38) и др. изданий; корреспондент газ. «Правда» и политический советник в республиканской Испании (1937); депутат Верховного Совета СССР (1938); арестован 14 декабря 1938, расстрелян 2 февраля 1940. - 230

Комаров Владимир Леонтьевич (1869–1945) — ботаник, географ; уроженец Петербурга, окончил университет (1894), преподавал там же (с 1898) и работал в Петербургском ботаническом саду (с 1899); совершил экспедиции в Ср. Азию (1892-93), на Д.Восток, в Маньчжурию и Корею (1895-97), Вост. Саяны (1902), Южно-Уссурийский край (1913); профессор (1918), чл. — корреспондент Петербургской Академии наук (1914), академик (1920), вице-президент (1930-36) и президент АН СССР (1936-45); президент Всесоюзного ботанического общества (с 1930), почетный президент Географического общества СССР (с 1940); умер в Москве. — 551

Комлев С.А. (1892-?) — чл. ВКП(б) с 1917; рабочий; уполномоченный экономического отд. ОГПУ по металлопромышленности, инструктор ЦК Союза металлистов, зав. коммерческим отд. завода общества «Рудметалл» в Свердловске; директор отд. импорта цветных металлов торгпредства СССР во Франции и ответственный секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Париже (1930-31). - 586, 592, 595

Кон (Cohn) Оскар (1869–1934) — чл. СДПГ в 1900–1919 и с 1922, Независимой СДПГ в 1919-22 и участник сионистского движения; доктор права, адвокат (с 1897): сослуживец К.Либкнехта по юридической фирме (с 1899), защитник большевика-экспроприатора Камо (1907); депутат рейхстага (с 1912); участник Первой мировой войны (1915-17); чл. парламента Пруссии (1919-24); юрисконсульт торгпредства СССР в Германии; свидетель на процессе Я.Л.Альшица (1932); в эмиграции — в Париже (с 1933); умер в Женеве. — 151

Кон Феликс Яковлевич (1864–1941) — чл. партии «Пролетариат» с 1882, ППС с 1904, ППС-левицы с 1906, ВКП(б) с 1918; уроженец Варшавы, из купцов, учился на юридическом ф-те Варшавского университета; отбывал каторгу на Каре (1885-90), ссылку в Якутске (1890-95) и тюремное заключение в Варшаве (1906-07); в политэмиграции — в Галиции и Швейцарии; чл. ЦИК и редколлегии ЦО ППС-левицы (1917); комиссар по польским делам в Харькове (1917-18), секретарь ЦК КП(б) Украины (1919-22), председатель его Галицийского оргкомитета и чл. Временного ревкома Польши (1920), коллегии Наркомата просвещения РСФСР (1919-20), Польбюро при ЦК РКП(б) и Исполбюро Коммунистической рабочей партии Польши (1920-21); секретарь ИККИ (1922-23) и Интернациональной контрольной комиссии (1924-35); редактор газ. «Красная звезда» (1925-28) и «Рабочей газеты» (1928-30), начальник Главискусства и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1930-31), председатель Всесоюзного комитета радиовещания (1931-33), зав. музыкальным отд. Наркомпроса РСФСР (с 1933), редактор ж. «Наша страна» (1937-41), зав. польской редакцией московского радио (1941).-91,522

*Конкевич — служащий лондонской конторы Центросоюза, невозвращенец (1930). - 546

Коноплянникова Зинаида Васильевна (1879–1906) — социалистка-революционерка; чл. Боевой организации ПСР, застрелила усмирителя московского Декабрьского восстания 1905 — командира л. — гв. Семеновского полка ген. — майора Г.А.Мина (1906); по приговору воен. — полевого суда повешена в Шлиссельбургской крепости. -412

‘Константинович Е.А. - помощник зав. инженерным отд. торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930).-546

“Копелиович (Копелевич) — зав. рыбным отд. общества «Амторг», невозвращенец (1931). - 576 ‘Коплевский Иосиф Константинович (1877-?) — чл. ВКП(б) с 1905, зав. отд. хлебных образцов торгпредства СССР в Германии, агент транспортного отд. общества «Дерутра» в Штеттине, невозвращенец (1925?). - 480, 484-485

Копп Виктор Леонтьевич (1880–1930) — участник соц. — дем. движения с 1900, чл. РСДРП с 1908, ВКП(б) с 1917; уроженец Ялты, из купеческой семьи, учился в Харьковском технологическом институте (1900-01, исключен); подвергался арестам и высылкам; в политэмиграции — в Швейцарии, Германии и Австро-Венгерской империи: секретарь редакции газ. «Правда», издававшейся Л.Д.Троцким; вернувшись в Россию (1913), мобилизован; попал в плен (1914); советник по делам военнопленных в берлинском полпредстве (1918), уполномоченный НКИД и НКВТ РСФСР в Германии (1919-21), чл. коллегии НКИД СССР и его уполномоченный при СНК РСФСР (1923-25), полпред СССР в Японии (1925-27) и Швеции (1927-30); умер 27 мая 1930 в берлинской клинике; жена: Леонтина Карловна (1898–1938) — уроженка Риги; беспартийная; арестована 11 мая 1937, расстреляна 25 января 1938. - 9,34–35,54,185,187,191–192,194-197, 256-257

Корнилов Лавр Георгиевич (1870–1918) — генерал от инфантерии; уроженец ст. Каракалинской Семипалатинской обл., из казаков, окончил Михайловское артиллерийское училище (1892) и Академию Генштаба (1898); участник Русско-японской войны 1904-05; воен, атташе в Китае (1907-11); во время Первой мировой войны — начальник дивизии: попал в плен (1915), из которого бежал (1916); командир 25-го пехотного корпуса (1916), командующий Петроградским воен, округом, 8-й армией и Юго-Западным фронтом, верховный главнокомандующий (1917); за выступление против Временного правительства арестован (02.09.1917) и содержался в Быхове, откуда бежал (19.11.1917); организатор Добровольческой армии: убит под Екатеринодаром от разрыва снаряда. — 208,450

Коробовы, братья — жители д. Алексеево Даниловского у. Ярославской губ. (1918). - 459

Короленко Владимир Галактионович (1853–1921) — писатель; уроженец Житомира, дворянин, из семьи уездного судьи, учился в Петербургском технологическом институте (1871-73), Петровской земледельческой и лесной академии (1877-76) и Петербургском горном институте (с 1877); народник, отбывал ссылку в Вятской губ. (1879-80) и Якутской обл. (1881-84); корреспондент газ. «Волжские ведомости» (1885-92), чл. редакции ж. «Русское богатство» (с 1896); почетный академик Петербургской АН по разряду изящной словесности (1900, сложил с себя звание в 1902); жил и умер в Полтаве (1900-21): основатель и почетный председатель «Лиги спасения детей» (с 1918). - 7

Коростелев Георгий Алексеевич (1885–1932) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Самары, из семьи ломового извозчика, рабочий-медник на Лебедевском заводе и в мастерских Ташкентской ж.д. в Оренбурге; подвергался арестам и ссылке в Вологодскую губ. (1910-12); чл. Оренбургского ВРК (1917), зам. председателя ревкома (1918) и председатель губсовнархоза в Оренбурге (1919-20), комиссар Туркестанской ж.д. (1921), секретарь Киргизского обкома, Кирбюро ЦК (1921-22) и Вятского губкома РКП(б) (1922-25); председатель МКК РКП(б) (1925), канд. в чл ЦК РКП(б) (1924-25), чл. ЦКК (1925-32), ее президиума (1926-30) и коллегии НК РКИ СССР. - 82

Короткий Борис Ильич (1895–1973) — чл. ВКП(б) с 1918; зав. консульской частью полпредства СССР в Литве, секретарь коллегии НКИД (с 1925) и Г.В.Чичерина. — 77

Коротков Иван Иванович (1885–1949) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец д. Турсино Юрьевецкого у. Владимирской губ., из крестьян, маляр; делегат 5-го (Лондонского) съезда РСДРП (1907); подвергался арестам (1910, 1913) и ссылке в Чардынский у. Пермской губ. (1913-16); маляр на чугунолитейном заводе в Ярославле (1916-17); председатель Тейковского укома РКІІ(б) (1918-20), Шуйского уездного исполкома (1920), секретарь Иваново-Вознесенского губкома РКП(б) (1921-23), зав. организационно-инструкторского отд. и канд. в чл. Оргбюро ЦК РКП(б) (1923-24); председатель инспекции труда НК РКИ СССР (1924-26); чл. президиума и партколлегии ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-34), чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-39); директор Гос. музея изобразительных искусств им. А.С.Пушкина (1939-44); персональный пенсионер (с 1944). - 288, 298, 347, 477, 480, 520, 524, 588, 605–606, 611, 623, 664

Корочкин Сергей Федорович (1886-?) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец с. Твердилкино Владимирской губ., из крестьян; вел парт, работу во Владимире (1906-08) и Москве (1908-09); подвергался арестам, отбывал ссылку в Киренском у. Иркутской губ. (1910-15) и Иркутске (1916-17); чл. правления и председатель ревизионной комиссии Московского совета профсоюзов (1921-24); зам. старосты Общества политкаторжан и ссыльнопоселенцев; чл. коллегии Наркомата социального обеспечения РСФСР и председатель правления Всероссийского союза кооперативных объединений инвалидов (Всекопинсоюза, 1926-29); помощник зав. экспортным сектором управления внешней торговли НКТорга СССР (1930), зам. торгпреда СССР в Латвии (с 1930); председатель ревизионной комиссии Центросоюза (7-1934); чл. Верховного суда РСФСР (с 1934). - 516

Корчу Шевкет (Верладжи Шефкет Бей) (1877–1946) — албанский политик; землевладелец; лидер консервативной Прогрессивной партии; премьер-министр (1924); из-за Июньской революции 1924 бежал в Италию; покровитель Ахмеда Зогу, разорвавшего помолвку с его дочерью; во время итальянской оккупации Албании — премьер-министр (1939-41); умер в Цюрихе. — 503

Косарев Владимир Михайлович (1881–1945) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Петровской слободы Богородского у. Московской губ., из рабочих, ткач; чл. бюро Центр, промышленной обл. (1908) и ПК РСДРП (1910), слушатель партшколы на Капри (1909); подвергался арестам и ссылкам в Смоленскую губ. (1899) и Нарым-ский край (1910): бежал (1913) и, арестованный в Харькове, возвращен назад; на воен, службе — в Томске (1916-17); председатель совета солд. депутатов Томского гарнизона (1917), Омского совета раб. и солд. депутатов (1917-18), Зап. — Сибирского комитета советов (1918); чл. Уральского обкома (1918), секретарь Рогожско-Симоновского райкома РКП(б) в Москве (1919), зам. председателя Сибревкома и чл. Сиббюро ЦК РКП(б) (1919-21), председатель Новониколаевского губисполкома (1921-22); чл. ЦКК РКП(б) (1923-27) и ее президиума (1926-27); зав. текстильной секцией НК РКИ СССР; зам. председателя Главхлопкома (1928-30) и в Наркомлегпроме СССР; персональный пенсионер (с 1938); умер в Москве. — 458

Коскинен (Koskinen) Хильма — гельсингфорсская «ясновидящая»; осуждена по делу С.Е.Ерзинкяна (1931). — 356, 364-367

*Косов Семен Львович (1898 —?) — чл. ВКП(б) с 1917, чл. правления и зам. управляющего обществом «Ам-дерутра», представитель «Интуриста» и уполномоченный общества «Доброфлот» в США (по 1931), невозвращенец (1932). - 602–605, 612

Косола (Kosola) Вихтори (1884–1936) — финский политик; окончил сельскохозяйственное училище; подвергался тюремному заключению (1916-17); участник Гражданской войны в Финляндии; организатор и лидер Лапуасского движения (1929-32), партии «Народно-патриотическое движение» (1932-36); умер от воспаления легких. — 360

*Костицын Владимир Александрович (1883–1963) — математик, астрофизик; профессор Московского университета, директор Гос. научно-исследовательского геофизического института; выехал на лечение во Францию (1928); невозвращенец (1929). - 548

Костюшко (KoJciuszko) Тадеуш (1746–1817) — руководитель польского восстания против России (1794); взят в плен и содержался в Петропавловской крепости (до 1796); умер в Швейцарии. — 247

Котельников И<ван Михайлович (1892–1940) — чл. ВКП(б); уроженец д. Ефремовка Ефремовского у. Тульской губ.>; чл., секретарь бюро парторганизации сов. учреждений в Лондоне (1933), <зам. председателя объединения «Экспортхлеб»; арестован 25 июня 1939, расстрелян 22 марта 1940> — 648-649

‘Котлова — жена сотрудника «Дальбанка», невозвращенка (1931?). - 574

Котляренко Дмитрий Павлович (1890–1941) — чл. ВКП(б) с 1917; чл. исполкома горсовета и коллегии губво-енкомата в Самаре (1918); председатель Батумской ЧК (1921); зам. зав. бюро секретариата ЦКК РКП(б), ст. инспектор заграничной инспекции НК РКИ, зав. бюро жалоб президиума ЦКК ВКП(б); погиб осенью 1941 во время авианалета на Москву. — 664-665

Кочетовский Василий Павлович (ок. 1895? 1938) — участник рев. движения в Поволжье (1911); впоследствии — в Сталинграде; расстрелян не ранее 3 февраля 1938. - 156

Кошкарева <Евдокия Алексеевна> — <доцент экономического ф-та Тимирязевской сельскохозяйственной академии,> экономист, начальник административно-организационного управления торгпредства СССР во Франции (1931). - 564

*Кравец И.И. - комендант ГПУ Туркменской ССР, перебежчик (1926); см.: Неверные слуги режима. Кн.1 С. 367–368. - 405

*Крамер — служащий берлинского торгпредства, невозвращенец (1930). - 565

Красиков Петр Ананьевич (1870–1939) — участник соц. — дем. движения с 1892, чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Красноярска, из семьи юриста, учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1891–1908); примкнул к группе «Освобождение труда» (1892); арестован (1893) и, заключенный в Петропавловскую крепость, выслан на 3 года по месту жительства в Красноярск (1894); приемщик грузов Ангарского пароходства, статистик в Министерстве финансов; вновь арестованный (1900), выслан в Псков, где вошел в группу «искровцев»; чл. Бюро ЦК РСДРП (с 1903), участник конгресса 2-го Интернационала в Амстердаме (1904); чл. ПК РСДРП и исполкома Петроградского совета (1905), арестован, заключен в Выборгскую тюрьму (1905-06) и выслан из Петербурга; помощник присяжного поверенного (с 1908), присяжный поверенный (с 1913); чл. исполкома Петроградского совета, ВЦИК (1917); председатель следственной комиссии по борьбе с контрреволюцией и спекуляцией (1917-18), чл. коллегии Наркомата юстиции (1917-22) и председатель Кассационного трибунала ВЦИК (с 1918), редактор ж. «Революция и церковь» (1919-24), чл. Малого Совнаркома (с 1921); прокурор (с 1924), зам. председателя Верховного суда СССР (1933-38); умер в Железноводске. — 80, 161-163

Красин Леонид Борисович (1870–1926) — участник соц. — дем. движения с 1890, большевик с 1903; уроженец Кургана Тобольской губ., из семьи чиновника, окончил Харьковский технологический институт (1900); инженер, руководитель строительства электростанций в Баку и Орехово-Зуево, зав. кабельной сетью «Общества электрического освещения 1886 года» в Петербурге; чл. ЦК (1903-07) и канд. в чл. ЦК РСДРП (с 1907), участник группы «Вперед» (с 1909); позже — в обществе «Сименс и Шуккерт» в Германии (с 1910), директор его филиала в Москве (с 1912) и общероссийского отделения в Петербурге (с 1913), директор-распорядитель Русского акционерного общества «Сименс-Шуккерт» (1914-18) и порохового отд. «Акционерного общества механических, гильзовых и трубочных заводов П.В.Барановского», чл. правления общества «Электрическая сила»; чл. президиума ВСНХ РСФСР (1918), председатель Чрезвычайной комиссии по снабжению Красной Армии (1918-19), нарком торговли и промышленности (1918-20), путей сообщения РСФСР (1919-20), внешней торговли РСФСР-СССР (1920-25) и по совместительству полпред и торгпред РСФСР-СССР в Великобритании (1921-23) и полпред СССР во Франции (1924-25), зам. наркома внешней и внутренней торговли и полпред СССР в Великобритании (1925-26); чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1924-26); жена: Любовь Васильевна, урожд. Миловидова (подробнее о ней см.: 1) Неверные слуги режима. Кн.1. С. 80–81, 85–87, 483–506; 2) Г.А.Соломон. «Присоединившийся», или История одной дружбы //Вопросы истории. 2009. № 2. С. 3–39; № 3. С. 3–28). - 10, 34,54, 68,80,139,142–143,185-186,189, 281, 522, 536, 538,596, 598-600

Красина-Миклашевская (урожд. Жуковская) Тамара Владимировна (1893–1947) гражданская жена Л.Б.Красина; эксперт изделий художественных промыслов в берлинском торгпредстве, позже — директор Музея фарфора; первый муж (развелись в 1920): Миклашевский Константин Михайлович (1885–1943) — актер, режиссер, драматург, историк театра; по командировке Института истории искусств выехал в Париж (1925), невозвращенец; второй муж: Фрумкин Яков Ильич — коммерсант, брат замнаркома внешней торговли М.И.Фрумкина, служил в сов. учреждениях в Берлине и Лондоне, <невозвращенец>. - 599

Красовский — см. Каминский И.Н.

Крейгер (Крюгер) (Kreuger) Ивар (1880–1932) — шведский промышленник, владелец компании «Шведская спичка» и 250 спичечных фабрик в 43 странах мира, а также целлюлозных, горнодобывающих, сталелитейных и др. предприятий, недвижимости, банков, газет, киностудии и пр.; задолжав 1,8 млрд, крон, покончил жизнь самоубийством, чем вызвал финансовый кризис и разорение тысяч фирм в Швеции и за рубежом; крупнейший мировой банкрот XX в. — 204, 222,224

Крестинский Николай Николаевич (1883–1938) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Могилева, дворянин, из семьи учителя, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1907), присяжный поверенный; подвергался арестам (1904, 1905, 1907, 1914), отбывал ссылку в Екатеринбурге и Кунгуре (1914-16); председатель Уральского обкома РСДРП(б) и Екатеринбургского ВРК (1917); чл. коллегии Наркомата финансов, зам. гл. комиссара Народного банка РСФСР (1918), комиссар юстиции Петроградской трудовой коммуны и Союза коммун Северной обл. (1918), нарком финансов РСФСР (1918-22); чл. Политбюро, Оргбюро и секретарь ЦК РКП(б) (1919-21); полпред СССР в Германии (1921-30), 1-й зам. наркома по иностранным делам СССР (1930-37); зам. наркома юстиции СССР (1937); арестован 29 мая 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 33–34, 54–56, 75–77, 80, 91, 115, 120, 124, 132–135, 147,150, 153, 178, 185–187, 508–509, 513, 524, 529, 536–538, 568, 585, 597–598, 673,680, 683–685,688

Кржижановский Глеб Максимилианович (1872–1959) — участник марксистских кружков с 1891, чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» с 1895; уроженец Самары, дворянин, выпускник Петербургского технологического института (1894), химик-технолог; арестованный (1895), после 17 мес. заключения сослан в Вост. Сибирь; помощник машиниста, машинист, начальник депо ст. Тайга Сибирской ж.д. (1899–1901) и Самара Самаро-Златоустовской ж.д. (1902-03), ревизор службы тяги, зав. лабораторией по испытанию стройматериалов в Киеве (1903-05); чл. ЦК РСДРП (1903-04); электромонтер, инженер, зав. кабельной сетью «Общества электрического освещения 1886 года» в Петербурге (1907-10) и Москве (1910-12), директор электростанции на торфе «Электропередача» в Богородске (1912-20); зав. отд. топлива Моссовета (1917), председатель Комитета по гос. сооружениям (1919) и Главэлектро ВСНХ (1919-20), Гос. комиссии по электрификации России (1920), Госплана РСФСР (1921-23) и СССР (1923,1925-30), Главэнерго ВСНХ СССР (1930-32); зам. наркома просвещения РСФСР и председатель Комитета по высшему техническому образованию при ЦИК СССР (1932-36); чл. (с 1929), вице-президент АН СССР (1929-39); директор Энергетического института АН СССР (1930-59); чл. ЦК ВКП(б) (1924-39). - 456, 573

* Кривицкий (Krivitsky) Вальтер Германович (наст, имя Гинзберг Самуил Гершевич) (1899–1941) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Подволочиска в Галиции (Австро-Венгрия), из семьи торгового служащего, учился в гимназии во Львове; нелегальный сотрудник ИККИ в Австрии и Польше (1919-21) и Разведупра Штаба РККАв Польше и Германии (1921-25,1926-31), затем — в аппарате ИНО ОГПУ (1931-34); зам. директора Института воен, промышленности (1934-35); руководитель нелегальной резидентуры ИНО НКВД в Голландии (1935-37), капитан госбезопасности (1935); невозвращенец (1937): опубликовал «Письмо в рабочую печать» в «Бюллетене оппозиции (большевиков-ленинцев» (1937, № 60–61); жил во Франции (с 1937), США (с 1938) и Канаде (с 1939); автор кн. “In Stalin’s Secret Service” (N.-Y., 1939), на русском яз. — «“Я был агентом Сталина”: записки советского разведчика» (М., 1991); покончил с собой (по др. версии — убит) в гостиничном номере в Вашингтоне 10 февраля 1941. - 682

Кривошеин Николай Иванович (1885–1936) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Ржева Тверской губ., приказчик; рядовой 37-го пехотного запасного полка, чл. исполкома Минского совета раб. депутатов, совета воен, и раб. депутатов армии и тыла Зацадного фронта, товарищ председателя исполкома Западной обл., чл. бюро ВРК Западного фронта, председатель исполкома совета крест, депутатов Минской губ., почетный председатель Мозырского совета крест, депутатов (1917), депутат Учредительного собрания, комендант Минского гарнизона, чл. штаба Западного фронта (1918); позже — зам. начальника сектора кадров учетно-распределительного управления Наркомторга СССР (1930), начальник отд. Всесоюзного объединения «Союзтекстилыпвейторг»; арестован И июля и расстрелян 5 октября 1936. - 516

*Кроль Герман Борисович — зав. экспортным отд., директор берлинской конторы Центросоюза, ранее — зам. зав. конторой «Сельскосоюза»; накануне революции — директор акционерного общества «Московско-Благушинская красильно-аппретурная мануфактура»; невозвращенец (1929?). - 67

Кромвель (Cromwell) Оливер (1599–1658) — один из вождей Английской революции XVII в., провозгласившей республику (1649); лорд-протектор Англии, Ирландии и Шотландии (с 1653): установил режим единоличной диктатуры. — 200, 247

Кропоткин Петр Алексеевич (1842–1921) — теоретик анархизма, географ, журналист, историк, мемуарист; уроженец Москвы, из семьи генерал-майора, князь, окончил Пажеский корпус; есаул Амурского казачьего войска (1862), участник экспедиций по Вост. Сибири и Д.Востоку; выйдя в отставку (1867), служил в Статистическом комитете МВД и учился на физико-математическом ф-те Петербургского университета (до 1871); чл. Русского географического общества (с 1872) и секретарь его отд. физической географии; чл. Юрской федерации 1-го Интернационала, народнического кружка «чайковцев» (с 1872); арестованный (1874), переведен в тюремную больницу, откуда совершил побег (1876); в политэмиграции в Англии (с 1876), Швейцарии (с 1877), Франции (с 1881) и снова Англии (1886–1917); после большевистского переворота жил в подмосковном Дмитрове, где скончался 8 февраля 1921. - 5–6, 534

Круминып Ян Мартынович (псевдоним «Пилат») (1873–1937) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец Венцена Лиф-ляндской губ., из крестьян, чл. ЦК Социал-демократии Латышского края (с 1915), КП Латвии (1917-31); зам. председателя исполкома совета раб., солд. и безземельных крест, депутатов Латвии (Исколата), редактор его «Вестника» и чл. ВРК 12-й армии (1917), затем на подпольной работе (1918, 1921-22); чл. советского правительства Латвии (1919); преподаватель Комуниверситета национальных меньшинств Запада (с 1929); окончил ИКП (1932); руководитель латышской секции (с 1932) и канд. в чл. в ИККИ; после исключения из ВКП(б) проживал в Новгороде; арестован 3 декабря 1937, расстрелян 14 апреля 1938. - 634

Крыленко (Истмен) Елена Васильевна (1895–1956) — сотрудница торгпредства СССР во Франции, невоз-вращенка (1925); сестра Н.В.Крыленко, жена М.Истмена; художница, поэтесса. — 554-556

Крыленко Николай Васильевич (1885–1938) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Сычевского у. Смоленской губ., из семьи чиновника, окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1909) и экстерном сдал экзамены за курс юридического ф-та в Харькове (1914); подвергался арестам и ссылкам; в политэмиграции — в Австро-Венгрии и Швейцарии (1914-15); служил в армии (с 1916), прапорщик; чл. Петроградского ВРК (1917), Комиссариата по воен, и морским делам, верховный главнокомандующий (1917-18); чл. коллегии Наркомата юстиции РСФСР (с 1918), председатель Ревтрибунала (1918-19), Верх, ревтрибунала при ВЦИК (1919-22), зам. наркома юстиции и ст. помощник прокурора Республики (1922-28), прокурор Республики (1928-31): выступал гос. обвинителем на процессах по делам «Шахтинскому» (1928), «Промпартии» (1930) и «Союзного бюро меньшевиков» (1931); нарком юстиции РСФСР (с 1931), СССР (с 1936); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34); арестован 1 февраля и расстрелян 29 июля 1938. - 267, 410–411, 413, 494, 505, 538, 678-679

Крюков-Ангарский (наст, фамилия Крюков) Николай Павлович (1889-?) — чл. ВКП(б) с 1917, генеральный секретарь правления и начальник административного управления парижского «Эйробанка» («Banque Com-merciale Pour l’Europe du Nord»), невозвращенец (1930); отец: Павел Александрович — надворный советник; мать: Александра. — 21–22,144–145,290-301,303,360,389,391,405,420,428,430–431,436,444,478,592,612–614, 622, 693-695

Ксюнин Алексей Иванович (1882–1938) — журналист; сотрудник газ. «Новое время», «Вечернее время» и др.; автор кн.: «Уход Толстого» (1911), «Народ на войне (из записок военного корреспондента)» (1916); чл. правления Товарищества А.С.Суворина (1916); в период Гражданской войны редактировал газеты и организовывал агитпоезда Добровольческой армии; в эмиграции — в Белграде: соредактор газ. «Возрождение» (1921-22), «Призыв» (1926) и «Россия» (1926-27, 1934), председатель Союза русских писателей и журналистов (1926-29); печатался в газ. И.С.Солоневича «Голос России» (София, 1936-38), сербской «Политике», чешских «Народных листах» и британских изданиях; эксперт по СССР в МИД Югославии; чл. Монархического совета; масон; страдал манией преследования и покончил с собой, узнав о предательстве зам. председателя РОВС ген. Н.В.Скоблина. — 214, 220

Кубяк Николай Афанасьевич (1881–1937) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Мещевска Козельского у. Калужской губ., из рабочих, токарь; профессиональный революционер; председатель земской управы, уездного совета в Сестрорецке (1917-18), Петроградского губкома РКП(б) и зам. председателя губисполкома (1918-19); председатель ЦК Союза работников земли и леса (1920-21); ответственный инструктор ЦК РКП(б) (1921-22),

секретарь Дальбюро ЦК (1922-27) и ЦК ВКП(б) (1927-28); нарком земледелия РСФСР (1928-31), председатель Ивановского облисполкома (1931-34), Всесоюзного совета по делам коммунального хозяйства при ЦИК СССР (1934-37); чл. (1923-34) и канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 13 июня и расстрелян 27 ноября 1937. - 68

*Кузнецов А.И, — бракер по льну и пеньке в торгпредстве СССР в Латвии, невозвращенец (1929). - 67 ‘Кузнецов Марк Федорович (1893-?) — зав. парижской конторой общества «Аркос» и коммерческий дирек-; тор торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1926). - 74, 104

Кузнецов Тимофей Иванович (1890-< 1976?>) — чл. ВКП(б) с 1919; служил в армии (1911-15), прапорщик, (1914), был в германском плену (1915-18); после освобождения — в Центротекстиле (1918-19), Красной Армии.1 (1919-23), Текстильном институте (1923-25); зав. текстильным сырьем и уполномоченный Всероссийского 1 текстильного синдиката в Берлине (1925-27), чл. правления общества «Южамторг» (1927-30). - 650 і

Кузьмин Николай Николаевич (1883–1938) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Петербурга, из семьи унтер- j офицера и работницы табачной фабрики, учился на физико-математическом ф-те Петербургского универси- і тета: исключен в связи с арестом и ссылкой в Олонецкую губ.; чл. ПК РСДРП (1905-06); в политэмиграции) — на о. Капри (1909-14); преподаватель физики в коммерческом училище, студент медицинского ф-та Петро-градского университета, хирург Гатчинского воен, госпиталя (1916-17); председатель Гатчинского совета, чл. Петроградского окружкома и Воен, организации при ЦК РСДРП(б), редколлегии газ. «Солдатская правда» и; «Деревенская беднота» (1917), комиссар штаба Юго-Западного фронта (1917-18), редактор газ. «Петроградская правда» (1918); чл. РВС 6-й (1918-19, 1919-20), 3-й (1919) и 12-й армий, врид ее командующего (1920), чл. РВС и помощник командующего Балтфлотом по политчасти (1920-21), зав. агитпропом Петроградского губкома РКП(б) (1921), начальник управления воен. — учебных заведений Петроградского воен, округа (1922-; 23), ст. помощник прокурора Верховного суда СССР по воен, прокуратуре (1924-25), чл. РВС, начальник политуправления Туркестанского фронта, Среднеазиатского воен, округа (1925-26), прокурор Воен, коллегии Верховного суда СССР (1927), начальник Гл. управления воен. — учебных заведений РККА (1928-30); генеральный консул СССР в Париже (1930-31); чл. воен, совета и начальник политуправления Сибирского воен, округа (1931-32); начальник транспортной конторы Омского управления Главсевморпути (1937); арестован 28 мая 1937, расстрелян 9 февраля 1938. - 613

Кузьмин-Караваев Дмитрий Владимирович (1886–1959) — католический священник; уроженец Петербурга, из семьи воен, юриста (генерал-майора), окончил юридический ф-т Петербургского университета, служил в Министерстве земледелия; чл. РСДРП, большевик: арестованный, заключен в «Кресты» (1907); уполномоченный Всероссийского земского союза, губернатор Минска (1917); принял католичество (1920); высланный из России (1922), в эмиграции — в Париже и Риме; окончил Папский восточный институт, иерей, доктор богословия (1927); настоятель русского прихода в Берлине (с 1927), домовой священник студенческого общежития в Лувене (с 1931) и интерната для русских детей в Намюре (с 1934), откуда вместе с детьми переехал в Париж (1940); преподаватель русского яз. и литературы в интернате Св. Георгия в Медоне (с 1949) и колледже «Рус-сикум» в Риме (с 1956); протоиерей (1952). - 274

Куйбышев Валериан Владимирович (1888–1935) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Омска, из семьи офицера и учительницы, окончил Сибирский кадетский корпус, учился в Воен. — медицинской академии и на юридическом ф-те Томского университета: исключен в связи с арестами; подвергался ссылкам в Каинск Томской губ. (1906, 1908), Нарымский край (1910), Верхоленский у. Иркутской губ. (1915) и Туруханский край (1916); председатель Самарского комитета РСДРП(б) (1917), ревкома, совета и губкома РКП(б) (1918-19); чл. РВС 1-й и 4-й армий, Южной группы Восточного фронта, 11-й армии, Туркестанского фронта (1918-20); зам. председателя Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1919-20), полпред РСФСР в Бухарской республике (1920); чл. президиума ВЦСПС (1920-21), начальник Главэлектро ВСНХ (1921-22); секретарь ЦК РКП(б) (1922-23), председатель ЦКК РКП(б) и нарком рабоче-крестьянской инспекции СССР (1923-26); председатель ВСНХ (1926-30), Госплана (1930-34) и зам. председателя СНК и СТО СССР (1923-34); председатель Комиссии сов. контроля и 1-й зам. председателя СНК СССР (1934-35); чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1927-35). - 54, 99, 449, 598, 679

Кулагин Сергей Терентьевич (1891-?) — чл. ВКП(б) с 1919; из рабочих, окончил техническое училище при «Трехгорной мануфактуре», ст. рабочий Прохоровской мануфактурной фабрики; служил в армии (1915-17), подпоручик; во время Гражданской войны — на командно-строевых должностях в Кр. Армии (1918-23); позже — в акционерном обществе «Шерсть» (с 1923) и зам. директора его конторы в Чугучаке (Китай, 1928-30), руководитель группы по импорту объединения «Союззаготшерсть». - 487

Кун (Kun) Бела (1886–1939) — чл. Соц. — дем. партии Венгрии с 1902, ВКП(б) с 1916; уроженец с. Лелле в Трансильвании, из семьи сельского писаря, учился на юридическом ф-те Клужского университета, журналист; прапорщик австро-венгерской армии, попал в плен (1916) и содержался в лагере в Томске; председатель Венгерской группы и Федерации иностранных групп РКП(б), комиссар отряда интернационалистов и военком бригады на Восточном фронте (1918); нарком по иностранным делам и чл. коллегии Наркомата по воен, делам Венгерской сов. республики (1919); чл. РВС Южного фронта и председатель Крымского облревкома (1920); чл. Малого бюро и секретарь Исполкома Коминтерна (1921); зав. отд. агитации и пропаганды Уралбюро ЦК РКП(б) (1922-23); канд. в чл. (1924-28), чл. ИККИ (1928-36) и его президиума (1928-35), ЦК Венгерской компартии (1925-36); зав. Гос. издательством социально-экономической литературы (1936-37); арестован 28 июня 1937, расстрелян 29 августа 1938. - 171, 173, 286

Курнаков Николай Семенович (1860–1941) — ученый-химик; уроженец Нолинска Вятской губ., окончил Петербургский горный институт (1882), профессор там же (с 1893), в Петербургском электротехническом институте (1899–1908), Петербургском, Ленинградском политехническом институте (1902-30) и МГУ (1937-41); директор Гос. института прикладной химии (1919-27), Института физико-химического анализа (1918-34), Института общей и неорганической химии АН СССР (1934-41); академик Петербургской академии наук (с 1913), АН СССР (с 1925) и АН УССР (с 1926). - 551

Курский Дмитрий Иванович (1874–1932) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Киева, из семьи инженера-путейца, окончил юридический ф-т Московского университета (1904); профессиональный революционер; прапорщик, председатель совета солд. депутатов 4-й армии Румынского фронта, чл. Одесского ВРК (1917); комиссар Все-роглавштаба и Полевого штаба (1918-20), чл. РВСР (1919-21); нарком юстиции РСФСР (1918-28); председатель Центр, ревизионной комиссии РКП(б) — ВКП(б) (1924-27), чл. ЦКК (1927-30); полпред СССР в Италии (1928-32). - 508-509

Курц Вильгельм Адольфович (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Вены, бухгалтер; чл. ЦК немецкой группы и Центр, федерации иностранных групп РКП(б) (1919-20), зам. секретаря, председатель Центр, бюро немецких секций при ЦК РКП(б), управделами и председатель Центр, совета австро-венгерских раб. и солд. депутатов в России (1920-21); председатель исполкома Автономной области немцев Поволжья (с 1922), Совнаркома Республики немцев Поволжья (1924-29); зам. наркома просвещения РСФСР (1930-31); чл. коллегии НКВТ СССР и председатель правления общества «Интурист» (1931-37); арестован 3 ноября 1937, расстрелян 10 мая 1938. - 689-690

Кускова (урожд. Есипова) Екатерина Дмитриевна (1869–1958) — участница народнических кружков с 1891, чл. «Союза русских социал-демократов за границей» с 1897, «Союза освобождения» с 1903; уроженка Уфы, из семьи учителя словесности, окончила акушерские и фельдшерские курсы, училась в Брюссельском университете; сотрудничала в ж. «Освобождение» (1902-05), газ. «Товарищ» (1906-07), «Русские ведомости» (с 1908) и др., ж. «Современник» (1912-14); чл. Предпарламента (1917); издавала газ. «Власть народа» (1917-18); чл. руководства «Лиги спасения детей», Политического Красного Креста, Комитета помощи голодающим (1921); приговорена к смертной казни, замененной ссылкой, и выслана с мужем (С.Н.Прокоповичем) за границу (1922); в эмиграции — в Берлине, Праге (с 1924) и Женеве (с 1939); сотрудничала в газ. «Последние новости», «Дни» и пр., ж. «Воля России», «Современные записки», «Новый журнал». - 206, 209,314,536, 538

Кутепов Александр Павлович (1882–1930) — генерал от инфантерии (1920); уроженец Череповца, дворянин, из семьи лесничего, окончил Петербургское пехотное юнкерское училище (1904); участник Русско-японской и Первой мировой войн, полковник; командир офицерской роты (1917-18), Корниловского ударного полка, бригады, 1-й пехотной дивизии (1918), 1-го армейского и Добровольческого корпусов (1919-20), командующий 1-й армией (1920), командир 1-го армейского корпуса в Галлиполи (1920-21); в эмиграции — во Франции: председатель Русского общевоинского союза (с 1928); погиб 26 января 1930 при похищении его агентами ИНО ОГПУ. - 13, 22,128, 145, 298–299, 306, 413

Кюрель (Curel), де — виконт, владелец участка, примыкавшего к зданию полпредства СССР во Франции. -19

Лавуазье (Lavoisier) Антуан Лоран (1743–1794) — французский химик, чл. Парижской АН (1772). - 552

*Лавьянов В.Я. - специалист отд. разноэкспорта в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1929). -67

Лагеркранц (Lagercrantz) Ивар (1874–1940) — шведский адвокат: представлял торгпредство СССР в Финляндии на процессе по делу невозвращенца С.Ерзинкяна (1930). - 355, 361

*Лаго Борис Федорович (1898–1938) — агент ИНО ОГПУ (с 1922): объявил себя невозвращенцем и заведовал информационным отд. группы «Борьба» в Париже (1930-31); позже — в Харбине; отозванный в СССР, арестован 21 апреля 1937, расстрелян 20 сентября 1938; отчим: Колпаков Александр Александрович (1871–1920) — генерал-майор, начальник воен, сообщений Новороссийской обл., умер от тифа в Феодосии. — 393-394

*Лазаркевич Никифор Александрович (1877-?) — уполномоченный общества «Лен и пенька» в Париже, ранее — управляющий парижскими конторами «Сельскосоюза» и «Льноцентра», невозвращенец (1930). - 529-531

*Лазерсон (лит. псевдоним «М.Ларсоне») Морис (наст, имя Моисей) Яковлевич (1879–1952) — зам. начальника валюного управления НКФ СССР (1923-24) и его представитель в Лондоне (1924-25), зав. коммерческой частью генеральной агентуры НКФ СССР в Германии (1925), невозвращенец (1925), мемуарист; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 451–456. - 120, 123, 435

Лактионов Александр Алексеевич (1887-?) — чл. ВКП(б) с 1918; консул СССР в Кермане (1924-27) и Астра-баде (с 1929). - 289

*Лангман — бухгалтер торгпредства СССР в Турции, невозвращенец (1929). - 68

Ландау Григорий Адольфович (1877–1941) — чл. Конституционно-демократической партии с 1905; из семьи еврейского публициста и издателя, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1902); журналист (с 1903): сотрудничал в ж. «Вестник Европы», «Современник», «Северные записки» и др.; в эмиграции — в Германии (с 1920): зам. гл. редактора газ. «Руль» (1921-31); печатался в ж. «Русская мысль», «Россия и славянство» и др.; автор кн.: «Сумерки Европы» (1923), «Эпиграфы» (1927); жил в Риге (с 1938); арестован 14 июня 1940, погиб в Усольлаге 15 ноября 1941. - 206–207, 245, 433-434

Ландер Карл Иванович (1884–1937) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец д. Виргиналене Тродинского у. Курляндской губ., из семьи курьера Либавской таможни, прослушал три курса историко-филологического ф-та Московского университета, учитель; подвергался арестам 7 раз, провел в тюрьмах более 2 лет и в ссылках 10 лет; председатель Минского совета, Совнаркома Западной оол. (1917-18); чл. президиума ВЦИК, нарком госконтроля РСФСР (1918-19); уполномоченный ЦК РКП(б) в Минской и Смоленской губ. (1919-20); полпред ВЧК на Сев. Кавказе и в Донской обл., начальник особого отд. Кавказского фронта (1920); зав. агитпропом МК РКП(б) (1921), полномочный представитель РСФСР при заграничных организациях помощи голодающим (1922), чл. коллегии НКВТ СССР (1923-25); позже болел: персональный пенсионер (с 1928); умер в Москве 29 июля 1937.-506-509,513

Ландсберг (Landsberg) Отто (1869–1957) — чл. Соц. — дем. партии Германии с 1890; уроженец г. Рыбник (Силезия), окончил юридический ф-т Берлинского университета, адвокат в Магдебурге; депутат рейхстага (1912-18, 1924-33), чл. Совета народных уполномоченных и Национального собрания (1918-19), министр юстиции (1919), посол в Бельгии (1920-24); в качестве защитника участвововал в судебном разбирательстве по иску невозвращенца А.С.Давыдова к правлению общества «Дерулюфт» (1930); в политэмиграции — в Чехословакии, Бельгии, Нидерландах. — 286.;

Лапинский (псевдоним «Михальский», наст, фамилия Левинсон) Павел (Ян) Людвигович (1879–1937) — чл. ППС-левицы с 1906, ВКП(б) с 1919; участник конференций в Циммервальде (1915) и Кинтале (1916); 1 чл. ЦИК 1-го созыва, Предпарламента (1917); зав. отд. дипломатической информации НКИД, руководитель j Берлинского отделения и чл. коллегии Статистико-информационного института ИККИ (1921-27); консультант иностранного отд. газ. «Известия» (1934-37), науч, сотрудник Института мирового хозяйства и мировой | политики; автор кн. «Кризис капитализма и социал-фашизм. Очерки о “третьем периоде”» (1930); арестован) 9 июня и расстрелян 10 сентября 1937. - 598 |

* Ларин Алексей Андреевич (1896-?) — чл. ВКП(б) с 1918, зам. зав. отд. импорта цветных металлов в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565–566 J

Ларсоне М. - см. Лазерсон М.Я.

Латышев Николай Федорович (1886–1937) — чл. ВКП(б) с 1918; председатель Астраханской губ. ЧК и на- ' чальник особого отд. 11-й армии (1918-19). - 462

Лашевич Аркадий Михайлович (1888-?) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Одессы, табельщик и конторщик на ж.д.; подвергался арестам (1904, 1907), отбывал 7-месячное заключение; чл. Одесского комитета РСДРП(б) (1917); комиссар Русско-Азиатского банка в Москве (1918), зам. зав. политотделом (1918-19) и предтрибунала 10-й армии (1919), зам. начальника политотдела Северных ж.д. (1920), начальник политотдела <3ападного фронта>, Запасной армии (1920-21); зам. начальника Московско-Казанской ж.д. (1921), помощник начальника Главсиликата ВСНХ (1921-22), чл. правления Центр, цементного треста (1922), председатель Пензенского губсовнархоза (1922-23); начальник оргчасти, помощник начальника политуправления Петроградского воен, округа (1923-24), зам. начальника политуправления Украинского воен, округа (1924-25); зам. зав. коммерческим отд. Главсиликата ВСНХ СССР (1925-26), чл. правления Цементотреста (1926-28), директор (с 1928) и председатель дирекции лондонской конторы «Сельсоюза» («Союза союзов сельскохозяйственной кооперации») (1929-30), уполномоченный ВСНХ СССР по строительству новых заводов (с 1930). - 477

*Левенсон Р.Л. - зав. экспортным отд. берлинской конторы Центросоюза, невозвращенец (1929). - 67

Леви (Levi) Пауль (1883–1930) — чл. Соц. — дем. партии Германии с 1906; советник суда во Франкфурте, адвокат; один из руководителей Независимой СДПГ (1917); чл. «Союза Спартака» (1918), ЦК Компартии Германии (1919-21) и ИККИ (1920-21), депутат рейхстага; вышел из ЦК КПГ в знак протеста против его «бакунист-ской» тактики (февраль 1921); исключеннный из партии (апрель 1921), возглавил левое крыло СДПГ; защитник гл. редактора ж. “Das Tagebuch” на судебном процессе по делу, возбужденному прокурором П.Иорнсом, и посредник в переговорах с берлинским полпредством, которые вел невозвращенец А.Л.Шейнман (1929); погиб 9 февраля 1930, выпав из окна своей квартиры. — 683–684,688

Левин (Лобанов) Евгений Савельевич (?-1930) — чл. ВКП(б); 1-й секретарь полпредства СССР в Италии (1930), покончил с собой. — 568

* Левин — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

* Левинский М.М. - зав. закупками в торгпредстве СССР во Франции, ранее — служащий парижской конторы общества «Аркос», невозвращенец (?). - 104

Левинсон-Левин Л.О. - банкир, свидетель защиты на судебном процессе по делу Я.Л.Альшица (1932). - 151 Леденев Степан Григорьевич (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1913; из крестьян, слесарь на заводах Парвиайнен-Эриксон (1907-11), Путиловском (1912) и Сестрорецком (1914-17); военком бригады, дивизии, начальник политотдела армии; председатель ревкома (1921) и губисполкома в Армавире (1922-23), зам. председателя губисполкома в Ставрополе (1923-25), краевого отд. внутренней торговли (1925-26) и правления <машинного?> союза в Ростове-на-Дону (1926-28), правления акционерного общества «Сельхозимпорт» (с 1928). - 516

Лежава Андрей Матвеевич (1870–1937) — чл. партии «Народное право» с 1893, ВКП(б) с 1904; уроженец г. Сигнахи Тифлисской губ., из семьи приказчика, учился на физико-математическом ф-те Московского университета; арестованный (1894), после 2-летнего заключения сослан в Верхоленск (1896–1901); служил в банке, пароходстве «Надежда» и страховых компаниях; председатель Центросоюза (1919-20), чл. коллегии НКВТ (с 1920) и зам. (с 1921), 1-й зам. наркома внешней торговли РСФСР-СССР (1922-23), нарком внутренней торговли СССР (1923), зам. председателя Совнаркома и председатель Госплана РСФСР (1925-30), начальник гл. управления субтропических культур Наркомзема СССР (1930-37); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-30); арестован 28 июня и расстрелян 8 октября 1937. - 598

Лезрэ (Lozaray) Августа (1899?) — чл. ФКП; прислуга Г.З.Беседовского в Париже (1928-29). - 41

*Лейзерах служащий общества «Аркос» и управляющий обществом по экспорту щетины в Лондоне (с 1922?), невозвращенец (1930). - 569

*Леких (Легких) Александр Иванович (1886-?) — чл. ВКП(б) с 1903, уполномоченный НКВТ СССР в Бельгии, <зав. отд. хлебоэкспорта в Гамбурге>, невозвращенец (1931). - 554, 571, 593, 596–602, 612

Ленгиель Юлий (Юлиус) Осипович (1888–1938) — чл. Соц. — дем. партии Венгрии в 1905–1919, ВКП(б) с 1919; уроженец Сату-Маре (Румыния), из семьи торгового служащего, окончил Будапештский университет; профессор экономики Высшего коммерческого института (1917-19); нарком финансов Венгерской сов. республики (1919), редактор партийной газеты в Вене (1920-22); зав. отд. смешанных обществ, начальник экономикоправового управления и чл. совета торгпредства СССР в Германии (1922-30); чл. правления общества «Экс-портхлеб» (с 1930), президиума Всесоюзной торговой палаты (с 1931), зам. начальника экспортного управления Наркомвнешторга СССР; арестован 8 ноября 1937, расстрелян 8 января 1938. - 286-287

Ленин (наст, фамилия Ульянов) Владимир Ильич (1870–1924) — участник соц. — дем. движения с 1893; чл. ЦК РСДРП (с 1903), ЦК РСДРП(б) — РКП(б) (с 1912) и его Политбюро (с 1919); председатель Совнаркома РСФСР (с 1917). - 116, 142, 155, 163, 174, 176, 181,183, 185–186, 194, 200, 205–209, 211, 213–214, 216, 229, 231-232,236,239,265,321,370,384,397–398,401,407,417,447,450,453,463,465,472,485,494,507,509–512,532-534, 548–549,555,557–558,573, 581,597,641–645,664,673, 695-696

Ленотр (Lenotre) Жорж (наст, имя Госслен Луи Леон) (1855–1935) — французский писатель, драматург, историк, реконструировавший жизнь Парижа в дни Великой французской революции, Версаля при королях и пр.; сотрудник газ. “Le Temps” (с 1898), “Le Figaro” и др. изданий; чл. Французской академии (с 1932). - 174-175

Леонов А.А. - сотрудник ОГПУ: помощник начальника, начальник 4-го отделения экономического управления, затем — отделения транспортного отд. (с 1929). - 530

Леонович (Леонович-Ангарский) Василий Викторович (1875–1932) — участник народовольческого движения, один из основателей партии социалистов-революционеров; уроженец Иркутской губ., дворянин, сын политкаторжанина (участника польского восстания 1863), окончил Иркутскую учительскую семинарию и учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1894-96); подвергался арестам и ссылкам; организатор покушения на уфимского губернатора Н.М.Богдановича (1903): арестованный, освобожден за отсутствием улик; чл. ЦК ПСР (1903-05) и его уполномоченный в Москве и Петербурге, чл. Центр. Оргбюро (1906), Северного боевого летучего отряда (1906-07); в политэмиграции — во Франции (1908-17): инициатор создания комиссии по расследованию провокаций в партии; лектор, преподаватель литературы, науч, сотрудник Музея революции (1925-27); редактор изданий Общества быв. политкаторжан и ссыльнопоселенцев. — 412

Лепешинский Пантелеймон Николаевич (1868–1944) — участник народовольческого кружка с 1886, соц. — дем. движения с 1894, чл. РСДРП с 1898, большевик с 1903; уроженец с. Студенец Климовичского у. Могилевской губ., из семьи священника, учился на физико-математическом ф-те Петербургского университета (1886-90, исключен) и экстерном окончил Киевский университет (1891); арестованный (1895), сослан на 3 года в Вост. Сибирь (1897); «искровец»; вновь арестован (1902) и сослан в Енисейскую губ., откуда бежал; в политэмиграции — в Германии и Швейцарии (1903-05); статистик городской управы в Москве (с 1912); председатель городской думы и ВРК в Орше (1917); чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1918-20), один из создателей и руководителей Истпарта (1921-24), председатель ЦК МОПР (1925-27), директор Исторического музея (1927-30); персональный пенсионер (с 1931); директор Музея революции (1935-36); умер в Москве. — 522

Лери (наст, имя Клопотовский Владимир Владимирович) (1883–1944) — поэт-фельетонист, журналист; уроженец Петербурга, откуда семья переехала в Киев; печатался в ж. «Юго-Западная неделя», газ. «Последние новости», «Киевские отклики», «Одесский листок», «Орловский листок», «Южное слово» и др.; в эмиграции — в Праге (с 1920), Берлине (с 1921), Париже (с 1925) и Риге (с 1927); издатель и редактор ж. «Театр и жизнь» (1921-23), сотрудничал в газ. «Сегодня» и др.; во время немецкой оккупации Латвии — редактор газ. «Слово» (1941), редактор-издатель газ. «Родина» (1941) и «Правда» (1941-43), гл. сотрудник газ. «Двинский вестник» (1942-43), гл. редактор газ. «Русский вестник» (1943-44), сотрудник газ. «За Родину» (1942-44); умер после тяжелой болезни 28 марта 1944. - 29, 130–131, 479, 520

Лермонтов Михаил Юрьевич (1814–1841) — поэт, писатель. — 307

Лещинский (псевдоним Ленский) Юлиан Марьянович (1889–1937) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1905; уроженец Плоцка, из рабочих, учился на философском ф-те Ягеллонского университета (с 1909); чл. Варшавского комитета (с 1913) и ЦИК групп СДКПиЛ в России, редактор газ. “Trybuna” (1917-18), комиссар Петроградского ВРК (1917), чл. ВЦИК 2 и 3-го созывов (1917-18); комиссар по польским делам в Наркомнаце РСФСР (1919), нарком просвещения Литовско-Белорусской сов. республики, чл. ЦК КП Литвы и Белоруссии (1919), Польбюро при ЦК РКП(б) (1921-23); чл. Политбюро (с 1925) и генеральный секретарь ЦК Компартии Польши (с 1929); чл. ИККИ (с 1928) и его президиума (с 1929); арестован 19 июля и расстрелян 21 сентября 1937. - 55

Либединский Юрий Николаевич (1898–1959) — чл. ВКП(б) с 1920; писатель, чл. правлений ВАПП и РАПП, редакции ж. «На литературном посту» (1923-32). - 55

*Либерман Семен Исаевич (1882–1946) — директор треста «Северолес», невозвращенец (1926); подробнее см.: Неверные слуги режима. Т.1. С. 268–287. - 74,295

*Либерман — бухгалтер представительства общества «Совторгфлот» во Франции, невозвращенец (1930). -492,569

Либкнехт (Liebknecht) Карл (1871–1919) — чл. Соц. — дем. партии Германии с 1900; уроженец Лейпцига, адвокат; председатель Соц. интернационала молодежи (1907-10), чл. палаты депутатов Пруссии (с 1908) и рейхстага (1912-16), основатель интернационалистской группы «Спартак» (1916), преобразованной в «Союз Спартака» (1918); за антивоенное выступление подвергался тюремному заключению (1916-18); один из организаторов КПГ; убит 15 января 1919; первая жена (с 1900): Julia Paradies (7-1911); вторая жена (с 1912): Софья Борисовна Рысс (1884–1964) — уроженка Ростова-на-Дону, получила степень доктора искусствоведения в Гейдельбергском университе; после гибели мужа осталась в Берлине; позже — в Москве (с 1934): преподавала в Высшей дипломатической школе; сыновья от первого брака: Вильгельм (1901–1975) — жил в Москве; Роберт (1903–1994) — художник; учился в Берлине и Дрездене; жил во Франции (с 1933), Швейцарии (1943-46); получил французское гражданство (1956). - 640, 688

Либориус (Лебориус) Вилли — директор отеля и ресторатор в Бохуме (Германия); подсудимый на процессе по делу С.Литвинова (1930). - 93–94,96, 99-101,120–122, 126-127

*Лидке — ст. инженер торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

Лимонов (наст, фамилия Савенко) Эдуард Вениаминович (род. в 1943) — писатель, политик; уроженец Дзержинска Горьковской обл., учился в Харьковском педагогическом институте; в эмиграции — в США и Франции (1974-91); основатель Национал-большевистской партии (1994), председатель исполкома партии «Другая Россия» (с 2010). - 371

Линкомиес (Linkomies) Эдвин Йоханнес Хильдегард (1894–1963) — финский политик; профессор (1923), зав. кафедрой латинской литературы и проректор Хельсинкского университета (1932-43); премьер-министр Финляндии (1943-44); арестован (1945), приговорен к 5,5 годам тюремного заключения (1946), но амнистирован (1949); ректор Хельсинкского университета (1956-62). - 323, 370, 372–373, 375, 382

*Линчевский Б.А. - ст. инженер железнодорожного отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1929).- 67, 565

*Лист — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565

*Литвинов (наст, фамилия Литвин) Иосиф Израилевич (1896–1966) — чл. ВКП(б) с 1915, зав. отд. учета и статистики торгпредства СССР в Великобритании, невозвращенец (1933); отец: Израиль Мовшович (1863–1941) — уроженец Гродно, раввин в Пильтене Виндавского у. Курляндской губ, (1891–1915) и Риге, автор религиозных трудов, погиб в рижском гетто; мать; Бетти Хаймовна (урожд. Грин) (1872–1941) — уроженка Гольдингена, домохозяйка, погибла в рижском гетто; жена: *Раиса Абрамовна (урожд. Рабинович) (1898–1978) — чл. ВКП(б) с 1920, врач, невозвращенка (1933); дочь: Rebekah (род. в 1931), ее муж (с 1962): Maurice Joel Weisman. - 634-659

Литвинов (наст, фамилия Валлах) Максим Максимович (1876–1951) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Белостока Гродненской губ., из семьи служащего хлеботорговой фирмы, окончил экстерном реальное училище; профессиональный революционер; подвергался арестам, тюремному заключению и ссылкам; в политэмиграции — в Лондоне (1908-18); полпред РСФСР в Великобритании (1918), чл. коллегии НКИД (1918-20) и Наркомата гос. контроля РСФСР (1919), полпред РСФСР в Эстонии (1920-21), зам. наркома (1921-28), и.о. наркома (1928-30) и нарком по иностранным делам СССР (1930-39, с 1936 — иностранных дел), представитель СССР в Лиге Наций (1934-38); чл. ЦК ВКП(б) (1934-41); посол СССР в США (1941-43) и зам. наркома иностранных дел СССР (1941-46); пенсионер (1946-51); жена: Айви Вальтеровна (урожд. Low Ivy Theresa) (1889–1978) — вернулась в Англию (1972); дочь: Татьяна (1918–2011) — переводчица, художник, жила в Англии; сын: Михаил (1917–2006) — математик, инженер, умер в Москве, — 8, И, 16, 24, 33–37, 47, 71, 74–76, 79–81, 84–86, 88, 90–92, 94-103,105–116,118-120,123–124,130-132,135,137,143,154,178,188, 191,194–195,198,217–218, 255–258,261-262, 267,496,529, 538, 553–554,674,687,689

*Литвинов (наст, фамилия Валлах) Савелий Максимович (1880-?) — уполномоченный московской конторы торгпредства СССР в Германии (1924-26), брат М.М.Литвинова, невозвращенец (1927); жена: Фанни. — 24,39, 84-109,111,115,117–139,146-150,152–154, 194,352, 355,367

*Лиф зав. отд. сбыта кустарных изделий общества «Аркос» в Лондоне, невозвращенец (1930). - 546

Лобов Семен Семенович (1888–1937) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец д. Песьково Медынского у. Калужской губ., из крестьян, рабочий-металлист; чл. ПК РСДРП(б) (1917); зам. председателя Петроградской ЧК (1918-19), председатель Саратовской ЧК (1919-20), уполномоченный ВЧК по Башкирии, председатель ЧК и нарком внутренних дел Башкирии (1920-21); начальник топливного управления ВСНХ и управляющий Нефтесинди-катом (1921-23), председатель Сев. — Западного промбюро (1923-26) и чл. президиума (1924-26), председатель ВСНХ РСФСР, начальник Главэнерго и зам. председателя ВСНХ СССР (1926-30), зам. наркома снабжения СССР (1930-32), нарком лесной промышленности СССР (1932-36), нарком пищевой промышленности РСФСР (1936-37); канд. в чл. (1922-23) и чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1924-34); арестован 21 июня и расстрелян 30 октября 1937. - 466

Логановский Мечислав Антонович (1895–1938) — чл. ППС с 1914, ВКП(б) с 1918; уроженец г. Кельцы, из семьи адвоката, окончил гимназию в Ченстохове; находился в заключении в Нижегородской тюрьме (1915-16); артиллерийский браковщик в Москве; сотрудник Польского комиссариата (1918); слушатель 1-х Московских артил. курсов (1919), командир партизанского отряда, взвода, батареи, артдивизиона (1919-20), начальник и комиссар регистрационного отд. (разведки) 15-й армии, комендант и военком Белостокского округа (1920); уполномоченный ИНО ВЧК (1921), руководитель объединенных резидентур Региструпра и ГПУ-ОГЦУ под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства РСФСР в Польше (1921-23), 1-й секретарь полпредства СССР в Австрии (1923-25), помощник начальника ИНО ОГПУ (1925); зав. отд. Прибалтики и Польши, политическим отд. и чл. коллегии НКИД СССР (1925-27), советник полпредства (1927-30) и врем, поверенный в делах СССР в Персии (1929-30); чл. коллегии НКВТ (1930-32) и зам. наркома внешней торговли СССР (1932-37), нарком пищевой промышленности СССР (1937); арестован 16 мая 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 52

Логинов Алексей Васильевич (наст, имя Бустрем Владимир Владимирович) (1883–1943) — чл. РСДРП с 1905, большевик (вышел из партии в 1918), чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Кеми Архангельской губ., из семьи лесничего, учился в Томском технологическом институте (1903-04, исключен); служил в армии, но дезертировал (1905); профессиональный революционер: работал в Петербурге, Новгороде, Севастополе, Выборге, Гельсингфорсе, Либаве; делегат 5-го (Лондонского) съезда РСДРП (1907); арестованный, после полутора лет заключения в «Крестах» приговорен к 4 годам каторги (1908), которую отбывал в Вологодской и Ярославль-ской тюрьмах; в ссылке — в Киренском у. Иркутской губ. и в Иркутске (1913-17); председатель совета (1917-18), зам. председателя губисполкома (1918) и зав. статистическим отд. губ. земства в Архангельске (1918-20); зав. учетным п/отд. учраспреда ЦК РКП(б) (1920-22); сотрудник, легальный резидент в Берлине (1922-25) и помощник начальника ИНО ОГПУ (1926-29); зам. начальника гл. инспекции ВСНХ СССР (1930), уполномоченный по хлебозаготовкам в Вешенском р-не Сев. — Кавказского края и Воронеже (1930), начальник железнодорожного транспорта и уполномоченный Кузнецкстроя в Ленинграде (1931); зам. зав. отд. международной связи ИККИ (1931-32); зам. ответственного редактора ж. «Каторга и ссылка» (с 1932); зам. директора НИИ экономики Севера (с 1936); умер 13 февраля 1943 в Москве. — 482, 536

Локкарт (Lockhart) Роберт Гамильтон Брюс (1887–1970) — британский дипломат, разведчик и журналист; вице-консул, генеральный консул в Москве (1912-17), глава спец, миссии при сов. правительстве (1918, арестован и выслан из России), коммерческий секретарь дипломатической миссии в Праге; после оставления службы (1922) — в газ. “The Evening Standard”; один из руководителей отд. политической разведки британского МИД (1939-40), представитель при чехословацком правительстве в изгнании (1940-41), директор Комитета по делам политической войны (ведавшего пропагандой и разведкой, 1941-45); автор кн. “Memoirs of a British Agent” (1934) и др. 86

Лоло (Lolo, наст, имя Мунштейн Леонид Григорьевич) (1866–1947) — поэт-сатирик, журналист; уроженец Екатеринослава, окончил юридический ф-т Киевского университета (1891); редактор ж. «Рампа и жизнь» (М., 1909-18); после революции — в Киеве и Одессе; в эмиграции (с 1920) — во Франции: руководитель театра «Маски», сотрудник газ. «Возрождение», «Последние новости», «Руль», «Сегодня» и др., ж. «Иллюстрированная Россия», «Театр и жизнь», «Сатирикон»; автор сб. «Пыль Москвы: Лирика и сатира» (1931); умер в Ницце. — 26–27, 34, 42–43, 96–98, 129, 307–308, 421, 439

Ломинадзе Виссарион Виссарионович (1897–1935) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Кутаиси <с. Саломинао Кутаисской губ.?>, из семьи преподавателя, учился на физико-математическом ф-те Петроградского университета (1914-17); секретарь Кутаисского комитета РСДРП(б) (1917-18), председатель Тифлисского комитета РКП(б) (1918-19); после высылки из Грузии — председатель Бакинского комитета РКП(б) (1919-20), чл. президиума ЦК АКП(б), исполкома Бакинского совета, Иранбюро коммунистических организаций (1920); зав. агитпропом и чл. бюро Орловского губкома РКП(б) (1920-21), парторганизатор Выборгского р-на в Петрограде (1921-22), зав. агитпропом и отв. секретарь ЦК КП(б) Грузии (1922-24); секретарь исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи и чл. бюро ЦК ВЛКСМ (1925-26), канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1926-30), чл. президиума ИККИ и представитель КИМ в ИККИ (1926), уполномоченный ИККИ в Китае (1927); зав. агитпропом Нижегородского губкома ВКП(б) (1928-29), секретарь Ейского райкома ВКП(б) (1929-30), 1-й секретарь Закавказского крайкома и чл. ЦК ВКП(б) (1930, исключен за участие в «лево-правом блоке»); начальник научно-исследовательского сектора Наркомснаба СССР (1931-32), парторг машиностроительного завода в Москве (1932-33), 1-й секретарь Магнитогорского горкома ВКП(б) (1933-35); застрелился 19 января 1935.-78

*Ломоносов Юрий Владимирович (1876–1952) — чл. РСДРП в 1903–1907; уроженец Гжатска, дворянин, окончил Институт инженеров путей сообщения (1898); преподаватель в Варшавском политехническом институте (1899–1901), зав. кафедрой Киевского политехнического института (1901-07); зам. начальника службы тяги Екатерининской ж.д. (1908-09), начальник службы тяги Ташкентской (1909-10) и Николаевской ж.д. (1911), помощник начальника управления железных дорог Министерства путей сообщения (1912), чл. Инженерного совета и руководитель Конторы опытов над типами паровозов (с 1913), профессор, статский советник; возглавлял миссию МПС по размещению заказов на подвижной состав в США (1917-18); чл. президиума ВСНХ и коллегии НКПС (1919-20), уполномоченный СНК РСФСР по железнодорожным заказам за границей и глава Российской железнодорожной миссии (1920-23), председатель Науч. — технического комитета (1923) и руководитель Тепловозного бюро НКПС в Германии (с 1924), зам. председателя комиссии СТО СССР по постройке тепловозов (1925-26); создатель первого в мире действующего магистрального тепловоза; невозвращенец (1927); жена: *Раиса Николаевна (урожд. Розен Ревекка Израилевна) (1888–1973); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 440–479. - 172,178–182, 496–498, 571-572

Лоренц Иван Леопольдович (1890–1941) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Лодзи, из семьи бухгалтера, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1913); участник Первой мировой войны (1915-17), поручик артиллерии; переводчик на мирных переговорах в Бресте (1917-18), уполномоченный НКИД в Петрограде, секретарь полпредства РСФСР в Германии, сотрудник НКИД (1918); военком батареи, комиссар артиллерии 16-й армии (1919-20); сотрудник НКИД, ст. секретарь делегаций РСФСР на мирных переговорах с Литвой, Латвией и Финляндией, секретарь полпредства РСФСР в Латвии (с 1920), 1-й секретарь, советник полпредства РСФСР-СССР в Польше (1921-23), полпред СССР в Литве (1923-25), Финляндии (1925-27), Латвии (1927-29); руководитель группы по педагогике сектора науки Наркомпроса РСФСР (1930); зам. начальника сектора торговой политики НКВТ СССР (1931-35); полпред СССР в Австрии (1935-38); арестован 15 октября 1939, расстрелян 28 июля 1941; брат: Владимир (1895–1937) — чл. ВКП(б) с 1927 (вступил в 1920, переведен в кандидаты в 1921, исключен в 1924, восстановлен с объявлением строгого выговора и переводом на «низовую работу»); окончил два курса юридического ф-та Петербургского университета, подпоручик; служил в Красной гвардии (1917-18) и политработником в Красной Армии (1919-21); секретарь отд. Запада в НКИД (с 1924), 1-й секретарь полпредства СССР в Германии (1928-30): постановлением ЦКК от 21 ноября 1930 признано нецелесообразным использование на заграничной работе и по линии НКИД в течение двух лет; позже — в Нар-компросе РСФСР; начальник иностранного отд. гл. управления авиапромышленности Наркомоборонпрома СССР; арестован 30 апреля и расстрелян 2 декабря 1937. - 114

Лосев Борис (Беньямин) Владимирович — чл. ВКП(б) с 1919; электротехник; инженер-консультант в торгпредстве СССР в Англии (с 1926), затем — в «Амторге» (1927-29); директор Московского энергетического института (с 1930). - 650

Лукьянов Сергей Сергеевич (1889–1938) — филолог, историк искусства, археолог, журналист; уроженец Варшавы, дворянин, из семьи доктора медицины (профессора Варшавского университета с 1886, товарища министра народного просвещения в 1902-05, чл. Гос. совета с 1906 и обер-прокурора Священного синода в 1909-11); один из организаторов Ярославского мятежа (1918); входил в число основателей Российской академии истории материальной культуры (1919); в эмиграции — во Франции (с 1920): участник сб. «Смена вех» (Прага, 1921) и одноименного журнала (Париж, 1921-22); затем — в Германии (с 1922): чл. редколлегии газ. «Накануне» (Берлин, 1923-24); после возвращения во Францию — редактор ж. «Наш Союз» (1927-28), зам. зав. Парижским отделением ТАСС; вернулся в СССР (10.02.1930): редактор, ст. редактор ТАСС (1930-35) и гл. редактор газ. “Journal de Moscou” (с 1934); арестованный 5 августа 1935, приговорен к 5 годам заключения, которое отбывал в Ухтпечлаге; вновь арестован 22 декабря 1937 и расстрелян 27 февраля 1938. - 104-105

Луначарский Анатолий Васильевич (1875–1933) — чл. соц. — дем. движения с 1895, большевик в 1903–1909 и с 1917, чл. группы «Вперед» с 1909; уроженец Полтавы, дворянин, из семьи действительного статского советника (управляющего контрольной палатой), учился в Цюрихском и Московском университетах; подвергался арестам и ссылке в Вологодскую губ.; в политэмиграции (с 1906) — в Италии, Франции (1911-15) и Швейцарии (1915-17); нарком просвещения РСФСР (1917-29), председатель Комитета по заведованию учеными и учебными учреждениями при ЦИК СССР (1929-33); академик АН СССР (с 1930); полпред СССР в Испании (1933). - 110, 167, 217, 219, 232, 447, 457

Лычев Иван Акимович (1882–1972) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец с. Обшаровка Самарской губ., из крестьян, работал кочегаром на пароходе в Астрахани (1895–1900), помощником машиниста на нефтекачке в Самаре, служил на Черноморском флоте: участник восстания на броненосце «Князь Потемкин-Таврический», чл. его ревкома (1905); в политэмиграции — в Румынии и США (1907-17); председатель ревкомов Самарского и Пугачевского уездов (1917), зав. земельным отд. и председатель Самарского уездного исполкома, зам. председателя Самарского губисполкома и председатель губ. союза потребительских обществ (1918-23), секретарь Самарского губкома РКП(б) (1923-25); чл. коллегии НК РКИ РСФСР (с 1928), чл. ЦКК ВКП(б) (1927-30); генеральный консул СССР в Лондоне (с 1929); нарком РКИ и председатель ЦКК КП(б) Белоруссии (с 1932), чл. КПК при ЦК ВКП(б) и уполномоченный по Дальневосточному краю (с 1934), управделами ЦК ВКП(о) (1935-38), затем — на хозяйственной работе; персональный пенсионер (с 1945; по др. данным — с 1948); автор кн. «Воспоминания потемкинца» (1925), «Потемкинцы» (1937) и др.; умер в Одессе. — 279, 281

Любимов Исидор Евстигнеевич (1882–1937) — чл. ВКП(б) с 1902; уроженец д. Старищево Кологривского у. Костромской губ., из крестьян, окончил экстерном Костромскую духовную семинарию (1903), учитель; профессиональный революционер; председатель Минского совета (1917), Иваново-Вознесенского совета, губисполкома (1917-19), Совнаркома Туркестанской сов. республики (1919), зам. председателя ТуркЦИК, чусос-набарм и чл. РВС Туркфронта (1919-20), чусоснабарм войск Украины и Крыма, секретарь Южбюро ВЦСПС (1921), председатель Главхлопкома ВСНХ и зам. председателя Среазбюро ЦК РКП(б) (1922-24), Моссовета и чл. президиума ВСНХ СССР (1924-26); председатель правления Центросоюза СССР (1926-30); торгпред СССР в Германии и замнаркомторга СССР (1930-31); нарком легкой промышленности СССР (1932-37); чл. ЦК ВКП(б) (1927-37); арестован 24 сентября и расстрелян 27 ноября 1937. - 71–72,136–137, 270,595, 608

Любимов Лев Дмитриевич (1902–1976) — журналист; уроженец Тулы, из семьи чиновника (начальника канцелярии МВД с 1902, Виленского губернатора в 1906-12, сенатора с 1914), учился в Александровском лицее; в эмиграции — в Софии (с 1919): и.о. секретаря консульского отдела Российской дипломатической миссии в Болгарии (1920); учился на отделении истории искусства философского ф-та Берлинского университета; позже — в Париже (с 1924): постоянный сотрудник газ. «Возрождение» (с 1926); печатался в ж. «Иллюстрированная Россия» и др. изданиях; масон; чл. правления (с 1937) и генеральный секретарь Национального объединения русских писателей и журналистов (с 1939); после войны — чл. Союза советских патриотов, один из руководителей Союза советских граждан; высланный из Франции (1947), жил в Москве (с 1948): работал во Всеславянском комитете; автор воспоминаний «На чужбине» (1963; 1965). - 30,120–127,132,148,150,152, 234–236,557,631-632

Любченко Николай (Микола) Петрович (лит. псевдоним «Кость Котко») (1896–1937) — чл. УПСР (коммунистов) с 1918, УКП (боротьбистов) с 1919, КП(б)У с 1920; уроженец Киева, из семьи полицейского, учился на филологическом ф-те Киевского университета; зав. отд. информации управления уполномоченного НКИД УССР в Одессе (1921-22), 1-й секретарь полпредства УССР в Польше (1922), зав. пресс-бюро управления уполномоченного НКИД СССР при СНК УССР (1923-24), советник полпредства СССР в Чехословакии (1929-31); директор Украинского НИИ Бл. Востока, редактор газ. «Киевский пролетарий», чл. редколлегии газ. «Коммунист»; писатель-сатирик; арестованный 5 декабря 1934, приговорен к 10 годам заключения: отбывал в Соловецкой тюрьме особого назначения; расстрелян 8 декабря 1937. - 524-525

Люксембург (Luksemburg) Роза (1871–1919) — деятель польской и германской социал-демократии; уроженка Замостья (Польша), окончила Цюрихский университет (1897); в политэмиграции — в Швейцарии (с 1889) и Германии (1898); подвергалась арестам, провела в тюремном заключении около 4 лет; чл. руководства «Союза Спартака» (1918) и Компартии Германии; убита вместе с К.Либкнехтом 15 января 1919. - 78, 642, 644, 688

Лютц-Блоидель — частный поверенный в Париже, участник судебного процесса по делу С.Литвинова (1930). -93-95,121–122,134-135,151-153

Ляпунов А.К. - чл. «Союза младороссов» (1931). - 629

Магарик Исаак Львович (1897-?) — меньшевик-интернационалист в 1917, чл. Соц. — дем. партии Латвии в 1917–1918 (с зачислением партстажа в ВКП(б) с ноября 1917; исключался в 1921 «как перешедший из мелкобуржуазной партии, за шкурничество и мещанские наклонности», в 1923 — за неуплату членских взносов, в 1934 — по делу невозвращенца И.И.Литвинова); уроженец Риги, из семьи резника скотобойни, работал на лесозаводе и в мясной лавке, санитаром в эвакопункте; после 2-месячного заключения в Рижском централе — эмиссар Еврейского комиссариата при Наркомнаце РСФСР (1918-19), военком сануправления 15-й армии, комиссар санинспекции РККА (1920-21); завхоз в Лечебно-протезном институте и Русаковской больнице (1923-28); окончил Высшее инженерно-строительное училище (1932); инженер в институте «Металлстройпроект», ст. инженер в институте «Промстройпроект» (с 1933), руководитель группы в институте «Гипромясо» (1937); репрессирован (?). - 634,651-655

Магидов Борис Иосифович (Осипович) (1884–1972) — чл. РСДРП с 1905, ВКП(б) с 1917; уроженец Петербурга, подвергался арестам и ссылке в Архангельскую губ. (1912-14); председатель совета Донецко-Криворожского бассейна (1917), зам. председателя обкома РСДРП(б) (1917-18) и нарком труда Донецко-Криворожской республики (1918); начальник политодела 10-й армии, нарком труда Украины, начальник политотдела Донбасса, председатель Донецкого губсовпрофа (190-21), ответственный секретарь Луганского уездного комитета (1921-22) и Полтавского губкома КП(б)У (1922-24); чл. ЦКК РКП(б) (1924-25, 1930-34); ответственный секретарь Самарского губкома РКП(б) — ВКП(б) (1925-26); чл. Центр, ревизионной комиссии (1925-27), инструктор ЦК ВКП(б) (1927-29); председатель ЦК профсоюза рабочих полиграфической промышленности (1930-37), работников печати (1937-39); находился в заключении (1939-41); зав. отд. распространения изданий (1941-48) и сотрудник центр, архива ВЦСПС (1949-55); пенсионер (с 1956). - 295,622

Мазе Яков Исаевич (1860–1924) — религиозный и общественный деятель; уроженец Могилева, окончил юридический ф-т Московского университета (1886); гл. раввин Москвы (1893–1924); учредитель Общества любителей древнееврейского языка (1893), эксперт на процессе по делу М.М.Бейлиса (1913), чл. президиума еврейских общин России (1917), депутат Учредительного собрания (1918); подвергался арестам за участие в сионистском движении (1920); мемуарист. — 408

*Майков Иван Меркурьевич (1899-?) — чл. ВКП(б); уроженец Вятской губ.; участник Гражданской войны на Восточном и Западном фронтах; после демобилизации (1923) — управляющий заготовительной конторой, отделением Госторга РСФСР, затем работал в Кожсиндикате, обществе «Сырье» и Уралгосторге; отбывал заключение в политизоляторах в Вятке и Челябинске; перебежчик: переплыл через Амур на китайскую территорию (14.07.1930). - 615,695

Майн Рид (Mayne Reid) Томас (1818–1883) — английский писатель. — 6

Майская (урожденная Скипина, по первому браку Скалепова) Агния Александровна (1895–1987) — социалистка-революционерка в 1917, чл. ВКП(б) с 1920; уроженка Тобольска, из семьи портнихи (росла без отца), окончила гимназию в Омске, учительница в сельской школе д. Богодуховка Павлоградской волости Омского у. (1913-15) и железнодорожной школе на ст. Омск (1915-18); посещала вечерний Коммерческий институт (1917-18); жила в Тюмени, Красноярске, Томске (1919-20) и Омске (1920): инструктор губ. отд. народного образования; слушательница ф-та общественных наук Томского университета (1920-21); науч, сотрудник спец, отд., отд. печати НКИД и секретарь редакции ж. «Вестник НКИД» (1921-23); жена И.М.Майского (с 1922); училась в Ленинградской консерватории по классу пения (1923-25); зав. секретной частью, лицензионным отд. торгпредства СССР в Великобритании (1925-27), затем (с мужем) — в Японии, Финляндии (уполномоченная Всесоюзного общества культурных связей с заграницей) и Великобритании (представитель Института Маркса-Энгельса-Ленина); домохозяйка. — 339, 341, 350, 358

Майский (наст, фамилия Ляховецкий) Иван Михайлович (1884–1975) — чл. РСДРП с 1903, ВКП(б) с 1921; уроженец Кириллова Вологодской губ., из семьи воен, врача, учился на историко-филологическом ф-те Петербургского университета (1901), из которого исключен (1902); чл. Сибирского союза социал-демократов, Самарского и Саратовского комитетов РСДРП, меньшевик; отбывал ссылку в Тобольской губ. (1906-08); в эмиграции — в Германии (1908-12, учился на экономическом ф-те Мюнхенского университета) и Англии (1912-17); чл. коллегии Министерства труда Временного правительства (1917), ВЦСПС и редактор ж. «Профессиональный союз», управляющий ведомством труда Комитета членов Учредительного собрания (1918); руководитель экспедиции Центросоюза в Монголии (1919-20), председатель Сибирского плановой комиссии (1921); зав. отд. печати НКИД (1922-23); зам. гл. редактора газ. «Петроградская правда» (1923-24), редактор ж. «Звезда» (1923-25); советник полпредства СССР в Великобритании (1925-27) и Японии (1927-29), полпред СССР в Финляндии (1929-32) и Великобритании (1932-43), зам. наркома иностранных дел СССР (1943-46); академик (1946), ст. науч, сотрудник Института истории АН СССР (1947), профессор МГУ (1948); арестован 19 февр. 1953 и, приговоренный 10 июня 1955 к 6 годам заключения, освобожден по амнистии 22 июля 1955; автор кн. «Воспоминания советского посла» (1964-65) и др. — 36–37, 255–257, 328–329, 331–344, 346–363, 365, 367–368,538,645, 649, 651, 655–658,675,689-690

*Макадзюб («Панин») Марк Саулович (1876 — после 1945?) — чл. РСДРП с 1898, меньшевик в 1903–1917, представитель общества «Экспортлес» в США, невозвращенец (1931). - 539

Макаренко — агент ИНО ОГПУ в Финляндии (1930). - 348

Макдональд (Macdonald) Джеймс Рамсей (1866–1937) — британский политик; чл. Соц. — дем. федерации с 1885, Независимой рабочей партии с 1894 (ее председатель в 1906-09); секретарь Комитета рабочего представительства (1900-06) и Лейбористской партии (1906-12), ее казначей (1912-24); депутат парламента (с 1906); премьер-министр (1924,1929-31); один из лидеров Национал-лейбористской партии (с 1931). - 686

Макинциан (Макинцян) Погос Мкртичевич (Павел Никитович) (1888–1938) — чл. ВКП(б) с 1914; уроженец д. Нижний Агулис Эриванской губ., из семьи садовода, окончил Лазаревский институт и историко-филологический ф-г Московского университета (1913), преподаватель Эчмиадзинской духовной академии; литературовед и переводчик, один из составителей антологии «Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней» (М., 1915) и «Сборника армянской литературы» (Пг., 1916); зам. комиссара по делам армян в Наркомнаце РСФСР (1918-20), профессор Петроградского университета и зав. отд. просвещения национальных меньшинств Наркомпроса РСФСР (1920); зав. литературным бюро и сотрудник бюро печати при ВЧК (1919-20), автор предисловия и редактор «Красной книги ВЧК» (1920, т.1); нарком внутренних дел, просвещения и зам. председателя Совнаркома Армянской ССР (1921); чл. ЦК КП(о) Армении, ЦИК Армянской ССР и ЗСФСР; уполномоченный Закгосторга в Италии (1925), Франции (1926-28), Турции и снова Италии; арестован в 1936, расстрелян не ранее 19 апреля 1938. - 324, 334-335

Маклаков Василий Алексеевич (1869–1957) — чл. Конституционно-демократической партии с 1905; уроженец Москвы, дворянин, из семьи профессора-офтальмолога, учился на физико-математическом ф-те Московского университета, из которого исключен (1890), и окончил историко-филологический ф-т (1894) и экстерном юридический ф-т (1896); присяжный поверенный (1901-17); чл. ЦК кадетской партии (с 1906) и Гос. думы 2, 3 и 4-го созывов; посол Временного правительства (1917-24), председатель Русского эмигрантского комитета во Франции (1924-57); масон. — 129, 538

Маковский Абрам Львович (1886–1938) — чл. РСДРП в 1904–1920, ВКП(б) с 1920; уроженец Белостока, из семьи фабриканта, окончил сельскохозяйственный институт в Берлине и Высшую техническую школу в Брюнне; инженер бумажной фабрики в Ревеле (1909-18); чл. совета, зав. импортным директоратом торгпредства РСФСР-СССР в Германии (1920-27); арестованный в декабре 1930 по обвинению во «взяточничестве, шпионаже и вредительстве», реабилитирован Политбюро 13 ноября 1932; расстрелян не ранее 10 июня 1938; см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 316–318. - 88, 273, 326

Макошин Константин Алексеевич (1895–1933) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Серпухова, из семьи рабочего ситценабивной фабрики, учился в Петербургском политехническом институте, штабс-капитан; после революции — в отд. народного образования в Серпухове (1917-19); военком штаба Южного, Юго-Западного фронтов, чл. РВС 2-й Конной армии (1919-20), военком административно-хозяйственной части Воен, академии РККА, помощник начальника и начальник управления снабжения РККА, уполномоченный Наркомата по воен, и морским делам СССР при Наркомате внешней торговли СССР, председатель редколлегии ж. «Война и техника»; «трагически погиб». - 483

Максимов Михаил Петрович (1903-?) — чл. ВКП(б) с 1920; ответственный секретарь РКСМ и сотрудник рабоче-крестьянской инспекции во Владимире; зав. отд. личного состава торгпредства СССР во Франции (1929-30).- 297

Маленков Георгий Максимилианович (1902–1988) — чл. ВКП(б) в 1920–1961; уроженец Оренбурга, из служащих, учился в МВТУ; технический секретарь Оргбюро (с 1925) и Политбюро ЦК ВКП(б) (1927-30), зав. агитационно-массовым отд. МК ВКП(б) (1930-34), отд. руководящих парторганов (1934-39) и секретарь ЦК ВКП(б) (1939-46, 1948-53), канд. в чл. (с 1941) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1946-52), чл. Президиума ЦК КПСС (1952-57); зам. председателя (1944-46,1946-53,1955-57), председатель Совета министров СССР (1953-55); министр электростанций СССР (1955-57), директор Усть-Каменогорской ГЭС (с 1957) и Экибастузской ТЭЦ (1958-68); пенсионер. — 47,559, 689

Мальков Павел Дмитриевич (1887–1965) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец слободы Кукарка Вятской губ., рабочий (1900-10), матрос Балтфлота (1910-17), ст. санитар крейсера «Диана»; чл. Гельсингфорсского комитета РСДРП(б) и Центробалта(1917), комендант Смольного (1917-18) и московского Кремля (1918-20), чл. ВЦИК (1918-20); комендант штаба 15-й армии (1920-21); чл. коллегии Горного совета ВСНХ (1921-22), зам. председателя губисполкома в Пензе (1922-23), начальник снабжения в Совнархозе УССР (1923-24) и НКПС (1924-25), зам. уполномоченного Казанской ж.д. (1925), чл. правления Киево-Воронежской ж.д. (1925-27); директор отделения общества «Дерутра» и зав. транспортной частью торгпредства СССР в Финляндии (1928-29), Германии и Чехословакии (1929-30); чл. правления Всероссийского гос. объединения строительной индустрии Наркомкоммунхоза РСФСР (1930-32), зам. председателя правления объединения «Авторемснаб» (1933-35), начальник отд. капитального строительства Наркомвода СССР (1935-36); персональный пенсионер (с 1936); арестован 21 января 1948 и, приговоренный к 8 годам лагерей как «троцкист», освобожден 28 октября 1954; автор кн. «Записки коменданта московского Кремля» (1959). - 327–328,452

Мальцев Николай Владимирович (1891–1941) — чл. ВКП(б) с 1908; уроженец Казани, из семьи ветеринара, окончил медицинский ф-т Московского университета (1917); мл. врач полка в Псковской губ. и Ревеле, чл. медсанбюро Петросовета (1917-18), врач перевязочного отряда 26-й стр. дивизии (1918), зав. Казанским губз-дравотделом (1919), Сибирским облздравотделом (1919-20) и зам. зав. Смоленским губздравотделом (1920), зав. управлением курортов Южного берега Крыма (1921-22), зам. председателя правления Объединения санаториев Московского здравотдела (1922-25), зав. административным отд. и инспекцией Наркомздрава РСФСР (1925-27); ст. инспектор, начальник группы НК РКП СССР (1927-29), чл. Партколлегии ЦКК ВКП(б) (1930-34); зам. (с 1934), и.о. управляющего Центр, архивным управлением при ЦИК СССР (1937-39), и.о. начальника Гл. архивного управления НКВД СССР (1938-39); зав. медчастью Управления санаториев спецназначения Наркомздрава СССР (1939-41); начальник санитарной службы 39-го стр. полка; погиб на фронте. — 664

Малянтович Павел Николаевич (1869–1940) — адвокат; уроженец Витебска, учился на юридическом ф-те Московского, из которого исключен (1891), и Дерптского университетов; помощник присяжного поверенного (с 1893), присяжный поверенный (с 1898): провел более 100 политических процессов (защищал революционеров, чл. Петербургского совета, участников восстания на крейсере «Память Азова»); товарищ председателя суда чести при Обществе деятелей периодической печати и литературы; министр юстиции Временного правительства (1917); во время Гражданской войны — в Пятигорске и Екатеринодаре (1918-21); юрисконсульт ВСНХ (с 1921), чл. Московской коллегии адвокатов; арестованный (декабрь 1930), провел 5 мес. в Бутырской тюрьме; вновь арестован 2 ноября 1937, расстрелян 22 января 1940. - 536

Мамаев Андрей Степанович (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец д. Отрепьево Боровского у. Калужской губ., рабочий красильных и текстильных фабрик (1908-15), Николаевской ж.д. (1915-17); чл. Предпарламента от Всероссийского железнодорожного союза (1917); гл. комиссар Николаевской ж.д. (1918-19), Самаро-Златоустовской ж.д. (1919-20), чл. и зам. председателя ЦК союза работников ж.-д. транспорта (1920-21), чл. коллегии НКПС (1921); председатель Туркбюро ВЦСПС (1921-22), Центр, совнархоза Туркестанской АССР (1922-24), Главхлопкома (1924-29) и чл. правления Всесоюзного текстильного синдиката (1926-29); зам. председателя правления общества «Амторг» (1929-32); начальник гл. управления трикотажной промышленности (1932-36) и чл. коллегии Наркомлегпрома СССР (1933-34), начальник отд. снабжения управления хлопчатобумажной промышленности Ивановской обл. (1936-37), консультант Главхлопка Наркомлегпрома СССР (1937-38); арестован 29 января и расстрелян 25 апреля 1938. - 500

Мандельс (Мендельс) Артур Ильич (1890–1938) — банковский работник; уроженец Варшавы, служил в Госбанке СССР: директор иностранного отд., представитель в Германии, зам. директора экспертного отд. управления иностранных операций; арестован 9 декабря 1937, расстрелян 8 января 1938. - 687

Маниковский Алексей Алексеевич (1865–1920) — генерал от артиллерии (1916); окончил Михайловское артиллерийское училище (1886), Михайловскую артиллерийскую академию (1891); участник Русско-японской войны 1904-0^ начальник артиллерии (с 1908) и комендант Кронштадтской крепости (с 1914), начальник Гл. артиллерийского управления (1915-17); помощник, врио воен, министра, товарищ воен, министра по снабжению, временный управляющий Воен, министерством (1917); начальник Артиллерийского управления, Управления снабжения РККА (1918-19); командированный в Ташкент, погиб <при крушении поезда>. - 163

Маннергейм (Mannerheim) Карл Густав Эмиль (1867–1951) — финский политик; барон, окончил Николаевское кавалерийское училище (1889); участник Русско-японской 1904-05 и Первой мировой войн, генерал-лейтенант (1917); генерал от кавалерии финляндской армии и ее главнокомандующий (1918), регент Королевства Финляндия (1918-19), представитель Финляндии в Великобритании и Франции, председатель Красного Креста (с 1922), Совета банковского союза (с 1924), Совета обороны Финляндии (с 1931); фельдмаршал (1933), маршал (1942); верховный главнокомандующий (1939-40, 1941-44), президент Финляндии (1944-46); умер в Лозанне. — 371

Манцев Василий Николаевич (1889–1938) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец Москвы, из семьи фабричного служащего, учился на юридическом ф-те Московского университета (1906-10); подвергался арестам и ссылке в с. Никольское Вологодской губ. (1911), откуда бежал; в политэмиграции — во Франции (1911-13): слушатель партшколы в Лонжюмо, университета в Гренобле (1912); арестованный (1914), отбывал ссылку в Яренске Вологодской губ. (1914-16); служил в армии (1916-17): председатель совета солд. депутатов в Ростове Ярославской губ.; секретарь Московского облбюро РСДРП(б) (1917-18), чл. Московского ВРК (1917); чл. коллегии и зам. председателя МЧК (1918-19), начальник центр, управления Всеукраинской ЧК (1919-20), чл. коллегии ВЧК (1920-22) и начальник особого отд. Юго-Западного, Южного фронтов (1920), председатель Всеукраинской ЧК (1921-22), чл. коллегии НКВД (1920-22) и нарком внутренних дел УССР (1922-23), председатель ГПУ УССР (1922-23), чл. коллегии ОГПУ (1923-24); чл. ЦКК РКП(б) и коллегии НК РКИ СССР (1923-24); позже — в ВСНХ СССР: чл. президиума (1924-30), зам. председателя коллегии (1924-26) и начальник гл. экономического управления (1926-27), зам. начальника (1927-29) и начальник планово-экономического управления (1929-30); чл. коллегии Наркомторга СССР (1926-30), зам. наркома финансов СССР (1930-34), чл. Госплана СССР (1931-34), председатель Высшего совета физкультуры при ЦИК СССР (1934-36); председатель спец, коллегии и зам. председателя Верховного суда РСФСР (1936-37); арестован 22 октября 1937, расстрелян 19 августа 1938, - 171

Маргулис Юлий Викторович (1886–1937) — чл. РСДРП в 1904–1908, Организации объединенных соц, — демократов интернационалистов в 1917–1918, ВКП(б) с 1919 (исключался в 1921 и 1925); уроженец м. Брича-ны Хотинского у. Бессарабской губ., из семьи торговца, приказчик мехового магазина в Каменец-Подольском (1902-04); окончил Демидовский юридический лицей в Ярославле (1913), служил в Международном коммерческом банке в Москве; мобилизован (1916); чл. эконом, совета при Моссовете (1917); доверенный акционерного общества «Зерно-Сахар», затем — в Главсахаре ВСНХ и правлении сахарозавода (1917-18); комиссар банка и зав. губ. финотделом в Киеве (1919-20), комиссар Высшей электротехнической школы и зам. начальника Гл. управления воен. — учебных заведений (1920-21); чл. правления и финансовый директор Швей-синдиката (1923-24), председатель правления Электробанка (с 1925), зам. председателя правления Центр, банка коммунального хозяйства и жилищного строительства (Цекомбанка, до 1928); директор-распорядитель «Свенска-банка» в Стокгольме (1929-32); начальник финуправления и чл. коллегии Наркомвода СССР (с 1932), начальник управления драгметаллов Наркомфина СССР; арестован 26 августа и расстрелян 26 ноября 1937.-195,338

Марецкий Дмитрий Петрович (1901–1937) — чл. ВКП(б) в 1919–1932 (исключался в 1931); уроженец Москвы, из семьи торговца, окончил Комуниверситет им. Свердлова (1921) и экономическое отделение ИКП (1924), там же руководил семинаром по теоретической экономике (1924-28); работал в редакциях газ. «Правда» и ж. «Большевик» (1924-28); автор первой биографии Н.И.Бухарина; аспирант, зав. экономическим кабинетом (1929-31) и ученый секретарь плановой комиссии АН СССР (1931-32); арестованный 26 сентября 1932 за принадлежность к «контрреволюционной» группе «Союз марксистов-ленинцев», приговорен 11 октября 1932 к 3-летней ссылке в Йошкар-Оле: экономист в Марийском облплане (1932-33); вновь арестованный по делу «бухаринской школы», приговорен 16 апреля 1933 к 5-летнему заключению: отбывал в Верхнеуральской тюрьме особого назначения; арестован 5 ноября 1936, расстрелян 26 мая 1937. - 640, 643–644 *Мариупольский (псевдоним?) — сотрудник ж. «Борьба» (1930-31). - 391,695-696

Марков Александр Прокофьевич (1885–1973) — экономист; уроженец ст. Островской Усть-Медведицкого округа Области войска Донского, из семьи учителя, окончил Донскую духовную семинарию (1905) и юридический ф-т Харьковского университета (1910?), магистр финансового права (1915); преподаватель Харьковского коммерческого института (с 1915), губ. комиссар Временного правительства в Харькове (1917), директор училища коммунального хозяйства, профессор Харьковского института народного хозяйства (1922); высланный из России, в эмиграции — в Берлине (с 1922) и Париже (с 1925): чл. (с 1926) и товарищ председателя РДО (1933-36), профессор Русского коммерческого института (1928-34), Франко-русского института (1926-31); генеральный секретарь Казачьего союза (1930-35); печатался в газ. «Последние новости», ж. «Дни», «Новая Россия» и др.; во время оккупации арестован полицией в Монпелье и, высланный в Гренобль, жил с семьей в деревне (1942-44); участник движения Сопротивления; чл. ЦК и генеральный секретарь Союза советских патриотов (1945-47); после высылки из Франции (1947) — сотрудник Экономического института Болгарской АН (1949-50), затем — в СССР; арестованный (1951), приговорен к 25 годам лишения свободы; после освобождения (1955) — мл. науч, сотрудник Института экономики (с 1955), Института мировой экономики и международных отношений АН СССР (с 1956), канд. экономических наук; умер в Москве. — 436, 532, 631, 693, 695

Марков (Марков 2-й) Николай Евгеньевич (1866–1945) — монархист; урожнец Курска, дворянин, окончил Институт гражданских инженеров; чл. гл. совета «Союза русского народа» (с 1905) и его председатель (с 1909); депутат Гос. думы 3-го и 4-го созывов; во время Гражданской войны — в армии Н.Н.Юденича, чл. «тайного верха» монархического «Союза верных»; в эмиграции — в Германии (с 1920): председатель Высшего монархического совета (1921-26), редактор ж. «Двуглавый орел» (1926-31); жил в Париже (с 1926) и Эрфурте (с 1935): редактор еженедельника «Мировая служба. Международная корреспонденция по просвещению в еврейском вопросе» (с 1936); прекратил сотрудничество с нацистами после нападения на СССР. - 227

Марков Сергей Дмитриевич (1880–1922) — чл. ВКП(б) с 1901; чертежник, десятник на железной дороге; окончил Институт инженеров путей сообщения; зав. бухгалтерией Мурманской ж.д. (1917); чл. коллегии НКПС (1918), зам. наркома путей сообщения РСФСР (1919), начальник Владикавказской ж.д. (1920), чл. РВС Кавказского фронта (1920-21), начальник Кавказского округа путей сообщения (с 1921) и председатель правления Сев. — Кавказских ж.д. (1922); выехав в отпуск в Дагестан, убит выстрелом в спину в ауле Кумтор-Кале. — 169 Марков — сотрудник торгпредства СССР во Франции (1930). - 139

Маркотун (Моркотун) Сергей Константинович (1890-?) — украинский федералист; присяжный поверенный в Киеве, начальник милиции при управлении Юго-Западных ж.д. (1917), личный секретарь гетмана П.П.Скоропадского (1918); в эмиграции во Франции (с 1919): председатель Украинского национального комитета, вице-президент благотворительного комитета масонского общества «Добрый самаритянин» (с 1920); вел переговоры с Х.Г.Раковским в Генуе (1922) и, посредничая в торговых сделках, совершил поездку в СССР; см.: Бурцев В. О С.Моркотуне и Б.Цитовиче //Последние новости. 28.01.1928, № 2502; Еще о С.Моркотуне // Там же. 29.08.1928, № 2503. - 143

Маркс (Marx) Карл (1818–1883) — организатор и руководитель Первого Интернационала (1846-76), соавтор «Манифеста Коммунистической партии» (1848), автор трехтомника «Капитал» (1867, 1885,1894). - 247, 334, 417, 534,639,643

Марр Николай Яковлевич (1864/1865-1934) — востоковед, филолог, этнограф, историк; уроженец Кутаиси, окончил ф-т восточных языков Петербургского университета (1888), профессор (с 1902) и декан там же (с 1911), академик Петербургской АН (с 1912); основатель Яфетического института (1921), директор Ленинградской публичной библиотеки (1926-30), председатель Российского палестинского общества (с 1929), вице-президент АН СССР (с 1930). - 105

Мартикайнен — сотрудник транспортной части торгпредства СССР в Финляндии (1929). - 338

Мартинсон Андрей Андреевич (1893–1938) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец Рижского у. Лифляндской губ., из семьи рабочего-столяра, расстрелянного за участие в рев. движении; окончил бухгалтерские курсы в Риге (1910) и учился на юридическом ф-те Народного университета им. Шанявского (с 1915); бухгалтер в Центросоюзе (1917-19), Наркомфине РСФСР и его учреждениях (1919-20); служил в латышских частях (1919); позже — на работе в Чите (1923) и Донбассе; чл. пропагандистской группы при ЦК РКП(б) (1925-26), зав. финансовым отд. НКИД СССР (с 1927), начальник управления драгоценных металлов Наркомфина СССР; арестован 23 февраля и расстрелян 16 июня 1938. - 40

Марушевский Владимир Владимирович (1874–1952) — генерал-майор (1915); уроженец Петергофа, дворянин, окончил Николаевское инженерное училище (1896) и Академию Генштаба (1902); участник Русско-японской войны 1904-05; начальник штаба 2-й Финляндской стр. бригады (с 1913), командир 7-го Финляндского стр. полка (1915), 3-й Особой пехотной бригады во Франции (1916), начальник Генерального штаба (1917); арестованный большевиками, после освобождения бежал в Финляндию; во время Гражданской войны — генерал-губернатор Северной обл., командующий войсками и зав. отделами военным, внутренних дел, путей сообщения, почт и телеграфов во Временном правительстве Северной обл. (1918-19); генерал-лейтенант (1919); выехав с особой миссией в Швецию, представлял П.Н.Врангеля в Венгрии; в эмиграции — во Франции (с 1921) и Югославии: помощник воен, атташе в посольстве Франции в Загребе; принял французское гражданство (1935). - 163

Мархлевский (Marchlewski) Юлиан Бальтазар Юзеф (1866–1925) — один из основателей Союза польских рабочих (1889) и Соц. — демократии Королевства Польского и Литвы (1893), чл. Гл. правления СДКПиЛ (1906), канд. в чл. ЦК РСДРП (1907), чл. левого крыла Соц. — демократической партии Германии (с 1908), ее групп «Интернационал» (1915) и «Спартак» (1916); уроженец Влоцлавека, из семьи торговца зерном, рабочий-красильщик, окончил Цюрихский университет (1896); отбывал в Германии заключение за антивоенную деятельность (1916-18); чл. ВЦИК (1918), ЦК КП Германии, Исполкома КП Польши и Бюро ИККИ (1919), руководитель сов. делегации на сов. — польских переговорах (1919), чл. Польского бюро ЦК РКП(б) и председатель Польревкома(1920), чл. ИККИ и редактор ж. «Коммунистический Интернационал» (1920-21); представитель РСФСР на переговорах с Финляндией (1921) и Дайренской конференции (1921-22); председатель ЦК МОПР и ректор Комуниверситета национальных меньшинств Запада (1922-25); умер в Италии. — 639

*Масарский — бухгалтер общества «Аркос», невозвращенец (1930). - 546

Маслов Сергей Семенович (1887-?) — социалист-революционер с 1906; уроженец Нижнедевицка Воронежской губ., из купцов, окончил агрономическое училище в Харькове, земский агроном, зав. кооперативноинструкторским отд. Вологодского общества с.х., слушатель Петроградского психоневрологического института (1915-16); подвергался арестам и ссылке в Архангельскую губ.; председатель оргкомитета съезда и чл. исполкома Всероссийского совета крест, депутатов, чл. Учредительного собрания от Вологодского округа (1917); руководитель воен. отд. «Союза возрождения России» в Вологде, воен, министр в правительстве Н.В.Чайковского и гражданский губернатор Архангельска (1918); вел нелегальную работу в Омске (разыскивался колчаковцами), Томске и Уфе, где арестован; доставленный в Москву, освобожден под поручительство (1920); служил в Управлении Северных ж.д., Наркомземе и НКПС; основатель подпольной организации «Крестьянская Россия»; в эмиграции — в Праге (с 1921): один из лидеров «Крестьянской России» и соредактор сборников «Крестьянская Россия» (1922-24), генеральный секретарь Трудовой крестьянской партии (с 1927) и издатель ж. «Вестник Крестьянской России» (1925-33); соредактор газ. «Руль» (Берлин, 1931), ж. «Знамя России» (Прага, 1933-39); в период немецкой оккупации подвергся арестам (1941, 1944) и заключению в концлагерь Терезин (1944-45); депортированный в СССР (1945), репрессирован (по др. сведениям, вернулся в Прагу, где умер в 1965). - 212-214

Max (Mach) Эрнст (1838–1916) — австрийский физик и философ; профессор математики (с 1864) и физики (с 1866) университета в Граце, профессор экспериментальной физики (с 1867) и ректор Карлова университета в Праге (с 1879), профессор Немецкого университета в Праге (с 1882), профессор философии Венского университета (1895–1901); автор кн.: «Механика. Историко-критический очерк ее развития» (1833), «Оптикоакустические эксперименты» (1873), «Анализ ощущений» (1886), «Основы учения о тепле» (1896), «Культура и механика» (1915) и др. — 532

*Махниковский Тадеуш Янович (1890–1932) — чл. ВКП(б) с 1919 г., инженер, служащий общества «Амторг», невозвращенец (1927); вернулся в СССР, расстрелян. — 480, 482-483

Махно Нестор Иванович (1889–1934) — анархист с 1906; уроженец с. Гуляй-Поле Александровского у. Екате-ринославской губ., из крестьян; арестованный (1908), приговорен к 10-летней каторге, которую отбывал в Бутырской тюрьме (1909-17); командир партизанского отряда, командующий повстанческой армией на Украине (1918-21); в эмиграции — в Румынии (с 1921), Польше (с 1922) и Франции (с 1924); автор кн.: «Русская революция на Украине (от марта 1917 г. по апрель 1918 г.)» (1929), «Под ударами контрреволюции (апрель-июнь 1918 г.)» (1936), «Украинская революция (июнь-декабрь 1918 г.)» (1937). - 171–172, 615–617, 692, 696

Машицкий Александр Александрович (1865–1940) — чл. организации «Народная воля» с 1884, участник сошлем. движения с 1892, меньшевик в 1904–1914, ВКП(б) с 1914; уроженец Кишинева, дворянин, из семьи учителя, работал молотобойцем на чугунолитейном заводе в Одессе и в слесарно-токарной мастерской в Кишиневе; арестованный (1885), сослан в Архангельскую губ.; после освобождения (1892) — организатор соц, — дем. кружка в Ростове-на-Дону; вновь арестован (1894) и отбывал ссылку (1895-98); чл. группы «Освобождение труда» в Женеве (1898); чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» в Екатеринославе, основатель Екатеринославского комитета РСДРП и редактор газ. «Южный рабочий»; арестованный (1900), содержался в тюрьмах Киева и Москвы; приговорен к ссылке в Вост. Сибирь, но бежал в Женеву: наборщик в типографии газ. «Искра», автор агитброшюр, организатор лаборатории по изготовлению бомб (1903-05); вел нелегальную работу на Украине (1906); в политэмиграции — в Англии, Бельгии, Италии, Франции: шофер, шахтер, грузчик (1906-17); чл. ревиз. комиссии Московского губпродкома, чл. народного суда (1917-18) и на службе в НКИД: ст. секретарь коллегии, управделами, зав. отд. виз и паспортов, зам. уполномоченного в Белоруссии и Литве (1918-19), уполномоченный на Украине, зав. шифровальным и секретным отд. (1919); чл. коллегии отд. внешних сношений при Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1919-20), чл. исполбюро Совета интернациональной пропаганды на Востоке (1920); зав. административно-организационной частью, секретарь парторганизации и председатель месткома НКИД (1921-24), зав. консульской частью полпредства СССР в Греции (с 1924), Финляндии (с 1925) и Литве (1929), генеральный консул СССР в Эстонии (с 1929); пенсионер (с янв. 1932); мемуарист. — 50-51

Машкевич Владимир Семенович (1896-?) — чл. ВКП(б) с 1918: зав. отд. кадров (1931), директор по экспорту торгпредства СССР в Германии (1932-33): получил строгий выговор «за несвоевременное выполнение постановления комиссии по чистке заграничного аппарата об инженере Рыбине, отказавшемся вернуться в СССР» (февр. 1932). - 605

Мдивани Буду (наст, имя Поликарп) Гургенович (1877–1937) — чл. ВКП(б) в 1903-28 и с 1931; уроженец с. Хони Кутаисской губ., из семьи судейского писца, прослушал три курса юридического ф-та Московского университета, из которого исключен (1899); профессиональный революционер (1903-08, 1909-13); председатель правления 1 — го товарищества шелководов в с. Хони (1902), счетовод городского управления в Баку (1908), зам. инспектора страхового общества в Тифлисе и Батуми (1913); в политэмиграции — в Персии (1913-17): зав. гаражом (1914-15); чл. Тифлисского комитета РСДРП(б) (1917-18), чл. РВС и зав. политотделом 11-й армии (1918-19), зам. председателя Сев. — Кавказского ревкома (1920); чл. Кавбюро ЦК РКП(б) (1920-21), Иранбюро коммунистических организаций и РВС Персидской Красной Армии (1920), уполномоченный РСФСР в Турции (1920-21); чл. ЦК КП(б) Грузии и его президиума (1921-23), председатель Ревкома, Совнаркома, нарком внешней торговли, иностранных дел Грузинской ССР (1921-22), чл. делегаций на Генуэзской и Лозаннской конференциях (1922), председатель Союзного совета ЦИК ЗСФСР и зам. председателя ЦИК СССР (1923); чл. Главконцесскома при СНК СССР (1923-24), торгпред СССР во Франции (1924-26) и Персии (1926-28); управляющий Орловской конторой Госторга РСФСР (1928); отбывал заключение в политизоляторах ОГПУ в Орле, Тобольске, Челябинске и Самаре (1928-30); управляющий трестом «Грузшелкпром» (1930-31), председатель ВСНХ (1931-32), нарком легкой и тяжелой промышленности (1932-34), 1-й зам. председателя Совнаркома Грузинской ССР и чл. ЦК КП(б) Грузии (1934-36); арестован в августе 1936, расстрелян 9 июля 1937.- 139,530-531

Мевиссен (Mevissen) Густав (1815–1899) — немецкий банкир и политический деятель, депутат франкфуртского Национального собрания (1848-49), один из лидеров рейнской либеральной буржуазий. — 639

Медведев Ф.С. - начальник 6-го отделения транспортного отдела ВЧК (1921). - 572

Медведь Филипп Демьянович (1890–1937) — чл. ВКП(б) с 1907: уроженец д. Масеево Пружанского у. Гродненской губ., из рабочих, учился в механико-техническом училище, чертежник, землемер, плотник, браковщик; служил в армии; чл. ВРК (1917) и военком Сокольнического р-на Москвы (1918); председатель Тульской губ. ЧК (1918), Петроградской ЧК (1919), чл. коллегии ВЧК (1919-22), зав. отд. принудительных работ НКВД (1919-20) и председатель, чл. коллегии ВЧК по делам заключенных концлагерей (1919-20), начальник особого отд. Западного фронта и полпред ВЧК по Западному краю (1920-21), зам. председателя МЧК и председатель окружной транспортной ЧК (1921-22), начальник особого отд. МВО (1921-23) и Московского губ. отд. ГПУ (1922-23), полпред ОГПУ по Западному краю (1924-25), председатель ГПУ Белорусской ССР (1924-25), полпред ОГПУ по Дальневосточному краю (1926-29) и Ленинградскому воен, округу (1930-34), чл. коллегии ОГПУ СССР (1931-34), начальник УНКВД Ленинградской обл. (1934); арестованный 9 января 1935 по обвинению в «преступно-халатном отношении к своим обязанностям по охране госбезопасности» (в связи с убийством С.М.Кирова), приговорен к 3 годам концлагеря; зам. начальника Оротуканского горно-промышленного р-на (1935), начальник Южного горно промышленного управления Дальстроя НКВД (1935-37), начальник Кулунского разведывательного р-на в Северо-Восточном ИТЛ НКВД (1937); арестован 7 сентября и расстрелян 27 ноября 1937. - 348, 350-351

*Меерсон С.И. - ст. инженер химического отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

*Межиров — инженер, служащий торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (не позже 1931). - 141

Межлаук Валерий Иванович (1893–1938) — чл. РСДРП с 1907, ВКП(б) с 1917; уроженец Харькова, из семьи учителя, окончил историко-филологический (1914) и юридический (1917) ф-ты Харьковского университета; нарком финансов Донецко-Криворожской республики (1918); зам. наркома, нарком по воен, делам Украины (1918-19); чл. РВС 5-й, 10-й, 14-й и 2-й Трудовой (железнодорожной) армий (1918-20); комиссар Московско-Виндаво-Рыбинской и Северных ж.д. (1920-21); управделами (с янв. 1922) и чл. коллегии НКПС (с июля 1922); зам. начальника, начальник Главметалла (1924-28), председатель правления Всесоюзного объединения предприятий черной металлургии (с 1929) и зам. председателя ВСНХ СССР (1926-31), 1-й зам. председателя Госплана СССР (1931-34), зам. председателя Совнаркома и председатель Госплана СССР (1934-37), нарком тяжелой промышленности, нарком машиностроения СССР (1937); канд. в чл. (с 1927), чл. ЦК ВКП(б) (с 1934); арестован 1 декабря 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 168, 181–182, 582–583, 595, 608, 678

Межлаук Иван Иванович (1891–1938) — чл. РСДРП с 1911, ВКП(б) с 1918; брат В.И.Межлаука; окончил историко-филологический (1912) и юридический (1916) ф-ты Харьковского университета; нарком юстиции и председатель ревтрибунала Донецко-Криворожской республики, военком Казанской губ., Приволжского воен, округа (1918); гл. начальник снабжений Красной Армии (1918-19); чл. РВС 7-й, 4-й армий, комиссар Ека-теринославской ж. д., комендант и военком Черноморского укрепрайона (1919-20); директор-управляющий металлургическими заводами в Енакиево (1921), председатель правления треста «Югосталь», Донецкой и Екатерининской ж.д. (1921-23); председатель Туркестанского хлопкового комитета и Среднеазиатского эко-номсовета, чл. Средазбюро ЦК ВКП(б) (1923-24), ответственный секретарь ЦК КП Туркмении (1924-25), затем — в аппарате ЦК ВКП(б); секретарь Тамбовского окружкома ВКП(б) (1928-29); секретарь Комиссии исполнения при СНК СССР (1930-32), секретарь СТО и зам. управделами СНК СССР (1933-36), председатель Всесоюзного комитета по делам высшей школы при СНК СССР (1936-37); арестован 4 декабря 1937, расстрелян 25 апреля 1938. - 169

Мейер К<арл Иванович (1888–1938)> — чл. ВКП(б) с 1917; сотрудник полевого контроля Южного фронта (1918), полевой контролер Белорусско-Литовской армии (1919), уполномоченный по ревизии сов. учреждений в Юхновском у. Смоленской губ. (1919), сотрудник НК РКИ РСФСР (1920-21); <директор Реутовского комбината НКВД; арестован 7 декабря 1937, расстрелян 3 февраля 1938>. - 507-510

Мекк, фон, Николай Карлович (1863–1929) — инженер путей сообщения, предприниматель; уроженец Москвы, из семьи владельца железных дорог, барон; председатель правления Общества Московско-Казанской ж.д. (1892–1917); зав. эксплуатационным отд. Экспериментального института путей сообщения (с 1918), консультант Высшего совета по перевозкам (с 1920), профессор Московского института инженеров путей сообщения (1922-25) и Высших технических курсов НКПС (1923-27), чл. технической секции Трансплана (1922-24), ст. консультант (с 1924), председатель экономической секции центр, планового управления НКПС (1927-28); объявленный «идеологическим вдохновителем» и руководителем «контрреволюционной организации», расстрелян 22 мая 1929. 33

Мельгунов Сергей Петрович (1879–1956) — чл. Конституционно-демократической партии с 1906, Народносоциалистической партии с 1907, Трудовой народно-социалистической партии с 1917; уроженец Москвы, дворянин, из семьи профессора, окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1904); председатель правления издательского товарищества «Задруга» (1911-22), редактор-издатель ж. «Голос минувшего» (1913-23); товарищ председателя ЦК ТНСП, редактор газ. «Народное слово» и ж. «Народный социалист» (1917), один из руководителей «Союза возрождения России» (1918) и «Тактического центра» (1919); приговорен к смертной казни (1920), замененной 10 годами заключения, но досрочно освобожден (1921); вновь арестованный, приговорен к ссылке в Чердынь, замененной высылкой за границу (1922); издавал ж. «На чужой стороне» (Берлин, 1923-25), «Голос минувшего на чужой стороне» (Париж, 1926-28), «Борьба за Россию» (Париж, 1926-31); автор кн.: «Красный террор в России, 1918–1923» (1924), «Трагедия адмирала Колчака. Из истории гражданской войны на Волге, Урале и в Сибири» (1930-31), «На путях к дворцовому перевороту. (Заговоры перед революцией 1917 г.)» (1931), «“Золотой немецкий ключ” к большевистской революции» (1940) и др.; после войны — председатель «Союза борьбы за свободу России», гл. редактор ж. «Возрождение» (Париж, 1949- 56), издатель ж. «Российский демократ» (Париж, 1948-56). - 158,166–167,198,432-433

*Мельхер Гильберт Рихардович (1892-?) — чл. ВКП(б) с 1917, директор-распорядитель и чл. правления общества по экспорту леса в Бельгии, невозвращенец (1934). - 589-590

Мендельсон Абрам Соломонович (1885–1968) — чл. РСДРП в 1904–1916, Бунда в 1917-20, ВКП(б) с 1920; уроженец Киева, из семьи кассира пивоваренного завода, учился на юридическом ф-те Киевского университета (1904-07, сдал гос. экзамен в 1911) и окончил два курса экономического ф-та Киевского коммерческого института (1911); репетитор в Киеве (1913-16), корреспондент Хотьковского стекольного завода (1916-18), зав. отд. стекла Объединения стекольных заводов (1918-19), агент по заготовке дров на Московско-Киево-Воронежской ж.д. и линии Н.Новгород-Котельнич (1919-20), лектор 1-й Советской объединенной воен, школы им. ВЦИК (1920-21); после окончания ИКП (1924) — в Госплане СССР: зам. председателя промышленной секции (1924-27), экономико-статистического сектора (1927-28) и секции внутренней конъюнктуры (1928-29), чл. президиума (1929-31); начальник сектора сводного текущего учета Центр, управления народнохозяйственного учета (1932-39); доктор экономических наук (1930); декан экономического ф-та Института народного хозяйства им. Плеханова (1925-29), преподаватель ИКП (1925-32), профессор Планового института (1930-32), зав. кафедрой политэкономии Института народного хозяйственного учета (1939-41), Института народного хозяйства им. Куйбышева (1941-42), Московского экономико-статистического института (1942-49, 1950- 53); пенсионер (с 1953); дочь: Мира, жена композитора С.С.Прокофьева. — 640, 643-644

Менжинская Вера Рудольфовна (1872–1944) — чл. ВКП(б) с 1905; учительница; после революции — в Нар-компросе РСФСР: зав. театральным отд.; зав. Гос. курсами заочного обучения иностранным языкам (с 1929), директор Института иностранных языков; сестра: Людмила Рудольфовна (1876–1933) — чл. ВКП(б) с 1904; окончила педагогические курсы (1895), учительница в 1-й Нарвской и Вечерне-воскресной школах, 5-м Московском училище для девочек; чл. редакции ж. «Работница» (1914); чл. комитета 1-го городского района и ПК РСДРП(б), помощник секретаря ЦК РСДРП(б) (1917); чл. коллегии Наркомпроса (1918-20) и зам. наркома просвещения РСФСР (1919), зам. зав. отд. работниц ЦК РКП(б) и председатель Всероссийской комиссии по ликвидации неграмотности (1921), чл. коллегии Наркомпроса УССР (1922), проректор Академии комво-спитания, зам. зав. Московским городским отд. народного образования, зам. директора и зав. учебной частью Педагогического индустриального комбината Московской обл. (с 1931). - 166–167,184

Менжинский Вячеслав Рудольфович (1874–1934) — чл. ВКП(б) с 1902; уроженец Петербурга, дворянин, из семьи профессора истории — преподавателя Пажеского корпуса, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1898); в политэмиграции — в Бельгии, Швейцарии, Франции (служил в банке «Лионский кредит») и США (1907-17); чл., комиссар Петроградского ВРК при Госбанке (1917), нарком финансов РСФСР, комиссар финансов Петроградской трудовой коммуны, генеральный консул РСФСР в Берлине (1918); чл. президиума ВЧК, зам., и.о. наркома госконтроля УССР и чл. коллегии ВУЧК (1919), особоуполномоченный особого отд. ВЧК (1919-20), чл. коллегии НКИД (1921); зав. особым отд. и чл. коллегии ВЧК (1920-22), начальник секретно-оперативного управления ВЧК-ОГПУ (1921-26), 1-й зам. председателя (1923-26), председатель ОГПУ при СНК СССР (1926-34); чл. ЦК ВКП(б) (1927-34). - 100, 143,184, 216,219, 223, 232,491,517, 539, 674

Менжинский Евгений Александрович — племянник В.Р.Менжинского, экономист; сотрудник ВСНХ, консультант импортного директората торгпредства СССР во Франции (1927-31): откомандирован в СССР «ввиду долгого пребывания за границей и отрыва от Советского Союза (вследствие чего он не может дать той пользы, которую мог бы дать)» (21.10.1931); автор кн. «Мексика» (М., 1937), «Торгово-политическая практика капиталистических государств» (М., 1939) и др.; отец: Александр Рудольфович (1865-?) — чиновник особых поручений при министре финансов, действительный статский советник; председатель правления Рязанского завода сельскохозяйственных машин и железнодорожных принадлежностей, директор Общества производства и торговли резиновыми изделиями «Богатырь», член правления «Соединенного банка». - 145

Мерсанд (урожд. Мартик) Анна — служащая берлинского нотариуса К.Розенфельда (1930). - 133

Мессерер Асаф Михайлович (1903–1992) — артист балета, балетмейстер; уроженец Вильно, окончил Московское хореографическое училище (1921), в котором преподавал (1923-60); ведущий солист Большого театра (до 1954); народный артист РСФСР (1951); сестра: *Суламифь (1908–2004) — балерина, солистка Большого театра (1926-50), народная артистка РСФСР (1962), преподаватель Московского хореографического училища (с 1960) и Токийской балетной школы; отказалась от возвращения в СССР (1980); в эмиграции — в Великобритании: педагог-репетитор в Ковент-Гарден. — 677-678

Мессинг Станислав Адамович (1890–1937) — чл. ВКП(б) с 1908; уроженец Варшавы, из семьи капельмейстера, рабочий; отбывал ссылку (1908-09); в политэмиграции — в Бельгии и Франции (1909-10); банковский конторщик в Варшаве (1910-13); служил в армии (1913-17); секретарь райисполкома (1917) и председатель ЧК в Сокольническом р-не Москвы (1918), чл. коллегии МЧК (1918-19), зав. секретно-оперативным отд. (1919-20), зам. председателя (1920), председатель МЧК (1921), Петроградской ЧК (1921-22), начальник особого отд. (1921-29) и полпред ГПУ-ОГПУ по Петроградскому, Ленинградскому воен, округу (1922-29), начальник Петроградского, Ленинградского губ. отд. ГПУ-ОГПУ (1922-27), чл. коллегии ВЧК-ОГПУ (1920-31), начальник ИНО и зам. председателя ОГПУ (1929-31); чл. ЦКК ВКП(б) (1930-34); чл. коллегии НКВТ СССР и президиума Всесоюзной торговой палаты (1931-33), уполномоченный СТО СССР и начальник экспедиции в Таджикистане (1933-34), председатель Всесоюзного объединения «Совмонгтувторг» (1934-37); арестован 15 июня и расстрелян 2 сентября 1937. - 68, 70,81,193, 345–346,348,350–351,494, 524,580,606

Месхи (наст, фамилия Галустянц) Сергей Георгиевич — чл. ВКП(б) с 1907 (по др. данным — с 1917); из крестьян, чиновник Всероссийского земского союза и Союза городов по снабжению армии (1916-17): присвоил в Тифлисе казенные деньги; зав. столовой «Бакинской коммуны» (1918), военком 6-й кав. дивизии (1919) и на др. полит, должностях в Красной Армии (до 1922); чл. правлений обществ «Аламерико» (1925-26) в Н.-Йорке и «Ратао» в Вене (1926-30); 1-й зам. начальника объединения патронно-трубочного и взрывательного производств «Патрубвзрыв» (с 1931), начальник гл. управления промышленности металлических изделий Наркомтяжпрома СССР (до 1934), управляющий московской конторой объединения «Интурист» (1934-35); исключен из ВКП(б) за то, что «вводил в заблуждение партийные и советские организации, представив ряд вымышленных данных о своей партийной и советской работе», и принуждал к сожительству подчиненных (в его записной книжке значились телефоны и адреса 852 женщин); 19 июля 1935 приговорен Верховным судом РСФСР к 10 годам лишения свободы. — 483

Мехоношин Константин Александрович (1889–1938) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец пос. Александровский завод Соликамского у. Екатеринбургской губ., из семьи бухгалтера, учился на физико-математическом ф-те Петербургского университета (1909-14); служил в армии (с 1915); чл. Всероссийского бюро воен, организаций при ЦК РСДРП(б), исполкома Петроградского совета, ВРК (1917), зам. наркома по воен, делам и чл. Всероссийской коллегии по формированию Красной Армии (1917-18), Высшего воен, совета (1918), РВСР (1918-19), РВС Восточного, Южного и Каспийско-Кавказского фронтов (1918-19), 11-й, 3-й армий (1919-20), начальник политотдела, политуправления войск ВОХР (1919), зам. начальника (1921-23), начальник гл. управления Всевобуча (1923-24); председатель Высшего совета физкультуры и спорта (1923-25); воен, атташе СССР в Польше (1926-27); председатель сектора обороны и чл. президиума Госплана СССР (1928-31), начальник планового управления и чл. коллегии Наркомата почт и телеграфов, Наркомсвязи СССР (1931-34), директор Всесоюзного НИИ океанографии и морского рыбного хозяйства (1934-37); арестован 28 ноября 1937, расстрелян 7 мая 1938. - 506

Мёллер (Moller) Густав (1884–1970) — шведский политик; министр социального обеспечения (1924-26, 1932-36, 1936-38, 1939-51), торговли (1938-39); депутат риксдага (1918-54); секретарь (1916-40) и чл. правления Соц. — дем. рабочей партии Швеции (1916-56). - 250

Мигалинский Николай Иванович (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец с. ДиевоТородищи Ярославской губ., из рабочих, сапожник, работал на обувной фабрике в Ярославле; участник Первой мировой войны (1915-17); председатель ротного комитета, красногвардеец, чл. Ярославского совета (1917); председатель Липецкого уездного исполкома, директор кожзавода, зам. председателя Ярославского губиспокома; ответственный секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Лондоне (1933-34), позже — в Наркомфине и Наркомлегпроме СССР; персональный пенсионер (с 1946). - 645, 647–649, 651, 655-657

Микоян Анастас Иванович (1895–1978) — чл. ВКП(б) с 1915; уроженец с. Санаин Борчалинского у. Тифлисской губ., из крестьян, окончил духовную семинарию в Тифлисе (1916); участник большевистского подполья в Закавказье, председатель Бакинского бюро Кавказского крайкома РКП(б) (1919), чл. ЦК АКП(б) и Иранбюро коммунистических организаций (1920); зав. агитпропом, секретарь губкома РКП(б) в Н.Новогороде (1920-22), Юго-Восточного бюро ЦК (1922-24) и Сев. — Кавказского крайкома РКП(б) (1924-26); нарком внешней и внутренней торговли (1926-30), снабжения (1930-34), пищевой промышленности (1934-38), внешней торговли (1938-49), зам., 1-й зам. председателя Совнаркома, Совета министров СССР (1937-55, 1957-64), председатель президиума (1958-64) и чл. Верховного Совета СССР (1964-75); канд. в чл. (1926-35) и чл. Политбюро (с 1952 — Президиума) ЦК ВКП(б) — КПСС (1935-66). - 12, 33, 49, 51–52, 62–64, 69, 71–72, 81–82, 92, 101–104, 133–135,137-139,147,275,281,297,320,325–326,328,330,336,338,340–343,348,350,365,369–370,381,500,518, 536, 538–539,561, 563,578,584, 601,650,685

*Миллер А.Г, — специалист по пушнине в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 274

Миллер Евгений-Людвиг Карлович (1867–1939) — генерал-лейтенант (1914); уроженец Динабурга Витебской губ., дворянин, окончил Николаевское кавалерийское училище (1886) и Николаевскую академию Генштаба (1892); воен, атташе в Бельгии и Голландии (1898–1901), Италии (1901-07); командир 7-го гусарского Белорусского полка (1907-09), 2-й обер-квартирмейстер гл. управления Генерального штаба (1909-10), начальник Николаевского кав. училища (1910-12), начальник штаба Московского воен, округа (1912-14), 5-й армии (1914-16), командир 26-го армейского корпуса (1916-17), позже — в Париже (1918); генерал-губернатор Северной обл., главнокомандующий войсками Северного фронта, гл. начальник Северного края (1919); в эмиграции — главноуполномоченный по воен, и морским делам главнокомандующего Русской Армией в Париже (с 1920), начальник штаба и помощник П.Н.Врангеля в Сербии (1922-24), зав. финансовой частью при вел. кн. Николае Николаевиче в Париже (с 1924), помощник председателя (с 1928) и председатель РОВС (с 1930); похищен чекистами И сентября 1937 и, вывезенный в Москву, расстрелян 11 мая 1939. - 434

*Миллер — парижский невозвращенец (?). - 614

*Миллер-Малис Александр Мартынович (1888-?) — чл. ВКП(б) с 1906, представитель общества «Хлебопродукт» в Берлине, невозвращенец (1926); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 320–329. - 81, 282, 477,479,565

Милюков Павел Николаевич (1859–1943) — чл. Конституционно-демократической партии с 1905; уроженец Москвы, дворянин, из семьи архитектора, окончил филологический ф-т Московского университета (1882), приват-доцент там же (1886-95); отбывал ссылку в Рязани (1895-97), подвергался арестам (1900, 1902, 1905); редактор газ. «Речь» (с 1906), председатель ЦК кадетов (с 1907); депутат Гос. думы 3-го (1907) и 4-го (1912) созывов, инициатор создания Прогрессивного блока (1915); чл. Временного комитета Гос. думы, министр иностранных дел Временного правительства, чл. Предпарламента (1917); в эмиграции — в Лондоне (с 1918) и Париже (с 1920): редактор газ. «Последние новости» (1921-40), организатор Парижской демократической группы Партии народной свободы (1921) и Республиканско-демократического объединения (1924); автор кн.: «История второй русской революции» (София, 1921-24), «Россия на^переломе: Большевистский период русской революции» (Париж, 1927), «Воспоминания (1859–1917)» (Н.-Й., 1955) и др. — 25, 38. 155, 166–168, 170, 173–174. 176,178–182,184-185,188,190–191,195, 202, 204, 209, 213–214, 216, 218–225, 227, 240–241,245, 263, 265, 314, 383,388,403, 422–423,428,434,439, 470,593,631

Минкин <Наум Львович> — зам. зав. кадрами торгпредства СССР в Германии (1933). - 663, 665-666

Минор Осип (Иосиф) Соломонович (1861–1934) — чл. организации «Народная воля» с 1883, социалист-революционер с 1902; уроженец Минска, из семьи раввина, учился на юридическом ф-те Московского университета и в Демидовском юридическом лицее; отбывал одиночное заключение в ярославской тюрьме (1885-88) и ссылку в Якутской губ.; за участие в выступлении политссыльных (22.03.1889) приговорен к смертной казни, замененной бессрочной каторгой: отбывал в Вилюйске и Акатуе (до 1895); в политэмиграции — в Женеве (1902-05) и Париже (1907-08); арестованный в Саратове (1909), приговорен к 8 годам каторги (1910); чл. ЦК ПСР, соредактор газ. «Труд», председатель Московской гордумы (1917), чл. Учредительного собрания; дважды арестовывавшийся большевиками (1918), уехал в Симбирск, оттуда — в Уфу и, через Владивосток, в Париж (1919); сотрудник газ. «Воля России» (Прага, 1920-21) и одноименного ж. (1922-32), редактор ж. «Труд» (Париж, 1924); председатель Российской Лиги защиты прав человека и гражданина (1924), председатель Общества содействия эмигрантам и политзаключенным России; мемуарист. — 412-413

*Минор Ревекка С. - делопроизводитель пищевкусового отд. торгпредства СССР во Франции, невозвращен-ка (1929); муж — В.Л.Минор (1890-?); см. о ней: Подстрочник: Жизнь Лилианны Лунгиной, рассказанная ею в фильме Олега Дормана. М., 2011. С.46, ил. 1.20. - 68

Миркин-Гецевич Борис Сергеевич (1892–1955) — правовед, журналист; уроженец Киева, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1914), приват-доцент там же (до 1918), помощник присяжного поверенного (с 1915); в эмиграции — во Франции (с 1920): преподавал на юридическом ф-те Парижского университета (с 1922), во Франко-русском институте (с 1926), Институте высших международных знаний при Парижском университете (1932-39); редактор «Парламентского ежегодника» и «Ежегодника публичного права», сотрудник газ. «Последние новости» и ж. «Еврейская трибуна»; чл. правления Союза русских литераторов и журналистов в Париже (с 1925), генеральный секретарь Международного института публичного права (с 1927), вице-директор Центра изучения Великой Французской революции при Сорбонне (1932-36); кавалер ордена Почетного легиона (1932); масон; принял французское гражданство (1933); с начала Второй мировой войны — в США: спец, консультант по вопросам конституционного права при ООН; автор сборников памфлетов «Красный репейник» (1918) и публицистических очерков «В изгнанье» (1922, под псевдонимом «Б.Мирский»), трудов по международному и конституционному праву. — 123

Миров (наст, фамилия Абрамов) Александр Лазаревич (1895–1937) — чл. ВКП(б) с 1916; уроженец Шав-ли Ковенской губ. (по др. свнедениям — Москвы), из купеческой семьи, учился в Германии; зав. берлинским пунктом отд. международной связи ИККИ (1920-21), секретарь, 2-й секретарь полпредства РСФСР-СССР в Германии (1924-26); зав. ОМС ИККИ (1926-36); помощник начальника Разведупра РККА, руководитель испанского направления (1936-37); полковой комиссар; арестован 22 мая и расстрелян 26 ноября 1937. - 181

Мирский — арестант Петроградского ВРК (1917). - 452

Миртов — зав. информационным отд. «Аркоса», невозвращенец (1931). - 568

Миссимиес (Missimies) — финский адвокат, представлял торгпредство на процессе по делу С.Ерзинкяна (1930). 358

Михаил (Михаил Александрович Романов) (1878–1918) — великий князь, младший брат Николая II, генерал-лейтенант (1916); отказался от престола (1917); арестован и, вывезенный на Урал, расстрелян 13 июля 1918. — 399–400,437

Михайлов Василий Михайлович (1894–1937) — чл. ВКП(б) с 1915; уроженец Москвы, из семьи печатника, переплетчик-брошюровщик типографии Товарищества И.Сытина (с 1912); чл. Моссовета и МК РСДРП(б), председатель ЧК Городского р-на (1917-18); политработник в Красной Армии (1918-20); чл. правления Московского губ. отд. Союза печатников (1920-21); чл. Оргбюро и секретарь ЦК РКП(б) (1921-22), канд. вчл. Секретариата и Оргбюро ЦК РКП(б) (1923-24); 2-й секретарь Московского губкома РКП(б) (1922-23,1924-25), ответственный секретарь Замоскворецкого райкома РКП(б) (1923-24); председатель Московского горсовета профсоюзов (1925-29); 1-й зам. начальника строительства Днепрогэса (1929-32), начальник строительства Дворца Советов (1932-37); чл. (1921-22,1923-30), канд. в чл. ЦК РКТЦб) — ВКП(б) (1922-23,1930-37); арестован 11 июня и расстрелян 26 сентября 1937. - 514

*Михалевский Н. - инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565 *Михальский А.Б. - товаровед торгпредства СССР в Финляндии, невозвращенец (1929). - 327, 344

Михальский П.Л. - см. Лапинский П.Л.

Мкртич 1-й (Хримян) (1820–1907) — верховный патриарх и католикос всех армян (1892–1907); уроженец Турецкой Армении, из крестьян, учился в монастырской школе и в Константинополе, учитель; после принятия монашества (1854) — настоятель Варагского монастыря в Ванской обл.; епископ мушский (1862-69), константинопольский патриарх (1869-73), епископ ванский (1873-92). - 320

‘Мовшензон — служащий отделения общества «Совторгфлот» в Риге, невозвращенец (1930). - 520

Могилевкин Наум Израилевич (1883–1963) — специалист лесной конторы Госторга РСФСР, экономист объединения «Союзлес» (1930). - 284

Могилевский Михаил Павлович (?-1931) — зав. Гамбургским отделением объединения «Хлебоэкспорт»; ранее — ст. конторщик общества «Хлебопродукт» в Армянске Крымской АССР (1925), затем — в обществе «Экспортхлеб» в Москве: выезжал в Германию и Чехословакию «в качестве спеца по хлебу» (1926), в Германию — «для усиления реализации хлеба» (1927); при возвращении в СССР бросился под поезд на латвийской станции Индра. — 563, 567

*Мозер Александр Эдмундович — ст. инженер химического отд. торгпредства СССР в Германии (с 1926), невозвращенец (1928). - 67

Молотов Вячеслав Михайлович (1890–1986) — чл. ВКП(б) в 1906–1962 и с 1984; уроженец слободы Кукар-ка Нолинского у. Вятской губ., из семьи приказчика, учился в Петербургском политехническом институте (1911-12); подвергался арестам, отбывал ссылки в с. Тотьма Вологодской губ. (1909) и с. Манзурка Иркутской губ. (1915-16); чл. Русского бюро ЦК (1916-17) и ПК РСДРП(б), Петроградского ВРК (1917); комиссар народного хозяйства Союза коммун Северной обл. (1918), председатель Нижегородского губисполкома (1919-20), секретарь Донецкого губкома и ЦК КП(б) Украины (1920-21); секретарь ЦК ВКП(б) (1921-30), канд. в чл. (1921-26) и чл. Политбюро (Президиума) ЦК ВКП(б) — КПСС (1926-57); председатель Совнаркома СССР (1930-41), нарком-министр иностранных дел СССР (1939-49, 1953-56), министр гос. контроля СССР (1956-57), зам., 1-й зам. председателя Совнаркома, Совета министров СССР (1941-57); чл. АН СССР (1946); посол СССР в Монголии (1957-60), представитель СССР в МАГАТЭ (1960-62); пенсионер. — 8, 16–17, 33–34, 37, 47, 55, 75, 79, 110, ИЗ, 116, 127, 163, 176, 180, 187, 191, 208, 216, 252, 266–267, 326, 448, 501, 512, 559, 578, 583–584,668,674, 689

Мольденгауэр — сотрудник комиссии НКПС в Берлине (1931). - 571

Монзи (Monzie), де, Анатоль (1876–1947) — французский политик; чл. палаты депутатов (1909-19, 1929-40), сенатор (1920-29), председатель парламентской комиссии по русским делам и делегации по переговорам с СССР (1925-27); министр финансов (1925, 1926), юстиции (1925), общественных работ (1926, 1938-40), образования (1932-34). - 138, 143, 145-146

Моннье — администратор Центр, коммерческого банка в Париже, свидетель на процессе по делу С.Литвинова (1930). -99, 122, 149

Моргунов Иван Семенович (1897-?) — чл. ВКП(б) с 1920; из семьи кустаря, служил конторщиком и бухгалтером (1913-18); начальник финотдела Комиссии по борьбе с дезертирством (с 1919; зав. финансовым отд. НКИД (1921), помощник (с 1921), зам. управделами и управделами НКИД (1927-29): исключен из партии «за бюрократизм и пассивность в партийной жизни» (1929); позже — в Наркомфине СССР. - 116

Моро-Джиаффери (Moro-Giafferi), де, Венсан (1878–1956) — французский адвокат (с 1902): защищал быв. премьер-министра Жоржа Кайо (1920), маньяка («синюю бороду») Анри Дезире Ландрю (1921), болгарского коммуниста Георгия Димитрова (1933), генерального секретаря редакции газ. «Юманите» Люсьена Сампе (1939), убийцу немецкого дипломата (мстившего нацистам за депортацию евреев) Гершеля Гринспена (1939-40) и др.; зам. министра образования в правительстве Э.Эррио (1924-25); депутат от Республиканской соц. партии (1919-28) и Радикальной партии (1946-56). - 103, 117–118, 121–123, 125–126, 136, 147–148, 150-153

Мороз Григорий Семенович (Ефимович) (1893–1937) — чл. Бунда в 1912–1914, ВКП(б) с 1917; уроженец Шклова Витебской губ., из семьи учителя, скорняк, служил в армии (1915-17); чл. ВЧК, секретарь отд. по борьбе со спекуляцией, иногороднего (1918), зав. инструкторским, следственным отд., чл. коллегии, президиума ВЧК (1919), начальник политотдела войск ВОХР (1919), секретарь коллегии ВЧК (1920), полпред ВЧК по Киргизскому краю и председатель Киргизской краевой ЧК (1921-22); зам. зав. учраспредом ЦК РКП(б) (1922); полпред ГПУ-ОГПУ по Уралу (1922-24); чл. президиума МКК РКП(б) (1925), секретарь Уральского обкома ВКП(б) (1926), чл. ЦКК и ответственный секретарь партколлегии МКК ВКП(б) (1927-30); начальник учетно-распределительного управления и чл. коллегии Наркомторга СССР (1929-30), зам. зав. распредотделом (1930-31) и зав. сектором кадров снабжения распредотдела ЦК ВКП(о) (1930-31), председатель ЦК Союза работников кооперации и гос. торговли (1931-37); арестован 3 июля и расстрелян 2 ноября 1937. - 17, 62–63, 65–68, 70, 108, 271, 288, 342, 477, 480, 650

*Мосенов — сотрудник торгпредства СССР в Италии, невозвращенец (не позже 1932). - 625

Москвин Иван Михайлович (1890–1937) — чл. ВКП(б) с 1911; уроженец Твери, из семьи конторщика, учился в Петербургском горном институте; профессиональный революционер; зав. отд. Петроградского комитета РКП(б), зав. орготделом и секретарь Сев. — Западного бюро ЦК РКП(б) (1924-26); зав. распредотделом ЦК ВКП(б) (1926-30), чл. Оргбюро (1927-34) и канд. в чл. Секретариата ЦК ВКП(б) (1927-32); начальник сектора кадров ВСНХ, Наркомтяжпрома СССР (1930-34); чл. бюро и руководитель группы тяжелой промышленности Комиссии сов. контроля при СНК СССР (1934-37); канд. в чл. (1923-27) и чл. ЦК ВКП(б) (1927-34); арестован 14 июня и расстрелян 27 ноября 1937. - 62, 68, 70, 257, 528, 585, 601

* Москвин М. (1906-?) — перебежчик; уроженец Украины, из семьи торговца, учился в с.-х. училище (1922-26, исключен), Харьковском технологическом институте, Уральском и Киевском политехнических институтах; окончил строительный ф-т МВТУ (Высшее инженерно-строительное училище, 1930); консультант по труду, секретарь чл. коллегии НКПС; опасаясь ареста, бежал в Новороссийск: грузчик в порту; в трюме иностранного парохода добрался до Орана (Алжир), откуда перебрался во Францию; автор кн. «Хождение по вузам: Воспоминания комсомольца» (Париж, 1933). - 629,631-632

Моссберг (Mossberg) Эйджи (1908–1977) — министр внутренних дел Швеции (1947–1951). - 250

Мостовой А.И. - инженер, компаньон Г.З.Беседовского по управлению гаражом в Париже (1930). - 45

*Мочан (Мотчан?) — ст. инженер торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

Муравьев Николай Константинович (1870–1936) — адвокат; уроженец с. Щербинино Тверской губ., дворянин, учился на медицинском ф-те Московского университета (1887-91, исключен) и Казанского университета (1891-92), окончил экстерном его юридический ф-т (1896); присяжный поверенный при Московской судебной палате (с 1900): защищал толстовцев, участников крестьянских волнений, чл. Петербургского совета, социал-демократов (Н.Баумана, Ф.Э.Дзержинского, Е.Д.Стасову, Л.Д.Троцкого, депутата 4-й Гос. думы Г.И.Петровского и др.); председатель Чрезвычайной следственной комиссии для расследования противозаконных действий быв. министров и прочих должностных лиц (с правами товарища министра юстиции Временного правительства, 1917); председатель комитета Политического Красного Креста (1918-22), чл. президиума Московской коллегии защитников (с 1922); защитник на процессе по делу правых эсеров (1922); юрисконсульт Московского народного банка, общества «Экспортхлеб», НКВТ СССР; персональный пенсионер (с 1930); умер в Москве 31 декабря 1936. - 410

Мурадян (Мурадьян, наст, фамилия Мурадянц) Степан Артемьевич (Арутюнович) (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец д. Тумбул Нахичеванского у. Эриванской губ., из крестьян (отец — коммунист, убит дашнаками в Эриванской тюрьме в 1920), учился в реальном училище в Тифлисе, окончил гимназию в Ростове-на-Дону (1916), там же поступил на физико-математический ф-т эвакуированного Варшавского университета; мобилизованный (1916), окончил школу прапорщиков в Одессе (1917); командир пулеметной команды 6-го армянского пехотного полка 6-й особой Кавказской дивизии на Урмийском фронте (Персия), чл. полкового и дивизионного комитетов (1917-18), затем — на Турецком фронте возле Эривани, подпоручик (1918); арестован за рев. деятельность и, высланный из Армении, по чужому персидскому паспорту служил конторщиком в Макеевке на руднике «Унион» и в Ростове (1919); секретарь армянской секции Ростово-Нахичеванского комитета РКП(б) (1920), зав. партшколой и школьно-лекторским бюро Донского комитета РКП(б) (1921-22), слушатель ф-та общественных наук Донского института народного хозяйства (1920-23), зам. председателя Донского обл. союза потребительских обществ (1922-24), зам. уполномоченного НКВТ СССР в Ростове-на-Дону (1924-27); чл. и председатель правления «Эйробанка» в Париже (1927-31): проверочной комиссией ЦКК «поставлена на вид недостаточная активность в борьбе с беседовщиной» (27.03.1930); чл. правления и зав. управлением иностранных операций Госбанка СССР (1931-33); зам. торгпреда СССР во Франции (1933-35), торгпред СССР в Чехословакии (1935-36); исключен из ВКП(б) «за скрытие от партии своей принадлежности в прошлом к троцкистско-зиновьевской оппозиции»; расстрелян не ранее 20 августа 1938.-21-22,153,296-297

Муссолини (Mussolini) Бенито (1883–1945) — руководитель фашистской партии (с 1919) и правительства Италии (1922-45); расстрелян партизанами. — 357, 378,403

Мустонен (Mustonen) Карл Эмиль (1892-?) — поручик русской армии, был в германском плену; лейтенант финской армии, служащий коммерческой фирмы; свидетель на процессе по делу С.Ерзинкяна (1930). - 356, 362–363, 365

Мякотин Венедикт Александрович (1867–1937) — чл. «Союза освобождения» с 1904, Народносоциалистической партии с 1906, Трудовой народно-социалистической партии с 1917; уроженец Гатчины, из семьи почтмейстера, окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета (1891), преподаватель истории в Александровском лицее и Александровской воен. — юридической академии (с 1891); зав. рубрикой «Хроника внутренней жизни» (1900-04) и чл. редакции ж. «Русское богатство» (с 1904); подвергался высылкам из Петербурга (1901, 1903), тюремному заключению в Двинской крепости (1911-12); чл. исполкомов Петроградского совета и Всероссийского совета крест, депутатов, председатель ЦК ТНСП (1917), чл. «Союза возрождения России» (1918); арестованный (1920), приговорен к смертной казни, замененной заключением в Бутырской тюрьме; выслан за границу; в эмиграции — в Берлине (с 1922), Праге (с 1924) и Софии (с 1928): профессор и зав. кафедрой русской истории в Софийском университете; сотрудничал в газ. «Последние новости», «Дни», «Сегодня» и др. изданиях; редактор ж. «На чужой стороне» (Прага, 1925), соредактор ж. «Голос минувшего на чужой стороне» (Париж, 1926-28). - 158, 175

Мямлин Николай Петрович (1882-?) — мещанин г. Ельца (1907), арестованный полицией по показаниям Н.П.Крюкова-Ангарского (1907). - 290-291

*Мясников Гавриил Ильич (1889–1945) — чл. РКП(б) в 1905–1922; уроженец Чистополя Казанской губ., из рабочих, слесарь в Мотовилихе; арестованный (1906), приговорен к каторге, замененной вечным поселением в Вост. Сибири, откуда бежал (1908); подвергался арестам в Тюмени (1909), на Ленских приисках (1910) и в Баку (1913), отбывал заключение в Орловской каторжной тюрьме (1913-17); чл. Мотовилихинского совета раб. депутатов (1917-18), Пермской губ. ЧК: организатор расстрела вел. кн. Михаила Александровича (13.06.1918); военком дивизии (1919), зав. агитпропом, председатель (1920) и чл. бюро Пермского губкома РКП(б) (1920-21), помощник управляющего Мотовилихинским орудийным заводом (1922); примыкал к «рабочей оппозиции»; арестованный за создание нелегальной «Рабочей группы», выслан в Германию (май 1923); получил разрешение вернуться в СССР, где арестован (ноябрь 1923); отбывал тюремное заключение в Томске, Вятке (1924-27) и ссылку в Эривани (1927-28), откуда бежал в Персию; высланный в Турцию, благодаря деятельности «Комитета помощи Мясникову» получил разрешение на въезд во Францию (1930); сотрудничал в изданиях «Заграничного бюро оппозиционеров»; автор брошюры «Очередной обман» (1931) и многих неопубликованных работ; слесарь, строительный рабочий; во время немецкой оккупации заключен в концлагерь, бежал (1943); вернулся в Москву, где арестован 17 января и расстрелян 16 ноября 1945. - 24,399–401,413,415, 614, 638,691-692

Набоков (псевдоним Сирин) Владимир Владимирович (1899–1977) — русско-американский писатель, сын одного из руководителей кадетской партии В.Д.Набокова; в эмиграции — в Англии (с 1919), Германии (с 1923), Франции (с 1937), США (с 1940), Швейцарии (с 1960); автор романов «Защита Лужина» (1929-30), «Лолита (1955) и др.-236

“Навашин Дмитрий Сергеевич (1889–1937) — директор парижского Эйробанка (“Banque Commerciale Pour 1'Europe Du Nord”), невозвращенец (1930); дочь — Елена. — 22,108,122,142–146,148-149, 296,298,300-301

Наглис <Дмитрий Петрович> — ответственный секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Финляндии (1930).-349-351

“Нагловский Александр Дмитриевич (1885–1941) — чл. РСДРП с 1902, меньшевик с 1905, чл. РКП(б) в 1917–1925; уроженец Варшавы, из семьи генерала, учился в Александровском лицее, Ялтинской гимназии, Новороссийском университете (1903, исключен); чл. Петербургского совета (1905); после окончания Института инженеров путей сообщения (1913) служил на Сев. — Западных ж.д., в управлении начальника воен, сообщений при штабе верховного главнокомандующего (с 1915); комиссар путей сообщения Петроградской трудовой коммуны (1918) и Сев. — Западного округа путей сообщения (1918-19), чл. коллегии НКПС, начальник воен, сообщений 7-й армии (1919), комиссар Петроградского округа путей сообщения (1919-20), уполномоченный НКПС на Западном и Юго-Западном фронтах, начальник Армавирского отделения Владикавказской ж.д. (1920); председатель Российской торговой делегации и уполномоченный НКВТ РСФСР в Италии (1921-22), управляющий Российской ж.-д. миссией и помощник уполномоченного Совнаркома по ж.-д. заказам за границей (1922-23), директор Русско-норвежского пароходного общества «Руссонорзе» (с 1923), ст. инженер судового отд. торгпредства СССР в Германии (с 1928); невозвращенец (1929); умер 18 мая 1941 в Париже (подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1 С. 603–615; ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 16: Материалы расследования преступной деятельности инженера Торгпредства СССР в Германии Нагловского А.Д.); первая жена: “Елена Викторовна (урожд. Меженинова) (26.11.1891-06.10.1985) — чл. РКП(б) в 1916–1925; зав. лицензионным отд. «Аркоса», невозвращенка (1925); повторно вышла замуж за служащего Центросоюза невозвращенца Е.М.Степанова (1892–1951), после кончины которого уехала в Венесуэлу: преподавала русский язык; скончалась в Лондоне; вторая жена: Евгения Александровна Фарбер, во втором браке — Омельченко (07.12.1909-13.07.1974) — журналистка, вышла замуж за подпоручика Б.Г.Омельченко (1898–1978), скончалась в Париже; дети от первого брака: Александр Мартель (Martel) (род. 06.10.1920) — участник Второй мировой войны в Сев. Африке и на Бл. Востоке (1941-45), переводчик на Потсдамской конференции и личный переводчик фельдмаршала Монтгомери на заседаниях Контрольного совета в Берлине (1945), демобилизован в звании капитана (1946), архитектор, жил в Лондоне; Елена (09.09.1911-23.08.1999) — умерла в Лондоне. — 67, 74, 80, 565

Назаров Степан Иванович (1879–1944) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Суздали, из купеческой семьи; в политэмиграции — во Франции (с 1913); секретарь рабочего комитета завода «Айваз» в Петрограде (1917); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34), руководитель группы, зав. сектором НК РКИ СССР (1928-34); приговоренный 16 января 1940 к заключению сроком на 10 лет, умер в лагере. — 605, 622-624

Наполеон (Napoleon) Бонапарт (1769–1821) — французский император (1808-14, март-июнь 1815); командующий армией при Директории, совершил гос. переворот «18 брюмера» (ноябрь 1799); первый консул республики, провозгласивший себя императором (1808). - 32, 198, 200, 205, 208, 215, 235, 247

Натансон Марк Андреевич (1850–1919) — один из основателей народнических организаций «Народная воля» и «Земля и Воля» (1876), партии «Народное право» (1893), социалист-революционер (с 1905), левый эсер (с 1917), чл. Партии революционного коммунизма (с 1918); уроженец Свенцян Виленской губ., из купеческой семьи, учился в Медико-хирургической академии (исключен в 1871) и Земледельческом институте; подвергался арестам (с 1869), заключению в Петропавловской крепости (1877-79), ссылкам в Архангельскую (1871-73) и Иркутскую губ. (1879-81, 1894–1902), Якутскую обл. (1881-83); в политэмиграции — в Германии, Франции, Швейцарии (1904-05, 1907-17); чл. ЦК ПСР (1905-09); представлял эсеров-интернационалистов на конференциях в Циммервальде (1915) и Кинтале (1916); чл. президиума ВЦИК, чл. ЦК ПЛСР (1917-18) и ЦК ПРК (1918); выехал за границу для лечения и скончался в Берне. — 247

“Наумов Михаил Васильевич (1898-?) — чл. ВКП(б) с 1918, специалист по пушнине в торгпредстве СССР во Франции (с 1926), невозвращенец (1930). - 283,301–306,360,391,568, 571, 694

“Нахмансон (Нахманзон) И.И. - зав. отд. разноэкспорта торгпредства СССР в Германии, ранее — зам. генерального представителя Госторга РСФСР в Германии (с 1926), невозвращенец (1929). - 67, 554

Неандер Борис Николаевич (1893–1931) — журналист; уроженец Екатеринослава, юрист; участник Гражданской войны: служил в Осваге — Отделе пропаганды при правительстве Вооруженных сил Юга России; в эмиграции — в Праге: председатель Русского национального студенческого объединения в Чехословакии и один из руководителей Объединения русских эмигрантских студенческих организаций, чл. редколлегии ж. «Студенческие годы» (1923-25); позже — в Париже (с 1925): зав. канцелярией газ. и ж. «Отечество» (1926-29), органа Русского зарубежного патриотического объединения; вернулся на родину (1929): работал в редакции газ. «Вечерняя Москва»; умер от туберкулеза. — 393

Невский (наст, фамилия Кривобоков) Владимир (Феодосий) Иванович (1876–1937) чл. ВКП(б) с 1897; уроженец Ростова-на-Дону, из семьи купца, окончил Харьковский университет (1911), химик; подвергался арестам, был в ссылке и политэмиграции; чл. ПК РСДРП(б) и руководитель его Воен, организации, редактор газ. «Солдатская правда», «Деревенская беднота» и др., чл. Петроградского ВРК (1917); нарком путей сообщения, чл. РВСР и Совета обороны (1918-19), зам. председателя ВЦИК (1919-20), зав. отделом ЦК РКП(б) по работе в деревне (1919-20), ректор Комуниверситета им. Свердлова (1919-21), зам. зав. Истпартом при ЦК РКП(б) (1921), зав. Петроградским губ. отд. народного образования, председатель бюро Истпарта и редактор ж. «Красная летопись» (1922-23); директор Библиотеки им. Ленина (1924-35); арестованный 19 февраля 1935, содержался в политизоляторе в Суздале; расстрелян 26 мая 1937. - 513

*Неймарк Мария Иосифовна — 1-й секретарь уполномоченного Совнаркома РСФСР но железнодорожным заказам за границей (с 1 сент. 1920 по 29 февраля 1922), невозвращенка (?). - 178

Некрасов Николай Алексеевич (1821–1877) — поэт. — 275-276

‘Немировский Е.М. - коммерсант, банкир, <сотрудник миссии РСФСР в Германии (1920-21), затем — торгпредства СССР в Германии (по 1928?)>, свидетель на судебном процессе по делу Я.Альшица (1932). - 149 Немитц Александр Васильевич (1879–1967) — контр-адмирал (1917); уроженец с. Котюжаны Бессарабской губ., из семьи мирового судьи, дворянин, окончил Морской корпус (1900) и Артиллерийские офицерские классы (1903); отказался участвовать в расстреле матросов транспорта «Прут» (1905) и выступил защитником на суде над участниками Севастопольского восстания (1906); после окончания Николаевской морской академии служил в Морском генеральном штабе (с 1912) и штабе верховного главнокомандующего (1914-15); преподаватель Морской академии (с 1910), командир канонерской лодки «Донец» (1915), дивизии эсминцев (1916) и минной дивизии (1917), командующий Черноморским флотом (1917-18); начальник штаба 58 стр. дивизии и Южной группы войск 12-й армии (1919), командующий Морскими силами Республики и управделами Наркомата по морским делам РСФСР (1920-21), для особо важных поручений (1924-28, 1929-38), преподаватель Воен. — морской и Воен. — воздушной академий, зам, инспектора ВМС РККА (с 1930); флагман 1-го ранга (1936); позже — в Воен. — морском издательстве (1938-40); вице-адмирал (1941); профессор Воен, — морской и Воен. — воздушной академий (1940-47); после отставки жил в Севастополе. — 172

Немченко Лев Павлович (1890–1937) — чл. РСДРП в 1905–1919, ВКП(б) с 1920; уроженец Геническа, конторщик в Азово-Донском банке (1903-16), зав. гаражом Всероссийского земского союза в Персии (1916-17); товарищ председателя исполкома Харьковского совета (1917); председатель Крымского совета профсоюзов, зам. наркома труда Крыма, зам. начальника закордонного отд. ЦК КП(б) Украины (1920), зав. отд. труда в Харькове, секретарь Южбюро ВЦСПС (1921-22), чл. коллегии Наркомтруда УССР (1922-23) и СССР, начальник Центр, управления социального страхования (1923-29); торгпред СССР в Латвии (1929-30); начальник базы дирижаблестроения (с 1930); начальник планового отд. Калужского ИТЛ НКВД СССР; арестован 4 сентября 1936, расстрелян 29 июля 1937. - 516–517, 520

‘Неопиханов Александр Александрович (1884-?) — начальник коммерческой службы Китайско-Восточной железной дороги, невозвращенец (1931); отец; Александр Алексеевич (1845-?); мать: Лидия Александровна (1858-?); братья: Алексей (1877-?), Павел (1885-?); сестра: Мария (1887-?); дети: Георгий (1923-?), Владимир (1925-?).- 571-574

‘Несвежинский — служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1931). - 571

Нечаев Сергей Геннадьевич (1847–1882) — организатор тайного общества «Народная расправа», автор «Катехизиса революционера» (1869); приговоренный к 20 годам каторги (1973), умер в Алексеевском равелине Петропавловской крепости. — 229

Нидермайер (Niedermeyer) — директор немецкого банка “Disconto-Gesellschaft” (1929). - 687

Низовцев Николай Феодосьевич (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Великого Устюга Вологодской губ.; служил в армии (1915-18); председатель Сев. — Двинского губ. совета профсоюзов и губисполкома (1919-22), Вологодского губисполкома (1927-29); зам. зав. оргграспредом ЦК ВКП(б) (1929-30); председатель Тульского горисполкома (1932); нарком земледелия БССР (1937); арестован в 1937, расстрелян 8 февраля 1938. - 68, 70

Никаноров Александр Филиппович (1894–1940) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Москвы; <секретарь> Брянского губкома РКП(б), зав. организационно-инструкторским отд. НК РКИ и чл. ЦКК ВКП(б) (1926-30); окончил ИКП (1931); руководитель группы сельхозотдела ЦК ВКП(б) (с 1933); и.о. (1937-38), 1-й секретарь Архангельского обкома ВКП(б) (1938-39); арестован 26 апреля 1939, расстрелян 27 января 1940. - 52, 288

Николаев Аким Максимович (1888–1938) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец с. Елшанки Хвалынского у. Саратовской губ., из семьи сапожника, окончил земледельческую школу в Саратове; в политэмиграции — в Швеции, Швейцарии и Франции (1907-08, 1910-16): окончил электромеханический ф-т Тулузского университета (1913), работал в радиолаборатории электромеханического завода в Бельфоре, инженером-электриком в Перпиньяне; организатор столовых, начальник закупочной конторы Земсоюза в Минске, ст. инженер радиобазы Западного фронта во Владимире (1916-17); чл. коллегии Наркомата почт и телеграфов РСФСР-СССР и председатель Высшего радиотехнического совета (1918-24); зам. торгпреда СССР в Швеции (1924-25), торгпред СССР в Норвегии (1925-26); директор электродиректората, ст. директор романских стран Наркомторга СССР (1927); гл. директор по импорту и чл. совета торгпредства СССР во Франции (1927-29); председатель правления общества «Электроимпорт» (1929-31); чл. президиума и начальник сектора связи Госплана СССР (1931-36); председатель Всесоюзного общества культурных связей с заграницей (1937); арестован 19 октября 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 14

Николаевский Борис Иванович (1887–1966) — чл. РСДРП с 1901, большевик с 1903, меньшевик с 1906; уроженец Белебея Уфимской губ., из семьи священника; делегат 5-го съезда РСДРП (1907); восемь раз арестовывался и трижды ссылался; чл. ЦИК 1-го созыва и его комиссии по изучении деятельности Департамента полиции (1917), представитель ЦК РСДРП в Поволжье, на Урале и в Сибири (1918-19), сотрудник Историко-революционного архива в Москве и ж. «Былое» (1919-21), чл. ЦК меньшевиков (с 1920); арестован (1921) и после 11-месячного заключения в Бутырской тюрьме выслан в Германию (1922); один из основателей ж. «Летопись революции» (Берлин, 1923) и редактор одноименной мемуарной серии, представитель московского Института К.Маркса и Ф.Энгельса (1924-31) и пражского Русского заграничного исторического архива; сотрудничал в ж. «Новая русская книга» (1922-23), «На чужой стороне» (1924-25), «Голос минувшего на чужой стороне»» (1926) и др.; лишен советского гражданства (1932); позже — в Париже (с 1933) и Нью-Йорке (с 1940): зав. парижским отделением Международного института социальной истории в Амстердаме (1936-40), организатор Лиги борьбы за народную свободу (1949), редактор ж. «На рубеже» (1951-52), чл. редакции ж. «Социалистический вестник» (с 1954); автор кн. «История одного предателя: Террористы и политическая полиция» (Париж, 1932), «Меньшевики в дни Октябрьского переворота» (Н.-Й, 1962), «Русские масоны и революция» (М., 1990) и др. — 392–393, 413, 534, 537, 620, 627

Николай I, Николай Александрович Романов (1796–1855) — российский император (с 1825); в качестве официальной гос. идеологии утвердил триединую формулу: «Православие, самодержавие, народность». - 235

Николай II, Николай Александрович Романов (1868–1918) — последний российский император (1894–1917); расстрелян с семьей в Екатеринбурге. — 291, 411

Николай Николаевич (Младший) Романов (1856–1929) — великий князь, двоюродный дядя Николая II; генерал от кавалерии (1901), главнокомандующий войсками гвардии и Петербургского воен, округа (с 1905), верховный главнокомандующий (1914-15), наместник на Кавказе и главнокомандующий Кавказской армией (1915-17); в эмиграции — во Франции (с 1919): претендент на русский престол. — 634

Николь — комиссар полиции в Париже (1928). - 96

Нилус Сергей Александрович (1862–1929) — религиозный писатель; уроженец Москвы, из помещичьей семьи, окончил юридический ф-т Московского университета (1886), помощник мирового судьи Сурмалинского отд. Эриванского суда; после выхода в отставку (1889) жил в своем имении Золотарево Мценского у. Орловской губ. (до 1905); чл. правомонархической организации «Русское собрание»; автор кн.: «Великое в малом и антихрист как близкая политическая возможность: записки православного» (1902; во 2-м изд. опубликовал и прокомментировал «Протоколы сионских мудрецов», 1905), «Близ грядущий антихрист и царство диавола на земле» (1911) и др.; позже — в Оптиной пустыни (1907-12) и на Валдае (с 1912); после революции неоднократно подвергался арестам; жил в Пирятине Полтавской губ. (с 1923), Кролевце Черниговской губ. (с 1926) и с. Крутец близ Александрова Владимирской губ. (с 1928). - 247

‘Новитский — парижский невозвращенец (?). - 614

Новицкий Павел Иванович (1888–1971) — чл. РСДРП в 1906–1917, Организации объединенных соц. — демократов-интернационалистов в 1917–1918, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1919, ВКП(б) с 1920; уроженец м. Шкуды Телыпевского у. Ковенской губ., окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета; председатель Симферопольского совета, Таврического губисполкома (1917); в период Гражданской войны — чл. подпольного ревкома; зав. отд. народного образования Крыма, декан ф-та общественных наук Таврического университета, затем — в Наркомпросе РСФСР (с 1922): зав. художественным отд. (1925-29), зам. зав., зав. сектором искусства (с 1930), зам. начальника гл. управления театрами (1932-36); профессор по кафедре социологии искусства и ректор Высших художественно-технических мастерских (Вхутемаса, 1926), Высшего художественно-технического института (Вхутеина, 1927-30), профессор по кафедре истории русской литературы Академии комвоспитания, председатель театроведческой подсекции Комакадемии; позже — зав. литературной частью Театра им. Моссовета (1941-42), Театра им. Вахтангова (1945) и на преподавательской работе — в ИФЛИ, Гос. институте театрального искусства, Театральном училище им. Щукина, Литературном институте им. Горького (1949-59). - 624-625

Нольде А.А. - свидетель на судебном процессе по делу «Промпартии» (1930); репрессирован. — 531

Носсига (Nossig) Альфред (1864–1943) — публицист, литературный критик, поэт, драматург, музыковед, скульптор; уроженец Львова, учился в университетах Львова, Вены и Цюриха, где получил ученые степени по юриспруденции, медицине и философии; деятель сионистского движения, основатель Всеобщей еврейской колонизационной организации (1908); жил в Берлине (с 1900); автор кн. (на немецком) «Ревизия социализма» (1900), «Развитие сионизма» (1905), «Еврейская земельная политика» (1907) и др.; высланный нацистами из Германии, после оккупации Польши — чл. юденрата в Варшавском гетто; казнен по приговору еврейской подпольной организации за сотрудничество с врагом. — 696

Нуар Жак (наст, имя Окснер Яков Викторович) (1888–1941?) — поэт, фельетонист; уроженец Бессарабии; печатался в одесских изданиях и ж. «Сатирикон» (1916-17); после революции — в Кишиневе и Берлине (с 1922): сотрудничал в газ. «Руль», «Сегодня» и др.; автор поэтических сб. «Сквозь дымчатые стекла» (1922), «Лицом к Берлину» (1924), «На сквозняке» (1927); бежал из Берлина в Бухарест (1936), откуда перебрался в Бессарабию; погиб в кишиневском гетто. — 28

Нуллер Лев Моисеевич (1897–1941) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Кременчуга Полтавской губ.; служил в Красной Армии (1919-20); уполномоченный НКВТ (1921-23) и общества «Утильсырье» на Украине (1923-24), зам. управляющего Госторгом в Киеве (1924-25), управляющий хлебной конторой в Одессе (1925-26), директор экспортной конторы Госторга в Харькове (1926-27), уполномоченный общества «Промэкспорт» на Украине и в торгпредстве СССР в Турции (1927-29); зав. отд. промэкспорта, и.о. гл. директора экспортного управления торгпредства СССР во Франции (1929-31), уполномоченный НКВТ СССР в Бельгии (1931-32), председатель правления объединения «Разноэкспорт» (1932-34), зам. торгпреда СССР во Франции (с 1935), торгпред СССР в Монголии (1937), и.о. председателя Всесоюзного объединения «Совирантурторг» (1938); арестован 4 сентября 1938, расстрелян 28 июля 1941. - 591

*Обухов Илья Федорович — начальник угрозыска в Екатеринбурге, перебежчик (1926); см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 365–367. - 405,613

Овсянников Николай Николаевич (1884–1941) — участник соц. — дем. движения с 1902, чл. ВКП(б) с 1905; окончил юридический ф-т Московского университета (1909), помощник присяжного поверенного; чл. бюро Московского окружкома РСДРП и редколлегии газ. «Социал-демократ» (1917); работал в газ. «Вечерние известия Моссовета» (псевдоним «Н.Оков»), «Коммунистический труд», «Рабочая Москва»; преподаватель 1-го МГУ, науч, сотрудник Института Ленина, действительный чл. Института советского права Р АНИОН; председатель гражданско-судебной коллегии Верховного суда РСФСР (с 1929), чл. уголовно-судебной коллегии Верховного суда СССР по делу Г.З.Беседовского и председатель ее по делу В.В.Дельгаса (1930); чл. Гражданской и Арбитражной комиссий при СНК СССР; персональный пенсионер (с 1937). - 501

*Овчинников — служащий общества «Дальлес» в Кобе (Япония), невозвращенец (1931?). - 574

Одибер <Audibert> — судебный следователь в Париже (1929-30). - 95,99, 104

Озерский Александр Владимирович (1891–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец посада Лужки Стародубско-го у. Черниговской губ., из семьи торговца; служил рядовым в армии (1913-17); секретарь и зам. председателя уездной ЧК в Стародубе (1918-19), чл. совнархоза в Чернигове (1919), уполномоченный по снабжению 12-й армии, инспектор Чусоснабарма Западного фронта, чрезвычайный уполномоченный по снабжению Мозырской группы войск (1919-21); председатель совнархоза и зам. предгубисполкома в Гомеле (1921), чл. Уральского промбюро, зам. председателя правления синдиката «Уралмет» (1922-23) и его представитель в Москве (1924-28), председатель правления Всесоюзного металлургического синдиката (с 1927); зам. председателя правления общества «Аркос» в Лондоне (1928-30); чл. ЦКК ВКП(б) (1930-34) и коллегии НК РКИ СССР (1930); начальник сектора снабжения и сбыта, чл. президиума ВСНХ СССР (1930); зам. наркома внешней торговли СССР (1930-31), торгпред СССР в Великобритании (1931-36); начальник центр, управления снабжения и сбыта Наркомоборонпрома СССР; арестован 15 октября 1937. расстрелян 10 мая 1938. - 147,607–610, 645-646

Опевалов — делопроизводитель секретного отд. торгпредства СССР в Финляндии (1930). - 351

Орджоникидзе Григорий («Серго») Константинович (1886–1937) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец с. Гореша Кутаисской губ., дворянин, окончил фельдшерскую школу в Тифлисе (1905); подвергался тюремному заключению в Баку, Сухуме и Шлиссельбургской крепости, отбывал ссылки в Енисейской губ. и Якутии; чл. Русского бюро ЦК РСДРП (1912), исполкома Петросовета (1917); чрезвыйчайный комиссар Украины, Юга России (1918), председатель Совета обороны Сев. Кавказа (1918-19), чл. РВС 16-й, 14-й армий и Кавказского фронта (1919-21), председатель Кавбюро ЦК (1920-22), секретарь Закавказского крайкома РКП(б) (1922-26); председатель ЦКК ВКП(б), нарком рабоче-крестьянской инспекции и зам. председателя СНК СССР (1926-30); председатель ВСНХ (1930-32) и нарком тяжелой промышленности СССР (1932-37); канд. в чл. (с 1926) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1930-37); покончил с собой (убит?). - 14, 18, 22, 63, 70, 72, 81. ИЗ, 115, 133–134, 145, 283,298, 320,326,336,340–348, 350,476,478–480,485-4'86, 531, 543,549,583, 662,664,671-672

*Орлов Александр Михайлович (наст, имя Фельдбин Лейба Лазаревич) (1895–1973) — чл. Организации объединенных соц. — демократов-интернационалистов в 1917, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1919, ВКП(б) с 1920; уроженец Бобруйска Минской губ., из семьи служащего, учился на юридическом ф-те Московского университета и в Лазаревском институте восточных языков (1915-16); служил в армии (1916-17), окончил школу прапорщиков (1917); ст. следователь особого отд. 12-й армии (1919), начальник секретно-оперативной части Архангельской ЧК (1920), агентурно-следственного отделения особого отд. ВЧК по охране северных границ (1921); следователь Верховного трибунала при ВЦИК (1921-22, под фамилией «Никольский»), помощник прокурора уголовно-кассационной коллегии Верховного суда СССР (1923-24); начальник 6-го (с 1924) и 7-го отделений, помощник начальника Эконом, управления ОГПУ (с 1925), легальный резидент ИНО ОГПУ в Париже и Берлине под прикрытием должностей зав. инспекторским отд. торгпредства СССР во Франции (1926-28, под именем «Лев Леонидович Николаев») и зам. зав. инспекцией торгпредства СССР в Германии (1928-29, под тем же именем), начальник 7-го отделения (экономическая разведка) ИНО ОГПУ (1930-33), нелегальный резидент ОГПУ-НКВД во Франции (1933-34), Англии (1934-35), Италии (1935-36), Эстонии и Швеции (1936), резидент ГУ ГБ НКВД и гл. советник по внутренней безопасности и контрразведке при республиканском правительстве Испании (1936-38); майор госбезопасности (1935); бежал в Канаду вместе с женой и дочерью (1938); жил в США (под именем «Игорь Константинович Берг»); автор кн.: “The Secret History of Stalin’s Crimes” (1953), на русском яз. — «Тайная история сталинских преступлений» (М., 1991), и "Handbook of Intelligence and Guerilla Warfare” («Пособие по контрразведке и ведению партизанской войны») (1962). -682

Осадчий Петр Семенович (1866–1943) — инженер-электротехник; уроженец с. Шубовка Киевской губ., окончил Петербургское техническое училище Почтово-телеграфного ведомства (1889); зав. кафедрой электрических телеграфов (с 1898) и ординарный профессор Петербургского электротехнического института (1904-15), председатель Междуведомственного радиотелеграфного комитета и помощник начальника Гл. управления почт и телеграфов МВД (с 1912), председатель электротехнического отделения Русского технического общества (с 1916), действительный статский советник; подвергался арестам (1918, 1919, 1921); ректор (директор) Петроградского электротехнического института и декан его электрофизического ф-та (1918-26); чл. науч, — технического комитета НКПС (с 1919), председатель центр, электротехнического совета ВСНХ (с 1922), 1-й зам. председателя Госплана РСФСР-СССР (1921-29); зам. председателя Всесоюзного энергетического комитета и председатель технического совета Днепростроя, чл. президиума Гос. ученого совета Наркомпроса РСФСР и профессор МВТУ по кафедре электротехники слабых токов; общественный обвинитель на «Шахтинском процессе» (1928); арестован по делу «Промпартии» (1930) и приговорен к расстрелу, замененному 10-летним заключением (1931); досрочно освобожден (1935) со снятием судимости (1937). - 431

Осетров Владимир Петрович (лит. псевдоним «Ирандуст») (1893–1938) — анархист-синдикалист до 1920, чл. ВКП(б) с 1927 (вступил в 1920; переведен в апреле 1922 в кандидаты «как интеллигент, поздно вступивший в РКП и не проявивший себя как коммунист»; в 1924 исключен «как балласт», но восстановлен МКК с объявлением выговора за отрыв от партийной жизни; вновь исключен в 1929 «за пассивность»); уроженец Калуги, из семьи директора гимназии; вольноопределяющийся на флоте (1917); окончил юридический ф-т Московского университета (1918) и Восточное отделение Военной академии РККА; помощник зав. отд. печати НКИД (1918-19), сотрудник полпредства РСФСР-СССР в Персии (1920-25, 1928-29), помощник зав. отд. Бл. Востока (1925-28), начальника 1-го Восточного отд. НКИД; чл. ученого совета Науч, ассоциации востоковедения, Музея восточных культур, преподаватель Института востоковедения; арестован 9 марта и расстрелян 22 августа 1938. - 116

Осинский Н. (наст, имя Оболенский Валериан Валерианович) (1887–1938) — чл. ВКП(б) с 1907; уроженец с. Беклемишевы Быки Льговского у. Курской губ., дворянин, сын управляющего конным заводом, прослушал три курса экономического отделения юридического ф-та Московского университета; подвергался арестам, высылке в Тверь и Харьков; чл. Харьковского ВРК, гл. комиссар — управляющий Госбанком (1917), председатель ВСНХ (1917-18), зав. отд. сов. пропаганды ВЦИК (1918-19), уполномоченный ВЦИК и ЦК РКП(б) в Пензе, Тулей Вятке (1919), председатель Тульского губисполкома (1920); чл. коллегии Наркомпрода РСФСР (1920-21), зам. наркома земледелия РСФСР (1921-23) и председателя ВСНХ СССР (1923); полпред СССР в Швеции (1923-24); чл. президиума Госплана (с 1925) и управляющий ЦСУ СССР (1926-28), председатель правления Всесоюзного объединения автотракторной промышленности и зам. председателя ВСНХ СССР (1929-30), чл. редколлегии газ. «Известия» (1931), начальник Центр, управления народнохозяйственного учета и зам. председателя Госплана СССР (1932-35), директор Института истории науки и техники АН СССР (1935-37); академик АН СССР (1932), действительный чл. ВАСХНИЛ (1935); канд. в чл. ЦК РКЩб) — ВКП(б) (1921-22, 1925-37); арестован 13 октября 1937, расстрелян 1 сентября 1938. - 510

Оскилко Владимир Пантелеймонович (1892–1926) — петлюровский атаман, лидер Украинской партии социалистов-самостийников; уроженец с. Городок Ровненского у. Волынской губ., окончил учительскую семинарию, сельский учитель; участник Первой мировой войны, подполковник; комиссар Центр, рады в Ровненском у. (1917), начальник охраны Коростенского ж.-д. узла при гетмане П.П.Скоропадском (1918), генерал-хорунжий, командующий Северной группой войск УНР (1919): снятый с должности за поражение под Коростенем и Новоградом, при поддержке Украинской партии социалистов-самостийников и Украинской народно-республиканской партии поднял мятеж (29.04.1919) и, арестовав нескольких министров С.В.Петлюры, объявил себя «главнокомандующим всеми вооруженными силами Украины»; потерпев неудачу, бежал в Польшу: гл. редактор газ. «Дзвін», автор воспоминаний «Миж двумя мирами» (Ровно, 1924); убит 19 июня 1926 агентами Украинской воен, организацией (по др. сведениям — ОГПУ). - 525

Осокин А.В. - сотрудник ж. «Борьба» (1930). - 391, 612, 693-695

Остерфельд Яков Ильич (1884–1937) — большевик в 1903–1910, чл. Организации объединенных соц, — демократов- интернационалистов в 1917, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1919, ВКП(б) с 1919 (исключен в 1922 «как некоммунистический элемент»; принят канд. в чл. партии в 1924; восстановлен в 1928; вновь исключен в 1930 «за недостойное члена партии поведение» — незаконное получение 1 тыс. марок при отъезде из Берлина и продажу облигаций 2-го гос. займа индустриализации с целью получения инвалюты); служил на административных постах в Красной Армии (1919-21); зам. председателя правления банка «Гаркребо» и представитель Госбанка СССР в Берлине (1928-29); расстрелян не ранее 25 июля 1937. - 687

Охлопков Илья Михайлович (1884–1957) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец В.Устюга Вологодской губ., окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1915); арестованный и высланный из Москвы (1915), преподавал в гимназии в Мокшане Пензенской губ. (1916-17); комиссар Временного правительства в Мокшанском уезде (1917), чл. Василеостровского райсовета, ВЦИК 3-го созыва, ответственный инструктор Наркомпроса РСФСР (1918), председатель укома РКП(б), зав. отд. народного образования и предисполкома в Мокшане (1918-19); председатель Пензенского губкома РКП(б) (1919-20); зам. комиссара, комиссар управления водного транспорта в Н.Новгороде и В.Устюге (1920-21); инструктор (с 1922), зам. зав. орготделом ЦК РКП(б) (1923-24); секретарь Курского губкома РКП(б) (1925-26), ответственный секретарь Воронежского губкома ВКП(б) (1926-27); председатель Смоленского губисполкома (1927-28), чл. Подготовительной комиссии СНК СССР (1928-30); зав. отд. кадров и чл. совета торгпредства СССР в Германии (1930-31); ответственный инструктор ЦК ВКП(б) (1931-34); зам. начальника политуправления Наркомата водного транспорта СССР (1934-36) и Гл. управления гражданского воздушного флота при СНК СССР (1936-37); директор Крымского гос. заповедника в Алуште (1937-39), Гос. заповедника им. В.В.Алехина в Стрелецком р-не Курской обл. (1939-41), лесничий Тёмниковского лесхоза в Мордовской АССР (1941-43), директор гос. заповедника в Ивановской обл. (1943); преподаватель школы и детской трудовой колонии в Мордовской АССР. - 70, 490, 607

Паасикиви (Paasikivi) Юхо Кусти (1870–1956) — финский политик; уроженец Тампере, юрист; один из лидеров Старофинской партии (1903-13, 1917-18), депутат сейма (1907-13); гл. директор казначейства (1903-14), генеральный директор Национального акционерного банка (1914-34); председатель Национальной коалиционной партии (1934-36); посланник в Швеции (1936-39) и СССР (1940-41); председатель правления коммерческого банка (1941-44); премьер-министр (1918, 1944-46) и президент Финляндии (1946-56). - 334

Павел I, Павел Петрович Романов (1754–1801) — император Всероссийский (с 1796); сын Екатерины II и Петра III; выступал за укрепление устоев абсолютистской власти; убит в результате дворцового переворота. — 235,254,265

"Павлов <И.Е.> — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии (с 1928), невозвращенец (не позже 1929). - 67

* Палль Ф. - невозвращенец (?). - 104

Пальчик — чл. проверочной комиссии в Лондоне (1925), ответственный секретарь бюро ячейки сов. учреждений в Берлине. — 55

Пальчинский Петр Акимович (Иоакимович) (1875–1929) — инженер; уроженец Вятской губ., окончил Петербургский горный институт (1900); директор-распорядитель Головинского горнопромышленного товарищества Черемховского р-на (с 1902); секретарь комитета служащих и рабочих управления депо и ст. Иркутск (1905), арестован и подвергся 3-месячному заключению; в эмиграции — в Лондоне и Риме: организатор «Русского кружка им. А.И.Герцена», представитель Совета съездов и Союза горнопромышленников Юга России; зав. горнопромышленным отд. Всемирной промышленной выставки в Турине (1911); после возвращения в Россию (1913) — чл. правления «Акционерного общества Лысьвенского горного округа», директор общества «Люборад», организатор синдиката «Продуголь» («Общества для торговли минеральным топливом Донецкого бассейна»), основатель частного исследовательского института и ж. «Поверхность и недра» (1915), товарищ председателя Центр, воен. — промышленного комитета; чл. воен, комиссии Временного комитета Гос. думы, исполкома Петроградского совета, главноуполномоченный Временного правительства по снабжению металлами и топливом, товарищ министра торговли и промышленности, помощник по гражданской части генерал-губернатора Петрограда и окрестностей, руководитель обороны Зимнего дворца (1917); подвергался арестам (1917-19,1922); председатель Русского технического общества, профессор Петроградского горного института (с 1921), чл. бюро Центр, совета экспертов и науч. — технического совета гл. экономического управления ВСНХ, постоянный консультант Госплана СССР; Герой труда (1925); арестованный 21 апреля 1928, объявлен руководителем «контрреволюционной организации в золото-платиновой промышленности»; расстрелян 22 мая 1929. - 33

Панкко (Pankko, наст, фамилия Bang) Вилле — зам. начальника Центральной сыскной полиции, с 1938 — Гос. полиции Финляндии; бежал в Швецию. — 373-376

Панюшкин Василий Лукич (1888–1960) — чл. ВКП(б) с 1907; уроженец с. Кочеты Тульской губ., из семьи столяра, слесарь на заводах в Луганске, Сулине, Туле и Петербурге (1902-09); служил на Балтфлоте (с 1909): по окончании воен. — морского инженерного училища — мичман учебного судна «Океан» (1911-13); организатор побега политзаключенных, сам бежал за границу: портовый грузчик в Алжире (1913), монтер в порту Марселя и на заводе «Рено» в Париже (1913-14); вернулся в Россию и, арестованный в Кронштадте, приговорен к смертной казни, замененной тюремным заключением (1914-17); парторганизатор на Балтфлоте, чл. Воен, организации при ЦК РСДРП (б), комиссар Петроградского ВРК по Кронштадтской крепости, председатель Псковского губ. ВРК (1917); комиссар и командир 1-го Соц. партизанского отряда ВЦИК (1917-18), чл., и.о. зам. председателя ВЧК, чл. его президиума (1918), чрезвычайный воен, комиссар Тульской губ. и Поволжья, Приуралья и Прикамья (1918), начальник отрядов 5-й и 7-й армий, командир Особой бригады ВЦИК (1918-19); инструктор отд. по работе в деревне ЦК РКП(б) (1919); зам. начальника ВОХР НКВД (1920-21); участник «рабочей оппозиции», вышел из РКП(б) и организовал нелегальную «Рабоче-крестьянскую соц. партию»: арестован 7 июня и, приговоренный к 2-летнему заключению, освобожден 5 декабря 1921; уполномоченный ЦК РКП(б) и СТО СССР по улучшению быта рабочих в Донбассе (1922-23). уполномоченный президиума ВСНХ по спецзаказам оборудования для металлургических заводов (1923-25), зам. директора Камвольного треста (1925-26), председатель ревизионной комиссии Орловского губкома ВКП(б) (1926-27), приемщик торгпредства и уполномоченный по спецзаказам в Германии (1927-30), чл. правления Всесоюзного объединения тяжелого машиностроения ВСНХ СССР (с 1930), директор НИИ машиностроения (1930-31), управляющий объединением «Промсвязь» (1931-33), директор семеноводческих совхозов в ЦЧО (1933-34) и Крыму (1934-37), технический директор завода «Красное Сормово» (1937); арестован в сентябре 1937 и, заключенный в тюрьму в Симферополе, осужден в сентябре 1940 к 8 годам заключения: отбывал в Вятлаге (слесарь-жестянщик в паровозном депо); 19 августа 1944 приговорен к 10 годам заключения: отбывал в Си-благе в Мариинске (1944-50); вновь арестованный, находился под следствием в Москве и отбывал заключение в Тайшетском лагере (1952-54), затем — на поселении в Красноярском крае (1954-56); пенсионер в Москве. — 637-638

Паоли — французский врач, обслуживал сотрудников торгпредства СССР во Франции (1930). - 140

Папен (Рареп), фон, Франц (1879–1969) — германский политик; воен, атташе в США (1913-15), подполковник (1918); депутат прусского ландтага от католической партии Центра (1921-32); рейхсканцлер (1932), министр-президент Пруссии (1932-33), вице-канцлер Германии (1933), посол в Австрии (1934-38) и Турции (1939-44); арестован (1945) и приговорен к 8 мес. тюремного заключения как воен, преступник (1947). - 234

*Парпаров — служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 565

*Парушин Иван Платонович — перебежчик; слесарь Мытищинского вагоностроительного завода; нелегально перешел границу с Финляндией (апрель 1931); жил в Германии; автор «Декларации» в ж. «Борьба» (1931). -615,696

Пастухов А. - ответственный секретарь бюро ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Финляндии (1929). - 340–341, 344

Пашуканис Евгений Брониславович (1891–1937) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Старицы Тверской губ., из семьи революционеров, учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1909-10, исключен в связи с административной высылкой, замененной разрешением на выезд за границу) и в Мюнхенском университете (до 1914); чл. Сущевско-Марьинского район. ВРК (1917), Кассационного трибунала при ВЦИК (1918-19); зам. зав. экономико-правовым отд. НКИД (1920), начальник канцелярии полпредства РСФСР в Польше (1921), советник полпредства РСФСР в Германии (1922-23); чл. (с 1925) и зам. председателя президиума Ко-макадемии (с 1928), чл. Комитета по заведованию учеными и учебными учреждениями при ЦИК СССР (с 1929), директор Института сов. строительства и права (с 1931); один из авторов «Энциклопедии государства и права» (1925-27, т. 1–3), чл. редколлегий ж. «Революция права», «Советское право», «Вестник Коммунистической академии», «Мировое хозяйство и мировая политика», редактор ж. «Советское государство и революция права» (с 1932 — «Советское государство»); зам. наркома юстиции СССР (1936-37); арестован 20 января и расстрелян 4 сентября 1937. 181

Пеппер (Pepper) Джон Вильгельмович (наст, имя Погани, Pogany, Йозеф) (1886–1938) — чл. Соц. — дем. партии Венгрии с 1905, КП Венгрии в 1919-22, Рабочей (коммунистической) партии Америки в 1922-25, ВКП(б) (с зачетом партстажа с 1919) и канд. в чл. ВКП(б) с 1929; уроженец Будапешта, журналист, доктор философии; нарком национальной защиты, иностранных дел и просвещения Венгерской сов. республики (1919); представитель ИККИ в Германии (1921) и США (с 1922): чл. ЦК Р(К)ПА (1922-25); зав. информационным отд. (1924-26), канд. в чл. Оргбюро и Секретариата и зав. агитпропом ИККИ (1926-28), чл. Британско-Американского, Среднеевропейского и Романского лендерсекретариатов (1927-28); «исключен» из Коминтерна как «правый оппортунист» за поддержку группы Джея Ловстона в Р(К)ПА и обман ИККИ (не подчинился требованию о возвращении в Москву под предлогом своей поездки в Мексику и «направлял съезд компартии Америки, состоявший в большинстве из сторонников Пеппера-Ловстона, против основной линии, намеченной президиумом Коминтерна» (1929); сотрудник Госплана СССР (1930-37), начальник бюро рекламы Наркомпищепрома СССР (1937); арестован 29 июля 1937, расстрелян 8 февраля 1938. - 555

*Первушин Николай Всеволодович (1899–1993) — служащий отделения Нефтесиндиката во Франции, невозвращенец (1931); мать: Александра Андреевна (урожд. Залежская) (1872–1954) — двоюродная сестра В.И.Ленина, вышла замуж за пермского врача-невропатолога Всеволода Прокопьевича Первушина (1869–1954); бабушка: Залежская (урожд. Бланк) Екатерина Александровна (1833?) — родная сестра М.А.Ульяновой (матери Ленина), в 1856 вышла замуж за преподавателя гимназии Андрея Александровича Залежского (1825–1887). - 557-558

*Перельцвейг (Перельцвайг) В.А. - зам. зав. отд. кожимпорта торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 554

Перский Роберт Давидович (1875–1929) — кинодеятель; уроженец Прилук Полтавской губ., окончил Высшее техническое училище в Берлине, инженер-механик; доверенный французской кинофирмы «Гомон» в Москве (1906-08), учредитель и владелец «Фабрики русских кинематографических лент» (с 1907), предприятия по прокату зарубежных фильмов (с 1908) и торгового дома «Р.Д.Перский»; издатель-редактор ж. «Кинемо» (1909-10) и «Киножурнал» (1910-17); позже — в эмиграции (с 1918); умер в Берлине. — 544

Перфильев Николай Александрович — редактор ж. «Евразиец», органа «евразийской переписки, осведомления и самокритики» (Брюссель, 1929-31) и сотрудник ж. «Утверждения», органа «пореволюционных течений» (Париж, 1931-32). - 206, 213,440-441

Перчик Лев Менделевич (1898–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Канева Киевской губ., из семьи приказчика, окончил городское училище (1908-12), ученик и помощник аптекаря в Усмани Тамбовской губ. (1914-16); канонир артбригады, телефонист на Юго-Западном фронте, помощник лекаря полевого госпиталя в Ровно (1917); красногвардеец отряда В.И.Киквидзе, агитатор на Восточном фронте (1918), воен, цензор в Москве и Киеве (1919), политрук роты, военком батальона, полка 44 стр. дивизии, зам. военкома 132-й Пластунской стр. бригады (1919-21), зам. начальника политотдела 1-й пограничной дивизии (1922-23) и ГПУ УССР (1923), военком школы погранохраны ГПУ УССР (1923-24); зав. агитпропом Краснозаводского райкома КП(б)У в Харькове (1924-25), аспирант Украинского института марксизма-ленинизма и редактор ж. «Агитатор» (1925-29); помощник секретаря ЦК ВКП(б) Л.М.Кагановича (с 1929), ответственный секретарь БЗЯ при ЦК ВКП(б) (1932-32), зав. сектором Маркса и Энгельса и помощник директора Института Маркса-Энгельса-Ленина (с 1932), затем — в плановом отд. Моссовета; делегат 17-го съезда ВКП(б) (1934); сотрудничал в ж. «Борьба классов», «Историк-марксист»; автор кн.: «Комсомольцам о правом уклоне» (1929), «Как Советская власть разрешает национальный вопрос» (1932), «Жилищный вопрос при капитализме и социализме» (1934), «Большевистский план реконструкции Москвы» (1935); расстрелян не ранее 1 ноября 1937. - 595, 610-612

Петерс Яков (Екаб) Христофорович (1886–1938) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Газенпотского у. Курляндской губ., из крестьян, рабочий на заводах Либавы; подвергался арестам, тюремному заключению (1907-08); в политэмиграции — в Лондоне (1909-17); чл. ЦК Латышской СДРП, Петроградского ВРК (1917), чл., чл. президиума, помощник и зам. председателя ВЧК (1917-19); председатель Московского ревтрибунала (1918-19), Верховного ревтрибунала при ВЦИК (1919-20); комендант Петроградского и Киевского укрепрайонов (1919), полпред ВЧК и комиссар Сев. — Кавказских ж.д. (1920); чл. Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР, Туркбюро ЦК РКП(б) и полпред ВЧК в Туркестане (1920-21); начальник Восточного отд. и чл. коллегии ГПУ-ОГПУ (1922-29), представитель ГПУ при Верховном ревтрибунале ВЦИК (1922-23), чл. коллегии по уголовным делам Верховного суда СССР (1923-27); управделами, чл. коллегии НК РКИ СССР (1925-27); чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1923-34), канд. в чл. (1927-30) и чл. президиума ЦКК (1930-34), председатель МКК (1930-34); чл. бюро КПК при ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 26 ноября 1937, расстрелян 25 апреля 1938. - 70, 219, 223, 232,452,454–455,466,536

Петлюра Симон Васильевич (1879–1926) — чл. Революционной украинской партии с 1900, Украинской соц. — дем. рабочей партии с 1905; учитель, бухгалтер; председатель и министр по воен, делам Центр, рады (1917), чл. Директории и командующий войсками (головной атаман) Украинской народной республики (с 1918), председатель Директории (с 1919); в эмиграции — в Варшаве (с 1920) и Париже (с 1924); убит Ш.Шварцбардом за потворство еврейским погромам. — 409–411, 413-414

Петр I (Петр Алексеевич Романов) (1672–1725) — царь (с 1682) и первый император всероссийский (с 1721). - 200, 251

Петрен (Petren) Виктор (1876–1960) — шведский политик; юрист, служил в апелляционном суде (1901-43); парламентский омбудсмен (1915-18); основатель Либеральной партии (1934). - 203

Петрищев Афанасий Борисович (1872–1933) — журналист; уроженец Брянска, окончил учительский институт в Белгороде, преподаватель (1893–1901); сотрудничал в газ. «Орловский вестник», «Приднепровский край», «Вести Юга» и др., ж. «Русское богатство» (с 1904, входил в редакцию), редактировал ж. «Весть» и «Щит» (1905-07); привлекался к суду за брошюру о династии Романовых — «Триста лет. 1606–1906» (1907); чл. ЦК Трудовой народно-социалистической партии (1917); зав. культпросветом Брянского губ. совета кооператоров, затем — в Петрограде; арестованный, выслан за границу (1922); в эмиграции — в Париже: сотрудник газ. «Последние новости»; попал под грузовик. — 158, 202, 391

Петров Григорий Константинович (1892–1918) — левый эсер; уроженец Рязани; воен, комиссар Бакинского р-на от СНК РСФСР: прибыл в Баку с отрядом (август 1918) и участвовал в боях против турецко-мусаватистских войск; расстрелян в числе 26 бакинских комиссаров. — 460

Петров Евгений (наст, имя Катаев Евгений Петрович) (1902–1942) — писатель, соавтор И.Ильфа; погиб на фронте. — 247

‘Петров Петр Михайлович (1884–1947) — сотрудник торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1925); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн,1 С. 186–214. 480

Петровский Адольф Маркович (1887–1934?) — чл. ВКП(б) с 1904; подвергался тюремному заключению (в общей сложности около 7 лет) в России, Германии и Польше, откуда выслан в порядке обмена политзаключенными (1921); секретарь коллегии НКИД (1921-25) и делегации РСФСР на Гаагской конференции (1922), полпред СССР в Эстонии (1925-30), Литве (1930), Персии (1930-33), Австрии (1933-34) и, по совместительству, Венгрии (1934). - 50-51

Петруничев Николай Алексеевич (1899–1942) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Белева Тульской губ., из семьи ремесленника, учился в Поливановской учительской семинарии и Тульском учительском институте (1915-18); инструктор военкомата, секретарь и председатель Белевского уездного исполкома (1918-20), секретарь Тульского губкома РКП(б) (1920); начполитотдела 9-й кав. дивизии 1-й Конной армии, военком штаба и начальник политсекретариата 3-го конного корпуса (1920-21); председатель уездного исполкома в Белеве (1922-23), зам. зав., зав. агитпропом Дагестанского обкома РКП(б) (1923-25); слушатель Курсов марксизма при ЦК ВКП(б) (1925-27); зав. агитпропом Воронежского губкома (1927-28), ответственный секретарь Центр,-Черноземного окружкома ВКП(б) (1928-29); слушатель Экономического ИКП (1929-32); чл. (с 1930), зам. председателя Московской обл. контрольной комиссии ВКП(б) (1932-33); зам. руководителя (1933-34), руководитель заграничной инспекции в торгпредстве СССР в Германии (1934-35); руководитель группы внешней торговли (с 1935) и чл. Комиссии сов. контроля при СНК СССР (1934-39); управделами Совнаркома СССР (1937-38); ст. политрук — зам. по полит, части командира дивизиона, пропал без вести в декабре 1941. - 664 Петухов А.В, — врид зав. импортным отд. торгпредства СССР в Финляндии (1929); арестованный в Москве, 16 ноября 1929 приговорен Московским окружным судом к лишению свободы сроком на 3 года за нанесенный государству «невозместимый материальный ущерб» — приемку 25 недоброкачественных двигателей на заводе фирмы «Андре Розенквист» в Або; см.: Либ. Советские «джентльмены» и «честные» финляндцы //Правда. 21.11.1929, № 271. - 344

Пешехонов Алексей Васильевич (1867–1933) — один из основателей и лидеров партии народных социалистов; из семьи священника, учился в Тверской духовной семинарии; народный учитель, статистик, землемер; сотрудничал в ж. «Вестник Европы»; чл. редакции ж. «Русское богатство» (с 1904); чл. ЦК Трудовой народносоциалистической партии, редактор газ. «Народное слово», министр продовольствия Временного правительства (1917); чл. «Союза возрождения России» (1918), участвовал в белом движении на юге России; позже — в кооперации, Центр, статистическом управлении Украины и Наркомате земледелия РСФСР; высланный за границу (1922), жил в Риге, Праге и Берлине. — 158, 175, 626

Пешкова (урожд. Волгина) Екатерина Павловна (1876–1965) — социалистка-революционерка с 1905; уроженка Сум Харьковской губ.; корректор «Самарской газеты» (с 1895); жена А.М.Пешкова (М.Горького) (1896–1904); занималась общественной деятельностью в Н.Новгороде (1899–1904) и Крыму (1904-05); в политэмиграции — в Италии, Швейцарии и Франции (1907-14); зав. комиссией помощи детям в Обществе помощи жертвам войны (1914-18); чл. ЦК ПСР, гласная Московской городской думы, председатель московского бюро Общества помощи освобожденным политзаключенным (1917); чл. — учредитель, товарищ председателя (1918-21) и председатель московского Политического Красного Креста (1918-22) и организации «Е.П.Пешкова. Помощь политическим заключенным» (Помполит, 1922-38), уполномоченная бюро Польского Красного Креста в СССР (1920-37); консультант Архива А.М.Горького при Институте мировой литературы им. Горького. — 314, 529

Пик (Pieck) Вильгельм (1876–1960) — один из основателей Компартии Германии; чл. ИККИ (с 1928), его президиума и секретариата (с 1931), секретарь ИККИ (1935-43); президент ГДР (1949-60). - 56

Пилсудский (Pilsudski) Юзеф (1867–1935) — один из лидеров Польской соц. партии; глава Польши (1919-22); маршал (1920); совершил гос. переворот (1926); воен, министр (с 1926), премьер-министр (1926-28, 1930). -61,247

Пильняк (наст, фамилия Вогау) Борис Андреевич (1894–1938) — писатель; арестован 28 октября 1937, расстрелян 21 апреля 1938. - 79

Пинес Хаим Вульфович (1893-2) — <чл. ВКП(б)>; уроженец м. Русины Гродненской губ., из купеческой семьи; начальник следственного отд. ВЧК (1919); служил в органах ВЧК-ОГПУ (1920-22), НКПС, Украинской обл. конторе объединения «Союзутиль», Наркомлегпроме СССР; арестован по обвинению «в хищениях и разбазаривании промтоварных фондов, сознательном срыве заготовок, злоупотреблении в центральном и периферийных аппаратах, взятках и вредительстве в строительстве базы в Одессе» (28.09.1932); лишенный права проживания в 12 населенных пунктах и Уральской обл. на 3 года, освобожден постановлением Особого совещания при Коллегии ОГПУ (04.03.1933). - 493, 495

Плеханов Георгий Валентинович (1856–1918) — чл. народнических обществ «Земля и воля» в 1876–1878 и «Черный передел» в 1879–1881; один из основателей и лидер группы «Освобождение труда» с 1883, «Русского социал-демократического союза» с 1888, «Союза русских социал-демократов за границей» с 1894, «Заграничной лиги русской революционной социал-демократии» с 1901; чл. РСДРП с 1898, меньшевик с 1903, организатор «революционно-оборонческой» группы «Единство» с 1914; в политэмиграции — в Швейцарии, Италии, Франции и др. странах (1880–1917); умер в Териоках (Финляндия). - 69, 532, 627

Победоносцев Константин Петрович (1827–1907) — Государственный деятель, правовед, чл. Госсовета (с 1872), обер-прокурор Синода (1880–1905). 218

Поволоцкий М.А. - чл. Военной коллегии Верховного суда СССР (1930). - 266

Погожев Аркадий (19062-1931) — инженер общества «Амторг»; покончил с собой в Нью-Йорке. — 576

Погосян И<осиф> А<мбарцумович (1887–1938) — чл. ВКП(б) с 1906; председатель Госплана и зам. председателя Совнаркома Армянской ССР (1925-28), председатель Эриванского горсовета (1927)>; чл. уголовносудебной коллегии Верховного суда СССР (1930); <зам. управляющего объединением «Союзснабсбыт»; арестован 14 марта и расстрелян 14 июня 1938>. - 282

Познер Семен Владимирович — член Французской компартии; подданный Польши; чл. правления Эйробанка (с 1925); брат: Соломон (1876–1946) — журналист, общественный деятель. — 296-297

Покровский Михаил Николаевич (1868–1932) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Москвы, из семьи помощника управляющего таможней, окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1891) и оставлен для подготовки к профессуре: диссертацию не защитил; чл. лекторской группы МК РСДРП, редакций газ. «Борьба» (1905), «Светоч» (1906) и «Пролетарий», канд. в чл. ЦК РСДРП и чл. Большевистского центра (1907); в политэмиграции — во Франции (с 1909): чл. группы «Вперед» (1909-10), «внефракционный» социал-демократ (с 1911); автор кн. «Русская история с древнейших времен» (1910-13, т. 1–5), «Очерк истории русской культуры» (1915-18, Ч.І-ІІ); редактор газ. «Известия Московского совета раб. депутатов» и «Известия Московского ВРК», комиссар по иностранным делам, председатель Моссовета (1917-18) и Совнаркома Москвы и Московской губ. (1918); зам., 1-й зам. наркома просвещения РСФСР (1918-32); ректор Института красной профессуры (с 1921); председатель Общества историков-марксистов (с 1925); академик АН СССР (с 1929); чл. ЦКК ВКП(б) (с 1930). - 166–167,634,637, 639,643,645

Полоцкий Александр Аркадьевич (1886–1938) — чл. Украинской партии социалистов-революционеров с 1917, Украинской коммунистической партии (боротьбистов) с 1918, ВКП(б) с 1919; уроженец с. Великие Соро-чинцы Миргородского у. Полтавской губ., из семьи провизора, учился на математическом ф-те Харьковского университета и в Харьковском технологическом институте (исключен в 1910); подвергался ссылке в Вологодскую губ.; председатель Гадячского совета (1917), чл. Учредительного собрания от Полтавского округа (1918); участник Гражданской войны на Украине; управляющий отделением Московского народного банка в Париже (1925-28); зам. наркома просвещения УССР (1928–1931), председатель Всеукраинского общества культурных связей с заграницей и чл. правления БОКС, директор Украинского НИИ востоковедения (1930-31); советник полпредства СССР в Чехословакии (1932-33); управляющий объединением «Укркниготорг»; арестован 5 декабря 1934 и приговорен 28 марта 1935 к 10 годам заключения, которое отбывал в Ухтинско-Печорском лагере; арестован 9 декабря 1937, расстрелян 10 февраля 1938. - 524

Полукаров Иван Николаевич (1895–1920) — чл. РСДРП(б) с 1917; уроженец Рязанской губ., из крестьян; служил в армии (1915-17), прапорщик (с 1916); чл. Петроградского ВРК (1917), комиссар, секретарь ВРК при Ставке верховного главнокомандующего (1917); чл. (1917-18) и секретарь ВЧК (1918), и.о. начальника, помощник начальника штаба войск корпуса ВЧК (1918); слушатель Военной академии РККА (1918-19); начальник оперативного отд., штаба бригады 36-й стр. дивизии (1919); умер от тифа. — 454

Поль-Бонкур (Paul-Boncour) Жозеф (1873–1972) — французский политик, юрист; чл. соц. партии в 1916–1931 и с 1945, один из лидеров социалистов-республиканцев в 1931–1938; депутат парламента (1909-14, 1919-31), сенатор (1931-40, 1946-48); министр труда (1911), военный (1932), премьер-министр (1932-33), министр иностранных дел (1932-33, 1933-34, 1938), гос. министр (1936); постоянный представитель в Лиге наций (1932-36), чл. Консультативной ассамблеи (в Алжире, 1944). - 103–104, 118

Поляков Иосиф Аронович (1887–1937) — чл. ВКП(б) с 1920, ранее — меньшевик; уроженец г. Ромны Полтавской губ.; сотрудник ИНО ОГПУ, <зав. хлебным отд. общества «Аркос» (1924)>, доверенный общества «Амторг» в Москве (1925-26); зам. начальника строительства пивоваренного завода в Горьком; арестован 7 апреля и расстрелян 20 сентября 1937. - 8

Померанцев Кирилл Дмитриевич (1906–1991) — журналист, прозаик, поэт, мемуарист; уроженец Москвы, из семьи нотариуса, в период Гражданской войны — в Полтаве и Новороссийске; в эмиграции — в Константинополе (с 1920) и Париже (с 1927): работал на бензоколонке, заводе грампластинок, в мастерской по росписи шелка; участник движения Сопротивления в Лионе; сотрудничал в ж. «Возрождение», «Континент», «Новый журнал», альманахе «Мосты», газ. «Русская мысль», «Новое русское слово» и др. — 46-48

*Попов Николай Иванович (1881?) — чл. РСДРП (до 1909), директор (с 1922) и управляющий конторой Центросоюза в Париже, невозвращенец (1929). - 531-532

Попов Тихон Иванович (1872–1919) — чл. соц. — дем. движения с 1890-х, большевик; уроженец Задонска Воронежской губ., из семьи священника, учился в Московском университете (исключен в 1894) и сдал экстерном экзамен за курс историко-филологического ф-та в Харьковском университете; статистик земства в Курске, Ярославле и Костроме, секретарь присяжного поверенного Н.Д.Соколова, агент Киевского общества взаимного страхования от огня; арестованный (1902), приговорен к ссылке в Вятку, но скрылся; вел партийную работу в Твери (1904-05), Киеве (1906) и Петербурге (с 1907); подвергался арестам (1904, 1906, 1907) и, приговоренный к 3,5 годам крепости, отбывал заключение в Литовском замке и «Крестах»; после освобождения (1911) служил в петербургском Торгово-промышленном банке и его московском отделении; чл. Сущевско-Марьинского райкома РСДРП(б) (1917); комиссар-управляющий Московской конторой Госбанка, гл. комиссар-уиравляющий, зам. гл. комиссара Народного банка РСФСР (1918); направленный на подпольную работу в Баку, покончил с собой, чтобы не попасть в плен. — 293

Португалов Виктор Вениаминович (1873–1930) — народный социалист с 1906, чл. ТНСП в 1917; уроженец Самарской губ., из семьи врача; журналист, сотрудничал в поволжских и столичных (с 1904) изданиях; служащий канцелярии Петроградского обл. комитета Всероссийского союза городов, сотрудник газ. «Современное слово» (1917); во время Гражданской войны — в Киеве и Ростове-на-Дону (1918-19); в эмиграции — в Варшаве (1920-29): редактор (1920-23) и чл. редколлегии газ. «За свободу» (1924-26), руководитель варшавского отделения организации «Крестьянская Россия» (1926-29), корреспондент газ. «Последние новости» и «Сегодня» (1926-29); умер в Париже. — 160, 164

Поскребышев Александр Николаевич (1891–1965) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец с. Успенское Слободского у. Вятской губ., окончил фельдшерское училище (1914), фельдшер завода в г. Баранча Пермской губ. (1914-17); служил в Красной Армии (1918-19); секретарь Уфимского губревкома и зав. губздравотделом (1919), председатель Златоустовского уездного ВРК, исполкома (1919-20), зав. орготделом, секретарь Уфимского губкома РКП(б), зам. председателя губисполкома (1920-21); позже — в аппарате ЦК РКП(б) — ВКП(б) (с 1922): инструктор, зам. управделами (1922-24), помощник И.В.Сталина (1924-27, 1928-29), председатель комиссии по выездам за границу (с 1929), зам. зав. (с 1929), зав. секретным отд. (1930-34) и особым сектором ЦК, секретариатом Сталина (1934-52); канд. в чл. (с 1934) и чл. ЦК ВКП(б) (с 1939), секретарь Президиума и бюро Президиума ЦК КПСС (1952); арестован в октябре 1952, находился под следствием; председатель комиссии законодательных предложений Совета Союза Верховного Совета СССР (1953-54). - 153, 579, 678

Постников Александр Михайлович (1886–1937) — чл. РСДРП с 1904, Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов, РСДРП (интернационалистов) в 1917–1918, ВКП(б) с 1919; уроженец с. Александровка (Башкирия), из крестьян; ответственный секретарь президиума Всероссийского железнодорожного союза и чл. ВЦСПС (1917-18), инспектор НКПС на Восточном, Западном и Украинском фронтах (1918-19), начальник воен, сообщений 4-й армии, Петроградского р-на (1919) и Юго-Западного фронта, Южного округа путей сообщения (1920), нарком путей сообщения Украины (1920-21); чл. РВС СССР (1927-30), чл. президиума и начальник мобилизационно-планового управления и гл. инспекции ВСНХ СССР (1927-30), зам. наркома путей сообщения СССР (1930), начальник Московско-Белорусско-Балтийской ж.д. (1931), Московско-Казанской ж.д. (с 1932), начальник гл. управления транспортного машиностроения НКПС СССР; 2-й (с 1934), 1-й зам. наркома путей сообщения СССР (1935-37); арестован 31 мая и расстрелян 26 ноября 1937.- 169, 172-173

Постышев Павел Петрович (1887–1939) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Иваново-Вознесенска, из рабочих; участник Гражданской войны на Д.Востоке; председатель Прибайкальского губсовета (1922-23), секретарь Киевского губкома (1923-25) и окружкома (1925-26), Харьковского окружкома, горкома и ЦК КП(б)У (1926-30); секретарь ЦК ВКП(б) (1930-34); 2-й секретарь ЦК КП(б)У (1933-37), 1-й секретарь Харьковского (1933-34) и Киевского (1934-37) обкомов КП(б)У; 1-й секретарь Куйбышевского обкома и горкома ВКП(б) (1937-38); чл. ЦК (1927-38) и канд. в чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1934-38); арестован 21 февраля 1938, расстрелян 26 февраля 1939. - 527,549–550,553, 610, 612

Потемкин Владимир Петрович (1878–1946) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Твери, из семьи врача, окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1898), учитель (1900-17); зав. отд. народного образования Мосгубисполкома (1917-19), чл. коллегии отд. школьной политики Наркомпроса (1918-19); начальник политотделов Западного, Южного и Юго-Западного фронтов, чл. РВС 6-й армии (1919-21); чл. Одесского губисполкома (1921-22); чл. комиссии Красного Креста в Марселе (1922), председатель комиссии по репатриации в Турции (1922-23), генеральный консул СССР в Стамбуле (1924-26), советник полпредства СССР в Турции (1926-29), полпред СССР в Греции (1929-32), Италии (1932-34) и Франции (1934-37); 1-й зам. наркома иностранных дел СССР (1937-40); чл. ЦК ВКП(б) (с 1939); нарком просвещения РСФСР (1940-46); президент Академии педагогических наук РСФСР (1943-46), академик АН СССР (с 1943). - 538, 550

*Потресов Александр Николаевич (1869–1934) — один из основателей РСДРП, меньшевик с 1903; уроженец Москвы, дворянин, из семьи генерал-майора, окончил физико-математический ф-та (1891) и два курса юридического ф-та Петербургского университета (1893); чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (1896-97); отбывал ссылку в Вологодской губ. (1898–1900); в политэмиграции — в Германии: чл. редколлегии газ. «Искра» (1900-05); после возвращения в Россию по амнистии (1905) — редактор меньшевистских газ. «Начало», «Невский голос», легальных ж. «Наша заря» (с 1910), «Наше дело» (1914-15), «Дело» (1916-18); редактор газ. «День» (1917); за участие в «Союзе возрождения России» подвергся аресту (1919); получил разрешение выехать за границу для лечения туберкулеза позвоночника на 3 года (1925); жил в Берлине и Париже; автор кн. «В плену у иллюзий. Мой спор с официальным меньшевизмом» (1927); редактор ж. «Записки социал-демократа» (1931-34); лишен сов. гражданства (1932). - 30, 534, 620

Прегер — сотрудник экономического отд. торгпредства СССР в Германии (1931). - 571

Пренская Ева (1901-?) — юрист, служащая торгпредства СССР во Франции, приятельница С.Литвинова (1928-30)-96,106-107

*Пригорский А.М. - ст. инженер отд. крупного оборудования в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1929). - 67

*Прилежаев — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565

*Проскуряков С.Х. - специалист по кожсырью Гамбургского отделения торгпредства СССР в Германии (ранее — зав. оптово-розничным магазином Всероссийского кожсиндиката), невозвращенец (1928). - 67

Протасов Василий Николаевич (1885-?) — чл. ВКП(б) с 1926; из крестьян, до революции — батрак и чернорабочий; служил в Красной Армии (1918-19); курьер спецохраны торгпредства СССР в Финляндии (1929-30). - 349-350

Прюдомо (Prudhommeaux) Андре (1902–1968) — французский анархист; редактор газ. “L’Ouvrier Commu-niste” (1929-30) и “La Correspondance Internationale Ouvriere” (1932-33); в период Второй мировой войны — в Швейцарии; генеральный секретарь “Comission de Relations Internationales Anarchistes” (1948-58); соредактор ж. “Le Libertaire” и редактор “Le Monde Libertaire”; секретарь по международным делам Федерации анархистов (с 1956). - 399

Пуанкаре (Poincare) Раймон (1860–1934) — французский политик; адвокат; чл. палаты депутатов (1887–1903), сенатор (1903-13); министр просвещения (1893, 1895), финансов (1894-95, 1906), премьер-министр и министр иностранных дел (1912-13); президент Франции (1913-20); председатель репарационной комиссии (1920), сенатор (с 1920); премьер-министр и министр иностранных дел (1922-24), премьер-министр (1926-29) и министр финансов (1926-28). - 598-599

Пумпянский Николай Петрович (1881–1932) — социалист-революционер, максималист с 1906; уроженец Вологодской губ., из семьи политссыльных, учился в Петербургском университете; за участие в покушении на П.А.Столыпина (взрыв на Аптекарском острове) приговорен к 12 годам каторги; председатель Забайкальского губ. и Читинского городского комитетов ПСР, чл. суда и председатель Читинского совета, чл. исполкома Всероссийского совета крест, депутатов, Предпарламента, Учредительного собрания от Забайкальского округа (1917); уполномоченный Сибирского правительства (с 1919) и представитель Приморской земской обл. управы (с 1920) на КВЖД; позже — на сов. службе в Харбине и Мукдене. — 413

Путилов Алексей Иванович (1886 — после 1937) — финансист, промышленник; уроженец Петербурга, дворянин, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1889); служил в Министерстве финансов (с 1890): директор общей канцелярии (с 1902), товарищ министра (1905); действительный тайный советник; после отставки — председатель правления Русско-Азиатского банка (с 1908), Русского акционерного общества «Сименс-Шуккерт», Акционерного общества механических, гильзовых итрубочных заводов П. В. Барановского, Общества Путиловских заводов и др. предприятий; в эмиграции — во Франции; масон. — 497

*Пученко Василий Васильевич (1893-?) — чл. ВКП(б) с 1917, представитель треста «Дальуголь» в Китае, невозвращенец (не позже 1931). - 606

Пушкарев — капитан русской армии; в эмиграции — в Финляндии: служил в полиции (1943). - 373

Пушкин Александр Сергеевич (1799–1837) — поэт, писатель. — 236, 277

Пятаков Юрий (Георгий) Леонидович (1890–1937) — чл. ВКП(б) в 1910-27 и с 1928; уроженец м. Городище Черкасского у. Киевской губ., из семьи директора сахарозавода, прослушал три курса экономического отделения Петербургского университета (1907-10); подвергался арестам и ссылке в Иркутскую губ. (1913-14), откуда бежал; в политэмиграции — в Японии, Швейцарии, Швеции, Норвегии (1914-17); председатель Киевского комитета РСДРП(б) и ВРК (1917); помощник гл. комиссара Госбанка, гл. комиссар Народного банка РСФСР (1917-18); председатель Временного раб. — крест, правительства Украины (1918-19), нарком сов. пропаганды, секретарь ЦК КП(б)У, чл. РВС 13-й армии (1919), военком Академии Генштаба (1919-20), начальник Регистрационного управления Полевого штаба, чл. РВС 16-й, 1-й Трудовой и 6-й армий (1920); ответственный секретарь Донецкого губкома КП(б)У и председатель Центр, правления каменноугольной промышленности Донбасса (1921); зам. председателя судебного коллегии Верховного трибунала при ВЦИК (1922); начальник Гл. управления топливной промышленности ВСНХ (1922), зам. председателя Госплана (1922-23) и ВСНХ СССР (1923-27); торгпред СССР во Франции (1927-28); зам. председателя (1928-29), председатель правления Госбанка СССР и замнаркома финансов СССР (1929-30); председатель правления Всехимпрома (1930-31), чл. президиума (1930-31) и 1-й зам. председателя ВСНХ СССР (1931-32), зам. (1932-34) и 1-й зам. наркома тяжелой промышленности СССР (1934-36); канд. в чл. (1921-23) и чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1923-27, 1930-36); арестован 14 сентября 1936, расстрелян 1 февраля 1937. - 12, 92, 102, 123–124, 267, 549, 685-686

Пятигорский Юлий Владимирович (1889–1937) — уроженец Мариуполя; зав. хозяйством Наркомата торговли и промышленности, ВСНХ (1918), уполномоченный НКВТ в Петрограде, зав. отд. внешней торговли при Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР в Ташкенте (1920), уполномоченный НКВТ в Архангельске, начальник экспортного управления и чл. коллегии НКВТ РСФСР (1921-22); чл. правления общества «Текстильимпорт» (с 1928); зам. начальника управления строительства киностудии в Москве (с 1936); арестован 20 марта и расстрелян 20 сентября 1937. - 600

Рабинков Иосиф Семенович (1902–1940) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец с. Машево Семеновского у. Нижегородской губ., подмастерье в переплетной мастерской (1914-18); инструктор, секретарь Семеновского волостного комитета РКСМ (1919-20), зав. политпросветом Казахского обкома РКСМ (1920-21); инструктор, зав. клубным отд. Замоскворецкого райкома РКП(б) (1923-24), зам. зав. торговой частью объединения «Госпромцветмет» (1924-27); учился в Коммунистическом университете им. Свердлова и Институте народного хозяйства им. Плеханова; директор Уральского втуза объединения «Союзцветмет», зам. зав. отд. черных металлов торгпредства СССР в Германии; директор общества «Манганэкспорт» (1933-34); помощник начальника по транспорту на строительстве киностудии в Москве; арестован 23 июля 1939, расстрелян 5 февраля 1940. - 609-610

*Рабинович Лев Борисович — финансовый директор общества «РОП» (“Russian Oil Products”) в Лондоне, невозвращенец (1930). - 546–547, 568

Рабинович Филипп Яковлевич (1885–1937) — чл. РСДРП с 1902, ВКП(б) с 1919; уроженец Шклова Могилевской губ., из мещан; управляющий делами Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1919-20), управляющий секретариатом Наркомата внешней торговли и зам. уполномоченного НКВТ РСФСР в Закавказье (1920-22); директор общества «Аркос» и зам. торгпреда СССР в Великобритании (1922-25); председатель правления Уралоблсоюза и чл. правления Центросоюза (1926-30); зав. экспортным сектором и чл. коллегии управления внешней торговли Наркомторга СССР (1930), начальник сектора торгпредств и чл. коллегии НКВТ СССР (1930-37); директор Котласской лесобазы Наркомлеспрома СССР (1937); арестован 19 сентября и расстрелян 9 декабря 1937. - 664

Радек (наст, фамилия Собельсон) Карл Бернгардович (1885–1939) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1903, ВКП(б) в 1917–1927 и 1929–1936; уроженец Львова, из семьи преподавателя, учился в Краковском, Бернском и Лейпцигском университетах; в политэмиграции — в Швейцарии: участник Цим-мервальдской (1915) и Кинтальской конференций (1916); чл. Заграничного представительства ЦК РСДРП(б) в Стокгольме (1917), зав. отд. Центр. Европы НКИД (1918); организатор 1-го съезда КПГ, заключен в берлинскую тюрьму Моабит; чл. ЦК РКП(б) (1919-24); секретарь и чл. Исполкома Коминтерна (1920-24), Бюро (с 1920), Малого бюро (Президиума) ИККИ (1921-24), зав. Восточным отд. ИККИ (1923-24), ректор Коммунистического университета трудящихся Китая (1925-27); отбывал ссылку в Тобольске и Томске (1928-29); сотрудник редакции газ. «Правда» (1929-30), зам. редактора ж. «За рубежом» (1930-32), зав. бюро международной информации ЦК ВКП(б) (1932-36), зав. международным отд. и чл. редколлегии газ. «Известия» (1930-36); арестованный 21 октября 1936, по делу «Параллельного антисоветского троцкистского центра» 30 января 1937 приговорен к 10 годам лишения свободы; убит в Верхнеуральской тюрьме 19 мая 1939. - 185, 517, 519, 641

Радин Сергей Николаевич (1900–1937) — чл. ВКП(б) в 1919–1931; уроженец Москвы, окончил гимназию и учился на физико-математическом ф-те 1-го МГУ; делопроизводитель отд. печати Моссовета, слушатель 1-х Московских артиллерийских курсов; преподаватель на Московских командных курсах, помощник зав. учебной частью и преподаватель политэкономии в Воен. — педагогическом институте (1921) и Комуниверситете им. Свердлова (с 1922); слушатель экономического отделения ИКП (1921-24); ученый секретарь председателя Совнаркома СССР (1925-30), одновременно — чл. редколлегии и зам. ответственного редактора «Финансовой газеты»; позже — на работе в Алма-Ате; исключен из партии «за правый уклон и защиту двурушников» (март 1931); ст. науч, сотрудник Института экономических исследований при Госплане СССР; арестованный по делу «антипартийной группы правых Слепкова и других (“бухаринская школа”)», 16 апреля 1933 приговорен к заключению сроком на 5 лет; после досрочного освобождения — в Бугуруслане: преподаватель естествознания и математики в межрайонной колхозной школе; арестован 9 января и расстрелян 26 мая 1937. - 640, 643-644

Радченко Иван Иванович (1874–1942) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Конотопа Черниговской губ., из семьи лесопромышленника, окончил курсы счетоводства (1899), табельщик, конторщик; чл. петербургского «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (с 1899), агент «Искры» (1901-02), чл. Петербургского комитета РСДРП (1902); арестованный, сослан в Якутию (1903), откуда бежал в Женеву; позже — на партработе в Москве (1905), Петербурге (1906-07), Баку (1908), Харькове и Одессе; торфмейстер на электростанции в Богородском у. Московской губ. (с 1912); председатель Богородского совета (1917); председатель Гл. управления торфяной промышленности (1918-31) и зам. председателя Гл. лесного комитета ВСНХ (1919-20), чл. коллегии НКВТ РСФСР и замнаркома внешней торговли, председатель Сахаротреста (1922-23), чл. президиума и зам. председателя ВСНХ РСФСР (1923-31), директор НИИ торфяной промышленности (1927-30, 1934-35), чл. президиума Науч. — технического управления и зам. начальника Гл. управления топливной промышленности ВСНХ СССР (с 1927), председатель правления Всесоюзного объединения торфяной промышленности (с 1929), управляющий Геологическим комитетом, начальник Гл. геологоразведочного управления ВСНХ СССР (1929-30), управления «Торфолаводстроя» (строительства заводов искусственного обезвоживания торфа) (с 1936); арестован 16 августа 1937 и, приговоренный 8 февраля 1938 к 25 годам заключения, умер в Соль-Илецкой тюрьме 1 мая 1942. - 598

*Раев Исаак Абрамович (1893–1950) — чл. РСДРП, меньшевик; инженер путей сообщения, приемщик по линии НКПС в Чехословакии (с 1926), невозвращенец (1930). - 535

Разумовский Илья Наумович (1888-?) — чл. ВКП(б) с 1921; участник Первой мировой войны (1914-15), был в плену в Германии (1915-18); позже — на продовольственной работе (1919-23); управляющий конторой Госторга РСФСР на Д.Востоке (1924-27), уполномоченный Наркомторга и НКВТ СССР в Маньчжурии и Харбине (1927-31): парттройкой ЦКК ВКП(б) снят с загранработы с объявлением выговора «за непринятие своевременных мер к удалению в СССР ненадежного и разложившегося элемента (Пученко). который был в его подчинении» (10.12.1931). - 606

Райвид Николай Яковлевич (1897–1937) — чл. РСДРП с 1916, ВКП(б)с 1919; уроженец Москвы, из семьи провизора, окончил реальное училище в Саранске (1914), учился на историческом ф-те Народного университета им. Шанявского (1914-15) и в Рижском политехническом институте в Москве (1915-17); окончил школу прапорщиков, служил в запасном пехотном полку в Иваново-Вознесенске (1917); председатель солдатской секции и чл. исполкома горсовета, секретарь следственной комиссии при губтрибунале, инструктор и чл. исполкома губсовета профсоюзов, зав. внешкольным отд. губотдела народного образования в Иваново-Вознесенске (1918-19); инструктор (1919), секретарь губкома РКП(б) (1920) и председатель губсовета профсоюзов в Тамбове (1920-22), чл. воен, совета по ликвидации «антоновщины» (1920); участник подавления Кронштадтского мятежа (1921); ответственный секретарь Свердловского губсовета профсоюзов (1922-23), зам. зав. агитпропом Уральского обкома РКП(б) (1923-25), редактор газ. «Уральский рабочий» и председатель редколлегии издательства «Уралкнига» (1925); секретарь полпредства СССР в Германии (1925-28), помощник зав. отд. Центр. Европы, 2-м западным отд. НКИД (1928-30) и корреспондент газ. «Правда» (с 1928), советник полпредства СССР в Швеции (1930-31), зав. 1-м западным отд. НКИД (1931-33), советник полпредства СССР в Японии (1933-37); арестован 18 июня и расстрелян 8 октября 1937. - 257

*Райк (Rike) Ефим Львович (1894-?) — чл. ВКП(б) с 1917, ст. инженер отд. металлов торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1931); жена: Сима (урожд. Брук); дочь: Анна; ее муж; Marcel Nahum (1923–2003), врач. — 606-612

Райкас (Raikas, наст, фамилия Durchman) Лаури (1890?) — финский коммерсант, осужден по делу С.Ерзинкяна (1931). - 356,358–359,362-368

Раковский Христиан Георгиевич (наст, имя Станчев Крыстю) (1873–1941) — участник соц. — дем. движения с 1889, чл. ВКП(б) в 1917-27 и с 1935; уроженец Котеле (Болгария), из семьи торговца, учился на медицинском ф-те в университетах Женевы (1890-93), Берлина (1893-94), Цюриха, Нанси (1894), Монпелье (1895-96) и на юридическом ф-те Сорбонны (1901-02); доктор медицины (1898); служил в румынской армии, воен, врач (1898–1900); журналист; участник соц. движения в Румынии (1903-07), откуда выслан; жил в Германии, Франции, Австрии (1907-11), Болгарии (1911-12); чл. исполкома Румынской соц. — дем. партии в Бухаресте (1912-16), секретарь Балканской соц. — дем. федерации (с 1915); участник соц. конференций в Циммервальде (1915) и Кинтале (1916); чл. исполкома Одесского совета (1917), председатель Верховной коллегии по борьбе с контрреволюцией на юге России (1918); зав. балканским отд. и чл. коллегии НКИД РСФСР (1918); председатель Совнаркома УССР (1919,1920-23), нарком здравоохранения (1919), внутренних дел (1919,1920), иностранных дел УССР (1920); чл. РВС Юго-Западного фронта, председатель РВС Украинской трудовой армии (1920-21); чл. Южного отделения ИККИ (с 1919) и ИККИ (с 1922); чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1919-27); чл. Президиума ВЦИК (1919-22) и ЦИК СССР (1922-25); полпред СССР в Великобритании (1923-25) и Франции (1925-27), зам. наркома иностранных дел СССР (1923-27); за участие в левой оппозиции отбывал ссылку в Астрахани, Саратове и Барнауле (1928-34); начальник отд., управления науч. — исследовательских институтов Наркомздрава РСФСР, председатель Союза обществ Красного Креста (1934-37); арестованный 27 января 1937, приговорен 13 марта 1938 по делу «правотроцкистского блока» к 20 годам заключения; расстрелян 11 сентября 1941 в Орловской тюрьме НКВД. - 33, 143, 538

Рамзии Леонид Константинович (1887–1948) — ученый-теплотехник; уроженец с. Сосновка Моршанского у. Тамбовской губ., из семьи учителя, окончил Московское техническое училище (1914), профессор там же (с 1920); чл. Госплана СССР (с 1921), зам. председателя Всесоюзного энергетического комитета; директор Всесоюзного теплотехнического института (1921-30) и его науч, руководитель (с 1944); на процессе по делу «Промпартии» приговорен к расстрелу, замененному 10-летним заключением (1930), но освобожден по амнистии (1936); руководитель Особого конструкторского бюро прямоточного котлостроения (с 1934); лауреат Сталинской премии (1943); профессор, зав. кафедрой котлостроения в Московском энергетическом институте (1944-48).-431,505

Ранке Эрнест Оттович (1881-?) — чл. ВКП(б) с 1903, бракер Гамбургского отделения торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1927). - 479-480

Рапопорт Александр Юрьевич (литературные псевдонимы «Л.Витин», «В-н», «Л.Т.», «Л.Торопецкий», «В.Ленат») (1879–1973) — зав. правовым отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930); жена: Мария Львовна (урожд. Ортенберг) (1883-?) — уроженка Харькова, химик; дети: Евгений (1911–1940) — инженер по аэронавтике (с 1936), работал на гидроавиационном заводе в деп. Сарта, воевал в рядах французской армии против нацистов, погиб; Леон (1920-?), Наталья Мейер (1927-?) и Вера Антанациус (?). - 14–16, 93, 106–107,117,119,127,136–137,216, 262,270, 273,326,340, 361,492,535–538,567

Рапопорт П. - служащий лесного отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). -554

Раскин Зиновий Александрович (1904–1937) — чл. ВКП(б) с 1918, зав. конторой общества «Шерсть» в Чу-гучаке (Зап. Китай), невозвращенец (1929); выданный СССР (1932), отбывал заключение в Норильлаге, расстрелян; жена — Сарра Яковлевна. — 480,483–484,487

* Раскин-Мстиславский Исаак Маркович (1879-?) — чл. ВКП(б) с 1903; помощник управделами и завхоз торгпредства СССР во Франции, затем там же — на лечении (с 1930), невозвращенец (1931); жена: Труня Тимофеевна (1887-?) — чл. РСДРП(б) с 1914, ФКП в 1918–1923, канд. в чл. ВКП(б) в 1928–1930, врач, невоз-вращенка (1931), — 581-587

‘Раскольников (наст, фамилия Ильин) Федор Федорович (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1910; уроженец Петербурга, из семьи протодьякона, учился на экономическом отделении Петербургского политехнического института; окончил Отдельные гардемаринские классы (1917), мичман; товарищ председателя совета и председатель горкома РСДРП(б) в Кронштадте, чл. Петроградского ВРК (1917); комиссар Морского Генерального штаба (1917-18), зам. наркома по морским делам РСФСР, чл. РВС Восточного фронта, командующий Волжской флотилией, чл. РВСР (1918) и начальник его Морского отд.; попал в плен и находился в заключении в Великобритании (1918-19); командующий Волжской (1918-19), Астрахано-Каспийской, Волжско-Каспийской воен, флотилиями (1919-20), Балтийским флотом (1920-21); полпред РСФСР-СССР в Афганистане (1921-24); зав. Восточным отд. ИККИ (1924-28, под фамилией «Петров»); отв. редактор ж. «Молодая гвардия» (1924-28), «Красная новь» (1929-30), издательства «Московский рабочий» (1927-28), председатель Главреперткома (1928-29), начальник Гл. управления по делам искусства и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (1929-30); полпред СССР в Эстонии (1930-33), Дании (1933-34), Болгарии (1934-38); невозвращенец (апрель 1938); жил с семьей в Брюсселе, Париже, Жуан-ле-Пене и Антибе (1938-39); объявлен в СССР вне закона (17.07.1939); написал «Открытое письмо Сталину»; умер (по др. сведениям, убит) в клинике в Ницце 12 сентября 1939. - 538, 682

‘Ратина Э. - сотрудник художественно-промыслового отд. торгпредства СССР в Германии, невозвращенка (1932). - 625

Рафальский Сергей Милич («Рафаил», «Сергей Раганов») (1896–1981) — журналист, поэт, прозаик; уроженец с. Холонево Волынской губ., из семьи священника, окончил гимназию в Остроге, учился на юридическом ф-те Петроградского (с 1914) и Киевского (с 1917) университетов; участник Гражданской войны: интернированный в Польше (1920), вступил в «Союз защиты Родины и Свободы» Б.Савинкова; позже — в Праге (с 1922): окончил Русский юридический ф-т, работал в Институте изучения России (1924-27); печатался в ж. «Воля России», «Перезвоны», «Сполохи», «Студенческие годы»; переселившись в Париж (1929), работал декоратором; сотрудничал в ж. «Борьба», «Воля России», после войны — в ж. «Возрождение», «Грани», «Континент», «Новом журнале», газ. «Русская мысль», «Новое русское слово»; автор кн.: «За чертой» (1983), «Что было и чего не было» (1984), «Николин бор» (1984), «Их памяти» (1987). - 300, 391, 437–439, 612–613, 693-695

Рафаэль (Raffaello) Санти (1483–1520) — итальянский живописец и архитектор эпохи Возрождения. — 239

*Рахлин — товаровед торгпредства СССР в Финляндии, невозвращенец (1930?). - 344

Редене Станислав Францевич (1892–1940) — чл. ВКП(б) с 1914; уроженец Мазовецка Ломжинской губ., из семьи сапожника, рабочий; следователь отд. по борьбе с контрреволюцией, секретарь президиума и председателя ВЧК (1918), зам. зав. иногородним отд. ВЧК и ВУЧК, зав. следственной частью, председатель Одесской, Харьковской губ. ЧК (1920), полпред ВЧК по Крыму, чл. коллегии ВУЧК (1921), зам. начальника административно-организационного управления ВЧК-ГПУ РСФСР (1921-22), начальник Крымского обл. отд., председатель ГПУ Крымской АССР (1922-24); личный секретарь и помощник председателя ВСНХ СССР (1924-26); секретарь коллегии и управделами НК РКИ СССР (1926-28); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34); полпред ОГПУ по ЗСФСР и председатель Закавказского ОГПУ (1928-31), полпред ОГПУ по Белорусскому воен, округу и председатель ГПУ Белорусской ССР (1931), полпред ОГПУ по Украинской ССР (1931-33), по Московской обл. и начальник У НКВД Московской обл. (1934-38), нарком внутренних дел Казахской ССР (1938); комиссар госбезопасности 1-го ранга (1935); чл. Центр, ревизионной комиссии ВКП(б) (1934-38); депутат Верховного Совета СССР; арестован 21 ноября 1938, расстрелян 12 февраля 1940. - 466

Резерфорд (Rutherford) Эрнест (1871–1937) — английский физик, лауреат Нобелевской премии (1908), профессор Кембриджского университета и директор Кавендишской лаборатории (1919-37). - 553

*Рейнгольд — зав. финансовым отд. общества «Аркос», невозвращенец (1930). - 546

*Рейсер М. - инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565, 571

*Рейсс Игнатий (Игнаций) Станиславович (наст, имя Порецкий, Poretsky, Натан Маркович) (1899–1937) — чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Подволочиска в Галиции (Австро-Венгерская империя), из семьи торгового служащего, окончил юридический ф-т Варшавского университета; связник Коминтерна (1919), затем — на работе по линии Разведупра во Львове (1921-22), Берлине (1923-26), Вене (1926-27), Праге и Амстердаме (1928-29), в польской секции ИККИ в Москве (1929-31) и по линии ИНО ОГПУ-НКВД во Франции и Швейцарии (1932-37); капитан госбезопасности (1935); невозвращенец, выступил в печати с открытым письмом против сталинских репрессий (1937); скрываясь с женой и сыном в Швейцарии, убит 4 сентября 1937 специально направленной из Москвы группой агентов НКВД; см.: Порецки Э. Тайный агент Дзержинского (М., 1996). - 682

Рейхель Михаил Осипович (Иосифович) (1880-?) — чл. ВКП(б); зам. наркома юстиции Украины, зам. председателя Главконцесскома при СНК СССР (1927-29); генеральный консул СССР в Париже (1929-30), советник полпредства, временный поверенный в делах СССР во Франции (1930), чл. Главконцесскома и коллегии Наркомфина СССР (с 1931), чл. Верховного суда СССР (с 1934); действительный чл. Института сов. права РАНИОН, доцент Тимирязевской с.-х. академии (с 1930); позже — преподаватель правового ф-та Харьковского института народного хозяйства; автор кн. «Учебник гражданского права для юридических вузов» (1938). — 137–138,140

Реландер (Relander) Лаури Кристиан (1883–1942) — финский политик; агроном; депутат парламента от Аграрного союза (1910-13, 1917-20); губернатор в Выборге (1920-25); президент (1925-31); директор страховой компании. — 356

Ремарк (Remark) Эрих Мария (1898–1970) — немецкий писатель, автор кн.: «На западном фронте без перемен» (1929) и др.; покинув Германию (1931), жил во Франции, США и Швейцарии. — 210

Ремнант (Remnant) Эрнст — гл. редактор лондонского ж. “The English Review” (1923-31), инициатор поездки делегации британских промышленников и финансистов в Москву (март-апрель 1929). - 10,12

Рерих Николай Константинович (1874–1947) — художник, философ, писатель, общественный деятель; уроженец Петербурга, из семьи нотариуса, окончил Академию художеств (1897) и юридический ф-т Петербургского университета (1898), директор школы Императорского общества поощрения художеств (1906-18), академик Российской академии художеств (1919); после революции — в Финляндии, Англии, США, Индии; руководитель центрально-азиатской (1924-28) и маньчжурской (1934-35) экспедиций; организатор Института Гималайских исследований «Урусвати» (1928). - 627

*Ржевская Н.А. - машинистка-стенографистка торгпредства СССР в Германии, невозвращенка (1929). - 67 Риббентроп (Ribbentrop), фон, Иоахим (1893–1946) — чл. НСДАП с 1932; посол в Лондоне (с 1936), министр иностранных дел (с 1938); подписал Договор о ненападении между СССР и Германией (23.08.1939); казнен.

Ривкин Григорий Абрамович («Николай Иванович*, «И.Гарбин») (1877–1922) — социалист-революционер с 1902, максималист; уроженец м. Лиозно Оршанского у. Могилевской губ., из семьи дантиста, окончил химический ф-т Сорбонны и электротехнический ф-т Марсельского университета; арестованный в Москве (1904), приговорен к 1 году и 3 мес. тюремного заключения, но амнистирован (1905); организатор лаборатории по изготовлению бомб в Пинске, чл. Сев. — Западного ОК ПСР, один из руководителей Декабрьского восстания в Москве; автор программной брошюры максималистов «Прямо к цели» (написана в Бутырской тюрьме, 1906); освобожденный до суда, бежал, но вновь арестован в Кронштадте (1906); переведенный в Петербург, совершил побег (1907); чл. парижской группы максималистов; вернувшись в Россию: арестован под именем «А.П.Леха» (1908), но оправдан; в политэмиграции — во Франции и Италии (1910-17): основатель группы «Революционный коммунизм», поэт; служил бухгалтером в Милане; чл. Кронштадтского совета, редактор ж. «Трудовая Республика», делегат 2-го Всероссийского съезда Советов, чл. Петроградского ревтрибунала (1917); чл. Самарского губисполкома (1918), Украинского секретариата Союза СРМ и редактор газ. «Трудовая Советская Республика» (1919-20); скончался в Киеве от сыпного тифа. — 449

Ривкин (Riwkin) Иосиф (1909–1965) — переводчик, литератор; уроженец г. Сураж Черниговской губ.; с детства жил в Швеции (1916-39); участник леворадикального общества “Clarte", основатель и редактор стокгольмского авангардистского ж. “Spektrum” (1931-32); позже — в США: издатель, психиатр; после войны — в Париже. — 247

*Робакидзе Григол Титович (18807-1962) — грузинский писатель, невозвращенец (1931). - 377-378

Робеспьер (Robespierre) Максимилиан (1758–1794) — глава якобинцев, один из вождей Великой Французской революции. — 205

Роден (Rodin) Огюст (1840–1917) — французский скульптор. — 627

*Родионов — служащий торгпредства СССР в Турции, невозвращенец (1930). - 525

Розе Август Михайлович (1897–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Лифляндской губ., из крестьян, окончил сельскохозяйственное училище; председатель волостного земельного комитета (1917-18), участковый агроном (1918-20); зам. зав. (1920-24) и зав. губ. земельным управлением, уполномоченный Наркомзема РСФСР по Сибири (1924-25); председатель правления обществ «Сельхозимпорт» (с 1925) и «Сельхозснабжение» (до 1930); председатель науч. — технического совета Наркомата зерновых и животноводческих совхозов СССР и уполномоченный по Всесоюзной сельскохозяйственной выставке; арестован 15 сентября 1937, расстрелян 10 января 1938. - 516

Розенберг (Rosenberg) Альфред (1893–1946) — чл. НСДАП с 1920; уроженец Ревеля, учился на ф-те архитектуры Рижского политехнического института (с 1910), окончил МВТУ (1918), инженер-архитектор; после переезда в Мюнхен (1918) сблизился с А.Гитлером; гл. редактор центр, органа НСДАП — газ. “Volkischer Beobachter” (с 1921); автор кн. «Будущий путь германской внешней политики» (1927), «Миф XX века» (1929) и др., многочисленных антисемитских работ; депутат рейхстага (с 1929), начальник управления внешней политики НСДАП (1933-45), рейхсминистр восточных оккупированных территорий (1941-45); казнен по приговору Нюрнбергского трибунала. — 247

*Розенберг Э.Г. - инженер, представитель Магнитогорского металлургического комбината в Кливленде (США), невозвращенец (1931). - 576

Розенгольц, Аркадий Павлович (1889–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Витебска, из купеческой семьи, служащий заводских больничных касс; чл. исполкома Моссовета, Московского ВРК (1917), управделами Моссовета, Московского обл. совнаркома (1918); чл. РВСР (1918-19), РВС Восточного фронта, 5-й армии (1918), 8-й армии и Южного фронта (1918-19), 5-й, 7-й и 13-й армий (1919), начальник Гл. политуправления и чл. коллегии НКПС (1920), чл. РВС Западного фронта, 16-й армии, Кавказского фронта (1920); председатель ЦК Союза транспортников (1920-21), чл. коллегии Наркомата финансов (1922-23); чл. РВСР, РВС СССР и начальник и военком Гл. управления воздушного флота (1923-24); советник полпредства, и.о. полпреда СССР в Великобритании (1925-27); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34), канд. в чл. президиума (1927-30) и чл. президиума ЦКК ВКП(б) (1930-34); чл. коллегии (1927-28), зам. наркома рабоче-крестьянской инспекции СССР (1928-30); зам. наркома внешней и внутренней торговли СССР (1930), нарком внешней торговли СССР (1930-37); начальник Управления гос. резервов при СНК СССР (1937); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 7 октября 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 147, 168–169, 173, 529, 538, 549, 578–581, 608, 645, 662, 664, 670

Розенель-Луначарская Наталья Александровна (1902–1962) — актриса Малого театра (1923-39); снималась в немом кино (1925-28); вторая жена А.В.Луначарского; автор кн. «Память сердца: Воспоминания» (1962). -110,217

Розенмарк (Rozenmark) Раймонд (1885–1950) — французский адвокат, защитник невозвращенца К.Д.Зеленского (1931); председатель комиссии Лиги прав человека по расследованию достоверности обвинений, выдвинутых на московских процессах против Г.Е.Зиновьева и Л.Б.Каменева (1936). - 141

Розенфельд (Rosenfeld) Курт (1877–1943) — германский адвокат, защитник Р.Люксембург, Г.Ледебура, К.Эйснера и др. леворадикалов; министр юстиции Пруссии (1918-19); чл. Независимой соц. — дем. партии Германии (с 1919) и СДПГ (1922-31); вместе с Э.Вандервельде приезжал в Москву для защиты правых эсеров (1922); представлял интересы высланного из СССР Л.Троцкого (1929); депутат рейхстага (1920-32); нотариус, юрисконсульт торгпредства СССР в Германии; организатор и сопредседатель Соц. рабочей партии (1931-33); в эмиграции — во Франции (с 1933): вместе с Ш.Радо основал независимое агентство печати «Инпресс»; позже — в США (с 1935): умер в Нью-Йорке. — 94, 132–134, 149–150,152

Розит Дав Петрович (1895–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Валкского у. Лифляндской губ., из крестьян, окончил землемерное училище в Житомире; председатель Билькенского волстного и Смильтенского район, советов (1917); агент продкомитета в Омске, партизан, зам. комиссара земледелия Уральской обл., (1918), инструктор Латышской секции при ЦК РКП(б), чл. Смильтенского райкома КП Латвии, комиссар отдельного полка особых поручений 15-й армии; слушатель Воен. — педагогических курсов в Москве (1919); преподаватель Коммунистического университета им. Свердлова, зав. рабфаком им. Покровского при 1-м МГУ; участник подавления Кронштадтского мятежа (1921); после окончания ИКП (1924) — ответственный инструктор ЦК РКП(б) по вузам, чл. коллегии (с 1927), зам. зав. и зав. сельскохозяйственной секцией НК РКИ РСФСР, чл. коллегии и начальник управления землеустройства и мелиорации Наркомзема РСФСР; чл. ЦКК ВКП(б) (1924–1930); председатель Средазгосплана (1930-32), начальник строительства Чирчикстроя (Чирчикского электрохимического комбината и ГЭС); арестован 3 января и расстрелян 1 июля 1937. - 640, 643-644

Розов Давид Аронович (1902–1941) — чл. РКСМ с 1921, ВКП(б) с 1926; из семьи портного, учился в «хедере» (1909-15), высшем начальном (1915-17) и коммерческом (1917-19) училищах в Прилуках Полтавской губ., на медицинском ф-те 1-го МГУ (1921-24) и окончил отделение внешней торговли Института народного хозяйства им. Плеханова (1929); секретарь отд. МК РКСМ (1921) и его представитель в Моспрофобре (1921-22), секретарь Центр, комиссии по чистке ячеек РКСМ (1922-23), зав. учетно-распределительным отд., председатель конфликтной комиссии, управделами МК ВЛКСМ (1923-25), зам. председателя правления Центр, дома ком. воспитания рабочей молодежи (1925-26); инструктор, зав. производственным бюро учеб, мастерских Московского отд. народного образования, зав. Музторгом (1927-29), экономист Наркомторга СССР (1929); зав. плановым бюро экспортного упр. торгпредства СССР в Германии (1930), зам. директора и директор-распорядитель общества «Манганэкспорт» (1930-32), зам. председателя (с 1932) и председатель объединения «Союзметимпорт» (1934-35), награжден орденом Трудового Красного Знамени «за выдающиеся заслуги, личную инициативу и энергию в области внешней торговли (1935); начальник импортного упр. и зам. председателя правления общества «Амторг» (с 1935); зам. наркома торговли СССР (с 1939); арестованный в 1940, расстрелян 28 октября 1941 (вместе с женой З.П.Егоровой-Розовой) по приказу Л.П.Берии. — 662-664

Ройземан — зав. финансовым отд. торгпредства СССР во Франции (1927-27). - 141

Ройзенман Борис Анисимович (наст, имя Исаак Ашпелевич) (1878–1938) — чл. ВКП(б) с 1902; из рабочих, кочегар (с 1893); подвергался арестам и ссылкам; служил в армии (1916-17); чл. Екатеринославского комитета РСДРП(б) и президиума губисполкома (1917-18), уполномоченный СНК и СТО на Южном фронте и Урале, чл. коллегии транспортно-материального отд. ВСНХ (с 1919) и зам. председателя правления Гос. объединенных машиностроительных заводон (1919-22); чл. президиума ЦКК (1924-34), управляющий внеплановой инспекцией (с 1924), помощник зав. (с 1926), зав. сектором контроля (с 1927) и чл. коллегии НК РКИ СССР (1926-34): участвовал в проверках заграничных ячеек ВКП(б) в Германии, Англии (1925), Франции, Италии, Греции (1926) и т. д.; председатель комиссии по чистке аппарата Наркомторга СССР (1930); чл. БЗЯ при ЦК ВКП(б) (с 1931); за выполнение «особых государственной важности заданий по чистке государственного аппарата в заграничных представительствах» награжден орденом Ленина (1931); чл. бюро (1934-35) и зам. председателя Комиссии сов. контроля при СНК СССР (1935-38); умер в Москве. — 14–15,17-23,26, 28,40,43,63–66. 68, 70–71,90-91, 145, 217, 251, 283, 369,420,477,479–480, 485,487,528,531,538,585

Рокфеллер (Rockfeller) Джон Дэвисон (1839–1937) — американский предприниматель-миллиардер, основатель нефтяного треста "Standard Oil” (1870). - 420

*Ронин Муля Израилевич (1903-?) — чл. ВКП(б) с 1921, референт-корреспондент в Кельнском отделении торгпредства СССР в Германии и чл. наблюдательного совета кинематографического общества «Дерусса», невозвращенец (1929). - 49, 67, 479-480

*Росаткевич Иван Васильевич — инженер, командирован в Норвегию для изучения китобойного промысла, невозвращенец (1930). - 547-548

Ротшильды (Rothschild) — династия европейских финансово-промышленных магнатов, начало которой положили Майер Амшель Ротшильд (1744–1812), основавший банк во Франкфурте-на-Майне, и его сыновья, открывшие банки в Вене, Неаполе. Париже и Лондоне. — 247

Ротштейн Федор Аронович (1871–1953) — участник народовольческого движения с кон. 1880-х, чл. британской Соц. — дем. федерации с 1895 (и ее ЦК в 1900-06), Соц. — дем. партии с 1908, Британской соц. партии в 1911–1914, Британской компартии в 1919–1920, ВКП(б) с 1921 (стаж засчитан с 1901); уроженец Ковно, из семьи провизора, окончил гимназию в Полтаве; в политэмиграции — в Англии (1891–1920); основатель общества «Руки прочь от России!» (1918), консультант и чл. делегации РСФСР на переговорах с Великобританией о заключении торгового договора (1920); полпред РСФСР в Персии (1920-22); чл. коллегии НКИД СССР и ответственный редактор ж. «Международная жизнь» (1923-30); директор Института мирового хозяйства и мировой политики (1924-25), чл. Социалистической (с 1924 — Коммунистической) академии (1922-26), чл. гл. редакции Большой Советской Энциклопедии (1927-45) и зам. ее гл. редактора (с 1930); академик АН СССР (1939). 34.55, 114-115

Рубанович Илья Адольфович (1860-1922) участник народовольческого движения, социалист-революционер; уроженец Одессы, учился на физико-математическом ф-те Новороссийского университета, химик; как французский подданный выслан за границу (1882), где, завершив образование, преподавал русский язык; в политэмиграции — в Париже: чл. «Группы старых народовольцев» (1893), сотрудник «Вестника Русской революции» (1901-05), редактор “La tribune Russe" (1907-09); представитель ПСР на соц. конгрессах в Амстердаме (1904) и Штутгарте (1907), чл. Международного соц. бюро (1904-17); чл. исполкома Петроградского совета, ЦИК 1-го созыва, ЦК ПСР (1917) и ее Заграничной делегации (с 1918); умер в Берлине 16 октября 1922. - 413

Рубинин Евгений Владимирович (1894–1981) — чл. ВКП(б) с 1918 (исключался в 1929 «как социально чуждый, поддерживающий связь с классово враждебными элементами»); из семьи торговца (после революции отец жил в Данциге, а брат владел фабрикой), окончил реальное училище и юридический ф-т Сорбонны; работал в Рождественской район, управе (1917), затем в управлении Уполномоченного НКИД по Туркестану (1920) и аппарате НКИД (с 1921); 1-й секретарь полпредств СССР в Дании (с 1924), Турции (с 1925), Италии (1927-28) и снова Турции (1928); помощник зав., зав. отд. англо-романских стран, 3-м Западным отд. НКИД (1928-35); полпред СССР в Бельгии (1935-40) и по совместительству в Люксембурге (1936-40); преподаватель Высшей дипломатической школы НКИД-МИД СССР (1941-54). - 116

*Рубинштейн А.Л. - сотрудник общества «Льноцентр» в Париже, невозвращенец (1929?). - 104

Рубинштейн Лев Николаевич (1884–1962) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Вольмара Лифляндской губ., из семьи ремесленника, помощник провизора; командир боевой дружины в Риге (1905); приговорен к смертной казни через повешение, замененной 15-летней каторгой (1906): отбывал в Шлиссельбургской крепости, Смоленской, Вологодской, Николаевской и Челябинской каторжных тюрьмах (свыше 6 лет носил кандалы, 8 лет содержался в одиночке); зав. с.-х. предприятиями Южного берега Крыма (1917-18), отд. снабжения Наркомз-драва Украины (1918-19) и при уполномоченном Красного Креста, зам. председателя комиссии по борьбе с тифом в Златоусте (1919-20); председатель комиссии НКВТ по разгрузке таможен (1920), чл. бюро ячейки и комиссии по чистке учреждений РСФСР в Берлине (1921-22), зав. химико-фармацевтическим и общепокупательным отд., чл. совета, правления торгпредства СССР в Германии (1922-24) и его гл. уполномоченный в Москве (1924-26); зам. (1926-28), и.о. торгпреда СССР в Италии (1928-29); председатель правления общества “Platinum Metals Corporation” и чл. правления общества «Русплатина» в Нью-Йорке (1929-32), председатель общества «Мосамторг» и гл. доверенный обществ «Амторг» и «Южамторг» (1932-36); торгпред СССР в Австрии (1936-39); пенсионер; чл. Всесоюзного общества старых большевиков (с 1922). - 87, 89

Рудзутак Ян Эрнестович (1887–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Гольдингенского у. Курляндской губ., из крестьян; отбывал каторгу; председатель Московского совнархоза и чл. президиума ВСНХ (1918-21), председатель Центротекстиля и ЦК Союза текстильщиков (1918-19), Главвода ВСНХ (1919) и ЦК Союза рабочих транспорта (1920); чл. Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1920-21), председатель СНК Туркестанской АССР и Туркбюро ЦК РКП(б) (1921); секретарь ВЦСПС (1921-22); председатель Средазбюро ЦК РКП(б) (1922-24); секретарь ЦК РКП(б) (1923-24); нарком путей сообщения СССР (1924-30), зам. председателя СНК СССР (1926-37); председатель ЦКК ВКП(б) и нарком рабоче-крестьянской инспекции СССР (1932-34); канд. в чл. (1923-26,1934-37) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1926-32); арестован 25 июня 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 75,180,185–186, 529, 547, 667–669, 685, 687, 696

Рудый Юлий Викентьевич (1887–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец г. Лида Виленской губ., железнодорожник; комиссар Екатеринбургской ж.д. (1919), затем — в НКПС; чл. коллегии (1920-30), уполномоченный в УССР (с 1924), начальник центр, управления ж.-д. транспорта (до 1928), уполномоченный при СНК РСФСР (до 1930); управляющий КВЖД (1930-35); председатель науч. — технического совета (1935-37) и зам. начальника центр, грузового управления НКПС СССР (1937); арестован 29 августа 1937, расстрелян 15 февраля 1938. - 574

Русанов Николай Сергеевич (1859–1939) — участник народовольческого движения с 1877; уроженец Орла, из купеческой семьи, учился в Медико-хирургической академии (до 1879); чл. партии «Народная воля» (с 1879), редактор «Вестника Народной воли» (псевдоним «К.Тарасов»); в политэмиграции — в Париже (1882–1905):организатор «Группыстарыхнародовольцев»(1893), редактор «Вестникарусскихреволюционеров» (1901-05) и др. изданий, сотрудник ж. «Русское богатство» (псевдоним «Н.Кудрин»); жил в Петербурге: издатель ж. «Русские записки» (1914-17), чл. редколлегии газ. «Дело народа» (1917); чл. Заграничной делегации ПСР (с 1918); мемуарист; умер в Берне. — 412

*Рутенберг Л.М. - зав. финансово-экономическим отд. Солесиндиката, зав. импортным отд. торгпредства СССР в Швеции (с 1925), зав. отд. (с 1927) и директор экспортного управления общества «Амторг», невозвращенец (1932). - 581

*Рутенберг — инженер, сотрудник торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1930). - 274

*Рыбин Н.Г. - приемщик-консультант, инженер торгпредства СССР в Германии (с 1926); подлежал откомандированию в СССР не позднее 1 июля 1931, но задержан в Берлине зав. инженерным отд. торгпредства Л.А.Александровым до 20 августа, затем начальником артиллерийского управления РККА Б.М.Симоновым для работы в «комиссии военведа» — до 3 ноября; невозвращенец (1931). - 566

Рыков Алексей Иванович (1881–1938) — чл. ВКП(б) с 1899; уроженец Саратова, из семьи торговца, учился полгода на юридическом ф-те Казанского университета (исключен в 1901); чл. (1905-07), канд. в чл. ЦК РСДРП (1907-12); подвергался тюремному заключению, отбывал ссылки в Архангельской губ. (1902-03,1906, 1910, 1912-13), Самаре (1908-09, заменена высылкой за границу), Нарымском крае (1913-14, 1914-17); нарком внутренних дел РСФСР (1917), комиссар продовольствия и зам. председателя Московского обл. СНК (1917-18), председатель ВСНХ РСФСР (1918-21), чрезвычайный уполномоченный Совета труда и обороны РСФСР по снабжению Красной Армии и Флота (1919-21); зам. председателя СНК РСФСР-СССР (1921-24); председатель СНК (1924-30) и СТО СССР (1926-30), СНК РСФСР (1924-29); нарком почт и телеграфов (1931-32), связи СССР (1932-36); чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1920-34) и его Политбюро (1922-30), канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 27 февраля 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 16, 33, 78–79,99, 113, 192, 390, 443, 449, 519, 532, 538, 582, 601, 617, 643, 685

Рыков — городовой в Ельце (1907). - 290

Рыскулов Турар Рыскулович — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Вернинского у. Семиреченской обл., из семьи казахского скотовода, окончил Пишпекскую с.-х. школу (1914) и учился в Ташкентском педагогическом институте (до ареста в 1916); председатель Аулие-Атинского уездного совета (1917-18); комиссар здравоохранения (1918), товарищ председателя Совнаркома (1918-20) и председатель ЦИК Туркестанской АССР (1920); зам. наркома по делам национальностей РСФСР (1920-22); председатель СНК Туркестанской АССР (1922-23); представитель ИККИ в Монголии (1924-25); зам. председателя Совнаркома РСФСР (1926-37); арестован 21 мая 1937, расстрелян 10 февраля 1938. - 51-52

Рысс Петр Яковлевич (1870–1948) — чл. Конституционно-демократической партии; уроженец Ростова-На-Дону; из семьи мукомола; брат С.Я.Рысса; журналист; в эмиграции в Берлине (с 1919) и Париже (с 1920); секретарь редакции газ. «Последние новости» (с 1921), соредактор ж. «Борьба за Россию» (1928-31); масон (с 1935). - 35,533

Рысс Соломон Яковлевич («Мортимер», «Иван Николаевич») (1876–1908) — эсер-максималист; при содействии охранки бежал из Киевской тюрьмы (июнь 1906); с ведома максималистов М.И.Соколова («Медведя») и Н С.Климовой вступил в сношения с Департаментом полиции: скрыл подготовку экспроприации в Фонарном переулке и покушения на П.А.Столыпина и через своего брата, П.Я.Рысса, сообщил эсерам о провока-горстве Азефа; арестованный в Юзовке 13 апреля 1907, повешен в Киеве за принадлежность к группе анархистов-коммунистов 18 февраля 1908. - 412, 533

Рюти (Ryti) Ристо (1889–1956) — финский политик; адвокат; депутат парламента от Прогрессивной партии Финляндии (с 1919); министр финансов (1921-22, 1922-24); председатель административного совета Национального банка (1925-39,1944-45); премьер-министр (1939-40), президент Финляндии (1940-44); приговоренный к 10 годам заключения (1946), помилован по состоянию здоровья (1949). - 334, 372,376

Рютин Мартемьян Никитич (1890–1937) — член ВКП(б) в 1914–1930 и 1931–1932; уроженец с. Верхнее Рюти-но Иркутской губ., из крестьян, окончил учительскую семинарию; служил в армии, прапорщик; председатель Харбинского совета, ревкома (1917), командующий Иркутским воен, округом (1918); участник партизанского движения в Сибири (1918-19); зам. председателя Иркутского губисполкома, председатель Иркутского губкома РКП(б) (1920-21), зав. агитпропом Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) и редактор газ. «Советский Юг» (1922), секретарь Дагестанского обкома РКП(б) (1923-24), зав. агитпропом МК РКП(б) (1924-25), секретарь Краснопресненского райкома ВКП(б) (1925-28); зам. редактора газ. «Красная звезда» (1929-30), председатель правления Всесоюзного объединения кинофотопромышленности и чл. президиума ВСНХ СССР и Наркомпроса РСФСР (1930); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1927-30); арестован и исключен из ВКП(б) «за предательски-двурушническое поведение в отношении партии и за попытку подпольной пропаганды правооппортунистических взглядов» (1930); после освобождения — экономист объединения «Союзэлектро» (1931-32); по обвинению в руководстве «контрреволюционной организацией правых “Союз марксистов-ленинцев”» арестован 22 сентяоря и, приговоренный И октября 1932 к 10 годам заключения, отбывал его в Суздальской тюрьме особого назначения до 27 сентября 1936; привезен в Москву и расстрелян 10 января 1937. - 227, 229, 632

Рязанов (наст, фамилия Гольденбах) Давид Борисович (1870–1938) — народник с 1887, участник соц. — дем. движения с 1889, чл. РСДРП с 1903, ВКП(б) с 1917 (выходил из партии в 1918); уроженец Одессы, из семьи торговца, отбывал тюремное заключение (1891-96) и ссылку в Кишиневе, был в политэмиграции (1900-05, 1907-17); чл. исполкома Петроградского совета, председатель Центр, бюро профсоюзов (1917) и чл. ВЦСПС (1918); зав. Главархивом (1918-20), организатор и директор Института К.Маркса и Ф.Энгельса (1921-30); редактор «Архива К.Маркса и Ф.Энгельса» (1924-30, т. 1–5), изданий сочинений их (1928-30, т.1, 3, 5–7) и Г.В.Плеханова (1923-27, т. 1–24), работ Г.Гегеля, К.Каутского, П.Лафарга и др.; академик АН СССР (1929); арестованный 16 февраля 1931, исключен из ВКП(б) «за то, что, зная о контрреволюционной антисоветской деятельности меньшевиков, находящихся в СССР, оказывал им помощь, связывая их между собой и с заграничным центром»; приговорен к 3-годичной ссылке, которую отбывал в Саратове (1931-34): науч, консультант библиотеки Саратовского университета; арестован 23 июля 1937, расстрелян 21 января 1938. - 162,164, 166

Рязанцев — житель Ельца, рабочий (1907). - 290

Саблин Евгений Васильевич (1875–1949) — дипломат; уроженец Новочеркасска, из семьи офицера, окончил Александровский лицей, служил по ведомству МИД (1898): сверх штата (с 1899) и 2-й секретарь миссии в Белграде (1903-05), секретарь и управляющий генеральным консульством в Танжере (1905-08), 1-й секретарь миссии в Тегеране (1908-14; управляющий миссией в 1908-09, поверенный в делах в 1913-14), 1-й секретарь (с 1915), советник (1917) и управляющий посольством, поверенный в делах в Лондоне (1919-24), где возглавил эмигрантскую колонию (1924-49). - 29

Савин Александр Николаевич (1873–1923) — историк; уроженец Калужской губ., окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1895), там же приват-доцент (с 1903) и профессор (с 1908); автор трудов по истории Англии XVI в. и английской буржуазной революции XVII в.; преподавал в ИКП. -639

Савинков Борис Викторович (лит. псевдоним «В.Ропшин») (1879–1925) — социалист-революционер с 1903; уроженец Харькова, из семьи товарища прокурора варшавского суда, учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1897-99, исключен); чл. соц. — дем. группы «Рабочее знамя» (с 1898); арестован (1901) и сослан в Вологду (1902), откуда бежал за границу (1903); зам. руководителя (Е.Ф.Азефа) и руководитель Боевой организации ПСР (1909-11); арестованный в Севастополе (1906), приговорен к смертной казни, но бежал в Румынию; в политэмиграции — во Франции (1906-17); автор кн.: «Воспоминания террориста» (1909), «Конь рыжий» (1909), «То, чего не было» (1914); служил во французской армии (1914-17); комиссар Временного правительства в 8-й армии и на Юго-Западном фронте, товарищ министра (А.Ф.Керенского) и управляющий Воен, министерством (1917); чл. Донского гражданского совета, руководитель «Союза защиты родины и революции» (1918), представитель Уфимской директории во Франции (1919), председатель Русского политического комитета в Варшаве (1920-21), глава «Народного союза защиты Родины и Революции» (1921-23); автор повести «Конь вороной» (1923); нелегально перейдя границу, арестован в Минске 16 августа и приговорен 29 августа 1924 к расстрелу, замененному 10-летним заключением; выбросился из окна 7 мая 1925. - 33, 43, 165,446

*Сатиров — служащий торгпредства СССР в Латвии, специалист по текстилю, невозвращенец (1930). - 520

Садовский Михаил Александрович (1882-?) — чл. РСДРП с 1898, меньшевик; счетовод-конторщик; чл. исполкома Петроградского Совета, ВЦИК 1-го созыва (1917); председатель правительства («Диктатуры Цен-трокаспия») в Баку (1918). - 460

*Садыкер Павел Абрамович — чл. редколлегии сменовеховской газ, «Накануне» и директор-распорядитель одноименного акционерного общества в Берлине (1922-24); зав. автоимпортным отд. торгпредства СССР во Франции (с 1925), невозвращенец (1929); см.: Разгром парижского торгпредства //Последние новости. 17.03.1929, № 2916. - 104

Сазонов (Созонов) Егор Сергеевич (1879–1910) — социалист-революционер с 1902; уроженец с. Петровское Уржумского у. Вятской губ., из семьи лесопромышленника, учился на медицинском ф-те Московского университета (исключен в 1901); чл. Уральского союза социал-демократов и социалистов-революционеров (1902); арестованный (1902), сослан в Якутию, но по дороге бежал и уехал в Швейцарию (1903); чл. Боевой организации ПСР, совершил убийство министра внутренних дел В.К.Плеве (1904); приговоренный к пожизненной каторге, отбывал ее в Шлиссельбургской крепости, Бутырской тюрьме, на Нерчинских рудниках и в Зерентуе (с 1907); покончил с собой, приняв яд. — 412

Саид-паша Мохаммед (1822–1863) — правитель Египта (с 1854). - 78

Сакс Сергей Евгеньевич (1889 — после 1954?) — чл. ВКП(б) в 1917-32; уроженец Гродненской губ., дворянин, из семьи пристава Люблина, окончил Херсонское мореходное училище; призванный во флот (1905), арестован в Иркутске и приговорен военно-морским судом к высылке из России; поступил матросом на английский пароход, с которым ушел в Гамбург; после возвращения (1908) — штурман торгового флота; участник Первой мировой войны, прапорщик по морской части (1915); чл. Верховной морской коллегии, коллегии Наркомата по морским делам (1918), особоуполномоченный РВСР, командующий Астрахано-Каспийской воен, флотилией и чл. РВС Каспийско-Кавказского фронта (1918-19), 11-й Отдельной армии (1919); комиссар для особых поручений при управделами Наркомата по морским делам (1919-21); комиссар Беломоро-Мурманского обл. управления морского транспорта, начальник портов Мариупольского и Севастопольского; зам. начальника транспортного управления Наркомторга СССР (с 1927): выезжал в Персию, Эстонию и Латвию для обследования транспортных организаций (1928); председатель правления общества «Амдерутра» в США (1929-32); исключен из ВКП(б) — «за длительный обман партии о социальном происхождении (сын пристава) и за присвоение революционных заслуг с 1905 г.» — с разрешением службы в соваппарате, «за исключением органов, связанных с работой за границей» (02.08.1932); начальник сектора объединения «Союзторгоборудование»; арестован 23 марта 1938 и, приговоренный 20 октября к 8 годам лагерей, освобожден 30 июля 1946; вновь арестованный 25 января 1949, сослан на поселение в Красноярский край и освобожден в 1954. - 603-604

Салтанов Сергей Александрович (1904–1937) — член ВКП(б) с 1921; уроженец Арзамаса; секретарь и председатель Арзамасского горкома РКСМ (1919-21), секретарь Арзамасского и Выксунского укомов и Сормовского райкома (1921-24), Нижегородского губкома ВЛКСМ (1925-28); 2-й секретарь ЦК ВЛКСМ (1929-34); чл. ЦКК (1930-34) и КПК при ЦК ВКП(б) (с 1934); руководитель лесобумажной группы (с 1936); арестован 5 июля и расстрелян 27 ноября 1937. - 562-563

Салтанов Иосиф Моисеевич — чл. ВКП(б); работал в НКВТ (с 1924); председатель правления Всесоюзного объединения «Рудоэкспорт». - 664

*Самойлов Иван Петрович (лит. псевдоним «Виктор Дубровин») (1892?) — чл. ВКП(б) в 1918–1930, директор общества «Русавсторг», невозвращенец (1930). - 82, 271, 288, 488–492, 554, 589, 615, 696

*Самойлов — служащий торгпредства СССР в Токио, невозвращенец (1931?). - 574

Сарасте (Saraste) — финский юрист, приглашенный торгпредством для участия в процессе по делу невозвращенца С.Ерзинкяна (1930). - 358-359

Сарканен (Sarkanen) Вильхо <(1884–1940)> — финский юрист; <выборгский губернатор (1917)>; адвокат невозвращенца С.Ерзинкяна (1930). - 354, 357

Сафаров Георгий Иванович (1891–1942) — чл. ВКП(б) в 1906-27 и с 1928; уроженец Петербурга, из семьи архитектора, учился в Петербургском технологическом институте; отбывал ссылку в Вологодской губ.; в политэмиграции — во Франции и Швейцарии (1910-17); редактор самарской газ. «Поволжская Правда» (1917), товарищ председателя Уральского облисполкома и председатель обкома РКП(б), редактор газ. «Уральский рабочий» (1918), «Петроградская Правда» и чл. редколлегии газ. «Правда» (1919); комиссар агитпоезда «Красный Восток» (1919-20), чл. Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР и Туркбюро ЦК РКП(б) (1920-21); чл. ИККИ и его Оргбюро, представитель в Исполкоме КИМ и зав. Восточным сектором (1922-23); чл. Сев. — Западного бюро ЦК (1922-23) и канд. в чл. ЦК РКП(б) (1921-23, 1924-25); чл. Петооградского-Ленинградского губкома РКП(б) (1922-25) и гл. редактор газ. «Петроградская правда» (1922-25), секретарь Смольнинского райкома РКП(б) (1925-26); 1-й секретарь полпредства СССР в Китае (1926-27); за участие в левой оппозиции отбывал ссылку в Ачинске; зам. зав. Восточным лендерсекретариатом ИККИ (1929-34); арестованный 16 декабря 1934, дал показания против Г.Е.Зиновьева и Л.Б.Каменева; осужденный 16 января 1935 г. к 2-летней ссылке, вновь арестован 16 декабря 1936 и приговорен к 5 годам заключения, которое отбывал в Воркуте; расстрелян 27 июня 1942.- 641

*Сахаров М.В. (1881-?) — инженер отд. металлоимпорта торгпредства СССР во Франции (1928-ЗІ), ранее служил в Англии (1925-27), невозвращенец (1931). - 564

Сахарова Прасковья Федоровна (1890–1969) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженка с. Тайдаково Тульской губ., швея (с 1902); подвергалась ссылкам в Ташкент (1912), Саратов (1914), Тургайскую обл. и Иркутскую губ.; секретарь (с 1917), председатель Московского губ. союза швейников (1919-23); чл., помощник секретаря Партколлегии и зам. зав. орготделом ЦКК РКЩб) — ВКП(б) (1924-34), канд. в чл. президиума ЦКК (1926-27,1930-34) и чл. КПК при ЦК ВКП(б) (1934-39); позже — на хоз. работе; персональный пенсионер (с 1942); работала в госпиталях (1943-45). - 82–83, 302,347,477,520, 523–524, 566, 585,605–606,611, 623, 664

Сванидзе Александр Семенович (1886–1942) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец с. Баджи Кутаисской губ., дворянин, родной брат первой жены И.В.Сталина, окончил историко-филологический ф-т Йенского университета в Германии; преподавал в Тифлисе (до 1920); помощник зав. отд. НКИД РСФСР (1920-21); нарком просвещения (1921), финансов Грузинской ССР и ЗСФСР (1921-23) и чл. коллегии Наркомфина СССР (1922-23); председатель правления «Русперсбанка» (1923-24), генеральный агент НКФ СССР в Германии (с 1924), председатель правления общества «Экспортмарганец» (1928-29), зам. торгпреда СССР в Германии (1929-31), представитель Госбанка СССР в Лондоне (1931); председатель правления Внешторгбанка (с 1931), зам. (с 1935), 2-й зам. председателя правления Госбанка СССР (1936-37) и редактор ж. «Вестник древней истории» (1937); арестован 23 декабря 1937, расстрелян 20 августа 1941. - 71, 684

*Свентович — инженер, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 565 Свердлов Вениамин Михайлович (1886–1939) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Н.Новгорода, из семьи ремесленника; брат Я.М.Свердлова; статистик земской управы в Саратове; в политэмиграции — в Англии и США: банковский служащий; комиссар эксплуатационного управления (1918), чл. коллегии НКПС (1919-20, 1923-24) и зам. наркома путей сообщения РСФСР (1920), председатель Высшего совета по перевозкам (1920); чл. президиума ВСНХ (с 1920), начальник гл. управления горной промышленности (с 1921) и науч. — технического управления ВСНХ (1926-30); ответственный секретарь Всесоюзной ассоциации работников науки и техники (с 1927), зам. гл. редактора «Транспортной энциклопедии» (с 1930), чл. науч. — технического совета НКПС (с 1933), директор Дорожного НИИ НКВД СССР (с 1936); арестован 31 октября 1938, расстрелян 16 апреля 1939. - 173

Свердлов Яков Михайлович (1885–1919) — чл. РСДРП с 1901, большевик; чл. Русского бюро ЦК (с 1912), чл. и секретарь ЦК РСДРП(б) — РКП(б), председатель ВЦИК (1917-19). - 409, 449, 459, 513, 636–637, 647

*Свечников (Свешников) Василий Б. - перебежчик; служил в Красной Армии: участник штурма Перекопа (1920); комроты «воздухоплавательного отряда»; «за попытку на почве советских законов отстоять права кра-скомов, увольняемых в запас ввиду сокращения комсостава», заключен в Соловецкий лагерь особого назначения (осень 1928), откуда бежал (ноябрь 1929) и «через всю Россию», Персию и Турцию добрался до Франции (1930); см.: Свечников В.Б. Крепостное хозяйство на Соловках //Дни. 13.07.1930, № 97. С. 3–5; 27.07.1930, № 99. С. 3–7; 03.08.1930, № 100. С. 3–9. 391, 436, 694

Свинхувуд (Svinhufvud) Пер Эвинд (1861–1944) — финский политик; юрист; депутат (1907-14) и председатель парламента (до 1912); премьер-министр (1917-18, 1930-31), и.о. главы государства (регент) (1918), президент (1931-37). - 357

Сегаль Мирон — социалист-революционер; с согласия товарищей поступил на службу в Белостокское охранное отделение для «внутренней» борьбы, но, «начав с невольных предательств, кончил самым злостным про-вокаторством»; вызванный в Париж для объяснений, после разоблачения ушел от «революционных» дел; см.: Бурцев В.Л. В борьбе с провокаторами //Иллюстрированная Россия. 27.05.1939, № 23. С. 18–19. - 408-409

Седиков Николай Александрович (1891–1983) — чл. РСДРП(б) в 1917, РСДРП (интернационалистов) в 1918–1919, РКП(б) с 1919 (с засчитыванием партстажа с 1917); из семьи ссыльного (отец — служащий управы, мать — портниха), работал телеграфистом на Д.Востоке (1909-20); зам. председателя ревкома, исполкома и секретарь бюро РКП(б) Зейского горного округа Амурской обл. (1920-21), начальник учраспреда политотдела дивизии, поли^правления Народно-революционной армии ДВР (1921-23), зав. учраспредом Забайкальского губкома РКП(б) (1923) и Центросоюза (1923-25), помощник управделами и управделами общества «Аркос» в Лондоне (1925-27), помощник начальника учраспреда Наркомторга СССР, секретарь торгпредства и бюро ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Латвии (1927-30), зам. начальника сектора кадров Наркомторга СССР (1930), затем — в Наркомвнешторге СССР и Наркомземе РСФСР; переведенный на пенсию (1937), включен в диверсионную группу «Старики», созданную НКВД для организации антифашистского подполья в случае взятия Москвы немцами (1941); позже — на Д.Востоке; персональный пенсионер (с 1952). - 515-516

Седых Андрей (наст, имя Цвибак Яков Моисеевич) (1902–1994) — журналист, писатель; уроженец Феодосии, окончил гимназию, служил матросом; в эмиграции (с1919) — в Болгарии, Турции, Италии, Франции (с 1920): банковский служащий, парламентский и судебный репортер (с 1922) и чл. редколлегии газ. «Последние новости», корреспондент газ. «Сегодня» и «Новое русское слово»; окончил Высшую школу политических наук (1926); масон (с 1932); секретарь И.А.Бунина(с 1933); бежал через Алжир в США (1941); сотрудник (с 1941), гл. редактор и владелец газ. «Новое русское слово» (1973-93); автор воспоминаний «Далекие, близкие» (Н.-И, 1962) и др. книг. 25. 43, 45–46, 84–85, 88–89, 91, 94, 96,100–101, 120, 122–125, 146,148,297–298,313

*Селаври Сергей Иванович (1886 после 1945?) — директор отделения Московского народного банка в Берлине, невозвращенец (1931); арестованный НКГБ (1945), погиб в лагере под Свердловском; жена: Антонина Георгиевна; дочь: Алла (1913–1992) — врач, автор кн. «Функциональные типы металлов в медицине и психологии» (Т.1–2. СПб., 2010-11) и религиозных сочинений, жила в Германии; сын: Олег (1924-?), жил в США. -565

Селезнев Виктор Васильевич (1899–1971).- чл. ВКП(б) с 1917; уроженец ЕКатеринослава, из рабочих, копировщик, слесарь и чертежник на заводах в Алчевске и Сормово (1913-17); служил в 1-й школе воен, шоферов в Москве (1917); участник Октябрьского переворота; депутат Моссовета; картограф НКВД РСФСР (1918-19); был на подпольной работе в Лубнах, Ромнах, Харькове и Симферополе (1919-20); чл. коллегии Наркомата соцобеспечения и Управления совхозами Крыма (1920-22); студент МВТУ и сотрудник кафедры проф. Л.К.Рамзина там же (1923–1930), инженер турбинной лаборатории Всесоюзного теплотехнического института (1930-31); приемщик оборудования, зав. инспекцией и ответственный секретарь ячейки ВКП(б) импортного управления общества «Аркос» в Лондоне (1931-33), зав. контрольно-техническим отд. НКВТ СССР (1933-35); начальник экспериментального отд. Бюро прямоточного котлостроения Наркомтяжпрома СССР (1935-41); канд. технических наук (1940), доцент Всесоюзного заочного финансово-экономического института; в июле 1941 вступил в народное ополчение: командовал авторотой, но под Вязьмой в октябре попал в плен; бежал в оккупированный Смоленск, где устроился мастером на электростанции; вывезенный в Германию (1942), работал фрезеровщиком на автозаводе в Бремене; совершив побег из лагеря (1944), скрывался в д. Фолькерзен; позже — в сборном лагере Гюльзен; после возвращения в СССР (июнь 1945) — зам. декана энергетического ф-та Московского института химического машиностроения; арестованный в феврале 1946, приговорен к 10 годам заключения, которое отбывал в должности ст. инженера по проектированию тепловых электростанций, промышленных котельных и тепловых сетей в Спец, техническом бюро института «Гипронисслюда» (1946-54); после освобождения — прораб по монтажу, гл. инженер по теплосиловому оборудованию конторы «Ремэнергомонтаж» в Москве и Саратове (1954-56), доцент Всесоюзного заочного финансово-экономического института (с 1956). - 647–649, 651

Селиванкин Владимир Андреевич (1896–1940) — социалист-революционер в 1912–1917, левый эсер в 1917–1918, чл. ВКП(б) в 1920–1929; уроженец Спасска Рязанской губ., из семьи земского чиновника, окончил реальное училище и школу прапорщиков, учился в Воен. — инженерной академии; командир роты, поручик; чл. ВРК 5-й армии (1917), председатель Спасского уездного исполкома (1918); командир батальона территориальных войск, начальник частей особого назначения (1919-23); окончил четыре курса экономического ф-та Ленинградского университета, затем — на работе в Госбанке СССР; автор кн. «Вексель» (Л., 1925), «Техника кредитования» (Л., 1926); помощник зав. орграспредом ЦК ВКП(б) и чл. Высшей арбитражной комиссии при СНК СССР; исключен из ВКП(б), с передачей дела в ОГПУ, «как чуждый элемент и обманувший доверие партии» (05.04.1929) на основании заявления Рязанской губ. контр, комиссии о том, что «активно выступал против советской власти в 1918 г., имел связь с Распутиным и царским офицером (Анненковым), через которого устроился в военное училище»; начальник финансового отд. «Акционерного Камчатского общества» в Петропавловске-Камчатском; арестован 15 августа 1937, расстрелян 17 марта 1940. - 536

Семар (Semard) Пьер (1887–1942) — чл. Французской соц. партии с 1916, Французской компартии с 1920; рабочий-железнодорожник; чл. Политбюро (с 1924) и генеральный секретарь ЦК ФКП; чл. ИККИ (1924-30); генеральный секретарь профсоюза (1921-22) и унитарного профсоюза железнодорожников (1922-24, 1933-36), объединенной федерации железнодорожников Франции и Алжира (с 1936), чл. административной комиссии Всеобщей конфедерации труда; арестован за принадлежность к ФКП (окт. 1939); приговоренный к 3 годам заключения, выдан нацистам (1940) и казнен. — 56

*Семашко Адам Яковлевич (1889–1937) — секретарь, советник полпредства РСФСР в Латвии, невозвращенец (1923); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 62–74. - 74

Семашко Николай Александрович (1874–1949) — участник соц. — дем. движения с 1893, большевик; уроженец с. Ливенское Елецкого у. Орловской губ., окончил медицинский ф-т Казанского университета (1901); нарком здравоохранения РСФСР (1918-30); профессор, зав. кафедрой социальной гигиены медицинского ф-та Московского университета (1921-30) и 1-го Московского медицинского института (1930-49); академик АМН СССР (1944) и АПН СССР (1945). - 172,583-584

Семенов Григорий Михайлович (1890–1946) — генерал-лейтенант (1919); комиссар Временного правительства в Забайкалье (1917); начальник дивизии, командир корпуса (1918), атаман Забайкальского казачьего войска и помощник командующего войсками Приамурского воен, округа (1919), командующий Забайкальским воен, округом (1919-20), главнокомандующий войсками Российской восточной окраины (1920); в эмиграции — в Китае (с 1921): арестованный в своем доме под Дайреном 22 августа 1945, расстрелян 30 августа 1946. - 33, 696

Семенова Марина Тимофеевна (1908–2010) — балерина; уроженка Петербурга, окончила Ленинградское хореографическое училище (1925); выступала в Ленинградском театре оперы и балета (1925-30), Большом театре (1930-52), Парижской национальной опере (1935-36); лауреат Сталинской премии 1-й ст. (1941); педагог Московского хореографического училища (1953-60), балетмейстер-репетитор Большого театра (с 1953), педагог Гос. института театрального искусства (с 1960), профессор Российской академии театрального искусства (с 1997); народная артистка РСФСР (1951) и СССР (1975). - 677-678

Сергушев Михаил Сергеевич (наст, имя Аксенов Маркел Прокопьевич) (1886–1930) чл. ВКП(б) с 1904; уроженец д. Коровино Московской губ., из крестьян, рабочий; подвергался арестам (1905, 1916), отбывал ссылку в Вост. Сибири (1907-13); председатель Сормовского комитета РСДРП(б) (1917), секретарь (1917-19) и председатель Нижегородского губкома РКП(б) (1919), секретарь Воронежского губкома РКП(б) (1919-20), зав. организационно-инструкторским отд. и чл. ЦК КП(б) Туркестана (1920-21); инструктор ЦК РКП(б) (1921-24); чл. ЦКК РКЩб) — ВКП(б) (1924-30) и ее Партколлегии (1927-30). - 52

Серебряков Леонид Петрович (1888–1937) — чл. ВКП(б) в 1905–1927 и 1930–1936; уроженец Самары, рабочий-металлист Луганского паровозостроительного завода (1902-08); отбывал ссылки в Вологодской губ. (1908-10) и Якутии (1912-13); профессиональный революционер; секретарь ВЦИК (1919), чл. Оргбюро (1919-21) и секретарь ЦК РКП(б) (1920-21); зам. начальника Политуправления РВСР (1919-21), чл. РВС Южного, Юго-Западного фронтов (1919-20); председатель Главкомтруда при СНК и зам. наркома труда РСФСР (1920-21), секретарь Южбюро ВЦСПС (1921); комиссар гл. управления путей сообщения и чл. коллегии НКПС (1921-22); начальник Политуправления и чл. РВСР (1922); зам. наркома путей сообщения РСФСР-СССР (1922-24), чл. коллегии НКПС СССР (1924-27) и по совместительству зам. председателя правления КВЖД (1924-26), председатель Трансплана, правления гос. речных пароходств НКПС СССР (1926-27); начальник строительства участка Туркестано-Сибирской ж.д. (1928-29); начальник гл. таможенного и транспортного управлений Наркомторга СССР (1929); начальник центр, управления шоссейных дорог и автомобильного транспорта и чл. коллегии НКПС СССР (1930-31), начальник (1931-35) и 1-й зам. начальника Центр, управления шоссейных дорог и автотранспорта при СНК СССР (1935-36), гл. управления шоссейных дорог НКВД СССР (1936); арестован 17 августа 1936, расстрелян 1 февраля 1937. - 449

Симон — лондонский купец, соучастник аферы С.Литвинова (1930). - 93, 100–101,121, 151

*Синезубов Николай Владимирович (1891–1948) — живописец, график; командирован для усовершенствования в Берлин и Париж сроком на 6 мес. (1929), невозвращенец (1930); жил в Париже, умер на Лазурном берегу. — 625

Синицын Александр Степанович (1898-?) — чл. ВКП(б) с 1917; рабочий-текстильщик; сотрудник органов ВЧК-ГПУ (1918-22); директор группы рудопромэкспорта (с 1930), уполномоченный объединения «Минерал-силикатэкспорт» в торгпредстве СССР во Франции (с 1932), торговый агент и зам. торгпреда СССР в Бельгии (с 1936). - 662-664

Синклер (Sinclair) Эптон (1878–1968) — американский писатель. — 577-579

Сипельгас (Sipelgas) Александр Янович (псевдонимы: Ольшанский А., Смирнов А.П.) (1885–1937) — литератор; уроженец Петербурга (отец — эстонец, мать — финка), учился на историко-филологическом ф-те Московского университета, журналист, литературный переводчик; штабс-капитан саперного батальона, сотрудник контрразведки (под видом рядового матроса) в Свеаборгской крепости; автор сб.: Сиппельгас А.Я. Предзакатные огни. Стихотворения. (Гельсингфорс, 1917); сотрудничал в ж. «Моряк» (Гельсингфорс, 1917), газ. «Новая жизнь» (Петроград, 1918); председатель ЧК в Золотоноше Полтавской губ.; арестованный по подозрению в шпионаже (1919), «под угрозой расстрела» переброшен с фальшивым паспортом на финскую территорию (1920); «двойной агент»; выполняя задания ВЧК-ОГПУ, сотрудничал с Центр, сыскной полицией Финляндии (1921-24); зав. иностранным отд. сменовеховской газ. «Путь» (Гельсингфорс. 1921-22); автор романов «Голгофа» (1921; 2-е изд. — «Дети красного солнца») и «Крылья судьбы» (1921), со. рассказов «Красная Россия», (1920), «Рыжая Роза» (1920), «Когда звезды гаснут» (1922), «Рыцари Верхней Бронды» (1923), изданных на финском яз.; украв большую сумму денег у пьяного гостя, бежал в Эстонию (1924); издатель и гл. редактор газ. “Ohtu tulea” («Вечерние огни») (Таллин, 1925-26); отбывал тюремное заключение (1925-26); автор романов «Золотое болото; Лоора Миранда» (1926), «Пестрые рабы» (1926-27), «Черный ангел» (1927), «Универмаг “Янкель Цвибельсон и сыновья”» (1927) и сб. миниатюр «Прости» (1926), изданных на эстонском яз.; сотрудничал с политической полицией Эстонии; слушатель Русского коммерческого института в Париже (1929); печатался в газ. «Возрождение» (см: Смирнов А.П. Записки агента Разведупра //04, 05, 07, И, 15, 18, 22,31.03.1930, № 1736,1737,1739,1743,1747,1750,1754,1760,1763; 03,05,09,10,16,21, 26, 29.04.1930, № 1766, 1768, 1772, 1773, 1779, 1784, 1789, 1792; 02–03.05.1930, № 1795, 1796); автор кн.: Ольшанский А. Записки агента Разведупра (Париж, 1930); по договоренности с журналистом «Возрождения» И. И. Алексеевым вступил в контакт с ОГПУ, но через девять месяцев был разоблачен; автор ст.: Сипельгас-Ольшанский А. Признания тайного агента ОГПУ в Париже //Возрождение.03.05.1932, № 2527; Сипельгас А. ГПУ в Париже. Полпредство руководит шпионажем. Разоблачения журналиста, проникшего к большевикам //Там же. 12.05.1932, № 2536; Сипельгас-Ольшанский А.И. ГПУ в Париже. Записки бывшего «секретного сотрудника» //Иллюстрированная Россия. 30.07.1932-10.09.1932, № 31–37; объявленный «авантюристом», написавшим свои «ничтожные воспоминания», эту «макулатуру», как часть хитроумной игры «вечного чекиста» (см.: Семенов Ю. ГПУ в Париже //Возрождение. 09.09.1932, № 2656), бежал в Бельгию; редактор ж. «Вокруг света» (Париж, 1935. № 1); вернувшись в Эстонию (1935), сотрудничал в ж.”Уаітзи8е ideoloogia” («Духовная идеология») под псевдонимом “A.Murdlaine” и сблизился с религиозно-оккультным движением «Белое братство»; скончался от туберкулеза в Раквере 19 ноября 1937. - 422

Скворцов П.М. - чл. ВКП(б); уполномоченный Госторга РСФСР на Д.Востоке, служащий Лейпцигского отделения торгпредства СССР в Германии (с 1930). - 274

Склянский Эфраим Маркович (1892–1925) — чл. РСДРП с 1913, большевик; уроженец Фастова Васильковского у. Киевской губ., из семьи арендатора земли, окончил медицинский ф-т Киевского университета (1916), полковой врач; председатель совета солд. депутатов 5-й армии, чл. Петроградского ВРК и верх, комиссар при Ставке верховного главнокомандующего в Могилеве (1917); зам. наркома по воен., воен. — морским делам (1917-24) и председателя Высшего воен, совета, РВСР, РВС СССР Л.Д.Троцкого (1918-24), чл. Совета раб. — крест, обороны, Совета труда и обороны РСФСР (1918-21); председатель правления треста «Моссукно» (1924-25); командированный в США, утонул вместе с председателем правления общества «Амторг» И.Я.Хургиным в озере Лонг-Лейк. — 100, 633

Скобелев Матвей Иванович (1885–1938) — чл. РСДРП с 1903, ВКП(б) с 1922; уроженец Баку, из купеческой семьи, совладелец мукомольного предприятия «Бр. Скобелевы»; в политэмиграции — в Вене (с 1907): чл. редакции издававшейся Л.Д.Троцким газ. «Правда» (1908-12); участник соц. конгресса в Копенгагене (1910); окончил Политехнический институт в Вене (1912), инженер; депутат 4-й Гос. думы (1912); чл. исполкома, товарищ председателя Петроградского совета и ЦИК 1-го созыва, министр труда Временного правительства, канд. в чл. ЦК РСДРП, чл. Предпарламента, Учредительного собрания от Закавказского избирательного округа, «Комитета спасения родины и революции» (1917); позже — в рабочей кооперации в Петрограде; подвергался арестам (1918); жил в Баку (1919-20) и Париже (с 1920); неофициальный торговый представитель РСФСР и уполномоченный НКВТ во Франции (1921-24), чл. торговой делегации СССР в Лондоне (1924); председатель секции внешней торговли Госплана СССР (1925-26), чл. Гл. концессионного комитета при СНК СССР и председатель Концессионного комитета РСФСР (1926-30); начальник энергетического отд. (с 1930), гл. энергетик (с 1931) и помощник управляющего Магнитостроя; инженер НИИ Всесоюзного радиокомитета (1936-37); арестован 19 ноября 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 143, 286

Скрыпник Николай Алексеевич (1872–1933) — участник соц. — дем. движения с 1897, большевик с 1903; уроженец с. Ясиноватое Бахмутского у. Екатеринославской губ., из семьи железнодорожного служащего, учился в Петербургском технологическом институте (1900-01, исключен); арестованный по делу «Искры» (1902), сослан в Якутию, но бежал с этапа (1902); вел парт, работу в Киеве, Екатеринбурге, Одессе, Самаре, Саратове; арестован в Екатеринбурге (1904) и, сосланный в Кемь Архангельской губ. (1905), снова бежал; арестован в Ярославле (1905) и, сосланный в Туруханский край, опять бежал (1906); арестован в Красноярске (1907), возвращен в Туруханский край и вновь бежал; арестованный на Урале (1908), отбывал ссылку в Ви-люйском округе Якутской обл. (1909-13), откуда бежал; редактор ж. «Вопросы страхования», чл. редакции газ. «Правда» (1913-14); арестованный в Петрограде (1914), отбывал ссылку в Моршанске Тамбовской губ. (1914-17); председатель центр, совета фабзавкомов, чл. Петроградского ВРК (1917); народный секретарь труда (1917-18), промышленности и торговли, иностранных дел и председатель Совета народных секретарей Украины (1918); чл. ВЧК, зав. отд. по борьбе с контрреволюцией, секретно-оперативного отд. ВЧК (1918-19); нарком гос. контроля УССР (1919); начальник особого отд. Юго-Восточного, Кавказского фронта (1919-20); нарком рабоче-крестьянской инспекции (1920-21), внутренних дел (1921-22), юстиции УССР (1922-27), генеральный прокурор УССР (1925-27), нарком просвещения УССР (1927-33), зам. председателя Совнаркома и председатель Госплана УССР (1933); канд. в чл. (1923-25) и чл. Политбюро ЦК КП(б)У (1925-33); канд. в чл. (1917-18,1923-27) и чл. ЦК ВКП(б) (1927-33); чл. ИККИ (1928-33); обвинялся в национал-уклонизме; застрелился 7 июля 1933. - 508, 671

*Скутельский — помощник юрисконсульта общества «Аркос», невозвращенец (1930). - 546

*Славский — помощник зав. автоимпортным отд. торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930). -492

Слепков Александр Николаевич (1899–1937) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Рязани, из семьи учителя, окончил гимназию (1918), преподавал русский язык и историю в средних школах в Люцине Витебской губ. (1918); арестованный германскими оккупационными властями, заключен вместе с отцом в тюрьму по обвинению в организации «преступно-революционного сообщества» (август-ноябрь 1918); чл. Люцинского уездного исполкома, редактор парт, газ., комиссар юстиции и председатель следственной комиссии, зав. отд. народного образования (1919); слушатель партшколы и лекторских курсов в Москве (1919-20), преподаватель Комуниверситета им. Свердлова (с авг. 1920); участник подавления Кронштадтского мятежа (1921); слушатель отделения истории ИКП (1921-24) и одновременно преподаватель комвузов; редактор газ. «Комсомольская правда» (1925), чл. редколлегий ж. «Спутник коммуниста», «Юный коммунист» (1924-26), «Большевик» (1924-28) и газ. «Правда» (1928), секретарь Н И.Бухарина, чл. МК РКП(б) и ответственный инструктор орготдела ЦК ВКП(б) (1926-28); чл. бюро и зав. агитпропотделом Средневолжского обкома ВКП(б) в Самаре, профессор пединститута и университета в Саратове; исключался из партии за «правооппортунистические ошибки» (1930,1931) и «содействие контрреволюционной группе “Союз марксистов-ленинцев"» (М.Н.Рютин и др.) (1932); арестованный 26 сентября, приговорен 11 октября 1932 г. к 3-летней ссылке (отбывал в г. Тара Зап. — Сибирского края), замененной 16 апреля 1934 на 5 лет заключения по делу «антипартийной группы правых Слепкова и других (“бухаринская школа”)»; доставлен в Москву 17 декабря 1936, расстрелян 26 мая 1937. - 643-644

Слиозберг Генрих Борисович (1863–1937) — уроженец м. Мир Полтавской губ., из семьи талмудиста, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1886); юрисконсульт в МВД (с 1888), помощник присяжного поверенного (с 1893), присяжный поверенный Петербургской судебной палаты (с 1904), редактор ж. «Вестник права» (1899–1903), юрисконсульт хозяйственного департамента МВД (с 1906), присяжный стряпчий при Петроградском суде (с 1915); организатор Еврейской народной группы, чл. ЦК Еврейского колонизационного общества, товарищ и и.о. председателя Общества ремесленного и земледельческого труда среди евреев в России (с1912), председатель Петроградской еврейской общины; председатель Центр, комитета помощи жертвам войны (с 1918); после ареста (1918) бежал в Финляндию; в эмиграции — в Швеции и Франции (с 1920): чл. Союза русских адвокатов за границей и Объединения русских адвокатов во Франции, дирекции Общины русских евреев в Париже, совета профессоров Франко-русского института, организатор Лиги борьбы с антисемитизмом, вице-председатель Комитета помощи нуждающимся евреям в России; масон; автор мемуаров «Дела минувших дней» (1933-34). - 151,410

*Сломницкий Генрих — специалист по торговле шелком в торгпредстве СССР в Италии, невозвращенец (1932). - 625-626

Смирнов В.В. см. Глинский С.М.

Смирнов Виктор Федорович (1896-?) — режиссер-мультипликатор; окончил МГУ (1925); директор студии «Союзкино» (1930-31), общества «Амкино» (“Amkino Corporation”) в Нью-Йорке (1931-33); руководитель Экспериментальной мастерской рисованных фильмов в Москве (1934-35), режиссер-аниматор на студии «Мультфильм» (1925-36); зам. председателя БОКС (1937-40); директор киностудии «Мультфильм» (1943-44); автор сказок, оперных либретто. — 578-580

Смирнов Владимир Мартынович (1876–1952) — чл. ВКП(б) с 1900; уроженец Пскова, из купеческой семьи (мать — шведка из Финляндии), окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета (1901); преподавал русский язык в Гельсингфорсском университете (1903-18); женился на дочери писателя А.Стриндберга (1911); корреспондент Петроградского телеграфного агентства в Гельсингфорсе (1917-19), чл. Российско-финляндской согласительной комиссии и председатель ее культурно-просветительной подкомиссии (1918); зав. отд. высших учебных заведений при Комиссариате просвещения Союза коммун Северной обл. (1918); редактор (1918-20), зав. отделением РОСТА в Стокгольме (1920-22) и по совместительству в Христиании, корреспондент РОСТА в Скандинавии (1922-24); зав. консульской частью при полпредстве СССР в Швеции (с 1924); умер в Стокгольме. — 258

Смирнов Иван Александрович (1891–1938) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец д. Агарино Серпуховского у. Московской губ., из рабочих-булочников; служил рядовым в армии (1914-17); чл. президиума Московского губ. совета и председатель губ. ревтрибунала (1918-19), чл. Московского губисполкома, президиума МЧК и председатель объединенного трибунала (1920-22), Московского губ. суда (1923-25); уполномоченный ВСНХ и чл. совета торгпредства СССР в Германии (1925-26), председатель правления общества «Промэкспорт» (1927). торгпред СССР в Эстонии (1927-30); председатель Московского горсуда; арестован 10 марта и расстрелян 9 мая 1938. - 343

Смирнов Иван Никитич (1881–1936) — чл. ВКП(б) в 1899–1927, 1930–1933; уроженец с. Городница Зарайского у. Рязанской губ., из крестьян, рабочий; профессиональный революционер, отбывал тюремное заключение (1899–1901), ссылки в Иркутской губ. (1901, бежал) и Нарымском крае (1910-16, дважды бежал); служил в армии, рядовой (1916-17); чл. исполкома Томского совета (1917), зав. издательством МК РСДРП(б) (1917-18); чл. РВСР, РВС Восточного фронта (1918-19) и 5-й армии (1919-20); председатель Сиббюро ЦК РКП(б) (1918-21) и Сибревкома (1919-21); канд. в чл. (1919-20, 1921-22) и чл. ЦК РКП(б) (1920-21); секретарь Сев. — Западного бюро ЦК и Петроградского губкома РКП(б) (1921-22); начальник гл. управления воен, промышленности, 2-й зам. председателя ВСНХ РСФСР-СССР (1922-23); нарком почт и телеграфов СССР (1923-27); отбывал ссылку в Зангезуре (1928-29); управляющий трестом «Саратовкомбайнстрой» (1930-31), зам. начальника гл. управления транспортного машиностроения ВСНХ СССР (1931-32), начальник управления новостроек Наркомтяжпрома СССР (1932-33); арестованный 14 января 1933, приговорен к 5 годам заключения, которое отбывал в Суздальской тюрьме особого назначения; расстрелян 25 августа 1936. - 449

*Смирнов — служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 554

Смольянинов Вадим Александрович (наст, имя Смольников Сергей Александрович) (1890–1962) — чл. ВКП(б) с 1908; уроженец Алапаевска Екатеринбургской губ., из семьи мастера механического завода; служил в запасном полку в Смоленске (с 1915); председатель Смоленского губ. совнархоза, совета профсоюзов (1918-21); помощник и зам. управделами Совнаркома и Совета труда и обороны по экономическим вопросам (1921-24), управделами СНК и ЭКОСО РСФСР (1924-29), председатель Экономсовета и Малого Совнаркома РСФСР (1927-29); начальник строительства Магнитогорского металлургического комбината (1929-30), зам. начальника объединения «Востоксталь», директор Ленинградского филиала Гос. института по проектированию металлургических заводов (1932-38); репрессирован (1941); персональный пенсионер (с 1956). - 183, 494

*Соболев Александр Александрович (1890-?) — воен. — морской атташе СССР в Швеции, невозвращенец (1930). - 252–269,360,421,423,478,565

*Соколин (Socoline, Sokolin, псевд. “Jean Colin”) Владимир Александрович (1896–1984) — чл. ВКП(б) с 1918, Компартии Германии в 1919–1923; уроженец Женевы, из семьи врача — русского эмигранта, воспитывался в семье швейцарского ремесленника — француза, учился в Женевском университете; служил рядовым в царской армии; после революции — в Наркомпросе и продовольственных органах (1918); секретарь председателя Моссовета Л.Б.Каменева (1919); работал по линии Коминтерна в Швейцарии (1919-21) и Германии (1921-23); зав. секретариатом торгпредства СССР в Германии и его представитель на Лионской ярмарке, зав. секретариатом председателя СТО СССР Л.Б.Каменева (1924); позже — на партработе на Сев. Кавказе и в Ярославской губ.; зам. зав. протокольной частью НКИД (с 1926), 2-й секретарь, советник полпредства СССР во Франции (1937-37), зам. генерального секретаря Лиги Наций в Женеве (1937-39); невозвращенец (1940); после войны преподавал русский яз. в l’Ecole-Club Migros; автор кн.: “Ciel et terre sovietiques” (1949), “£loge de trois kopecks" (1966); умер в Женеве 9 мая 1984; жена: Надежда. — 682

*Соколов В. - зав. финансово-счетной частью общества «РОП» (“Russian Oil Products”) в Лондоне, невозвращенец (1930). 568

Соколов Михаил Иванович (партийная кличка ♦Медведь*) (1881–1906) — социалист-революционер; арестованный за пропаганду среди крестьян в Поволжье, бежал в Женеву (1904); лидер группы «аграрных террористов», арестован в Курске (1905); после освобождения участвовал в Декабрьском восстании в Москве: помощник руководителя комитета обороны на Пресне — большевика З.Я.Литвина-Седого (1905); чл. исполкома боевой организации петербургской группы эсеров-максималистов (1906): устроила покушение на П.А.Столыпина (12.08.1906, пострадало более ста человек) и экспроприацию таможенных сборов на сумму 400 тыс. рублей на углу Фонарного переулка и Екатерининского канала (14.10.1906); один из организаторов Союза социалистов-революционеров-максималистов; арестован 26 ноября и повешен 2 декабря 1906. - 412

*Соколовский И. - парижский невозвращенец (?). - 614

Соколовский Сергей Михайлович (1877–1934) — протоиерей; уроженец Новгорода, окончил духовную семинарию; священник 7-го Финляндского стр. полка (1915), 6-го полка Русского экспедиционного корпуса во Франции (1916): из-за ранения потерял руку; награжден орденами Св. Георгия и Почетного легиона; священник Александро-Невского собора в Париже (1920-22); получал пенсию от быв. правительства А.В.Колчака (1919-21) и приходского совета (1922-24); в связи с прекращением выплат обратился в обновленческий Св. Синод Русской православной церкви в СССР и назначен его уполномоченным во Франции: принял сов. гражданство (1924); лишен священного сана по постановлению Карловацкого Синода (17/30.12.1924); организатор «Христианской православной культурной ассоциации» и «Общества ревнителей православия» (1925), пытавшихся отвоевать у митрополита Евлогия храм на рю Дарю; едва не высланный за «большевизанство» из Франции, оставлен «из внимания к ране, полученной во время войны» (1929); зав. хозчастью «Эйробанка» (1930); вернулся в СССР, где восстановлен в духовном сане (1932). - 546, 614

*Соколом И.С. - зам. гл. бухгалтера конторы общества «Шерсть» в Чугучаке (Китай), невозвращенец (1929). -67

Сокольников (наст, фамилия Брилиант) Григорий Яковлевич (1888–1939) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец г. Ромны Полтавской губ., из семьи врача, учился на юридическом ф-те Московского университета; арестованный (1907), заключен в Бутырскую тюрьму; отбывал ссылку в с. Рыбном Енисейской губ. (1909), откуда бежал; в политэмиграции — в Париже (1909-14, окончил юридический ф-т Сорбонны) и Женеве (1914-17); чл. Политбюро ЦК и редколлегии ЦО РСДРП(б) — газ. «Пролетарий», «Рабочий», «Рабочий путь» и «Правда» (1917); помощник комиссара Госбанка, чл. коллегии Наркомфина и управляющий Комиссариатом бывших частных банков, чл. президиума ВСНХ (1917-18); председатель делегации, подписавшей Брестский договор (1918); чл. РВС 2-й, 9-й армий, Южного фронта, командующий 8-й армией (1918-20); редактор газ. «Правда» (1920); командующий Туркестанским фронтом (1920), председатель Туркбюро ЦК РКП(б) и Турккомис-сии ВЦИК и СНК РСФСР (1920-21); зам. наркома (с 1921), нарком финансов РСФСР (1922-23) и СССР (1923-25); зам. председателя Госплана СССР (1926-28), председатель Нефтесиндиката (1928-29); полпред СССР в Великобритании (1929-32), чл. коллегии НКИД СССР (1933-34); 1-й зам. наркома лесной промышленности СССР (1935-36); канд. в чл. Политбюро ЦК РКП(б) (1924-26), чл. (1917-19, 1922-30) и канд. в чл. ЦК (1930-36); арестованный 26 июля 1936, на процессе «Параллельного антисоветского троцкистского центра» приговорен 30 января 1937 к 10 годам заключения: отбывал в Верхнеуральской (с апр. 1937) и Тобольской (с авг. 1938) тюрьмах; убит 21 мая 1939 специально присланными из Москвы сотрудниками 2-го (секретно-политического) отд. ГУГБ НКВД. — И, 217, 281

Соловейчик Самсон Моисеевич (1884–1974) — социалист-революционер; уроженец Одессы, окончил юридический ф-т университета; присяжный поверенный и мировой судья в Одессе; в эмиграции — в Берлине и Париже (с 1925): ближайший помощник А.Ф.Керенского по редактированию газ. (1922-28) и еженедельника «Дни» (1928-33), ж. «Новая Россия» (1936-40); чл. правления Союза русских литераторов и журналистов (1937); позже — в США: профессор кафедры международного права Канзасского университета (с 1946). - 232, 245,554, 686

*Соловьев — парижский невозвращенец (?). - 614

*Соломко Никандр Васильевич — капитан парохода «Ленинград», перебежчик (1930). - 469

*Соломон Георгий Александрович (1868–1934) — директор общества «Аркос», невозвращенец (1923), мемуарист; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 75–100. 45, 74, 80, 313, 391, 403, 435, 439, 443–444, 476, 479-480, 614, 695-696

*Сольский (Solski) (настоящая фамилия Панский, Wactaw Jan Partski; псевдонимы «В.Туровский», «В.Тур», «Альберт») Вацлав Александрович (1897–1990) — чл. ВКП(б) с 1917, писатель, чл. правления ВАПП, зав. сценарным отд. общества «Совкино»; выехал в Берлин для лечения (1928), невозвращенец (1929). 52-60

*Сосенко Кирилл Андреевич (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1917, зав. пробковой группой в торгпредстве СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 308–310,360,391,487,612,614,694-696

Спандарян Сурен Спандарович (1882–1916) — чл. РСДРП с 1901, большевик; уроженец Тифлиса, из семьи юриста, учился на юридическом ф-те Московского университета (исключен в 1906); профессиональный революционер; журналист, автор литературно-критических статей; делегат 6-й (Пражской) Всероссийской конференции РСДРП (1912), чл. ЦК и Русского бюро ЦК; сосланный в Сибирь (1912), умер в Красноярске. — 323

Сперанский Валентин Иванович (1883–1974) — социалист-революционер в 1903–1906, максималист в 1906–1909, левый эсер в 1918, чл. ВКП(б) с 1918; окончил юридический ф-т, помощник присяжного поверенного; подвергался арестам в Казани по подозрению в соучастии в убийстве губернатора (1903), в Уфе по обвинению в пропаганде и призыве к забастовке (1905), в Москве во время Декабрьского восстания (1905) и по доносу провокатора (1909); высылался из Москвы на 3 года как политически неблагонадежный (1911); народный судья, председатель Витебского народного окружного суда и губрсвтрибунала, губ. комиссар юстиции и зав. отд. юстиции, зам. председателя ревтрибунала Заволжского воен, округа (1918-22); за превышение власти приговорен к тюремному заключению (20.01.1922), но амнистирован; инспектор при уполномоченном НКПС на Московско-Белорусской ж.д.; приставленный как быв. эсер к арестованному Б.В.Савинкову, присутствовал при его самоубийстве (1925); консул СССР в Двинске (Даугавпилсе) (1925-29), вице-консул СССР в Париже и по совместительству резидент ИНО ОГПУ во Франции (1930-32); сотрудник НКИД; урна с прахом захоронена в колумбарии Новодевичьего кладбища. — 613

Сперанский Валентин Николаевич (1877–1955) — юрист, философ; уроженец Москвы, из семьи лейб-медика, окончил 1-ю Виленскую гимназию и юридический ф-т Московского университета; приват-доцент по кафедре философии права Петербургского университета (1903-11), зав. кафедрой философии права на Высших женских курсах (с 1907), профессор Петроградского университета по кафедре истории политических течений (1917-21); в эмиграции — в Эстонии (с 1924), Латвии, Литве, Германии и Франции (с 1925); профессор политической социологии, читал лекции в Русском народном университете, преподавал гос. право на русском юридическом ф-те при Сорбонне; чл. Объединения русских адвокатов во Франции (1927-32), Республиканско-демократического объединения, Союза русских писателей и журналистов, Русского академического союза; автор кн. “La Maison a destination speciale: la tragedie d’Ekaterinenbourg” («Дом особого назначения. Екатеринбургская трагедия») (Paris, 1929); сотрудничал в газ. «Последние новости», «Руль», «Сегодня», «За свободу» и др., ж. «Иллюстрированная Россия», «Борьба» (напечатал воспоминания о Ф.Э.Дзержинском, с которым учился в одной гимназии); после войны публиковал мемуарные очерки в газ. «Русская мысль». - 615,696

Спильванек Иван Иванович (1883-?) — чл. ВКП(б) с 1917; из крестьян; консул СССР в Выборге, зав. консульской частью полпредства СССР в Финляндии (1925), зав. отд. виз и курьеров НКИД (с 1925), и.о. генерального консула СССР в Пекине (1928-29), зам. генерального консула СССР в Великобритании (с 1930), советник полпредства СССР в Японии, генеральный консул СССР в Шанхае (1936-39), зав. кафедрой английского языка (1943-44), декан ф-та международных отношений МГУ (1944-45). - 279

Спиридонова Мария Александровна (1884–1941) — социалистка-революционерка с 1905, левая эсерка с 1917; уроженка Тамбова, окончила гимназию, служила в губ. дворянском собрании; смертельно ранила советника губ. правления (16.01.1906); приговорена к повешению (12.03.1906), замененному бессрочной каторгой, которую отбывала в Акатуйской и Мальцевской каторжных тюрьмах (1906-17); чл. исполкома Всероссийского совета крест, депутатов, чл. Петроградского совета, Предпарламента, Учредительного собрания по Владимирскому округу, президиума ВЦИК и ЦК ПЛСР (1917-18); арестованная за организацию мятежа левых эсеров (06.07.1918), приговорена к году тюрьмы (27.11.1918), но амнистирована; вновь арестованная (10.02.1919), приговорена к изоляции на 1 год, но бежала в Казанскую губ.; задержана (20.10.1920) и содержалась под домашним арестом, в лазарете санчасти ВЧК и Пречистенской психиатрической больнице (1921); подвергалась арестам, тюремному заключению и ссылкам в Самарканд (1925-26) и Ташкент; арестованная (17.09.1930), сослана в Уфу (03.01.1931): экономист Башкирской конторы Госбанка СССР, ст. консультант Сельхозбанка; арестована 8 февраля 1937 и приговорена 7 января 1938 к 25 годам заключения, которое отбывала в Ярославской и Орловской тюрьмах ГУГБ НКВД; расстреляна 11 сентября 1941. - 450–451,470

Спиро Вильям (Владимир) Бернгардович (1884–1939) — левый эсер; уроженец Одессы, из купеческой семьи, занимался коммерцией, операциями с ценными бумагами в Дании; зав. финансовым отд. и чл. президиума ВЦИК 2-го созыва (1917), ст. комиссар Румынского фронта, чл. Верховной коллегии по румынским делам (1917-18), гл. комиссар Черноморского флота, руководитель Крымского штаба обороны (1918); арестованный по обвинению в должностном преступлении, освобожден до суда под поручительство ЦК ПЛСР (16.04.1918); скрывшись из Петрограда на шведском судне, вернулся в Данию (1918); участвовал в деятельности Заграничной делегации ПЛСР; владелец фабрики по производству сухого молока на острове Мэн. — 162

*Справцев — служащий торгпредства СССР в Японии, невозвращенец (1931?). - 574

Сталин (наст, фамилия Джугашвили) Иосиф Виссарионович (1878–1953) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Гори Тифлисской губ., исключен из Тифлисской духовной семинарии (1899); профессиональный революционер; нарком по делам национальностей (1917-22), гос. контроля (1919-20), рабоче-крестьянской инспекции РСФСР (1920-22); чл. Реввоенсовета Республики (1918-19); чл. ЦК (с 1919), Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1919-52) и Президиума ЦК КПСС (1952-53), генеральный секретарь (1922-34) и секретарь ЦК ВКП(б)-КПСС (1934-53); председатель Совнаркома и Совета министров СССР (1941-53), председатель Гос. комитета обороны СССР и Верховный главнокомандующий (1941-45); маршал (1943), генералиссимус (1945); вторая жена: Аллилуева Надежда Сергеевна (1901–1932) — чл. ВКП(б) с 1918, слушательница Промышленной академии (с 1929), покончила с собой. — 5,9-11,21,30,32–33,35,37.44, 46–47,49, 52,69–71,73, 76,79,102,112–113, 115–116,123,127–128,133,137,143,169,181,192–194,198,200,205,207–209,214, 216,220,226–232, 239,242–243, 246,248–249,251,255,261,264,273,294–295,298-299,302,311,313,315,328,349–350, 354–355,368,370–371,377, 379–384, 389–390, 392, 395–398, 406–407, 410–411,413-415, 417–421, 431–432, 443, 447–448, 471–473, 476, 478.485, 497–499,504-509,512,514, 517–519,537-538,556, 561,577–578,580,595–596,598,606,611–612,616,628–633,638, 644,653, 656,658,660–661,664,671–676, 678–683, 685,688,693-695

Сталинский Евсей Александрович (1880–1952) — социалист-революционер; уроженец Никополя Харьковской губ.; в политэмиграции — в Париже (1908-17): корреспондент ж. «Русское богатство»; соредактор газ. «Воля народа» в Петрограде (1917-18); в эмиграции — в Париже (с 1919) и Праге: сотрудник газ. «Голос России» (Берлин, 1922), соредактор ж. «Воля России» (Прага, 1924-32), «Социалист-революционер» (Париж, 1927-32); публицист, автор кн.: «Пути революции» (1925), «На политические и экономические темы» (1925, 1931); приятель М.Цветаевой и ее мужа С.Эфрона; умер в Нью-Йорке. — 202, 206–207, 426, 428, 437

Сталь Людмила Николаевна (1872–1939) — участница соц. — дем. движения с 1897; уроженка Екатеринослава, из семьи фабриканта; вела парт, работу в Москве, Твери, Н.Новгороде (1897-99); при возвращении из Франции арестована (1900) и сослана на 3 года в Иркутскую губ., откуда бежала; вновь арестованная в Петербурге (1903), сослана в Вологодскую губ. (1904), но бежала в Одессу; арестована в Николаеве (1905) и выслана в Курск; чл. комитетов РСДРП в Москве и Петербурге, где арестована (1906), но после 7 мес. заключения выпущена под залог; в политэмиграции — во Франции, Англии и Швейцарии (с 1907); чл. президиума комитета РСДРП(б) и исполкома совета в Кронштадте (1917); политработник в Красной Армии; зав. отд. работниц Кав-бюро ЦК РКП(б), чл. Международного женского секретариата ИККИ (1921-23), редактор ж. «Коммунистка» (1924-28) и зав. отд. массовой литературы для работниц и крестьянок в Госиздате (1925-28), зам. председателя общества «Долой неграмотность» (1928-31), председатель ЦК «Общества друзей музеев революции»; умерла в Москве. — 624-625

Старков Василий Васильевич (1869–1925) — участник соц. — дем. движения с 1890; уроженец д. Каменная Сарма Саратовской губ., окончил Петербургский технологический институт (1894), инженер-электротехник; чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса», арестован (1895) и сослан в Минусинский у. (1897); работал в Красноярске, Омске, Брянске; директор электростанций в Баку (с 1904) и Москве (с 1907), уполномоченный Московского отделения «Общества электрического освещения 1886 г.»; чл. правления Московской электростанции (с 1918); затем — в Наркомвнешторге (с 1920); зам. торгпреда РСФСР-СССР в Германии (1921-25); умер в Берлине. — 184

Сташевский (наст, фамилия Гиршфельд, псевдонимы «Верховский», «Степанов») Артур Карлович (1890–1937) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы с 1906, ВКП(б) с 1918; уроженец Митавы Курляндской губ., из семьи торговца, окончил четыре класса гимназии; дважды подвергался арестам; в политэмиграции — в Париже и Лондоне (1908-18): мастер-красильщик; курсант Лефортовской школы красных командиров, командир партизанского отряда, военком бригады, 4-й стр. дивизии, начальник разведотдела штаба Западного фронта (1918-21); руководитель объединенной резидентуры ИНО ВЧК-ОГПУ и Разведупра под прикрытием должности секретаря торгпредства РСФСР-СССР в Германии (1921-24); чл. правления общества «Совторгфлот», директор «Пушногосторга», зам. председателя правления Всесоюзного пушного синдиката (1925-32), председатель Всесоюзного объединения по торговле с иностранцами на территории СССР («Торгсина», 1932-34), начальник Главпушнины НКВТ СССР (1934-36); торговый атташе СССР в Испании (1936-37); арестован 8 июня и расстрелян 21 августа 1937. - 274

Стеклов Юрий Михайлович (настоящее имя Нахамкис Овсий Моисеевич) (1873–1941) — участник рев. движения с 1890-х, чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Одессы, учился на юридическом ф-те Киевского (1891-92, исключен) и Петербургского (1908-10,1914-16) университетов; арестованный (1894), после полутора лет одиночного заключения отбывал ссылку в Якутии (1895-99, бежал); в политэмиграции — в Париже и Женеве (1900-05); арестованный в Петербурге (1910), выслан за границу (1910-14); помощник присяжного поверенного (1916); чл. исполкома Петросовета (1917); ответственный редактор газ. «Известия ВЦИК» (1917-25), ж. «Новый мир», «Красная нива», «Советское строительство» (1925-35); зам. председателя Ученого комитета при ЦИК СССР (1929-35); пенсионер (с 1935); арестованный 3 февраля 1938, приговорен к 8 годам заключения; умер в тюрьме <в Саратове 15 сентября 1941>. - 55–56,552

*Степанов Евгений Михайлович (1892–1951) — зав. отд. разного сырья лондонской конторы Центросоюза (с 1922), до революции — присяжный поверенный; невозвращенец (не ранее 1925); второй муж Е.В.Нагловской. -281,477

Стецкий Алексей Иванович (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1915; уроженец Вяземского у. Смоленской губ., из семьи служащего, учился в Петроградском политехническом институте (1915-16), окончил Институт красной профессуры (1923); чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-27); редактор газ. «Комсомольская правда» (1925-26); зав. отд. агитации и пропаганды Сев. — Западного бюро ЦК и Ленинградского обкома ВКП(б) (1926-30); зав. агитпропом (1929-30), отд. культуры и пропаганды ЦК ВКП(б) (1930-38), чл. редколлегии газ. «Правда» и ж. «Большевик» (с 1929), его гл. редактор (1934-38); чл. ЦК ВКП(б) (1927-38); арестован 26 апреля и расстрелян 1 августа 1938.-577,580

Столыпин Петр Аркадьевич (1862–1911) — министр внутренних дел и председатель Совета министров (1906-11), чл. Гос. совета (с 1907); смертельно ранен агентом охранного отделения Д.Г.Богровым в Киеве. — 187, 438

Стомоняков Борис Спиридонович (1882–1941) — участник соц. — дем. движения с 1902, чл. большевистской фракции РСДРП в 1903–1911, ВКП(б) с 1921; уроженец Одессы, болгарин, из купеческой семьи, окончил кадетский корпус, учился в Горном институте, из которого исключен, и выслан в Воронеж, затем — в Болгарию (1904); агент ЦК РСДРП (1905-07); инженер-электротехник; рядовой болгарской армии, чиновник по продовольствию в воен, министерстве: служил в Софии и Гааге (1915-20); директор торгового общества в Германии (1920-21); торгпред РСФСР-СССР в Германии (1921-25); чл. коллегии НКВТ (1923-25) и зам. наркома внешней торговли СССР (1924-25); чл. коллегии НКИД (1926-34) и зам. наркома иностранных дел СССР (1934-37); арестован 8 декабря 1938, расстрелян 16 октября 1941. - 61–62, 86–87, 90, 92, 99,101–102,107, 116, 119–120, 133–134,138,184–185, 189, 328–329, 331,333–336,342,347,501, 687

Стрельцов Георгий Михайлович (1901–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; слушатель ИКП (1925-29); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34), Комиссии сов. контроля при СНК СССР (с 1934) и ее уполномоченный по Свердловской обл.; расстрелян не ранее 3 февраля 1938. - 489

Стремоухое Николай Александрович (1896–1945) — чл. ВКП(б) в 1917–1937; уроженец д. Абишево Сызранского у. Симбирской губ., окончил горное училище в Екатеринбурге, горный техник; красноармеец, курсант Петроградских военно-топографических курсов; слушатель лекторской группы (с 1919) и преподаватель Комуниверситета им. Свердлова (с 1920), слушатель экономического отделения ИКП (1921-24); зав. совпартшколами в Енакиево и Артемовске (1925), кафедрой экономической политики Комуниверситета им. Артема в Харькове (1926-29), ученый секретарь председателя Совнаркома УССР В.Я.Чубаря (1929-30); зам. зав. секцией рационализации ВСНХ СССР и плановой группой сектора кадров Наркомтяжпрома СССР (1930-31), сотрудник НИИ экономики, организации и оздоровления труда (1931-35), зам. начальника отд. Центр, управления народнохозяйственного учета; исключен из партии за связь с «врагами народа». - 640, 643, 653

Стриевский Константин Константинович (1885–1938) — чл. ВКП(б) с 1902; уроженец мест. Голыпаны Ошмян-ского у. Виленской губ., из крестьян, слесарь, помощник машиниста в Рижских ж.-д. мастерских; арестованный (1908), сослан на 2 года в Вологодскую губ. (1909-11); слесарь и электромонтер в Москве, вновь арестован (1913) и сослан в Олонецкую губ., откуда переведен в Астрахань (1915); служил в телеграфной роте электротехнического батальона в Петрограде (с 1916); чл. воен, секции исполкома Петроградского совета (1917), чл. ВЦИК 2 и 3-го созывов; комиссар продовольствия Петрокоммуны (1918-19), чл. коллегии Наркомпрода Украины (1919), начальник воен. — продовольственного снабжения Петроградского, Юго-Восточного, Кавказского и Западного фронтов (1919-21); секретарь и председатель Московского губ. отд. союза металлистов и чл. президиума ВЦСПС (1922-27), председатель Московского совнархоза (1927-29), Московского обл. совета профсоюзов (1929-30); зам. председателя и председатель ВСНХ РСФСР (1930-32), нарком легкой промышленности РСФСР (1932-34); председатель ЦК Союза рабочих тяжелого машиностроения (1934-37); канд. вчл. (1924-27, 1934-37) и чл. ЦК ВКП(б) (1927-34); арестован 22 ноября 1937, расстрелян 21 апреля 1938. - 597

Строчков <Иван Иванович (1907-?)> — чл. ВКП(б) с <1926>; чл. бюро ячейки НКИД (1929). - 111,114, 116

Струве Петр Бернгардович (1870–1944) — теоретик «легального марксизма» в 1890-х, один из лидеров «Союза освобождения» с 1903, чл. Конституционно-демократической партии с 1905; уроженец Перми, дворянин, из семьи губернатора, окончил юридический ф-т Петербургского университета (1895), приват-доцент там же (1895-99); в политэмиграции (1901-05) — в Штутгарте и Париже: редактор ж. «Освобождение» (с 1902); чл. ЦК кадетов (1905-15); редактор-издатель ж. «Полярная звезда» (1905-06), «Русская мысль» (с 1906); депутат 2-й Гос. думы (1907); преподаватель политэкономии в Петербургском политехническом институте (1906-17) и на Высших женских курсах (с 1910), экстраординарный профессор Петербургского университета (с 1913); академик Российской АН по отделу политэкономии (1917); руководитель «Национального центра» (1918), редактор газ. «Великая Россия» и чл. Особого совещания при ген. А.И.Деникине (1919-20), начальник Управления внешних сношений в правительстве П.Н.Врангеля (1920); в эмиграции — в Праге (1921-25), Берлине (1925-30), Белграде (1930-42), Париже (1942-44); редактор ж. «Русская мысль» (1921-24), газ. «Возрождение» (1925-27), «Россия» (1927-28), «Россия и славянство» (1928-34). - 38, 434

Стросс (Strauss) Жерар — французский адвокат, защитник С.Литвинова (1930). - 99,125

Струмилин (наст, фамилия Струмилло-Петрашкевич) Станислав Густавович (1877–1974) — участник соц. — дем. движения с 1897, меньшевик в 1906–1920, чл. ВКП(б) с 1923; уроженец с. Дашковцы Подольской губ., окончил реальное училище (1896) и учился в Петербургском электротехническом институте (исключен в 1899); чл. «Союза борьбы за освобождение рабочего класса» (1899); арестованный (1901), после 13 мес. заключения сослан в Вологду, откуда бежал в Париж; после возвращения в Россию арестован (1903), провел около года в «Крестах» и, сосланный в Олонецкую губ., бежал в Петроград (1905): снова арестованный, освобожден по октябрьской амнистии; делегат 4-го (Стокгольмского) (1906) и 5-го (Лондонского) (1907) съездов РСДРП; статистик в Рязанской губ. (с 1910); окончил Петербургский политехнический институт (1914); зав. отд. статистики Особого совещания по топливу (1916), Комиссариата труда Петроградской трудовой коммуны (1918-19), Наркомтруда и ВЦСПС (1919-23); чл. президиума и зам. председателя Госплана СССР (1921-30), зам. начальника его центр, планового бюро (1931-37) и Центр, управления народнохозяйственного учета Госплана СССР (1932-37); академик АН СССР (1931), зам. председателя совета ее филиалов и баз (1942-46); чл. Совета науч. — технической экспертизы Госплана СССР (1943-51); зав. сектором истории народного хозяйства Института экономики АН СССР (1948-52); вел педагогическую и науч, работу в Московском гос. экономическом институте (1931-50) и Академии общественных наук при ЦК КПСС (1948-74). - 574

Судоплатов Павел Анатольевич (1907–1996) — чл. ВКП(б) с 1928; уроженец Мелитополя; участник Гражданской войны (1919-21); позже — с перерывами на службе в органах ВЧК-ОГПУ-НКВД: уполномоченный секретно-полит. отд. Харьковского губ. отд., информационного отд. ГПУ УССР (1928-30), ст. инспектор отд. кадров ОГПУ (с 1932) и в ИНО ОГПУ — ГУГБ НКВД: работал за рубежом (с 1935); организатор ликвидации Е.Коновальца (1938), Л.Д.Троцкого (1940); занимал руководящие должности в НКВД, МГБ и МВД СССР, генерал-лейтенант госбезопасности; арестованный 21 августа 1953 как «пособник Л.П.Берии», симулировал помешательство; приговоренный к 15-летнему заключению (1958), освобожден 21 августа 1968; реабилитирован (1991). - 319

Судьин Сергей Корнильевич (1894–1938) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец д. Новое Казанской губ., из купцов; адъютант полка, прапорщик; зам. чрезвычайного уполномоченного по снабжению армий Восточного фронта (1919-20), комиссар на Московско-Казанской и Южных ж.д., затем — в НКПС РСФСР-СССР: зам. комиссара гл. управления путей сообщения по водному транспорту (1921-22), чл. центр, правления Гос. торгового флота (1922-23), врид начальника хозяйственно-материального управления (1923-24), зам. начальника центр, управления морского транспорта (1925-26), начальник центр, управления водных путей (1926-27); ст. инспектор НК РКИ СССР (с 1927); чл. ЦКК ВКП(б) (1930-34) и Комиссии сов. контроля при СНК СССР (с 1934);чл. коллегии НКВТ (с 1930), зам. (с 1932) и 1-й зам. наркома внешней торговли СССР (1935-37); арестован 21 октября 1937, расстрелян 21 апреля 1938. - 82, 580, 646, 657

Сулимов Данила (Даниил) Егорович (1890–1937) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец пос. Миньярск Златоустовского у. Уфимской губ., из рабочих, служил в армии (с 1915); комиссар управления Симского горного округа (1917), чл. коллегии горно-металлургического отд. ВСНХ, президиума обл. управления заводами в Екатеринбурге и Перми (1918-19), президиума іл'бсовпархоза в Самаре; помощник начальника политотдела 5-й армии (1919); председатель Челябинского губкома РКП(б) и губсовнархоза (1919-20), председатель правления заводов Юж. Урала (с 1920), Уралпромбюро ВСНХ (с 1921), Уральского экономсовета (1923) и облисполкома (1923-26), секретарь Уральского обкома ВКП(б) (1926); зам. наркома путей сообщения СССР (1927-30); председатель Совнаркома РСФСР (1930-37); канд. в чл. (с 1921) и чл. ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1923-37); арестован 27 июня и расстрелян 27 ноября 1937. - 82, 500

Суриц Яков Захарович (1882–1952) — чл. Бунда в 1902–1903, РСДРП в 1903–1914, ВКП(б) с 1917; уроженец Динабурга Витебской губ., окончил философский ф-т Берлинского университета; отбывал ссылку в Тобольской губ. (1907-10); в политэмиграции — в Германии (с 1910); представитель РСФСР в Дании (1918-19), полпред РСФСР в Афганистане (1919-21), уполномоченный НКИД РСФСР в Туркестане (1921-22), полпред РСФСР-СССР в Норвегии (1922-23), полпред СССР в Турции (1923-34), Германии (1934-37) и Франции (1937-40), позже — в центр, аппарате НКИД (1940-45); чрезвычайный и полномочный посол СССР в Бразилии (1945-47); пенсионер (с 1948). - 34-35

Суходрев Михаил Лазаревич — воен, разведчик: работал в Англии (с 1937, под прикрытием должности управляющего лондонской конторой ВАО «Интурист»), затем — в США (до 1949, псевдоним «Додж»), полковник; сын; Виктор (р. 1932) — личный переводчик Н.С.Хрущева, Л.И.Брежнева и М.С.Горбачева, — 689-690

Сухомлинов Владимир Александрович (1848–1926) — воен, деятель; окончил Николаевское кавалерийское училище (1867), Николаевскую академию ген. штаба (1874); участник Русско-турецкой войны 1877-78; правитель дел Академии ген. штаба (1878-84), командир 6-го лейб-драгунского Павлоградского полка (с 1884), начальник офицерской кав. школы (с 1886), командир 10-й кав. дивизии (с 1897); начальник штаба (с 1899), помощник командующего (с 1902), командующий войсками Киевского воен, округа (с 1904) и генерал-губернатор Киевской, Волынской и Подольской губ. (с 1905); начальник генерального штаба (с 1908), воен, министр (1909-15), чл. Госсовета (с 1911); генерал-адъютант (1912); уволен с учреждением верховной комиссии «для всестороннего расследования обстоятельств, послуживших причиной несвоевременного и недостаточного пополнения запасов военного снаряжения», и обвинением в противозаконном бездействии и превышении власти, служебных подлогах, лихоимстве и гос. измене; арестованный (29.04.1916), заключен в Петропавловскую крепость, откуда в октябре переведен под домашний арест; после революции вновь арестован и, преданный суду, приговорен к пожизненной каторге, замененной заключением в крепость (1917); освобожден как достигший 70-летия (01.05.1918); в эмиграции — в Финляндии и Германии; мемуарист. — 189

Сырцов Сергей Иванович (1893–1937) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Славгорода Екатеринославской губ., учился в Петербургском политехническом институте (1912-16); председатель Ростово-Нахичеванского совета и ВРК (1917), Донского обл. ВРК (1917-18); зам. председателя Совнаркома Донской сов. респулики, военком 12-й стр. див. (1918), председатель Донбюро РКП(б), комиссар разведотделения, зав. отд. гражданского управления и чл. РВС Южного фронта (1919); секретарь Одесского губкома КП(б)У (1920-21); зав. учраспредом (1921-24) и агитпропом ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1924-26); секретарь Сибкрайкома ВКП(б) (1926-29); председатель Совнаркома РСФСР (1929-30); зам. председателя правления объединения «Экспортлес» (1931-32), управляющий трестом взрывчатых веществ (1932-35), директор Ногинского воен. — химического завода № 12 (с 1936); канд. в чл. Политбюро (1929-30), канд. в чл. (1924-27) и чл. ЦК ВКП(б) (1927-30; исключен за участие в «лево-правом блоке»); арестован 19 апреля и расстрелян 10 сентября 1937. - 180,201,554, 590, 595–596,617

Таннер (Tanner) Вяйнё Альфред (1881–1966) — чл. Соц. — дем. партии Финляндии с 1899; председатель (1919-26,1957-63), чл. правления СДПФ (1909-11,1913-17,1919-26,1930-44,1955-63); депутат парламента (1907-62, с перерывами) и председатель его соц. — дем. фракции (1919-26, 1930-37, 1940-45, 1951-54); премьер-министр (1926-27), министр финансов (1937-39, 1942-44), иностранных дел (1939-40), снабжения (1940); арестован в ноябре 1944 и, признанный виновным в вовлечении Финляндии в войну на стороне нацистской Германии, приговорен к 5,5 годам тюремного заключения; досрочно освобожден в ноябре 1948. - 357

Тарханов Аркадий Семенович (1894-?) — чл. ЕСДРП «Поалей Цион» в 1916–1918, ВКП(б) с 1920; зам. директора Всероссийского кожевенного синдиката; зам. зав. отд. кож торгпредства СССР в Германии (с 1926), зав. отд. кож торгпредства СССР во Франции; торгпред СССР в Норвегии (до 1936). - 565

Таубман И. - зав. импортным отд. торгпредства СССР в Финляндии (1929), затем — в Швеции. — 327, 338, 349,355,364-365

Тахчианов Пантелеймон Иванович («Гасан», «Омар», «Виктор Александрович») (1906–1976) — чл. ВКП(б) с 1929; уроженец с. Веришам Карской обл., из крестьян, батрачил в Крыму, служил в ЧОН, работал сапожником, затем — в ОГПУ-ГУГБ НКВД СССР: оперативный работник во Франции (с 1932), участвовал в ликвидации троцкистов (Р.Клемента) и невозвращенцев (Г.С.Агабекова и, возможно, Е.В.Думбадзе, Д.С.Навашина); начальник 6-го (1941) и 5-го отд. 1-го управления НКГБ СССР (1941-42), зам. наркома внутренних дел (1942-43) и нарком госбезопасности Туркменской ССР (1943-45), начальник отд. 2-го гл. управления МГБ СССР (1946-53), начальник управления МВД по Саратовской обл. (1953); уволен в запас по сокращению штатов (1953); полковник госбезопасности (1943). - 146, 319

*Тер-Акопов Рубен Герасимович (7-1936) — уполномоченный Нефтесиндиката, директор общества «РОП» (“Russian Oil Products”) в Лондоне, невозвращенец (1930). - 546–547, 568

*Тер-Асатуров Захарий Львович (1890–1937) — чл. ВКП(б) с 1916, зав. Мохаммерским отделением общества «Шарк», невозвращенец (1930); вернувшись в СССР, отбывал заключение на Соловках; расстрелян 1 ноября 1937. - 522-523

Тер-Газарян Газар Григорьевич (1874–1958) — один из лидеров Армянской соц. — дем. федерации с 1903, меньшевик-интернационалист с 1917; уроженец Шуши Елисаветпольской губ., окончил Женевский университет (1906), в котором заведовал лабораторией физической химии; позже — в Баку (1907-17); работал в Госплане и Совнархозе ЗСФСР (1923-28); профессор Закавказского комуниверситета и Ереванского гос. университета (с 1934): основатель кафедры неорганической химии, декан химического ф-та; персональный пенсионер (с 1955). - 321

Терпугов Семен Семенович (1886 — после 1955) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Ростова-на-Дону, из рабочих, машинист депо Нарва Балтийской ж.д. (1917); чл. ревкома и комендант укрепрайона на ст. Егоршино Сев, — Восточно-Уральской ж.д., комиссар воен, сообщений бригады, 2-й Уральской дивизии, 3-й армии Восточного фронта (1918); инспектор технического управления НКПС, зам. комиссара Сызрано-Вяземской ж.д., председатель Центр, комиссии по борьбе с трудовым дезертирством на транспорте и зам. комиссара административного управления НКПС (1919-21); ответственный представитель Российской ж.-д. миссии в Прибалтике (с 1922), инспектор по приемке паровозов в Германии и Швеции (1924); зам. руководителя и руководитель опытов над тепловозами (с 1925), начальник тепловозной базы в Люблино (с 1926), начальник цеха по постройке тепловозов на Коломенском заводе им. Куйбышева (с 1929), гл. инженер Уфимского паровозостроительного завода (1933-34); позже — зам. начальника Калужского машиностроительного завода, начальник Московского электроремонтного завода НКПС, гл. инженер Изюмского паровозостроительного завода, руководитель спец, технической бригады по восстановлению эвакуированного паровозостроительного завода им. Октябрьской революции в Ворошиловграде, начальник строительства бронепоездов, зам. начальника производства треста «Цувосстроймеханизация», начальник машиностроительного завода в Риге; арестованный в 1944, осужден воен, трибуналом Латвийской ж.д. к 3 годам заключения, которое отбывал в Норильске: начальник электромеханического цеха на комбинате; после освобождения (1948) — начальник цеха на Ржевском заводе МПС, производства Бушевецкого станкоремонтного завода, ст. инженер управления Кавказского железнодорожного строительства по механизации, гл. механик завода МПС на ст. Криничная; персональный пенсионер (с 1955). - 171-172

Терри (Terry) Алиса (1899–1987) — популярная актриса немого кино в США. - 627

Тнмашев Николай Сергеевич (1886–1970) — правовед, социолог; уроженец Петербурга, из семьи чиновника Министерства финансов (управляющего Госбанком в 1903-09, министра торговли и промышленности в 1909-15), окончил Александровский лицей и юридический ф-т Петербургского университета, преподавал там же (с 1915) и в Политехническом институте (с 1916): профессор по кафедре социологии и декан экономического отделения (с 1918); бежал с семьей в Финляндию (1921); в эмиграции — в Германии (с 1921), Чехословакии (с 1923), Франции (с 1928): чл. совета профессоров Франко-русского института, профессор Института славяноведения, помощник редактора газ. «Возрождение»; сотрудничал в ж. «Борьба за Россию», «Современные записки» и др.; позже — в США (с 1936): профессор в Гарвардском, Фордхэмском в Нью-Йорке (зав. кафедрой социологии, 1940-58) и Калифорнийском университетах; чл. редколлегии и председатель корпорации «Новый журнал» (1959-66). - 229-230

Тиссэ Эдуард Казимирович (1897–1961) — кинооператор, работавший с С.М.Эйзенштейном и Г.В.Александровьгм. — 577

Тихомиров Лев Александрович (1852–1923) — чл. исполкома организации «Народная воля» (1879); отрекся от революционных убеждений и подал прошение о помиловании (1888); монархист, ведущий публицист газ. «Московские ведомости», автор кн. «Монархическая государственность» (1905). - 207, 229

Ткачев Петр Никитич (1844–1885) — левый народник; подвергался тюремному заключению; в эмиграции — в Швейцарии (с 1873): идеолог группы «русских якобинцев»; издатель ж. «Набат» (Женева, 1875-81): выступал за создание законспирированной организации, которая совершит переворот и установит диктатуру «революционного меньшинства»; умер в парижском приюте для душевнобольных от прогрессивного паралича. — 207, 229

Товстуха Иван Павлович (1889–1935) — чл. РСДРП с 1909, ВКП(б) с 1913; уроженец г. Березна Черниговской губ., из семьи приказчика; отбывал ссылку в Иркутской губ. (1910-12), откуда бежал; в политэмиграции — во Франции (1912-17): рабочий завода электроаккумуляторов, землекоп, помощник кочегара, таксист; чл. Французской соц. партии (1914-17); чл. Центр, штаба Красной гвардии (1917-18); секретарь, чл. коллегии Наркомата по делам национальностей РСФСР (1918-19, 1921, с перерывом из-за обострения туберкулеза); зав. секретариатом (1921-22), помощник генерального секретаря ЦК И.В.Сталина (1922-24,1926-30), зам. зав. (с 1922) и зав. бюро Секретариата (1924-26), секретным отд. ЦК ВКП(б) (1926-30); зам. директора Института Ленина (1924-26, 1930-31), Института Маркса-Энгельса (1931), 1-й зам. директора Института Маркса-Энгельса-Ленина (1931-35); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-35); умер от туберкулеза. — 17, 21

Тодриа Роман — грузинский студент-стипендиат, находившийся под опекой К.Д.Какабадзе в Берлине. — 673

Тойвоиен (Toivonen) — финский воен, юрист, защитник невозвращенца С.Ерзинкяна (1930). - 357 Толстая Александра Львовна (1884–1979) — дочь Л.Н.Толстого: выступала с лекциями об отце в Японии (с 1929); невозвращенка (1931). - 575-576

Толстой Лев Николаевич (1828–1910) — писатель. — 155, 235,442–443, 575-576

Томский (наст, фамилия Ефремов) Михаил Павлович (1880–1936) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Колпино Петербургской губ., из рабочих, литограф; сосланный в Нарымский край (1906), бежал в Томск; отбывал тюремное заключение (1908-11, с перерывами), каторгу в Бутырской тюрьме (1911-16) и ссылку в Киренском у. Иркутской губ. (1916-17); председатель Московского совета профсоюзов (1917-18), секретарь (1918-19) и председатель ВЦСПС (1919-21); председатель Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1921); секретарь ВЦИК (1921-22); председатель ВЦСПС (1922-29); чл. ЦК (1919-34) и Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) (1922-30); председатель правления Всесоюзного объединения химической промышленности и зам. председателя ВСНХ СССР (1929-32); председатель правления и зав. Объединением гос. книжно-журнальных издательств (1932-36); покончил жизнь самоубийством 22 августа 1936. - 33, 75, 538,617,685

Торгонский Антон Александрович — сотрудник миссии РСФСР в Германии, невозвращенец (1921). - 480, 485

Торрес (Torres) Анри (1891–1966) — французский адвокат: защищал участников Татарбунарского крестьянского восстания против румынских властей в Юж. Бессарабии (1925), убийцу С.В.Петлюры — С.Шварцбарда (1927) и др.; в период немецкой оккупации — в Уругвае (выслан за левые убеждения) и Бразилии (также выслан): профессор права в университетах Рио-де-Жанейро и Сан-Пауло; жил в Канаде и США: гл. редактор ж. “La Voix de France”, поддерживал движение «Свободная Франция»; заочно приговорен вишистским режимом к смертной казни; после возвращения на родину — сенатор-голлист от департамента Сена (1948-58); президент гос. радио и телевидения (1948-59); писатель, драматург. — 117,148-153

Торский (наст, фамилия Инденбаум) Яков Захарович (1902–1937) — чл. ВКП(б) в 1919–1935; уроженец Могилева; учился в Воен, академии РККА; зам. торгпреда СССР в Финляндии, управляющий конторой Ленкон-дитерсоыт Наркомпищепрома СССР; арестованный 2 апреля 1936, приговорен 15 октября к 5-летнему заключению, которое отбывал в 8-м Соловецком отделении Белбалтлага; расстрелян 4 ноября 1937. - 349-351

Трайкович Иосиф Иосифович (1907–1927) — белоэмигрант-монархист; уроженец Вильно, сын адвоката; застрелен в варшавском полпредстве при нападении на курьера охраны Г.А.Шлецера, будущего невозвращенца. -624

*Трейгер И.С. - экономист торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1931). - 566

*Третьяков Глеб — бухгалтер торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1929). - 141, 283

Трилиссер Михаил (Меер) Абрамович (1883–1940) чл. ВКП(б) с 1901; уроженец Астрахани, из семьи приказчика, учился на естественном ф-те Новороссийского университета; отбывал каторгу в Шлиссельбургской крепости (1910-14), ссылку в Иркутской губ. (1914-17); секретарь Иркутского совета, чл. Центросибири (1917-18), начальник штаба Прибайкальского фронта (1918); участник партизанского движения (1918-20); председатель Амурского обкома РКП(б) (1920) и облревкома, чл. Дальбюро ЦК РКП(б) и Госполитохраны ДВР (1920-21), зав. Дальневосточным отд. ИККИ; начальник 14-го спец, (восточного) отделения особого отд. ВЧК (1921), помощник начальника (1921-22), начальник ИНО ОГПУ (1922-29), зам. председателя ОГПУ (1926-29); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34) и ее президиума (1930-34), зам. наркома РКИ РСФСР (1929-34); чл. КСК при СНК СССР (1934-38) и ее уполномоченный по Дальневосточному краю (1935); чл. президиума и канд. в чл. секретариата ИККИ (1935-38); арестован 23 ноября 1938, расстрелян 2 февраля 1940. - 16,123,298, 312, 337,347, 504,520,523,530,541,685

Трифонов Валентин Андреевич (1888–1938) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец хутора Верхнекудрюченский ст. Новочеркасской, из казаков, окончил ремесленное училище в Майкопе, слесарь; за участие в Ростовском восстании сослан в Тобольскую губ. (1906), откуда бежал на Урал: секретарь Екатеринбургского комитета РСДРП; вновь арестованный (1908), сослан в Туруханский край; секретарь фракции РСДРП(б) в Петроградском совете, чл. бюро Гл. штаба Красной гвардии, чл. Петроградского ВРК (1917), Всероссийской коллегии по организации РККА и чрезвычайный представитель Наркомвоена на юге России (1918); начальник воен, флотилии на Каме, чл. РВС 3-й армии (1918-19), Особого экспедиционного корпуса и Особой группы войск Южного фронта (1919), РВС Юго-Восточного (1919-20) и Кавказского (1920-21) фронтов; зам. начальника Гл. топливного управления ВСНХ (1921-23), председатель правления Нефтесиндиката (1922-23); председатель Воен, коллегии Верховного суда СССР (1923-25); начальник Таможенного управления НКВТ СССР (1925); помощник воен, атташе полпредства СССР в Китае (1925-26); торгпред СССР в Финляндии (1926-28); чл. президиума Всесоюзной академии с.-х. наук (с 1929); чл. (1930), зам. председателя (1931-32) и председатель Главконцесскома при СНК СССР (1932-37); арестован 21 июня 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 325

Троцкий Илья Маркович (1887–1969) — журналист; уроженец г. Ромны Полтавской губ., окончил Высшее горное училище в Екатеринославе; служил вольноопределяющимся в Севастополе; дебютировал в газ. «Крымский вестник», печатался в газ. «Русь»; учился в Политехническом институте в Вене, сотрудничал в немецкой прессе (под псевдонимом «Гейнрих фон Дельвег»); корреспондент газ. «Русское слово» в Берлине (с 1908) и Копенгагене (с 1914); во время Первой мировой войны подвергался арестам, дважды был интернирован немецкими властями; жил в Копенгагене (1918-19) и Берлине (1919-33): чл. правления Союза русских журналистов и писателей (1925-30); затем — в Стокгольме и Париже (1933-35): сотрудничал в газ. «Последние новости», «Сегодня»; уехал в Юж. Америку (1935): представитель Общества распространения ремесленного и земледельческого труда среди евреев и Общества здравоохранения евреев (1938-46); редактор ж. «Терра Русса» в Буэнос-Айресе (1938-46); позже — в Нью-Йорке (с 1946): чл. (с 1950) и секретарь правления Литературного фонда (1952-58); сотрудничал в газ. «Новое русское слово». - 84, 91

Троцкий (наст, фамилия Бронштейн) Лев Давидович (1879–1940) — участник соц. — дем. движения с 1897, чл. ВКП(б) в 1917–1927; уроженец хутора близ с. Яновка Елисаветградского у. Херсонской губ., окончил реальное училище в Николаеве; один из организаторов «Южно-русского рабочего союза» (1897); арестованный (1898), сослан в Иркутскую губ. (1900), откуда бежал (1902); делегат 2-го съезда РСДРП (1903); зам. председателя, председатель Петербургского совета раб. депутатов (1905); арестован и, сосланный на вечное поселение в с. Обдорск Тобольской губ. (1907), вновь бежал (1907); делегат 5-го съезда РСДРП (1907); редактор газ. «Правда» в Вене (1908-12) и «Наше слово» в Париже (1914-16), ж. «Новый мир» в Нью-Йорке (1916-17); председатель исполкома Петроградского совета (1917), нарком по иностранным делам (1917-18), нарком по воен, и морским делам РСФСР-СССР, председатель Высшего воен, совета, РВСР, РВС СССР (1918-25) и по совместительству нарком путей сообщения РСФСР (1920); чл. ЦК РСДРП(б) — РКП(б) — ВКП(б) (1917–1927) и Политбюро ЦК (1919-26); канд. в чл. и чл. ИККИ (1920-27); начальник Главэлектро и чл. президиума ВСНХ (1925-26), председатель Главконцесскома при СНК СССР (1925-27); отбывал ссылку в Алма-Ате (1928); высланный из СССР, жил в Турции (1929-33), Франции (1933-35), Норвегии (1935-36), Мексике (1937-40); лишен сов. гражданства (1932); организатор IV Интернационала (1938); убит агентом НКВД 21 августа 1940; сын: Седов Лев Львович (лит. псевдоним «Н.Маркин») (1906–1938) — редактор-издатель ж. «Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев)» (1929-38); умер в Париже. — 33, 35, 44, 80, 166, 168–170, 173, 176, 205, 209, 211,216,227–229,241,247, 264,289, 293–294,311,384,396–399,401,409,415,431–432,447,485,499, 555–556,612, 616, 620,626, 633,692,693–694, 696

Трояновский Александр Александрович (1888–1938) — социалист-революционер в 1905–1917, чл. ВКП(б) с 1918; уроженец Чуднова Волынской губ., окончил медицинский ф-т Киевского университета, аптекарский помощник; чл. фармацевтической коллегии Наркомздрава РСФСР (1917-19); председатель Одесского губ-совнархоза, политработник Красной Армии; председатель Луганского совнархоза (1921), уполномоченный Госстраха по Западной обл. (1922-24), зам. уполномоченного НКФ СССР в Ростове-на-Дону (1924-25), помощник начальника гл. фининспектора НКФ СССР (1925-26), нарком финансов Крымской АССР (1926-27); гл. директор финансово-коммерческого управления торгпредства СССР во Франции (1928-30), уполномоченный НКВТ СССР по Ленинградской обл. (с 1931); и.о. коммерческого директора бумажной фабрики «Маяк революции» в Пензе; арестован 17 ноября 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 150,592

Трухлый — зав. пищевкусовым отд., зам. директора по экспорту торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 492,614

Трюггер (Trygger) Эрнст (1857–1943) — шведский политик; юрист, профессор права университета в Упсале (с 1889); депутат верхней палаты парламента (1898–1937) и руководитель фракции консервативной Национальной партии (1913-33); премьер-министр (1923-24), министр иностранных дел Швеции (1928-30). - 259

Туманов Николай Гаврилович (1887–1936) — чл. РСДРП в 1905–1906, ВКП(б) с 1917; уроженец Острова Псковской губ., из семьи секретаря городской управы, окончил реальное училище, служил конторщиком и бухгалтером в частных фирмах и банках в Острове (с 1901) и Петербурге (с 1908); санитар воен, госпиталя (1915-17); управляющий отделением Госбанка (1918), Народного банка Северной обл. (1918-19), уполномоченный НКФ РСФСР на Украине (1920); чл. правления (1921-22, 1923-24) и и.о. председателя Госбанка РСФСР-СССР (1924-26), нарком финансов ЗСФСР (1922-23) и чл. коллегии НКФ СССР (с 1923); председатель с.-х. секции и чл. президиума Госплана СССР (1926-28); торгпред СССР во Франции (1928-30); чл. президиума ВСНХ СССР (1931-32); председатель правления, управляющий Промбанком и чл. коллегии НКФ СССР (1932-36); арестован 4 августа и расстрелян 4 сентября 1936. - 66,138,283,486–487,583-584

Туров Владимир Захарович (наст, имя Гинзбург Вольф Залманович) (1896 1927) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Слонима Гродненской губ., окончил гимназию в Минске и учился на историко-филологическом ф-те Варшавского университета, эвакуированного в Ростов-На-Дону; учитель в Жиздре (с 1916); секретарь уездного комитета РСДРП(б) и председатель совета и ревкома там же, комиссар Московского ВРК по Калужской губ. (1917); чл. ВЦИК, депутат Учредительного собрания от Калужской губ., чл. Московского облбюро РСДРП(б), председатель организационно-инструкторской комиссии Мособлисполкома (1918); председатель совнархоза Литовско-Белорусской сов. республики (1919); уполномоченный ВСНХ по Сибири, председатель Промбюро Юго-Востока (1920); служил в ВЧК (1921) и торгпредстве РСФСР-СССР в Германии (с 1921): 2-й зам. торгпреда (1923-25); начальник управления торговыми предприятиями и чл. коллегии НКВТ СССР (1925); науч, сотрудник Комакадемии (1926-27); убит 10 июня 1927 близ ст. Битца. — 95, 99-101,103–104, 118, 120–123, 483

Тухачевский Михаил Николаевич (1893–1937) — чл. ВКП(б) с 1918; уроженец имения Александровское Дорогобужского у. Смоленской губ., дворянин; участник Первой мировой и Гражданской войн: командующий армиями, Кавказским и Западным фронтами; начальник Штаба РККА (1925-28), зам. наркома по воен, и морским делам СССР (с 1931), зам. (с 1934) и 1-й зам. наркома обороны СССР (с 1936); командующий Приволжским воен, округом (1937); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); маршал (1935); арестован 22 мая и расстрелян 12 июня 1937.-251,431

*Тхор — бухгалтер торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 492

*Тыквица Афанасий (Опанас) — матрос парохода «Андре Марти»; отпросился на берег в Роттердаме и, явившись в полицию, заявил, что не вернется в СССР; выслан в Бельгию, откуда в июле 1930 добрался пешком до Парижа. — 391, 694

Тютюник Юрий (Юрко) Иосифович (1891–1930) — деятель украинского национального движения; уроженец с. Будищи Звенигородского у. Киевской губ., из крестьян, служил в царской армии (с 1913), прапорщик; чл. Центр, рады, начальник штаба войск Директории (1917-18), затем — в Красной армии (1918-19): начальник штаба войск атамана Н.А.Григорьева (1919); помощник командующего армией и командир 4-й Киевской дивизии, командующий Волынской группой войск Украинской народной республики (1919-20), генерал-хорунжий; в эмиграции — в Польше (с 1920); арестованный после нелегального перехода сов. границы (1923), амнистирован; преподаватель школы красных командиров в Харькове; мемуарист; под псевдонимом «Г.Юртик» сотрудничал с одесской киностудией ВУФУК (1925-29): снимался в фильме «П.К.П. (Пилсудский купил Петлюру)» (1926), участвовал в написании сценария фильма «Звенигора» (режиссер А.П.Довженко, 1927); арестован 12 февраля 1929, расстрелян 20 октября 1930. - 33

Уборевич Иероним Петрович (1896–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец д. Антандрия Зарасайского у. Ковенской губ., из семьи литовского крестьянина, учился в Петроградском политехническом институте (1914-15), окончил Константиновское артиллерийское училище (1916), подпоручик; командир бригады, начальник дивизии, командующий армиями и Вост. — Сибирским воен, округом, воен, министр и главнокомандующий Народно-революционной армией Дальневосточной республики (1918-24); начальник штаба и зам. командующего Уральским воен, округом (1924-25), командующий Сев. — Кавказским воен, округом (1925-27), Московским воен, округом (1928-29), начальник вооружений РККА и зам. председателя РВС СССР (1929-31), командующий Белорусским воен, округом (1931-37); командарм 1-го ранга (1935); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1930-37); арестован 29 мая и расстрелян 12 июня 1937. - 267

Ульрих Василий Васильевич (1893–1951) — чл. ВКП(б) с 1910; уроженец Риги, учился в Рижском политехническом институте (1911-14); конторщик управления Риго-Орловской ж.д. (1911-13), помощник контролера Николаевской ж.д. (1914-15); служил в саперном батальоне (с 1915), окончил школу прапорщиков (1916), подпоручик (1917); зам. зав., зав. финансовым отд. НКВД (1918-19), инспектор, военком штаба (1919-20) и председатель гл. реввоентрибунала войск ВОХР (1920-21), чл. Реввоентрибунала Республики (1920-21); зам. зав. особым отд. ВЧК (1921-22); председатель воен, коллегии Верховного трибунала при ВЦИК (1921-23), зам. председателя (с 1923), председатель Воен, коллегии (1926-48) и зам. председателя Верховного суда СССР (1935-48); начальник Высших курсов усовершенствования при Воен. — юридической академии (1948-51); арм-военюрист (1935), генерал-полковник юстиции (1943); умер в Москве. — 266

Ульянова Мария Ильинична (1S78-1937) — чл. ВКП(б) с 1898; младшая сестра В.И.Ленина; дворянка, дочь действительного статского советника, училась на Бестужевских высших женских курсах и в Брюссельском университете; профессиональная революционерка; была в политэмиграции (1904-05, 1908-09); отбывала ссылку в Вологодской губ. (1912-14); чл. Русского бюро ЦК РСДРП(б) (1917); ответственный секретарь и чл. редколлегии газ. «Правда» (1917-30), затем — в Институте Ленина; чл. ЦКК ВКП(б) (1925-34), президиума ЦКК и коллегии НК РКИ СССР (1932-34); чл. Комиссии сов. контроля при СНК СССР (1934-37), зав. объединенным бюро жалоб НК РКИ СССР и РСФСР, КСК при СНК СССР; сестра: Ульянова-Елизарова Анна Ильинична (1864–1935) — участница соц. — дем. движения с 1894, чл. ВКП(б) с 1898; училась на Бестужевских высших женских курсах; по делу казненного брата отбывала 5-летнюю ссылку в с. Кокушкино Казанской губ., Казани и Самаре; подвергалась арестам (1904,1907,1912, 1916,1917); чл. Бюро ЦК РСДРП(б), секретарь редакции газ. «Правда», редактор ж. «Ткач» (1917); зав. отд. охраны детства в Наркомате соц. обеспечения (1918-21), затем — в Наркомате просвещения РСФСР; науч, сотрудник ИМЭЛ, чл. редакции ж. «Пролетарская революция»; мать: Ульянова (урожд. Бланк) Мария Александровна (1835–1916). - 557, 624

Уманский Константин Александрович (псевдоним «К.Рейниц») (1902–1945) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Николаева, учился в Московском университете (с 1918); сотрудник Центропечати (1918-19); корреспондент, редактор отделения РОСТА в Вене (1920-22), зав. редакцией иностранной информации ТАСС (1922-26), корреспондент ТАСС в Риме (1926-27), зам. зав. иностранным отд. ТАСС (1927-28), зав. отделением ТАСС в Париже и по совместительству корреспондент в Женеве (1928-30); слушатель Института истории и права ИКП (1930); зам. зав. и зав. отд. печати и информации НКИД СССР (1931-36); советник (1936-39), поверенный в делах (1938-39), полпред (1939-41), чрезвычайный и полномочный посол СССР в США (1941); чл. коллегии НКИД (1941-43); чрезвычайный и полномочный посол СССР в Мексике (1943-45) и по совместительству в Коста-Рике (1944-45); погиб 25 января 1945 в авиакатастрофе. — 105

Унковский Владимир Николаевич (1888–1964) — журналист, писатель; уроженец Харькова, окончил медицинский ф-т Харьковского университета; доктор медицины; в период Первой мировой войны — врач санитарного поезда, воен, корреспондент (с 1916); в эмиграции — в Турции (с 1920), Югославии, Дагомее (Зап. Африка) и Франции (с 1925); сотрудник газ. «Последние новости», «Новое русское слово». - 278

Уншлихт Иосиф Станиславович (1879–1938) — чл. ВКП(б) с 1900; уроженец Млавы Плоцкой губ., из семьи служащего, окончил техническое училище в Варшаве; чл. Гл. правления Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (1907-11); подвергался арестам, отбывал ссылку в Иркутской губ. (1916-17); чл. Петроградского ВРК (1917), коллегии НКВД РСФСР (1917-18), председатель Центропленбежа (1918-19), нарком по воен, делам и чл. ЦИК Литовско-Белорусской сов. республики (1919), чл. РВС 16-й армии (1919) и Западного фронта (1919-20); зам. председателя ВЧК-ГПУ (1921-23) и председатель МЧК (1921-22); чл. РВСР и гл. начальник снабжения РККА (1923-25), зам. председателя РВС СССР (1925-30) и 2-й (1925-26), 1-й зам. наркомвоенмора СССР (1926-30); зам. председателя ВСНХ (1930), Госплана СССР (1930-32), гл. арбитр при СНК СССР (1933); начальник Гл. управления гражданского воздушного флота при СНК СССР (1933-35); секретарь Союзного Совета и чл. президиума ЦИК СССР (1935-37); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1925-37); арестован 11 июня и расстрелян 29 июля 1937. - 34,54, 500,512

Уралов (наст, фамилия Кисляков) Сергей Герасимович (1893–1969) — чл. ВКП(б) с 1914; уроженец пос. Миасский завод Троицкого у. Оренбургской губ., из семьи приказчика, окончил механико-техническое училище в Саратове (1916), токарь Путиловского завода; высланный из Петрограда, арестован в Саратове, но бежал (1916); чл. Петроградского совета, Центр, совета фабзавкомов, помощник комиссара Петроградского ВРК по типографиям (1917), управделами гл. управления снабжения металлом ВСНХ (1917-18); позже — в ВЧК; инспектор особых поручений, и.о. зав. следственным отд. (1918), зав. секретным, секретно-оперативным отд. (1919), чл. президиума и коллегии (1919-20), председатель Омской и Сибирской ЧК (1919-20), секретарь ВЧК (1920); чрезв. уполномоченный ВЦИК и СНК по продналогу во Владимирской, Тверской и Орловской губ. (1921-22), уполномоченный СТО по Московско-Казанской ж.д. (1922-23), помощник начальника Гл. таможенного управления НКВТ (1922-23); ответственный секретарь наркома РКИ СССР (1923), зам. зав. Ивановской губ. РКИ, (1923-24), ст. инспектор (1925-28), гл. инспектор центр, инспекции транспорта и связи НК РКИ СССР, затем — на Мурманском паровозостроительном заводе (1929-31); начальник центр, адм. — организ. управления (1931-32), центр, управления гл. строительной инспекции НКПС СССР (1932-33); секретарь Комиссии исполнения при СНК СССР (1934-35); позже — в КСК при СНК СССР: чл. группы машиностроения (1935), зам. руководителя группы административных учреждений (1935-36), уполномоченного по Воронежской обл. (1936-37), руководителя группы строительства и строительных материалов (1937-38); зам. начальника гл. управлений Наркомоборонпрома (1938-39) и Наркомата судостроительной промышленности СССР (1939), начальник отд. сбыта завода (1939-40) и группы Наркомэлектропрома СССР (1940-41); зам. командира истребительного батальона (1941), секретарь парткомиссии политотдела дивизии (1941-42), военком госпиталя (1942-43), уполномоченный Союзной контрольной комиссии в Румынии (1944-47), зам. начальника, ст. офицер-инспектор штаба Сов. воен, администрации в Германии (1948-49); служил в управлении продснаб-жения Гл. интендантского управления Сов. армии (1950-53), полковник интендантской службы. — 463-464

Урицкий Моисей Соломонович (1873–1918) — чл. РСДРП с 1903, большевик с 1917; уроженец Черкасс, из семьи купца, окончил юридический ф-т Киевского университета (1897); подвергался арестам и ссылке, был в политэмиграции (1914-17); чл. Парт, центра по руководству восстанием и комиссар Петроградского ВРК при МИД (1917), комиссар Всероссийской комиссии по делам созыва Учредительного собрания (1917-18); председатель Петроградской ЧК и нарком внутренних дел Северной обл. (1918); убит Л.И.Каннегисером. — 236

"Успенский Яков Викторович (1883–1947) — математик, чл. АН СССР, профессор Стэнфордского университета, невозвращенец (1930). - 548,552

Устинов Алексей Михайлович (1879–1937) — социалист-революционер с 1906, левый эсер в 1917–1918, чл. Партии революционного коммунизма в 1918–1919, ВКП(б) с 1920; уроженец с. Беково Сердобского у. Саратовской губ., из помещичьей семьи, племянник П.А.Столыпина, окончил историко-филологический ф-т Московского университета (1904); в политэмиграции — во Франции и Швейцарии (1908-17): учился на агрономическом отделении Цюрихского политехнического института (1912-17); чл. Северного обл. комитета ПСР, Совета депутатов армии, флота и рабочих Финляндии, товарищ председателя Чрезвычайного Всероссийского съезда крест, депутатов, чл. Петроградского ВРК (1917); чл. ЦК ПЛ СР, президиума ВЦИК, коллегии Нар-комзема РСФСР (1918); чл. Саратовского губкома ПЛСР и редактор газ. «Голос земли и труда» (1918); чл. ЦК ПРК и Штаба ее партизанских отрядов (с 1919); помощник, зам. начальника Региструпра Полевого штаба РВСР (1920-21); зав. бюро печати, 1-й секретарь полпредства РСФСР-СССР в Германии (1921-24), полпред СССР в Греции (с 1924); уполномоченный НКИД при правительстве ЗСФСР в Тифлисе (1929-32); чл. президиума Всесоюзной академии с.-х. наук (1932-34); полпред СССР в Эстонии (1934-37); умер 26 сентября 1937 в Таллине. — 187

Устинов Георгий Феофанович (1888–1932) — чл. РКП(б) в 1917–1921 (механически выбыл «по семейным обстоятельствам»); уроженец с. Городец Нижегородской губ, из семьи дворника, служил на волжских пароходах; за участие в рев. движении подвергался арестам и провел около 2 лет в тюрьмах; журналист, фельетонист, писатель, литературный критик: сотрудничал в газ. «Волгарь», «Судоходец», «Нижегородский листок», «Рыбинский вестник» (псевдоним «Клим Залетный», 1907-17); жил в Рыбинске (1909-16) и Москве (с 1916); печатался в газ. «Правда» (с 1917); автор кн. «Интеллигенция и Октябрьский переворот» (1918), «Трибун революции (Л.Д.Троцкий)» (1920), «Литература наших дней» (1923); рецензент-редактор агитпропотдела Госиздата (1921), зав. отд. заграничной информации РОСТА (с 1922), инспектор по делам печати и зрелищ, зав. губполитпросветом в Костроме (1925); друг С.Есенина; сотрудничал в ж. «Красная новь», «Новый мир» и др.; покончил жизнь самоубийством. — 53

Устрялов Николай Васильевич (1890–1938) — чл. Конституционно-демократической партии с 1917; уроженец Петербурга, дворянин, из семьи врача, окончил юридический ф-т Московского университета (1913), приват-доцент там же (1917-18) и в Пермском университете (с 1918), и.д. экстраординарного профессора по кафедре гос. права (1919); председатель Восточного отделения кадетской партии (1918-20), юрисконсульт при управлении делами правительства А.В.Колчака, директор Русского бюро печати и редактор газ. «Русское дело» в Омске (1919); в эмиграции — в Харбине (с 1920): профессор Высших юридических курсов, декан Русского юридического ф-та; соредактор ж. «Окно» (№ 1–2, 1920) и альманаха «Русская жизнь» (№ 1–4, 1922-23, совместно с Г.Н.Диким); участник сб. «Смена вех» (Прага, 1921): идеолог «сменовеховства» и «национал-большевизма»; получил сов. гражданство (1925); начальник учебного отд. (1925-28) и директор центр, библиотеки КВЖД (1928-33), соредактор «Библиографического бюллетеня» (т. 2–3,1928-30) и редактор «Библиографического сборника» (т.1–2, 1932), «Известий Юридического ф-та в Харбине» (т.7, 1929); вернулся в СССР (июнь 1935): профессор экономической географии в Московском институте инженеров транспорта; арестован 6 июня 1937, расстрелян 14 сентября 1939. - 142, 206, 210, 213, 219, 225–227, 232, 248

Устюжанин — начальник с.-х. отд., 12-го отделения экономического управления ВЧК (1921). - 512-513

Ухтомский Николай Александрович (1895–1953) — журналист; уроженец Симбирска, князь, из семьи статского советника — главы Симбирской уездной земской управы; в эмиграции — в Харбине (с 1919) и Берлине: сменовеховец, сотрудничал в просоветской газ. «Накануне»; вернулся в Харбин (1929), где сблизился с лидером Российской фашистской партии К.В.Родзаевским; арестованный после войны, приговорен 30 августа 1946 к 20 годам лишения свободы по делу атамана Г.М.Семенова; умер в Речлаге под Воркутой 18 августа 1953. - 142-143

*Файнберг (Фейнберг?) Семен Борисович — бухгалтер <инженерного отд.> торгпредства СССР во Франции, свидетель на процессе по делу С.Литвинова (1930), невозвращенец (1930). - 94, 122, 146–147, 150, 546, 614

Файнштейн Абрам Самойлович (1891–1981) — чл. ВКП(б) с 1917, ранее — анархо-синдикалист; уроженец Кишинева, из семьи адвоката, учился во Франции: окончил Высший механический институт и физико-математический ф-т университета в Нанси (1914), инженер-химик; служил рядовым в армии (с 1914), был в австрийском плену (1916-17); после возвращения в Россию — в Центропленбеже; начальник политуправления Туркестанского фронта (1919-20); уполномоченный НКВТ РСФСР в Швеции (1920), торгпред РСФСР-СССР в Италии (1922-23), зам. начальника управления регулирования НКВТ СССР (с 1923), чл. совета торгпредства СССР во Франции (с 1924), зав. хлебным отд., зам. торгпреда СССР в Германии (до 1935); начальник Карболитстроя, зам. начальника Главпластмасс Наркомтяжпрома СССР (1935-37); арестованный в 1938, приговорен 31 мая 1940 к 10 годам лагерей: работал в тюремном ЦКБ-29; за участие в разработке и внедрении в серийное производство самолетов Пе-2 и ТУ-2 освобожден из заключения со снятием судимости (1943); зав. лабораторией неметаллов Особого конструкторского бюро А.Н.Туполева (с 1943); умер в Москве. — 562

Фальк Роберт Рафаилович (1886–1958) — живописец, график, чл. объединения «Бубновый валет» (1910-16); преподаватель, декан ф-та живописи во Вхутемасе-Вхутеине (1918-28), затем — в творческой командировке в Париже (1928-37); оформитель Московского гос. еврейского театра; подвергался критике как «формалист». - 624-625

*Фальк Э.М. - инженер отд. электроимпорта в торгпредстве СССР во Франции, невозвращенец (1931). - 559, 564,614

*Фармер — служащий торгпредства СССР в Японии (в Кобе), невозвращенец (1931). - 574

*Федотов Георгий Петрович (1886–1951) — религиозный философ, историк, публицист; уроженец Саратова, из семьи чиновника, учился в Петербургском технологическом институте (1904-05): исключен в связи с арестом за участие в соц. — дем. движении и высылкой за границу; окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета (1912), приват-доцент; зав. кафедрой истории средних веков в Саратовском университете (1920-24); выехал в Германию в науч, командировку (1925), невозвращенец; в эмиграции — во Франции: профессор Свято-Сергиевского богословского православного института (1926-40), соредактор ж. «Новый град» (1931-39), чл. совета старейшин Пореволюционного клуба (1934); позже — в США (с 1941): профессор Свято-Владимирской православной семинарии в Нью-Йорке (с 1943), профессор Гарвардского университета по кафедре истории восточного христианства. — 218, 228, 233

*Ферберов Леон Львович — служащий Кенигсбергского отделения торгпредства СССР в Германии, невозвращенец. — 480

Ферсман Александр Евгеньевич (1883–1945) — геохимик, минералог; уроженец Петербурга, окончил физико-математический ф-т Московского университета (1907), там же преподаватель (с 1909), профессор Народного университета им. Шанявского (с 1910) и Высших женских курсов (с 1912), хранитель (с 1912) и директор Минералогического музея Академии наук (1917–1930); академик РАН (с 1919) и АН СССР (с 1925); академик-секретарь Отделения физико-математических наук (1924–1927), вице-президент (1927–1929), председатель Уральского филиала (1932–1938) и Кольской базы при АН СССР (1930–1945); директор Радиевого института (1922–1926), Института кристаллографии, минералогии и геохимии (1930–1939), Института геологических наук (1942–1945).-551

Фигнер Вера Николаевна (1852–1942) — участница народнического движения 1870-х, социалистка-революционерка в 1907–1909; уроженка д. Христофоровка Тетюшского у. Казанской губ., дворянка, училась в Родионовском институте благородных девиц в Казани (1863-69) и на медицинском ф-те Цюрихского и Бернского университетов (1872-75), фельдшер; чл. исполкома «Народной Воли» (1879-83); за участие в покушении на Александра II приговорена к смертной казни, замененной вечной каторгой (1884), которую в течение 20 лет отбывала в одиночном заключении в Шлиссельбургской крепости; затем — в ссылке (1904-06) и политэмиграции (1906-15); председатель Комитета помощи освобожденным каторжанам и ссыльным, чл. исполкома Всероссийского совета крест, депутатов, чл. Предпарламента (1917); автор воспоминаний «Запечатленный труд» (1921-22); умерла в Москве. — 411

*Филипп А.В. - бухгалтер торгпредства СССР в Австрии, невозвращенец (1929). - 66

Филиппов — помощник гл. бухгалтера ленинградского филиала Промбанка (1926). - 466

*Фин — директор лондонской конторы «Сельскосоюза», невозвращенец (не позже 1930). - 281,477

Фиш (Fish) Гамильтон (1888–1991) — член палаты представителей конгресса США (1919-41): председатель комиссии по расследованию коммунистической пропаганды и подрывной деятельности (с 1930). - 500-504

Флоринский Дмитрий Тимофеевич (1889–1939) — канд. в чл. ВКП(б) в 1921–1928; уроженец Киева, из семьи филолога-слависта (профессора Киевского университета и чл. — корреспондента Петербургской АН, действительного статского советника, расстрелянного в 1919 чекистами), окончил юридический ф-т Киевского университета (1911); вольноопределяющийся в армии (1911-13); служил по ведомству МИД: студент посольства в Константинополе (1913-14), секретарь-драгоман консульства в Алеппо (Сирия, 1914) и при миссии в Софии (1914-15), вице-консул в Нью-Йорке (1915-18); затем — в эмиграции (1918-19) и при штабе ген. Е.К.Миллера в Архангельске (1919); зав. протокольной частью НКИД СССР (1920-34) и отд. Скандинавских стран (с 1925); арестован в апреле 1934 и, приговоренный 23 ноября к 5-летнему заключению, отбывал его в Соловецкой тюрьме особого назначения; расстрелян 20 февраля 1939. - 33

Фогель Анна Никаноровна (1881-?) — чл. Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов в 1917, РСДРП (интернационалистов) в 1918-19, ВКП(б) с 1919 (с зачетом партстажа с 1917); из семьи управляющего имением, учительница, содержала частную прогимназию (1901-11); участница Октябрьского переворота в Хамовническом р-не Москвы (1917); позже — чл. Башкирского обкома РКП(б), зав. женотделом Владимирского губкома РКП(б) (1925-26); зав. группой (1926-27), организационным подотделом отд. работниц ЦК ВКП(б) (1927-28); секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Париже (1928-30), инспектор (1929) и зав. лицензионным отд. торгпредства СССР во Франции (1930); ответственный референт Международного женского секретариата ИККИ (1930-31). - 487

Фокин Александр Никитич (1890-?) — чл. ВКП(б) с 1908; чл. Замоскворецкого райкома, председатель Владимирского губкома РСДРП(б) и ВРК (1917-18); позже — на работе в Гамбургском отделении торгпредства СССР в Германии; председатель правления «Русско-австрийского торгового акционерного общества» (РА-ТАО, с 1930). - 67

Фомин Василий Васильевич (1884–1938) — чл. ВКП(б) с 1910; уроженец Москвы, из семьи портного, рассыльный (с 1897), продавец мануфактурного магазина в Москве (1902-07), Астрахани (1908-09) и Оренбурге (1909-12); подвергался арестам и ссылке в Яренск Вологодской губ. (1912-14); служил в армии (1914-17); чл. Петроградского ВРК (1917), ВЧК (1918) и зав. ее отделами — по борьбе со спекуляцией, иногородним (1918-19), железнодорожным, транспортным (1919), чл. коллегии ВЧК (1918-20); военком центр, управления воен, сообщений Полевого штаба РККА (1919-20), комиссар по проведению чрезвычайного положения на ж.д. Севера и Сев. — Запада (1919), комиссар эксплуатационного управления (1920), гл. управления путей сообщения НКПС (1920-21), зам. (1920-21), 2-й зам. наркома путей сообщения РСФСР (1921-23), председатель центр, правления гос. речных пароходств НКПС (1924-26); чл. ЦКК РКП(б) (1923-25); председатель правления Кожсиндиката, Всесоюзного объединения кожевенной промышленности (1926-30); чл. коллегии НКПС СССР (1930-31), зам. наркома водного транспорта СССР (1931-35); директор объединения «Союзтек-стилыпвейторг» (1936-37); арестован 5 января и расстрелян 1 сентября 1938. - 168, 173–174, 178, 454, 479, 496 Фотиева Лидия Александровна (1881–1975) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженка Рязани, училась в Московской консерватории (с 1899) и на Бестужевских курсах (с 1900); подвергалась арестам и ссылке, была в политэмиграции; личный секретарь В.И.Ленина (с 1918), секретарь Совнаркома (с 1918) и СТО РСФСР (с 1920), Совнаркома и СТО СССР (1923-30); после окончания Плановой академии (1934) работала в Главэнерго Наркомтяжпрома СССР, Всесоюзном теплотехническом институте, Музее В.И.Ленина (с 1938) и ЦК МОПР; персональная пенсионерка (с 1956). - 494

Франц Иосиф Федорович — чл. ВКП(б) с 1903; агроном; зав. губ. земельным отд. в Тамбове, с.-х. отд. НКПС; начальник Гл. управления коннозаводства и коневодства Наркомзема РСФСР (1921), затем — в Главсахаре ВСНХ.-512

Фрейд (Freud) Зигмунд (1856–1939) — австрийский психолог, психиатр и невролог; из-за гонений на евреев после присоединения Австрии к Германии эмигрировал в Лондон (1938); больной раком, покончил с собой. -640

Фрид Самуил Борисович (1884–1962) — журналист; уроженец Прилук Полтавской губ., окончил Киевское музыкальное училище по классу скрипки и учился на юридическом ф-те Киевского университета: исключен

в связи с арестом (1905) и высылкой в Черниговскую губ.; корреспондент большевистских газ. «Правда» и «Звезда» (с 1912); репортер газ. «Биржевые ведомости», зав. хроникой эсеровской газ. «Воля народа» (1917), редактор газ. «Вечерние ведомости» (1918); сотрудник музыкальной секции Курского губ. отд. народного образования, политотдела 14-й армии, лектор и организатор концертных бригад (1919-21); издатель и редактор ж. «Театр», «Театр и музыка» (1922-23); арестованный (1927), отбывал 3-летнее заключение на Соловках и ссылку в Сибири; выступал с лекциями в блокадном Ленинграде (1941-45); работал в редакциях газет, заведовал культчастью Воен. — медицинской академии; автор кн. «Александр Сергеевич Даргомыжский» (1913, с предисловием Ц.Кюи) и «Фредерик Шопен, его жизнь и деятельность» (1919), статей о музыке и композиторах; умер в Ленинграде. — 161-163

Фридман Р.Н. - председатель правления общества «РОП» (“Russian Oil Products”) в Лондоне (1927). - 281 *Фридман — <зав. хлебными закупками> торгпредства СССР в Швеции, невозвращенец (1930). - 261

Фрик (Frick) Вильгельм (1877–1946) — чл. НСДАП с 1925; юрист, начальник отделения (1919-23), отд. уголовного розыска полиции в Мюнхене (1923-25); руководитель фракции НСДАП в рейхстаге (1925-34); министр внутренних дел Тюрингии (с 1930) и Германии (1933-43), председатель Народного трибунала в Берлине (1942-45), протектор Богемии и Моравии (1943-45); повешен. — 234

Фриман (Freeman) Джозеф (1897–1965) — чл. Соц. партии Америки с 1914, Рабочей партии Америки с 1922, Компартии США в 1930-39; уроженец Пирятина Полтавской губ., из семьи торговца, вывезен родителями в США (1904), где окончил Колумбийский университет (1919); репортер газ. “Chicago Tribune” и “New York Daily News” в Париже и Лондоне (1920-21), зам. гл. редактора ж. “The Liberator" (1921-23), корреспондент ТАСС в США (1925-31), соиздатель и редактор ж. “The New Masses” (1926, 1931-33,1936-37), его корреспондент в СССР (1926-27) и Мексике (1929), соиздатель ж. “Partisan Review” (1934); сотрудничал в ж. “The Nation”, “The Fortune”, “The Life”; после выхода из компартии — исполнительный директор Американского союза защиты гражданских свобод (American Civil Liberties Union, 1940-42), затем — па радио, чл. правлений компаний “Edward L. Bernays” (1948-52) и “Executive Research, Inc.” (1953-61); автор кн.: “The Soviet Worker” (1932), “An American Testament: A Narrative of Rebels and Romantics” (1936), “Never Call Retreat” (1943), “The Long Pursuit” (1947) и др.; умер в Нью-Йорке. — 108

Фрумкин Моисей Ильич (1879–1939) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Слуцка, из купцов, статистик; отбывал ссылку в Вост. Сибири (1902-03, 1911-17); зам. городского головы Красноярска (1917); чл. коллегии, зам. наркома продовольствия РСФСР (1918-22); зам. председателя Сибревкома и чл. Сиббюро ЦК РКП(б) (1920); 2-й зам. (1922-24), зам. наркома внешней торговли РСФСР-СССР (1924-25), наркома внешней и внутренней торговли СССР (1925-28) и финансов СССР (1928-29), председатель треста «Союзрыба» (1929-30), чл. президиума ВСНХ СССР (1931), начальник финансового управления и чл. коллегии НКПС СССР (1931-32), зам. наркома внешней торговли СССР (1932-35), управляющий трестом «Сою. знластмасс»; арестован 23 октября 1937, расстрелян 28 июля 1938. - 8,185,281, 599-600

Фрунзе Михаил Васильевич (1885–1925) — чл. РКП(б) с 1904; уроженец Пишнека Семиреченской обл., из семьи воен, фельдшера, учился в Петербургском политехническом институте; профессиональный революционер; дважды приговаривался к смертной казни; председатель Иваново-Вознесенского совета и губкома РКП(б) (1918), воен, комиссар Ярославского воен, округа (1918-19); командующий 4-й и Туркестанской армиями, Восточным, Туркестанским и Южным фронтами (1919-20), командующий войсками Украины и Крыма (1920-24) и зам. председателя Совнаркома УССР (1922-24); начальник Воен, академии РККА, зам. наркома (1924-25), нарком по воен, и морским делам и председатель РВС СССР (1925); чл. ЦК (1921–1925) и канд. вчл. Политбюро ЦК РКП(б) (1924-25). - 79, 230, 452

Фуллон Петр Александрович (1873–1936) — жандармский офицер; уроженец Казани, окончил юнкерское училище, служил в лейб-гвардии Петербургском полку, но перешел в Отдельный корпус жандармов (1900); мл. офицер Варшавского жандармского дивизиона, прикомандирован к Московскому губ. жандармскому управлению: чиновник для поручений при Московском охранном отделении (с 1905); прикомандированный к Гродненскому губ. жандармскому управлению (1906), исполнял должность начальника Белостокского охранного отделения; во время Первой мировой войны — в штабе 11-й армии, затем — в распоряжении московского градоначальника, полковник гвардии; в период Гражданской войны состоял в Морском штабе; в эмиграции — в Турции и США (с 1923). - 408

Фуше (Fouche) Жозеф (1759–1820) — министр полиции Франции (1799–1802, 1804–1810, 1815): служил Республике, Наполеону и Бурбонам. — 248

Хаиндрава Варлам — чл. РСДРП, погиб на фронте Первой мировой войны; брат: Павел — чл. РСДРП, меньшевик с 1917. - 660

Халатов Артемий Багратович (Арташес Багирович) (18967-1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец Баку, учился в Московском коммерческом институте (1912-17); чл. продовольственной управы Замоскворецкой район, думы, товарищ председателя Московского городского продкомитета, чл. Замоскворецкого ВРК и президиума райсовета (1917-18); зам. чрезвычайного комиссара по продовольствию и транспорту Москвы (1918), чл. коллегии Наркомпрода РСФСР (1918-21), гл. начальник снабжения Красной Армии и Флота продовольствием и предметами первой необходимости (1919); председатель Центр, комиссии по улучшению быта ученых (1921-31), Паевого товарищества «Народное питание» (1923-29); чл. коллегии НКПС СССР (1922-27, 1932-35) и ректор Московского института инженеров транспорта (1924-27); чл. коллегии Наркомпроса РСФСР и председатель правления Госиздата (с 1927), Объединения гос. книжно-журнальных издательств (1930-32); ректор Института народного хозяйства им. Плеханова (1927-29); председатель центр, совета Всесоюзного общества изобретателей (1935-38); арестован 27 июня и расстрелян 26 сентября 1937. - 577–578, 644-645

Ханникайнен (Hannikainen) Тауно (1896–1968) — дирижер Финской оперы в Хельсинки (1921-25, 1926-27), симфонического оркестра в Турку (1927-28, 1929-39) и оркестров в США — Дулуте (1942-47) и Чикаго (1947-50); гл. дирижер Хельсинкского филармонического оркестра (1951-63); директор музыкального училища в Турку (1962-68). 370

Харин Соломон Михайлович (1897–1936) — чл. Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов в 1917–1918, ВКП(б) в 1918–1929 и с 1930; уроженец Гродно, из семьи ремесленника, учился на экономическом ф-те Саратовского университета, служил в политотделе 1-й Конной армии (1919-20); преподавателыюлитэкономии в Институте народного хозяйства им. Плеханова (1922-24); слушатель экономического отделения ИКП (1921-24); преподаватель Комуниверситета трудящихся Китая (1925-27), науч, сотрудник Института мирового хозяйства (1926-27); зав. экономическим отд. торгпредства СССР во Франции (1928-29): сдал начальству хранившиеся у него документы левой оппозиции и сообщил фамилии сторонников Л.Д.Троцкого, работавших за границей; консультант Госбанка СССР (с 1929), управляющий Татарской обл. конторой (1934-36) и зам. начальника планово-экономического отделения Госбанка СССР (1936); арестован 28 марта и расстрелян 4 ноября 1936. - 384

Харитонов Моисей Маркович (1887–1948) — чл. ВКП(б) в 1905–1927 и с 1928; уроженец Николаева Херсонской губ., из семьи приказчика; арестованный (1906), сослан в Олонецкую губ., откуда бежал; в политэмиграции — в Швейцарии (1912-17): секретарь Цюрихской секции большевиков; после возвращения в Россию вместе с В.И.Лениным — секретарь райкома 2-го Городского р-на Петрограда, чл. ПК РСДРП(б), редактор «Красной газеты» (1917); секретарь Пермского губкома и чл. Уральского облбюро ЦК РСДРП(б), военком 3-й Уральской стр. дивизии (1918), секретарь Петроградского губкома РКП(б) и чл. РВС 7-й армии (1919), комиссар ж.д. Юго-Западного фронта (1920-21); ответственный секретарь Пермского губкома РКП(б) (1921-22), чл. ЦК РКП(б) и 1-й секретарь Уральского обкома (1923-25), Саратовского губкома РКП(б) (1925-26); участник зиновьевской оппозиции (1926-27); чл. правления Главхлопкома (1926-27) и его уполномоченный в Ср. Азии (1928-29); ст. инспектор, зам. руководителя экспортно-импортной группы НК РКИ СССР (1929-30); чл. коллегии НКВТ СССР (1930-32), зам. торгпреда СССР в Великобритании (1932-34); осужден 16 января 1935 к 5-летней ссылке, которую отбывал в Тобольске; арестованный в 1936, приговорен 8 марта 1937 к расстрелу, замененному 10-летним заключением; вновь арестованный в октябре 1947, осужден 7 февраля 1948 к 10 годам заключения; умер в лагере. — 647

Хаскелль (Haskell) Уильям (1878–1952) — директор российского отделения Американской администрации помощи (“American Relief Administration”) (1921-23), полковник армии США. 495

Хацкель (Hackzell) Антти Вернер (1881–1946) — финский политик; губернатор в Выборге (1918-20); посол в СССР (1922-27); зам. председателя (с 1930), председатель конфедерации работодателей (с 1936); министр иностранных дел (1932-36), премьер-министр Финляндии (1944). - 370

Хачатуров В.А. (?-1931) — инженер-нефтяник; окончил ВТУЗ в Новочеркасске и служил на нефтепромыслах в Грозном; командированный в США на 4 мес. «для усовершенствования в деле перегонки нефти», на обратном пути в Берлине покончил жизнь самоубийством. — 568

Хвостовский Лев Герасимович (1888–1937) — чл. ВКП(б); уроженец Сочи, инженер; зав. техбюро Всехим-прома в обществе «Амторг» (с 1930); начальник гл. управления органической химической промышленности Наркомтяжпрома СССР; арестован 15 августа и расстрелян 26 ноября 1937. - 498,501

*Хевич — служащий торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (не позже 1931). - 141

Хело (Helo) Юхани (1889–1969) — финский политик; доктор философии (1914), преподаватель математики и физики (1911-22, 1925-28), адвокат (с 1928); социал-демократ, чл. парламента (1919-22, 1924-35, 1945-46); министр социальных дел (1926-27), транспорта и общественных работ (1927); кандидат в президенты Финляндии от левых сил (1940); министр финансов (1944-45), образования (1945); посол во Франции (1946-56). - 357, 368

*Хельбин (Хельбен) Н.Л. - специалист яично-птичного отд. торгпредства СССР в Германии; невозвращенец (1930); вместе с сыном, тоже работавшим в торгпредстве, обратился через биржевую газету к немецким компаниям с призывом «организовать блок против засилья колхозного экспорта яиц из СССР»; служил в фирме «Интратор». - 67, 554

Хинчук Лев Михайлович (1867–1939) — меньшевик в 1903–1920, чл. ВКП(б) с 1920; уроженец Полтавы, из семьи владельца портняжной мастерской, учился на философском ф-те Бернского университета; чл. исполкома Петербургского совета (1905), ЦК РСДРП (с 1906); подвергался тюремному заключению и ссылкам; председатель Московского совета (1917); чл. коллегии Наркомпрода РСФСР (1919-21), председатель Центросоюза (1921-26), правления общества «Экспортхлеб» (1926); торгпред СССР в Великобритании (1926-27); зам. наркома внешней и внутренней торговли СССР (1927-30), председатель коллегии управления внешней торговли Наркомторга СССР (1930), председатель Всесоюзно-Западной торговой палаты (1930); полпред СССР в Германии (1930-34); нарком внутренней торговли РСФСР (1934-37); гл. арбитр Гос. арбитража при СНК РСФСР (1937-38); арестован 23 октября 1938, расстрелян 7 марта 1939. - 70–71, 102–104, 106, 117, 119, 123,189,281,501,533,561,619–620, 673

Хирьяков Александр Модестович (1863–1940) — журналист, поэт, писатель; уроженец Пермской губ., учился в Лесном институте; сотрудник издательства «Посредник»; редактор эсеровской газ. «Голос» (1906), за издание которой приговорен к году крепости; печатался в ж. «Русское богатство», «Мир божий», «Вестник Европы» и др.; воен, корреспондент газ. «День»; в эмиграции — в Польше: издатель бюллетеня «Русский беженец» (1925), председатель Союза русских писателей и журналистов; сотрудничал в газ. «За свободу», «Руль», «Русский в Англии» и др.; погиб в Варшаве. — 28

Хлоплянкин Михаил Иванович (1892–1938) — чл. ВКП(б) с 1914; уроженец д. Лутино Владимирской губ., из рабочих, учился в Московском коммерческом институте; чл. коллегии Наркомтруда (1918-19, 1921-23); военком 7-й стр. див (1919) и на др. полит, должностях на Восточном и Южном фронтах (1919-21); чл. коллегии НКВТ СССР (1923-25), торгпред СССР в Англии (1925-26), председатель правления общества «Экспортхлеб» (1927-28); председатель Нижне-Волжского крайисполкома (1928-30); зам. наркома внешней и внутренней торговли СССР (1930), снабжения СССР (1930-34), 1-й зам. наркома внутренней торговли СССР (1934-37); канд. в чл. ЦК (1934-37), чл. Центр, ревизионной комиссии ВКП(б) (1934-37); арестован 13 октября 1937, расстрелян 10 февраля 1938. - 185, 501,541,599-600

Хлюстов Александр — крестьянин д. Алексеево Даниловского у. Ярославской губ. (1918). - 459

Хозяинов Тимофей Степанович (1895–1940) — чл. ВКП(б) с 1919; уроженец с. Богоявленского Пензенской губ., табельщик железной дороги; чл. правления общества «Интурист», председатель правления общества «Доброфлот», зам. начальника центр, управления морского флота Наркомата водного транспорта СССР; арестован 29 апреля 1939, расстрелян 26 января 1940. - 604

Холодовский — инженер в торгпредстве СССР в Германии (1929). - 271

Хубер (Huber) Макс (1874–1960) — швейцарский юрист; судья (1922-39), президент (1924-28) и вице-президент Постоянной палаты международного правосудия при Лиге Наций (1928-39); президент Международного общества Красного Креста (1928-44), 1-й зам. председателя Нансеновской международной организации по делам беженцев (1930-33). - 377

Цвейг (Zweig) Стефан (1881–1942) — австрийский писатель; в эмиграции (с 1934) — в Великобритании, США, Бразилии; покончил жизнь самоубийством. — 377

Цветков Николай Георгиевич (1890-?) — чл. ВКП(б) с 1911; банковский работник на Сев. Кавказе; ответственный секретарь Терского окружкома РКП(б) (1924), затем — на работе в НК РКИ и ЦКК ВКП(б) (1927-34): председатель Центр. — Черноземной обл. контр, комиссии ВКП(б) (1929-33). - 646

Цвибак Самуил Моисеевич (1894–1937) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Севастополя, учился в Петербургском политехническом институте (1913-15); исключен после ареста; служил в армии в Екатеринославе и Бессарабии (1915-17); председатель Севастопольского комитета и делегат 6-го съезда РСДРП(б), делопроизводитель жилотдела Выборгской районной управы, чл. Петроградского ВРК (1917); чл. коллегии Комиссариата по еврейским делам при Наркомнаце РСФСР (1918-19); сотрудник органов ВЧК в Москве, Харькове, Киеве (1919-20); начальник Боково-Хрустального угольного района в Донбассе (1920), чл. президиума Крымского совнархоза (1921-23), зав. производственной частью Гослесконторы (с 1924), управляющий конторами «Донугля» (1924-27) и «Экспортлеса» в Ленинграде (1927-29); специалист по лесному делу в торгпредствах СССР в Дании (1929-30), Латвии и Германии (1930); управляющий Ленинградской конторой «Экспортлеса»; арестован 8 июля и расстрелян 10 ноября 1937. - 408

Цезарь (Caesar) Гай Юлий (102/1007-44 до н. э.) — римский диктатор и полководец, убитый в результате заговора республиканцев. — 204,208–209, 218

Цейтлин С<авелий Соломонович (1889-?)>. - чл. ВКП(б) с 1915; ответственный секретарь ячейки ВКП(б) сов. учреждений в Персии (с 1927). - 52

*Церер Эдмунд Яковлевич (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1918, зав. фотокиноотделом торгпредства СССР в Германии и чл. правления смешанного кинематографического общества «Дерусса», невозвращенец (1929); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 594–601. - 49, 62, 67, 69, 256, 477, 479-480

Церетели Ираклий Георгиевич (1881–1959) — чл. РСДРП с 1903; уроженец Кутаиси, из семьи писателя Г.Е.Церетели (1842–1900), учился на юридическом ф-те Московского университета: исключен в связи с арестом за участие в студенческом движении; отбывал ссылку в Иркутске (1901-03); меньшевик, чл. Тифлисского комитета РСДРП и гл. редактор ж. «Квали» («Борозда»); учился на юридическом ф-те Берлинского университета (1904-05); депутат, председатель соц. — дем. фракции 2-й Гос. думы (1906); отбывал заключение в Александровском каторжном централе (с 1907) и ссылку в Усолье близ Иркутска (с 1913); чл. Исполкома Петроградского совета, министр почт и телеграфов, внутренних дел Временного правительства, чл. ЦИК 1-го созыва и ЦК РСДРП, депутат Учредительного собрания по Закавказскому округу (1917); один из лидеров Грузинской демократической республики, ее представитель на мирных конференциях в Версале (1919) и Сан-Ремо (1920); в эмиграции — во Франции (с 1921): чл. исполкома 2-го Интернационала; переселился в США (1940); автор кн. «Воспоминания о Февральской революции» (1963). - 392–393, 536–537, 627

Цетлин (Цейтлин) Ефим Викторович (1898–1932) чл. ВКП(б) в 1918–1933 (исключался в 1929); из семьи бухгалтера, окончил гимназию в Могилеве и один курс МВТУ; председатель Благуше-Лефортовского райкома (1917-18), секретарь МК Союза молодежи 3-го Интернационала (1918), председатель (1918-19) и чл. ЦК РКСМ (1919-20); военком оперотдела штаба войск левобережной Украины, командных курсов 12-й армии, полка и бригады курсантов; секретарь МК РКСМ, чл. МК РКП(б) (1920-22); чл. исполкома Коммунистического Интернационала Молодежи и его представитель в Германии (1923-24); окончил курсы марксизма при Комакадемии (1925); затем — в аппарате Сев. — Западного бюро ЦК, зав. агитпропом Володарского райкома ВКП(б) в Ленинграде; зав. секретариатом Н.И.Бухарина (с 1928), чл. редколлегии газ. «Правда»; автор кн.: «Пять лет. Из истории Московской организации РКСМ» (1922), «3 сентября. Международный юношеский день» (1922; 1924); «4-й конгресс Коммунистического Интернационала молодежи» (1925), «Германские “ультра-левые” и оппозиция» (1927); зам. начальника науч. — исследовательского сектора ВСНХ (с 1929), Нар-комтяжпрома СССР (с 1932); арестованный 15 февраля 1933, исключен из партии «за активное участие в нравооппортунистической группе и созыв конференции контрреволюционной (тгани. чации правых оппортунистов»; 16 апреля 1933 приговорен к 3 годам лишения свободы, но 4 мая освобожден по просьбе Бухарина; после долгой болезни — зав. бюро технического обслуживания Уральского завода тяжелого машиностроения (с 1934); арестованный в 1936, содержался во Владимирском централе и в Иваново; расстрелян не ранее 15 мая 1937. - 549, 644

Ципирович М. (псевдоним?) — сотрудник изданий Заграничного бюро оппозиционеров в Париже (1927-30). - 397, 400–401, 403–404, 615, 691-692

Цукерман (Цуккерман) Семен Осипович (1890-?) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец с. Смяличи Черниговской губ., мальчик в мануфактурном магазине; арестованный в Новозыбкове (1908), отбывал ссылку в Кежемской и Анциферовской волостях Енисейской губ., откуда бежал; в политэмиграции — в США (с 1911); зам. председателя Госторга УССР, зам. торгпреда в Австрии, начальник импортного управления общества «Амторг» (1930), затем — в Наркомснабе СССР. - 501

Цуриков Николай Александрович (лит. псевдоним «Z», «Иван Беленихии») (1886–1957) — публицист; уроженец Тульской губ., окончил юридический ф-т Московского университета (1911); был в плену (1915-18); участник Гражданской войны; в эмиграции — в Константинополе (с 1920) и Праге (с 1923): чл. редакции еженедельника «Россия и славянство» (1928-34); сотрудничал в ж. «Борьба за Россию», газ. «Возрождение», «За свободу», «Молва», «Меч», «Руль» и др.; один из идеологов антибольшевистского «активизма», чл. РОВС; в период оккупации арестован и 3 мес. провел в тюрьме (1941); после войны — в Мюнхене (с 1945): руководитель отделения «Союза борьбы за свободу России». - 38

Цхомелидзе — грузинские студенты-стипендиаты, находившиеся под опекой К.Д.Какабадзе в Берлине (1933). -673

Чаманский Анатолий Данилович (18802-1932) — действительный статский советник, начальник канцелярии Гл. управления Российского общества Красного Креста (до 1918); а эмиграции — в Париже: чл. особой комиссии РОКК (1921), представитель беженского комитета при Лиге Наций; свидетель защиты на процессе Я.Л.Альшица (1932). - 151

Чаплин (Chaplin) Чарлз Спенсер (1889–1977) — актер, кинорежиссер, сценарист; жил в США (1913-52). - 239,

*Чельцов В.В. - юрисконсульт торгпредства СССР в Турции, ранее — в экономико-правовом отд. НКИД, невозвращенец (1929). - 68, 614

Чемберлен (Chamberlain) Хьюстон Стюарт (1855–1927) — английский философ и писатель, автор кн. «Основы XIX века» (1899): воспевал «арийское превосходство», трактуя европейскую историю как вечное противостояние «высшей расы» с «разрушительным» влиянием евреев и иудаизма; оказал большое влияние на расовые теории Гитлера. — 247

Червяков Александр Григорьевич (1892–1937) — чл. ВКП(б) с 1917; уроженец с. Дукорки Игуменского у. Минской губ., из крестьян, окончил Виленский учительский институт (1915) и Александровское воен, училище (1916); комиссар по белорусским делам при Наркомате по делам национальностей РСФСР (1918-20), нарком просвещения Литовско-Белорусской сов. республики (1919-20), председатель Минского и Всебело-русского ревкомов (1920), председатель ЦИК и СНК БССР (1920-24), нарком иностранных дел БССР (1921-23), председатель ЦИК БССР (1924-37) и один из сопредседателей ЦИК СССР (1922-37); покончил с собой 16 июня 1937. - 189

Чернов Виктор Михайлович (1873–1952) — участник народнических кружков с 1890-х, один из основателей партии социалистов-революционеров; уроженец Новоузенска Самарской губ., из семьи уездного казначея, учился на юридическом ф-те Московского университета (с 1892); чл. ЦК ПСР (с 1903), редактор газ. «Революционная Россия» (с 1902) и «Знамя труда»; товарищ председателя Петроградского совета, министр земледелия Временного правительства (1917); председатель Учредительного собрания (1918), Комуча (1918); в эмиграции — в Эстонии (с 1920), Чехословакии (с 1922), Франции (с 1938) и США (с 1941); чл. Заграничной делегации (с 1920) и Заграничного комитета ПСР (с 1926); автор кн.: «Моя жизнь в Советской России» (1921), «Записки социалиста-революционера» (1922), «Перед бурей» (1953). - 412-413

Чернышевский Николай Гаврилович (1828–1889) — революционный демократ, публицист, писатель; уроженец Саратова, окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета (1850), преподаватель Саратовской гимназии (1851-53) и 2-го кадетского корпуса в Петербурге (1854); сотрудник и один из руководителей ж. «Современник» (1854-62), автор кн. «Что делать?» (1863); близкий к обществу «Земля и Воля», арестован (1862), заключен в Петропавловскую крепость и приговорен к каторжным работам (1864): отбывал на Кадаинском руднике и Александровском заводе (с 1866); на поселении — в Вилюйске (1872-83), Астрахани (1883-89) и Саратове (1889). - 229, 235

Чернявский сСоломон Ноевич — чл. ВКП(б) с 1921; окончил Институт народного хозяйства им. Плеханова (1925), инспектор торгпредства СССР в Германии (1928-29), управляющий отделением банка «Гаркребо» (с 1929)>. - 663-664

Чичерин Георгий Васильевич (1872–1936) — чл. РСДРП с 1905, ВКП(б) с 1918; уроженец с. Караул Кирсановского у. Тамбовской губ., дворянин, из семьи дипломата, окончил историко-филологический ф-т Петербургского университета (1896), чиновник архива МИД, титулярный советник; в политэмиграции — в Англии (1904-18); зам. наркома (1918), нарком по иностранным делам РСФСР (1918-23) и СССР (1923-30); чл. ЦК ВКП(б) (1925-30); пенсионер (с 1930). - 9, И, 15,33–35, 72, 74–80, 95,107,112,115,126,187,198, 248,538,598–599,633

*Чичибабин Алексей Евгеньевич (1871–1945) — химик, чл. АН СССР, лишен сов. гражданства как невозвращенец (1937). - 549-552

*Членов М<ихаил> Борисович — инженер отд. техноимпорта в торгпредстве СССР в Германии, невозвращенец (1929). - 565

Членов Семен Борисович (1890–1937) — юрист; уроженец Москвы, окончил юридический ф-т Московского университета, помощник присяжного поверенного; руководитель соц. — дем. союза учащихся средних учебных заведений Москвы (1906-07, вместе с Н.И.Бухариным и Г.Я.Сокольниковым); юрисконсульт Московского воен, округа, профессор Комуниверситета им. Свердлов (с 1920), зам. ректора Института красной профессуры (с 1922); защитник на процессе по делу правых эсеров (1922), представитель интересов вдовы и дочери В.В.Воровского на процессе над М.Конради в Лозанне (1923); генеральный секретарь делегации СССР на переговорах с Францией (1927), чл. комиссии экспертов по урегулированию взаимных претензий между СССР и Великобританией (1930); юрисконсульт полпредства СССР во Франции, гл. консультант по правовым вопросам при наркоме внешней торговли СССР; арестован 3 августа 1936, расстрелян 2 июня 1937. - 94, 104,106,109,120–121, 126, 137–140,148, 150, 538

Чубарь Влас Яковлевич (1891–1939) — чл. ВКП(б) с 1907; уроженец с. Федоровка Александровского у. Ека-теринославской губ., из крестьян, окончил механико-техническое училище (1911), работал на заводах Мариуполя, Москвы, Петрограда; чл. Центр, совета профсоюзов, Петроградского совета, комиссар Петроградского ВРК (1917); председатель правления Гос. объединения машиностроительных заводов (1918-19), чл. президиума ВСНХ РСФСР (1918-20); председатель ВСНХ (1921-23) и СНК УССР (1923-34); зам. председателя СНК и СТО СССР (1923-25, 1934-38) и нарком финансов СССР (1937-38); чл. Политбюро ЦК КП(б)У (1920-34);канд. в чл. (с 1926) и чл. Политбюро ЦК ВКП(б) (1935-38); начальник Соликамского строительства НКВД СССР (1938); арестован 4 июля 1938, расстрелян 26 февраля 1939. - 643

*Чудновский — специалист по маслу в Гамбургском отделении торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930), вместе с братом организовал свое «дело» в Данциге. — 67

Чуковский Корней Иванович (наст, имя Корнейчуков Николай Васильевич) (1882–1969) — литературовед, поэт. — 276

Чхеидзе Николай Семенович (1864–1926) — участник соц. — дем. движения с 1892, чл. РСДРП с 1898, меньшевик с 1903, чл. Грузинской соц. — дем. партии меньшевиков с 1918; уроженец с. Пути Кутаисской губ., дворянин, учился в Новороссийском университете и Харьковском ветеринарном институте; гласный городской думы, чл. управы (1898–1902) и инспектор больницы в Батуми (1902-05), гласный городской думы в Тифлисе, депутат Гос. думы 3-го и 4-го созывов от Тифлисской губ. (1907-17); председатель исполкома Петроградского совета (1917); председатель Закавказского сейма и Учредительного собрания Грузии (с 1918), ее представитель на Версальской мирной конференции (1919); в эмиграции — во Франции: больной туберкулезом, покончил жизнь самоубийством. — 410

Чхенкели Акакий Иванович(1874–1959) — чл. РСДРП с 1898, меньшевике 1903, чл. Грузинской соц. — дем. партии меньшевиков с 1918; уроженец Хони Кутаисской губ., дворянин, учился на юридическом ф-те Киевского университета, в Берлине и Лондоне; депутат 4-й Гос. думы от Карской и Батумской обл. и Сухумского округа (1912-17); чл. ОК РСДРП, ЦИК и Предпарламента, комиссар Временного правительства в Закавказье (1917); председатель совета министров и министр иностранных дел Закавказской федеративной демократической республики (1918), министр иностранных дел Грузинской демократической республики (с 1918) и ее посланник во Франции (1921-33); умер в Париже. — 667, 671

Шавлинский Вильгельм Иванович (1898?) — чл. ВКП(б) с 1918 г.; из рабочих; служил на команднополитических должностях в Красной Армии (1918-27); затем — в Наркомторге СССР (с 1927): ст. статистик, инспектор учраспреда, секретарь-экономист; временный торговый агент СССР в Чугучаке (1930); директор Института птицеводства при Наркомснабе СССР. - 487

*Шагал (Chagall) Марк (1887–1985) — живописец, график; комиссар губ. отд. народного образования в Витебске, художник-декоратор Гос. еврейского камерного театра; невозвращенец (выехал в 1922 в Берлин для выяснения судьбы картин, оставленных до войны в галерее “Der Sturm”); в эмиграции — в Париже (с 1923); принял французское подданство (1937); позже — в США (с 1941) и Мексике (1942); вернулся во Францию (1948).- 239, 245

Шалин (Schalin) <Герман Валентинович (1865–1954)> — гельсингфорсский купец и домовладелец, осужден по делу С.Ерзинкяна (1931). - 353,355–356,358-359,362-368

*Шаляпин Федор Иванович (1873–1938) — певец, народный артист Республики (1918), невозвращенец (1927); см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 515–519 — 678

Шаумян Степан Георгиевич (1878–1918) — участник соц. — дем. движения с 1900; уроженец Тифлиса, из семьи приказчика, окончил философский ф-т Берлинского университета (1905); делегат 4-го (1906) и 5-го (1907) съездов РСДРП, канд. в чл. ЦК РСДРП (с 1912); руководитель Бакинской организации (с 1914) и чл. Кавказского бюро РСДРП(б) (1915); председатель Бакинского совета (1917), чрезвычайный комиссар СНК РСФСР по делам Кавказа (1917-18), председатель Совнаркома и комиссар по внешним делам в Баку; расстрелян в числе 26 бакинских комиссаров. — 459-461

Шаурин Альфред Петрович (1900–1938) — чл. ВКП(б); уроженец рижского предместья Торенсберг; чл. комиссии по чистке Наркомторга СССР (1930), руководитель заграничной инспекции НК РКИ СССР в Лондоне и зам. председателя правления общества «Аркос» (1933); начальник отд. финансирования тяжелой и лесной промышленности <?>; арестован 8 декабря 1937, расстрелян 15 февраля 1938. - 621–622, 651, 655, 676

*Шанцев Б.Б. - водитель акционерного общества «Бюроперс», невозвращенец (1929). - 67

*Шахновский Наум Савельевич (1878-?) — чл. ВКП(б) с 1919, служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1932). - 622

Шварц Бронислав Михайлович (1879-?) — чл. ВКП(б) с 1902; счетовод Познанской текстильной фабрики в Лодзи (1896–1906); подвергался арестам и тюремному заключению (1906, 1910); в политэмиграции — в Берлине (1907-08, 1914) и Персии (1909-14): кассир (1909-10), зав. хлопкоочистительным заводом (1911-14); работал в технической конторе в Москве (1915-16); секретарь Польской секции МК РКП(б), чл. коллегии отд. топлива Моссовета (1917-18), зав. хлопковым отд. Центротекстиля (1919), уполномоченный ВСНХ и чл. президиума ТуркЦИК в Ташкенте (1920); затем — на работе по линии НКИД и ГПУ в Праге и Берлине (1920-23); и.о. начальника отд. внешнеторговой политики и отд. Востока экономико-правового управления НКВТ СССР, председатель правления Русско-персидского торгового общества «Рупето» (1923-25), зав. экспедицией торгпредства СССР в Германии (1925-26), зав. отделением общества «Персазнефть» (1926-28), уполномоченный Нефтесиндиката в Финляндии (1929-30); позже — в объединении «Союзнефть». - 344

Шварц Сергей Александрович (1895–1938) — чл. ВКП(б) с 1912; грузчик речного порта; чл. Новониколаевского совета (1917); председатель правления Всесоюзного объединения каменноугольной промышленности (1929-31), Всесоюзного объединения сланцевой и сапропелевой промышленности (1931); зав. сектором за-гранкадров ЦК ВКП(б) (с 1931); и.о. председателя Зап. — Сибирского крайисполкома (1937), председатель Новосибирского облисполкома (1937-38); расстрелян не ранее 10 июня 1938. - 609

Шварцбард Самуэль (Шмуэль) (1886–1938) — анархо-индивидуалист; уроженец Измаила, часовщик в Балте Подольской губ.; участник Революции 1905-07; в политэмиграции — в Австро-Венгерской империи, Швейцарии (с 1907) и Франции (с 1910): владелец часового магазина в Париже; служил в Иностранном легионе (1914-16); участник Гражданской войны на Украине; вернулся в Париж: чл. анархистской группы; автор поэтического сб. «Мечты и действительность» (на идиш, 1920); застрелил С.В.Петлюру (25.05.1926), но оправдан судом присяжных (26.10.1927); работал в страховых компаниях; автор сб. рассказов «На войне — сам с собою» (Чикаго, 1933) и «В потоке времени» (Чикаго, 1934), воспоминаний и статей, печатавшихся в британских и американских газетах на идиш; умер в Кейптауне (Юж. Африка), где собирал материалы для «Еврейской энциклопедии» (с 1937). - 409–410,414

*Швейцер Л.К. (? — не ранее 1943) — инженер торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (1931); участник движения Сопротивления во Франции, схвачен немцами и казнен. — 566

*Шейнман Арон Львович (1886–1944) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец г. Сувалки, из купеческой семьи, окончил коммерческое училище, банковский служащий; председатель исполкома Советов депутатов армии, флота и рабочих Финляндии (1917); комиссар финансов Петроградской трудовой коммуны и Северной обл. и зам. наркома финансов РСФСР (1918), финансовый атташе РСФСР в Швеции (1918-19), чл. коллегии Наркомата продовольствия РСФСР (1919), зам. наркома внешней торговли РСФСР (1920), полпред РСФСР в Грузии (1920-21); председатель Госбанка и чл. коллегии НКФ РСФСР-СССР (1921-24); нарком внутренней торговли СССР (1925), зам. наркома внешней и внутренней торговли СССР (1925); председатель правления Госбанка и зам. наркома финансов СССР (1926-28); чл. Совета труда и обороны СССР (1922, 1924-28); командированный в США для неофициальных переговоров о кредитах, на обратном пути принял решение не возвращаться в СССР (1929); подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 577–593. - 13,18, 24, 33, 38, 49,74, 77, 79,111, ИЗ, 260, 478,683-690

Шеншев Федор Иосифович (1897–1937) — чл. ВКП(б) с 1919 (исключался в 1921, восстановлен в 1925; вновь исключен в 1929 «как партийный балласт»); из рабочих (позже отец владел типографией); служил в армии, прапорщик; секретарь коллегии НКИД (с 1918, по рекомендации брата Владимира); расстрелян не раньше 7 декабря 1937. - 116

Шереметев, граф — 452

*Шестаковская — контролер финуправления торгпредства СССР во Франции по складским расходам, невоз-вращенка (1931). - 564

Шиллинг Николай Николаевич (1870–1946) — генерал-лейтенант (1919); дворянин, окончил Павловское воен, училище (1890); командир 5-го Финляндского полка (с 1913), генерал-майор (1915); командир бригады (1916), лейб-гвардии Измайловского полка (1916-17), 17-го армейского корпуса (1917-18), зам. представителя Добровольческой армии в Киеве (1918), начальник 5-й пехотной дивизии, командир 3-го армейского корпуса и главноначальствующий Таврической и Херсонской губ., командующий войсками Новороссийской обл. (1919-20); в эмиграции — в Чехословакии (с 1920); арестованный (май 1945), освобожден по состоянию здоровья и умер в Праге. — 212

*Шиперович В<ладимир> Л<ьвович> — инженер-технолог; управляющий центр, химической лабораторией треста «Азнефть» (с 1926); автор кн. «Нефтяные битумы и их применение в дорожном деле» (1929), статей в «Технической энциклопедии», ж. «Нефтяное хозяйство» и «Азербайджанское нефтяное хозяйство»; инженер техбюро «Амторга» по нефтепереработке (с 1929); невозвращенец (1931); подробнее см.: Курятников В., Евдошенко Ю. «Я ухожу без злобы…» Горькая исповедь советского невозвращенца, инженера времен первой пятилетки //Нефть России. 2007. № 5. С. 116–119. - 576

Ширинский-Шихматов Юрий Алексеевич (1890–1942) — публицист; уроженец Петербурга, князь, из семьи юриста (обер-прокурора Св. Синода в 1906, чл. Гос. совета с 1906), окончил Училище правоведения, служил в земском отд. МВД; участник Первой мировой и Гражданской войн: офицер-кавалергард, воен, летчик; помощник воен, агента в Варшаве (1919); в эмиграции — в Париже: таксист; сотрудник ж. «Двуглавый орел», организатор «Союза российских национал-максималистов», издатель и редактор ж. «Утверждения» (1931-32), участник «ежемесячника утвержденцев» — ж. «Завтра» (1933-35), председатель «Объединения пореволюционных течений» (с 1933) и «Пореволюционного клуба» (1934-36); арестованный нацистами (1941), погиб в концлагере Аушвиц. — 218, 221

*Шифер С.Д. - зав. фрахтовой конторой в Италии, невозвращенец (1929). - 67

Шкирятов Матвей Федорович (1883–1954) — чл. ВКП(б) с 1906; уроженец Тульской губ., из крестьян, портной; служил в армии (1915-17); чл. Тульского ВРК, горисполкома (1917-18); председатель ЦК союза швейников (1919-20); председатель Центр, комиссии по проверке и чистке РКП(о) (1921-23); чл. президиума (1923-34), секретарь ЦКК (1923-27, 1930-34) и ее Партколлегии (1923-24, 1930-34); чл. коллегии НК РКИ СССР (1927-34); секретарь партколлегии (1934-39), зам. председателя (1939-52) и председатель КПК при ЦК ВКП(б) — КПСС (1952-54); чл. ЦК (1939-54) и президиума ЦК партии (1952-54). - 68, 108, 320, 324, 347, 556, 652, 665, 669, 672, 676

Шкловский (лит. псевдоним «Дионео») Исаак Владимирович (1864–1935) — участник народнического дви-жениия; уроженец Елисаветграда Херсонской губ., учился в Харьковском университете; отбывал ссылку в Средне-Колымске Якутской обл. (1886-92); автор кн. «На крайнем северо-востоке Сибири» (1896); постоянный сотрудник (с 1893) и лондонский корреспондент газ. «Русские ведомости» (с 1896), ж. «Русское богатство»; сотрудничал в газ. «Последние новости», «Сегодня», ж. «Голос минувшего», «Современные записки»; умер в Лондоне. — 547

*Шкудлярек Франц Павлович (1900-?) — чл. ВКП(б) с 1920, зав. складом общества «Совторгфлот» при торгпредстве СССР в Польше, невозвращенец (1929); жена: Клавдия. — 61–62,480

Шлейфер Илья Осипович (1892–1937) — чл. Бунда в 1911–1919, ВКП(б) с 1920; уроженец м. Докшицы Борисовского у. Минской губ., из семьи прасола, окончил Учительский институт в Вильно (1915) и Археологический институт в Москве (1917); учитель в Калуге (1915-17); председатель Ярославского совета раб. депутатов (1917); чл. Московского обл. комитета РСДРП (1918), коллегии отд. дошкольного образования Наркомпроса РСФСР (1918-19); полковой разведчик, представитель политотдела 16-й армии в 1-й Латышской стр. див. (1919), уполномоченный Западного фронта в 5-й армии (1919-20), начальник продовольственного штаба 1-й Трудовой армии в Челябинске, зам. председателя опродкома 4-й армии (1920), помощник начальника опрод-кома Западного фронта (1920-21); зав. агитпропом Киргизского обкома РКП(б) и замнаркома продовольствия, и.о. председателя СТО Киргизской ССР в Оренбурге (1921-22); начальник управлений валютного и госдоходов Наркомфина СССР (1922-25), чл. коллегии Наркомторга СССР (1926-30); чл. правительственной комиссии в Монголии (1931); слушатель Энергетического института (1931-33); зам. управляющего объединением «Сталь» в Харькове (1933-36); канд. в чл. ЦК КП(б)У (с 1934); начальник гл. управления транспортного машиностроения Наркомтяжмаша СССР (1936); арестован 19 сентября 1936, расстрелян Зімая 1937. - 68, 601

*Шлецер (Шлессер) Генрих Адольфович (1888-?) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы (с 1906), Компартии Польши (с 1919), ВКП(б) с 1927; зав. советским пансионом в Германии, невозвращенец (1932). - 623-624

Шляпников Александр Гаврилович (1885–1937) — чл. ВКП(б) в 1901–1933; уроженец Мурома Владимирской губ.' из семьи плотника, рабочий; профессиональный революционер; подвергался тюремному заключению (1904, 1905-07), был в политэмиграции; чл. ЦК РСДРП(б) (1915-17), Петроградского ВРК (1917) и исполкома Петросовета, нарком труда, нарком промышленности и торговли РСФСР (1917-18); председатель ЦК Союза металлистов (1917-18, 1919-22); чл. РВС Южного (1918), Каспийско-Кавказского (1918-19) фронтов, 16-й армии (1919-20); канд. в чл. (1918-19) и чл. ЦК РКП(б) (1921-22); председатель комиссии по ревизии НКВТ РСФСР (1921), чл. редколлегии Госиздата (1923-24), советник полпредства СССР во Франции (1924-25), председатель правления общества «Металлоимпорт» и «Металлмаштреста» (1926-29), объединения «Росметизпром» (1931); начальник строительного сектора и чл. президиума Госплана РСФСР (1932-33); отбывал ссылку в Карелии (1933); безработный в Москве (1934-35); арестованный 2 января 1935, приговорен к 5-летнему заключению (отбывал в Верхнеуральском политизоляторе), замененному ссылкой в Астрахань (с 1935): экономист Нижнє-Волжского пароходства; арестован 2 сентября 1936, расстрелян 2 сентября 1937. -56

Шмит Сарра — служащая торгпредства СССР в Германии (1931). - 570

Шнитман Лев Александрович (1890–1938) — чл. РКП(б) в 1918–1921 (при чистке исключен «за бюрократизм и пьянство»), канд. в чл. РКП(б) с 1925, чл. ВКП(б); уроженец Минска, из семьи кустаря; прапорщик, находился в плену в Германии (с 1915): бежал (1917); в Красной Армии (с 1918) — военком 2-й, 54-й, 61-й стр. дивизий (1919-20) и в 1-й Конной армии: помощник начальника гарнизона в Екатеринославе и Ростове-на-Дону, его комендант (1921-24); для особых поручений при командующем войсками МВО (1925), помощник воен, атташе полпредства СССР в Германии (1926-29,1932-34), воен, атташе полпредства СССР в Финляндии (1929-30), начальник Особого артиллерийского конструкторского бюро (1930-32), зам. начальника группы контроля при Наркомате обороны СССР (1934-35), в распоряжении Разведупра РККА (1935-36), воен, атташе полпредства СССР в Чехословакии (1936-38); полковник (1935); арестован 14 января и расстрелян 28 августа 1938. - 256,258,262,344

Шотман Александр Васильевич (1880–1937) — чл. ВКП(б) с 1899; уроженец Петербурга, рабочий-металлист; чл. Петербургского (1902), Северного (1903-04), Одесского (1905) комитетов РСДРП; делегат 2-го съезда РСДРП (1903); чл. Центр, правления Союза металлистов (1908), Гельсингфорсского комитета Соц. — дем. партии Финляндии (1910-13), Русского бюро ЦК РСДРП (1913); отбывал ссылку в Нарымском крае (1914-17); зам. наркома почт и телеграфов (1917-18), чл. президиума ВСНХ (1918-19); чл. Сибревкома и председатель Сибсовнархоза(1919-20), председатель экономического совета Сев. Кавказа (1921) и Карельской АССР (1922-23), председатель ее ЦИК (1923-24); председатель правления общества «Радиопередача» (1924-25); чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-34) и канд. в чл. ее президиума (1924-27); чл. президиума и зав. управлением кадров ВСНХ, Наркомтяжпрома СССР (1928-32); чл. Комитета по делам Камчатки и Сахалина (с 1930); уполномоченный президиума ВЦИК по особым делам; арестован 25 июня и расстрелян 30 октября 1937. - 70

Шпенглер (Spengler) Освальд (1880–1936) — немецкий философ, автор кн. «Закат Европы» (1918-22). - 221

"Шпильман (Spielmann) Густав Эммануилович — чл. Соц. — дем. партии Австрии в 1907–1914, ВКП(б) с 1918; рабочий-металлист; делегат 3-го краевого съезда КП Туркестана (1919), уполномоченный по делам Пленбежа при Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1920), чл. краевого бюро немецкой секции ЦК КПТ и делегат 2-й Всероссийской конференции немецких коммунистов в Москве (1921); директор смешанного кинопрокатного общества «Прометеус» в Германии, невозвращенец (1929). - 479

Шрейдер Григорий Ильич (1859–1940) — участник народовольческого движения с 1880-х, социалист-революционер с 1905; уроженец д. Волчеяровка Бахмутского у. Екатеринославской губ., из семьи управляющего имением, окончил юридический ф-т Харьковского университета; статистик земства в Смоленске, секретарь городской управы; редактор газ. «Днепр», «Сын отечества» (1904-05), «Экономической газеты» (1905) и др.; в политэмиграции — в Италии (1906-17); городской голова Петрограда, чл. Предпарламента, Комитета спасения родины и революции (1917); председатель Юго-Восточного комитета чл. Учредительного собрания (1918), редактор газ. «Сын отечества» и «Родная земля» в Екатеринодаре; в эмиграции — в Италии (с 1919): редактор еженедельника “La Russia del Lavoro” («Трудовая Россия», 1920-21), председатель Объединения российских земских и городских деятелей (с 1921); позже — в Праге и Париже: чл. Заграничной делегации ПСР (с 1925), редактор ж. «Нужды деревни», «Революционная Россия» (1928-30); умер в Медоне. — 161

Штанге Александр Александрович (1886–1926?) — чл. ВКП(б) с 1917; из дворян, окончил Училище правоведения (1911), помощник делопроизводителя кассы городского иземского кредита; участник Первой мировой войны, поручик Чеченского конного полка; позже — в НКИД (с 1920): зав. п/отд. Центр. Европы; 1-й секретарь полпредства СССР в Германии (1924-26); назначенный советником полпредства СССР в Персии, «по дороге то ли повесился, то ли скончался, то ли был арестован» <по обвинению в связи с германской разведкой> (Гнедин Е. Катастрофа и второе рождение. Амстердам, 1977. С. 51–52.); см. также: Беседовский Г. Дзержинский и Чичерин. Карьера первого секретаря Штанге //Иллюстрированная Россия. 08.07.1933, № 28(426). С. 6–8. -33-34, 44, 633

"Штарк Оскар Викторович (1895-?) — чл. ВКП(б) с 1920, бухгалтер в представительстве объединения «Пло-дэкспорт» в Германии, невозвращенец (1932). - 622-623

Штейн Борис Ефимович (1892–1961) — чл. Трудовой группы в 1917, Трудовой народно-социалистической партии в 1917–1918, РСДРП в 1919, ВКП(б) с 1926 (исключался в 1929 «как вышедший из чуждой среды», бывший трудовик и меньшевик, за «протекционизм» и «стремление использовать свое положение в личных интересах»); уроженец Александровска Екатеринославской губ., из семьи врача, окончил коммерческое училище (1910) и экономическое отделение Петроградского политехнического института (1916); канд. в чл. ЦК ТНСП (1917-18); во время Гражданской войны жил на Украине; позже — на службе в НКИД (с 1920): зав. торгово-политическим отделением, помощник зав. экономическо-правовым отд., зав. отделами Польши, Прибалтики, Центр. Европы, международных вопросов; секретарь делегации на международной конференции в Генуе (1922), генеральный секретарь делегации на конференции в Гааге (1922) и экономической конференции в Женеве (1927), в подготовительной комиссии и на конференции по сокращению и ограничению вооружений в Женеве (1927-33), чл. делегации СССР на ассамблеях Лиги Наций (1934-37); полпред СССР в Финляндии (1933-34) и Италии (1935-39); чл. ЦИК СССР (1936-38); профессор Высшей дипломатической школы при НКИД (с 1939), Ташкентского университета (1941-45); доктор исторических наук (1943), советник МИД СССР в ранге посла (с 1945); арестованный 18 сентября 1952, освобожден в 1953; преподавал в Высшей дипломатической школе при МИД. - 112, 116, 538

*Штейнберг («Макс», «Мартен») Матус Азарьевич (1904 — после 1966) — чл. Компартии Бельгии с 1924, позже — Французской компартии и ВКП(б); уроженец Бессарабии, из семьи приказчика, окончил коммерческую школу, рабочий-металлист на заводах в Бельгии и Франции (1923-26); служил в РККА (1927-28), затем — по линии ИНО ОГПУ во Франции, Китае (Маньчжурии) и Швейцарии; капитан госбезопасности (1935); невозвращенец (1938); высланный из Швейцарии (за проживание в стране по поддельным документам), 23 сентября 1956 вернулся в СССР: арестован и, приговоренный 17 марта 1958 к 10-летнему заключению, отбывал его во Владимирской тюрьме до 1966. - 682

Штейнер (Steiner) Рудольф (1861–1925) — немецкий философ-мистик; генеральный секретарь немецкой секции Теософского общества (1902-13) и основатель Антропософского общества (1913), реорганизованного во Всеобщее антропософское общество (1923) с центром в Дорнахе (Швейцария). - 565

Штерн Александр Борисович (1889–1930) — чл. РСДРП, меньшевик; служил в Наркомпроде РСФСР (с 1918), Наркомате финансов (1922-24) и ВСНХ СССР (с 1924): чл. президиума (1926-30), начальник сектора финансовой политики, председатель комиссии по мобилизации ресусов, чл. бюро промышленно-экономических исследований (с 1929); автор кн. «Государственное финансирование в 1918–1924 гг.» (1924); умер в Кремлевской больнице 22 апреля 1930; на процессе по делу «Союзного бюро меньшевиков» объявлен его участником (1931).- 535

Штрассер (Strasser) Отто (1897–1974) — один из вождей левого крыла НСДАП (1925-30), пытавшийся направить ее на социалистические рельсы; исключен из партии за отказ подчиниться А.Гитлеру, которого считал «изменником революции»; организатор «Союза революционных национал-социалистов» (1930); в эмиграции — в Чехословакии и Канаде; автор кн. «Варфоломеевская ночь в Германии» (1935), «Гитлер и я» (1940); вернулся в Германию (1955). - 221

Штраух Энгельберт Мадисович (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1912; уроженец Ревеля, из семьи рабочего вагоностроительного завода, слесарь машиностроительного завода (1911-14) и помощник машиниста на пароходах (1913-14), слесарь механических мастерских в воен, порту Ревеля (1914-17); председатель Ревельского комитета РСДРП(б) и чл. президиума ВРК Эстляндского края (1917), комиссар продовольствия и председатель ревтрибунала в Ревеле (1918); продкомиссар Омской губ., зам. продкомиссара Томской губ. (1919-21); чл. ЦК и секретарь Россйского бюро КП Эстонии (1921-22), делегат 2-го и 3-го конгрессов Коминтерна; председатель Орловской губ. контр, комиссии (1923-27), чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34) и коллегии НК РКИ РСФСР (с 1931); и.о. зав. Книготорговым объединением гос. издательств; арестован 22 ноября 1937, расстрелян 21 апреля 1938. -52

Штреземан (Stresemann) Густав (1878–1929) — немецкий политик; чл. Национально-либеральной партии (с 1903), депутат рейхстага (с 1907); зам. председателя Союза германской промышленности (1903-18); лидер Немецкой народной партии (1919-29); рейхсканцлер (1923) и министр иностранных дел (1923-29); лауреат Нобелевской премии мира (1926, за заключение Локарнских соглашений); почетный доктор Гейдельбергского университета (1928). - 686-687

Штродах Алексей Петрович (1894–1956) — чл. ВКП(б) с 1912 (исключался в 1924); уроженец с. Кульцем Талсинского у. Курляндской губ., из крестьян, плавал на торговых судах юнгой и корабельным коком (с 1909); мобилизованный (1914), воевал на Северном фронте: по окончании школы прапорщиков (1916) — начальник пулеметной команды, подпоручик (1917); чл. Центр, штаба Красной Гвардии, участник Октябрьского переворота в Москве (1917); чл. коллегии и зав. оперативно-мобилизационным отд. воен, комиссариата, военком Москвы (1918-19), зам. командующего группой войск Проскуровского направления (1919), начальник штаба 11-й стр. дивизии, оперативного отд. 15-й армии (1920); учился в Воен, академии РККА (1919-22); воен, советник ЦК КПГ (1923); инспектор штаба (с 1923), уполномоченный ВСНХ СССР (1924), зам. председателя и председатель правления треста «Лакокраска» (с 1926), треста «Госпромцветмет»; чл. президиума МКК ВКП(б); председатель Рязанского окрисполкома (1930), зам. наркома земледелия Узбекской, Киргизской ССР, начальник отд. НК РКИ СССР, сектора товарообмена Госплана СССР; преподаватель Международной ленинской школы (1934-36); директор вечерней Плановой академии, Ленинградского планового института; зам. председателя Госплана Латвийской ССР; персональный пенсионер (с 1949). - 295-296

*Штромберг Михаил Андреевич (1883-?) — специалист по лесоэкспорту торгпредства СССР во Франции, невозвращенец (1929); жена. Софья Ильинична; дочь: Нина, сын: Юрий. — 63, 65, 282–285, 288, 565

*Шуберский П. - инженер, служащий торгпредств СССР в Вене и Берлине (с 1930), невозвращенец (1931). -565

Шульгин Василий Витальевич (1878–1976) — политик, журналист; уроженец Киева, дворянин, из семьи профессора истории и издателя газ. «Киевлянин», окончил юридический ф-т Киевского университета (1900); депутат Гос. думы 2, 3 и 4-го созывов, один из лидеров группы националистов-прогрессистов; редактор газ. «Киевлянин» (1911-18); чл. Времен, комитета Гос. думы: вместе с А.И.Гучковым ездил к императору и принял его отречение (1917); создатель и руководитель антибольшевистской разведывательной организации «Азбу-

ка», редактор газ. «Великая Россия» в Екатеринодаре, чл. Особого совещания при ген. А.И.Деникине (1918-20); в эмиграции — в Турции, Болгарии, Германии, Франции (1922-23), Сербии (с 1924); нелегально побывал в России (1925-26); сотрудничал в газ. «Возрождение», «Россия и славянство» и др.; арестован в декабре 1944 и, депортированный в СССР, приговорен к 25 годам заключения, которое отбывал во Владимирской тюрьме (1945-56); автор кн.: «1920: Очерки» (София, 1921), «Дни» (Белград, 1925), «Три столицы: Путешествие в красную Россию» (Берлин, 1927), «Приключения князя Воронецкого: В стране неволи» (Белград, 1934) и др. 33, 394

Шумский Александр Яковлевич (1890–1946) — чл. Украинской партии социалистов-революционеров с 1909, Украинской ПЛСР в 1918–1919, Украинской партии социалистов-революционеров-коммунистов в 1919, УКП (боротьбистов) в 1919–1920, ВКП(б) с 1920; уроженец д. Боровая Рудня Житомирского у. Волынской губ., из крестьян, учился в Московском ветеринарном институте и окончил исторический ф-т Народного университета им. А.Л.Шанявского (1911-15); служил в армии (1915-17); чл. ЦК УПСР и Центр, рады, председатель Волынского земельного комитета (1917-18); чл. коллегии Наркомпроса УССР (1919), Всеукраинского ЦИК (с 1919), Политбюро ЦК КП(б) Украины (1920), РВС 12-й армии, председатель Волынского, Одесского, Полтавского и Киевского губревкомов (1920-21); чл. ИККИ (1921-22, 1926); полпред УССР в Польше (1921-23); канд. в чл. (1923-24), чл. (1924-27) и секретарь ЦК КП(б)У (1924-25); нарком просвещения УССР (1924-27); ректор Ленинградского института народного хозяйства им. Ф.Энгельса (1927-29) и Ленинградского политехнического института им. М.И.Калинина (1929-30); зам. зав. агитмассовым отд. ЦК ВКП(о) (1930-31); председатель ЦК Союза работников просвещения и чл. президиума ВЦСПС (1932-33); по обвинению в принадлежности к «Украинской воен, организации» арестован 13 мая и приговорен 5 сентября 1933 к 10 годам заключения, которое отбывал на Соловках; в ссылке — в Красноярске (1935-43); убит на ст. Кирсанов Тамбовской обл. — 33

Шумяцкий Борис Захарович (1886–1938) — чл. ВКП(б) с 1903; уроженец Верхнеудинска, из семьи переплетчика; председатель ЦИК Советов Сибири (1917-18), Тобольского, Тюменского и Томского ревкомов (1919-20); министр иностранных дел и председатель совета министров Дальневосточной республики, зам. председателя Сибревкома (1920), уполномоченный НКИД и ИККИ на Д.Востоке и в Монголии (1921); зам. полпреда и полпред СССР в Персии (1922-25); ректор Комуниверситета трудящихся народов Востока (1926-28); чл. Средазбюро ЦК ВКП(б) (1928-29); председатель правления Всесоюзного кинофотообъединения «Союзкино» (с 1930) и чл. коллегии Наркомпроса РСФСР (с 1931), начальник Гл. управления кинопромышленности (с 1933) и зам. председателя Всесоюзного комитета по делам искусства при СНК СССР (с 1936); арестован 18 января и расстрелян 29 июля 1938. - 578-580

*Шурыгин — служащий конторы Центросоюза в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 67

Шустеров — чл. ВКП(б), служащий парижских контор «Сельскосоюза» и «Льноцентра». - 530

*Шухгальтер (Шухгалтер) Маркус Самуилович (1887-?) — инженер-механик; из семьи одесского коммерсанта, окончил Высшую техническую школу в Цюрихе, служил на заводе «Мотор» в Риге и Москве, Гл. правлении объединенных авиапромышленных заводов ВСНХ; зам. зап. общетехническим отд. торгпредства СССР в Германии (1921-26); отказавшись от возвращения в Москву «для снятия с себя обвинения во взяточничестве» (1926), открыл свое дело в Париже; подробнее см: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 306–308. - 96, 99, 184, 477

Шуцкевер (Магид) Фаина Самойловна (1898–1945?) — чл. ВКП(б) в 1916-23 и с декабря 1926; уроженка г. Сморсоны Виленской губ., из семьи владельца кожевенного завода, училась в Харьковском политехническом институте; сестра милосердия на фронте против Каледина и гайдамаков на Украине; эвакуированная в Самару, при наступлении белочехов попала в плен: трижды была под расстрелом, но бежала; секретарь подпольного и общегородского комитета РКП(б) в Самаре (1918-19), инструктор-агитатор Саратовского губкома РКП(б), инструктор политотдела 14-й армии и Политуправления РВСР (1919-20); науч, сотрудник и преподаватель кафедры истории России в Комуниверситете им. Свердлова (1921-23); арестованная по делу группы «Рабочая правда», отбывала заключение в Москве, Ярославле и Челябинске (окт. 1923 — нояб. 1924); нештатный сотрудник Истпарта ЦК ВКП(б) (с 1925): автор воспоминаний «Подпольная Самара (1918)» (Пролетарская революция. 1925. № 8), составитель сб. «В дни Великого Октября» (М.-Л., 1926); зав. агитмассовым подотделом Орловского губкома ВКП(б) (1927-28), ответственный секретарь редакции ж. «Под знаменем марксизма» (на немецком яз.) и референт агипропотдела ИККИ (1928-31), зав. агитмассовым отд. парткома завода № 1 (1931), преподаватель кафедры ленинизма и истории ВКП(б) в Международной ленинской школе (1931-32); училась в Московском и Харьковском авиационных институтах (1932-36); инженер-конструктор Научно-испытательного института ВВС РККА; арестованная 28 апреля 1938, отбывала заключение в Сев-востлаге на Колыме. — 644

Шушков Петр Сергеевич (1889–1937) — чл. РСДРП с 1906, ВКП(б) с 1917; уроженец д. Середовск Архангельской губ., из крестьян, окончил механико-технические курсы в Архангельске; слесарь, помощник машиниста в депо ст. Няндома Северных ж.д., машинист и дежурный по депо на ст. Званка Новоладожского у. Петроградской губ.; чл. Центр, правления союза мастеровых и рабочих (1917), исполкома Северных ж.д. (1918); комиссар Московского округа путей сообщения (1919), уполномоченный НКПС в Азербайджане (1920); руководил Забайкальской, Сызрано-Вяземской, Уссурийской, Юго-Западными ж.д. (1924-27); чл. коллегии НК РКИ СССР (с 1927) и зав. транспортной инспекцией (1929-31); чл. ЦКК ВКП(б) (1927-34) и канд. в чл. ее президиума (1930-32); замнаркома путей сообщения СССР (1931-33), начальник паровозного управления НКПС СССР (1933-35); начальник Южной ж.д. в Харькове (1935-37); арестован 10 августа 1937, расстрелян 8 января 1938 г. — 82

*Щербаков Сергей Григорьевич (1899-?) — врач генерального консульства СССР в Кашгаре, невозвращенец (1930); жена: *Ольга Алексеевна — врач. — 287-288

*Эдельберг Г. Д. - управляющий сов. банком в Лондоне, невозвращенец (1931). - 568

Эйдук Александр Владимирович (1886–1938) — чл. ВКП(б) с 1903 (исключен в 1923 «за пьянство и игру в казино», воостановлен в 1928); уроженец имения Одензе Венденского у. Лифляндской губ., из семьи учителя, окончил коммерческое училище в Риге (1903), служил конторщиком в Берлине (1906-08) и Вене (1908-14), учился в Высшей с.-х. школе (1910); интернированный, содержался в лагерях в Дрозендорфе и Гроссау в Австрии (1914-17); чл. комитета и председатель ревтрибунала 5-й армии в Двинске (1918), уполномоченный Наркомвоена по делам военнопленных, управделами «советской ревизии» на Севере, зав. политотделом Сев, — Западного фронта, председатель реввоентрибунала и уполномоченный ВЧК в 6-й армии (1918); чл. ВЧК, ее президиума (1918-19) и коллегии (1919-21); председатель Центропленбежа (1919-20), Центроэвака (1920-21) и чл. коллегии НКВД (1919-21); уполномоченный РСФСР при АРА и всех иностранных организациях помощи голодающим (1921-22); уполномоченный совета по строительству Семиреченской ж.д. (1923-24), председатель правления общества по реализации неликвидных фондов промышленности (1925-28), треста по строительству и проектированию стекольных заводов (1928-30), общество по рационализации и изобретательству (1930-31); зам. начальника строительства Прибалхашского медеплавильного комбината (1931-32) и судоверфи в Комсомольске-на-Амуре (1932-34); позже в Дмитлаге НКВД: начальник Восточного района (1934-36), района Северного канала (1936-37), управления исправительно-трудовых лагерей и строительства Южной гавани канала Москва-Волга; арестован 4 июня и расстрелян 28 августа 1938. - 493-495

Эйзенштейн Сергей Михайлович (1898–1948) — советский кинорежиссер. — 576-581

Эйнштейн (Einstein) Альберт (1879–1955) — физик-теоретик; лауреат Нобелевской премии (1921); жил в Швейцарии (с 1893), Германии (с 1914) и США (с 1933). - 239, 695

Эйсмонт Николай Болеславович (1891–1935) — чл. РСДРП с 1907, ВКП(б) в 1917–1933; урженец Пермской губ., из семьи лесничего, учился на юридическом ф-те Петербургского университе: исключен в связи с арестом и ссылкой в Сибирь (1912); комиссар район, думы Петроградской стороны, (1917), товарищ городского головы Петрограда, зам. комиссара городского хозяйства Союза коммун Северной обл. (1918); гл. начальник снабжения, начальник центр, управления снабжения Красной Армии (1919-20), зам. чрезвычайного уполномоченного СТО по снабжению Красной Армии (1920-21); чл. президиума (1920-21) и зам. председателя ВСНХ РСФСР (1922, 1923-24), председатель экономсовета Юго-Востока России (1922-23) и чл. Юго-Восточного бюро ЦК РКП(б) (1923), чл. президиума ВСНХ СССР (1923-26), председатель Юго-Восточного (1924), Сев. — Кавказского крайисполкома (1924-25); зам. наркома внешней и внутренней торговли СССР (1925-30) и нарком торговли РСФСР (1926-30), нарком снабжения РСФСР и чл. коллегии Наркомснаба СССР (1930-32); арестованный 24 ноября 1932, приговорен 16 января 1933 к 3-летнему заключению в концлагере; после освобождения (28.02.1935) — начальник снабжения Ново-Тамбовского лагеря НКВД; погиб в автомобильной катастрофе 22 марта 1935. - 273

Элердов Иосиф Исидорович (1888–1937) — чл. РСДРП в 1905-07, меньшевик-интернационалист в 1917-18, чл. ВКП(б) с 1919; уроженец Владикавказа, из семьи ремесленника; агитатор, пропагандист и секретарь комитета РСДРП во Владикавказе (1905-07); арестован и приговорен к ссылке (1908), которую отбывал в с. Косая Стень Иркутской губ., Иркутске и Сретенске (1909-17); нарком продовольствия и торговли Терской сов. республики (1918); уполномоченный Наркомвнешторга СССР в ЗСФСР (с 1922), торгпред СССР в Норвегии (1926-30); нарком торговли Грузинской ССР (с 1930); расстрелян не ранее 10 августа 1937. - 252

Элиава Шалва Зурабович (1883–1937) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Кутаисской губ., дворянин, учился на юридическом ф-те Петербургского университета (1903-10); подвергался арестам, ссылкам в Олонецкую и Астраханскую губ.; председатель Вологодского совета (1917); чл. коллегии Наркомата торговли и промышленности РСФСР (1918), РВС 1-й армии и Южной группы войск Восточного фронта (1919), председатель Турккомиссии ВЦИК и СНК РСФСР (1919-20), чл. РВС 11-й армии (1920-21); полпред РСФСР в Турции и Персии (1920-21); нарком по воен, и морским делам Грузинской ССР (1921-22) и ЗСФСР (1922-23), председатель Совнаркома Грузинской ССР (1923-28) и ЗСФСР (1927-31); замнаркома внешней торговли СССР (1931-36), легкой промышленности СССР (1936-37); канд. в чл. ЦК ВКП(б) (1927-37); расстрелян 3 декабря 1937. 147, 667-668

Эмма (Emma) (Эмма Вальдек-Пирмонтская) (1858–1934) — супруга (1879-90) короля Нидерландов и великого герцорга Люксембургского Виллема Ill и мать королевы Нидерландов Вильгельмины I; регент королевства до совершеннолетия дочери (1890-98). - 481

Энберг (Enberg) Эро — владелец адвокатского и детективного бюро в Гельсингфорсе (1930); ранее служил в полиции. — 351-353

*Эппорт Михаил Михайлович (1896-?) — чл. ВКП(б) с 1920, уполномоченный объединения «Экспортлес» в Дайрене (Китай), невозвращенец (1930). - 524

Эрбетт (Herbette) Жан (1878–1960) — французский дипломат, журналист; посол в СССР (1924-31) и Испании (1931-37). - 137

Эренбург Илья Григорьевич (1891–1967) — писатель, поэт, мемуарист. — 245, 247

Эристов — арестант Петроградского ВРК (1917). - 452

*Эристов — помощник зав. правовым отд. торгпредства СССР во Франции, ранее — посланник Грузинской демократической республики в Польше (1920-21), невозвращенец (не позже 1930). - 141

Эрих (Erich) Микко (1888–1948) — финский политик; депутат парламента от Соц. — дем. партии Финляндии (1930-32, 1939-45); доктор философии (1913) и права (1924); адвокат, приглашенный для участия в процессе по делу невозвращенца С.Ерзинкяна (1930). - 359

*Эрлих — корреспондент торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1929). - 67

Эрнроот (Ehmrooth) Лео (1877–1951) — финский политик; юрист; депутат парламента от Шведской народной партии (1907-09, 1917); министр иностранных дел (1919), промышленности и торговли (1920), внутренних дел Финляндии (1943-44). - 375

Эрола (Eerola) Арвида (1893–1974) — оперная певица (сопрано); актриса Мариинской оперы; после революции жила в Париже и Хельсинки: певица Финского оперного театра; возлюбленная и сообщница б. торгпреда СССР в Финляндии невозвращенца С.Ерзинкяна: «за покушение на мошенничество» (попытку использовать подложный вексель торгпредства) приговорена к 8 мес. тюремного заключения (1931); жила со вторым мужем в США (1940-51); похоронена в Хельсинки; отец: Нисканен (Niskanen) Ааро, часовой мастер, служил в Петербурге (с 1881) в фирмах «Г.Мозер и Ко» и «Павел Буре» (с 1890), был дважды женат (первый брак в 1891); мать: Хелен (Helen) Анна Матильда (?-1899); первый муж (с 1910): Эрола Эро (1884–1939) — агроном в Выборге; поэт, драматург; был дважды женат (1910,1931); сын от первого брака — Илерми (Ylermi) (1919-?); второй муж (с 1934): Ханникайнен Тауно (1896–1968) — музыкант, дирижер. — 329, 331–333,335-337,340,342–345,349-350,356,362–368,370

Эррио (Herriot) Эдуард (1872–1957) — французский политик; лидер партии радикалов и радикал-социалистов (1919-56, с перерывами в 1927-31 и 1935-37); мэр Лиона (1905-40); сенатор (1912-19); министр общественных работ (1916-17), премьер-министр и министр иностранных дел (1924-25,1932), народного образования (1926-28), гос. министр (1934-36); депутат (1919-40, 1946-57), председатель палаты депутатов (1925-26, 1936-40); арестованный вишистским режимом (1942), выдан немцам и заключен в концлагерь (1944); после войны — снова мэр Лиона (1945-55) и председатель Национального собрания (1947-54). - 126, 143

*Этвейн (Этвен) Фридрих Яковлевич (1889-?) — чл. РКП(б) в 1917–1925, сотрудник общества «Дерутра» в Гамбурге, невозвращенец (1929). - 477, 479-480

*Эфрос И.И. - зав. отделом «Русперсбанка», невозвращенец (1929). - 67

Эшба Ефрем Алексеевич (1893–1939) — чл. ВКП(б) в 1914–1927 и с 1928; уроженец Абхазии, из дворян, учился на юридическом ф-те Московского университета (1912-16, не окончил из-за ареста); председатель Сухумского окружкома РСДРП(б), ВРК Абхазии, комиссар по делам горцев, чл. ЦИК Сев. — Кавказской сов. республики (1917-18); зам. председателя Центр, бюро коммунистических организаций народов Востока (1919), чл. Кавказского крайкома РКП(б) (1919-20); председатель Ревкома (1921-22) и ЦИК Абхазской ССР (1922), 3-й секретарь ЦК КП(б) Грузии и нарком юстиции Грузинской ССР (1922-24); зав. инспекционным отд. и чл. торговой делегации СССР в Англии (1924-25); секретарь Чеченского оргбюро и чл. Сев. — Кавказского крайкома ВКП(б) (1926-27); зав. инспекцией общества «Амторг» (1928-29) и его доверенный в СССР (1929-30), начальник отд. кадров Наркомвнешторга СССР (1931), председатель правления объединения «Минералсиликатэкспорт»; начальник сектора цветных металлов Наркомтяжпрома СССР, начальник планового отд. завода счетных машин им. Дзержинского в Москве; арестован 11 апреля 1936, расстрелян 16 апреля 1939. - 499

Юденич Николай Николаевич (1862–1933) — генерал от инфантерии (1915); уроженец Москвы, дворянин, из семьи директора училища, окончил Московское земледельческое училище (1879), Александровское воен, училище (1881) и Академию Генштаба (1887); начальник штаба (1914), командующий Кавказской армией (с 1915), главнокомандующий Кавказским фронтом (1917); в эмиграции — в Финляндии и Эстонии (с 1918); главнокомандующий войсками на Сев. — Западе, командующий Сев. — Западной армией (1919); в эмиграции — в Великобритании (с 1920) и Франции. — 167,174, 219,661

Южный (псевдоним) — сотрудник ж. «Борьба» (1930). - 391, 694

Юнггрен (Ljunggren) Магнус (р. 1942) — профессор русской литературы Гётеборгского университета; защитил диссертацию об Андрее Белом (1982); автор кн.: “The Dream of Rebirth: A Study of Andrej Belyj’s Novel” (1983), “The Russian Mephisto: A Study of the Life and Work of Emilii Medtner” (1994; «Русский Мефистофель: Жизнь и творчество Э.Метнера», 2001), “Twelve Essays on Andrej Belyj’s Peterburg" (2009). - 247,250-251

Юренев (наст, фамилия Кротонский) Константин Константинович (1888–1938) — чл. РСДРП с 1905, Межрайонной организации объединенных социал-демократов с 1913, ВКП(б) с 1917; уроженец Двинска, из семьи ж.-д. сторожа; председатель бюро Гл. штаба Красной гвардии, чл. исполкома Петросовета и Петроградского ВРК (1917); коллегии Наркомата по воен, делам и Всероссийской коллегии по формированию Красной Армии, председатель Всероссийского бюро воен, комиссаров, чл. РВСР (1918-19), РВС Восточного и Западного фронтов (1919-20); полпред РСФСР в Бухаре (1921), полпред СССР в Латвии (1922-23), Чехословакии (1923-24), Италии (1924-25), Персии (1925-27), Австрии (1927-33), Японии (1933-37), Германии (1937); арестован 23 сентября 1937, расстрелян 1 августа 1938. - 34, 528

Ютуджиянц (Утучян) Георгий (Геворг, Артун-Григор) (1851–1919) — деятель армяно-григорианской апостольской церкви; уроженец Константинополя; глава епархий в Египте (1891-95) и Европе (с 1898); епископ (1898).-320,335

Яблоновский (наст, фамилия Снадзский) Александр Александрович (1870–1934) — фельетонист, журналист, писатель; уроженец с. Китросановка Елисаветградского у. Херсонской губ., окончил юридический ф-т Петербургского университета, помощник присяжного поверенного; сотрудничал в ж. «Мир Божий», «Сын Отечества», газ. «Русское слово», «Киевская мысль», «Речь»; в эмиграции — в Египте (1920), Париже, Берлине и снова Париже (с 1925): товарищ председателя Союза русских писателей и журналистов (с 1926), ведущий сотрудник газ. «Возрождение» (с 1925). - 22,96,120

Ягода Генрих Григорьевич (Енох Гершенович) (1891–1938) — чл. ВКП(б) с 1907; уроженец Рыбинска Ярославской губ., из семьи ремесленника; подвергался арестам и ссылке в Симбирск (1912); служил в армии (1914-17); редактор газ. «Крестьянская беднота» (1917-18); управделами Высшей воен, инспекции (1918-19); управделами (1919-20) и зам. начальника особого отд., управделами и чл. коллегии ВЧК-ГПУ (1920-22); 2-й (1923-29), 1-й зам. председателя ОГПУ при СНК СССР (1929-31, 1932-34) и начальник особого отд. (1922-29), секретно-оперативного управления (1927-29); нарком внутренних дел СССР (1934-36); генеральный комиссар госбезопасности (1935); нарком связи СССР (1936-37); канд. в чл. (1930-34) и чл. ЦК ВКП(б) (1934-37); арестован 28 марта 1937, расстрелян 15 марта 1938. - 72,108,178, 248,275,369,380,538,633,680

Яковлев (наст, фамилия Эпштейн) Яков Аркадьевич (1896–1938) — чл. ВКП(б) с 1913; уроженец Белостока Гроденской губ., из семьи учителя, окончил три курса электромеханического отделения Петроградского политехнического института (1916); секретарь Екатеринославского комитета РСДРП(б) (1917-18); председатель Екатеринославского и Киевского губкомов КП(б)У, начальник политотдела 14-й армии, председатель Владимирского губисполкома (1919); чл. Бюро (с 1919) и Политбюро ЦК КП(б)У, председатель Харьковского губкома (1920); сотрудник Главполитпросвета при Наркомпросе РСФСР (1920-21), зам. зав. агитпропом (1922-23) и зав. подотделом печати ЦК РКП(б) (1923-24), гл. редактор «Крестьянской газеты» (1923-29) и газ. «Беднота» (1924-28); чл. ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1924-30) и ее президиума (1927-30); зам. наркома РКИ СССР (с 1926); нарком земледелия СССР (1929-34) и председатель Колхозцентра (с 1931), зав. сельскохозяйственным отд. ЦК ВКП(б) (1934-37); академик ВАСХНИЛ (с 1935); чл. ЦК ВКП(б) (с 1930); 1-й зам. председателя КПК при ЦК ВКП(о) (1936-37); арестован 12 октября 1937, расстрелян 29 июля 1938. - 515

Яковлева Варвара Николаевна (1884–1941) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженка Московской губ., из купеческой семьи, окончила математический (1907) и естественный (1910) ф-ты Высших женских курсов; подвергалась тюремному заключению и ссылкам, была в политэмиграции; чл. Московского обл. бюро (1917) и канд. в чл. ЦК РСДРП(б) (1917-18); чл. коллегий НКВД (1917-18) и ВЧК (1918-19), председатель Петроградской ЧК (1918); чл. коллегии Наркомпрода РСФСР (1919-20); ответственный секретарь МК (1920-21) и Сиббюро ЦК РКП(б) (1921); зам. наркома просвещения РСФСР (1922-29); нарком финансов РСФСР (1930-37); арестована 12 сентября 1937 и, приговоренная 14 мая 1938 к 20 годам заключения, расстреляна в Орловской тюрьме И сентября 1941. - 449

*Якуб <К.В.> — <чл. РКП(б) с 1919>, референт торгпредства СССР в Польше, невозвращенец (1931). - 569 Якубович Игнатий Семенович (1881-?) — чл. Социал-демократии Королевства Польского и Литвы в 1904–1907, ВКП(б) с 1917; уроженец Варшавы, сын ремесленника; трижды подвергался арестам; в политэмиграции — в Германии (1907), откуда выслан, и Швейцарии (1908-17); секретарь гл. комиссара Госбанка Г.Л.Пятакова (1918); секретарь полпредства РСФСР в Германии (1918), зав. отд. Запада НКИД (1918-22), секретарь (с 1922), 1-й секретарь (с 1925) и советник полпредства СССР в Германии (1930-31), уполномоченный НКИД при правительстве Белорусской ССР (1931-32), зав. политархивом НКИД СССР (1934-35), полпред СССР в Норвегии (1935-37); <погиб в заключении в Норильлаге>. - 77,538,688

*Ямпольский — инженер в торгпредстве СССР во Франции, невозвращенец (1930). - 492

*Янишевский П.С. - служащий Госбанка СССР, невозвращенец (1932). - 626

Янне П. - служащий торгпредства СССР в Финляндии (1929). - 338

Янович Владимир Борисович — см. Волович З.И.

Янсон Николай Михайлович (1882–1938) — чл. ВКП(б) с 1905; уроженец Петербурга, из рабочих, слесарь-инструментальщик на доках в Охте и Невском судостроительном заводе (до 190э); арестованный в Ревеле (1906), после 5 мес. заключения сослан в Тобольскую губ., откуда бежал; в политэмиграции — в США (1907-17); чл. Ревельского комитета и Сев. — Балтийского бюро РСДРП(б), товарищ председателя городской управы в Ревеле (1917); директор завода и председатель губпрофсовета в Самаре (1918-21), председатель Московского райотдела и секретарь ЦК Союза металлистов (1921-23); председатель Гл. дисциплинарного суда (с 1923); чл. президиума ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1923-34), ее основной секретарь (1926-27), чл. секретариата (1923-30) и секретарь Партколлегии (1927-30); зам. (с 1925) и 1-й зам. наркома рабоче-крестьянской инспекции СССР (1926-28); нарком юстиции РСФСР (1928-30); зам. председателя Совнаркома РСФСР (1930-31), нарком водного транспорта СССР (1930-34) и председатель комитета по постройке Беломоро-Балтийского канала (с 1931), зам. наркома водного транспорта СССР по морской части (1934-35), 1-й зам. начальника Гл. управления Северного морского пути при СНК СССР (1935-37); чл. Центр, ревизионной комиссии ВКП(б) (1934-37); арестован 6 декабря 1937, расстрелян 20 июня 1938. - 36, 39, 72–73, 267, 501

Янсон Яков Давыдович (1886–1938) — чл. ВКП(б) с 1904; уроженец Добленского у. Курляндской губ., из крестьян; отбывал 6-летнюю каторгу (с 1908) и ссылку в Иркутске; председатель Иркутского совета и Вост, — Сибирскего крайисполкома (1917-18), Томского ВРК и Иркутского губисполкома (1919-20); зав. отд. Востока НКИД (1920-21), министр иностранных дел Дальневосточной республики (1921-22); чл. коллегии Наркомата внешней торговли СССР (1923-25), торгпред СССР в Японии (1926-27); руководитель пропагандистской группы ЦК ВКП(б) (1927-28), зам. зав. Госиздатом (1928-30); председатель правления общества «Аркос» в Лондоне (1930-32); директор Института монополии внешней торговли (1933-34), председатель Всесоюзной торговой палаты (1934-35); зав. издательством «Академия» (1935-37) и по совместительству помощник секретаря ИККИ Г.Димитрова, зав. редакционно-издательским сектором ИККИ (1936-37); арестован 3 декабря 1937, расстрелян 1 сентября 1938. - 185,481, 645

*Ярков Георгий Михайлович (?-1958) — кооператор (с 1905), чл. правления Союза сибирских маслодельных артелей и его представитель в обществе «Закупсбыт Лтд» в Лондоне и Берлине (1916-22); чл. правления Союза сибирских кооперативных союзов, директор-распорядитель лондонской конторы «Сельскосоюза»: комиссией Совнаркома по обследованию загранучреждений характеризовался в 1924 г. как «крупный торговый и кооперативный работник», «весьма честный и дельный», но «противник советской власти», заявивший, что в период Гражданской войны боролся против большевиков на чисто «деловой» почве, а теперь не прочь вернуться на родину (РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 588, л. 147,156); получил сов. гражданство (1925); невозвращенец (не позже 1929); умер в Лондоне. — 281,477

*Ярославский Александр Борисович (1896–1930) — поэт; уроженец Томска, из семьи воен, врача, учился на физико-математическом ф-те Петроградского университета; анархист (1918-20); находился в заключении в белогвардейских тюрьмах во Владивостоке и Иркутске (1918-19); участник партизанского движения в Сибири; председатель президиума «Северной группы биокосмистов-имморталистов» (с 1922); автор 13 поэтических сборников (1917-27) и романа «Аргонавты Вселенной» (1926), отмеченного А.Эйнштейном; выехав в Берлин для лечения безногой жены, объявил, что «покидает Россию» («пока в ней ваш режим, писателю там жить и дышать невозможно») (1926); вернулся в СССР (1927): арестован 26 июня 1928 и, приговоренный 1 октября «к заключению в концлагерь сроком на 5 лет», расстрелян на Соловках «за неудачный побег» 10 декабря 1930; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 378–439. - 279,414

Ярославский Емельян Михайлович (наст, имя Губельман Миней Израилевич) (1878–1943) — чл. ВКП(б) с 1898; уроженец Читы, из семьи ссыльного, помощник аптекаря; делегат 4-го (1906) и 5-го (1907) съездов РСДРП; арестованный (1907), отбывал каторгу в Петербургской пересыльной каторжной тюрьме, Бутырской тюрьме и в Горном Зерентуе (1908-13), ссылку в Якутии (1913-17); председатель Якутского совета, редактор газ. «Деревенская правда», чл. МК РКП(б) и Московского ВРК (1917); комиссар Московского воен, округа (1918-19), председатель Пермского губкома РКП(б) (1919-20); чл. Сиббюро (1920), канд. в чл. (1919-21), чл. (1921-23) и секретарь ЦК РКП(б) (1921-22); ответственный редактор газ. «Безбожник» (1922-41), председатель центр, совета «Союза безбожников» (1925-29) и «Союза воинствующих безбожников» (1929-47); чл. коллегии НК РКИ СССР (1927-34); секретарь и чл. президиума ЦКК РКП(б) — ВКП(б) (1923-34), секретарь Партколлегии ЦКК (1924-34); чл. бюро КПК при ЦК ВКП(б) (1934-39); чл. ЦК ВКП(б) и редколлегии газ. «Правда», зав. кафедрой Высшей партшколы при ЦК ВКП(б) (1939-43); академик АН СССР (1939). - 110 113–115,216,281, 296,298,331,347,350,479,556, 568,582,595,657

*Ярославский Мечислав (наст, имя Нестерович Владимир Степанович) (1894–1925) воен, атташе полпредства СССР в Австрии, невозвращенец (1925); отравлен; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 232–236. - 44

Яроховский — директор, чл. правления и зав. русским отд. банка “Berliner Handelsgesellcshaft”: участник переговоров о предоставлении СССР кредитов через Внешторгбанк (1927); свидетель на процессе по делу С.Литвинова (1930). - 119, 687

Яроцкий Василий Яковлевич (1887–1938) — социалист-революционер в 1905–1917, чл. ВКП(б) в 1920-36; уроженец Черкасс Киевской губ., из семьи преподавателя прогимназии (затем — гимназии в Житомире, директора коммерческого училища в Кременце), учился на естественно-математическом отделении Харьковского университета (1905); арестованный в Полтаве (1906), приговорен к заключению в крепости и после кассации бежал за границу; в политэмиграции — в Париже (1908-09) и Лондоне (1909-17): зам. редактора ежемесячника «За Народ» (1909-11); сотрудничал в ж. «Вестник Европы», «Русское богатство», «Вестник кооперации» и др. (с 1910, под псевдонимом «А.Чекин»); окончил Высшую школу экономических наук (1916); зав. хроникой газ. «Народное слово», чл. редколлегии ж. «Русское богатство» (1917-18); сотрудник ж. «Профессиональное движение» (с 1919), преподаватель Комуниверситета им. Свердлова (с 1920) и Высшей школы профдвижения; зав. редакцией газ. «Труд»; зав. секретариатом Международного совета профсоюзов (с 1920), секретарь делегации на англо-советской конференции в Лондоне (1924), чл. советской делегации на конгрессах британских тред-юнионов в Гулле (1924) и Скарборо (1925), на заседаниях Англо-русского комитета единства (1925-27); профессор 1-го МГУ (1923-30); автор кн.: «Очерки современного тред-юнионизма» (1920), «Современная рабочая Англия» (1925), «Происхождение и развитие профессионального движения в России» (1926) и др.; профессор (с 1930), ректор Среднеазиатского гос. университета (1933-36); арестован 29 января 1937, расстрелян 7 октября 1938. - 161-163

*Ясный — служащий торгпредства СССР в Германии, невозвращенец (не позже 1930). - 554

Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933). Опыт документального исследования в 2-х книгах

Книга 1: «Бежал и перешел в лагерь буржуазии…» (1920–1929). — М., 2009.700 с.

Содержание:

Вместо предисловия. — С.4–8.

Глава 1. Посол в Кабуле (Н.З.Бравин) — С. 9–28:

1. Императорский вице-консул. — С. 9–19;

2. Советский дипломат. — С. 19–28.

Глава 2. Скандальное бегство (1920–1925 гг.) — С. 29–61:

1. «Перестать быть маской…» (ИАзриленко, ААскеров-Кенгерлинский). — С.29–33;

2. Меньшевики-невозвращенцы (М.Равич, Ю.Денике, Е.Ананьин). — С. 33–38;

3. По командировкам Наркомпроса (1920–1921). — С. 39–47;

4. Командировочная вакханалия (От «тяги за границу» к «предательству». 1921–1922). — С. 47–51;

5. Нэповский «исход» (Интеллигенция покидает Россию. 1922–1925). — С.51–62.

Глава 3. «Возвращенец» из Бразилии (А.Я. Семашко) — С.62–74.

Глава 4. «Присоединившийся», или история одной дружбы (Г.А.Соломон) — С.75-100.

Глава 5. Ренегат из Коминтерна (А.Ю.Руднянский) — С. 101–131:

1. Организатор «красных ландскнехтов». — С. 101–108;

2. Полпред «красной Венгрии». — С. 108–112;

3. Глава эмигрантского правительства. — С. 112–124;

4. «Изменник». — С. 124–131.

Глава 6. «Разочарованный» (Н.А.Орлов) — С. 132–157:

1. Продовольственник. — С. 132–139;

2. «Меня ругают мешочником…» — С. 139–146;

3. «А что, если я изобличу этих прохвостов!» — С. 146–154;

4. «Замечательный писатель». — С. 154–157.

Глава 7. «Святая Анжелика» (А.И.Балабанова) — С. 158–185:

1. Наставница Муссолини. — С. 158–164;

2. Секретарь Циммервальда. — С. 164–168;

3. Первый секретарь Коминтерна. — С. 169–173;

4. «Я не согласна с партийной линией…» — С. 173–178;

5. «Ренегат коммунизма». — С. 179–185.

Глава 8. Русский «англичанин» (П.М.Петров) — С. 186–214:

1. «Социалист очень опасного типа». — С. 186–189;

2. Помощник наркоминдела. — С. 189–197;

3. Белорусский конфликт. — С. 197–202;

4. «Необыкновенный характер». — С. 202–206;

5. «Мы еще не перестали быть революционерами…» — С. 206–214.

Глава 9, Легендарные перебежчики (Игнатий Дзевялтовский, Мечислав Ярославский) — С. 215–236:

1. Герой Октября. — С. 215–220;

2. Дипломат. — С. 220–227;

3. Перебежчик. — С. 227–232;

4. Кавалер Почетного оружия. — С. 232–236.

Глава 10. Дело Квятковского, или невозвращенцы из «Аркоса» — С.237–267:

1. Сын повешенного. — С. 237–241;

2. «Типичный богач». — С. 241–248;

3. «Я не считал это взяткой…» — С. 249–256;

4. Забытый в неволе. — С. 256–267.

Глава 11. Советский лесопромышленник (С.И.Либерман) — С. 268–287;

1. «Меньшевик, делец, идейный противник…» — С. 268–274;

2. Директор «Северолеса». — С. 274–281;

3. «Очень милый человек». — С. 281–287.

Глава 12. Письмо Сталину (Б.Г.Зуль) — С. 288–305.

Глава 13. Берлинские мошенники — С. 306–329:

1. Бумажная панама (М.Шухгалтер и Ко). — С.306–318;

2. Бакинский знакомый Кобы (А.М.Мшлер-Малис). — С.318–329.

Глава 14. «Заблудший грешник» (Мистификатор Я.Бадьян и его «двойники») - С.330–377:

1. «Маленький рабочий» (Берлин, 1926). — С.330–344;

2. «Бадьян соскучился» (Париж, 1926–1927). — С.345–358;

3. Бадьяновские «двойники». — С. 358–377.

Глава 15. Корень из Я, или Аргонавты Вселенной (А. и Е. Ярославские: поэзия, любовь, гибель) — С. 378–439:

1. Певец бунтарского энтузиазма. — С. 378–382;

2. Биокосмист. — С. 382–390;

3. «Слышишь, Женя…» — С. 390–396;

4. Спор Ярославских. — С. 396–402;

5. «Я покидаю Россию…» — С. 402–409;

6. «Двух станов не боец…» — С. 409–416;

7. «Постараюсь умереть…» — С. 416–421;

8. В «шпане». — С. 421–430;

9. Соловецкая каторга. — С. 430–439.

Глава 16. «Генерал от паровозов» (Профессор Ю.В.Ломоносов и его сослуживцы) — С. 440–479:

1. «Наш и не наш». — С. 440–444;

2. «На правах наркома». — С. 444–448;

3. Навязанный заместитель (В.В.Романов). — С.448–451;

4. Финансовый советник (МЯЛазерсон). — С.451–456;

5. «В большом фаворе у Ленина…» — С. 456–460;

6. «Ревность» Красина. — С. 460–466;

7. Помощники (Г.Э.Клодницкий, С.В.Махов, АА.Постников). — С.466–470;

8. «Один из лучших спецов». — С. 470–473;

9. «Ломоносова нужно предать суду». — С. 473–479.

Глава 17. Нарком и его женщины: борьба за «наследство» <Красина> — С.480–506:

1. Марочка. — С. 480–485;

2. Любовь Васильевна. — С. 486–493;

3. Штоль. — С. 493–498;

4. «ЦКК констатирует…» — С. 498–506.

Глава 18. «Якобсон, конечно, возмутится…» — С. 507–531:

1. Беспартийные «культурники» (РЯкобсон, С.Певзнер). — С.507–515;

2. «Чуждые люди» (Е.Боголюбов, Ф.Шаляпин и другие). — С.515–524;

3. Советская «ловушка» (Комиссия по выездам, или «оппозиция» Микояна). -С.524–531.

Глава 19. «Геноссе Томас» (Яков Рейх) — С. 532–560:

1. Финансист Коминтерна. — С. 532–536;

2. Разногласия с Пятницким. — С. 537–541;

3. Дело Коппа-Рейха. — С. 541–545;

4. «Дело Томаса». — С. 545–552;

5. Томас и Стасова. — С. 553–559;

6. Пропавший архив. — С. 559–560.

Глава 20. Из Стамбула в Париж — С. 561–576:

1. «Очень импозантный человек» (И.Ибрагимов), — С.561–570;

2. Раскаявшийся чекист (Е.ВДумбадзе). — С.570–576.

Глава 21. Сделка ценою в жизнь (А.Л.Шейнман) — С. 577–593:

1. Большевистский сановник. — С. 577–582;

2. «Паникер» или «изменник»? — С. 583–589;

3. «Вооруженный мир». — С. 589–593.

Глава 22. Невозвращенцы в Берлине — С. 594–615:

1. Крах «Деруссы» (Э.Церер и компаньоны). — С.594–599;

2. Чекист-меховщик (СЛ.Брагин-Брянцев). — С.599–603;

3. Комиссар Петрокоммуны (АД.Нагловский). — С.603–615.

Вместо послесловия — С. 616–617.

Аннотированный указатель имен — С. 618–700.

На обложке (слева направо сверху вниз):

на лицевой стороне — Н.З.Бравин с женой, С.И.Либерман, А.И.Балабанова, А.Ю.Руднянский, А.Д.Нагловский, И.Л.Дзевялтовский, Г.А.Соломон, А.Я.Семашко;

на тыльной стороне — Ю.В.Ломоносов, Е.В.Думбадзе, В.В.Романов, Е.И.Ярославская-Маркон.

Книга 2: «Третья эмиграция» (1929–1933). — М., 2012.816 с.

Содержание:

Глава 1. Ласточка термидора (Г.З.Беседовский) — 5-48

1. «Старый украинский работник». — С. 5–9;

2. Первый советник. — С. 9–15.;

3. Парижский скандалист. — С. 15–19;

4. «Кинематографическое бегство». — С. 19–29;

5. Разоблачитель «советских тайн». — С. 29–36;

6. «Комедия суда». — С. 36–44;

7. «Гениальный» фальсификатор. — С. 44–48.

Глава 2. «…Квалифицировать как измену» (Борьба с невозвращенчеством. 1929–1930 гг.) — 49–83

1. «Примеры с Шейнманом и Беседовским являются заразительными…» — С. 49–62;

2. «Всех сомнительных…изъять» — С. 62–72;

3. “Lex Bessedovsky” и «ликвидация» Чичерина. — С. 72–83.

Глава 3. «Дело С.Л.» (С.М.Литвинов) — 84-154

1. Младший брат. С. 84–92;

2. Вексельная мистерия. — С. 93–105;

3. Литвинов старший. — С. 105–116;

4. Скандальный процесс. — С. 117–127.

5. Злоключения торгпредства. — С. 127–138;

6. Новые измены. — С. 139–147;

7, Дело Алыпица. — С. 147–154;

Глава 4. Блуждания патриота (С.В.Дмитриевский) — 155-251

1. «Я был народником…» — С. 155–160;

2. В большевистском «пленении». — С. 160–166.

3. «Мы с Троцким…». — С. 166–173;

4. Привязанность Дзержинского. — С. 173–181;

5. «Специальная задача». — С. 181–185;

6. «Чиновник стопроцентный». — С. 185–193;

7. «Враг и предатель». — С. 193–200;

8. «Роман» с Керенским. — С. 200–204;

9. «Моление о Цезаре» или…«национал-сталинизм»? — С. 204–210;

10. «Полумладоросс». — С. 210–215;

И. «Советские портреты». — С. 215–220;

12. Объяснения с Милюковым. — С. 220–225;

13. «Антисемитский душок», или переписка с оппонентами. — С. 225–233;

14. Парижские доклады. — С. 234–238;

15. «Теоретик русского расизма». — С. 238–246;

16. «Мы, Русские…» — С. 246–251.

Глава 5. Пропавший краснофлотец (А.А.Соболев) — 252-269

1. «Третий Беседовский». — С. 252–259;

2. «Безупречный» невозвращенец. — С. 259–269.

Глава 6. «Бегут»… (Невозвращенцы первой половины 1930 г.) — 270-319

1. Жертвы «чистки» и «негодяй» Каменский. — С. 270–279;

2. «Образцовые» подсудимые? — С. 279–288;

3. «Знающий все виды разведки». — С. 288–301;

4. «Патологический случай». — С. 301–306;

5. «Краса и гордость». — С. 306–310;

6. «Я не таких еще обманывал…» — С. 310–319.

Глава 7. Влюбленный торгпред (С.Е.Ерзинкян) — 320-382

1. Несостоявшийся архидиакон. — С. 320–324;

2. «Самодурство, сумасбродство…» — С. 325–329;

3. Роковая женщина. — С. 329–333;

4. Майский против Ерзинкяна. — С. 333–336;

5. Ерзинкян против Майского. — С. 337–343;

6. «Считать проверенным». — С. 343–348;

7. «Почему я стал невозвращенцем». — С. 348–352;

8. Подсудимый. — С. 352–358;

9. Хлопоты Майского. — С. 358–364;

10. Приговор. — С. 364–367;

11. «Прошу разрешения вернуться…» — С. 367–370.

12. «Эмигрант-интеллигент из Грузии». — С. 370–382.

Глава 8. «Третья эмиграция»: pro et contra. (Невозвращенцы и русское зарубежье) — 383-448

1. Группы «Борьба» и «Воля Народа». — С. 383–395;

2. «Заграничное бюро оппозиционеров». — С. 395–419;

3. Отношение к «третьей эмиграции». — С. 419–440;

4. Дмитриевский и Горький. — С. 440–448.

Глава 9. «Советский анархист» (Ф.П.Другов) — 449-475

1. Вместе с Дзержинским. — С. 449–455;

2. «Не играйте с огнем». — С. 455–458;

3. Беспартийный комиссар. — С. 458–463;

4. Из начштаба в дворники. — С. 463–468;

5. «По форме это предательство…» — С. 468–475.

Глава 10. «Бракованный товар»? (Невозвращенцы второй половины 1930 г.) — 476-553

1. XVI съезд ВКП(б). — С. 476–488;

2. Венская «панама». — С. 488–492;

3. «Дело Д.» — С. 492–505;

4. Сотрудник Сталина. — С. 506–521;

5. Плачевные итоги. — С. 521–529;

6. «Спецы»-невозвращенцы. — С. 529–548;

7. Академики-невозвращенцы. — С. 548–553.

Глава 11. Конец «Борьбы» (Невозвращенцы 1931–1932 гг.) — 554-633

1. Беглые родственники. — С. 554–564;

2. Невозвращенцы 1931 г. — С. 564–576;

3. «Дезертир» Эйзенштейн. — С. 576–581;

4. Коминтерновцы. — С. 581–591;

5. Бухгалтер Железняк. — С. 591–596;

6. Бонвиван из Наркомвнешторга. — С. 596–602;

7. Фрахтовщик Косов и другие партийцы. — С. 602–606;

8. Шурин Сталина и невозвращенец Райк. — С. 606–611;

9. Конец «Борьбы» и невозвращенцы 1932 г. — С. 612–633

Глава 12. «Красный профессор» (И.И.Литвинов) — 634-659

1. «Это какая-то комедия обмана…» — С. 634–645;

2. «Я адски страдал». — С. 645–659.

Глава 13. «Я им живым не сдамся…» (К.Д.Какабадзе) — 660-676

1. Грузинский «уклонист». — С. 660–668;

2. Реализованные угрозы. — С. 668–676.

Послесловие — С.677–682.

Приложение:

1. К истории невозвращенчества А.Л.Шейнмана (новые документы). - С.683–690.

2. Периодические издания невозвращенцев (роспись содержания). - С.691–696.

Аннотированный указатель имен. — С. 697–808.

Содержание первой книги. — С.809-811.

Содержание второй книги. — С. 811–813.

Сведения об авторе. — С. 814–815.

На обложке (слева направо сверху вниз):

на лицевой стороне — С.В.Дмитриевский, Г.З.Беседовский, С.Е.Ерзинкян, В.В.Дельгаз, К.Д.Какабадзе, Ф.П.Другов, А.П.Каменский, А.Б.Баарс;

на тыльной стороне — Г.З.Беседовский, П.М.Петров, А.Л.Шейнман, Е.В.Нагловская.

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ

Генис Владимир Леонидович. Род. в 1957 г. в Москве.

Автор монографий:

1) Красная Персия: Большевики в Гиляне. 1920–1921 гг. Документальная хроника. М., 2000. 560 с.;

2) «С Бухарой надо кончать…» К истории бутафорских революций. М., 2001. 96 с.;

3) Вице-консул Введенский: Служба в Персии и Бухарском ханстве (1906–1920 гг.). Российская дипломатия в судьбах. М., 2003. 416 с.;

4) Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933). Опыт документального исследования в 2-х кн. Кн. 1: «Бежал и перешел в лагерь буржуазии…» (1920–1929). М., 2009.700 с.

Составитель книг:

1) Сокольников Г.Я. Новая финансовая политика: на пути к твердой валюте. М., 1991. 336 с.; 1995. 349 с.; 2003. 374 с.: вступительная статья «Упрямый нарком с Ильинки» (С.5-41), библиографический список работ Г.Я.Сокольникова (С.360–373)',

2) Костицын В.А. Воспоминания о Компьенском лагере (1941–1942). М., 2009. 182 с.: вступительная статья «Владимир Александрович Костицын: “Жизнь не сделала меня мягче…”» (С.3-14), комментарии, аннотированный именной указатель (С.147–180).

Автор биографических очерков, статей и публикаций в журнале «Вопросы истории»:

1) Григорий Яковлевич Сокольников (1988. № 12. С. 59–86)',

2) Батайская пробка (1993. № 1. С. 153–158);

3) Разгром Бухарского эмирата в 1920 г. (1993. № 7. С. 39–53);

4) Расказачивание в Советской России (1994. № 1. С. 42–55);

5) Первая Конная: за кулисами славы (1994. № 12. С. 64–77);

6) Попытка советизации Хорасана в 1920 г. (1996. № 5–6. С. 141–153);

7) Казачья семья Хрипуновых (1996. № 11–12. С. 73–76);

8) Кавказские боевики в Персии (1908–1911 гг.). (1997. №°5. С. 3–20);

9) Депортация русских из Туркестана. («Дело Сафарова») (1998. № 1. С. 44–55);

10) Большевики в Гиляне: провозглашение Персидской советской республики (1999. № 1.С.64–81);

11) Невозвращенцы 1920-х- начала 1930-х гг. (2000. № 1. С. 46–63);

12) Дело Савелия Литвинова (2000. № 10. С. 98–112);

13) Н.А.Орлов: «Не хочу быть Молчалиным!» (2001. № 2. С. 84–97);

14) Борьба вокруг реформ в Бухаре. 1917 год (2001. № 11–12. С. 18–37);

15) Павел Петрович Введенский (2002. №°7. С. 60–83);

16) Свержение младохивинского правительства в 1921 году (2004. №°1. С. 15–31);

17) Вильям фон Клемм. Очерк революционных событий в русской Средней Азии (2004. № 12. С. 3–25; 2005. № 1. С. 3–23);

18) Дело Ерзинкяна (2005. №>7. С. 69–86);

19) Григорий Зиновьевич Беседовский (2006. № 7. С. 37–58);

20) Борис Зуль. Письмо Сталину (2007. № 11. С. 65–78);

21) А.Я.Семашко, «возвращенец» из Бразилии (2008. №°6. С. 109–117);

22) «Якобсон, конечно, возмутится…» (2008. №>12. С. 120–125);

23) Г.А.Соломон. «Присоединившийся», или История одной дружбы (2009. №>2. С. 3–39; № 3. С. 3–28);

24) Федор Павлович Другов (2010. № 3. С. 55–75);

25) Автобиография профессора В.А.Костицына (2010. №°10. С. 58–71; № 11. С. 50–68; 2011. № 1. С. 82–100; № 4. С. 50–71).

Первым невозвращенцам посвящены также работы:

1) «Птицегонство надоело до смерти…» <Из дневника «красного профессора» И.И.Литвинова. 1922 г.> (Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Кн.4. С. 81–139)',

2) Опальный сановник. <О А.Л.Шейнмане> (Политический журнал. 2004. № 10. С. 78–80)',

3) Скандал на рю Гренель. <0 Г.З.Беседовском> (Там же. № 22. С. 75–78);

4) «Генерал от паровозов». <ОЮ.В.Ломоносове> (Тамже. № 36. С. 78–80);

5) Сергей Дмитриевский: «Нам нужен либеральный цезаризм…» (Диаспора: Новые материалы. Т.8. 2007. С. 75–172);

6) «Политическое невозвращенчество», или рождение «советской» эмиграции. (Мистификатор Я.Бадьян, его «двойники» и Заграничное бюро оппозиционеров) (Там же. Т.9. С. 159–252);

выступления в программе «Мифы и репутации» с Иваном Толстым на радио «Свобода»:

1) Кому нужен берег турецкий: первые советские невозвращенцы (10 января 2010 г.);

2) Профессор Костицын: судьба неугодного советского патриота (14 марта 2010 г.).

Автор статей по восточной тематике:

1) Les Bolcheviks au Gi-lan. La chute du gouvemement de Koutchek Khan (Cahiers du Monde russe. 1999. 40/3. P. 459–496);

2) Бутафорская революция, или российское полпредство в Хиве (Восток-Oriens. 2000. №>2. С. 5–26);

3) Советская Россия и Гил ян ска я революция (Азия и Африка сегодня. 2000. №°3. С. 37–42; №>4. С. 42–47);

4) Красный шантаж (Родина. 2001. № 5. С. 107–111);

5) Рудольф Абих — историк Гилянской революции (Иранистика в России и иранисты. М., 2001. С. 145–156);

6) «Один из столпов Комиссариата…» Арсений Николаевич Вознесенский (1881–1937) (Неизвестные страницы отечественного востоковедения. М, 2004. Вып. II. С. 62–124);

7) Дело о Комитете национального объединения, или российское полпредство в Хиве в 1921–1922 гг. (Восток-Oriens. 2008. № 4. С. 50–66), и др.

Примечания

1

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 766, л. 7.

2

Об объявлении вне закона должностных лиц — граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР. Постановление Центрального исполнительного комитета Союза ССР //Правда. 22.11.1929, № 272; Известия. 22.11.1929, № 272.

3

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. б/н/99044, л. 5 (Автобиография Г.З.Беседовского. Не ранее 1924 г.). Далее цитируется без отсылок.

4

Полтавчанин Ю.Б.Дрейзин, учившийся с Беседовским в Тулузе, где даже жил с ним «в одной комнате», утверждал, что, приехав летом «на каникулы», они застряли в России из-за объявления войны. (ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 9, л. 101.)

5

Беседовский писал, что весной 1917 г. состоял председателем студенческой фракции и членом комитета губернской организации конституционно-демократической партии, о чем знала, мол, «вся Полтава». (Беседовский Г. На путях к термидору. М., 1997. С.17, 27.)

6

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. б/н/99044, л. 3.

7

Там же, л. 4.

8

Там же, оп. 3, д. 379, л. 1.

9

Там же, оп. 112, д. 696, л. 135.

10

Там же, оп. 100, д. б/н/99044, л. 10 (Письмо от 4 июня 1925 г.).

11

Там же, л. 17. Коллегия НКИД решила: «Не соглашаться на предложение отпустить т. Беседовского для назначения на работу по линии НКВТ в Америке». (ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 8, л. 44).

12

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 676, л. 5.

13

Постановление гласило: «а) Решительно настаивать перед ЦК РКП об оставлении тов. Беседовского в распоряжении ЦК КП(б)У; б) Просить ЦК РКП обратить внимание на участившиеся за последнее время отзывы в Москву работников Украины». (Там же, оп. 100, д. б/н/99044, л. 13.)

14

Там же, л. 12.

15

Там же, on. 112, д. 693, л. 6.

16

Там же, д. 696, л. 7 (Постановление от 18 сентября 1925 г.).

17

Там же, оп. 163, д. 510, л. 21. В адресованном ЦК РКП(б) отношении от 19 ноября 1925 г. за подписью С.В.Дмитриевского говорилось: «Управление делами НКИД сообщает, что советник Полномочного Представительства СССР в Польше тов. Беседовский Григорий Зиновьевич откомандирован с 1 ноября с.г. в распоряжение ЦК КПУ». (Там же, оп. 100, д. б/н/99044, л. 20.)

18

Там же, л. 29.

19

Тамже, оп. 120, д. 14, л. 135.

20

Там же, оп. 100, д. б/н/99044, л. 22.

21

Беседовский доехал только до Риги и повернул назад в Москву.

22

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. б/н/99044, л. 23.

23

Вопрос «О работе т. Беседовского» рассматривался в Секретариате и Оргбюро ЦК соответственно 16 и 19 апреля, после чего проведенным 22 апреля опросом членов Политбюро было решено: «Утвердить т. Беседовского советником Полпредства СССР в Японии». (Там же, оп. 113, д. 187, л. 127–129.)

24

Там же, оп. 100, д. б/н/99044, л. 29.

25

Там же, on. 113, д. 228, л. 6.

26

Там же, оп. 100, д. б/н/99044, л. 28.

27

Там же, оп. 3, д. 636; on. 113, д. 295, л. 4,126.

28

Там же, оп. 120, д. 14, л. 95.

29

См.: Приезд Беседовского //Последние новости (Париж). 28.10.1927, № 2410.

30

30 ноября 1927 г., обсудив некое «заявление т. Сталина», Политбюро вынесло секретное решение: «Поручить т. Чичерину расследовать случай с т. Беседовским и “видным работником НКИД” и, в случае его подтверждения, подвергнуть взысканию, приняв меры предупреждения подобных случаев». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 5, л. 130.)

31

БеседовскийГ. На путях к термидору. С. 303–305. См. также: 1) Баговут//Возрождение (Париж). 15.02.1930, № 1719; 2) Письмо В.П.Боговут-Коломийцева //Последние новости. 18.02.1930, № 3254; 3) Алексеев Н. Вольный чекист Боговут-Коломийцев //Возрождение. 25.02.1930, № 1729; 4) Боговут-Коломийцев судится //Там же. 07.03.1930, № 1739; 5) Дело Коломийцева-Багговута //Последние новости. 16.03.1930, № 3280; 6) Дело Боговут-Коломийцева. В Парижском гражданском суде //Возрождение. 23.03.1930, № 1755; 7) Боговут-Коломийцев В. Письмо в редакцию //Последние новости. 22.01.1932, № 3957, и т. д.

32

Беседовский Г. На путях к термидору. С.326.

33

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 19.

34

Беседовский Г. На путях к термидору. С.ЗЗЗ.

35

Бажанов Б. Воспоминаниях бывшего секретаря Сталина. СПб., 1992. С. 278–279. Далее цитируется без отсылок.

36

Брук-Шеферд Г. Судьба советских перебежчиков. Н.-Й.; Иерусалим; Париж, 1983. С. 89–114. См. также: Брук-Шеперд Г. Прыжок через стену. — В кн.: Беседовский Г. На путях к термидору. С. 366–416. Далее цитируется без отсылок.

37

См.: Колпакиди А. Политические метаморфозы Г.З.Беседовского //Там же. С. 416–425.

38

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. Решения «особой папки». 1923–1939. М., 2001. С. 182–183.

39

См.: 1) Английская торговая делегация выехала в СССР //Правда. 27.03.1929, № 70; 2) Приезд делегации английских промышленников в Москву //Там же. 29.03.1929, № 72; 3) Англосоветские экономические отношения. (Беседа с членами англо-русского комитета Джозефом Ишервудом и Э.Ремнантом) //Там же. 25.04.1929, № 95, и т. д.

40

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С.182.

41

Там же. С.186. Ремнант выехал из Москвы в Одессу для дальнейшего следования пароходом в Константинополь 23 апреля; см.: Английская делегация в Москве //Правда. 24.04.1929, № 94.

42

Беседовский Г. На путях к термидору. С. 334–335.

43

Еще 22 октября 1927 г. Политбюро решило: «Утвердить т. Аренса советником полпредства в Париже (по печати)». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 657, л. 5.)

44

Политбюро ЦК РКП(б) — ВКП(б) и Европа. С. 190.

45

Там же. С. 191.

46

Беседовский Г. На путях к термидору. С. 335–337.

47

Либ<ерман Л1.Я.> Дело Григория Беседовского //Правда. 09.01.1930, № 9.

48

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 118, л. 15–16.

49

Там же, оп. ИЗ, д. 796, л. 121 (Письмо от 3 ноября 1929 г.).

50

Правильно: советник, ранее — завотделом печати.

51

Иного мнения придерживался Чичерин, который уже в июле 1930 г. замечал: «Блестящий политик, знаток мира западных журналистов и вообще Запада, особенно Франции — т. Аренс, ценнейший работник. Как он умеет маневрировать и манипулировать людьми — особенно парижскими журналистами — лакомство!» (Письма из рассекреченного архива МИД Российской Федерации. — В кн.: Беседовский Г. На путях к термидору. С.409.)

52

Рапопорт А.Ю. В берлинском торгпредстве. Листки из дневника. 1929 год //Новый журнал (Н.-Й). 1975. № 118. С.172.

53

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 156.

54

Беседовский Г. На путях к термидору. С.337.

55

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 10498, л. 8.

56

Там же, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 166.

57

Рапопорт А.Ю. В берлинском торгпредстве. С.172.

58

ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 7, л. 57.

59

Заведующий секретным отделом ЦК ВКП(б) И.П.Товстуха.

60

РГАСПИ, ф. 669, оп. 1, д. 30, л. 28.

61

Члены ЦКК ВКП(б) Г.С.Мороз и Б.А.Ройзенман находились. аБерлине.

62

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 170. —

63

Либ. Дело Григория Беседовского.

64

Беседовский Г. На путях к термидору. С.338.

65

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 170.

66

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 10498, л. 9.

67

Беседовский Г. На путях к термидору. С. 345–346.

68

В<акар> Н.П. Скандал на рю Гренелль: Рассказ консьержа //Последние новости. 04.10.1929, № 3117.

69

В<акар> Н.П. Скандал на рю Гренелль: В комиссариате св. Фомы Аквинского //Там же.

70

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 10498, л. 3.

71

В<акар> Н.П. Скандал на рю Гренелль: Полиция на рю Гренелль //Последние новости. 04.10.1929, № 3117.

72

Quai D’Orsai — парижская набережная, где расположено МИД Франции.

73

X пленум Исполкома Коминтерна объявил 1 августа «международным днем против империалистической войны», призвав ознаменовать его демонстрациями, митингами и собраниями.

74

В<акар> Н.П. Скандал на рю Гренелль: Беседовский на Кэ д-Орсэ //Последние новости. 04.10.1929, № 3117.

75

РГАСПИ, ф. 558, оп. И, д. 74, л. 49.

76

В<акар> Н.П. Скандал на рю Гренелль: Заявление Довгалевского //Последние новости.

04.10.1929, № 3117.

77

См. отклики эмигрантской прессы: 1) Скандал на рю Гренелль //Там же. 05–09.10.1929, № 3118–3122; 2) В<акар> Н.П. После скандала на рю Гренелль //Там же. 10–11.10.1929, № 3123–3124; 3) Яблоновский А. Показательный скандал //Возрождение. 04.10.1929, № 1585; 4) Алексеев Н. Разоблачения Беседовского//Там же. 05–06.10.1929, № 1586–1587; 5) Планетарный скандал // Руль (Берлин). 04.10.1929, № 2693; 6) Публичное самосечение советской власти //Россия и славянство (Париж). 12.10.1929, № 46; 7) В<олькенштейн> Л. Скандал в парижском полпредстве. Бегство зам. полпреда Беседовского //Иллюстрированная Россия (Париж). 12.10.1929, № 42. С. 4–5, и т. д.

78

Крюков-Ангарский Н.П. На советской службе: Уход Беседовского. Похищение Кутепова //Последние новости. 07.09.1930, № 3455. Далее цитируется без отсылок.

79

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 10498, л. 9.

80

Грязная авантюра растратчика Беседовского. Сообщение полпредства СССР в Париже // Правда. 08.10.1929, № 232.

81

РГАСПИ.ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 167.

82

Мошенническая авантюра Беседовского //Правда. 09.10.1929, № 233. См. также: Друзья-приятели вора Беседовского. (От собств. корреспондента «Правды») //Там же. 12.10.1929. № 236.

83

Греков И. <Дан Ф.И.> Тонущий корабль //Социалистический вестник (Берлин). 10.10.1929, № 19(209). С. 12–13.

84

См.: 1) Алексеев Н. У полпреда Беседовского //Возрождение. 04.10.1929, № 1585; 2) В<акар> Н.П. Интервью с Беседовским //Последние новости. 05.10.1929, № 3118; 3) Седых А. Интервью с Г.З.Беседовским //Сегодня (Рига), 08.10.1929, № 279, и т. д.

85

Политические влечения бывшего замполпреда //Возрождение. 05.10.1929, № 1586.

86

Ред<акция>. Недобросовестность. (Ответ г. Беседовскому) //Там же. 12.10.1929, № 1593.

87

Там же. 11.10.1929, № 1592.

88

Член Республиканско-демократического объединения.

89

Возрождение. 19.10.1929, № 1601.

90

За свободу (Варшава). 12.10.1929, № 272.

91

Руль. 13.10.1929, № 2701. См. также: Лери. Скандал в благородном семействе //Сегодня. 13.10.1929, № 284.

92

Глава эмигрантской колонии в Лондоне бывший дипломат Е.В.Саблин также считал, что задачей Беседовского является именно «просвещение иностранцев»: изобличение «преступной деятельности» большевистского правительства и его заграничных агентов, но «опять-таки в международном масштабе»; см.: Саблин Е. Письмо в редакцию //Возрождение. 18.10.1929, Ке1599.

93

Керенский А. Голос издалека: 147. Гг. Истрати и Беседовский //Дни (Париж). 13.10.1929, № 58. С. 2–4.

94

Беседовский Г.З. Крестьянам и рабочим Советского Союза //Там же. 20.10.1929, № 59. С.5. Далее цитируется без отсылок.

95

Л<юбимов> Л. Доклад полпреда //Возрождение. 19.10.1929, № 1601.

96

Корин. Собрания «Дней». XXV: Доклад Г.З.Беседовского «Положение в России». Ответы на вопросы //Дни. 27.10.1929, № 60. С. 7–13. Далее цитируется без отсылок. См. также: В<акар> Н.П. Что происходит в советской России. Доклад Г.З.Беседовского //Последние новости. 20.10.1929, № 3133.

97

Собрания «Дней». XXVII: Продолжение прений по докладу А.Ф.Керенского «Положение в России». Речь Г.З.Беседовского //Дни. 24.11.1929, № 64. С. 5–6.

98

В<акар> Н.П. Интервью с Беседовским //Последние новости. 05.10.1929, № 3118.

99

Нарком просвещения УССР, в прошлом — один из лидеров Украинской коммунистической партии (боротьбистов), А.Я.Шумский был снят с должности за «национал-уклонизм» в 1927 г.

100

Заведующий протокольной частью НКИД Д.Т.Флоринский.

101

Первый секретарь берлинского полпредства А.А.Штанге, назначенный в 1926 г. советником полпредства СССР в Персии.

102

Расстреляны 22 мая 1929 г. как руководители «контрреволюционной организации на железнодорожном транспорте и в золотоплатиновой промышленности»; см.; От Объединенного Государственного Политического Управления //Правда. 24.05.1929, № 116.

103

Арестованный в 1923 г. при нелегальном переходе советской границы, бывший петлюровский генерал-хорунжий Ю.И.Тютюнник был амнистирован и до ареста в 1929 г. преподавал в Харьковской школе красных командиров.

104

Литературные нравы //Руль. 31.10.1929, № 2716.

105

Lolo. Что такое «термидор»? Квази уна анкета //Возрождение. 15.12.1929, № 1657.

106

Беседовский Г.3. На путях к термидору. (Из воспоминаний б. советского дипломата). В 2 т. Париж, 1930–1931. Т.1. 255 с.; Т.2. 286 с.

107

См.: 1) Bessedovsky Gregoire. Oui, j’accuse! Au service des Soviets. Paris, 1930. 265 p.; 2) Bessedovsky Grigory. Al servicio de los soviets: memorias de un diplomatico sovietico. Barcelona, 1930. 225 p.; 3) Bessedovskij Grigory. Im dienste der Sowjets. Leipzig, 1930. 306 p.; 4) Besedovskij G.S. Pa vag mot Termidor: en sovjetdiplomats memoarer. Stockholm, 1930. 2 vol. (184 p.; 220 p.);

108

Канарейки Сурица //Руль. 03.11.1929, № 2719. См. также: 1) Ганфман М. Разоблачения Беседовского //Сегодня. 03.11.1929, № 305; 2) Эсеровские мемуары //Руль. 19.12.1929, № 2757;

3) Рысс П. Галерея преступников //Возрождение. 06.01.1930, № 1679; 4) Гессен И. Рецензия на кн.: Беседовский Г.З. На путях к термидору //Руль. 18.06.1930, № 2904, и т. д.

109

«Диктатура языкочешущих над работающими». Последняя служебная записка Г.В.Чичерина. — В кн.: Беседовский Г. На путях к термидору. С.397.

110

Рысс П. Галерея преступников.

111

Троцкий Л.Д. Архив в 9 т. /Составитель Ю.Г.Фелыптинский. Т.5. С. 191–192 (http://lib.ru/ TROCKIJ/ArhivTrotskogo); интервью опубликовано 18 января 1930 г.

112

К.К. «Ошибки» Беседовского //Возрождение. 30.10.1929, № 1611.

113

См. переиздания: 1) Bessedovsky Grigory. Revelations of a Soviet diplomat. Translated by Matthew Norgate. Westport, Conn., 1977. 276 p.; 2) Беседовский Г. На путях к термидору. М., 1997.461 с.

114

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 177.

115

23 июня 1927 г. Политбюро утвердило И.М.Майского советником полпредства СССР в Японии.

116

Майский И.М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. В 2 кн. (Научное наследство. Т. 31.) Кн. 1: 1900–1934. М., 2005. С.356. Далее цитируется без отсылок.

117

Там же. С.357.

118

РГАСПИ, ф. 82, оп. 8, д. 1439, л. 70–74.

119

Там же, ф. 17, оп. ИЗ, д. 867, л. 153.

120

Там же, л. 170 (Письмо от 9 ноября 1929 г.).

121

Вакар Н.П. Комедия суда над Беседовским. Бывший 1-ый советник вызывается в Москву к следователю Последние новости. 09.11.1929, № 3153.

122

См.: 1) Советские дипломаты //05.10.1929, № 3118; 2) В полосе скандалов //06.10.1929, № 3119; 3) Демократ из полпредства //11.10.1929, № 3124; 4) Горе от ума //22.10.1929, № 3135.

123

Цуриков Н. Ставка на «Беседовских» //Россия и славянство. 02.11.1929, № 49. См. там же:

1) Беседовский и русское Зарубежье //26.10.1929, № 48; 2) Струве П. Дневник политика: 301. Диагнозы и прогнозы //02.11.1929, № 49.

124

«Ставка на Беседовских» //Последние новости. 09.11.1929, № 3153.

125

Демократ из полпредства.

126

Беседовский едет в Америку. (От варшавского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 07.01.1930, № 7.

127

Дело Беседовского //Известия. 17.11.1929, № 267. См. также: Комедия суда над Беседовским //Последние новости. 17.11.1929, № 3161.

128

См.: 1) Комедия суда над Беседовским //20.11.1929, № 3164; 2) Комедия суда над Беседовским. Опять «неувязка» //21.11.1929, № 3165; 3) Ступницкий А. Возможна ли выдача Беседовского? //22.11.1929, № 3166.

129

РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 812, л. 3.

130

Там же, оп. 162, д. 8, л. 29.

131

В тот же день в газетах появилось сообщение: «Дело бывшего советника полпредства СССР во Франции Беседовского по обвинению его в растрате и переходе на сторону врагов рабочего класса назначено к слушанию в Верховном Суде Союза ССР на 8 января, в 11 часов утра». (Хроника //Правда. 07.01.1930, № 7.)

132

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. И.

133

Дело Беседовского //Известия. 09.01.1930, № 9. Далее цитируется без отсылок. См. также: Либ. Дело Григория Беседовского //Правда. 09.01.1930, № 9.

134

См.: Яков Беседовский //Последние новости. 11.01.1930, № 3216.

135

См.: В<акар> Н.П. После скандала на рю Гренелль: Слухи об аресте родственников Беседовского//Там же. 11.10.1929, № 3124.

136

Б<абушки>н Еф. На процессе Беседовского: Судят вора, пьяницу, растратчика. «Поступок брата — поступок изменника». С посудой и вилками в портфеле //Комсомольская правда. 09.01.1930, № 7.

137

Беседовский Г. На путях к термидору. С.336.

138

Либ. Дело Григория Беседовского.

139

Приговор по делу Беседовского //Правда. 09.01.1930, № 9. Подробнее см.: ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 7 (Дело по обвинению гр-на Беседовского Г.З. в преступлении, предусмотренном 2-й ч. 116 ст. УК РСФСР).

140

От confrere (франц.) — товарищ.

141

Lolo. Дневник читателя: I. За что? //Сегодня. 16.01.1930, № 16.

142

Беседовский Г.З. Моим обвинителям //18.01.1930. № 4(245). С. 1–2. См. там же: Беседовский Г.З. 1) Правда о гибели Савинкова //02.02.1930, № 6(247). С. 1–2, 4; 2) Вожди Красной Армии //08.02.1930, № 7(248). С. 1–2,4; 3) Гепеу за границей //15.02.1930, № 8(249), С. 1–2,4.

143

См.: 1) В<акар> Н.П. Комедия суда над Беседовским: Что думает о приговоре «осужденный» //Последние новости. 14.01.1930, № 3219; 2) С<едых> А. Беседовский о комедии московского суда. (От парижского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 15.01.1930, № 15, и т. д.

144

Объяснения Беседовского //Сегодня вечером (Рига). 17.01.1930, № 13. Еще 26 сентября Аренс доложил начальству, что «спрашивал Беседовского, на какие нужды он взял деньги, но Беседовский ответить отказался, пообещав возвратить деньги до своего отъезда». (ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, л. 59.).

145

Беседовский Г.З. Моим обвинителям.

146

В журнале «Борьба», помимо редакционных статей и отчетов о выступлениях Беседовского на собраниях «Дней», под своей фамилией или псевдонимами «Дипломат» и «Довский» опубликованы следующие его статьи:

1) Наши тактические задачи //15.04.1930, № 1. С. 2–4;

2) Внешняя политика новой России //Там же. С. 4–5; 10.05.1930, № 2. С. 4–5;

3) О нашей тактике //10.05.1930, № 2. С.2;

4) Опасность интервенции //01.06.1930, № 3. С. 2–3;

5) О правой оппозиции //20.06.1930, № 4. С. 4–5;

6) Китайская революция //Там же. С. 5–6;

7) К 16-му Партийному съезду //10.07.1930, № 5. С.2;

8) Ответ товарищу Дану //01.08.1930, № 6. С.2;

9) Крах троцкизма //20.09.1930, № 8. С. 2–3;

10) Сталин и Гитлер //Там же. С.3;

11) Земельный вопрос (к разработке нашей платформы) //05.10.1930, № 9. С.2;

12) Рабочий вопрос. (К разработке нашей платформы) //05.11.1930, № 10. С. 2–3;

13) Политическая ситуация в СССР //25.01.1931, № 12. С. 3–10;

14) Пятилетка провокации//01.05.1931, № 17–18. С. 5–8;

15) Куцый НЭП («Госнэп>>)//25.10.1931, № 19–20. С. 1–2;

16) Бескризисное плановое хозяйство //Там же. С. 6–7;

17) Дальневосточный конфликт //01.03.1932, № 21–22. С.1;

18) Открытое письмо Л.Д.Троцкому //Там же. С.11.

147

Гессен И. Рецензия на кн.: Беседовский Г.З. На путях к термидору //Руль. 18.06.1930, № 2904.

148

Бонч-Бруевич В. Некоторые воспоминания о В.В.Воровском //Звезда (Л.). 1930, № 11. С. 167, 173.

149

Г.А.Соломоне см.; Неверные слуги режима. Кн.1. С. 75–100.

150

Гнусность //Борьба. 25.01.1931, № 12. С. 9–10. См. также: Вельский Р. <Пилъский П.М.> Что пишут большевики о Соломоне и Беседовском //Сегодня. 06.01.1931, № 6.

151

Седых А. Из полпредства в гараж. Как живет и что делает Беседовский? //Жизнь и суд (Париж). 27.04.1930, № 3(220). С. 6–7.

152

Bessedovskij Grigori], Staline: l’hommer d’acier. Paris, 1932. 247 p.

153

См.: Колпакиди А. Политические метаморфозы Г.З.Беседовского. С.424.

154

Померанцев К. Сквозь смерть. Воспоминания. Лондон, 1986. С. 133–139. Далее цитируется без отсылок.

155

Бажанов вспоминал, что, прочитав вышедшую в 1950 г. в Париже книгу Дельбара “Le vrai Staline” («Настоящий Сталин»), которая была «полна лжи и выдумок», понял, что это — «творчество Беседовского», причем тот при встрече «не отрицал, что это он все написал, и согласился с тем, что он издевается над читателем». (Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. С.281.)

156

J’ai choisi la potence; les confidences du general Vlassov, felon sovietique. Paris, 1947. 251 p.

157

Krylov Ivan <Nikitich>

1) Ma carriere a L'Etat-major sovietique. Traduction de Stephan Makhloff et Serge Maffert. Paris, 1949.252 p.;

2) La mia camera allo Stato maggiore sovietico. Milano, 1950.240 p.;

3) Soviet staff officer. Translated by Edward Fitzgerald. N.-Y., 1951. 298 p.; London, 1951. 298 p.

158

Kalinov Cyrille 1) Les mar£chaux sovi£tiques vous parlent. Traduit du russe par Victor Alexandrov Perry et Catherine Perard. Paris, 1950. 302 p.; 2) Sowjetmarschalle haben das Wort. Hamburg, 1950. 368 p.; 3) Qui parlano I marescialli sovietici. Milano, 1951. 235 p.

159

Svanidze Budu 1) Mon oncle Joseph. Paris, 1952. 258 p.; 2) My Uncle Joe; with an introduction by Gregory Bessedovsky. London, 1952. 190 p.; 3) My uncle, Joseph Stalin; translated and with a pref, by Waverley Root. Introduction by Gregory Bessedovsky. N.-Y., 1953. 235 p.

160

Svanidze Budu. Georgiy Malenkov. London, 1954. 160 p.

161

Litvinov Maxim. Notes for a journal. Introduction by E.H.Carr and a prefatory note by Walter Bedell Smith. N.-Y., 1955.347 p.

162

См.: Волътон Тьерри. КГБ во Франции. М., 2000. С. 321–324.

163

Брук-Шеферд Г. Судьба советских перебежчиков. С.114.

164

Европеус. О третьей эмиграции //Дни. 03.08.1930, № 100. С. 8–9.

165

Имеется в виду записка «О работниках госхозучреждений за границей, отказавшихся вернуться в СССР», от 14 августа 1928 г.

166

РГАСПИ, ф. 17, оп. ИЗ, д. 796, л. 126–127.

167

О заведующем пушным складом в Лейпциге С.А.Брагине-Брянцеве, референте фотокиноотдела торгпредства в Берлине М.И.Ронине, заведующем тем же отделом Э.Я.Церере и бухгалтере отделения Нефтесиндиката в Константинополе А.А.Буданцеве см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 602–603, 594–599, 567.

168

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14045/15786, л. 91 (Учетная карточка. 5 апреля 1927 г.).

169

Там же, on. 113, д. 640, л. 109.

170

От ship-chandler (англ.) — судовой поставщик.

171

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 118, л. 62. Далее цитируется без отсылок.

172

Представитель отделения Нефтесиндиката в Эстонии.

173

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 861, л. 66–67.

174

Там же, л. 12.

175

Там же, л. 10.

176

Там же, л. 65.

177

Там же, on. 113, д. 863, л. 43.

178

Устинов Г. Памяти т. Панского //Известия. 03.05.1918, № 88.

179

См. об этом: Сольский В. Мои воспоминания. (Отрывок) /Перевод с польского Н.Горбаневской //Новая Польша (Варшава). 2008. № 7–8(99). С. 27–33.

180

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 326, л. 2.

181

Там же, д. 351, л. 210.

182

Там же, д. 341, л. 9.

183

Там же, д. 351, л. 5.

184

Там же, оп. 68, д. 489, л. 101–102.

185

Ответственный руководитель РОСТА Я.Г.Долецкий.

186

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 489, л. 104.

187

Генеральный секретарь Всероссийской ассоциации пролетарских писателей (ВАПП) Л. Л. Авербах.

188

Член правления ВАПП Ю.Н.Либединский

189

В июне 1925 г. Ю.М.Стеклов был снят с должности редактора газеты «Известия» за то, что, зарабатывая больше установленного «партмаксимума», не сдавал излишки в партийную кассу.

190

Бывший член коллегии Польского комиссариата Наркомата по делам национальностей РСФСР и сотрудник Польбюро ЦК РКП(б) Я.О.Збиневич преподавал тогда историю партии в Нижегородском педагогическом институте.

191

Члены советской делегации на переговорах с Польшей.

192

Журнал “Internationale Press-Korrespondenz” (“Inprekorr”) — информационный бюллетень ИККИ.

193

Советник полпредства СССР во Франции А.Г.Шляпников.

194

Секретари полпредства СССР во Франции Б.М.Волин и Г.Е.Еланский.

195

В архивном деле отсутствует.

196

Помощник заведующего орграспредом ЦК РКП(б) Н.А.Богомолов.

197

РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 668, л. 7.

198

Там же, оп. 85, д. 482, л. 17–18.

199

См.: Сольский В. 1) Стефан Жеромский и современная польская литература //1926. № 3. С. 97–103; 2) Марта Хорн //1927. № 4. С. 3–40; 3) Счет //1927. № 12. С. 70–77; 4) Землетрясение //1928. № 8. С. 172–179.

200

См.: Сольский ВЛ) Кино-задачи и кино-опасности //1927. № 4; 2) О.Генри //1927. № 7; 3) Кризис в кино //1927. № 11–12; 4) Некоторые итоги кино-дискуссии //1928. № 1; 5) Звучащее кино как новое искусство //1928. № 23; и т. д.

201

См.: Сольский ВЛ) Современная Франция. Бытовые очерки. Минск, 1926; 2) Повесть о последней борьбе. Минск, 1926; Харьков, 1927; 3) Три рассказа о посторонних. М., 1927; 4) Стакан воды. Повесть. М., 1928; 5) Колеса. Роман. М.-Л., 1928; 6) Пинг-понг. Рассказы. М., 1929; 7) Звучащее кино. М., 1929.

202

В «Протоколе № 282/ч заседания комиссии по рассмотрению дел членов и кандидатов ВКП(б), едущих за границу по частным делам», от 3 ноября 1928 г., говорится: «Сольский-Панский В.А. Чл. ВКП с 17 г. Едет в Германию лечиться. — Разреш<ить>. Согл<асовать> с ЦКК». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 661, л. 132.)

203

ВАПП была переименована в Российскую ассоциацию пролетарских писателей при вхождении ее в 1928 г. во Всесоюзное объединение ассоциаций пролетарских писателей.

204

Подробнее о Я.И.Бадьяне см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 330–358.

205

Сообщение РАПП. Дезертир и предатель //На литературном посту (М.). 1929, декабрь, № 23. С. 95–96.

206

См.: 1) Господин Сольский «болеет» //Кино (Л.). 10.12.1929, № 49; 2) Предатель //Там же.

207

Сольский (Панский) ВЛ. Письмо в редакцию //Социалистический вестник. 21.12.1929, № 24. С.16. См. также: Уходящие //Руль. 22.12.1929, № 2760.

208

См.: 1) Солский В. 1917 год в Западной области и на Западном фронте. Минск, 2004; 2) Сольский В. «Снимание покровов»: Воспоминания о советской литературе и Коммунистической партии в 1920-е годы /Под ред. А.Квакина. СПб., 2005.

209

См.: Sotski Waclaw: 1) Dziwne wvpadki. Warszawa, 1969; 2) Moje wspomnienia. Paris, 1975; Warszawa, 1977; 3) Dym: wierze osobiste. Warszawa, 1980; 4) 2olta trojKa: opowiadania. Warszawa, 1989, и т. д.

210

РГАЭ, ф. 413, on. 8, д. 4883, л. 88.

211

По следам Беседовского. Бегство торгового агента //Возрождение. 15.02.1930, № 1719. См. также: 1) Бегство представителя торгпредства //Руль. 22.12.1929, № 2760; 2) Побег торгпред-чика //Возрождение. 25.02.1930, № 1729.

212

РГАСПИ, ф. 17, он. 36, д. 118, л. 79.

213

Там же, оп. 85, д. 663, л. 98.

214

Там же, оп. 36, д. 118, л. 79.

215

Там же, л. 73–74.

216

Польская политическая полиция, занимавшаяся также контрразведкой.

217

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 118, л. 79–80.

218

Там же, on. 113, д. 796, л. 91–99.

219

Там же, л. 89.

220

Там же, л. 90.

221

Там же, л. 125–131.

222

Там же, л. 120–122.

223

Как ломали НЭП. Стенограммы пленумов ЦК ВКП(б). 1928–1929 гг. В 5 т. Т. 5. Пленум ЦК ВКП(б). 10–17 ноября 1929 г. М„2000^ С. 89–90.

224

Заведующий пушно-сырьевым отделом торгпредства В.А.Клейбер.

225

Как ломали НЭП. Т.5. С.476.

226

В 1921–1930 гг. хозяйственный год исчислялся с 1 октября по 30 сентября.

227

Как ломали НЭП. Т.5. С. 482–483. Далее цитируется без отсылок.

228

В резолюции Партколлегии ЦКК, от 13 декабря 1929 г., «О результатах проверки и чистки Лейпцигской ячейки ВКП(б)» говорилось, что она «несвоевременно приняла меры против бывшего коммуниста Брагина, пьянствовавшего на глазах ячейки, связавшегося с частными фирмами и оказавшегося впоследствии предателем (отказался ехать в СССР и бежал во Францию»), а торгпред К.К.Бегге и его заместитель Б.С.Беленький допустили крупную политическую ошибку — «дали согласие фирме, работающей с нами, на поступление к ним на службу изменника Клейберга, отказавшегося ехать в СССР и снятого РКЙ из нашего аппарата, заявив, что он “ничем не опорочен”, не приняли мер к устранению этого Клейберга, как оценщика наших товаров, от немецких банков, в результате чего капиталисты оказались в курсе наших торговых дел». (РГАСПИ, ф. 613, оп. 1, д. 90, л. 137.)

229

Как ломали НЭП. Т. 5. С. 492–493. Далее цитируется без отсылок.

230

По другим сведениям, на конец ноября 1929 г. — 2290 служащих, из которых 301 — члены ВКП(б), 449 — зарубежных компартий.

231

РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 796, л. 27–29.

232

В скобках указано время последнего выезда на работу за границу и перехода на положение невозвращенца; звездочкой отмечены члены партии.

233

По другим сведениям — декабрь 1926 г.

234

В составленном Г.С.Морозом «Списке отказавшихся вернуться в СССР, перешедших на работу в частные фирмы Германии с 1 октября 1928 г. по 1 октября 1929 г.» дополнительно упоминаются заведующий Бременской конторой торгпредства Бауман (служивший за границей с июля 1927 г.), специалист по консервам Волькенгейм (соответственно — с января 1926 г.), инженер Павлов (с августа 1927 г.) и корреспондент Эрлих (с июля 1923 г.). (Там же, л. 93.) А, например, служивший в Гамбурге партиец А.Н.Фокин добавлял, что за два года отказались от возвращения в СССР «спецы» Чудновский (по маслу), Беленький (по разноэкспорту), Кирнарский (по табаку), Хельбин (по яйцам в берлинском торгпредстве), Шурыгин (из Центросоюза) и др. (Там же, оп. 74, д. 48, л. 51.)

235

Е.В.Думбадзе бежал в Париж еще в июле 1928 г.; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 570–576.

236

РГАСПИ. ф. 17. on. 113, д. 796, л. 110–112.

237

Там же, л. 30.

238

Председатель правления общества «Аркос», арестованный в 1925 г.; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 237–267.

239

Заведующим страховым отделом «Аркоса» Г.Э.Клодницкий, ставший невозвращенцем; см.: Там же, Кн.1. С. 466–468.

240

РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 796, л. 36–37.

241

Там же, л. 73.

242

Там же, л. 18–20. Далее цитируется без отсылок.

243

Управление заграничных операций Наркомторга СССР.

244

РГАСПИ, ф. 17, оп. ИЗ, д. 796, л. 1.

245

Там же, д. 803, л. 4. В рамках выполнения постановления Оргбюро ЦК от 10 декабря 1929 г. Г.С.Мороз поручил членам совета берлинского торгпредства И.М.Охлопкову и Е.Я.Евгеньеву «просмотреть вместе с представителями ОГПУ списки сотрудников, подлежащих откомандированию в Союз» (103 человека), против которых есть «материалы ОГПУ» или которые «сидят порядочное время за границей и потеряли связь с СССР», со снятием их с работы до марта 1930 г. (Там же, оп. 68, д. 48, л. 97.)

246

Там же, оп. 3, д. 767, л. 12–13.

247

Там же, оп. 163, д. 814, л. 29.

248

Там же, оп. 3, д. 768, л. 12. В тот же день Политбюро обязало НК РКИ представить «конкретные предложения по всем вопросам, вытекающим из доклада тов. Ройзенмана (список отзываемых лиц, сокращение штатов и пр.), а также по следующим вопросам, возникшим в связи с его докладом: 1) уничтожение секретных фондов во всех заграничных полпредствах, 2) максимальное сокращение существующих представительств различных организаций, 3) недопущение образования новых представительств без специального разрешения и регистрации их в НК РКИ». Данные предложения были утверждены опросом членов Политбюро 5 января 1930 г. (Там же, оп. 162, д. 8, л. 22, 32.)

249

Уже 15 февраля 1930 г. Политбюро согласилось с «предложением тт. Хинчука и Литвинова» о сохранении за торгпредствами, «преобразованными в торговые агентства», их прежних названий. (Там же, оп. 163, д. 822, л. 146.)

250

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 768, л. 12. Новый торгпред и его заместители выехали в Берлин 16 января 1930 г.; см.: Хроника //Правда. 17.01.1930, № 17.

251

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 772, л. 11.

252

Там же, д. 773, л. 2; оп. 163, д. 819, л. 32–34.

253

Там же, ф. 84, оп. 2, д. 14, л. 110.

254

Там же, л. 106–109 («О реорганизации внешнеторговой работы в Европе и о сокращении аппарата». 19 апреля 1930 г.). Уже 25 мая Политбюро удовлетворило «просьбу тт. Микояна и Любимова» об увеличении штатов берлинского торгпредства на 100 человек. (Там же, ф. 17, оп. 163, д. 829, л. 40.)

255

Там же, оп. 162, д. 8, л. 5.

256

Там же, л. 16.

257

Там же, оп. 163, д. 812, л. 94.

258

Там же, л. 96

259

Там же, оп. 3, д. 766, л. 7.

260

Выделенные слова были внесены Сталиным в проект закона вместо слов «является государственной изменой». (Там же, оп. 163, д. 812, л. 96.)

261

Янсон предлагал «исполнение приговора над пойманным, объявленным вне закона, изменником» возложить на ближайший «низовой орган советской власти (райисполком)», но Сталин вычеркнул это из проекта. (Там же, л. 94.)

262

Об объявлении вне закона должностных лиц — граждан СССР за границей, перебежавших в лагерь врагов рабочего класса и крестьянства и отказывающихся вернуться в СССР. Постановление Центрального исполнительного комитета Союза ССР //Правда. 22.11.1929, № 272.

263

См.: 1) «Невозвращенцы» вне закона //Последние новости. 23.11.1929, № 3167; 2) Lex Беседовский. Невозвращенцы — вне закона //Там же. 24.11.1929, № 3168; 3) Закон против «невозвращенцев» //Там же. 26.11.1929, № 3170; 4) Угроза невозвращенцам //Руль. 24.11.1929, № 2736, и т. д.

264

Накануне в эмигрантских газетах появилось сообщение, будто «пропал без вести глава советского торгпредства в Афинах Пушников», и «ходят слухи, что он бежал» (см.: В торгпредствах //Руль. 22.11.1929, № 2734), но торгпредом СССР в Греции был тогда И.И.Благов (см.: Хроника //Правда. 14.02.1929, № 37).

265

В<акар> Н.П. Заграничные «смертники». Заявление Г.З.Беседовского //Последние новости. 25.11.1930, № 3169.

266

РГАСПИ, ф. 159, оп. 2, д. 2, л. 173.

267

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. /Сост. А.В.Квашонкин, Л.П.Кошелева, Л.А.Роговая, О.В.Хлевнюк. М., 1999. С. 17.

268

РГАСПИ, ф. 159, оп. 2, д. 2, л. 102–103. Далее цитируется без отсылок.

269

Известный немецкий врач Георг Клемперер приглашал больного в Моабит, но, пояснял Чичерин, «соседи», то есть работники ОГПУ, «воспротивились, а я по безграничной лояльности к соседям уступил»; см.: РГАСПИ, ф. 62, оп. 1, д. 12, л. 10 (Письмо Н.Н.Крестинскому. 17 апреля 1929 г.).

270

Там же, ф. 159, оп. 2, д. 69, л. 25, 34 (Письма Л.М.Карахану. 7 и 31 марта 1929 г.).

271

В письме от 7 марта 1929 г. Чичерин сетовал: «Я вступил в период появления все новых и новых болезней и их нагромождений — это период богадельни». Но Карахан возражает: «Странно Вы пишете. У Вас колит, которым Вы болели не раз. И Вы по этому поводу пишете, что у Вас “новые и новые” болезни. Какие новые? Вы хотите себя убедить в том, что все очень плохо». (Там же, л. 60.)

272

Советская руководство. С.76 (Письмо И.В.Сталину. 20 июня 1929 г.).

273

Там же. С.69 (Письмо И.В.Сталину. 22 марта 1929 г.).

274

РГАСПИ, ф. 159, оп. 2, д. 69, л. 19 (Письмо Л.М.Карахану. 27 февраля 1929 г.).

275

Там же, д. 2, л. 169 (Письмо Л.М.Карахану. 8 февраля 1929 г.).

276

Там же, д. 69, л. 28.

277

Там же, л. 31.

278

Советское руководство. С.70.

279

РГАСПИ, ф. 62, оп. 1, д. 12, л. 3–4. Далее цитируется без отсылок.

280

Письма из рассекреченного архива МИД Российской Федерации. — В кн.: Беседовский Г. На путях к термидору. С. 387.

281

«Миновали золотые дни Аранхуэса» — слова Доминго, духовника короля, с которых начинается трагедия Шиллера «Дон-Карлос, инфант Испанский» (1787 г.): речь идет о пребывании во дворце Филиппа II в Аранхуэсе близ Мадрида; выражение употреблялось в значении: прошло беззаботное время.

282

Многолетние травянистые растения семейства зонтичных, достигающие высоты 2–3 метров.

283

Бывший член президиума ИККИ В.В.Ломинадзе.

284

Начальник Политуправления РККА А.С.Бубнов, назначенный в сентябре 1929 г. наркомом просвещения РСФСР.

285

В 1926 г. на сцене Московского художественного театра была возобновлена пьеса А.П.Чехова «Дядя Ваня».

286

Секретарь президиума ЦИК СССР А.С.Енукидзе.

287

Вульгарный марксизм (нем.).

288

РГАСПИ, ф. 159, оп. 2, д. 69, л. 38.

289

См. письмо Чичерина Рыкову: «Когда в 60-х годах умер Хедив Саид-Паша, приближенные одели его труп в мундир, раскрасили его лицо, надели его темные очки и возили труп в карете, чтобы думали, что он жив. Зачем Вам труп в мундире». (Советское руководство. С.104.)

290

РГАСПИ, ф. 159, оп. 2, д. 69, л. 52.

291

Советское руководство. С. 100 (21 сентября 1929 г.).

292

Там же. С.101 (Письмо В.М.Молотову. 27 сентября 1929 г.).

293

Там же. С.78 (Письмо И.В.Сталину. 20 июня 1929 г.).

294

Там же. С. 103–104 (Письмо А.И.Рыкову. Не позднее 21 сентября 1929 г.).

295

Там же. С. 70–71 (Письмо И.В.Сталину. 22 марта 1929 г.).

296

Еще 20 июня Чичерин объяснял Сталину: «Я выполнял предписания Клемперера, кроме одного: ходить в театры и концерты и видеться с людьми. Я этого не выполнял вследствие безграничной слабости: не мог. Мои попытки слушать музыку меня так утомляли, что я всеми силами удерживался, чтобы не упасть в обморок». (Там же. С.76.)

297

РГАСПИ, ф. 558, оп. И, д. 749, л. 83.

298

Советское руководство. С.101.

299

Приезд тов. Г.В.Чичерина //Правда. 07.01.1930, № 7.

300

См.: Горохов И., Замятин Л., Земсков И. Г.В.Чичерин — дипломат ленинской школы. М., 1973. С.216.

301

О’Коннор Т.Э. Георгий Чичерин и советская внешняя политика 1918–1930 гг. Пер. с англ. М., 1991. С.232.

302

Бармин А.Г. Соколы Троцкого. М„1997. С.145.

303

О вдове Л.Б.Красина см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 480–506.

304

Новое общество? //Руль. 01.12.1929, № 2742.

305

Инструкция прокурора Верхсуда Союза ССР о порядке возбуждения дел на основании постановления президиума ЦИК СССР от 21 ноября 1929 г. и о порядке исполнения приговоров Верхсуда СССР по этим делам //Известия. 16.01.1930, № 16.

306

См.: 1) Приговор Верховного суда Союза ССР по делу Миллера-Малиса //Известия. 28.01.1930, № 27; 2) Объявление А.М.Миллера-Малиса вне закона //Правда. 28.01.1930, № 27. Подробнее см.: ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 15 (Следственное дело по обвинению б. уполномоченного акционерного общества «Хлебопродукт» в Германии Миллера-Малиса А.М. в измене Родине).

307

В секретном постановлении Политбюро от 30 января 1930 г., определявшем «задачи, стоящие перед ИНО ОГПУ», в числе прочего говорилось об «организации уничтожения предателей, перебежчиков…», «наблюдении за советскими учреждениями за границей и выявлении скрытых предателей». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. 60.)

308

Там же, л. 22.

309

Там же, оп. 3, д. 771, л. 2.

310

Там же, л. 12. Далее цитируется без отсылок.

311

Дубровин Вик. <Самойлов И.П.> Секретный циркуляр //Руль. 10.02.1931, № 3103.

312

РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 812, л. 31.

313

Там же, д. 601, л. 43.

314

В постановлении от 5 августа 1930 г. Политбюро указало на необходимость «обследования деятельности торгово-хозяйственных организаций в Персии» с «проверкой там же членов партии». (Там же, оп. 163, д. 842, л. 10.)

315

Там же, on. 113, д. 852, л. 43.

316

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 59, л. 63-122.

317

Там же, д. 60, л. 30–49.

318

Там же, л. 18–29.

319

Там же, л. 1–9.

320

Там же, л. 50–52.

321

Там же, л. 53–55.

322

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 943, л. 187–189.

323

С<едых> А. Семейство Литвинова: Литвинов — консульский чиновник. «Драма» Максима Литвинова. Семейная тайна Литвинова. Рука руку моет //Последние новости. 19.01.1930, № 3224.

324

Троцкий И. Литвинов младший //Там же. 16.11.1928, № 2795.

325

Цит. по: С<едых> А. Семейство Литвинова. Далее цитируется без отсылок. См. также: С<едых> Л. Как замнаркоминдел Литвинов «устроил» своего брата Савелия. Переписка бр<атьев> Литвиновых. (От парижского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 20.01.1930, № 20.

326

Ivy Theresa Low — жена М.М.Литвинова.

327

Сын М.М.Литвинова.

328

Литвинов имел в виду жену и детей младшего брата.

329

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 481, л. 60.

330

Американская организация помощи еврейским беженцам «ХИАС».

331

Литвиновские векселя //Руль. 15.11.1928, № 2425. См. также: Похождения Литвинова младшего //Последние новости. 16.11.1928, № 2795.

332

В начале 1925 г. НКВТ вновь направил Савелия в Германию «для выяснения экспортноимпортных вопросов», и 21 февраля «Комиссия по проверке сотрудников, командируемых за границу советскими учреждениями», постановила: «Разрешить условно». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 678, л. 289.)

333

Контора торгпредства располагалась по адресу: Кузнецкий мост, дом 14.

334

К<арцевский> С. Савелий Литвинов разоблачает //Последние новости. 26.12.1928, № 2835.

335

«Главный уполномоченный» берлинского торгпредства в Москве Л.Н.Рубинштейн.

336

Русско-германское издательское и торговое акционерное общество.

337

РГАЭ, ф. 413, оп. 8, д. 4931, л. 155. Далее цитируется без отсылок.

338

Цит. по; С<едых> А. Как живут и работают сов. служащие. (От парижского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 23.01.1930, № 23.

339

В протоколе заседания «Комиссии по проверке лиц, командируемых за границу госучреждениями», от 19 июня 1926 г., говорится: «Литвинов С.М. Бесп<артийный>. Ком<андирован> НКТорг в Торгпредство в кач<естве> коммерч<еского> агента. — Разрешить». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 651, л. 147.)

340

Заведующий иностранным отделом и член коллегии главного экономического управления ВСНХ СССР М.Г.Гуревич.

341

Заведующий импортным директоратом и член совета торгпредства СССР в Германии А.Л.Маковский.

342

Цит. по: С<едых> А. Как живут и работают сов. служащие. Далее цитируется без отсылок.

343

Заместитель заведующего экономической частью берлинского торгпредства Ю.В.Гольдштейн.

344

От Schieber (нем.) — спекулянт.

345

Цит. по: С<едых> А. Семейство Литвинова.

346

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Допрос обвиняемых //Последние новости. 22.01.1930, № 3227.

347

Троцкий И. Литвинов младший.

348

Нарком внешней и внутренней торговли СССР А.И.Микоян.

349

Еще 25 июля 1928 г. Политбюро решило: «Назначить в Париж торгпредом, вместо т. Пятакова, т. Стомонякова с введением его в состав Коллегии НКТорга СССР и освобождением его из состава Коллегии НКИД». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 697, л. 6.)

350

В постановлении от 5 ноября 1928 г. говорилось: «Отменить решение Политбюро об откомандировании т. Стомонякова в НКТорг». (Там же, д. 712, л. 3.)

351

К<арцевский> С. Две точки зрения Максима Литвинова: 1928 и 1929. Как относился Максим Литвинов к вызовам в Москву в 1928 г. и что он думает об этом сейчас. Письмо Литвинова старшего к Литвинову младшему //Последние новости. 15.10.1929, № 3128.

352

Похождения Литвинова младшего//Там же. 14.11.1928, № 2793.

353

После ареста Литвинова младшего. Что говорят на рю Гренелль //Там же. 23.12.1928, № 2832.

354

Передаточная надпись на векселе.

355

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. С. 203.

356

Похождения Литвинова младшего //Последние новости. 13.11.1928, № 2792.

357

Заявление берлинского торгпредства //Возрождение. 14.11.1928, № 1261.

358

Surete Generale — французская сыскная полиция.

359

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова //Последние новости. 24.01.1930, № 3229.

360

Сообщалось, что «поверенный торгпредства д-р Курт Розенфельд подал на действия Литвинова жалобу берлинскому прокурору», после чего выехал в Париж вместе с комиссаром уголовной полиции; см.: Брат Литвинова//Там же. 12.11.1928, № 2791.

361

См.: 1) После ареста Литвинова младшего. Что говорят на рю Гренелль //Там же. 22.12.1928, № 2831; 2) К<арцевский> С. Дело Литвинова младшего //Там же. 23.12.1928, № 2832.

362

К<арцевский> С. Савелий Литвинов разоблачает: Все дело о векселях затеяно Чичериным и ГПУ, чтобы свалить Литвинова Максима. Так утверждает Литвинов младший //Там же. 26.12.1928, № 2835. Далее цитируется без отсылок. См. также: Литвинов разоблачает //Руль.28.12.1928, № 2459.

363

Векселя Литвинова //Последние новости. 18.12.1928, № 2827.

364

С<едых> А. Арест Литвинова младшего //Там же. 21.12.1928, № 2830. См. также: Арест брата Литвинова //Возрождение. 21.12.1928, № 1298.

365

Яблоновский А. Каин и Авель //Там же. 22.12.1928, № 1299.

366

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова //Последние новости. 23.01.1930, № 3228.

367

Арест брата Литвинова //Возрождение. 21.12.1928, № 1298.

368

См. в газ. «Возрождение»: 1) Брат Литвинова //10.11.1928, № 1257; 2) Проделки брата Литвинова //11.11.1928, № 1258; 3) Мошенничество Литвинова //13.11.1928, № 1260; 4) Довга-левский обвиняет Литвинова //14.11.1928, № 1261; в газ. «Последние новости»: 1) Брат Литвинова //10-12.11.1928, № 2789–2791; 2) Похождения Литвинова младшего //13-17.11.1928, № 2792–2796; 3) Дело о векселях Литвинова //15.12.1928, № 2824; 4) Векселя Литвинова //18.12.1928, № 2827; в газ. «Руль»: 1) Скандал в торгпредстве //11.11.1928, № 2422; 2) Торг-предские векселя //13.11.1928, № 2423; 3) Вексельная мистерия //Там же; 4) Двадцать два несчастья //14.11.1928, № 2424; 5) Фальшивые векселя //Там же; 6) Литвиновская афера //15.11.1928, № 2425; 7) Литвинов и Шухгальтер //20.11.1928, № 2429; 8) Литвиновские векселя //15-16.11.1928, № 2425–2426; в газ. «Сегодня»: 1) Афера брата Литвинова //11.11.1928, № 307; 2) Как раскрылась афера брата Литвинова / /12.11.1928, № 308; 3) «Родственные» аферисты в берлинском торгпредстве: Переполох среди держателей литвиновских векселей. У кого находятся литвиновские векселя. (По телеграфу от корреспондента «Сегодня») //14.11.1928, № 310; 4) Новые данные об афере Литвинова //15.11.1928, № 311; 5) Волковыский Н. Вредительство по всему фронту: Августейший брат. О революционном правосознании. Кандидат в торгпреды… (От берлинского корреспондента «Сегодня») //16.11.1928, № 312, и т. д.

369

Lolo. Братья-разбойники //Возрождение. 20.11.1928, № 1267.

370

Lolo. Милые бранятся //Там же. 16.12.1928, № 1293. Ср. с исправленным и дополненным вариантом: Милые бранятся. Два интервью //Сегодня. 30.01.1930, № 30.

371

Последние новости. 13.01.1929, № 2853. См. то же: Дон Аминадо <Шполянский А.П.>. Наша маленькая жизнь. М., 1994. С.275.

372

Заместитель заведующего техническим отделом берлинского торгпредства М.С.Шухгальтер.

373

Максим и Савелий //Руль. 30.12.1928, № 2461. Далее цитируется без отсылок.

374

См. отклики в газ. «Последние новости»: 1) К<арцевский> С. Дело Литвинова младшего: Моннье и Люц-Блондель у судебного следователя. Роль парижского торгпредства. Владимир Туров. Фальшивые советские червонцы //23.12.1928, № 2832; 2) Дело Литвинова младшего //25.12.1928, № 2834; 3) Разоблачения Савелия Литвинова. Что говорят в берлинском торгпредстве //01.01.1929, № 2841; 4) Разоблачения Савелия Литвинова //02.01.1929, № 2842; 5) Дело Савелия Литвинова //09.01.1929, № 2849; 6) К<арцевский> С. Дело Савелия Литвинова //16.01.1929, № 2856; 7) К<арцевский> С. Дело Литвинова младшего и др. Допрос Литвинова, Либориуса и Иоффе //20.03.1929, № 2919; 8) Дело Савелия Литвинова //30.03.1929, № 2929; 06.05.1929, № 2966; 16.10.1929, № 3129, и т. д.

375

Правда. 12.06.1927, № 131.

376

Стомоняков Б. Памяти В.З.Турова //Там же.

377

Тов. А.И.Рыков о В.З.Турове //Там же.

378

Похороны В.З.Турова //Правда. 15.06.1927, № 132.

379

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 5, л. 55.

380

Убийцы тов. Турова задержаны //Правда. 07.07.1927, № 151.

381

Дмитриевский С. Советские портреты. Берлин, 1932. С.162.

382

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Допрос обвиняемых //Последние новости. 22.01.1930, № 3227.

383

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: История 7 векселей. Бегство и арест Литвинова. Две версии. Туров. Аргументы прокурора. Откуда шли деньги? Роль Литвинова //Там же. 18.01.1930, № 3223. Далее цитируется без отсылок.

384

Замнаркома внешней и внутренней торговли СССР.

385

Исполняющий обязанности председателя правления Госбанка СССР.

386

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 711, л. 4.

387

Там же, д. 712, л. 2; д. 714, л. 1.

388

Там же, д. 715, л. 2.

389

Там же, д. 719, л. 2.

390

Характерна запись от 28 ноября в дневнике академика В.И.Вернадского: «Неясный слух о каких-то векселях в Берлине брата Литвинова. Идет по Москве в такой неясной форме». (Архив РАН, ф. 518, оп. 2, д. 14, л. 50.)

391

РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 763, л. 8–9. См. также: Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956. Документы /Под общей редакцией акад. А.Н.Яковлева; Сост. Л.В.Максименков. М., 2005. С. 134–135.

392

Правда. 03.01.1929, № 2.

393

Процесс о подложных советских векселях //Известия. 27.01.1930, № 26.

394

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 50.

395

Там же.

396

Известный французский адвокат Венсан де Моро-Джиаффери, защищавший М.Иоффе. что Туров получил от Иоффе за эти векселя 600 тыс. марок и присвоил их себе, за что и был убит подосланными Коминтерном убийцами.

397

РГАСПИ, ф. 84, оп. 2, д. 10, л. 123–124. Довгалевский просил Хинчука о немедленной отправке в Париж «официальной справки об исполнении приговора» над убийцами Турова, предлагая засвидетельствовать ее у французского посла в Москве, а также выяснить, «посылал ли Савелий в 1926 г. через НКИД диппочтой письма на имя Турова», какие именно и имел ли на это право, причем «все это надо оформить в виде протоколов дознания и официальных справок», поручив их составление «следователю или инспектору уголовного розыска», но «в последнем случае под наблюдением прокурора, подпись которого должна фигурировать в актах дознания».

398

Там же.

399

Состоял не торгпредом, а коммерческим директором торгпредства.

400

В<акар> Н.П. Дела парижского торгпредства //Последние новости. 11.05.1929, № 2971.

401

РГАСПИ, ф. 17, оп. 113, д. 819, л. 117–120. См. также: В<акар> Н.П. Большевики в Париже // Последние новости. 13.10.1929, № 3126.

402

О том, что М.М.Литвинов якобы возражал против возбуждения судебного дела против своего брата, см. также: Братья Литвиновы. (От нашего корреспондента) //Руль. 09.02.1930, № 2799.

403

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. С.208. Далее цитируется без отсылок.

404

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 82.

405

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. С.208.

406

См.: Дело Савелия Литвинова //Последние новости. 09.01.1929, № 2849.

407

РГАСПИ, ф. 159, оп. 2, д. 7, л. 84.

408

Возможно, имелся в виду член ЦКК Г.С.Мороз.

409

В переписке «соседями» называли работников ОГПУ.

410

Нарком по военным и морским делам СССР К.Е.Ворошилов.

411

Litvinov Maxim. Notes for a Journal. P.l 15-116. См. также: Danielson Elena S. The Elusive Litvinov Memoirs //Slavic Review. 48, no.3 (1989). P. 477–483.

412

Вторая жена А.В.Луначарского — актриса Малого театра Н.А.Розенель.

413

РГАСПИ, ф. 613, оп. 3, д. 189, л. 6. Далее цитируется без отсылок.

414

Там же, ф. 17, оп. 3, д. 752, л. 2.

415

Там же, д. 753, л. 2.

416

Невозвращенец С.В.Дмитриевский вспоминал о жене М.М.Литвинова: «Очень милый, приятный человек. Сосредоточена в себе, с духовными запросами, не без талантов: знает и любит музыку, недурно пишет маленькие новеллы. Но слишком непосредственна — сказалась, очевидно, Англия; не подходит к придворным нравам. О ней почему-то сложилось мнение, что она “не свой человек”, пропитана “мелкобуржуазными традициями”…» (Дмитриевский С. Советские портреты. Берлин, 1932, С.17.)

417

РГАСПИ, ф. 613, оп. 3, д. 193, л. 10.

418

Кацент И. Правый оппортунизм в практической работе //Правда. 07.08.1929, № 179.

419

Бейте по конкретным проявлениям правого оппортунизма //Там же. 15.08.1929, № 186.

420

Член партбюро НКИД.

421

Заведующий отделом Центральной Европы НКИД Б.Е.Штейн.

422

Заведующий англо-романским отделом НКИД С.Б.Каган.

423

Главный секретарь коллегии НКИД Б.И.Канторович являлся, по словам Г.В.Чичерина, его «правой рукой» и «ценнейшим, незаменимым практиком», которого «съели» во время чистки 1929 г.; см.: Беседовский Г. На путях к термидору. С.409.

424

РГАСПИ, ф. 613, оп. 3, д. 193, л. 10–11.

425

Там же, д. 193, л. 6.

426

Там же, л. 7–8.

427

Там же, ф. 558, оп. И, д. 778, л. И.

428

Там же, ф. 74, оп. 2, д. 38, л. 89.

429

Письма И.В.Сталина В.М.Молотову. 1925–1936 гг. Сб. документов. М., 1995. С. 158 (Письмо от 1 сентября 1929 г.).

430

Там же. С.167 (Письмо от 7 октября 1929 г.).

431

РГАСПИ, ф. 558, on. 11, д. 768, л. 89.

432

Дни заседаний Политбюро.

433

РГАСПИ, ф. 613, оп. 3, д. 193, л. 1–2. В приписке Волина говорилось: «Литвинов на коллегии — всегда за большую связь с Лигой Наций, за максимальные уступки нашим контрагентам. Он из-за границы всегда приезжает с соображениями об ухудшении нашего международного положения и т. д.» (Там же, л. 2.)

434

Уполномоченный НКИД при СНК УССР С.С.Александровский.

435

Полпред СССР в Латвии И.Л.Лоренц.

436

РГАСПИ, ф. 613, оп. 3, д. 193, л. 9. Далее цитируется без отсылок.

437

Там же, л. 2.

438

Там же, л. 4 (Письмо от 13 октября 1929 г.).

439

Там же, л. 1.

440

Считая, что «кое-какие дипломаты начали загнивать со страшным зловонием», полпред СССР в Чехословакии А.Я.Аросев также обратился 3 декабря к Сталину, рекомендуя ему «всеми силами» принять «срочные меры, чтоб разогнать кое-кого» в НКИД, и добавляя: «А про самого главного я намекнул Вам во время нашего устного разговора, но тогда ни у меня, ни у Вас не было никаких данных, кроме субъективного ощущения». (Там же, ф. 558, оп. 11, д. 695, л. 4.)

441

Там же, ф. 159, оп. 2, д. 69, л. 56. Репутация «правого» настолько прочно закрепилась за Литвиновым, что Аросев, который в личной переписке с «вождями» неоднократно жаловался на руководство НКИД, уже 18 ноября 1932 г. напишет Ворошилову: «Ты знаешь, такие, как бывший троцкист Крестинский или правый М<аксим> М<аксимович>, не могут быть мною в восторге». (Там же, ф. 74, оп. 2, д. 96, л. 108.)

442

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 27, л. 45.

443

Там же, л. 16, 18, 20, 27,66,63.

444

Там же, ф. 17, оп. 163, д. 807, л. 50 (Письмо от 7 октября 1929 г.).

445

Там же, оп. 86, д. 52, л. 38.

446

Там же, л. 32.

447

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. С. 209.

448

Процесс Литвинова //Руль. 28.01.1930, № 2788.

449

Серков А.И. Русское масонство. 1731–2000. Энциклопедический словарь. М., 2001. С.276, 1185, 1189,1215.

450

К<арцевский> С. Две точки зрения Максима Литвинова: 1928 и 1929. Как относился Максим Литвинов к вызовам в Москву в 1928 г. и что он думает об этом сейчас. Письмо Литвинова старшего к Литвинову младшему //Последние новости. 15.10.1929, № 3128.

451

РГАСПИ, ф. 84, оп. 2, д. 12, л. 58–60.

452

Там же, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. 2.

453

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. С.209.

454

Директор, член правления и заведующий «русским» отделом банка “Berliner Handelsgesell cshaft”.

455

Адвокат и юрисконсульт берлинского торгпредства, член СДПГ.

456

Хотя 9 января, из-за болезни Крестинского, Политбюро вынесло решение о командировании на процесс Стомонякова, уже 14 января оно было отменено: «Ввиду отъезда т. Крестинского в Париж считать отпавшим постановление ПБ от 9.1.30 г. о поездке т. Стомонякова». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. 42.)

457

Там же, л. 29.

458

Яблоновский А. Братья-разбойники //Возрождение. 23.01.1930, № 1696.

459

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова. Допрос обвиняемых: Допрос Литвинова. Векселя. Роль Турова. Допрос Иоффе //Последние новости. 22.01.1930, № 3227. Далее цитируется без отсылок.

460

Невозвращенец М.Я.Лазерсон (литературный псевдоним «М.Ларсонс»), автор книги «На советской службе. Записки спеца», вышедшей в 1929 г. на немецком языке в Берлине и в 1930 г. на русском языке в Париже.

461

Л<юбимов> Л. Процесс Савелия Литвинова. Учет советских векселей //Возрождение. 22.01.1930, № 1695. Далее цитируется без отсылок.

462

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Объяснение Иоффе. Французский язык Либориуса. Дмитрий Навашин. Банкир или советский служащий? 5 000 фунт, торгпредства за…фальшивые векселя //Последние новости. 23.01.1930, № 3228. Далее цитируется без отсылок.

463

Л<юбимов> Л. Процесс Савелия Литвинова. Второй день суда //Возрождение. 23.01.1930, № 1696. См. также: Дело Савелия Литвинова //Руль. 23.01.1930, № 2784.

464

Дело Литвинова //Там же. 25.01.1930, № 2786.

465

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Свидетели обвинения: банкир Альгарди, полицейский из Берлина, доктора Висбаденского санатория, беспартийные спецы. Один или два Турова? // Последние новости. 24.01.1930, № 3229. См. также: Л<юбимов> Л. Процесс Савелия Литвинова. Третий день суда //Возрождение. 24.01.1930, № 1697.

466

Северный вокзал (Gare du Nord).

467

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Кого судят? Литвинов рассказывает о себе и брате. Экспертиза Б.С.Миркина-Гецевича. Показания Ларсенса и Беседовского //Последние новости. 25.01.1930, № 3230. Далее цитируется без отсылок.

468

Л<юбимов> Л. Процесс Савелия Литвинова. Экзекуция советской власти //Возрождение. 25.01.1930, № 1698. См. также: Дело Литвинова //Руль. 25.01.1930, № 2786.

469

Л<юбимов> Л. Процесс Савелия Литвинова. Экзекуция советской власти.

470

РГАСПИ, ф. 17, оп. ИЗ, д. 796, л. 150.

471

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Окончание судебного следствия. Начались речи гражданских истцов //Последние новости. 26.01.1930, № 3231.

472

Дело Литвинова//Руль. 26.01.1930, № 2787.

473

Л<юбимов> Л. Процесс Савелия Литвинова. Приговор ожидается в понедельник //Возрождение. 26.01.1930. № 1699.

474

Там же.

475

С<едых> А. Дело Савелия Литвинова: Присяжные заседатели после блестящих речей Моро-Джиаффери, Кампинчи и Долинера вынесли всем подсудимым оправдательный приговор // Последние новости. 28.01.1930, № 3233. Далее цитируется без отсылок. См. также: Процесс Савелия Литвинова //Руль. 28.01.1930, № 2788.

476

Л<юбимов> Л. На литвиновском процессе //Возрождение. 29.01.1930, № 1702.

477

Документы внешней политики СССР. Т. ХШ. М., 1967. С. 449–450.

478

Л<юбимов> Л. Савелий Литвинов, Иоффе и Лебориус оправданы. Пощечина большевикам //Возрождение. 28.01.1930, № 1701. См. также: Оправдание Литвинова //Руль. 29.01.1930, № 2789.

479

Л<юбимов> Л. На литвиновском процессе.

480

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. С.212. См. также: Т<оропецкий> Л. <Рапо-«орт Л./О. > Довгалевский. (Вместо некролога) //Последние новости. 15.07.1934, № 4861.

481

Документы внешней политики СССР. Т. XIII. С. 55–56.

482

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 775, л. 13.

483

Там же, оп. 163, д. 821, л. 79.

484

См.: 1) Гнусный акт французского «правосудия» //Правда. 30.01.1930, № 29; 2) Антисоветская демонстрация французского суда. Присяжные и судьи солидаризируются с мошенниками // Известия. 30.01.1930, № 29. См. также: Мошенники прикидываются политиками. Процесс о подложных советских векселях //Комсомольская правда. 28.01.1930, № 22.

485

Рука руку моет //Правда. 30.01.1930, № 29.

486

Бедный Д. Своя своих //Известия. 30.01.1930, № 29.

487

Керенский А.Ф. Голос издалека: 181. Дело Литвинова //Дни. 02.02.1930, № 74. С. 1–2.

488

В атмосфере скандала и изоляции //Социалистический вестник. 25.02.1930, № 4(218). С. 1–3.

489

Ганфман М. Литвинов оправдан //Сегодня. 29.01.1930, № 29.

490

«Совершенно лично и доверительно!» Б.А.Бахметев — В.А.Маклаков. Переписка 1919–1951. В 3 т. Т.З. Июнь 1923 — февраль 1951. М. — Стэнфорд, 2002. С. 466–467.

491

Возрождение. 05.02.1930, № 1709.

492

Лери. Речь подсудимого //Сегодня. 26.01.1930, № 26.

493

Братья Литвиновы. (От нашего корреспондента) //Руль. 09.02.1930, № 2799.

494

Л<юбимов> Л. Векселя Савелия Литвинова: Советофильское показание бывш. прусского министра юстиции //Возрождение. 22.06.1932, № 2577. См. также: В<акар> Н.П. Векселя Савелия Литвинова //Последние новости. 22.06.1932, № 4109.

495

РГАСПИ, ф. 558, on. 11, д. 765, л. 60.

496

Там же, л. 61–62. Далее цитируется без отсылок.

497

Гам же, ф. 17, оп. 3, д. 778, л. 10.

498

Там же, ф. 558, on. 11, д. 765, л. 59.

499

Там же, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. 115.

500

См.: 1) Арест сумм парижского торгпредства После дела СЛитвинова //Возрождение. 01.03.1930, № 1733; 2) Эпилог дела Савелия Литвинова. Наложен арест на текущие счета торгпредства //Последние новости. 28.02.1930, № 3264; 3) Наложен арест на суммы торгпредства //Там же. 01.03.1930, № 3265; 4) Затруднения парижского торгпредства: Арест был наложен с ведома министра юстиции //Там же. 02.03.1930, № 3266.

501

Документы внешней политики СССР. T.XIII. С.781.

502

Там же. С. 128.

503

См.: 1) Сборник решений буржуазных судов по советским имущественным спорам /Сост. М.А.Плоткин и В.Г.Блюменфельд. М.-Л., 1932. С. 83–86; 2) Сборник решений иностранных судов по спорам, касающимся имущественных интересов Союза ССР /Под ред. М.А.Плоткина. М„1934. С. 92–95.

504

Документы внешней политики СССР. T.XIII. С.789.

505

Арест на текущие счета торгпредства //Последние новости. 07.03.1930, № 3271.

506

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. 130.

507

См.: 1) Две пощечины большевикам. Мебель торгпредства под секвестром //Возрождение. 12.04.1930, № 1775; 2) Отголоски дела Савелия Литвинова. Мебель парижского торгпредства //Последние новости. 08.04.1930, № 3303.

508

См.; 1) Отголоски дела Савелия Литвинова. Торгпредство судится, но безуспешно //Последние новости. 12.04.1930, № 3307; 2) Арест на имущество торгпредства //Там же. См. также: Новые антисоветские решения парижского суда //Правда. 13.04.1930, № 102.

509

Имелись в виду французские адвокаты Моро-Джиаффери и Кампинчи.

510

Франция на пути к авантюре //Правда. 14.04.1930, № 103. См. также: Судебные дела парижского торгпредства. Возмущение в Москве //Последние новости. 15.04.1930, № 3310.

511

Заведующий валютно-финансовым сектором и член коллегии управления внешней торговли Наркомторга СССР И.В.Боев.

512

От англ. Cif (от начальных букв слов cost — стоимость, insurance — страховка, freight — фрахт) — вид сделки купли-продажи, по условиям которой в цену товара входят стоимость товара, страхования и транспортные расходы до порта назначения.

513

Рапопорт А.Ю. В берлинском торгпредстве: Листки из дневника //Новый журнал. 1975. № 120. С.216.

514

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 3 (Краткая справка о директивах по делу Герцфельда и их исполнении).

515

Там же, л. 1–2 (Письмо от 23 августа 1930 г.).

516

Там же, оп. 162, д. 9, л. 3.

517

Документы внешней политики СССР. Т.ХШ. С.429.

518

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 1.

519

Там же, оп. 162, д. 9, л. 9.

520

Там же, ф. 558, on. 11, д. 765, л. 64а.

521

Там же, ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 11.

522

Там же, л. 14. Уже 5 октября 1930 г. Политбюро решило: «Не настаивая на немедленном приезде Членова в СССР, предложить ему срочно выехать в Лондон». (Там же, л. 42.)

523

Хотя 19 февраля 1931 г. парижский апелляционный суд признал решение суда первой инстанции «недействительным в части объявления его имеющим исполнительную силу против Российского государства», 28 октября Герцфельд подал новый иск против СССР как отвечающего за долги «Доброфлота». Но вскоре истец скончался, и, хотя его сын Бруно («русский беженец без гражданства», проживавший в Германии) возобновил судебное производство, 9 октября 1933 г. гражданский суд департамента Сена признал «обоснованным отвод о неподсудности, заявленный СССР». (Сборник решений иностранных судов по спорам, касающимся имущественных интересов Союза ССР. С. 92–95.)

524

РГАЭ, ф. 417, оп. 8, д. 4902, л. 311.

525

Невозвращенец Зеленский. Уход юрисконсульта полпредства //Возрождение. 11.09.1930, № 1927.

526

В<акар> Н.П. Чистка парижского торгпредства. Беседа с б. юрисконсультом Зеленским // Последние новости. 14.09.1930, № 3462. Далее цитируется без отсылок.

527

См.: 1) Н.Н. Торгпредство обслуживает Коминтерн. Разоблачения Зеленского перед судебными властями //Возрождение. 15.01.1931, № 2053; 2) Торгпредство обслуживает ГПУ. Дело Зеленского //Там же. 07.02.1931, № 2076.

528

Дело невозвращенца Зеленского (Из залы суда) //Последние новости. 25.11.1931, № 3899. См. также: Дело невозвращенца Зеленского //Возрождение. 15.11.1931, № 2357.

529

Дело «невозвращенца» Зеленского. Поражение торгпредства //Последние новости. 02.12.1931, № 3906.

530

Дело К.Зеленского к торгпредству //Там же. 15.05.1933, № 4528.

531

Серков А.И. Русское масонство. С.1141.

532

Обмен военнопленных //Знамя труда. 28(15).04.1918, № 191.

533

Ариель <Немирович-Данченко Г.В > «Знаменитый экономист»: Навашин в освещении французской печати //Иллюстрированная Россия. 20.02.1937, № 9. С.14.

534

См.: Седых А. Кто убил Д.С.Навашина? (От парижского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 29.01.1937, № 29.

535

Валентинов (Вольский) Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Годы работы во время НЭП. Воспоминания. Stanford, 1971. С.236.

536

Неофициальный торгпред РСФСР в Париже, тоже масон, бывший товарищ председателя ЦИК 1-го созыва и министр труда Временного правительства, вчерашний эмигрант, меньшевик М.И.Скобелев.

537

Цит. по: Квакин А.В. Между белыми и красными. Русская интеллигенция 1920–1930 годов в поисках Третьего Пути. М„2006. С. 118–119.

538

Вице-президент Русского благотворительного комитета масонского общества «Добрый самаритянин», в которое Навашин вступил в марте 1921 г.

539

РГАСПИ, ф. 17, оп. ИЗ, д. 176, л. 240.

540

Там же.

541

Там же, оп. 85, д. 651, л. 16; д. 652, л. 4,129.

542

Крюков-Ангарский Н.П. На советской службе: 5. Banque Commerciale Pour l’Europe du Norde. Поэт Георгий Иванов, общавшийся с Навашиным в Париже, тоже вспоминал, что «голос у него был барственно-ленивый», и он говорил «плавно, округленно, степенно, с придаточными предложениями, точно делая научный доклад или произнося речь», причем сам был «толст, очень хорошо, хотя как-то нарочито небрежно, одет», с «неподвижной улыбкой добродушного идола из-под круглых стекол очков». См.: Иванов Г. Навашин. (Из «парижских портретов») // Сегодня. 25.12.1937, № 354; 28.12.1937, № 356.

543

Помощники большевиков //Общее дело (Париж). 15.08.1930, № 7.

544

Бурцев В. Загадочное убийство Навашина. Конец карьеры видного агента Москвы //Иллюстрированная Россия. 13.02.1937, № 8. С. 9–10. Далее цитируется без отсылок.

545

Д.С.Навашин и…ГПУ? //Общее дело. 20.09.1930, № 8.

546

РГАСПИ, ф. 17, оп. ИЗ, д. 796, л. 121.

547

Крюков-Ангарский Н.П. На советской службе: 5. Banque Commerciale Pour ГЕигоре du Norde.

548

См.: 1) Ушел директор советского банка //Последние новости. 18.10.1930, № 3496; 2) Отставка Навашина //Возрождение. 18.10.1930, № 1964; 3) Невозвращенец Навашин //Там же ^02.11.1930, № 1979; 4) Невозвращенство//Руль. 25.10.1930, № 3015.

549

Валентинов (Вольский) Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. С.236.

550

Серков А.И. Русское масонство. С. 572, 1213.

551

См.: 1) Убийство Навашина — выполнение «смертного приговора» Москвы //Сегодня. 27.01.1937, № 27; 2) С<еды>х А. Убийство Д.С.Навашина //Последние новости. 27.01.1937, № 5787, и т. д.

552

Валентинов (Вольский) Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. С.236.

553

Седых А. Далекие, близкие. М., 2003. С.141.

554

См.: Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: Приказано ликвидировать. Спецоперапии советских спецслужб. 1918–1941. М„2004. С. 247–264.

555

Увольнение Файнберга //Последние новости. 20.12.1930, № 3559. См. также: Пропажа Файн-берга //Руль. 07.08.1930, № 2947.

556

В удовлетворение иска Файнберга, интересы которого представлял С.Кампинчи, парижский коммерческий суд определил взыскать в его пользу 15 тыс. франков вознаграждения «за вред и убытки»; см.: Иск Фейнберга к торгпредству //Возрождение. 15.12.1932, № 2753.

557

Предстоят новые разоблачения большевиков. Семен Борисович Фейнберг — новый «невозвращенец»// Общее дело. 15.01.1931, № 9.

558

См.: 1) Векселя Савелия Литвинова //Последние новости. 22.01.1931, № 3592; 24.01.1931, № 3594; 2) Литвиновские векселя. Заочно судимый Алыпиц является в суд //Возрождение. 22.01.1931, № 2060; 3) Векселя Литвинова //Там же. 23.01.1931, № 2061.

559

Освобождение Альшица //Возрождение. 24.01.1931, № 2062.

560

Заместитель наркома внешней торговли СССР А.В.Озерский.

561

Член коллегии Наркомата внешней торговли СССР Ш.М.Дволайцкий.

562

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 127.

563

Там же, д. И, л. 41.

564

См.: 1) Векселя Савелия Литвинова //Последние новости. 22.01.1931, № 3592; 24.01.1931, № 3594; 2) Дело Я.Л.Альшица //Там же. 12.05.1931, № 3702.

565

См.: 1) Опальный коммунист //Возрождение. 05.02.1932, № 2439; 2) Бертон не согласен с Москвой //Там же. 27.02.1932, № 2461; 3) Бертон и коммунисты //Последние новости. 27.02.1932, № 3993; 4) Бертон провалился //Там же. 09.05.1932, № 4065; 5) Седых А. Коммунистические депутаты — миллионеры во Франции. (От парижского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 25.02.1932, № 56.

566

См.: 1) Л<юбимов>Л. Векселя Савелия Литвинова. Первый день процесса Алыпица //Возрождение. 21.06.1932, № 2576; 2) В<акар> Н.П. Векселя Савелия Литвинова. Дело Я.Л.Альшица //Последние новости. 21.06.1932, № 4108. Далее цитируется без отсылок.

567

Отголоски процесса Алыпица. Кто такой Курт Розенфельд //Возрождение. 26.06.1932, № 2581.

568

См.: 1) Л<юбимов> Л. Векселя Савелия Литвинова. Советофильское показание бывш<его> прусского министра юстиции //Возрождение. 22.06.1932, № 2577; 2) В<акар> Н.П. Векселя Савелия Литвинова. Дело Я.Л.Альшица //Последние новости, 22.06.1932, № 4109. Далее цитируется без отсылок.

569

Уже в декабре 1934 г. Членов уведомил Крестинского, что «адвокат Курт Розенфельд, выступавший в парижском суде присяжных свидетелем по одному из уголовных дел, связанных с фальшивыми векселями, просит уплатить ему за это гонорар в 3000 марок». (Москва-Берлин: Политика и дипломатия Кремля, 1920–1941. Сб. док. в 3 т. /Отв. ред. Г.Н.Севостьянов. Т.З: 1933–1941. С. 86–87.)

570

См.: 1) Л<юбимов> Л. Векселя Савелия Литвинова. Допрос свидетелей закончен //Возрождение. 23.06.1932, № 2578; 2) В<акар> Н.П. Векселя Савелия Литвинова. Процесс Я.Л.Альшица //Последние новости. 23.06.1932, № 4110. Далее цитируется без отсылок.

571

Л<юбимов> Л. Векселя Савелия Литвинова. Непристойная речь Анри Торреса //Возрождение. 24.06.1932, № 2579. См. также: В<акар> Н.П. Векселя Савелия Литвинова. Процесс Я.Л.Альшица//Последние новости. 24.06.1932, № 4111.

572

См.: 1) Л<юбимов> Л. Звонкая пощечина большевикам. Векселя Литвинова вторично признаны подлинными. Алыпиц оправдан //Возрождение. 25.06.1932, № 2580; 2) В<акар> Н.П. Алыпиц оправдан //Последние новости. 25.06.1932, № 4112. Далее цитируется без отсылок.

573

А.Г. Литвиновские векселя //Возрождение. 28.12.1932, № 2768.

574

См.: 1) Иск к большевикам в 26 миллионов. Литвиновские векселя в коммерческом суде // Там же. 09.05.1933, № 2898; 2) Векселя Савелия Литвинова //Последние новости. 09.05.1933, № 4430; 16.05.1933, № 4437; 23.05.1933, № 4444; 30.05.1933, № 4451.

575

Москва-Берлин. Т.З. С.20.

576

Там же. С. 21–24.

577

Там же. С.20.

578

Там же. С.27. См. также: Векселя Литвинова//Возрождение. 28.11.1933, № 3101.

579

См. там же: 1) Векселя Литвинова //01.02.1935, № 3530; 2) Брат Литвинова //04.02.1935, № 3533; 3) Векселя Литвинова //01.03.1935, № 3558.

580

Москва-Берлин. Т.З. С. 105.

581

Там же. С. 105–106.

582

ГАРФ, ф. Р-6845, оп. 1, д. 338, л. 200 (Письмо П.Н.Милюкову. 30 августа 1932 г.).

583

В «Жизнеописании», от 19 ноября 1948 г., Дмитриевский указал, что родился 25 августа, см.: Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. - Riksarkivet (Stockholm). Statens utlanningskomission. Dossie Dmitrievsky Sergius. S.l.

584

В анкете «Всероссийской переписи членов РКП(б) 1922 г.» Дмитриевский написал, что его отец, «великоросс», — «учитель гимназии», а мать, «украинка», — «домашняя хозяйка». (РГА-СПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 29.)

585

Дмитриевский С.В. Судьба России: Письма к друзьям. Берлин, 1930. С.166.

586

В 1911–1914 гг. Дмитриевский печатался в газетах «Волжское слово», «Царицынская мысль», «Омский вестник» и др., посылал корреспонденции в московские и петербургские издания.

587

Дмитриевский С.В. Судьба России. С. 167.

588

Там же.

589

ГАРФ, ф. 102, ОО (1911 г.), д. 5, ч. 69, лит. Б, л. 18.

590

Там же, д. 32, ч. 69, лит. Б, л. 30 («Сводка агентурных сведений по Саратовской губернии по оружию и разным сведениям за октябрь 1911 г.»).

591

Дмитриевский С.В. Судьба России. С. 168.

592

В анкете «Всероссийской переписи членов РКП(б) 1922 г.» Дмитриевский сообщал, что, вступив в 1911 г. в партию социалистов-революционеров, участвовал в 3 подпольных кружках, 12 уличных демонстрациях, 3 «маевках» и 25 нелегальных массовках и митингах, а тюремный его стаж составляет полтора месяца. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 29.)

593

Дмитриевский С.В. Судьба России. С. 169.

594

Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning S.l.

595

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 17–19 («Краткое жизнеописание». 5 октября 1923 г.; далее — Краткое жизнеописание, с указанием листа).

596

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 9 («Сведения о работе до Февральской и после Февральской революции С.В.Дмитриевского». 1921 г.; далее — Сведения о работе).

597

Волковыский Н. Новый Беседовский? //Сегодня. 16.04.1930, № 106.

598

См.: В<акар> Н.П. «Революционный национализм» г. Дмитриевского. Доклад у младороссов ( //Последние новости. 16.03.1933, № 4376.

599

Краткое жизнеописание, л. 17.

600

Дмитриевский С. Один из многих? //Народное слово. 27.06(10.07).1917, № 20.

601

Краткое жизнеописание, л. 17.

602

Сведения о работе.

603

Дмитриевский С. Судьба России. С. 169.

604

Дмитриевский указывал, что «работал в партии с<оциалистов>-р<еволю-ционеров>, при расколе примкнул к группе Мякотина и Пешехонова (н<арод-но>-с<оциалистической>)», а «с марта 1917 г. с Мякотиным, Пешехоновым, Петрищевым приступил к изданию центрального органа партии — газ. “Народное Слово”, <в которой был> членом редакции и редактором двух отделов». (Сведения о работе.)

605

ТНСП образовалась летом 1917 г. путем объединения народных социалистов с трудовиками, имевшими свою фракцию в Государственной думе.

606

Сведения о работе.

607

Дмитриевский С. В театре //Народное слово. 23.09(06.10).1917, № 92.

608

Дмитриевский С. Солнечный луч//Там же. 11(24).10.1917, № 107.

609

Дмитриевский С. Накануне //Там же. 20.10(02.И).1917, № 115.

610

Дмитриевский С. Тебе, Россия… //Там же. 06(19). 10.1917, № 103. Далее цитируется без отсылок.

611

Дмитриевский С. Родина любимая //Там же. 04(17).И.1917, № 125.

612

Дмитриевский С. Моя исповедь. (Письма туда) //Руль. 27.04.1930, № 2863. См. — также. Дмитриевский С. Судьба России. С.37.

613

Волковыский Н. Новый Беседовский?

614

Помимо упомянутых статей см. также: Дмитриевский С. 1) Карьера Малиновского //21.06(04.07). 1917, № 15; 2) Одни цели //04(17).07.1917, № 25; 3) Без иллюзий// 12(25). 10.1917, № 108; 4) Опасная игра//15(28).10.1917, № 111, и т. д.; ему же, видимо, принадлежат статьи под псевдонимом «С.Васильевич».

615

Португалов В. Антибольшевицкая работа С.В.Дмитриевского //Сегодня. 29.04.1930, № 118.

616

Дмитриевский С. Никаких разговоров с преступниками //Воля народа. 31.10.1917, № 159. Редакция сообщала, что получила статью со следующим письмом: «Уважаемые товарищи. Наша газета “Народное слово” разгромлена. Высказываться нам негде. Может быть, прилагаемая статейка будет напечатана. Если нужны исправления — сделайте. Может быть, нужна оговорка. Член редакции “Народное слово” С.Дмитриевский». (Там же.)

617

Петроградский Военно-Революционный Комитет. Документы и материалы: В Зт. Т.З. М.,1967. С.110. В «Сведениях о работе» Дмитриевский пояснял, что «в октябре был арестован с группой редакторов петроградских газет по делу воззвания Вр<еменного> правительства».

618

Яроцкий В. В пленении большевицком //Запретное слово. 24.11(07.12).1917, № 1. Далее цитируется без отсылок.

619

Аргунов А. В плену у большевиков //Воля народа. 21.11.1917, № 177.

620

Яроцкий В. В пленении большевицком.

621

В Смольном застенке //Воля народа. 19.11.1917, № 176.

622

Фрид С. Смольный. (Записки «контрреволюционера») //Воля народа. 21.11.1917, № 177.

623

Петроградский Военно-Революционный Комитет. С. 143.

624

Фрид С. Смольный. (Записки «контрреволюционера»).

625

Там же.

626

Петроградский Военно-Революционный Комитет. С. 144.

627

Аресты //Правда. 02.12(19.И). 1917, № 194.

628

Петроградский Военно-Революционный Комитет. С. 165.

629

Там же. С. 167.

630

Яроцкий В. В пленении большевицком //Запретное слово. 25.11(08.12).1917, № 2.

631

Там же. См. также: Фрид С. Смольный. Записки «контрреволюционера» //Воля народа. 24.11.1917, № 179. Дмитриевский уверял, будто матросы едва не расстреляли арестованных, но в критический момент вмешался сам Ленин. (Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. S.2.)

632

Петроградский Военно-Революционный Комитет. С.257. Особенно рьяно против освобождения журналистов возражал-де В.М.Молотов (Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. S.2.) оправдывался Дмитриевский, — трое ушли, оставив в Смольном четвертого -

633

Аргунова освободили 24 ноября; см.: Освобождение А.А.Аргунова //Воля вольная. 26.11.1917, № 1.

634

Дмитриевский С. Общество молчит //Запретное слово. 25.11(08.12).1917, № 2. В «Сведениях о работе» Дмитриевский напишет: «Постановлением следствен, комиссии освобожден с прочими членами Учредительного собрания».

635

В Смольном застенке //Воля народа. 19.11.1917, № 176.

636

От Центрального Комитета Труд<овой> Нар<одно>-Соц<иалистической> партии //Слово в цепях. 22.11(05.12).1917, № 1.

637

Португалов В. Антибольшевицкая работа С.В.Дмитриевского.

638

Дмитриевский С. Общество молчит. Далее цитируется без отсылок.

639

Краткое жизнеописание, л. 17.

640

Дмитриевский С. Судьба России. С.37.

641

Дмитриевский утверждал, что «был избран (по газетным сведениям, ибо мандатов не получал) членом Учредительного собрания». (Краткое жизнеописание, л. 19.)

642

Там же. Последний номер «Возрождения» (№ 17) вышел 22 июня 1918 г.

643

Сведения о работе.

644

Дмитриевский С. Судьба России. С. 37–38.

645

Мельгунов С. «Невозвращенцы» и их литература //Борьба за Россию (Париж). 15.01.1931, № 208/209. С.4.

646

Дмитриевский С. Судьба России. С.38.

647

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 6.

648

Сведения о работе.

649

Волковыский Н. Новый Беседовский?

650

ГАРФ, ф. Р-6845, оп. 1, д. 338, л. 207; далее — Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., с указанием листа.

651

Дмитриевский С. Советские портреты. Берлин, 1932. С.219.

652

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 207. Гражданская война расколет семью Дмитриевского так же, как и многие другие, и на премьере спектакля «Дни Турбиных» ему «вспоминался брат, который с той стороны погиб где-то под Харьковом», и «другой — тоже бывший на той стороне, отравившийся, когда его пришли расстреливать под Киевом…» (Дмитриевский С. Советские портреты. С.43. Курсив автора).

653

Дмитриевский С. Судьба России. С.38.

654

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 207.

655

Мельгунов С. «Невозвращенцы» и их литература.

656

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 208.

657

Летом 1921 г. Дмитриевский числился также помощником начальника Рабоче-крестьянского Красного воздушного флота по политической части.

658

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 8 (Приказ по Общеадминистративному управлению НКПС, № 169 от 4 мая 1920 г., за подписью Л.М.Глезарова).

659

Там же, л. 12 (Приказ по НКПС, № 256 от 15 июня 1920 г„за подписями Л.Д.Троцкого и начальника Главполитпути А.П.Розенгольца).

660

Там же, л. 14 (Приказ по НКПС, № 589 от 8 сентября 1920 г., за подписью замнаркома В.В.Фомина).

661

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 209.

662

Там же, л. 207.

663

Там же, л. 208–209.

664

Волковыский Н. Новый Беседовский?

665

Волковыский Н. Из прошлого С.В.Дмитриевского //Последние новости. 15.04.1930, № 3311.

666

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 209–210.

667

Приказом по НКПС, № 683 от 19 апреля 1921 г., «за усиленные труды по выработке и проведению в жизнь срочных мероприятий, направленных к предупреждению и ликвидации снежных заносов на железных дорогах», Дмитриевскому была объявлена благодарность. (РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 30.)

668

Председатель Крымского ревкома с 16 ноября 1920 г.

669

Описывая А.М.Постникова, являвшегося тогда начальником Южного округа путей сообщения, Дмитриевский вспоминал: «Громадного роста, самой внушительной и решительной наружности. Как-то мы с ним “воевали” из-за крымских дел, и один мой друг говорил: “А ведь, если А<лександр> М<ихайлович> обозлится да кулаком хватит — только мокро останется”». (Дмитриевский С.В. Реввоенсовет //Младоросская искра. 25.11.1932, № 25.)

670

С 1920 г. А.А.Андреев состоял членом ЦК РКП(б) и секретарем ВЦСПС.

671

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 210–212.

672

Там же, л. 209.

673

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 19 (Приказ по НКПС, № 758 от 4 октября 1920 г„за подписью замнаркома В.М.Свердлова).

674

Там же, л. 24 (Приказ по НКПС, № 868 от 21 октября 1920 г., за подписями В.М.Свердлова, П.Н.Борисова и комиссара Главного управления путей сообщения НКПС В.В.Фомина).

675

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г„л. 209.

676

Там же, л. 209–210.

677

Там же, л. 214.

678

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 27 (Приказ по НКПС, № 22 от 5 января 1921 г., за подписями

679

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 214.

680

Там же.

681

Дмитриевский С. Советские портреты. С.67.

682

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 214.

683

Французский писатель, автор книги “Paris Revolutionnaire” (1895), переведенной и изданной в Москве под названием «Париж в дни революции» (1913).

684

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 215.

685

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 146, л. 66.

686

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 638, л. 17.

687

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 146, л. 66.

688

В своем «прошении» Дмитриевский сначала ошибочно написал, что является членом РКП(б) с 1918 г., а затем так исправил восьмерку на девятку, что ввел Ленина в заблуждение.

689

РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 146, л. 65; ф. 2, оп. 1, д. 18231, л. 1. См. также: Ленинский сборник XXXVII. М„1970. С. 286–287.

690

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 146, л. 3.

691

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 215.

692

Приказ по НКПС, № 882 от 17 мая 1921 г., за подписью Ф.Э.Дзержинского гласил: «Управляющему делами Наркомпуть т. Дмитриевскому С.В. разрешается отбыть в месячный отпуск с 20 сего мая». (РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 31.)

693

Вернувшись из отпуска, Дмитриевский вступил в должность управделами с 17 июня 1921 г. (Там же, л. 32.)

694

Дмитриевский уехал в июле 1921 г. и позже вспоминал, что в Кисловодске «все еще было не устроено, в большинстве санаторий не было ни кроватей, ни иных самых элементарных удобств, и приходилось ездить и жить там в “своем” салон-вагоне». (Дмитриевский С. Советские портреты. С.46.)

695

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 215–217.

696

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 33 (Приказ по НКПС, № 1802 от 20 октября 1921 г., за подписью В.В.Фомина).

697

В письме от 16 февраля 1922 г. полпред Н.Н.Крестинский сообщал М.М.Литвинову, что среди приезжавших в Германию были командированные туда для «закупки литературы по железнодорожному вопросу и на транспортную выставку (Дмитриевский и Дубелир)». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 406, л. 3.)

698

Подробнее о Ю. В. Ломоносове см.: 1) Неверные слуги режима. Кн.1. С. 440–479; 2) Heywood Anthony. Engineer of Revolutionary Russia: Iurii V. Lomonosov (1876–1952) and the Railways. Aidershot, 2011.

699

Заведующая секретариатом железнодорожной миссии М.И.Неймарк.

700

Жена Ю.В.Ломоносова.

701

РГАЭ, ф. 4038, оп. 3, д. 60, л. 3.

702

Там же, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 36 (Приказ по НКПС, № 2089 от 20 декабря 1921 г., за подписью Ф.Э.Дзержинского).

703

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 218.

704

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1638, л. 104.

705

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 218.

706

РГАЭ, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 35 (Приказ по НКПС, № 10 от 3 января 1922 г., за подписью Ф.Э.Дзержинского).

707

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 9.

708

Там же, on. 112, д. 282, л. 4.

709

Там же, оп. 100, д. 14042/33185, л. 11.

710

РГАЭ, ф. 4038, оп. 3, д. 60, л. 20.

711

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 218–219.

712

РГАЭ, ф. 4038, оп. 3, д. 60, л. 21.

713

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 406, л. 64.

714

РГАЭ, ф. 4038, оп. 3, д. 60, л. 39.

715

Там же, л. 43.

716

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 219.

717

РГАЭ, ф. 4038, оп. 3, д. 60, л. 38 (Мандат С.В.Дмитриевского, от 4 мая 1922 г., за подписями Ф.Э.Дзержинского и управделами НКПС В.И.Межлаука).

718

Там же, ф. 1884, оп. 22, д. 639, л. 41 (Приказ по НКПС от 31 марта 1923 г.).

719

«По этой работе я близко довольно узнал Каменевых», — вспоминал Дмитриевский. (Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 219.)

720

Там же, л. 221.

721

Там же, л. 222.

722

Дмитриевский С. Судьба России. С.40.

723

Мысли, изложенные в сборнике «Смена вех», вышедшем в Праге в июле 1921 г., развивались в одноименном журнале, издававшемся в Париже с октября 1921 г. по март 1922 г.

724

См. об этом: Дмитриевский С.В. Пути революционного национализма //Младоросская искра. 01.02.1932, № 12.

725

РГАЭ, ф. 4038, оп. 3, д. 60, л. 55.

726

Пресса утверждала, что Дмитриевский в Берлине «исполнял обязанности чекистские»; см.: Подозрительный инцидент //Руль. 13.04.1930, № 2853.

727

Дмитриевский вспоминал, что, когда заходил в Кремле к сестрам В.Р.Менжинского, тот «лежал обычно на мягком старинном диване в маленькой сводчатой комнате “фрейлинского корпуса” — и охотно беседовал на любую тему». (Дмитриевский С. Советские портреты. С.222.)

728

Еще 19 июля 1921 г., рассмотрев «дело по обвинению т. Стомонякова т. Радеком в том, что до работы в сов<етском> представительстве он обращался с торговыми предложениями к т. Коппу в качестве посредника спекулянта, что он занимался в Берлине торговлей и скомпрометировал себя как руководитель спекулятивной фирмы Дунаева, что он в течение 15 лет ничего общего не имел с рабочим движением», ЦКК РКП(б) нашла, что «абсолютно нет никаких данных, которые в какой бы то ни было степени компрометировали т. Стомонякова», а Радек «проявил величайшую неосторожность, поддавшись ложной информации и предъявивши совершенно необоснованные обвинения». (РГАСПИ, ф. 613, оп. 1, д. 2, л. 136.)

729

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 220–221.

730

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 18.

731

Член коллегии Наркомата внешней торговли СССР Я.Д.Янсон.

732

Замнаркома внешней торговли СССР М.И.Фрумкин.

733

Член коллегии Наркомата внешней торговли СССР М.И.Хлоплянкин.

734

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 16.

735

Там же, л. 21.

736

Там же, л. 13.

737

Там же, л. 12.

738

Дмитриевский С. Советские портреты. С.262. шина прерывалась только громкими всхлипываниями Крестинского. Плакал, как ребенок… Это было искренне, глубоко, захватывало, потрясало».

739

Там же. С.256.

740

Решение о том, чтобы удовлетворить «просьбу НКИД об утверждении т. Дмитриевского С.В. 1-м секретарем Полпредства СССР в Греции», было принято опросом членов Оргбюро и Политбюро ЦК соответственно 14 и 15 мая 1924 г. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 538, л. 4; оп. 3, д. 438, л. 7.)

741

Дмитриевский С. Советские портреты. С. 292–293.

742

РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 617, л. 5.

743

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 223–224.

744

Дмитриевский С. Советские портреты. С. 76–77.

745

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 22.

746

Позже Дмитриевский характеризовал Стомонякова «пронырливым, авантюристической складки, ни перед чем не останавливающимся дельцом из красинского темного окружения», который «вытеснил» из коллегии НКИД «милейшего человека, простодушного, честного, открытого» Аралова. (Дмитриевский С.В. Реввоенсовет.)

747

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 24.

748

Дмитриевский С. Советские портреты. С.47.

749

Там же. С.52.

750

Там же. С.54.

751

Там же. С.57.

752

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932, л. 224.

753

Там же, л. 224–225.

754

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 14042/33185, л. 23.

755

Там же, ф. 613, оп. 3, д. 193, л. 11.

756

Там же, ф. 17, on. 113, д. 298, л. 6; д. 300, л. 6; д. 301, л. 5.

757

Имеются в виду некие единомышленники Дмитриевского.

758

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 225.

759

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 14, л. 96.

760

Так в тексте.

761

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1448, л. 96.

762

Позже Дмитриевский напишет, что А.И.Рыков, «один из немногих честных и народных людей в “старой гвардии”», и Н.И.Бухарин, «в душе преданный и любящий сын русского народа и русской земли», хотели «умеренного коммунизма, но все-таки коммунизма», из-за чего «оказались тормозом развития», и «история их смела». (Дмитриевский С. Советские портреты. С.288–289.) А еще раньше Дмитриевский пенял Бухарину, что, «распластанный, он, лежит в советской грязи и лобызает сталинскую пятку». (Дмитриевский С. Покаяние Бухарина // Руль. 03.12.1930, № 3047.)

763

Дмитриевский С. Судьба России. С. 157.

764

Там же. С. 159–160.

765

Там же. С.163.

766

РГАСПИ, ф. 17, оп. 113, д. 815, л. И.

767

Начальник ИНО и зампредседателя ОГПУ С.А.Мессинг.

768

Заместитель заведующего распредотделом ЦК ВКП(б) Н.Н.Зимин.

769

РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 822, л. 130.

770

Там же, д. 868, л. 45.

771

Там же, д. 821, л. 8.

772

Там же, оп. 3, д. 781, л. 19.

773

Известия. 03.04.1930, № 92; Правда. 03.04.1930, № 92. Стокгольмский корреспондент “Berliner Tageblatt” объяснял увольнение Дмитриевского якобы тем, что рукопись его «книги о Ленине и русской революции» не понравилась Сталину; см.: Книга Дмитриевского //Последние новости //09.04.1930, № 3304.

774

См.: 1) По примеру Беседовского. Советник стокгольмского полпредства Дмитриевский // Последние новости. 07.04.1930, № 3302; 2) Скандал в стокгольмском полпредстве //Там же. 08.04.1930, № 3303; 3) Кто такой Дмитриевский //Там же. 11.04.1930, № 3306; 4) Очередной скандал //Руль. 08.04.1930, № 2848; 5) Дальний М. <Лопшиц МЛ. > Подробности скандала в стокгольмском полпредстве. (От стокгольмского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 14.04.1930, № 104.

775

Уже в 1939 г., комментируя вынужденную отставку наркома, эмигрантская пресса отмечала, что его упрекали в «недостаточной бдительности» в связи с арестами «врагов народа» из числа сотрудников НКИД, но все помнят также «историю с векселями парижского торгпредства, учтенными братом Литвинова», и как «Дмитриевский, пользовавшийся особенным покровительством Литвинова, перешел в лагерь невозвращенцев». (Бассехес Н. Без Литвинова //Последние новости. 08.05.1939, № 6615.)

776

2-й секретарь полпредства СССР в Швеции А.А.Аустрин, представитель ТАСС в Стокгольме С.А.Далин и директор-распорядитель советского «Свенскаоанка» Ю.В.Маргулис.

777

Письмо г. Дмитриевского: <3аявление для прессы от 5 апреля 1930 г.> //Руль. 15.04.1930, № 2854.

778

ГАРФ, ф. Р-6845, оп. 1, д. 338, л. 203. На копии, которую Дмитриевский переслал Милюкову, он пометил; «Мое последнее письмо Литвинову: после разрыва. Даты в свое время не проставил. Кажется: 10/IV.30 г.».

779

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 226.

780

Дмитриевский С. Как и почему я порвал с большевиками. (Письмо в редакцию) //Последние новости. 15.04.1930, № 3310. Далее цитируется без отсылок.

781

От charge d’affaires (франц.) — поверенный в делах.

782

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 32. Ср.: Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. 1922–1940: В 2 т. М., 2001. Т.1. С.447. Далее цитируется без отсылок.

783

Мемуаристку подвела память.

784

Дмитриевский С. Как и почему я порвал с большевиками.

785

Дмитриевский С. Моя исповедь //Руль. 23.04.1930, № 2859; 27.04.1930, № 2863; 30.04.1930, № 2865; 04.05.1930, № 2868; 14.05.1930, № 2876; 20.05.1930, № 2881; 25.05.1930, № 2886; 01.06.1930, № 2891; 08.06.1930, № 2897.

786

Дмитриевский С… Максиму Горькому//Там же. 13.08.1930, № 2960.

787

Дмитриевский С. Открытое письмо Максиму Горькому. <1930>. 16 с.

788

См.: Дмитриевский С. 1) Чичерин //31.08.1930, № 2968; 2) Литвинов //28.09.1930, № 2992; 3) Мадам Коллонтай //11.11.1930, № 3029; 4) На Западе все спокойно…у/28.11.1930, № 3043; 5) Покаяние Бухарина //03.12.1930, № 3047; 6) Новые люди и новая борьба: Факты. «Старая гвардия». Те, кто пришел к власти. Те, кто идет //09.01.1931, № 3076; 13.01.1931, № 3079; 25.01.1931, № 3088; 27.01.1931, № 3091; 30.01.1931, № 3094; 7) Энтузиазм издалека//17.02.1931, № 3109; 8) В Кремле //11.04.1931, № 3153; 19.04.1931, № 3160; 28.04.1931, № 3167; 9) Об амнистии //27.09.1931, № 3295.

789

Дмитриевский С. 1) Когда началась инсценировка? //11.12.1930, № 3551; 2) Провокация, которую надо разоблачить… //19.12.1930, № 3558; 3) Душа комсомольца //23.02.1931, № 3624; 02.04.1931, № 3631; 4) Есть ли выход//10.03.1931, № 3639.

790

Фрагменты «из книги быв. советского дипломата» печатались также в газете «Сегодня»: Дмитриевский С. 1) Новый быт в СССР //29.08.1930, № 238; 2) Жизнь в красных столицах //30.08.1930, № 239; 3) Застенки ГПУ //12.09.1930, № 252; 4) Красная Армия //17.09.1930, № 257.

791

Дмитриевский С. Судьба России. С. 14.

792

Там же. С.21.

793

Там же. С.309.

794

Мельгунов С. «Невозвращенцы» и их литература //Борьба за Россию. 01.02.1931, № 210/211. нам и по-разному с нею разошедшиеся. Основная масса “третьей эмиграции”

795

Дмитриевский С. О третьей эмиграции. (Письмо в редакцию) //Руль. 29.05.1930, № 2889. Далее цитируется без отсылок.

796

Корин А. Собрания «Дней». XXXVIII: Доклад С.В.Дмитриевского «Третья Россия» //Дни.19.10.1930, № 111. С. 6–9. Далее цитируется без отсылок. См. также: В<акар> Н.П. Невозвращенец о России. Доклад С.В.Дмитриевского //Последние новости. 14.10.1930, № 3492.

797

Дмитриевский С. На Западе все спокойно…

798

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 162, л. 1. Далее цитируется без отсылок.

799

Собрания «Дней». XXXIX: Доклад А.Ф.Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики» //Дни. 24.10.1930, № 113. С.6.

800

Собрания «Дней». XLII: Прения по докладу А.Ф.Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики» //Там же. 07.12.1930, № 118. С.5.

801

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 162, л. 4–5. Далее цитируется без отсылок.

802

Там же, л. 8–9.

803

Ежедневная стокгольмская газета “Dagens Nyheter" выходила с 1864 г.

804

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 162, л. 11.

805

Там же, л. 6. Далее цитируется без отсылок.

806

Дмитриевский С.В. О самом важном //Младоросская искра. 01.10.1933, № 33.

807

Дмитриевский С. Судьба России. С.307.

808

Там же. С.311.

809

Там же. С.309.

810

Там же. С. 116.

811

Там же. С. 195.

812

Там же. С.200.

813

Там же. С.207.

814

Там же. С. 193.

815

Там же. С. 197.

816

Там же. С.201.

817

Там же. См. также: Дмитриевский С. Сталин: Предтеча национальной революции. М., 2003. С.25.

818

V Дмитриевский С. О нашем историческом завтра //Утверждения (Париж). 1931, февраль, № 1. С.62. Дмитриевский считал, что «правые» большевики победят, но все классы «изверившегося и изголодавшегося» населения потребуют от них отказа от коммунизма, «власть “правых” будет свергнута и на ее место будет поставлена национально-революционная диктатура». (Там же. С. 62–66.)

819

«Исповедь невозвращенца» //Новое русское слово. 09.09.1930, № 6435.

820

Амурский М. Идеология национал-болыпевизма. М., 2003. С.269.

821

См.: 1) Г<анфман> М. Что рассказывает бывший сов. дипломат Дмитриевский //Сегодня. 29.08.1930, № 238; 2) Кускова Е. За Лениным — вслепую //Последние новости. 01.09.1930, № 3449; 04.09.1930, № 3452; 3) «Исповедь невозвращенца» //Новое русское слово. 09.09.1930, № 6435; 4) Чебышев Н. Деликатное невозвращенство //Возрождение. 30.09.1930, № 1946; 5) Сталинский Е. О третьей эмиграции, бонапартизме, сталинизме, коалиции и демократии // Воля России (Прага). 1930, октябрь. С. 863–879; 6) Кизеветтер А. Апофеоз Ленина. О книге «невозвращенца» С.Дмитриевского «Судьба России» //Сегодня. 03.11.1930, № 304; 7) Ландау Г. Идеология невозвращенчества (С.Дмитриевский. Судьба России) //Россия и славянство. 20.12.1930, № 108; 8) Перфильев Н. О «Судьбе России» //Утверждения. 1931, февраль, № 1. С. 95–96, и т. д.

822

В<ишняк> М. <Рец. на кн.: Дмитриевский С.В. Судьба России: Письма к друзьям. Берлин, 1930> //Современные записки. 1930. Т.44. С. 536–539.

823

Современник <Вишняк М.В.>. О психологии невозвращенцев //Дни. 19.10.1930, № 111. С. 6–9.

824

Кизеветтер А. Апофеоз Ленина.

825

Персидская династия шахиншахов, правившая в 226–651 гг.

826

Имеются в виду Гольштейн-Готторпы — представители немецкой герцогской династии, правившие в части Шлезвига (1544–1773) и занимавшие шведский королевский престол (1751–1818); сыном герцога Карла-Фридриха был российский император Петр III (1761–1762).

827

Идеолог политически-заговорщического направления в народничестве (группы «русских якобинцев») и сторонник установления диктатуры «революционного меньшинства» П.Н.Ткачев.

828

Член исполкома «Народной Воли» Л.А.Тихомиров, который, отрекшись от революционных убеждений, стал монархистом.

829

Ландау Г. Идеология невозвращенчества (С.Дмитриевский. Судьба России).

830

Сталинский Е. О третьей эмиграции, бонапартизме, сталинизме, коалиции и демократии. С.866.

831

Агурский М. Идеология национал-большевизма. М„2003. С.267. «Создается впечатление, — замечал Агурский, — что автор лишь тактически распределил нарастание антисемитских мотивов от книги к книге». (Там же. С. 273–274.)

832

Еще в январе 1931 г. в цикле статей, опубликованных в «Руле», Дмитриевский утверждал, что назначение председателем Совнаркома В.М.Молотова и его заместителем А.А.Андреева означает «самостоятельное движение к власти нового слоя государственных людей советского строя» — «народных революционеров», идущих на смену «ренегатам и предателям» из «старой гвардии», для которых революция была «выгодным делом», а партия — орудием для укрепления своей власти и «публичным домом, где они продавались сильному». (Дмитриевский С. Новые люди и новая борьба.)

833

Дмитриевский С. Сталин: Предтеча национальной революции. М., 2003. С.8.

834

Там же. С. 10–11.

835

Там же. С. 13–14.

836

Там же. С. 15.

837

Там же. С. 372–373.

838

Там же. С. 377–378.

839

1-й заместитель заведующего секретным отделом ЦК ВКП(б).

840

Иосиф Сталин в объятиях семьи: Из личного архива. Сб. документов. М., 1993. С.39.

841

Кускова Ек. <Рец. на кн.: Дмитриевский С.В. Сталин. Берлин, 1931> //Современные записки. 1931. Т.47. С. 518–520.

842

Милюков П. «Национальный» диктатор //Последние новости. 09.08.1931, № 3791.

843

Дашков Н. <Вейдле В.В> Национал-сталинизм. Книга Дмитриевского о Сталине //Возрождение. 30.07.1931, № 2249.

844

Гессен И. <Рец.> //Руль. 30.07.1931, № 3244. Далее цитируется без отсылок.

845

С 14 апреля по 28 мая 1931 г.; предисловие датировано 17 июня 1931 г.

846

Дмитриевский С. Сталин. С. 22–23.

847

Там же. С. 16.

848

Там же. С.12.

849

Устрялов Н. Зарубежная смена //Утверждения. 1932, октябрь, № 3. С. 107–118. Далее цитируется без отсылок.

850

Дмитриевский С.В. Пути революционного национализма //Младоросская искра. 01.02.1932, № 12. Далее цитаты приводятся без отсылок.

851

«“Золотой” в словаре русских черносотенцев всегда означал “еврейский”». (Агурский. М. Идеология национал-болыпевизма. С.274.)

852

Дмитриевский С.В. Пути революционного национализма.

853

См.: Берлин. Приезд Дмитриевского //Возрождение.24.01.1932, № 2427.

854

О сотрудничестве Дмитриевского с «крестроссами» свидетельствует заметка по поводу обсуждения его доклада «О положении в России»; см.: Партийная жизнь. Из жизни Пражской группы «Крестьянская Россия» //Вестник Крестьянской России (Прага). 1931, август-сентябрь, № 15–16(27-28). С.13.

855

Б<ельговский> К. Новый вольт С.Дмитриевского — переход к младороссам. (От пражского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 04.02.1932, № 35. См. также: Новый младоросс //Возрождение. 04.02.1932, № 2438.

856

Б<елъговский> К. С.В.Дмитриевский у младороссов; Бывший советский дипломат — сторонник единодержавия. Он за создание русского Гитлера. (От пражского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 06.02.1932, № 37. Далее цитируется без отсылок.

857

О выступлении Дмитриевского в Праге см. также: М<ейсне>р Д. Эволюция С.В.Дмитриев-ского. (Письмо из Праги) //Последние новости. 07.02.1932, № 3973; Новый младоросс // Возрождение. 04.02.1932, № 2438.

858

От Ленина к императору Кириллу //Наш век. 07.02.1932, № 13.

859

См.: Перфильев Н. О «Судьбе России». С.95.

860

См.: Хренников К. В борьбе за единство //Завтра (Париж). 15.10.1933, № 4. С. 13.

861

Дмитриевский приезжал в Прагу для встречи с эмигрантским журналистом А.И.Ксюниным, жившим в Белграде.

862

ГАРФ, ф. Р-6845, оп. 1, д. 338, л. 199–200; далее — Письмо П.Н.Милюкову от 30 августа 1932 г., с указанием листа.

863

А<ргунов> А. Идеологические блуждания //Вестник Крестьянской России. 1932, февраль, № 2(33). С. 7–9.

864

Там же. С.9.

865

Дмитриевский С.В. Советские портреты. С.9.

866

Там же. С. 9–10.

867

Там же. С. 149.

868

Там же. С.12.

869

Там же. С. 149.

870

Там же. С. 128.

871

Витин Л. <Рапопорт А.Ю> <Рец. на кн.: Дмитриевский С. Советские портреты. Берлин, 1932> //Современные записки. 1932. Т.50. С. 484–485. См. также: Изгоев А. Легкость в мыслях //Сегодня. 19.06.1932, № 169.

872

Милюков П.Н. На обоих сторонах баррикады //Последние новости. 30.07.1932, № 4147.

873

Дмитриевский С. Советские портреты. С.209.

874

Там же. С.222.

875

Там же. С.242.

876

Там же. С.292.

877

Там же. С. 290–291.

878

Там же. С. 292–293.

879

Там же. С.276.

880

Там же. С.275.

881

Когда-то Дмитриевский не отказывал Луначарскому в «русскости» и, комментируя его заявление о выходе из Совнаркома в связи с эксцессами, сопровождавшими большевистский переворот в Москве, рассматривал это как доказательство того, что «г. Луначарский — все-таки русский, и душа у него, хотя и запыленная, хотя и унавоженная, но в толще, в глубине своей — русская». (Дмитриевский С. Родина любимая //Народное слово. 04/17.11.1917, № 125.)

882

Дмитриевский С. Советские портреты. С. 264–265.

883

Агурский М. Идеология национал-большевизма. С. 273.

884

Дмитриевский С. Советские портреты. С.289.

885

Там же. С.251.

886

Там же. С.249.

887

Федотов Г. Падение советской власти. Над книгой С.Дмитриевского //Новый град (Париж). 1932, № 5. С. 10–20.

888

Ш<иринский-Шихматов ЮЛ. Рец. на кн.: Дмитриевский С.В. Советские портреты> // Утверждения. 1932, октябрь, № 3. С. 189.

889

Милюков П.Н. На обеих сторонах баррикады //Последние новости. 30.07.1932, № 4147. Далее цитируется без отсылок.

890

Дмитриевский вспоминал, что бывал «по делам» у Я.X.Петерса «в доме на Морской в Петрограде в дни Юденича, когда он был начальником внутренней обороны», а позже, в Москве, «приходилось заседать в его кабинете в здании ЦКК в разных комиссиях». (Дмитриевский С. Советские портреты. С.205.)

891

Милюков и Дмитриевский //Младоросская искра. 20.08.1932, № 21.

892

Письмо П.Н.Милюкову от 30 августа 1932 г., л. 199–202. Далее цитаты приводятся без отсылок.

893

Ивар Крейгер застрелился в Париже 12 марта 1932 г.

894

Письмо П.Н.Милюкову от 30 августа 1932 г., л. 202.

895

Там же.

896

См.: Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 206.

897

Там же, л. 205–228.

898

Там же, л. 207.

899

Там же, л. 206.

900

«Свенска Дагбладет» на откупе у Крейгера //Правда. 23.08.1932, № 233.

901

Письмо П.Н.Милюкову от 13 сентября 1932 г., л. 227. Тогда у Дмитриевского обострилась желчнокаменная болезнь, требовалась хирургическая операция и лишь благодаря посредничеству шведского принца Вильгельма и главного военного врача Фрица Бауэра удалось получить финансовую помощь от Комитета по делам беженцев. (Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. S.7.)

902

См., напр.: Дмитриевский С. О том, чего не нужно. В порядке дискуссии //Новое слово (Берлин). 01.08.1934, № 4.

903

См., напр.: В<акар> Н.П. «Революционный национализм» г. Дмитриевского. Доклад у младороссов //Последние новости. 16.03.1933, № 4376.

904

«Эмиграция все фантазирует и пальцем в небеса хватает». Переписка Н.В.Устрялова и С.В.Дмитриевского 1932–1933 гг. //Исторический архив. 2000, № 3. С.84.

905

Дмитриевский С. Против пассивности //Утверждения. 1932, октябрь, № 3. С. 119–128.

906

Устрялов Н. Зарубежная смена //Там же. С. 107–118.

907

Дмитриевский С. Против пассивности. С. 124–125.

908

Там же. С. 128.

909

«Эмиграция все фантазирует и пальцем в небеса хватает». С. 83–84.

910

«Политическая эмиграция — не наш путь». Письма Н.В.Устрялова Г.Н.Дикому. 1930–1935 гг. //Исторический архив. 1999, № 3. С.111 (Письмо от 4 октября 1932 г.).

911

«Эмиграция все фантазирует и пальцем в небеса хватает». С. 84–85.

912

Там же. С.86.

913

Дмитриевский С.В. О борьбе «контрреволюционера» Рютина //Младоросская искра. 01.11.1932, № 24. Далее цитируется без отсылок.

914

Дмитриевский считал Кагановича «вторым изданием Троцкого», но «только изданием сокращенным и вульгарным, сделанным в провинции, из грубого, серого материала». (Дмитриевский С. Советские портреты. С. 145.)

915

Федотов Г. Пореволюционная пресса //Новый град. 1933, № 6. С.89.

916

Дмитриевский С. Воскрешение Троцкого //Завтра. 07.01.1933, № 1. С. 13–15.

917

Дмитриевский С.В. О борьбе «контрреволюционера» Рютина //Младоросская искра. 01.11.1932, № 24.

918

Тимашев Н.С. «Рютины» и «кагановичи» //Возрождение. 10.11.1932, № 2718. Далее цитируется без отсылок.

919

«Невозвращенцы» и эмиграция //Младоросская искра. 25.11.1932, № 25.

920

Дмитриевский С.В. Реввоенсовет //Там же.

921

Дмитриевский С.В. О советских Кольцовых//Там же. 05.01.1933, № 26.

922

М.В.Вишняк, полемизируя 22 ноября 1932 г. с И.И.Бунаковым (Фондаминским), говорил, что тот «уверовал в советы как более передовую форму государственности…как раз тогда, когда наиболее честные из невозвращенцев — не типа Дмитриевского, конечно, — раскрыли и тем, кто этого не видел, что советы давно уже выродились в откровенно полицейские органы, куда, как на парад, водят военным строем целыми “частями” — военными и гражданскими — и где выборы производятся по команде». (Собрания «Дней». LXVIII: <Прения по докладу А.Ф.Керенского> «Что происходит в России?» //Дни. 03.12.1932, № 162. С. 9.)

923

Дмитриевский С. Вопрос господину Вишняку. (Письмо в редакцию) //Младоросская искра. 05.01.1933, № 26.

924

Вишняк М.В. Вопрос на вопрос //Дни. 22.01.1933, № 165. С.13.

925

«Эмиграция все фантазирует и пальцем в небеса хватает». С.86 (Письмо Н.В.Устрялова от 17 февраля 1933 г.).

926

Дмитриевский С.В. Не антисемитизм, но русскость //Младоросская искра. 25.02.1933, № 27. Далее цитируется без отсылок.

927

Редакция. Германия «проснулась» //Новый град. Под ред. И.Бунакова и Г.Федотова. 1933. № 7. С. 23–24.

928

Там же. С.22.

929

Выступления С.В.Дмитриевского в Париже: Выступление С.В.Дмитриевского перед русской аудиторией. Доклад о русском революционном национализме. «Прогулка по правящей Москве» и программные выводы С.В.Дмитриевского //Младоросская искра. 05.04.1933, № 28.

930

Имеются в виду германский вице-канцлер Франц фон Папен и министр продовольствия и сельского хозяйства в первом гитлеровском правительстве Альфред Гугенберг.

931

Вильгельм Фрик руководил нацистской фракцией в рейхстаге.

932

Любимов Л. Русь, а не империя. Проповедь С.В.Дмитриевского //Возрождение. 16.03.1933, № 2844. Далее цитируется без отсылок.

933

В<акар> Н.П. «Революционный национализм» г. Дмитриевского. Доклад у младороссов // Последние новости. 16.03.1933, № 4376. Далее цитируется без отсылок. во всяком случае, «тому же Богу» — об освобождении «от гнета инородческих людей и идей, когда станет вновь Русской Россия».

934

Любимов Л. Русь, а не империя.

935

Комментируя этот пассаж Дмитриевского, который еще недавно так «восхищался» Керенским, «Дни» не без изумления замечали: «Младоросская аудитория и в Париже и в Берлине с упоением внемлет антисемитской проповеди бывшего большевистского управделкоминдела, доказывающего, что февральская революция не была революцией народной — как и ноябрьский переворот в Германии, она была “предательством”!..» (Современник <ВшинякМ.В. >. «Национальная революция» в Германии и русские националисты за рубежом //Дни. 09.04.1933, № 170. С.7.)

936

В<акар> Н.П. «Революционный национализм» г. Дмитриевского.

937

Любимов Л. Русь, а не империя.

938

В<акар> Н.П. Объяснения г. Дмитриевского. На собрании младороссов //Последние новости. 21.03.1933, № 4381.

939

Там же. См. также: Л<юбимов> Л. Дмитриевский оправдывается //Возрождение. 21.03.1933, № 2849.

940

Выступления С.В.Дмитриевского в Париже //Младоросская искра. 05.04.1933, № 28. Из Парижа Дмитриевский выехал в Берлин, где на 29 марта оыл анонсирован его доклад на немецком языке о «русском революционном национализме»; см.: Берлин. Доклад С.В.Дмитриевского // Возрождение. 28.03.1933, № 2856.

941

Из эпиграммы, посвященной выходу в свет романа Ф.В.Булгарина «Петр Иванович Выжи-гин» (продолжения романа «Иван Выжигин»), главный персонаж которого успешно преодолевал козни зловредных «жидов».

942

Вализа — дипломатическая почта; от valise (франц.) — чемодан.

943

От fils de chien (франц.) — сукин сын.

944

Дон Аминадо. Без заглавия //Последние новости. 17.03.1933, № 4377.

945

Злоба дня. Сквернословие в «стихах» //Младоросская искра. 05.04.1933, № 28.

946

Горбов Я.Н. Покойники высказываются //Там же. 10.05.1933, № 29.

947

Расизм или Национализм? //Там же. 01.10.1933, № 33.

948

Редакция. Германия «проснулась» //Новый град. 1933. № 7. С.23.

949

Там же. С.22.

950

Дмитриевский С.В. О самом важном //Младоросская искра. 01.10.1933, № 33. Далее цитируется без отсылок.

951

Наша анкета об интервенции. Мнения «невозвращенцев»: Дмитриевский С.В. //Там же. 10.05.1932, № 17. Далее цитируется без отсылок.

952

Дмитриевский С. Советские портреты. С. 12–13.

953

Наша анкета об интервенции.

954

Письмо П.Н.Милюкову от 30 августа 1932 г., л. 200.

955

Michaelis М. The Third Reich and Russian «National Socialism», 1933: A Documentary Note J / Soviet Jewish Affairs. 1975. Vol.5, № 1. P. 88–94. Далее содержание документов излагается без отсылок.

956

Решив 10 декабря 1932 г. «провести чистку членов и кандидатов в члены партии в течение 1933 года», Политбюро учредило комиссию «для организации дела чистки» под председательством Л.М.Кагановича. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 967, л. 3.)

957

Первые три номера газеты вышли в 1933 г., после чего она была запрещена по требованию полпредства СССР в Германии.

958

Протест полпредства СССР в Берлине //Правда. 04.08.1934, № 213.

959

Дмитриевский С. О том, чего не нужно. В порядке дискуссии //Новое слово (Берлин). 01.08.1934, № 4. С. 5–6. Далее цитируется без отсылок.

960

Еще в период службы в полпредстве Дмитриевский беседовал с Эренбургом, но в ответ на критику «бюрократических недостатков» в СССР «странно помалкивал», а, став невозвращенцем, написал ему, «что вот-де теперь он может, наконец, быть откровенным и говорить все, что думает, и что тогда в Стокгольме он с И.Г. был совершенно согласен». Эренбург не ответил и позже замечал: «Я знавал некоторых невозвращенцев: Беседовского, Дмитриевского, это были перебежчики, люди мораіьно нечистоплотные». (Эренбург И. Собрание сочинений. Т.7. М„2000. С. 611, 837–838.)

961

Немецкий балетмейстер Курт Йосс, сочетавший танец модерн с техникой классического балета и пантомимы, вместе со своей труппой, в которой были и евреи из России, эмигрировал в 1933 г. в Англию.

962

Видимо, речь шла о VI съезде НСДАП, прошедшем в Нюрнберге в сентябре 1934 г., так как созыв международного антисемитского конгресса был отложен; см.: Фашистский слет в Ню-ренберге //Правда. 07.09.1934, № 248.

963

Фортунио. Русские расисты в Берлине //Последние новости. 15.05.1936, № 5531.

964

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. М., 2001. Т.2. С.37.

965

РГАСПИ, ф. 134, он. 3, д. 16, л. 129.

966

С.В.Дмитриевский сочувствует Гитлеру //Сегодня. 03.12.1931, № 334.

967

Dmitrievsky S. Hitler /Oversatt till svenskan av C.-E. Carlberg. Stockholm, 1933.32 s.

968

Dmitrievsky S. Hitler /Oversatt till svenskan av C.-E. Carlberg. Stockholm, 1934.169 s.

969

Dmitrievsky S. Russlands ode. Stockholm, 1930. 292 s.

970

Dmitrievsky S. Stalin. Stockholm, 1931. 321 s.

971

Первая жена Геринга — Карин фон Канцов — была родом из Швеции, где Дмитриевский, видимо, и познакомился с тогдашним председателем рейхстага.

972

Из письма М.Юнггрена (M.Ljunggren). Автор выражает глубокую благодарность профессору за ценную информацию о стокгольмском периоде жизни Дмитриевского, в том числе сведения о его книгах, изданных на шведском языке, и предоставленные архивные материалы и фотографии.

973

Dmitrievsky S. Manniskor och garningar. Stockholm, 1935.169 s.

974

17 февраля 1933 Устрялов писал Дмитриевскому: «Вы занимаете и среди эмиграции, и среди невозвращенцев позицию вполне изолированную. Остается пожелать, чтобы эта изоляция была “блестящей”». («Эмиграция все фантазирует и пальцем в небеса хватает». С.87.)

975

Фортунио. Русские расисты в Берлине.

976

Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. S.7. Еще 23 января 1931 г. Дмитриевский был принят в «Общество иностранных корреспондентов».

977

См.: Berggren L. Nationell upplysning: Drag і den svenska antisemitismens ideihistoria. <Нацио-нальное просвещение: Особенности истории шведского антисемитизма^ Stockholm, 1999. S.398–412.

978

Michaelis М. The Third Reich and Russian «National Socialism». P.93. Далее документы излагаются без отсылок.

979

Dodsfall: Sergius Dmitrievsky //Svenska Dagbladet. 25.05.1964, № 139.

980

Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. S.7.

981

См.: Коваленко Г.М. 1) С.В.Дмитриевский — советский дипломат-невозвращенец в Швеции // Скандинавские чтения 2000 года: Этнические и культурно-исторические аспекты. СПб., 2002. С. 364–375; 2) Котошихин XX века //Родина (М.). 2003. № 9. С. 63–65.

982

Dmitrievsky S. Levnadsbeskrivning. S.8–9.

983

Holmg&rd S. Vi Russar… Stockholm: Fahlcrantz&Gumaelius, 1948. 314 s.

984

Из письма М.Юнггрена автору.

985

Действительно, утвердив 8 марта 1930 г. «общую сумму расходов полпредств СССР за границей на секретные нужды в размере 107 150 рублей по списку, предложенному комиссией т. Ройзенмана», Политбюро сочло необходимым, чтобы «из этой суммы была оказана поддержка также и группе евразийцев». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 8, л. 112).

986

Dodsfall: Sergius Dmitrievsky.

987

Сведения предоставлены профессором М.Юнггреном.

988

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. Т.1. С.435. См. также: РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 13.

989

Тамже, л. 14.

990

Торгпред СССР в Норвегии И.И.Элердов.

991

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 19.

992

Там же.

993

Министерство иностранных дел Швеции.

994

Скандал в стокгольмском полпредстве. Письмо А.Соболева //Последние новости. 19.04.1930, № 3314. Далее цитируется без отсылок.

995

Соболев А. «Прецедент» или «рецидив»? //Возрождение. 28.10.1930, № 1974.

996

Соболев А. Красный флот в Гражданской войне 1918–1920 гг. Пг., 1924; Л., 1926.102 с. См. также: Гражданская война. Боевые действия на морях, речных и озерных системах. Материалы. Т.З. Юго-Запад. Под ред. военного моряка А.А.Соболева. Л., 1925. 359 с.

997

Рассмотрев 1 августа просьбу РВС СССР о переводе Соболева в Швецию, Оргбюро ЦК постановило: «Не возражать», и на следующий день, опросом членов Политбюро, назначение его было утверждено; см.: РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 644, л. 4; д. 645, л. 194; оп. 3, д. 698, л. 3. См. также: Лурье В.М., Кочик BJJ. ГРУ: Дела и люди. СПб. — М„2003. С. 304–305.

998

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 32.

999

Цит. по: Разведка и контрразведка в лицах. Энциклопедический словарь российских спецслужб /Автор-составитель А.Диенко. М., 2002. С.458.

1000

См.: 1) Третий Беседовский. Морской агент в Швеции отказался вернуться //Возрождение. 17.04.1930, № 1780; 2) После Дмитриевского — Соболев. Новый скандал в стокгольмском полпредстве //Последние новости. 17.04.1930, № 3312; 3) Усложнение скандала //Руль. 17.04.1930, № 2856; 4) Скандал в стокгольмском полпредстве. Заявление Соболева //Последние новости. 18.04.1930, № 3313; 5) Что говорит Беседовский № 3-й. Рука Москвы всюду страшна //Сегодня. 22.04.1930, № 111; 6) Стокгольмские «Беседовские» продолжают привлекать внимание общественности //Там же. 25.04.1930, № 114; 7) Дальний М. Беседовский № 3 о своем разрыве с сов. властью. Чем объясняет Соболев свой отказ возвращаться в Москву. (От стокгольмского корреспондента «Сегодня») //Там же. 29.04.1930, № 118; 8) Исчезновение рубежа //Возрождение. 09.05.1930, № 1802, и т. д.

1001

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 19.

1002

Торгпред СССР в Швеции С.Р.Богатин.

1003

Майский И.М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. Кн.1. С. 361–363. Далее цитируется без отсылок.

1004

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 783, л. 7. Двух недель не хватило, и 3 мая Политбюро приняло «предложение т. Литвинова об отсрочке решения вопроса о полпреде в Швеции» (Там же, оп. 163, д. 830, л. 84.)

1005

Там же, оп. ИЗ, д. 846, л, 6. Москвин торопил коллег «согласиться с предложением НКИД», ибо, пояснял он, «противопоставить кандидатуре Райвида другую, более крепкую в партийном отношении, я не могу, а затягивать решение вопроса нельзя». (Там же, л. 88.)

1006

Майский И.М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. Кн.1. С.364. Далее цитируется без отсылок.

1007

Там же. С.365 (Письмо от 4 мая 1930 г.).

1008

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 23.

1009

Там же, л. 25.

1010

Там же, л. 28.

1011

Тамже, л. 32.

1012

Там же, л. 34. См. также: Коллонтай AM. Дипломатические дневники. Т.1. С. 448–451. Далее без отсылок.

1013

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 35.

1014

Там же, л. 44.

1015

Речь идет о книге Е.В.Думбадзе, служившего в апреле-июне 1928 г. в торгпредстве СССР в Турции, — «На службе Чека и Коминтерна: Личные воспоминания» (Париж, 1930), отрывки из которой печатались в журнале «Иллюстрированная Россия» в марте-апреле 1929 г.

1016

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 38.

1017

Там же, л. 28.

1018

Там же, л. 43–44.

1019

Там же, ф. 17, оп. ИЗ, д. 869, л. 49.

1020

Уже 15 июля 1930 г. Политбюро решило: «Назначить т. Коллонтай полпредом в Швецию с освобождением ее от должности полпреда в Осло». (Там же, оп. 163, д. 840, л. 52.)

1021

См.: 1) Еще невозвращенец //Возрождение. 24.06.1930, № 1848; 2) Стокгольмский скандал // Руль. 04.07.1930, № 2918.

1022

РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 834, л. 71.

1023

Там же, оп. 36, д. 1683, л. 110–111.

1024

Газета “Svenska Dagbladet”, ссылаясь на адвоката Соболева, сообщала, что некий «морской офицер» из команды прибывшего в Швецию советского ледокола безуспешно добивался встречи с невозвращенцем, желая, мол, передать ему «привет с родины», но тот воспринял это как намерение его похитить для насильственной отправки в СССР на расправу. (Соболев // Последние новости. 22.12.1930, № 3562.)

1025

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 48–49.

1026

Председатель исполкома Социал-демократической партии Швеции, бывший премьер-министр в 1920–1925 гг., Карл Ялмар Брантинг.

1027

Коллонтай А.М. Дипломатические дневники. Т.1. С.461. См. также: РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 13, л. 49.

1028

Тамже, л. 63.

1029

Кто такой А.Соболев? «Невозвращенец» или секретный агент ГПУ? //Последние новости. 24.04.1930, № 3319.

1030

Рапопорт А.Ю. В берлинском торгпредстве. Листки из дневника //Новый журнал. 1974. № 120. С.221.

1031

Думбадзе Е. На службе Чека и Коминтерна. Личные воспоминания. Париж, 1930. С. 150.

1032

Бывший торгпред СССР в Финляндии невозвращенец С.Е.Ерзинкян, на процессе которого заслушивались свидетельские показания Соболева.

1033

Невозвращенец, бывший резидент ОГПУ в Турции и на Ближнем Востоке.

1034

ГАРФ, ф. Р-6845, on. 1, д. 341, л. 91–93.

1035

Мой ответ коммунистам. (Письмо А.Соболева) //Возрождение. 04.05.1930, № 1797.

1036

См.: Соболев А. 1) Мой разрыв с советской властью //09.05.1930, № 1802; 2) Записки невозвращенца. Очерки бывш. советского морского агента //17.05.1930, № 1810; 3) Их шансы Очерки б. советского морского агента //18.05.1930, № 1811; 4) Партия и Россия //24.05.1930. № 1817; 5) Красная армия и страна. Записки б. советского морского агента //26.05.1930. № 1821; 30.05.1930, № 1823; 6) Линейный корабль «Император Павел 1-й» в дни революции //09.06.1930, № 1833; 7) Воспоминания командира Красной Армии //08.07.1930, № 1862: 18.07.1930, № 1872; 24.07.1930, № 1878.

1037

Соболев А. Мой разрыв с советской властью. Далее цитируется без отсылок.

1038

Соболев Л. Партия и Россия.

1039

См., в частности: Соболев А. 1) Мой ответ на заметку «Стокгольме Дагеблад» //27.09.1930, № 1943; 2) «Прецедент» или «рецидив»? //28.10.1930, № 1974; 3) Лебединая песня Куоми-танга //13.01.1931, № 2051; 4) «Пятилетка» и война //20.01.1931, № 2058; 5) Интервенция //07.03.1931, № 2104; 6) Авантюра Ши-Ю-Шана //11.08.1931, № 2261; 7) Красный флот и рабочее правительство в Англии //09.09.1931, № 2290; 8) Манчжурский конфликт //15.10.1931, № 2326; 9) «Четыре» Манчжурии //07.11.1931, № 2349; 10) Стратегия генерала Хонджо //17.11.1931, № 2359; И) На границах Жэ-Хэ //12.01.1932, № 2415; 12) Гверилья в Манчжурии //01.02.1932, № 2435; 13) Три фронта //20.02.1932, № 2454; 14) Шанхайская операция //26.02.1932, № 2460; 15) От Имяньпо до Эрлунтона //02.04.1932, № 2496; 16) В Манчжурии //03.06.1932, № 2558; 17) Китай и «особые провинции» //23.08.1932, № 2639; 18) Защита Манчжу-Го //24.09.1932, № 2671; 19) Вторая осень//01.11.1932, № 2709.

1040

Дело изменника А.А.Соболева //Известия. 26.09.1930, № 266.

1041

РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 851, л. 107.

1042

Зампредседателя Реввоенсовета СССР И.П.Уборевич.

1043

РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 851, л. 107.

1044

Там же, оп. 3, д. 800, л. 14.

1045

Уже 15 октября Политбюро освободило Пятакова от работы в Госбанке.

1046

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 49.

1047

Секвестр вклада Соболева //Возрождение. 18.10.1930, № 1964.

1048

См.: 1) Процесс Соболева //Руль. 29.11.1930, № 3044; 2) Процесс Соболева в Стокгольме // Возрождение. 28.11.1930, № 2005.

1049

См.: 1) Дело невозвращенца Соболева //Последние новости. 30.11.1930, № 3539; 01.12.1930, № 3540; 03.12.1930, № 3542; 06.12.1930, № 3545; 2) Дело Соболева //Возрождение. 03.12.1930, № 2010; 19.12.1930, № 2026; 20.12.1930, № 2027; 23.12.1930, № 2030; 3) Занимался ли Соболев шпионской деятельностью? //Сегодня. 01.12.1930, № 332.

1050

РГАСПИ, ф. 134, оп. 3, д. 15, л. 41.

1051

Письмо А.Соболева//Возрождение. 14.10.1931, № 2325.

1052

См.: Соболев А. 1) Красный флот настоящего дня //1931. № 48. С. 16–19; № 50. С. 12–14; № 54. С. 20–21; № 55. С. 10–11; № 57. С. 11–12; 2) Красный флот сегодняшнего дня //1931. № 52. С. 10–11; 3) Красная Армия — орудие интернационального коммунизма //1931. № 65. С. 7–9; 4) Войны, которые будут вести «Советы» //1932. № 71. С. 2–6; 5) Военная доктрина Красной Армии //1932. № 73. С. 4–7; 6) Пути освобождения //1932. № 76. С. 3–7; 7) Коммунизм и Красный флот //1932. № 84. С. 11–14; № 89. С. 11–15; 8) Красная Армия и Германия //1933. № 96. С. 9–12; 9) Через 15 лет//1933. № 103–104. С. 9–12; 10) Жизнь советская//1933. № 107. С. 18–20; И) Дальневосточная загадка //1933. № 112–113. С. 6–7; 12) Русский эмигрант, германец и советский подневольный человек //1933. № 114–115. С. 9–11; 13) Краскомы и борьба за коммунизм //1933. № 118–119. С. 1–9; 14) С народом или против него //1934. № 120. С. 13–15.

1053

Абызов Ю., Равдин Б., ФлейшманЛ. Русская печать в Риге: из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. III. Конец демократии. Stanford, 1997. С. 202–203.

1054

О дальнейшей судьбе Соболева ничего, к сожалению, неизвестно.

1055

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 783, л. 29–30. Далее цитируется без отсылок.

1056

Рапопорт А.Ю. В берлинском торгпредстве. Листки из дневника. 1930 год. //Новый журнал. 1975. № 120. С.224.

1057

Бегут. Письмо из Берлина //Возрождение. 11.02.1930, № 1715.

1058

В докладе Г.С.Мороза «Положение в Берлинском торгпредстве», от 20 октября 1929 г., говорилось: «Кнышинский А., беспартийный, работает за границей с XII.1921 г., инженер по сельскохозяйственным машинам. Установлено через ГПУ, что он проводит сделки с фирмами через отца своей жены — польского оптанта, крупного мануфактуриста, живущего в Берлине». (РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 796, л. 96.) См. также: Дубровин В. Торгпредская чехарда //Руль. 04.10.1931, № 3301.

1059

РГАСПИ, ф. 17, оп. 74, д. 61, л. 162.

1060

См.: I) Экономическая контрреволюция в Донбассе. Обвинительное заключение по делу о контрреволюционной организации инженеров и техников, работавших в каменноугольной промышленности СССР //Правда. 08–12.05.1928, № 105–109; 2) Дело об экономической контрреволюции в Донбассе //Там же. 17.05–08.07.1928, № 113–155.

1061

См. там же: 1) От Объединенного Государственного Политического Управления <о расстреле руководителей контрреволюционной организации на железнодорожном транспорте и в золотоплатиновой промышленности> //24.05.1929, № 116; 2) Контрреволюционеры-вредители приговорены к расстрелу //30.06.1929, № 147; 3) Дело астраханских вредителей //30.08–25.09.1929, № 199–221; 01, 02, 10, 13, 14, 15, 22, 23, 29.10.1929, № 226–227, 234, 237–238, 244–245, 250; 4) Раскрытие крупной вредительской организации в судотресте //14.09.1929, № 212; 5) Раскрыта контрреволюционная организация церковников //Там же; 6) Ликвидация контрреволюционной организации //15.09.1929, № 213; 7) Ленинградским ОГПУ раскрыта контрреволюционная организация монархистов-фальшивомонетчиков //20.09.1929, № 217; 8) Дело вредителей завода «Красный Профинтерн» //20,26,27.09.1929, № 217,222–223; 08.10.1929, № 232; 9) Саботаж и вредительство на телеграфе. Главные виновники заключены в концлагерь //19.10.1929, № 242; 10) Хроника. <О приговоре участникам вредительской и шпионской организации в военной промышленности> //22.10.1929, № 244; И) Вредители в Академии Наук. Пленум бюро секции научных работников требует сурового осуждения виновных //16.11.1929, № 266; 12) Раскрыта и ликвидирована контрреволюционная организация на Украине. От Государственного Политического Управления УССР //22.11.1929, № 272; 13) Дело агрономов-вредителей //21.02.1930, № 51; 14) Украинская контрреволюция перед советским судом. Дело «Союза освобождения Украины» //27.02–20.03.1930, № 57–78; 31.03–01.04.1930, № 89–90; 04–20.04.1930, № 93-109; 15) Шпионы и вредители. (Дело ответственных сотрудников «Лена-Гольдфильдс») //20-30.04.1930, № 109–119; 07, 09.05.1930, № 124, 126; 16) Раскрыта контрреволюционная организация вредителей рабочего снабжения //22.09.1930, № 262; 17) Вредители рабочего снабжения расстреляны. От Коллегии ОГПУ //25.09.1930, № 265; 18) Агенты французского империализма и «торгпрома» перед пролетарским судом. Дело «Промышленной партии» //26.11–10.12.1930. № 325–339; 19) Приговор Специального судебного присутствия Верховного суда СССР по делу контрреволюционной организации «Промпартия» //08.12.1930, № 337; 20) Дело контрреволюционной организации меньшевиков //02-09.03.1931, № 60–67; 21) Приговор по делу контрреволюционной организации меньшевиков //10.03.1931, № 68, и т. д.

1062

Чистка советского аппарата: Постановление ЦИК и СНК СССР о чистке аппарата государственных органов, кооперативных и общественных организаций; Инструкция НК РКИ СССР о проверке и чистке советского аппарата //Там же. 02.06.1929, № 124.

1063

Рапопорт А.Ю. В берлинском торгпредстве: Листки из дневника //Новый журнал. 1975. № 120. С.229.

1064

См.: 1) Судьба возвращенцев//Последние новости. 28.11.1930, № 3537; 2) Спирин Бор. Мертвые души. (Карьера «профессора» Ленгиеля и иных торгпредских деятелей) //Руль. 30.11.1930, № 3045; 3) А<лексеев> Н. Невозвращенцы и возвращенцы. Судьба «неосторожных» //Возрождение. 09.06.1931, № 2198.

1065

Подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 316–318.

1066

Советское руководство. Переписка. 1928–1941 гг. С.114.

1067

Председательствовал И.В.Гессен, а среди выступавших были А.И.Гидони, М.П.Кадиш, Д.В.Кузьмин-Караваев, инженер Рутенберг (из Ленинграда).

1068

Юрьев К. <Волковыский Н.М.> Третья эмиграция. (От берлинского корреспондента «Сегодня»): Диспут о невозвращенцах. Под какой диктатурой страдают в СССР? С.В.Дмитриевский о третьей эмиграции. Значение Беседовского. Внутренняя эмиграция в России. Молодой инженер из Петербурга //Сегодня. 31.05.1930, № 150. См. также: 1) Б.Б. Третья эмиграция // Руль. 31.05.1930, № 2890; 2) Деспотцли Вл. Новые эмигранты. (Письмо из Берлина) //Возрождение. 12.06.1930, № 1836.

1069

Служащий Лейпцигского отделения торгпредства партиец П.М.Скворцов.

1070

Служащий того же отделения торгпредства партиец К.С.Вшивков.

1071

РГАСПИ, ф. 6, оп. 2, д. 5401, л. 166. Копии письма были переданы в «Секретариат наркома т. Микояна», ИНО ОГПУ и ЦКК ВКП(б).

1072

Ан. Каменский //Руль. 10.05.1930, № 2873.

1073

Моя «пятилетка». (Беседа с Ан. Каменским) //Там же. 18.05.1930, № 2880. См. также: 1) «Пятилетка» Анатолия Каменского //Сегодня. 19.05.1930, № 138; 2) Моя пятилетка: Впечатления Каменского //Новое русское слово 31.05.1930, № 6334.

1074

См.: 1) Писатели в СССР //Руль. 22.05.1930. № 2883; 2) Юрьев К. Под красным прессом. (От берлинского корреспондента «Сегодня»). Рассказ Ан. Каменского: Писатели, тракторы и лошади. О советском подходе к человеку. Судьба Булгакова. Писатели замолкают. «Разложившийся» сменовеховец. Смерть Маяковского и эпидемия самоубийств. Слухи и средневековье //Сегодня. 23.05.1930, № 142.

1075

Каменский А. Демьян Бедный и бедный Некрасов. (Страничка советского «литературоведе-ния») //Руль. 04.06.1930, № 2893.

1076

См.: Ваксберг А. Гибель буревестника. М.Горький: Последние двадцать лет. М., 1999. С.238.

1077

Светочи. Поэма Н.А.Некрасова //Правда. 18–19.04.1929, № 89–90.

1078

Бедный Д. Радостная находка //Там же. 17.04.1929, № 88.

1079

См.: Некрасов НА. Полное собрание сочинений и писем в 15 томах. Т.4. Л., 1982. С. 566–568.

1080

Подробнее см.: 1) Чанцев А.В. Каменский Анатолий Павлович. — В кн.: Русские писатели. 1800–1917. Биографический словарь. Т.2. М., 1992. С. 453–455; 2) Абызов К)., Равдин Б., Флейш-манЛ. Русская печать в Риге: из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. П. Сквозь кризис. Stanford, 1997. С. 160–168.

1081

Моя «пятилетка». Далее цитируется без отсылок.

1082

См.: Каменский А. 1) Свет во тьме. (Отрывок из нового, еще не напечатанного романа) //20.02.1931, № 13–14. С. 2–5; 2) Барин из Совнаркома. (Отрывок из романа «Свет во тьме») //01.05.1931, № 17–18. С. 9–12.

1083

См.: Каменский Ан. 1) Новослободская Ривьера. (Отрывок из романа «Свет во тьме») //29.03.1931, № 3658; 2) Товарищ Денис. (Отрывок из романа «Свет во тьме») //11.08.1931, № 3793.

1084

Энче <Чебъииев Н.Н> «Озорство». Новая пьеса Анатолия Каменского //Возрождение. 03.02.1932, № 2437. Далее цитируется без отсылок.

1085

Месть //Руль. 31.07.1930, № 2941.

1086

Мата д’Ор <Брешко-Брешковский Н.Н>. Парижские огни. (От нашего парижского корреспондента) //Для Вас (Рига). 04.08.1934. С.8.

1087

Серков А.И. Русское масонство. С.372, 1159.

1088

Унковский В. А.Каменский уехал в СССР //Новое русское слово. 16.08.1934, № 7871. Далее цитируется без отсылок.

1089

Подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн. 1. С. 378–439.

1090

Справка УРАФ ФСБ РФ от 15.03.2006 г.

1091

См.: 1) А.Б. «Невозвращенцы» //Последние новости. 08.04.1930, № 3303; 2) Судьба «невозвращенцев» в Англии //Там же. 10, И, 12, 13, 19.04.1930, № 3305–3308, 3314; 3) А.Б. «Невозвращенцы». (Письмо из Лондона) //Там же. 11.04.1930, № 3306; 4) Вопрос о «невозвращенцах» в палате общин //Там же. 20.04.1930, № 3315; 5) Смертная казнь невозвращенцам: Заявление Спилванека. Возмущение в парламенте//Возрождение. 10.04.1930, № 1773; 6) О невозвращенцах в палате общин //Там же. 12.04.1930, № 1775; 7) Угрожают расстрелом //Руль. 09.04.1930, № 2849; 8) Смертники //Там же. 10.04.1930, № 2850; 9) Право убежища //Там же. 11.04.1930, № 2851, и т. д.

1092

Дон-Алшнадо. Дипломат //Последние новости. 11.04.1930, № 3306.

1093

См.: 1) «Русский день» в палате общин: Клайне о невозвращенцах / Там же. 09.05.1930. № 3334; 2) Лондонские невозвращенцы //Возрождение. 03.05.1930, № 1796: 3) Лондонские невозвращенцы. Заявление Клайнса //Там же. 09.05.1930. № 1802, и т. д.

1094

Государственная импортно-экспортная торговая контора.

1095

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68. д. 599, л. 115.

1096

Там же, on. 112, д. 257, л. 3.

1097

Там же, д. 588. л. 155.

1098

Там же, оп. 68, д. 599, л. 107.

1099

Там же, л. 79. Далее в постановлении говорилось: «За числящийся за ним долг в размере 1 472 ф. стерлингов получить от него обязательство покрыть половину <в> трехмесячный срок, а остальную сумму — частями ежемесячно».

1100

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 29, л. 100.

1101

РГАЭ, ф. 413, оп. 8, д. 4902, л. 268–269.

1102

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 658, л. 123.

1103

Там же, оп. 162, д. 6, л. 82. Предполагалось также сменить председателя правления кооперативного «Сельсоюза» Г.М.Яркова и председателя правления нефтяного общества «РОП» Р.П.Фридмана, причем в записке от 3 апреля 1930 г. на имя Л.М.Кагановича, подписанной полпредом Г.Я.Сокольниковым, торгпредом С.Г.Броном, секретарем «землячества» И.А.Лычевым и уполномоченным заграничной инспекции В.З.Карповым, указывалось на имевшие место в Лондоне «случаи отказа от поездки в СССР ряда работников (Ионов, Иванов, Билик, Кобы-ливкер, Ярков, Фин, Степанов), которым была поручена серьезная работа и которым оказывалось доверие». (Там же, оп. 74, д. 61, л. 48.)

1104

РГАЭ, ф. 413, оп. 8, д. 213, л. 1.

1105

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 497, л. 122.

1106

Там же, on. 113, д. 796, л. 120.

1107

В<акар> Н.П. Иски к парижскому торгпредству. В ожидании решения французского суда // Последние новости. 12.11.1929, № 3156.

1108

Ст<упницк>ий А. Иски к парижскому торгпредству //Там же. 26.12.1929, № 3200.

1109

Торгпредство судится. Иск невозвращенца Байтина //Там же. 09.11.1930, № 3518. См. также: Сборник решений буржуазных судов по советским имущественным спорам. С. 93–95.

1110

См.: 1) Дело Байтина и Штромберга //Правда. 11.06.1930, № 159; 2) Либ. Предатели-перебежчики //Там же. 12.06.1930, № 160; 3) Дело Байтина и Штромберга в Верховном суде. Взяточники и предатели объявлены вне закона //Известия, 12.06.1930, № 160; 4) Новые невозвращенцы //Последние новости. 12.06.1930, № 3368; 5) Процесс парижских «невозвращенцев». Байтин и Штромберг вне закона //Зам же. 13.06.1930, № 3369; 6) Байтин и Штромберг вне закона //Возрождение. 13.06.1930, № 1837; 7) Смертные приговоры невозвращенцам //Руль. 13.06.1930, № 2900.

1111

Дело Байтина и Штромберга в Верховном суде. Взяточники и предатели объявлены вне закона. Далее цитируется без отсылок..

1112

Подробнее см.: ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 14 (Материалы расследования преступной деятельности представителя Пушно-сырьевого отдела Торгпредства СССР во Франции Байтина Н.М.); д. 17 (Материалы по расследованию преступной деятельности представителя лесного отдела Торгпредства СССР во Франции Штромберга М.А.).

1113

См.: 1) Приговор Верхсуда СССР по делу Н.М.Байтина //Известия. 19.06.1930, № 167; 2) Приговор Верхсуда СССР по делу М.А.Штромберга //Там же. 20.06.1930, № 168.

1114

Судьба невозвращенца Байтина //Последние новости. 12.08.1930, № 3429.

1115

Штромберг Nt.А. Письмо «невозвращенца» //Последние новости. 15.06.1930, № 3371. См. также: «Невозвращенцы»: Заявление Штромберга //Там же. 14.06.1930, № 3370.

1116

См.; 1) Еще один. Генеральный представитель Госторга во Франции отказался ехать в Москву //Возрождение. 11.06.1930, № 1835; 2) «Невозвращенец» Л.Гольдштейн //Последние новости. 12.06.1930, № 3368; 3) Невозвращенцы //Руль. 13.06.1930, № 2900.

1117

Невозвращенец Давыдов //Возрождение. 19.06.1930, № 1843. См. также: Еще один «невозвращенец» //Последние новости. 08.06.1930, № 3364.

1118

Ю<рьев> К. Сподвижник Бэла Куна в роли «достоверного» свидетеля. (От берлинского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 29.03.1931, № 88.

1119

Ю<рьев> К. Большевики проиграли процесс против А.С.Давыдова //Там же. 06.01.1932, № 6.

1120

Щербаков С.Г. Невозвращенцы в Китае //Возрождение. 16.05.1930, № 1809. Далее цитируется без отсылок.

1121

Дубровин Виктор <Самойлов И.П.>. Невозвращенцы //Руль. 28.02.1931, № 3119.

1122

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 95.

1123

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 4965, л. 6. После расформирования «закордонной группы» в начале 1923 г. Анаников, как говорится в одной из справок, «состоял на службе в ГПУ Крыма и выполнял секретную работу вне пределов СССР».

1124

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 861, л. 138 («Аттестация». 20 июля 1928 г.).

1125

Там же, л. 137.

1126

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 4965, л. 77.

1127

Там же, л. 91.

1128

Там же, оп. 2, д. 5369, л. 1 (Заявление в МК РКП, 1922 г.).

1129

Там же, л. 35 (Обвинительный акт по делу о потомственном почетном гражданине Николае Крюкове, мещанине Николае Мямлине, крестьянах Ниле Овсянникове и Прокофии Кириллове»).

1130

Там же, л. 29.

1131

Там же, л. 19.

1132

Там же, л. 1.

1133

Там же, л. 36 (Прошения от 21 октября 1910 г., 3 февраля 1913 г., 25 февраля, 19 и 26 апреля 1916 г.)

1134

Там же, л. 2.

1135

Там же.

1136

Там же, л. 44.

1137

Там же, л. 2.

1138

Там же, л. 3.

1139

Там же, л. 5.

1140

Там же, л. 4 (Выписка из протокола заседания бюро от 2 августа 1922 г.).

1141

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 16, л. 37.

1142

Крюков-Ангарский Н. К триумфу Сталина //Борьба. 01.09.1930. № 7. С.5.

1143

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5369, л. 52 (Письмо Б.О.Магидову. 17 августа 1929 г.).

1144

Председатель правления треста «Северолес» К.Х.Данишевский.

1145

Директор треста «Северолес» С.И.Либерман; подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 268–287.

1146

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5369, л. 52.

1147

Там же, л. 50.

1148

Там же, л. 51.

1149

Крюков-Ангарский Н.П. На советской службе: 5. Banque Commerciale Pour l’Europe du Norde // Последние новости. 10.09.1930, № 3458.

1150

РГАСПИ, ф. 589, on. 2, д. 5369, л. 50.

1151

Там же, л. 15.

1152

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 5.

1153

С<едых> А… Новый советский скандал в Париже: Как Крюков-Ангарский бежал от чекистов //Последние новости. 06.06.1930, № 3362.

1154

Новый советский скандал в Париже. Генеральный секретарь большевистского «Банк Коммер-сиаль пур л’Ероп дю Нор» Крюков-Ангорский вышел из ВКП и удален из банка: Заявление Н.П.Крюкова-Ангорского. Что говорят в советском банке. Трюк Навашина. Н.П.Крюкова-Ангорского охраняют //Последние новости. 05.06.1930, № 3361. См. также: 1) Бегство управляющего делами советского банка в Париже //Возрождение. 05.06.1930, № 1829; 2) Бегство Крюкова. Под усиленной охраной //Там же. 06.06.1930, № 1830; 3) Очередной беглец //Руль. 06.06.1930, № 2895; 4) С<едых> А. Дело ген. А.П.Кутепова: Н.П.Крюков-Ангорский рассказывает… В полпредстве, в первые дни похищения //Последние новости. 07.06.1930, № 3363.

1155

РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 863, л. 52.

1156

Там же, ф. 589, оп. 2, д. 5369, л. 48.

1157

Новый советский скандал в Париже.

1158

Что говорят в полпредстве //Последние новости. 14.06.1930, № 3370.

1159

Иск Крюкова-Ангарского. Недавний невозвращенец требует с большевиков 200 тысяч франков //Там же. 11.07.1930, № 3397. См. также: 1) Крюков-Ангарский требует возвращения платежей на «пятилетку в четыре года» //Сегодня. 23.02.1931, № 54; 2) Иски невозвращенцев // Последние новости. 15.10.1932, № 4224.

1160

Крюков-Ангарский Н.: 1) Декларация //20.06.1930, № 4. С. 1–2; 2) К рабочим и крестьянам // Там же. С. 2–3; 3) Не по форме, а по существу //10.07.1930, № 5. С. 3–5; 4) К триумфу Сталина. (Три эпизода) //01.09.1930, № 7. С. 4–5; 5) Против травли Максима Горького //Там же. С. 8–9; 6) Пути промышленности. (К разработке нашей платформы) //05.11.1930, № 10. См. также: Крюков Н. Сталинский обман //Там же. 10.05.1930, № 2. С. 2–4.

1161

Крюков-Ангарский Н. На советской службе: 1) История генконсула Шарманова //02.09.1930, № 3450; 2) Торговое представительство СССР в Париже //03.09.1930, № 3451; 3) Работа ГПУ в советских учреждениях Парижа //05.09.1930, № 3453; 4) Уход Беседовского. Похищение Кутепова //07.09.1930, № 3455; 5) Banque Commerciale Pour ГЕигоре du Norde //10.09.1930, № 3458.

1162

Корин А. Собрания «Дней». XXXVII: «Этапы развития Красной Армии». Доклад Н.П.Крюкова-Ангарского: Боевые дружины. Красная гвардия. Красная Армия. Бунт Сталина. Карьера полковника Каменева. Организационная работа. Ответы Н.П.Крюкова на поданные записки // Дни. 20.07.1930, № 98. С. 3–8, 12–13. См. также: В<акар> Н.П. Красная армия: На собрании «Дней» //Последние новости. 14.07.1930, № 3400.

1163

А<лексеев> Н. Парад краскомов в Париже. На докладе невозвращенца Крюкова-Ангарского //Возрождение. 13.07.1930, № 1867.

1164

Ответы Н.П.Крюкова на поданные записки. С. 12–13.

1165

Крюков-Ангарский Н., Рафалъский С. Письмо в редакцию //Последние новости. 28.01.1931, № 3598.

1166

Колбасная фабрика «Д.Навашин, Н.Крюков-Ангорский и Ко» //Там же. 04.12.1931, № 3908.

1167

Собрания «Новой России». Прения по докладу А.Ф.Керенского «Чего хочет новая Россия и что нужно для ее обороны? //Новая Россия. 17.05.1936, № 6. С. 15–16.

1168

См.: 1) Невозвращенец Крю ков-Ан rape кий о Навашине //Последние новости. 28.01.1937, № 5738; 2) Убийство Д.С.Навашина //Там же. 04.02.1937, № 5795, и т. д.

1169

Керенский А. Голос издалека: 227. Беседовские вольные и невольные //Дни. 14.06.1930, № 93. С.1.

1170

См.: 1) История Михаила Наумова. Как работает ГПУ за границей //Возрождение. 11.06.1930, № 1835; 2) Бегство Михаила Наумова. Работа ГПУ за границей //Там же. 12.06.1930, № 1836; 3) Первый опрос Наумова //Там же. 14.06.1930, № 1838; 4) Лучше смерть, чем возвращение в Москву: Самоубийство советского дипломата Наумова //Последние новости. 10.06.1930, № 3366; 5) Покушение советского чиновника на самоубийство //Там же. 11.06.1930, № 3367; 6) Кто такой Наумов: Его рассказ о случившемся. Заявление г-жи Наумовой //Там же. 12.06.1930, № 3368; 7) Лучше смерть, чем СССР. Самоубийство чиновника торгпредства // Руль. 11.06.1930, № 2898; 8) Бегство торгпреда Наумова //Там же. 12.06.1930, № 2899, и т. д.

1171

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 497, л. 53; оп. 85, д. 649, л. 68.

1172

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 6.

1173

Наумов М.В. Тысяча и одна ночь или тайны парижского торгпредства. (Почему я бежал с поезда и покушался на самоубийство у советской границы…) Сенсационные разоблачения б. члена парижского торгпредства //Иллюстрированная Россия. 16.08.1930, № 34. С. 1–2, 4, 6; 23.08.1930, № 35. С. 6–8; 30.08.1930, № 36. С. 10–11. Далее цитируется без отсылок.

1174

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2. д. 60. л. 6.

1175

Наумов М. Почему я поехал в Москву //Борьба. 01.09.1930, № 7. С.З. Далее цитируется без отсылок.

1176

Наумов М.В. Тысяча и одна ночь или тайны парижского торгпредства. 23.08.1930, № 35. С. 6–8.

1177

Там же. 30.08.1930, № 36. С. 10–11.

1178

Наумов М. Почему я поехал в Москву.

1179

Кто такой Наумов: Его рассказ о случившемся //Последние новости. 12.06.1930, № 3368.

1180

См. также: 1) Наумов М.В. В парижском торгпредстве. Как живут и…не работают красные торговцы //Иллюстрированная Россия. 06.09.1930, № 37. С.6, 8–9; 2) Выдвиженец. На пушном фронте //Борьба. 20.03.1931, № 15–16. С.9.

1181

Lolo. Бегут. (Из альбома пародий) //Сегодня. 27.06.1930, № 175.

1182

Большевики в Париже. 100 %-коммунист Сосенко //Последние новости. 03.07.1930, № 3389.

1183

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 649, л. 63.

1184

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 7.

1185

Большевики в Париже. 100 %-коммунист Сосенко.

1186

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 7.

1187

Сосенко К. Торгпреду СССР во Франции. Заявление //Борьба. 01.09.1930, № 7. С.2.

1188

РГАСПИ, ф. 589, оп' 2, д. 5369, л. 38.

1189

Европеус. О третьей эмиграции //Дни. 03.08.1930, № 100. С. 8–9.

1190

Сосенко К. 1) Открытое письмо к рабочим города Одессы //Борьба. 05.10.1930, № 9. С. 6–7; 2) Тринадцать//Там же. 07.12.1930, № 11. С. 8–9.

1191

См.: Поправка //Там же. 20.03.1931, № 15–16.

1192

Подробнее см.: 1) Колпакиди А. Невозвращенец Георгий Агабеков и секретная служба Сталина. — В кн.: Агабеков Г. Секретный террор: Записки разведчика. М., 1996. С.383; 2) Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: Приказано ликвидировать. Спецоперации советских спецслужб 1918–1941. М„2004. С. 236–237, и т. д.

1193

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 115644, л. 1 (Автобиография. 26 ноября 1924 г.)

1194

Там же, л. 2.

1195

А. Сталин и его Агабеков //Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930, август, № 14. С. 44–45.

1196

Еще один «невозвращенец». Заявление б. члена ВЧК, резидента ОПТУ на Ближнем Востоке Г.С.Агабекова //Последние новости. 01.07.1930, № 3387.

1197

В<акар> Н.П. Г.С.Агабеков о своей деятельности. Он должен был убить Г.З.Беседовского //Последние новости. 02.07.1930, № 3388. См. также: 1) В<акар> Н.П. Человек с 25-ю фамилиями. Разоблачения Агабекова //Там же. 03.07.1930, № 3389; 2) В<акар> Н.П. Беседа с Г.С.Агабековым //Там же. 05.07.1930, № 3391; 3) Поветрие. Ответственный чекист бежит от большевиков //Руль. 03.07.1930, № 2917; 4) Чекист Агабеков. Чекисты, взалкавшие свободы //Там же. 05.07.1930, № 2919; 5) Чекисты бегут //Возрождение. 09.07.1930, № 1863, и т. д.

1198

Борьба. 10.07.1930, № 5. С. 2–3.

1199

Письмо Исполкома партии «Воля народа» //Там же. С. 9–10.

1200

См.: 1) Высылка Агабекова //Последние новости. 11.08.1930, № 3428; 2) Подозрительный невозвращенец Агабеков выслан в Бельгию //Возрождение. 13.08.1930, № 2952.

1201

Кто третий радующийся //Общее дело. 15.08.1930, № 7. С.2.

1202

Седых А. Далекие, близкие. Воспоминания. М., 2003. С.87.

1203

См.: 1) Разоблачайте ГПУ до конца! Воспоминания Г.С.Агабекова //Общее дело. 20.09.1930, № 8. С.6; 2) Старый юрист <Якоби П.Н. > ОГПУ. Записки бывшего чекиста Агабекова //Борьба за Россию. 01.11.1930, № 198/199, и т. д.

1204

См. также: 1) Agabekov Georges. OGPU, the Russian secret terror /Translated from the French by Henry W. Bunn. N.-Y., 1931; 2) Agabekov Giorgio. La G.P.U. Memorie di un membro della Ceca. Milano-Roma, 1932.312 p.; 3) Agabekov G.S. Z raje sovetske svobody. Zapisky iekisty. Praha, 1932. 224 p., и т. д.

1205

Беседовский Г. Письмо в редакцию //Последние новости //09.11.1930, № 3518.

1206

ГАРФ, ф. Р-5802, оп. 1, д. 64, л. 1. См. также; Агабеков Г.С. Секретный террор. С.364

1207

«Наш спор с Вами решит жизнь». Письма М.Л.Винавера и Е.П.Пешковой к Е.Д.Кусковой. 1923–1936. М„2009. С.132.

1208

См. также; Agabekov G.S. Die Tscheka bei der arbeit. Stuttgart, 1932. 207 p., и т. д.

1209

См.: 1) Аресты в Констанце. Как чекисты собирались похитить Агабекова //Последние новости. 22.01.1932, № 3957; 2) После событий в Констанце. Что рассказывает Агабеков //"Гам же. 02–06.02.1932, № 3968–3972. См. также: Операция «Филомена». — В кн.: КолпакидиА., Прохоров Д. КГБ: Приказано ликвидировать. С. 236–247.

1210

'“РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. И, л. 159.

1211

Из статьи Е.В.Думабадзе //Общее дело. 26.10.1933, № 10. Далее цитируется без отсылок.

1212

Бурцев В. Бывший чекист — нынешний червонный валет. (О провокационной работе Агабекова) //Там же.

1213

Ъ. Новое преступление ГПУ? Бельгийское сюртэ разыскивает таинственно исчезнувшего б. чекиста Агабекова //Последние новости. 16.12.1938, № 6472.

1214

См.: 1) Арест Агабекова за хранение краденого //Последние новости. 16.10.1935, № 5319; 2) Дело Агабекова //Там же. 28.03.1936, № 5483; 29.03.1936, № 5484; 3) Агабеков на скамье подсудимых //Возрождение. 28.03.1936, № 3951; 4) Чекист Агабеков перед бельгийским судом по обвинению в ограблении //Сегодня. 31.03.1936, № 91.

1215

Цит. по: Колпакиди А., Прохоров Д. КГБ: Приказано ликвидировать. С. 356–357.

1216

Ъ. Новое преступление ГПУ? Бельгийское сюртэ разыскивает таинственно исчезнувшего б. чекиста Агабекова.

1217

Агабеков жив //Последние новости. 18.12.1938, № 6474.

1218

Судоплатов ПЛ. Спецоперации: Лубянка и Кремль. 1930–1950 годы. М., 1997. С.80.

1219

Микоян родился в 1895 г. в знаменитом, благодаря средневековому монастырю, селе Санаин, располагавшемся менее чем в десяти километрах от села Ахпат, уроженцем которого являлся отец Ерзинкяна.

1220

Село входило в состав Дорийского приставства Борчалинского уезда Тифлисской губернии.

1221

Официальное послание католикоса, написанное на длинной полосе пергамента или бумаги и свернутое в трубку.

1222

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 204.

1223

Там же, л. 171 (Письмо секретарю Партколлегии ЦКК М.Ф.Шкирятову. 20 января 1930 г.).

1224

Церковный староста.

1225

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 86 (Письмо секретарю Закавказского крайкома. 9 марта 1927 г.). Далее цитируется без отсылок.

1226

Журнал «Овив» («Пастух») и газета «Овит» («Долина») выходили на армянском языке в Тифлисе.

1227

В «Личном листке» от 30 мая 1925 г. в графе «основное занятие (дающее средства к существованию)» Ерзинкян написал: «до войны 1914 г. — уроки частные», «во время войны — безработный, на иждивении отца». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 15202/6176, л. 2.)

1228

Другое название: Армянская социал-демократическая рабочая организация.

1229

Ленин В.И. Полное собрание сочинений. Т.47. С. 64–65.

1230

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 86.

1231

Там же, л. 170–171.

1232

Там же, л. 170.

1233

Там же, л. 86.

1234

Ерзинкян являлся также издателем и редактором журнала «Пролетарская культура» (1919, № 1–2), состоявшего, правда, «сплошь из перепечаток»; см.: Бочаров Ю., Ипполит Й. Журналы русские. — В кн. Литературная энциклопедия. М, 1930. Т.4. Стр.257.

1235

В январе 1919 г. Борчалинский уезд, на который претендовали дашнаки, разделили на три зоны — грузинскую, армянскую и нейтральную.

1236

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 65, л. 107.

1237

Там же, ф. 80, оп. 5, д. 35, л. 6.

1238

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 6176, л. 2.

1239

См.: Овакимян Б.В. Словарь армянских псевдонимов. Ереван, 2005 (на армян, яз.). С.601. В псевдонимах Ерзинкян часто использовал имена своих детей — близнецов Capo и Маро.

1240

В письме финскому премьер-министру ЭЛинкомиесу, от 25 апреля 1943 г., Ерзинкян указывал, что был «основателем Дома искусства в Баку и Дома искусства в Тбилиси… с секциями литературной, художественной, скульптурной, музыкальной, театральной», а также — «многолетним председателем этих домов искусства и руководителем секций»; см.: Kansallisarkisto (Национальный архив Финляндии). Valpo-I. Kotelo 103. 1885.

1241

Сборник (32 стр.) включал статьи: 1) Неофутуризм или пролетарская поэзия? 2) «Мурч» <«Молот» — журнал, выходивший в 1922–1923 гг. в Эривани>, 3) Е.Чаренц.

1242

Хотя сборник (64 стр.) под тем же названием вышел в 1925 г. в Баку, новое издание было значительно расширено (207 стр.).

1243

Автор выражает признательность Арцви Бахчиняну за предоставленную им библиографию «кавказских» работ Ерзинкяна и ценные консультации.

1244

Сборник «Наши разногласия» (185 стр.), изданный в 1928 г. в Москве, включал ранее опубликованные статьи Ерзинкяна: 1) Две тенденции, 2) Пример мещанского восприятия большевистской истории, 3) Одиозная фигура, 4) Проблемы армянских общин, 5) Попытка самохарактеристики, 6) Аршак Зурабян (его роль в рабочем движении Закавказья).

1245

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 170 («Секретарю Партколлегии ЦКК ВКП(б) тов. Шкирято-ву. Для партследователя т. Фиткина». 20 января 1930 г.).

1246

Парижский уполномоченный Закавказской государственной экспортно-импортной конторы (Закгосторга) П.Н.Макинциан рассказывал, что после исполнения гимна Иоаннисян остался на банкете, с которого сам он демонстративно ушел и даже порвал «дружбу» с Брюсовым, хотя вместе они участвовали в подготовке сборника «Поэзия Армении с древнейших времен до наших дней».

1247

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 70.

1248

Там же, ф. 17, on. 113, д. 593, л. 7.

1249

Шведское название Хельсинки, использовавшееся в эмигрантской прессе.

1250

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 183–185 («Докладная записка о состоянии аппарата сов<етских> учреждений в Финляндии». 18 мая 1929 г.) Далее цитируется без отсылок.

1251

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 12, л. 79–80.

1252

Характеризуя Ахилла Банквицера «невменяемым человеком», о котором, мол, «кто-то метко сказал, что в отличие от мифологического Ахиллеса у него пятка находится в голове», А.Ю.Рапопорт вспоминал, что, работая в берлинском торгпредстве, тот «называл себя химиком» и…«ничего не делал, но впоследствии хвастался, что собирал материал против невзлю-бившегося ему Маковского и писал непрерывно доносы в ГПУ, где, как сам говорил, он был своим человеком». (Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине: Из воспоминаний беспартийного спеца. С. 132–133.)

1253

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 183.

1254

Там же, ф. 82, оп. 2, д. 392, л. 16.

1255

Там же, л. 15. Далее цитируется без отсылок.

1256

Там же, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 167 («Меморандум <ИНО ОГПУ> о бывш. торгпреде СССР в Финляндии Ерзинкяне С.Е.». 13 марта 1930 г., л. 162–169).

1257

Там же, л. 166.

1258

Там же, л. 162.

1259

Там же, л. 274 («Генеральному секретарю ЦК ВКП(б) т. Сталину». 20 августа 1931 г.; далее — Доклад Майского, с указанием листа).

1260

Майский И.М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. Кн.1: 1900–1934. С.349 (Письмо от 17 мая 1929 г.).

1261

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 155 (Письмо Б.С.Стомонякову. 4 ноября 1929 г.). Далее цитируется без отсылок.

1262

Доклад Майского, л. 273.

1263

Маро Ерзинкян стала известным кинодраматургом.

1264

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 180–181 (Заявление в Закавказскую краевую контрольную комиссию. 3 декабря 1928 г.). Далее цитируется без отсылок.

1265

Там же, л. 100.

1266

Там же, л. 199 (Письмо Е.Ярославскому. 29 января 1929 г.).

1267

Там же, л. 183.

1268

Там же, л. 154.

1269

Там же, л. 116.

1270

Там же, л. 115.

1271

Доклад Майского, л. 273.

1272

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 153.

1273

Там же, л. 152 (Письмо Б.С.Стомонякову. 4 ноября 1929 г.). Далее цитируется без отсылок.

1274

Там же, л. 150 (Письмо Б.С.Стомонякову. 12 ноября 1929 г.).

1275

Там же, л. 123. Далее цитируется без отсылок.

1276

Там же, л. 94.

1277

Там же, л. 105–106.

1278

Там же, л. 206.

1279

Там же, л. 220.

1280

Там же, л. 189.

1281

Там же, л. 194 (Письмо в ЦКК. 2 декабря 1929 г.).

1282

Там же, л. 119–118 (Письмо Б.С.Стомонякову. 2 декабря 1929 г.). Далее цитируется без отсылок.

1283

Там же, л. 1. Далее цитируется без отсылок.

1284

Железнодорожная станция на советско-финляндской границе, где у отца Эрола еще до революции была дача.

1285

Финская писательница Хелла Вуолийоки, управлявшая в 1923–1931 гг. крупной лесопромышленной компанией, сотрудничала с советской разведкой.

1286

Британский посол в России в 1910–1918 гг.

1287

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 176.

1288

Резидент ИНО ОГПУ (под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства СССР в Финляндии) в 1929–1930 гг. И.Н.Каминский («Красовский»).

1289

Возможно, ленинградец Ялмар Мартикайнен (1899-?), осужденный в 1929 г. за «шпионаж» и отбывавший с 1937 г. заключение в Сиблаге.

1290

Эрзинкян С. Почему я стал невозвращенцем //Сегодня. 07.09.1930, № 247.

1291

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 173–176. Далее цитируется без отсылок.

1292

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине: Из воспоминаний беспартийного спеца. С 222

1293

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 109.

1294

Там же, ф. 17, оп. 74, д. 57, л. 44.

1295

Там же, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 179.

1296

Там же, л. 214–216. Далее цитируется без отсылок.

1297

Там же, л. 177–178.

1298

Там же, ф. 85, оп. 27, д. 191, л. 1.

1299

Там же.

1300

Там же, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 222–223.

1301

Доклад Майского, л. 240.

1302

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 143–146. Далее цитируется без отсылок.

1303

Резидент ИНО ОГПУ (под прикрытием должности 2-го секретаря полпредства СССР в Финляндии) в 1928–1929 гг. С.М.Глинский («В.В.Смирнов»).

1304

МРГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 256.

1305

Там же, л. 243.

1306

Там же, л. 245.

1307

Там же, л. 286.

1308

Там же, л. 236.

1309

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 59, л. 40. В постановлении имелась приписка: «Особо: Поручить т. Короткову выяснить».

1310

Майский И.М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. Кн.1. С.363.

1311

Там же. С.509.

1312

Там же. С.510.

1313

Эрзинкян С. Почему я стал невозвращенцем //Сегодня. 07.09.1930, № 247.

1314

Доклад Майского, л. 270.

1315

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 237–239. Далее цитируется без отсылок.

1316

Там же, л. 236.

1317

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1536, л. 118.

1318

Там же, л. 120.

1319

Доклад Майского, л. 269.

1320

Эрзинкян С. Почему я стал невозвращенцем. Далее цитируется без отсылок.

1321

На самом деле — за подписью замнаркома внешней и внутренней торговли СССР Р.Я.Кисиса.

1322

Крупнейшая ежедневная газета, основанная в 1889 г.

1323

Почему гельсингфорский торгпред отказывается вернуться в СССР: Финляндский Беседовский. Идет ли вопрос о провокации? Опротестован вексель на 5 м. 200 т. ф. марок. Заявление уголовной полиции. (От гельсингфорского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 23.06.1930, № 171.

1324

Доклад Майского, л. 268.

1325

См. отклики в эмигрантской прессе: 1) Скандал в Гельсингфорском торгпредстве. Опять неоплаченные векселя //Последние новости. 22.06.1930, № 3378; 2) Исчезновение Ерзинкиана // Там же. 26.06.1930, № 3382; 3) Зеньковский И. <Саволайнен И.И.> Торгпред… Письмо из Гельсингфорса //Возрождение. 26.06.1930, № 1850; 4) Новый невозвращенец //Руль. 22.06.1930, № 2908; 5) Последний невозвращенец//Там же. 26.06.1930, № 2911, и т. д.

1326

Доклад Майского, л. 268.

1327

Факсимиле постановления Центральной контрольной комиссии, реабилитирующего бывшего торгпреда в Гельсингфорсе Эрзинкиана //Сегодня. 03.07.1930, № 181.

1328

Доклад Майского, л. 267.

1329

См. отклики в печати: 1) Векселя гельсингфорского торгпредства. Полиция требует объяснений от полпреда Майского //Последние новости. 29.06.1930, № 3385; 2) Зеньковский И. Дело торгпреда Эрзинкьяна. (От собственного корреспондента) //Возрождение. 01.07.1930, № 1855; 3) Полиция не сомневается в показаниях Эрсинкияна. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 01.07.1930, № 179; 4) Шубаков Н. Скандал в полпредстве. (От нашего корреспондента) //Руль. 04.07.1930, № 2918; 5) Эрзинкиан //Там же. 13.07.1930, № 2926, и т. д.

1330

Доклад Майского, л. 266–267.

1331

С<аволайнен> И. Бывш<ий> торгпред Эрсинкиян пред гельсингфорсским судом: Новая атака со стороны торгпредства. Эрсинкиян по-прежнему утверждает о передаче денег полпреду Майскому. Дело отложено на 5-ое августа. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 24.07.1930, № 202.

1332

20 июля 1930 г. Политбюро сочло «необходимым, чтобы все коммерческие и денежные обязательства торгпредств подписывались двумя лицами» — торгпредом (или его замом) и «лицом, утвержденным СНК СССР по персональному списку, представляемому НКТоргом». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 790, л. 12.) Такое «ограничение», проведенное 13 октября через Совнарком, по свидетельству Кагановича, «было принято в связи с изменой Савелия Литвинова и Ерзикьяна». (Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. М., 2001. С.106.)

1333

Зенъковский И. Гельсингфорский торгпред перед судом //Возрождение. 14.08.1930, № 1899.

1334

С<аволайнен> И. Секретная комната в полпредстве: Процесс Эрсинкияна продолжается. Секретные займы. Полпредство платит 40 процентов. Чека все знает. Замаскированные чекисты. Процесс отложен. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня» //Сегодня. 08.08.1930, № 217. Далее цитируется без отсылок.

1335

Дело Эрсинкиана снова отложено. (По телефону от гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 06.08.1930, № 215.

1336

Доклад Майского, л. 262.

1337

Об отношении советского руководства к июльским событиям в Финляндии свидетельствуют заголовки статей в газете «Правда»: 1) Финляндия на пороге фашистского переворота //03.07.1930, № 181; 2) Фашист Свинхувуд во главе финляндского правительства//04.07.1930, № 182; 3) Разнузданность финляндских фашистских банд //05.07.1930, № 183; 4) Фашистский сбор в Гельсингфорсе //09.07.1930, № 187; 5) В фашизированной Финляндии //12.07.1930, № 190; 6) В фашистской Финляндии//14.07.1930, № 192; 7) Фашистская диктатура в Финляндии //17.07.1930, № 195, и т. д.

1338

Доклад Майского, л. 264–265.

1339

С<аволайнен> И. Новые данные по делу Эрсинкияна. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 21.08.1930, № 230. См. также: 1) Эрзинкиан освобожден //Возрождение. 22.08.1930, № 1907; 2) Торгпред и полпред в Гельсингфорсе //Последние новости. 22.08.1930, № 3439.

1340

Майский И.М. Избранная переписка с российскими корреспондентами. Кн.1. С.369.

1341

Дело Эрзингияна//Возрождение. 31.08.1930, № 1916. См. также: Иск Шалина к торгпредству //Сегодня. 27.08.1930, № 236.

1342

Рафаэль Вальдемар Эрих (1879–1946) состоял премьер-министром Финляндии в 1920–1921 гг.

1343

Доклад Майского, л. 264.

1344

С<аволайнен> И. Подрывная работа полпредств и торгпредств. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //14.09.1930, № 254.

1345

Доклад Майского, л. 261.

1346

В одной из статей Дмитриевский тоже обличал Майского как «типичного меньшевика, завистливого, мелочного, на все готового ради карьеры». (Дмитриевский С.В. Реввоенсовет // Младоросская искра. 25.11.1932, № 25.)

1347

См.: 1) С<авомшнен> И. Подрывная работа полпредств и торгпредств. //Сегодня. 14.09.1930, № 254; 2) Оружие в дипломатических вализах //Возрождение. 13.09.1930, № 1929; 3) Дело торгпреда Эрзинкиана. Заявление 8 невозвращенцев //Там же. 14.09.1930, № 1930; 4) Сенсационные разоблачения на процессе Эрзинкиана. Письмо из Финляндии //Там же. 18.09.1930, № 1934; 4) Процесс Эрзинкиана //Последние новости. 14.09.1930, № 3462; 5) «Советские «дипломаты» //Руль. 16.09.1930, № 2981.

1348

Доклад Майского, л. 261. См. также: 1) Приговор по делу Эрзинкяна снова отложен. (По телеграфу от корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 12.09.1930, № 252; 2) Рассмотрение дела Эрзинкяна отложено на 16 октября. Эрзинкян разоблачает //Там же. 13.09.1930, № 253.

1349

Доклад Майского, л. 261–262. Далее цитируется без отсылок.

1350

Возможно, эта информация была получена от некоей О.Мустонен, служившей в торгпредстве курьером, но уволенной Ерзинкяном в сентябре 1928 г.

1351

С<аволайнен> И. Новое в деле Эрсинкияна: Поручик Мустонен аннулирует свое первое показание. Еще один обвиняемый — коммерсант Райкас. «Коминтерн и Чека все делают сами… даже фунты и доллары…» (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 03.11.1930, № 304. См. также: 1) Бывший торгпред Эрзинкиян снова арестован? //Сегодня. 17.10.1930, № 287; 2) Процесс торгпреда Эрзинкяна //Последние новости. 20.10.1930, № 3498; 3) Арест Эрзинкияна //Там же. 02.11.1930, № 3511, и т. д.

1352

С<аволайнен> И. Опять сенсации в процессе Эрсинкьяна: Признание Шалина. Роль Арвиды Эрола. Как получаются сов. концессии. Проект дележа миллионов. Эрсинкьян утверждает, что пострадал из-за Эрола. Процесс перенесен на 11 декабря. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 02.12.1930, № 333.

1353

Доклад Майского, л. 241.

1354

Там же, л. 239.

1355

С<аволайнен> И. Опять сенсации в процессе Эрсинкьяна.

1356

С<аволайнен> И. Финал процесса торгпреда Эрсинкияна. (От гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 27.12.1930, № 357. Далее цитируется без отсылок.

1357

Доклад Майского, л. 258.

1358

См.: 1) Бывший торгпред Эрсинкьян признан виновным в обмане и приговорен к 4 мес. тюрьмы. Закончилось нашумевшее дело о подложном векселе на 5 200 000 финских марок. Все участники аферы признаны виновными. (По телефону от гельсингфорсского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 24.12.1930, № 355; 2) Дело гельсингфорского торгпреда //Возрождение. 26.12.1930, № 2033; 3) Дело Эрзинкьяна //Последние новости. 26.12.1930, № 3565; 4) Дело торгпреда //Руль. 01.01.1931, № 3070.

1359

Дело проходимца Ерзинкьяна, агента финляндских фашистов //Правда. 26.12.1930, № 355.

1360

Ерзинкян жил в городке Хямеенлинна, расположенном в ста километрах к северу от Хельсинки.

1361

Шведское название города Тампере.

1362

Доклад Майского, л. 258. См. также: Высылка Эрсинкияна //Возрождение. 17.01.1931, № 2055.

1363

Доклад Майского, л. 261–262.

1364

Там же, л. 257.

1365

С. Свиное рыло невозвращенца //Правда. 02.02.1931, № 32.

1366

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 15202/6176.

1367

Там же, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 296.

1368

Там же, л. 295. Еще 13 октября 1931 г. член президиума ЦКК Б.А.Ройзенман направил в ИНО ОГПУ («для использования по Вашему усмотрению») «письмо невозвращенца Ерзинкяна» на «9 листах (считая конверт)», которое в архивном деле отсутствует. (Там же, л. 278.)

1369

Первый вариант (682 стр.) воспоминаний («объяснений») Ерзинкяна, посвященных событиям 1930–1932 гг., написан в тюрьме, чуть ли не на туалетной бумаге, по-армянски, иногда — русскими буквами, чтобы не прочитала полиция, а второй вариант (около 1000 стр.) — в основном, в 1946 г.

1370

РГАСПИ, ф. 589, оп. 2, д. 5010, л. 293.

1371

Там же, л. 294.

1372

Рупасов А.И. Советский перебежчик-авантюрист Сурен Ерзинкян и власти Финляндии. — В кн.: Нансеновские чтения. 2007. СПб., 2008. С.205.

1373

Kansallisarkisto (Национальный архив Финляндии). Valpo-I. Kotelo 103.1885 (далее — Письмо Э.Линкомиесу. 25 апреля 1943 г.).

1374

Helsingin Sanomat. 12.02.1974, № 74.

1375

Lorelli Н. 1) Kamo: tsaarivallan vihollinen (Камо: враг царизма). Jyvaskyla, 1934. 270 s.; 2) Kamo, tsarismens bekampare: Lenins van och larjunge, Stalins kamrat och landsman (Камо, враг царизма: друг и ученик Ленина, товарищ и земляк Сталина). Helsingfors, 1934. 242 s.

1376

Рупасов А.И. Советский перебежчик-авантюрист Сурен Ерзинкян и власти Финляндии. С.205.

1377

Imam Raguza. La vie de Staline. Paris, 1938. 416 p.

1378

Лимонов Э.В. В плену у мертвецов. М., 2002.

1379

Цит. по: Рупасов А.И. Советский перебежчик-авантюрист Сурен Ерзинкян и власти Финляндии. С.206. См. также: Зимняя война 1939–1940 гг. в документах НКВД /Авторы-составители С.К.Бернев, А.И.Рупасов. СПб., 2010. С.269.

1380

В 1938 г. Центральная сыскная полиция была переименована в Государственную полицию Финляндии — Valtiollinen poliici (Valpo).

1381

Imam Raguza 1) Moskovan hirmuvaltias. Porvoo, 1941. 328 s.; 2) Sovetismin luhistuminen Suur-Saksan iskuista. Helsinki, 1941.117 s.; 3) Iivanamushikkaja kunnon neuvostolehma. Helsinki,1941. 67 s.

1382

Письмо Э.Линкомиесу. 25 апреля 1943 г. Далее цитируется без отсылок.

1383

Рупасов ЛИ. Советский перебежчик-авантюрист Сурен Ерзинкян и власти Финляндии. С.207.

1384

Письмо Э.Линкомиесу. 25 апреля 1943 г.

1385

Центральный архив Министерства обороны Российской Федерации, ф. 33, оп. 11459, д. 16, л. 50.

1386

Цит. по: Рупасов А.И. Советский перебежчик-авантюрист Сурен Ерзинкян и власти Финляндии. С.210.

1387

Imam Raguza. Kaukasien — min fosterjord. Helsingfors, 1944; Malmo, 1944.191 s.

1388

См. документальный фильм «Ее армянский принц» (“Hennes Armeniske Prins”), снятый в Швеции в 1997 г. по сценарию Сюзанн Хардалян (Suzanne Khardalian); далее — Ее армянский принц.

1389

Рупасов А.И. Советский перебежчик-авантюрист Сурен Ерзинкян и власти Финляндии. С. 211–212.

1390

Подробнее см.: Никольская Т. Триумф и трагедия Григола Робакидзе //Звезда. 2004. № 9. С. 128–137; Феодосьев С. На третьем берегу. Григол Робакидзе; судьба писателя в XX веке // Зеркало недели (Киев). 20.05.2006, № 19, и т. д.

1391

Robakidse Grigol. Das Schlangenhemd, ein Roman des georgischen Volkes. Vorwort Stefan Zweig. Jena, 1928. 221 p.

1392

Robakidse Grigol. Die gemordete Seele. Jena, 1933; 1937.210 p. См. также: Робакидзе Г. Убиенная душа //Дружба народов. 1990. № 4. С. 80–156.

1393

Там же. С. 125, 128.

1394

Robakidse Grigol. Die Huter des Grals.Jena, 1937. 252 p.

1395

См. также: Robakidse Grigol 1) Megi — ein georgisches Madchen. Tubingen, 1932; 1943. 239 p.;

2) Kaukasische Novellen. Leipzig, 1932. 79 p.; 3) Der Ruf der Gottin. Jena, 1934; 1940. 216 p.;

4) Vrazdena Duse. Prague, 1934.193 p.; 5) Damon und Mythos, eine magische Bildfolge. Jena, 1935. 126 p.

1396

Robakidse Grigol. Adolf Hitler, von einem fremden Dichter gesehen. Jena. 1939; 1941; 1942; 1943.49 p.

1397

Robakidse Grigol. Mussolini, der sonnengezeichnete. Jena, 1941. 74 p.

1398

Robakidse Grigol. Mussolini, Visionen auf Capri. Jena, 1942. 74 p.

1399

Кен О., Рупасов А., Самуэльсон Л. Швеция в политике Москвы. 1930-1950-е годы. М., 2005. С.335.

1400

См.: Bakhchinyan Artsvi 1) Sireli Gota… (In memory of Gota Fjall Erzinkian) //Ararat quarterly (N.-Y.), 2006. Vol. XLV, no. 187. P. 26–28; 2) Armenia-Sweden: Historical and Cultural Relations. Yerevan, 2006. P. 90–91; 3) Письма С.Лорелли Аршаку Чобаняну //Haigazian Armenological Review (Beirut). 1998. № 18. P. 335–368 (на армян.). См. также: Bakhchinyan Artsvi, Yeremian G. Florence. Suren Erzinkian; ecrivain aux 1000 pseudos //France-Armenie. 2003. № 235. P. 46–47.

1401

Azatiani Arsene. Stalin och Sovjetunionen: en ryss talar fritt. Uppsala, 1945. 203 s.

1402

Imam Raguza. Kaukasiska folksagor. Helsingfors, 1945; Stockholm, 1945. 199 s.

1403

См.: БахчинянА. Материалы обархиве Норайра Бюзандаци //Вестник Ереванского университета. 2003. № 2. С. 104–106 (на армян.).

1404

Lorelli S. 1) Skandinauean namakner (Скандинавские письма) //1950: 3/4; 2) Par Lagerkvist //1951: 5/6. См. там же: Lagerkvist Par. Barabbas /Overs, av. S.Lorelli. 1951:7.

1405

Lorelli S. 1) August Strindberg //1949. № 3. S.153–159; 2) Skandinauean grakanoutean midzgayin azdetsoutiune (Мировое влияние скандинавской литературы) //№ 4. S.212–219. См. там же: Lagerkvist Par. Bernardo. /Overs, av. S.Lorelli.

1406

Lagerkvist Par. Barabbas /Overs, av. S.Lorelli. 1951:10. S.575–579.

1407

См.: Овакимян Б.М. Словарь армянских псевдонимов. С.191.

1408

1409

Пайкар. 1960. Т.19. С. 59–70. Далее цитируется без отсылок.

1410

1411

В местной газете сообщалось, что «доцент Сурен Ерзинкян-Лорелли» был похоронен 30 декабря; см.: Upsala Nya Tidning. 31.12.1963, № 303.

1412

FjallM. Gota. SagorfrSn Kaukasien. Hede, 1995. 199 s.

1413

Ее армянский принц.

1414

См.: Rentola Kimmo. Neuvostodiplomaatin loikkaus Helsingissa 1930. (Бегство советского дипломата в Хельсинки в 1930 г.). Helsinki, 2007. 60 s.

1415

Письмо Э.Линкомиесу. 25 апреля 1943 г.

1416

Лозунг Великой французской революции — «Жить свободными или умереть» (из газеты «Старый кордельер», издававшейся Камиллом Демуленом в 1793–1794 гг.) — Беседовский соединил с девизом эсеровской партии — «В борьбе обретешь ты право свое».

1417

Со второго номера «Борьбы» к названным лозунгам прибавился еще один — «Долой совхозы и колхозы!», который к четвертому номеру трансформировался в «Долой сталинские колхозы!»; с седьмого номера журнала лозунг «Жить свободными или умереть в борьбе» был снят.

1418

Борьба. 15.04.1929 <sic!>, № 1. С.1.

1419

Беседовский Г.3. Крестьянам и рабочим Советского Союза//Дни. 20.10.1929, № 59. С.5.

1420

Собрания «Дней». XXVII: Продолжение прений по докладу А.Ф.Керенского «Положение в России». Речь Г.З.Беседовского //Дни. 24.11.1929, № 64. С. 5–6.

1421

Борьба. № 1. С. 1–2. Далее цитируется без отсылок.

1422

Беседовский Г.3. Наши тактические задачи //Там же. С. 2–4.

1423

История одной провокации //Там же. С.6.

1424

’ Информация //Там же. С.8. Далее цитируется без отсылок.

1425

Поправка. Там же. 10.05.1930, № 2. С. 10.

1426

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 156, л. 105. Далее цитируется без отсылок.

1427

Беседовский Г. О нашей тактике //Борьба. 10.05.1930, № 2. С.2.

1428

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 153, л. 1–2. Далее цитируется без отсылок.

1429

Там же, л. 3–9. Далее цитируется без отсылок.

1430

См. также: «Воля народа» //Борьба. 01.06.1930, № 3. С. 8–9. Защищая одного из лидеров брюссельской «партии» от нападок правой эмигрантской прессы, «Борьба» заявляла: «Думбадзе мы считаем своим товарищем в борьбе с диктатурой Третьего Интернационала, всячески приветствуем деятельность его и его группы в этом направлении и лично к нему относимся с полным уважением, которого ни перед кем скрывать не собираемся». («Вырождение» //Там же. С.7.)

1431

<Передовая> //Там же. 20.06.1930, № 4. С. 1–2. Далее цитируется без отсылок.

1432

Беседовский Г. О правой оппозиции //Там же. С. 4–5. Далее цитируется без отсылок.

1433

<Передовая>//Там же. 10.07.1930, № 5. С. 1.

1434

См.: Войтек Ян 1) К товарищам летчикам и красноармейцам //Там же. 10.05.1930, № 2. С. 5–6; 2) Новое в партии //Там же. 20.09.1930, № 8. С. 6–7.

1435

Свечников. Тюрьма //Там же. 01.08.1930, № 6. С. 7–8.

1436

Тыквица Афанасий. Письмо к землякам //Там же. 01.08.1930, № 6. С. 8–9. См.: 1) Беглец с советского парохода//Последние новости. 27.07.1930, № 3413; 2) Петрищев А. Комсомолец Опанас Тыквица //Дни. 03.08.1930, № 100. С.9.

1437

Б<оговут>-К<оломийцев> В. Сталинизм на службе сверхкапитализма //Борьба. 20.06.1930, № 4. С. 8–10; 10.07.1930, № 5. С. 5–8.

1438

См. там же: Рафаил 1) Интеллигенция и революция. (Темы для статьи) //01.06.1930, № 3. С. 5–7; 20.06.1930, № 4. С. 6–7; 10.07.1930, № 5. С. 8–9; 2) Система высшей власти в трудовом советском государстве. (Тезисы к разработке программы) //01.08.1930, № 6. С. 2–3; 3) Проблема кадров //01.09.1930, № 7. С. 5–7; 4) Рождение гражданственности //20.09.1930, № 8. С. 3–5; 5) Три эмиграции //05.10.1930, № 9. С. 3–4; 6) Союз «того» и «этого» берега //05.11.1930, № 10. С. 4–5; 7) Наследство комдиктатуры и его ликвидация //07.12.1930, № 11. С. 3–6.

1439

См.: Раганов Сергей 1) Молоко от телят //01.08.1930, № 6. С. 10–11; 2) Необходимое дополнение к «Интуристу» //01.09.1930, № 7. С. 9–11; 3) Неудавшийся очерк //20.09.1930, № 8. С. 7–8; 4) Речь, не произнесенная на 16-м съезде //05.10.1930, № 9. С. 7–9; 5) Об «узких», «широких» и «голых» местах //05.11.1930, № 10. С. 7–8; 6) Резолюция о цыганской лошади //25.01.1931, № 12. С. 10–11.

1440

См.: Зорин Ф. 1) Накануне съезда ВКП //01.06.1930, № 3. С. 3–4; 2) Открытый грабеж //01.09.1930, № 7. С. 7–8; 3) Грабеж голодных //05.10.1930, № 9. С. 5–6.

1441

См.: Осокин А. 1) Город и деревня //01.06.1930, № 3. С. 3–4; 2) Крах пятилетки //01.08.1930, № 6. С. 4–5; 3) Долой сталинские колхозы //07.12.1930, № 11. С. 9–10.

1442

См.: Мариупольский 1) Подарки к юбилею //07.12.1930, № 11. С. 3–4; 2) Без земли и без воли //20.02.1931, № 13–14. С. 3–5; 3) Как делается «45» //20.03.1931, № 15–16. С. 4–5.

1443

См.: Южный. Преступники //05.10.1930, № 9. С. 4–5.

1444

Борьба. Экстренный выпуск. 10.09.1930. С.1.

1445

Дипломат. Сталин и Гитлер //Борьба. 20.09.1930, № 8. С.З.

1446

<Передовая> //Там же. 05.10.1930, № 9. С.1. См. также: Москва субсидирует германских национал-социалистов. Новые разоблачения Беседовского //Сегодня. 15.09.1930, № 255.

1447

Дипломат. Сталин и Гитлер.

1448

В ответ Беседовский возбудил дело об оскорблении против редактора нацистской газеты «Volkischer Beobachter”. (Дело Беседовского //Руль. 11.04.1931, № 3153.)

1449

Из архива Б.И.Николаевского. Переписка с И.Г.Церетели. 1923–1958 гг. Вып.1: Письма 1923–1930 гг. /Ответственный редактор А.П.Ненароков. М., 2010. С.466. Николаевский высказывал также сомнение в изложенной в журнале версии о расстреле Я.Г.Блюмкина; см.: Расстрел Блюмкина //Борьба. 01.08.1930, № 6. С. 11–12.

1450

См.: Соцков Л. Код операции — «Тарантелла». Из рассекреченного архива Внешней разведки России. М., 2007. С.80.

1451

Председатель Русского национального студенческого объединения в Чехословакии Б.Н.Неандер вернулся в СССР в 1929 г.

1452

Монархист — советский шпион — невозвращенец //Сегодня. 13.08.1930, № 222. Далее цитируется без отсылок.

1453

Соцков Л. Код операции — «Тарантелла». С.227.

1454

Слияние партии «Воля народа» и группы «Борьба». Декларация. //Борьба. 07.12.1930, № 11. С.2.

1455

Политическая ситуация в СССР //Там же. 25.01.1931, № 12. С. 9–10.

1456

Подробнее см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 359–365,371-377.

1457

Иринин М. К партийному кризису //Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР (далее — Бюллетень ЗБО). 1929, декабрь, № 1. С. 1–2. Далее цитируется без отсылок.

1458

И. Из бесед с приятелем //Там же. 1929, декабрь, № 2. С.4.

1459

Там же. С.З.

1460

Почтовый ящик: Н.Н. //Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930, февраль-март, № 9. С.36.

1461

Иринин М. Третья русская эмиграция. Очерк характеристики //Оппозиционная правда. 1931, февраль, № 2. С.4.

1462

Ципирович М. «Оппозиционеры» //Бюллетень ЗБО. 1930, март, № 4. С. 13–14.

1463

К познанию революции //Там же. 1930, февраль, № 3. С. 1–2.

1464

Там же. С.З.

1465

ИрининМ. Тверже шаг //Там же. 1930, март,№ 4. С. 1–2.

1466

Карпелянский В. Мытарства Мясникова //Знамя борьбы (Берлин). 1930. № 27–28. С.31.

1467

Мясников Г. Философия убийства, или Почему и как я убил Михаила Романова /Публикация Б.И.Беленкина и В.К.Виноградова //Минувшее: Исторический альманах. Вып.18. М.; СПб., 1995. С.172.

1468

См.: Мясников Г. 1) Капитуляция //Бюллетень ЗБО. 1930, март, № 4. С. 2–8; 2) Капитуляция и кровавая черта //Путь труда. Орган Заграничного бюро оппозиционеров. 16.05.1930, № 1. С. 3–8.

1469

М<аркин> Н. <Седов Л.Л.> Забывчивый Мясников. (Небольшая справка к сведению ультралевых) //Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1930, май, № 11. С.43.

1470

Почтовый ящик: Н-ову //Там же. С.44.

1471

См.: 1) К ответу убийцу! Большевик Мясников — убийца вел. кн. Михаила Александровича // Общее дело. 20.09.1930, № 8. С. 1, 3; 2) К ответу убийцу! //Там же. 15.01.1931, № 9. С. 1, 5.

1472

Мясников Г. Философия убийства. С. 172–173.

1473

Цит. по: Ципирович М. К пониманию мясниковщины //Путь труда. 1930, июнь, № 2. С.11.

1474

Там же. С.10.

1475

Ципирович М. К пониманию мясниковщины. С. 11.

1476

Там же. С. 12.

1477

Иринин М. Наш путь //Там же. № 1. С. 2–3.

1478

Иринин М. Интернационал и партия. Проект платформы Всесоюзной рабоче-крестьянской партии //Путь труда. № 2. С. 4–7.

1479

См.: И<ринин> 1) Беседа с тов. X и с господином У //Бюллетень ЗБО. 1929. № 1. С. 3–11; 2) Из бесед с приятелем //Там же. 1929. № 2. С. 3–6; 3) Период шатаний //Там же. 1930. № 3. С. 5–9; 4) Никто, как свой //Там же. № 4. С. 8–13.

1480

Иринин М. Третья русская эмиграция //Оппозиционная правда. № 2. С.2.

1481

Ципирович А. Бадьяновщина //Бюллетень ЗБО. № 1. С. 13–14.

1482

Иринин М. Опомнитесь //Там же. № 3. С. 1–3.

1483

Подробнее о Я.И.Бадьяне см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 330–359.

1484

Ципирович А. Кто победит // Бюллетень ЗБО. № 3. С. 3–4.

1485

Ципирович М. Беседовщина //Путь труда. № 1. С.8.

1486

Там же. С. 8–9.

1487

Хроника // Там же. № 2. С. 15–16.

1488

О перебежчиках И.Ф.Обухове и И.И.Кравеце см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 365–368.

1489

Жигулев А. О чем говорит противник //Путь труда. № 4. С.4. Далее цитируется без отсылок.

1490

Жигулев А. Из разговора с б. советским дипломатом //Там же. № 2. С. 7–9.

1491

От Заграничного Бюро Оппозиционеров //Путь труда. 1930, июль-август, № 3. С.4.

1492

Там же.

1493

Бывший борьбист. Тина невозвращенческая. Развитие Беседовщины //Там же. 1930, сентябрь, № 4. С. 2–3.

1494

Добковский И.Г. Бурцев и ГеПУ. Открытое письмо русским эмигрантам //Путь труда. № 1. С.12.

1495

Бурцев ВЛ. В борьбе с провокаторами //Иллюстрированная Россия. 1939. № 23(733). С. 18.

1496

Газета Временного Рабочего и Крестьянского Правительства. 21.01 (03.02). 1918, № 14(59).

1497

Бурцев ВЛ. В борьбе с провокаторами. С. 18

1498

Член исполкома боевой организации группы максималистов М.Д.Закгейм отбывал заключение в Виленской тюрьме в 1909 г.

1499

Добковский И.Г. Письмо в редакцию. Изменникам память изменяет//Известия. 21(08).02.1918, № 30.

1500

Дело провокатора Добковского //Там же. 29.06.1918, № 133.

1501

К делу Добковского //Там же. 30.06.1918, № 134.

1502

Одиночная камера, куда помещают осведомителей, чтобы уберечь от расправы сокамерников (жарг.).

1503

Дело Добковского //Известия. 13.07.1918, № 146.

1504

Бурцев ВЛ. В борьбе с провокаторами. С.18.

1505

Дело об убийстве Петлюры. Опора прокуратуры — провокатор //Правда. 22.10.1927, № 242. См. также: Шумов С. Петлюровщина. М., 2005. С.130.

1506

Бурцев В.Л. В борьбе с провокаторами. С. 19.

1507

Жигулев А. В чем здесь дело? //Путь труда. № 1. С. 11.

1508

Добковский И.Г. Бурцев и ГеПУ //Там же. С. 12–14. Далее цитируется без отсылок. В июне 1917 г. Бурцев взял на поруки бывшего начальника Петербургского охранного отделения А.В.Герасимова.

1509

Эсер А.Р.Гоц, в прошлом — член боевой организации и ЦК ПСР, с 1925 г. отбывал ссылку в Ульяновске.

1510

78-летняя В.Н.Фигнер, в прошлом — член исполкома организации «Народная Воля», жила в Москве.

1511

Эсер-максималист С.Я.Рысс («Мортимер»), вступив с ведома руководителей боевой организации (М.И.Соколова и Н.С.Климовой) в сношения с Департаментом полиции, разоблачил Азефа, но, арестованный, в 1908 г. был повешен.

1512

Один из основателей и член ЦК ПСР В.В.Леонович.

1513

Член эсеровской боевой организации Е.С.Сазонов за убийство в 1904 г. министра внутренних дел В.К.Плеве был приговорен к пожизненной каторге и в 1910 г. покончил с собой, приняв яд.

1514

Максималист Н.П.Пумпянский был приговорен к 12 годам каторги.

1515

Член Заграничной делегации ПСР И.А.Рубанович.

1516

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 159, л. 23–27. Далее цитируется без отсылок.

1517

Открытое письмо Добковского «Бурцев и ГеПУ» появилось в первом номере «Пути труда», в котором была напечатана статья Мясникова.

1518

Подробнее о максималисте М.М.Володине и его роли в трагической судьбе поэта А.Б.Ярославского см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 414–415.

1519

Добковский И.Г. Бурцев на службе ГПУ. К честным политическим эмигрантам //Путь труда. № 4. С.З.

1520

Бурцев ВЛ. В борьбе с провокаторами. С.19.

1521

Бывший штабс-ротмистр Ю.Д.Безсонов, бежавший в 1925 г. в Финляндию из советского концлагеря, описал свои приключения в книге «Двадцать шесть тюрем и побег с Соловков», которая вышла в Париже в 1928 г.

1522

Иринин М. Третья русская эмиграция // Оппозиционная Правда. № 1. С.2.

1523

Там же.

1524

Нужна ли пятилетка? //Там же. С.1.

1525

Сталинщина и нормальный партийный курс //Там же. 01.02.1931, № 2. С.1. См. также: И<ринин> М. К проекту платформы Всесоюзной Рабоче-Крестьянской Партии //Там же. С. 2–3.

1526

Бажанов Б. Третья эмиграция //Возрождение. 09.09.1930, № 1925.

1527

Дни. 07.11.1931, № 142. С.10; 22.11.1931, № 143. С.10.

1528

РГАСПИ, ф.558, оп. 11, д. 718, л. 134.

1529

Там же, л.138–140.

1530

Хроника // Последние новости. 23.03.1932, № 4018.

1531

Российское зарубежье во Франции, 1919–2000. Биографический словарь в 3 т. /Под общей редакцией Л.Мнухина, М.Авриль, В.Лосской. М., 2008. Т.1. С.555.

1532

"’’БажановБ. Третья эмиграция. Далее цитируется без отсылок.

1533

Б<оговут>-К<оломийцев> В. Сталинизм на службе сверхкапитализма //Борьба. 10.07.1930, № 5. С.7.

1534

Эмигрант. Монархисты и Сталин //Борьба. 20.09.1930, № 8. С.З. Далее цитируется без отсылок.

1535

Печать //Возрождение. 19.04.1930, № 1782.

1536

«Вырождение» //Борьба. 01.06.1930, № 3. С.7.

1537

Третья советская эмиграция //Возрождение. 23.06.1930, № 1847.

1538

Клочки из дневника. Невозвращенцы //Там же. 22.06.1930, № 1846.

1539

Бажанов Б. Третья эмиграция. Далее цитируется без отсылок.

1540

Записки якобы бывшего штабс-капитана А.П.Смирнова (который не по своей воле стал резидентом ВЧК в Финляндии, а после разоблачения советской шпионской сети и двухлетнего тюремного заключения отказался от возвращения в СССР и бежал в Южную Америку) принадлежали перу литератора А.Сипельгаса (Ольшанского). Подробнее см.: Hellman Ben. Встречи и столкновения: Статьи по русской литературе. Slavica Helsingiensia. 36. Helsinki, 2009. С. 199–231 (Писатель Александр Сипельгас, он же разведчик А.Смирнов. Русско-финско-эстонская загадка).

1541

Милюков П. Листки из дневника. Активизм невозвращенцев //Последние новости. 27.04.1930, № 3322.

1542

Милюков П. Листки из дневника. Психология «людей оттуда» //Там же. 04.05.1930, № 3329. Далее цитируется без отсылок.

1543

Байкалов А. Трагедия невозвращенства //Там же. 09.05.1930, № 3334.

1544

«Невозвращенцы» //Там же. 09.09.1930, № 3457.

1545

Изгоев А.С. Русские в Париже: Новая русская эмиграция. — «Борьба» Беседовского //Руль. 24.04.1930, № 2860.

1546

Кизеветтер АЛ. «Невозвращенство» //Сегодня. 27.07.1930, № 205.

1547

См.: Рафаил. Три эмиграции //Борьба. 05.10.1930, № 9. С. 3–4.

1548

См.: Милюков П. «Третья» о «трех» //Последние новости. 14.10.1930, № 3492.

1549

См.: Керенский А. Голос издалека: 264. О «третьей эмиграции» //Дни. 12.10.1930, № 110. С. 3–4.

1550

Сталинский Е. О третьей эмиграции, бонапартизме, сталинизме, коалиции и демократии // Воля России. 1930, октябрь. С. 863–865.

1551

Дан Ф. Партия «невозвращенцев» //Социалистический вестник. 26.07.1930, № 14 (228). С.10-12. Далее цитируется без отсылок.

1552

Беседовский Г. Ответ товарищу Дану //Борьба. 01.08.1930, № 6. С.2. Далее цитируется без отсылок.

1553

К 12-й годовщине Октября //Бюллетень оппозиции (большевиков-ленинцев). 1929, ноябрь-декабрь, № 7. С.4.

1554

Кто кого? //Там же. 1930, август, № 14. С.4.

1555

А. Сталин и его Агабеков //Там же. С. 44–45.

1556

Троцкий Л. Проблемы развития СССР. (Проект платформы интернациональной левой оппозиции по русскому вопросу) //Там же. 1931, апрель, № 20. С.10

1557

Беседовский Г. Крах троцкизма //Борьба. 20.09.1930, № 8. С.2. Далее цитируется без отсылок.

1558

<Передовая> //Там же. 01.09.1930, № 7. С.1.

1559

<Передовая> //Там же. 01.05.1931, № 17–18. С.1.

1560

Мельгунов С. «Невозвращенцы» и их литература //Борьба за Россию. 15.01.1931, № 208–209. С. 2–5; 01.02.1931, № 210–211. С. 2–5. Далее цитируется без отсылок.

1561

Дмитриевский С. Судьба России. С.28.

1562

Ландау Г. Идеология невозвращенчества (С.Дмитриевский. Судьба России) //Россия и славянство. 20.12.1930, № 108. Далее цитируется без отсылок.

1563

Последние новости. 09.11.1929, № 3153.

1564

Струве П. О «староманерностях» и о «бывших людях» //Россия и славянство. 19.07.1930, № 86. См. то же: Струве П.Б. Дневник политика (1925–1935). М.-Париж, 2004. С. 546–548. Далее цитируется без отсылок.

1565

О невозвращенцах //Россия и славянство. 17.05.1930, № 77. Далее цитируется без отсылок.

1566

См.: Современник <Вишняк М.В.> 1) Трагедия спеца. <0 кн.: Ларсоне М. На советской службе: Записки спеца. Париж, 1930> //23.03.1930, № 81. С. 11–12; 2) Притчи Соломона. <0 кн.: Соломон Г. Среди красных вождей: Лично пережитое и виденное на советской службе. Париж, 1930> //13.04.1930, № 84. С. 3–10; 3) О психологии невозвращенцев. <0 кн.: Дмитриевский С.В. Судьба России: Письма к друзьям. Берлин, 1930> //19.10.1930, № 111. С. 6–9. См. там же: «Форвертс» о разоблачениях невозвращенцев //28.09.1930, № 108. С.16.

1567

См.: Собрания «Дней» — 1) XXV: Доклад Г.З.Беседовского «Положение в России». Ответы на вопросы //27.10.1929, № 60. С. 7–13; 2) XXVII: Продолжение прений по докладу А.Ф.Керенского «Положение в России» //24.11.1929, № 64. С. 5–6; 3) XXXI: Продолжение прений по докладу М.В.Вишняка «Свободные советы или парламентская демократия?» //09.02.1930, № 75. С.10; 4) XXXIII: Прения по докладу А.П.Маркова «Споры вокруг коллективизации». Сообщение Г.З.Беседовского //06.04.1930, № 83. С. 11–12; 5) XLI: Прения по докладу А.Ф.Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики» //23.11.1930, № 116. С. 6–7; 6) XLIV: Прения по докладу профессора А.П.Маркова «Пятилетка и мировой хозяйственный кризис» //15.02.1931, № 124. С. 6–9; 7) XLVII: Выводы из процесса «меньшевиков» //29.03.1931, № 127. С. 12–13; 8) LXV: Окончание прений по докладу А.Ф.Керенского «Дальний Восток, большевики и интересы России» //03.04.1932, № 152. С. 5–6.

1568

Корин А. Собрания «Дней». XXXVII: «Этапы развития Красной армии». Доклад Н.П.Крюкова-Ангарского //Там же. 20.07.1930, № 98. С. 2–13. См. также: Керенский А. Голос издалека: Встреча белых с красными. //Там же. С.2.

1569

Корин А. Собрания «Дней». XXXVIII: Доклад С.В.Дмитриевского «Третья Россия» //Там же. 19.10.1930, № 111. С. 6–9.

1570

Керенский А. Голос издалека: 215. Беседовский-Дмитриевский //Там же. 04.05.1930, № 87. С. 3–4. См. также: Керенский А. 1) Голос издалека: 147. Гг. Истрати и Беседовский //13.10.1929, № 58. С. 2–4; 2) Голос издалека: 227. Беседовские вольные и невольные //14.06.1930, № 93. С. 1–2.

1571

Собрания «Дней». XLII: Прения по докладу А.Ф.Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики» //Там же. 07.12.1930, № 118. С.5.

1572

Керенский А. Голос издалека: 227. Беседовские вольные и невольные.

1573

Собрания «Дней». XXXIX: Доклад А.Ф.Керенского «Перераспределение сил — перемена тактики» //Дни. 24.10.1930, № 113. С.6.

1574

Рафаил. Три эмиграции //Борьба. 05.10.1930, № 9. С. 3–4. Далее цитируется без отсылок.

1575

Издателем газеты «Возрождение» в 1925–1940 гг. являлся бывший нефтепромышленник миллионер А.О.Гукасов.

1576

Керенский А. Голос издалека: 264. О «третьей эмиграции» //Дни. 12.10.1930, № 110. С. 3–4.

1577

Милюков П. «Третья» о «трех» //Последние новости. 14.10.1930, № 3492.

1578

См.: 1) Бурцев В. Наша ставка на Беседовских (Е.В.Думбадзе — Б.Бажанов — Г.А.Соломон — Г.З.Беседовский) //01.02.1930, № 3. С. 1–2; 2) К будущим Беседовским //Там же. С.З; 3) Закон против невозвращенцев //22.03.1930, № 4. С.З; 4) В погоне за сенсацией //Там же. С.4; 5) «Невозвращенцы». (Новая сила в борьбе с большевиками) //25.05.1930, № 5. С.5; 6) России нужны единство воли и мысли. Из статей С.В.Дмитриевского //Там же. С.5; 7) Невозвращенцы. Новая сила в борьбе с большевиками //10.07.1930, № 6. С.4; 8) Кто третий радующийся? //15.08.1930, № 7. С.2; 9) К невозвращенцам (М., С., К. и другим) //Там же. С. 5–6; 10) Голос большевика (из статей С.В.Дмитриевского) //Там же. С.6; И) Невозвращенцы //20.09.1930, № 8. С.5; 12) «Борьба». Невозвращенцы — новая сила в борьбе с большевиками //Там же. С. 5–6; 13) Разоблачайте ГПУ до конца! Воспоминания Г.С.Агабекова //Там же. С.6; 14) Верьте! (По поводу стихотворения Лоло) //15.01.1931, № 9. С.З; 15) Невозвращенцы //Там же. С.З; 16) Библиография //Там же. С.6.

1579

«Борьба». Невозвращенцы — новая сила в борьбе с большевиками.

1580

Бурцев ВЛ. Верьте!

1581

Невозвращенцы //Общее дело. 15.01.1931, № 9. С.З.

1582

Другов Ф. О национализме. (Ответ В.Л.Бурцеву) //Борьба. 01.05.1931, № 17–18. С. 10–11. Далее цитируется без отсылок.

1583

Перфильев Н. О «Судьбе России». С. 95–96. Высоко оценивая книги Дмитриевского, рецензент сетовал, что «“невозвращенческое” движение, ставшее в эмиграции модным после “бегства” Беседовского, проявило себя главным образом в форме обильной мемуарной литературы, общий тон и стиль которой до чрезвычайности однороден: это — сенсационно-бульварное разоблачительство». (Перфильев Н. Невозвращенческая мемуарная литература //Утверждения. № 2, август, 1931. С. 134–136.)

1584

Об основном преимуществе советской хозяйственной системы. (Глава из книги «Судьба России» С.В.Дмитриевского — бывш<его> первого советника полпредства в Стокгольме) //Борьба. 20.09.1930, № 8. С. 10–11.

1585

Рафаил. Три эмиграции.

1586

Дмитриевский С. Судьба России. С. 27–28.

1587

Дмитриевский С. Моя исповедь //Руль. 01.06.1930, № 2891.

1588

РГАСПИ, ф. 669, оп. 1, д. 30, л. 46.

1589

Там же, ф. 558, on. 11, д. 718, л. 32.

1590

Горький М. О предателях //Известия. 31.07.1930, № 209. Далее цитируется без отсылок.

1591

См.: 1) М.Горький о «невозвращенцах» //Последние новости. 03.08.1930, № 3420; 2) Александров М. <Кулишер А.М.> О мещанстве //Там же. 04.08.1930, № 3421; 3) Дмитриевский С. Максиму Горькому//Руль. 13.08.1930, № 2960; 4) Пелипец Мих. Как становятся невозвращенцами. (Открытое письмо Максиму Горькому) //Там же. 29.08.1930, № 2966, и т. д.

1592

Б<ывший> боръбист. Тина невозвращенческая. Развитие Беседовщины //Путь труда. 1930, сентябрь, № 4. С.З.

1593

Крюков-Ангарский Н. Против травли Максима Горького //Борьба 01.09.1930, № 7. С. 8–9.

1594

Бонч-Бруевич В. Некоторые воспоминания о В.В.Воровском //Звезда. 1930, № 11. С. 169–173. Далее цитируется без отсылок.

1595

Дмитриевский С. Открытое письмо Максиму Горькому. Б/м, < 1930>. С.2.

1596

Там же. С.16.

1597

От ramolli (франц.) — расслабленный, немощный, впавший в слабоумие.

1598

Дмитриевский С. Открытое письмо Максиму Горькому. С.9.

1599

Там же. С. 12–13.

1600

Там же. С.10.

1601

Правда. 15.11.1930, № 314.

1602

Дмитриевский С. Энтузиазм издалека //Руль. 17.02.1931, № 3109. Далее цитируется без отсылок.

1603

Вопрос об этом обсуждался и в эмигрантской прессе; см.: Горький — невозвращенец //Руль. 06.07.1930, № 2920, и т. д.

1604

ЦА ФСБ России, д. Р-42566 (Дело по обвинению Другова Ф.П. 1933. - Далее см.: Дело Другова), л. 5-6 (Показания от 30 июля 1933 г., л. 5-12).

1605

Там же, л. 7

1606

Там же, л. 8.

1607

Подробнее см.: Другов Ф. Анархисты в Петербурге в 1917 году. «Дача Дурново» //Пробуждение (Детройт). 1932, апрель-май, № 21–22. С. 41–43 (Выступление 10-го июня. — Освобождение политических из Крестов. — Осада дачи Дурново. — Убийство Асина).

1608

См.: Другов Ф. Убийца Ленина <sic!> о своем кровавом деле //Там же. 1933, январь-февраль, № 30–31. С. 26–29 (об очерке: Никитин Б.В. В дни революции. Воспоминания б. начальника контрразведки и генерала-квартирмейстера: Дача Дурново //Последние новости. 02.08.1932, № 4150).

1609

Дело Другова, л. 9.

1610

Подробнее см.: Другов Ф.П. Анархисты в русской революции: Октябрьские дни в Смольном //Пробуждение. 1932, июнь-октябрь, № 23–27. С. 72–77 (Осада Зимнего дворца. — Штурм Зимнего дворца); ноябрь-декабрь, № 28–29. С. 19–24 (Штурм Зимнего дворца. — Всем! Всем! Всем! — Наступление Керенского. — Пьяные погромы в Питере). Далее цитируется без отсылок.

1611

На проходившем в ноябре 1917 г. Чрезвычайном Всероссийском съезде советов крестьянских депутатов Другов был избран членом их временного исполкома, в составе которого вошел в объединенный ВЦИК 2-го созыва; см.: Политические деятели России 1917: Биографический словарь. М. 1993. С. 391–392.

1612

Дело Другова, л. И.

1613

Петроградский Военно-Революционный Комитет. Документы и материалы. В 3 т. Т.З. М., 1967. С.258.

1614

Там же. С.298.

1615

Там же. С. 322, 440.

1616

Там же. С.455.

1617

Там же. С. 456, 467.

1618

Там же. С.509

1619

Там же. С. 506–507.

1620

Там же. С.512.

1621

Там же. С.530, 555.

1622

Там же. С. 550.

1623

Там же. С.568.

1624

Название «Коллегия ВЧК» относится к осени 1918 г., ибо до этого руководящим органом считалось заседание членов ВЧК.

1625

Дело Другова, л. И.

1626

См.: Ратьковский И.С. Красный террор и деятельность ВЧК в 1918 году. СПб., 2006. С. 22.

1627

Другов Ф.П. С Дзержинским в ВЧК: Исповедь раскаявшегося чекиста //Иллюстрированная Россия. 14.02.1931, № 8. С.6.

1628

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. Ноябрь 1917 — март 1918 гг. М., 2006. С.194.

1629

Другов Ф.П. С Дзержинским в ВЧК: Исповедь раскаявшегося чекиста //Иллюстрированная Россия. 31.01.1931, № 6. С.4.

1630

Дело Другова, л. И.

1631

Протоколы заседаний Совета Народных Комиссаров РСФСР. С.83.

1632

Архив ВЧК. Сб. документов. М., 2007. С.162.

1633

На заседании ВЧК 18 марта 1918 г. было действительно вынесено постановление: «Пользование провокацией безусловно отклонить». (Там же. С.178.)

1634

Другов Ф.П. С Дзержинским в ВЧК: Исповедь раскаявшегося чекиста //Иллюстрированная Россия. 31.01.1931, № 6. С.1.

1635

Там же. С.4.

1636

Архив ВЧК. С.158.

1637

Там же. С. 167.

1638

Там же. С.168.

1639

Там же. С.171.

1640

Там же. С. 172.

1641

Там же. С. 173. В постановлении указывалось: «Эвакуацию ВЧК назначить на 9 марта, что поручается осуществить тт. Александровичу и Другову».

1642

Дело Другова, л. И.

1643

Архив ВЧК. С.174. Решением Комиссии от 17 марта 1918 г. новым «комендантом над всеми помещениями ВЧК» был назначен Л.М..Ваковский.

1644

Другов Ф.П. С Дзержинским в ВЧК //Иллюстрированная Россия. 31.01.1931, № 6. С.1.

1645

Архив ВЧК. С.185:

1646

Там же. С. 211.

1647

Строки из «Варшавянки», польской революционной песни в переводе Г.М.Кржижановского, звучат так: «Смерть беспощадная всем супостатам! Всем паразитам трудящихся масс!»

1648

Выход Ф.Другова из состава членов комиссии по борьбе с контрреволюцией //Анархия. 23.04.1918, № 44. С.З.

1649

Дело Другова, л. 12.

1650

Другов Фед<ор>. Торжество победителей //Анархия. 23.04.1918, № 44. С.2.

1651

Другов Фед<ор>. Не играйте с огнем //Там же. 25.04.1918, № 46. С.1.

1652

Другов Фед<ор>. Почему нет песен в нашей революции //Там же. 30.04.1918, № 50. С.2. Далее цитируется без отсылок.

1653

Дело Другова, л. 12.

1654

Там же, л. 13 (Показания от 10 августа 1933 г., л. 13–36).

1655

Там же, л. 14.

1656

Там же, л. 15.

1657

Там же, л. 15–17.

1658

Чрезвычайный комиссар Совнаркома РСФСР по делам Кавказа с декабря 1917 г. и председатель Бакинского Совнаркома с апреля 1918 г.

1659

Правительство, созданное 1 августа 1918 г. в связи с падением советской власти в Баку, называлось «Диктатура Центрокаспия и Временного исполнительного комитета Совета».

1660

Дело Другова, л. 18.

1661

Там же.

1662

Речь идет о меньшевике, члене РСДРП с 1898 г., М.А.Садовском.

1663

Левый эсер Г.К.Петров, расстрелянный в числе 26 бакинских комиссаров.

1664

Канонерская лодка; далее упоминаются названия других военных судов, подчинявшихся «Диктатуре Центрокаспия».

1665

Председатель Астраханской ЧК и начальник особого отдела 11-й армии.

1666

Дело Другова, л. 18–24.

1667

Там же, л. 25–26.

1668

Другое ФЛ. С Дзержинским в ВЧК: Исповедь раскаявшегося чекиста //Иллюстрированная Россия. 21.02.1931, № 9. С. 8–9. Далее цитируется без отсылок.

1669

Дело Другова, л. 26.

1670

РГАСПИ, ф. 5, оп. 1, д. 1003, л. 20 (Письмо В.И-Ленину. 2 января 1920 г.).

1671

Дело Другова, л. 26.

1672

Председатель Омской губернской ЧК С.Г.Уралов.

1673

В показаниях Другов писал, что «организовал концентрационный лагерь для пленных колчаковских офицеров и сформировал иностранный батальон из мадьяр». (Дело Другова, л. 26.)

1674

РГАСПИ, ф. 5, оп. 1, д. 1003, л. 20.

1675

Там же, л. 21.

1676

Там же, л. 20.

1677

Там же.

1678

Дело Другова, л. 26.

1679

Там же, л. 27.

1680

Там же.

1681

Крупный чекист, в описываемое время — помощник председателя и секретарь президиума ВСНХ СССР, С.Ф.Реденс

1682

Председатель Северо-Западного промышленного бюро ВСНХ СССР С.С.Лобов, в прошлом — чекист.

1683

Член коллегии ОГПУ Г.И.Бокий.

1684

Дело Другова, л. 28–32.

1685

Там же, л. 33–34.

1686

Там же, л. 37–38 (Показания от 20 августа 1933 г., л. 37–39).

1687

Беженцы из России //Руль. 15.02.1931, № 3108.

1688

См.: Аблова Н.Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: Международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). М., 2005. С. 179.

1689

Мейснер Д. «Четвертая эмиграция» //Последние новости. 29.11.1930, № 3538.

1690

См.: 1) Бегство советских офицеров <в Харбин> //Руль. 16.11.1929, № 2730; 2) Бегство советского летчика из СССР. <Об Александре Корсакове из воронежского авиаполка> //Сегодня. 07.07.1930, № 185; 3) Бегство краскома. <О переходе советско-польской границы Борисом Данилевским> //Последние новости. 16.11.1930, № 3525; 4) Чекисты бегут. <О переходе границы с Финляндией сотрудником ОГПУ Николаем Карповым и красноармейцем Борисом Зубковым> //Новое русское слово. 05.09.1930, № 6466; 5) Как бежал советский летчик <в Польшу> //Возрождение. 27.02.1933, № 2827; 6) Бегство советского летчика <Кравича в Латвию> //Там же. 04.10.1933, № 3046, и т. д.

1691

Красные матросы-невозвращенцы //Возрождение. 13.01.1933, № 2872. См. также: Беглец с советского парохода <О матросе, оставшемся в Роттердаме> //Последние новости. 27.07.1930, № 3413, и т. д.

1692

См.: Григорьев И. <Савченко И.Г> Рост невозвращенства //Борьба за Россию. 15.07.1930, № 184/185. С. 2–5.

1693

Дело Другова, л. 37–38.

1694

ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 159, л. 28–30.

1695

Другое Ф. Почему? //Борьба. 01.09.1930, № 7. С. 3–4. Далее цитируется без отсылок.

1696

Другое Ф. Об организации //Там же. 20.02.1931, № 13–14. С.2.

1697

Другов Ф. Накануне //Там же. 25.10.1931, № 19–20. С.З.

1698

См. также: Другов Ф. 1) Дьявольский замысел //20.09.1930, № 8. С.6; 2) Идеалы и жизнь //05.11.1930, № 10. С. 5–6; 3) Готовьтесь к новому «Кронштадту»! (К 10-летней годовщине кронштадтского восстания.) //20.03.1931, № 15–16. С.2; 4) О национализме. (Ответ В.Л.Бурцеву.) //01.05.1931, № 17–18. С. 10–11; 5) Даешь красивую жизнь. (Из настроений советской молодежи.) //01.03.1932, № 21–22. С. 5–8.

1699

См.: Другов Ф.П. С Дзержинским в ВЧК: Исповедь раскаявшегося чекиста //Иллюстрированная Россия. 31.01.1931, № 6(299). С. 1–2, 4–5 (Возникновение ЧК. — Матросы-балтийцы. — Ленин и ВЧК. — Дзержинский. — «По пьяному делу»); 07.02.1931, № 7(300). С.6, 8–9 (В ЧК за бокалом шампанского. — Дело супругов Эболи. — У Пуришкевича в «Крестах»); 14.02.1931, № 8(301). С.4, 6 (Свидание Дзержинского с Пуришкевичем. — Как я арестовал Авксентьева); 21.02.1931, № 9(302). С. 8–9 (Заложники); 28.02.1931, № 10(303). С. 10–11 (Царская семья. — Вопрос о судьбе царской семьи в ВЧК).

1700

См.: Другов Ф.П. 1) С Дзержинским в ВЧК: Исповедь раскаявшегося чекиста //04.02.1931, № 35; 2) Свидание Дзержинского с Пуришкевичем //18.02.1931, № 49; 3) Расправа ВЧК с заложниками //24.02.1931, № 55; 4) ВЧК и убийство царской семьи //04.03.1931, № 63.

1701

Другов Ф. Анархисты в русской революции: Несколько слов к читателям //Пробуждение. № 23–27. С. 71–72.

1702

Иллюстрированная Россия. 31.01.1931, № 6. С.1.

1703

Другов Ф. Даешь красивую жизнь. (Из настроений советской молодежи.)

1704

Архив ВЧК. С.673.

1705

Дело Другова, л. 2.

1706

Там же, л. 34–36 (Показания от 10 августа 1933 г.).

1707

Там же, л. 90.

1708

Справка УРАФ ФСБ РФ от 15.03.2006 г. Захороненный в общей могиле на Ваганьковском кладбище, Другов был реабилитирован лишь в 1993 г.

1709

XVI съезд Всесоюзной Коммунистической Партии (б). 26 июня — 13 июля 1930 г. Стенографический отчет. М., 1935. Т.1. С.52.

1710

Решением Партколлегии ЦКК (И.И.Коротков, Г.С.Мороз, П.Ф.Сахарова) от 22 июня 1930 г. А.М.Лашевич был снят с заграничной работы с объявлением ему строгого выговора с предупреждением «за дачу одобрительного отзыва, ничем не вызываемого, работнику Сельсоюза — изменнику, отказавшемуся ехать в СССР, чем нанесен политический вред». (РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 153.)

1711

XVI съезд Всесоюзной Коммунистической Партии (б). С. 560–561.

1712

Там же. С.562.

1713

<Передовая> //Борьба. 01.08.1930, № 6. С.1.

1714

Невозвращенцы //Руль. 27.07.1930, № 2938. См. также: 1) XVI съезд ВКП. Орджоникидзе о «невозвращенцах» //Последние новости. 07.07.1930, № 3393; 08.07.1930, № 3394; 2) «Германия» о «третьей эмиграции» //Там же. 13.07.1930, № 3399; 3) Невозвращенцы //Руль. 09.07.1930, № 2922; 4) Невозвращенцы — по всей Европе //Сегодня. 16.07.1930, № 194, и т. д.

1715

Лери. Московские частушки //Сегодня. 06.07.1930, № 184.

1716

РГАЭ, ф. 413, оп. 8, д. 4920, л. 134–135.

1717

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 694, л. 188.

1718

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 12.

1719

Там же, д. 17, л. 71.

1720

Там же, л. 74.

1721

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 92.

1722

Там же, д. 19, л. 22.

1723

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 14.

1724

См.: McVey Т. Ruth. The Rise of Indonesian Communism. Jakarta, 2006. P.17, 19, 20, 22, 28–29,31-32, 36, 42, 46, 48–49, 51, 66–67, 71–73, 77, 87, 92, 98–99, 106, 155, 168, 225, 362–363, 366, 368–369, 373,376,380–381,383-384,390,399,437.

1725

В анкете Бааре указывал, что, делегированный на 3-й конгресс Коминтерна, приехал в Россию «на долгое время» 9 июля 1921 г.; говорит на английском, немецком, французском, русском и малайском языках, а в РСФСР его знают «Бородин, Янсон и т. д.». (РГАСПИ, ф. 495, оп. 244, д. 187, л. 5.)

1726

Подробнее см.: Кушникова М., Тогулев В. Красная Горка: очерки истории «американской» коммуны в Щегловске, провинциальных нравов, быта и психологии 1920-1930-х гг. Кемерово, 2001. С. 11, 15–17,57-58,64,72–73,75,88,97–98,99,106,116–117,120,137–138,141,168,178,193, 196,222,235,248–249,382,384,393,396,398,431,436,485,493,496,504,506,738,741.

1727

РГАСПИ, ф. 495, оп. 244, д. 187, л. 1 (на письме — пометка: «Сообщено 16.П.28»).

1728

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 48.

1729

Baars A. Sowjet-Russland in de practijk //Nieuwe Rotterdamsche Courant. 07, 08, 10, 11, 12.01.1928.

1730

См. личный фонд А.Баарса (“Archief A.Baars”) в Международном институте социальной истории (Амстердам): http://www.iisg.nl/bwsa/bios/baars.htmr.

1731

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 465, л. 5.

1732

РГАЭ, ф. 413, оп. 8, д. 4920, л. 36.

1733

26 апреля 1926 г. секретариат ЦКК постановил: «Обвинения, предъявленные т. Месхи со стороны т. Махниковского и др., считать необоснованными». (РГАСПИ, ф. 613, оп. 1, д. 45, л. 53.)

1734

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 14, л. 166.

1735

Yellow Notebook № 4. Transcribed by Alexander Vassiliev, 2008. P. 77–78 (http://legacy.wilsoncen-ter.org/va2/docs/Yellow_Notebook_No.4).

1736

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 61, л. 154.

1737

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1092, л. 29–30.

1738

Там же, л. 21.

1739

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 130, л. 87.

1740

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1092, л. 20.

1741

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 17, л. 49.

1742

Там же, д. 19, л. 6. В 1925 г. Коплевский служил агентом транспортного отдела торгпредства в Штеттине.

1743

РГАСПИ, ф. 613, оп. 1, д. 53, л. 78.

1744

Отказался от гражданства РСФСР и вышел из РКП(б) еще в 1921 г.; см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С.50.

1745

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1582, л. 80.

1746

Там же, ф. 71, оп. 15, д. 400, л. 6-118.

1747

XVI съезд Всесоюзной Коммунистической Партии (б). С.605.

1748

Там же. С.709.

1749

Там же. С.659.

1750

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1585, л. 147.

1751

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 9; д. 61, л. 167.

1752

Знаменитая парфюмерная фирма “Coty”, основанная в 1904 г.

1753

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 61, л. 169.

1754

Там же, л. 154.

1755

Там же, л. 152.

1756

Там же, л. 155.

1757

Уже 30 июня 1931 г., рассмотрев вопрос «О руководстве со стороны ЦК заграничными ячейками», Политбюро решило: «Восстановить бюро заграничных ячеек». (Там же, ф. 17 оп. 163, д. 887, л. 73.)

1758

Там же, оп. 162, д. 9, л. 14.

1759

Там же, оп. 100, д.6056/6217, л. 8.

1760

Там же, л. 5.

1761

РГАЭ, ф. 413, оп. 8, д. 4921, л. 219.

1762

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 678, л. 401.

1763

Там же, л. 54.

1764

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 15.

1765

Сенсационное дело Самойлова //Сегодня. 30.06.1930, № 178.

1766

РГАСПИ, ф. 17, on. 114, д. 192, л. 141.

1767

Декларация И.П.Самойлова //Борьба. 20.03.1931, № 15–16. С.З.

1768

См.: 1) Панама в венском торгпредстве //Руль. 19.07.1930, № 2931; 2) Панама в «Русавстор-ге» //Последние новости. 19.07.1930, № 3405; 3) Торгпред-растратчик //Там же. 20.07.1930, № 3406; 4) Сенсационное дело Самойлова //Сегодня. 20.07.1930, № 198; 5) Тасин Н. <Каган Н.Я> «Невозвращенец» с 25 000 долларов //Там же. 23.07.1930, № 201, и т. д.

1769

См.: 1) Борьба невозвращенца //Руль. 07.08.1930, № 2947; 2) Б-ий Б. Дело невозвращенца Самойлова //Там же. 08.08.1930, № 2948; 3) Дело ликвидатора Русавсторга //Последние новости. 07.08.1930, № 3424.

1770

См.: 1) Освобождение Самойлова //Руль. 09.08.1930, № 2949; 2) Дело Самойлова //Там же. 10.08.1930, № 2950; 3) Судьба Самойлова //Там же. 22.08.1930, № 2960; 4) Самойлов освобожден //Последние новости. 10.08.1930, № 3427; 5) Дело Самойлова//Там же. 24.08.1930, № 3441; 6) Самойлов освобожден из предварительного заключения //Сегодня. 11.08.1930, № 220.

1771

Самойлов И. 1) Будьте осторожны! <0 похищении чекистами дипкурьера-невозвращенца в Данциге> //15.08.30, № 2954; 2) Торгпредство в Польше //26.08.1930, № 2963; 3) Из венских воспоминаний. (Жизнь и работа советской колонии в Австрии) //03.09.1930, № 2970; 4) Письмо в редакцию. <Об «агенте ГПУ» в Данциге Б.Я.Немцове> //18.10.1930, № 3009.

1772

Самойлов И. Будьте осторожны!

1773

РГАСПИ, ф. 17, оп. 114, д. 192, л. 140. Хотя 10 октября в повестке заседания Политбюро значилось «Сообщение т. Менжинского об И.С.» (?), вопрос был отложен, all октября, заслушав решение президиума ЦКК от 3 сентября «О присвоении Самойловым сумм Русавсторга», Секретариат ЦК постановил: «Просить ЦКК пересмотреть вопрос». (Там же, оп. 3, д. 800, л. 1.)

1774

Декларация И.П.Самойлова.

1775

Дубровин Виктор 1) Секретный циркуляр //10.02.1931, № 3103; 2) Иностранные специалисты //20.02.1921, № 3112; 3) Невозвращенцы //28.02.1931, № 3119; 4) Торгпредская чехарда //04.10.1931, № 3301.

1776

См.: Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман Л. Русская печать в Риге; из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. П. С. 255–257 (Письмо И. П. Самойлова. 3 декабря 1931 г.).

1777

См.: 1) Неудача торгпредства //Руль. 17.04.1931, № 3158; 2) Дело берлинского торгпредства //Последние новости. 17.04.1931, № 3667; 3) Процесс невозвращенца Самойлова //Сегодня. 18.04.1931, № 107. А.Ю.Рапопорт пояснял, что «вследствие допущенных при предъявлении иска формальных ошибок суд отказал…торгпредству как ненадлежащему истцу». (Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине. Из воспоминаний беспартийного спеца. С.221.)

1778

Дело Самойлова //Последние новости. 14.01.1932, № 3949.

1779

См.: 1) Дело невозвращенца //Руль. 20.06.1931, № 3210; 2) Невозвращенец Самойлов //Наш век. 17.01.1932, № 10; 3) Торгпредские неудачи //Там же. 31.01.1932, № 12.

1780

См.: 1) Г<омолицкий> В. Невозвращенец перед судом //Возрождение. 05.05.1932, № 2529; 2) Юрьев К. Процесс невозвращенца Самойлова. (От берлинского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 08.05.1932, № 128.

1781

Берлин. Самойлов оправдан //Возрождение. 28.09.1932, № 2675.

1782

Чистка парижского торгпредства//Последние новости. 13.09.1930, № 3461; 17.09.1930, № 3465. Среди отказавшихся от возвращения в Москву оказались счетовод Гранова, юрисконсульт К.Д.Зеленский, помощник заведующего автомобильным отделом Славский, замдиректора по экспорту Трухлый, бухгалтер Тхор, инженер Ямпольский, служащий «Совторгфлота» Либерман и др.

1783

Торговые шантажи в СССР. Чекист Дельгас //Возрождение. 17.09.1930, № 1933

1784

РГАСПИ, ф. 5, оп. 1, д. 96, л. 3–4. Далее цитируется без отсылок.

1785

См.: Рамзэй У. Элементы и электроны. Пер. с англ. В.ВДельгаз. М., 1913.

1786

С 1913 г. Дельгаз заведовал отделом в фирме «Шписи Прен», с 1915 г. служил в торговом доме «Джон М. Сумнер и Ко». (ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 10, л. 4.)

1787

В анкете от 31 января 1923 г., представленной в ОГПУ для выезда за границу, Дельгаз сообщал, что в 1911–1912 гг. учился в Англии (в Манчестере) и Германии, затем «служил в частных технических конторах», а с сентября 1918 г. по февраль 1920 г. заведовал отделом машин и мастерских в Центротекстиле ВСНХ. (РГАЭ, ф. 1884, оп. 34, д. 1161, л. 18.)

1788

РГАСПИ, ф. 76, оп. 2,д. 110, л. 17.

1789

См.: Ф.Э.Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ. 1917–1926/Сост. А.А.Плеханов, А.М.Плеханов. М„2007. С.732.

1790

РГАСПИ, ф. 5, оп. 1, д. 96, л. 2–3.

1791

Там же, л. 5.

1792

Там же, д. 435, л. 1.

1793

Там же, д. 96, л. 1.

1794

Там же, ф. 76, оп. 2, д. 429, л. 7-11. Далее цитируется без отсылок.

1795

Там же, л. 7, И.

1796

Там же, д. 97, л. 17. В автобиографии Дельгаз писал, что в апреле-августе 1922 г. являлся «председателем особой тройки по продвижению грузов АРА и Помгола», управделами Чрезвычайной транспортной комиссии и «особоуполномоченного СТО по семенным и прод<овольствен-ным> перевозкам т. Дзержинского», начальником контрольно-информационного отдела НКПС. (ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 10, л. 7.)

1797

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 289, л. 5.

1798

Там же, д. 290, л. 5.

1799

Еще 14 марта 1922 г. ЦКК постановила: «Предложить т. Эйдуку воздержание от спиртных напитков и за несоответствующие обстоятельствам дела формы чествования американцев объявить ему выговор без занесения в партбилет». (Там же, ф. 613, оп. 1, д. 4, л. 116.)

1800

В январе-апреле 1922 г. Дельгаз состоял «управляющим делами Сибирской экспедиции тов. Ф.Э.Дзержинского». (ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 10, л. 7.)

1801

РГАЭ.ф. 1884, оп. 34, д. 1161, л. 1–2.

1802

РГАСПИ, ф. 76, оп. 3, д. 401, л. 32.

1803

РГАЭ.ф. 1884, оп. 34, д. 1161, л. 2.

1804

Там же, л. 7.

1805

Там же, л. 15.

1806

Там же, л. 22. Далее цитируется без отсылок.

1807

РГАСПИ, ф. 76, оп. 2, д. 112, л. 17–23.

1808

РГАЭ, ф. 1884, оп. 34, д. 1161, л. 71.

1809

Там же, л. 76.

1810

Ф.Я.Дзержинский — председатель ВЧК-ОГПУ. 1917–1926. С.496.

1811

РГАСПИ, ф. 74, оп. 2, д. 39, л. 26.

1812

Там же.

1813

Там же, ф. 17, оп. 84, д. 679, л. 184.

1814

Москва-Вашингтон: политика и дипломатия Кремля, 1921–1941. Сб. док. Т.2: 1929–1933. М., 2009. С.274.

1815

РГАСПИ, ф. 593, оп. 1, д. 7, л. 63.

1816

Декларация В.В.Дельгаса //Борьба. 07.12.1930, № 11. С. 2–3. Далее цитируется без отсылок. О невозвращенцах в США см. также: 1) Еще один «невозвращенец». <06 инженере В.И.Колинове из Лос-Анджелеса> //Последние новости. 24.06.1930, № 3380; 2) Еще один «невозвращенец». <0 приемщике И.И.Галине> //Там же. 06.08.1930, № 3423; 3) Невозвращенец Гвоздев <из «Тракторостроя»> //Руль. 29.08.1930, № 2966, и т. д.

1817

Бывший заместитель Ф.Э.Дзержинского по ВЧК-ОГПУ, назначенный в 1925 г. замнаркома по военным и морским делам, курировал деятельность Разведупра Штаба РККА, но в июне 1930 г. был перемещен на должность зампредседателя ВСНХ СССР. Москва-Вашингтон: политика и дипломатия Кремля. Т.2. С. 281–282.

1818

Москва-Вашингтон: политика и дипломатия Кремля. Т.2.  С.281-282

1819

Декларация В.В.Дельгаса.

1820

Москва-Вашингтон: политика и дипломатия Кремля. Т.2. С.288.

1821

В постановлении Политбюро «Об Амторге», от 20 августа 1930 г., отмечалось наличие в его аппарате «чуждых и продажных сотрудников» и указывалось, что «сведения о значительных переплатах по нефтяным заказам в Америке в результате произведенного НК РКИ СССР обследования подтверждаются». (Там же. С.291.)

1822

Член комиссии ЦКК по проверке ячейки ВКП(б) в США Д.Е.Сулимов.

1823

Москва-Вашингтон: политика и дипломатия Кремля. Т.2. С. 294–296. Телеграмму подписал также зампредседателя правления «Амторга» А.С.Мамаев. Далее цитируется без отсылок.

1824

РГАСПИ, ф. 84, оп. 2, д. 15, л. 98.

1825

Замнаркома внешней и внутренней торговли СССР М.И.Хлоплянкин.

1826

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 9, л. 21.

1827

Там же, л. 31.

1828

Приговор по делу Дельгаса //Известия. 13.09.1930, № 253. См. также: Расстрелы //Руль. 12.09.1930, № 2978; 14.09.1930, № 2980. Подробнее см.: ГАРФ, ф. Р-8131, оп. 37, д. 10 (Материалы расследования преступной деятельности уполномоченного Нефтесиндиката в Соединенных Штатах Америки Дельгаза В.В., т. 1); д. 11 (Личное дело Дельгаза В.В.); д. 12 (Приложение к следственному делу по обвинению Дельгаза В.В., т. 2); д. 13 (Надзорное производство).

1829

См.: 1) Еще один невозвращенец //Последние новости. 13.09.1930, № 3461; 2) Вице-президент Амторга Дельгасс отказался вернуться в СССР. Он заочно объявлен в Москве вне закона // Новое русское слово. 14.09.1930, № 6440; 3) Вице-председатель Амторга — невозвращенец // Рассвет (Н.-Й.). 16.09.1930, № 218; 4) Дельгасс обвиняет Амторг в «шантажировании американских деловых кругов» //Новое русское слово. 16.09.1930, № 6442; 5) Торговые шантажи в СССР. Чекист Дельгас //Возрождение. 17.09.1930, № 1933; 6) Разоблачения чекиста //Руль. 19.09.1930, № 2984; 7) Чем занимается Амторг? Разоблачения «невозвращенца» Василия Дельгаса //Последние новости. 22.09.1930, № 3478.

1830

Yellow Notebook № 4. Transcribed by Alexander Vassiliev, 2008. P. 78–80.

1831

Москва-Вашингтон: политика и дипломатия Кремля… Т.2. С.295.

1832

См.: 1) Бывший вице-президент Амторга Дельгасе — о «демпинге» //Новое русское слово. 26.09.1930, № 6452; 2) Демпинг — мировая революция. Заявление невозвращенца Дельгаса // Возрождение. 27.09.1930, № 1943; 3) Дельгас обвиняет //Руль. 27.09.1930, № 2991; 4) Дельгас разоблачает Амторг //Новое русское слово. 28.09.1930, № 6454; 5) Дельгас обвиняет Амторг в военном шпионаже //Там же. 29.09.1930, № 6455; 6) Комиссия Фиша допросила невозвращенца В.Дельгаса //Рассвет. 30.09.1930, № 230; 7) Соединенные Штаты и большевики. Амторг занимается военным шпионажем. Очередной скандал //Возрождение. 30.09.1930, № 1946.

1833

Yellow Notebook № 4. Transcribed by Alexander Vassiliev, 2008. P.78.

1834

Чекист на допросе //Руль. 12.08.1930, № 2951.

1835

Сотрудник Разведупра Штаба РККА и полпредства СССР в Австрии.

1836

Информация //Борьба. 10.05.1930, № 2. С.10.

1837

Чекист на допросе.

1838

Борьба. 01.09.1930, № 7. С.11.

1839

Там же. 20.09.1930, № 8. С.2.

1840

Торговые шантажи в СССР. Чекист Дельгас.

1841

Дельгас В.В. Протест против террора//Борьба. 07.12.1930, № 11. С.8.

1842

РГАСПИ, ф. 5, оп. 1, д. 271, л. 9.

1843

Политические деятели России 1917. Биографический словарь. М., 1993. С. 392, 400.

1844

РГАСПИ, ф. 17, оп. 35, д. 22, л. 1.

1845

Там же, л. 4.

1846

Тамже, ф. 5, оп. 1, д. 271, л. 10.

1847

В описываемое время — член коллегии Наркомата госконтроля РСФСР.

1848

РГАСПИ, ф. 17, оп. 35, д. 22, л. 2.

1849

Там же, л. 3.

1850

Там же, оп. 112, д. 6, л. 81,100.

1851

Там же, оп. 35, д. 22, л. 5.

1852

Там же, on. 112, д. 7, л. 37.

1853

Там же, оп. 35, д. 22.

1854

В феврале 1920 г. Наркомат государственного контроля был преобразован в Наркомат рабоче-крестьянской инспекции, который возглавил Сталин.

1855

РГАСПИ, ф. 558, оп. 1, д. 2090, л. 1.

1856

Там же, ф. 17, оп. 112, д. 179, л. 3.

1857

Там же, ф. 5, оп. 1, д. 271, л. 10.

1858

Там же, ф. 2, оп. 1, д. 20643, л. 1.

1859

Жизнеописание (латин.).

1860

РГАСПИ, ф. 2, оп. 1, д. 20764, л. 1.

1861

Там же, ф. 5, оп. 1, д. 271, л. 13.

1862

Там же, л. 10.

1863

Там же, л. 11.

1864

Там же, л. 4.

1865

Там же, л. 14. Лишь 15 ноября 1921 г. Совнарком был уведомлен, что «дело Азарова передано в Центральную комиссию по проверке членов РКП». (Там же, л. 17.)

1866

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 3, л. 145.

1867

Там же, л. 182.

1868

Там же, ф. 17, оп. 35, д. 22, л. 8.

1869

Там же, л. 7.

1870

Там же, л. 16–17.

1871

Там же, л. 18.

1872

Там же, л. 13.

1873

Там же, л. 19.

1874

Там же, оп. 85, д. 663, л. 104.

1875

Там же, оп. 36, д. 1126, л. 18.

1876

Что происходило в Смоленске //Известия. 22.05.1928, № 117.

1877

Ильинский Л. В Кардымовской волости //Там же. 25.05.1928, № 120.

1878

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 663, л. 104.

1879

«Невозвращенец» Азаров — член ВЦИКа//Сегодня. 12.10.1930, № 282.

1880

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1126, л. 13.

1881

«Невозвращенец» Азаров — член ВЦИКа.

1882

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1126, л. 20.

1883

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 4.

1884

«Невозвращенец» Азаров — член ВЦИКа.

1885

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1126, л. 17.

1886

См.: 1) Как и почему видный сотрудник рижского торгпредства В.Азаров стал «невозвращенцем» //Сегодня. 11.10.1930, № 281; 2) «Невозвращенец» Азаров — член ВЦИКа //Там же.12.10.1930, № 282; 3) Служебные дела «невозвращенца» Азарова найдены в полном порядке //Там же. 13.10.1930, № 283; 4) Еще один «невозвращенец». Азаров — из рижского торгпредства //Последние новости. 12.10.1930, № 3490; 5) Невозвращенец Азаров //Там же. 14.10.1930, № 3492; 6) Чистка рижского торгпредства //Там же. 15.10.1930, № 3493; 7) Еще невозвращенец //Возрождение. 12.10.1930, № 1958; 8) После бегства Азарова. Генеральная чистка рижского торгпредства //Там же. 15.10.1930, № 1961; 9) Новый невозвращенец В.И.Азаров //Руль. 14.10.1930, № 3005.

1887

Лери. Что делать? (Современная трагедия) //Сегодня. 12.10.1930, № 282. Ср. с вариантом, посвященным бегству Г.З.Беседовского: Лери. Скандал в благородном семействе //Там же. 13.10.1929, № 284.

1888

МЛ. Автор романа «Беглец из Кремля» //Там же. 12.10.1930, № 282.

1889

См.: 1) Еще один невозвращенец //Последние новости. 15.11.1930, № 3524; 2) Невозвращенец Сагиров. Заведующий демпингом тканей //Возрождение. 15.11.1930, № 1992.

1890

В.И.Азаров не первый «невозвращенец» в рижском торгпредстве //Сегодня. 15.10.1930, № 285.

1891

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 61, л. 167.

1892

Там же, ф. 17, оп. 136, д. 62, л. 1–4.

1893

Там же, оп. 100, д. бн/42474, л. 22–23 («Резюме автобиографии». 15 февраля 1925 г.). Далее цитируется без отсылок.

1894

Международная организация помощи борцам революции.

1895

Член обществ «Земля и Воля» и «Черный передел» О.В.Аптекман.

1896

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. бн/42474, л. 3.

1897

Там же, on. 112, д. 671, л. 6; д. 668, л. 9.

1898

Беседовский Г. На путях к термидору. С. 218–219.

1899

РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 668, л. 9; д. 671, л. 6,306.

1900

См.: Растрата в торгпредстве //Последние новости. 04.11.1930, № 3513.

1901

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 18.

1902

Место расстрела Сандармох. Петрозаводск, 1999. С.278.

1903

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 24.

1904

Там же, ф. 74, оп. 2, д. 96, л. 9.

1905

Член редколлегии киевской газеты «Коммунист» писатель Н.П.Любченко и управляющий объединением «Укркниготорг» А.А.Полоцкий были арестованы в декабре 1934 г.

1906

Еще в 1931 г., узнав, что Любченко «кажется, опять намечается за границу», Аросев писал Ворошилову: «Любченко — сын киевского пристава полицейского. Во время гражданской войны был в штабе атамана Оскилко (гетмановец), потом был боротьбистом и потом вместе с ними влился в КПУ. Затем был исключен из партии за то, что свою совершенно здоровую жену засадил в сумасшедший дом на почве ревности. Четыре года околачивался вне партии и едва был восстановлен, как послали его за границу ко мне. Я насилу упросил его убрать, не только из-за вышеперечисленных качеств, но и как никуда негодного работника. Кроме того, он неуравновешен нервно. Однажды в Харькове он стрелялся на романтической почве. Такого неустойчивого типа нельзя посылать за границу». (РГАСПИ, ф. 74, оп. 2, д. 96, л. 10.)

1907

'"Там же, л. 127.

1908

Там же, ф. 17, оп. 114, д. 195, л. 26–33 («К вопросу о выполнении решений ЦК ВКП(б) об укреплении заграничных кадров»). Далее цитируется без отсылок.

1909

Там же, л. 34 («Справка о невозвращенцах»).

1910

Уже в ноябре 1931 г. новое руководство НИИ монополии внешней торговли докладывало Л.М.Кагановичу, что «33 человека из числа лиц, имевших отношение к институту, были арестованы в связи с вредительством». (Там же, ф. 81, оп. 3, д. 420, л. 1.)

1911

Там же, ф. 17, оп. 114, д. 195, л. 35–42 (Записка «Об укреплении заграничных торговых кадров», адресованная Оргбюро ЦК). Далее цитируется без отсылок.

1912

Там же, оп. 3, д. 800, л. 7.

1913

Там же, д. 801, л. 6, 17. Далее цитируется без отсылок.

1914

Уже 15 октября 1931 г., рассмотрев вопрос «О командировках за границу по линии НКВТ и НКЗема СССР», Политбюро решило: «Передавать заявки НКВТ и НКЗема на разрешение Оргбюро, предложив максимально сократить число посылаемых за границу (вдвое — втрое)». (Там же, оп. 163, д. 910, л. 91.)

1915

Там же, оп. 120, д. 37, л. 6 (Записка от 15 февраля 1932 г., адресованная Л.М. Кагановичу, М.М.Литвинову, Н.Н.Крестинскому, А.П.Розенгольцу, Я.Э.Рудзутаку и З.М.Беленькому).

1916

См.: 1) Чистка советских учреждений в Париже //Последние новости. 22.10.1930, № 3500; 2) Новые невозвращенцы //Руль. 24.10.1930, № 3014; 3) Невозвращенство //Там же. 25.10.1930, № 3015, и т. д.

1917

Горький М. Полное собр. соч. Письма в 24 т. Т.9. М., 2002. С.613.

1918

Литературное наследство. Т.95. Горький и русская журналистика начала XX века. Неизданная переписка. М., 1988. В 1912 г. в журнале «Современник» были опубликованы статьи Лазаркевича — «Радий и внесенный им в науку переворот» (кн. 1–2) и «Электронная теория» (кн. 5–6).

1919

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 600, л. 26.

1920

Там же, on. 113, д. 591. л. 117

1921

Там же, л. 118.

1922

Там же, оп. 85, д. 664, л. 151.

1923

Там же, д. 661, л. 73.

1924

Там же, оп. ИЗ, д. 796, л. 121.

1925

Агенты французского империализма и «торгпрома» перед пролетарским судом. Дело «Промышленной партии». Показания свидетеля Нольде //Правда. 07.12.1930, № 337.

1926

Заявление проф. Н.А.Лазаркевича. (Письмо в редакцию) //Последние новости. 21.12.1930, № 3560.

1927

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 661, л. 29.

1928

Там же, л. 36.

1929

Там же, оп. ИЗ, д. 796, л. 121. Уже 10 марта 1934 г. Н.И.Попов выступил с докладом «Положение сельского хозяйства СССР по данным 17-го съезда» на экономическом семинаре профессора А.П.Маркова. (Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. 1920–1940. Франция. Т.2. 1930–1934 /Под общ. ред. Л.А.Мнухина. М„1995. С.539.)

1930

Комиссия по проверке лиц, командируемых госучреждениями за границу, рассмотрев 10 декабря 1927 г. вопрос о Н.В.Вольском — «беспартийном, ком<андированном> ВСНХ в Германию для ознакомления с рационализаторскими мероприятиями германской промышленности», — постановила: «Отказать». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 658, л. 24.)

1931

Там же, д. 664, л. 26 (Решение Комиссии от 30 мая 1928 г.).

1932

Железняк С. Кулисы полпредства и торгпредства //Последние новости. 16.11.1931, № 3890.

1933

Валентинов Н. НЭП и кризис партии. Воспоминания. Н.-Й., 1991. С.141.

1934

Валентинов Н. 1) Встречи с Лениным. Н-Й., 1953; 2) Доктрина правого коммунизма. 1924-26 годы в истории советского государства. Мюнхен, 1960; 3) Ранние годы Ленина. Мичиган, 1969; 4) Два года с символистами. Stanford, 1969; 5) Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. Годы работы в ВСНХ во время НЭП. Воспоминания. Stanford, 1971; М., 1991; 6) Малознакомый Ленин. Париж, 1972; 7) Наследники Ленина. Бенсон, 1991; 8) Недорисованный портрет… М., 1993.

1935

См.: 1) Г<уль> Р. Памяти ушедших. Н.В.Вольский //Новый журнал. 1965. № 78. С. 275–277; 2) Канищева Н. Валентинов (Вольский) Н.В. — В кн.: Политические партии России. Конец XIX — первая треть XX века. Энциклопедия. М., 1996. С. 101–102; 3) Леонидов В.В. Валентинов Николай. — В кн.: Литературная энциклопедия Русского Зарубежья. 1918–1940. Писатели Русского Зарубежья. М., 1997. С. 94–95, и т. д.

1936

Еще один невозвращенец. П.А.Берлин из парижского торгпредства //Последние новости. 02.11.1930, № 3511. См. также: Новый невозвращенец //Руль. 04.11.1930, № 3023.

1937

Берлин ПА. 1) Пасынки цивилизации и их просветители. (Будущность некультурных народов и культуртрегерство европейцев.) СПб., 1905; 2) Германия накануне революции 1848 г. Очерки общественной жизни и мысли в Германии 30-х и 40-х гг. XIX ст. СПб., 1906; 3) Первый немецкий парламент. СПб., 1906; 4) Политическая борьба в парламенте и вне его. СПб., 1906; 5) Очерк развития экономических учений в XIX столетии. СПб., 1906; 6) Политические партии на Западе, их доктрины, организация и деятельность. СПб., 1907; 7) Карл Маркс и его время. М.,1909; 1923; 8) Нераздельная Россия. Пг., 1917; 9) Кто за кого голосует в Западной Европе. Пг., 1917; 10) Школа и демократия. Пг., 1917; 11) Апостолы анархии. Бакунин-Кропоткин-Махаев. Пг., 1917; 12) Карл Маркс: Его жизнь и деятельность. Пг„1918; 13) Русская буржуазия в старое и новое время. М., І922; Л.-М., 1925; 14) Очерк развития экономических учений в XIX и XX вв. М. Л., 1929, и т. д.

1938

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 598, л. 5.

1939

См.: Рухимовт М. Памяти т. Штерна //Правда. 23.04.1930, № 112. Хотя в некрологе говорилось, что покойный был «кристальной чистоты человеком, бесспорно преданным советской власти», это не помешало оболгать его на суде.

1940

Берлин П. Советские медиумы//Дни. 15.03.1931, № 126. С. 12–14.

1941

См.: 1) С<уварин> Б. Павел Абрамович Берлин //Русская мысль. 05.05.1962. С. 4–5; 2) Н<иколаев>ский Б. Павел Абрамович Берлин //Социалистический вестник. 1962, № 5–6. С. 84–86; 3) Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман Л. Русская печать в Риге: из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. II. С. 45–47.

1942

Невозвращенцы//Руль. 15.03.1931, № 3132.

1943

Скорбный листок. И.А.Раев //Социалистический вестник. 1950, октябрь, № 10. С.199. См. также: 1) Российское зарубежье во Франции. 1919–2000. Биографический словарь. Т.2. М., 2010. С.567; 2) ГульР. Я унес Россию. Т.1. Россия в Германии. М., 2001. С.305.

1944

См.: Абызов Ю., Равдин Б., Флейшман Л. Русская печать в Риге: из истории газеты «Сегодня» 1930-х годов. Кн. II. С. 190–191.

1945

Серков А.И. Русское масонство. С. 684–685.

1946

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 516, л. 4.

1947

Там же, оп. 85, д. 661, л. 197.

1948

Спец из берлинского торгпредства 1) Затруднения берлинского торгпредства //Последние новости. 09.11.1929, № 3153; 2) Советская заграничная торговля //Там же. 28.11.1929, № 3172. пытался его уговорить вернуться. Очень жалею, что не могу передать этой беседы со стенографической точностью, — так она колоритна.

1949

Из архива Б.И.Николаевского. Переписка с И.Г.Церетели 1923–1958 гг. Вып.1: Письма 1923–1930 гг. Русский революционный архив /Ответственный редактор А.П.Ненароков. М., 2010. С.470.

1950

См.: 1) Новые невозвращенцы. В берлинском торгпредстве //Последние новости. 28.04.1931, № 3688; 2) Деспотули В. Берлин //Возрождение. 22.11.1931.

1951

Иск невозвращенцев //Последние новости. 10.01.1932, № 3945.

1952

Иск невозвращенцев //Там же. 24.04.1932, № 4050.

1953

Сборник решений иностранных судов по спорам, касающимся имущественных интересов Союза ССР. М, 1934. С. 17–23.

1954

Собрания «Дней». LXXII: О внутрипартийных разногласиях. Доклад А.Ю.Рапопорта <8 фев-, раля 1933 г.> //Дни. 05.03.1933, № 168. С. 10–11.

1955

20 июня 1934 г. Рапопорт прочитал доклад «Суд и политика в СССР», 21 декабря 1934 г. — «Последние мероприятия Сталина». (Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. Франция. Т. 2. 1930–1934. С.592, 653.)

1956

Серков А.И. Русское масонство. С. 1162.

1957

Т<оропецкий> Л. 1) Конец «Ленинской гвардии» //14.11.1930, № 3523; 2) Сталин «увязывает» //25.11.1930, № 3534; 3) Ройзенман //07.06.1931, № 3728; 4) Довгалевский. (Вместо некролога) //15.07.1934, № 4861; 5) Литвинов и Чичерин //21.10.1934, № 4959, и т. д.

1958

К-ский А. 1) Советская пинкертоновщина. К процессу членов «Промышленной партии» //26.11.1930, № 3535; 2) Пролетарский суд//13.12.1930, № 3552; 14.12.1930, № 3553; 16.12.1930, № 3555.

1959

В-н 1) Аркадий Розенгольц. (Апология) //29.11.1930, № 3538; 2) Б.Штейн //05.01.1933, № 4307, и т. д.

1960

См. в «Сегодня»: Ленат В. 1) Дипломатические кадры при Чичерине и Литвинове //21.01.1938, № 21; 2) Этапы: Красин, Микоян, Розенгольц. О руководителях советского Внешторга //10.02.1938, № 41; 3) Рыков, Бухарин, Крестинский, Раковский. (Личные впечатления) //11.03.1938, № 70; 4) Бессонов, Розенгольц, Крючков. (Личные воспоминания) //12.03.1938, № 71; 5) Карьера Генриха Ягоды //25.03.1938, № 84; 6) Опальный полпред Яцек Якубович //29.06.1938, № 177; 7) Без вести пропавшие советские деятели //26.08.1938, № 235; 8) Встречи с опальным полпредом Антоновым-Овсеенко //14.09.1938, № 254; 9) Мои встречи с Красиным-Никитичем //06.11.1938, № 307; 10) Встречи с Ефремовым-Томским //07.12.1938, № 338; И) Из кочегаров в ревизоры. Встречи с грозным ревизором Ройзенманом //03.01.1939, № 3; 12) Опальный Крыленко. Встречи с «неистовым революционным законником» //12.01.1939, № 12; 13) Борьба с хулиганством в СССР //06.03.1939, № 65; 14) Литвинов //06.05.1939, № 125; 15) Мои встречи с Потемкиным //20.05.1939, № 140; 16) Карьера полпреда Майского //28.05.1939, № 147; 17) Маршал Ворошилов //04.06.1939, № 153; 18) Андрей Януарьевич Вышинский //14.06.1939, № 163; 19) Жены видных советских деятелей //06.7.1939, № 184; 20) Женщины-министры в СССР. Коллонтай, Жемчужина, Николаева, Землячка //11.07.1939, № 189; 21) Раскольников вне закона. Взлет и падение «красного адмирала» //25.07.1939, № 203; 22) Венгерская династия Коминтерна //15.08.1939, № 224, и т. д.

1961

Рапопорт А.Ю. Письмо в редакцию //Новая Россия. 21.03.1938, № 42–43. С.24.

1962

Рапопорт А.Ю. 1) В Берлинском торгпредстве. Листки из дневника //Новый журнал. 1974, № 116. С. 210–237; 1975, № 118. С. 162–181; № 120. С. 213–232; 2) Советское торгпредство в Берлине. Из воспоминаний беспартийного «спеца», Н.-Й., 1981. См. также: 1) Памяти большого человека. <О В.А.Маклакове> //Русская мысль. 08.08.1957, № 1092; 2) Памяти Е.Д.Кусковой //Новое русское слово. 30.12.1958, № 16721; 3) Русский суд до революции //Новый журнал. 1973, № 112. С. 149–162.

1963

Ипатьев В.Н. Жизнь одного химика. Воспоминания. Н.-Й., 1945. Т.2. С.202.

1964

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 649, л. 7.

1965

Там же, д. 658, л. 213, 243.

1966

Российская еврейская энциклопедия. М., 1995. Т.2. С.361.

1967

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 664, л. 156.

1968

Социалистический вестник. 10.11.1933, № 22. См. также: Незабытые могилы. Российское зарубежье: некрологи 1917–1997 в 6 т. /Составитель В.Н.Чумаков. Т.1. М., 1999. С.195.

1969

См.: 1) Гомельский Ю. Памяти Ноя Исааковича Бару //Заметки по еврейской истории. 2005, август, № 8(57); 2) Essays in Jewish sociology, labour and co-operation: in memory of Dr. Noah Barou (1889–1955). London — New-York, 1962.

1970

В августе 1919 г. левая фракция ЕСДРП провозгласила себя Еврейской коммунистической партией «Поалей Цион», которая, перейдя на большевистские позиции, в декабре 1922 г. приняла решение о самороспуске.

1971

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 598, л. 72.

1972

24 мая 1928 г. Политбюро утвердило решение о «необходимости ликвидации легально существующей партии ЕРКП (Поалей Цион)». (Там же, оп. 162, д. 6, л. 93).

1973

Там же, оп. 85, д. 664, л. 136.

1974

Там же, оп. 68, д. 598, л. 164.

1975

Невозвращенец //Руль. 04.02.1931, № 3098.

1976

См.: Вагой N. 1) The Russian co-operative movement. London, 1926; 2) The co-operative movement in the USSR and its foreign trade. London, 1927; 3) The co-operative movement and co-operative banking of USSR. London, 1928; 4) Russian co-operation abroad, foreign trade 1912–1928. London, 1930; 5) Russian co-operative banking. London, 1930; 6) Co-operative insurance. London, 1936; 7) The Soviet home front. London, 1942; 8) Our Soviet ally. London, 1943; 9) World co-operation, 1844–1944. London, 1944; 10) Jews in work and trade. London, 1945; 11) Recent trends in British trade unions. London, 1945; 12) Co-operation in the Soviet union: a study prepared for the Fabian society. London, 1946; 13) British trade unions. London, 1947; 14) The co-operation movement in labour Britain. London, 1948.

1977

Уполномоченный лесного общества партиец П.П.Злыгостев.

1978

Невозвращенец Дубровский. Письмо невозвращенца Дубровского к заместителю парижского торгпреда Бреславу //Последние новости. 04.11.1930, № 3513. См. также: Невозвращенцы // Руль. 06.11.1930, № 3025.

1979

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1581, л. 86–89 («Заключение <о Дубровском М.Я.>»), Далее излагается без отсылок.

1980

Последние новости. 23.09.1936, № 5661.

1981

Увольнения в парижском торгпредстве //Там же. 27.11.1930, № 3536.

1982

Чистка парижского торгпредства. Новые увольнения, откомандировки //Там же. 20.12.1930, № 3559.

1983

Протоиерей Соколовский тоже «невозвращенец» //Там же. 08.11.1930, № 3517.

1984

Новые невозвращенцы //Там же. 13.10.1930, № 3491.

1985

См.: 1) Новые «невозвращенцы» в Аркосе //Там же. 29.10.1930, № 3507; 2) Новые невозвращенцы //Руль. 31.10.1930, № 3020.

1986

Большевики в Лондоне //Последние новости. 23.11.1930, № 3532.

1987

См.: 1) Невозвращенцы Тер-Акопов и Рабинович //Возрождение. 20.11.1930, № 1997; 2) Тер-Акопов и Рабинович. Как произошел разрыв //Там же. 21.11.1930, № 1998; 3) ТерАкопов и Рабинович //Там же. 22.11.1930, № 1999; 4) Невозвращенцы. Директора «РОП» // Руль. 21.11.1930, № 3037; 5) За что уволены Рабинович и Теракопов //Последние новости. 21.11.1930, № 3530.

1988

РГАСПИ, ф. 76, оп. 2, д. 220, л. 1.

1989

В 1924 г. комиссия Совнаркома по обследованию советских учреждений в Лондоне сообщала о Л.Рабиновиче: «Заведующий горным отделом. Бывший с.-p., теперь — беспартийный. Сочувствующий нам». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 588, л. 154.)

1990

Дионео. Скандал //Последние новости. 26.11.1930, № 3535.

1991

Новые невозвращенцы //Там же. 19.11.1930, № 3528.

1992

См.: 1) Иск Теракопова и Рабиновича //Там же. 06.12.1930, № 3545; 2) Иски к советскому правительству //Руль. 09.12.1930, № 3052.

1993

А.Б. Иски невозвращенцев. (Письмо из Лондона.) //Последние новости. 07.02.1932, № 3973. Рассмотрев 30 мая 1931 г. вопрос «О претензиях бывших сотрудников Аркоса и РОПа», Политбюро вынесло лаконичное постановление: «Поручить т. Рудзутаку решить вопрос». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 10, л. 66.)

1994

Торговец нефтепродуктами //Последние новости. 12.06.1936, № 5558.

1995

См.: 1) Невозвращенец //Руль. 11.01.1931, № 3078; 2) Невозвращенец Росаткевич //Возрождение. 14.01.1931, № 2052.

1996

Академик-невозвращенец //Руль. 02.12.1930, № 3046.

1997

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 813, л. 3.

1998

Там же, д. 827, л. 8.

1999

Там же, ф. 329, оп. 2, д. 6, л. 126.

2000

Там же, ф. 17, оп. 162, д. И, л. 162.

2001

Там же, д. 13, л. 1.

2002

Там же, оп. 3, д. 895, л. 10.

2003

Там же, д. 902, л. 6.

2004

Там же, д. 911, л. 7.

2005

Там же, д. 924, л. 20.

2006

Там же, оп. 162, д. 15, л. 57.

2007

Там же, д. 18, л. 83.

2008

См.: 1) Волков В.А. Опальный академик Чичибабин. — В кн.: Российская научная эмиграция: Двадцать портретов. М., 2006. С. 187; 2) Соловьев Ю.И. Владимир Николаевич Ипатьев и Алексей Евгеньевич Чичибабин. — В кн.: Трагические судьбы: репрессированные ученые Академии наук СССР. М„1995. С. 46–53.

2009

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 19, л. 135.

2010

Письмо А.Е.Чичибабина академии наук СССР //Последние новости. 09.01.1937, № 5769.

2011

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 979, л. 13.

2012

Правда. 21.12.1936, № 350.

2013

Открытое письмо акад. А.Е.Чичибабину (от бывших ближайших учеников и сотрудников) // Там же. 23.12.1936, № 352.

2014

Чичибабин и Ипатьев порочат высокое звание академика //Там же. 24.12.1936, № 353.

2015

Биограф В.Н.Ипатьева, ссылаясь на свидетельство его дочери, утверждает, что «Ипатьев-младший вовсе не выступал на собрании с осуждением отца». (Кузнецов В.И. Сквозь тернии к торжеству таланта. — В кн.: Российская научная эмиграция. С. 193.)

2016

Недостойные гражданства СССР //Правда. 06.01.1937, № 6. См. также: 1) Академики-невозвращенцы А.Е.Чичибабин и В.Н.Ипатьев //Последние новости. 26.12.1936, № 5755; 28.12.1936, № 5757; 2) В.Н.Ипатьев о своем исключении //Там же. 15.01.1937, № 5775; 3) Почему я стал невозвращенцем. Беседа с академиком А.Е.Чичибабиным //Сегодня. 15.01.1937, № 15, и т. д.

2017

Бедный Д. Обо всем: До атомов добрались //Правда. 25.11.1928, № 274.

2018

РГАСПИ, ф. 17, on. 114, д. 264, л. 141.

2019

Подробнее см.: Френкель В.Я., Чернил Л Д. Гамов в Новом свете. — В кн.: Российская научная эмиграция. С. 72–89.

2020

См.: Дело сотрудника торгпредства //Руль. 15.11.1930, № 3033.

2021

Дубровин В. Невозвращенцы //Там же. 28.02.1931, № 3119.

2022

РГАСПИ, ф. 17, оп. 74, д. 64, л. 29.

2023

См.: 1) Братья Сокольниковы. Один в тюрьме, другой — «невозвращенец» //Последние новости. 04.03.1931, № 3633; 2) Братья полпреда Сокольникова. Один сидит в ГПУ, другой — невозвращенец //Возрождение. 04.03.1931, № 2101; 2) Миллер В. Сталинская «электрификация» // Руль. 28.01.1931, № 3092.

2024

РГАСПИ, ф. 17, оп. 84, д. 812, л. И.

2025

Там же, оп. 68, д. 479, л. 32.

2026

Там же, оп. 84, д. 482, л. 193.

2027

Там же, ф. 324, on. 1, д. 552, л. 103.

2028

См.: Пантелеев М.М. Агенты Коминтерна: Солдаты мировой революции. М., 2005. С.175.

2029

РГАСПИ, ф. 17, оп. 163, д. 494, л. 9.

2030

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 26, л. 66.

2031

Бармин А. Соколы Троцкого. М., 1997. С.143.

2032

Троцкий Л.Д. Архив в 9 т. Т.5 (http://lib.ru/TROCKIJ/Arhiv_Trotskogo). Переписку с Крыленко и Истменом, похищенную НКВД из парижского архива Троцкого, а именно — 103 письма за 1929–1933 гг., Ежов направил Сталину; см.: Волкогонов Д А. Троцкий: Политический портрет. Кн.2. М„1992. С.274.

2033

См.: Лейкинд О.Л., Махров К.В., Северюхин Д.Я. Художники русского зарубежья. Биографический словарь. СПб., 1999. С. 351–352. См. также личный архив Eastmen Е.: The Lilly Library, Indiana University, Bloomington, USA.

2034

РГАСПИ, ф. 2, оп. 1, д. 13239, л. 1.

2035

Родственник Ленина //Руль. 08.03.1931, № 3126.

2036

Л<юбимов> Л. Доклад Н.В.Первушина. Профессор Первушин — родственник Ленина //Возрождение. 07.04.1933, № 2866.

2037

См.: Александров Е.А. Русские в Северной Америке. Биографический словарь. Хэмден — Сан-Франциско — СПб., 2005. С. 390–391.

2038

Pervushin N.V. Between Lenin and Gorbachev: Memoirs of Lenin’s Relative and Critic. N.-Y., 1989. 192 p. См. также: Первушин H.B. 1) Судьба моего первого литературного произведения //Русская мысль. 19.07.1985, № 3578; 2) Памяти Ю.П.Денике //Новое русское слово. 15.01.1965, № 18939; 3) Злой гений русской революции <0 Н.В.Некрасове>//Там же. 29.11.1981, № 25679; 4) Встречи с Осоргиным //Там же. 14.06.1987, № 27435; 5) О поэте Глебе Глинке //Новый журнал. 1989. № 177. С. 301–302, и т. д.

2039

См.: Могилянский М. 1) В Канаде скончался родственник Ленина //Известия. 24.06.1993, № 116; 2) Памяти Н.В.Первушина //Новый журнал. 1993. Кн.190–191. С. 452–453.

2040

См.: Российское научное зарубежье. Материалы для биобиблиографического словаря. Выпуск 1. Медицинские науки. XIX — первая половина XX в. /Автор-составитель М.Ю.Сорокина. М., 2010. С.84.

2041

Русское слово (М.). 13.10(30.09).1910.

2042

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 1445, л. 97–99.

2043

Трактация — предварительное предложение о продаже товара для определения возможностей покупателей.

2044

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 90.

2045

Там же, оп. 85, д. 649, л. 26.

2046

Декларация Довгалевского//Борьба. 25.10.1931, № 19–20. С. 5–6. Далее цитируется без отсылок.

2047

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 47–48.

2048

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 610, л. 71.

2049

Там же, л. 79–80 («Выписка из протокола № 10 заседания правления Общества Взаимопомощи Гамбургского Отделения Торгпредства». 12 февраля 1931 г). Далее цитируется без отсылок.

2050

Там же, л. 77.

2051

Тамже, л. 81.

2052

См.: 1) Невозвращенец Довгалевский //Последние новости. 21.06.1931, № 3742; 2) В<акар> Н.П. Племянник полпреда. «Невозвращенец» Рувим Довгалевский //Там же. 10.07.1931, № 3671; 3) Разоблачения невозвращенца Р.Довгалевского //Там же. 21.07.1931, № 3772; 4) Почему Довгалевский стал невозвращенцем //Сегодня. 13.07.1931, № 191.

2053

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 663, л. 99.

2054

Там же, оп. 120, д. 42, л. 90.

2055

Там же, д. 36, л. 122.

2056

В ряды невозвращенцев тогда же перешли бухгалтер Шестаковская (см.: В Парижском торгпредстве //Последние новости. 24.11.1931, № 3898) и инженер М.В.Сахаров (см.: В<акар> Н.П. В Парижском торгпредстве //Там же. 29.04.1932, № 4055; РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1585, л. 4; оп. 120, д. 42, л. 49).

2057

В парижском торгпредстве. Свояк Довгалевского перешел в ряды невозвращенцев //Последние новости. 06.11.1931, № 3880.

2058

В парижском торгпредстве //Там же. 24.11.1931, № 3898.

2059

См.: Известия. 09.01.1930, № 9; 28.01.1930, № 27; 19.06.1930, № 167; 20.06.1930, № 168; 13.09.1930, № 253; 26.09.1930. № 266; 05.10.1930, № 275.

2060

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 821, л. 2.

2061

Невозвращенцы //Руль. 27.01.1931, № 3091. См. также: Ю<ръев> К. Директор банка — невозвращенец. <0 члене правления «Гаркребо» Кане> (От берлинского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 05.06.1931, № 154.

2062

Не подтвердилось и сообщение о невозвращенчестве завотделом кож торгпредства СССР во Франции А.С.Тарханова; см.: А<лексеев> Н. Очередной невозвращенец среди парижских подонков //Возрождение. 12.05.1931, № 2170.

2063

РГАСПИ, ф. 17, оп. 68, д. 599, л. 109.

2064

См.: Бабков В.В., Саканян Е.С. Николай Владимирович Тимофеев-Ресовский. М., 2002. С.470 (протокол допроса от 6 октября 1945 г.).

2065

См. о нем: Д<убровин> В. Невозвращенцы //Руль. 18.01.1931, № 3084.

2066

Новые невозвращенцы. В берлинском торгпредстве //Последние новости. 28.04.1931, № 3688. См. также: Все новые невозвращенцы. <О Крамере, Левине и Парпарове> //Руль. 16.11.1930, № 3034.

2067

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 620, л. 24–25.

2068

Там же, л. 26. См. также: В-ъ. Невозвращенцы //Руль. 15.03.1931, № 3132.

2069

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 13.

2070

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 142, л. 110.

2071

В-ъ. Невозвращенцы //Руль. 15.03.1931, № 3132. См. также: 1) Б. В берлинском торгпредстве. (От нашего корреспондента) //Последние новости. 17.12.1930, № 3556; 2) Миллер В. Торг-предские овцы и козлища //Руль. 18.01.1931, № 3084; 3) Он же. Красная звезда //15.02.1931, № 3108; 4) М<иллер> В. ОГПУ в Берлине //Там же. 03.03.1931, № 3121, и т. д.

2072

Директор треста не едет в СССР //Руль. 08.03.1931, № 3126.

2073

См.: 1) Самоубийство торгпреда Могилевского //Возрождение. 06.05.1931, № 2164; 2) Самоубийство Могилевского //Руль. 10.05.1931, № 3177; 3) Еще одна трагедия невозвращенца: Подробности самоубийства ответственного служащего. Что произошло на пограничной станции Индра. «Охранители» Могилевского. Семья Могилевского уже в Москве //Сегодня. 06.05.1931, № 125.

2074

Рапопорт А.Ю. Советское торгпредство в Берлине: Из воспоминаний беспартийного спеца. С.78. См. похожий сюжет о некоем Б., служившем в Гамбурге, которого сослуживец-«чекист» якобы столкнул под трамвай: Расправа с «невозвращенцем» //Последние новости. 16.03.1930, № 3280.

2075

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 610, л.72.

2076

Новый прыжок //Руль. 05.05.1931, № 3172.

2077

См.: 1) Самоубийство советского инженера в Америке //Последние новости. 08.06.1930, № 3364; 2) Гессен И. Возвращенец //Руль. 12.06.1930, № 2899.

2078

См.: 1) Обреченные //Там же. 07.05.1931, № 3174; 2) Г<ессен> И. Обреченные//Там же. 09.05.1931, № 3176.

2079

РГАСПИ, ф. 613, оп. 3, д. 137, л. 21.

2080

Дела РОП-овские. Невозвращенец Соколов //Последние новости. 24.01.1931, № 3594.

2081

См.: 1) Служащих Аркоса вызывают в Москву //Возрождение. 16.01.1931, № 2054; 2) Д<убровин> В. Невозвращенцы //Руль. 18.01.1931, № 3084; 3) Невозвращенцы //Там же. 14.02.1931, № 3107; 4) Новые невозвращенцы в Лондоне. Перед массовой чисткой в Аркосе и РОПе //Последние новости. 13.03.1931, № 3642; 5) Чистка советских учреждений в Лондоне //Там же. 18.04.1931, № 3678; 6) Чистка советских учреждений в Лондоне. Уволен последний спец //Там же. 21.05.1931, № 3711.

2082

См.: 1) Невозвращенцы в Вестминстерском дворце. Секретное совещание консерваторов // Последние новости. 09.05.1931, № 3699; 2) Совещание консерваторов с невозвращенцами // Руль. 09.05.1931, № 3176; 3) Совещание консерваторов с невозвращенцами //Возрождение. 09.05.1931, № 2167; 4) Подробности совещания консерваторов с невозвращенцами //Сегодня. 12.05.1931, № 130.

2083

Упомянут в «Списке сотрудников торговых представительств СССР за границей, подлежащих снятию согласно директивам ЦК ВКП(б) и постановлению ЦКК ВКП(б)», который Секретариат ЦК утвердил еще 20 июля 1928 г. (РГАСПИ, ф. 17, оп. ИЗ, д. 641, л. 42.)

2084

Иск невозвращенца. (Письмо из Лондона) //Последние новости. 02.04.1931, № 3662. См. также: 1) Новый невозвращенец. <Об иске инженера Заруханова из берлинского общества «Нафта»> //Руль. 03.01.1931, № 3071; 2) Иск невозвращенцев к парижскому торгпредству. <Об иске бухгалтера отделения «Совторгфлота» Либермана> //Сегодня. 30.03.1931, № 89; 3) Иск невозвращенки <в Берлине> //Возрождение. 06.08.1931, № 2251; 4) Неудача торгпредства // Руль. 20.09.1931, № 3289; 5) Иск «невозвращенца» <А.Я.Каукаля к англо-советской пароходной компании> //Сегодня. 28.11.1931, № 329; 6) А.Б. Иски невозвращенцев. (Письмо из Лондона) //Последние новости. 07.02.1932, № 3973, и т. д.

2085

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 64, л. 1.

2086

Там же, д. 36, л. 87.

2087

См.: 1) Дело невозвращенца Безиковича //Возрождение. 09.11.1932, № 2717; 2) Иск невозвращенца Безиковича //Там же. 09.04.1933, № 2868.

2088

См.: 1) Новый «невозвращенец» //Последние новости. 16.07.1931, № 3767; 2) «Невозвращенец» Вульфович //Там же. 17.07.1931, № 3768; 3) Новый невозвращенец //Руль. 17.07.1931, № 3233; 4) Невозвращенец Вульфович //Возрождение. 21.07.1931, № 2240.

2089

Сотрудник польского генерального штаба майор П.Демковский был расстрелян за шпионаж в пользу СССР, а помощник советского военного атташе в Варшаве В.Г.Боговой отозван в Москву.

2090

Вулъфович Ю. Письмо в редакцию //Последние новости. 29.07.1931, № 3780. См. также: Вуль-фовичЮ. Почему я стал невозвращенцем? //Сегодня. 25.07.1931, № 203.

2091

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 49, л. 3.

2092

Железняк С. Гнилой быт. Как «живут и работают» советские чиновники в Париже //Иллюстрированная Россия. 20.02.1932, № 8. С.4.

2093

Иллюстрированный путеводитель по реке Каме и по р. Вишере с Колвой. Пермь, 1911.122 с.

2094

Неопиханов А.А. Железнодорожные пути Урала. Пермь, 1912. 253 с.

2095

Неопиханов А.А. Исторический очерк вопроса о сооружении Екатеринбург-Тюмень-Омской железной дороги и Синарско-Шадринского подъездного пути. Омск. 1915. 28 с.

2096

РГАЭ, ф. 1884, оп. 24, д. 4706, л. 1–3, 28.

2097

Там же, л. 5.

2098

В одной из анкет Неопиханов сообщал, что им написаны работы: 1) К проекту элеваторного строительства в Западной Сибири и Степном крае; 2) Проекты новых железных дорог и подъездных путей в районе Омской железной дороги; 3) Ввоз американского хлеба в Среднее Поволжье в связи с вопросом о Челябинском переломе тарифной формулы; 4) Транспортное значение линии Пермь — Кунгур — Екатеринбург Пермской железной дороги; 5) Попытка определить хозяйственность эксплуатации железной дороги; и др. (Там же, л. 28.)

2099

Там же, л. 27.

2100

РГАСПИ, ф. 76, оп. 2, д. 76, л. 23 («Краткая предварительная характеристика инженеров гр. Неопиханова и Ломоносова». 4 июля 1921 г.).

2101

Там же, л. 26.

2102

Там же, л. 32–33.

2103

Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.54. С. 107.

2104

См.: Неопиханов А.А. 1) О перспективном плане железнодорожного транспорта на пятилетие 1923/24 — 27/28 г. М., 1924; 2) Русский транспорт и его планирование. Т.1. М.-Пг., 1924. 576 с.

2105

См.: Неопиханов А.А. 1) Транспорт Соединенных Штатов Северной Америки. Харбин, 1927. 136 с.; 2) Исторический очерк экономики железнодорожного транспорта. <Харбин>, 1928. 50 с.

2106

См.: Неопиханов А.А. 1) Народно-хозяйственные предпосылки паровозной тяги и исторические путы железных дорог //1927. № 1. С. 60–65; 2) Некоторые тенденции в развитии железнодорожного дела //1928. № 10. С. 1–23; 3) Пути сообщения Германии //1929. № 3. С. 9–20; № 4. С. 7–21; № 5. С. 7–21; № 6. С. 12–26; 4) Формоза //1930. № 5. С. 68–83.

2107

См.: 1) Где Неопиханов? //Гун-Бао (Харбин). 24.04.1931, № 1336; 2) Неопиханов — невозвращенец //Слово (Шанхай). 27.04.1931, № 743.

2108

Невозвращенец Неопиханов. Сенсация Харбина //Слово. 30.04.1931, № 746.

2109

Невозвращенец Неопиханов //Возрождение. 06.05.1931, № 2164.

2110

Струмилин С. Первые опыты планирования //Плановое хозяйство. 1930. № 12. С. 251–252.

2111

Эмигрантская пресса считала, что Емшанов тоже стал невозвращенцем: 1) Дальневосточные невозвращенцы //Возрождение. 01.10.1930, № 1947; 2) «Невозвращенцы» с Д.Востока //Последние новости. 02.10.1930, № 3480; 3) Амурский Н. <Матвеев Н.П.> Подозрительный невозвращенец //Руль. 04.10.1930, № 2997.

2112

М.О. Новые невозвращенцы. (Из Харбина) //Руль. 06.05.1931, № 3173.

2113

Новый Беседовский //Там же. 04.04.1930 № 2845.

2114

Амурский Н. В стране Восходящего Солнца: Невозвращенцы //Там же. 12.05.1931, № 3178. См. также: 1) Новые невозвращенцы //Там же. 02.07.1931, № 3220; 2) Разоблачения токийского невозвращенца <В.Коростелева> //Сегодня. 06.07.1931, № 184.

2115

Амурский Н. В стране восходящего солнца: Вызов Александры Толстой //Руль. 17.06.1931, № 3207.

2116

Толстая АЛ. Дочь. М., 2000. С. 496–497.

2117

Амурский Н. В стране восходящего солнца: Отъезд А.Л.Толстой //Руль. 15.08.1931, № 3258.

2118

Воспоминания А.Л.Толстой //Там же. 16.08.1931, № 3259.

2119

Tolstoy Alexandra. I worked for the Soviet. New Haven, 1934. 256 p.

2120

Толстая A. He могу молчать!.. //Возрождение. 12.02.1933, № 2812.

2121

Невозвращенец из Амторга. Письмо из Нью-Йорка //Последние новости. 07.04.1931, № 3667. См. также: 1) Чистка Амторга <О «втором вице-президенте» Берковиче> //Руль. 20.02.1931, № 3112; 2) Невозвращенцы. <Об инженере В.Л.Шиперовиче> //Там же. 22.03.1931, № 3138; 3) Невозвращенцы. <О членах комиссии «Сельмашстроя»> //Там же. 18.04.1931, № 3159; 4) Новый невозвращенец. <О заведующем рыбным отделом Копелиовиче> //Там же. 27.05.1931, № 3189; и т. д.

2122

См.: 1) Рука Москвы //Руль. 27.05.1931, № 3192; 2) Самоубийство невозвращенца //Сегодня. 01.06.1931, № 150.

2123

РГАСПИ, ф. 17, оп. 85, д. 662, л. 36 (Письмо от 22 марта 1929 г.).

2124

Заведующий отделом агитации и пропаганды ЦК ВКП(б) А.И.Стецкий.

2125

Нарком просвещения РСФСР А.С.Бубнов.

2126

В отношении «письма Синклера о выдаче ему 25 тысяч долларов на работы Эйзенштейна в области кино» Политбюро постановило 10 августа «передать вопрос на разрешение Секретариата ЦК». (РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 841, л. 3.)

2127

Там же, on. 114, д. 252, л. 40.

2128

Там же, л. 41.

2129

Всесоюзное государственное кинофотообъединение «Союзкино».

2130

РГАСПИ. ф. 17, on. 114, д. 251, л. 4.

2131

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. /Составители О.В.Хлевнюк, Р.У.Дэвис, Л.П.Кошелева, Э.А.Рис, Л.А.Роговая. М„2001. С.100.

2132

Там же. С.101.

2133

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 860, л. 3.

2134

Кремлевский кинотеатр. 1928–1953. Документы /Составители К.М.Андерсон, Л.В.Макси-менков, Л.П.Кошелева, Л.А.Роговая. М., 2005. С. 149.

2135

Там же. С.151.

2136

Постановлением ЦИК и СНК СССР от 22 ноября 1930 г. Наркомат внешней и внутренней торговли СССР был разделен на Наркомат снабжения СССР во главе с А.И.Микояном (еще 26 июня он написал заявление об отставке, тогда не принятой) и Наркомат внешней торговли СССР во главе с А.П.Розенгольцем, бывшим замнаркома РКИ СССР; см.: Известия. 23.11.1930, № 322.

2137

Кремлевский кинотеатр. С.152.

2138

РГАСПИ,ф. 17, оп.3, д. 864, л. 9.

2139

Кремлевский кинотеатр. С.154.

2140

РГАСПИ, ф. 81, оп. 3, д. 417, л. 95.

2141

Сталин и Каганович. Переписка. 1931–1936 гг. С.137.

2142

С июля по декабрь 1931 г. штат «Амторга» был сокращен с 357 до 125 человек. (РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 27.)

2143

«Рутенберг, — сообщал Н.И.Ежов, — был командирован в 1925 г. в Швецию и в 1928 г. в Америку (директором экспортного управления). На требование возвратиться в 1932 г. ответил отказом. Рутенберг — сын купца, имеющий за границей родных, которые выехали туда в 1924 г.» (Там же, д. 42, л. 90.)

2144

Там же, д. 37, л. 41–42.

2145

Там же, оп. 3, д. 943, л. 26.

2146

Чистка в парижском торгпредстве. Новые невозвращенцы //Последние новости. 27.10.1931, № 3870. См.: Ленин В.И. Поли. собр. соч. Т.48. С.243.

2147

РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 112, л. 3 (постановление от 16 января 1921 г.).

2148

Там же, оп. 84, д. 124, л. 25.

2149

Там же, л. 27.

2150

Там же, л. 35.

2151

Там же, ф. 613, оп. 1,д. 30, л. 177.

2152

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1584, л. 52.

2153

Там же, оп. 120, д. 12, л. 96–97.

2154

Там же, оп. ИЗ, д. 845, л. 8.

2155

Там же, ф. 85, оп. 27, д. 452, л. 16.

2156

Там же, ф. 17, on. 113, д. 845, л. 4.

2157

Там же, л. 3.

2158

’Там же.

2159

Там же, л. 5.

2160

Там же, л. 2; оп. 36, д. 1584, л. 56.

2161

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 59. л. 10. Меньше повезло жене Раскина — Груне Тимофеевне, которая родилась в 1887 г. в «мелкобуржуазной семье», с 1909 г. жила за границей, в 1914 г. вошла в парижскую большевистскую группу, а в 1920–1923 гг. состояла членом ФКП. Принятая в 1928 г. кандидатом в члены ВКП(б), она была исключена из партии уже в мае 1930 г. «как не оправдавшая кандидатского стажа». (Там же, д. 60, л. 6.)

2162

Там же, ф. 17, on. 113, д. 845, л. 6–7.

2163

Там же, л. 1; д. 844, л. 13.

2164

Там же, оп. 36. д. 1584, л. 62. Далее цитируется без отсылок.

2165

Там же, л. 66.

2166

Там же, л. 69.

2167

Там же, л. 68.

2168

Чистка в парижском торгпредстве. Новые невозвращенцы //Последние новости. 27.10.1931, № 3870.

2169

В постановлении говорилось: «1) Ввиду сообщения парижского землячества об отказе Раскина-Мстиславского вернуться в СССР исключить его из членов ВКП(б), о чем сообщить ЦК Компартии Франции. 2) Поставить решение парттройки на Партколлегию». (РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 190.)

2170

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1584, л. 62.

2171

Там же, ф. 495, оп. 270, д. 6525, л. 9.

2172

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 3.

2173

Там же, ф. 495, оп. 270, д. 6525, л. 9.

2174

См.: Дюрэ Ж. Борьба политических сил во Франции //Звезда. 1924. № 3. С. 199–208.

2175

Сул:. Дюрэ Ж. 1) Франция под знаком кризиса //1926. № 4; 2) От «Пролетарской революции» до контрреволюции //Там же. № 16; 3) Французские социалисты и колониальный вопрос //1927. № 3; 4) Иллюзии и успехи господина де-Манна //Там же. № 11; 5) Куда идет Монатт и его группа //Там же. № 16; и т. д.

2176

РГАСПИ, ф. 495, оп. 270, д. 6525, л. 33.

2177

Там же, ф. 613, оп. 2. д. 60, л. 3.

2178

Там же, ф. 495, оп. 270, д. 6525, л. 8.

2179

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1581, л. 187.

2180

Там же, л. 108.

2181

Там же, д. 1584, л. 68.

2182

Там же, ф. 613, он. 2, д. 62, л. 181.

2183

Там же, ф. 17, оп. 85, д. 659, л. 188.

2184

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 2.

2185

Там же, д. 62, л. 182.

2186

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 6056/6217, л. 9.

2187

Там же, оп. 98. д. 390, л. 1–3.

2188

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 100.

2189

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 69.

2190

Там же, л. 76.

2191

Там же, оп. 36, д. 1583, л. 70–73. Далее цитируется без отсылок.

2192

Невозвращенец П.А.Берлин подтверждал, что «штаты парижского торгпредства были сведены к минимуму, сколько-нибудь опытных специалистов отправили в Москву, а на их место посадили невежественных, не знающих ни языка, ни специальности, людей». (Славин П. О кредитах и франко-советских экономических отношениях //Дни. 24.01.1932, № 147. С.12.)

2193

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 5.

2194

Там же. На «совершенно катастрофическое положение» с кадрами неоднократно жаловался и новый торгпред М.Г.Гуревич. (Там же, л. 69–70,75-78.)

2195

Там же, оп. 85, д. 663, л. 100.

2196

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 60, л. 3.

2197

Крюков-Ангарский Н.П. Чекисты во всех заграничных советских учреждениях. (Новые разоблачения видного коммуниста-«невозвращенца») //Сегодня. 26.09.1930, № 6452.

2198

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 1582, л. 4.

2199

Там же, оп. 120, д. 36, л. 119.

2200

Там же, оп. 36, д. 1582, л. 4.

2201

Там же, л. 6.

2202

Там же, л. 3.

2203

Новые невозвращенцы //Последние новости. 23.10.1931, № 3890. См. также: Исключение Железняков и Лекиха //Там же. 24.11.1931, № 3891.

2204

Железняк С. Кулисы торгпредства и полпредства: Что создает невозвращенцев? «Мы — новые, а вы — старые, гнилые». Горькая доля беспартийных. Партийные собрания. В советских живо-пырнях. Жены. Атмосфера вечного сыска и инквизиции. Тайная инспекция. Куратов и Белкин. 6 скорпионов. Склока между Бреславом и Комлевым //Последние новости. 16.11.1931, № 3890; 18.11.1931, № 3892.

2205

Железняк С. Гнилой быт. Как «живут и работают» советские чиновники в Париже //Иллюстрированная Россия. 20.02.1932, № 8. С. 1–5.

2206

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 118, л. 17.

2207

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 199.

2208

16 декабря 1931 г. Политбюро удовлетворило просьбу Ярославского об освобождении его от обязанностей директора Историко-партийного института красной профессуры и постановило: «Дальнейшее издание книжек т. Ярославского по истории ВКП(б), как популярных, так и основных, приостановить». (Там же, ф. 17, оп. 163, д. 921, л. 920.)

2209

Сырцов С.И. К новому хозяйственному году. М., 1930.

2210

См.: Об экономических взаимоотношениях со странами, устанавливающими особый ограничительный режим для торговли с Союзом ССР. Постановление СНК СССР от 20 октября 1930 г. //Правда. 21.10.1930, № 291.

2211

Железняк С. Еще о невозвращенцах //Борьба. 01.03.1932, № 21–22. С. 2–3.

2212

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 6767/6375, л. 6 («Биографические сведения». 15 января 1925 г.). Далее цитируется без отсылок.

2213

Там же, л. 10 («Биография тов. Легких Александра Ивановича». Не позднее 1921 г.).

2214

Заместитель наркома внешней торговли РСФСР А.М.Лежава.

2215

РГАСПИ, ф. 17, on. 112, д. 132, л. 52.

2216

Там же, л. 3.

2217

Там же, оп. 100, д. 6767/6375, л. 11.

2218

Там же, ф. 159, оп. 2, д. 46, л. 74.

2219

Там же, л. 83–84.

2220

Там же, ф. 17, оп. 3, д. 399, л. 2.

2221

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 20, л. 49.

2222

Там же, д. 14, л. 88.

2223

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 6375, л. 19.

2224

Там же, л. 20.

2225

Рассмотрев 30 октября 1924 г. «просьбу тов. Красина <о том, чтобы> все конспиративные документы ЦК, адресованные на его имя, разрешить получать и вскрывать т. Леких», Секретариат ЦК постановил: «Удовлетворить». (Там же, on. 112, д. 606, л. 20.)

2226

Правильно: Красина-Миклашевская, урожденная Жуковская.

2227

Начальник экспортного управления и член коллегии НКВТ РСФСР в 1921–1922 гг. Ю.В.Пятигорский.

2228

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 6767/6375, л. 41.

2229

Там же, л. 22.

2230

Приказ № 142 от 22 июля 1925 г. за подписью М.И.Фрумкина гласит: «Ввиду откомандирования в распоряжение ЦК РКП(б) тов. А.И.Леких освобождается от должности Управляющего Делами и Секретариатом Наркомата с предоставлением ему отпуска по 10 сентября с.г.». (Там же, оп. 68, д. 492, л. 235.)

2231

Там же, оп. 120, д. 14, л. 166.

2232

Начальник управления заграничных операций и член коллегии Наркомторга СССР И.О.Шлейфер.

2233

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 6767/6375, л. 40–42.

2234

Там же, оп. ИЗ, д. 614, л. 217–218.

2235

Там же, д. 613, л. 14.

2236

Чистка в парижском торгпредстве. Новые невозвращенцы //Последние новости. 27.10.1931, № 3870. Об отзыве Леких см.: Перемены в парижском торгпредстве //Там же. 30.05.1931, № 3720.

2237

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 67.

2238

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 8798/5286, л. 4.

2239

Там же, л. 6.

2240

Там же, л. 3–5.

2241

Там же, л. 2.

2242

Там же, л. 18 (письмо от 30 марта 1931 г.).

2243

Заведующий конторой общества «Дерутра» и управляющий отделением объединения «Сов-фрахттранспорт» в Гамбурге Б.В.Амброжис.

2244

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 8798/5286, л. 19.

2245

Там же, л. 24.

2246

Там же, л. 10.

2247

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 15.

2248

Там же, л. 21.

2249

Там же, д. 60, л. 10.

2250

Там же, д. 62, л. 28.

2251

Там же, л. 70.

2252

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 1092, л. 10.

2253

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 62, л: 70.

2254

В 1928–1929 гг. Райк служил в торгпредстве СССР в Персии в качестве представителя Всесоюзного металлургического синдиката.

2255

Замнаркома внешней торговли СССР А.В.Озерский.

2256

Заместитель торгпреда СССР в Германии по импорту С.Б.Жуковский.

2257

Заведующий сектором заграничных кадров ЦК ВКП(б) С.А.Шварц.

2258

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 628, л. 30–39. Ознакомившись 22 декабря с запиской Аллилуева, ответственный секретарь БЗЯ Перчик распорядился, чтобы копии ее были отправлены секретарям ЦК Кагановичу и Постышеву.

2259

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 628, л. 29.

2260

Тайна одного расстрела. За кулисами торгпредства //Наш век (Берлин). 21.02.1932, № 15.

2261

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 118, л. 17.

2262

Крах троцкизма //Борьба. 20.09.1930, № 8. С.З.

2263

Невозвращенцы //Руль. 26.02.1931, № 3117.

2264

Крюков-Ангарский Н„Рафальский С. Письмо в редакцию //Последние новости. 28.01.1931, № 3598.

2265

Возможно, имелся в виду бывший начальник Екатеринбургского угрозыска перебежчик И.Ф.Обухов, появившийся в Париже в январе 1927 г.; подробнее о нем см.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 365–367.

2266

Горев. Перед новой комедией //Борьба. 25.01.1931, № 12. С.7. См. также: В Москве готовят… // Последние новости. 24.01.1931, № 3594.

2267

Клуб третьей эмиграции //Там же. 02.12.1931, № 3906.

2268

Беседовский Г. Письмо в редакцию //Там же. 05.12.1931, № 3909.

2269

Губарев. Почему мы, комсомольцы, не можем быть сталинцами //Борьба. 01.03.1932, № 21–22. С. 3–4. На закрытом заседании группы «Борьба» 21 января 1932 г. Н.Г.Губарев выступил с докладом «Рационализация как технологическая и социальная проблема»: см.: Хроника. Собрание «Борьбы» //Последние новости. 21.01.1932, № 3956.

2270

Киндерман Карл. Проблема русско-германских отношений //Борьба. 20.03.1931, № 15–16. С. 9–10.

2271

Махно Н. Советская власть, ее настоящее и будущее //Там же. 25.10.1931, № 19–20. С. 2–3.

2272

Сперанский В.Н. Феликс Дзержинский (страницы школьных воспоминаний) //Там же. 20.03.1931, № 15–16. С. 3–6; 01.05.1931, № 17–18. С. 13–16.

2273

Волгин А. К русской молодежи //Там же. 01.05.1931, № 17–18. С.9.

2274

Володин М.М. Колхозы и земледелие //Там же. 01.03.1932, № 21–22. С. 2–7.

2275

Горев 1) Перед новой комедией //Там же. 25.01.1931, № 12. С.7; 2) Под колесницей индустриализации //Там же. 20.02.1931, № 13–14. С. 6–8; 3) Чудесное исчезновение избыточной силы // Там же. 20.03.1931, № 15–16. С. 6–7.

2276

См. о С.Я.Кириллюке: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 368–371.

2277

Декларация Парушина//Борьба. 25.10.1931, № 19–20. С. 3–5.

2278

Письмо И.М.Майкова//Там же. 20.02.1931, № 13–14. С.13.

2279

См.: Ципирович М. Беседа с батькой Махно //Путь труда. 1930, июль-август, № 3.

2280

Махно Н. Чикагский Прогрессивный Клуб и П.Аршинов //Пробуждение (Детройт). 1932, июнь-октябрь, № 23–27. С. 56–60.

2281

Борьба. 25.10.1931, № 19–20. С.2.

2282

Махно Н. Чикагский Прогрессивный Клуб и П.Аршинов. С.59.

2283

Махно Н. Советская власть, ее настоящее и будущее.

2284

Резолюция Прогрессивного клуба гор. Чикаго о П.Аршинове //Дело труда. Орган Федерации русских рабочих организаций Соединенных Штатов и Канады. 1932, февраль-март, № 68–69. С.23.

2285

Махно Н. Чикагский Прогрессивный Клуб и П.Аршинов. С.59.

2286

Там же. С.60.

2287

Самозванство //Руль. 21.02.1931, № 3113.

2288

Военизированная организация, созданная в 1924 г. СДПГ, партией Центра и Немецкой демократической партией для защиты Веймарской республики от монархистов, национал-социалистов и коммунистов; насчитывала в 1932 г. более 3 млн. членов.

2289

Представитель Беседовского. (От нашего берлинского корреспондента) //Возрождение. 07.03.1932, № 2470.

2290

Волковыский Н. Гастроль Беседовского в Берлине. (От берлинского корреспондента «Сегодня») //Сегодня. 08.06.1931, № 157. Далее цитируется без отсылок.

2291

Волковыский Н. Беседовский перед русской аудиторией. (От берлинского корреспондента «Сегодня») //Там же. 16.06.1931, № 165.

2292

Представитель Беседовского. (От нашего берлинского корреспондента.) //Возрождение. 07.03.1932, № 2470.

2293

Союз невозвращенцев //Последние новости. 26.11.1931, № 3900.

2294

Хинчук и невозвращенцы //Возрождение. 03.12.1931, № 2375. Далее цитируется без отсылок.

2295

Берлин. (От нашего корреспондента.): Советские паспорта //Последние новости. 25.03.1932, № 4020. См. также: Советские паспорта не возобновляются //Возрождение. 24.07.1933, № 2974.

2296

О лишении гражданства Союза ССР с запрещением въезда в Союз ССР ряда лиц, проживающих за границей в качестве эмигрантов и сохранивших еще советские паспорта. Постановление Президиума ЦИК Союза ССР от 20 февраля 1932 г. //Правда. 22.02.1932, № 52.

2297

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 184, л. 3.

2298

Там же, ф. 613, оп. 3, д. 151, л. 2 («Справка о личном составе сов. организаций в Париже». 5 ноября 1932 г., за подписью А.П.Шаурина).

2299

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 32–33.

2300

Там же, ф. 613, оп. 3, д. 151, л. И.

2301

Там же, л. 6–8.

2302

См.: В<акар> Н.П. 1) Перемены в парижском торгпредстве: Результаты чистки. Новые выдвиженцы. Невозвращенец Г.Н.Болонкин //Последние новости. 25.08.1932, № 4173; 2) Новый «невозвращенец» //Там же. 26.08.1932, № 4174.

2303

Иски невозвращенцев <Г.Болонкина, Н.Крюкова-Ангарского, С.Железняка> //Там же. 15.10.1932, № 4224.

2304

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 107.

2305

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 42, л. 34.

2306

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 107.

2307

Там же, д. 60, л. 49.

2308

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 641, л. 33–38 («По вопросу о Штарке О.В., отказавшемся ехать в Союз 28 сентября 1932 г.». 7 октября 1932 г.). Далее цитируется без отсылок.

2309

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 141.

2310

Официальное сообщение полпредства СССР в Варшаве //Правда. 04.11.1927, № 201.

2311

РГАСПИ, ф. 613, оп. 2, д. 64.

2312

Там же, ф. 17, on. 114, д. 325, л. 8.

2313

Там же, л. 74.

2314

Там же, л. 76.

2315

Там же, л. 74.

2316

Там же, л. 75.

2317

Там же, л. 76.

2318

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 90.

2319

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 153,156.

2320

Сборник решений иностранных судов по спорам, касающимся имущественных интересов Союза ССР /Под ред. М.АПлоткина. М., 1934. С. 37–41.

2321

Невозвращенец Янишевский //Возрождение. 28.09.1932, № 2675.

2322

См.: 1) А.Г. За кулисами Госбанка: Золотой запас на учете Политбюро. Красное «Л». Тайна кладовой на Неглинном. Как вывозится золото. Сколько его осталось в Москве //Возрождение. 09.01.1933, № 2778; 2) X. Как большевики подделывают доллары. Рассказ невозвращенца Янишевского: Секретные отделы экспедиции заготовления государственных бумаг. Исчезновение десяти //Там же. 03.03.1933, № 2831.

2323

Современник < Вишняк М.В.>. Оправдание февраля //Дни. 20.03.1932, № 151. С. 8–11.

2324

Гидони А. Алиса Терри. М., 1928.16 с.

2325

11 октября 1929 г. Б.И.Николаевский из Берлина сообщал И.Г.Церетели, что «приехал из России некто Гидони», который в последние годы «стоял очень близко к литературнотеатральному миру в Москве, совершал много поездок по провинции», а «вчера читал у нас в клубе доклад — о литературе и театре в современной России», и «это было исключительно интересно». (Из архива Б.И.Николаевского. Переписка с И.Г.Церетели. Вып.1. С.352.)

2326

Корт А. Собрания «Дней». XLIII: Доклад А.И.Гидони «Идеологический фронт» //Дни. 06.03.1932, № 150. С. 4–10. См. также его выступления в прениях на других собраниях: Там же. 20.03.1932, № 151. С.9; 08.05.1932, № 154. С.14.

2327

Воззвание //Борьба. 01.03.1932, № 21–22. С. 12.

2328

В основу доклада легли следующие тезисы: «Сталинская политика. Бюрократизация компартии. Политическое брожение внутри последней. Оформление правой оппозиции. Политическая платформа третьей эмиграции. Лозунги советской демократии. Рабочий вопрос. Земельный вопрос. Национальный вопрос. Революционная тактика. Перспективы и движущие силы антисталинского переворота». (Доклад Г.З.Беседовского //Последние новости. 29.03.1932, № 4024.)

2329

Чебышев Н.Н. Чего хочет третья эмиграция. Доклад Г.З.Беседовского //Возрождение. 01.04.1932, № 2495.

2330

ЧебышевН.Н. Чего хочет третья эмиграция. Прения по докладу Г.З.Беседовского //Там же. 08.04, № 2502.

2331

Скандалы на докладе Беседовского. Младороссы выбрасывают на улицу большевицких агитаторов и водворяют порядок на собрании //Младоросская искра. 20.04.1932, № 16.

2332

Драка на докладе Беседовского //Последние новости. 08.04.1932, № 4034.

2333

Собрания «Дней». LXV: Окончание прений по докладу А.Ф.Керенского «Дальний Восток, большевики и интересы России» //Дни. 03.04.1932, № 152. С. 5–6. Выступая в прениях по докладу Керенского «На переломе кризиса», Беседовский говорил: «Мы не будем пораженцами в могущей вспыхнуть войне. Лозунги пораженчества были бы непростительной ошибкой. Мы будем свергать правительство Сталина как неспособное организовать оборону страны, как правительство предательства и позора». (Речь Г.З.Беседовского на собрании «Дней» //Борьба. 01.03.1932, № 21–22. С.10.)

2334

Любимов Л. Сумбурные прения «Дней». На Дальнем Востоке //Возрождение. 25.03.1932, № 2488. См. также: Беседовский Г.З. Япония и советская Россия. (К истории японо-советских отношений) //Последние новости. 12.04.1932, № 4038; 26.04.1932, № 4052; 06.05.1932, № 4062.

2335

Собрания «Дней». LXV: Окончание прений //Дни. 03.04.1932, № 152. С.13.

2336

Наша анкета об интервенции. Мнения «невозвращенцев» //Младоросская искра. 10.05.1932, № 17. Далее цитируется без отсылок.

2337

Чебышев Н.Н. «Советская молодежь». Собрание группы «Борьба» //Возрождение. 18.09.1932, № 2665.

2338

Москвин выступил также в прениях на собрании РДО 16 декабря; см.: Вакар Н.П. Перелом в советской России. Доклады А.П.Маркова и П.Н.Милюкова //Последние новости. 20.12.1932, № 4290.

2339

Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. Франция. Т.2. 1930–1934. С.337. Уже 24 января 1934 г. Губарев выступит в «кружке молодых инженеров» с докладом «Лесная промышленность в СССР». (Там же. С.520.)

2340

Л<юбимов>. О заговоре Рютина //Возрождение. 23.10.1932, № 2700.

2341

Хроника. О Сталине //Последние новости. 30.11.1932, № 4025. В заметке говорилось: «В сегодняшнем большом политическом докладе Г.З.Беседовский даст характеристику Сталина по личным впечатлениям».

2342

Русское зарубежье. Хроника научной, культурной и общественной жизни. Франция. Т.2.1930–1934. С. 358, 361, 383.

2343

Bessedovskij Grigorij. Staline: l’hommer d’acier. Paris, 1932. 247 p.

2344

Bessedovskij Grigorij. Stalin, der Lebensweg des roten Zaren, Deutsch von Egon von Bahder. Munchen, 1932. 91 p.

2345

Собрания «Дней». LXX1I: Борьба сталинцев co страной. Речь Г.З.Беседовского //Дни. 05.03.1933, № 168. С. 11–12. Далее цитируется без отсылок.

2346

Беседовский Г. 1) Тайны Кремля: Сталин и Троцкий //27.05.1933, № 22(420). С. 1–4; 2) Грех Буденного: Как красный командарм убил свою жену //03.06.1933, № 23(421). С. 18–19; 3) Гибель Склянского. Дворцовая революция в Кремле //24.06.1933, № 26(424). С. 8–9; 4) Дзержинский и Чичерин. Карьера первого секретаря Штанге //08.07.1933, № 28(426). С. 6–8. См. также: Беседовский Г.З. Генрих Ягода: Возвышение и закат обер-чекиста //Там же. 1937. № 18 (624).С.1–5.

2347

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 328 (О невозвращении Литвинова И.И. Материал к заседанию Президиума ЦКК ВКП(б) 8 апреля 1933 г.).

2348

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 5 (Автобиография И.И.Литвинова. 1921 г.). Далее цитируется без отсылок.

2349

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 329.

2350

В автобиографии Литвинов писал: «После сдачи Риги меньшевики хотели меня послать на фронт, но по настоянию рабочих типографии, угрожавших приостановкой газеты, если я буду послан на фронт, они меня оставили. Это повторялось неоднократно».

2351

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 6.

2352

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 359.

2353

В рекомендации Баньковского говорилось: «В октябрьские дни т. Литвинов был избран Валкским советом рабочих и солдатских депутатов на 2-й съезд Советов. Меньшевистский армейский комитет всячески препятствовал его отъезду. Только, когда я заявил от имени рабочих, что в случае неразрешения т. Литвинову поехать… газета во время съезда выходить не будет, он был отпущен». (Там же, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 5–6.)

2354

См.: Второй Всероссийский съезд Советов рабочих и солдатских депутатов (25–26 октября 1917 г.). Сб. документов и материалов. М., 1997. С. 180.

2355

В декабре 1919 г. 4-й съезд РСДРП (интернационалистов) принял решение о слиянии с РКП(б), и в партстаж новоиспеченных большевиков засчитывалось время их пребывания в рядах Организации объединенных социал-демократов-интернационалистов.

2356

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 5.

2357

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 358.

2358

«Птицегонство надоело до смерти…» Из дневника И.И.Литвинова. 1922 г. /Публикация В.Гениса и Л.Ершова, предисловие и комментарии В.Гениса. — В кн.: Неизвестная Россия. XX век. М., 1993. Кн.4. С.94 (Запись от 8 февраля).

2359

С 9 мая по 5 июня 1920 г. Литвинов служил в политотделе 15-й армии.

2360

26 июля 1920 г. Оргбюро ЦК направило Литвинова в распоряжение Главного лесного комитета ВСНХ; см.: РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 5.

2361

Там же, оп. 112, д. 54, л. 5.

2362

Там же, оп. 120, д. 37, л. 123.

2363

Там же, оп. 100, д. 94154, л. 7.

2364

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 309.

2365

Декреты Советской власти. T.XIII. М., 1989. С.62

2366

ГАРФ, ф. Р-5284, оп. 1, д. 138, л. 1–5.

2367

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. М., 1990. С.78.

2368

РГАСПИ, ф. 613, оп. 1,д. 47, л. 181. Процент выбывших к общему составу организаций по всему СССР, «как по заявлениям, так и в силу механического выбытия», по данным статистического отдела ЦК ВКП(б). в 1923 г. составил 3,4 %, в 1924 г. — 1,0 %, в 1925 г. — 1,2 %, в 1926 г. — 1,97 %.

2369

«Птицегонство надоело до смерти…» С.93 (Запись от 7 февраля).

2370

Там же. С.114 (Запись от 12 апреля).

2371

Там же. С.91 (Запись от 3 февраля.).

2372

Там же. С.88 (Запись от 26 января).

2373

Там же. С.93 (Запись от 7 февраля).

2374

Там же. С. 102 (Запись от 25 февраля).

2375

Там же. С. 89–90 (Запись от 31 января).

2376

Там же. С.90 (Запись от 1 февраля).

2377

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 1, л. 245 (Автобиография. 1925 г.).

2378

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 7.

2379

Там же.

2380

«Птицегонство надоело до смерти…» С.90 (Запись от 31 января).

2381

РГАСПИ, ф. 17, оп. 100, д. 94154, л. 7.

2382

«Птицегонство надоело до смерти…» С. 101 (Запись от 21 февраля).

2383

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 1509, л. 54 (Запись от 25 августа 1924 г.).

2384

«Птицегонство надоело до смерти…» С.89 (Запись от 31 января).

2385

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 1509, л. 54 (Запись от 20 марта 1924 г.).

2386

Там же (Запись от 24 июля 1924 г.).

2387

Там же (Запись от 14 марта 1924 г.).

2388

Там же (Запись от 12 июля 1924 г.).

2389

Там же (Запись от 5 июля 1924 г.).

2390

Там же (Запись от 23 мая 1924 г.).

2391

Там же (Запись от 13 марта 1924 г.).

2392

Там же (Запись от 19 марта 1924 г.).

2393

Там же (Запись от 12 апреля 1924 г.).

2394

Там же (Запись от 17 мая 1924 г.).

2395

Там же (Запись от 23 мая 1924 г.).

2396

Там же.

2397

Там же (Запись от 28 мая 1924 г.).

2398

Там же (Запись от 5 июня 1924 г.).

2399

Там же (Запись от 18 июня 1924 г.).

2400

Там же (Запись от 22 июня 1924 г.).

2401

Там же (Запись от 10 июля 1924 г.).

2402

Там же (Запись от 16 июля 1924 г.).

2403

Там же (Запись от 17 июля 1924 г.).

2404

Там же (Запись от 11 сентября 1924 г.).

2405

РГАСПИ, ф. 17, оп. 112, д. 592, л. 3.

2406

Там же, д. 648, л. 8 (Постановление от 20 марта 1925 г.).

2407

См.: Литвинов И. 1) Литература о плане Дауэса //Большевик. 30.04.1925, № 8. С. 109–114; 2) Некоторые заметки о союзе пролетариата с крестьянством. (К проблеме «ленинизм и марксизм») //Там же. 01.06.1925, № 9-10. С. 16–38.

2408

См.: Литвинов И. О теории империализма Ленина и теории накопления Р.Люксембург. (К вопросу о причинах войны) //Вестник Коммунистической академии. 1925. Кн. ХІ.

2409

См.: Литвинов И. 1) О возможности построения социализма в одной стране //Коммунистическая революция. 1926, октябрь, № 19. С. 3–12; 2) Актуальные проблемы экономической политики //Там же. 1927, январь, № 2. С. 23–39.

2410

См.: Литвинов И. 1) Значение миграции капиталов для капиталистических стран и для СССР //Социалистическое хозяйство. 1925. Kh.VI. С. 135–136; 2) О вероятности нашего экономического перерождения //Там же. 1926. Kh.IV. С. 117–131; 3) О стабилизации капитализма//Там же. 1927. Кн.1. С. 118–130.

2411

См.: Литвинов И. Мировой капитализм в первые месяцы 1925 г. //Спутник коммуниста. 1925. № 6, и т. д.

2412

РГАСПИ, ф. 17, on. 113, д. 228, л. 7; д. 235, л. 15.

2413

Там же, ф. 324, оп. 1, д. 541, л. 14.

2414

См.: Литвинов И. История Октябрьской революции и гражданской войны. — В кн.: Рабочая книга по обществоведению. М.-Л., 1927.

2415

См.: Сидоров А. Рец. на кн.: Литвинов И.И. Экономические последствия столыпинского аграрного законодательства //Историк-марксист. 1929. Т.Н.

2416

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, л. 313.

2417

Бажанов Б. Воспоминания бывшего секретаря Сталина. С. 180.

2418

Материалы февральско-мартовского Пленума ЦК ВКП(б) 1937 г. //Вопросы истории. 1992, № 2–3. С. 39–40.

2419

«Птицегонство надоело до смерти…» С.85 (Запись от 21 января 1922 г.).

2420

Видимо, бывшая преподавательница Свердловского университета Ф.С.Шуцкевер, арестованная в 1923 г. по делу группы «Рабочая правда».

2421

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 1509, л. 54 (Запись от 23 марта 1924 г.).

2422

Там же (Запись от 30 июля 1924 г.).

2423

Там же (Запись от 31 июля 1924 г.).

2424

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 2, л. 357.

2425

Там же, л. 363.

2426

Там же, л. 219 (Письмо И.М.Майскому. 12 апреля 1933 г.). Незадолго до отъезда Литвинов участвовал в обсуждении доклада, прочитанного в Обществе историков-марксистов, на тему: «Проблемы двух путей развития капитализма в России в работах Ленина»; см.: Историк-марксист. 1931. Т.22. С.99.

2427

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 2, л. 327.

2428

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 108.

2429

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 2, л. 326.

2430

Член коллегии НКВТ СССР Н.А.Богомолов.

2431

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 2, л. 133 (Справка о выезде за границу Литвинова Иосифа Израилевича, бывшего экономиста Лондонского Т<оргпредст>ва, теперь невозвращенца).

2432

Там же, л. 231.

2433

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 110.

2434

Секретарь ячейки импортного управления «Аркоса» В.В.Селезнев.

2435

Управделами торгпредства СССР в Великобритании К.С.Вшивков.

2436

РГАСПИ, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 113–114.

2437

Там же, л. 114.

2438

Там же, л. 115–116.

2439

Там же, л. 116.

2440

Там же, л. 116–117.

2441

Там же, ф. 84, оп. 2, д. 10, л. 168; ф. 613, оп. 1, д. 90, л. 58.

2442

Там же, ф. 17, оп. 68, д. 494, л. 122.

2443

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 62, л. 75.

2444

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 117.

2445

Там же, л. 118–119.

2446

Там же, л. 121.

2447

В еврейской кухне — все, что содержит муку, смешанную с водой более чем на 18 минут, и подвергается брожению; так как тесто, которое подымается и всходит, символизирует эгоистические начала в человеке, накануне Пасхи весь хомец сжигают, и на время праздника запрещается не только употреблять его в пищу, но и владеть им.

2448

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 3, л. 57–58 (перевод сделан в ЦКК).

2449

Там же, л. 58 («Заключение т. Анскина»).

2450

Там же, л. 322.

2451

Там же, л. 331.

2452

'“Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 124–125.

2453

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 3, л. 200–204 («Запись разговора зав. консульским отделом полпредства СССР в Лондоне т. Голубцова с Литвиновой, женой б. командированного сотрудника планово-экономического отдела торгпредства, не вернувшегося до сих пор в Союз». 7 мая 1933 г.). Далее цитируется без отсылок.

2454

Там же, л. 39–40; ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 102.

2455

Там же, ф. 613, оп. 1, д. 151, л. 34.

2456

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 128.

2457

Там же, л. 108–122; ф. 589, оп. 3, д. 11737, л. 205–219.

2458

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 121–122.

2459

Там же, л. 107 («Запись беседы зав. конс<ульским> отделом Полпредства в Лондоне тов. Голубцова с Литвиновой, женой б. сотрудника Торгпредства Литвинова, не возвратившегося до сих пор в Союз»).

2460

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 3, л. 253–254 (Запись беседы Зав. Конс<ульским> отделом Полпредства в Лондоне тов. Голубцова с Литвиновым, б. сотрудником Торгпредства, не выехавшим в Союз по откомандировании»). Далее цитируется без отсылок.

2461

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 37, л. 106.

2462

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 11737, т. 3, л. 257.

2463

Там же, л. 275.

2464

Там же, л. 274.

2465

Тишков В Л. Размышления об итогах жизни: беседа с Севьяном Израилевичем Вайнштейном //Этнографическое обозрение. 2008. № 2. С.71.

2466

Memorial Meeting for the Late Rabbi Dr. J.Litvin. Address by Dr. I.S.Fox, President of the Synagogue Council of the Zionist Federation //The Gates of Zion: a quarterly review of Judaism and Zionism. April 1967. Vol.21, № 2–3. P. 2–3.

2467

«Птицегонство надоело до смерти…» (Запись от 1 февраля 1922 г.)

2468

Утверждалось, что Литвинов учился в знаменитой Воложинской иешиве — высшем духовном училище по подготовке раввинов (см.: Memorial Meeting for the Late Rabbi Dr. J.Litvin. P.3). Но даже сын сомневается в подлинности раввинского звания отца и, ссылаясь на друга семьи, жившего в Брайтоне, указывает, что кто-то посоветовал Литвинову называть себя потомственным раввином.

2469

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 1509, л. 54 (Запись от 5 июля 1924 г.).

2470

См.: The Zionist Year Book. 5713. September 1952 — September 1953. Vol.l /Edited by Rabbi Dr. Joseph Litvin. London, 1953. 495 p.

2471

Litvin Joseph. Yismach Yisrael (al ahavath Yisrael v’eretz Yisrael): Compendium of Rabbinic laws and ideas regarding love for the People of Israel and the Land of Israel. London, 1958. 282 p.

2472

Очередной том «Сионистского ежегодника» вышел уже после кончины Литвинова, см.: The Zionist Year Book. 5727. September 1966 — September 1967. Vol.17 /Edited by Rabbi Dr. Joseph Litvin. London, 1967. 523 p.; см. там же некролог: FoxI.S., Dr. Obituary: Rabbi Dr. Joseph Litvin. P. 354–355.

2473

Жена Литвинова умерла в марте 1978 г. Их сын преподавал языки (английский, французский, латынь, греческий) в британских и зарубежных школах, дочь работала в крупном лондонском издательстве, а внучка — Francesca Weisman — адвокат, специализирующийся по уголовным делам, и автор романов-триллеров — “Nowhere’s child” (2003), “The Shape of a Stranger” (2006) и др.

2474

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 12430, л. б/н (Автобиография. 1 февраля 1924 г.). Далее цитируется без отсылок.

2475

Там же, л. 38–39 (Показания от 9 ноября 1933 г.).

2476

Там же, л. 39.

2477

Там же, л. 10.

2478

Там же, ф. 17, оп. 100, д. 2284/2220, л. 14.

2479

Там же,л. 19.

2480

Там же, л. 22.

2481

Там же, л. 29.

2482

Там же, л. 34.

2483

Там же, ф. 589, оп. 3, д. 12430, л. 40.

2484

Там же, ф. 17, оп. 120, д. 64, л. 125–130.

2485

Там же, ф. 613, оп. 2, д. 63, л. 120.

2486

Там же, ф. 17, оп. 36, д. 616, л. 33 («Справка о работе кружка коллектива № 9»).

2487

Там же, л. 30 (Письмо в Бюро заграничных ячеек. 28 октября 1933 г.).

2488

Там же, л. 33.

2489

См.: Борьба с невозвращенцами. В заложники будут брать детей //Последние новости. 10.11.1931, № 3884.

2490

Член Партколлегии ЦКК ВКП(б) Н.В.Мальцев.

2491

Председатель правления объединения «Рудоэкспорт».

2492

Старший инспектор берлинского торгпредства Д.П.Котляренко.

2493

«Оперируя в отношении меня эпитетом “убийца”, - пояснял Котляренко, — Какабадзе, видимо, имеет в виду расстрел провокатора-меньшевика в бытность мою председателем Батумской областной чрезвычайной комиссии. Характерно, что Какабадзе, награждая меня эпитетом “убийца”, позаимствовал его от родственников и друзей расстрелянного провокатора, старавшихся в свое время доказать, что расстрелянный являлся невинной жертвой моих злодеяний». (РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 12430, л. 4.)

2494

Заместитель руководителя заграничной инспекции в Германии Н.А.Петруничев.

2495

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 12430, л. 7.

2496

Там же, л. 8–9 (Письмо В.З.Карпова: «Секретарю ПК ЦКК ВКП(б) т. Шкирятову, зам. наркома РКИ СССР т. Беленькому». 20 сентября 1933 г.). Далее цитируется без отсылок.

2497

«Что касается собирания мной какого-то материала против т. Какабадзе, то это исключается, — заверял Котляренко Карпова 20 сентября, во-первых, потому, что у меня не было абсолютно никаких к этому причин; во-вторых, всякий материал обрабатывается мной только и исключительно с твоего указания и разрешения, а от тебя, как ты знаешь, никаких поручений в отношении Какабадзе я в течение всего этого времени не получал». (Там же, л. 4.)

2498

Там же, л. 6 («Тт. Карпову и Вейцеру». 20 сентября 1933 г.).

2499

Там же, л. 8–9.

2500

Там же, л. 10 (Письмо Д.В.Канделаки: «Тт. Карпову и Вейцеру». 22 сентября 1933 г.).

2501

Там же, л. 17 (Письмо В.3.Карпова: «Наркому РКИ СССР тов. Рудзутаку». 24 сентября 1933 г.).

2502

Там же, л. 10.

2503

Там же, л. 13–16.

2504

Там же, л. 19.

2505

Указывая, что Какабадзе «систематически» получал денежные переводы для обучавшихся в Европе студентов из Закавказья, которых, по его словам, за истекшие два года отправил в СССР около 60 человек, Карпов с возмущением писал Рудзутаку: «Меня удивляет, почему, при наличии полпредства, торгпредства и представителя ЦКК, без ведома последних, Закавказье назначило Какабадзе уполномоченным по наблюдению за студентами и т. д. По заявлению Какабадзе, он является также уполномоченным Чиатурского треста и вел по заказам для этого треста в Берлине с Круппом и др. фирмами переговоры о поставках и, по непроверенным данным, кажется, что на это дело ему тоже переводились деньги». (Там же, л. 13.)

2506

Там же, л. 20–21 (Письмо М.Ф.Шкирятову и З.М.Беленькому. 28 сентября 1933 г.).

2507

Там же, л. 20.

2508

Далее следовала вычеркнутая Какабадзе фраза: «ты не можешь устраивать оргии в Персидском ресторане, где твои проститутки купаются в шампанском».

2509

Посланник Грузинской демократической республики во Франции.

2510

Н.С.Аллилуева застрелилась в ночь на 9 ноября 1932 г.

2511

Бывший нарком просвещения УССР Н.А.Скрыпник, которого прорабатывали за национал-уклонизм, покончил с собой 7 июля 1933 г.

2512

РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 12430, л. 24–25.

2513

Там же, л. 22.

2514

Там же, л. 45.

2515

Там же, л. 46.

2516

Еще 23 ноября 1933 г. замнаркома РКИ СССР З.М.Беленький написал в ЦК ВКП(б) Н.И.Ежову: «Тов. Хинчук прислал сообщение от 17 ноября с.г. о пяти грузинских студентах-стипендиатах в Берлине (Тодриа, Кикодзе, Цхомелидзе (двух) и Джапаридзе), которые были поручены наблюдению Какабадзе, ныне невозвращенца. В связи с этим по согласованию с тт. Крестинским, Алиевым (БЗЯ) и Артузовым считаем необходимым запретить выдавать им в дальнейшем какие-либо средства и предложить им немедленно выехать в Союз, оплатив их проезд». (Там же, ф. 17, оп. 120, д. 83, л. 119.)

2517

Там же, ф. 558, оп. 11, д. 1541, л. 34–35 (Справка за подписью В.Гереона, от 8 апреля 1934 г.). См. также: Большая цензура: Писатели и журналисты в Стране Советов. 1917–1956 /Сост. Л.В.Максименков. М., 2005. С.314.

2518

Stalin the Terrible. One of Moscow’s “Inner Ring” Rebels and Speaks //The Sunday Express. 08.04.1934, № 797.

2519

Living Like A Czar. At A Cost of £ 300 000 A Year. And 1,000 Lives A Day. Told exclusively to the “Sunday Express”. By Kirill Kakabadse//TaM же. Далее цитируется без отсылок.

2520

РГАСПИ, ф. 558, on. 11, д. 1541, л. 51.

2521

Там же, л. 52–53.

2522

Там же, л. 54.

2523

Continuing The Story of — Stalin the Terrible. By Kirill Kakabadse //The Sunday Express. 15.04.1934.

2524

На письме — пометка Шкирятова: «Я ни черта не понимаю». (РГАСПИ, ф. 589, оп. 3, д. 12430, л. 48.)

2525

См.: Друг Сталина стал невозвращенцем. Он выступает с разоблачениями в английской печати //Фашист (Putnam, Conn<ecticut>, USA). 1934, июнь-июль, № 11. С.22.

2526

РГАСПИ, ф. 558, оп. 11, д, 1541, л. 32.

2527

Там же, л. 51.

2528

Большая цензура. С.318.

2529

О дальнейшей судьбе Какабадзе ничего, к сожалению, неизвестно.

2530

Наш призыв к Савлам //Общее дело. 26.10.1933, № 10. С.5.

2531

К Савлам //Там же. 18.03.1934, № 11. С.4.

2532

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 184, л. 3.

2533

Рассмотрев 15 декабря 1932 г. вопрос «О выезде за границу артистов балета Асафа и Сула-мифь Мессерер», Секретариат ЦК постановил: «Не возражать». (Там же, оп. 114, д. 331, л. 7.)

2534

Там же, ф. 74, оп. 2, д. 41, л. 59.

2535

Там же, д. 42, л. И.

2536

Возможно, имелись в виду отношения балерины с замнаркома по иностранным делам Л.М.Караханом, гражданской женой которого она являлась.

2537

РГАСПИ, ф. 17, оп. 36, д. 184, л. 3.

2538

Секретарь ЦК ВКП(б) А.А.Жданов.

2539

Зампредседателя Совнаркома и председатель Госплана СССР.

2540

Заместитель председателя ОГПУ Я.С.Агранов.

2541

Заведующий особым сектором ЦК ВКП(б) А.Н.Поскребышев.

2542

РГАСПИ, ф. 17, оп. 3, д. 945, л. 10. В постановлении также говорилось: «Существующую комиссию по выездам за границу считать ликвидированной».

2543

Тамже,д.941,л. 1.

2544

Там же, д. 944, л. 3.

2545

Там же, д. 945, л. 5.

2546

Правда. 09.06.1934, № 157. Далее цитируется без отсылок.

2547

«За родину» //Там же.

2548

Большая цензура. С.346. В письме, напечатанном на машинке, значится не «измена родине», а «измена родины».

2549

Там же. С.347 (Письмо от 14 октября 1934 г.).

2550

Приговор военной коллегии Верховного Суда Союза ССР по делу о Воронкове С.В. об измене родине //Правда. 05.11.1934, № 306.

2551

Нарком финансов СССР Г.Ф.Гринько.

2552

Первый заместитель председателя Комиссии советского контроля при СНК СССР З.М.Беленький.

2553

Руководитель группы внешней торговли и член Комиссии партийного контроля при ЦК ВКП(б) С.Б.Жуковский.

2554

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 17, л. 84.

2555

Там же, д. 18, л. 83,87–94.

2556

Там же, оп. 74, д. 61, л.165 («К вопросу о подборе штатов для заграницы». 12 ноября 1929 г.).

2557

Там же, оп. 162, д. 20, л. 42.

2558

См.: Аблова Н.Е. КВЖД и российская эмиграция в Китае: Международные и политические аспекты истории (первая половина XX в.). С. 127–128.

2559

Там же. С.137.

2560

См.: Бегство от Сталина: сПисьма в редакцию В.Кривицкого (Вальтера) и А.Бармина (Граф-фа)> //Социалистический вестник (Н.-Й.). 24.12.1937, № 23–24. С. 22–24. Редакция меньшевистского органа уверяла, что если раньше в СССР «не возвращались по преимуществу своего рода “материалисты” большевистской революции», то «теперь, наоборот, от Сталина начинают бежать ее, так сказать, “идеалисты”». (Послесловие //Там же.)

2561

См.: Неверные слуги режима. Кн.1. С. 577–593.

2562

Председатель правления акционерного общества «Экспортмарганец» А.С.Сванидзе находился тогда в Берлине.

2563

РГАСПИ, ф. 62, оп. 1, д. 12, л. 14–17. Сообщая 22 апреля «дорогому Авелю» об отправке ему ряда документов, Крестинский добавлял: «Посылаю также оставшуюся у нас копию Вашего письма в Политбюро по делу Шейнмана». (Там же, л. 2.)

2564

См.: Председателем правления Государственного банка СССР назначен тов. Пятаков //Правда. 21.04.1929, № 92.

2565

См. сообщение: «Секретарь ЦИК Союза ССР тов. А.Енукидзе возвратился из отпуска по болезни и приступил к исполнению своих обязанностей». (Хроника //Правда. 25.04.1929, № 95.)

2566

Депутат рейхстага, бывший рейхсканцлер Германии в 1921–1922 гг., Карл Йозеф Вирт.

2567

Министр иностранных дел в 1923–1929 гг., бывший рейхсканцлер Германии в 1923 г., Густав Штреземан.

2568

Учрежденное в 1923 г. германское концессионное лесопромышленное акционерное общество «Мологолес», главой правления которого являлся сам К.Й.Вирт, получило в хозяйственную эксплуатацию лесные участки общей площадью около 700 тыс. десятин в полосе строительства железной дороги Мга-Рыбинск на стыке Тверской, Череповецкой и Новгородской губерний; постановлением Совнаркома СССР от 18 мая 1927 г. договор на концессию был расторгнут (см.: Ликвидация договора с Мологолесом //Правда. 04.06.1927, № 124).

2569

Посол Германии в СССР Герберт фон Дирксен.

2570

Первый секретарь полпредства СССР в Германии И.С.Якубович.

2571

Имеется в виду судебный процесс по иску прокурора Пауля Йорнса к редактору еженедельника “Das Tagebuch”, обличавшего юриста в «затемнении» обстоятельств убийства К.Либкнехта и Р.Люксембург при проведении им следствия по делу об их гибели; см.: 1) Разоблачение обстоятельств убийства Карла Либкнехта и Розы Люксембург //Правда. 23.04.1029, № 93; 2) Гамма. Убийцы Карла и Розы //Там же. 24.04.1929, № 94; 3) Почему убийцы Либкнехта и Люксембург остались безнаказанными? Новые разоблачения в связи со статьями в «Тагебух» //Там же. 28.04.1929, № 98.

2572

РГАСПИ, ф. 62, оп. 1, д. 12, л. 18–22.

2573

Там же, ф. 17, оп. 162, д. 7, л. 75.

2574

См.: Плата за молчание. Пенсия Шейнману увеличена //Последние новости. 08.09.1930, № 3456. В заметке утверждалось, что «паспорт Шейнмана продлен на новый годичный срок», а «пенсия за молчание увеличена с 1 000 до 1 500 марок в месяц», причем ему «разрешено занять платную должность консультанта в немецком банке “Дисконто Гезельшафт”».

2575

РГАСПИ, ф. 17, оп. 162, д. 13, л. 138.

2576

Подробнее см. заявление в партбюро, от 29 мая 1933 г., заместителя управляющего лондонской конторой общества «Интурист» Александра Горчакова (Неверные слуги режима. Кн.1. С. 590–591). Автор документа, отец военного разведчика и писателя Овидия Горчакова (1924–2000), являясь в 1920-х гг. сотрудником ОГПУ, в 1930–1932 гг. служил в Нью-Йорке, в 1933–1935 гг. — в Лондоне, и, репрессированный, вышел на свободу после 1953 г.

2577

Торгпред СССР в Великобритании Н.А.Богомолов.

2578

РГАСПИ, ф. 82, оп. 2, д. 693, л. 69.

2579

Содержание номеров см.: Бюллетень Заграничного бюро оппозиционеров и советских граждан, добровольно покинувших СССР. 1929. № 2. С.12. См. также: ГАРФ, ф. Р-5878, оп. 2, д. 156, л. 121–122 (Бюллетень-листовка. № 2,3).

2580

На внутренней стороне обложки — объявления о вышедших книгах Г.З..Беседовского «На путях к термидору» и С.Дмитриевского «Судьба России» и выходящих из печати книгах Е.В.Думбадзе «Записки чекиста», Г.С.Агабекова «ОГПУ», М.Гендлера «Воспоминания бывшего сотрудника ИНО ОГПУ».

2581

На внутренней стороне обложки — рецензия Е.В.Думбадзе на воспоминания Г.А.Соломона «Среди красных вождей» (Париж, 1930. 2 т.), объявления о книгах Г.З.Беседовского, Е.В.Думбадзе, Г.С.Агабекова, М.Гендлера, а также адреса пунктов по продаже журнала «Борьба» в Берлине, Лондоне, Брюсселе, Нью-Йорке, Праге, Варшаве, Константинополе, Софии, Белграде, Вене, Гельсингфорсе, Талине, Риге и Бейруте.

2582

На внутренней стороне обложки — объявления о поступлении в продажу в начале февраля 1931 г. второго тома книги Г.З.Беседовского «На путях к термидору», а также о вышедших книгах Е.В.Думбадзе и Г.С.Агабекова и выходящих из печати книгах Г.А.Соломона «Ленин и его семья» и М.Гендлера «Воспоминания бывшего сотрудника ИНО ОГПУ».

2583

На внешней стороне обложки — объявление о поступлении в продажу книги «Ревизия большевизма», на немецком языке, «со статьей идеолога и лидера группы "Мировой социализм” доктора Альфреда Носсига» и «полной политической платформой» группы «Борьба».

2584

Звездочкой отмечены фамилии невозвращенцев и перебежчиков; в угловых скобках приведены сведения, требующие уточнения.

Content

Генис Владимир Леонидович
Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933).
Опыт документального исследования в 2-х книгах
Книга 2. «Третья эмиграция» (1929- 1933)

Глава 1 ЛАСТОЧКА ТЕРМИДОРА (Г.З.Беседовский)

1. «Старый украинский работник»

2. Первый советник

3. Парижский скандалист

4. «Кинематографическое бегство»

5. Разоблачитель «советских тайн»

6. «Комедия суда»

7. «Гениальный» фальсификатор

Глава 2 «КВАЛИФИЦИРОВАТЬ КАК ИЗМЕНУ» (Борьба с невозвращенчеством. 1929–1930 гг.)

1. «Примеры с Шейнманом и Беседовским являются заразительными…»

2. «Всех сомнительных…изъять»

3. "Lex Bessedovsky" и «ликвидация» Чичерина

Глава 3 «ДЕЛО С.Л.» (С.М.Литвинов)

1. Младший брат

2. Вексельная мистерия

3. Литвинов старший

4. Скандальный процесс

5. Злоключения торгпредства

6. Новые измены

7. Дело Альшица

Глава 4 БЛУЖДАНИЯ ПАТРИОТА (С.В.Дмитриевский)

1. «Я был народником…»

2. В большевистском «пленении»

3. «Мы с Троцким…»

4. Привязанность Дзержинского

5. «Специальная задача»

6. «Чиновник стопроцентный»

7. «Враг и предатель»

8. «Роман» с Керенским

9. «Моление о Цезаре» или…«национал-сталинизм»?

10. «Полумладоросс»

11. «Советские портреты»

12. Объяснения с Милюковым

13. «Антисемитский душок», или переписка с оппонентами

14. Парижские доклады

15. «Теоретик русского расизма»

16. «Мы, Русские…»

Глава 5 ПРОПАВШИЙ КРАСНОФЛОТЕЦ (А.А.Соболев)

1. «Третий Беседовский»

2. «Безупречный» невозвращенец

Глава 6 «БЕГУТ»… (Невозвращенцы первой половины 1930 г.)

1. Жертвы «чистки» и «негодяй» Каменский

2. «Образцовые» подсудимые?

3. «Знающий все виды разведки»

4. «Патологический случай»

5. «Краса и гордость»

6. «Я не таких еще обманывал…»

Глава 7 ВЛЮБЛЕННЫЙ ТОРГПРЕД (С.Е.Ерзинкян)

1. Несостоявшийся архидиакон

2. «Самодурство, сумасбродство…»

3. Роковая женщина

4. Майский против Ерзинкяна

5. Ерзинкян против Майского

6. «Считать проверенным»

7. «Почему я стал невозвращенцем»

8. Подсудимый

9. Хлопоты Майского

10. Приговор

11. «Прошу разрешения вернуться…»

12. «Эмигрант-интеллигент из Грузии»

Глава 8 «ТРЕТЬЯ ЭМИГРАЦИЯ»: PRO ЕТ CONTRA (Невозвращенцы и русское зарубежье)

1. Группы «Борьба» и «Воля Народа»

2. «Заграничное бюро оппозиционеров»

3. Отношение к «третьей эмиграции»

4. Дмитриевский и Горький

Глава 9 «СОВЕТСКИЙ АНАРХИСТ» (Ф.П.Другов)

1. Вместе с Дзержинским

2. «Не играйте с огнем»

3. Беспартийный комиссар

4. Из начштаба в дворники

5. «По форме это предательство…»

Глава 10 «БРАКОВАННЫЙ ТОВАР»? (Невозвращенцы второй половины 1930 г.)

1. XVI съезд ВКП(б)

2. Венская «панама»

3. «Дело Д.»

4. Сотрудник Сталина

5. Плачевные итоги

6. «Спецы»-невозвращенцы

7. Академики-невозвращенцы

Глава 11 КОНЕЦ «БОРЬБЫ» (Невозвращенцы 1931–1932 гг.)

1. Беглые родственники

2. Невозвращенцы 1931 г.

3. «Дезертир» Эйзенштейн

4. Коминтерновцы

5. Бухгалтер Железняк

6. Бонвиван из Наркомвнешторга

7. Фрахтовщик Косов и другие партийцы

8. Шурин Сталина и невозвращенец Райк

9. Конец «Борьбы» и невозвращенцы 1932 г.

Глава 12 «КРАСНЫЙ ПРОФЕССОР» (И.И.Литвинов)

1. «Это какая-то комедия обмана…»

2. «Я адски страдал…»

Глава 13 «Я ИМ ЖИВЫМ НЕ СДАМСЯ…» (К.Д.Какабадзе)

1. Грузинский «уклонист»

2. Реализованные угрозы

ПОСЛЕСЛОВИЕ

Приложение 1 К ИСТОРИИ НЕВОЗВРАЩЕНЧЕСТВА А.Л.ШЕЙНМАНА: новые документы

Приложение 2 ПЕРИОДИЧЕСКИЕ ИЗДАНИЯ НЕВОЗВРАЩЕНЦЕВ (роспись содержания)

Аннотированный указатель имен

Неверные слуги режима: Первые советские невозвращенцы (1920–1933). Опыт документального исследования в 2-х книгах

СВЕДЕНИЯ ОБ АВТОРЕ

Примечания