Зима&Детектив: сборник рассказов

© Оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

Елена Логунова

Сами мы не местные

От нечего делать в аэропорту мы играли в города. Вылет задерживался, мировая география заканчивалась.

– Куала-Лумпур! – объявил сын, потирая ладони.

У него в комнате над кроватью висит карта мира. А если много лет спать, уткнувшись носом в Индокитай, можно получить серьезное преимущество в этой игре.

– Э-э-э… Ромашково! – неуверенно предложила я.

– Какое еще Ромашково? Нет такого города! – возмутился муж.

– Как – нет, когда в него паровозик ездил?! – заспорила я.

– Отставить паровозик, он мультяшный, давай настоящий город.

– Э-э-э… Ладно, тогда Рейкьявик!

– Э-э-э… Ладно, тогда Коростень!

– Нет такого города! – заспорил уже сын.

– Да как нет, моя мама, твоя бабушка из него родом!

– Это не город, а ма-а-аленький городишко! – вмешалась я.

– Какой городишко?! – Колян не давал позорить родину предков. – Про Коростень даже в летописи написано, его княгиня Ольга голубями сожгла!

– О! Видишь? Сожгла! Значит, точно нет такого города! – обрадовалась я. – Ура, я выиграла!

– Не выиграла, у меня есть еще города на «кэ»: Кито, Каракас и Кайена! – окоротил меня сын.

Он иногда переворачивается и спит, уткнувшись в Южную Америку.

– Что, все? Сдаетесь? Значит, я выиграл! – Потомок поаплодировал себе и встал – очень вовремя объявили посадку на наш рейс.

Мы летели в город на букву «М» – столицу нашей Родины. Не по делам, а просто так – погулять и развеяться.

Развеяться получилось сразу же на выходе из аэропорта: в Белокаменной было ветрено и холодно. После теплого солнечного Краснодара – очень неуютно.

– Спрашивается, чего нас занесло в декабрьскую Москву? – риторически вопросил Колян, поднимая капюшон теплой куртки.

Я только пожала плечами.

Дело было так: после долгой – на месяц – летней поездки в Анталью сын устроил бунт. Истощилось у юного патриота терпение, не вынесла душа поэта ностальгии по родным березкам!

– Когда уже закончится это гадство?! – шумно возмущался он. – По три раза в год за границу, сколько можно!

И, пока онемевшие от неожиданности и, чего уж скрывать, праведного родительского негодования мама с папой безмолвно переглядывались, телепатически транслируя друг другу сложные матерные конструкции, этот неблагодарный и наглый типчик вооружился ручкой и накатал список городов земли русской, обязательных для скорейшего посещения.

В список для начала вошли Москва, Питер, Казань, Нижний Новгород, Самара, Новосибирск и Екатеринбург. Спасибо, без Владивостока пока обошлось. Гражданин сын решительно потребовал соблюдения паритета: одна поездка за границу – одна по России.

Хотите в Лондон? О’кей, но сначала в Урюпинск.

Опять в Рим? Ладно, так и быть, но только через Воркуту.

А иначе, сказал, никуда больше с нами не полетит.

И между строк читалось: а затолкаете в самолет на Париж силой, шантажом и угрозами – угоню лайнер в Саратов, в глушь, в деревню!

Короче, мы сдались и в середине декабря полетели не к теплому морю, как хотелось, а в Москву. Во всем самом теплом, что имелось в наших краснодарских платяных шкафах. И чего, я уже определенно это чувствовала, лично мне в промозглой Белокаменной будет недостаточно.

– Хорошо хоть с общественным транспортом в столице нет проблем! – порадовалась я, когда мы вынырнули из метро, где успели отогреться по пути из аэропорта.

– Какие могут быть проблемы в Москве? – простодушно удивился сын. – Это же столица, образцовый город страны! Тут все лучшее!

– Даже жители? – усомнилась я, столкнувшись с парой торопыг, которые не извинились за то, что налетели на меня.

– В московском человеке всё должно быть прекрасно: и лицо, и одежда, и душа, и мысли! – громко возвестил Колян, слегка переиначив Чехова.

Услышав это, третий толкнувший меня торопыга соизволил извиниться.

Муж гордо посмотрел на меня: видишь, мол, каково мое благотворное влияние?

Я покивала – вижу, мол.

Хотя видела не очень-то: низко надвинутый капюшон почти закрывал глаза.

В московское гостеприимство я не особенно верила – и не зря. Мы еще не успели дойти до арендованной квартиры, как были атакованы интересной гражданочкой. Выцепив нас мутным взглядом в пасмурной толпе пешеходов, она просияла и радостно завопила:

– Во-от, понаехали!

Я притормозила. Тетка в вытянутых трениках, линялой куртке и мохеровой шапке, над узором которой изрядно потрудилась моль, с готовностью продолжила свой обличительный монолог:

– Небось, из Хохляндии! Торгаши! Спекулянты! А мы тут живем и работаем!

– А мы отдыхаем, – походя добродушно уведомил ее сынище.

Он шел вприпрыжку и басовито похохатывал – ему все нравилось: и снежная каша с крупной солью, и толпы людей, и хмурые охранники, стерегущие новогодние декорации, и даже эта вопящая тетка. Такая смешная!

– Приперлися! Нарядилися! Рожи сияют! А у нас так не ходят и такое не носят! – Тетка обличительно потыкала пальцем в Коляна.

Муж пламенел красной зимней курткой, броским кумачовым чемоданом и здоровым кубанским румянцем. Все вместе создавало эффектный образ и. о. Деда Мороза с мешком подарков и вообще-то неплохо вписывалось в концепцию праздничного убранства столицы нашей Родины.

– Не успели приехать – попали под модный приговор столичной штучки! – пробурчала я.

– Это все из-за чемодана, – успокоил меня Колян. – Завтра мы будем гулять без него и легко смешаемся с толпой аборигенов.

– С такими рожами? – усомнилась я.

– А что с ними не так? – Супруг опасливо ощупал свои упругие щеки.

– Они сияют, – напомнила я.

– А, это нормально! Свет и радость мы приносим людям! – отмахнулся Колян и поспешил за сыном – тоже вприпрыжку.

Тетка мрачно посмотрела на меня и плюнула себе на галоши.

– И вам не хворать, – пробормотала я и ускорилась, догоняя своих.

Нужный дом мы нашли без труда, в подъезд попали без проблем – нам заранее сообщили код. В лифт ворвались с разбегу, потеснив там пару аборигенов – хорошенькую блондинку с печальными русалочьими глазами и парня с модной стрижкой. Не похоже было, что они счастливы нас видеть, слышать, обонять и осязать – кабина лифта не отличалась размерами, – но мы все же радостно поздоровались, потому что как же иначе, в культурном-то городе?

Увы, молодые люди нам не ответили, только переглянулись между собой.

Квартиру для временного проживания в Москве мы арендовали онлайн. Выбрали двушку с приличным ремонтом и в хорошем месте – всего-то четверть часа пешком от метро. На фотографиях квартиры присутствовала толстая трехцветная кошка – мы сначала думали, что она предоставляется за дополнительную плату, но оказалось – нет, входит в стоимость арендованного жилья.

– Будем жить как настоящие местные! С домашным питомцем в квартире! – радовались мы, гладя и тиская нашу московскую кошку.

Милая девушка Вера, поселившая нас в квартиру, сказала, что кошку зовут Викторией, и велела нам непременно закрывать все окна, чтобы киса не грохнулась с двадцатиметровой высоты. У нее, мол, есть привычка устраиваться на подоконнике. А предупреждения, что такие увесистые кошки не летают даже с «Аэрофлотом», она пропускает мимо ушей.

Поскольку на свое имя кошка не откликалась, мы по праву временных хозяев ее переназвали.

– Будешь у нас Муркой! – сказал Колян, похлопав дивно упитанную кису по широкой, как у пони, спине.

На «кис-кис» наша Мурка тоже не реагировала. Сын решил, что столичная штучка понимает только московский говор, и начал старательно «акать», от чего его кискисканье, собственно говоря, ничуть не изменилось. Однако опытным путем было установлено, что смысл вопроса «Хочешь кушать?» хоть с аканьем, хоть без него Мурка постигает мгновенно и скорость при выдаче ответа развивает фантастическую – буквально сбивает с ног.

Кормить кошку полагалось сухариками из пакета с изображением крайне ненормального кота – пучеглазого, с раззявленной пастью и языком до пола. Мы решили, что наша Мурка не настолько странная, чтобы давать ей корм для откровенно сумасшедших животных, и купили для нее в ближайшем супермаркете куриное филе.

Возвращаясь из магазина с полными пакетами, мы снова встретили во дворе ту же молодую пару – они садились в машину. Мы обрадовались знакомым и покричали им по-свойски:

– Привет! Добрый вечер!

И девушка пусть неуверенно, но тоже сказала:

– Привет…

А молодой человек зыркнул на нас, поморщился и захлопнул автомобильную дверцу.

– Ты видела? – провожая добрым отеческим взглядом отъезжающую машину, спросил меня Колян. – У парня дернулся угол рта – он тоже чуть не поздоровался! Я думаю, мы их быстро перевоспитаем, и скоро они будут приветствовать нас первыми!

Походом в магазин культурно-развлекательная программа дня прибытия была исчерпана. Поскольку прилетели мы в столицу после обеда и обживаться в съемной квартире начали уже под вечер, то после ужина решили никуда больше не ходить, пораньше лечь спать и как следует отдохнуть перед началом нового прекрасного дня.

Поздним вечером за окном послышалось мяуканье.

– Восьмой этаж, откуда там кот?! – озадачилась я.

– Ну, если есть летучие мышки, должны быть и летучие кошки? – предположил Колян.

Мурка коротким мявом выразила согласие и по сложному маршруту пуфик – диван – тумбочка – подоконник полезла к окну. Муж заботливо поддержал толстую кошку ладонью под свисающую с подоконника попу и свободной рукой отдернул занавеску.

За окном был вид на жилой район – море огней, стылая зимняя ночь.

В ночи кто-то не по сезону страстно мяукал.

– Да вон же он, вон! – вскричал Колян, проморгавшийся первым.

Левее нашего окна на невнятном выступе, выпирающем из близкой стены другого дома, сидел кот. Он ерзал, нервно подергивался, таращил глаза и орал что-то вроде «Посадку давай, я сказал!».

Выглядел кот ненормально возбужденным. Очень похоже было, что для рекламного фото на пакете с сомнительным кормом позировал именно он.

Всем своим видом и поведением этот кот информировал нас, что намерен сигануть через двухметровую пропасть сразу, как только мы откроем окно.

А может быть, еще до того.

Глаза у кота были выразительные и отчаянные, как у летчика Мимино. Задние лапы он напружинил, а передними настойчиво давал отмашку, показывая, куда нам отскочить, чтобы не быть зашибленными перелетным котом.

– Куда?! Сидеть! – заорала я, инстинктивно пригнувшись. – Коля, он сейчас прыгнет, сделай что-нибудь!

– Секундочку! – Колян скороговоркой пробормотал: – Нарекаю тебя Карлсоном! – заботливо перекрестил кота, егозящего на архитектурном излишестве, и объяснил мне: – А то фиг знает, что написать на могилке, если кот безымянный, – после чего с чувством честно исполненного долга вернулся на диван.

– Ты с ума сошел?! – возмутилась я.

– Мау! – ободряюще молвила котану за окном временно наша толстая кошка Виктория-Мурка.

Мол, прыгай, братан, у тебя все получится, стекло у нас в окне ни разу не бронебойное.

– Ты с ума сошла?! – гаркнула я.

Кот Чокнутый Карлсон, который и без штанишек с моторчиком, и без смирительной рубашки, попятился, чтобы взять разбег.

– Вы все с ума сошли?! – рявкнула я и с треском задернула штору.

– Мо? – растерянно и обиженно спросил дезориентированный забортный кот.

Я молча хлопнула по выключателю, и в комнате стало темно.

– Правильно, – одобрительно нашептал Колян с дивана. – С посадочными огнями любой дурак сможет, а вот так, в темноте и без приборов…

Я отмолчалась, опасаясь, что чокнутый кот полетит к нам на звук.

– А если что, мы завтра аккуратно соскребем его с асфальта совочком от кошачьего туалета, – шепнул еще Колян, наверное, желая меня подбодрить.

Кошка Виктория-Мурка тяжко вздохнула, бухнулась на пол и потопала к миске хрустеть не востребованными ранее сухарями. Я поняла, что толстая она из-за типично женской дурной привычки заедать стресс.

Примерно часом позже – мы уже укладывались спать – выяснилось, что у кисы полномасштабно скверные манеры. Она написала на ботинки сына и обрушила с вешалки куртку мужа!

Не иначе – обиделась, что мы не пустили к ней в гости перелетного котика.

Ботинки я тщательно вымыла, куртку подозрительно обнюхала, ощупала, вонючих мокрых мест не нашла, но все же вывесила ее на веревки за балконом – проветриваться.

Кошке я прочитала нотацию, пригрозила в случае продолжения гнусных выходок кормить ее одними сухарями для четвероногих психов, а за хорошее поведение пообещала прогулку во дворе.

Кажется, Мурка все поняла, и ночь прошла спокойно.

Утро добросовестно окрасило нежным светом стены древнего Кремля.

– Так, чего замерли? – досадливо спросил Колян. – Чего стоим как вкопанные?

– А он не того? Не провалится? – опасливо поинтересовалась я.

Ну, просто, вы понимаете, бронзовый круг под ногами так похож на крышку канализационного люка…

– Куда? В отрицательные числа? Это же ноль! Нулевой километр автомобильных дорог России! – нетерпеливо объяснил супруг. – Ключевое слово какое?

– России? – предположил сынище.

Он же у нас патриот.

– Ключевое слово – дороги! Отсюда вам открыты все пути! Можете идти на все четыре стороны! – Колян сумбурными жестами изобразил броуновское движение с отправной точкой на люке, пардон, нулевом километре. – Давайте уже, шагайте, я же вас снимаю!

– Уж послал так послал, – пробормотала я, послушно вытягивая носочек.

Мы с сыном попозировали, делая вид, будто куда-то целеустремленно шагаем. Сын даже ручкой помахал, и я не сразу поняла, что он это сделал не просто так, а с целью приветствия. Только когда потомок игриво пробасил: «О, здоро́во!» – я узнала в барышне, ковыляющей к метро «Охотный Ряд», нашу соседку-русалку.

Девушка нас, должно быть, не узнала, а может, просто не ожидала, что ее окликнут, и потому отшатнулась, закачалась на высоких каблуках – спутник еле успел поддержать ее.

– А ты у нас сногсшибательный! – Колян одобрительно похлопал по плечу несколько обескураженного сына. – Не тушуйся, сынище, привлечь внимание девушки – половина успеха! Продолжай в том же духе.

– Только с какой-нибудь другой девушкой, – посоветовала я. – Эта явно занята, видишь, у нее парень есть.

– И даже не один, – вздохнул сын.

– В смысле? – я посмотрел вслед удаляющейся паре.

– В смысле, это не тот парень, которого мы с ней видели вчера, – объяснил зоркий юноша. – У того была короткая стрижка, а у этого волосы стянуты в хвост.

– Хм… Если бы было наоборот, мы могли бы предположить, что парень тот же самый, просто он успел сходить в парикмахерскую, но так как сменить короткую прическу на длинную он не мог, ты несомненно прав! – Колян снова похлопал сына по плечу. – А раз так, значит, эта девушка еще не определилась с кавалером. Она тебе понравилась?

– Красивая…

– И слишком взрослая для семнадцатилетнего парня! – вмешалась я. – Ну, и кто теперь стоит как вкопанный? Кто замер? Мы в Кремль идем или нет?

После Кремля было много чего еще. К вечеру я уже потеряла счет осмотренным достопримечательностям и искренне хотела лишь одного: поскорее оказаться дома, согреться под горячим душем и вытянуть гудящие ноги.

– Это не одно желание, а целых три, – заметил сын, когда я поделилась с ним своей заветной мечтой. – Но я тоже за то, чтобы уже закончить прогулку.

– Кыся, мы хотим домой! – сообщила я мужу. – Проложи обратный курс, пожалуйста.

Тут выяснилось, что мобильники, немало потрудившиеся как фотоаппараты, у всех разрядились и интерактивные карты в них стали недоступны.

– И ничего страшного! Дорогу надо спрашивать у местных! – с энтузиазмом провозгласил неунывающий Колян. – Ведь никакой Гугл не заменит роскоши живого человеческого общения!

Меня в тот момент из всех видов живого человеческого общения привлекала только старая добрая пьянка – очень хотелось хлебнуть чего покрепче, можно прямо из горла, лишь бы согреться. На хваленой смотровой площадке на Воробьиных горах было очень холодно и ветрено.

Я замерзла до звона. Мой стекленеющий взгляд игнорировал золотые купола, рубиновые звезды и небоскребы, с грустной нежностью останавливаясь на каких-то густо дымящих трубах. Наверно, то была ТЭЦ. Или крематорий. В любом случае, там было тепло.

– Здравствуйте, товарищ, не подскажете – далеко ли до метро? – спросил отвратительно бодрый Колян, отловив поблизости аборигена.

У того были смуглое широкое лицо, сросшиеся брови и глаза влажными сливами. Это внушало большие сомнения в аутентичности товарища. Но у него также была совковая лопата, а это давало надежду. Редкий турист ходит по Москве со снегоуборочным аксессуаром и в оранжевой робе.

– Метро? Близка! Ста метра! – обрадовал меня активно укореняющийся москвич.

– Ах, ты ж, потомок Чингисхана! – злобно бурчал Колян получасом позже.

У товарища с лопатой были какие-то свои метры, соотносящиеся с нашими по курсу один к десяти. Или же он указал нам расстояние по прямой, как летит сбитый коршун. По серпантину через лес мы шли к метро минут пятнадцать, не меньше.

– К черту человеческое общение! Только Гугл, только чистый, незамутненный искусственный интеллект! – попутно вернулся в истинную веру Колян.

– Как непросто общаться с москвичами, – сделал свой собственный вывод сын.

Высоко над нашими головами трудолюбиво скребла снег среднеазиатская реинкарнация Сусанина.

Уже дома меня осенило, что хотелось бы гулять по холодной Москве с чем-нибудь горячительным – например, с коньяком в невинной бутылочке из-под йогурта, – и муж с сыном самоотверженно отправились в магазин.

Самоотверженность Коляна была вынужденной – нашему несовершеннолетнему потомку не продали бы спиртное, а сын был искренне рад оказаться полезным. Ну, и кое-какой другой интерес у него имелся, как выяснилось.

Супермаркет находился в соседнем доме, но вернулись мои мужчины только через час – я уже начала беспокоиться, что недооценила трудность похода, в который их отправила.

Оказалось, что покупки они сделали быстро, а потом просто болтались во дворе, потому что пошел снег – редкое природное явление в наших родных широтах, – и мальчикам захотелось слепить снежную бабу.

– Практически с натуры лепили! – похвастался муж. – С той самой блондинки-русалки!

– Она вам позировала? – удивилась я.

– Нет, но она за час дважды прошла мимо нас туда-сюда, позволяя вспомнить детали своей внешности.

– Такие детали не забудешь, – согласилась я. – Даже под пуховиком видно – минимум четвертый размер!

– Она опять не здоровается, – пожаловался сын. – Даже отворачивается, как будто мы совсем не знакомы!

– Москвичи – они такие, – философски заметил Колян. – Не ценят роскошь простого человеческого общения. Все куда-то спешат, друг друга не замечают… Как живут? Непонятно…

– Давайте не будем обобщать, – сказала я. – В этом городе москвичей не больше половины, я думаю. Остальные – туристы, мигранты, гастарбайтеры. А мы с вами не знаем, кто нам встречается: на человеке не написано, местный он или приезжий.

Этот разговор получил необычное продолжение на следующее утро – за завтраком. Сын еще плескался под душем, а Колян уже сидел на кухне, ждал свою яичницу, а смотрел при этом на печенье и тихо улыбался.

На печенье была отштампована корова. Ну, как корова? Совершенно безумное рогатое существо с раззявленной пастью и щупальцами вместо ног и хвоста. Такими видят родных коров отечественные производители печенья…

– О чем задумался? – спросила я.

– О Чужих, – ответил муж.

– О Чужих? С такой доброй улыбкой? Как будто лично тебе они совсем не чужие…

– Вот именно! – Супруг оживился. – Я думаю, что нетолерантно называть Чужих – Чужими. Правильно говорить – ксеноморфы.

– А что, они обижаются? Жаловались уже? – уточнила я.

Мало ли, вдруг Колян с этими Чужими, ой, пардон, ксеноморфами, уже в плотном контакте? Жутиком на печеньке любуется, как фотографией милого друга!

– А как ты думаешь! – заволновался супруг. – Тебе разве не обидно было бы, если бы люди называли тебя Чужой только за то, что ты их ешь? Ну, и еще откладываешь яйца!

– Яйца! – подхватилась я. – Блин, точно, отложила!

На сковородке тихо дымила подгоревшая глазунья.

Я сбросила ее в мусорное ведро, быстро налепила бутербродов, поставила блюдо на стол:

– Приятного аппетита, – тоже села и вернулась к теме: – Ты это, я надеюсь, не к тому, что чувствуешь себя огорчительно чужим в столице нашей Родины?

– Есть немножко, конечно. Но это некритично. – Колян придвинул к себе бутерброды и плотно занялся ими.

– А ну стой! – рявкнул, как выстрелил, муж, когда мы оказались вблизи Ленинской библиотеки.

На брусчатку в обмороке грохнулся сбитый криком голубь. Я замерла, как суслик. Даже каменный Достоевский, скрипя членами, потянулся сменить сидячую позу на затребованную стоячую.

– Федор Михайлович, вольно, это я Логуновой. – Колян милостиво отпустил с миром классика и накинулся на современника. – Ты куда бежишь? Не видишь, что тут у нас?

– Би-би… – заикаясь от испуга и мороза, начала я.

– Би-би – это синоним слова «машинка» на младенческом, а у нас тут библиотека! Имени Ленина, между прочим! А ну, встань ровно, где ж еще писателя фотографировать, если не здесь!

– Тут занято. – Я кивнула на Федора Михаиловича.

– Он уже встает.

– Так мне на его постамент лезть, что ли?!

– Нет, это рано тебе. Пока так постой, – рассудил креативный фотограф.

– Достоевского тоже сфоткай! – потребовала я.

– Ладно. Федор Михайлович, улыбайтесь! Сейчас вылетит птичка…

Сбитый голубь, ответственно осознав, что это его выход, отскреб себя от брусчатки и тяжко взлетел.

– К дождю, – проводив его взглядом, напророчил Колян.

И не ошибся: очень скоро сверху что-то посыпалось. Не совсем дождь, скорее, мокрый снег, но тоже ничего хорошего. Я нахлобучила капюшон, муж и сын сделали то же самое.

– Папа, ты что-то уронил. – Колюшка наклонился и поднял красную пластмассовую прищепку.

– Это у меня из капюшона выпало, – объяснил Колян.

– Тут что-то написано, – сын вытянул из захвата прищепки маленький обрывок картона. – «Спасите». Что это значит?

– Дай-ка, – я забрала у него бумажку. – Это не с наших веревок прищепка, у нас деревянные. Должно быть, она упала сверху, с девятого этажа. Или с десятого.

– Должно быть, ее специально бросили вниз, чтобы подать сигнал бедствия! – у Коляна загорелись глаза.

– Сигнальная прищепка? Впервые слышу…

– Да тут не прищепка важна, а бумажка! Прищепку прицепили как грузик, чтобы бумажку ветром не снесло!

– То есть целились именно в твой капюшон?

– А куда же? Дай мне. – Муж забрал записку, повертел ее, понюхал. – Это обрывок сигаретной пачки. Смотри, как все логично: кто-то, нуждающийся в спасении, находится в квартире над нами – на девятом или десятом этаже. Сидит взаперти, вероятно, под присмотром, но может иногда выходить на балкон для перекура. Орать с высоты: «Эге-гей, спасите-помогите!» – нет смысла, это услышат охранники, зато получилось подать сигнал потихоньку…

– Стоп. У кого это получилось? Кого спасать-то надо? Курильщика? Его Минздрав предупреждал…

– Кого спасать – это вопрос, – согласился Колян. – Будем разбираться.

– А куртку снова вывесим за балкон, – предложил сын. – Может быть, в нее еще что-нибудь бросят.

– Глядишь, слово за слово – к моменту отъезда проясним ситуацию, – съязвила я.

Разбираться ни с чем не хотелось, но просто умыть руки было бы некрасиво и непедагогично. Особенно после разговоров о том, что столичным жителям не хватает общительности, чуткости и отзывчивости, которыми мы, провинциалы, наделены с избытком.

К счастью, с местом, откуда прилетела просьба о помощи, удалось определиться быстро: разноцветные пластмассовые прищепки, красные, желтые и зеленые, висели на веревках этажом выше.

За балконом десятого этажа никаких веревок не было, очевидно, там свежевыстиранное белье сушили в помещении. Или привозили его уже сухим и выглаженным из прачечной.

Я позвонила нашей хозяйке Вере и спросила, не знает ли она соседей сверху.

– Ой, а я же не местная, сама из Воронежа, и за квартирой только присматриваю, как администратор, кастелянша и уборщица! А что такое, соседи с верхнего этажа беспокоят? – заволновалась Вера.

– Музыку громко включают, – соврала я.

– Так я управдому позвоню, она разберется. Айн момент…

Она отключилась и перезвонила минут через пять:

– На девятом этаже над вами студенты живут, два парня и две девушки. Там тоже съемная квартира, только на долгосрочной аренде. Управдомша сказала, на тех жильцов никто еще не жаловался, они не шумят, и гости у них тихие. Но она предупредит их, чтобы были поаккуратнее с музыкой. На верхних этажах вообще-то не все квартиры еще проданы, ребята могли привыкнуть, что у них нет соседей, вот и расслабились.

Я посмотрела на часы: время было обеденное. Переключившись на детективное дело, мы досрочно завершили осмотр достопримечательностей и вернулись домой.

– Варите пельмени, а я сейчас вернусь, – пообещала я и, взяв пустой стакан, вышла из квартиры.

Поднявшись на один этаж, я позвонила в дверь квартиры над нашей и заискивающе улыбнулась дверному глазку. Он потемнел, из-за двери донесся мужской голос:

– Че нужно?

– Здрасьте, я соседка ваша, соли немного не одолжите?

– Нет у нас соли.

– А сахара?

– Не употребляем.

Про разные другие белые порошки я спрашивать не стала – голос за дверью был уж очень недоброжелательный. Пришлось возвращаться ни с чем.

– Они уже всплыли! – доложил сын, когда я зашла в кухню.

– Наоборот, легли на дно, – пробормотала я.

– Я про пельмени! Они уже всплыли, их пора вылавливать или рано еще?

Я заглянула в кастрюлю и забрала у своего поваренка шумовку:

– Дай-ка я сама.

Пока вылавливала пельмени, рассказала, как сходила за солью.

– Маловато информации, конечно, но, в принципе, все пока укладывается в предварительную концепцию, – рассудил Колян, щедро поливая пельмени в своей тарелке сметаной. – Суровый мужик, не открывший дверь соседке, похож на охранника, который стережет кого-то внутри.

– А коврик у них замусоренный, – припомнила я. – Хотя пол в подъезде моют каждое утро, мы с вами видели сегодня уборщицу с ведром и шваброй. Значит, кто-то часто выходит из этой квартиры и возвращается, иначе не натаскали бы грязи на придверный коврик всего за полдня.

– Так надо посмотреть, кто там ходит! – загорелся сын. – Давайте устроим засаду у лифта!

– Давайте, – согласилась я. – Только надо что-то придумать, чтобы эта засада выглядела невинно. А то не понравился мне тот мужик за дверью…

– Ты же его не видела, – напомнил муж.

– Не видела, – согласилась я. – Но слышала! И за одну интонацию дала бы годик строгого режима.

– Тут, очевидно, не принято дружить с соседями, – со вздохом заметил сын.

У него явно складывалось нелестное мнение о москвичах.

В засаду пошел Колюшка.

– Староваты вы для парочки обжимающихся в подъезде подростков, – выдал он нам с бескомпромиссной прямотой. – А у меня нормальная легенда будет: пацан с гаджетами, застрявший на лестнице, чтобы не идти домой, где сплошной напряг. Там же предки, они заставляют делать уроки и мыть посуду…

– Чур, посуду ты моешь! – быстро сказала я мужу.

– Сплошной напряг, – пожаловался он.

Сын тепло оделся, взял свой айфон с наушниками и ушел на задание. Мы принесли в прихожую табуретки, сели у приоткрытой двери и где-то час чутко слушали, что происходит наверху. Наконец наш разведчик вернулся и доложил:

– Вышли двое – тот стриженый парень, которого мы видели с блондинкой-русалкой, и девушка, но другая, темноволосая. Потом пришли два мужика, им какой-то парень открыл, я голоса слышал.

– О чем говорили? – заинтересовалась я.

– Я не разобрал, что-то про часы. Потом еще из квартиры напротив вышла бабка с собачкой. Обе толстые и в белых кудряшках, – сын хихикнул.

– Бабка вышла и не возвращалась? – Я вбила ноги в ботинки и потянула с вешалки куртку и сумку. – Так, теперь мой выход.

Собачка оказалась болонкой, а ее хозяйка – вовсе не бабкой, а просто толстой одышливой женщиной лет пятидесяти. Старше своего возраста она казалась из-за избыточного веса и седых кудряшек, падающих на лоб из-под вязаной шапки.

Болонка и ее хозяйка сидели на лавочке, одинаково тяжело дыша и пуча круглые черные глаза. Мохнатая попа болонки и шубный зад ее хозяйки удобно помещались на расстеленном поверх холодных досок коврике.

– Добрый день, разрешите присесть? – Я кивнула на свободный край туристической пенки.

– Садись, нам не жалко, – разрешила собачья хозяйка и даже немного подвинулась.

– Вы местные? – спросила я и показала свое удостоверение члена Российского союза журналистов. – Я собираю материал для программы «Москва и москвичи»…

– Нашла, где москвичей искать! – Тетка фыркнула и затряслась, как желе. – Насмешила! Тут новостройки кругом, а в них квартиры кто покупает? Приезжие!

– У кого жилье в столице – тот москвич…

– Ну, тогда и я москвичка! – Тетка приосанилась. – Гожусь для программы?

– А почему нет, вы расскажите о себе побольше. – Я достала мобильный и включила диктофон. – Не возражаете?

– Мне скрывать нечего, записывай: Солнцева я, Анна Петровна, шестьдесят седьмого года рождения. Сама из Саратова, в Москве уже четвертый год. Перебралась, когда узнала, что тут мэрия пенсионерам приплачивает, минимум двадцать тысяч получается. В Саратове мне такой пенсии не получить, там мало платили, я же простой бухгалтер…

– А что нужно, чтобы получать двадцать тысяч? – заинтересовалась я.

– Минимум десять лет до выхода на пенсию отработать, имея столичную прописку. Так я квартиру свою в Саратове продала, в Москве сначала комнату купила и прописалась, потом работу нашла и взяла в ипотеку однушку здесь, – она кивнула на дом.

– Одна живете? Не скучно? С соседями дружите?

– У меня Жорка есть, Жоржетта то бишь, – Анна Петровна погладила болонку, и та завертелась, радуясь ласке. – А соседи тут, в Москве, уж очень странный предмет: то ли он есть, то ли его нет. Я своих ни по имени не знаю, ни в лицо не помню, отличаю одну Дездемонку.

– Кого-кого?

– Дездемонку! Ну, это я так ее называю, а она, может, Катя там или Даша. Красивая белокурая девка…

– А почему Дездемонка-то? – Я придвинулась ближе, демонстрируя неподдельный интерес.

– А она как-то выскочила из своей квартиры почти голая, в одной шелковой распашонке, растрепанная – и давай в соседнюю дверь биться: помогите, пустите! Не знала, видно, что в той квартире никто не живет. А за ней мужик выпрыгнул, здоровый, черный…

– Негр?!

– Нет, просто брюнет, и весь волосатый – я разглядела, ведь он тоже чуть ли не голый был, в одних трусах. Чернявый, смуглый – а она вся беленькая, ну, чисто Отелло и Дездемона!

– Настоящий Отелло Дездемону задушил, – напомнила я.

– А то я не знаю! Нет, этот Отелка свою Дездемонку назад в квартиру уволок и дверь захлопнул. Что там у них было дальше, не знаю, только девка та живехонька, я ее часто вижу, правда, с другими парнями. – Анна Петровна помолчала, подумала и одобрительно кивнула: – Видно, с тем чернявым она рассталась, и правильно, больно уж буйный.

Она покосилась на меня:

– Ну что, интересно тебе?

– Очень!

– То-то же. – Женщина встала, и собачка спрыгнула с лавочки. – Тогда поднимайся, я коврик сверну, нам с Жоркой еще в булочную надо, там сейчас как раз свежий хлеб будет.

Держа в одной руке тугой рулон пенки, а в другой – поводок семенящей собачки, Анна Петровна вперевалку направилась к выходу со двора. Почти сразу же рядом со мной возникли муж и сын.

– Давай, мы послушаем твой доклад на ходу, – сказал Колян, подхватив меня под локоть. – Мы решили не сидеть дома и посмотреть еще одну достопримечательность.

– Не понял! Где она?! – дробной рысью проскакав по парку Горького, возмущенно спросил Колян.

– Кто – она? – Я нахмурилась.

Нормально, да? Родной муж при живой жене какую-то бабу ищет!

– Она! – Супруг размашистыми жестами начертал в воздухе нечто габаритное, и плывущий по реке теплоход отчетливо вильнул влево – не иначе принял концептуальное рукомашество за сигнал семафора. – Баба с этим самым!

– В сауне? – ехидно предположила я.

Не маленькая же, знаю, где водятся такие гнусные бабы.

– Да кто же ходит в сауну с веслом? – озадачился Колян.

– А! Ты ищешь статую «Девушка с веслом»? – сообразила я, стремительно добрея. – Так ее, наверное, на зиму в какой-нибудь ящик спрятали, чтобы не испортилась.

– Ужас, – супруг поежился. – «Девушка в ящике с веслом» звучит почти так же жутко, как «Смерть с косой». Только представь!

Я послушно представила: весна, работяги с гвоздодерами вскрывают на сыром газоне объемистый гробик, а внутри – она: бледная, в пятнах плесени, со слепыми глазами. И с веслом! Вправду – ужас.

– Ладно, тогда сама встань вон там, между колоннами, – решил супруг.

– Но без весла и в одежде? – уточнила я на всякий случай.

– Вечно ты все испортишь! – Колян вздохнул и сфотографировал что дали.

Потом мы там же, в беседке, пили чай из термоса. Муж, любуясь монументальным зданием министерства на другом берегу, сказал:

– По-моему, к нашему детективному делу пора привлечь профессионалов.

– По-моему, в этом деле уже есть профессионалки, – сказала я осторожно, чтобы сын не понял, о чем я говорю.

– То-то и оно, – кивнул Колян. – По всему выходит, что в квартире над нами что-то вроде подпольного борделя.

Я толкнула его локтем и показала глазами на сына.

– Да знаю я, что такое бордель! – высокомерно сообщил Колюшка и хрустнул печенькой.

– Откуда?!

– Из интернета, мам, успокойся. Короче, получается так: блондинку-русалку держат в сексуальном рабстве. Она хочет вырваться. Надеется на нас. Мы ей поможем? – Сын требовательно посмотрел на меня и перевел взгляд на папу.

– Нашла, кого просить о помощи, – досадливо пробормотал Колян, явно не зная, что ответить на прямой вопрос по существу.

– Ну а кого, пап? – Сын заволновался. – Ты же видишь – тут никто никого не замечает, всем друг на друга плевать!

– А мы приехали такие – всем здрасьте, добрый день, давайте знакомиться и дружить, – язвительно проворчала я, уже почти сожалея о нашей традиционной тактике. – Уффф… Ну, как мы можем ей помочь? В полицию заявить? Так у нас никаких фактов нет, одни только домыслы. Участковому сообщить? Он если и придет проверить, что там происходит, то ничего особенно не увидит – ну, съемная квартира, ну, студенты живут. При нем-то ничего предосудительного происходить не будет, и сами девочки в присутствии сутенеров и сторожей ни слова не скажут, побоятся.

– А, так вот почему она с нами здороваться не стала! – обрадовался сын. – Боялась вызывать подозрения у охранников!

– В общем, не знаю я, что делать, – заключила я. – Будем думать.

– Но не слишком долго, нам ведь скоро уезжать, – напомнил сын.

Утром мы поехали в Царицыно. Гуляли там, любовались красотами. Потом надолго зависли у плотины, наблюдая за утками.

– Раньше я недооценивал уток, – задумчиво сказал Колян. – Сырых, в смысле – живых. Жареные-то они мне и прежде очень нравились…

– Но казались малоинтеллектуальными существами, высшее достижение которых – сезонный перелет без помощи авиакомпании в теплые края в компании пучеглазой лягушки на прутике? – съехидничала я.

– Но сегодня я прозрел: утки, оказывается, умеют развлекаться, а это несомненный признак интеллекта! – закончил свою мысль супруг.

Утки большой толпой сидели на льду за плотиной. Сидели, сидели… Вдруг раздался командный вопль, этакий кряк души – вся пернатая тусовка взлетела и стремительно перебазировалась на открытую воду метрах в двадцати ниже.

Радостно рухнув пузом в пруд, кряквы сложили крылья, замолчали, зажмурились и несколько минут убедительно притворялись невинными резиновыми уточками в ванне. Потом по одной стали вылезать на берег и целеустремленно пошлепали за плотину.

Там они опять собрались в кучу, как мирные демонстранты, только без транспарантов.

Дожидались командного кряка своего главаря – и снова дружно полетели в воду!

– Ей-богу, никогда не видала более зрелищного и эффектного флешмоба! – призналась я.

– Знаешь, о чем я думаю? – Колян отвернулся от уточек и посмотрел на меня.

– Как бы помочь блондинке-русалке? – безошибочно угадала я. – Сама о том же думаю… Эх, были бы мы в Краснодаре, я бы нашла, кому позвонить, но тут, в Москве… Я никого не знаю в органах…

– А ты посмотри на них, – муж кивнул на уток. – Они перелетают с места на место. Но ведь и люди тоже! Прикинь, сколько бывших наших живет в Москве. Паша Жуков и Дима Петренко работают на Первом, Саня Дробот на «России», на «Раше Тудей» целая куча бывших краснодарцев и сочинцев, Венчик Романов в Коммерсе, Лариска твоя в ТАСС, а сколько еще журналистов на фрилансе…

– Коля, ты гений! – сказала я совершенно искренне.

– А что это вы тут замышляете? – набежал сынище, наблюдавший уток вблизи, и с разбегу обнял родителей двумя руками.

– Да ничего особенного – хотим организовать вечер встречи давних друзей!

Организовывать ничего не пришлось. Едва мы начали обзванивать бывших земляков, как выяснилось, что Пашка Жуков как раз собирает народ, чтобы обмыть очередной добытый им кинофестивальный приз, и мы сразу же получили приглашение на этот сабантуй.

Вечер встречи давних друзей затянулся чуть ли не до утра. Начиналось все пафосно в ресторане Дома кино, оттуда чуть поредевшая компания откочевала в уютный паб без претензий. В финале плотная группа из полудюжины старых боевых товарищей переместилась на нашу съемную квартиру – как выяснилось, почти никто из бывших краснодарцев не обзавелся жильем в центре столицы. Только у Димки Петренко, пробившегося в топы, имелась двушка в районе трех вокзалов, но там в глухой ночной час мирно спали – он так надеялся – восьмимесячные двойняшки Витя и Рома, а также их счастливая до смерти мама.

Детективное «Дело Русалки», как поэтично назвал его Пашка Жуков, обсуждали уже на нашей кухне.

– Ребята! Да не вопрос! Я даже знаю, кому… кто… Все решим! – клялся Пашка, положив руку, как на Библию, на обнаруженный в нашем холодильнике кусок домашнего кубанского сала в холстинке.

В начале вечера Жуков был чопорным и чинным, как аглицкий лорд, но к его концу опростился, снял смокинг, закатал рукава белой рубашки и, пьяно щурясь, аккуратно, как по линейке, резал сало, назидательно бормоча про правильную толщину ломтиков «як бабка моя казала – шматочками».

– Люди… Какие люди… – ронял слезинки в рюмку растроганный Димка Петренко, и было непонятно, кем именно он восхищается. Возможно, всем человечеством. Нетрезвый Димка всегда любил людей, особенно женского пола. – Да я щас сам пойду… в разведку! Боем! – Он порывался встать, выворачивая карманы своего пиджака и Пашкиного смокинга. – Почем у них там, дорого? У русалок на девятом этаже?

– Сиди уже, отец-герой! – приземляла его на место Лариска, которая когда-то была Трофимовой, а потом Кацман, Казарян, Песоцкой, еще какой-то – я, кажется, не все ее замужества отследила. – Лен, не волнуйся! Мы вас не рассекретим, тс-с-с-с, и все устроим в лучшем виде. У меня есть свои люди в ГУВД, я с их пресс-службой вась-вась, а у Женьки прекрасные связи с общественными организациями, он как раз про них передачи снимает… Эй, Женец! – и она тормошила Маркова с «Раша Тудей».

– Да, я жнец! – охотно соглашался Женька. – И швец!

– И на дуде игрец, – хохоча, подсказывала я.

– И спец! – воздевал указательный палец жнец-Женец. – Ка-ак раз по таким организациям. «Антирабство», вот кто тут нужен! Я завтра же позвоню…

– Короче, ребята, вы расслабьтесь и отдыхайте, считайте, мы уже подключились и непременно добьем это дело, – пообещала за всех Лариска, самая трезвая и вменяемая.

– А нам что делать? – Я не готова была просто переложить груз забот на чужие плечи.

Мы же в ответе за тех, кого приручили.

Ладно, не приручили – обнадежили.

– А вы отдыхайте! Гуляйте! Смотрите столицу! – Жуков просторно махнул руками, охватывая московские просторы. – Вы ж эти… гости нашего города!

– Тоже мне, столичные жители!

Под утро, рассадив своих поздних гостей по вызванным машинам такси, мы с Коляном вернулись в квартиру и обнаружили на кухне сына – в пижаме и со стаканом воды.

– Разошлись наконец? – проворчал он и зевнул. – Веселые у вас друзья…

– Помешали тебе спать? – огорчилась я.

– Да нет… Даже порадовали. – Сын выпил воду, поставил стакан и пошел к себе, обронив на ходу: – Приятно видеть, что есть и вполне нормальные москвичи…

– Рейкьявик! – объявил сын и посмотрел на меня с превосходством.

На букву «К» мы уже перебрали все, что можно. Даже Кито, Каракас и Кайену успели назвать.

Очень кстати зазвонил мой телефон. Я обрадовалась возможности потянуть с ответом и прилепила к уху трубку:

– Алло?

– Алло, Алена! – радостно пробасил Пашка Жуков. – Вы еще не в самолете? Отлично, я звоню с отчетом по делу Русалки.

Я жестом пригласила мужа и сына придвинуться ближе и включила громкую связь.

– В общем, так. Мерси вам за темку, я на этом материале роскошную документалку забабахаю, еще какую-нибудь «ТЭФИ» загребу, – сказал Пашка. – Девчонка оказалась жительницей Украины. Ее обманом вывезли в Москву из Луганской области приятели школьной подружки: посадили в свою машину, отвезли на границу, там украинские пограничники помогли девушке перебраться через забор, а их российские коллеги приняли ее с другой стороны. В Москве доставили на квартиру, объяснили правила: хочешь есть-пить и ходить небитой – трудись, как жрица любви. Будешь противиться, пытаться убежать – отправишься на другую квартиру, где девушек накачивают наркотиками и насилуют.

– Твари! – не удержалась я.

– Твари, – с готовностью согласился Пашка. – Но какой бизнес построили! Им одна эта ваша Русалка приносила от двенадцати до сорока тысяч в день. Ну, ясное дело, работала она почти круглые сутки, и дома, и на выезде, ее морили голодом и постоянно за ней следили. Кроме того, в случае избиения девушки клиентами за нее никто не заступался, заставляли ее решать конфликты самостоятельно. В общем, конкретное такое сексуальное рабство. Жаль девку, правда, она вообще-то не пропащая и не дура…

– Так вы ее вытащили? – перебила я.

– А как же! Женька постучался в фонд борьбы с рабством «Альтернатива». Там знают, как такие истории разруливать. Короче, девушку перехватили, когда она ехала к очередному клиенту.

– А рабовладельцев наказали? – спросил Колян.

– С этим сложнее, рабовладельцы оказались гражданами Украины, так что возбудить в отношении преступников уголовное дело проблематично. – Пашка печально вздохнул, но тут же снова повеселел: – Зато Русалочка ваша уже дома, в родном Коростене!

– Где?!

– Коростень – это такой старинный городок…

– Так его же сожгли!

– Да? Когда? – Пашка малость встревожился.

Муж и сын посмотрели на меня: сын вопросительно, муж – с откровенным негодованием.

– Э-э-э… В десятом веке? – припомнила я неуверенно.

– А, ну, с тех пор, видать, отстроили заново, – успокоился Жуков. – Короче, все в порядке. До новых встреч! Приезжайте еще и непременно привозите сало!

Он отключился. Я посмотрела на трубку и убрала ее в карман.

– Ну? Ничего не хочешь сказать? – Колян посверлил меня взглядом.

– Хочу, – кивнула я, не запираясь. – Коростень!

– Что – Коростень?

– Есть такой город на букву «К» – Коростень!

Сын посмотрел на возмущенное лицо папы и захихикал:

– Называй уже город на «Н» или сдавайся – нам как раз посадку объявили!

Татьяна Устинова

Свидание с Богом у огня: Разговоры о жизни, любви и самом важном

Счастливый день

Разговор об этой самой экскурсии зашел первого января, ну вы понимаете!.. Первое января – самое время планировать экскурсии, поездки, пикники, летний отдых, зимние забавы и всякое такое, ибо шампанского в холодильнике еще много, на работу пока не надо, завтрак самое раннее в три часа дня, в телевизоре комедия или песнопения, на елке огоньки, никто не ссорится, все довольны, и подарки еще не потеряли новизну и привлекательность.

Сразу хочется чего-то… эдакого. Небывалого. Несбыточного. Невозможного. Наример, пятого января. Вот на экскурсию поехать.

Каждый год первого января к пяти часам мы отправляемся в гости к друзьям и там веселимся от души. Шампанского во всех холодильниках очень много. Люди все родные. Елка упирается в потолок. Дедушка Мороз – правда! – водит хоровод и поет, а мы подпеваем и приплясываем. И строим всякие планы. В этом году мы твердо-претвердо решили ехать на экскурсию. Сейчас еще шампанского, и уже можно ехать!.. Когда мы в последний раз были на экскурсии? Вот то-то же, никто не может вспомнить, а, между прочим, жизнь проходит мимо – в этом смысле.

Потом, ясное дело, наступило третье января, потом пятое, потом нужно на работу, начало года, командировки, срочные дела, причем в каком-то необыкновенном количестве, кажется, в прошлом году все же было как-то не так, как-то полегче было, ты не помнишь? А что мы делали в прошлом году в это время?..

Ленка прислала угрожающую записку – терпеть я не могу слово «эсэмэска»! В том смысле, что экскурсия уже через неделю, а мы ни с места. Билетов нет, программы нет, и вообще как будто не едем!

Я помчалась и купила три билета – нас как раз трое, три грации, Лена, Арина и я. Потом оказалось, что Ленка тоже купила билеты, и нужно кого-то брать с собой, чтобы «места не пропадали». Хорошо, возьмем детей. Им-то уж точно нужно просвещаться, мы же едем просвещаться!.. Понятное дело, из «веселых девчонок» и «граций» мы моментально превращаемся в «женщин-матерей», а это уже немного не то, что планировалось первого января, ну и ладно! Мы всегда на посту! Мы всегда готовы действовать в интересах семьи и детей! Мы всегда…

Тут позвонила экскурсовод Татьяна Алексеевна в некоторой панике. Это совсем не детская экскурсия, сказала Татьяна Алексеевна робко, опасаясь, что мы будем настаивать на просвещении детей. Лучше взять их с собой в другой раз, сказала Татьяна Алексеевна, когда программа будет более подходящей. Пришлось приглашать с собой мужей, и они почему-то согласились.

Чем ближе к воскресенью, то есть к экскурсии, тем отчетливей мы понимали, что ехать нам совершенно расхотелось. Мало ли что было первого января, когда в холодильнике полно шампанского, а до работы еще целая вечность!..

Сейчас, сегодня все не так.

Во-первых, воскресенье – единственный день, когда можно выспаться, а получается, что нельзя, ибо автобус уходит с Садовой-Кудринской в 8.45 утра. Боже, помоги нам!.. Во-вторых, воскресенье – единственный день, когда можно осязать детей, а получается, что нельзя, ибо мы уезжаем в 8.45 утра, а они остаются, и как пить дать, не будет никаких уроков и полезной трудовой деятельности, а будет друг Диман, партия в настольный «Вархаммер» и заказ пиццы по телефону. В-третьих, воскресенье – единственный день, когда можно соорудить «задел» до будущего воскресенья, постирать, погладить, сварить бульон, чтобы заказ пиццы по телефону не перешел в привычку.

И еще непонятно, что надевать? Вот что надевать?.. По плану мы возвращаемся на Садовую-Кудринскую часов в десять вечера, целый день в пути, нужно одеться «тепло и удобно», это что значит?.. Лакированные ботинки, столь милые сердцу на работе, и короткая шубейка дивного невесомого меха – моя бабушка утверждала, что такая шубейка называется почему-то «полперденчик», – не годятся решительно, это никак не тепло и уж точно совсем не удобно! Тогда что? Спортивный костюм, шапку и пуховик? Валенки, шубу и «оренбургский пуховый платок»? Где мой «оренбургский пуховый платок»?

Слушай, я, наверное, не поеду. Нет, ну мы же собирались! Ну раз в жизни-то – вот в этой, взрослой, – можно поехать! А голос в трубке нерадостный, и чувствуется, что тоже неохота, совсем неохота, но ведь ввязались, надо ехать!..

В ночь с субботы на воскресенье еще похолодало, высыпали звезды, как в Диканьке, и до рассвета было еще очень далеко, когда мы двинули на экскурсию. В автобусе было пятьдесят экскурсантов, все сонные и вялые. Никаких детей, программа «взрослая».

Я, ежу понятно, опаздывала, и подруги «заняли мне место» – я знаю, так полагается еще с тех времен, когда на экскурсии нас с сестрой возила мама. Пробравшись ко мне по узкому, как в самолете, проходу, насмешливая Арина сказала в ухо:

– Вот и мы теперь пенсионеры! Едем в воскресенье на автобусную экскурсию!

Автобус неторопливо поплыл прочь из Москвы по абсолютно пустым улицам, залитым электрическим светом, я приготовилась спать, но почему-то расхотелось. Так странно было ехать и знать, что автобус увозит меня на целый день и сейчас я окажусь в незнакомом месте, которое любил человек гениальный и странный, совершенно для меня непонятный, написавший когда-то, «что радость будет, что в тихой гавани все корабли, что на чужбине усталые люди светлую жизнь себе обрели».

Очень скоро мы приехали в рассвет – мелькавшая за зимними деревьями глубокая чернота стала снизу наливаться розовым и оранжевым, и там, где розовое и оранжевое касалось черного, все становилось почему-то синим, и оказалось, что уже нет никакой темноты, а есть голубое утреннее ледяное небо. И еще целый день впереди!.. И вообще все еще впереди.

На заправке, где предполагалась «минутка отдыха», мы с Ариной страшно захотели есть и нацелились на шоколадки и орехи в пакетиках, но бдительная Лена нам не разрешила – как можно?! Вы что, не завтракали?! Мы с Ариной проблеяли, что не завтракали. Нужно было дома позавтракать овсянкой и сыром, а не пихать в рот на заправке всякую ерунду! Мы послушно отошли от шоколадок и стали совещаться, как бы нам усыпить Ленкину бдительность. День еще почти не начался, а уже страшно хочется есть! Усыпить не удалось. Лена ведет по телевизору программу «Здоровье» и точно знает, что нам полезно, а что нет, и мы ее слушаемся, так уж повелось.

В наш теплый корабль-автобус мы тем не менее вернулись в прекрасном настроении – мы едем на экскурсию, и у нас еще весь день впереди! Вскоре с восемнадцати- или сорокаполосной дороги мы свернули на узкую деревенскую, где на обочинах высились наваленные снегоочистителем сугробы, на заборах сидели недовольные утренние коты, и бодрые дядьки в ушанках и телогрейках орудовали лопатами, отбрасывали снег от невысоких крылечек. По деревенской дороге мы ехали долго и интересно, а потом автобус остановился – дальше расчищена только узкая дорожка, не проехать, к дому на горушке нужно подниматься пешком.

Какие-то ребята катались с длинной ледяной горки – у-ух!.. – уезжали далеко-далеко, голоса отчетливо звучали в морозном и чистом воздухе, мелькали разноцветные помпоны и комбинезоны. Снеговая пыль, похожая на бриллиантовую, переливалась между ветками берез, и мы остановились и долго смотрели, как она переливается. Синие плотные тени лежали на сугробах, и приходилось зажмуриваться, переходя из тени в свет, на ослепительное и яростное солнце. Калитка проскрипела, пуская нас, и с верхней перекладины бесшумно обрушился пласт легкого и чистого снега.

Мы провели в небольшом сером доме несколько часов. Мы слушали экскурсовода, не смея пошевелиться. Мы смотрели по сторонам и в окна, где был сад, спускавшийся с холма к зимнему лесу. Потом мы мчались по узкой расчищенной дорожке к автобусу, а нас все ждали, а мы опоздали, потому что никак не могли уйти из заснеженного сада, от кустов старой сирени, от террасы с широкими и пологими ступенями, все нас тянуло побыть еще немножко!

Наш теплый корабль поплыл по снеговым волнам и вскоре приплыл к железным воротцам пансионата «Орбита», где нам был обещан обед. Тут мы вспомнили, что нам невыносимо хотелось есть еще на заправке, и мы помчались на обед большими прыжками, и занимали друг другу место – так положено на экскурсии!..

На обед были борщ с пампушками, «битки паровые», огромный чайник огненного чаю, а к нему плюшки, щедро посыпанные сахарной пудрой, все очень вкусное и какое-то… настоящее. Плюшки мы тоже съели, и Ленка не возражала нисколько. Стены столовой, где наша экскурсия обедала за сдвинутыми столами, были почему-то расписаны сценами из жизни Древнего Рима – люди в тогах и сандалиях, колонны, портики и дымящиеся вулканы, – и мы с удовольствием рассматривали сцены.

Когда мы вывалились к автобусу, большая худая собака подошла поздороваться, и мы несколько раз сбегали в столовую за угощением. Собака угощение приняла, а повариха сказала, что собака болела долго, а сейчас только поправляется, оттого и худая.

И день продолжался!.. Мы бродили возле храма, где венчался когда-то тот самый гениальный человек, что написал про девушку, которая «пела в церковном хоре», смотрели с обрыва на замерзшую речку, и зуб не попадал у нас на зуб от восторга и холода.

Мы возвращались в Москву ночью, притихшие и уставшие от радостных сегодняшних переживаний, когда вдруг один из наших мужей, попросив у экскурсовода микрофон, сказал на весь автобус:

– Сегодня был один из самых лучших дней в нашей жизни. Не знаю, как это так получилось. Но зато я точно знаю, что мы будем вспоминать его всю жизнь. Он заканчивается, конечно, но все-таки он у нас был!

И все зааплодировали.

На Садовой-Кудринской, запруженной машинами и людьми, мы сговорились, что через две недели опять поедем на экскурсию. Только детей с собой возьмем. Чтобы им тоже потом было что вспомнить.

Анна и Сергей Литвиновы

Золотое, зеленое, белое

Скоро Рождество, и на улице метель. Снежинки дразнят прохожих, веселят собак, врываются в распахнутое окно. Пахнет морозцем и мандаринами, малышня лепит снеговиков, школьники с хохотом опутывают мишурой елку под ее балконом… Праздник уже совсем на носу, к празднику нужно завершить все дела, и Варя, стиснув зубы, сидит за компьютером.

Варина профессия называется «автор любовных романов». Звучит, может, и легкомысленно, но на самом деле работка адова: до бесконечности описывать, как встретились два одиночества, как между ними «промелькнула искорка»… А потом нужно придумать для влюбленных миллион препятствий, ссорить их и мирить и закончить роман роскошной любовной сценой в подобающем антураже.

Варя успела написать уже десять романов и порядком устала от фальшивой и бесконечной любви. От победительных героев – роскошных блондинок и прекрасных принцев с бездонными глазами. От неизбежных литературных штампов. Но больше всего ей надоел неизбежный хеппи-энд.

Однако насчет хеппи-энда издатели всегда предупреждали особо: «Счастливый конец – девяносто процентов успеха, и лучше всего, чтобы развязка случилась под Рождество и закончилась бы настоящей рождественской сказкой».

И Варя торопливо дописывала очередной хеппи-энд:

«Машина осторожно кралась по скользкой колее. Дорогу обступал безмолвный зимний лес – величественный, словно Берендеево царство. «Как в сказке», – подумала она и ласково дотронулась до щеки сидящего за рулем мужчины:

– Долго еще, милый?

Он смело бросил мощную машину в поворот, и могучие ели наконец расступились. Впереди, на пригорке, показался аккуратный деревянный домик в смешной снежной шапочке. Жизнерадостные огоньки окон в поздних сумерках, наряженная елка у калитки, умиротворяющий дымок из трубы…

– Это… это твое? – недоверчиво спросила девушка.

Он на секунду оторвался от руля:

– Почему же – мое? Это – наше!

– И домик, и елка, и камин? – продолжала допытываться она.

– Ну да же, да! Я ведь обещал тебе подарок! А что дарить на Рождество? Только сказки…

И тогда она, уже не волнуясь, что ее друг не справится с управлением, бросилась ему на шею и начала истово целовать его глаза, щеки, нос…

– Что ты делаешь?.. – Он сделал вид, что сердится. Но, конечно, тоже не выдержал. Остановил машину и впился в ее губы жарким, требовательным поцелуем…

Теперь они оба ничего не видели, кроме друг друга и своей любви, а зимний лес со снисходительной снежной улыбкой упивался их счастьем».

Ф-фу, наконец-то!

Вот и еще один любовный роман появился на свет.

Варя улыбнулась и выключила компьютер. Что ж, читателям нужны сказки, а ей, автору, – деньги. Деньги на то, чтобы ее собственное Рождество – реальное, а не книжное – получилось незабываемым.

Праздник Варя планировала провести с героем собственного романа, то бишь с бойфрендом по имени Макс. Внешне Макс – настоящий симпатяга, почти такой же, каким она описывает положительных мужчин в своих книгах. Одна беда: характер у Макса с легкой гнильцой. И положиться на него нельзя. И, что немаловажно, яхт он ей не покупает, и даже на новую сумочку для нее у него не хватило… Зато разных идей у Макса – море. Вот и по поводу этого праздника, еще в октябре, он предложил:

– Варечка, давай к Рождеству готовиться!

– И чего бы ты хотел? – осторожно спросила она.

В Максовом репертуаре уже было: встречать прошлый Новый год в бассейне, а на Первое мая под покровом ночи махнуть коньячку и нырнуть в фонтан в парке Горького. Еле тогда отбилась от его безумных идеек…

– Давай на Рождество на острова уедем? – предложил Макс.

– Куда-а? – Варя даже не поняла.

– Ну, на юг, – терпеливо пояснил Макс. – В Южное полушарие. Или как минимум на экватор.

Варя фыркнула:

– Ты что, моих романов не читал? Не знаешь, как нужно Рождество проводить?

– Читал, знаю, – скуксился Макс. – Белый снег, деревянный домик, живая елка и прочая мура. Фу! Посмотри лучше, какую я рекламку принес. – Он продемонстрировал яркую листовку. – «Пальмы и теплый океан у ваших ног».

Варя вырвала из его рук буклет, внимательно рассмотрела картинку с девицей в белом купальнике под кокосовой пальмой, потом изучила цены и грустно вернула рекламу Максу:

– Да ну тебя! Смеешься, что ли? Ты посмотри, сколько это стоит! Особенно на Рождество. Туда же вся Европа едет!

– А по-моему, ничего особенно страшного, – пожал плечами Макс. Похоже, он уже все просчитал. – Тебе – пару романчиков написать, а мне – пяток проектов начертить.

– Ага. Как минимум три месяца работы, – подхватила Варя. – И то если не есть, не пить и сумку новую не покупать.

– Ну и что? – легкомысленно спросил Макс. – Зато какие воспоминания! Ты только почитай, что там, на острове, есть: личное бунгало, во внутреннем дворике – джакузи, по саду страусы шляются, а за соседним столиком в ресторане миллионеры торчат. Вот это будет праздник! Не то что в твоих разлюбезных избушках… – Он пренебрежительно махнул в сторону стопочки Вариных любовных романов, выстроенных на книжной полке.

– Ты к моим избушкам не цепляйся, – строго сказала Варя. – Как могу, так и зарабатываю. И почему тебе вообще приспичило на эти острова? Хочешь развлечься – поехали в Европу. В Вену, например. Или в Прагу.

– Да нужны они мне сто лет! – сморщился Макс. – Каменные джунгли. И такой же, как у нас, холод. А на островах – песок белее, чем сахар, заросли пальм, а в океане живут волшебные рыбки…

Варя задумалась. Неуверенно сказала:

– Но почему именно сейчас? Ведь на праздники все так дорожает… Поехали, скажем, в марте?

– Варечка, милая, – не отставал Макс. – В марте там, конечно, тоже хорошо. Но ты только представь: предсказывают, что на Рождество в Москве будет дождь. Вот и подумай: вдруг не обманут вруны синоптики?! Будет унылая, противная, мерзкая хлябь! Все забьются по квартирам и возьмутся пить водку. А мы с тобой, как короли, сядем в самолет и улетим на край света. В беззаботную кокосовую страну. Вот это будет сказка, это я понимаю! Похлеще твоих любовных романов!

– Ну, Макс, ты и придумал… – вздохнула Варя.

– Ты согласна? Полетим? – просиял он.

– Попробуем, – кивнула Варя. – Только так: с сегодняшнего дня ты все свои деньги мне отдавай, а то я тебя, транжиру, знаю… За тобой если не присматривать – мигом промотаешь.

…Варя до последнего дня не верила, что у них получится уехать в тропический рай. Она всегда доверяла своей интуиции, а интуиция неумолимо подсказывала: никаких островов не выйдет. Уж больно не вязалось: в Москве снег и холод, а они, словно буржуи, жируют в теплых краях. Обязательно что-то случится и им помешает…

Но, к ее удивлению, Рождество близилось, однако ничего плохого не происходило. Им везло. Издательство честно платило все гонорары, а Макс послушно отдавал ей все деньги, что зарабатывал, и пил только дешевое пиво. Неужели у них и правда все состоится?!

Сегодня утром, за два дня до Рождества, они с Максом съездили в туристическое агентство. Оплатили билеты, трансфер и путевку.

Пяти зеленых, с трудом заработанных тысяч было жаль. Зато они выслушали ворох восторженных заверений: «Вы не пожалеете! Это будет полный эксклюзив, самое яркое воспоминание в вашей жизни!»

Макс от каждого слова туристической тетеньки млел. И нахально шепнул Варе: «Учись, детка, какими должны быть хеппи-энды!»

А потом он деловито поместил билеты, туристические ваучеры и тощую стопочку сдачи в кейс, и они побежали каждый по своим делам. Варя – к парикмахеру и за новым купальником. Макс – на работу, доделывать какой-то спешный проект.

– Завтра мы нырнем в океан! – поцеловал он ее на прощание.

– Не сглазь! – привычно цыкнула Варя.

Она улыбнулась вслед Максу. Настроение, хоть на улице и пурга поднялась, было солнечным – словно они уже на островах. Наверно, Макс все же прав: так здорово улететь из зимы в лето, из обычного Рождества в Рождество сказочное…

Домой Варя вернулась поздно. К купальнику пришлось покупать парео и модные шлепанцы с клубничинами, а парикмахер уговорил ее осветлить несколько прядей: «Знаете, как будет красиво, когда вы в тропики попадете. Получится, будто солнце в волосах играет!»

Едва открыла дверь – замерла на пороге: в квартире оказалось темно и очень холодно. Из-за распахнутых по всем комнатам окон гулял ледяной сквозняк, а с улицы слышались бессвязные песни – похоже, граждане начали отмечать Рождество заблаговременно.

– Макс! – тревожно крикнула Варя. – Макс, ты где?

Тишина. Сердце забарабанило. Семнадцатый этаж, открытые окна, и Макс – такой непредсказуемый, нервный и, как говорит знакомый врач, «психически нестабильный».

Варя отшвырнула пакеты с покупками и на дрожащих ногах вошла в гостиную – никого. Только в разверстые окна летит снег, понемногу укутывает искусственную наряженную елочку…

Варя бросилась к подоконнику, жалобно крича:

– Макс, Макс!

– Я здесь, – донесся его голос из спальни. – Иди сюда.

Ноги дрожали, зуб не попадал на зуб. «Да чего я так испугалась-то? – успокаивала себя Варя. – Просто холодно в квартире, вот я и трясусь…»

– Ты зачем квартиру выстудил? – строго спросила она, врываясь в спальню.

Окно здесь тоже было распахнуто. А Макс, в одной майке, стоял, облокотившись на ледяной подоконник. Лицо – закаменевшее, пустое. В волосах плачут снежинки.

– Что случилось? – тихо спросила Варя.

Ответом был такой взгляд, что ее снова передернуло, словно от арктического холода.

– Пожалуйста, говори! – взмолилась она. – Не молчи.

Он собрал с подоконника горсть снежинок, сдавил их в мокрый комок… тихо выдохнул:

– Варюшка, я просто не знаю, как тебе об этом сказать…

Она почувствовала, как ее наполняет ярость. Не из-за того, что что-то явно случилось, а исключительно из-за антуража. Словно она находится внутри фильма, который снимает режиссер-авангардист: огоньки иллюминации за распахнутым окном, снег на подоконнике и закаменевший взгляд Макса. И его монотонный монолог:

– Варечка, я знаю, что виноват. Но я не мог. Просто не мог остановиться, понимаешь? Я хотел как лучше… Ты же сама сказала, что на этот курорт нужно брать как минимум пару тысяч на расходы… На СПА там всякие, на тропические коктейли… А у нас только тысяча была. Вот я и подумал… В общем, заглянул в казино. На полчасика. Нам ведь так фартило весь последний месяц, что я и не сомневался – и здесь подфартит. Что я эту штуку несчастную в момент подниму…

– И в итоге? – Варя постаралась, чтобы голос звучал спокойно.

Он не ответил. Отвернулся к окну, и Варя машинально отметила, что Максу очень идут майка на голое тело и снежинки, угасающие в волосах. А его глаза – голубые и такие прозрачные, что в них отражаются всполохи уличной иллюминации, – красивы просто фантастической красотой. На рождественских каникулах они с ним будут самой красивой парой…

– Сначала все шло шикарно. А потом… потом… Ну не смотри на меня так, я не выдержу!

– Сколько ты проиграл? – ледяным тоном спросила она.

– Ну, тысячу, с которой пришел…

«Вот я идиотка! Не подумала, закрутилась… Надо было эту штуку себе забрать! Впрочем, ничего страшного не случилось, хотя поворчать на него, конечно, придется… Сначала вкручу ему мозги, а потом признаюсь, что у меня личная заначка есть. Как раз тысяча. Придется уж рассекретить, раз Макс такой непутевый…»

– Зачем ты окна пооткрывал? – сухо спросила Варя. – Холодно.

– Я хотел… хотел… – Голос Макса дрогнул.

Он мотнул головой вниз, в холод пятидесятиметровой высоты.

«Хотел бы прыгнуть – прыгнул. Меня бы дожидаться не стал», – спокойно подумала Варя. И снова вздохнула. Что ж, за все приходится платить. Платить за то, что Макс – красавец. За то, что ей с ним легко и необременительно. За то, что однажды он купил (или сорвал на городской клумбе) ровно девяносто девять тюльпанов, встал на колени и подарил ей… Но лучше б не было никаких тюльпанов! И казино, и распахнутых в мороз окон – тоже.

– Давай закрывай окно, – попросила Варя. – Эту несчастную тысячу я найду.

– Ты не понимаешь, Варенька, – тихо произнес Макс.

– Понимаю. Тысячи на расходы и правда будет маловато.

– Нет, Варя, нет! – Макс снова вцепился в подоконник и быстро, как в горячечном бреду, заговорил: – Там, в казино, все время ошивается один мужик. И не игрок, и не сотрудник. Просто ходит и присматривается, как и что… Я раньше не знал, чего ему надо, а сегодня он сам ко мне подошел. Посочувствовал. А потом предложил мне кредит. Условия, конечно, кабальные, зато деньги дал сразу…

Варя почувствовала, как чья-то ледяная рука схватила ее за шею… Хрипло, словно раненая волчица, она выкрикнула:

– Где путевка?!

Макс виновато опустил глаза:

– Варечка… ну прости меня… Я ведь правда хотел как лучше.

Варя не знала, откуда у нее взялись силы. Она бросилась к Максу, отшвырнула его от окна, так тряхнула, что у него – мускулистого и высокого – клацнули зубы. И заорала:

– Идиот! Сволочь! Дрянь!

Макс не спорил. Он стоял, опустив голову, и смотрел на нее тоскливыми влажными глазами.

– Как ты мог?! – надрывалась Варя. – Ты же обещал увезти меня в сказку! И мы на эту сказку как проклятые пахали!!!

– Варечка, милая! – Он жалобно прижал руки к груди. – Ну хочешь, убей меня! Хоть что со мной сделай! Ну не мог я остановиться, понимаешь, не мог!!!

Детский лепет оправдания…

Варя кричать перестала. Спокойно прошла из комнаты в коридор. Макс ковылял за ней, пытался на ходу обнять, но его объятия ей сейчас были хуже пощечины.

– Не трогай меня! – прошипела она.

На пути попался пакет с новым купальником и парео – Варя равнодушно оттолкнула его ногой. Распахнула входную дверь. Спокойно сказала:

– Уходи, Макс.

– Варя…

– Не говори сейчас ничего! Ничего! – властно приказала она, швыряя Максу его дубленку.

– Мне так плохо, Варя… – простонал он.

«Замечательно. Проиграл в казино мою сказку, и ему же еще и плохо!»

И она жестоко добавила:

– А если тебе плохо, пойди и утопись.

– Варя, ну не надо так…

Она не стала дожидаться, пока он обуется: вышвырнула его ботинки в коридор:

– Все, Макс, проваливай.

А когда входная дверь захлопнулась, Варя даже плакать не стала. Просто упала на диван и истерически рассмеялась. Ну что ж: вот тебе и хеппи-энд! Вот и счастливая развязка! На тропические острова она, подумать только, собралась! Нет уж, не выйдет. Не зря же издатели наставляют: «Счастливое Рождество должно происходить в России. Снег, елки и мандарины». Вот и сиди, непутевая авторша, на Родине. И даже не в избушке, а в пустой квартире с искусственной елкой.

* * *

Телефон Варя отключила. Не хотелось слушать, как друзья и знакомые будут звонить и желать счастливого пути. А уж общаться с Максом – коли тот надумает выступить с извинениями – и вовсе не хотелось.

Она засунула купальник и парео в дальний угол шкафа. Скептически осмотрела перед зеркалом новую прическу. Может, в лучах тропического солнца высветленные прядки и заиграли бы, но под электрическим светом волосы смотрятся словно шахматная доска: свой шатен с чужеродными белыми полосками… Варя раздосадованно отвернулась от зеркала. Прошла на кухню. Плеснула себе «Бейлиса» – специально, кстати, покупала, для поездки на острова: чтобы ночами выходить на пляж и вместе с Максом смаковать по глоточку прямо из горлышка…

Ну что ж. Послезавтра будет Рождество. С наступающим праздником тебя, милая… С одиноким, тусклым праздником в опротивевшей московской квартире. Макс, предатель, как же он мог?! А она так старалась, копила деньги: сидела за компьютером целыми днями, а иногда даже ночью, совсем перестала ходить в кафе, и даже вместо рыбного филе на ужин покупала рыб целиком и, морщась от отвращения, их потрошила – только чтобы денег сэкономить. А Макс спустил накопленное быстрее, чем Варя вышвыривала в мусоропровод отвратительные рыбьи кишки… И что самое обидное и непонятное: почему деньги улетели именно так?! Так глупо, стремительно и бесцельно? Она бы еще поняла, если Макс потратил их на что-нибудь нужное: купил навороченный новый компьютер, например. Или оплатил бы себе курс МВА… Но спустить шесть тысяч долларов в казино?! За один вечер? Ведь он – умный человек, образованный и «Игрока» Достоевского читал. Неужели не понимает, что выиграть у казино невозможно?!

Варя снова глотнула «Бейлиса». Телефон молчал, снег шел все гуще и гуще, окна обволакивала черная ночь, и только пластмассовая елка в ее квартире мелькала искусственными огоньками иллюминации. Оставаться дальше в тишине и одиночестве было невозможно. Еще полчаса темноты за окном и такого «праздника» – и она тоже распахнет окна и, как и Макс, начнет всматриваться вниз с семнадцатого этажа.

Варя подошла к зеркалу и сказала:

– Я не понимаю, почему он так поступил!

Зеркало спорить не стало, лишь равнодушно отразило бледное Варино лицо со спутанной прической.

Она поправила волосы и выкрикнула:

– Не понимаю, не понимаю!!!

Ей показалось, что зеркало усмехнулось: «Ты, детка, многого не понимаешь…»

«Но я все равно пойму!» – пообещала Варя.

Отвернулась от бездушного стекла. Вытащила из томика Булгакова свою заначку: тысячу долларов. Накинула шубку и, не заботясь о покое соседей, громко шваркнула входной дверью.

* * *

Раньше Варя никогда не бывала в казино. Наблюдать, как проигрывают другие, ей представлялось неинтересным. Проигрывать самой не хотелось. Ну а в байки о том, что из казино можно выйти миллионером, Варя просто не верила.

Макс, правда, рассказывал, что играть – это очень весело, эмоции со страшной скоростью плещут от плюса к минусу, не хуже, чем контрастный душ. Но Варя всегда отвечала, что лучше уж она в обычный душ сходит…

Однако сегодня она отправилась именно в казино. Тем более что дома, вместе с «Бейлисом», да еще в канун праздника, оставаться было совсем невыносимо…

В царство азарта Варю пустили без проблем. Вежливо объяснили, за каким столом какие игры и что напитки можно заказывать бесплатно. Показали, где находится касса. И посоветовали, раз она новичок, играть в рулетку: «Там, девушка, правила самые простые».

Варя скромно уселась на уголке рулеточного стола. По примеру других игроков выстроила перед собой столбик из фишек. Десять жетончиков, каждый по сто долларов, совсем невысокая башенка… Правила игры действительно оказались примитивными. Можно ставить на число, на два числа одновременно, на четыре и даже на шесть. На цвет, на чет-нечет. В общем, гуляй, фантазия. Только одно непонятно: откуда в казино столько сумасшедших?

Варя украдкой рассмотрела своих соседей по столу. Нет, с виду-то они самые обычные. Неплохо одеты, у многих на лицах – печать интеллекта, на пальцах у некоторых – бриллианты… В общем, вполне респектабельная публика. Только вот глаза… Сколько Варя ни осматривалась – ни единого нормального взгляда так и не увидела. В каждом – только бесконечная надежда и упоительный азарт, а главное – уверенность, что светлое будущее – вот оно, совсем рядом… Так и хотелось крикнуть им всем в полный голос: «Да какое, к черту, светлое будущее?!»

Неужели эти люди верят, что все происходящее – всерьез? Что глупый костяной шарик действительно может сделать их счастливее и богаче? Зачем они здесь? Почему так страстно, с такими сумасшедшими глазами отдаются игре?

Варя заказала себе бесплатный сок и принялась наблюдать за соседями по столу.

Вот скромно одетый старичок. Бородка, умные глаза, нервные пальцы. Похож на профессора. И ведет себя как профессор: сидит с тетрадкой, каждое выпавшее число записывает в табличку, а пока шарик вертится, лихорадочно покрывает страницы какими-то формулами… А вот девушка, совсем юная, ноготки по-детски обгрызены. У нее другой пунктик: фишки на стол швыряет не глядя. Бросает через плечо, закрывая глаза ладонью. Кругляшки в беспорядке рассыпаются по столу, а крупье злится, кричит:

– Эй, дамочка с зелеными фишками! Что вы тут нашвыряли? Это вы на номер ставите или куда?!

А девушка хриплым от волнения голосом отвечает, так и не повернувшись к столу:

– Ставьте, куда упали. – И тихо добавляет: – Удача сама уточнит…

А вот двое солидных мужчин, с солидными же ставками. Один из них бухает целых двести долларов на «тринадцать» и серьезно говорит другому:

– Должно повезти. У моей жены тринадцатого – день рождения…

Второй прикрывает его фишки своими, тоже стодолларовыми, и так же серьезно отвечает:

– Тогда и я поставлю. За твою жену!

«Вот психи! – едва не фыркает Варя. – Неужели Макс, когда бывает здесь, ведет себя так же, как они?»

Лично она совсем не готова ни ставить на день рождения, ни швырять фишки наугад, ни высчитывать формулы. Да и какие могут быть расчеты, если крупье с каждого розыгрыша раздает игрокам фишек по сто, а к себе загребает минимум пятьсот? Ребенку же ясно, что в плюсе – только казино. И очень странно, что умница Макс этого так и не понял…

Может быть, прекратить эксперимент, так его и не начав? Бежать из душного, дымного, безумного игорного дома? Вырваться на воздух, к запаху елок и праздника? Но только что ей делать на улице? Наблюдать, как прохожие радостно скупают шампанское? Завидовать воркующим парочкам? Или ехать в неприветливую – вдвойне неприветливую, потому что послезавтра Рождество, а дома холодно и пусто – квартиру?

Нет уж, эксперимент так эксперимент. К тому же и противный дядька с высокого стульчика – Варе объяснили, что он называется пит-босс и контролирует ход игры, – уже скрипит:

– Девушка с синими фишками! Вы играете? Если нет – освободите место за столом, желающих много…

«Да уж, дураков хватает, – насмешливо думает Варя. – Сзади так и напирают. Так что придется ставить. Только очень разумно, не как все эти странные люди… Попробуем рассуждать логично. Черное выпадало уже семь раз подряд, значит, сейчас может быть красное? Может, и будет, хотя говорят, что теория вероятностей прошлые броски не замечает. Но вдруг в казино обычная теория вероятностей не действует? И существует какая-нибудь теория казиношной вероятности? Сейчас поставлю сотню на красное – и проверю!»

Так и поступила.

Шарик цокает, публика торопливо разбрасывает по столу фишки, крупье орет:

– Ставки сделаны! Ставок больше нет!..

Шарик летит все медленнее… наконец спотыкается и прыгает в одно из гнезд. А крупье извещает:

– Пять, красное.

…Варя растерянно получила выигрыш. А что, прикольно: тридцать секунд времени, и ты уже на сто долларов богаче… Нет, уходить мы погодим.

Пока крупье выдавал выигрыши и вертел шарик, Варя лихорадочно изучала список из последних выпавших чисел (он высвечивался на панели возле рулетки). Пыталась найти в нем хотя бы какую-то систему. 13, 3, 17, 1, 7, 11, 5… Ага, все просто: все числа – нечетные, значит, есть большая вероятность, что выпадет чет. Теперь поставим две сотни на четные!

И снова вертится шарик, и волнуется толпа…

– Четыре, черное, – объявляет крупье.

И вот в кармане – еще двести долларов. Абсолютно халявные. Как пишет Булгаков, к ней, к Варе, «сами пришли и сами все дали». Такая игра ей нравится! Надо продолжать! Теперь, теперь… Еще раз смотрим на числа, которые только что выпадали: 13, 3, 17, 1, 7, 11, 5, 4… Вполне можно поохотиться… скажем, за второй половиной – от девятнадцати до тридцати шести. Бац – еще сотню на «девятнадцать – тридцать шесть»!

Варя раскраснелась, на душе – бесшабашность и легкость, и настроение лучше некуда – как же иначе, если деньги сами в руки плывут? Одна беда: за ее спиной угнездился очередной казиношный сумасшедший. Дышит в ухо луковым перегаром и подзуживает:

– Ставьте больше, вам сегодня везет!

Варя резко обернулась к доброхоту:

– Оставьте меня в покое!

– Я же как лучше хочу, а вы ругаетесь… – обиделся тот.

«Тебе уже лет пятьдесят, а ведешь себя как детсадовец», – холодно подумала Варя.

Снова завертелся шарик. Клац-щелк-чпок… А мужичонка не отстает:

– Да ставьте вы двести, чего мелочиться!

– Слушайте, какое ваше дело? – нахмурилась Варя.

– А вы сейчас выиграете – и со мной поделитесь, – простодушно заявил сумасшедший.

– Как вам не стыдно! – вздохнула Варя.

Впрочем, она уже поняла: понятия стыда, а также совести запойным игрокам неведомы.

И, кстати, она тоже становится «игруньей» и начинает вести себя странно: вдруг в самый последний момент, когда крупье уже орал, что ставки сделаны, передвинула свои сто долларов со второй половины на первую, на 1–18.

– Что вы делаете? – взвыл за ее спиной жалкий мужичонка. – Нельзя снимать ставку, это плохая примета!!! И потом – сейчас будет вторая половина, зуб даю!

Шарик упал в ячейку «28». На долю секунды замер – и перепрыгнул в соседнюю лунку.

– Двенадцать, красное, – провозгласил крупье.

Варя уже привычным движением забрала выигрыш (зря она ругалась на Макса: играть – это все-таки безумно здорово!) и обратилась к подстрекателю:

– Давайте свой зуб!

– Что? – опешил тот.

– Только что сами сказали, что даете зуб за то, что выпадет 19‑36.

– Ну ошибся, – не растерялся надоедала. – Но в следующий раз – точно выпадет.

Варя только вздохнула…

Она взяла очередные фишки, потянулась к зеленому сукну – и вдруг отдернула руку.

– Ставьте, ставьте, ведь вам так везет! – подбодрил Варю неугомонный болельщик.

Но она только покачала головой.

«Как-то все очень легко. До странности легко… Но разве легкость бывает бесконечной?»

Нет, нужно переждать. И подумать, как вести себя дальше.

Варя встала из-за стола, предложила свое место надоедале-болельщику:

– Эй, товарищ советчик! Хотите поиграть?

– Но вам нельзя уходить! – тоскливо воззвал мужичонка. – Раз везет – грех вставать из-за стола! Спугнете удачу!..

– Я со своей удачей как-нибудь сама разберусь, – буркнула Варя.

Отошла от рулеточного стола, присела в стороне на диванчик. Выигранные фишки приятно оттягивали карман. На новую путевку она, конечно, не заработала – зато на сумочку теперь точно хватит. И на туфли в тон к сумочке… Да и Макса она теперь понимает: действительно, выигрывать очень приятно. Такая эйфория накатывает! И особенно греет, что деньги достались совершенно даром, безо всяких усилий, без единой проблемы! Так и хочется продолжать, продолжать, наполнять карманы, выслушивать поздравления!..

«Продолжать – и, как Макс, проиграть все. Нет уж. Пойду-ка я лучше домой. А сначала – в магазин, за новой сумочкой».

Варя встала с диванчика и направилась к выходу. Но, хоть и решила уходить, шла она не спеша. Поглядывала, что за игра идет на столах, какие выпадают цифры, как ведут себя победители и побежденные. И вот что странно: чем ближе к выходу, тем медленнее двигались ноги. Так и хочется притормозить и попытать удачу еще раз! Тем более что вот за этим столом «черное» выпадало уже двенадцать раз подряд, а на соседней рулетке, наоборот, вылезает только красное… Грех еще раз не испробовать теорию казиношной вероятности!

И Варя совсем было остановилась, потянулась в карман за фишками, да отдернула руку. Вспомнила предателя Макса. И поняла, что его в казино, видно, охватили такие же чувства: «Мне везет, мне дико везет, а дальше повезет еще больше!!!»

«Стоп, – строго сказала себе Варя. – Я на эту удочку не куплюсь. Бегом отсюда! Подальше из сумасшедшего места! В магазин, за новой сумочкой!»

Она засунула выигрыш поглубже в карман и, как могла, ускорила шаг.

Но у выхода вдруг резко остановилась – опять у рулеточного стола. Будто какой-то невидимый голос приказал: «Стой и смотри!»

Варя давно привыкла, что внутренний голос плохого не подскажет и не обманет. Не зря же, например, интуиция весь ноябрь с декабрем вопила, что никаких островов у них с Максом не выйдет…

Но только зачем ей этот стол?

Здесь играли по-крупному: минимальная ставка составляла пятьсот долларов. Игрок был, что естественно, один-единственный. Он настолько резко выбивался из типичной казиношной публики, что Варя им поневоле залюбовалась. Мужчина, уже в летах, виски седые, холодные глаза, жесткий рот, сильные руки… В общем, хотя и немолод, а красавцу Максу сто очков даст.

«Да, вот он, первый не сумасшедший, – оценила Варя. – Явно серьезный, умный и здравомыслящий человек. Только почему в его глазах такая тоска? И почему он так волнуется?»

А человек действительно волновался. Не замечая Варю и никак на нее не реагируя, он вертел в руках три фишки по пятьсот долларов.

– Делайте ваши ставки, – вкрадчиво попросил крупье.

Человек кивнул, рулетка завертелась…

Варя замерла. Ее руки зачем-то тоже нащупали в кармане фишки – и выигрышные, и те, с которыми она пришла. Получилось пятнадцать раз по сто, как раз полторы тысячи.

Бешено щелкая, по кругу носился шарик, а мужчина все сидел, полуприкрыв глаза…

– Ставки заканчиваются… – разочарованно провозгласил крупье.

И в этот момент мужчина стремительным движением швырнул дилеру фишки и приказал:

– По пятьсот в номера – пять, десять и двадцать три.

Пока крупье выполнял приказание, Варя молнией метнулась к столу и под крик крупье «Ставок больше нет!» тоже поместила свои полторы тысячи на пять, десять и двадцать три.

Игрок наградил ее заинтересованным взглядом, но ничего не сказал.

Рулетка все замедляла и замедляла бег, и наконец шарик неохотно выбрал для себя гнездышко.

Крупье мимолетно взглянул на рулеточный круг и растерянно выдохнул:

– Десять, черное.

«Десять, черное?!»

Варя не верила своим глазам: такого не может быть!!! Но факт есть факт: это ее пять стодолларовых фишек прижали прозрачной гирькой, и именно ей жалко улыбнулся крупье, бормоча:

– Ваш выигрыш – семнадцать с половиной тысяч.

Такую же сумму он отсчитал и мужчине с грустными глазами. Тот с достоинством принял фишки и, больше не глядя на Варю, отправился к кассе…

А Варя снова вернулась на диванчик. Она пока еще не осознала, что вдруг внезапно стала богатой. Нет, она просто провожала партнера по игре растерянным взглядом и никак не могла прийти в себя.

Мужчина, поневоле подсказавший ей, куда ставить, быстро получил в кассе деньги и стремительно покинул казино. И все внимание, связанное с большим выигрышем, досталось Варе. На нее поглядывали, ее явно обсуждали, а кто и пальцем показывал. В глазах игроков читалась неприкрытая зависть, и это было приятно. Смурные мужики в казиношной униформе – видно, охранники – смотрели на нее подозрительно, но Варю их подозрения не волновали, она играла честно. А вот то, что к ней парочка крепких парней присматривается – типичные братки, с цепурами и печатками, ей совсем не понравилось… Впрочем, что они ей сделают?! На дворе – двадцать первый век, бандитский беспредел, кажется, канул в прошлое, а в казино полно охраны. Так что будем думать о хорошем! Интересно все-таки: почему она решила рискнуть всеми деньгами и поставила на те же числа, что и загадочный мужик? Почему она НЕ СОМНЕВАЛАСЬ в том, что он выиграет? Только потому, что этот игрок совсем не выглядел сумасшедшим и Варе показалось, что он играет осмысленно? Но разве можно играть осмысленно в слепую рулетку?

Впрочем, что гадать – нужно просто радоваться! А еще лучше: быстрее убираться из казино, пока оно ее еще какой-нибудь игрой не соблазнило…

Все, ухожу. Хотя… хотя… вон на той рулетке, в самом дальнем углу, явно происходит что-то сногсшибательное: народ кричит, волнуется, воздевает руки. Нет, она не будет играть! Она только посмотрит…

– Что тут у вас? – тихо спросила Варя у игроков.

Ей охотно откликнулся целый хор:

– Да «красное» взбесилось! В двадцать пятый раз подряд выпадает!

Азартные игроки, окружившие стол, с маниакальным упорством ставили на черное. Варя насчитала: крупье еще шарик не завертел, а значок «черного» на сукне прикрывает уже как минимум тысяч двадцать долларов!

«Ладно! – бесшабашно решила Варя. – Денег у меня полно. Подумаешь, тысчонка!»

Подумала – и сама не поверила, что в голове такая мысль могла возникнуть. «Подумаешь, тысчонка!» И это – о тысяче долларов!!! О деньгах, которые ей платят за целый роман!!!

Но азартная часть ее души голосу разума не вняла. Возопила: «Да ладно, штукой больше, штукой меньше!»

И Варя небрежно протиснулась сквозь толпу и поместила две фишки по пятьсот долларов… на красное.

– Что ты делаешь!.. – приглушенным хором выдохнули игроки.

Крупье усмехнулся и завертел шарик. Пока тот плясал, опоздавшие все подкидывали и подкидывали деньги на черное. А Варя, зараженная всеобщим азартом, подбросила еще пару тысяч на красное.

– Балной дэвушка, – констатировал какой-то кавказец.

Вариному примеру последовала только одна женщина – в скромном черном костюме, с траурным платком в волосах и с грустными глазами. Она тоже положила пятьсот долларов на красное и, Варя могла поклясться, совсем не по-траурному ей подмигнула.

– Тридцать, красное, – возвестил крупье.

«Да если так и дальше пойдет, я скоро все на свете купить смогу! Может быть, даже тот остров, на который мы с Максом так и не поехали! – восторженно подумала Варя. – Деньги уже просто в карманы не помещаются! И почему же я раньше никогда не ходила в казино, а только и знала: киснуть над своими глупыми романами?!»

Крупье с грустным вздохом выдал ей очередные три тысячи выигрыша, а игроки и болельщики снова зааплодировали и снова начали возмущаться, когда Варя встала из-за стола:

– Не уходи! Удачу спугнешь! Продолжай!!!

Только женщина в траурном одеянии твердо сказала, перекрикивая рев горе-советчиков:

– Пусть уходит! Какое ваше дело?

– Но сейчас уж точно черное выпадет! – хором возмутились игроки.

– Это вы давно обещаете, – насмешливо констатировала женщина в траурном одеянии. И шепотом посоветовала Варе: – Уходи, дочка, уходи домой. Пока при деньгах…

Из-за игорного стола Варя встала, но уходить не спешила. Опять посидела на диванчике, понаблюдала, как, к отчаянию и ужасу игроков, красное выпало и в двадцать седьмой, и в двадцать восьмой, и в двадцать девятый раз…

Женщина в траурном одеянии осталась за столом, но тоже больше не играла. Только наблюдала за игроками и, кажется, упивалась гаммой отчаяния, тоски и безнадежности на их лицах…

«Вампирша какая-то, – решила Варя. – От нее надо держаться подальше. И вообще – давно пора бежать отсюда!»

Но только уйти у нее никак не получалось: словно бес какой-то приклеил ее к казино, к этому рулеточному столу, и никак не отпускал…

И вдруг Варя увидела: траурная женщина достает из сумочки три фишки по пятьсот долларов…

«Та-ак… Это интересно…»

Варя сразу подобралась.

Она тут же подошла к рулеточному столу, нащупала в карманах деньги-фишки и замерла.

– Делайте ваши ставки! – устало попросил крупье.

На стол посыпались фишки. Траурная женщина сидела не шевелясь. Казалось, она к чему-то прислушивается… или чего-то ждет?

Бешено затрещал, завертелся шарик… Варя почувствовала, как желудок наполняется томительным холодком…

– Ставки заканчиваются, – буркнул крупье.

Траурная женщина по-прежнему сидела, словно изваяние.

И только когда шарик начал утихать, прыгая по ячейкам все ленивее и ленивее, женщина сделала быстрое движение и швырнула свои фишки на стол. Два, двадцать пять и семнадцать.

Варя успела повторить ее действия. Она почему-то не сомневалась: ей повезет.

* * *

Варя уходила из казино самым счастливым человеком в мире. С ума сойти, у нее болит плечо! А почему? А потому, что на нем висит тяжелая сумка. Тяжелая от денег! От долларов!!! Вот это она повеселилась! Вот это праздник у нее будет! Какие там Максы, какие жалкие острова?! Она теперь может делать все, что захочет. Хочет – поедет в кругосветку, первым классом, хоть завтра. Или – останется в Москве, но пару лет вообще не будет работать. Или – купит себе очень-очень шикарную машину…

«Ладно, успею еще решить, как их потратить, – охладила она себя. – Главное – только в казино не вернуться и эти деньги не проиграть».

Танцующей походкой Варя подошла к гардеробу и – кутить так кутить – вместе с номерком протянула старенькому гардеробщику целых пятьдесят долларов (еще с утра пятьдесят долларов – было много, ну а сейчас – вполне сгодятся на небольшие чаевые).

– Спасибо, ласточка! – просиял старикашка и галантно подал ей шубку.

Из казино Варя выходила как королева – шаг от бедра, снисходительная улыбка, безупречная осанка… Она улыбалась приятным мыслям и, конечно, не заметила, что учтивый гардеробщик внимательно смотрит ей вслед, а в глазах его блестит неприкрытая тревога.

* * *

Варя ничего не успела даже понять. Сначала была зимняя, красивая улица – с огоньками иллюминации, терпким запахом мандаринов, наряженными елками почти в каждом окошке. Варю переполняли радость, и лихость, и легкость, а главное – она твердо верила и знала: теперь у нее все будет хорошо. На этой мысли, что все хорошо, она и почувствовала, как ее грубо хватают и разворачивают чьи-то злые руки… А потом – рывок, удар, короткий всплеск боли, сумочку вырывают из рук… И дальше ничего. Пустота.

* * *

Черно и пусто было очень долго. Варя будто бороздила безвоздушное пространство, а кругом – глухая ночь и полная невесомость. И в голове – гулко, словно в заброшенной церкви… И так хорошо, и не надо ни о чем думать – просто паришь в темноте, ничего не ждешь и ни на что не надеешься… Если это и есть конец, то он не очень страшный, только немножко холодно и непонятно…

Но вдруг темень начала сереть, рассыпаться на куски, задрожала, заколыхалась… Потом рассыпалась, и Варя почувствовала: она все-таки еще здесь, на Земле. А вместе с сознанием пришла боль: всепоглощающая, она давила на грудь, голову, ноги, пальцем пошевелить – и то было невозможно.

Варя попыталась открыть глаза – в висках тут же заполыхали молнии, колючие, злые.

Тогда она застонала – и тут же почувствовала на своей щеке ласковую, успокаивающую ладонь. И услышала мягкий женский голос:

– Тихо, девочка, тихо…

– Где… я… – с трудом выдавила она.

– Ты в безопасности. Все хорошо… – ответили ей.

Однако Варе по-прежнему было плохо: тошнило, дико болела голова, а тело саднило. Но, по крайней мере, никто ее больше не бил. И этот мягкий, ласковый голос – он такой приятный… Где же она его слышала? И вообще – где она находится?

Варя пошевелилась и обнаружила: она лежит на заднем сиденье машины, ее голова – на руках у какой-то женщины, за рулем – водитель, а кругом – темнота и ни огонечка.

Варя попыталась приподняться и рассмотреть женщину, но у нее ничего не вышло, она со стоном упала обратно на ее колени. До чего же тяжело, обидно и страшно, когда ты полностью в чужих руках и ничего не можешь сделать!

– Где… моя сумка? – слабым голосом спросила Варя.

– Вот, – коротко ответила женщина и вложила в ее пальцы ремешок от сумочки.

Варя (голова все еще кружилась и дико болела) попыталась расстегнуть «молнию».

– Твои деньги на месте, – спокойно сказала женщина. – Пожалуйста, не волнуйся и не шевелись!

Шевелиться и волноваться сил все равно не было. Их хватило только на то, чтобы понять: ее куда-то везут. В хорошей машине – потому что колеса стелются мягко, словно они едут по пуховой перине… Надо бы приоткрыть глаза и посмотреть…

Варя посмотрела – и вздрогнула. Где они едут?! Это ведь совсем не Москва! Кругом чернота, снег, безмолвие, и эта картина ей что-то напоминает… что-то очень знакомое… Ах, вот: «Машина осторожно кралась по скользкой колее. Дорогу обступал безмолвный зимний лес – величественный, словно Берендеево царство. «Как в сказке», – подумала она…»

Это же эпилог из ее же любовного романа! Глупого, полностью вымышленного, дурацкого… Только лес, по которому ее везут, – настоящий. И он действительно безмолвный и величественный, словно Берендеево царство. Но как она здесь оказалась? И главное – с кем?

– Кто… вы? – выдавила Варя.

Ни женщина, ни водитель ей не ответили. Только шофер, как и в ее романе, «смело бросил мощную машину в поворот, и могучие ели наконец расступились. Впереди, на пригорке, показался аккуратный деревянный домик в смешной снежной шапочке. Жизнерадостные огоньки окон в поздних сумерках, наряженная елка у калитки, умиротворяющий дымок из трубы…»

«Я сошла с ума, – решила Варя. – От всех переживаний я просто сошла с ума…»

А машина между тем подкатила к деревянному домику. Шофер аккуратно припарковался у наряженной елки, а женщина мягко спросила Варю:

– Ну, солнышко, как ты? Сможешь встать?

– Куда вы меня привезли? – прошептала Варя.

– Домой, – твердо сказала женщина.

В голосе ее еще раз прозвучали знакомые, уже где-то слышанные интонации… И Варя незнакомку наконец рассмотрела: это же та самая тетка из казино! В черном платье и траурном платке. И мужчину за рулем она тоже знает: это тот, вслед за кем Варя выиграла первые семнадцать с половиной тысяч…

И тогда Варя все поняла. И прошептала:

– У вас была своя игра. А я в нее влезла. Зря…

– Почему зря? – не согласилась женщина. – Ты ведь тоже выиграла!

* * *

Избушка тоже словно сошла со страниц Вариных любовных романов. Ее наполняли покой и сельский уют – как их представляют себе городские жители: стены отделаны вагонкой, посреди комнаты – круглый стол, а на нем зеленая скатерть с кистями, плетеные кресла, скрипучие ходики с декоративной пучеглазой кошкой…

У Вари даже хватило сил усмехнуться: «Угадала все. Кроме принца».

Принца в избушке и правда не было. Только «король с королевой» – то бишь странная парочка из казино. Едва они ввели Варю в дом, как оба захлопотали. Мужчина – заботливо и аккуратно расстилал для Вари постель на пуховой перине, женщина – звенела посудой на кухне и обещала, что липовый чай заварится ровно через минуту…

И Варю совсем не удивляло и не беспокоило, что она – в чужом доме, неизвестно где, на попечении совершенно посторонних людей. Ей просто хотелось быстрее напиться чаю, рухнуть в пушистую постель, провалиться в сон и выспать все болячки. А во всем разобраться можно будет и завтра. Во всем, кроме… И Варя спросила мужчину:

– Скажите, а что случилось? Ну, там, возле казино?.. Кто на меня напал?

Тот грустно усмехнулся:

– Бандиты. Двое. Они вышли из казино сразу за тобой.

– А вы тут каким боком? – требует Варя.

– А я сидел в машине и ждал, пока выйдет жена. Наблюдал за входом. И увидел: выходишь ты, а за тобой – эти двое, и даже не маскируются, совершенно явно тебя «ведут». Ты разве не заметила их?

– Нет. Я как пьяная была. От того, что столько выиграла…

– А почему такси не поймала? – укоризненно спросил он.

Варя только вздохнула. Не объяснять же, что ей просто захотелось пройтись. Вдохнуть запах праздника и мандаринов.

– Впрочем, пешком или на такси, все равно достали бы… – грустно констатировал мужчина. – Казино больших выигрышей не прощает. Хорошо, что я… – Он не договорил, смутился.

– Спасибо вам, – промямлила Варя.

– За что же спасибо – я не успел, тебя уже ударили… Болит голова?

– Болит, – всхлипнула она.

На ее слезы из кухни спешит, почти бежит, женщина. Она коротко бросает мужчине:

– Оставь нас!

И бережно помогает Варе опуститься на постель, заботливо подтыкает одеяло, присаживается рядом, участливо говорит:

– У тебя ведь что-то случилось? Я имею в виду – еще до того, как ты пришла в казино?

И Варя, всхлипывая, начинает рассказывать: про опостылевшие любовные романы. И про рождественскую сказку, которую ей обещал Макс. И о том, как он проиграл ее сказку в казино… «А зачем я сама в казино пошла – теперь и объяснить не могу… Убедила себя: для того, чтобы Макса понять. А потом, когда мне вдруг везти стало, поняла: я – такая же, как Макс. Не могу остановиться. Не могу уйти… Надо было бежать сразу, как я в первый раз выиграла. А я все чего-то ждала и играла, играла… Ну и дождалась… Эти бандиты… Они же меня чуть не убили!»

– Ты думаешь, что плохо только тебе? – вдруг перебила ее женщина.

И Варя сразу замолкает, тревожно вглядывается в ее грустные глаза, переводит взгляд на траурный платок на ее волосах.

– Нет, платок тут ни при чем, – отмахивается та. – Это-то как раз ерунда, маскировка, забыла снять… – Она небрежно стягивает его и бросает в изножье кровати.

– А… а что у вас плохого? – осторожно спрашивает Варя. – У вас, похоже, замечательный муж, и домик уютный, и машина хорошая… – Она задумывается и добавляет: – И в казино вам везет…

– «Везет»! – фыркает женщина. – Ты разве не поняла?.. – Она испытующе смотрит Варе в глаза.

– Ну, я, конечно, догадалась, что вы как-то хитро играете, – неуверенно произносит Варя.

– Ну-ка, ну-ка! – подбадривает ее женщина. – И в чем же хитрость, разгадала?

– Ваш муж и вы ставите только на три цифры, – тихо говорит Варя. – Я посмотрела: на рулеточном кругу они находятся по соседству. Сначала идет пять, потом – десять, а потом – двадцать три. Или: два, двадцать пять, семнадцать… Одна из этих цифр обязательно выпадает. И, похоже, не случайно…

– Ну-ну, дальше! – подбадривает ее женщина.

– Я думаю, у вас есть какой-то прибор. Который… который, наверно, действует по принципу радара… То есть в зависимости от силы броска крупье он рассчитывает вероятную точку падения шарика. Поэтому вы и ставите обязательно после того, как крупье раскрутит рулетку. И ближе к концу ставок – для того, чтобы ваш прибор успел просчитать, какие числа сейчас выпадут.

В ответ женщина заразительно смеется. А отсмеявшись, вдруг зовет:

– Андрюша!

«Кто такой Андрюша?» – удивляется Варя. К своему мужу женщина вроде бы обращалась как-то по-другому…

А в доме – тихо-тихо, никакой Андрюша на зов женщины не спешит, и она повышает голос:

– Андрюшка! Да не бойся ты. Иди к нам!

– Кто этот Андрюша? – шепотом спрашивает Варя.

Глаза женщины сразу грустнеют, и она коротко отвечает:

– Сын. Только он…

Но за стеной уже раздался скрип, будто по дощатому полу катили старенькую телегу, дверь в комнату робко приоткрылась – и Варя застыла, прикрыв рот рукой…

Она снова угадала, и этот Андрюша – точно такой же, как тот, вечный герой из ее любовных романов. Ему лет двадцать пять, и у него благородная, тонкой кости, фигура. И глаза, бездонные, как лесное озеро, и усталая морщинка меж бровей, и темно-золотистые, небрежно причесанные волосы, и тонкие, благородные пальцы… И улыбка такая же, как у героев в ее книгах, – чуть робкая, чуть смешливая, и взгляд теплый, но проницательный. Мужчина-идеал, мужчина-картинка… Только все-таки – он не из романа. Потому что романтический герой не входил в комнату легкой, пружинистой походкой. И поцеловать ее руку тоже не мог. И упасть перед ней на колени – никогда…

Андрюша – такой юный, красивый и беззащитный – сидел в старенькой инвалидной коляске. Его ноги были укутаны пледом, а руки, лежащие поверх пледа, оказались тонкие и усохшие…

Из-под спутанной золотистой челки он смотрел на Варю вопросительно и настороженно, а она глядела прямо ему в глаза, и ее почему-то не беспокоило, что выглядит она ужасно, губа разбита, лицо расцарапано, волосы встрепаны…

– Андрюша, это Варя. Варя, это Андрей, наш сын, – представила их женщина.

Кажется, мать ждала, что они поздороваются, скажут друг другу какие-то неизбежные и необязательные слова… но оба продолжали молчать, и только глаза – бездонные Андрюшины и уставшие Варины – вели между собой какой-то молчаливый диалог…

Мать настороженно и тревожно переводила взгляд с Вари на сына, с сына на Варю и, кажется, начала беспокоиться.

«А знаешь, что ты герой? Герой из романа?» – спросили Андрея Варины глаза.

И его взгляд ответил:

«Да брось ты! Какой я герой… Беспомощный урод!»

«Как ты можешь так говорить?!» – мысленно возмутилась Варя.

И Андрюша ее мысли, конечно, услышал. Смущенно улыбнулся в ответ: «Нет, ну, я, конечно, стараюсь. Делаю, что могу. Вот, радар изобрел, чтобы выигрывать на рулетке…»

– Вы что переглядываетесь? – с вымученной улыбкой спросила Андрюшина мать.

– Странное дело, мам, – вдруг произнес Андрей. – Но мы с Варей понимаем друг друга без слов.

* * *

А потом наступило утро накануне Рождества, а вместе с ним – неизбежный чай с разогретыми пирожками, и легкий снег за окном, и тепло от жарко натопленного камина…

Варя писала свои романы и никогда не знала, о чем разговаривают герои, когда у них уже наступает праздник. Отделывалась общими фразами: «Он смотрел ей в глаза, и в них читалась такая любовь, которая, кажется, могла своротить самые высокие горы…»

Но в жизни все оказалось немного по-другому, чем в романе.

Утро, чай, пирожки, снег за окном, тепло от камина – все это было. А вот любовь, которая может горы свернуть, пока не пришла, хотя и витала в воздухе, и потому они с Андреем просто болтали – обо всем и ни о чем, и переглядывались, и улыбались, и искренне хотели побыстрее друг к другу привыкнуть.

Варя рассказывала ему, как бесконечно корпит над своими насквозь фальшивыми романами, и про суматошную московскую жизнь. Он ей – про привычный покой деревенской избушки и о том, как тяжело быть неподвижным, ущербным, и как он делает все, что можно, чтобы перестать быть обузой…

– Ты думаешь, зачем я этот казиношный радар придумал? Не просто ж ради абстрактных денег… Прочитал в Интернете, что мою болезнь в Германии можно вылечить, только стоит это полмиллиона долларов, отец с матерью столько сроду не заработают… Вот я и стал думать, как деньги достать. Чего только не фантазировал! И финансовую пирамиду хотел строить, и виртуальный банк открывать… Но для всего этого ведь капитал нужен и здоровье, хоть минимальное… Тогда я и придумал этот радар. Довольно примитивная, кстати, вещь, и изготовить его просто.

– Так почему же его раньше не придумали, раз просто? – заинтересовалась Варя. – Где-нибудь в Лас-Вегасе?

– Так в Лас-Вегасе нечто подобное и было. Только более сложное и громоздкое, изобретателя быстро вычислили и убили… А потом во всех казино поставили металлоискатели, и пронести такую штуку стало невозможно.

– Ну а твой как же проносят?

– А мой – пластиковый. В «рамке» он не звенит, а в рентгеновских лучах выглядит, как очки в очечнике. Пока что ни в одном казино проблем не возникло…

– Так ты, получается, гений?..

– Да ладно, какой там гений! Просто неплохой инженер. Я ведь не с детства в этом кресле сижу – успел и школу закончить, и в Физтехе поучиться, и мозги у меня остались в полной исправности… Сначала я все продумал, потом сделал чертеж, а потом предков озадачил, чтобы они детали купили, какие надо.

– А они знали, для чего тебе эти детали?

– Знали. И им идея с этим радаром совсем не нравилась. Но, во‑первых, они хотели меня чем-то занять, чтоб не кис. А во‑вторых, родители тоже дико хотят, чтобы я поправился… И страдают, что денег на лечение нет. Так что сделал я этот радар, и стали они по казино ходить…

– Слушай, а начальство казиношное их не подозревает?

– Может, и подозревает… Но они все время в разные казино ходят, и даже в другие города ездят… А главное, не зарываются, помногу не выигрывают. Целую стратегию разработали. Сначала, чтобы внимания не привлекать, играют по мелочи, а потом вдруг неожиданно выигрывают по-крупному и тут же быстро уходят. Их никто еще ни разу не заподозрил!

– Никто? – хохочет Варя. – А я?

– Ну, ты… – вдруг смущается Андрей. – Ты – это вообще нечто особенное…

– Кстати, я этот выигрыш тебе отдам. Лечись.

– Но-но! – нахмурился он. – Не такой уж я инвалид, чтобы с девушек деньги брать!

– Только сумку себе куплю, мне она давно нужна, а остальное отдам тебе.

– И думать не смей, – твердо говорит он. – Лучше купи себе красивую машину. Или в кругосветное путешествие съезди.

Варя совсем не удивляется, что Андрей так легко, с лету, угадывает ее заветные мечты. Но ведь на то он и принц, чтобы понимать свою принцессу с полуслова!

– Мы с тобой в кругосветку вместе поедем, – обещает Варя. – Когда поправишься.

– А если не поправлюсь? – вздыхает он.

– Все равно поедем. Думаешь, я от тебя так просто отстану?

– Да зачем я тебе такой нужен?!

– Зачем?! А вот я тебе сейчас процитирую…

– Все-таки ты – очень умная!

– Не ехидничай, лучше слушай. Концовка к любовному роману. Только что придумала. «Где-то далеко, в десятках, сотнях и тысячах миль отсюда, кипела совсем другая жизнь. В той жизни были события, страсти, предательства и обиды. И когда-то ей казалось, что та, далекая жизнь – как раз и есть настоящая. И она считала, что именно в той, суматошной жизни и есть счастье… Но сейчас, в утро перед Рождеством, она пила чай в крошечной лесной избушке, смотрела в глаза своего принца и думала: «Какая я все-таки дурочка! Всю жизнь искала счастье там, где его нет, а оно оказалось совсем рядом…»

Евгения Михайлова

Спасательница

Аля тупая. Она слышит это так часто, с детского сада, что не считает оскорблением. Это просто ее отличительная черта. Вот этот человек – в очках, этот – толстый. Маша хорошо поет. А она, Аля, – тупая.

Когда она выросла, то сформулировала для себя, что с ней не так на самом деле. Она не то чтобы не могла ничего понять, она не успевает из-за страха, что не получится. Что-то всегда стоит между ее мозгом и любым знанием. Если знание как-то пробивается – путем мгновенного озарения или долгой зубрежки, то оно где-то так глубоко прячется, что память не может его отыскать. В нужный момент никогда. И во время мучительных попыток Али ответить на какой-то вопрос все вокруг потешаются, как на выступлении клоуна. Аля не против. Ничего нет плохого в смехе, веселье и шутках. Люди, которые обычно окружают Алю, вообще не знают, как бывает плохо. Да, есть у Али знание, которого нет у других. Это ее тайна.

Аля закончила школу. Ей ставили тройки, чтобы поскорее избавиться. Затем устраивалась на короткое время в ближайшие магазины – ученицей, помощницей продавца, – но выгоняли после испытательного срока. Потом повезло: взяли уборщицей в прачечную. Там к Але относились хорошо, убирать ее мать научила с раннего детства. А главное преимущество этой работы было в том, что прачечная круглосуточная. Аля могла оставаться там на ночь, хотя для уборщицы этого и не требовалось.

Как-то на рассвете Аля вышла из прачечной, перешла дорогу к своему дому и остановилась на черной полосе тротуара рядом с грязно-белым тающим газоном. Ее разбудил голод, она шла домой поесть. А ноги отказывались туда идти. Но больше им ходить некуда. Или домой, или обратно в прачечную. Аля стояла одна, не было ни людей, ни вопросов, ни ответов, которые играют в свои прятки. Не было никаких знаний, только очевидность своей страшной ненужности. И вдруг по рыхлому сугробу к островку липкой грязи пробралась собака, тощая как скелет. Она отрыла лапой какой-то ужасный черный комок, похожий на гнилую тряпку, и стала старательно его жевать. Але показалось, что она тяжело вздыхает от слабости и отвращения. И в тот момент у Али появилось новое знание. Она его сформулировала четко и без обычного страха, неуверенности.

– Есть кто-то, кому хуже, чем мне, – уверенно сказала Аля.

Так началась ее новая жизнь.

Аля позвала собаку:

– Эй, песа, пошли со мной.

Собака подняла голову, посмотрела внимательно, ясно и поплелась за Алей. Они дошли до подъезда, Аля шепнула «жди», вошла в дом. Сапоги сняла на площадке у квартиры. Дверь открыла очень тихо, прошла на цыпочках в кухню. Взяла из хлебницы кусок хлеба в нарезке. В холодильнике одну котлету. И нащупала в вазочке на буфете два засохших пряника в глазури. Сглотнула слюну, посмотрев на коробку с яйцами, кусок ветчины, пакет с сосисками и сковородку с тушеным мясом. Это еда для отчима. Если она возьмет, он заметит. Каждый кусок, съеденный Алей, в доме считают, провожают взглядом каждый глоток.

Она вышла на улицу. Свистнула собаке, они ушли в глухой угол двора. И там Аля скормила новой подруге всю свою добычу. Собака ела скромно, благодарно, удивленно. Поднимала на Алю глаза, полные преданности и любви. И Але было хорошо, как никогда. Она сама уже не хотела есть. Но что делать дальше? Она не может привести собаку домой. Их там убьют обеих.

Аля села на поваленное дерево, сняла с головы шарф, постелила рядом на землю. Собака послушно легла. Аля прижала ее к своим ногам, у них обеих слипались глаза.

– Девочка, проснись, – разбудил ее незнакомый приятный женский голос.

Было уже совсем светло. Рядом с Алей стояла хорошо одетая девушка. Ее очень интересовало: кто они, откуда собака, почему они спят на улице. Аля, как могла, объяснила. Девушка достала мобильный телефон, стала звонить. Дальше события развивались быстро, как в кино. Аля по тупости ничего не могла понять из объяснений. Звучали совершенно незнакомые слова. Передержка, сайт, обследования, клиники, сканы документов, сборы пожертвований. К собаке подошел парень с ошейником и поводком. Надел на нее и потянул за собой. Собака заскулила и спряталась за Алю. Аля схватила ее и закричала: «Не отдам! Вы ее убьете». И тогда красивая нарядная девушка ей все объяснила. Собаку везут спасать, лечить, пристраивать в добрые руки.

– Ты будешь ее опекуном. Если у тебя есть компьютер, скажу тебе, как найти ее тему. Там будут ее фотографии, наши отчеты, ты сможешь ее навещать. Можешь дать ей имя. Как мы ее назовем?

– Альма, – шепнула Аля. – Как меня.

– А меня зовут Таней, – представилась девушка. – Я из этого дома. Квартира сорок семь. Запишу свой мобильный. Не потеряемся. До встречи.

Домой Аля пришла потрясенная и одержимая одной мыслью: надо пробиться в этот их мир. Нужно обязательно найти там Альму. Нужно скрыть от этих удивительных людей тот факт, что она сама неумелая и тупая. Только бы ее приняли, только бы не прогнали. Она землю будет грызть, чтобы стать полезной.

У Али в ее закутке, отделенном перегородкой от прихожей, был старый компьютер. Этого потребовала от матери школьная классная руководительница. Для Али компьютер был темный лес. Максимум, что она выжимала из него, были дата, время и прогноз погоды. Но этим утром на нее нашло какое-то озарение. Она легко нашла сайт помощи бездомным животным и даже сумела зарегистрироваться. А через час обнаружила и тему Альмы. И даже собственную фотографию: она прижимает собаку к себе, не хочет отдавать. И слова там такие написаны необыкновенные. «Девушка Аля ночью нашла эту собаку, накормила своим завтраком и спала с ней на улице, потому что им вместе некуда было идти. Такое доброе сердце встретилось нашей Альмочке». Потом снимки собаки уже из клиники, из какого-то уютного чистого дома. И радостные комментарии, в которых Алю хвалили и благодарили совершенно незнакомые люди.

С Алей случилось чудо, и она, конечно, не знала, что это закономерность. В атмосфере восхищения, добрых пожеланий, признания и дружбы она перестала быть тупой. Она познакомилась с активными, сильными, неутомимыми людьми, которые знали все о спасении животных, и она легко усваивала их информацию, перенимала их опыт. Она стала членом большого содружества. Аля даже заняла в нем особое место. Она умела находить самых несчастных, забитых, боязливых собак и кошек, и они сами шли к ее рукам. Она до клиники и без врачей умела находить источник боли и оказывать нужную первую помощь.

Аля очень изменилась, ее даже соседи не всегда узнавали. Из ее подъезда теперь выходила уверенная и позитивная девушка, современно и уместно одетая. Ее только звали по-прежнему Аля. Соседка Таня, которая нашла той ночью их с Альмой, как-то сказала:

– Аля, у меня есть очень приличные вещи, которые мне не нужны. Стремительно худею по плану. За два месяца уже перескочила с сорок восьмого в сорок четвертый. А у тебя, мне кажется, именно сорок восьмой. Пошли ко мне, заберешь. Почти не ношенные вещи.

Другая подруга по зоозащите оказалась парикмахером. Она сделала Але модную и удобную в обращении стрижку. Волосы хорошо лежали после любых передряг: погони за убегающими собаками, поисков кошек в подвалах, драк с их обидчиками.

Все вдруг увидели, что у Али приятное доброе лицо, ясные, искренние глаза. На плотной ладной фигуре хорошо сидели узкие джинсы-стрейч, кожаная короткая куртка. Алю уважали за самоотверженность и смелость, за бескорыстность и честность. Никто над нею больше не смеялся, Аля забыла, когда ее в последний раз называли тупой.

А когда вспомнила, то обнаружила, что она утратила свое безразличие, спасительную толстокожесть. Случилось это в такой ситуации. Аля с новой подругой зоозащитницей Светой притащили собаку с перебитым позвоночником в клинику. После рентгена хирург объяснял им, какие повреждения и какой у него план операции. Он произносил незнакомые Але термины, она напряженно слушала, потому что обязательно должна была понять, что он собирается делать. Аля уже знала, что не все ветеринары одинаковые. Она переспрашивала, уточняла по несколько раз. Света крутилась, дергалась, она устала и хотела есть. Когда они вышли и сели в ее машину, Света сердито выдохнула:

– Ну ты прямо тупая какая-то. Десять раз у него все спросила.

– Зато я теперь все поняла. Буду знать, как выхаживать, скажу передержке, – спокойно ответила Аля.

Света ее высадила у дома, ничего не заметив. Аля пошла к подъезду, как слепая, по памяти, так выжигала обида ей глаза. Не на Свету обида. На всю свою поганую жизнь. В подъезде она бессильно уткнулась горящим лбом в стену. Тупая. А вы все острые. А если бы всех вас, таких умных и продвинутых, с пяти лет колотили головой о пол и стены, били ногами – хорошо бы вы сейчас соображали? Водили бы так легко свои тачки? Хватали бы на лету подробности операции?

Она вошла в квартиру, наткнулась на подозрительный взгляд отчима:

– Все шляешься? Наряжаться стала. Губы накрасила. Проституткой подрабатываешь? Или воруешь?

Он был пьян и не продолжил свою обличительную речь, ввалился в туалет. Аля вошла в свой закуток, посмотрела в маленькое зеркало. Она никогда не красит губы. Это была кровь: Аля прокусила губы от боли и обиды.

Тем вечером Аля не испытывала голода, хотя за весь день не успела проглотить ни крошки. Даже не так: ее тошнило, как от переедания. Она была по горло сыта, до отвращения. Это ее память проснулась, как от удара, и все нашла. Все было на местах, в тех дальних уголках, куда затолкала кусочки несчастья психика, спасающая девочку. У нее оставался один шанс на выживание – стать опять тупой.

Здравствуй, жизнь! Так смеялась над Алей темнота, освещенная ослепительным лучом прозрения. Отправляйся в увлекательное путешествие по собственному прошлому. Только без кожи, без зубов и без голоса. Чтобы ничего не смягчало боль, чтобы ты не грызла стены, чтобы от твоего воя не разрушились дома.

В тот день мама привела нового мужа. Алин папа недавно умер, и мама объяснила четырехлетней дочери, что они не могут жить одни. У мамы с молодости странная и тяжелая болезнь: остеопороз в ужасной стадии. Хрупкие кости. Она может задеть пальцем стену, и палец тут же ломается. Мама постоянно в переломах, работать не может. Отчим Толя был крупным, сильным, сначала казался добродушным. Приехал из провинции в поисках работы и денег. Нашел молодую вдову с ребенком и московской квартирой. Обычная история.

Первый раз он ударил Алю, когда она отломила от свежего батона, лежащего на столе, большой кусок и стала его с удовольствием жевать, разглядывая картинки в книжке. Она очень любила теплый хлеб. Толя бил ее по рукам, по губам, не рассчитывая силы удара. Как будто перед ним не маленький ребенок, а взрослый и опасный враг. Он объяснял, в чем дело. Орал, что люди потом и кровью зарабатывают на хлеб, а приходится кормить нахлебников. Много жестоких, тяжелых слов. Вот тогда и пришел первый спасительный туман, скрывающий от Али ужасный смысл: ей в ее доме пожалели куска хлеба. Мать стояла белая и неподвижная. Вечером она наскоро объяснит дочери, что нужно терпеть. Без Толи они помрут с голоду. Он дает деньги на еду.

Прошло совсем немного времени, и Але стало понятно, что это не самое страшное, то, что ей жалеют еду. Отчим искал любые причины для того, чтобы в чем-нибудь обвинить Алю. Самое безобидное замечание было прелюдией к наказанию. Он бил ее все изощреннее, продолжительнее. И сегодняшняя, взрослая, очнувшаяся Аля понимала: эта скотина так получала свое скотское наслаждение. И то, что произошло однажды, не произойти не могло. Отчим изнасиловал падчерицу в присутствии ее матери. А мать на следующий день кормила дочь вкусным завтраком и велела никому ничего не рассказывать. «Он убьет нас обеих. А так он нас кормит и деньги дает».

– Почему ты меня не спасаешь? – спрашивала Аля. – Что он со мной делает? У меня все болит. Я не могу ходить в туалет.

– Как я могу тебя спасать? – плакала мама. – Если он меня толкнет, я рассыплюсь. И ты с ним останешься одна.

Как-то Алю во дворе остановил сосед, дядя Вася, он работал в полиции. Стал расспрашивать о том, как они живут, как с ней обращается отчим.

– Что это? – показал он на Алин синяк над коленом.

– Упала. Отчим кричит, когда не слушаюсь.

– И все?

– Да. Он приносит нам еду и деньги. Маме нужно много денег на лекарства.

Аля тогда училась в шестом классе. И крах жизни представлялся ей не только в виде мамы, рассыпавшейся на кусочки. Мать уже доступно объяснила ей, что такое позор, как поступают с такими девочками. Детдом или колония для нее, тюрьма для отчима, могила для матери, а квартиру отберут. А у Али уже был этот закуток в прихожей, где она пряталась от злого мира. Она уже отупела настолько, что думала: так живут все. И все это скрывают. После вопросов соседа она сделала один вывод: кричать нельзя. Даже плакать громко нельзя.

К утру очнувшаяся от своей двадцатилетней летаргии Аля разложила на минуты и часы свое черное прошлое. Сказала себе: так не у всех. Так не бывает больше ни с кем. Только со мной. Потому что тупая. И она вступила в новое утро, сбросив спасительный, бессознательный морок, как старую змеиную кожу. Глаза смотрели ясно и беспощадно. Образ врага, спящего в соседней комнате, не смягчали ни его деньги, ни его еда, ни клетчатые комнатные тапки, ни добродушные шуточки под пиво и телевизор.

Они встретились у ванной, и отчим отшатнулся от взгляда обжигающей ненависти, а потом почувствовал толчок сильного плеча. Подвиги по спасению животных не прошли для Али даром. Она стала физически сильнее своего палача. Впрочем, он давно ее не касался, с ее старших классов. У Али была одна пятерка в школе – по физкультуре. Она стала рослой и сильной. Отчим понимал, что она может и ответить, и найти место, куда отнести заявление.

С того утра в маленькой двушке заняли свои позиции две враждующие армии. Каждая ждала своего часа для битвы. Толя больше не разговаривал с Алей, не поучал и даже близко не подходил. Она, не глядя на него, отмечала каждое движение, реагировала даже на вздох приливом ненависти и отвращения. И только мама думала о том, что наконец все утряслось. Что они живут как обычная, тихая семья. Денег на самое необходимое хватало, хотя Толя давно потерял постоянную работу и бегал по случайным заработкам. Зато повысили на работе Алю. Она стала приемщицей в одной из смен, продолжая работать уборщицей в другой. После безмолвного ужина отчим лез на свою грубо сколоченную дубовую стремянку, доставал с антресолей бутылку, сигареты, травку. Это у него был такой бар. Его сокровища, которые он прятал от них с матерью. Аля, проходя мимо, старалась не скрипеть зубами. Впрочем, дел у нее теперь было так много, что она забывала об отчиме, выходя из дома.

Тем утром Аля шла домой после ночной смены. То ли моросил дождь, то ли шел мокрый снег. Под ногами хлюпала грязь, обтекая островки льда. И она едва не поставила ногу на темный комок, заметив его лишь в последний момент. Комок не шевелился, не издавал звуков, но Аля почувствовала, что он живой. Это оказался крошечный, слабенький, еле дышащий котенок. Родился совсем недавно, только открыл глазки. Наверное, «добрая» хозяйка его мамы разбросала по улицам его братьев и сестер.

Аля грела комочек в ладонях, шептала ему ласковые слова. Напряженно думала: что делать? Еще слишком рано звонить на передержки. Да они и не берут без анализов. На клинику у нее сейчас денег нет. Она опытным взглядом рассмотрела котенка и даже понюхала. Он точно родился в квартире. Глазки чистые, запах нормальный. Он здоров, просто ослаб настолько, что никакую дорогу сейчас не вынесет. Он открывает ротик, а звуков не издает. Это решило вопрос. Аля принесла его в квартиру, протерла чистой тряпочкой, смоченной в теплой воде. Свила ему гнездо из большого старого свитера. Нашла старое блюдо, которое можно использовать вместо лотка. Достала непременные запасы волонтера. Гамавит, шприцы, глюкозу и физраствор, сухое молоко для котят. И принялась за дело. И никогда еще ей не было так тепло и уютно в этой квартире. Вот теперь ее закуток стал комнатой, стал домом. Здесь, в лучах ее заботы, согревается, пьет из соски, потягивается и сладко зевает маленький кусочек прекрасной жизни. И никого у него нет, кроме Али, его спасительницы.

Аля провозилась с котенком весь день. Назвала Марсиком. Он на глазах становился все более пушистым, наливался робкой и нежной силой. Сказал свое первое «мяу».

Уходя на следующий день на работу, Аля сказала матери и отчиму:

– У меня там котенок. Не открывайте дверь. Он побудет несколько дней, потом отвезу на передержку.

Ей ответили безразличным молчанием. И она весь рабочий день мечтала о том, что к Марсику дома постепенно привыкнут. Она не могла с ним расстаться.

Все было нормально почти неделю. Никогда Аля так сладко не спала, как в те часы, когда сворачивалась на тахте вокруг кошачьего младенца, как кошка-мама. А как она радостно бежала домой!

Так радостно она прибежала и в тот вечер. Дверь ее закутка была приоткрыта. Она не сразу поняла, в чем дело. А когда включила свет в прихожей, увидела… Она увидела мертвого Марсика. Опустилась на колени, рассмотрела. Его не случайно придавили дверью. Котенок при жизни был привязан веревкой к ножке стола. И вот так его давил и наслаждался его болью этот подонок. Аля завернула Марсика в чистый платок, нашла коробочку для похорон, достала из кладовки лопату. Закопала его на пустыре за домом. Вернулась в квартиру. Мать с отчимом, как всегда, сидели на кухне. Аля вошла туда, выпила залпом стакан холодной воды из-под крана. Потом подошла близко к отчиму и плюнула ему в лицо. Пробежала прихожую и изо всех сил шваркнула входной дверью. Слышала, как там что-то посыпалось и разбилось. Пару дней она отлеживалась у соседки Тани. Потом вернулась домой и стала там жить, как на вокзале, с совершенно незнакомыми людьми. Она даже случайно не произносила ни слова.

В тот день, перед Восьмым марта, Алю отпустили с работы пораньше. Она вошла на кухню и поставила на стол бутылку шампанского и торт. Обратилась к матери:

– Премию дали. На праздник. Давайте отметим.

Мать удивленно и обрадованно ахнула. Отчим довольно закряхтел, глядя на бутылку. Аля накрыла на стол. Нашла какую-то еду в холодильнике, разогрела. Разлила шампанское, нарезала и разложила по тарелкам торт. Отчиму – с самой большой розой. Подняла свой бокал и сказала в пространство:

– Ну, с праздничком, мама. За твое здоровье.

Все молча пили и ели. После ужина Аля затеяла уборку в прихожей. Тщательно вымыла пол. А кованую банкетку, перевернутую ножками кверху, передвинула в кухню.

Отчим, допив шампанское, полез на свою стремянку за основными источниками удовольствия. За водкой и травкой. Он был еще совершенно трезв. Но как-то не так встал, что ли. Прочная дубовая стремянка под его ногами вдруг треснула, он попытался удержаться за стены, но ладони соскользнули. И он упал. Не успел даже вскрикнуть, кованая ножка банкетки впилась в его висок. Толя умер мгновенно.

Мать вызвала «Скорую» и полицию. Пришел тот самый дядя Вася. Капитан Василий Егоров, бессменный следователь в районном ОВД. Он не раз уже собирался в отставку, давно пришел пенсионный возраст, но всякий раз что-то случалось. То один преемник запьет, то другого поймают на взятках, и опять нужен Егоров.

Он очень внимательно осмотрел место гибели, всю квартиру. Задавал вопросы. «Кто-то был у вас в гостях?», «Ссоры не было между вами?», «Сколько он выпил?».

Мать рассказала все, как было. Испуганно спросила:

– А почему ты это спрашиваешь, Вася? Ты что, нас подозреваешь в чем-то?

– Так просто положено. Прежде чем вынести решение о несчастном случае, следователь обязан исключить насильственную смерть. И обосновать, приложив заключения экспертизы. Так что я возьму у вас то, что требуется рассмотреть, подумаю. Уточним, что он пил, что ел, как развалилась эта дубовая дура. Стремянка очень крепкая у вас. Не летел ли он с ускорением…

Тело отчима увезли, дядя Вася уехал с пакетом того, что может быть уликами. Аля и мать разошлись по разным комнатам, и каждая всю ночь рассматривала свою темноту. Так прошли длинные праздники с выходными. Аля ушла на работу. А вечером понедельника вошла в кабинет капитана Егорова.

– Лучше я сама все расскажу, дядя Вася, чем ждать, пока вы за мной придете. И не хочу, чтобы мать слышала. Я все рассчитала. Все думают, что я тупая, а у меня получилось. Вот бумажки. Его рост, метры кухни, расстояние, с которого можно было упасть виском на ножку. Перед этим полночи лобзиком подпиливала верхнюю ступеньку стремянки, вы, наверное, видели. Банкетку с железными ножками поставила на таком расстоянии, чтобы он упал на ножки головой. А в его шампанском и торте двадцать ампул вот этого препарата – это наркоз для животных. Мы достаем для клиник, где этого нет.

– Интересная работа, – разглядывал дядя Вася листок с чертежом и цифрами. – А теперь давай с самого начала. Что он тебе сделал? За что ты его так ненавидела?

Аля рассказала о Марсике.

– Это вся причина? А не хочешь рассказать, как вы вообще жили? Как он к тебе относился?

Аля хотела по привычке сказать, что нормально, приносил деньги и еду. И вдруг поняла, что ситуация совсем изменилась. Его уже не посадят, а ей все равно тюрьма. И рассказала все. С того момента, как он вошел. В подробностях, в деталях каждого дня, в каплях своей крови и кипящем море непролитых слез. Дядя Вася слушал спокойно, не перебивая. Только в конце уточнил:

– И ты настаиваешь на том, что сделала это только из-за котенка?

– Да, – твердо ответила Аля. – И на суде так скажу.

– Иди домой. Никому ничего не говори. Я сам приду к вам со своими выводами.

Он пришел к ним через два дня.

– Не стал вызывать в отделение. Вы обе в очень плохом состоянии. Зашел сообщить. Дело закрыл, следствие пришло к выводу: «Несчастный случай». Можете его хоронить. А тебе, Аля, нужно серьезно заняться своим здоровьем. Возьми отпуск, съезди куда-то отдохнуть. Все, что ты мне наговорила, не подтвердилось. Тебе приснился страшный сон, девочка. Мой совет: забудь.

Несколько дней прошли для Али в плотном тумане. Они похоронили отчима. Мать совсем слегла. А сама Аля опять перестала справляться со своим мозгом. Опять память стала что-то терять. Черными, плотными, безвоздушными ночами Аля уже не знала, что было на самом деле, что она придумала и рассчитала.

Но однажды она встретилась на улице с женой дяди Васи. Разговорились. К ним подошла еще одна соседка.

– Попросить я тебя хотела, Галя. Ты своему мужу не скажешь, чтобы к нашим соседям зашел? Невозможно жить. Орут ночи напролет. А у нас ребенок.

– Я скажу, конечно, – ответила жена Егорова. – Может, он и успеет, как должностное лицо. Вася ведь на пенсию собрался. Возраст, говорит, не справляюсь. Ему начальник вынес выговор и лишил тринадцатой зарплаты.

– Что натворил?

– Да ерунда вообще-то. По ошибке закрытое дело отправил не в архив, как положено, а утилизировал. Говорит, там много ненужного мусора было. Я вообще рада до смерти. Хоть в деревню съездим. Всю жизнь провели как на вулкане. Наконец отдохнем.

В ту ночь Аля омыла обильными и чистыми слезами свое прошлое, свои несчастья, свое преступление. Свою добровольную казнь и свое спасение. Самым невероятным открытием стало то, что она, такая тупая, жестокая, примитивная и никчемная, показалась достойной спасения светлому и умному человеку. Она рыдала до утра, пока из соленых озер не протянулись к ней зеленые стебли с коронами белых лилий. То была жизнь, о которой она еще ничего не знает.

Марина Крамер

Привилегия женщин

Западня для ангела-хранителя

Алло, Марго?

Мужской голос в трубке был смутно знакомым, но я никак не могла вспомнить, кому он принадлежит, а номер на дисплее не высветился. Черт бы подрал этих шифрующихся граждан! Такое впечатление, что полстраны находится в глубоком подполье и не желает, чтобы кто-то видел номера их телефонов! Что за жизнь…

– Да, это я.

– Вы не узнаете меня?

– А должна?

Манера собеседника говорить загадками раздражала, и я уже собралась положить трубку, как услышала:

– Немудрено, конечно. Мы с вами давно не виделись. Это Арсен.

У меня внутри что-то ухнуло. Арсен… Это же… о, черт…

– Д-да, теперь я узнала, – выдавила я, лихорадочно прикидывая, что нужно от меня этому человеку.

– Марго, я не решился бы тревожить вас, но ситуация критическая. Алекс арестован.

Ну, вот оно! Конечно! Что еще могло случиться, чтобы сводный брат Призрака позвонил мне в понедельник с утра и разбудил! Разумеется, у Алекса проблемы! Разумеется!

– Что произошло? – стараясь говорить ровно и не разбудить спящую рядом дочь, произнесла я, нащупывая на спинке кровати халат. – Погодите минуту, я выйду в другую комнату, у меня спит ребенок.

– Да-да, конечно, я подожду.

Я натянула халат, зажимая трубку плечом, сунула ноги в тапки и встала. Вторая половина кровати была пуста – Джеф уже уехал на работу, он привык вставать рано и всегда с утра объезжать принадлежащие ему заведения. Прекрасно, потому что все, что связано с Алексом, нервирует его. Мой нынешний муж испытывал вполне оправданную неприязнь к мужу бывшему – что тут странного. Мы долгое время жили спокойно, и вот снова Алекс объявляется в моей жизни, да еще вот так – через посредника.

Обосновавшись в кухне, я проговорила в трубку:

– Я вас слушаю.

– Марго, я понимаю, что вы не особенно хотите слышать о моем брате, но, кроме вас, я сейчас ни к кому не могу обратиться. Ситуация сложная, я бы сказал – запутанная какая-то, – нерешительно заговорил Арсен.

– Если он арестован, то куда уж запутанней-то, – перебила я. – Давайте без реверансов, Арсен.

– Простите. Словом, ему предъявили обвинение в массовом убийстве…

– В чем?! – ахнула я, чувствуя, что сейчас свалюсь на пол.

– Он якобы застрелил в ресторане десять человек.

– Сколько?! – цифра никак не желала помещаться в моем сознании, это было чересчур даже для профессионального киллера.

– Десять, Марго, вы ведь не глухая. Говорят, что он вошел в ресторан с винтовкой Мосина в руках и расстрелял десятерых мужчин, сидевших за одним из столов.

– Его задержала охрана?

– Нет. Он спокойно вышел из ресторана и уехал, а арестовали его в гостинице.

– В какой гостинице, я вообще не понимаю…

– Марго, и я не понимаю, – перебил Арсен, – потому и звоню вам, чтобы попробовать разобраться.

– Но я-то чем могу вам помочь? Я не видела его около года, только изредка созванивались да пару раз в аське пообщались.

– Он случайно не говорил вам, что собирается в N?

– Куда?! – название города удивило меня – один из провинциальных центров крупной области, где, по идее, у Алекса вообще не должно бы быть никаких интересов.

– В N, – повторил Арсен. – Это случилось там.

– Господи… – пробормотала я, схватившись рукой за голову.

– То есть вы не в курсе, – подытожил Арсен. – Я примерно так и думал, но надеялся, что, может быть…

– Не может! – отрезала я. – Я ведь сказала – мы давно не виделись, а в телефонных разговорах это название не звучало, я бы запомнила. Так он там, в N?

– Нет, он здесь, в Бутырке.

– Это легче. Вы не были у него?

– Был. Но он категорически отказался обсуждать со мной хоть что-то. Все, что я сейчас рассказываю, я узнал через приятеля от следователя, ведущего дело.

– Арсен, давайте честно – чего вы хотите от меня?

– Марго… не прикидывайтесь. Вы прекрасно понимаете, что я имею в виду. Если есть человек, которому Алекс скажет хоть что-то, то такой человек – вы.

Ну, совсем хорошо! Я! А меня спросить не пробовали – мне-то оно надо? Я с таким трудом пыталась избавиться от присутствия Алекса в своей жизни, и теперь, когда это практически удалось, все начинается снова. А у меня муж и двухлетняя дочь! И мне ну никак не нужен сейчас Призрак с его проблемами – никак!

– Вы хотите, чтобы я поехала к нему?

– Это было бы неплохо…

– Я подумаю! – отрезала я и попрощалась: – Всего доброго, Арсен, спасибо за подкинутые в понедельник с утра проблемы, это как раз то, чего мне сейчас остро недоставало.

Отключив телефон, я застонала – ну, за что, за что мне это?! Только за то, что Алекс возомнил себя когда-то моим ангелом-хранителем? И теперь что – я остаток жизни обязана бросать все и помогать ему, когда у него проблемы? Расплачиваться за то, что он в свое время помог мне? Вроде как – долг платежом красен? О черт, черт, черт!

В спальне проснулась Маша, выбралась из кроватки, и я услышала ее шаги.

Надо собрать себя в кучу, встать со стула и поставить кашу на огонь – ребенок завтракать хочет, а я тут вожусь со своим прошлым и его посланниками.

– Ма-ма! – заявило мое лохматое рыжее чудо, явившись в кухню в пижаме и тапках, обутых не на ту ногу.

– Привет, моя хорошая. – Я подхватила ее и усадила на колени, пригладила взъерошенные рыжие локоны и чмокнула в макушку.

Маша, или Мэри, как мы звали ее дома, была очень похожа на Джефа, но я порой необъяснимо находила в ней черты моей любимой подруги, трагически ушедшей из жизни несколько лет назад. Моей рыжей Мэрьки, профессиональной танцовщицы и французской романистки, писавшей детективы под псевдонимом Мэри Кавалье. На самом же деле звали ее Мария Лащенко, она никогда не говорила и – уж тем более – не писала по-французски, но известность обрела именно в этой стране – не без моей, конечно, помощи. Я была ее редактором, переводчиком, агентом, стилистом, нянькой, лучшей подругой – словом, всем. Мы делили все в жизни пополам – и горе, и радость, несколько лет были почти неразлучны, даже жили в одном подъезде. Собственно, и сейчас мы с Джефом живем в ее квартире, а свою несколькими этажами ниже сдаем. Это решение я приняла внезапно, поддавшись порыву – мне вдруг стало так невыносимо одиноко после ее похорон, что я решила переехать в ее квартиру, где все напоминало о ней. Джеф, к счастью, понял и не стал возражать. Он вообще не умеет возражать мне, хотя характер у него непростой, и я всегда прислушиваюсь к его мнению. Но Джеф – он такой, никогда не станет упираться на ровном месте и перечить, если нет веского повода. Мне с ним очень повезло, и именно Мэри в свое время подталкивала меня к этому браку, убеждая, что никого лучше я не найду. Оказалась права, рыжая стерва… Как же мне ее не хватало порой!

Сварив кашу и накормив дочь, я занялась посудой, ожидая, когда появится наша няня. В последнее время я стала подрабатывать разовыми заказами на визаж, много ездила по фотографам и фотостудиям, работала с моделями и просто с женщинами, которым требовался профессиональный макияж. Это занятие было скорее возможностью выходить из квартиры, чем получить деньги, да мы особенно и не нуждались в моих вливаниях. Джеф открыл три ирландских паба в разных концах Москвы, и нам вполне хватало на жизнь. Но я так устала сидеть в четырех стенах, что окончила специальные курсы, собрала бьюти-бокс, сделала неплохое портфолио, куда вошло, кстати, немало снимков Мэри еще в ее бытность танцовщицей бальных танцев, и теперь могла иногда побаловать себя необременительной творческой работой, иной раз даже неоплачиваемой – за идею, так сказать. Сегодня у меня не было заказов, однако в связи с утренним звонком Арсена я собиралась все-таки выйти из дома, потому и позвонила Ирине, попросила подъехать.

Маша занялась кубиками в большой комнате, а я, сев на диван, уткнулась в ноутбук, пытаясь заодно систематизировать в голове полученную от Арсена информацию.

Решив, что нужно начинать действовать, я позвонила приятелю-адвокату и попросила его съездить в Бутырку, а потом отчитаться мне. Он пообещал сделать все как можно скорее.

Я не могла понять, что происходит. Более бредового рассказа я не слышала никогда – и покойной Мэри не мог прийти в голову хотя бы приблизительно похожий сюжет. Потому что даже в очень плохих романах и сериалах вы ни за что не увидите киллера, идущего на «заказ» с винтовкой Мосина наперевес. Я перерыла Интернет, все возможные и невозможные сайты об оружии, и только укрепилась в мысли о том, что это какая-то нелепость. Сейчас нет проблем достать любое оружие, а уж Алексу с его связями и статусом вообще, так какого черта он явился в переполненный ресторан, притащив с собой едва ли не музейный экземпляр, который к тому же нужно еще и перезаряжать?! Я не находила этому никакого объяснения, а внутри себя была четко уверена – это бред. Не было такого – и не могло быть. Что я – Алекса не знаю? Да он бы готовился тщательно, следил бы за теми, кого должен убрать, знал бы расписание по минутам и уж точно не выбрал бы для акции ресторан чуть ли не в центре города, пусть и провинциального. Нет, я не могла в это поверить, мой мозг просто отказывался усваивать подобную информацию.

Я с тоской отодвинула ноутбук и задумалась. Эх, как в такие моменты мне нужна была моя Мэри… Она бы сейчас вставила в мундштук сигаретку, закурила бы, окутавшись дымом, прищурила бы глаза и изрекла что-нибудь толковое. Или хотя бы подсказала направление, в котором двигаться. Но Мэри не было больше – только холодная могильная плита.

Внезапно я почувствовала непреодолимое желание поехать туда, к ней, отвезти цветы и посидеть на могиле. Просто посидеть и подумать – так, как будто Мэри рядом.

К счастью, приехала Ирина и сразу занялась Машей, дав мне возможность делать то, что я пожелаю. Не став откладывать, я оделась и вышла из квартиры. Машина завелась с трудом, видимо, успела замерзнуть за три довольно холодные ночи и три таких же морозных дня, когда я не прикасалась к ней. Ничего, сейчас разогреется, до Новодачного кладбища путь неблизкий, в сторону Долгопрудного, на дорогах уже приличное количество машин, хоть и довольно рано еще. Выезжая на Новокузнецкую, я вдруг поняла, что забыла дома рукавицы, и теперь руки просто примерзают к рулю, но возвращаться не стала. Мэри бы только посмеялась – ей, привыкшей к крутым сибирским морозам, вообще было непонятно наше московское желание укутаться в сто шарфов при температуре чуть ниже десяти градусов, она всегда ходила без шапки и иной раз даже не доставала зимнюю обувь.

Я вела машину к выезду из города, то и дело поглядывая в зеркало заднего вида – какое-то неприятное ощущение закралось еще возле дома, и теперь не отпускало, а только усиливалось. Но ничего мало-мальски подозрительного я так и не обнаружила. Нужно было сделать остановку где-то у цветочного ларька, чтобы купить цветов. Жаль, что еще не сезон – Мэри любила ландыши, и я первой же весной после похорон засадила ими всю могилу, так что теперь в мае она покрывалась душистым ковром. Ничего, возьму розы, хоть Мэри и не особенно их жаловала.

Я уже отходила от цветочного павильона с четырьмя розовыми розами в руках, когда в кармане завибрировал мобильный. Сунув букет в машину, я ответила на звонок – это оказался Михаил, адвокат.

– Слушай, Маргуля, а там точно все чисто? – с места в карьер бросился он, и я слегка растерялась.

– То есть? Если человек в Бутырке – наверное, не дорогу на красный свет перешел.

– Нет, ты не поняла. Он не согласился встретиться со мной, передал записку, а там сказано – мол, в услугах адвоката не нуждаюсь, передайте своему нанимателю, что с ней видеться я тоже не намерен. Короче – оставьте меня в покое. Вот так, подруга.

– Понятно… – протянула я, смекнув, что Алекс догадался, кто мог прислать ему защитника. – Спасибо тебе, Миша.

– Да вроде не за что пока. Но ты смотри – если он передумает, я к твоим услугам.

Я попрощалась, сунула мобильный в карман и прислонилась лбом к машине. Черт побери настырного Призрака! Почему он отверг мою помощь? Что есть такого в этом деле, что он не хочет подпускать меня близко? Сев за руль, я двинулась к кладбищу.

Всю дорогу я думала об одном – что же случилось с Алексом, кто мог так его подставить? В том, что это именно банальная, тупая «подстава», я была почему-то абсолютно уверена. Ну, не мог, не мог Алекс – человек, выполнявший «заказы» разной степени рискованности и сложности, так глупо опарафиниться – иначе и не скажешь. Нет такого слова в русском языке, чтобы пристойно назвать то, что произошло. Должно быть что-то такое, о чем я пока не знаю, но до чего непременно докопаюсь. Я должна.

На Новодачном было пустынно и тихо, высокие деревья медленно покачивали голыми ветками, а стаи ворон мирно сидели на них, высматривая добычу. Меня всегда пугала эта тишина, и я предпочитала не оказываться в подобных местах одна, но сегодня просто не было выбора. Я привыкла доверять своей интуиции, а потому точно знала – эта поездка мне поможет.

Могила Мэри находилась довольно далеко от входа, мне пришлось продираться по сугробам и кустарникам, вольготно разросшимся здесь за лето и осень. Ничего, весной все вырежут, приведут в порядок… А вот и Мэри – ее могилу ни с чьей не спутаешь. Мы с Джефом заказали серый мраморный памятник, на котором мастера сделали отпечаток фотографии, той самой, что висела у меня в большой комнате до сих пор. Мэри в широких черных брюках и белой свободной рубашке навыпуск, в мужской шляпе и с убранными под нее волосами сидела на стуле с мундштуком в руке. Сейчас мне показалось, что я даже вижу тонкий дымок от ее ментоловой сигареты, поднимающийся кверху.

За памятником у меня хранилась щетка, и я быстро смахнула остатки снега с мрамора, подмела скамейку и стол, положила розы и опустилась на деревянное сиденье. Мэри смотрела на меня с фотографии, чуть прищурившись, и, казалось, улыбалась.

– Ну, привет, моя девочка, – вздохнула я, глядя на фотографию. – Не хватает мне тебя, Мэрька… Не лечит время, понимаешь? Вроде закручусь, забудусь – а потом раз! – какой-то момент, воспоминание, фраза твоя – и все по новой. Рано ты ушла, рано… Наказала обоих… ладно – его, но меня-то за что?

Мэри по-прежнему щурилась с мрамора и, конечно, молчала. Но мне почему-то показалось, что от памятника начало исходить тепло, и даже влага показалась на серой поверхности.

– Мэрька, он опять влип в историю и сейчас в тюрьме. Я не знаю, что делать, – продолжила рассказывать я так, словно она действительно меня слышала, – понимаешь, я чувствую, что он не виноват, он не мог. Он бы иначе сделал, ты-то знаешь. Ну, глупо ведь – с допотопной винтовкой в полный ресторан! Не могло такого быть! Положить десять человек на глазах у толпы – Мэри, ты подумай! Такое даже для него – слишком. У меня просто в голове не укладывается! Я не знаю, как ему помочь, а он отказывается от адвоката! Я посылала к нему приятеля, так его завернули – мол, клиент против. Я ничего не понимаю, Мэри! Он отказывается именно от моей помощи – или вообще от любой? Он не хочет поговорить, написал адвокату, что не выйдет на свидание ни с ним, ни со мной, я просто не понимаю, что с ним. Джеф пока не в курсе, но мне придется ему сказать… Даже не знаю, как он отреагирует, ты ведь помнишь, он никогда не был в восторге от нашего общения. Я чувствую, что он мне выскажет, конечно, но ведь ты понимаешь, что я не могу Алекса бросить – вот так… – я вытерла выкатившиеся на щеки слезы.

Только Мэри я могла пожаловаться на судьбу, потому что только она поняла бы и не осудила. У меня был муж – спокойный, уравновешенный, надежный, как якорь, Джеф. Я любила его, правда, любила и не представляла себе жизни отдельно от него. Но… Алекс. Алекс, которого я знала с собственного детства, Алекс, который то исчезал, то возвращался, то умирал, то вновь воскресал и вновь объявлялся в моей жизни, рассаживался по-хозяйски, закинув щиколотку одной ноги на колено другой и покуривая трубку, к которой пристрастился в последние годы. Все плохое в моей жизни было связано с ним – но и многое хорошее тоже. Мне кажется, я буду с ним всю жизнь – пусть не рядом, но вместе. Он вытаскивал меня из разного рода переделок, помогал, утешал. Точно так же, как помогал Мэри, когда она была жива. И даже больше… Ей он помог уйти. Я буквально клещами вынула у него признание в этом в тот момент, когда он лежал после тяжелой операции и был буквально на волосок от реальной смерти, а не мнимой, как обычно. Именно тогда он признался мне в том, что это он помог обездвиженной после удара по шее Мэри умереть. Я, правда, и сразу подозревала, что это Алекс, но доказательств у меня, конечно, не было. И вот он признался в этом сам. Я даже не помню, какие чувства испытала, услышав это признание. От Алекса я всегда ждала чего угодно. Но потом, со временем, я вдруг поняла, что он спас Мэри этим своим поступком. Спас – и сам потом мучился неимоверно, потому что совершенно разные вещи – убить здорового мужика и лишить жизни беспомощную женщину, которая не может сопротивляться, а только смотрит на тебя полными боли глазами и повторяет:

– Мне будет легче, если это сделаешь ты.

Я прекрасно понимала, что он ощутил в то мгновение. Это был самый логичный финал самого странного романа в жизни Алекса. Романа с женщиной, которая любила его и готова была перегрызть себе за это горло, потому что считала его моим. Мэри не смогла предать нашу дружбу, как я ни пыталась внушить ей, что у нас с ним все кончено навсегда. Мэри не поверила. И вот теперь ее нет – и его почти нет.

Дул пронизывающий ветер, у меня совсем замерзли руки, я прятала их в рукава шубы, но никак не находила в себе сил встать и пойти к машине. Ледяная улыбка Мэри не давала мне сделать этого. Мне казалось, что она знает что-то, знает – и не может донести до меня это свое знание, и сколько бы я ни сидела на деревянной скамье, все равно ничего не услышу, не пойму. Я тяжело поднялась, подошла к памятнику и погладила изображение Мэри:

– Спасибо, что выслушала, милая. Только ты можешь понять.

Постояв еще минуту, я вышла из оградки, заперла калитку и направилась к выходу.

Дома все было в порядке – Маша досыпала после обеда, Ирина сидела в большой комнате и ловко орудовала крючком, из-под которого уже показались отчетливые очертания белого ажурного воротничка.

– Вы свободны, Ирина, спасибо.

Я протянула ей деньги, и няня, убрав в сумку вязанье, стала собираться.

– Я покормила Машу супом и пюре, почитала ей, мы поиграли в фигурки – видите, это она сама составила, – Ирина указала на стоявшую на полу логическую игрушку для малышей, которую они с Машей собирали.

– Да, хорошо, – рассеянно проговорила я, думая о другом.

– У вас все в порядке? – коснувшись моей руки, спросила няня, и я встрепенулась:

– Да, Ирина, все нормально. Задумалась просто.

Няня попрощалась и ушла, захлопнув за собой дверь, а я села на диван, не в силах пошевелиться. Такое впечатление, что из меня высосали все соки и я не могу больше ничего – так и буду сидеть на этом диване. Время шло, скоро вернется Джеф, и мне нужно как-то собраться и идти готовить ужин, но я не могла. Ко мне пришла проснувшаяся Маша, залепетала что-то, залезла на колени и смешно заглядывала в лицо, завешенное упавшей челкой.

– Да, милая, сейчас, – пробормотала я, прижимая девочку к себе. – Сейчас папа приедет, мы с тобой ужин будем готовить.

Джеф вернулся как раз в тот момент, когда я наконец совладала с охватившей меня слабостью и пошла в кухню. Дочь с визгом понеслась в коридор, и оттуда я услышала голос мужа:

– Красавица моя! Папа соскучился, весь день своих девочек не видел. А мама где?

– Там! – громко заявила дочь, и Джеф вошел в кухню, неся девочку на руках.

– Привет, Марго. – Он чмокнул меня в щеку, и я виновато забормотала что-то об отсутствии ужина, но от внимательного Джефа не укрылось мое странное состояние.

Поставив Машу на пол, он развернул меня к себе, вынул из руки нож, которым я собиралась резать курицу, и заглянул в глаза:

– Что-то случилось?

Скрывать уже не имело смысла – лучше пусть он узнает от меня, чем от кого-то еще.

– Мне надо поговорить с тобой, – произнесла я, и Джеф сразу напрягся:

– Чувствую, я уже знаю, о чем пойдет речь. Вернее – о ком. Угадал?

– Угадал, – вздохнула я. – У него проблемы, Джеф, и я пытаюсь понять, кто…

– Марго! – прервал муж, увлекая меня за собой в комнату и усаживая там на диван. – Марго, мы с тобой не первый день знакомы. Ты прекрасно знаешь мое отношение ко всему, что связано с Алексом. Скажи – зачем ты полезла в это снова?

– Я не полезла бы, если бы…

– Я не прошу оправдываться, я прошу объяснить, – настойчиво, но пока еще мягко повторил Джеф, усаживая на колени подбежавшую Машу. – Я никак не могу понять, что тебя теперь-то связывает с ним? Воспоминания? Или ты стремишься выяснить, до какого предела я буду терпеть это?

– Джеф! Я умоляю тебя – не начинай! К тебе это вообще не имеет никакого отношения!

– Да? У моей жены есть дела, не имеющие отношения ко мне? Не находишь, что это странно?

– О господи! – взмолилась я. – Как ты не поймешь… он столько раз помогал мне, я и жива-то, может, потому, что он был рядом, а ты…

– А что я? – жестко спросил муж. – Что – я? Разве я не помогал тебе? Конечно, не так, как он, но все же? Марго, тебе пора понять – все, что связано с этим человеком, опасно, о-пас-но! Как мне донести это до тебя в той форме, которую ты наконец воспримешь?

– Я очень тебя прошу – выслушай меня сейчас, мне не с кем больше посоветоваться, – упрямо твердила я, чувствуя, что уже перегибаю палку. – Там происходит что-то странное, что-то такое, чему никто не может найти объяснения.

Джеф замолчал, думая о чем-то, а я боялась даже дышать. Чертов Алекс, опять ты лезешь в мою жизнь и рушишь ее! Я не могу потерять Джефа, просто не могу – я его люблю, у нас дочь! Почему так происходит? Ну, почему, чем я так прогневала бога, что он обрек меня на подобные мучения? Я вынуждена разрываться между двумя мужчинами, каждый из которых дорог мне по-своему, и потерять их обоих мне страшно. Как сделать так, чтобы всем было хорошо? Ну, как?!

– Хорошо, Марго, – заговорил наконец Джеф. – Я постараюсь помочь тебе на этот раз. Но пообещай, что больше никогда ты не станешь иметь с ним дел. Я серьезно. Мне очень неприятно, что я припер тебя к стенке и заставляю делать выбор, но ты пойми и меня тоже. Я хочу семью, понимаешь? Нормальную семью, мою, ту, где нас трое – а не четверо. Я очень устал мириться с его присутствием рядом с нами, мне это надоело. Да, я тоже благодарен ему за многое, в том числе и за тебя, но – хватит, понимаешь? Хватит!

Я понуро опустила голову. Джеф был так убийственно прав, что у меня даже не находилось слов, чтобы возразить. В самом деле – почему он должен страдать из-за призраков моего прошлого? За что ему такой груз? Он ведь не так много хочет – семью, обычную семью, как у людей, а не это криминальное трио, и его можно понять. И нужно понять – если я не собираюсь остаться одна.

– Я поняла тебя. Но сейчас ты выслушаешь то, что я скажу?

– У меня нет выбора, ведь так? – печально улыбнулся муж, взяв свободной рукой мою руку, а второй крепко прижимая к себе Машу.

– Только тогда давай сперва приготовим ужин, хорошо?

Мы вместе быстро приготовили жаркое из курицы с овощами, нарезали салат, поели. Маша закапризничала, требуя внимания, и я пошла с ней в комнату, а Джеф зашумел водой, моя посуду. Идиллия… Если бы еще не раскиданные по всей квартире перья моего ангела-хранителя…

Позже, когда наигравшаяся и выкупанная Маша уснула в кроватке, положив под щеку крепко сжатые кулачки, мы, оставив ей ночник, снова ушли в кухню. Именно там всегда легче протекали разговоры, уж не знаю почему.

– Говори, – произнес Джеф, закуривая сигарету.

Я выложила все, что узнала от Арсена и адвоката, а также добавила кое-какие собственные соображения на этот счет. Когда же умолкла, хлебнув чаю, Джеф вдруг захохотал.

– Ты… что?

– Марго, это просто анекдот какой-то, не находишь? – отсмеявшись, проговорил муж. – Ну, ты сама подумай, Алекс – и винтовка Мосина! Даже если допустить, что это новейший экземпляр, созданный по заказу – есть такие, штучно выпускаются. Но даже это не делает их пригодными для такого рода операций, понимаешь? Пять патронов в магазине, очень тугой механизм перезарядки – ему потребовалось бы довольно много времени, чтобы снова ее зарядить, а ты говоришь – десять трупов. Это как же выглядело? «Подождите, господа, не шевелитесь, я перезаряжу» – так, что ли? Ну, ведь плохой сериал, честное слово! Алекс же не идиот.

«Ну, хоть какие-то достоинства ты за ним признаешь», – подумала я про себя с сарказмом. А Джеф продолжал:

– Я ведь его хорошо знаю, он ни за что не пошел бы на необдуманный риск. Да и оружие выбрал бы поудачнее – «калаш» чем плох в такой ситуации? Напротив – идеальная вещь. Вошел, дал очередь от живота – и все, фарш, а тебя поминай как звали. Я голову могу прозакладывать – если бы это был Алекс, он бы так и сделал.

– Ты что хочешь сказать? – медленно спросила я, поднимая на мужа глаза. – Что это был не он?

– Марго, ведь ты и сама так думаешь.

– Но тогда почему его арестовали? Арестовали в ту же ночь, в гостинице!

– Вот тебе и еще одна накладка. Что же – Алекс, уложив из «дубья» такую тучу народа, отправился ночевать в гостиницу? Если наверняка знал, что его опознают и арестуют? Лежал в коечке, покуривал трубку и ждал, когда за ним придут? Ну, идиотизм ведь, Марго! И совершенно на него не похоже.

– Да… но тогда…

– Тогда выходит, что он был в N, но по другой надобности, а кто-то знал об этом. Знал – и вот так все обставил.

– Погоди, – перебила я, – но тогда получается, что за ним кто-то следил? Иначе откуда сведения, что он в N собирается? Этого даже я не знала, а мы последний раз общались в аське совсем недавно, и он словом не обмолвился, что собирается куда-то ехать. Наоборот – сказал, что дома все время, с Маргошей.

Джеф поморщился. Информация о том, что я общаюсь с Алексом, всегда была ему неприятна, хотя я особенно ничего не скрывала. Между нами не было флирта, никаких намеков – словом, ничего, на что мой муж мог бы отреагировать ревностью, например. Просто наши отношения с Алексом уже давно вышли за рамки общепринятых и понятных, и даже Джеф не мог найти объяснения этому факту. Но ему – я видела – это неприятно.

– Давай рассуждать, – глубоко вздохнув, проговорил он, – Алекс едет в N. Что за дела у него могут там быть, мы вряд ли поймем. Но есть еще кто-то, кто об этом знает. И есть группа – заметь, группа! – товарищей, которые кому-то на что-то наступили. Иначе к чему такая скотобойня в ресторане? И Алекс явно в курсе этих событий, потому что иначе его никаким боком к горе трупов не пристегнешь. Так?

Я кивнула.

– Дальше. Откуда ты узнала про марку оружия?

– От Арсена. Это его сводный брат. А ему кто-то добыл информацию у следователя, ведущего дело.

– Марго, мы уже определились, что это больше смахивает на анекдот, чем на исполнение «заказа».

Уж кто-кто, а мой муж в этом понимал – сам много лет принадлежал к той же лавочке, что и Алекс. Работал на довольно крупную нелегальную контору, промышлявшую исполнением заказных убийств в разных странах. Алекс сумел выкупить его контракт, и об этом знала только я, хотя Джеф, кажется, догадывался, почему от него вдруг отстали.

– Джеф, милый, даже я прекрасно понимаю, что это бред – но уж за что купила, за то и продаю, – вздохнула я, поднялась со стула и обняла мужа за плечи, прижавшись грудью.

– Погоди, давай не будем отвлекаться, – попросил он, – ты мешаешь мне сосредоточиться. Нужно выяснить, кто были эти люди – в смысле, убитые. Ты сможешь как-то узнать это через Арсена?

– Попробую.

– Хорошо. И уже от этого мы будем отталкиваться. А теперь… – Его рука недвусмысленно поползла под мой халат.

В конце концов, не могу же я постоянно думать о судьбе Призрака, у меня ведь и муж имеется…

В эту ночь мне приснилась Мэри, как, впрочем, всегда после визитов на кладбище. Она сидела в кресле с неизменным мундштуком в руке, то и дело прикладываясь к нему губами, делала затяжки и смотрела на меня в упор. Я тоже рассматривала Мэри, ее прическу, ее длинную тонкую юбку, спадавшую на пол шлейфом, полупрозрачную блузку с камеей у горла – она всегда прикалывала ее на такие вот блузки. Моя Мэри…

– Ты его вытащишь, Марго. Потому что он не делал этого. Но вытащить его можешь только ты.

– Но как, как, Мэри? Я ничего не могу…

– Можешь. И ты сама знаешь, как это сделать. Тебе поверят.

Я хотела спросить, что она имеет в виду, но образ Мэри вдруг стал бледнеть и, наконец, совсем растаял, а я открыла глаза и поняла, что уже утро. Но почему-то мне почудился в комнате легкий запах ментоловых сигарет…

То, что рассказал через два дня по телефону Арсен, привело меня в замешательство. Убитые оказались членами одной крупной армянской диаспоры, с которой Алекс вел какие-то совершенно легальные дела здесь, в России. Самое удивительное заключалось в том, что ехал он в N как раз на встречу с ними – чтобы обсудить некоторые вопросы, и уж точно у него не было причины превращать деловой разговор в бойню. Все шло ровно и мирно, он действительно был в ресторане, и его там видело множество народа. И даже нашлись люди, которые вспомнили, во сколько он ушел. Но никто из них не мог точно сказать, не возвращался ли Алекс в ресторан позже и с оружием.

– Я вообще не понимаю… – жалобно проговорила я, пересказав это мужу, – не понимаю, как так может быть. Сто человек видели, как он ушел, – и никто не может точно сказать, возвращался ли!

– Не преувеличивай.

– Ну, пусть не сто… Но ведь должен же был кто-то видеть, как он вернулся с этой чертовой винтовкой обратно! Иначе – почему арестовали его? И почему он лежал в номере и ждал, когда за ним придут?

– Он не ждал, Марго. Он просто этого не делал. Это был кто угодно – отдаленно похожий внешне. Сама ведь знаешь…

Да, я знала, о чем говорит Джеф. В полумраке ресторанного зала любой человек с кавказской внешностью может оказаться похожим на кого угодно, а если задаться целью подставить именно Алекса, то тут вообще нет проблем – намотай на шею клетчатый шарф, и ты в порядке. Любовь Алекса к подобным вещам на этот раз оказала ему дурную услугу, если все было так, как мы думаем.

Зато у меня в голове мгновенно сложился план, как устроить алиби Алексу. Да, придется пойти на кое-какие жертвы, даже выслушать от него все, что он захочет мне сказать, но это будет уже после. После того, как я его вытащу. А с Джефом как-нибудь разберусь.

Как и следовало ожидать, мой план не привел мужа в восторг, более того… Но я упорно стояла на своем, мотивируя это тем, что, пока Джеф будет искать настоящего убийцу, Алекса упрячут лет на двадцать, а то и по максимуму, а у него все-таки дочь.

– Ты опять думаешь сперва о нем, а потом уже обо мне. Каково мне будет слушать все это, а? – тихо спросил муж, и в его голосе я вдруг услышала столько боли, что испугалась.

В самом деле – я думаю о том, как выручить Алекса, но при этом совершенно забываю о том, каково придется моему мужу слышать то, что я собираюсь сказать следователю. Какой нормальный мужчина станет терпеть такое от жены?

Я обняла Джефа за шею и зашептала на ухо, перемежая слова поцелуями:

– Родной мой, прости, я так люблю тебя… я так люблю тебя… обещаю, что это в последний раз… прости меня, ладно? Но это – единственная возможность помочь ему, другой просто не будет, тут кто-то хорошо поработал…

– Не рви себя, Марго, – сказал Джеф, усаживая меня на колени. – Я ведь знаю – ты не остановишься, что бы я ни сказал сейчас. Я не могу запретить тебе – ты все равно не послушаешь и будешь вынуждена врать и изворачиваться, потом станешь от собственного вранья мучиться – так к чему? Лучше уж я буду в курсе. Но я хочу, чтобы ты знала – мне неприятно то, что происходит.

– Я понимаю…

Назавтра, оставив Машу с няней, мы ехали поездом в N.

Мне вдруг вспомнилось, как однажды Мэри со смехом пересказывала мне свой разговор с Алексом в аське. Он как раз куда-то мотался по железной дороге и потом делился впечатлениями с ней.

– Я не понимаю, почему вы, русские, такие свиньи? – патетически вопрошал он, и Мэри очень смешно это копировала, представляя, с какими именно интонациями произносит эти слова Призрак. – Почему у вас принято не добираться до туалета, а использовать для этого тамбур?

– А вот обобщаешь ты совершенно зря, – ответила она ему тогда, – мы с Марго, например, тоже русские, но это не мешает нам находить дорогу в туалет.

– Зато большинство ваших сограждан этого сделать просто не в состоянии!

Помнится, спор у них тогда вышел жаркий, перешел на национальные особенности и затух только после того, как Мэри сказала Алексу какую-то свою едкую гадость. Я же вспомнила это, именно учуяв специфический запах поездного туалета, и мне стало смешно и одновременно обидно за соотечественников. В самом деле – почему так? Нигде в Европе я не могла припомнить подобного.

В N было удивительно тепло, я распахнула пальто и сняла шарф. Джеф покосился, но не сказал ничего. Мы поехали в ту самую гостиницу, где арестовали Алекса. Цель была одна – найти того, кто дежурил в ту ночь и мог бы подтвердить, что вместе с ним в номер вернулась я. Ничего более оригинального мне в голову не пришло, но я была уверена, что Мэри в моем сне имела в виду именно это. Никак иначе я не могла составить ему алиби – только сказав, что была с ним. Бедный Джеф, как же все-таки жестоко я с ним поступаю…

Девушку, сидевшую на ресепшен в ту ночь, мы нашли, и за не особенно крупную сумму она согласилась подтвердить то, что мне нужно. Я с облегчением вздохнула. Теперь осталось самое сложное – убедить Алекса в том, что так надо. Я предвидела его реакцию, да и что там предвидеть, когда он ясно дал понять, что не желает меня видеть. Ничего, придется, я тоже умею настаивать, когда мне нужно.

В Бутырку я хотела поехать одна, справедливо рассудив, что для Джефа это будет уже слишком. Он не возражал – собирался встречаться с кем-то из своих старых информаторов, по-прежнему иногда добывавших ему нужную информацию. Заперев за ним дверь, я начала одеваться и краситься. Хотела выглядеть как можно лучше, чтобы не давать Алексу лишнего повода уколоть меня. Как раз в этот период я ощутимо похудела и считала это своей маленькой победой, но Призрак, разумеется, придя в ярость, не заметит ничего и обязательно найдет какой-то изъян в моей внешности. Ну, к этому я всегда готова, не первый день его знаю, и уже даже не обидно.

Ждать в Бутырке пришлось долго, я то сидела в машине, то прохаживалась по парковке, и уже совсем занервничала, что ничего не получится, когда меня наконец позвали.

Сердце мое бухало в такт каблукам сапог, когда я шла за невысоким парнем в форме по длинному коридору. Почему здесь такие ужасные коридоры? Эти сводчатые потолки, мрачные стены, узкие длинные пространства… Как будто я попала в фильм ужасов…

К счастью, в комнате для свиданий все было более-менее цивилизованно – прозрачная перегородка, переговорное устройство, стул… Я села туда, куда мне указал провожатый, и приготовилась снова ждать. Хорошо, что папа, всю жизнь прослуживший в органах, помог мне попасть сюда в неприемные часы и так, что гарантированно рядом никого больше не будет – только я и Алекс.

Он вошел в комнату по ту сторону перегородки, и я невольно привстала со стула. Призрак осунулся, оброс почему-то бородой, как «лесные братья», и вообще выглядел не лучшим образом. Ну, тюрьма мало кому идет на пользу. А с Алекса как-то почти мгновенно сошел весь его заграничный лоск, придававший ему столько шарма.

Он сел на стул и взял трубку переговорного устройства:

– Зачем ты явилась, Марго?

– Здравствуй, Алекс, – игнорируя и его злой тон, и буравящий меня взгляд, проговорила я мягко. – Как ты себя чувствуешь?

– А как, по-твоему, я должен чувствовать себя? Здесь что – курорт?

– Не злись, пожалуйста, – еще более нежным тоном попросила я и улыбнулась – так, как он любил.

В глазах Алекса мелькнуло что-то растерянное, он не мог понять моего поведения, я не поддавалась на агрессию, не давала себя обидеть.

– У меня к тебе разговор, – поняв, что он сбился с раздраженного тона, я перешла в наступление. – Выслушай меня сперва, а потом будешь орать, если захочешь. Просто слушай и молчи, хоть раз в жизни сделай так, как я тебя прошу. Мы с тобой были в N вдвоем – ты и я. Ты был на встрече в ресторане, а я ждала тебя в гостинице, потом ты вернулся и был со мной вплоть до ареста. Буквально за час мы с тобой поссорились, и я ушла, поэтому меня в номере и не застали, понятно? И не пробуй это опровергнуть – у меня куча свидетелей того, что я была в гостинице. Это же самое я скажу через час следователю. Так что тебе лучше принять это и смириться, потому что я знаю – ты не делал этого.

Выпалив тираду на одном дыхании, я умолкла, чувствуя, как в горле пересохло, и очень хочется хотя бы глоток воды, которой, разумеется, нет. Алекс молчал, только таращил на меня глаза и так сильно сжимал трубку переговорного устройства, что побелели пальцы.

– Что ты делаешь, Марго? – выдавил он наконец. – Ты понимаешь, что ты делаешь?

– Отлично понимаю. Я – твое алиби, причем такое, которое легко проверить.

– Я не об этом. Ты убиваешь свой брак, Марго. Джеф не простит тебе, когда узнает.

– Это не твоя забота.

– Нет, Марго, ошибаешься. Я дал себе слово, что не стану мешать твоей жизни.

– Ну, так вот и сделай милость – не нарушай его и прими мою помощь. Этим ты здорово облегчишь мне эту самую жизнь, – попросила я.

– Джеф тебя не простит.

– Что ты заладил, а? – начала злиться я, не понимая, почему он так упорствует. – Какое тебе дело до наших отношений?

– Ты собираешься заявить следователю о том, что у нас с тобой связь, что ты провела со мной время в другом городе – как, по-твоему, это воспримет твой муж?

– Будет весел, как майский соловей, но это не твое дело, повторяю в сотый раз, если ты с первого не понял. Мой муж – мои заботы. Я серьезно говорю – не пробуй опровергнуть, совсем запутаешься. Алекс, так нужно – иначе ты сядешь за то, чего не делал.

Он как-то странно посмотрел на меня и спросил негромко:

– А ты точно уверена, что я не делал этого?

Это меня разозлило. Что за манера наговаривать на себя и нагонять флер мрачной мистики? Тоже мне – Призрак! Все-таки Мэри не зря его наградила этой кличкой, которую мы всегда использовали, упоминая Алекса в своих разговорах.

– Прекрати! Я достаточно давно тебя знаю, чтобы поверить в то, что услышала о твоем деле. Правда, было у меня подозрение, что ты чем-то синтетическим задвинулся – раз так по-идиотски попался и такое нелепое оружие выбрал. Лучше бы вилку взял – оно и то эффективнее и не так смешно даже, – зло отбрила я, и Алекс рассмеялся:

– Марго, ты по-прежнему умница. И ты права. Я не делал этого. Это были мои компаньоны, мы такое дело задумали… К чему мне их убивать? Глупо же.

– Ну, так и не упирайся тогда, сделай то, что я прошу.

– Отдаешь долги, да, Марго? Спать мешают?

– Не поверишь – мне вообще все равно. Но я могу тебя выручить и сделаю это. Только ты не мешай, очень прошу. Все, мне пора.

Я встала и повесила трубку переговорного устройства, но Алекс постучал в стекло согнутым пальцем, и я вернулась:

– Что?

Он поманил меня к стеклу, и когда я нагнулась, вдруг прижался к нему лицом. Я вздрогнула – это было слишком уж неожиданно, слишком нехарактерно для него. Невольно я прониклась к нему каким-то едва ли не материнским чувством, прислонила ладонь к стеклу, в том месте, где находилась его щека, и закусила губу, чтобы не расплакаться. Все-таки нет во мне той жести, что была в Мэри, мне всегда всех жалко, я не умею обижать людей, не умею безучастно относиться к их проблемам, всегда прощаю. А Мэри не умела прощать. Она была в чем-то как Алекс – и именно это, наверное, не дало им возможности быть вместе. Они тянулись друг к другу, но в последний момент отскакивали, словно боясь обжечься. Наверное, это было правильно…

Алекс все так же стоял, прижавшись лицом к стеклу, отделяющему мою руку от его щеки. Губы его чуть дрогнули, и я скорее догадалась, чем поняла – он просил прощения. О чем ты просишь… я давно тебя простила, именно поэтому я здесь. Я тебя простила.

Джеф ждал дома с новостями. Его информатор принес важные новости о том, кто мог желать Алексу неприятностей. И это оказалось поистине ужасным, потому что в игру вступил не кто иной, как Большой Босс… Тот самый человек, что организовал в Англии довольно прибыльный бизнес по ликвидации людей, тот, кто считал Алекса лучшим своим приобретением, лучшим исполнителем. Но в последнее время Призрак все чаще выходил из-под контроля, все чаще отказывался от работы, постоянно скрывался где-то. Да еще и выкупил контракт Джефа, бывшего в конторе «вторым номером». Нарушить данное Алексу слово Большой Босс не мог, но и отпустить его просто так – тоже не хотел. За Алексом установили слежку, которую тот, занятый новым бизнесом, просто не заметил. И акция в ресторане была спланирована таким образом, что никто и никогда не докопался бы до истины. Если бы мы с Джефом не зацепились за оружие…

– Ты понимаешь, что он теперь постоянно будет в опасности? – спросил Джеф, закончив рассказывать.

– Да…

– Понимаешь, что нужно держаться подальше?

– Да…

– Все, Марго, ты обещала. Завтра его выпустят, я узнавал. Но ты больше не подойдешь к нему.

Я удрученно кивнула. Слово нужно держать.

Мы встретились с Алексом на улице через три дня после того, как его выпустили. Я гуляла с Машей в сквере, когда в кармане зазвонил телефон. Я взглянула на дисплей – это был Алекс. Поколебавшись, я ответила:

– Да, алло.

– Это я, Марго. Повернись направо, я сижу на лавке у скульптуры.

Я повернулась и увидела его. Он помахал мне рукой, но я не тронулась с места.

– Ты правильно делаешь, Марго, что не подходишь ко мне. Еще ничего не закончилось, и ты должна быть осторожнее, моя девочка.

– Я не твоя девочка.

– Ты всегда моя девочка, и сама это знаешь. Я сегодня уеду, поэтому просто не мог тебя не повидать. Маша выросла. Ты по-прежнему зовешь ее Мэри?

– Да.

– Так и не можешь забыть?

– И не хочу.

– Ты права, наверное. Она тебя любила, Марго, и не хотела, чтобы тебе было больно.

– Поэтому оттолкнула тебя.

– У нас не было будущего, Марго. Но хватит об этом. Я уезжаю. Наверное, мы никогда не увидимся с тобой. Но ты просто помни, что я есть, и если нужно – я буду рядом.

Я не успела ничего сказать – он выключил телефон, встал со скамьи и пошел к выходу из сквера. Я смотрела ему вслед и про себя думала – Алекс, Алекс, зачем ты постоянно говоришь слова, не понимая их значения? «Никогда» у тебя – слишком короткий период времени, и ты вернешься скорее рано, чем поздно, я хорошо это знаю. Как знаю и то, что мы с тобой обречены друг на друга. У тебя будут сотни женщин, у меня – муж, но мы все равно вместе, все равно рядом. Ты не можешь даже умереть раньше меня, и этому есть причина. Ты взял на себя трудное бремя ангела-хранителя, а они живут ровно столько, сколько те, кого они охраняют, и всегда приходят на помощь. Наверное, и за это тоже я до сих пор тебя люблю.

Анна Велес

Рождественский подарок

– Хочешь, я подарю тебе нашу машину? – спрашивала Нинка, закрывая дверцу автомобиля.

– Она и так наша, – улыбнулась Алька, ожидая подругу, чтобы вместе отправиться в их квартирку. – И я как раз хотела оставить ее тебе.

– Но тогда что? – почти жалобно выспрашивала Нинка. – Только не мелочь какую-нибудь. Это же не просто так, Восьмое марта или Новый год. И даже не день рождения! Это твоя свадьба!

– До которой еще полгода, – напомнила Алька. – Дай мне хотя бы три месяца на то, чтобы определиться с желанием. Лучше скажи, тебя точно никто не выдернет в выходные?

– Нет, начальник клянется, что мы, как белые люди, будем отдыхать все новогодние каникулы, – заверила ее подруга.

– Тогда сможем нормально повеселиться, – обрадовалась Алька. – Матвей сказал, у них там хорошо. И родители его милые люди. Только надо еще купить им подарки. И на Новый год, и на Рождество. Они люди верующие…

Девушки неторопливо пересекли двор дома, где много лет снимали на двоих квартиру. Это был тихий район старых хрущевских построек. Жилье скромное, зато до центра города всего пять минут на машине. За время своего проживания здесь девушки познакомились с большинством соседей, стали своими. И теперь, переговариваясь с подругой о грядущих праздниках, Алька осматривала знакомый, почти родной двор и дом, понимая, что будет скучать.

Матвей, молодой человек, с которым девушка встречалась уже почти год, недавно сделал ей предложение. Алька, конечно же, согласилась. На Новый год он предложил съездить в деревенский дом, который давно принадлежал их семье. Туда же должны были приехать его родители. А заодно Матвей позвал с собой и друзей. Так с ними отправится Игорь, одноклассник Матвея, полицейский, тоже хороший приятель девушек. А заодно и его напарник, с которым недавно начались бурные отношения у Нинки. Да и сам Игорь обещал познакомить компанию со своей девушкой.

Вот эту поездку подруги и обсуждали, поднимаясь на свой этаж. Они миновали последний лестничный пролет и увидели соседскую девчонку Ольгу, сидящую на ступеньках.

– Привет, – поздоровалась первой Алька. – Оля? Что-то случилось? Ты чего такая расстроенная? Ключи потеряла?

– Не ключи, – чуть не плача, выдала девочка.

– Тогда что? – решила уточнить Нинка и тут же нахмурилась. – Оль? Ты чего без шапки? На улице минус пятнадцать!

– Вот ее и потеряла, – жалобно сообщила девочка и даже шмыгнула носом.

– Только не плачь, – забеспокоилась Алька. – Пойдем к нам. Мы тебя чаем с пирожными накормим. А ты расскажешь, что случилось.

– Может, найдем, чем помочь, – добавила Нинка.

В ее тоне прозвучало почти радостное ожидание. Алька подавила тяжелый вздох. Только не это…

Нинка жить не могла без детективов. И сама часто играла в сыщицу. Обычно ее расследования были выдумкой, но несколько раз из-за этого увлечения девушки попадали в загадочные истории. А один раз даже влипли в самую настоящую криминальную драму, после которой Нинка чуть успокоилась. Но вот сейчас она снова, похоже, готова была блеснуть своими дедуктивными способностями.

Они прошли в квартиру, скинули тяжелые пальто, провели гостью на кухню. Алька поспешила заварить чай, Нинка доставала угощение из холодильника.

– Ну, – ставя перед девочкой чашку, сказала сыщица. – Выкладывай. Что там с твоей шапкой?

– Не знаю, – угрюмо ответила школьница. – Она исчезла.

– Оль, – позвала ее Алька. – Что значит исчезла? Не прямо же на твоей голове растаяла.

– Нет, – девочка отхлебнула чаю. – Я в ней пошла в школу. Очень хотелось похвастаться.

– Чем? – не поняла Нинка. – Шапкой?

– Конечно! – Ольга, похоже, немного ожила. – Она же фанатская. Настоящая! Я маму еле упросила мне ее купить.

– Фанатская? – Алька удивилась. – То есть как? Ты за какую-то команду спортивную болеешь?

Подросток одарила соседку таким взглядом, будто молодая женщина вообще ничего в жизни не понимает.

– Не спортивная, а музыкальная группа, – чуть надменно пояснила девочка. – Кей-поп.

– А! – Нинка обрадовалась, что поняла тему первой. – Корейский рок!

Алька кивнула. Она частенько слышала эту музыку за стенкой. Ее комната была ближе к соседской квартире, где жила Оля. Если честно, молодая женщина такую музыку не любила. Но знала, что сейчас многие увлекаются культурой Южной Кореи. Та же Нинка без конца смотрит их сериалы. Хорошо хоть этот кей-поп не слушает. Но от подруги Алька слышала и названия парочки особенно популярных корейских музыкальных групп.

– То есть у тебя была какая-то особая шапка, – резюмировала она уже полученную, пусть и минимальную, информацию. – Видимо, ценная.

– И дорогая, – дополнила Оля. – Я ее в Интернете заказала. На специальном фанатском сайте.

Девочка тут же достала из кармана форменного школьного пиджачка смартфон, нашла нужную закладку и продемонстрировала подругам свою драгоценную шапку.

– Ого! – выдала Нинка. Цена у шапочки на самом деле была «ого».

Примерно столько же стоила бы хорошая меховая шапка. А на картинке была обычная, вязаная, темная. Только над отворотом на лбу было вывязано название одной из самых известных корейских групп.

– А тебе в ней не холодно? – засомневалась Алька.

– Нет, – девочка чуть мотнула головой. – Я ее под капюшон куртки надеваю. Как раз только надпись и видно.

– Понятно, – заявила Нинка. – Так и что дальше? Пошла ты в школу в этой шапке. И?

– Нам с собой вещи в класс брать нельзя, – стала дальше рассказывать школьница. – Конечно, пришлось оставить шапку в раздевалке. Я ее специально повесила на крючок так, чтобы видно надпись было. А когда после уроков пришла, шапки не было.

– Может, она просто с крючка упала? – предположила Алька. – Ты на полу смотрела? Кто-то мог ее не заметить, ногой пнуть.

– Нет! – заволновалась девочка. – Я все обыскала. И я, и подруги! Они же понимают! Я им как раз показать собиралась…

Она снова была на грани слез.

– Чай! – скомандовала Нинка. – Пей и не плачь. Шапка завидная у тебя. Может, кто из фанатов взял. Много вас таких в школе?

– У нас в классе пять девочек слушают кей-поп, – послушно доложила Оля. – В параллельных тоже есть фанаты. И в младших.

Их соседка училась в выпускном классе.

– Кто-то мог взять себе, – еще раз повторила Нинка свою догадку.

– Не мог, – заспорила девочка. – Шапка не простая. И дорогая. У нас люди приличные.

– На вид все приличные, – суховато заметила Алька. – Но если это такая ценная вещь, и больше ни у кого в школе такой не было, вор ее и надеть-то не сможет. Сразу станет понятно, что он украл.

– Вот и я так думаю, – серьезно кивнула Оля. – Тем более девочки… Мои подруги. Они уже в местную группу в соцсетях об этом написали. Там тоже все знают, и если кто-то из школы шапку у другого увидит, то это вообще позор.

– Но есть и другие ученики, – разумно напомнила Нинка. – Кто не любит этот ваш кей-поп. Могли из вредности спрятать твою шапку. Есть же антифанаты.

– Разборок не было у нас, – взрослым тоном заявила девочка. – Мальчишки нас подкалывают иногда, но не сильно.

– Разборок? – усмехнулась Алька. – Ну, если все так серьезно… Ладно. Но мало ли, может, ты с кем-то ссорилась накануне?

– С кем и когда? – с укором переспросила Оля. – Я только со своими в чате переписываюсь. Времени нет совсем. Даже на переменах нормально не поговорить. ЕГЭ скоро. Да и о чем спорить? О тестах по русскому?

– Ну да… – пораженно прокомментировала Нинка.

Во времена их с Алькой учебы все было не так запущено, и дети не настолько серьезные. Там и «разборок», и просто ссор хватало. И вообще, ветер был в голове, об экзаменах помнили, конечно, но не посвящали им всю свою жизнь.

– Ладно, Оль, – стараясь говорить бодро и внушительно, начала Алька. – Допивай чай, успокаивайся и иди домой. А мы что-нибудь придумаем.

– Да? – скептически спросила девочка и совсем погрустнела. – Как я маме скажу?

Мама воспитывала Ольгу одна. Вкалывала на двух работах. Для нее купить дочке эту «волшебную» шапку было ох как нелегко.

– Оля, – вкрадчиво позвала Алька девочку. – Давай-ка правда пока маме ничего не говори. А мы… мы точно что-нибудь придумаем. Я обещаю.

– Мы завтра к тебе в школу заглянем, – решила Нинка. – И поговорим с охраной. Там же есть охрана?

– Конечно, – кивнула девочка. – Может… Может, у охранника и камеры есть!

Идея школьнице понравилась, она начала понемногу оживать.

– Вот-вот, – поторопилась развить тему Нинка. – Смотри, твои девчонки будут следить за ситуацией, если шапку кто-то из фанатов взял, они узнают и скажут тебе. Если это все же хулиганство, то уже мы с Алей будем решать с охраной и учителями.

– Ладно, – девочка робко улыбнулась. – Я пока старую шапку возьму. Мама раньше меня утром уходит, она не увидит.

– Вот и славно, – кивнула Алька.

Они еще поговорили с Ольгой на отвлеченные темы, чтобы окончательно успокоить девочку. Правда, такой темой оказался все тот же кей-поп, но подруги мужественно это выдержали. Когда Оля отправилась домой, они вздохнули с облегчением, а потом задумались, что на самом деле можно сделать в этой ситуации.

– В школу сходить надо бы, – сказала Нинка. – Только… что этот охранник видел? Да и какие там камеры?

– Вообще, сейчас в школах обязательно есть система видеонаблюдения, – возразила Алька. – И наверняка именно в раздевалках. Думаешь, случаи воровства – это такая редкость?

– Деньги, ценности, ну, мобильные телефоны, – перечислила ее подруга вполне здраво. – Последние и то вряд ли, сейчас их никуда не сдашь даже. А шапки… Это нонсенс.

– Но кто-то же зачем-то ее взял, – напомнила Алька.

– И вряд ли будет в ней в ту же школу ходить. – Это замечание Нинки было разумным. – Только… Зинаиду жалко. Она и так на двух работах горбатится, дочку одевает-обувает, чтобы не хуже других. Столько денег за эту шапку выложила…

Ее подруга согласно кивнула. Мать Ольги жалко. Как и саму девочку.

– Ладно, – решила она. – Шансов на успех у нас мало, так что давай подумаем над запасным вариантом.

– Полиция? – предположила Нинка.

– Проще, – улыбнулась Алька. – Я просто куплю Ольге вторую шапку. Дороговато, ну ладно. Все-таки на доброе дело деньги пойдут.

– На двоих купим, – тут же с готовностью поддержала ее подруга. – Я запомнила тот фанатский сайт.

Девушки нашли нужный интернет-магазин и стали оформлять заказ.

– В конце концов, – оплачивая покупку, сказала Алька. – У меня уже есть и сумочка Anekke, и кошелек. Косметичку фирменную иметь не обязательно. А то я в чем-то даже на тех школьниц становлюсь похожа с их фанатскими шапками.

– Да ладно тебе. – Нинка тут же перевела подруге половину суммы со своей банковской карты. – Я тебе уже деньги отправила. На сережки копила. Те самые, с гранатами. Ну да ладно, к Восьмому марта куплю.

– Так… – Аля читала сообщение, мгновенно поступившее от администратора интернет-магазина. – С ума сойти! Я-то думала, ждать этого подарочка придется не к Новому году или хотя бы Рождеству, а только к Крещению. Оказалось, нет, доставят через три дня.

– Надо же, – удивилась ее подруга. – Всего неделя до праздников. Я думала, у них завал, как у всех.

– За такие деньги они, наверное, фельдъегерской почтой фанатские шапки доставляют, – усмехнулась Алька. – Что в данном случае очень даже хорошо. Ладно. Дело хорошее сделали, теперь пора и на работу возвращаться. Со всей этой историей я опаздываю с обеда уже на полчаса.

– Ну да, – Нинка тоже засобиралась. – И успели только чаю попить с пирожными…

Вечером Аля рассказала историю с исчезнувшей шапкой Матвею.

– Странно это, – заметил он. – Воровать в школе, где все друг друга знают, совершенно невыгодно. Это как угнать дорогой автомобиль. Он слишком заметный, его же даже не перепродашь потом.

– Какие-то у тебя слишком криминальные сравнения, – весело усмехнулась девушка. – Игорь бы этим заинтересовался.

– Он меня и просветил про машины, – улыбнулся Матвей. – Куда пойдем? Клуб? Кино? Погуляем?

– Пусть там и холодно, но надо на улицу, – серьезно решила девушка. – Мне нужно сделать Нинке подарок. Она отдала свои деньги, которые копила на сережки. Хочу порадовать ее. Но это будет секрет.

– Я не выдам тебя даже на допросе с пристрастием, – шутливо пообещал молодой человек.

Алька заранее поговорила с начальником, рассказала ему эту историю и попросила разрешения еще раз задержаться с обеда. Это был уже пожилой и довольно добрый человек. Он сразу дал согласие и просил держать его в курсе школьной тайны.

Однако ничего не понадобилось. Утром девушки еще только собирались на работу, когда у Нинки зазвонил телефон.

– Оля? – увидев, кто пытается с ними связаться, тут же забеспокоилась она. – Что-то еще стряслось?

– Нет. – По голосу было понятно, что школьница счастлива. – Я просто хотела вам сказать, что приходить ко мне в школу сегодня не нужно. Шапка нашлась!

– Как нашлась? – Нинка даже присела. – Где?

– Точно там же висела, где я ее вчера утром оставила, представляете? – скороговоркой делилась девочка. – Пришла, а она висит. Все отлично! Спасибо! Только маме не говорите, хорошо?

– Конечно, – ошарашенно пообещала девушка. – Пока…

– Нашлась шапка? – Алька такому повороту была даже рада. – Ну и слава богу.

– Ага. – Нинка убрала смартфон в сумочку и стала надевать сапоги. – Только наши с тобой денежки потерялись.

– Ладно тебе, – отмахнулась ее подруга. – Потом вернем заказ. Просто ты ворчишь, потому что твое новое расследование накрылось медным тазом.

– Другое найду, – злорадно пообещала Нинка. – А это дело поставим на полку в архив…

Но сдать дело в архив не получилось. Спустя два дня, вечером, когда девушки возвращались с работы, Ольга подкараулила их на площадке.

– Ее опять забрали, – сообщила она, боязливо оглядываясь на свою дверь.

– Кого? – растерялась Нинка.

– Не кого, а чего! – обиделась девочка. – Шапка моя снова исчезла. Точно так же, как в прошлый раз.

– Мама дома? – опасливо уточнила Алька.

Школьница кивнула.

– Скажи, что зайдешь к нам за чем-нибудь, – предложила ей соседка. – И поговорим.

– Сейчас! – пообещала Ольга и скрылась в своей квартире.

– Странная все-таки история, – устало заметила Алька, отпирая дверь своей квартиры.

– Да, но, возможно, деньги мы все же потратили не зря, – отозвалась практичная Нинка.

Девочка постучалась к ним спустя три минуты. В руках у нее был какой-то учебник и тетрадь.

– Сказала маме, что вы мне с математикой поможете, – проходя на кухню, призналась она.

– С математикой? – На лице Альки застыл ужас. – Да я до сих пор дроби считать не умею!

Ольга хохотнула.

– Не волнуйтесь, я эти задания сразу после обеда сделала, – успокоила девочка. – Так что мне делать с шапкой?

– Искать, – разумно ответила Нинка. – Только… Знаешь что? Я все-таки думаю, это кто-то из одноклассников над тобой подшучивает. И…

У школьницы сразу появилось упрямое выражение на лице.

– Подожди спорить, – предупредила Алька. – Дай человеку договорить.

– Спасибо, – с почти царской надменностью поблагодарила ее подруга. – Я стопроцентно не утверждаю. Это только версия. И я предлагаю ее проверить.

– Как? – заинтересовалась Ольга.

Вообще, Альке тоже было крайне интересно услышать, во что сейчас ее втянет неугомонная Нинка.

– Мы устроим скандал, – триумфально предложила провокаторша.

– В смысле? – с явным скепсисом осведомилась Алька. – Кому? Вору? Но вроде бы эффективнее это делать, когда его уже вычислили.

– Ты не понимаешь всей глубины моей стратегии, – заспорила с ней подруга. – Мы завтра прямо с утра пойдем в школу. Как раз когда все школьники раздеваются. И устроим скандал охраннику. Если даже преступник этого не услышит, то потом в классе будут ходить разговоры. Он все равно занервничает. Или перестанет изводить Ольгу, или выдаст себя.

– Про преступника, это ты перегнула палку, – заметила Алька, вовремя прочитав испуг на лице школьницы. – Давай пока смягчим определение до шутника. План твой, может, и сработает. Только меня смущает один момент. Как это наш… шутник выдаст себя? На нервах посреди урока Ольгину шапку на голову натянет?

Девочка чуть усмехнулась.

– Затем, как он себя выдаст, будешь ты следить, – строго велела школьнице Нинка. – Наше дело спугнуть его. Психологическая атака называется.

– Ладно, – робко согласилась Ольга. – Я еще и подруг попрошу. Но… может, не нужно кричать на охранника? Он вообще-то хороший дядечка. Добрый. Он нас иногда из школы до магазина отпускает. Хотя учителя это запрещают. И мальчишек курить на улицу тоже.

– Курить – это плохо, – заметила Алька назидательно. Но, подумав, изменила мнение. – Хотя… уж лучше на улицу, чем тайно дымить в туалете. Да и вообще, это все не главное. Мы не будем сильно на него кричать.

– Мы будем его расспрашивать, – поддержала ее Нинка.

Алька поняла, что подруга решила в этом «деле» осуществить свою заветную мечту и провести настоящий допрос свидетеля.

– Ладно, – сдалась Ольга. – Но дядю Витю не обижайте.

Подруги еще раз заверили ее, что все будет отлично.

– Вообще, – провожая девочку, хитро улыбнулась Нинка. – Для тебя в этом деле есть крохотный, но плюс. С утра лишние минут пятнадцать можешь поспать. Мы же тебя на машине до школы довезем. Это быстрее, чем пешком.

Ольга только кивнула и поблагодарила подруг.

– Отлично, – закрыв за девочкой дверь, подытожила Алька. – Если не считать того, что нам с тобой ради этого сомнительного приключения придется вставать почти на полтора часа раньше!

– И задержаться тоже придется, – загадочно заметила Нинка. – Надо предупредить начальство.

Алька даже не стала спрашивать, что задумала подруга. Она думала лишь о том, что успела после работы забрать из пункта выдачи их «фанатский» заказ. Если очередной грандиозный план не принесет результатов, они хотя бы смогут незаметно подложить Ольге новую шапку.

Охранник оказался на самом деле симпатичным и милым дядечкой. Среднего возраста, с благородной сединой и интеллигентным лицом. На такого кричать как-то… совестно. Этот дядя Витя искренне расстроился, узнав об исчезающей шапке.

– Как же так? – жалобно вопрошал он, даже не поинтересовавшись, кто эти две странные молодые женщины и кем они приходятся Ольге. – Мне никто не говорил. Она точно пропала? Дорогая вещь? И… Боже! Девочка по морозу без шапки ушла!

Альку такая забота о школьнице просто растрогала. Нет, никакого допроса с пристрастием ему устраивать нельзя. Видимо, Нинка тоже не осталась равнодушной.

– Ну, вы не переживайте, – миролюбиво заметила «сыщица». – Мы же не с претензией пришли. С девочкой все в порядке. Просто… Вы больше таких случаев не замечали?

– Нет, – твердо заверил охранник. – Тут все дети вежливые и хорошие. Даже драк почти не бывает. Чтобы воровство… Сейчас совсем другое время! У нас в школе трудных подростков почти нет.

– Почти? – невольно зацепилась за слово Алька.

– Была парочка, – нехотя признал дядя Витя. – Но там просто семьи неблагополучные. Ребята нормальные, если с ними говорить по-человечески. И все же что за странности с этой шапкой? Пойдемте хотя бы посмотрим, где она была.

– А камер в раздевалке нет? – аккуратно осведомилась Нинка.

Подруге ее тон не понравился. Слишком вкрадчивый. И что она придумала на этот раз?

– Камера есть, – важно подтвердил охранник, но вместо своей каморки указал на лестницу. – Только она не в самом гардеробе. Внизу есть место, где можно нормально раздеться, обувь переобуть. Там обычно детишки из младших классов резвятся. Вот за ними и следим, чтобы не хулиганили. А что на вешалки смотреть?

Не будь опять же дядечка таким милым, Нинка бы возразила, что именно на вешалки смотреть и надо. Ведь воруют-то вещи именно с них. Но она промолчала и отправилась за дядей Витей к лестнице.

Школа была старая, построенная еще в семидесятые годы двадцатого века. Хотя здание добротное и явно недавно отремонтированное. Здесь был огромный холл, широкие коридоры, просторные классы. А гардероб находился в подвальном помещении, как и мастерские для занятий труда и… столовая.

Перед гардеробом и правда было просторное помещение, где висели зеркала и стояли лавочки. Удобно и даже уютно. Там находились человек пятнадцать школьников, спешивших снять тяжелую уличную одежду и подняться в классы.

– Вообще, – заметила Алька, – камера тут над входом. Если бы кто-то взял, например, чужую шубу, его можно было бы заметить с ворованным.

– Конечно, – охотно закивал охранник. – Большие вещи не протащишь. Но вот шапка… И кому она может быть нужна?

Подруги не стали разъяснять дяде Вите всю ситуацию с фанатскими фетишами. И не решились шокировать приятного и немного наивного человека ценой пропавшей шапочки. Вслед за охранником девушки шагнули в помещение гардероба. От дверей вел широкий проход, а длинные металлические кронштейны-вешалки со множеством рожков-крючков располагались рядами с двух сторон и шли до стен. В проходах поменьше, расходящихся от центрального, сейчас суетились школьники, оставляя свою одежду. Над каждым рядом высоко на стене была наклеена табличка с номером класса.

– Какой у вас здесь порядок! – похвалила Алька. – Точно не запутаешься и в чужой ряд не забредешь.

– Хорошо вы подметили, – обрадовался охранник. – Никто ведь эту шапку случайно тоже взять не мог. Дети легко здесь ориентируются. Тем более вешалки для старшеклассников самые дальние. Вон там!

Он указал в самый конец центрального коридора. Там, видимо, напротив отведенных им вешалок, стояли несколько девочек в фирменных юбочках и пиджачках. Среди них была и Ольга. Она заметила своих соседок и отчаянно махала им руками.

– Еще, что ли, случилось чего-то, – забеспокоился дядя Витя и первым поспешил к школьнице.

– Я ничего не понимаю, – с отчаянием выдала Ольга, когда взрослые приблизились. – Снова она! Вот! Висит себе!

– Шапочка? – обрадовался охранник. – Нашлась! Говорю же, у нас все четко. И дети хорошие. А чужие тут не ходят.

Алька немного смутилась. Они как раз и были, по местным меркам, чужими.

– Я думаю, – сурово выступила Нинка, больше ориентируясь на собравшихся вокруг школьников. – Это чья-то шутка. Плохая, между прочим. Каждый из нас имеет право на увлечения. Это личное. Так шутить просто некрасиво. И вообще, это значит, что у самого шутника увлечений-то нет! Так что, надеюсь, больше никто себя же подставлять не будет.

Стоящие рядом девочки согласно закивали и стали что-то между собой обсуждать. Алька удовлетворенно отметила, что короткое выступление подруги явно разойдется на цитаты, и есть шанс, что это странное дело с шапкой точно будет закрыто.

– Правильно вы сказали, – поддержал Нинку охранник. – Я тоже теперь послежу. Даже в шутку брать теплые вещи зимой у других совсем нехорошо. И кстати! Чего вы стоите? Сейчас уроки начнутся! Быстро по классам!

Алька тоже послушно собралась покидать гардероб. Ей, конечно, не в класс, а на работу, но тоже очень надо. Но Нинка придержала подругу под локоток. При этом она на Альку даже не смотрела, взгляд «сыщицы» был направлен куда-то вдаль, в помещение, где раздевались ученики младших классов.

– Там у первоклашек что-то, похоже, стряслось, – заметила она. – Наверное, нервничают, что опаздывают. Не привыкли еще.

– Ой, да, – тут же забеспокоился дядя Витя. – Надо их выпроводить. И сейчас уже звонок. Мне на вахту надо.

– Конечно-конечно, – заверила его Нинка. – Идите скорее. Мы сейчас девочек поторопим и уйдем сами.

Старшеклассницы посмотрели на нее так, будто она им что-то обидное сказала. Только что заработанный авторитет Нинки явно рухнул. Но ее это не останавливало.

– Чего стоим? – осведомилась она у школьниц. – Давайте уже быстрее. Шапку нашли, все хорошо, не злим учителей!

Одноклассницы Ольги недовольно забурчали, но все же направились к выходу. Ольга оглянулась и странно, с подозрением, поглядела на своих соседок. Нинка ей заговорщицки подмигнула. Девочка сама стала торопить подруг.

– Все хорошо, что снова хорошо закончилось, – заметила Алька. – Может, ты мой локоть отпустишь? Я бы тоже поторопилась.

– Даже не думай, – командным тоном распорядилась подруга. – Мы никуда отсюда не идем. Прячемся.

И она потянула Альку куда-то в узкий проход между вешалок, мимо чужих пальто и курток.

– Что ты делаешь? – с почти благоговейным ужасом осведомилась жертва «сыщицы».

– Засаду устраиваю, – спокойно сообщила ей Нинка. – Смотри, тут вполне можно устроиться. И проход к раздевалке Ольгиного класса хорошо виден. Есть, где посидеть.

Алька удивленно осмотрелась. У стены, где заканчивались вешалки, были сооружены какие-то тумбы. Девушка потрогала одну из них. Похоже, так в школе скрывали батареи отопления.

– Нина, зачем нам это? – понимая, что сбежать не удастся, жалобно спросила Алька. – Сколько мы тут будем сидеть, а?

– Ну, с часик хотя бы, – рассудила подруга. – Я у Ольги спрашивала, у их класса сегодня всего три урока. Если кто-то снова будет воровать шапку, то это случится довольно скоро. И мы поймаем этого вора.

– Шутника, – тактично поправила Алька. – И умрем тут от духоты. А еще хуже, нас засечет дядя Витя. И он тогда уже не будет таким добрым. А еще нарвемся на скандал, и в воровстве или хулиганстве заподозрят нас.

– Никто нас не засечет, – упрямо заявила Нинка. – Час-полтора с нас не убудет. А что до духоты… Ну, сними пальто и повесь. Мы же в гардеробе!

Последнее заявление было логичным. Алька сдалась. Тем более она давно уже знала, что спорить с подругой в разгар ее «расследований» просто бессмысленно. И ведь не бросишь Нинку тут одну. Тяжело вздохнув, Алька расстегнула пальто и попыталась удобнее устроиться на тумбе.

Где-то полчаса девушки провели в безделье. Алька написала сообщение своему начальнику. Длинное, почти как самая настоящая объяснительная. Он ответил на удивление теплым и подробным письмом, где сообщил, что в целом считает их действия правильными, и снова попросил рассказать, чем все закончится. Нинка играла в шарики на своем смартфоне. Иногда подруги перекидывались парой фраз.

Когда Алька поняла, что начинает клевать носом от духоты и долгого сидения на одном месте, да еще и не в самых комфортных условиях, от входа в гардероб послышались какие-то звуки. Кто-то спустился и поставил на пол что-то явно тяжелое. При этом «что-то» издало металлический лязг. А потом в центральном проходе между вешалками раздались шаги.

Подруги испуганно замерли. Это явно не дядя Витя, и точно не школьники. Шаги были тяжелыми, неуверенными, как будто шел пожилой человек. Алька постаралась вжаться в висящую рядом куртку, уже заранее со стыдом переживая разоблачение. Нинка, наоборот, напряглась, насторожилась, будто готова вскочить и бежать.

Шаги приблизились. Между вешалками и одеждой можно было разглядеть человека, остановившегося в центральном проходе гардероба. Это оказалась пожилая немного грузная женщина, одетая в рабочий халат, волосы ее были завязаны платком, из кармана торчали резиновые перчатки.

Алька чуть не застонала от огорчения. Они с Нинкой совсем забыли про уборщиц, которые обычно моют полы в школах. В детстве девушки называли их техничками. И как можно было упустить такую деталь! Из своих школьных лет Алька хорошо запомнила бабу Катю, всегда строгую, со звонким гулким голосом. Техничку боялись. Девушка представила, что сейчас начнется, когда местная уборщица засечет их с подругой гардеробе.

Однако женщина их не заметила. Техничка повернулась к ним спиной и что-то рассматривала на вешалках класса Ольги. Видимо, женщина не очень хорошо видела, потому что, чуть вздохнув, она шагнула в проход между рядами одежды, все так же разглядывая висящие вещи. Наконец она остановилась, потянулась и что-то сняла с высокого крючка, куда обычно дети закидывали шапки или шарфы. Развернувшись, женщина пошла обратно.

Алька, забыв о конспирации, подалась вперед, чтобы рассмотреть предмет в руках технички. И скоро поняла: уборщица держала в руках ту самую Ольгину шапку! Женщина подняла свою добычу повыше и стала вглядываться в нее. При этом она немного хмурилась, будто не понимала, что держит в руках. Возможно, пыталась расшифровать иностранные буквы названия корейской поп-группы. Потом техничка достала из другого кармана целлофановый пакет и стала аккуратно убирать в него шапку.

Девушки недоуменно переглянулись. Эта женщина никак не была похожа на фанатку кей-попа, да и на хулиганку тоже. Как и на воровку. Но факт был налицо: техничка, упаковав шапку, собиралась с ней уходить.

Нинка сорвалась с места. Она, как чертик из табакерки, вылетела в центральный проход, чудом не уронив чужую одежду с вешалок.

– Подождите! – громко и решительно скомандовала она, но тут же чуть понизила голос. – Скажите… пожалуйста, зачем вам эта шапка?

Женщина испуганно вскрикнула и машинально положила руку на грудь, будто у нее вдруг заболело сердце. Уборщица подслеповато вгляделась в Нинку, потом в подоспевшую Альку, и на ее лице появилось почти скорбное выражение.

– Боже… – произнесла она печально. – Вы… вы не так поняли… Я же не ворую! Я всегда ее возвращаю… стыдно-то как…

Алька тоже смутилась. Даже Нинка как-то растеряла свой боевой пыл. А женщина была на грани слез.

– Вы успокойтесь, пожалуйста, – как можно ласковее заговорила Алька, потрепав уборщицу по плечу. – Ну, что вы? Конечно, мы знаем, что вы ее возвращаете, и ничего такого не подумали. Мы вас напугали, простите…

Женщина, вытиравшая слезы, выглядела виноватой и растерянной.

– Я бы никогда не обидела девочку, – говорила она. – Никогда. Я просто не знаю, сколько у нее уроков. Наверное, я не успевала вовремя вернуть… Боже! Девочка уходила домой без шапки по морозу!

– Нормально все с девочкой, – решительно заявила Нинка. – Жива и здорова. Не переживайте. Успокойтесь, пожалуйста. Мы правда ничего плохого про вас не подумали.

Конечно, это была ложь. Думали, но не так уж и плохо. Ведь заподозрить эту милую женщину в воровстве как-то… странно.

– Она точно не заболела? – беспокойно переспрашивала уборщица.

– Нет, – все тем же успокаивающим тоном подтвердила Алька. – Ну, вон ведь ее вещи, та же шапочка. Значит, девочка в школу ходит. Все хорошо. Просто… мы хотели узнать, зачем вам шапка?

– Внучка у меня, – сказала уборщица, чуть успокоившись. – Они с мамой в другом городе живут. Обещали приехать к Рождеству. Вместе в церковь сходить… Но Светочка моя, внучка, она очень любит музыку. Иностранную какую-то. Я ничего в этом не понимаю. Но она мне по видео показывала группу какую-то. Там название такое… Буквы. И в этом видео такая же шапочка была. Внучка очень такую хочет. И я думала подарок сделать. Связать…

– Так вы просто смотрели рисунок! – поняла Нинка. – Ну, как эти буквы вязать, да?

– Правильно, – женщина кивнула с явным облегчением. – Только тут такие петельки мелкие… А я плохо вижу. Все пыталась посчитать и схему сделать, но не успевала. Еще же убраться нужно. Хотя я думаю, все-таки успею к Рождеству. Свяжу. Пусть группа эта, которую внучка любит, и корейская, а там, наверное, таких праздников нет.

Алька почувствовала неприятный ком в горле. Ей стало отчаянно жалко эту милую женщину. Хочет угодить любимой внучке, сажая свои глаза. Девушка очень надеялась, что эта далекая Светочка не капризный злой ребенок, способный причинить бабушке боль. Ведь понятно же, что связанная вручную шапка будет ох как далека от покупной фанатской.

– Знаете что, – решила Алька. – Давайте мы с вами поступим немного по-другому. Не стоит вам глаза ломать. Мы для вашей внучки дадим такую же шапку. Не знаю, что там в Корее с Рождеством… Кажется, тоже отмечают. Но это не важно. Мы-то с вами русские люди. У нас у всех праздник будет. Так что и подарок для вашей внучки тоже найдется.

– Что вы! – Женщина даже испугалась. – Миленькие вы мои! Да вы хоть знаете, сколько эта шапка стоит? Мне же внучка показывала в Интернете. Там какой-то магазин. Шапка эта очень дорогая. Почти половина моей зарплаты.

– Не важно, – своим обычным решительным тоном заявила Нинка. – Тут такое дело… Так получилось, что нам эта шапка досталась бесплатно. А мы не любим эту корейскую музыку. Нам и шапка, получается, не нужна. Да, Аля?

– Конечно. – Ее подруга уже доставала вторую фанатскую шапку из своей сумки. – Держите. И хорошего вам Рождества. А также вашей дочке и внучке.

– Спасибо. – Уборщица робко приняла подарок, держа его так, будто это какой-то волшебный предмет. – Просто чудеса…

– На Рождество чудеса и должны случаться, – с самым уверенным видом постановила Нинка.

К вечеру историю с уборщицей уже знали все. Ольга рассказала подругам. Растроганные школьницы собрали карманные деньги и купили для женщины еще и конфет в подарок, пообещали после Рождества найти в социальных сетях ее внучку, чтобы принять в свой фанатский клуб. Начальник Альки тоже был очарован такой историей и как-то отечески, почти с гордостью похвалил сотрудницу за доброту. Про опоздание на работу даже не заикнулся.

Вечером подруги устроились на своей кухне, решив устроить себе праздник по такому приятному поводу.

– Есть теория домино, – важно заявила Нинка. – Может, она, конечно, как-то иначе называется, но это не важно. Важна суть. Каждое дело имеет следствие. Насилие порождает насилие. А маленькое доброе дело начинает цепочку других таких же добрых дел. Как в детской игре, помнишь? Когда ставят фишки домино и толкают первую из них.

– Тогда остальные фишки тоже падают ровной линией, – поняла аналогию Алька. – Вот бы только это все шло по нарастающей. Ну, то есть маленькое дело провоцировало уже более серьезные дела. Только добрые.

– Точно, – согласилась ее подруга, отправляя в рот маленькое пирожное. – И наплевать на деньги.

– Ага. – Алька что-то прикидывала в уме. – Но мне тут расчувствовавшийся начальник обещал премию к праздникам. Правда, не только мне, а всему коллективу. Но все равно приятно.

– Вот! – победно кивнула Нинка. – Добро растет!

– И на это обещанное добро я как раз куплю подарки родителям, – решила ее подруга. – И своим, и Матвея. Я присмотрела отцу набор трудов Льва Гумилева. Красивое такое издание. И для мамы алмазную мозаику. Хоть ее подарок подойдет к рождественской тематике. Взяла набор с иконой Богоматери. Остальным пока не получается подобрать что-то более… правильное.

– Фанатская шапка тоже не совсем подходящий подарок к Рождеству, – напомнила Нинка. – Но зато он принесет радость. Как и книги для твоего отца.

– Это точно. – Алька улыбнулась. – Наверное, я маме Матвея тоже такую мозаику куплю. Или еще есть наборы для написания картин по квадратикам. Тоже красиво. Женский такой подарок. А его отцу… Может, кашне купить? А самому Матвею красивые перчатки кожаные. Видимо, такие идеи мне тоже история с шапкой навеяла.

– Но ведь правильный же выбор, – поддержала ее подруга. – Такие милые и теплые подарки. Я своим родителям тоже выбрала бы какие-нибудь вещицы красивые. Видела небольшой магазинчик, где продают цветные вязаные носки и варежки. И даже свитера. С оленями. Вот это точно рождественская тематика! Только больше католическая.

– У них Рождество уже прошло, – вспомнила Алька. – Но будем считать, что от 25 декабря и до 7 января – это целый рождественский марафон. Почему нет? Хороший же праздник.

– И пусть он продолжается, – согласилась Нинка. – Кстати, Роману я тоже выбрала подарок. Присмотрела дорогое стильное портмоне, когда…

Тут она неожиданно запнулась и посмотрела на подругу очень… хитро. Алька ничего не поняла и даже немного нахмурилась. У нее мелькнула почти паническая мысль, что подруга успела придумать себе еще какое-то расследование, тайное. Но вот сейчас проговорилась.

– Когда что? – все же решила уточнить девушка.

Нинка еще чуть помялась, а потом сдалась.

– Да ладно, – заявила она весело. – Все равно мы решили, что у нас уже началось длинное Рождество. Подожди минутку.

И она сорвалась с кухни в свою комнату, откуда вернулась буквально через несколько секунд.

– Я бы все равно не утерпела, – призналась девушка. – Присмотрела подарок Роману, когда покупала для тебя это!

И она выложила на стол пред подругой красивый фирменный футляр Anekke. Алька благоговейно открыла коробочку, нежно провела пальцами по мягкой коже косметички. То, что она так хотела…

– Ладно, – подняв глаза на подругу, произнесла она и тоже улыбнулась. – Теперь я!

В своей комнате девушка быстро взяла небольшой фирменный пакетик, который, вернувшись на кухню, вручила подруге.

– Ура! – Нинка даже подпрыгнула на табуретке от радости, доставая ювелирную коробочку. – Мои сережки! Ты – чудо!

– Мы обе чудесные рождественские феи, – заявила Алька. – И это будет самое теплое и радостное Рождество!

Людмила Мартова

От звезды и до воды

По поводу того, где отмечать Новый год, они даже поссорились. То есть не поссорились, конечно, еще чего не хватало, просто поспорили. Юлька хотела непременно в Сазонове, а Олег, немного опасавшийся экстрима с морозом, дровами и сугробами, настаивал на том, чтобы остаться в городе.

– Неинтересно в городе, – канючила Юлька. – Представляешь, как классно будет зимним утром кататься с обрыва на санках! И тишина. Ты же помнишь, какая в деревне тишина, как там сладко спится?

Разумеется, они не поссорились, потому что после однажды приключившейся между ними размолвки склеилось все обратно с большим трудом, и повторения пройденного никто не хотел, тем более из-за такой ерунды, как Новый год. И Юлька уступила, как делала теперь всегда, убеждая себя, что это позиция более мудрого.

О несбывшемся желании провести в деревне несколько зимних дней она все-таки погоревала, но недолго. Четвертого января Олег вернулся с дежурства с сообщением, что его отправляют в командировку в Новосибирск, а лучшая подруга Вера Молчанская, которой Юлька уныло позвонила с этой новостью, ответила, что ее муж Павел тоже уезжает по делам во Владивосток.

– А поехали в Сазоново, – предложила Вера. – Ты же хотела, а я родителей повидаю. Дом протопить Николай Дмитриевич поможет, не пропадешь.

Так звали их соседа, который взял над Юлькой шефство в то самое проклятое лето, когда она всерьез считала, что жизнь ее кончилась навсегда[1]. Неожиданная покупка дома в деревне всем знакомым казалась тогда внезапной пустой блажью. Но и к деревенской жизни Юлька приспособилась, и убийство раскрыла, и с Олегом помирилась, и друзей новых нашла, и Женька у них появилась в результате долгой и теплой летней ночи, проведенной на сеновале. Так что с Сазоновом у Юльки были связаны самые лучшие и счастливые воспоминания.

Именно по ее наводке Вера купила соседний дом для родителей, мечтавших жить на свежем воздухе, так что летние выходные подружки теперь часто проводили вместе, бегая купаться с крутого обрыва над рекой. И зимой все будет чудесно, Юлька в этом даже не сомневалась.

В путь двинулись пятого января. Спустившись к машине, на которой Вера за ней заехала, Юлька обнаружила внутри не только подругу с младшим сыном, двухгодовалым Санечкой, но и старшую дочь ее мужа Павла Молчанского – двадцатитрехлетнюю Аглаю, которая вообще-то жила отдельно от отца и, насколько знала Юлька, была в водовороте какого-то сногсшибательного романа. Господи, ей-то что в деревне понадобилось?

– Глашка едет с нами, – сообщила Вера, верно считав вопрос на лице подруги. – Ей в качестве терапии срочно нужно деревенское уединение, как тебе когда-то.

– Любовная лодка разбилась о быт? – уточнила Юлька, усаживая трехлетнюю Женьку в детское кресло. – На, держи Жужу. Она у тебя на руках поедет.

Жужей звали ее рыжую собаку, три с лишним года назад подобранную все в том же Сазонове.

– Да, – уныло промямлила Аглая с переднего сиденья, усаживая Жужу на колени. – Юль, ты извини, что я навязалась, но в городе сидеть вообще не вариант.

– Да я не против, – заверила Юлька

– Я ж тебе говорила! Ой, девочки, все вместе проведем время от звезды и до воды, – с удовлетворением отметила Вера и, покосившись в зеркало заднего вида на недоумевающую Юльку, пояснила: – Святочная неделя завтра начинается. Промежуток между Рождеством и Крещением. Кстати, гадать в это время хорошо. На суженого. Слышишь, Глаша?

– Слышу, – мрачно сказала Аглая.

Ее роман, начинавшийся довольно многообещающе, рассыпался на мелкие осколки с таким грохотом, что даже уши закладывало. Поездка вместе с мачехой в Сазоново, которое Аглая считала редкой дырой, была попыткой убежать от проблем, странного послевкусия, оставшегося после исчезновения Антона, и, по большому счету, от самой себя. Хотя себя она все равно везла с собой, вот что плохо.

– Неужели ты погадать не хочешь? – спросила Вера. – Наверняка в деревне знают много старинных гаданий. Даже мне интересно, хотя суженый мой во Владивосток уехал. А уж тебе, душа моя, сам бог велел. И страдать перестанешь.

– Я и не страдаю, – огрызнулась Аглая, но вяло, потому что действительно страдала.

До Сазоново доехали быстро. Там началась положенная в таких случаях бестолковая суета, когда приехавшие разгружают сумки, встречающие выражают бурную радость, дети барахтаются в сугробе и пытаются есть снег, мельтешит под ногами счастливая собака, хлопают двери, скрипят половицы, тихо вздыхает старый дом, стесняющийся проявлять эмоции при виде хозяйки, а долгие каникулы еще впереди.

– Юлька, распаковывайся и приходи к нам ужинать, – скомандовала Вера. По своей менеджерской привычке она норовила все время командовать, но Юлька только улыбалась, признавая, что получается у подруги хорошо.

– Придем, – ответила она, поцеловала в щеку Верину маму и помахала рукой отцу. – С удовольствием.

Проводив взглядом удаляющуюся семью подруги, Юлька подхватила на руки дочь, свистнула Жуже и вошла, наконец, в свой дом, встретивший ее родными запахами и теплом от души протопленной печи. Николай Дмитриевич знал свое дело. Он и сейчас был тут, продолжая затаскивать сумки с продуктами и вещами, расставляя их на лавке в большой комнате, и радостно улыбался Юльке, смеясь глазами.

– Ну что, егоза, с сентября носа не казала. Как живешь-то хоть?

– Хорошо живу, Николай Дмитриевич, – доложилась Юлька. – А вы? Как у соседей дела? Василий Васильевич, Светлана Капитоновна. Все здоровы?

– Да, бог миловал, все в порядке, – прогудел сосед. – Все вас ждали, так что, Юленька, готовься к рождественскому обеду. Наливочка у меня готова. И вишневая, и черносмородиновая, и крыжовенно-малиновая. Мясо вечером замариную, к завтрему в аккурат готово будет. Помнишь мой шашлык по-карски, а?

– Ваш шашлык не забыть, – тоже засмеялась Юлька. – Спасибо за помощь, Николай Дмитриевич. Без вас пропала бы я совсем.

– Завтра с утра приду, дом снова протоплю, если что понадобится, набирай меня без стеснения. А пока раскланяюсь. Рад тебя видеть, девочка, хорошего вечера.

Вечер действительно оказался хорошим, теплым и душевным, прошедшим за приятной беседой в компании хороших добрых людей, среди которых Юлька чувствовала себя своей.

– Юль, а можно я у тебя в доме переночую, – неожиданно спросила Аглая, когда они с Женькой уже собирались уходить. Дочка отчаянно зевала, видимо, от непривычного обилия зимнего свежего воздуха. – Что ты там одна с ребенком будешь, страшно же.

– Да я вроде не боюсь, – засмеялась Юлька. – Все, что в Сазонове было плохого, давно уже прошло и быльем поросло. Но, если хочешь, можешь переночевать у меня, конечно.

– Сейчас, я быстро соберусь, – подхватилась Аглая. – Я понимаю, что ты не боишься, но все-таки зима – не лето. Ночи темные, длинные, лучше, если мы с тобой вдвоем в доме будем.

– Я не против, – пряча улыбку, сказала Юлька. – Хозяева, спасибо за гостеприимство.

Уложив дочку спать, она позвонила Олегу, убедилась, что до места назначения муж добрался благополучно, завернулась в теплый шерстяной платок и уселась у большого стола, налив себе чашку настоянного на черносмородиновых листьях чаю. Дрова в печке уже не трещали, полностью прогорев, приятным маревом расходилось по комнате тепло, чуть слышно стучал по наружному подоконнику пошедший к ночи снег. Тихо было в деревне, только где-то далеко брехала собака.

Аглая уселась напротив, устремила в Юльку печальный взгляд и тихо спросила:

– Юль, как ты считаешь, можно простить предательство?

– Если это действительно оно, то нет, нельзя, – покачала головой Юлька. – Только на своем опыте скажу: то, что выглядит как предательство, не всегда им является.

– Если животное выглядит как собака, виляет хвостом, как собака, и лает, как собака, то это собака, – упрямо сказала Аглая. – Мы должны были вместе встречать Новый год, а за три дня до праздника Антон пропал, не позвонил даже. Зато мне скинули фотографию, где он с другой девушкой в аэропорту. На праздники улетел. Представляешь?

Аглая всхлипнула. Одинокая слеза скатилась по нежной девичьей щеке и капнула на клеенку стола.

– Глаша, я, конечно, не имею права давать советы, но ты бы позвонила своему Антону, да выяснила, что происходит. Даже самый неприятный ответ лучше, чем отсутствие информации. Поверь мне.

– Я не буду ему звонить, – мрачно сказала девушка. – Ладно, Юля, пойдем спать.

За ночь дом немного выстыл, но пришедший спозаранку сосед протопил печь, наносил из колодца воды, с удовольствием выпил сваренный Юлькой в качестве благодарности кофе. Для дочки она сварила кашу, быстро накрыла на стол, кликнула нежившуюся в постели Аглаю. Однако приступить к еде они не успели, – прибежала Вера, принесшая завернутую в полотенце тарелку с горячими блинами.

– Мама напекла, – проинформировала она, – завтракайте и пошли с горки кататься. Кстати, Юль, кто у вас успел во дворе натоптать?

– Что значит натоптать? – не поняла Юлька. – Мы с утра не выходили еще. Вон, Николай Дмитриевич пришел да ты.

– Я тоже удивился, – признался сосед. – Вроде спозаранку уже у вас был, чтобы дите не простудить в нетопленом доме, а под окнами словно и правда ночью топтался кто.

– Николай Дмитриевич, я все понимаю, святки, время страшных историй, но напугать меня у вас не получится, – засмеялась Юлька. – Кто тут мог ночью в окна заглядывать?

– Пугать не собирался даже. Бог с тобой!

После завтрака пошли на речку – кататься с горки. Легкий мороз не кусал щеки, а лишь заставлял их розоветь на ветру. Веселый хохот летел над замерзшей рекой, многократно отражаясь от белой простыни снега, которая стлалась сколько хватало глаз. Женя все просила «еще, еще», и Юлька раз за разом взбиралась на крутой склон, раскладывала картонку, усаживалась на нее, бережно прижимая к себе дочку, отталкивалась ногами и ехала вниз, испытывая основательно забытое с детства чувство восторга от того, что так захватывает дух, ветер свищет в ушах, а на душе беззаботно, потому что все хорошо и ничего плохого случиться не может.

Обедали у родителей Веры. Надежда Александровна наварила в печи суп из курицы с домашней лапшой, такой густой, что ложка стояла. Без второго решили обойтись, потому что праздничный ужин был назначен на пять часов вечера, и к нему было бы неплохо проголодаться, поскольку жительницы Сазонова считались знатными кулинарками. Можно было не сомневаться, что и пироги, и салаты, и холодец будут выше всяких похвал, а уж про знаменитые шашлыки по-карски от Николая Дмитриевича и говорить не приходилось.

Столы накрывали в доме Василия Васильевича и Светланы Капитоновны, и, уложив детей спать, Вера с Юлькой и Аглаей отправились туда, помогать. Расстилая хрусткую крахмальную скатерть, Юлька вполголоса поинтересовалась у хозяйки дома:

– Светлана Капитоновна, подскажите святочные гадания, чтобы интересно было.

– И-и-ить, девка, или опять с мужем у тебя нелады, что нового суженого приглядеть решила? – присвистнула пожилая женщина. – Странно вы молодые нынче живете!

– Да бог с вами. – Юлька даже засмеялась от такого глупого предположения. – Я как ниточка за иголочкой, с Олегом на всю оставшуюся жизнь, а вот Глаша с нами приехала, ей надо.

– Как по мне, так бесовщина это все, – сплюнула через плечо Светлана Капитоновна. – Я уж много лет такой глупостью не маюсь, хотя в девках мы гадали, разумеется. И на петухе, и на валенках, и на воске, и на зеркалах. Хотя я последнее гадание не любила, боялась. Все наши девки деревенские знали историю, как жила в Сазонове первая красавица, Галиной звали. Как-то стала она с подругами гадать, глянула в коридор из двух зеркал, увидела там красивого молодца, а он хвать ее за руку. Как потом оказалось, не молодец это вовсе был, а черт. Он стал ее тащить, она уперлась пятками в пол, да от напряжения сосуд у нее какой в голове и лопнул. Прям на месте упала она, плашмя оземь, и дух из нее вон вылетел. Во как.

Вера, слушавшая беседу подруги с соседкой, не выдержала и засмеялась.

– А ты не смейся, не смейся, – сердито сказала Светлана Капитоновна. – Вам, городским, все смешно, что должно быть страшно. А я дело говорю. На коридоре из двух зеркал гадать – неприятности притягивать. Зеркала, знаете ли, всегда считались предметами загадочными. С одной стороны, будущее покажут, а с другой, смерть накличут. Лучше не искушать судьбу.

– Ой, Светка, вот слушаю я тебя и диву даюсь. – Василий Васильевич, бывший местный участковый, расставлял на столе графины с домашними наливками. Как и обещал Юльке Николай Дмитриевич, вишневой, черносмородиновой и крыжовенно-малиновой. – Ты же грамотный человек, современный, образованный, до седой головы дожила, а все в эти мракобесные сказки веришь.

– Да как же не верить, Васенька, если такое и взапрямь было? И тебя я, Васенька, тоже в святки себе нагадала. Вот прям в зеркале и увидела.

– Правда? – усомнилась Юлька.

– Чистая правда! За мной тогда совсем другой кавалер ухаживал. Фельдшер наш деревенский. В дом ходил, родителей не стеснялся. Все к сватовству шло. А Вася тогда с Тусей Кирилловой хороводился. Уж как она им гордилась да хвасталась, мочи не было! И вот собрались мы на святки гадать, два зеркала друг напротив друга установили, свечи зажгли и начали по очереди в двенадцать коридоров всматриваться. Туся первая рискнула, говорит: «Суженый-ряженый, явись». А зеркало не мутнеет. Мне ждать надоело, я со скуки и повторила: «Суженый мой ряженый, явись», а в зеркале Васятка появился. Идет ко мне навстречу и улыбается. Я растерялась, помертвела вся, помню, что-то сказать надо, чтобы он меня по ту сторону не утащил, а слова из головы вылетели вон. Тут Туся как закричит: «Чур сего места» и белый платок на зеркало набросила. Вот и получилось, что с ней Василий Васильевич встречаться перестал, а со мной начал, мы в мае уж поженились, а Туся так замуж и не вышла. А все почему? Потому что не тому человеку «чур» прокричала.

На улице что-то упало и с грохотом разбилось. Светлана Капитоновна отодвинула занавеску, выглянула в окно, покачала головой и сердито поджала губы.

– Вась, помоги Наталье Тимофеевне, она банку с огурцами на крыльце разбила. Осколки надо собрать, чтобы никто не порезался.

Василий Васильевич, молча кивнув, накинул тулуп и шагнул за дверь.

– Я тебе, Юленька, так скажу: уж хотите на зеркале гадать, то налейте на него воды да выставьте на мороз ровно в полночь. К утру мороз рисунок спрядет на зеркальной поверхности, вы зеркальце в дом внесите и рассмотрите хорошенько. Что в том рисунке увидите, то и судьба.

– И что же там можно увидеть? – пряча улыбку, уточнила Вера.

– Да всяко-разно. Если ветку ели, так в грядущем году придется ой как много поработать. Если круги, то достаток в доме будет, треугольники – к удаче во всех начинаниях, а вот если квадраты – то трудностей не миновать.

– Трудности мы любим, – пробормотала Аглая.

– А еще лучше на петухе гадать. Самый безопасный и надежный способ, – воодушевившись, продолжала рассказывать хозяйка дома.

– Это как? – с любопытством спросила Юлька.

– Так знамо как. В доме гадать нельзя, помещение нежилым должно быть. К примеру, беседка ваша подойдет. А хочешь, так в сарай к нам приходи. Берешь живого петуха, раскладываешь кругом монеты вперемешку с зерном, зеркало, тарелку с водой, комок глины и живую курицу. Дальше выпускаешь петуха и смотришь, куда он подойдет. Если птица выберет монеты и зерно, то в этом году замужество тебя ждет, жених будет зажиточным, а семейная жизнь сытой и безоблачной. Если петух к зеркалу ткнется, то муж будет тебя любить, всю жизнь на руках носить, постарается самым лучшим окружить. Вода указывает на пьянство. От такого жениха лучше подальше держаться. Если петух глину начнет клевать, то это символ бедствия. От такого суженого бежать надо, будет он скупердяй или лентяй, вот и придется тебе всю жизнь на семью самой зарабатывать и о детях заботиться. Ну, а уж если он прямиком к курице направится, то и того хуже. Бабник твой суженый, всю жизнь будешь его измены терпеть.

Аглая тоже не выдержала и засмеялась.

– Ой, Юль, – сказала она, – может, ну его к лешему, не будем мы никаких гаданий устраивать. Да и петуха с курицей у нас нет. У Надежды Александровны мороженая была, так она из нее суп сварила.

Дверь отворилась, и на пороге появился Василий Васильевич, держащий в руках веник и большую совковую лопату, на которую он сгреб с крыльца осколки. Следом за ним вошла незнакомая пожилая женщина, закутанная в расписной платок поверх искусственной шубы. В руках она держала миску с солеными огурцами, видимо, теми самыми, что пришлось собирать с крыльца. За три года дружбы с жителями Сазонова Юлька никогда ее раньше не видела.

– Вон, курицу и петуха у Натальи Тимофеевны можно одолжить, – живо сказала Светлана Капитоновна, принимая миску из рук гостьи. – Кстати, познакомьтесь, Юленька, Верочка. Наталья Тимофеевна только в октябре приехала. Всю жизнь в Киеве прожила. Как после института по распределению на тамошний молочный завод уехала, так и осталась. А сейчас вот вернулась.

– Здравствуйте, – вежливо поздоровалась Юлька. – Приятно познакомиться. Мы из домов напротив. А вы правда кур держите? Яйца продаете? Я бы для дочки взяла.

– А чего их не держать? На земле жить, так живность никогда не помешает, – откликнулась женщина. Голос у нее был звонкий, певучий, совсем не старый, хотя на вид она была ровесницей Василию Васильевичу и Светлане Капитоновне. – Яйца продам. Свежие, крупные. А захотите погадать, курицу и петуха принесу. И зерна, чтобы петуха отблагодарить, тоже. Он у меня один, так что резать я его все равно не собираюсь.

– Резать? – не поняла Аглая.

– Петуха, участвовавшего в ритуале, нельзя резать в течение года, чтобы не сглазить судьбу, – пояснила Наталья Тимофеевна. – Вы когда гадать-то собрались?

– Да мы пока не знаем, – уклончиво ответила Юлька. – Как Аглая захочет. Может, сегодня, а может, завтра, если устанем.

– Здравствуйте, приехали! – сердито сказала Светлана Капитоновна. – Завтра вы гадать не будете, девушки. Или сегодня, или ждите до Крещения.

– Почему? – с любопытством спросила Юлька. Она уже представляла, как можно использовать информацию, почерпнутую у деревенских старушек, в компьютерных играх, которые разрабатывала фирма, где она трудилась художницей. Игра с мистическим уклоном, чем не сюжет?

– Гадания в Рождественский, Васильевский и Крещенский сочельник, считаются самыми точными. А вот в Рождество и в само Крещение лучше не стоит. Если в священные дни гадаешь, можно счастье свое прогадать.

Сочельник провели весело и душевно. От наливки у женщин раскраснелись щеки, было много вкусной еды и задушевных разговоров. Потом пели хором, как принято в деревнях, и Аглая слегка хмурила брови, потому что застольного пения не любила, а Юлька и Вера, наоборот. По домам разошлись в половине десятого, когда дети уже вовсю клевали носом. Сытые, счастливые и чуть уставшие, они легли спать, не вспомнив, разумеется, ни о каком гадании. Аглая опять осталась у Юльки, и обе восприняли это как само собой разумеющееся.

Рождественским утром позавтракали пирогами, которые вчера положила с собой хлебосольная Светлана Капитоновна, снова сходили покататься с горы, слепили во дворе для детей огромного снеговика, для которого Светлана Капитоновна выдала большую морковку, ведро на голову и вязаный ярко-красный шарф. Маленькие Женька и Санечка хохотали над снеговиком, крутилась под ногами веселая Жужа. На обед снова ели томленный в печи суп и пили брусничный морс, душистый и очень вкусный. Пока дети спали днем, Юлька, Вера, Аглая и Надежда Александровна налепили пельменей, вынесли их на мороз, собрали муку со стола. Делать больше было решительно нечего.

– Вот тебе и деревенская жизнь, – задумчиво заметила Вера. – Люблю Сазоново, но все-таки скучно здесь. Летом можно на речку бегать, в беседке сидеть, а зимой еду приготовил, и все. Как будем вечер коротать, девушки?

– А давайте правда погадаем, – предложила Аглая. – Не то чтобы я в это все верила, конечно, но интересно же! Зимний святочный вечер в деревне должен быть аутентичным. Раз уж положено гадать.

– Так сегодня как раз не положено, – напомнила Юлька. – Светлана Капитоновна сказала, что в Рождество искушать судьбу нельзя.

– Юль, ну ты же современный человек, – засмеялась девушка. – Взрослый. Это всего-навсего игра, поэтому сегодняшний день для нее ничуть не хуже вчерашнего или завтрашнего. Ну что, согласны? Если да, я к Наталье Тимофеевне за петухом и курицей сбегаю. Надежда Александровна, у вас крупа и монетки есть?

– Найду, – пряча улыбку, сказала Верина мама.

– Значит, пельменей наедимся, малышню уложим и в беседке займемся гаданием, – деловито подытожила Аглая. – А когда с петухом закончим, на зеркало воды нальем и на морозе оставим, утром посмотрим, что получилось. Договорились?

Юльке затея не нравилась. Она всегда делала так, как предписано правилами. Если считается, что вечером седьмого января лучше не гадать, значит, и браться не стоит, лучше перенести на другой день. Но расхолаживать явно настроившуюся на интересный вечер Аглаю, которая впервые выглядела оживленной, а не подавленной, не хотелось. Гадать так гадать. Тем более что сама Юлька принимать участие в этом безумии собиралась только как зритель. Ей, слава богу, гадать на суженого не требуется. Она замужем, и муж у нее замечательный.

К девяти часам вечера детей уложили спать. В беседке на Юлькином участке, прямо на засыпанном снегом столе, разложили все необходимое – зерно и монетки, зеркало, плошку с водой, курицу, одолженную у Натальи Тимофеевны и посаженную во взятую у соседей клетку для попугая. Глины не нашли и замесили из муки и воды небольшой кусочек теста, решив, что сойдет. Ждали только петуха.

Соседка сказала, что он у нее чуть ли не бойцовый, характер имеет скверный, если что не по нраву, клюнуть может, так что пообещала к нужному часу прийти сама, чтобы не подвергать городских дамочек ненужному риску. С каждой минутой Юлька отчего-то напрягалась все больше. Петуха, что ли, боялась? На всякий случай Жужу она заперла в доме, не понимая, как отреагирует собака сразу на двух птиц. Заодно проверила Женьку, дочка сладко спала, смешно вытянув губы трубочкой. Точно так же делал Олег.

К тому моменту, как появилась Наталья Тимофеевна, под мышкой которой сидел большой коричнево-белый петух с красным гребешком, у Юльки уже совсем замерзли ноги.

– Ну что, все готово у вас? – хрипло спросила соседка, сегодня повязавшая поверх шубы яркий платок. – Выпускаю Елизара?

– Кого? – не поняла Юлька.

– Петуха моего так зовут. Елизар. А что? Каждая животина должна имя иметь. Я – женщина одинокая, иной раз и словом перекинуться не с кем. А в сарай придешь, корма птицам задашь, поговоришь с ними, по имени покличешь, и все не одна.

Петух, отпущенный хозяйкой, сделал первые шаги по столу, смешно задирая лапы. Аглая, прижав ладони в варежках к раскрасневшемуся на морозе лицу, блестящими глазами наблюдала за петухом. Какой же она все-таки еще ребенок! Вера стояла рядом, спокойная и невозмутимая, но Юлька чувствовала, что происходящее подругу развлекает.

Елизар тем временем лениво двинулся было к клетке с курицей. Аглая замерла, но петух остановился, повернулся в другую сторону, покосился на кучку зерна с монетками, а потом повернул голову, вальяжно прошагал до лежащего на столе зеркальца и тюкнул его клювом. Дзынь!

– Ну вот, Глаша, твой суженый будет всю жизнь носить тебя на руках и баловать до невозможности, – заключила Вера. – Светлана Капитоновна вчера так говорила.

– Знать бы еще, кто этот самый суженый, – проворчала Аглая, но видно было, что девушка довольна результатом. Что ж, гадание не предсказало ей в будущем ни мужа-изменника, ни алкоголика. Как тут не радоваться?

– Все? Пойду я? – буднично спросила соседка, сгребла Елизара под мышку и прихватила клетку с несушкой.

– Спасибо вам, Наталья Тимофеевна, – искренне поблагодарила Юлька. – Давайте мы вас чаем напоим. Вы нам так помогли, а мы вас даже в дом не приглашаем.

– Да уж ночь на дворе, поздно чаевничать-то, – с усмешкой сказала пожилая женщина. – А труда мне было немного. Вас развлекла, да сама юность вспомнила. Уж как мы до гадания охочи тогда были, уж как охочи!

– Да, нам Светлана Капитоновна вчера рассказывала.

Соседка бросила быстрый взгляд из-под бровей, острый, недобрый.

– Вы Светку-то меньше слушайте, – сказала она с неприятным смешком. – Она и соврет, недорого возьмет. А может, с годами из памяти стирается, как на самом деле было. Каждый человек хочет верить в то, что ему удобно и выгодно.

Соседка ушла, отправилась в родительский дом Вера, Аглая убирала в беседке, Юлька вернулась в тепло и, с удовольствием скинув стылые ботинки и сунув ноги в шерстяные носки, а сверху в войлочные тапки, блаженно зажмурилась. Хорошо! У нее вообще было хорошее настроение: опасения по поводу гадания не сбылись, вечер прошел спокойно, петух никого не клюнул, Аглая казалась довольной.

В общем, спать Юлька легла в прекрасном расположении духа и проснулась, чувствуя себя выспавшейся, как всегда в Сазонове. Часы показывали начало восьмого, на соседней кровати безмятежно спала, разметавшись во сне, Женя, а в ногах скреблась, жалобно поскуливая, Жужа.

– Что, во двор тебя выпустить? – догадалась Юлька и спустила ноги с кровати, натягивая теплые тапки, ибо пол поутру был холодным.

На плечи она накинула теплый платок, по дороге заботливо укрыла дочку одеялом – комната за ночь немного выстыла, надо топить. В гостиной на диване, отвернувшись к стенке, дрыхла Аглая. Ну да, пусть спит, отпуск есть отпуск! Собака тыкалась в ноги, словно просила не мешкать, и Юлька заторопилась, чтобы не мучить животину. У порога стояли Аглаины угги, почему-то припорошенные снегом. Странно, с вечера снег точно должен был растаять. Или Аглая с утра пораньше куда-то выходила?

Жужа интеллигентно тявкнула, давая понять хозяйке, что терпение ее на исходе. Юлька откинула крючок внутренней двери, отворила ее. Собака выскочила в холодный коридор, метнулась к двери на улицу, заприплясывала, нетерпеливо виляя хвостом: ну, что же ты, хозяйка?

Утренний мороз кусал голые ноги, норовил забраться под ночную рубашку, и, чтобы не простудиться, Юлька, поежившись, быстро дошагала до выхода, отодвинула засов и распахнула дверь.

– Иди давай, непоседа. А я сейчас оденусь потеплее и запущу тебя обратно. Поняла?

Собака метнулась на улицу, озабоченная важными утренними делами, а Юлька вернулась в дом, ежась от холода, прошла в спальню и начала деловито одеваться. Спортивный костюм с начесом, шерстяные носки… Скоро Николай Дмитриевич протопит печь и станет гораздо веселее.

Одевшись, Юлька застелила кровать, потому что терпеть не могла беспорядка, бросила взгляд на дочку, а в гостиной на Аглаю – обе девчонки, большая и маленькая, спали. Она вышла в кухню, плеснула воды в умывальник, с наслаждением почистила зубы и умыла лицо холодной водой, убеждая себя, что для сохранения молодости это очень даже полезно, расчесала волосы, собрала их в хвост и щелкнула кнопкой чайника.

Сейчас она выпьет обязательную чашку кофе, а потом сварит кашу на завтрак. Скорее всего, Вера обязательно принесет каких-нибудь вкусностей от Надежды Александровны, так что будет чем угостить соседа, но кашу никто не отменял. За первыми утренними хлопотами прошло минут десять, так что Жужу можно было запускать обратно в дом. Юлька выглянула в окно, чтобы оценить собачью готовность, но Жужа весело бегала в сторонке, играя каким-то зажатым в зубах предметом. Была бы она котом, Юлька бы испугалась, что это мышь.

Снова накинув теплый платок, Юлька вышла на крыльцо.

– Жужа, иди домой, покормлю. Иди ко мне, кому сказала? Вот ведь несносная ты собака!

Скрипнула калитка, захрустел снег под тяжелыми широкими шагами Николая Дмитриевича.

– Ты что раздетая на крыльцо выскочила? – с укором спросил он. – Так ведь и заболеть недолго. На улице сегодня мороз больше двадцати градусов.

– Да я только Жужу впустить, – объяснила Юлька, – а она в дом не идет. Здравствуйте, Николай Дмитриевич.

Ее собачка подбежала наконец ближе: соседа она любила, ластилась к нему постоянно – и вежливо положила к его ногам свой трофей, явно напрашиваясь на похвалу.

– Это еще что у тебя такое?

Николай Дмитриевич наклонился, чтобы разглядеть непонятный предмет получше, и тут Юлька неожиданно тоже его опознала. На присыпанной снегом дорожке лежала отрубленная петушиная голова.

– Что за шутки? – пробормотал сосед. – Юленька, откуда это у вас?

Юлька почувствовала, как изнутри ее словно взяли ледяной рукой за сердце.

– Елизар, – прошептала она, – мы вчера брали петуха у Натальи Тимофеевны, гадание для Глаши устраивали. На суженого.

– И что? Вы птицу зарезали, что ли?

– Да никого мы не резали. Закончили где-то около десяти, петуха и курицу Наталья Тимофеевна домой забрала. Были они целыми и невредимыми. Вы же слышали: за столом Наталья Тимофеевна рассказывала, что птицу, на которой гадают, целый год резать нельзя. Это плохая примета.

Последние слова она прошептала, потому что у нее неожиданно сел голос. Сосед подошел поближе, взял ее за руку, повыше локтя, и заглянул в глаза.

– Ну-ну, будет! Ничего страшного не случилось. Может, это и не тот петух вовсе. Хотя он один на все Сазоново, конечно, но может, это просто чей-то розыгрыш дурацкий. Не волнуйся, Юленька, иди в дом, замерзнешь.

Подняв с земли петушиную голову, он пошел в сторону беседки. Юльке было и интересно узнать, что он там намеревается найти, и страшно, и просто холодно. Послушавшись мудрого совета, она подхватила Жужу и перешагнула порог, чтобы оказаться в спасительном тепле своего дома. Внутри она выпустила собаку, прошагала в гостиную, присела на край дивана и потрясла Аглаю за плечо.

– Глаша, просыпайся. Глаша!

Девушка повернулась к Юльке, распахнула глазищи, ясные даже со сна, – вот ведь преимущество молодости, – посмотрела непонимающе, но тут же окончательно проснулась и рывком села в постели.

– Что случилось, Юль?

– Николай Дмитриевич топить пришел, – ответила она уклончиво.

– И что? Зачем меня будить-то было?

– Глаша, вставай и одевайся, – строго сказала Юлька. – Будем чай вместе пить. И еще поговорить нам надо.

– О чем? – Аглая сладко зевнула, но послушно откинула одеяло. – Пропусти меня, пожалуйста.

– Глаша, ты сегодня утром выходила из дома?

В глазах девушки мелькнул какой-то непонятный огонек.

– Выходила, – пробормотала она пристыженно. – За зеркалом.

– За чем?

– Мы вчера в беседке зеркало оставили, налив на него воды, чтобы с утра рисунок морозный разглядеть. Это же до рассвета, по поверью, сделать надо, вот я проснулась и выскочила на улицу, чтобы зеркало забрать. А его вчера петух клюнул, оно разбилось, и ничего я в нем не увидела.

Так вот почему угги девушки были припорошены остатками снега.

– А во сколько это было?

– Да в четверть седьмого. Юль, что случилось-то?

Скрипнула дверь, видимо, Николай Дмитриевич вернулся из беседки.

– Вставай, одевайся и приходи на кухню, – скомандовала Юлька, поднимаясь с дивана.

На кухне стаскивал с себя тулуп мрачный сосед.

– Что там? – спросила Юлька, чувствуя, что сердце бьется быстро-быстро.

– Весь стол и пол кровищей залит, – тихо ответил сосед. – Голову петуху там отрубали. Но тушки нигде нет и топора тоже. Видимо, с собой унесли, вам только голову оставили.

– Но зачем?

Николай Дмитриевич пожал плечами.

– Понятия не имею. Скорее всего, попугать хотели. Нет у этой головы больше никакого смысла.

Дверь снова отворилась, и на пороге появилась Вера. В руках она держала уже ставшую привычной накрытую полотенцем тарелку.

– Сегодня сырники, – оповестила она негромко, понимая, что Женька может еще спать. – Доброе утро, Николай Дмитриевич.

– Не очень-то оно доброе, – мрачно ответила Юлька.

– Вот, она сегодня странная, – пожаловалась входящая в кухню Глаша, успевшая натянуть теплый спортивный костюм поверх своей пижамы. – Вера, твоя подруга, меня разбудила, а что случилось, не говорит.

Вера поставила тарелку с сырниками на стол, отодвинула стул, стащила пуховик, пристроила его на спинке и села, глядя на Юльку внимательно и строго. Вздохнув, она рассказала про петушиную голову и кровь в беседке, а Николай Дмитриевич, крякнув, достал из кармана вещественное доказательство, которое успел завернуть в прихваченный в сенях пакет. Вера длинно присвистнула.

– Бедный Елизар!

– Что-то происходит, – медленно сказала Юлька. – Нехорошее.

– С ума сходить пока рано, – деловито сообщила Вера. – Даже самые странные события, как правило, имеют очень простое объяснение. Я, пожалуй, до Натальи Тимофеевны дойду. Может, это и не Елизар вовсе.

Однако убитый петух оказался именно Елизаром. Пропажу птицы пожилая женщина обнаружила, когда пришла задавать своим курам корм, и как раз собиралась дойти до молодых соседок, чтобы убедиться: они опять не затеялись ли с гаданием, прихватив петуха без спроса. Можно подумать, они бы могли так поступить!

Над убитым петухом Наталья Тимофеевна убивалась до слез. Вместе с Верой она пришла в Юлькин дом, упала грудью на залитый кровью стол в беседке и завыла в голос. Проснувшаяся к тому времени Женька испугалась и заплакала, хотя и была не на улице, а в доме. Вызванный Николаем Дмитриевичем Василий Васильевич крякнул недовольно:

– Да не голоси ты, Наталья! Всю округу напугаешь. Не человек же, чтобы так убиваться.

– Не все такие, как ты, – женщина повернула к нему залитое слезами лицо. – Это у тебя смолоду ни одной эмоции не было. Ты ни по скотине, ни по человеку убиваться никогда бы не стал. Чурбан проклятый!

Василий Васильевич сорвал с головы шапку, махнул рукой, что, видимо, выражало высшую степень досады, и пошел в дом.

– Наталья Тимофеевна, пойдемте внутрь, холодно, – мрачно сказала Вера. – Слезами горю правда не поможешь. Елизара вашего, конечно, жалко, но что ж поделать, если кто-то такой злой розыгрыш придумал. А петуха мы вам нового купим. Вы скажите, где они продаются, я позвоню на работу, водитель съездит, купит и привезет. Хотите одного, хотите двух.

– Богатая, что ли? – Наталья Тимофеевна вытерла лицо рукавицей и полоснула Веру взглядом, неожиданно тяжелым. – Так я ведь не откажусь. Мне в хозяйстве без петуха никак. И два, конечно, лучше, чем один. На случай таких вот шуток. Я тебе потом бумажку с адресом принесу, ежели не передумаешь.

– Не передумаю, – твердо сказала Вера.

– Ты вот что, девка, – голос Натальи Тимофеевны зазвучал деловито, – подруге-то своей скажи, чтобы голову Елизара не выкидывала. А то с вас, городских, станется.

– Вы что же, нам ее сварить предлагаете? – слабо улыбнулась Вера.

– Тьфу на тебя, на дуру молодую! – рассердилась соседка. – Все вам хиханьки да хаханьки, а тут дело серьезное. Если у вас во дворе кто петуха зарезал да голову на порог подбросил, то ее обязательно сжечь надобно. Иначе несчастный случай произойдет либо с хозяевами дома, либо с их родными.

– Да что вы каркаете, – рассердилась вдруг Вера. – Мы сами разберемся.

Примерно через час все успокоилось. Голову Елизара пообещал сжечь Василий Васильевич, хоть и ругался сквозь зубы над глупыми бабьими предрассудками. В беседке прибрали, вынеся кровавый снег подальше в поле. Соседи разошлись по домам. Юлька, спровадив Аглаю в дом к Вере и попросив присмотреть за Женей, перемыла полы в доме, ополоснула чашки после утреннего чаепития, собрала миски, в которых приносила от Светланы Капитоновны пироги, оставшиеся после праздника. На обед ее ждали в Верином доме, и по дороге она решила заскочить к соседям, отдать пустую тару.

Во дворе у Василия Васильевича и его жены путающаяся под ногами Жужа внезапно взяла след и рванула куда-то в сторону, проваливаясь в высокий сугроб и подпрыгивая над ним, смешно размахивая ушами, словно была не собакой, а бабочкой.

– Куда тебя понесло? – Юлька вздохнула, потому что уши были слабым местом ее собаки. Снег попадет, обязательно воспаление начнется, придется капли капать.

Собака, уже выныривала из сугроба, снова таща в зубах какую-то находку. Да что ж такое сегодня с этим не вовремя проснувшимся охотничьим инстинктом! Выскочив на дорожку, Жужа положила к ногам хозяйки свою добычу. Это оказалось яркое коричнево-белое перо. Петушиное.

Юлька снова похолодела. На крыльцо вышел Василий Васильевич, видимо, увидевший гостью в окно.

– Юленька, ты чего застыла?

– Я миски принесла, – пробормотала она, не отводя глаз от пера. – Из-под пирогов.

– Так заходи.

– Василий Васильевич, откуда это у вас?

– Что это? – не понял бывший участковый. Он сбежал с крыльца, как был в домашних тапках, уставился на лежащее на дорожке перо, присел, поднял его и покрутил в пальцах.

– Что за черт! Где ты это взяла?

– Это Жужа нашла. Вон там, – Юлька показала рукой в сторону забора.

– Погоди, сейчас валенки надену. Посмотрим.

Спустя пять минут хозяин дома озадаченно держал в руках кучку перьев с общипанного петуха. Это был второй за сегодня привет от несчастного Елизара. Соседи, во второй раз вызванные по тревоге, собрались во дворе.

– Что ж такое получается, – крякнул Николай Дмитриевич и почесал затылок. – Петуха зарезали, голову вам подкинули, а перья Васе со Светой. Мы теперь части от этой птицы по всей деревне собирать будем?

– Не к добру это, ой, не к добру, – поджав губы, сказала Наталья Тимофеевна. – Это ж какая примета плохая! Вот что я вам скажу, девочки, вы своим гаданием злую силу выпустили. Теперь в каждом дворе, где дух отметится, обязательно несчастье случится. А все ты, Светка, виновата!

– Почему же я? – спросила белая как мел Светлана Капитоновна и взялась за сердце.

– Потому что ты про гадания рассказывать взялась. Молчала бы, и не случилось бы ничего. А ты уж так заливалась, чтобы значимость свою показать, соловьем пела про приметы народные и страсти, с ними связанные, вот и получай теперь, тьфу!

– Да не пугай ты меня, Туся, – плачущим голосом попросила Светлана Капитоновна. – Вась, принеси таблеточку под язык, сердце аж зашлось.

– Все, никто ни в чем не виноват, – заявила Вера. – Юль, пошли к нам, мама с обедом ждет. Все утро скачем по дворам, чтобы петушиную требуху рассматривать. Понятно, что шутит кто-то, просто очень по-дурацки, и я на поводу у этой скотины идти не собираюсь. Расходимся, соседушки. Финита ля комедия.

Вера с Юлькой первыми подали пример остальным и зашагали в сторону дома, где их ждал обед. Впрочем, неприятно начавшийся день на этом и не думал заканчиваться. Во дворе дома Вериных родителей с радостным взвизгом кинулась к засыпанному снегом колодцу Жужа и начала яростно разрывать снег лапами. Спустя минуту она уже бежала к хозяйке, неся в зубах петушиную лапу с желтыми когтями.

– О, мой бог, – простонала Юлька. – И здесь тоже!

– Так и представляю этого «сеятеля», который ходил по дворам и разбрасывал через заборы запчасти от бедолаги Елизара, – хмыкнула Вера.

В отличие от Юльки подруга, казалось, была совершенно не озабочена происходящим, ее эта история скорее забавляла.

– Ты что, совсем не боишься? – спросила ее Юлька. – Наталья Тимофеевна же сказала, что это плохая примета, сулящая несчастье с близкими.

– Нет, совсем не боюсь. Я современная образованная женщина, которая пару лет назад чудом избежала гибели от рук сумасшедшего убийцы и вытащила Молчанского из крупных неприятностей[2], – сообщила Вера. – Я не могу бояться куриных запчастей. Заруби на своем носу, бояться нужно только людей. Но с теми, кто пугает впечатлительных дам, мы точно разберемся. И не с таким справлялись.

– Дай бог, дай бог, – пробормотала Юлька. – Но если Жужа еще что-нибудь найдет, я умом тронусь.

– Твоя собака больше ничего не найдет, – сообщила Вера, отобрала у Жужи петушиную лапу и выбросила ее за забор. Юлька покачала головой.

– Почему ты в этом так уверена?

– Бог троицу любит, раз. Все участники представления уже достаточно впечатлены и напуганы, два. И запчастей у Елизара уже не осталось, только мясо, а им наш неведомый преступник жертвовать явно не собирается. Оно и верно, из мяса суп сварить можно, чего добром раскидываться.

Похоже, подруга считала происходящее не более чем представлением, имевшим своей целью напугать кого-то из жителей.

– Надо остальным рассказать о нашей находке, – вздохнула Юлька.

– Не надо. Во-первых, есть хочется, а если мы начнем собирать всю толпу, то этот акт марлезонского балета затянется еще на час. А во‑вторых, давай сломаем этому гаду схему.

– Давай.

Вернувшись домой и уложив Женю спать, Юлька все-таки позвонила мужу.

– Я был против, чтобы ты в Сазоново ехала, – пробурчал Олег. – С тобой вечно что-то случается, когда ты туда отправляешься без меня.

– Тебе в данной ситуации обязательно показать свою правоту? – осведомилась Юлька, внезапно испытавшая острый приступ раздражения. – Да, ты был против, а я сделала глупость. И что с того?

Разумеется, они не поссорились, потому что после однажды приключившейся между ними размолвки склеилось все обратно с большим трудом, и повторения пройденного никто не хотел, тем более из-за такой ерунды. И Олег уступил, признав, что был не прав, как делал всегда, потому что это позиция более сильного.

– Юль, боишься – собирайся и езжай домой, – сказал он. – Если Вера не сможет тебя отвезти, то я ребятам позвоню, придумаем что-нибудь.

– Я не хочу домой, – подумав, независимо сообщила Юлька, – я хочу понять, кто и зачем подкинул нам голову петуха.

– Скорее всего, к вам эта голова не имеет никакого отношения. Это местные деревенские разборки, чтобы кого-то напугать или подставить.

– Да, но петуха почему-то резали в нашей беседке.

– Резали там, где это действие имело максимально театральный эффект. Это же вам гадать вздумалось! Вы у соседки курицу с петухом одалживали. На ваши неокрепшие умы все это произвело такое сильное впечатление. От вас шуму и переполоху больше.

Пожалуй, с этим аргументом Юлька была согласна.

– И кому хотят нагадить, как ты думаешь? – спросила она.

– Ну, либо птичнице хотят отомстить, ее же курятнику урон нанесен, либо на ближайших соседей воздействовать. Кто по итогу в историю вовлечен? Николай Дмитриевич, Василий Васильевич со Светланой Капитоновной да родители Веры. Вот на кого-то из них это представление и рассчитано.

– Возможно, ты прав, – задумчиво сказала Юлька. – Тем более Вера тоже так считает.

– Ладно, держи меня в курсе, – попросил Олег. – И не лезь ни в какие самопальные расследования.

– Да я не лезу.

– А то я тебя не знаю!

Вечер прошел спокойно, да и следующий день тоже. Встревоженная, как улей, деревня погудела-погудела о странном происшествии, да и успокоилась. К вечеру девятого января машина, вызванная Верой с фирмы ее мужа, привезла Наталье Тимофеевне двух купленных на ферме неподалеку молодых петушков, которых пожилая женщина назвала Елисеем и Епифаном. На этом инцидент Вера велела считать исчерпанным. Только Светлана Капитоновна по-прежнему пила сердечные капли да крестилась тихонько. В один из вечеров к ней даже вызывали «Скорую», но все обошлось.

Закончились длинные новогодние каникулы, правда, в жизни обитателей Сазонова, населенного в основном пенсионерами, это ничего не поменяло. Все так же топились по утрам избы, отправляя в морозное небо вертикальные столбы горького дыма. Морозные стояли дни, от того и дым уходил вверх, словно пронзая серое от туч небо. Снег шел почти каждый день, но взявшие над Юлькой шефство соседи – Николай Дмитриевич и Василий Васильевич – исправно расчищали дорожки от забора к крыльцу и беседке.

Однообразность дней – завтрак, катание с горки, строительство снежной крепости, обед из печи, дневной сон детей, во время которого Юлька прорисовывала персонажей новой игры, а Вера рулила делами офиса своего мужа, неспешные зимние вечера в приятной компании под вкусную еду и интересные разговоры, хороший сериал на экране ноутбука – как ни странно, приводила не к скуке, а к безмятежности.

Юлька видела, что Аглая тоже потихоньку успокаивается. Правда, телефон девушка по-прежнему держала выключенным, не входя в соцсети и отказываясь от общения с друзьями. Для всех вне Сазонова она словно исчезла, растворилась в холодной дымке, спряталась за морозным рисунком на стекле.

– Юль, а давай еще погадаем, – попросила Аглая вечером 14 января, когда Юлька уже уложила дочку спать и приготовилась не без удовольствия посмотреть очередную серию любимого сериала. – А то я ведь так и не увидела своего суженого.

Юлька уставилась на нее в немом изумлении.

– Глаш, тебе прошлых приключений мало, что ли? – спросила она аккуратно, когда к ней вернулся дар речи. – Вот у меня желание гадать отбито начисто.

– Ну, Юль, ну пожалуйста-а-а, – заканючила девушка. – Ну святки только раз в году бывают!

Кляня за мягкотелость, Юлька все-таки дала себя уговорить. На чердаке нашлось второе зеркало, и, установленные надлежащим образом, они действительно создавали иллюзию бесконечного коридора, в который Юлька даже заглядывать страшилась. Аглае же все было нипочем. Вооружившись огрызками двух свечей, она поставила их рядом с зеркалами, зажгла и храбро щелкнула выключателем, погружая дом во тьму, в которой трепыхались два крошечных огонька.

– Давай быстрее, – шепнула Юлька, которой было жутковато.

– Суженый мой ряженый, явись мне, – с азартом в голосе забормотала Аглая. – Суженый мой ряженый, явись мне.

Невесть откуда взявшийся сквозняк прошелестел по ногам, заставив пламя свечей послушно отклониться в сторону. Что за чертовщина! Юльке со страху даже показалось, что открылась и тут же мягко захлопнулась входная дверь, вот только в темноте кухни было совсем не видно, так ли это на самом деле. Она заставила себя повернуться и заглянуть в зеркальный коридор, в который напряженно вглядывалась Верина падчерица. Завтра же сдаст девицу обратно мачехе на поруки, вот как есть сдаст! В зеркале внезапно отразилось чье-то лицо – молодое, симпатичное, немного встревоженное – с застывшим в глазах вопросом.

– Глаша, – жалобно произнес призрак.

– А-а-а-а-а, Антон! – заорала в ответ Аглая, дунула на свечи, лишая комнату последнего источника света, и отпрыгнула в сторону, роняя стул.

Одно из зеркал качнулось, не удержалось на столе, упало и разбилось. От криков и звона проснулась и заплакала в соседней комнате Женька. Голос дочери вывел Юльку из оцепенения. Метнувшись к выключателю, она нажала на кнопку. Лампочка под старинным, чуть нелепым абажуром зажглась, и обнаружился не призрак вовсе, а парень, с изумлением наблюдающий за поднятым им переполохом.

– Глаша, ты чего голосишь-то?

Юлька бросилась к дочери, подхватила ее на руки и вернулась в комнату на тот случай, если Аглае нужна помощь. Но девушка уже пришла в себя и стояла руки в боки, тяжело дыша и воинственно глядя на незнакомца.

– Антон, как ты здесь оказался?

– Да я уже больше недели здесь, – в сердцах сказал парень, оказавшийся несостоявшимся Аглаиным женихом, тем самым предателем, который на Новый год улетел отдыхать с другой. – Комнату снял в доме на другом конце деревни.

– Зачем?

– Да чтобы с тобой поговорить.

– И что же не поговорил?

– Решиться не мог, – признал он, – ты с таким лицом сердитым все эти дни ходила, что я боялся: ты скандал на всю деревню закатишь.

– Что ж ты из-за своей заграницы так быстро вернулся, да еще в деревенской глуши комнату снял? – с издевкой в голосе спросила Аглая. – Бортанула тебя твоя фифа? Решил обратно приползти? Так не выйдет, я предательства не прощаю.

– Вот потому я неделю к тебе и не подходил, – мрачно сообщил Антон. – Ты же если свою версию событий в голове сложила, то альтернативные варианты и рассматривать не станешь. Не было у меня никакой фифы, и за границу я не летал.

– А в аэропорту твоего двойника сфотографировали?

– Я кольцо тебе купил, – бухнул вдруг Антон. – В Америке, фирмы Тиффани. На заказ. Хотел в Новый год предложение тебе сделать. Приехать к твоему отцу и попросить руки. Кольцо из Нью-Йорка привезла одноклассница моего друга. Она теперь там живет и учится. Прилетела в Москву на Новый год, привезла кольцо, а я в аэропорту ее встречал. Правда, Глаш!

Он полез в карман пуховика и достал обитую сафьяном коробочку того самого небесного цвета, который не может не узнать ни одна женщина в мире. Лицо у Аглаи вытянулось, и взгляд поменялся, глаза внезапно стали бездонными.

– Я мотоцикл продал, чтобы это кольцо заказать, – признался Антон. – Не мог тебе сказать, что в Москву уехал. Тогда никакого сюрприза бы не получилось.

– А так суперский вышел, – язвительно сказала Аглая. – Ты почему пропал на три дня? Тебя что, инопланетяне похитили?

Но прежнего задора в голосе Аглаи не было.

– На обратном пути у друга, который привез меня в Москву, того самого, чья одноклассница в Америке, температура поднялась. Вот меня сразу по возвращении в карантин и определили. Я когда понял, что Новый год накрывается, хотел позвонить, а тебе добрые люди уже фотографию прислали. Ты телефон выключила, в соцсетях меня забанила и со всех радаров пропала. Я только третьего числа смог все анализы сдать: праздники же, ничего не работает. Получил ответ, кинулся к тебе домой, а брат твой сказал, что ты в Сазоново. Ну, я и приехал.

– Это ты под нашими окнами топтался? – строго спросила Юлька. Дочка на ее руках уснула, она отнесла ее обратно в кроватку и вернулась в гостиную, с любопытством глядя на незваного гостя. Ох уж эта романтика юности!

– Я, – понурился Антон. – Понял, что Глаша у вас ночует, а не у Веры Андреевны, и взял пару дней на раздумье. Вы же видите, какая она!

– Вижу, – согласилась Юлька, – замечательная. Только выводы и впрямь неправильные делает. Напридумывает сто бочек арестантов, а потом расстраивается. Да, Глаша? Согласись, что я была права.

– Права, права, ты во всем права! – Девушка закружилась по комнате, в порыве чувств бросилась Юльке на шею и расцеловала ее. – А в зеркале все равно Антон отразился! Так что не соврало гадание!

Она, блестя глазами, повернулась к молодому человеку и протянула руку к небесно-голубой коробочке.

– Покажи.

Антон встал на одно колено, извлек кольцо, действительно очень красивое, и торжественно произнес:

– Аглая Молчанская, выходи за меня замуж!

– Я согласна, – девушка прижала ладони к раскрасневшимся щекам. – Антош, ты прости меня, пожалуйста! Так стыдно, что я поверила, будто ты можешь меня предать.

– Ладно, проехали, – милостиво сказал молодой человек. – А у отца я все равно твоей руки попрошу. Потом.

– Что значит потом? – оказывается, за романтической сценой они и не заметили, как снова открылась входная дверь. На пороге стояла целая делегация – улыбающаяся Вера, ее муж Павел, а рядом с ним, боже мой, Олег!

– Вы приехали? – не веря своим глазам, воскликнула Юлька. – Боже мой, как же хорошо, что вы приехали! Олег, Павел!

– Да вот, завершил дела пораньше. Если честно, сердце не на месте от того, что ты тут опять расследование ведешь. – Ее муж ласково улыбался, в глазах плясали смешинки. Он раскинул руки, и Юлька подбежала, кинулась ему на шею, вдруг осознав, как сильно соскучилась. – Прилетел в Москву, позвонил Павлу, а его рейс, оказывается, тоже только приземлился. Он меня подхватил, и мы решили сразу к вам ехать, в Сазоново.

– Мы к вам пришли, с едой и наливкой, крыжовенно-малиновой, – сказала Вера. – Санька спит, мои родители за ним присмотрят, так что отмечать у вас будем. Я думала, достойный повод – возвращение командировочных мужей, но, кажется, нам и без того есть что отметить. Здравствуй, Антош!

– Павел Александрович, я прошу руки вашей дочери, – степенно произнес Антон, но тут же смутился, сбился и покраснел.

– Руки-и-и-и, – весело усмехнулся Молчанский. – Она сама не против? А то, когда я уезжал, на ней лица не было от обиды.

– Это недоразумение, – твердо сказал молодой человек, – и мы во всем разобрались.

– Папочка, я согласна, – заверила Аглая и чмокнула Антона в щеку, вытягивая руку с красующимся на пальце колечком. – Смотри, какую мне Антоша красоту привез! Мотоцикл продал.

– Мотоци-икл, – снова протянул Молчанский и, не выдержав, расхохотался. – Ладно, парень, я рад сбыть с рук эту невозможную девицу. Но предупреждаю, ты с ее характером ой намучаешься!

– Папа!

– Я готов мучиться.

– Антон!

– Так, Аглая, накрываем на стол, – скомандовала Вера. – Помолвку отметить нужно обязательно. Это примета такая хорошая.

– Ой, Вера, про приметы и поверья я больше слышать не хочу, – заявила Юлька и поцеловала Олега, как ей казалось, незаметно для всех. Ей не хотелось никакого застолья, совсем наоборот, с огромной радостью она бы сейчас осталась с мужем наедине.

– Так, давайте, рассказывайте, что тут у вас произошло, – сказал Олег и с удобством уселся. Кажется, его перспектива застольной беседы вполне устраивала. Эх! – Только с самого начала, подробно и по порядку.

Юлька села за стол, пристроив стул так, чтобы касаться коленом ноги мужа, и начала послушно рассказывать. Дойдя до того момента, как хозяйка убитого Елизара вдруг ни с того ни с сего накинулась на бедную Светлану Капитоновну, она вдруг запнулась.

– Ты чего? – тут же отреагировал Олег. Ну да, ее муж был очень хорошим полицейским.

– Странно, – медленно сказала Юлька, – откуда Наталья Тимофеевна знала, насколько подробно наша соседка рассказывала про гадания? Она позже пришла, и при ней Светлана Капитоновна только и сказала, что у нее можно петуха одолжить. А про все остальное она гораздо раньше рассказала. И про зеркала, и про то, как они девчонками гадали, и про всяческие ужасы, которые с гаданием связаны.

– Ну и что? – не понял Павел.

– Наталья Тимофеевна обвинила Светлану Капитоновну, мол, это та, рассказав лишнее, виновата во всем, что случилось. Но она не слышала рассказа, вот в чем дело. Или получается, все-таки слышала?

– А могла? – быстро спросил Олег.

– В том-то и дело, что да! – воскликнула Вера. – Мы накрывали на стол, форточка была открыта, и тут за окном что-то упало и разбилось. Потом оказалось, что это Наталья Тимофеевна банку с огурцами на крыльце уронила. Никто не знает, сколько времени она там стояла и что слышала.

– А что такого особенного она могла слышать, чтобы банку из рук выронить?

– Ничего, – пожала плечами Юлька. – Я же говорю: рассказ про то, как они в юности гадали на суженого. Светлана Капитоновна Василия Васильевича как раз в зеркале увидела и увела у какой-то из подруг, с которой тот до этого встречался. Как же ее звали? Туся Кириллова, вот как.

– Так. – Вера подняла указательный палец. – Светлана Капитоновна, когда соседка обвинять начала, ее Тусей назвала. Так и сказала: «Не пугай ты меня, Туся». Получается, это сокращенный вариант от имени Наталья?

– Получается, да.

– Погодите, я не успеваю, – сообщил Молчанский. – То есть одна ваша соседка много лет назад увела у другой жениха. Эти две женщины оказались замешаны во всю белиберду с гаданием?

– Да. И Светлана Капитоновна все эти дни сама не своя ходит. Даже «Скорую» ей вызывали, с сердцем плохо стало, так разнервничалась. Получается, Наталья Тимофеевна сама Елизара зарезала, чтобы найти повод соперницу напугать. Требуху по соседним дворам раскидала, а мясо, видимо, себе забрала. Не пропадать же добру!

– А повод для мести – наш Василий Васильевич? – Павел не выдержал и засмеялся. – Не поздновато ли детектив городить, спустя столько-то лет?

– А она не жила в Сазонове, – медленно объяснила Юлька. – Уехала по распределению, сразу после того, как Василий Васильевич на другой женился, замуж так и не вышла, осталась совсем одна, вот на старости лет и вернулась на родину. Если Светлану Капитоновну в могилу свести, то еще окольцевать вдовца можно.

– А как выглядит эта самая Наталья Тимофеевна? – спросил вдруг Антон. – Она случайно цветастый платок поверх искусственной шубы не повязывает?

– Повязывает.

– Так я ее видел! Я же частенько к вашему дому приходил, в окна заглядывал, все не решался Глаше на глаза показаться. Разумеется, старался рано утром это делать, чтобы ни с кем на улице не столкнуться. И я видел, как женщина в платке вышла из вашего двора, огляделась, перешла дорогу, ненадолго зашла во двор напротив, а потом к соседям вашим, ну, то есть к Веры Андреевны родителям. Я еще подумал, чего она рыщет?

– А это она перья и ноги куриные подкидывала. У нее в руках что-то было?

– Топор, – подумав, сказал Антон. – И еще сверток какой-то.

– Тушка несчастного Елизара. Ух, зараза! А ты, Вера, ей еще двух петухов купила! Нет, вы как хотите, а эту Наталью Тимофеевну нужно вывести на чистую воду. Всем соседям про нее рассказать. Это же надо, такой злой розыгрыш придумать!

– Завтра, все завтра, – сказал Олег, – я же говорил, все тайное станет явным, а ваша мистическая история – результат соседских ссор. Завтра накажем виновных, наградим непричастных, успокоим напуганных. А сегодня у нас праздник, так что давайте праздновать! Жена, я говорил, что очень тебя люблю?

– Говорил, – не пряча счастливой улыбки, ответила Юлька. – Олег, я ужасно по тебе соскучилась. И вообще, так давно тебя не видела!

– Практически от звезды и до воды, – ответил муж и крепко поцеловал Юльку.

Галина Романова

Из списка заявленных чудес

Глава 1

Вот вам и новогоднее чудо!

Артем прошелся взглядом по зеленой ёлке, которую только что втащил в дом. Красивая ель – ровная, пушистая, в шишках. В самых настоящих, не пластиковых. И пахнет здорово – смолой и хвоей. Правда, вместо снега или инея с иголок свисают крупные капли воды. И это не растаявший снег, как должно быть за неделю до Нового года, а дождь. Проливной дождь, под которым он вымок до нитки, пока тащил колючую красавицу с рынка до машины, а потом до крыльца дома.

И ничто ведь, как принято говорить, не предвещало! Прогнозы были самыми оптимистичными. Чудо обещали в виде снега, хотя бы мокрого, и легкого морозца, хотя бы близкого к нулю.

Чуда не случилось. Тети и дяди из телевизора смущенно улыбались и намекали, что вот-вот какой-то там фронт отступит, а второй принесет и снег, и мороз, и новогоднее настроение.

Артем им поначалу верил, надеялся и ждал. Даже ёлку не покупал до последнего, хотя знал: чем ближе к празднику, тем цены выше. А сегодня утром, завтракая под очередной прогноз погоды, решил, что надеяться больше нечего. Можно сколько угодно себя обманывать, но чудес-то не бывает.

Ему ли не знать!

Так же десять лет назад он надеялся на чудо, узнав, что жена изменяет ему со своим коллегой, приехавшим из Польши то ли передавать опыт, то ли перенимать.

Артем поначалу не вникал особо. Слушал жену, разделял ее воодушевление. Глаза горят, что-то постоянно рассказывает, не умолкая, и все время улыбается. К нему не пристает, не ноет, не упрекает. И он этому радовался, как дурак. Был благодушен и даже щедр. Дела в то время шли хорошо, и он мог себе позволить ее побаловать.

Но, как оказалось впоследствии, опоздал со своей щедростью и благодушием. Она уже перегорела. Так и сказала:

– Артем, поздно.

– Что поздно?

Он смотрел тупым остановившимся взглядом на два ее чемодана у двери и ничего не понимал. Куда она собралась? Зачем? С кем? Почему он не сможет видеться с дочкой, которой на тот момент исполнилось пять с половиной лет?

– Все поздно. И твое доброе ко мне отношение, и великодушие запоздали.

– Ань, ты дура? Что несешь? Я все время был таким, я не менялся! Просто уставал, и времени не хватало. Бизнес на рельсы когда-нибудь ставила?

– Мы с Мартой тебя почти не видели. Мужа и отца никогда не было дома.

– Но теперь-то я здесь. Вот он я! – Он слабой рукой стукнул себя в грудь.

– Поздно, – повторила она, как заклинание, и добавила: – Я перегорела.

– Ань, ну ты же не лампочка и не предохранитель! Что значит – перегорела? – фыркнул он и даже повеселел, коротко рассмеявшись. – Глупо так говорить.

– Глупо было на тебя семь лет жизни потратить, урод! – оскорбилась она.

Критику в адрес себя и своей мамы она никогда не переносила.

– Все. Я ухожу. Не ищи меня…

Она ушла с чемоданами, даже не позволив проводить. А он потом полдня все ждал чуда. Вот сейчас она одумается, позвонит и спросит: «Ну, ты хорошо подумал над моими словами? Готов поменяться?»

Он ждал еще и потому, что ее последняя фраза показалась ему слишком напыщенной и театральной:

– Не ищи меня!..

Где бы, интересно, он стал искать? Мамаша ее в Новосибирске. Туда она точно не полетела бы. Аня не терпела свой город, считая захолустьем.

Это Новосибирск-то захолустье? Ну да, ну да…

Подруг у нее не было.

Он уже подозревал ее во внебрачной связи, а при таких обстоятельствах тем более искать не стал бы. Это оскорбительно.

В общем, он ждал. Долго, почти полгода. Потом позвонил ей и узнал, что она оформила развод с ним каким-то тайным странным образом. Удивительно, что ему бумаги так и не пришли. Обещали же выслать почтой.

– Жди. Придут, – проговорила она со смешком.

Еще призналась, что уже несколько месяцев живет в Польше. Да, вышла замуж за того самого консультанта. И да, Марта вместе с ней. Он может звонить дочери, когда пожелает. И может даже видеться с ней, если заскучает.

Первое время он собирался и часто звонить, и так же часто приезжать. Скучал так, что выл ночами. Днем было некогда и стыдно на людях. Но потом…

Дочь взрослела, забывала его и свою любовь к нему. Не тосковала по своей Родине, по двору с любимыми качелями. Обросла новыми привычками и новыми словечками. Говорила по-польски. Свой родной язык использовала только в разговорах с ним. Потом и вовсе перешла на английский. Благо он им владел в совершенстве, а то не знал бы, как и говорить. До четырнадцати лет они еще худо-бедно общались. А потом Марта вдруг решила, что стала взрослой и ей не нужны больше ни он, ни страна, в которой он живет.

– Не звони мне, идет? – предложила она пару лет назад.

– Почему?

– Я сама стану тебе звонить, когда будет время.

Он снова тогда смотрел вокруг себя тем самым тупым, ничего не видящим взглядом и ненавидел себя за это. Надо было наорать, отстоять свою точку зрения, показать ей, кто умнее и старше.

Но он с этим не справился. Как с Анной, так и с Мартой. Он упустил обеих.

Дочь больше на его звонки не отвечала. Сама звонила крайне редко. Анна отвечала неохотно, так тяжело и раздраженно вздыхая, что он решил перестать себя навязывать и сосредоточиться на построении новой жизни.

С бизнесом, который он взялся расширять и укреплять, вышло превосходно. Он переехал из квартиры в дом, который строил несколько лет, точнее пять. Квартиру запер в надежде, что дочь когда-нибудь решит вернуться в Москву, но не захочет жить с ним под одной крышей. В доме обустроил лишь кухню, спальню и гостиную. Все остальные комнаты стояли пустыми. С красивыми стенами, полом и многоуровневыми потолками, но нежилыми.

– Зачем мне? – удивлялся он в ответ на возгласы женщин, которых иногда привозил в дом и примерял к жизни с собой. – Будет с кем делить этот дом, все появится…

Годы шли, а разделить свою жизнь с кем-то у него так и не вышло. То взглядами на главные ценности не сходились. То во внешности что-то было не то. То запросы начинались с первых дней знакомства.

– Вы просто все еще живете воспоминаниями, – предположил психолог, к которому он повадился наведываться два последних года. – Вы все еще живете ожиданием чуда.

– Какого чуда?

– Что все вернется и будет как прежде…

Вот почему он вспомнил об этом именно сейчас? Ничего уже не будет как прежде. Никогда! Он потерял жену, потому что проглядел. Он утратил связь с дочерью, потому что не вслушивался и неоднократно путал имена ее друзей и преподавателей. Она поняла, что он невнимателен к ее детским проблемам, и охладела.

Семьи нет. И ничего уже не будет, как прежде. Никакого чуда не случится в его жизни. Даже в природе вон что творится! Дождь в канун Нового года! Мыслимо, нет?

Артем раздраженно чертыхнулся, схватил ель за ствол и с силой тряхнул. Мелкие брызги разлетелись дождем в разные стороны, намочив стены в холле, а заодно и его штаны. Он понес дерево в одну из пустых комнат, выходящую в сад. Правда, из окон был виден верхний этаж соседнего дома, в котором жила противная тетка с сыном. Ну да ничего. Тот их этаж был почти необитаем. Артем по пальцам одной руки мог пересчитать, сколько раз видел там свет. Наблюдать, как он станет наряжать ёлку, некому.

Он будет это делать в одиночестве. И Новый год встречать тоже. Его приглашали, да. Сразу в несколько компаний. Но он отказался. Почти везде ему в нагрузку предлагалась некая подруга, которой совсем не с кем, и она хотела бы с ним познакомиться. Он ей как-то неожиданно заочно понравился. Прямо в канун Нового года!

Один он будет. Нарядит ёлку. Приберется в доме. Закажет еду из ресторана. Сядет в кресло, которое притащит из гостиной, в украшенной комнате. Погасит верхний свет, включит гирлянды и станет смотреть на окна без занавесей, пристально и долго. Вдруг случится чудо, и снег все же пойдет? Крупный, нарядный, новогодний…

В ворота позвонили. Артем бросил ель на пол пустой комнаты, дошел до двери и глянул на экран домофона. У ворот стояла та самая противная тетка из соседнего дома. Одета весьма странно: в какую-то униформу, на голове вязаная шапка с логотипом неизвестной Артему компании.

– Слушаю! – громко ответил он на звонок, и не думая открывать.

– Здрассте… – Она шмыгнула носом и подняла взгляд к камере. – Я работаю в одной компании, она занимается уборкой квартир, домов, помещений, в общем… И я тут подумала: может, вам надо убрать дом к празднику? Это недорого. Дешевле только даром.

– Спасибо.

Артем закатил глаза под лоб. Дама из соседнего дома работает уборщицей? Если он ничего не путает, – а он редко что-то путает, – то она вместе с сыном унаследовала бизнес мужа. Какую-то клининговую компанию, достаточно успешную на тот момент. Кажется, года два назад тот помер.

Что же выходит? Супруга благополучно спустила деньги мужа, разорила компанию и теперь сама работает уборщицей? Обалдеть! Или…

Или это подкат такой? К нему конкретно? А что? Почему не закрутить интрижку с соседом, когда два года вдовства не принесли отношений и не открыли никаких перспектив?

– Спасибо – да или спасибо – нет? – потребовала конкретики настырная дама.

– Скорее нет, чем да.

Он неожиданно развеселился, поймав себя на мысли, что рассматривает неясное изображение ее рта. Ему показалось, или он действительно яркий и пухлый? А почему ему всегда казалось, что вдова-соседка серая мышь? Потому что одевается как-то серо и невзрачно или постоянно прячет от него лицо при редких встречах на улице?

– В общем, ваш неопределенный ответ наводит меня на мысль, что вы еще не определились. Простите за каламбур, – быстро и строго произнесла дама. – Я зайду позже.

Он не успел сказать ей, что приходить не следует ни позже, ни когда-либо еще. Он сам убирает свой дом, тщательно и достаточно умело. Он возглавлял бизнес, да, но был не из тех бизнесменов, которым прислуживает сразу несколько человек. Он мог себе позволить уборщицу, но почему-то не желал. Три обитаемых комнаты способен был убрать и сам, в остальных орудовал робот-пылесос. Окна два раза в год ему мыли, но постоянно держать в штате прислугу он считал для себя лишним. Не барин, сам справится. Да и с чем, собственно, справляться? Рубашки и костюмы забирал из химчистки. Она соседствовала с его офисом. С джинсами и спортивными костюмами справлялась стиральная машина.

Он обходился без помощи извне. У него получалось. Он привык.

И вдруг…

Является тетя из соседнего дома и навязывает свои услуги. Артем раздраженно покусал губы. Зачем она ему здесь? Ей надо денег срубить перед праздником, а он при чем? Подумав, он решил, что даст ей денег просто так, и пусть убирается. Только не в его доме, а из его дома.

Он пошел в кухню, съел доставленный с утра ростбиф с печеной картошкой, выпил морса и полез в кладовку за гирляндами и игрушками. Оказалось, праздничного новогоднего добра целых пять больших коробок. Когда он распотрошил коробки и разложил на полу шары, мишуру и гирлянды, ступить было негде. Ну, какая, скажите, уборщица? Он даже пылесос выключил, чтобы тот случайно сюда не заехал и не сжевал все это сверкающее добро.

Но соседская тетя оказалась очень настойчивой и позвонила в его ворота еще раз ближе к вечеру, точнее в девятнадцать тридцать. Он только хотел ответить ей отказом, как залился домашний телефон. Требовательно, долго. Так звонить он мог только оттуда, где сейчас жила его дочь и бывшая жена.

Странно, почему не на мобильный? Он растерялся и от неожиданности отпер ворота нажатием кнопки, впуская настырную соседку в униформе и вязаной шапке с логотипом компании, которую она благополучно обанкротила. А ноги уже несли его к стационарному телефону, висевшему на стене кухни слева от входа.

– Да! – громко крикнул он в трубку, испугавшись, что опоздал, отвлекшись на соседку. – Анька, ты?

– Я. Чего кричишь? – каким-то незнакомо тихим голосом поинтересовалась она.

– А чего не на мобильный?

– Он у тебя выключен потому что, – снова тихо, без ехидства и наскока ответила бывшая жена.

– Чего вдруг обо мне вспомнила? С наступающим праздником хочешь поздравить?

Краем глаза он увидел, как в дом вошла тетя из соседнего дома и, стащив с головы шапку, принялась деловито осматриваться. Вот зачем она здесь, а? Неловкие руки ее впустили, а языку теперь выпроваживать!

– Праздник подождет, Артем. – Анна неожиданно всхлипнула. – У нас беда… Марта пропала!

Глава 2

Он точно помнил, что не стал заполошно орать: «Как пропала? Куда пропала? Когда пропала?»

Он помолчал и принялся ее допрашивать, четко, по пунктам. Он обязан был выяснить причину, добраться до истины. Но дело в том, что на том конце провода его ни черта не понимали! Анна рыдала, причитала и без конца возвращалась к теме их развода.

– Ах, вот если бы ты не был таким засранцем, то мы бы все вместе жили до сих пор…

Если бы уделял больше времени семье, все удалось бы сохранить. И надобности эмигрировать бы не было…

Марта всегда чувствовала себя здесь чужой. Она так и не нашла общего языка с отчимом…

У него кончились силы слушать ее вой возле уха. Он, включив громкую связь, уселся прямо на пол под висевшим на стене телефонным аппаратом, и с силой дернулся, услышав от входа легкое покашливание.

Соседка в униформе уборщицы! Он о ней совсем забыл, перепугавшись за дочь. В дом впустил и забыл. А она – тут как тут – и не подумала уйти. Стоит, подслушивает, головой крутит. Мокрую от дождя вязаную шапку стащила с головы, тискает в руках. Коротко стриженные волосы стоят ершом. Что за чудо такое!

– Простите, что вмешиваюсь, – вдруг подала она голос, подходя ближе и почти прилипая губами к динамику телефона. – Кто и когда видел ее последним?

– Это кто?! – сразу взвизгнула Анна. – Ты с бабой?

– Допустим, – проговорил он назло ей, задирая голову. – Это так важно теперь, после десяти лет в разводе? Ответь на вопрос, пожалуйста.

– Она пришла из школы. Мы пообедали. Все было как всегда. – неожиданно послушалась Анна. – Потом она ушла в комнату. И все… Больше мы ее не видели.

– Когда? Когда она ушла в комнату? Сколько времени прошло с тех пор, как вы обнаружили, что девочки нет в доме?

Артем изумленно заморгал. Для уборщицы соседка задавала слишком грамотные вопросы. Очень правильные.

– Вечером… Вечером она ушла. Утром обнаружили.

– Кто-то видел, как она выходила из дома? Соседи, дворники?

– Сосед видел, как она садилась в такси. Около полуночи, – нехотя призналась Анна, промолчав почти минуту.

– Таксиста нашли?

– Да. Здесь полиция работает, не то что у вас там.

– Куда он ее отвез?

Тетя в униформе сместилась к телефону, почти упершись коленом ему в бок. Артему пришлось немного пододвинуться.

– Он отвез ее в аэропорт. И все… – Анна снова заплакала.

– Что все? – Лоб соседки под короткой челкой изрезали морщины. – Там потерялся ее след?

– Да! Она не покупала ни одного билета, ни на один рейс. Ни одного!

– О чем она мечтала? Может, хотела на Мальдивы? Или в Австрию? Или в Париж? Девочки в шестнадцать лет…

– Ей нет шестнадцати, – проворчал Артем, задаваясь вопросом: откуда тетя знает. что его дочери шестнадцать?

– Ей еще нет шестнадцати, – повторила Анна со всхлипом. – Не мечтала она… Не знаю я, о чем она мечтала!.. Все больше отмалчивалась, грубила. Изменилась до неузнаваемости.

– Это нормально, – усмехнулась соседка. – В этом возрасте. Вы проверили больницы, морги, полицейские участки?

– Господи, Артем! Что за дура рядом с тобой?! Какие морги? Марта улететь хотела, а не умереть…

Еще минут пять Анна надрывно рыдала, а потом все же призналась, что Марты нигде обнаружено не было. Они проверили все досконально.

– Она жива. И она сбежала, – вдруг подвела черту под всем сказанным соседка Артема. – Вы знакомы с ее подругой или другом?

– Вы имеете в виду парня? У нее его нет. С девочками она тоже не очень дружна. В нашем доме ее подруг не бывает. Есть друг Януш Козловски. Они вместе учатся в школе. Но их не связывают те самые отношения, если вы это имеете в виду. Они просто школьные друзья. И полиция его уже допрашивала. Он ничего не знает.

– Он лжет, – убежденно заявила соседка Артема. – Он точно знает, где она. Если только…

Ее ладонь легла на динамик, и она произнесла вполголоса:

– Если только он не убил ее, а тело не спрятал.

– Сумасшедшая! – воскликнул Артем в ужасе. – Надо же до такого додуматься!

Он с легким стоном поднялся на ноги, схватил трубку с аппарата и отключил громкую связь. Еще минут десять он говорил с Анной, но ничего, кроме упреков, в свой адрес больше не услышал.

Простились они так себе. Но Анна дала слово: если Марта объявится, она тут же ему сообщит.

– В самый канун Нового года… – выпалила она напоследок и отключилась.

– Новый год! – фыркнул Артем, вешая трубку. – Кому он нужен с дождем и такими новостями?!

Он уставился на окно, по которому хлестал декабрьский ледяной дождь. За спиной снова закашлялись.

– Вы все еще здесь? – Он обернулся и обнаружил, что она снова в шапке. – Уходите? А как же уборка?

– А я передумала. – Розовый язычок прошелся по ярким губам, взгляд поплыл по кухне. – К тому же у вас так чисто. Здесь просто нечего делать.

– И давно подрабатываете? – Он встал в дверях, преграждая ей путь. – Ваш муж владел компанией. А вы…

– А я уборщица? Вы это не договорили? – И она совершенно неожиданно расхохоталась, снова сдергивая с головы вязаную шапочку. – Это бутафория. Уж простите!

– В смысле? – Он нахмурился, рассматривая ее внимательнее.

Ну да, руки ухожены, маникюр аккуратный. Не похоже, чтобы она целыми днями с бытовой химией работала или шваброй орудовала без отдыха. И ботинки…

Какой же он лопух! Где это видано, чтобы уборщица приходила на вызов в ботиночках из тончайшей телячьей кожи? Нежно-серого оттенка, с шелковыми шнурочками.

– Вы зачем ко мне явились, уважаемая? – Он вдруг вспылил, поняв, что его попросту водили за нос. – Только честно, без вранья!

– Познакомиться хотела. – Она расстегнула куртку, стащила и бросила на кухонный стул. – Угостите кофе, Артем Леонидович?

– Познакомиться…

Он насупленно рассматривал ее стройную фигурку, затянутую в кашемировый свитер вишневого цвета с высоким тесным горлом.

– Снимайте уж тогда и свои форменные брюки, чего уж! Есть там что под ними? Вы же не голая?

– Есть. Не голая.

Она послушно выскользнула из широких форменных штанов, оставшись в тонких светло-серых джинсах, и то, что он увидел, было даже лучше, чем он мог себе представить. Артем мгновенно задался вопросом: с чего это он считал ее противной теткой? Как-то обменялись, помнится, нелюбезными замечаниями в адрес друг друга. Было это года полтора назад. Он грубо высказался, она так же грубо ответила. Нахамили, короче, друг другу. И…

– Вас как зовут? – спросил он, заряжая в кофемашину капсулу.

– О, имя у меня чудесное, – ответила она, с загадочной улыбкой присаживаясь к столу. – Надежда. Она, как говорится, умирает последней. Уж простите за банальность.

– Да… Надежда мне сейчас не помешает.

Артем нажал на кнопку. Машина фыркнула паром. В чашку струйкой побежал ароматный кофе.

– А я мешать и не собиралась. Хотела помочь, – все с той же улыбкой она смотрела на него, ероша короткие волосы. – Вообще-то, если честно, я явилась к вам с разведкой.

– Вы меня окончательно запутали, Надежда. – Он поставил перед ней чашку с кофе. – Сначала явились с уборкой. Потом сказали, что познакомиться. Теперь вдруг заявляете, что явились в мой дом на разведку. И что хотели разведать?

Надежда дотронулась до кромки чашки изящным указательным пальчиком, обвела окружность. Взгляд теперь был виноватым.

– Я хотела узнать, у вас ли Марта?

– Что?!

Все, ноги окончательно перестали его держать. Он опустился на стул, с грохотом уложил на стол кулаки и глянул на нее больными глазами.

– Что вы несете, Надежда? Откуда, черт побери, вам известно, что Марта пропала?! Это уже за гранью, понимаете…

– Понимаю. Готова объясниться. – Она глотнула из чашки и произнесла блаженно: – Превосходный кофе… Дело в том, Артем Леонидович, что на наш отдел вышли сотрудники польской полиции. Они очень обеспокоены исчезновением вашей дочери. Поиски в стране не дали результатов. Анна немного приврала. Марты нет дома уже почти неделю.

– Неделю?! – ужаснулся Артем.

– Да… Ее ищут, но безрезультатно. И сотрудники местной полиции вдруг сочли, что это вы ее выкрали и вывезли из страны в обход желания девочки, ее матери и отчима.

– А потом разыграл здесь комедию с потрясением? – Он кивнул в сторону стационарного телефона, висевшего на стене, и скривил губы. – Как вам не стыдно!

– Стыдно, и даже очень, потому что комедию разыгрывали мы. Я и Анна. Она должна была позвонить именно в тот момент, когда я приду. А я – понаблюдать за вашей реакцией. А заодно осмотреться: нет ли в доме следов пребывания девочки-подростка. – Она маленькими глотками пила кофе и смотрела на него открытым, чистым взглядом. – Конечно, я не видела девочки, сколько ни наблюдала за домом. Но вот ёлка меня смутила. Вы так основательно готовитесь к празднику. Игрушки, мишура… Не для себя же одного!

– Представьте себе.

Он глянул в дверной проем. Откуда просматривался вход в пустую комнату, заваленную новогодними игрушками и гирляндами.

– Просто захотелось какого-то чуда, что ли. Подумал: ёлку наряжу, дождь прекратится, снег пойдет. Глупо, да?

– Чудес всем хочется. Их не хватает. Может, и выпадет снег. – Надежда обернулась на мокрое от дождя окно и покачала головой. – Хотя вряд ли. Прогнозы неутешительны.

– Так что за отдел? – прервал он ее лирические отступления. – Вы сказали, что на вас вышли сотрудники польской полиции. Где вы работаете?

– Я сотрудник Следственного комитета. Наш отдел занимается преступлениями против несовершеннолетних.

Он почувствовал, что бледнеет. Против его дочери, его девочки, которую он в последние два года видел только по Интернету, не может быть совершено ничего такого! Никаких мерзких преступлений! Он не позволит, он все сделает, он…

– С ней ведь все будет хорошо, так? – Артем поймал ее руку и сжал. – Вы мне обещаете?

Она промолчала, но руки не убрала.

– Ваша дочь не прилетала в страну ни одним рейсом. Не приехала ни на поезде, ни на автобусе. Все тщательно проверили.

– А почему вы думаете, что она должна была прилететь сюда – в Россию? Может, она…

– Не может! – жестко перебила его Надежда. – У нее застарелый конфликт с отчимом. Я общалась по телефону с соседями вашей жены и ее супруга. Они утверждают, что девочка неоднократно угрожала матери вернуться к отцу. Они слышали один из семейных скандалов.

– Понимают русский? – усомнился Артем.

– Скандалили по-польски. Я уточняла. Если с ней все в порядке, то она точно держит путь в нашу страну, к своему отцу. Под его защиту. Больше ей бежать некуда. Бабка по линии матери умерла. Но… Все возможные пути следования проверены. Она не пересекала границу. Даже автостопом.

Надежда поставила опустевшую чашку на стол, встала и заходила по кухне. Высокая, стройная, грациозная. Как он мог не рассмотреть? Почему она показалась ему злой и угрюмой? Может, потому что на тот момент такой и была?

– Когда умер ваш муж? – вдруг спросил он.

– Полтора года назад. Мы с вами поскандалили через неделю после того, как его похоронила. – Она вдруг поняла его с полуслова. – И я точно знаю, как тогда выглядела: злая, неприкаянная, страшная…

– А его бизнес? Почему вы работаете в Следственном комитете и не занимаетесь делами компании?

– Компанию унаследовал мой сын. Мне в ней делать нечего. Сейчас там конкурсный управляющий. Когда мальчишка подрастет, пусть сам решает, что с этим делать. А мне не надо. – Надежда неожиданно встала и остановила на нем тревожный взгляд. – Знаете, ваша Анна сегодня в разговоре упомянула имя мальчика. Януш Козловски… Коллеги из Польши мне ничего о нем не говорили. Скорее всего, не захотели вовлекать добропорядочную польскую семью в скандал, но… Но у меня тут возникла одна мысль, и я хотела бы ее проверить. Срочно. Вы со мной?

– Да. – Он живо вскочил на ноги. – А куда ехать, идти, бежать?

– В аэропорт. Надо ехать в аэропорт.

– Но вы же все проверили. – Он уже был в холле и шарил в шкафу в поисках подходящей куртки.

– Мы проверяли Марту Артемовну Волкову. А что, если она прилетела с чужим паспортом? И помог ей в этом школьный друг.

– Это безумие, Надежда.

Он обулся в высокие кроссовки, помог ей влезть в мешковатую куртку.

– Согласна, – загадочно снова улыбнулась она. – Надежда безумна, но она вдруг появилась. Едем!

Глава 3

Она искусала губы до состояния переспевшей вишни. Артем покосился на нее и подумал, что, если она еще раз пройдется по ним зубами, точно брызнет кровь.

– Но этого не может быть, – пробормотала она с досадой, стукнув себя по раскрытой ладони кулаком. – Она точно прилетела! Я это чувствую.

– Каким образом, Надежда? Ее загранпаспорт остался дома. Мы все проверили вместе с сотрудниками аэропорта.

Артем уставился сквозь стекло машины на огромную лужу, пузырившуюся под проливным декабрьским дождем. Вдруг представил себе Марту, вымокшую, съежившуюся, продрогшую, как бездомный котенок. В горле защемило.

– Януш Козловски так же не пересекал границы, – проговорил он, отвлекая себя от страданий.

– Я, если честно, не думала, что она полетит с его паспортом. Загримировать шестнадцатилетнюю девочку под парня сложно. Особенно когда у тебя такие волосы.

– Какие? – Он вопросительно уставился на соседку.

– Длинные и кудрявые.

Надежда достала телефон, поискала что-то в памяти и неожиданно сунула ему под нос фото дочери. Взрослой красивой Марты.

Господи, он не видел свою девочку уже полгода! Она отказывалась отвечать на его видеозвонки, просто по телефону говорила скудно, односложно. И было это месяца три назад.

Он все упустил! Принимал ее недовольство на свой счет. Ему и в голову не приходило, что она может быть просто несчастна там – в чужой стране.

– Да такие волосы под париком спрятать сложно. И под шапкой тоже.

Он покосился на ее короткую стрижку.

– Но как-то она в страну попала! – возмущенно отозвалась Надя.

– Но почему вы так уверены, что она здесь?

Артем неожиданно подумал, что запросто доверился незнакомому человеку. Впустил ее в дом, в свои проблемы. А она ему даже служебного удостоверения не показала. Нет, сотрудникам аэропорта ей пришлось его продемонстрировать. Он краем глаза уловил, что она не врала, все так и есть – она сотрудник Следственного комитета.

Но все равно было как-то не по себе. Наврала, во‑первых. Пробралась в дом по предварительному сговору с его бывшей женой. Во-вторых, произвела несанкционированный осмотр, пускай поверхностный. Но все же…

– Не знаю… Просто чувствую, и все. Объяснить не могу. – Надежда пожала плечами. Огромная куртка еле шевельнулась. – Марта точно прилетела сюда. Больше ей некуда деваться. У нее нет другого пристанища. Здесь ее отец. И прилетела она по чужому паспорту. Но как установить, по чьему именно? И если она прилетела, то в гостиницу заселилась по нему же. И что?

– Что?

В логике отказать ей было сложно. Рассуждала она здраво.

– А то! Мы можем искать ее сколько угодно, если она не решит сама объявиться. А она не решит!

– Почему? – возмутился он. – Я ее отец и…

– И отец будет вынужден вернуть ее матери. – Ее зубы снова вцепились в нижнюю губу. Но молчала она недолго. – Надо что-то придумать. То, что позволит ей поверить отцу, а вам – вернуть ее. Насовсем. Вы ведь этого хотите?

– Я? – Он растерялся. – Наверное… Я даже не думал… Вернее, и мечтать не мог, что Марта захочет жить в моем доме! Она разговаривать со мной почти перестала. Три месяца не слышал ее голоса! Я подумал, что она меня презирает и все такое.

– Что вообще вы знаете о подростках, Артем Леонидович? – Она устало вздохнула. – Когда умер мой муж, сыну было столько же, сколько вашей Марте сейчас. Он очень переживал. Очень! И вместо того, чтобы объединить свои страдания с моими, он вдруг принялся искать виноватых в его смерти. И нашел. Меня! Начал вспоминать все наши ссоры с мужем, упреки. Неприготовленные вовремя завтраки. Невыглаженные рубашки. Мой сын, мое чадо упрекало меня в том, что я была отвратительной женой, просмотрела его болезнь, и поэтому его отец умер. Начал следить за мной. Думал, что у меня армия любовников. Потом вдруг заговорил о бизнесе, оставленном в наследство отцом: я не имею права на эти деньги и все такое… Ну и я…

Надежда вдруг умолкла. Горестные складки залегли от уголков рта к подбородку.

– И я терпела, – произнесла она, не дождавшись его вопроса. – Перво-наперво отказалась от денег его отца. Не оправдывалась, когда он меня упрекал. Не ставила на место, если он вдруг дурно обходился с моими коллегами, решившими заглянуть на кофе. Я терпела и ждала.

– Это же невозможно! Невозможно выдержать, не вспылив! – ужаснулся Артем.

Тут же вспомнил, как Марта однажды наговорила ему гадостей, а он обиделся и прервал разговор. А все почему? Она попросила у него денег, а он отослал ее к матери. Типа, если она позволит, он пришлет. И вопросы противные взрослые задавал: а зачем столько, что случилось, это дурная компания или наркотики?

Марта нагрубила. Он прервал разговор. После этого общение если и случалось, то только из вежливости, не более. Тех доверительных бесед с секретиками и сдавленными смешками, как два года назад, уже не случалось.

– Я терпела и ждала, Артем Леонидович. – Надежда провела ладонью по растопырившимся волосам короткой стрижки. – Мне было больно. Ему вдвойне. Он потерял родного по крови человека. Отца! Кто-то должен был за это ответить. И он выбрал меня.

– Это закончилось? Или продолжается до сих пор?

– Слава богу, да! – Она облегченно рассмеялась. – Как-то утром я обнаружила накрытый к завтраку стол с моим любимым омлетом. Его мне всегда готовил муж. У него был свой собственный рецепт… И сына научил. Так вот он приготовил мне завтрак. Не просил прощения, нет. Просто смотрел так… Пронзительно-виновато! У меня комок в горле встал, есть не могу. Он спросил: «Невкусно?» А я… разревелась. И он тоже. Мы обнялись и просидели минут двадцать, хлюпая носами.

– Ничего не говорили друг другу?

– А зачем? Все и так было понятно. Он понял. Я поняла, что он понял. Мир воцарился. Мы стали учиться жить счастливо без нашего главного человека. Вот и все. – Надежда отвернулась к окну и шумно задышала. – Слова не главное, Артем… Это всего лишь звуки. Чувства… Их надо слышать. Угадывать. Вот поэтому я уверена, что ваша Марта уже в стране. Конфликт с отчимом. Непринятие позиции девочки матерью. Одиночество – вот что она ощущала в последнее время. От него она сбежала. И если вы ее предадите…

Она резко повернулась к нему, и он увидел, что в ее темных глазах застыли слезы.

– Если вы ее предадите, я вас… Я вас прокляну! – выпалила Надежда и всхлипнула.

– А как же требования властей? – Он растерялся. – Я буду вынужден подчиниться.

– Черта с два! Черта с два, папочка!

Надежда громко рассмеялась и принялась рассказывать ему – родному отцу, что у его дочери, оказывается, двойное гражданство. И принудить ее к депортации невозможно.

– Если только вы – папаша – силой ее не заставите.

На Артема уставились темные глаза с застывшим в них вопросом.

– Я? Заставлю? – Он стукнул себя в грудь обеими руками. – Как я могу?! Выгнать родную дочь из дому? Я же не отморозок! И я люблю ее.

– Отлично. Так и запишем, – покивала Надя и снова уставилась в телефон. – Но для этого нам необходимо найти ее. Надо удостовериться, что она в стране. Ждем…

– Чего ждем? Нам же надо искать ее?

Он разволновался до такой степени, что вылез из машины и заходил вокруг нее под проливным дождем.

Марта… Детка…

Она найдется! Она умная. Сильная. Вся в него! Нет в ней авантюрных помыслов и надежды на случай, как у ее матери. Он этого не замечал. Бегство не в счет. Они ее достали, довели до крайности, вот она и улетела. Лишь бы теперь нашлась! Только бы с ней все было хорошо!

Он распахнул водительскую дверь, смахнул с куртки и волос капли дождя, полез в машину.

– Чего мы ждем? – глянул он на Надежду исподлобья.

Она сидела, не двигаясь.

– Звонка, – ответила она коротко.

– От кого звонка? Какого звонка, Надежда?! Нам надо ехать отсюда! Что-то делать! Искать!

– Не суетитесь, Артем. Ничего, что без отчества? – Она поняла, что ничего, даже не увидав его кивка. – Я жду звонка от вашей бывшей жены Анны. Она кое-что должна выяснить для меня в обход полиции. Если повезет, я переговорю с Янушем. Если еще больше повезет, мы вернемся в здание аэропорта и уже через час будем иметь информацию о том, когда в Россию прилетела ваша дочь.

– Господи! Надя, вы понимаете, что сейчас озвучили целый список чудес? Если повезет… Если еще больше повезет… Вы этим руководствуетесь в своих расследованиях?

Артем понимал, что не имеет права так с ней разговаривать, но ничего не мог с собой поделать. Она бесила его своим спокойствием, отрешенностью, неспособностью рассуждать здраво. Замерла на сиденье и звонка ждет! Сколько еще будет ждать? Это у нее с сыном прокатило. С ним ожидание было вознаграждено. А с его Мартой так не получится. Тут все другое!

– В общем, ждите, а я поехал. – Он завел машину. – Не могу сидеть и ничего не делать.

– А что предпримете? – Она глянула на него с хмурой усмешкой. – В посольство поедете? Там осведомлены и так же ждут информации. По Москве станете кататься в поисках своей дочери? Но вы даже не знаете, под чьим именем она прилетела, и прилетела ли вообще! И вы не знаете ее привычек. Что она любит, с кем общаться.

– А вы, типа, знаете! – взорвался он, с такой силой ударив по рулю, что ладони заныли.

– Она любит выбирать в друзья мальчишек, потому что привыкла к общению с ними. Пять лет посещала секцию восточных единоборств. Из еды предпочитает пасту и мясо. Салаты, фрукты, сладкие соки, выпечка – не ее.

– А конфетки? – Артем почувствовал, что его лицо вытягивается. – Она так любила молочные ириски.

Даже сердце закололо. Зря он на нее наорал. Она делает свою работу хорошо и о его дочери знает гораздо больше, чем он. У нее даже имеется ее недавняя фотография.

А у него нет!

– Про конфетки не знаю, – покаялась Надежда, сверкнув в его сторону взглядом с бесовской искрой. – Спросим, как найдем.

И почти сразу на ее коленях запел телефон.

– Анна, – шепнула ему соседка одними губами и громко в трубку произнесла: – Да, Анна. Есть новости?

Торопливая речь жены ускользала, не цеплялась за его мысли. Он слушал лишь Надежду. Ее речь была односложной и вдохновляющей:

– Да… Хорошо… Уже что-то… Ох, ну наконец-то… Да, непременно сообщим…

Она отключила телефон и посмотрела сначала на улицу, потом на него.

– Все прояснилось. Марта в нашей стране. Прилетела четыре дня назад по паспорту двоюродной сестры ее школьного товарища Януша Козловски. Девушке месяц назад исполнилось восемнадцать. Ее тоже, как и твою бывшую жену, зовут Анна. Анна Козловски. Девушки внешне схожи. И Анна совершеннолетняя. Они все продумали, засранцы. Кроме одного…

– Чего?

У него вдруг так стремительно онемели колени, что он не смог поставить правую ногу на педаль газа.

– Что Москва – это мегамегаполис. И найтись, и затеряться здесь крайне легко. Почему она до сих пор не позвонила тебе, Артем?

Надежда впервые сказала ему «ты». И впервые в ее голосе он расслышал откровенный страх.

Глава 4

Она не маленькая. Ей почти шестнадцать. По документам вообще восемнадцать. Она сильная и умная. И совсем не боится. Она росла в чужой стране среди чужих людей, говоривших на чужом языке. Ей было нелегко там. Приходилось отстаивать свои принципы. Она даже дралась не раз. Правда, никто, кроме Януша и пострадавших, об этом не знает. Родители жили в счастливом неведении. Не лезли. Им так было удобнее.

Януш…

Хороший парень, добрый, искренний. Он с первых дней взял ее под свою защиту. И в школе и на улице. Отвел, когда потребовалось, в секцию. Там она оттачивала свои способности. Училась быть самостоятельной, крепкой и выносливой. И уже три года никто ее не цепляет. Почти никто.

Вспомнив об отчиме, Марта тяжело вздохнула.

Момент, когда именно он перестал смотреть на нее, как на своего ребенка, она пропустила. Но это случилось не сразу, так ведь? Не в одно мгновение он вдруг рассмотрел в ней красивую, хорошо сложенную девушку. Старая сволочь присматривалась к ней давно, это очевидно. И Януш тоже так считает.

– Я давно замечал оценивающие взгляды, – признался он ей полгода назад. – Его глаза по тебе словно ползали. Извращенец!

Марта перестала оставаться с ним дома один на один. Всегда спешила уйти куда-нибудь. Бездумно скиталась по городу, если Януш оказывался занят. Просиживала в кафе и библиотеках, невидящими глазами рассматривая иллюстрации в самых толстых книгах.

Но она прекрасно понимала, что это ее не спасет. Рано или поздно отчим полезет к ней. Надо было что-то придумать.

Подставить его? Начать орать, звать на помощь? Обвинить в домогательствах? Не вариант. Кто поверит ей – девчонке с русскими корнями? Сочтут малолетней шлюхой, а то и на учет поставят какой-нибудь. И будет она отмечаться у психолога, к которому ее станет возить все тот же отчим.

– Тебе надо вернуться к отцу, – подсказал как-то Януш.

– Что?! С ума сошел! Я ему не нужна! Ему никто не нужен! Мать рассказывала, что он нас месяцами не замечал. Он рога носил почти год и не понимал. Мать говорит, что он законченный эгоист. И…

– Это версия матери. Они чужие люди. А ты его дочь. Вы связаны родством. Это другое. Тебе надо попробовать, Марта! Иначе ты попадешь в беду. Мы попадем в беду.

– Мы?

– Да. Потому что я не стану стоять в стороне, если он посмеет тебя… Тебя обидеть…

Наверное, Януш был прав, и ей следовало позвонить отцу. Но она трусила. В памяти застряли те самые видеозвонки, когда отец подавлял зевки, путал имена ее друзей и фамилии преподавателей, рассеянно смотрел в монитор. Она после таких разговоров всегда плакала, вот и решила все это прекратить.

Нет, он звонил, пытался корчить из себя заботливого папашу. Но десять лет – большой срок, он отвык. Те редкие свидания в первые годы не в счет. Она была еще маленькой и мало что понимала.

Марта долго думала над словами друга и решила, что торопить события пока не следует. Отчим неожиданно затих, принялся ворковать с ее матерью. Они все чаще закрывались в своей спальне, хотя до этого год спали в разных комнатах. Но только Марта успокоилась, как все началось снова.

– Дорогая, перед Новым годом я на неделю ложусь в клинику, – сообщила ей мать в конце ноября. – Надо немного подправить лицо и шею. Твой отчим дает мне денег. Я так рада…

Мать поймала руку мужа, легко сжала ее пальцами и почмокала губами, изображая поцелуй.

– А я? Где буду я?

Марта глянула в потемневшие глаза отчима. Он смотрел на нее, не отрываясь: именно так, как прежде. И она мгновенно все поняла. Во рту у нее сделалось горько.

– Ты будешь дома с папочкой, – произнес он тем самым противным голосом, который ее матери не казался странным. – Мы с тобой будем ждать нашу мамочку красивой и обновленной…

Они не оставили ей выбора. И она решилась. Януш уговорил кузину одолжить Марте паспорт. Сунул ей в руки пачку денег.

– Тут много! – ахнула она. – Я не смогу отдать быстро.

– Не переживай. Это моя копилка. На черный день. И он настал… – Януш отвернул лицо и продолжил: – Ты улетаешь. Возможно, навсегда. Более черных дней у меня не было.

– А если он меня не примет? Вдруг я окажусь ему не нужна? Что, если у него семья и куча детей и он вернет меня сюда?

Эти страхи Януш развеял, заявив, что, несмотря на это, отец будет обязан ее приютить. Хотя бы до совершеннолетия. А там видно будет.

– Ты расскажи ему правду, если дело дойдет до критической точки. Обещаешь?

– Обещаю. А ты?

– А я приеду к тебе после окончания школы. Я уже решаю задания подготовительных курсов одного из московских вузов. И язык я знаю благодаря тебе. Думаю, поступлю.

– А родители?

– Они поймут.

– А когда узнают, что это ты помог мне сбежать?

– Они поймут…

Януш звонил ей час назад и рассказал, какой поднялся шум после ее исчезновения. Он был вынужден рассказать своим родителям о причинах, побудивших его выклянчить паспорт у сестры.

– Моя мать пошла к твоей и все ей рассказала. Та не поверила и обвинила во всем тебя. Якобы ты вела себя с отчимом дерзко и вызывающе, провоцировала его. Что-то подобное я и предполагал, поэтому настоял на твоем отъезде. Ты ему еще не звонила?

– Нет. Мне не по себе. Я была на квартире, где мы раньше жили, адрес у матери сохранился. Там никого нет. Соседи сказали, что отец здесь давно не живет. Я не знаю, где его искать.

Марта часто-часто заморгала, прогоняя навернувшиеся слезы. Рядом с Янушем она была сильной, умной и ничего не боялась. А здесь, в огромном городе, ставшем ей чужим, вдруг стало неуютно и страшно.

– Ты просто позвони, – настойчиво бубнил ее друг. – Не следует бояться, что он станет орать на тебя и тут же потащит в аэропорт, захочет сдать на руки властям. Этого не будет, Марта! Понимаю, ты хотела встать на пороге, сказать «Добрый день» и посмотреть на его реакцию. Ты боишься, что звонок все испортит, но по-другому никак. Ты ела? Выходила из номера?

– Да, выходила, чтобы поесть. – Она улыбнулась дружеской заботе. – Но ушла недалеко от гостиницы. В Москве, конечно, очень шумно, многолюдно. Но я здесь как в лесу.

– Боишься, – тут же догадался друг. – Это плохо. Страх делает тебя уязвимой, и ты можешь попасть в беду. Я переживаю за тебя, Марта!

Они еще немного поболтали. Януш запросил номер телефона ее отца, но она отказала. Не надо, чтобы он вмешивался. Он и так увяз из-за нее.

Марта хочет сама. Да, очень хочет предстать перед ним без предупредительного звонка. Она не даст отцу времени подготовиться. Она должна увидеть его первую реакцию, глаза, жесты. Как он отреагирует? Это же важно! Если будет раздражен и сфальшивит, изображая радость, она тут же увидит и поймет, что надо искать какие-то запасные варианты.

Если искренне обрадуется, она тоже поймет. И тогда все у нее – у них – будет хорошо. Новый год они встретят вместе, впервые за десять лет. Она даже решила, что подарит ему.

Марта заглянула в холодильник. Ничего интересного. Шоколадки. Сладкое печенье, напитки. Она этого не ест. А есть хотелось! Она соврала Янушу. Сегодня она не выходила. Вчера поужинала и бегом в номер. Казалось, что на нее все смотрят и сравнивают с портретом, опубликованным полицией в новостных сайтах. И портье был чрезмерно любопытен. Вопросы за вопросами!

В желудке заурчало, подкатила тошнота. Надо выходить. Только после кафе она пойдет в супермаркет, что располагается через дорогу, и купит себе еды на пару дней, чтобы лишний раз не мозолить глаза персоналу гостиницы. За два дня Марта планировала отыскать адрес отца через Интернет. И Януш обещал помочь. Вот если за это время ничего не выйдет, она ему позвонит. Точно позвонит! Она так и другу пообещала. И, избавляя того от соблазна вмешаться, не сказала, в какой гостинице остановилась.

Марта надела теплую куртку, которая успела просохнуть на батарее после вчерашнего дождя. Убрала волосы под шапочку. Посмотрела на себя в зеркало с кислой улыбкой. Бегство и нервное напряжение наложили отпечаток на ее лицо. Оно было бледным, осунувшимся и больше похожим на лицо кузины Януша, чем на ее собственное. Но это и неплохо. Ее никто не узнает.

Она нацепила под куртку поясную сумку, в которой были деньги и чужой паспорт, и вышла из номера. На лифте доехала одна. Портье не обратил на нее никакого внимания, занимаясь кем-то из постояльцев. Перед гостиницей не толпились таксисты. Все хорошо.

Марта свернула к кафе. Народу много, но свободные столики имелись. Она заняла один из дальних от входа. Заказала еды: горячей мясной похлебки, пирог с капустой и чайник чая.

– Вы иностранка? – улыбнулся ей официант, принимая заказ.

– Почему вы так решили? – Она инстинктивно насторожилась.

– Акцент. Легкий, но ощущается. Прибалтийский, нет?

Она улыбнулась, не ответив.

Акцент? Она прибрела его за десять лет? Даже странно. Не замечала. Отец в телефонных разговорах никогда не заострял внимание. Хотя он мог ее и не слушать вовсе, раз путался во всем.

Еду принесли быстро. Марта поела с аппетитом, расплатилась и вышла на улицу. Долгий дождь наконец прекратился, влажный воздух сделался ледяным и колючим. Изо рта вырывался облачком пар. Ей даже больно стало дышать. Горло сдавило, глаза наполнились слезами.

Это от холода или от того, что навстречу попалась большая веселая семья? Их было пятеро. Мама, папа, трое детей. Уже подросших, деловых. Все с пакетами, папа с ёлкой. Шутят, хохочут невпопад, как показалось Марте. Они остановились у большого внедорожника и принялись делить места. Никак не могли решить, у кого на коленях будет стоять пакет с мандаринами, а у кого – с гусем. Самый младший, по виду ее ровесник, вызвался ехать в багажнике с ёлкой. И снова смех.

– Дураки, – прошептала она с досадой. – Ведут себя, как дураки.

Но понимала, что это от зависти. Ей бы тоже хотелось сейчас хлопотать и дурачиться, готовясь к празднику. Бегать с игрушками по дому, примерять мишуру к колючим еловым веткам, развешивать гирлянды. И искать подарки!

Почти ничего из далекого детства в памяти не осталось, только то, как отец прятал подарки, а она искала. Он всегда много всего покупал и рассовывал по всей квартире. И за диванным валиком. И за книгами. И в холодильнике. И конечно же под ёлкой. Там утром первого января появлялась большущая коробка в яркой бумаге с огромными бантами. Марта рвала упаковку наперегонки с отцом, и они тоже оглушительно хохотали.

В новой семье с отчимом праздновать ей не разрешали. Отправляли спать в девять вечера. А утром вместо коробки под ёлкой ее ждало несколько денежных купюр на столе, которые она должна была непременно правильно потратить и затем отчитаться. Если не дай бог…

– Марта?

Голос, окликнувший ее сзади, принадлежал женщине. Незнакомой женщине. Кто она? Почему позвала ее по имени? Она из полиции? Из посольства? Зачем она здесь? Как ее выследила?

Все эти вопросы били в голову, пока она ускоряла шаг, так и не обернувшись. Почти бегом Марта проскочила вход в гостиницу, понимая, что туда нельзя, там ловушка. Врезалась грудью в чьи-то спины, плечи, пытаясь выбраться с тротуара, забитого людьми. Ей надо было добежать до парка. Там малолюдно и есть, где разбежаться. А по кроссу ей равных в команде не было. Она уйдет от преследователей. Точно уйдет! Лишь бы добежать до парка. А как выберется, сразу наберет отца. Глупо было ждать чего-то и так бездарно попасться. Давно следовало позвонить!

Их было несколько. Она слышала тяжелое дыхание за спиной и топот сразу нескольких пар ног. А женщина все звала и звала ее по имени. Марта бежала изо всех сил. До входа в парк оставалось метров десять-двадцать. Видимо, она слишком сосредоточилась на узком проеме между высоких бетонных колонн, раз не заметила, как наперерез ей кто-то бросился и подрезал так, что она, перелетев через этого человека, упала прямо на землю. Больно ударилась и застонала.

– Блин, вот сумасшедшая! – раздался незнакомый голос. – Тебя просят: остановись. Куда ломишься?

Марта перевернулась на спину и отползла от парня, потирающего бок и колено.

– Ты кто?

– Я Никита – сын вон той тетеньки, которая бежит сюда, – он кивком указал на стройную женщину в спортивных штанах и короткой куртке, приближавшуюся легкой трусцой.

– Зачем я вам?

– Лично мне ты не нужна, – оскалился в улыбке симпатичный малый, выпрямился в полный рост и протянул ей руку. – Вставай уже, зад отморозишь.

– А кому нужна?

Она встала самостоятельно, проигнорировав протянутую руку. Прием с захватом был ей известен.

– Нужна… Мам, кому нужна эта сумасшедшая бегунья? – спросил он у женщины, наконец добежавшей до них. – Наверное, своему папаше, который с ума сходит уже несколько дней, пытаясь тебя отыскать.

– Он… Он меня ищет? – Марта нахмурилась, недоверчиво рассматривая парочку. – Кто вы вообще такие?

– Соседи, – в один голос ответили мать и сын.

– Соседи твоего отца, – уточнила женщина. – А по совместительству я сотрудник правоохранительных органов. Помогаю в поисках твоему отцу.

– Не матери, нет? – Марта им не верила. – Отец знать не знает, что я в Москве.

– Сначала пришел запрос из Польши, да. И твоя мать со мной связалась. К отцу твоему я пришла с вполне определенными намерениями: выяснить, не укрывает ли он тебя против воли. Но потом…

– Что потом? – Марта на всякий случай сделала пару шагов назад.

– Я поговорила с твоим отцом, с Янушем, и все решилось само собой.

– Что решилось?

Она готова была снова бежать.

Они врут! Януш ничего такого ей не рассказывал.

– Твое место здесь – дома, рядом с отцом. – Женщина стащила с головы вязаную шапку и взъерошила короткие волосы. – Блин, надо возобновить тренировки. Загнали меня совсем, молодежь! Ну что, Марта, едем к папе?

Конечно, она не согласилась никуда с ними ехать. Продолжала стоять и огрызаться в пяти метрах от входа в парк. Парню надоело слушать ее препирательства с матерью, и он ушел куда-то. Вернулся с кофе и пакетом горячих пончиков, которые тут же принялся поглощать. Им тоже предложил, но они отказались.

– Хорошо, давай ты позвонишь им всем по очереди: матери, Янушу, отцу. Если нет телефона, возьми мой. Не станем же мы тут до утра стоять! – разозлилась женщина, поеживаясь от холода. – Холодать начинает…

Марта достала телефон и набрала Януша. Тот нехотя признался, что говорил с какой-то женщиной из России. Она представилась сотрудником Следственного комитета, и он был вынужден сказать, по каким документам она пересекла границу.

– Прости, но я подумал, что так будет лучше. За тебя подумал! Прости.

Голос друга был совсем подавленным, и Марта сжалилась, пробормотав:

– Ладно, проехали. Все равно спасибо за все.

Потом она набрала номер матери.

Ох…

Лучше бы она этого не делала.

– Ты где, дрянь?! – взвизгнула та с ходу. – В России, я слышала?

– Да.

– Вот там и оставайся, слышишь! Здесь тебе больше делать нечего! Позорить меня и своего отчима перед людьми… Что за баба звонила и допрашивала его? Чего она напридумывала? О каких домогательствах речь?! Ты с ума сошла, Марта? Если не терпелось уехать в Россию, валила бы без всего этого кошмара! Я бы не стала тебя держать! Не очень надо! Но не смей возвращаться, слышишь? Приняла решение, так сиди там, идиотка! Я не позволю тебе разрушить мою жизнь и мой брак…

Марта, не дослушав, отключилась.

– Ну? – Парень протянул ей кофе. – Будешь?

Она молча взяла у него стакан, сняла пластиковую крышку, глотнула. Кофе был недурен.

– А пончики? – Он протянул ей пакет.

– Я не ем сладкого и мучного, – отмахнулась она, делая примирительный шаг в их сторону.

– А ириски? – странным голосом спросила женщина. – Твой папа сказал, что раньше ты любила молочные ириски. Он там накупил тебе гору всего. И как-то странно повел себя.

– Попрятал? – Марта поняла, что улыбается, когда женщина кивнула.

– Под ёлку поставил большую коробку в бантах, а все остальное рассовал по дому. Чудно!

– Нет… Это нормально. Папка так всегда раньше делал. Мой папка…

– Ой, ну чего вы мешкаете? – закричала женщина с хорошим именем Надежда. – Сейчас куранты будут бить. Идите все сюда! Ну! Чего вы раздетые на улицу выскочили?

Марта стояла на крыльце дома, задрав голову к небу. Вдруг посыпал снег: крупный, красивый, пушистый. Словно это и не снежинки вовсе, а пуховые перышки. Ими быстро выстилался двор: лиственницы, туи, сосны, высаженные ее отцом. Нарядно и празднично. А тут еще разноцветные огни зажглись во дворе. Отец с сыном Надежды еще вчера раскидали гирлянды по деревьям. Получилось, как в сказке. И ей – взрослой, сильной, умной – вдруг захотелось по-детски визжать и хлопать в ладоши. Бросаться снегом и носиться наперегонки со всеми теми, кто неожиданно стал для нее самой настоящей семьей.

Нет, насчет семьи она, конечно, торопилась. У отца ничего не было с этой Надеждой. Он рассказывал, что будто они даже раньше врагами были. Сдружило их бегство Марты. А то так бы и косились друг на друга годами.

Ничего между ними не было, никакой любовной истории. Но Марте вдруг втайне захотелось, чтобы она неожиданно случилась и отец наконец-то обрел счастье. Хотя он и так был счастлив. Марта не могла ошибаться. Таким ласковым светом горели его глаза, когда он смотрел на нее. И голос странно дребезжал, когда он гладил ее по волосам и говорил:

– Моя кудряшка вернулась… Доченька…

Надежда наконец оставила попытки вернуть всех за стол и выкатила маленький столик на колесах прямо на крыльцо. Закуски, шампанское, минералка – она строго-настрого запретила детям пить алкоголь.

– Ох! Чудо-то какое! – Она изумленно распахнула глаза, кутаясь в накинутую поверх вечернего платья красивую длинную шубку. – Снег! Долгожданный! Прямо в новогоднюю ночь!

– Да, чудо. Самое настоящее чудо! – отозвался отец.

Он широко распахнул руки, обняв Марту и Надежду. Никита метался по двору, пытаясь наскоро слепить снежную бабу.

– И это чудо! – Отец поцеловал Марту в висок, а потом Надежду в переносицу. – И снег чудо! И баба эта снежная смешная тоже чудесна! Эй, Никита, иди к нам… Как же я давно об этом мечтал! Как давно ждал именно таких вот чудес!

– За чудеса! – подняла фужер с минералкой Марта.

– За чудеса! – подхватил Никита, присоединившись к ним.

– За целый список чудес! – счастливо рассмеялась Надежда. – Они случаются, теперь я точно знаю.

– Да! – Отец тоже рассмеялся следом и добавил, подмигнув: – Главное, правильно сформулировать желание, составляя список…

Примечания

1

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Когда исчезнет эхо».

2

Подробнее в романе Людмилы Мартовой «Бизнес-план счастья».

Content

Зима&Детектив: сборник рассказов

Елена Логунова

Сами мы не местные

Татьяна Устинова

Свидание с Богом у огня: Разговоры о жизни, любви и самом важном

Анна и Сергей Литвиновы

Золотое, зеленое, белое

Евгения Михайлова

Спасательница

Марина Крамер

Привилегия женщин

Анна Велес

Рождественский подарок

Людмила Мартова

От звезды и до воды

Галина Романова

Из списка заявленных чудес

Примечания