Эд Курц

И создал из ребра я новый мир

Ed Kurtz

THE RIB FROM WHICH I REMAKE THE WORLD

Copyright © 2018 Ed Kurtz

© Григорий Шокин, перевод, 2021

© Ольга Зимина, Валерия Евдокимова, иллюстрация, 2021

© ООО «Издательство АСТ», 2021

* * *

Он был монстром, созданным самой природой.

Кларк Эштон Смит. Чудовища в ночи

— Ад, конечно, есть. — Я слышу, как он это говорит, прямо сейчас, когда лежу на кровати, и она дышит мне в лицо, прижавшись всем телом. — Это такая серая пустыня, где от солнца нет ни тепла, ни света и где Привычка лежит вповалку с Желанием.

Это место, где смертное «хочу» обитает вместе с бессмертным «необходимо», и, когда наступает ночь, тьма оглашается стонами одного и экстатическими воплями другого.

Да, ад есть, мой мальчик, и совсем не надо его искать…

Джим Томпсон. Дикая ночь[1]

Пролог

Шарманка, с одной стороны, сражалась за право царствования с пронзительной каллиопой, с другой — порождала оглушительную и беспорядочную какофонию. Казалось, все это устроено на потеху одной лишь обряженной в феску мартышке, что творила свои ужимки и прыжки в ногах шарманщика — к вящей радости детей и столь же зримому неудовольствию взрослых. Тиму Дэвису было тошно: на смене он торчал несколько дней кряду, и ему чудилось, что сегодня скрипучий цыганский коловорот звучит отвратнее вчерашнего, хотя, казалось бы, куда хуже. Два дня назад Тим одарил цыгана выразительным взглядом, прямо говорящим: ты мне не нравишься. Но мужик в ответ расплылся в широкой улыбке-гнилозубке под грязной щеткой черных усов и сказал:

— Хорошо играть, да? Обезьяна говорит — хорошо!

Уходя прочь, загребая подошвами грязь и опилки, Тим припомнил, как накануне под вечер к нему пришло осознание, что, если удавить проклятущую мартышку, больше не придется слушать шарманку цыгана. Каллиопу он как-нибудь потерпит — разве реальный цирк без нее обойдется? Обезьяны хороши для цирковых дел, но достать их куда проще. Он сам мог бы разжиться мелкой вертихвосткой хоть сегодня, если б захотел. Даже здесь, посреди гребаного ничто, в Арканзасе.

Видок у Тима, вероятно, был зело хмурый, потому что на полпути от каллиопы к импровизированному забору, огораживавшему подмостки, из ниоткуда, словно призрак, вдруг материализовался Львиный Джек — и взревел:

— Ты чего нос повесил?

Это своего рода шутка — нос у Тима был маленький и приплюснутый, «повесить» его при всем желании не удалось бы. Он нахмурился еще сильнее. Силач остановился перед ним, как всегда, терпеливый, когда дело касалось реакции на его подначки: первая не прокатит — запускай вторую. Гладко выбритый, в пятнистой меховой тунике, он выглядел совершенно нелепо, но такая у него была роль. Похоже, только завершился его очередной номер — из палатки, полной местного отребья, еще неслись восхищенные вопли и другие, менее обнадеживающие звуки, указывающие на то, что кто-то перебрал с выпивкой и заблевывает опилки. Убирать, разумеется, придется Тиму. Боже, до чего мерзкая жижа текла из глоток этих сукиных детей!

— Что, опять Минерва не дает? — поинтересовался силач.

Минерва, Змеиная Леди — совсем не та дамочка, что страдала от жуткой хвори кожи и реально смахивала на рептилию, а простая заклинательница змей, — отказывала Тиму во внимании, не сменяя гнев на милость, грозилась даже пожаловаться, что он ее преследует. Тим порой проводил часы, дуясь и думая об этом. Иногда он подглядывал за ней через окно в ее маленьком деревянном трейлере; смотрел, как она развлекается с очередным, подцепленным днем неотесанным деревенщиной. Ей нравились мужики крепкие и высокие, и чем тупее — тем лучше. Тим, конечно, мог прикинуться тупым, но с низким ростом, костлявым телосложением и общей непритязательностью ничего поделать не мог. Даже на фоне цирковых уродцев и фриков он не выглядел красавчиком.

— Нет, не в этом дело.

Тим миновал шкафообразную фигуру Львиного Джека и направился к калитке в заборе. Закрыв за собой дверку, он поплелся к Палате Десяти Чудес. Неспешно заходило солнце — на открытых проселках всегда так, спрятаться особо не за что. Человек Скелет Хэл Уайт стоял снаружи тента, с сигаретой, прилипшей к бледной губе, и костлявыми пальцами листал детективный журнал. Как обычно, он был обнажен до пояса, всем гордо демонстрируя свой поразительно исхудалый, обтянутый бесцветной кожей торс.

— Шоу кончилось? — спросил его Тим.

— Ага. Так себе ночка.

— Что, толпа не собралась?

Хэл кивнул.

— Мальчик-волк не переставал плакать, и еще какой-то ублюдок так налакался, что аж вырубился…

Тим покачал головой. Хэл развел руками.

— Думаю, понадобится водица, чтоб все те куриные потроха, что он выблевал, смыть.

Скелет сунул одну из своих титульных карточек в журнал, чтобы отметить прогресс, печально глянул поверх страниц и достал сигарету из своего кармана. На карточке той его сценическая легенда значилась — ни слова правды в ней, естественно, не было.

— Минерва уехала в город, — сказал он.

— В какой еще город?

Хэл снова развел руками. Всякий раз, когда он так делал, кости на плечах выступали так резко, что оставалось гадать, как кожа не лопается.

— Да плевать мне на нее. Я хочу повидаться с Гарри.

Скелет проткнул воздух ужасно тонким большим пальцем.

— Там, — коротко бросил он. — Опять в лесу.

Отвернувшись от Хэла, Тим уставился в глухую чащу. Где-то там, за лесной чертой, среди чахлых и нагих вязов гулял Черный Гарри Эшфорд, единственный и неповторимый. Жестом поблагодарив Скелета за наводку, Тим помчался ему навстречу.

Хоть и будучи абсолютно уверен в том, что видел его среди теней, отбрасываемых густыми ветвями, Гарри терял образ, когда смотрел прямо. Лишь краем глаза, на периферии, он зацеплял эту темную, невнятную форму, разгуливающую по лесу, да и то еле-еле. Поначалу напоминавшая человека, теперь она выглядела скорее собакой или козой. Гарри не смог бы сказать наверняка, не взглянув на нее прямо, но она исчезала без остатка, стоило ему лишь попытаться. Странные дела.

Фигура вошла во мрак, как накануне вечером и позавчера ночью. В первую ночь Гарри решил, что это он ее вызвал. У него был гримуар, он произнес все нужные слова:

Люцифер, Уир, Хамерон, Алисеон, Мандусин…

Прими, Ориет, Найдрус, Эсмони, Эпаринесон, Эстиот…

Думоссон, Данохар, Касмиэль, Хайрас…

Фабеллеронтон, Содимо, Пеатам…

Явись, Люцифер, явись.

Сказать семь раз и зажечь черную свечу.

Ну и чушь.

Он — волшебник, но банальные салонные трюки были его коньком, несмотря на запутанную и неопровержимо ложную генеалогию, предоставляемую зрителям в начале каждого выступления (наследник древнейшей династии чернокнижников и прочая чепуха в том же духе). Поначалу ему неизменно удавалось нагнать страху на детей и старух, но затем он переходил к карточным трюкам и ловкости рук и избитой подставе с «добровольцем» из аудитории, роль которого все чаще исполнял юнец Тим Дэвис — когда не подчищал за гостями гнусь. Что ж, пусть только какой-нибудь глупец заявит, что его искусство — сплошь ерунда…

Но ведь так и есть. Чушь, ерунда, бессмыслица. Вся эта книга — сплошь пшик.

Но эта фигура!..

Гарри увидел ее снова в сгущающихся сумерках и теперь не повернул голову — аморфное нечто сохранилось в поле зрения. Вместо этого он сосредоточил взгляд на печати из гримуара у своих колен, выведенной в суглинке острием кинжала:

«Мерлин недоделанный», — усмехнулся он про себя.

Черный Гарри в самом деле. Ранее в Палате десяти чудес какой-то деревенщина с галерки крикнул: «Но он же ни разу не черный!» Конечно, так и есть. Однако он все равно снова и снова декламировал эту тарабарщину, и дурацкий символ был вырезан им в доброй сотне окрестных лесов. Что еще оставалось? Да и какой от этого вред?

Поднялся легкий ветерок и потревожил темную плеть ветвей — кривых ведьмовских пальцев, цеплявшихся друг за дружку. Легкий, но влекущий за собой ощутимый холод — и в кратком порыве сдул очертания печати, оставив одну грязь.

В сердце помраченной чащи фигура, трепетавшая на самом краю поля зрения Гарри, вдруг изменила форму, вняв этому порыву.

Явись, Люцифер. Явись.

Тим тоже видел эту фигуру, но принял ее за лесное животное — оленя, к примеру. На мгновение он замешкался, раздумывая, может ли в хилых лесах Арканзаса сыскаться кто-то более опасный — медведь или вепрь. Но фигура будто отпрянула от него сама, об угрозе не было и речи. Через минуту он уже забыл о ней. Все его мысли вращались вокруг Гарри.

Волшебник сидел на земле, скрестив ноги. Его окружала гниющая лесная подстилка — все выглядело так, будто он восстал из собственной могилы. Глаза Гарри были закрыты, книга в темном кожаном переплете лежала на коленях. Старик, похоже, дремал. Тим быстро прикинул в уме, стоит ли рискнуть и разбудить его.

А потом Гарри распахнул глаза так быстро, словно его веки попросту испарились. С негромким вскриком Тим отшатнулся.

— Гарри?

Губы волшебника приоткрылись, сперва чуть-чуть. Затем челюсть резко пошла вниз, будто оттягиваемая чем-то снизу, и рот Гарри превратился в бездонный и темный колодец, в котором Тим, как ни старался, не мог разглядеть даже зубы.

— Гарри, это я, Тим!

Гарри Эшфорд тихо зарычал. Звук был едва различим за шелестом древесных крон, растревоженных вдруг поднявшимся ветром. За спиной Тима кто-то аккуратно ступал по опавшим листьям. Он сразу обернулся на звук, и на мгновение ему показалось, что за стволом больного на вид дерева сидит чья-то сгорбленная фигура. На деле там никого не было.

Ему пришла в голову мысль, необъяснимая в своей бредовости, что шарманщикова мартышка забралась сюда, сбежав за ним; он даже ухмыльнулся. Быть такого не может. Тим повернулся обратно к Гарри.

И охнул. Глаза старика стали желтыми, цвета гноя. Зрачки сжались до черных точек. Рот был раззявлен на небывалую ширину, подбородок уперся куда-то в основание шеи. Опять свои трюки выкидывает, подумал Тим. Старый дурак решил меня испугать.

Старому дураку такое удавалось раньше с легкостью.

Взяв себя в руки, Тим произнес:

— Пошли, Гарри, тут тебе не подмостки, и все зрители разошлись…

Он едва успел сказать это, прежде чем Гарри вскочил и бросился на него. Изо рта, ставшего темным провалом, неслись нечеловеческие звуки; пальцы острыми ногтями впились парню в щеки. Закричав, Тим рухнул на спину, споткнувшись о спрятанную посреди листвы корягу. Гарри в мгновение ока сел на него сверху.

Все было кончено еще до того, как оба успели это осознать.

Тим Дэвис вернулся к своим уборщицким обязанностям. Он редко с кем говорил, да и к Минерве утратил последний интерес. По большей части циркачи — артисты, фрики и остальные причастные — избегали общества странного, вечно молчаливого угрюмца: слоняется, и черт с ним. Сам Тим тоже никого не донимал, так уклад и устоялся.

Черный Гарри Эшфорд пропал в лесах. Но люди часто сбегают из цирков и порой возвращаются, когда приходится несладко. Поэтому никого особо не заботило, что произошло в тот вечер с иллюзионистом.

Шоу продолжалось.

Часть первая. Уболтай, потом продай

Глава 1

Джоджо вытряхнул из бумажника книжицу со спичками. На пол оттуда же тихо спланировали билеты на ипподром. Оторвав картонную запальницу, он чиркнул серником ярко-красного цвета по полоске наждачной бумаги. Серничек рассыпался, не родив и намека на искру. Джоджо тяжело выдохнул, едва не выронив зажатую в зубах сигарету. Спички промокли от пота, пропитавшего ткань его брюк, рубашки и даже шляпы. Будет жарко, пообещал дневной клерк, когда Джоджо вышел на смену. Он тогда скептически бросил в ответ: да ни хрена. Но парнишка оказался прав — половина восьмого вечера, а жара только начала помаленьку спадать. В перерывах между работами, в той временной прорехе, где огонь плавно переходит в полымя, Джоджо вполне мог бы сгонять во «Дворец» на какой-нибудь фильм, как часто делал в жаркие дни. Сам фильм не имел значения — обычно крутили всякую бабскую лабуду или тупую фантастику про монстров. Он заваливался в кинотеатр лишь для того, чтобы побыть в тени. Пусть там и мультики крутят. За весь этот ужасный год Джоджо насмотрелся всякого, и теперь вполне мог обсуждать новинки кинематографа с девицами, работавшими в «Звездочете», — теми дурами, что мечтали когда-нибудь стать старлетками. Пропускал Джоджо лишь те фильмы, где снималась Айрин Данн. Слишком похожа на Бет, от этого поганее на душе. На «Грошовой серенаде», что вышла в сорок первом, он выдержал первые пятнадцать минут и выбежал из кинотеатра в гневе. Никак не удавалось избавиться от ощущения, что экран насмехается, дразнит и подначивает. И еще в прошлом году одна девчонка из аптеки попросила его сходить вместе с ней на «Парня по имени Джо». Он на нее тогда наорал, больше они никогда не разговаривали.

Черт бы подрал Айрин Данн.

Джоджо наклонился и поднял с грязного ковра билеты на скачки. Визит в Оуклон — сплошь неудача: не особо рискуя, он поставил на Воротилу и Океанский Бриз, но ни одна поганая лошадь не дошла до финиша, и теперь две картонки тупо занимали в бумажнике место. Нет, конечно, он туда поперся не проставиться, а перехватить сэндвич с солониной, и все равно от пары вроде бы «верных» ставок толку как от козла молока! Взбешенный, Джоджо сунул билеты обратно в бумажник — без особой на то причины.

Сдвинув шляпу на затылок, он достал из кармана платок и вытер лоб. Миниатюрный жестяной вентилятор на его захламленном столе перестал работать несколько недель назад, но мистер Гиббс, ночной администратор-скряга, не спешил его чинить, ссылаясь на то, что ночью южное крыло отеля обдувает «хорошенький ветерок», если открыть окно — сразу всё уловишь. Ага, вот оно, окно, открыто — и что? Никакого, мать его, ветерка.

Джоджо вытянул ящик стола, пошарил мозолистыми пальцами по револьверу «смит-вессон», выцветшим счетам, платежным квитанциям и, само собой, корешкам билетов кинотеатра «Дворец» в поисках новой спичечной коробки. Ничего не найдя, задвинул ящик обратно. Хрустальная зажигалка на столе покрылась пылью — горючее в ней давно истратилось.

— Чтоб вас всех громом стукнуло, — проворчал Джоджо.

Повернувшись, он встал, не обращая внимания на громкий скрип коленей и боль в пояснице. Типичные жалобы копов… только он больше не был копом.

Покинув душепагубное пекло кабинета, Джоджо увидел ночного администратора в будке-конторке с кассой. Джейк, закинув свои кривые ноги на сейф, читал побитого вида книжку в мягкой обложке, чьи желтые страницы плясали дюймах в четырех от кончика крючковатого носа.

Джоджо побарабанил по железной сетке конторки пальцами:

— Эй, Джейк, у тебя спички есть?

— На кой мне спички? — огрызнулся тот, не отрывая глаз от книги. — Я не курю, и ты это прекрасно знаешь, Шерлок.

Джоджо вынул сигарету изо рта и сунул ее за ухо.

— Тебе бы очки купить, Джейк, — сказал он, — а то так совсем глаза угробишь.

— Ну да, ну да. Не учи ученого.

Джейк перевернул страницу, и Джоджо хихикнул, направляясь через вестибюль к автомату с сигаретами. Обычно в стоявшей на нем тарелке лежали запасные спички. Обычно, но не сегодня.

Джоджо окинул лениво-сердитым взглядом тесный вестибюль. Ему на глаза попался желтый прямоугольник на стене над сигаретным автоматом — участок светлее остальной части, закопченной дымом сигарет, грязным дыханием постояльцев и выплясывающей тут фанк пылью, налетавшей аж от самого Центрального вокзала. В незапамятные времена на месте светлого квадрата висела дешевая репродукция Томаса Харта Бентона «Неспешный поезд через Арканзас». Картина не украшала интерьер ни во время заселения Джоджо в контору, ни в течение тех многих лет, прежде чем он попал сюда, — аляповатый холст торчал в шкафчике уборщика. Там-то Джоджо и примечал его не раз и не два. Купили эту штуку, чтобы придать убранству благородства — очевидно, затея с треском провалилась. Здешний люд не тянулся познавать новое, особенно современное искусство, ни на что когда-либо виденное не похожее, не жизненное. Во-первых, у машиниста поезда вместо лица был пустой овал. Во-вторых, дым от паровоза, чесавшего по рельсам, сдувало совершенно не туда, куда сдувало бы в реальности — в ту же сторону, в которую ехал состав. Постояльцы бросали на картину косые взгляды и в конце концов закидали управляющего жалобами; вот «Неспешный поезд» и сняли по личному распоряжению мистера Гиббса. Джейк, бессменный администратор, испросил, можно ли прибрать репродукцию домой, раз в здешних стенах она не прижилась. Скряга Гиббс строго-настрого ему это запретил: картина-де собственность отеля, так что пока лежит в чулане, неважно, сколь долго.

От пустого желтого прямоугольника взгляд Джоджо скользнул по диагонали вниз, к длинному узкому столу, придвинутому вплотную к стене, через вестибюль от кассы. На нем стоял пыльный оранжевый горшок, где ничего не было, кроме комьев земли. Наверное, когда-то там что-то росло, но не в последний год и точно не сейчас. Сейчас это была вульгарная декоративная чаша из глины, на которую, в отличие от картины Тома Харта Бентона, никто не жаловался.

Гнетущее запустение этого места неприятно удивило Джоджо, хоть в нем и не было решительно ничего нового. Пустые стены, пустой горшок, пустой спичечный коробок на сигаретном автомате и даже стойка регистрации пуста, безлюдна, как и всегда. Джейк все свои дела обстряпывал в конторке, оставлял ее разве что в туалет сходить. Изрядная доля номеров над ними тоже пустовала, как и тесная гостиная между лестницей и лифтом, заставленная разномастной раздолбанной мебелью, громоздившейся друг на друге. От парадных дверей до дальней стены за выцветшим зеленым диваном узкое пространство вестибюля было напрочь лишено движения и признаков жизни.

Джоджо нахмурился. Он попытался затянуться сигаретой — в думах позабыв, что спичками так и не обзавелся, — и помрачнел пуще прежнего, поняв, что просто втянул сквозь зубы затхлый воздух вестибюля, тоже будто бы совсем неизменившийся, старый и запустелый, как и все остальное. Поникнув плечами, он издал тихий стон.

Вскоре двери с грохотом распахнулись, и Чарльз, негр-коридорный, с натугой, кое-как, втащил два фанерных чемодана, небрежно обвязанных бечевкой. Вслед за ним вошла парочка, демонстративно игнорировавшая его присутствие, как если бы их пожитки сами по себе волоклись. Мужчине — лет сорок, почти лысый, если не считать нескольких напомаженных и слишком длинных прядей черных волос, распушенных на потном черепе в нелепой попытке скрыть лысину. Мясистый нос мужика был испещрен алкогольными прожилками, а набрякшие веки казались почти такими же черными, как и волосы. Девица с ним неопределенных годов: Джоджо решил, что ей немногим больше восемнадцати, да и на то надо дважды посмотреть. Она хихикала и икала, ее каштановые кудри прыгали на плечах, будто свернувшиеся змеюки.

И он, и она в дым пьяны.

Чарльз указал подбородком на конторку. Джейк, недовольно хмыкнув, отложил чтиво в сторону. Парочка, шатаясь, направилась к нему. Чарльз исподлобья взглянул на Джоджо и пожал плечами.

— Спичками не пособишь? — окликнул Джоджо коридорного.

— Не располагаю, — развел тот руками.

Выпятив нижнюю губу, Джоджо вразвалочку прошествовал к парочке у конторки.

— Эй, приятель, — обратился он к мужчине, похлопав по плечу.

Мужчина вздрогнул и обернулся. Темные совиные веки приподнялись — слегка.

— Что?

— Куришь?

Мужчина склонил голову набок.

— Конечно, — выдал он.

— Огоньку дашь?

Улыбка растянулась на красном лице мужчины, и он выдохнул — шумно-зловонно. В руке у него вдруг появился коробок деревянных спичек. Взяв одну, Джоджо наконец прикурил. Кончик сигареты расцвел ярко-оранжевым, когда он втянул дым до отказа в легкие.

— Спасибо, приятель, — выдохнул он, возвращая коробок. — Заселяешься?

Улыбка подкисла.

— Ну да.

— Мистер и миссис Смит, я полагаю?

Джоджо выдохнул кольцо серого дыма и улыбнулся. Мужчина улыбнулся в ответ, а глазки девицы при нем нервно забегали.

— Как ты догадался?

— Я парень догадливый, — козырнул Джоджо. — У тебя свидетельство о браке есть?

— Свидетельство о браке… это еще что?

— Тут тебе, конечно, не люкс, но и не дешевая ночлежка для потрахушек.

Девица сжала руку мужчины. «Мистер Смит» нахмурился, затем осклабился.

— Гостиничная полиция, надо же, — процедил он.

— Я частный детектив, беру недорого. Так что у тебя со свидетельством о браке?

— Нет у меня никакого свидетельства, сам прекрасно знаешь.

Джоджо многозначительно хмыкнул и снова затянулся.

— Полагаю, вы знакомы с актом Манна, мистер Смит?

— Мне больше двадцати одного, — пропищала девица.

— Вы пересекали границы штатов по пути сюда?

В другом конце вестибюля Чарльз грохнул чемоданы на пол и прислонился к стене. Джейк потянулся за книгой в мягкой обложке и перелистнул ее туда, где остановился.

— Знаешь, я не обязан это выслушивать, — запротестовал мужчина.

— Конечно, не обязан, — согласился Джоджо. — Мы в свободной стране живем. И я думаю, в этом городе полно других местечек, где не посмотрят на то, что твоей подвеске — дай боженька — шестнадцать наскребется, куда уж двадцать один. Давай шевели батонами, дружище. Заодно проветришь от спиртного башку, и у тебя на нее хоть встанет.

«Мистер Смит» выпростался из хватки спутницы и выпятил грудь. В мгновение ока он из счастливого пьяницы превратился в разгневанного пьяницу. Джоджо кинул сигарету на потрескавшийся кафельный пол и раздавил ее подошвой.

— Ты не имеешь права! — начал лже-Смит, тыча пальцем Джоджо в грудь.

Ему пришлось схватить мужика за запястье, резко развернуть, заломить ему за спину руку. Лже-Смит вскрикнул от боли. Девушка комично закрыла лицо руками и ахнула.

— Мне, приятель, на самом деле плевать, что ты делаешь и где, — с участием в голосе проинформировал Джоджо. — Делай, что хочешь, но не в этом отеле. Вовлечение в аморальную деятельность несовершеннолетних противоречит закону этой страны, мистер Смит. Вина усугубляется, если она не из этого штата. Так что предлагаю тебе свести свою малолетку в одну из тех крысиных нор, что на восточной стороне города, где оплата идет по часам. Уверен на все сто процентов, там вас примут с распростертыми объятиями.

— Генри! — взволнованно пискнула девица.

Генри застонал и подался вперед, пытаясь унять боль в руке.

— Ладно-ладно, я понял. — Он всхлипнул.

Джоджо наклонился и посмотрел типу прямо в глаза. Ни гнева, ни обиды в них не было — одно сожаление по поводу того, что бедовые ноги принесли его на порог отеля «Литчфилд-Вэлли». Он отпустил Генри, и тот быстренько забрал в сторонку, нежно потирая ноющее от захвата запястье. Девица поспешила к нему, и он ворчливо бросил:

— Пошли, Беатрис.

Генри и Беатрис Смит, подумал Джоджо. Хотя, скорее всего, нет.

Парочка неуклюже вернулась к Чарльзу. Тот, пытаясь скрыть ухмылку, последовал с их багажом обратно на улицу.

— Одно хорошо — огоньку раздобыл, — протянул Джоджо.

Джейк закрыл книгу, заложив нужную страницу пальцем, и изогнул бровь, глядя на детектива.

— Ну и театр ты устроил.

— То не театр, а моя работа.

Действительно — просто работа. Джоджо не доставляло особого удовольствия гнать взашей таких людей, как Генри и Беатрис. Он даже не осуждал их за мелкие прегрешения. Ирония судьбы не укрывалась от него — человека, нынешним положением обязанного как раз попранием морали, и не простым адюльтером, а интрижкой с чернокожей бабой. Джоджо думал об этом всякий раз, выпроваживая очередную путану с клиентом или сурово извещая какого-нибудь черномазого, что подкуп ему не поможет. Черт возьми, ведь всем этим мистерам Смитам нужна койка под шлюху, а черномазым — под собственную позорную тушу. Но правила есть правила, и Джоджо платили за их соблюдение. Видит Бог, работа так себе, но ему повезло получить хотя бы такую — никто в городе не хотел принять на себя большой социальный риск, наняв такого изгоя, как Джордж Уокер. Гиббс был ослом, спорить не о чем, но лишь он не отмахнулся от Джоджо, только причмокнул фистулами своих дряблых губ и кивнул: мол, приступай к делам, ты принят.

У него было много причин отказать и ни одной — юридически обязывающей, ведь судья постановил отсутствие прямых доказательств сожительства Джоджо и Сары. Хотя и косвенных улик хватило на развод, утрату хорошего места в полиции и почти полного краха привычной, облюбованной жизни. Но Джоджо Уокер прослыл суровым сукиным сыном — пока Гиббс подписывал чеки и покуда крыша его тесного углового кабинета не протекала, он выживал и ни на что особо не жаловался. Просто делал свою работу, авторитеты не подвергал сомнению, спал всегда один — на маленькой койке за своим столом. Конечно, дамы здесь хаживали — в конце концов, отель, а не монастырь, — но Джоджо избегал их как огня, независимо от обстоятельств. Проблемами, исходящими от женщин, он был сыт по горло, и плевать на цвет кожи.

Чарльз материализовался рядом с Джоджо, неслышный как призрак, и произнес:

— Может, они были-таки женаты, мистер Уокер.

Джоджо снял шляпу и вытер лоб. Проклятый пот, как лето — всегда им заливался. Даже после захода солнца.

— Может, и так, Чарльз. Но я что-то усомнился. Девица — совсем еще ссыкуха. Так или не так, я должен защищать интересы отеля, правда?

— Святая правда, мистер Уокер.

Он нахлобучил шляпу обратно на голову.

— Джоджо, Чарльз, просто Джоджо. Все меня так зовут.

На автомате он сунул в рот еще одну сигарету и чертыхнулся, вспомнив, что спичек нет.

— Говным-говно, — пробормотал он себе под нос. Затем, повысив голос, обратился к Джейку: — Я в «Звездочет» пойду. Позвони туда, если понадоблюсь.

— Ты ж на смене.

— Тут ничего серьезного не происходит, а если и произойдет, я всего в двух кварталах отсюда.

— Ладно, беги скорее. Только смотри на глаза Гиббсу не попадись.

Джоджо в ответ поднял большой палец и, перекатывая во рту сигарету, шагнул за дверь, которую Чарльз услужливо придержал.

— Будьте осторожны, мистер… Джоджо, — напутствовал коридорный.

Он усмехнулся.

— Скоро вернусь, дружище.

Закусочная «Звездочет» находилась на углу Денсон-стрит и Мейн-стрит, ее западная сторона выходила на кинотеатр «Дворец» через дорогу, а южная — на бензоколонку Уэйда Макмэхона. Джоджо ввалился внутрь, тяжко ловя ртом воздух, плащ висел на нем этаким мокрым полотенцем. Блондинка-барменша улыбнулась ему, являя глубокие морщины на своем и без того употребленного вида лице.

— Кофейку, Джоджо?

— Да, Нетти, — прохрипел он. — Но сначала мне бы в сортир.

Он направился к задней двери, а Нетти налила в кружку водянистый бурый кофе.

Заперев дверь, Джоджо открутил до упора кран и долго, почти целую вечность, окатывал лицо и руки ледяной водой. Покончив с самоохлаждением, он уставился на свое отражение в грязном растрескавшемся зеркале. Лицо — совершенно обычное, если бы не сетка мелких побелевших шрамов, превращавших его в подобие шахматной доски. Глаза карие, волосы черные, липкими влажными прядями свисают на лоб. В любом другом городе такой видок привлекал бы быстрые вороватые взгляды изумленных обывателей, которые тотчас отворачивались бы, поняв, что их любопытство замечено. Но тут, в Литчфилде, его мордаху все знали, поэтому пялились подолгу и не таясь, обычно с презрением.

Вообще удивительно, что его пускали в «Звездочет» при всех отягчающих обстоятельствах. Когда-то, в незапамятные времена, Бет работала здесь официанткой. Кое-кто, включая Нетти Увертюр, уже тогда терся неподалеку — шумиха и скандал были у всех на виду. Женат на такой хорошенькой девчонке, этот паршивый коп, а сам тайком присовывает самкам ниггеров.

— На самом деле всего одной, — напомнил он своему отражению вслух.

Снова открутив кран, плеснул еще воды на свое изуродованное лицо. Вода пахла ржавой медью, но хотя бы спасала от льнущего к коже уличного пекла. Насухо обтершись галстуком, Джоджо вернулся к своему столику. Он всегда садился за один и тот же — у окна, выходящего на запад.

Кофе, как и было обещано, ждал его. Он пригубил из кружки, свободной рукой выковыривая сигарету из пачки. В стеклянной пепельнице на столе обнаружилась полная коробчонка спичек. Джоджо улыбнулся находке: а жизнь налаживается.

Закурив, он тайком достал из внутреннего кармана плаща малую стальную фляжку и капнул немножко янтарной жидкости в кофе. Нетти заметила и подошла к его столику. Ее жилистые кулаки по-хозяйски уперлись в широкие бедра.

— Ой, Джоджо, не вздумай проносить сюда эту дрянь. Лицензии на нее у нас нет.

— Ничего не поделаешь, я сам наполовину ирландец, — отшутился он. — Кроме того, в эту ночь я лицензиями сыт по горло.

— И какими же? На ношение оружия или собаководство? Или ты о бумажках на брак?

— С собаками и пушками ход в «Литчфилд-Вэлли» закрыт, Нетти.

На это Нетти ответила знающей ухмылкой. Ей-то чертовски хорошо было известно, что он носит с собой, а еще она знала полпричины, по которой его прозвали Джоджо. Но его оружие было единственным разрешенным в отеле, а он сам — единственной тамошней собакой.

Сделав большой глоток, Джоджо удовлетворенно вздохнул. Бурбон в кофе приятно опалил горло, медовыми каплями стек в желудок. Нетти скривила губы и покачала головой.

— Не тревожься о том, что тебя не касается, — посоветовал он ей.

— Разве ты не должен сейчас работать?

— Так я работаю.

— Ну-ну, я вижу. Хочешь отбивную или что-нибудь еще?

— Просто принеси еще кофе, Нетти. Заранее благодарю.

Она пожала плечами и прошествовала назад к стойке, где старик в форме водителя автобуса, забыв о своей яичнице с рублеными овощами, сидел окостенело, таращась на Джоджо. В ответ тот поднял брови и выпустил в разделявший его со старцем воздух прядь звеньев из серо-голубого дыма. Нахмурившись, мужчина перевел взгляд на тарелку.

Джоджо облегченно вздохнул про себя. Не стал прифакиваться, старая калоша. Если б начал — одному черту ведомо, чем бы все кончилось.

Нетти принесла вторую кружку. Он вытащил из пачки еще одну сигарету и закурил от ее предшественницы. Его усталые глаза скользнули по улице за окном, затемненной и пустынной, и повстречали компанию из шести или семи человек, слонявшуюся аккурат перед кинотеатром. Тут Джоджо оживился.

Его взгляд метнулся к часам на грязной кафельной стене. Без четверти двенадцать — слишком поздно для показа фильма; где угодно, но не в этом маленьком городке. Хотя видно же, чем занимаются: убирают навесные буквы с фасада театра, слагающие РОЗИ О’ГРЕЙДИ и КОНИ-АЙЛЕНД: со стремянкой, по букве зараз; но почему в такой час? А вон кто-то из них вытаскивает двустороннюю доску с афишами из черного седана, втихую припаркованного у обочины. Вытащил, развернул — осторожно поставил на тротуар. Что-то на ней написано, но с места, где сидел Джоджо, было ни слова не разобрать.

Но оно, если подумать, нестрашно: достаточно просто следить за парнем на стремянке, который переставлял на фасаде буквы. Джоджо отмечал его работу, ощущая себя игроком в «виселицу». Слова вырисовывались буква за буквой, плитка за плиткой. Когда тип на стремянке наконец закончил и спустился на землю, Джоджо сощурился на плод его трудов.

зазывала дэвис представляет

преждевременное материнство!

только на этой неделе! только для взрослых!

— Эй, Нетти, — окликнул он, не сводя глаз с творившегося на другой стороне улицы.

— Что, дорогуша? — Она встала из-за стойки и подошла ближе.

Джоджо ткнул большим пальцем за окно.

— Это что за шутники, не знаешь?

— Сегодня среда, дорогуша. Вывески кинотеатра всегда обновляют по средам.

— В полночь?

Нетти поджала губы, задумалась.

— Нет, — наконец сказала она, — не думаю.

— По этим надписям не похоже, что фильм известный.

— Ну, прошлая неделя вся была звездная, — сказав это, Нетти взяла кофейник в руки и направилась к другому столу, где сидела усталая женщина, склонившись над пустой чашкой. Джоджо затушил сигарету в пепельнице и продолжил бдение, наблюдая за людьми перед кинотеатром. Интересно, кто из них Зазывала Дэвис? Определить было невозможно. С этого расстояния, сквозь грязное окно и мрак, на Денсон-стрит все выглядели более-менее одинаково. Все, кроме одного человека в белом халате.

Врач?

Странные дела.

— Ты в последнее время часто ходишь в кино?

Нетти застала его врасплох, подкравшись без шума, совсем как Чарльз недавно. Он вздрогнул, проклиная себя за то, что стал таким нервным и нерадивым.

— Да я бы не сказал. Все утренние сеансы просыпаю.

То была правда, хоть и лишь наполовину. Обычно Джоджо спал днем, так как работал ночью, но, даже когда позволяли время и финансы, он почти никогда не заходил в кинотеатр «Дворец». Виной всему, конечно, Айрин Данн. И — в опосредованном порядке — Бет. Но вся правда в том, что больше всех виноват Джоджо собственной персоной. Экранные образы лишь раздували сей неприглядный факт в его и без того охваченном чувством вины уме. Бет оказалась не самой плохой женой, хотя Джоджо не с чем было сравнивать. Она никогда особо не суетилась и вообще шикарная малышка, — да что там, чертовски привлекательная женщина, о большем копу и просить нечего. В самом деле она идеально подходила ему. Стоило Бет вступить в игру — все вставало на свои места: вот еще одна причина, по которой он делал все, что в его силах, чтобы навсегда забыть о ней. Но разве проклятый «Дворец» ему в этом поможет?

— Плохи дела, — продолжала щебетать Нетти, рассеивая его задумчивость. — Один их фильм на прошлой неделе крутили. Назывался «Разбойник». Ты бы видел! Но женушка Рассела Кевинью подняла жуткий шум: сказала, мол, кино безнравственное. Ты же знаешь, Джейн Рассел там почти засветила свои сис…

Телефон на стене, у витрины с выпечкой, зазвонил, заткнув ее, к великому облегчению Джоджо. Нетти закатила глаза и пошла отвечать, пока он закуривал очередную сигарету. Пачка на исходе — надо испросить у Нетти новую до возвращения в отель.

Вскоре она вернулась, смущенно гримасничая.

— Принесешь мне «Олд Голд» на дорожку, крошка?

— Джейк звонил, Джоджо. Говорит, тебе лучше вернуться.

— Боже. — Он схватил шляпу и набросил на голову, вставая из-за стола.

Нетти быстро отскочила и у самых дверей сунула ему в руку запрошенную пачку сигарет.

— Заплатишь позже, — напутствовала она. — Беги давай.

И Джоджо побежал.

Женщина, сидевшая скрестив ноги, в потертом кресле вестибюля, внимательно рассматривала свои ногти, а в остальном выглядела скучающей. Джейку было совсем не скучно: он восхищался ее длинными ногами и преступно глубоким декольте. Если женщина и заметила его волчий взгляд, то виду не подала. Она просто продолжала смотреть на свои ногти и время от времени вздыхала.

Она пришла с группой из шести человек (все остальные — мужчины, извиняющимся тоном спрашивавшие, может ли отель выделить три или четыре номера в этот ужасно поздний час). Джейк почувствовал себя раздраженным, откинулся на спинку стула, как будто был хозяином этого места, и сказал, что он-де ничего не знает, час ужасно поздний, да и надолго ли гости планируют въехать? Потом вошла дама — вплыла, скорее, — прямо в каморку кассира, прямиком к потертому креслу, будто она сидела в нем всю жизнь. Занеся правую ногу над левой — так паук заносит лапу над пойманной мухой, — она покачала ею немного и опустила-таки на коленку. Она никому не сказала ни слова, но Джейк готов об заклад биться, что и она была из припозднившейся толпы.

Это существенно изменило ситуацию.

— Два бакса… эм, доллара за ночь, сэры, — пробормотал он. — Три с половиной, если в комнату заселятся двое. Он подумал о женщине — будет ли она спать с кем-нибудь из этих мужчин? Джоджо бы все разнюхал. Его глаза расширились, и он, извинившись, отошел — звякнуть куда надо.

Джейк поговорил с какой-то официанткой, дико растягивающей слова, и, казалось, только-только положил трубку на рычаг — а в вестибюль уже ввалился Джоджо, уставший и потный. Джейк указал на группу мужчин в центре вестибюля и впервые заметил, что один из них был на вид точь-в-точь костоправ — белый халат, козлиная бородка и все такое прочее. На лице Джоджо отразились шок и что-то вроде легкого смятения. Он медленно подошел к кассе и наклонился поближе.

— Я только что видел этих клоунов во «Дворце».

— А я думал, ты в «Звездочете» сиживаешь.

— Кинотеатр — прямо через дорогу, гений. Слушай, они что-нибудь говорили о том, чем занимаются? Какого хрена им нужно в городе?

— А я знаю? Пока просто просили сдать им номера. Их было четверо. Вон тот, что на жердь смахивает, — в твидовом пиджаке, — он за всех говорил. А девчонка у них какая! Девчонку, девчонку-то видел? — Джейк карикатурно облизнулся.

— Так, это — отставить, — резко бросил Джоджо. — Пусть твидовый распишется в книге регистрации. И проследи, чтобы было указано, откуда они пожаловали. Надеюсь, справишься с такой задачкой, дружище?

Джейк нахмурился, но кивнул.

Джоджо неторопливо подошел к группе гостей и оглядел их лица, одежду, чемоданы у ног. Чарльз тревожно топтался поблизости, не зная, как к ним подступиться. Джоджо предположил, что они принесли багаж сами — обидели старика негра. Легчайший способ отвертеться от чаевых. Пунктик номер раз, отметил про себя Джоджо.

Он изобразил свою лучшую фальшивую улыбку и проскользнул в круг, установив прямой зрительный контакт с человеком в твидовом пиджаке.

— Добро пожаловать в отель «Литчфилд-Вэлли»!

Мужчина нахмурился и глубоко вздохнул.

— Литчфилд-то я вижу, — сказал он наконец, — но где у вас вэлли[2]?

— А нет, — сказал начистоту Джоджо. — Раньше он назывался «Литчфилд-Пальмс». Но пальм тоже, верите ли, не было.

Мужчина на мгновение замер. Как и все остальные, кроме женщины в кресле. Она откинулась на спинку и кончиками пальцев потерла виски́, описывая крошечные круги.

— Понятно, — наконец ответил он. — Вы управляющий? Когда будут готовы наши комнаты?

— Я не управляющий, увольте, но ваши комнаты будут готовы, как только заплатите парнишке за стойкой и распишетесь в гроссбухе. — Джоджо сунул сигарету в рот и руку в карман, ища спички. Кажется, забыл на столе в забегаловке. Плохо дело. — Но вот что я хотел спросить, пока вы не взялись за формальности: вы прибыли с показом в «Дворец», да?

Тип, смахивающий на эскулапа, переводил взгляд с Джоджо на мужика в твидовом костюме. Тот краешком губ улыбнулся и будто привстал на цыпочки.

— Истинно так. У нас — что-то вроде передвижного шоу. Ездим из города в город.

— Понятное дело, — ответил Джоджо. — Помню, «Рождение нации» еще ребенком в таком балагане смотрел. А что у вас за картина для Литчфилда?

— Что-то у вас говор пошел как у законника, — заметил мужчина. — Надеюсь, никаких проблем?

— Проблем нет. Во всяком случае, насколько я могу судить. Просто я — большой фанат киношек, вот и все. Подумал, и на вашу схожу, коль довелось вам в наш крысий уголок нагрянуть.

— А, вот как, — натянуто произнес твидовый. Его улыбка стала шире, он бросил на «эскулапа» красноречивый взгляд. — Вообще, это гигиеническая картина. Ежели угодно — образовательная.

— Вот как?

— Истинно так. Видите ли, мы путешествуем по городам страны и распространяем… своего рода Евангелие. Наш босс хочет, чтобы молодые люди больше узнали о жизни — так они чище будут.

— Чище, вот как. Чистоту я и сам люблю. — Джоджо беспокойно вертел в пальцах незажженную сигарету и почесывал щеку. — Ладно, ну тогда — регистрируйтесь. А то час поздноватый для расспросов…

— Ваша правда, детектив.

— Зовите меня просто Джоджо, — одернул он мужчину. — И прежде чем вы пойдете по делам, я вам еще два вопроса задам.

Твидовый настороженно поднял брови, выжидая.

— Этот ваш «босс», его Зазывала Дэвис звать?

На мгновение из вестибюля будто высосали весь воздух. Мужчины обменялись тревожными взглядами. Даже дама в кресле подняла голову. Джоджо, ничем не выдавая свои мысли по этому поводу, терпеливо ждал ответа.

— Ну да, так и есть, — ответил мужчина. — Вы слышали о нем?

— Прочел имя на вывеске «Дворца», только и всего. Оно на видном месте.

— Ах да, конечно, — произнес мужчина со странной дрожью в голосе. — Я не знал, что ее уже повесили.

— Преждевременное материнство, значит? — Джоджо хмыкнул. — С восклицательным знаком.

— Как я уже сказал, Джоджо, это гигиеническая картина.

— Да, точно так вы и сказали. Что ж, предупрежу вас честно: у Литчфилда полиции нравов нет, но, если в вашем фильме отыщется хоть что-то отдаленно предосудительное, ждите визита преподобного Шеннона в ближайшее время.

— Местный священник, надо полагать?

— А вы догадливый.

— Ничего такого, с чем бы люди не сталкивались раньше, уверяю вас. Жутко много развелось ханжей, чьи взгляды застряли в темных веках. Они бы предпочли, чтобы их дети усваивали суровые уроки жизни тяжелым путем. Мы здесь для того, чтобы облегчить это бремя.

— Знаете, несколько лет назад в Сент-Луисе я видел одну просветительскую киношку — всё про белых работорговцев да про джаз. Так вот, люди, показывавшие ее, прикрывались общественным благом, но будь я проклят, если весь тот показ не был голимым неумелым надувательством. У нас городок спокойный — населения здесь всего одна тысяча двести восемьдесят душ, но, думаю, кинотеатр пустовать не будет.

— Мы за чистоту, мистер Джоджо, — ответил мужчина с маской безразличия.

— Ну пускай так, — Джоджо кивнул. — Ступайте и зарегистрируйтесь. Уверен, мы еще свидимся.

Вяло отсалютовав из-под полей шляпы, он развернулся на каблуках и направился к себе в кабинет.

— Мистер Джоджо? — окликнули его.

Он остановился и обернулся.

— Вы говорили, у вас к нам два вопроса. Где же второй?

— Чуть не забыл. — Джоджо с улыбкой поднес к губам сигарету, всю измятую за время пребывания в его беспокойных пальцах. — У кого-нибудь из вас есть спички?

Мужчина беспомощно развел руками:

— Боюсь, что нет. Никто из нас не курит.

Джоджо недовольно цыкнул зубом, протопал к двери и заперся у себя.

Глава 2

Теодора услышала, как тихо закрылась входная дверь и повернулась щеколда, и села в постели. Она еще не заснула, несмотря на поздний час. Теодора никогда не спала, если Раса не было дома.

Внизу ее муж возился в темноте. Что-то опрокинул, тихо выругался. Теодора откинулась на спинку кровати и сплела пальцы. Ее интересовало, пил ли Рас, хоть она понимала, как мало это значило в общей картине. Она была почти уверена, что он провел время с Ланой, продавщицей сигарет в театре.

Ей не в чем было упрекнуть мужа. Не имелось никаких веских или существенных доказательств, подтверждающих беспокойство, но беспокоиться, пожалуй, все же стоило, учитывая увеличивающуюся дистанцию между ними последние несколько месяцев. Рас все дольше оставался во «Дворце» после завершения последнего сеанса — слишком долго, чтобы объяснять задержку подсчетом квитанций и приведением театра в порядок на следующий рабочий день. В городах, намного бо́льших, чем Литчфилд, по выходным регулярно устраивали полуночные представления, но «Дворцу» никогда не удавалось завлечь местный люд на поздние сеансы. Последняя катушка всегда ложилась на полку до полуночи. Торчать в кинотеатре до трех ночи не было никакого смысла, если только…

Рас не собирался подниматься, поэтому Теодора вылезла из постели и накинула на плечи халат. От резкой перемены положения ее бросило в жар, в висках застучала кровь. Выйдя в холл, она тихо спустилась по ступенькам. На полпути до нее донесся голос мужа из кухни:

— …Кто, Джим Шеннон? Конечно, я его знаю, но кто вам это сказал? О господи, он может сколько угодно поднимать шумиху… он же не может пойти с этим в суд? Но опять же, не так давно у меня был фильм с Джейн Рассел, и я все ждал, как он нагрянет — а вот поди ж ты, только моя старуха по этому поводу развонялась…

Застыв на ступеньке, Теодора поджала губы и нахмурилась. Она думала, этот разговор давно закончен. Все, что она хотела донести, — что картина, возможно, выставит театр в плохом свете. Литчфилд — маленький городок с простыми городскими ценностями. «Вдруг люди не захотят ходить туда, где крутят подобную дрянь?» — предостерегла она его. До Даксема всего час езды, и, чтобы выказать протест, горожане вполне могли начать кататься в тамошний кинотеатр. Теодора думала о людях, о себе, о Расе, в целом — об их положении и репутации в городе, и, уж конечно, о состоянии их и без того шаткого финансового благополучия. Впрочем, излишней суеты она себе не дозволяла и точно не судила мужа по внешним проявлениям. Рас был волен делать все, что взбредет в голову, — в конце концов, кто носит брюки, тот и прав.

Она прокралась на лестничную площадку и остановилась там, прислушиваясь.

— Ты когда-нибудь видел ту киношку с Гретой Гарбо, «Двуликую женщину»? Там же ничего такого в помине нет, но Шеннон переполошился. Говорил, в ней «прославляют неверность», «не чтут законы Божьи», и все в таком духе. Так вот, дело было годика два назад, и я тогда недвусмысленно этому козлу намекнул, что в следующий раз, когда ему вздумается мне нервы крутить, я сидеть сложа руки не стану, накручу в ответ… ага, да, мистер Уинстон. Нет, мистер Уинстон, я не думаю, что кто-то должен показать ему, где раки зимуют, прежде чем он что-нибудь сделает. Я просто так говорю… конечно-конечно. Нет-нет, никакое осиное гнездо я ворошить не собираюсь, у меня дела идут хорошо… но все-таки «Дворец» уж не тот, что прежде…

Дальше Рас общался лишь посредством неопределенного мычания и хмыканья, и Теодора восприняла это как сигнал бесшумно войти в кухню, сделав вид, будто ничего не слышала. Муж бросил на нее перепуганный взгляд и отвернулся к раковине, приговаривая «угу», «конечно», «да-да, мистер Уинстон» и периодически кивая.

Набрав из-под крана воды, Теодора уселась за кухонный стол и стала лениво тянуть из стакана горьковатую от ржавчины прохладу. Так продолжалось до тех пор, пока муж не закончил разговор. Бросив трубку на рычаг, он тяжко выдохнул.

— С тобой все хорошо? — спросила она как можно более веселым голосом.

— Да, просто день долгий, вот и все.

— Хочешь, сделаю тебе поесть? Яичницу-болтунью, может?

— Нет-нет. Никаких яиц. — Он ослабил галстук и расстегнул воротничок, всхрапнув, словно тот душил его до смерти.

— А знаешь, мне очень понравилась та картина с Гарбо, — сказала Теодора. И почти сразу пожалела об этом. Лицо Раса налилось краской, плечи мелко затряслись.

— Может, перестанешь совать нос не в свои дела? — залаял он. — Я каждый день по пятнадцать часов пашу — пятнадцать клятых часов, Теодора! — И все ради чего? Чтобы к любопытной женушке возвращаться, которой вынь да положь что-нибудь подслушать? Ну где тут справедливость!

— Прости, не хотела показаться назойливой…

— Вот и не показывайся, бога ради. Мне по делам звонили, слышала? Это все меня и только меня касается, а не тебя.

— Милый, я просто интересуюсь!

— Интересуешься, ага. — Он усмехнулся и потащился в гостиную. — Ну да, ну да. Ты — просто интересуешься. Ха.

Он включил лампу и открыл шкафчик с напитками у книжных полок, из которого достал бутылку виски и хрустальный бокал. Теодора мышью юркнула за мужем, пока тот наливал на три пальца, осушал налитое одним глотком, затем подмахивал еще на три. Она встала за диваном и стиснула руки в кулаки, глядя, как он напивается.

— Кто такой мистер Уинстон?

Ральф хрипло кашлянул, выпитое взбурлило у него в глотке.

— Прокатчик, — сказал кое-как он. — К нам новую киношку привезли.

— И что это за киношка?

— Боже, Теодора…

— Я просто спрашиваю.

— Если хочешь знать, это фильм про сексуальную гигиену. Та дрянь, которую нам втюхивают как социально значимую и которая на деле — чистой воды эксплуатационное кино.

— Ох…

— Перед каждым показом выступает паря в костюме доктора. Торгует какими-то книжками. Потом идет сеанс — фильм про девицу, которую солдафон обрюхатил по пути на войну, со всеми вытекающими. Сказал, мол, вернется домой, на ней женится, а потом ей приходит письмо, где прописано, что его убили, ну а девчонка уже, считай, на сносях. — Рас поставил бутылочное горлышко на краешек стакана, плеснул еще на два пальца. — Ну а последняя катушка — настоящая громадина.

— Даже так? — Теодора немного расслабилась. Теперь, когда вроде поумерил пыл и муж. Он напивался на скорую руку, но хотя бы говорил с ней. — И что на ней?

— Живорождение, — бросил Рас с некоторым отвращением. — Я ее не видел и, Богу ведомо, не хочу, но вот что на ней. В самом конце. Самые натуральные роды — все видно так же хорошо, как твой нос.

Теодора покраснела и выпучила глаза.

— Но, Рассел…

— Да знаю я, знаю. Джим Шеннон обо всем пронюхает и со всей своей христианской ратью явится по мою душу. Но Уинстона это все не волнует, смекаешь? Он говорит, почти в каждом городе такая буча поднимается. А билеты знай себе продаются. В основном — молодежь ходит, ведь во вшивых городишках вроде нашего им ни о чем таком прямо не говорят… хочется увидеть все своими глазами. Что ж, не думаю, что от любопытства много вреда.

— Но там же показана…

— Показана кто, Теодора?

— Бог мой, Рас, неужто они показывают, ну, ты понимаешь, это?

— И как мне догадаться, к чему ты клонишь? Ты про лохмань, что ли? Бога ради, да она ведь и у тебя самой есть. Чего бы прямо не сказать?

Рас издал фыркающий смешок и опрокинул все, что осталось в стакане, себе в горло. Теодора стояла смущенная — и за себя, и за него. Обычно Рас так не разговаривал, будучи даже пьяным, как сейчас. Он мог быть грубоват, она знала: ей приходилось слышать много грубой мужичьей болтовни, когда муж перекидывался в карты с парнями из сторожки, но при ней он сдерживался.

Во всяком случае, после их ужасной, неловкой брачной ночи.

Хот-Спрингс, штат Арканзас, был тем самым местом, где брачные ночи справляют в маленьком захудалом отеле на Ист-Гранд с видом на горы Уачита и теплой бутылкой дешевого шампанского, покоящейся в помятом металлическом ведерке без льда. Они слышали, как дети всю ночь топали взад и вперед по коридору, и даже в предрассветные часы — «оставленные без присмотра маленькие засранцы», как их называл Рас, — но тогда Теодоре было на них плевать, ведь ее не переставали душить рыдания.

— Все путём, — бросил Рас с долей снисхождения. — Не надо так кричать, бога ради, я же тебя не выпотрошил. — Он не понимал, к чему раздувать из мухи слона, а она всё никак не могла взять в толк, зачем ее новоиспеченный муж вообще захотел сунуть свой жуткий крендель ей в зад. Так или иначе, тот случай не обсуждался.

У них не было детей, у нее и Раса, и между ними не было ни близости, ни тайн, ни любви. Время от времени, может дважды в год, Теодоре приходило в голову взять в рот член мужа, хотя она была почти уверена, что такое действие тоже входит в число содомских грехов. Пастор Шеннон никогда не говорил об этом подробно, но как бы смог? О таком не говорят, особенно под сводами чертога Божьего. Она просто знала или подозревала как минимум, что вытворяет что-то непотребное и неправильное, но, по ее разумению, лучше было гореть в аду, чем ни разу за всю жизнь не услыхать мужниного доброго слова. И плевать, что всякий раз он закрывал глаза и запрокидывал голову, явно не желая смотреть, кто там, внизу, она делает свое грязное и позорное дельце.

И как же у нее будут гореть уши при всякой встрече с добрым преподобным отцом Джеймсом Шенноном! В глубине души она была уверена — отче способен прочесть грех по ее стыдливо опущенным глазам.

Все-таки забавная штука жизнь. Закладывает такие виражи, о каких и помыслить не смеешь. И не должен сметь. В сем мире отцы мастерят своим дочкам кукольные домики, а матери на их примере обучают тому, как должно вести быт, чтобы все было чин чином.

Мысль позабавила Теодору, и она хихикнула.

— Что ты ржешь как лошадь, черт тебя дери?

— Просто так, — ответила она.

— Боже, женщина, у меня из-за тебя когда-нибудь крыша поедет.

— Знаю, — прошептала она. — Прости.

— Горбатишься тут ради тебя на работе… — брюзгливо протянул Рас. То хорошо знакомая им обоим прелюдия, все прочие словеса были излишни.

Рас закрутил пробку на горлышке бутылки и поставил ту обратно в шкафчик. Десять лет прошло с тех пор, как Рузвельт отменил сухой закон, до той поры самогон держали в подвале. В тот день, когда двадцать первая поправка сожрала восемнадцатую, Рас ящик за ящиком перетаскал пойло из сырого подвала в шкафчик в передней комнате. Тарелки, что достались им от матери Теодоры, были небрежно сброшены с полок — им на смену пришла целая батарея бутылок: виски простой, виски солодовый, джин и остальная чёртова водица, которую муж припрятывал с тысяча девятьсот двадцатого года. Теодора не могла сказать, где сейчас находится фарфор. Она полагала, это не так и важно.

— Я еще кой-какие бумаги заполню, — проворчал Рас, вытирая нутро стакана рукавом рубашки. — А ты иди в спальню.

Теодора нахмурилась и на мгновение задержалась, бездумно теребя бахрому своего халата. Рас осторожно поставил стакан на место в шкафчике и медленно повернул голову, чтобы бросить на нее мрачный, поразительно трезвый взгляд.

— Ну же, Теодора, — сказал он.

Слабая, дрожащая улыбка тронула уголки ее рта, и она шумно сглотнула, прежде чем повернуться и зашагать прямо к лестнице. Она поднялась и ощутила, как тонкая ткань халата влажно льнет к ее разгоряченной коже. Наверх, в одинокую спальню, к боли, которая заставляла ее глаза щипать всякий раз, когда она их закрывала.

Ну, а теперь, Тео…

— Да, Рассел, — сказала она вслух, ныряя обратно под горячую влажную простыню.

Рас веером раскинул рекламные материалы на кухонном столе. Там был и пресс-альбом, и глянцевые кадры, и полдюжины рекламных листовок — миниатюрные копии того единственного плаката, что висел сейчас перед «Дворцом».

Первый Международный Тур!

Ошеломляюще! Современно!

2 часа раскаленной добела Правды!

Слова «раскаленной добела» были написаны так, что казалось, полыхают реальным огнем. Ну а актерский состав? Кто такой Джим С. Доусон? Явно не Рэндольф Скотт[3].

Взяв пресс-альбом, Рас рассеянно пролистал его.

— Ребячество, — вынес он вердикт.

СЕКРЕТЫ СЧАСТЛИВОГО И ЗДОРОВОГО ВЗРОСЛЕНИЯ, буквально орал на него заголовок на пятой странице, а на шестой был представлен достопочтимый доктор Эллиот Фримен (На сцене! Лично! Знаменитый Специалист по Гигиене!), но без фотоснимка — от городка к городку в халат доброго доктора рядились разные люди. В «Дворце» честь сыграть эту роль (толкать заученную речь, наверняка написанную лично Зазывалой Дэвисом) выпала уроженцу Маунтин-Хоум Питеру Чеппелу. Так дела и пойдут: сначала толкнут речь, потом «Настольную Книгу Доктора Фримена», коей, по мнению Раса, цена была два медяка в базарный день. Таков контракт. Вряд ли фильм сорвет кассу, но время нынче трудное для всех. Рас мог надеяться лишь на половину суммы от той, что обычно приносят мелодрамы, поскольку мужская часть аудитории ушла на другой край света, убивать немчуру да япошек да ловить маслины в ответ. И дамочки приходят не так часто, как раньше: скудные деньжата, заработанные за прилавками и секретарскими столами, первым делом шли на покупку снеди и погашение счетов за свет. «Дворцу» был нужен по-настоящему новый рекламный ход, чтобы заставить хоть кого-то сесть в зал. Вероятно, слегка рисковый рекламный ход.

«Вне закона» кассу не сорвал, несмотря на абсолютно незаконное декольте Джейн Рассел. И тут появился громкий коротышка с добротно подвешенным языком, родом из Уилмингтона, штат Огайо, с напомаженными волосами, разделенными прямым пробором, и при элегантной бабочке — достаточно большой, чтобы касаться подбородка.

— Уболтай их, Кевинью, — кричал и кричал он на Раса. Один этот безумный грай Рас и слышал после того, как узнал фамилию того крикливого парня — Дэвис по прозвищу Зазывала.

Пижон прибыл из Маунтин-Хоум в сверкающем черном «купе» со стопкой пресс-альбомов и картиной к показу. Он мотался из города в город: «передвижное шоу» — так он величал эти разъезды.

— Может, люди в Литчфилде и не видят выгоды в том, чтобы свои кровно поднятые пенни тратить на всякие мелодрамы или оскомину набившие приключения в джунглях, — сказал он. — Но я могу дать им что-то такое, чего они никогда не видели, и вы, черт побери, должны мне помочь, Кевинью. Продайте им билеты так, чтоб отказаться никто не смог. Действуйте жестко, Кевинью, и у вас потом мошонка подожмется, как только на выручку глянете — пардоньте за мою латынь.

Рас Кевинью поначалу сомневался: кричащие заголовки пресс-альбомов ему были не очень по душе, хотя он даже внутрь не заглядывал. И куда больше его смутило то, как шумный маленький незнакомец все преподносил: с таким гонором и напором, будто сделка заключена и чернила высохли. Какой-то проходимец, а ни капли не стесняется указывать ему, Расу, как бизнес вести, словно он здесь владелец. Потом, конечно, все бумаги были подписаны, и чернила взаправду высохли. Все охи и вздохи Теодоры по поводу того, насколько безнравственный сюжет у киношки Дэвиса, до него, Раса, не дойдут. Великий Боже, циркулярная пила, а не женщина! Что-то я сомневаюсь, Рассел. Как-то это все неправильно, Рассел. Преподобному Шеннону это не понравится, Рассел. Вот ведь церковная подкаблучница. На условия Дэвиса Рас был согласен хотя бы ради того, чтобы проучить несносную кошелку.

И дело пошло-поехало. Недельный ограниченный показ, три сеанса в день в самом большом зале «Дворца»: женщины и девушки из средней школы — в два часа, мужчины и юноши — в семь, и не особо оправданный десегрегированный девятичасовой сеанс для тех, у кого за вход наскребется полдоллара (это в сравнении с тридцатью пятью центами еще в прошлом марте). Завтра, в два часа, — премьерный показ.

Смело! Шокирующе!

Жизненно Важно!

Взгляните Правде в Глаза!

ЭТОТ ФИЛЬМ ВЫ НЕ ЗАБУДЕТЕ!

Посередине листовки, словно слишком тугой ремень, красовался вопрос:

НЕУЖТО ТАК ПОРОЧНА НЫНЕШНЯЯ МОЛОДЕЖЬ?

— Кому какое дело? — вслух спросил Рас. — Раз платят — пусть живут.

Тут ему вспомнилась Нэнси Кэмпбелл, маленькая блондиночка с привлекательными ямочками на пухлых щеках, чьи старики прогнали ее из дому прошлой зимой, когда ее дотоле плоский живот подозрительно вздулся. Насколько Рас знал, никто не задавался, по крайней мере вслух, вопросом о степени порочности Нэнси. Никто о ней вообще словом не обмолвился — Нэнси стала забытым призраком страшной распущенности, присущей только большим городам, но не тихому славному Литчфилду. Рас задумался, не поворошить ли былое: произнести имя гулящей девицы вслух и вспомнить ее грехопадение во имя укрепления духа, моральной стойкости и толщины кармана. А вы помните Нэнси Кэмпбелл? Ваша дочь может стать следующей!

Тревога всегда сулила лучшую рекламу — он знал это. В конце концов, она работала на церковь с незапамятных времен, почему бы «Дворцу» не разыграть ту же карту?

Ухмыльнувшись, Рас привстал и подхватил карандаш из чашки, стоявшей на стойке, прямо под массивным черным телефоном на стене. Им он сделал пометку на полях одной из листовок: «Нэнси Кэмпбелл».

Уболтай, потом продай, Кевинью.

Хитрый малый этот Зазывала Дэвис. Несносный как черт. И янки в придачу (черт бы его побрал), но проницательный бизнесмен. Знал, что подправить, чтобы дела кинотеатра пошли в гору.

К черту Джейн, черт бы ее побрал, Рассел, — подумал Рас. В тот час, когда сиськам не удается собрать кассу, с задачей управится страх.

Все мужики одним миром мазаны: и американские Джоны, и сраные Такеши из-за океана, и сам, мать его, Сатана, а теперь еще и симпатичный паренек по соседству. У него в штанах — змея, и та хочет проскользнуть в твой милый садик, пока ангелочки не смотрят (а хорошо получается! — хвалил себя Рас, остервенело черкая карандашом). Так что лучше вам приготовиться к таким вещам заранее. Узнать факты. Предупрежден — вооружен.

— Страх, — произнес Рас вслух, глядя на исписанную до краев листовку. — Он всему голова. В нем-то все и дело.

Он снова усмехнулся, не обращая внимания на синевато-лиловый горизонт за окном кухни, вдохновляющий пару щебечущих птиц и сигнализирующий о начале нового дня. Его все еще слишком увлекали мысли о прибыльном терроре, который он вот-вот нашлет на всю округу.

Глава 3

Боль, ударившая в голову из-за пальцев, обожженных тлеющей сигаретой, вынудила Джоджо очнуться ото сна.

— Блядь, — прохрипел он. От одного этого слова во рту возник неприятный привкус.

Джоджо повернулся в кресле, вытягивая ногу и втаптывая окурок в ковер: еще одно пятно погоды не сделает. Ковер был усеян окурками, словно минное поле Второй мировой. Жалобщиков не было. Кроме него и еще одного редкого гостя — мистера Гиббса, сюда никто не приходил. Он со вздохом откинулся на скрипящую спинку стула и нырнул рукой во внутренний карман пальто за небольшой флягой; сделал глоток, погоняв жидкость во рту. Скривил лицо, опять вздохнув. В висках стучало, а поясница была словно сдавленный кулак, который нельзя разжать.

— Блядь, — громко повторил он, думая: еще разок, на бис — и с чувством.

Посасывая стремительно набухающие волдыри на указательном и среднем пальцах, Джоджо потянулся к столу за пачкой «Олд Голд», достал одну сигарету и отправил ее в рот. Он прекрасно знал, что использовал последнюю спичку, ему просто хотелось чем-то себя занять. Держа сигарету одним краем губ и лобзая волдыри другим, Джоджо повернул ручку белого «Коронадо» и смежил веки. Пел Эл Декстер. Песенка была известна Джоджо Уокеру:

Положи кольт, детка, положи свой кольт.

Мама с пистолетом, положи свой кольт.

Знакомая мелодия, знакомые чувства. В свое время он знавал нескольких мамочек с пистолетами, среди которых была и его покойная жена. Старая, добрая, неумолимая Бет, похожая на Айрин Данн после недельного запоя, с ее молочно-белой жилистой дрожащей рукой и миниатюрным «моссбергом»[4] в ней.

Казалось бы, крошечная вещица, даже в такой маленькой нежной ручке, но Джоджо не стал умалять ее значения. Если на тебя навела ствол женщина, самое правильное решение — заткнуться и не дергаться. Поэтому он молча глядел, как она со стекающими ручьем слезами и пузырящимся от соплей носом выкрикивает: «Ты ведь знаешь, у меня нет предрассудков, но, ради Бога, Джордж, негритянка?» Будто одного факта измены недостаточно — еще нужно и повернуть нож в сердечной ране.

В кабаре навеселе я попивал пивко,

Но вдруг она застукала. Теперь я далеко…

Он неосознанно постукивал под столом ногой в такт, пока не очнулся и не прекратил. Загудел электрический вентилятор. Снаружи раздался автомобильный гудок. Вероятно, гость сигналил коридорному, кем бы тот ни был, заменяющему Чарльза в такую рань. Джоджо был плохо знаком с персоналом дневной смены.

Он чувствовал себя вампиром, словно Бела Лугоши, отпугиваемый ослепляющим прямым солнечным светом, вторгающимся в его небольшое личное пространство через любую щель, какую можно найти в броне его венецианского окна. В идеальном варианте он уже спал бы на койке, наполовину под зеленым шерстяным одеялом, раздевшись до трусов. Вместо этого он томился в кресле за столом, с незажженной сигаретой во рту, в то время как температура в комнате близилась к адской. Чертов вентилятор сам себя не починит, особенно в тот момент, когда чувствуешь, как пот ручьями течет по бокам. Поэтому, сделав еще один глоток из фляжки, Джоджо выключил радио и, накинув шляпу, отправился на более прохладные пастбища.

Остаток песни последовал за ним в голове, через вестибюль и мимо мужлана за кассой, вплоть до выхода на душную улицу. Почти закипая в своем мокром измятом костюме, Джоджо продолжал хранить ухмылку на лице и идти. Раз уж он вышел, значит, полдела сделано. Он отправился к «Звездочету», хоть и не собирался туда.

Может, завалиться на весь день во «Дворец»? Пятнадцать минут изнуряющей ходьбы по плавящему солнцепеку — и вот знакомое здание театра и совершенно белый шатер близ него выплыли из облака знойного марева.

Зазывала Дэвис представляет…

Джоджо уж забыл об этом. Прищурившись из-за яркого света шатра, он повернул на Франклин, прочь от театра, идя прямо к аптеке с красующимися ступкой и пестиком на левой стороне вывески да рожком мороженого — на правой. Посередине большими золотыми буквами выведено Finn’s. Место было полупустым — слишком рано для молодежи и слишком поздно для засидевшегося за чашечкой кофе старичья, выползшего из дома за всякой всячиной. Открывая дверь, Джоджо вздрогнул от звякнувшего над головой медного колокольчика. Бессонница дает о себе знать, решил он. Именно она сделала его нервным. Все, кроме одного из пяти стульев за барной стойкой, были пусты. Пятый от начала стул прогнулся под тяжестью крайне увесистого мужчины, одетого в рубашку с закатанными до локтей рукавами и пóтом, градом стекающим по его мясистому багровому лицу. Толстяк заправлялся колой так, словно от этого зависела его жизнь, и, как только увидел Джоджо, его мокрое, изможденное лицо расплылось в улыбке.

— Какие люди! Сам Джоджо! — сипло поприветствовал он. — Ну, что новенького в уголовном кодексе?

— Да всё то же, что было раньше, Финн.

Финн похлопал по табуретке рядом:

— Давай приземляйся.

Горазд на словцо, Финн. Джоджо полагал, что лексическое богатство его друг перенял от шпаны, которая заваливалась в его местечко чуть ли не на целые дни летом, — пострелята и их бедокурии, как говорил сам Финн, о парнях и девчонках соответственно. Молодежь смеялась над его словесными попытками стать для них своим в стельку, а старшему поколению Финн казался неотесанным. Но Джоджо, не кривя душой, любил этого парня, своего стародавнего приятеля. Финн был одним из немногих, кто от него не отвернулся после того, как по округе пошли слухи. И если недавние коллеги-копы могли назвать его в лицо «чернотрахом», то Финн, когда разговор касался сей деликатной темы, просто пожимал плечами и говорил: мужик есть мужик, Джоджо, не попробует — не узнает. Слух Джоджо эти слова ласкали лучше музыки.

Он забрался на стул и вздохнул. Финн щелкнул пальцами в сторону придурка за стойкой, на что тот ленно поднял пудовый взгляд, спрятанный до поры под залихватски заломленной бумажной шапочкой.

— Принеси мистеру Уокеру газировку, будь добр.

— Спасибо, — молвил Джоджо.

— Или молочный коктейль хочешь? Ты же в курсе, что это такое? Наш Стью на севере бывал, он знает. Расскажи ему про молочный коктейль, Стью.

Стью приподнял бровь и глубоко вдохнул, но Джоджо прервал его взмахом руки.

— Газировка сойдет, Стью.

Стью достал чистый стакан из-под стойки и наполнил его до краев. Финн положил тяжелую руку на плечо Джоджо.

— Простые вещи — самые лучшие, я ведь прав?

— Прав как боженька, Финн.

— Вот чего чертовы немцы не понимают, это простых вещей. Черт, даже фуфелы-янки не понимают. Прости за мой французский, Стью.

Тот лишь поджал губы и пожал плечами.

— Не понимают, и все тут. Ты когда-нибудь был в городе, Джоджо?

— Временами я делаю ставки на лошадей в Оклауне.

— Допустим, но я имел в виду большой город. Настоящий. Типа Сент-Луиса или Чикаго.

— Не-а, — ответил Джоджо, кивая Стью в знак благодарности, как только газировка образовалась на стойке. — Не могу сказать, что был.

— О-о, приятель. Люди в таких местах носятся, что дикие звери, словно сам дьявол им на пятки наступает. Это ли не жизнь?

— Думаю, нет, — ответил Джоджо. Он прильнул к стакану и жадно опустошил его. Аж зубы заныли от количества сахара, но то было скорее приятно, чем наоборот.

— Вот я и говорю, чем проще, тем лучше, — сказал Финн. — Да, сэр.

— Скажи, — начал Джоджо, вытирая губы тыльной стороной ладони, — когда ты был в Чикаго последний раз, Финн?

— Ну, я-то не был. Но видел кучу фотографий во «Дворце», сечешь?

— Секу, — ответил Джоджо с ухмылочкой. — А я тогда пару раз видал Рокси Харт[5] этими вот глазами.

— Врешь же. — Теперь и Финн усмехался.

— А как насчет их нынешнего показа?

— Ты про «Дворец»?

— Про него, родимого. Там обосновалось какое-то выездное шоу — так про него говорят. И называется оно «Преждевременное материнство».

— Звучит… вульгарно.

— Разве тем кого удивишь сейчас?

— Как по мне — да, приятель.

Джоджо допил газировку и сунул сигарету в рот. Финн поспешил зажечь спичку, ею же прикурил и свою сигарету.

— Часть ребят, что его привезли, заехала в отель прошлой ночью. В поздний час. Они, видит бог, странные типы. Один одет в доктора, а у длинноногой девицы такой видок, будто заместо крови у нее водица ледяная.

— Вот так новости — цирк приехал.

— Ага, куча клоунов.

— Выдворишь их?

— У меня нет на то причин. По крайней мере, пока.

— Будни гостиничного копа, — протянул Финн.

Джоджо кивнул и простонал:

— Я больше не коп, Финн.

— Нет разницы, если тебя интересует мое мнение. Разница лишь в том, что теперь тебя не вышвырнут за то, что ты устроил взбучку одному умнику, как было при Эрни.

Джоджо сморщил нос от услышанного. Уж больно крут был Эрни Рич: всегда ходил трезвым, что твое стеклышко, и от подчиненных пьянства не терпел. Однако алкоголь не имел отношения к увольнению Джоджо. Он вообще не имел отношения ни к чему, раз на то пошло. Джоджо поймал себя на мысли, что обижается на Финна за неуместное поднятие щепетильной темы.

Тот лишь усмехнулся и похлопал Джоджо по спине, да с такой силой, что чуть не отправил его в полет через барную стойку.

— Дружище, ты слишком сильно паришься! Посмотрел бы ты на себя — ну у тебя и рожа…

— Ну да, ну да, — пробормотал Джоджо. — Знаю-знаю. Рожа с собачьей схожа.

— Ты же понимаешь, — протянул Финн. — Смекаешь, что я не имел в виду…

— Черт, Финн. Цена всему этому — грош.

— Я к тому, что я вовсе не хотел сказать…

— Забей, — почти рыкнул Джоджо. — Я пришел развеяться, но оказалось, что здесь не менее душно, чем снаружи. Наверное, мне лучше забуриться в другое местечко.

Финн обтер лицо рукавом рубашки и с недовольным видом повернулся к Стью. Тот, казалось, дремал на ходу.

— Ты что, ослеп, Стью? Почему вентилятор не включен?

Стью вскинул голову и пробормотал что-то невнятно-вопросительное.

Джоджо встал со стула и поправил свой костюм. Толку от этого было немного.

— Дружище, ты просто бежишь от проблем, — пожаловался Финн.

— Сделай мне одолжение, — сказал Джоджо, игнорируя сказанное, — если увидишь или услышишь что-то от людей из выездного шоу, дай мне знать.

— Конечно, Джо, без проблем.

— Будь ниже травы, тише воды…

— Не вопрос, Джо!

— …но держи ухо востро.

— Я пошлю дымовой сигнал, — бросил, ухмыляясь, Финн. — Я-то храбрый парень.

— Лучше будь осмотрительным парнем, сечешь?

— Естественно.

Джоджо вяло отсалютовал и направился к двери. Трезвон дверного колокольчика сверху и поток ударившего в лицо горячего уличного воздуха заглушили крики Финна на бедного Стью — по поводу вентилятора. Единственная тень в поле зрения принадлежала табличке на крыше, да и та крошечная. Все остальное было раскалено от знойного палящего, неумолимого солнца. Джоджо сморгнул пот с глаз, проведя рукой по лицу, и вдруг осознал, что не побрился утром. Скорее всего, это не бросается в глаза, но он почти чувствовал, как чернота окаймляет его лицо, омрачая бледную шотландско-ирландскую кожу. Он встряхнулся, стиснув зубы, словно собака от воды.

— Боже правый, — промычал он достаточно громко, чтобы услышала бредущая мимо старушенция со сморщенным лицом. Она бросила демонстративный взгляд на Джоджо, и тот, натянув на лицо улыбку, приподнял помятую шляпу.

— Доброе утро, мэм.

Ссохшаяся женщина что-то проворчала в ответ и проковыляла мимо. Джоджо снова пробежал руками по лицу: щекам и подбородку, лбу, вискам и носу. Гав-гав, с горечью отозвалось в голове.

Медленно двинувшись в путь, вверх по Франклин-стрит и до Мейн-стрит, где на горизонте снова вырисовывался ослепительно сияющий в полуденном зное шатер «Дворца», будто мираж в пустыне Мохаве.

Черные печатные буквы ничуть не изменились, и, когда Джоджо приблизился — непроизвольно, словно притянутый незримой силой, — его глазам предстала растущая толпа народа, теснящаяся под треугольным навесом театра, создавая беспорядочную и бесформенную очередь, которая тянулась по всему периметру белокаменного здания.

Джоджо остановился по диагонали от кассы, на другой стороне улицы. Он не считал по головам, но предположил, что перед домом толпится человек тридцать пять — сорок как минимум. И это за два часа до начала шоу, о чем говорил потертый рекламный щит у обочины.

И весь этот шум ради второсортного «гигиенического фильма»?

Джоджо поплыл вверх по тротуару, пока не оказался напротив толпы. В ней стояли, как выяснилось, одни женщины, от первой и до последней, — сморщенные от солнца, потные от жары; многие были ему знакомы: мало кто на его месте, прослужив столько лет в маленьком городке, не знал бы каждого в лицо. Поначалу Джоджо решил, что единообразие продиктовано войной, но вспомнил, что Литчфилд не славился недостатком молодых парней. Пожалуй, единственный, кто мог быть призван на военную службу, — Эдди Мэннинг, но это все равно значило, что оставалась куча Томов, Диков и Харрисов на представление в среду. Джоджо внимательно взглянул на рекламный щит и осознал, что он гласит: «Только для женщин и старшеклассниц». В его поле зрения была куча и тех и других: Тэмми Хофф и Мэгги Паркер, а также ее сестра Лула (или Лола?), от которой еще в тридцать девятом было море проблем — за нее братья Барнс стрелялись, один из них вроде даже ноги лишился. Джоджо полагал, что сестрица Мэгги нюхнула за жизнь порядочно пороху, и тем не менее вот она, в компании взволнованных и вроде слегка встревоженных женщин, ждет своей очереди убедиться воочию, из-за чего весь сыр-бор.

Любопытно.

Джоджо приметил начало следующего представления — мужского — и продолжил свой путь вниз по Мейн-стрит, пока не добрался до перекрестка с Линч-стрит, где свернул налево и побрел дальше. Лавка Арнольда Така находилась неподалеку, а Джорджия Мэй Бигби вот-вот должна была прийти на ланч.

Джорджия лежала на боку, поджав ноги и обмахиваясь потрепанным журналом с Кларком Гейблом на обложке. Ее грудь сверкала в лучах солнечного света, льющегося сквозь жалюзи, а каждая капелька пота, словно крошечный бриллиант, подчеркивала роскошное декольте, выпирающее под нежно-голубой ночнушкой.

Джоджо, в свою очередь, сидел в плетеном кресле возле комода, выкуривая одну из сигарет Джорджии — «Дабз», с кокетливым розовым кончиком. Он снял пальто и шляпу, в остальном оставаясь одетым и отстраненно наблюдая за ней, будто бесправный посетитель пип-шоу.

— Значит, ты пришел не за мной, — молвила Джорджия. Это был не вопрос.

— Конечно, за тобой.

— Но не ради того, чтобы… ты понимаешь, о чем я говорю. — Она провела журналом вдоль своего тела, выпрямляя ноги и, видимо, воображая себя самой роскошной моделью в центре выставочного зала.

Джоджо ухмыльнулся.

— Нет, боюсь, не за этим.

— Жарковато, однако, — сказала она, возвращаясь к обмахиванию журналом. — Не зря я все-таки сняла платье. Не знаю, как ты еще жив в костюме в такое время года.

— Это униформа.

— У всех она своя, не так ли?

— Вроде того. Но я тебе скажу, пупок и очко тоже у каждого — свои.

Краска залила лицо Джорджии. Она нахмурилась.

— Ты, наверное, и когда малышом был, носил этот чертов костюм. Держу пари, родился в нем. Не было у маленького Джоджо штанишек на лямках… нет-нет, только не у него.

Вместо ответа он затянулся сигаретой с розовым фильтром. Почти догорела, надо бы запалить новую.

— У тебя есть что-нибудь выпить?

— Сивуха какая-то, — бросила она с презрением. — Один парень оставил ее тут с месяц назад нетронутой. Принес в коричневом бумажном пакете, рассчитывал надраться, но так разнервничался, что, наверное, совсем о ней забыл.

— Больше ничего нет?

Джорджия пожала плечами.

С кухни она принесла пару пыльных бокалов для виски и поставила по обе стороны от бутылки. Да, судя по самопальной этикетке, то еще дешевое пойло. Джоджо, скривив губы, наполнил-таки бокалы.

— Нет, сладенький, мне не надо, — открестилась Джорджия.

— Тогда я оба опрокину.

Сделав первый глоток, заметил губную помаду на краю стакана. Он ничего не имел против. Так, разве что отчасти. Сделал еще один глоток и поморщился. Пойло — иначе и не назовешь.

— Я же говорила, — поддела его Джорджия.

— Будь твой нервный парень джентльменом, принес бы что получше.

— Конечно. Мог бы и цветы захватить. И сказать, что я напоминаю ему матушку…

— Хотел бы я встретиться с матушкой, что напоминает кому-либо о тебе.

— Веди себя хорошо, — предупредила она, погрозив пальцем, — не то мама накажет.

В ответ Джоджо лишь хихикнул. Пороть она его, конечно, еще не порола. Но с Джорджией Мэй на пару, этой девицей с самой дурной репутацией в Литчфилде, он всякое вытворял. Слыхал пару раз, как люди понижали голос, заговаривая о ней, и называли то законченной шлюхой, то даже легендарной Вавилонской блудницей. Однако у него никогда не было веских причин верить услышанному. Когда наконец пришло время шефу Райсу унять назойливых библеистов и начать официальное следствие по делу, именно помощник шерифа Джордж Уокер подъехал к полуразрушенному дому Бигби в четырех с половиной милях к югу от города на Джексон-Хоул-роуд. Дама не была рада увидеть полицейского на пороге и разразилась серией проклятий, да таких, от которых даже у моряка завяли бы уши; и все же они не стали утруждаться долгими прелюдиями и заскочили в постель, за полчаса пропитав простыни таким количеством пота, какого хватило бы на восемь часов непрерывной страсти.

— Считай, что за спасибо, помощничек, — прорычала она после, и Джоджо, казалось, никогда прежде не ржал так сильно. Уходя, он сказал ей, что она похожа на старую горную дорогу, а когда она озадаченно посмотрела на него, объяснил, что у них обеих есть опасные изгибы. Оба посмеялись, и Джоджо снова пришел через неделю и кучу раз после.

Все постарело, но не испортилось. Просто прекратилось само по себе. Он встретил Сару, которая стала для него чем-то большим, чем просто девица на одну ночь. Стала тем, кто помог распутать клубок проблем. Тем не менее фундамент ему заложила именно Джорджия. Они больше не трахались, но оставались хорошими приятелями, друзьями по греху. А еще разделяли ужасный секрет Джоджо, в курсе которого, кроме Джорджии, была только Бет. Вызывающий стыд секрет о тайне Джоджо и главном источнике его пожизненного отвращения к себе, жалкого существования, которое он влачил с детства, когда у него начали расти густые каштановые волосы от макушки до кончиков пальцев ног.

— Ты какой-то молчаливый и пришел не ради перепихона. — Джорджия, решив все-таки выпить, поднесла бокал ко рту. — Не хочешь снова попробовать сахарный уход?

— Нет, — ответил он, рассеянно потирая лоб, — но мне не мешало бы побриться.

— Занимайся этим в свободное время, сладенький, — сказала она. — Мне еще нужно к Таку вернуться. Не думаю, что кто-то другой согласится дать мне работу, если даже Так вышвырнет меня, знаешь ли.

— Я же говорил, что могу устроить тебя в отель.

— А я тебе говорила, что отель — последнее место для дамы с моими запросами. Меня закидают гнилыми помидорами через месяц.

— Тебе нужно туда, где трава зеленее. В город побольше.

— Ну конечно. В местечко, где я смогу исчезнуть, раствориться как невидимка… вот только дальше что? Я предам себя. Стану напоминанием о той, которой была когда-то. И ты — где будешь ты? Много ли друзей у тебя останется, Джо?

— Черт, я бы пошел с тобой.

— Ага, и мы бы открыли ресторанчик. Ты — на кухне, я — официантка.

— Боже, — охнул Джоджо, закуривая очередную сигарету. — Звучит неплохо.

— Брось, это лишь греза. Ты должен был уйти, как только понял, что стены между нами рушатся. Что ж, черт… тогда и мне не стоило приходить сюда. Но для таких стариканов, как мы, слишком поздно, Джоджо. Мы уже стали частью единого целого. Городская шлюха и коп-алкаш в отставке, замутивший с…

Она замолкла, борясь с желанием договорить. Джоджо тяжко вздохнул и осушил стакан.

— Она была хорошим человеком, — сказал он наконец вполголоса.

— Я не это имела в виду.

— Забудь.

— Боже, я и живьем-то ее ни разу не видела. И ты прекрасно знаешь, что у меня на сей счет нет предубеждений.

— Звучит как хит недели. Я слышу эту песню из каждой щели.

— Уж шлюхе-то — иметь предубеждения! Даже цветные по положению выше меня будут.

— Говорю же — забудь.

Некоторое время они оба молча курили в тишине, нарушаемой лишь дыханием и тиканьем часов. Спустя миг Джорджия встала из-за шаткого кухонного стола и удалилась в подсобку, чтобы переодеться.

Она выглядела слегка помятой, но Джоджо догадался, что обычно так и было. Он и она — потрепанная жизнью пара.

— Ступай первая, — сказал он, снова наполняя стакан, — а я вздремну немного. Я собирался сходить в кино вечером, перед работой.

— А что, у этого отброса Раса Кевинью намечается показ на этой неделе? Не похоже, что у него сейчас есть что-то в твоем вкусе.

— У него кондиционер есть, — ответил он. И через секунду добавил: — И Айрин Данн там не будет.

— Ну и слава богу, ей же лучше.

— Да шла б она далеким лесом… Слушай, тебе задание: проследи, чтоб я глаза продрал к половине седьмого, хорошо?

— Будет сделано, капитан.

Он с насмешкой отдал честь и сделал большой глоток поганого виски. Джорджия открыла дверь и остановилась на полпути.

— Ах да, Джоджо. В ванной есть бритва и пена для бритья. Ты начинаешь обрастать.

С грустной понимающей улыбкой она вышла и закрыла за собой дверь. Джоджо прислушался к удаляющимся шагам, стучащим вниз по лестнице и до парадной, прежде чем раздался рев двигателя ее автомобиля. Прикончив стакан, он застонал от отвращения к себе и отвратительному пойлу. Встал, почувствовав легкое головокружение, и решил отоспаться перед бритьем. Не хотелось испоганить линию роста волос, что являлось самой сложной задачей. Кроме того, у него на лице было достаточно белых шрамов и рубцов от царапин и порезов, которые он нанес себе сам за долгие годы бритья в трезвом состоянии, включая длинный розовый шрам вдоль левой стороны носа. Его стандартное оправдание по сему поводу звучало так:

— Да это я в поножовщине схлопотал. Видали бы вы, что стало с тем парнем, который на меня напал!

С нахлынувшим смущением Джоджо, пошатываясь, шагнул в спальню Джорджии и уснул там прямо в одежде, как только его голова коснулась подушки.

Та все еще пахла ею.

Глава 4

Близился вечер, а полуденное пекло все еще давало о себе знать.

И хотя кухня была самой жаркой комнатой в доме, по крайней мере в летнее время, Теодора все равно стояла у плиты, распаляясь с каждой минутой. Она задернула почти все занавески в доме и выключила все лампы, так что лишь остатки вечернего солнца освещали ее работу, и пока этого было достаточно. Чудо из чудес: газовая горелка продолжала гореть. Ее даже ни разу не пришлось зажигать заново, что позволяло картошке мерно прыгать в кипящей воде. Ветчина в духовом шкафу источала ореховый аромат, благодаря арахисовому маслу, которым ее намазали, следуя новому рецепту, напечатанному в низкопробной воскресной газете за прошлые выходные. Порции были строгими, с каждым днем она все лучше их отмеряла. В надежде, что Рас не станет сильно насмехаться над ее стараниями. В конце концов, каждый должен внести свою лепту — ведь шла война.

Теодора открыла ящик и вытащила длинную вилку, чтобы проверить картофель, но ее отвлек трезвонящий на стене телефон. Отложив вилку на столешницу, она, прежде чем вызов не оборвался, подбежала снять трубку. Ответить удалось на четвертом звонке.

Не успела она произнести «алло», как вклинился голос с гортанным выговором, однозначно принадлежащий южанину:

— Позовите мне Рассела Кевинью, и побыстрее. Ситуация чрезвычайная. Я не шучу.

— Н-но мистера Кевинью нет дома, — выпалила Теодора, растерянная и огорошенная резким стартом незнакомца на другом конце провода. — Вам придется перезвонить ему позже…

— Черт подери, мне необходимо поговорить с ним! Прямо сейчас!

— Я же говорю…

— Послушайте, леди. Вы меня не знаете, Рассел — тоже. Но так вышло, что я немного знаю людей, которые устраивают показ в его кинотеатре. Вам не снилось, что они тут замышляют. Все очень плохо, понимаете?

Теодора опустила веки, до сего момента не отдавая себе отчета в том, как сильно она вытаращила глаза, и повела бедрами в сторону. Она знала, к чему идет. Звонили люди преподобного Шеннона, начавшие первый этап по срыву предстоящего на этой неделе показа у Раса. Она ждала подобного.

— Послушайте, — нетерпеливо сказала она, — если у вас какие-то проблемы, можете хоть молиться об этом до посинения. И если вы считаете, что мистер Кевинью не имеет права показывать эту картину, у нас в городе есть вполне компетентный шериф, можете пойти к нему и все рассказать. Но вот чего я не потерплю, мистер как-там-тебя, так это назойливых звонков в мой дом, когда я стою за плитой и знать не знаю, что за дела у моего мужа. Я ясно выразилась?

— Леди, вы меня не так поняли. Я в Литчфилде никогда не был, и мне до лампочки морально-юридическая чушь, о которой вы толкуете. Я говорю о такой беде, что не имеет отношения к делам вашего супруга. Тут сам дьявол ни много ни мало замешан!

Стиснув зубы, Теодора попыталась унять отчаянное трепыхание сердца в груди. На голове у нее встали дыбом волосы, кровь прилила к лицу — зной безбожный даже по меркам лета. Кровь буквально закипала в жилах.

— Не думаю, что дьяволу есть дело до кино, — выдала она со всей сдержанностью, на которую была способна. — И даже если есть, не думаю, что передвижные шоу — его прерогатива. Что сделано, то сделано, сэр. До свидания.

Положив трубку обратно на стену, она хмыкнула, возмущенная нахальством типа на линии. Почти в тот же момент телефон зазвонил снова, застав ее врасплох. — Теодора чуть взвизгнула от испуга.

— Боже, — пролепетала она. — О господи.

Ей не хотелось снова брать трубку, поэтому она вернулась к плите и погрузилась в готовку, сгребая картошку и протыкая ее зубцами вилки, чтобы проверить готовность. Еще пара минут — и достаточно. Еще пара минуток — и телефон наконец умолк. Больше звонков не было.

Однако мысли о произошедшем засасывали Теодору, словно зыбучие пески. Что-то из сказанного этим человеком задело за живое. Тут сам дьявол замешан. Так частенько поговаривала, понижая голос, ее няня Энн — много-много лет назад, в прошлой жизни.

(— Почему люди во Франции убивают друг друга, Энни?

— Тут сам дьявол замешан, кровинушка. Лучше спи…)

Конечно, сейчас люди снова убивают друг друга во Франции, как почти во всех странах, но человек по телефону говорил не о том. Не о чем-то глобальном, как мировая война… Нет, лишь о кинопоказе. Паршивом кинопоказе.

Что же в этом могло быть дьявольского?

Она вытерла лицо краем фартука и посмотрела через кухонное окно на темнеющий горизонт. С каждым мигом все больше казалось, что Рас не успеет домой к ужину. Это было неудивительно, но все равно отдавалось горечью на душе. Мама (упокой Господь ее душу) цыкнула бы и напомнила ей, что муж в доме — хозяин, как всегда говорил ее отец, даже когда под слоем пудры проглядывался синяк под глазом или темные отметины, оставленные грубыми пальцами на бледной дряблой коже ее рук. Отец всегда прав, Теодора, не бери в голову. Но и в этом, по мнению Энн, был замешан нечистый.

С женщинами и людьми иного цвета кожи не считаются. Наверное, таков крест, который маме и старой Энни приходится нести, дитя, однако это ничего не меняет и не означает, что так — правильно. Придет время, и ты найдешь себе хорошего мужчину, которого не коснулся своим мерзким копытом дьявол…

Как папа, подумала она тогда, но не сказала.

Папа в доме — хозяин.

Рассел в доме — хозяин.

Проделки дьявола.

— Ой! — внезапно вскрикнула Теодора. Картошка разваливалась в воде. Она поспешила снять кастрюлю с огня, пока дело не стало совсем худо, но в спешке, желая свести катастрофу к минимуму, забыла прихватки. Железные ручки на противоположных концах кастрюли обожгли руки; она вскрикнула, инстинктивно разжала пальцы, и кастрюля со всем содержимым брякнулась на пол. Посудина громко звякнула о плитку — по той сразу побежала трещина — и расплескала кругом кипяток. Переваренная картошка запрыгала по полу, разваливаясь на куски. Теодора отпрыгнула назад, чтобы не попасть под брызги кипятка, и ударилась о кухонный стол. Тот откатился к стене. Деревянный крест, висевший на ней, сорвался с гвоздя и упал, ударившись о столешницу и расколовшись надвое. Пар в виде облачков шел от месива испорченной картошки и широкой лужи под ногами.

Теодора отшатнулась и села на один из кухонных стульев. Ее трясло, сердце бешено колотилось в груди. Когда на глаза навернулись слезы, она не потрудилась их вытереть. А позже, когда ветчина начала гореть, а печь — дымиться, она просто погасила плиту и удалилась в гостиную. Все равно аппетит потерян, а Рас, похоже, не собирался возвращаться домой.

Не успела Теодора опомниться, как в комнате потемнело.

Но она не стала вставать с кресла.

Она долго с него не вставала.

Глава 5

— Господа! Господа, пожалуйста…

Зрительный зал — если небольшой набор жестких красных стульев, привинченных к полу в двадцать пять рядов по пятнадцать человек, можно было так назвать — несколько смягчил отчетливо мужской грай, хотя и не полностью. На возвышении, под ширмой, стоял худой мужчина. Его руки были подняты вверх и вытянуты вперед, как у типичного бродячего пастыря. Лицо ничего не выражало — ни дать ни взять маска из камня. На мужчине надет белый халат — всем знакомая форма медработника. Рядом с ним стояла полная молодая женщина, тоже одетая в белое «врачебное» платье, и держала в своих толстых руках стопку брошюр.

— Джентльмены, пожалуйста, обратите внимание на меня. Время начинать.

Медсестра — все присутствующие в зале наверняка сошлись на том, что это она, — весьма фальшиво улыбнулась и попыталась изобразить интерес к тому, что скажет человек в белом халате. Шум еще немного смягчился, снизойдя до глухого бормотания и наконец выродившись в тишину.

Мужчина улыбнулся — каменной улыбкой, общему выражению лица под стать.

— Я — доктор Эллиот Фримен, — объявил он, — дипломированный сексолог.

Раздалось хихиканье со стороны групп молодых людей. Доктор нахмурился.

— Наша страна переживает кризис, — продолжил Фримен немного громче. — Из-за таких людей, как Гитлер и Тодзё[6], — о да, но я имею в виду и здесь, прямо в наших благословенных маленьких городках, в самом сердце Америки. И в ваших домах, добрые мои господа!

Хихиканье прекратилось. Несколько раз кто-то прочистил горло, и только. Теперь все внимание было приковано к Фримену.

— Я говорю о ваших сыновьях и дочерях, обо всех молодых людях в вашей общине. Я говорю о будущем самого…

Доктор Фримен на мгновение остановился, открыв рот и медленно втянув воздух, но было слишком поздно, чтобы скрыть заминку.

— …Литчфилда, друзья мои.

Он обвел взглядом толпу, изучая лица мужчин, многие из которых подняли брови в предвкушении предстоящего. Почти все места были заняты, за исключением десятка или около того. Вторая медсестра лениво бродила туда-сюда между рядами, с такой же охапкой брошюр, что и первая. В отличие от коллеги, стоявшей на сцене с доктором Фрименом, она, казалось, постоянно хмурилась.

— Друзья, — продолжал доктор, — мы с вами живем в совершенно новую эпоху. Все изменилось. До сих пор меняется. Но некоторые вещи, друзья мои, никогда не меняются, даже когда стоило бы. Позвольте мне задать всем вам один вопрос. Когда преступники становятся умнее, разве вы не молитесь о прибавлении ума у добропорядочных граждан?

В зале послышался одобрительный ропот.

— Конечно, вы все знаете правильный ответ, он напрашивается сам собой. Итак, когда наши молодые люди становятся компетентнее в отношении секса — ну же, мы здесь для этого, — когда они становятся мудрее, разве вы не считаете, что мы, их опекуны, попечители, тоже должны поспевать за ними? И становиться еще мудрее их!

В общем и целом зал, похоже, был солидарен с доктором Фрименом.

— Но вот в чем дело, вот в чем — кризис, господа! Они — я имею в виду молодежь — просвещены наполовину. Знают все награды, но ни один из рисков! А вы? Вот вы, господин хороший в передних рядах, знаете ли вы всё, что нужно, чтобы защитить вашу маленькую Сьюзи или Лулу? Я говорю о жизненно важных фактах, мужчины. Не так ли? Можете ли вы быть уверены, что ваша дочь не кончит, как бедная, несчастная Барбара в фильме, который вы сейчас увидите?

Джоджо крепко-накрепко вцепился в коробку с лакрицей, стесняясь открыть. Вряд ли бы кто-то в зале сделал ему замечание, но, вероятно, невежливо приносить еду на такой сеанс. Вообще-то они продавали эту чертову дрянь прямо в вестибюле, но он, шутка ли, оказался единственным, кто ее купил, и теперь чувствовал себя неловко. И как теперь быть? Прижав запечатанную коробку к груди, словно внутри была ни много ни мало государственная тайна, Джоджо жалел, что на нее потратился. Эх, не будь он сейчас голоден….

Проснувшись, он был почти уверен, что опоздал и пропустил шоу и что другого шанса сходить не будет — из-за работы. Сел в кровати, таращась широко раскрытыми глазами, смаргивая оставшийся в них со сна туман, различая лишь смутно знакомую комнату со следами типично женского хаоса, и саму женщину-хозяйку, смотревшую на него из дверного проема.

— В наше время уже не прекрасную принцессу, а принца приходится будить поцелуем, — со смешком заметила она.

— Который час? — прохрипел, дыхнув виски, «принц».

Оказалось, час вполне терпимый. Правда, времени поужинать не оставалось — если, конечно, Джоджо не хотел опоздать. А он не хотел.

Так что пришлось ограничиться своей любимой черной лакрицей, да и ту он чуть не раздавил в кулаке из-за беспокойства, прилично ли ее лопать перед доктором.

Он смотрел на странного человека на возвышении и вполуха слушал его болтовню о приходе великой новой эры, когда откровенный разговор о человеческой сексуальности будет признан наукой, а разум станет спасителем человечества, хотя доктор старательно облекал свой посыл в фальшивые религиозные термины, чтобы уйма фанатиков в толпе не подняла шум. Фанатики сидели на удивление тихо, в немалой степени благодаря хорошо подобранным словам лектора, и к концу речи Фримен, похоже, овладел сполна всей аудиторией. Он, как понял Джоджо, изрядно напугал ревнителей церкви разговорами о святости и добродетели их дочерей, внушив им, что если они не уделят ему, уважаемому толкователю проблем полового воспитания, свое драгоценное время, то они либо глупцы, либо никудышные отцы и братья. Джоджо представление казалось насквозь балаганным. Та же нелепая болтовня про огонь и серу, какую можно послушать бесплатно в любой церквушке.

И вот наконец доктор, который, как полагал Джоджо, вовсе не был таковым, закончил речь и подал знак незримому киномеханику. Тот приглушил свет и прокрутил первую катушку. Под звуки хрипучего оркестра по мерцающему серому экрану поползли буквы, сложившиеся в коротенькое слово:

пролог

И далее:

История наша — из простых и понятных, и тех, что случаются везде и всегда.

История наша — история ваша! И драма сия разыгрывается в каждом городке по всей Америке, прямо у вас на заднем дворе! Вы повстречаете Барбару Блейк, скромную и невинную девушку, чей образ всем вам хорошо знаком; девушку, не защищенную от угроз нового времени, в котором мы с вами живем!

За сим расплывчатым стращающим утверждением последовало заполнившее весь экран возглашение, начертанное жирными заглавными буквами, сопровождаемое тихой и недоброй музыкой:

НЕВЕЖЕСТВО — ГРЕХ, ЗНАНИЕ — СИЛА.

Джоджо ухмыльнулся в темноте.

Старого Джимми Шеннона удар хватит, если он увидит это дерьмо, подумал он. Хоть вентилятор здесь есть — не зря пришел.

Сам фильм был ничем не примечателен во всех отношениях. Бедняжка Барбара Блейк, которую вяло играла какая-то неизвестная актриса, чье имя Джоджо забыл почти в ту же секунду, как только титры закончились, шаталась семо и овамо в первом акте, отчаянно влюбленная в сына бакалейщика. Само собой, вскоре эта дурёха угодила в положение. Естественно, бо́льшую часть второго акта она боролась с постыдной тайной, а к началу третьего самой себе казалась натуральной белой вороной. Вся ее нехитрая «игра» сводилась к театральному надуванию губ и заламыванию рук, а на той сцене, где якобы с ней случился обморок, в зале откровенно заржали. В конце концов раннее материнство Барбары подошло к ужасному и трагическому концу, когда ее кавалер набрался наглости и чуть ли не похитил ее под покровом ночи, чтобы тайно увезти в новую жизнь в большой город. Кончилось дело тем, что машина, на которой гнали молодые-шутливые, врезалась в широкий дуб. Парень умер, дурёха Барбара осталась жива, но схлопотала выкидыш. Где-то в нарочито поучительной части повествования затерялся посыл, что судьба этой парочки — результат незнания фактов и неподчинения правилам.

Как только мелодрама закончилась, началось самое странное.

Кадр сменился так неожиданно, что Джоджо не сразу осознал, что видит. Белизна на экране; две симметричные складки, сходящиеся к чему-то неравномерно-черному, как-то странно выпуклому, мокрому. Чернота постепенно отступала, являя миру новое белое. Только потом, по вздохам в зале и каменным лицам мужчин, застывших кто в самых недрах кресла, кто на краешке, он понял: им показывают настоящие роды. Кое-как распределив внимание между тем, что творилось на экране и зрителями, Джоджо не без чувства мрачной веселости подмечал, как много, оказывается, можно рассказать о личном опыте каждого человека, если брать за основу степень дискомфорта, написанного на лице. Самый молодой на вид зритель аж позеленел. Старичок-жид с козлиной седой бородкой только ухмылялся и покачивал головой как китайский болванчик. Чудо появления жизни не таило для него никаких сюрпризов.

Хоть это и было крайне откровенное зрелище, Джоджо оставался невозмутим. Когда свет зажегся, доктор Фримен встал сбоку от помоста и оглядел собравшихся, судя по всему, оценивая настроение зала перед переходом к следующему номеру шоу. По обе стороны от него застыли две медсестры, всё с теми же стопками брошюр в руках.

— Всего за двадцать пять центов предлагаю вам ознакомиться со сведениями крайней важности, которые изложены в этих бумагах, — провозгласил доктор.

Выбор важных сведений оказался ожидаемо невелик: две брошюры, по одной — от каждой сестрички, про раннее материнство и, соответственно, про раннее отцовство. За обе — полдоллара; заинтересованные — не упустите шанс. Джоджо решил не тратиться попусту — свои познания в вопросе он мнил достаточными. Когда та из двух сестер, что показалась ему симпатичнее, поравнялась с его местом, он невинно улыбнулся и изобразил пустые карманы. Она лишь пожала плечами и перешла к другому зрителю в ряду — вдруг этот окажется простаком.

Вторая сестричка держалась поодаль. Они встретились глазами один-единственный раз, и Джоджо моментально узнал ее. Несомненно, в черных чулках, в которых она была накануне вечером в вестибюле отеля, девица выглядела хорошо, но облегающий костюм медсестры (несомненно, купленный в магазине спецодежды) сидел на ней и того лучше. Он догадался, что медсестры обычно не носят так много косметики на работе, но она не работала медсестрой. Как и уважаемый доктор Эллиот Фримен, тоже из числа новых постояльцев отеля «Литчфилд Вэлли», она была лишь актрисой в новоявленном водевиле, зарабатывавшей себе на хлеб банальной ролью.

Медсестры сделали по два обхода, снова пытая счастья с теми, кто отклонил их предложение в первый раз. Джоджо поджал губы, глядя на женщину, снова появившуюся рядом с ним, и она нервно хихикнула в ответ. А когда-то были времена, что я б с ней попытал счастья, рискнул приударить, подумал он, но они прошли. Сестра пошла дальше, втиснула-таки кому-то несколько бумажек. Джоджо скользнул тихонечко в вестибюль и вышел на улицу. Бледноликий коротышка с копной белокурых волос стоял под уличным фонарем, судорожно листая урванный экземпляр «Преждевременного материнства», судя по лицу, в поисках чего-нибудь непристойного. Пролистав до конца, он разочарованно присвистнул и швырнул брошюру на землю. Выждав, пока бедный извращенец скроется вдали, Джоджо лениво подошел к фонарю и подобрал брошюрку.

Что одному — смрад, другому — клад, подумал он, сворачивая буклет в трубочку и хороня в кармане. Обратил взгляд к запястью — часы, оказалось, не взял. Пожав плечами, он направился в отель.

Смотреть не на что. Так он говорил зевакам в свою бытность копом. Ступая по главной улице, Джоджо наконец открыл коробку с черной лакрицей и устроил себе ужин на ходу.

Джейк сидел, с глазами по пятицентовую монету, таращась на пышную грудь склонившейся над ним медсестры. Ну и штучка — манит и страшит разом! А эти сонно прикрытые веки, вызывающе красная помада… Да, тут есть о чем подумать на досуге. «Преждевременное материнство» она поднесла как блюдо для церковных пожертвований, и ее бровь изогнулась в немом вопросе.

Всего четвертак, всем видом говорила она.

Джейк шкодливо захихикал — стандартная реакция на весь этот вечер. В том «хи-хи» смешались и смущение, и легкий напряг. Он опрокинул несколько кружек пива со своим шурином и его ребятами — все они были готовы хоть сейчас махнуть в Мемфис и оставить свой след в жанре кантри и вестерна, — и, как обычно бывает, один заход превратился в два, два — в четыре, и, прежде чем к нему вернулось благоразумие, он волочил ноги ко «Дворцу», а мир перед глазами ходил ходуном.

Войдя в зал, он увидел там Джоджо. Постарался не попасть на глаза гостиничному копу — нырнул подальше от него, в глубь зала. Трудно сказать, кому было бы более неловко от встречи в таком месте, но жизнь научила Джейка избегать этого человека везде, кроме отеля «Литчфилд-Вэлли». Однажды, несколько месяцев назад, он обедал в «Звездочете» с одной обворожительной сучкой по имени Кэролайн, знакомой еще со школьной скамьи. На ее лице всегда сияла улыбка, однако это не мешало ей выглядеть так, словно она вот-вот расплачется. Пока Джейк доедал свой гамбургер, явился Джоджо Уокер. Казалось бы — приятель идет, друг, коллега по работе, а он возьми и ляпни:

— Ну, здравствуй, Джоджо, как дела? Присядь к нам, отдохни, мы не возражаем.

И ведь чистая правда — до той поры вся болтовня сходила с его языка, а бедная безмозглая Кэролайн только и делала, что давила кривозубую улыбочку да сверлила его своими большущими глазами на мокром месте.

Реакция на приглашение последовала такая, будто он только что ляпнул парочку неласковых о матери Джоджо, — мужик нахмурил лоб, буркалы сделались у него что два разъяренных шершня, готовых сняться с места и рвануть из орбит.

Ответил он, впрочем, просто: «Нет, спасибо», и всё тебе, а потом удалился в кабинку у окна и закурил в угрюмом молчании над дымящейся чашкой кофе. Но всё ж, зачем такая грубость, к чему?

Поэтому, когда Джейк приметил это Лицо-со-Шрамом в центре зала, быстренько сел и опустил голову, надеясь, что его не узнают. По правде говоря, его не очень волновала судьба Джоджо с того самого дня в закусочной, ведь теперь он был парень без друзей, изгой, практически изгнанник, отказавшийся покидать город. А Джейк всего-то попытался вести себя с ним достойно, с некоторой долей порядочности, и что за это получил?

Ну и черт с ним, с Джоджо Уокером. Честь по чести, Джейк считал, что досталось тому по заслугам. Легко отделался.

Получится ли завладеть вниманием сестрички-брюнеточки, Джейк определить не мог. Возможно, трепыхаться не стоит. Так или иначе, он вынул из кармана четвертак и вложил в протянутую в ожидании ладонь. В ответ она улыбнулась ему глазами, только глазами, губы хранили неподвижность. Опасные глаза, словно бездонные озера, подумал Джейк. В таких утонешь и не заметишь.

— Придете на вечернее шоу? — спросила она еле слышно, почти шепотом, что было странно — их разделяло не такое уж маленькое расстояние. И все же он услышал ее, хотя не совсем понял, что она имела в виду.

— Вовсе нет… ну, нет, — пробормотал он. — А разве это — не вечернее шоу? Есть еще какое-то? Смешанное, если понимаете, о чем я…

Теперь обворожительная медсестричка наклонилась ближе. Ее теплое дыхание коснулось щеки Джейка.

— То, что сейчас, — просто картинка, — произнесла она. — Вечером будет кое-что совсем другое. Никакой рекламы. Вход только по приглашению.

— Но у меня работа… — начал было он.

— Ты же не хочешь пропустить сюрприз? — перебила его медсестра.

Последнее слово она произнесла с соблазнительным оттягом, свернув пухлые губки в бутон розы поначалу, а затем разведя их так широко, что перед глазами живо встали те вывернутые наизнанку женские бедра из заключительных кадров «Преждевременного материнства», — бедра, готовые вытолкнуть наружу дитя, во всех неловких подробностях. Ну и женщина! Серьезно, кто станет клеить незнакомого парня после такой киношки?

Впрочем, Джейк не жаловался. Его это даже немного завело.

Но что скажет мистер Гиббс? И если Джоджо его тут заметил?

Вроде бы — нет. Но все-таки Джоджо — полицейский со стажем. На всякие лица у него, сто пудов, глаз наметанный. От такого фиг улизнешь, да и себе дороже, если удастся, но…

— На сюрприз кого попало не приглашают, знаешь ли, — угрюмо сказала медсестра, по-девчоночьи надув губы. — Приходить или не приходить — решать тебе. У нас тут свободная страна, красавчик.

Она подмигнула ему на прощание и пошла дальше по ряду — изводить оставшихся мужчин скучными брошюрками, внушительными буферами и загадочным гипнотическим взглядом. Джейку показалось, что сестринский костюмчик маловат для ее габаритов, поэтому внимательно пересчитал взглядом складочки на ткани, облегающей ее формы, чтобы окончательно убедиться в своем предположении.

К черту Джоджо Уокера, решил он. И к черту мистера Митчелла Гиббса.

Сейчас было ровно девять часов, и даже если он побежит, то опоздает, по крайней мере, на несколько минут. Но в заднем кармане у него лежала книжка в мягкой обложке, а денег хватило бы на кусок пирога в «Звездочете», так почему бы нет? Неподалеку есть телефон, он позвонит и пожалуется на живот — кто сможет ему что-нибудь предъявить?

Джейк чувствовал себя хозяином своей судьбы. А его судьба сновала по проходам, впаривая дешевые книжки о сексе и, как ему казалось, время от времени поглядывая в его сторону. Он встал, протиснулся в проход и вышел в вестибюль с таким видом, словно он здесь главный. Будто ему принадлежал этот чертов город. К тому времени как Джейк наполовину прочел «Семь шагов к Сатане»[7] и почти без остатка приговорил персиковый пирог, его эго раздулось до небес.

Она сама выбрала его, не так ли? Он-то заметил — ни к кому другому она такого интереса не проявила. Ни с одним другим членом клуба любопытствующих, заседавшего в тот вечер в кинотеатре, столько времени не провела.

Кстати, о членах…

Осади коней, ковбой, вразумил он себя. На это у нас еще найдется время.

Он отхлебнул кофе и отправил в рот кусок пирога, а пока жевал, прикрыл глаза и с улыбкой подумал обо всем, что сделает с этой бабой.

Как бы там ее ни звали.

Кабинка администратора пустовала. Джоджо подошел к ней, глянул внутрь, словно ребенок, что в зоопарковой клетке не может углядеть тигра.

Ни тигра, ни Джейка там не оказалось.

Джейк точно был в «Дворце». Наверняка не понял, что Джоджо его заметил.

Следующие пятнадцать минут Джоджо ждал, что Джейк объявится.

Но вот в вестибюль вошел мистер Гиббс. Вид у него был совершенно поникший — лысина в испарине, лицо осунувшееся. Чарльз едва не отскочил от босса, когда тот вошел. Джоджо облокотился на стойку регистрации в ожидании, когда к нему обратятся.

— Безумие, — проворчал Гиббс, тыча большим пальцем в сторону пустой кассы.

— А что? — Джоджо не собирался закладывать Джейка. Даже будучи помощником шерифа, он ненавидел стукачей и вообще любого, кто мог «переобуться» за мгновение.

— А то. Никто не будет сидеть за кассой, если только ты сам не захочешь занять это место.

— Да что-то не горю желанием.

— Я на тебя и не рассчитывал.

— А у меня есть выбор?

— Конечно есть. Ты белый, тебе уже за двадцать один. Все двери открыты.

— А если я хочу сохранить работу?

— Ежели так, садись в чертову кабинку.

Джоджо глянул на кассовую кабину, затем снова на Гиббса и усмехнулся.

— Только бы никто не дернул за рычаг. Не хочу падать в воду.

— Какой еще, к черту, рыча… а-а. Понял, понял. Всё шутки шутишь…

— А то.

— Ну, мы не в цирке, а в респектабельном отеле. Так что я думаю, сегодня у тебя двойное дежурство.

— Я не могу одновременно следить за кассой и патрулировать этажи.

— С каких пор ты патрулируешь этажи? Просто сиди спокойно и держи ушки на макушке, нос по ветру. Не так и сложно, да, Уокер?

— А вдруг случится чего?

Гиббс нахмурился, склонил голову набок. Впервые за все время Джоджо подметил, каким детским и незрелым становится лицо босса, когда он так делает.

— Если чего случится — разберись. Тебе за это деньги платят.

— А как насчет премии? — уточнил Джоджо.

— А ты парень не промах, — снисходительно сказал Гиббс, похлопывая Джоджо по плечу. — Завтра из Литл-Рока приедут люди, как-то связанные с «Дочерями Конфедерации»[8]. Говорят, собираются устроить танцульки или что-то в этом роде, словом, почтить воинские узы. Я не думаю, что они приедут до твоего отбоя… хм-м-м… до того, как ты закончишь смену… где-то в семь, ну так, чтобы ты знал…

— Такой график — только за двойную премию.

— Ладно. Черт с тобой. По рукам. Что-нибудь еще?

— Не знаю, — ответил Джоджо, пожимая плечами. — А что? Есть предложения?

— Чарльз хорошо держится? Справляется с работой?

— Конечно. Он хорош.

— Он отличный малый, — согласился Гиббс.

— Ему тридцать семь, — сказал Джоджо.

— И что?

— Ничего.

Гиббс на мгновение растерялся, но тут же пришел в себя. Он развернулся и пошел прочь, но остановился и снова оглянулся на Джоджо.

— Да, еще кое-что, — добавил он. — Те киношники, что заселились вчера вечером, — не спускай с них глаз, ладно? Вряд ли от них могут быть неприятности, конечно…

— Я понял, — ответил Джоджо.

— …И я уверен, что их проверили, они не натворят чего-нибудь…

— Я займусь этим, босс.

Гиббс улыбнулся и сложил руки вместе.

— Я знал, что могу на тебя рассчитывать, Уокер. Да, может, люди говорят всякое… — Он оборвал себя на полуслове.

— А что? Что люди говорят?

— Ну, ты же знаешь, какими бывают люди. Я хотел сказать, что все, что ты делаешь, я считаю правильным, несмотря ни на что. Считаю, иной раз не стоит совать нос в чужие…

— Да, — перебил его Джоджо, цедя каждое слово сквозь зубы. — Иной раз — не стоит.

— Вот и я о том, — согласно закивал Гиббс.

Они обменялись неловкими взглядами, затем Гиббс причмокнул губами и потер ладонью о ладонь.

— Ну что ж, если больше ничего не нужно…

— Думаю, мы все вопросы уладили, босс.

— Славный ты все-таки малый.

Джоджо вернулся в кабинку и уже через несколько минут на своей шкуре ощутил, что чувствует тигр, запертый в неволе. Он огляделся в поисках любого чтива, которое могло остаться после Джейка, но не нашел ничего, кроме брошюрки, живописующей чудеса природы северо-западной части штата. Давненько их тут не раздавали — наверное, с тех пор, как парочка молодоженов задумала провести медовый месяц в Озарке[9] да где-то там и сгинула. Джоджо задумался, не поймали ли их в такую же клетку пьяные деревенщины. Держали где-нибудь втихаря, издевались всячески и в один прекрасный день замучили до смерти.

Но разве он сам не был весь последний год заперт в собственноручно возведенной клетке? Он мог бы уехать куда-нибудь в другой город или штат или, черт возьми, в Мексику, имей это хоть малейший смысл. Начать жизнь с чистого листа, может, сменить имя вдобавок. На любое другое, какое нельзя исковеркать до Джоджо или иного непутевого прозвища. Начать ужиматься и экономить до тех пор, пока не сможет позволить себе электрическую процедуру по сведению волос у какого-нибудь доктора-шарлатана в маленьком пограничном городке, где вместо огромных высоток на горизонте красуются гигантские радиовышки. Больше никакого Джоджо — мальчика Псоглавца. Никакого проклятого синдрома Амбраса[10]. Никакого Джорджа Уокера.

С другой стороны, вероятно, это и есть клетка — собственное «я», голова. Его разум хоть в нем нет решеток, однако клетка самая настоящая. И если долго самому себе морочить голову… нет, дело даже не в том, чтобы долго ее морочить, а в том как. Если мыслить как чернокожий, партия проиграна заранее. Да и сторонников расового смешения не сыскать в радиусе пяти сотен миль. Поморочил себе голову — и работы как не бывало, скромное положение в обществе рассосалось. Пусть даже это положение держалось на том, что никто не знал, что он — урод, натуральный гребаный вервольф с шерстью и всем остальным, какая уж разница? Теперь всё гораздо хуже. Он сам себе — пожизненное заключение без возможности досрочного освобождения. Узник неприступной башни, которую сам возвел, своими волосатыми лапами.

Мексика, пронеслась в голове Джоджо тоскливая мысль. Может, там и неплохо.

Джоджо поморщился, закинул ноги на стойку и стал ждать, когда пройдет время. Оно шло, но чертовски медленно.

Джейк просидел в закутке так долго, что столы сменили гостей раз восемь, но ночь, казалось, все ускорялась, словно настенные часы были сломаны. Он доел пирог, дочитал роман Меррита и выпил лошадиную дозу кофе, и все это время думал об одном — о той сказочной медсестричке и ее аппетитных формах.

Джейк глазом не успел моргнуть, как пробило полдвенадцатого. Что ж, самое время перестать фантазировать и предпринять кое-какие реальные шаги. Бросив на стол доллар чаевых, Джейк упрятал книгу в мягкой обложке в карман и выпорхнул из «Звездочета», окрыленный, словно какой-нибудь тутовый шелкопряд.

Она знала: что-то не так, но это что-то было настолько неоднозначным, что лишь напряженным вопросом висело в воздухе. Она была уверена, что значительной частью этого была ее глубокая печаль. Знала это хотя бы потому, что всякий раз после очередных пролитых горьких слез жизнь начинала казаться еще более мрачной и тягостной — облегчение не наступало. Впрочем, ничего нового для Теодоры Кевинью — со слезами она провела гораздо больше ночей, чем без оных. И, как никто другой, знала, что подобное состояние — не просто слезы, сопли и всепожирающая тоска. Возможно, всему виной холодная отчужденность ее мужа, хотя Рас и не был отзывчивым человеком по природе своей. Его взгляды на супружескую жизнь едва ли как-то изменились с первого дня, или, точнее говоря, с начала тех самых странных событий в кинотеатре.

Странный мужчина в кинотеатре.

Она видела его один раз, и то мимоходом, как привидение. Совершенно ничем не примечательный во всех отношениях, начиная со среднего роста и обычного костюма в клетку и заканчивая лицом, смахивавшим на маску, — этакий усредненный образ мужчины лет сорока — пятидесяти от роду. В общем, самый обычный мужчина, каких видишь каждый день. Его волосы были напомажены и разделены пробором посередине, а на шее красовался галстук-бабочка, цвет которого она никак не могла вспомнить. Его голос был высоким, слегка женственным, но ни в коем случае не мягким; он говорил слишком громко и быстро, словно северянин (впрочем, Теодора не была уверена, что ей когда-либо доводилось встречать настоящих северян; она ничего не имела против янки, несмотря на огромное презрение к ним ее отца и деда, ведь ее прадед был один из пяти конфедератов, павших в бою за Линчбург; но само их существование казалось чем-то далеким: что китаец, что янки — считай, одно).

Однако ее беспокоила не только чужеродность того типа, а странный блеск в его глазах и почти абсолютная власть, которую он, казалось, мгновенно возымел над ее обычно до жути независимым и абсолютно непримиримым мужем. Беспокоил странный ореол, окружавший это передвижное шоу, и та жесткая манера, с которой Рас вчера вечером обсуждал по телефону преподобного Шеннона. И та леденящая кровь улыбка, коей мужчина одарил ее, когда она украдкой взглянула на него: его голова резко повернулась в сторону, будто следя за каждым движением, а лягушачий рот так и расплылся в стороны, обнажая плоские белые зубы в улыбке, которую легко принять за оскал.

Что именно было не так? Теодора не могла ответить. Зазывала Дэвис — вот что не так (имя такое чудно́е — Зазывала). Его грязное шоу с грязным фильмом, который наверняка поставит на уши весь их тихий городок, если уже́ не поставил, — вот что не так. Дэвис напоминал ей низкосортного зазывалу, из тех, что таскались как стервятники за издыхающим животным, за цирками и балаганами. Напоминал об одной ярмарке, на которую отец водил ее вечность назад. Энни, кстати, не одобряла тот поход, будь ее воля, ни за что бы не пустила туда. Ведь на таких ярмарках дьявол правил бал.

Но если няня Энни остро реагировала на дьявольщину, Теодора — никак. Совсем.

Обрывки воспоминаний (лица, огни, запах опилок и рвоты) нахлынули, когда она встала, чтобы наконец включить свет и попытаться составить логическую цепочку из дел дней минувших и тревог насущных. Нужно найти взаимосвязь. Кричащие мужчины, плачущие младенцы и хмурые чудаковатые люди, на которых она не могла смотреть без страха, — все это как-то переплеталось.

Она просто толстая, папа, и это некрасиво с твоей стороны…

Теодора нахмурила брови и сосредоточилась на настоящем — комнате, доме, на всем, что нужно сделать. Она сложила журналы на кофейном столике ровной стопкой и тряпкой стерла пыль с маленькой стойки. Затем отправилась на кухню, чтобы убрать следы своего конфуза, и даже поймала себя на том, что напевает какую-то мелодию, прежде чем замолкла. То была «Nine Little Miles From Ten-Ten-Tennessee»[11], но она знала лишь припев, который наполовину напевала, наполовину насвистывала, раз за разом, вновь и вновь. Песенка напомнила ей о редких поездках в Мемфис в детстве, когда она проезжала Миссисипи по шаткому мосту и дивилась тому, что где-то есть город больше Литл-Рока. Черт возьми, маленькая леди (так называл ее отец в редкие моменты нежности), есть города и в десять раз больше, чем этот. Теодора представить себе не могла. Но теперь ей было все равно. Литчфилд достаточно велик, спасибо и на этом. Более того, если вы не смогли преуспеть, живя в Литчфилде, то в другом месте не преуспеете подавно. Она очень сомневалась, что еще хоть раз в жизни снова увидит Тен-Тен-Теннесси, и ее это в целом устраивало.

Ее все здесь устраивало.

Покончив с кухней, Теодора вернулась через переднюю комнату в прихожую, где обнаружила небрежно повешенные на дверцу шкафа пальто и шляпу Раса. Она никак не могла догадаться, зачем доставать пальто и шляпу в середине июля, но все же соизволила открыть шкаф и вернуть пыльную старую вещь на место. В наружном кармане при этом что-то сдвинулось, показалось наружу и упало на пол. Внимательно осмотрев вещицу с высоты роста, Теодора решилась нагнуться и поднять ее.

На первый взгляд эти куски выцветшей голубоватой ткани, прихваченные нитью по бокам, напоминали маленький кошелек, но не в обычной для кошелька прямоугольной форме, а скорее в виде неказистой человеческой фигурки. Были у этой фигурки ручки и ножки, даже маленькая круглая голова с опаловыми пуговицами вместо глаз. Но волос — их можно было сделать, например, из пряжи — не наблюдалось, да и на стежки, которые могли бы изобразить рот, неведомый кукольник поскупился. Даже одежды у его куклы не было. Да, неказистая игрушка, примитивная, но все-таки, надо думать, для ребенка кем-то сшитая. Для ребенка бедняков, допустим. Верней всего, маленькая девочка сама ее сшила из всевозможных обрезков ткани, и получился натуральный мини-Франкенштейн.

Резонное объяснение. Никак, впрочем, не раскрывающее, как вещица попала в карман пальто Раса. Хоть это и было так же очевидно, как отсутствие носа на лице куклы.

Кем бы ни была последняя девка Раса, она, без сомнения, еще и чья-то мать.

— Черт бы тебя побрал, Рассел Кевинью, — прохрипела Теодора, крепко сжимая куклу в кулаке. — Черт бы тебя побрал!

Она так сильно сжала игрушку-самоделку, что шов на ее плече лопнул. Из отверстия вырвался пьянящий аромат, пряный и острый. Теодора прищурилась и поднесла фигурку к лицу. Понюхала ее, вдыхая аромат корицы, гвоздики и, похоже, кедра?

Странная набивка для куклы.

Кукла какой-то малютки, напомнила она себе. Маленькой девочки, зовущей его дядя Рассел и по ночам слушающей, как он трахает ее мать в соседней комнате.

Теодора встряхнула куклу, и из прорехи в плече посыпались зеленые семена. Тмин, подумала она. Как странно.

Она была бесплодна. Совершенно не способна стать матерью в физическом смысле, что Раса нисколько не беспокоило — он и так не хотел иметь детей. В худшем случае она могла представить себе, каким кошмаром он станет для дочери или сына, ничем не лучше ее собственного отца (упокой Господи его душу). И все равно от осознания этого больно…

И вот вам, пожалуйста.

Скривив губы и плотно-плотно, до боли, сжав их, она схватила куклу обеими руками, сдавив пальцами одну ручку и противоположную ножку. Потянула их в разные стороны — и стежки лопнули, распустились. Пряности, стружка и семена тмина посыпались наружу — в пыльном, сладко пахнущем облачке. Ты непослушная маленькая девочка! — зазвучал в голове голос отца. Когда он был разъярен, всегда брызгал на нее слюной. Непослушным детям игрушки не полагаются!

По ее щекам текли слезы, перемешиваясь с потом. Ручка с ножкой оторвались, кукла упала на пол. Всхлипнув, Теодора бросила оторванное, наклонилась и подняла тряпичное тельце. Оторвала все оставшееся — ручку, ножку и под конец голову.

Оставшийся кусок ткани — туловище куклы — обвис в ее руке, вывалив содержимое на пол. Комната пропахла едким запахом ее внутренностей.

Теодора вытерла лицо тыльной стороной ладони, протирая глаза до тех пор, пока все не перестало расплываться. Зрение вернулось, взгляд опять сфокусировался на беспорядке на полу. Рваная синяя ткань, коричневая стружка, зеленоватые семена и еще что-то. Она присела на корточки и стала копаться в мусоре кончиком указательного пальца. Что-то еще было в травяной мешанине — какие-то серо-белые осколки…

Это были кости.

Крошечные, раскрошенные суставы. Пальцы рук… или ног… нет, скорее, все-таки рук. Пальцы рук маленького ребенка.

Младенца.

Ахнув и отшатнувшись назад, Теодора потеряла равновесие и упала. Приложилась крестцом, довольно-таки больно. Имя мужа сорвалось с ее губ боязливым шепотом, как если бы то было слово из заклинания… или ругательство. Она беспомощно рассмеялась над абсурдностью своего ужасного открытия, но вскоре смех сменился слезами.

Покончив с рыданиями, Теодора поднялась с пола, достала из шкафа метлу и совок и все подмела. Содержимое совка — специи, кости и остальное — бросила в кухонную мусорку. Еще один этап ее вечерней уборки, не более того. Во всяком случае, ничего такого, что нельзя заглушить крепким напитком.

Забавно, я ведь даже не пью, подумала она, наливая немного джина из запасов Раса в граненый стакан. Напиток обжег горло, дыхание на миг перехватило. Потом Теодора налила себе еще стакан. Покончив и с ним, она взошла по ступенькам, чтобы проверить, как дела со стиркой.

Глава 6

Джоджо хлопнул себя ладонью по лбу.

— Идиот, — в сердцах бросил он.

У него ведь были книги. Целая чертова куча — а до его каморки через облупленную фанерную стенку будки Джейка рукой подать. А он тут сидит и воняет часа полтора: курит сигарету за сигаретой, смотрит в стену как умалишенный и буквально издыхает от желания что-нибудь почитать. Нет, ну не болван ли.

Так на меня бессонница действует, рассудил он. Бессонница и та насквозь тупая киношка, которую крутили во «Дворце». Он уже досконально, от буквы до буквы, изучил тонкую брошюру доктора Фримена, подобранную на улице, — такой экзальтированной и бездарной чепухи ему давно не приходилось видеть. Раздули из мухи слона — неудивительно, что тот, охочий на клубничку, парень выкинул буклет прямо на улице.

Всеми мыслями Джоджо теперь завладели стопки разнокалиберных книг в комнате, небрежно сложенные на длинном сосновом брусе, подпертом двумя бетонными блоками. Эта конструкция — замена журнальному столику — стояла рядом с его койкой. Там были Рекс Стаут и пара томов Чандлера, последний роман Джеймса Хилтона «Плоды случайности» и довольно обширная подборка дешевых литературных журналов с фантастикой, не говоря о Хемингуэе и Грэме Грине, ужастиках Кларка Эштона Смита и Артура Мэкена.

Уйма всего, но в данный момент Джоджо ничто из этого не прельщало.

Едва ли кто-то заподозрил в помято-неряшливом копе со шрамированным лицом большого любителя книг, но Джоджо Уокера это вполне устраивало. Он усвоил с ранних лет, что людей почти никогда не интересует суть вещей. Обертка — собачья шерсть, кривая рожа — с лихвой окупает их любопытство, а до того, что под ней, до души, которая, может статься, совсем другая на вид, им дела нет. Ничего не поделаешь — таких много, большинство. Джоджо походил на ожившее клише, но благодаря этому обретал некую блаженную анонимность, которой не ведал в жизни, пока не влился в обычный людской пейзаж и не начал жизнь тихую, одинокую, с чистого листа. В Литчфилде было достаточно ярких молодых людей с лоснящимися будками — незачем пристально следить за суровым уродливым парнем Джоджо Уокером. И хорошо, что они мало о нем знают.

И хорошо.

У него были свои книги. Своя койка. Работа, никогда не требовавшая многого, и, да поможет ему Бог, пара-тройка друзей — пусть таких же парий, как он сам. Почти как у того парня из романа Артура Кестлера «Слепящая тьма» — как его там, Рубашов? Разве что жалости к себе поболе…

Высунувшись из будки, Джоджо пронзительно свистнул Чарльзу через вестибюль.

— Да, босс?

— Я тебе не босс, Чарльз.

Негр ответил белозубой улыбкой.

— Я сейчас зайду к себе в кабинет на минутку, а ты покарауль, ладно?

Чарльз кивнул. Джоджо закрыл дверцу одной клетки и отпер другую, собственную. Роман Кестлера остался там, где он положил его в прошлый раз — между старым изданием «Четырех квартетов» Элиота и новым «Вне пространства и времени» Эштона Смита, на узловатой серой доске, с торчащей между страниц полоской, вырванной из газеты, такой импровизированной закладкой. Джоджо раскрыл книгу в заложенном месте, и его взгляд скользнул к последней фразе, запомненной из прочтенного, — той самой, что не давала ему спать во время вечерних раздумий.

Сатана же, напротив (писал Кестлер), худ, аскетичен и фанатично предан логике.

Старый добрый логичный Сатана…

В вестибюле кто-то пронзительно закричал.

Джоджо вернул газетную полоску на место и бросил книгу обратно. Опрометью выскочил в вес-тибюль, на ходу сжимая-разжимая кулаки. Только бы поспеть, пока самое плохое не случилось.

Чарльз стоял у сигаретного автомата, слегка сгорбившись и придерживая упавшую в обморок женщину, в которой Джоджо узнал одну из медсестер из гигиенического шоу — ту, что посимпатичнее, умеющую улыбаться. Она все еще была в форме медсестры, хотя чепчик и чулки отсутствовали, а блузка была расстегнута до самой груди.

Она вся была забрызгана кровью.

— Босс Уокер! — воскликнул Чарльз, и его лицо превратилось в маску ужаса. — Скорее сюда! Босс Уокер!

Объяснений не требовалось. На бегу Джоджо инстинктивно потянулся к своему боку, нащупывая пистолет, которого не было. К Чарльзу он подоспел с пустыми руками, он принял вес женщины на себя, осторожно приобнял за голову. Ее глаза закатились за верхние края век, рот был приоткрыт. Она жалобно стонала.

— Давай-ка отнесем ее на диван, — предложил Джоджо.

Чарльз кивнул, и они вместе отнесли окровавленную медсестру в тесную гостиную, уложили поперек кушетки. Она сильно задрожала, и, как раз в тот момент, когда, казалось, вот-вот потеряет сознание, ее тело напряглось и она издала еще один громкий крик.

— Всё в порядке, леди, — заверил ее Чарльз. — Босс Уокер, конечно, страшен как грех, но плохого вам ничего не сделает, клянусь!

Джоджо бросил на Чарльза скептический взгляд. Негр виновато пожал плечами.

— Вы не ушиблись?

«Медсестра» испуганно задрожала, беззвучно шевеля губами, но ничего не говоря.

— Чарльз, сходи позвони доктору Горнеру.

— Уже бегу! — И Чарльз впрямь побежал к стойке портье.

— И шерифу Ричу тоже! — крикнул ему вслед Джоджо. Сама мысль о том, что Эрни Рич, чертов ублюдок, обладает хоть каплей власти в этом городе, претила, но тут ничего не попишешь. Так много крови на этой девице…

И, судя по всему, это не ее кровь.

— Мисс, — окликнул ее Джоджо, легонько шлепнув по окровавленной щеке тыльной стороной ладони. — Мисс, мисс, успокойтесь. Лучше расскажите мне, что случилось.

— Босс Уокер, я вызвал врача! — крикнул Чарльз через весь вестибюль. — Уже звоню в полицию!

Джоджо кивнул и шлепнул истеричку по лицу еще раз. Та бессвязно забормотала.

— Боже, — буркнул Джоджо, — я не скоро до нее достучусь.

Чарльз поспешно вернулся из-за стойки портье, его глаза были широко раскрыты, на лице блестел пот.

— Они все уже в пути, мистер Уокер.

— Зови меня просто Джоджо, Чарльз, я же говорил…

Женщина вновь закричала, заглушив голоса обоих.

— Я схожу наверх, — сказал Джоджо с глубоким вздохом.

— Может, лучше подождать полицию? — забеспокоился Чарльз. — Вдруг шерифу не понравится, что…

— Мне плевать, что нравится шерифу, а что нет. Хочу засвидетельствовать все лично, пока этот хвастливый говноед не добрался сюда.

Джоджо встал и посмотрел на дрожащую женщину на диване, задаваясь вопросом, сможет ли она когда-нибудь пережить то, что с ней случилось.

— А как же я? — спросил Чарльз. В его надломленном голосе звучали панические нотки. — Не бросите же вы меня здесь одного…

— Она не кусается, Чак.

— Я не про нее, босс Уо… Джоджо. Я про конторку — не могу же я там сесть!

— Придется. Гостиничный блюститель порядка тут я, черт возьми. Мне нужно пойти и все разведать.

— Но Джоджо! Если я сяду в конторку, мистер Гиббс меня на улицу выставит!

Джоджо, нахмурившись, упер кулаки в бока.

— Хорошо, как насчет того, чтобы ты пошел и посмотрел, откуда вся эта кровища?

Чарльз поник.

— Ты ведь не станешь звать меня трусом, Джоджо?

— Даже не мечтай об этом, приятель. Слушай, просто побудь в вестибюле. Когда врач и шериф прибудут, поговори с ними. А я поднимусь наверх. Я быстро, у нас сейчас занято всего девять комнат.

Чарльз опустил голову и застонал. Джоджо вернулся в свой кабинет, выхватил из ящика стола пистолет и сразу направился к лестнице.

— И не спускай с нее глаз, — сказал он, проходя мимо посыльного.

— Помилуй Боже, — выдавил Чарльз и перекрестился.

Поднявшись на второй этаж, Джоджо нос к носу столкнулся с мужчиной в шелковом халате и домашних туфлях. Тот при виде оружия ахнул.

— Всё в порядке, — заверил его Джоджо. — Я тутошний законник.

— Господи, а я-то перепугался! Тут кто-то кричал…

— На то у меня и пушка в руке, друг. Не просто же так я ее достал.

Застигнутый врасплох, мужчина отступил. Джоджо протиснулся мимо него в узкий коридор, тускло освещенный и серый, с хорошо утоптанным ковром цвета детской неожиданности (когда-то он был оранжевым). Из пятнадцати ламп, висевших в ряд под потолком, работали только девять. За дверью номера 203 красовалась пара лакированных туфель — гость, похоже, ошибочно счел, что остановился в приличном месте. Из номера 206 доносилось приглушенное пение радиоприемника.

Джоджо крепче сжал пистолет, его ладонь начала потеть. Он нахмурился от любопытной мысли, терзавшей его ум: этот пистолет не принесет никакой пользы.

Люди из передвижного шоу занимали комнаты в дальнем конце коридора — 213, 214 и 216. Двести пятнадцатый номер всегда оставался незанятым, в память о жене бывшего хозяина отеля, которая повесилась там одним пасмурным сентябрьским утром. Ни у кого из нынешнего руководства даже ключа от той комнаты не было, хотя Джоджо предполагал, что, имея толковую отмычку, справился бы с замко́м. Впрочем, он никогда не пробовал.

По его разумению, в убранстве коридора, купающемся в приглушенном свете, ровно ничего не изменилось с последнего его визита сюда. Ну разве что… да вот они — пятна темно-багрового оттенка на двери в номер 214, на ручке и дверных косяках. И на бурую подложку ковра тоже немного угодило. Джоджо потянул носом воздух и процедил через зубы, ощущая в гортани затхлый табачный дым и копившуюся десятилетиями пыль.

Джордж Уокер и раньше видел кровь, много крови.

Например, в бытность свою помощником шерифа, видал целую лужу крови, натекшую из Агаты Динвидди, второй жены Джона Динвидди, что вдвое моложе его. Дело было в одном из тех уединенных плантаторских домов, которые являлись частью Литчфилда только на бумаге. Жилище Динвидди от стандарта не отличалось: провисшая брезентовая крыша, окна из промасленной бумаги, грязь на полу (ну или пол из грязи). Сложно понять, как Агата вообще клюнула на Джона; только она и смогла бы объясниться, вот только муж распорол ее от носа до брюха, натурально загнал лезвие в живот и тянул вверх до самой грудины, где оно застряло в ребрах. В результате вышел ужасный беспорядок, и Рич сказал помощнику шерифа Уокеру, что заставил бы Джона Динвидди убрать все это, не разнеси тот самому себе голову из отцовского мушкета.

Приходилось видать кровавые реки даже здесь, в отеле «Литчфилд-Вэлли». Взять ту же Джейн Смит — такое имя она записала в регистрационной книге, хотя позднее ее опознали как Кэролайн Аткинсон из Буллфрог-Вэлли. Литчфилд был первым попавшимся на ее пути городком к тому времени, когда из-за родовых схваток она не могла вести автомобиль. Ребенок — помощники шерифа и доктор Горнер не особенно удивились, увидев, что он мулат, — был так же мертв, как и мисс Смит/Аткинсон, истекшая кровью на узкой двуспальной кровати в номере 303. Внимание к ней привлек странный неприятный запах, просочившийся из-под двери в коридор. Мертвая женщина крепко обнимала труп ребенка. Оба буквально плавали в крови.

…И конечно, Сара. Бет тоже — позже. Тогда крови было сравнительно мало, а по факту — почти никакой. С пистолетом 22-го калибра другого ждать бессмысленно.

Да, он видел много крови. Всякий раз та была пролита при обстоятельствах, которые иначе как трагическими не назовешь. Казалось бы, удивить его чем-то в вопросах, касающихся кровопускания, было сложно.

Но вот он осторожно открыл дверь в номер 214, и…

Тут дела были хуже, чем с Агатой Динвидди. Хуже, чем с ее муженьком-убийцей Джоном. Хуже, чем с Кэролайн Аткинсон, ее мертворожденным сыном, Сарой и Бет, вместе взятыми. Когда Джоджо включил потолочную люстру в номере 214, ему показалось, что он чудом угодил на минное поле.

Подобное объяснение напрашивалось само собой — в номере взорвали бомбу, и та разнесла тело на части, заляпав стены маленькой комнатки кровью и требухой. Но нет, не может такого быть — взрыв услышали бы. Кроме того, не было ничего, что могло бы свидетельствовать о взрыве. Пострадало только тело. И всё.

Пострадало — слабо сказано, подумал Джоджо, скрежетнув зубами.

На полу, в изножье кровати, валялся торс, наполовину завернутый в махровый халат. Одна рука покоилась на комоде, другая лежала под обогревателем. Ноги — одна поверх другой, гротескным крестом, у окна. И голова несчастного с раззявленным ртом — прямо в центре кровати. Кровь забрызгала все вокруг. Только с первого взгляда Джоджо понял, что тут даже расчленением не пахнет. Ровных срезов не было — мужчину рвали на части.

Но кто мог такое сделать?

Кто или что.

Девица-медсестрица точно вне подозрений. Даже дюжине таких, как она, подобный ужас банально не по силам.

Застыв в дверях, Джоджо разглядывал побоище. Кровь щекотала ноздри тошнотным сладковатым запахом с металлическими нотами, лишь слегка маскируя мерзкую вонь от дерьма, размазанного по полу прямо под завернутым в халат торсом. Он сделал один шаг в комнату — и замер. Белые пятна плясали перед глазами; весь отель, казалось, закружился.

Прижав руку ко рту, Джоджо вывалился в коридор, где его вырвало. Рвало долго и громко — несколько любопытных голов высунулись из-за приоткрытых дверей. Он махнул в их сторону рукой — отвалите, мол.

— Оставайтесь в своих комнатах! — прохрипел он, когда голос вернулся. — Не на что тут смотреть.

— Что ты тут творишь? — рявкнул на него мужик с хмельными глазами, стоявший в дверях номера 208.

— Просто… сидите… по комнатам, — потребовал Джоджо. — Я прошу вас. Полиция уже в пути. — Он сплюнул на пол. Эх, хана бурому ковру. Бурому, как…

По желудку вновь прокатился болезненный спазм, но блевать уже было нечем. Кое-как сфокусировав взгляд, Джоджо понял, что смотрит на пару ног в черных чулках, прямо напротив него. Снова сплюнув, он утер лицо рукавом и выпрямился, оказавшись лицом к лицу со второй медсестрой, мрачной и опасно выглядевшей, с очками в коричневой оправе на носу, что уместнее смотрелись бы на ребенке.

Сестрица скрестила руки на груди и подняла бровь, глядя на него.

— Ты выглядишь ужасно, — сказала она.

— Лучше посиди в своем номере, — ответил Джоджо. — Хотя бы пока.

— Может, тебе брома дать? — Она указала большим пальцем себе за спину.

— Да на кой он мне. Прошу, вернись к себе в номер и запри дверь.

По ее губам скользнула тень улыбки, и Джоджо почти вздрогнул.

— Ты меня заставишь?

— Я-то нет, дамочка, но когда сюда прибудут люди шерифа…

— Ладно-ладно. Не пали в горячке, ковбой. Я буду вести себя хорошо.

— Вот и хорошо, что хорошо, — проворчал он.

— Если что, бром у меня под рукой. Станет совсем худо — заходи.

— Спасибо.

— Еще увидимся, — прошелестел голос, и дверь за ней, скрипнув, закрылась.

На мгновение Джоджо застыл, ошеломленный. Затем медленно обернулся и увидел, что дверь в ужасную бойню позади него была широко открыта. Резвая баба не могла не заметить, что внутри, и при этом вела себя так, будто всё в порядке.

Будто ее это вообще не волнует.

На лестничной клетке послышались тяжелые шаги, и вскоре в коридор пароходом вплыл Эрни Рич, шериф.

— Джоджо Уокер, черт побери! — рыкнул он, топая по коридору. — Какого, скажи мне на милость, черта ты тут ошиваешься? Ты больше не помощник шерифа — не забыл?

— Нет, сэр, — машинально откликнулся он, отступил от двери и указал подбородком на комнату. — Думаю, вам лучше самим заглянуть туда, босс…

— И я тебе больше не босс, слава Всевы…

Рич замолчал в тот же миг, как только увидел первую длинную кровавую полосу на полу. Бочком пройдя к двери, он стянул с седой головы широкополую фетровую шляпу и во все глаза уставился на кошмарную сцену в номере 214.

— Твою ж дивизию… — прошептал он.

— Эрни?

Рич резко обернулся, как атакующая кобра, и зашипел на Джоджо:

— Что за дела в твоем отеле, а? Парня тут на куски разорвали, ради всего святого!

— И не говорите.

— Придержи остроумие при себе, Уокер. Что за… что за! — Рич ткнул дрожащим пальцем в залитую кровью комнату. — В Литчфилде такого отродясь не было, слышишь? Ну и бред!

— Вообще-то, босс, бывало и хуже.

— Убери свою железку, ладно?

Джоджо, хмыкнув, сунул пистолет за пояс.

— И перестань называть меня боссом, кретин сраный!

Раздув ноздри и выпятив челюсть, Джоджо выступил вперед и ткнул указательным пальцем в грудь испуганного шерифа.

— Послушай, Эрни, — это моя территория, понимаешь? Когда я здесь, я в ответе и за отель, и за всех, кто в нем находится. За это мне и платят, клянусь Богом, и, даже если тебе это не нравится, я сейчас на своем месте. Пытаюсь разобраться, что, черт дери, произошло в этой клятой комнатушке.

— Будь ты на своем месте, такой дичи вообще не случилось бы, — отчеканил шериф.

На лицо Джоджо легла заметная тень. Пальцы сами сжались в кулак, тело голосу разума внимать отказывалось. Еще чуть-чуть, и он бы непременно опрокинул на задницу главного законника Литчфилда; но прежде чем Джоджо успел это сделать, крайняя дверь слева со скрипом распахнулась, и в коридор сонно шагнул человек в твидовом пиджаке, которого Джоджо запомнил по прошлой ночи, правда, в этот раз он был без твидового пиджака. Он потер глаза кончиками пальцев, театрально зевнул и зашаркал по ковру в сторону Рича и его оппонента, напряженно застывших у дверей номера 214.

— И что вы тут устроили, а? — пожаловался он. — Который час, видели?

Джоджо расслабил руку и выдохнул. Эрни Рич бросил на него последний недобрый взгляд и повернулся к сонному мужчине.

— Произошло убийство, сэр.

— Убийство?

— Этого мы еще не знаем наверняка, — обронил Джоджо.

— О, ради всего святого, Уокер! Думаешь, к нему в окно медведь залез? Или горилла какая-нибудь?

— Какая еще горилла? — спросил заспанный мужчина, смущенный и недовольный.

— Никакая, сэр, — ответил шериф. — Никакой гориллы тут не было. К сожалению, тут одного парня убили, но вы не волнуйтесь. Я шериф, мой помощник сейчас дежурит внизу. Ничего страшного — просто возвращайтесь в свою комнату и не мешайте нам делать свои дела…

— Но… это же комната Пита.

Сонный мужчина вдруг резко перестал быть сонным. Выражение его лица изменилось будто по мановению волшебной палочки, — что-то потрясло беднягу до глубины души. Он рванулся вперед, оттерев плечом шерифа, и заглянул в заляпанный кровью от пола до потолка номер.

— Ох, — только и вырвалось у него. — Ох, боже мой.

Рич схватил его за плечи и оттащил от двери.

— Не стоит, дружище, не надо. Незачем тебе это видеть.

— Пит… О господи, это же Пит.

Это был Пит, поправил его Джоджо про себя. Теперь это просто мясо.

Все еще держа потрясенного мужчину, Эрни Рич вытянул шею, чтобы посмотреть на Джоджо.

— Это всё те киношники? — спросил он.

— Ну да. Их шестеро было. Э-э… ну, теперь пятеро. Женщина и четверо мужчин.

Рич нахмурился.

— Тебя кликать как? — обратился он к мужчине.

— К-кликать? А, вы спрашиваете, как меня зовут…

— Ну да, имя у тебя, надо думать, есть?

— Фил. Фил Госсел.

— О’кей, мистер Госсел, почему бы вам не вернуться в свою комнату и не посидеть там спокойно? Я думаю, ребята, у меня к вам будет куча вопросов, но сначала утрясем главный. Просто сидите смирно — усекли?

— Конечно, — пролепетал Госсел. — О, это так ужасно. Просто жуть какая-то. Жуть.

С этим коротким словечком на устах он проковылял назад, к себе в номер. Хлопнул дверью и провернул в замке ключ.

— По говору — янки, — заметил шериф, обращаясь скорее к себе, чем к Джоджо. — Ну или конкретно заезжий. Иностранец.

— Может, брал уроки ораторского искусства, — предположил Джоджо.

— Очень смешно, Уокер. Ты, смотрю, как был шутником, так и остался.

— А то. Я как Чаплин, только без усишек.

— Пошли вниз, — приказал шериф. — У меня и к тебе есть пара вопросов.

— Разве не проще собрать всех, кого нужно опросить, в одном месте?

— Будешь меня учить, как дела делать?

— Бог ты мой, ни за что.

Рича перекосило.

— Пошел! — гавкнул он.

И Джоджо пошел.

Вопросы, все как один, оказались предсказуемые, весьма дежурные даже по меркам копов. На большинство из них он отвечал одним и тем же простым утверждением: «Ничего не знаю».

На самом деле никто ничего не знал. Все слышали крик, и только. Никто ничего не видел, кроме молодой белокурой «медсестры», чье заявление никакого смысла не имело. Она сказала, что трагедия разыгралась у нее на глазах, но убийством ее не назовешь — убийцы не было: бедняга Питер просто разошелся по швам. Доктор Горнер настоял на том, что ее нужно отвезти домой, под наблюдение, и Эрни Рич нехотя уступил ему. Все сошлись на том, что бедная женщина, представившаяся Элен Вайс и впрямь не медсестра, увидела что-то настолько ужасное, что у нее ум за разум зашел. Рич боялся, что от нее уже будет не дождаться четких показаний. Доктор Горнер подтвердил его опасения.

К тому времени как доктор уехал с Элен Вайс, а помощник шерифа Мортимер — с частями тела покойного Питера Чаппела, убранными в шесть пластиковых пакетов, все постояльцы были тщательно допрошены, и все их свидетельства оказались в равной степени бесполезными. Один тип, в котором Джоджо опознал известного доктора сексологии Эллиота Фримена, сказал, что, по его разумению, то был крик (цитата) «эротической страсти» (конец цитаты). Другой парень, чья роль в шоу, по его же словам, заключалась в расклейке рекламных плакатов по городу, утверждал, что ему и крика не было слышно, он надрался до бесчувствия и едва мог держать голову прямо во время допроса.

Загадочная черноволосая красавица, что на своих каблуках была на добрый дюйм выше Эрни Рича, рассказала что-то крайне невнятное. На протяжении всего допроса она смущенно улыбалась и заявила шерифу, будто часто переезжает из отеля в отель, поэтому привыкла к разного рода леденящим кровь воплям. Рич спросил ее наравне с остальными, хорошо ли она знала покойного. Как и все, она ответила, что едва ли знает — из киношной свиты Пит Чаппел оказался самым «свежим» рекрутом, катавшимся с ними с мая прошлого года, родом из Канзас-Сити.

— По мне, он был весьма милым мальчиком, — добавила она, равнодушно поведя плечом. — Уверена, кому-то его будет не хватать.

С единственным свидетелем (и тот, не ровен час, в психушку отправится) расследование шерифа зашло в тупик. Оконная задвижка не только была заперта изнутри, но и древние слои краски на раме оказались целехоньки. И никто, само собой, не мог сказать, что видел, как кто-то спускался по лестнице или на лифте — ни до, ни после инцидента.

— Значит, это сделал кто-то из них, — сказал Джоджо бывшему боссу, прежде чем тот вышел из отеля. — Или та чокнутая девчонка не такая уж чокнутая.

— Да у нее кукушка совсем развинтилась, снялась с места и упорхнула в Аризону. Тут одно ясно как божий день, я почти уверен — всему виной один из тех сукиных детей янки.

— Не похоже по их виду, что кто-то способен голыми руками человеку голову открутить, босс.

Эрни Рич в ответ лишь скривился и вышел из парадных дверей.

Как только представители власти убрались, мистер Гиббс, всю ночь прятавшийся по углам, вытирая пот с огромной лысины и дергаясь, точно морфиновый наркоман, вновь занял свое место. Он отругал Чарльза за то, что тот подошел на расстояние плевка к будке кассира, сурово бросил горничной, что у нее есть работенка в номере 214 (закончив там, несчастная девчонка уволилась — и часа не прошло), захотел узнать, какой смысл держать в отеле персонального воротилу для поддержки порядка, раз гостей все равно в итоге кто-то расчленяет прямо в номерах.

Джоджо знал: старик треплется попусту. Ему удалось отделаться от него, заявив, что не все беды удается предотвратить, и действовал он в любом случае по должностной инструкции и в согласии с оплачиваемыми обязанностями. Гиббс в ответ напыжился, дал отмашку Чарльзу идти домой, и пришел черед дневной смены узнать жуткую новость. Без четверти восемь Джоджо взял ключ от одного из свободных номеров на третьем этаже и побрел по ступенькам наверх, стараясь не цепляться взглядом за притихший коридор на втором этаже.

В номере 301 он встал под душ с горячей водой и смыл с себя пот. Как только вылез и вытерся полотенцем, сразу снова начал потеть — его поры текли как миллиард неисправных кранов. С раздраженным стоном он вернулся в кабинку и опять включил душ, на сей раз холодный как лед. По итогу ситуация не улучшилась.

Стоя под холодными брызгами, Джоджо ломал голову над тем, что невидимка, Зазывала Дэвис, чья фамилия красовалась на вывеске «Дворца», так и не появился в ходе разборок по поводу кровавой драмы. Джоджо верил, что среди постояльцев второго этажа нет хозяина шоу, ведь никто из них не выглядел хоть сколько-нибудь компетентно для такой работы, за исключением, может быть, той женщины, чье имя он так и не узнал. Нет, этот парень, Дэвис — человек-невидимка — был где-то поблизости, но, насколько знал Джоджо, он ни разу не появлялся в отеле «Литчфилд-Вэлли». Так где же он? Почему даже чуткий Эрни Рич не уточнил, куда делся этот кусочек головоломки?

И, если на то пошло, почему Джоджо не уточнил?

Он переоделся, запер номер и вернулся к себе в кабинет. Шепотки среди работников дневной смены уже ходили вовсю: кто вздохнет, кто охнет, кто ко рту руку прижмет. Но Джоджо до этой возни дела не было. Отгородившись от их взглядов дверью, он уединился в душном полумраке своей каморки. Все утро и ранний полдень он пролежал на кушетке, потея и мучаясь от тревожных, неприятных снов.

Глава 7

Ей снились просторные поля и сровненные с землей сельскохозяйственные угодья, испачканные кирпично-красной кровью. Везде были трупы, по большей части — распятые на крестах. Она шла среди них, преодолевая незримую преграду, будто через воду; шла, обходя прибитые кое-как тела, местами расчлененные, с торчащими прямо из мяса гвоздями, с чьих шляпок капала кровь. От изуродованных тел вился дымок — так кругом было жарко; черные рои мух окутывали их, лакомясь гнилостным месивом и откладывая в разверстые раны гроздья желтых яиц. Она поспешила мимо них, шлепая босыми ногами по горячей земляной каше, липкой от крови. Неподалеку, на краю поля, виднелась большая церковь, окруженная болезненного вида соснами, с облупленным, некогда белым, а ныне серым фасадом. Из двойных дверей появился силуэт мужчины, чьи руки медленно поднимались вверх, пока он тоже не стал похож на крест. Преподобный Шеннон или кто-то другой, но тоже знакомый, безопасный, подумала Теодора и ускорила шаг, продираясь сквозь морок и гниение к своему спасителю.

Но солнце быстро опускалось за сосны, и под сердцем у нее росла глухая паника. Ей во что бы то ни стало нужно оказаться в церкви до наступления темноты! Только Бог на небесах мог ей помочь, и она только сейчас поняла, что Бога можно найти лишь в облупившихся, побитых временем стенах затхлого молитвенного дома и что за пределами собора нет ни надежды, ни помощи. Несмотря на злой горячий ветер, дохнувший на нее из ветхого строения, — еще более горячий, чем прогорклый воздух места, в которое она попала, — Теодора продолжала идти вперед, все так же борясь с незримыми волнами, отчаянно желая добраться до преподобного Шеннона прежде, чем ее настигнет гибельная тьма.

Но когда она подошла достаточно близко, чтобы увидеть, что у церкви стоит вовсе не преподобный Джим Шеннон, а незнакомый ей человек, было слишком поздно — горячий ветер превратился в ураган, втягивая ее прямо в распахнутые объятия мужчины с рябым лицом, в маленьком галстуке-бабочке веселой расцветки, повязанном под подбородком. Тип улыбнулся, обнажив желтые тупые зубы, и распахнул свой белый халат, являя поразительное изобилие крошечных костей, свисающих с груди, — сотни маленьких косточек, скрепленных проволокой и щелкающих на шумном ветру.

— Добро пожаловать домой, Теодора, — сказал он, и она упала в его объятия.

И пала тьма — страшная, безвоздушная.

И она проснулась, задыхаясь, вцепившись в простыни, уверенная, что ее похоронили в земле вместе с останками тысяч младенцев, среди которых был ее собственный сын — дитя, так и не вкусившее жизни.

Часть вторая. Конец пути

Глава 8

Джим Шеннон услышал достаточно. Его впалое лицо покраснело, а вогнутая грудь вздымалась от глубоких сердитых вздохов. Он чувствовал себя средневековым персонажем — мелким лордом, на чье скромное владычество посягнули неверные, дикари и еретики, намеренные попортить девок его королевства и попрать добродетели, данные им пастве. Угроза была не в новинку — дьявол у́стали не ведал, в отличие от тех, кто с ним борется. Но эта, новая, поражала наглостью и размахом. Подробности ему изложила маленькая пухленькая миссис Ватсон, а Эмма Хатчинс дополняла, да так рьяно, что ее чуть родимчик в ходе рассказа не хватил.

В центре угрозы, как обычно, находился проклятый безбожник Рассел Кевинью.

Этому парню палец в рот не клади, лишь бы пройти по краю допустимого. Секс, убийства, полуобнаженные женщины и романтизация насилия — каждую неделю на его дьявольском экране. Отвратительно! Как легко нынче поддаются соблазну дети Божьи — страшно подумать! И ведь почти вся паства — хорошие в общем-то люди, но сладок плод в руке Люцифера! Не всякий сумеет проявить моральную и духовную стойкость в той же мере, что и Эмма Хатчинс, то было ясно как божий день.

По крайней мере, такую картину он нарисовал перед ней, а правда заключалась в том, что Джим Шеннон не мог более сдерживаться из-за пустяковых жалоб. Рвение религиозного толка давно перестало иметь смысл, как и все остальное. Будь то новомодные грязные киношки, или заведение Барри Маларки, где подавали виски, или прежний помощник шерифа, которого он вместе с паствой помог заклеймить, лишив средств к существованию за связь с цветной девушкой, — за всё это у Шеннона больше не болело сердце. Ему было плевать, но преподобный должен играть свою роль; и он играл ее на «пять». Расквартируйся в Литчфилде театр с летними гастролями, Джим Шеннон с радостью записался бы в примы. В вопросе лицедейства он был подкован и уже много лет вел себя как в голову взбредет, а не в соответствии с какими-то заветами.

Итак, миссис Хатчинс пришла к нему со шляпой в руке. На ее румяном лице застыла суровая маска, голос был ясен и чист, как всегда, когда пахло жареным. Итак, она, словно благоговейная слуга Господа, засвидетельствовала разврат, учиненный при потворстве негодного Раса Кевинью, — задушила б, не будь то смертный грех! — и явилась доложить об увиденном преподобному, избавив его от личного ознакомления с искусом.

— Да, конечно, мы организуем пикет, — заверил Джим Шеннон сварливую старуху. — Я сейчас же пойду к телефону, а вы, миссис Хатчинс, оповестите дам из вашего кружка шитья.

— Но будет ли от этого польза? Я помню, как мы обрушились на это ужасное место, будто казнь египетская, пару лет назад! Тогда развратник Кевинью крутил картину, прославляющую прелюбодеяния, — помните?

Преподобный кивнул. Он помнил.

— Нас тогда было примерно тридцать человек перед кинотеатром, мы зачитывали ему строфы из Священного Писания и требовали пресечь безбожие, а он даже внимания на нас не обратил! Ни капельки, преподобный Шеннон!

— Давайте не будем утомляться добрыми делами, миссис Хатчинс, — сказал Шеннон, трактуя Священное Писание в соответствии со своей точкой зрения. — Ибо в свое время да пожнем мы плоды, коли будем живы.

— О да, ваше преподобие, вы совершенно правы. Как всегда, за вами правда.

Шеннон глубокомысленно улыбнулся и похлопал толстуху по колену, успокаивая ее как обиженного ребенка. Другой рукой он указал на потолок.

— Помните: единственно прав наш великий Бог, — сказал он.

Эмма Хатчинс улыбнулась дрожащими желеобразными губами, утерла слезящиеся глаза, и Джим Шеннон вновь почувствовал себя укротителем большого страшного зверя.

С искренней благодарностью и строгим обещанием собрать весь кружок шитья для этого важного дела, миссис Хатчинс покинула церковь, оставив Шеннона в благословенной тишине все более редкого одиночества.

— Коли будем живы, — пробормотал он себе под нос, роясь в хламе на столе в поисках сигареты. Он нашел-таки одну, закурил и расслабился, наслаждаясь пряным дымом в носу и глотке. Отбрехался-таки. Раз — и готово.

Он понимал, что через несколько часов окажется в авангарде очередного, выражаясь образно, факельного шествия, ратующего за перемены, которых сам он в глубине души не хотел. Значит, во «Дворце» показали очередной непотребный фильм — и что с того? В городе, где все здоровые мужчины и женщины должны были жениться и рожать детей, как только физиология позволит, что плохого в том, чтобы показать людям то, что они уже видели или скоро увидят? Роды, преподобный! — этими двумя словами Эмма Хатчинс, старая кошелка, буквально плюнула в него. Такая мерзость, словами не описать! И это говорит женщина, которая сама принесла в мир семерых детей. Шеннон покачал головой и затушил сигарету.

Придется сесть на телефон.

Пока он неохотно названивал, дочь Джима Шеннона отложила свою скучную книгу по обществознанию, чтобы посмотреть, кто бросает камешки в ее окно.

— Марджи! — крикнул Скутер из сада внизу. Он топтал ногами петунии.

— Скутер Кэрью, ты идиот! Ты стоишь на папиных цветах, ради всего святого.

Скутер, худощавый рыжеволосый паренек лет семнадцати, уставился себе под ноги.

— О боже, — простонал он, пятясь от безвозвратно погубленных петуний.

Марджи не могла не улыбнуться его неловкости. Это было по-своему мило.

— Ты хоть осторожно шел сюда? — спросила она.

— Через лес. — Скутер важно кивнул. — Там до церкви такой крюк — он никак не мог меня заприметить.

— Смотри, лучше тому и быть, — предупредила она. — Через пару минут выйду.

Марджи закрыла окно и посмотрела на себя в зеркало на туалетном столике. Кудри — ухоженные, темно-синее платьишко — свежее и чистое. Она подумывала взять помаду из тайничка с косметикой в шкафу и пару раз легонько мазнуть по губам, но вдруг ее кто-нибудь заприметит в таком виде! Отбросив эту мысль, она поспешила вниз, к входной двери.

Скутер спрятался за толстым вязом во дворе, оставив дерево меж собой и церковью на холме. Он был персоной нон грата на территории Шеннона, пусть его и более-менее приветствовали в церкви. Церковь принадлежала Литчфилду, а вяз, за которым прятался, нервно озираясь, Скутер, — человеку, который сдерет с него шкуру, если когда-нибудь увидит, что мальчишка шныряет близ его дочери.

— Не понимаю, почему нельзя просто встретиться со мной у Финна, — пожаловалась Марджи, пробираясь из дома к огромному вязу.

— Я чувствую себя Ромео, — сказал он, краснея. — Ну, знаешь, как в той пьесе.

— Я знаю эту пьесу, Скутер. И в конце концов они оба умрут, помнишь?

— По-моему, очень глупая концовка.

Марджи закатила глаза и вздохнула.

— Кроме того, — смущенно добавил он, — я хотел поговорить с тобой наедине.

— Наедине? — переспросила она, прищурившись. — Ты же не собираешься делать мне предложение, Скутер Кэрью? Что-то не улыбается мне быть одинокой женой солдата, когда тебя на войну загребут.

Если раньше щеки Скутера были розовыми, то теперь они горели кроваво-красным огнем. Он вытер лоб и переступил с ноги на ногу.

— Пр… пре… предложение? Ну уж нет, Марджи!

— А, понятно, — сказала она с игривой гримасой. — У тебя есть на примете какая-то другая девушка по такую честь.

— Вовсе нет, Марджи, — запротестовал он. — Нет никакой другой девушки. Я просто хотел пригласить тебя на танцы в субботу, вот и все.

— Всего-то? Бога ради, Скутер, а шуму-то, словно вопрос жизни и смерти. Ну да, я пойду на танцы, болван. Могла бы — с кем угодно, но придется, видимо, с тобой.

— Хочешь сказать, я…

— Ну, Альберт Соммер, знаешь ли, немного поднаторел…

— Альберт Соммер! Этот… жирный индюк?

— О, Скутер, — проворковала Марджи, — что ты такое говоришь! Не такой он и толстый, и точно не индюк. Говорят, к тому времени, как он доберется до Европы, уже офицером будет…

— Знаешь, мне ничего не стоит по той же дорожке пройти!

Марджи расхохоталась и ткнула надутого мальчишку кулаком в плечо.

— Боже, Скутер, да я тебя просто разыгрываю.

Скутер нахмурил брови и сердито посмотрел мимо Марджи, на открытое пастбище и густые хвойные деревья за церковью.

— Ничего смешного. Я пришел с серьезным вопросом…

— Это просто танцульки, Скутер. Не хмурься. Пошли!

Она схватила его за руку и потянула за собой. Озадаченный и, вероятно, немножко обиженный, Скутер сменил-таки гнев на милость и позволил выволочь себя из худо-бедно безопасного укрытия за вязом на опасный Рубикон между церковью и домом. Там он пробыл недолго — Марджи, все так же таща его за руку, поспешила обогнуть дом. Через миг они снова оказались спрятанными от взгляда ее отца. На этой выгодной позиции они присели на корточки у гниющего забора из штакетника и быстро поползли вдоль него, пока не добрались до узкой грунтовой дороги, ведущей в город.

— Нам придется пробраться туда тайком, — заговорщически прошептала она, мешая соломинкой свой шоколадный коктейль. — Сегодня — тот самый день, когда папа придет с пикетом.

— Ко «Дворцу»? — Скутер побледнел.

— Он все равно рано или поздно собирался протестовать; так вот, сегодня, говорю же, тот самый день. Придет он и все его надутые вороны-матроны, что обожают его пуще Боженьки.

— О, черт возьми, — простонал мальчишка.

— Ничего страшного, — сказала Марджи. — Мы просто войдем через заднюю дверь. Он нас даже не увидит.

— Хочешь сказать, мы не заплатим?

— С черного хода кассы не ставят, болван.

Он широко раскрытыми глазами смотрел на выдохшуюся содовую в своем стакане, чувствуя себя планировщиком крупного ограбления. Из тех, что никогда не кончаются добром для тех, кто в деле. По крайней мере, в фильмах всегда так.

— Разве это не то же самое, что воровство? — спросил он у Марджи.

— Ты, я гляжу, суть не схватываешь. Дело не в билетах, а в том, что мы должны туда попасть так, чтобы нас не увидели. Если сильно хочется скорчить праведника, оставь после сеанса четвертак на сиденье.

Он бросил на нее косой взгляд и застонал.

— Я все равно не понимаю, что интересного в этой картине. Ни одного актера, о котором я бы слышал хоть что-то. Лестер Кивни видел ее вчера, он мне все рассказал. И Лес говорит, что единственная причина, по которой кто-то захотел бы ее увидеть, — то, что в конце, и это…

— Настоящие роды, я слышала.

— Ну да, Лес так и сказал. А еще сказал, что это ужасно. Кишки в животе в гармошку собираются!

— Да, наверное, так и есть, — признала она, громко грызя соломинку.

— Тогда смысл нам туда идти? Держу пари, у мистера Кевинью на следующей неделе нарисуется что-нибудь получше. А танцы…

— Да заколебал ты с этими дурацкими танцами! — в сердцах воскликнула Марджи.

Скутер резко выпрямился, ошеломленный.

— Послушай, забудь о танцульках. Забудь о «Преждевременном материнстве». Разве я не сказала, что этот фильм — не та причина, по которой я хочу попасть туда?

— Не та?

— Совсем не та. Слушай сюда.

Она наклонилась к нему через стол, жестом подманивая последовать ее примеру, и, когда они оказались практически нос к носу, продолжила:

— Ты знаком с Филлис Гейтс?

Скутер кивнул.

— Так вот, вчера она ходила на общий сеанс. Тот, что и для парней, и для девчонок. И она сказала то же самое, что твой дружок Лестер… и кое-что еще.

— Что еще?

— После того фильма они показывают еще один. И этот фильм не рекламируют. Там вход только по приглашениям.

— Не хочешь же ты сказать, что…

— Так точно. Это я и хочу сказать.

— Ладно… и о чем он?

Марджи улыбнулась и откинулась на спинку стула.

Глаза Скутера выпучились, готовые вот-вот выскочить из орбит.

— Она не рассказала.

— Ты что, не спрашивала?

— Конечно, спрашивала, болван этакий. Но она… — Марджи развела руками. — Не стала рассказывать — и все тут!

Скутер нахмурился и презрительно фыркнул.

— Ох уж эта курица Филлис Гейтс, — насмешливо произнес он.

— Не думаю, что она могла бы рассказать, Скутер.

— В смысле?

— В коромысле. Если хочешь знать, что происходит на ночном показе, ты должен туда прийти, и все. А проход только по приглашению. Как ты не понимаешь? Это всё — большой-большой секрет!

— Секрет, — повторил он шепотом.

— Ну да! Теперь понял? Разве не любопытно?

— Хм, — сказал он и потер подбородок. Да, он понял. Да, ему было любопытно. Но он сознавал тот факт, что его интересовали очень многие вещи, которые у него хватало здравого смысла не исследовать слишком тщательно. Ему было любопытно, каково это — летать, но он не собирался прыгать со скалы, чтобы испытать подобное.

— Думаю, это может быть что угодно, — сказал он.

— Она говорит, это того стоит.

— Кто говорит? А, курица Филлис…

— Следи за мыслью, балбес!

— Извини.

— Сначала я подумала, что это просто мерзкий фильм-мальчишник — ну, ты знаешь о таких фильмах?

Скутер отрицательно покачал головой.

— Ладно. — Марджи огляделась по сторонам, чтобы убедиться, что никто не стоит слишком близко и не слышит. — Я имею в виду фильмы о сексе.

— «Преждевременное материнство» — как раз такое кино.

— Я не совсем это имею в виду. Ты что, серьезно не понимаешь?

Он снова покачал головой, еще более озадаченный, чем прежде.

— Боже мой, неужели ты такой тупой? В фильмах, о которых я говорю, секс тебе показывают, болван. Актеры там натурально им занимаются.

Он на мгновение нахмурился, обдумывая услышанное, и, когда это произошло, вся кровь мгновенно отхлынула от его лица.

— Ч-что?..

— Знаешь Билла Лотта? Мистер Лотт — коротышка, у него еще большого пальца нет на руке.

— Это мужик-заправщик?

— Он самый. Старший брат Билла переехал в Сент-Луис и торгует там страховками. Так вот, Ларри — его брат — рассказал Биллу все об этих фильмах. Сказал, что у них все время бывают этакие безумные сходки, повсюду, в разных городах. Приходят только страховщики, напиваются до чертиков и громят все подряд, и очень часто — вот что Ларри сказал Биллу, — очень часто смотрят грязные киношки. Ставят проектор в какой-нибудь темной комнате и крутят. Надевают смешные шапки, повязывают себе галстуки на лоб, как повязки у индейцев, и улюлюкают на картинку на стене, где актеры без одежды.

— И они это… делают?

— Ага, прям как кролики.

— Господи.

— Кстати, именно поэтому я никогда не выйду замуж.

— А? Почему? Я не улавливаю…

— Конечно, не улавливаешь — ты мужик, а мужики просто отвратительны. Разве ты не слышал, что я тебе только что рассказала?

— А…

— Но все равно я не думаю, что там такое показывают.

— Где?

— На ночном показе, идиот. Что-то ты совсем меня не слушаешь.

— Да слушаю я. — Скутер надулся.

— Думаю, если бы это был такой вонючий фильм для парней, Филлис не осталась бы на нем и уж точно не сказала, что мне нужно сходить.

— Она сказала, тебе нужно сходить?

— Ага, точно так и сказала.

Скутер прищурился, покривил губы.

— Может, она тебя разыгрывает.

Теперь уже Марджи нахмурилась.

— А зачем ей это?

— Тут сама думай. Может, она хочет тебя дурой выставить. Вдруг на ночном показе происходит что-то такое, что тебе никак не придется по душе. Не знаю, Марджи. Как по мне, все это подозрительно.

Поджав губы, как разочарованная мать, Марджи откинулась назад и посмотрела на него с чем-то вроде презрения. Этот взгляд заставил его замереть, пальцы примерзли к соломинке в стакане с содовой.

— Ну и зачем Филлис Гейтс вытворять такое?

— Люди постоянно совершают плохие поступки. Иногда — очень плохие.

— Да-да, — сказала она с сомнением, немного отчужденно. — Такова жизнь.

— В газетах именно так и пишут.

— Порой ты такой зануда, Скутер Кэрью.

Он пососал свою соломинку и громко вздохнул.

— Я знаю, — сказал он.

— Настоящий придурок.

— Да понятное дело.

Яркие пластмассовые часы на стене за стойкой (ПЕЙТЕ «НИХАЙ»[12] тянулись буквы по ободку) показывали ровно без четверти семь. Кто-то сунул пятак в музыкальный автомат и выбрал пластинку Руди Валли. Жизнь — просто вазочка с вишнями… При этих словах Скутер ухмыльнулся.

По правде говоря, он был глубоко, глупо, безнадежно влюблен в Марджи Шеннон, и так было почти всегда, сколько он себя помнил. Природа любви менялась и развивалась с годами, менялось то, как он смотрел на нее и о чем мечтал по ночам, и, конечно же, то, что чувствовал к нему преподобный Шеннон. Она тоже менялась — не только физически, но и духовно. Исчезла застенчивая Дочь священника с косичками и опущенными глазами, давно сменившись девушкой с ястребиной хваткой и острым точно бритва язычком, с пристальным взглядом, способным растопить его будто свечной воск. Скутер не думал, что сам сильно изменился, если не считать того, что с тех безмятежных дней на игровой площадке церковно-приходской школы он набрал рост, точно дикий тростник, до своих нынешних шести футов. В школьную пору, пока он и другие, более непоседливые дети, точно обезьянки, карабкались по джунглям спортзала, малютка Марджи уединялась в тени внушительного дуба на солидном от них удалении, жуя бутерброд с бужениной и избегая зрительного контакта любой ценой. Время от времени отец подходил к ней и что-то спрашивал, активно жестикулируя в сторону остальных детей, получая в ответ строго-отрицательное покачивание головой. Иногда он приносил ей Библию для изучения, пока она дулась в своем одиночестве. Скутер никогда не спускал с нее глаз, даже когда висел на ободранных металлических прутьях вниз головой, зацепившись худыми ногами.

С тех пор он научился благоразумно отводить взгляд в сторону, время от времени. Однако теперь он снова обратил глаза к ней и выдавил нечто похожее на улыбку.

— Думаю, лучше поторопиться, если мы надумали туда пролезть, — сказал он.

— Задние двери никогда не запирают, — ответила она так, будто точно знала, о чем говорит. Скутер понял, что так оно и есть.

Он встал из-за стола и бросил на столешницу три четвертака. Оптимизм Руди Валли пронизывал аптеку насквозь, и часть его, казалось, передалась Скутеру. С усмешкой и шутливым салютом он попрощался с толстым старым Финном и проводил Марджи до двери. Финн широко улыбнулся, наполняя большой стакан содовой.

— Славные ребята, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь.

Вывеска немного потрепалась и обтерлась по краям, но слова все еще читались и имели непосредственное отношение к предстоящему действу. НЕ ДОПУСТИМ СКВЕРНУ В ЛИТЧФИЛД. Довольно расплывчатый, а потому универсальный лозунг. Сто поводов в одном. Джим Шеннон вздохнул.

По другую сторону двери его кабинета находилась часовня, в ней — с десяток человек, по большей части женщины, и все старше пятидесяти, пришедшие, чтобы привести себя в порядок, прежде чем отправиться к кинотеатру «Дворец» Раса Кевинью и потребовать изъять растлевающую дьявольщину, рекламируемую на его вывеске как «Преждевременное материнство». Среди них была миссис Хатчинс, гораздо более взволнованная, чем в первый свой визит к Джиму, и несколько членов-учредителей Ассоциации назойливых активистов Литчфилда — так Шеннон за глаза прозвал кружок шитья. Две из этих старых ворон сумели уговорить своих мужей вступить в добрую борьбу мужчин, которые целую вечность назад перестали спорить и просто сидели на скамьях с сонными, сдавшимися глазами, ожидая, когда им скажут, что делать. Когда преподобный вышел из своего кабинета и увидел поверженных стариков, он понял, как много общего у него с ними. Бразды правления жизнью вывалились из рук. Стезя, избранная им, во многом зависела от постоянной поддержки паствы и, как он с горечью подозревал, ее доверчивости. Он мог спросить себя, кто кого контролирует в этих отношениях, но у него просто не хватало энергии, чтобы позаботиться об улучшении ситуации. Пусть все течет, как течет. Благоразумнее не раскачивать лодочку.

— Агата и Мерси Дюфри не пришли, — бросила миссис Хатчинс, грозно насупившись. — Сказали, что придут, и поглядите-ка — их тут нет! Получат у меня по заслугам эти вещие сестрички…

Шеннон был уверен, что так и будет. Сестрам Дюфри он не завидовал.

— Значит, у нас двенадцать человек, — сочувственно промолвил он. — Со мной будет все тринадцать.

— Господня дюжина, — с печальным видом пропищал Дон Мартин со своей скамьи.

— Я выбрала гимн, — объявила миссис Хатчинс. — Мы споем его, когда будем идти вверх по кварталу. «Когда достигну я конца пути».

— Отличный выбор, — сказал Шеннон.

— И вы одобряете. — Это было скорее утверждение, чем вопрос, что-то вроде вызова, — так решил про себя преподобный.

— Да, — сказал он. — Я одобряю.

— Для тех, кто не помнит слова, я принесла текст. Хотя надо бы знать — мы ведь часто поем этот гимн в нашем доме Господнем.

— Прекрасно. Просто прекрасно.

— Алиса хотела, чтобы мы пели «Соберемся ль у реки», но в последний раз мы уже ходили с этой песней.

— Да, было дело.

— …И я подумала — лучше не повторяться, чтобы нас восприняли серьезно.

— Мудрый ход.

Перед трибуной, в довлеющей тени Эммы Хатчинс, Алиса Максвелл оставалась едва заметной мышкой. Она боязливо разглядывала мыски собственных туфель. Предложения миссис Хатчинс всегда приветствует, но никогда не рассматривает.

— Мы должны производить наилучшее впечатление, — сказала Эмма. — Теперь я предлагаю всем прорепетировать этот гимн перед отправлением.

— О, я уверен, что все мы тут знаем…

— Я сама поведу вас туда. Вы не возражаете, если я взойду на трибуну, преподобный Шеннон?

— Нет-нет…

Она развернулась на каблуках и распростерла свои большие дряблые руки над остальными пришедшими — этакий пухлый женственный Моисей перед малой группой пилигримов. Она собрала их вместе и всецело завладела вниманием. Касательно себя преподобный вспомнил поговорку, к которой частенько прибегал двоюродный дедушка во времена, когда сам Джимми Шеннон был маленьким: у него большая шляпа, но нет скота[13]. У Эммы Хатчинс сейчас было и то и другое. Шляпа досталась ему, а вот скота, может статься, никогда не было.

В Литчфилде ему досталась роль того самого щеголеватого ковбоя-бессребреника, и только.

Глава 9

— Убери эту чертову штуку, — сказала Джорджия.

Джоджо посмотрел на револьвер в своей руке так, будто эти слова произнес он, а не она.

— Судя по тому, как ты налегаешь на джин, не ровен час, выстрелишь из него и самому себе мудя отстрелишь.

— Мне от них что так, что так проку мало, — бросил он.

Он уже вынул из барабана каждый патрон, придирчиво осмотрел и заправил обратно — один за другим. Теперь повторял процедуру заново, как священный ритуал.

— Ты играешь с этой штукой уже двадцать минут. Будто по клятой ромашке гадаешь на «любит — не любит».

— Да я понимаю.

Он вставил последний патрон, повернул патронник и со щелчком закрыл револьвер. За этим последовали лихой глоток джина из графина на столе и облегчённый вздох.

— Мне кажется, ты себя скоро так накрутишь, что начнешь по сторонам палить, — сказала она. — Ты же не хочешь, чтобы мне пришлось и сюда шерифа звать?

— Конечно, не хочу.

— Тогда как насчет того, чтобы посвятить меня в свои смурные думки?

— Я думаю о Чехове, — сказал Джоджо.

— О Чехове, значит.

— Совершенно верно.

— Кто это? Какой-то русский?

— Да, и весьма для нас всех важный.

— Он командует на Восточном фронте, получается?

— Нет, он умер. Мертв уже сорок лет как.

Джорджия нахмурилась.

— Ну и что в нем тогда такого важного? Не понимаю.

— Он был драматургом, — объяснил Джоджо. — Писал пьесы.

— Оу, это очень мило.

— Он говорил, если ружье висит на стене в первом акте, лучше бы той клятой пугалке выстрелить где-нибудь в акте третьем.

— Очаровательно. — Она неторопливо подбрела к столу и допила его джин. — А тебе-то какое дело?

— Я жду третьего акта, — сказал Джоджо.

Покривив губы, Джорджия взяла бутылку и заново наполнила графин.

— В жизни есть и сюжетные дыры, — сказала она через некоторое время.

— Твоя правда.

Она сделала глоток и передала ему. Он отхлебнул из горла и закурил сигарету.

— К тому же теперь это дело полиции. Это проблема Эрни, а не твоя.

— Это случилось на подведомственной мне территории.

— В одном из номеров Гиббса, — поправила Джорджия.

— Я был за них в ответе.

— Ты вышибала, а не спасатель. Люди заселяются в отель с разным багажом. Бо́льшая его часть — у них в головах, а не в чемоданах, которые волочит по лестнице коридорный.

— У нас есть лифт.

— Он дышит на ладан.

— Твоя правда опять-таки.

— Мой старик покончил с собой в лодочном сарае неподалеку от Скоттсдейла, штат Аризона. Он пробрался туда, чтобы сделать то, что мог сделать, где угодно. Наверное, всегда хотел увидеть великий Юго-Запад.

— Грустная история.

— И не говори, — усмехнулась Джорджия. — Я к тому, что всего один человек ответственен за свои глупости. Никто больше.

— Не думаю, что тот парень в отеле сам себя на части разорвал.

— Погоди-ка, как это — разорвал на части?

— Лучше забудь.

Она прищурилась, выдернула сигарету из губ Джоджо, затянулась, дохнула длинной голубоватой струей дыма.

— Ну уж нет. Как такое забудешь?

— Твой джин развязал мне язык. Множимое языками бывает причиной бед.

— Послушай, — наставительно произнесла Джорджия, направляя на Джоджо у него же позаимствованную сигарету. — Ты сам об этом заговорил. Первый акт, третий акт — таковы правила Чеховского, не мои.

— Чехова.

— Как угодно. Выкладывай, братишка.

С тяжким вздохом Джоджо зажег новую «Олд Голд», снова порядочно отхлебнул — и рассказал Джорджии обо всем.

Когда он закончил, в комнате надолго повисла тишина.

Побрившись своей бритвой, Джоджо лег спать — слава богу, на что-то помягче, а не на раскладушку в темном кабинете. Джорджия отправилась на свою смену в хозяйственный магазин. Он проспал около часа и проснулся без всякой причины — ничего не смог с этим поделать.

Нашел грязную сковородку на захламленном кухонном столе, вытер ее тряпкой и разбил туда пару яиц. Пока те шипели на плите, он впал в подобие транса, листая в памяти события прошлой ночи и ища в своем запутанном подсознании незначительные, на первый взгляд, детали, которым, возможно, не придал должного внимания. Ничто не приходило в голову, и яйца в конце концов подгорели. Он все равно съел их, заполировав вкус печной сажи остатками джина Джорджии, и вымыл сковородку в раковине.

Она была совершенно права, сказав, что теперь это дело полиции и проблема Эрни Рича, а не его — экс-помощника шерифа, не имеющего ни полномочий, ни юрисдикции, ни вообще отношения к делу об убийстве, если то взаправду убийство. Так оно и есть. Он знал это, как и то, что желудок бурчал от подгоревших яиц и выпивки. Но любопытство терзало, не отпускало. Еще бы — мужика растащили на части, как разваренную индейку на День благодарения. На такое не хватит силенок и у команды крепких мужиков — по крайней мере, с точки зрения Джоджо. Он знал о людях, которых в прежние времена четвертовали, но такой особо отвратный способ казни требовал упряжки лошадей. Джоджо был уверен, что заметил бы, если бы кто-то попытался протащить мимо него четверку лошадей в номер 214 отеля «Литчфилд-Вэлли». Кроме того, подумал он с усмешкой, они бы все равно туда не поместились.

Однако полноцветное воспоминание о кровавой бойне в комнате быстро стерло с его лица усмешку. Он взглянул на часы и решил, что люди из передвижного шоу — те, что еще живы, мелькнула непрошеная мысль, — скоро начнут готовиться ко второму выступлению. А он успеет вернуться в снедаемый зноем город и даже сбросить пар, сидя в «Звездочете», прежде чем отправиться в кинотеатр и начать собственное расследование.

В нескольких сотнях футов вверх по грязной дороге от дома Джорджии стояла таверна Эрла. Там был кондиционер, а в «Звездочете» — нет. Конечно, то была не самая веская из причин, по которой Джоджо пересмотрел свои планы. Так или иначе, именно к Эрлу он направил стопы.

В холодильнике не оставалось молока, а Джон Филдс, молочник, еще целые сутки не появится с новой бутылкой, поэтому Теодора, собравшись с мыслями, отправилась в город. У Раса была машина, его любимый «Континенталь», а это значило, что она должна пройти две мили пешком по ненавистной жаре. Достав из шкафа зонт — тот худо-бедно мог обеспечить тень, — она отправилась в путь, когда закатывающееся послеполуденное солнце уже висело низко, вдалеке.

Теодоре не очень хотелось покидать свой относительно безопасный дом. Дело не в том, что она считала остальной мир особенно опасным, и не в том, что подозревала, будто кто-то в городе хочет причинить ей вред. Она просто не чувствовала себя комфортно в этом мире, и, пускай ей было не очень комфортно даже в собственной шкуре, где бы она ни находилась, привычное одиночество дома служило ей убежищем, личным храмом, где не нужно беспокоиться ни о чем, что не находилось прямо перед ней и не требовало ее участия. Ей были по душе домашние хлопоты: гладить, мести пыль, стирать можно без особого беспокойства, всецело отдаваясь мелкой насущной задачке. Изобилие мыслей стало для нее проклятием, хорошо изведанным ужасом, коего она избегала любой ценой. Груз самоанализа давил тяжелее самого страшного кошмара — то был живой кошмар безнадеги и усталости, страшивший сильнее смерти.

Когда быт кажется хуже небытия, наверное, что-то в жизни не так.

Вдалеке громыхал тускло-красный грузовик, мерцая в пляшущем зное и поднимая за собой пыльную бурю. Теодора напряглась и неуклюже ступила в оросительную канаву, оскальзываясь на камнях, еле-еле держась на ногах. Грузовик захрустел по рыхлой гальке и кварцу немощеной дороги, и, когда он приблизился, Теодора увидела гору кукурузных початков в кузове. Поравнявшись с ней, машина замедлила ход, и фермер в шляпе из соломы, явно знававшей лучшие времена, помахал ей рукой, проезжая мимо.

Теодора призадумалась. Не было ничего необычного в том, что фермер на грузовике ехал из города поздно вечером, но почему, черт возьми, при нем остался весь товар? Она обернулась посмотреть, как грузовик катится вниз по дороге, стремительно уменьшаясь в размерах и наконец пропадая в коричневом облаке дорожной пыли. Стайка черных птиц — дроздов, должно быть, — поднялась из-за шума, огласив дорогу громкими криками. Теодора проводила их взглядом через редкие заросли сочной ежевики и вязы, пока не показался свежевыкрашенный красный сарай Лероя Данна. Если только Данн не сдвинул свою сараюшку на целую милю или около того ближе к городу, она пошла по дороге не в ту сторону.

Но ведь по ней Теодора ходила, считай, всю жизнь. Западное направление — город. Восточное — окраинные фермы и лачуги, населенные неграми и белой беднотой. Допустить ошибку невозможно — она повернула налево, чтобы попасть в город. Еще никогда так не промахивалась, на то попросту не было причин… но сегодня взяла и повернула на восток. Неизвестно, как далеко она прошла бы, если бы мутный ход ее дум не прервали грузовик, черные дрозды и ярко-красная постройка Лероя Данна.

Поникнув плечами, Теодора слабо вздохнула. Держа зонт высоко над головой, она ступила на пологий подъем между канавой и дорогой. Камни вдруг подались, и нога проскользнула вперед. Ее туфля взмыла вверх и приземлилась на дороге, а сама Теодора упала ничком, весьма неудачно: левая нога подвернулась под нее и что-то внутри хрустнуло. Она вскрикнула жалобным, животным криком, но единственным ответом был грай дроздов, улетавших прочь от надвигающейся беды.

Боль прошила от пят до головы, многократно усилив зной, и без того опалявший. Теодора стиснула зубы. Она отползла на несколько футов и попыталась приподнять зад, чтобы пошевелить поврежденной лодыжкой, но тело запротестовало. Никуда она отсюда теперь не уйдет.

Ее глаза наполнились страхом и отчаянием. Она не хотела плакать: мучительные рыдания, нарастающие в груди, только усиливали боль. Но она ничего не могла с собой поделать. Слезы и судорожные всхлипы подступали все ближе, хотелось ей того или нет. Если бы она с самого начала пошла по правильному пути, беда могла не приключиться вовсе. Даже если бы и случилась — вероятность того, что кто-то заметит ее и спасет, была бы гораздо выше; здесь, на малозначимой фермерской дороге, дальше от города, чем ее собственный дом — сам по себе не особенно близкий, — она настолько мала, что даже уповать на нее не стоило. Тот красный грузовик, следовавший в город, а не из него, как она поначалу решила, был вящей случайностью — явлением крайне необычным в это время дня. Чудо дважды за день не повторяется.

Поначалу Теодора плакала от безотрадности своих перспектив, потом, всхлипнув, стала смеяться — уж слишком абсурдная вырисовывалась картина.

Если бы только у нее была ясная голова. Если бы только она смогла найти дорогу в город, как делала тысячи раз до этого, без всяких происшествий.

Если бы…

Ее смех все не унимался.

Джоджо потянулся за очередной сигаретой, но обнаружил, что пачка опустела.

— Бляха.

Он швырнул пустую картонку на обочину и пошел дальше. День клонился к вечеру, но в это время года и в час ночи жара стояла поистине египетская. По его мнению, когда температура выходила за определенный рубеж, не имели смысла никакие скачки или перепады — воспринималась она плохо по-всякому, хоть вычти градус, хоть добавь. На середине дороги от дома Джорджии до городских окраин он стал прикидывать, где проторчит остаток вечера и ночь — нужно подыскать наиболее кондиционируемое помещение. А времечко поджимало. Итак, таверна Эрла, старый добрый «Дворец», ну и мясной отдел на крытом фермерском рынке, где имелась морозильная камера, в которой он мог вздремнуть с удовольствием, если бы ему позволили. В большинстве мест имелись вентиляторы, но они лишь превращали густой, застойный воздух в нечто вроде сирокко[14] — ощущения такие, будто открываешь духовку и тебя обдает жаром, просто духовка та объемом с целое помещение. А впрочем, что при одних прикидках, что при других — облегчение ему уготовано скудное и временное. Хотелось очутиться в Антарктиде, подобно мудрому и убеленному сединами исследователю, уходящему вместе со своей командой все глубже в царство метелей, снегов и мороза. Глупое желание, ребяческое — оно и понятно, но подхлестнутая мыслью фантазия помогла Джоджо охолонуть немного, пусть не телом, но разумом.

Как гласил пожелтевший плакат миссии Красного Креста, висевший на почтамте:

КАЖДАЯ МЕЛОЧЬ ПОМОГАЕТ.

На северной стороне дороги, в са́мом отдалении, сквозь знойную дымку показался старый амбар Лероя Данна. Он был поразительно красен — недавней покраски, подумал Джоджо. Цвет почти такой же, как у той ужасной картины в номере, увиденной минувшей ночью. Дрожание марева усугубляло сходство, рождая иллюзию, что цвет растекается и капает наземь, кровоточит, иначе говоря. Джоджо вздрогнул, отряхнулся, как собака, и побрел дальше.

Нет смысла плакать над пролитым молоком, подумал он. Ну или кровью.

Когда он впервые услышал смех, доносившийся из оросительной канавы, решил, что это галлюцинации. Тепловой удар. Плохи дела, если так, — до города еще чесать и чесать.

Он замедлил шаг и провел ладонью по лбу и мокрым волосам, сгоняя с них пот. Чем ближе становился смех, тем громче звучал. Оказавшись совсем рядом, Джоджо понял, что это не наваждение — кто-то взаправду безумно кудахчет в канаве. Судя по тому, как шли в последнее время дела, — не самая странная оказия.

Он осторожно подошел к канаве и посмотрел вниз. Там лежала женщина в парадном, на вид, платье — вся скрюченная и скомканная, будто длань Божия подняла ее, а после бросила как использованную салфетку. Она смеялась так сильно, что чуть не плакала. Собственное положение она, судя по всему, находила смехотворным.

Джоджо облизал соленые губы и, сощурившись, уставился на нее.

— Гм, — начал он. — Мэм?

Смех резко оборвался. Оба, пораженные и смущенные, долго тихо разглядывали друг друга. Именно Джоджо в конце концов нарушил неловкое молчание.

— Похоже, вам не помешает помощь.

— Да, была бы рада, — сказала женщина, задыхаясь от смеха. — Кажется, я лодыжку сломала.

— Ничего не понимаю.

Она наморщила нос.

— Я упала. Упала на лодыжку. По-моему, сломана кость, — строго сказала она. — Что тут непонятного?

— Тут — ничего, но над чем смеяться?

— Не думаю, что смогу объяснить, — сказала она.

— Что ж, ладно.

— Может, все-таки поможете мне или будете стоять, думать?

Покраснев, он выпрямился и кивнул:

— Конечно-конечно. — Джоджо подошел к краю грунтовой дороги, прямо к тому месту, где она резко обрывалась в канаву.

— Осторожнее, — предупредила женщина. — Глупо выйдет, если мы тут оба костьми ляжем.

— Я справлюсь, спасибо.

Джоджо соскользнул вниз, расставив руки для равновесия, и присел рядом с ней. Она скорчила гримасу, которую ему было трудно истолковать, но в плане мимики дамы — в принципе создания загадочные, как ему казалось.

— Думаю, надо вас немного привести в порядок.

— Я и так в порядке.

— Думаю, это будет очень больно.

— Ничего, потерплю.

— Вот, обхватите меня руками.

Джоджо наклонился к ней, и она нервно улыбнулась.

— Не бойтесь, мэм, — заверил он ее. — Старина Джоджо просто вытащит вас отсюда.

— Боже мой, спасибо.

Она вытянула руки, как ребенок, ищущий материнского объятия, и крепко обняла его за шею. С тихим ворчаньем он откинулся назад, приподнял ее, подсунул свое колено под ее икру и медленно вытащил ее. Женщина вскрикнула, но не сделала ничего, чтобы помешать ему. Достав ногу, он опустил ее обратно и встал на колени прямо в канаве, чтобы осмотреть рану.

— Не знала… не думала даже, что вы — доктор.

— Нет, мэм, я не доктор. Но раньше был помощником шерифа, кой-чего смыслю.

— Помощник шерифа? О…

Быть может, она хотела добавить что-то еще, но Джоджо обеими руками вытянул ее ногу на всю длину, что вызвало у нее испуганный вскрик.

— Простите, мэм.

— Она сломана?

— Сейчас посмотрю.

— Боже милостивый, надеюсь, она не сломана.

— Мой папа всегда говорил: «Надежда в одной руке, а дерьмо в другой, и посмотрим, какая рука заполнится первой».

— Как грубо, — сказала она, нахмурившись.

— Ваша правда.

— Нет, сказано очень метко, но… грубо.

Джоджо улыбнулся ей, она улыбнулась в ответ.

Он осторожно исследовал подушечкой пальца каждый контур и впадину ее опухшей лодыжки, нащупывая следы перелома. Вроде бы ничего такого, если не считать тьму поврежденных мелких сосудов, ну и отек.

— Если перелом и есть, я его не чувствую.

— Ох, беда…

— Все не так уж плохо. Значит, крупного перелома нет. Кости все еще целы, что всяко лучше, чем могло бы быть.

— А я ходить смогу?

— Со временем — конечно, но я б посоветовал воздержаться от прогулок на недельку.

— Вы — тот помощник шерифа, спутавшийся с цветной девушкой?

Джоджо вытаращил на нее глаза и весь дернулся.

— Это было неожиданно, — признал он.

— Я… прошу прощения.

— Да не стоит.

— Стоит-стоит. Это было… грубо.

— Всё в порядке.

Она зажала переносицу между указательным и большим пальцами и застонала.

— Мне нужно найти кого-нибудь с машиной, — сказал он, глядя в неподвижную даль.

— Да вы не беспокойтесь обо мне, — сказала она с некоторым напряжением в голосе. — Я, может, немного вздремну прямо тут…

— Не думаю, что выдюжу нести вас две мили кряду.

— Ничего страшного.

Джоджо встал и потянулся. Солнце еще висело прямо над горизонтом, будто шестеренки в ворочающей его вверх-вниз машине застряли. Он подумал было лечь прямо на дорогу и прижать ухо к земле, как всегда делали индейцы, но потом решил, что это, скорее всего, не сработает и он будет выглядеть нелепо. Вместо этого некоторое время всматривался в один конец дороги, затем в другой, задерживая дыхание и прислушиваясь к тишине пустошей.

Никто не проезжал мимо.

Пока Джоджо взвешивал все варианты — сводившиеся к тому, чтобы оставить женщину в ирригационной канаве, а самому побежать за помощью, и к тому, чтобы остаться с ней на неопределенное время, — его взгляд нашарил кроваво-красный сарай напротив, и в голову пришла неожиданная идея.

— Как насчет отступить в тень?

— Будете держать надо мной зонтик?

— Отнесу вас вон туда, в сарай Лероя Данна.

— Танцы начнутся только в субботу, — заметила она. — И, кроме того, мне кажется, что я пока не готова к линди-хопу[15].

— Ну, насчет танцев не знаю, но думаю, там будет не так жарко, да и шансов угодить под колеса какому-нибудь пьяному в дым фермерскому сынку, что гоняет сейчас по округе на папашином самосвале в полтора центнера весом, — не в пример меньше.

Она решилась довольно быстро. Джоджо снова спустился в канаву, взял ее на руки и понес к дороге.

— Кроме того, — проворчал он, осторожно подступая к полю с другой стороны дороги, — может, Лерой где-то здесь ошивается, вот мы его и застанем.

— А если не застанем?

Джоджо напряг плечи, приноравливаясь к своей ноше и сходя на противолежащую обочину.

— Что ж, тогда подождем кого-нибудь.

Хотя в душном воздухе еще витал вездесущий запах лошадиного навоза, внутри амбара все уже было готово к предстоящему празднеству: пол утрамбовали сеном, тюки сложили у стен в башенки по восемь-девять футов высотой. В дальнем от дверей конце зала был установлен подиум, а пара деревянных столов расставлены в ряд, чтобы дочери Конфедерации могли подкрепиться тем, что захватили. Джоджо воспринял все с долей благоговения; слишком часто ему попадались дома, которые для жизни годились куда меньше, чем этот сарай.

Стащив пару тюков сена, он соорудил временное ложе и осторожно устроил на него свою Девицу-в-Беде. Та поморщилась — не бог весть как удобно, очевидно, — но выражать недовольство вслух не стала. Сделала глубокий вдох и резко выдохнула; Джоджо почти ожидал увидеть, как вместо воздуха из нее польется наружу пламя. Осмотрев каждый угол сарая, он подбежал к открытым дверям и поглазел снаружи.

— Никого, — посетовал он.

— Похоже на то, — согласилась она.

— А ведь есть места, где ты никогда не одинок, даже если хочешь, — протянул он. — В больших городах, например. Даже если сидишь один в комнате — кто-то есть с тобой рядом. Прямо за стенкой. Угодил в беду — постучись и крикни: эй, там, помощь нужна.

Издав коротенький смешок, женщина сказала:

— Я Теодора. Теодора Кевинью.

Джоджо вернулся в сарай, стащил шляпу и пригладил волосы.

— О, так вы — жена хозяина кинотеатра?

— Совершенно верно.

— Будь я проклят! Я ведь как раз во «Дворец» направлялся.

— Надеюсь, не за этим ужасным новым фильмом.

— Ну, не совсем… я уже на него ходил. Просто хочу кое-что выяснить.

— Я думала, вы больше не помощник шерифа.

— Старые привычки дают о себе знать, надо думать.

— У Раса какие-то неприятности, да?

— Вряд ли. Просто творится какая-то чертовщина, вот и все. Давит, значит, мне на любопытство. А я не могу спать спокойно, когда мне любопытно.

Теодора слабо улыбнулась. Джоджо похлопал себя по карманам в поисках сигарет. Он совсем забыл, что те закончились.

— Черт побери, — проворчал он, когда память вернулась. — У вас, наверное, сигаретку не выйдет стрельнуть?

— Увы. Я не курю.

— Ух, холера!

— Но так даже лучше — вы же спалите этот сарай ненароком. Тут тонны сухого сена.

— Все равно — ух, холера…

— А вы жесткой закалки человек, я посмотрю?

— В смысле — жесткой? — спросил он, иронично сощурившись.

— Ну, не знаю. Вы выглядите как парень, по которому жизнь топчется без жалости.

— Так оно и есть, думаю. Но мне не на что жаловаться.

— Видите ли, я помню этот скандал — если вы не возражаете, что я его так называю, — но не могу вспомнить ваше имя.

— Джоджо, — сказал он.

— Такое бы я запомнила.

— Правильнее — Джордж Уокер, но все зовут меня Джоджо.

— Но почему?

— Есть две причины.

Теодора развела руками и оглядела сарай.

— Пристраивайтесь и рассказывайте, — сказала она. — Уйма места, уйма времени.

— Хорошо, одну причину я вам таки назову.

— Для начала и одна сойдет.

— У моей младшей сестренки в детстве были проблемы с речью. Как говорится, длинные слова ее только огорчали. Ну не могла она их выговаривать, и все тут. Кончилось это тем, что у нее появился особый язык, и слова она произносила на свой лад. Если не знать ее — нипочем не смекнешь, о чем речь.

— Например? — заинтересованно спросила Теодора.

— Ну, дайте-ка подумать… Прачечную она называла «рачна», а «простыни» — «осты». Все в таком духе.

— Как мило!

— Кто-то и впрямь так считал.

— А вы сами?

— Ну да, я тоже так думал — очаровательно!

Теодора снова улыбнулась.

— Как бы там ни было, одним из слов, которые она совсем не умела произносить, было мое имя. У бедняжки никак не получалось сказать «Джордж».

— А «Джоджо» — получалось.

— Бинго. — Он щелкнул пальцами.

— Да, и впрямь очаровательно.

Он кивнул и принялся обмахивать мокрую шею шляпой.

— А как зовут вашу сестру?

— Лилли.

— И что, она научилась правильно говорить?

— Не-а, — нарочито небрежно бросил Джоджо. — Она умерла, когда ей было восемь.

— Ох…

— А мне тогда было… тринадцать, надо думать. Да, по-моему, так.

— Как грустно…

— Такова жизнь. — Джоджо пожал плечами. — Грустная, жестокая, короткая.

— Вы цитируете вне контекста.

— Прошу прощения? — Он склонил голову набок, озадаченный, но заинтригованный.

— Это ведь слова Гоббса, не так ли? Из его книги «Левиафан»[16]. Но он говорил не о жизни вообще, а о жизни во время войны.

— Снимаю шляпу, — сказал Джоджо. — Но не забывайте — мы живем в военное время.

— В Литчфилде нет войны.

Он пожал плечами.

— Вот уж не знаю.

— Война — у нас, на родине?

— Почему бы и нет. Слушайте, а вы знаете что-нибудь о людях, связанных с фильмом — тем, который ваш муж сейчас крутит? О ребятах из передвижного шоу?

Теодора приподняла бровь.

— Старые привычки покоя не дают?

— Уж не обессудьте.

— Ничего особенного не знаю, — ответила она, отводя глаза и погружаясь в свои раздумья. — Вот правда — ничего особенного. Они мне не нравятся разве что. Не сами, а их шоу.

— Вы смотрели фильм?

— Нет, и не очень тянет. Благодарю покорнейше.

— А вы с кем-нибудь из них разговаривали?

— Напрямую — нет. Я в дела Раса не лезу.

— Значит, с Зазывалой Дэвисом вы тоже не встречались.

— Приходилось видеть. Довольно обычный тип, разве что глаза у него…

— А что с глазами?

— Гм. — Она нахмурилась и уставилась на заплесневелые балки, на коих держалась крыша сарая. — На вас когда-нибудь таращилась змея, мистер Уокер?

— Можно просто Джоджо.

— Хорошо, и все-таки?

— Насколько помню — нет, ни разу.

— Лед и пламя, всё — в одном флаконе.

— Я… не уверен, что понимаю вас, мэм.

— Трудно описать, — призналась она. — Да я и не пробовала это облечь в слова ни разу. В наш с Расселом дом часто всякая живность прокрадывается — опоссумы, еноты, паучищи размером с мою ладонь. Змеи тоже, бывает, приползают. Почти всегда — гремучки и желтопузики, хотя, помню, однажды вышла через черный ход — и прямо на меня смотрит огромный щитомордник. Черный, весь лоснящийся, глаза такие жестокие-жестокие… Ни у одной твари божьей ничего подобного не видела. — Теодора замолчала, глядя в потолок с неясным чувством. — Знаю, преподобный Шеннон говорит, что только у людей есть душа, но я всегда в этом сомневалась. Не знаю, был ли у вас когда-нибудь конь или пёс, но я росла среди животных и многих почитала за настоящих друзей. Раз во мне есть хоть капля души, то и в них ее было хоть отбавляй… так что, если сойтись на том, что у животных тоже есть душа, можно понять, почему меня поразила та змея. Глаза у нее были совершенно бездушные. Абсолютно.

— И у этого Дэвиса, получается, такие же?

— Да, опаляют и остужают разом, — произнесла она. — Лед и пламя в одном флаконе.

Глава 10

Во всю мощь своих луженых легких миссис Хатчинс запела:

Когда шаг будет сделан последний,

Распахнутся врата городские,

Звук пречистых и ангельских пений

Ублажит тогда уши людские…

Остальная паства тоже пела — все, кроме Рори Альменда, который и так едва мог говорить громче шепота, — и никто не мог сравниться с агрессивным напористым вокалом их фактической предводительницы.

Когда мгла, внемля свыше наказу,

Ниспадет с тайны старой лица,

Все труды оправдаются разом —

Ведь пути мы достигнем конца.

Джим Шеннон с трудом представлял себе, откуда она черпает энергию — казалось бы, всё против нее: жара, возраст, вес… Ему мнилось, что он пребывает куда в более здоровом теле, чем эта старуха, но Джим уже промок до нитки и чувствовал себя квёлым. По рукам дважды пробегала дрожь, и штандарт в них бился о плакат впереди стоящего, на что тот откликался злобным взглядом. Шеннон никак не мог избавиться от смутного чувства унижения — как легко старушенция вырвала у него бразды правления. Он, а не она должен был возглавить сей глупый маленький крестовый поход. Не то чтобы Джим ощущал себя прирожденным лидером… но какой от него прок при такой-то Эмме Хатчинс? Марионеточная управа — вот что он из себя представляет; и когда осознание в полной мере ударило по нему, Джим Шеннон опустил голову — не руки.

Когда гимн подошел к концу и вдали замаячил «Дворец», Шеннон почувствовал, как его желудок сжался в кулак. Он подумал и едва не произнес вслух: «Ведь пути я достиг конца».

Джоджо ступил на желто-зеленую траву и прищурился на гаснущее солнце, бросавшее ослепительные копья света за горизонт в последней отчаянной попытке выиграть битву с темнотой. Он сказал Теодоре, что хочет прогуляться до большого дома — двухэтажного фермерского дома Лероя Данна — и посмотреть, нет ли поблизости кого-то, кто мог бы помочь. Он сдвинул шляпу набок, отгораживаясь от солнца, и тронулся в путь.

На полпути через невозделанное поле его осенило.

— Теодора, — пробормотал он с горьким смешком. — Чертова Теодора сходит с ума.

Он видел эту киношку в свои первые дни на посту помощника шерифа, году в тридцать шестом или тридцать седьмом, если не изменяет память, и, конечно же, тогда в ней главную роль исполняла единственная и неповторимая Бетси Уокер, так похожая на Айрин-черт-ее-дери-Данн.

— Вот дерьмо, — пробормотал он, одолевая невысокий холм, за которым укрылся фермерский дом, почти уверенный, что невинный образ милой дамы со сломанной ножкой теперь для него безвозвратно погиб.

— Ты прекрасно выглядишь, — сказала она, поджав блестящие вишнево-красные губы и глядя на него сонными карими глазами.

Он натянул белый халат и потуже затянул узел бабочки на горле. Он всегда терпеть не мог носить галстуки, но теперь его это почему-то не беспокоило.

— Ну дела.

— Настоящий профессионал, — добавила она. — Завзятый эскулап.

— Ага, — согласился он.

— Не забывай об этом.

Она вложила ему в руку сложенный вдвое лист бумаги для машинописи, на что он ответил насмешливым взглядом.

— Твоя роль, — напомнила она ему. — Лучше бы тебе хорошенько выучить реплики.

— Да-да, роль.

— Необязательно устраивать им медкомиссию. Но помни — львиная доля этих простофиль хочет верить, что ты на самом деле великий доктор Эллиот Фримен, понятно? Так что заставь их поверить тебе.

— О’кей.

— Эй. — Она щелкнула пальцами в дюйме от его глаз. Он моргнул. — Либо ты с нами, либо — в обнимку с ногами. Сыграй роль на пятерочку, Джейк.

Она ухмыльнулась по-волчьи и зажала в зубах длинную тонкую сигарету. Джейк улыбнулся ей в ответ, сам не понимая, зачем и почему. Все, что он мог в настоящее время осмыслить, это представление. Самый важный акт в его жизни, звездный час. Делай дело — говори слова — будь убедителен.

Пусть папаша Дэвис гордится тобой.

Скутер чувствовал себя кем-то вроде Рико в исполнении Эдварда Робинсона из того фильма про гангстеров, «Маленького Цезаря»[17], когда нырял в переулок (который был не столько переулком, сколько широким открытым пространством между театром и зданием Ротари-клуба). В груди поселилось авантюрное тепло, будто вместо торса ему поставили водонагревательный бак. Пришлось подавить возбужденный смешок, когда он взял за руку Марджи и повернулся лицом к черному ходу кинозала.

Дверь отставала от косяка не более чем на полтора дюйма. Глаза Скутера скользнули вдоль щели к полупустому пакету попкорна, который кто-то запихнул в самый ее низ, так, чтоб дверь не закрылась.

— У тебя в этом заведении — свои люди? — спросил он, цепляясь за свою гангстерскую фантазию.

— Можно и так сказать, — ответила Марджи с кокетливой улыбкой.

Многозначительно промычав в ответ, он наклонился и заглянул в щель. Прохладный воздух приятно плеснул в лицо, остужая горошины пота на щеках и лбу.

— Ну, что видно? — спросила Марджи.

— Особо ничего. Какие-то коробки, лампочка на потолке. Это какая-то подсобка.

— Значит, горизонт чист?

Сглотнув, он улыбнулся и кивнул.

— Нет времени лучше настоящего, — произнес он, повторяя фразочку, услышанную когда-то в каком-то фильме.

Просунув руку в щель, он распахнул тяжелую дверь и дал Марджи проскользнуть за нее. Сам отправился следом, и, когда дверь за ними закрылась, они будто из полумрака холла шагнули на солнце. Впереди холл переходил в главный вестибюль, где какофония голосов сливалась в неразборчивый рев.

— Ты готов? — спросила Марджи.

Наконец-то Скутер почувствовал себя смелым. Игриво шлепнув подружку по заду, он ответил:

— Готов как никогда.

Рас Кевинью сидел, склонившись над письменным столом у себя в кабинете, одной рукой сжимая щербатый стакан с остатками бренди на дне, другой — не запаленную пока сигарету. Он почти забыл и о выпивке, и о куреве. Все, о чем он мог сейчас думать, — лишь о том, что заснуть не выйдет.

На столе лежал маленький календарь, подпертый картонной закладкой. На верхней странице жирными красными буквами было написано «июль», а слева — «Бензозаправочная станция Макмэхона». Основная часть небольшой прямоугольной страницы состояла из пяти рядов квадратов, тридцать один из которых обозначал дни месяца. Поперек каждого ряда были написаны названия запланированных на эту неделю мероприятий со строчками, обозначающими соответственно показы со среды по вторник: рукой Раса в верхнем ряду нацарапано: «Верхом» и «Вне закона», на втором: «Пункт назначения: Токио» и «Батаан». Начиная со среды третьей недели, Рас написал только два слова: «Заезжее шоу». И хотя он заказал пару фильмов ужасов — «Я гуляла с зомби» и «Безумный вурдалак»[18] — на последнюю неделю июля заранее, по какой-то причине он так и не удосужился вписать их в сетку показов. На самом деле он туда вообще ничего не внес на будущее, несмотря на то, что договоренности были достигнуты уже в сентябре. Он просто не мог взять в толк, зачем продолжать что-то планировать после гигиенической картины, но, откуда это странное непонимание взялось, не понимал.

Так вышло, что кинобизнес процветал, несмотря на нормирование, дефицит и все те жертвы, которые правительство навязывало всей стране, ведь именно война принесла ему такую кругленькую прибыль. Люди хотели сбежать от реальности, даже в военную картину — ведь то сказка, а не быль. Расу еще ни разу не приходилось видеть настолько полные залы в выходные — без разницы, что у него на экране крутилось. Для кино настала золотая пора, и всякий, кто не дурак, проводил бы каждую свободную минуту за придумыванием способов, как состричь с новой упитанной овечки еще больше, чем она дает: поставить ли второй экран, делать ли повторные показы хитов минувших лет на неделе? Рассел Кевинью дураком не был, может, не семи пядей во лбу, но как минимум проницательный малый. И все же он не мог сосредоточиться на делах и разыграть на полную ту карту, что сдала ему война. Единственное, чего ему хотелось, это чтобы все оставили его в покое. И еще — выспаться наконец как следует. Хоть бы и целый месяц кряду — главное, чтоб никто не трогал.

Конечно, Зазывала Дэвис розовой мечте нипочем не даст сбыться.

Этот скользкий сукин сын вкатился в город, как лесной пожар, и жара начала докатываться до Раса. Он никогда раньше не принимал у себя передвижные шоу, но худо-бедно понимал, что этим ребятам всего-то и нужно, что сдать в аренду заведение на своих условиях. Но в случае с Зазывалой и компанией дело шло иначе. Эта кодла не только вовлекла хозяина «Дворца» в свое действо, но и настояла на том, чтобы он участвовал в их делах. И вот теперь он, оборванный и истощенный, мечется туда-сюда… Выпивка ему не помогала, но Рас не верил, что сможет без нее протянуть.

Обдумывая свое положение, он упер взгляд водянистых, налитых кровью глаз в свой стакан. Поднес граненое стекло к губам, опрокинул. Закурил сигарету и стиснул крепко зубы, жалея, что нарастающий шум в вестибюле за дверью кабинета нельзя заглушить.

Кто-то постучал в дверь. Каждый «тук-тук» болезненно отдавался в черепушке.

— Открыто, — проворчал Рас.

Дверь с визгом распахнулась, и в кабинет сунулась Лана.

— Эм… мистер Кевинью?

— Господи превеликий, — пробормотал он. — Закрой эту чертову дверь, Лана.

Она подчинилась. Рас потер лицо ладонью, вяло плеснул себе в стакан бренди на два пальца, затем еще на два, как бы невзначай.

— Я тебя голой видел, Лана. Как-то странно все еще звать меня «мистер Кевинью», ты не находишь?

— Я… да, я как-то не подумала, — тихо сказала она.

— В смысле, когда мы наедине, уж точно можно не важничать.

Она кивнула отстраненно.

— Там, снаружи, — он махнул рукой на дверь, — зови меня мистер Кевинью. Для виду, сама понимаешь. Понимаешь же?

— Да, мистер… эм, Рассел.

— Можно просто Рас.

Лана улыбнулась, ее щеки зарумянились.

— О, Рас, — проворковала она.

Нахмурившись, он глубоко затянулся сигаретой.

— Ладно, хорошо. Отлично. Итак, чего ты хочешь, Лана?

— А мистера Дэвиса мне тоже нужно звать «мистер Дэвис»?

— Боже, да, если ты только и с ним не чпокаешься, но это уже твое дело.

— Мистер Кевинью! Чпокаешься?..

— Забудь. Господи, просто забудь. Так что с этим Дэвисом?

— Думаю, он хочет поговорить с вами.

Рас прищурился. Дым от собственной сигареты щипал глаза.

— Он забыл, где находится мой кабинет?

— Ну, как такое можно забыть, мистер… эм… Рас…

Застонав, он прервал ее излияния:

— Где этот хрен моржовый сейчас?

— В проекционной будке.

— Прекрасно. А теперь вали.

— Ч-что? — Ее глаза заблестели, похоже, от слез.

— У меня своя работа, леди, у тебя — своя. Иди торгуй этими чертовыми сигаретами.

На мгновение ему показалось, что она вот-вот разрыдается в три ручья, но Лана кое-как взяла себя в руки, утерла мокрые уголки глаз и открыла дверь.

— Да, мистер Кевинью, — сказала она, выходя.

Дверь с грохотом захлопнулась, и он испуганно уронил сигарету на стол. Поднял ее, оглядел придирчиво и со смаком, словно убивая личного врага, раздавил в пепельнице.

Все еще думая об Айрин Данн, чей образ сильно омрачился в его глазах в связи с Бет, Джоджо взбежал по трем невысоким ступеням на просторное крыльцо Лероя Данна. На этих прогнивших досках до сего момента он стоял лишь раз — из-за той оказии с вором, Джексоном Бонди, залезшим в дом, чтобы проверить, правдив ли слух о том, что старина фермер хранит у себя тысячи долларов в железном сейфе. Неизвестно, байка или быль, но когда тем ранним утром Джоджо вошел в Лероевы покои, увидел Бонди распростертым на хорошо утоптанном коврике у входа с такой дырищей в затылке, что туда можно было спокойно засунуть кулак. По большей части люди неплохо относились к Лерою, но дорогу старому шакалу старались не переходить. Джексон Бонди перешел, вопреки всему, и уплатил непомерную цену.

Джоджо решительно постучал в дверь, достаточно громко, чтобы его услыхал тугой на ухо старик, и через минуту получил ожидаемый ответ:

— Танцы ведь только в субботу! И это не в доме, а в сарае!

— Мистер Данн, это Джордж Уокер.

— Мне все равно, хоть король Испании. Танцы все равно будут только в субботу.

Джоджо невольно улыбнулся. Он удивлялся, как «Дочери Конфедерации» умудрились уговорить такого вспыльчивого старого ублюдка, как Лерой Данн, устроить танцульки на своей рьяно оберегаемой территории.

— Это помощник шерифа Уокер, мистер Данн. Вы меня помните?

— Помощник шерифа? — послышался скрипучий голос за дверью. — Ты тот парень с порезанным лицом?

— Так точно.

— Тысяча чертей, сынок, почему сразу не сказал?

Защелкали, открываясь, многочисленные щеколды и замки. Дверь распахнулась, и глазам Джоджо предстал сутулый пожилой мужчина с бородой, седой как лунь, и с глазами цвета яркого неба.

— В последнее время я ни в кого не стрелял, помощник шерифа, — промолвил Лерой и лукаво ухмыльнулся.

— Рад это слышать, сэр, хотя, по правде говоря, я больше не помощник шерифа.

— Что значит — не помощник? Этот безбожный маленький дурачок Эрни Рич на тебя взъелся, что ль?

— Ну да, можно и так сказать.

Данн нахмурился и подергал себя за бороду.

— Голосовал за него дважды, но он мне никогда особенно не нравился. В следующий раз отдам голос за другого парня.

— Не для того, чтоб за меня отомстить, надеюсь?

— Да нет. Просто он мне не нравится. Ума не приложу, зачем раньше дважды за него голосовал.

Джоджо сделал вид, что заговорщически оглядывается через оба плеча.

— Между нами говоря, мистер Данн, я тоже никогда за него не голосовал.

На мгновение Лерой пронзительно вытаращился на него, приоткрыв рот, а затем разразился хриплым хохотом. Его сухонькое тело ходило ходуном от приступов веселья.

— Я думаю, тебе лучше войти, сынок, а не стоять на пекле, — сказал он наконец, переведя дыхание.

Данн повернулся и отступил вглубь дома, Джоджо последовал за ним. Он не особо удивился, когда оказалось, что в доме почти так же жарко, как снаружи, может статься, и жарче на пару-тройку градусов. Старый фермер перешел в грязную кухню с грязными же тарелками и кастрюлями, разбросанными по столешницам. Почти везде, куда ни бросал Джоджо взгляд, стояли белые восковые свечи разной длины — новшество электрификации в значительной степени обошло старика Данна стороной.

Данн влажно откашлялся и вразвалку подошел к открытому шкафу. Он вытащил две бутылки пива с захламленной полки и протянул одну Джоджо.

— Уж прости, сынок, холодильника у меня нет.

— И так сойдет, спасибо.

Они откупорили бутылки черной железной открывалкой, навинченной на край стола, взятой от пивного набора марки «Атлас», судя по оттиску. У них же было по бутылочке «Шлиц», разогретого до состояния кипучей горькой кофейной гущи на дне турки.

— У вас тот ваш родстер-пикап еще на ходу, мистер Данн? — спросил Джоджо.

— Та старая колымага? — Фермер кивнул. — А то. А ты чего спрашиваешь?

Джоджо пополоскал рот горячим «Шлицем», проглотил и поморщился.

— Там, в амбаре, лежит одна дама: она, верите ли, ногу повредила, идти не может.

— Чевось? — Старик сгорбился и недоуменно уставился на Джоджо. — Сынок, не пойми превратно: что, бога ради, ты делаешь с дамой в моей сарайке?

— Она просто сошла с дороги, мистер Данн, — с полуулыбкой ответил Джоджо. — Ну и в канаву угодила ненароком. Лодыжку, похоже, сломала — а вы не хуже меня знаете, что здесь не так много машин раскатывает, особенно в четверг вечером.

— От фермы до города? Да ты скажешь! Сегодня же не суббота. Вот когда танцульки будут, то да… как думаешь, соберется первая в истории Литчфилда пробка, ась?

Джоджо рассмеялся и сделал еще один глоток из бутылки. От тепла его руки пиво сделалось только хуже. Еще разок поморщившись, он пристроил бутылку на стол.

— Значит, в город ее нужно свезти, — сказал Данн после некоторого раздумья.

— Да, мы с ней туда и топали. И вот смотрите-ка, что случилось.

— А кто она вообще такая? Твоя жена, что ль? Как ее там… Бет, я прав?

— Боюсь, Бет скончалась около года назад, мистер Данн. Нет, это просто дама, которую я нашел в канаве.

— Так мы оба вдовцы, — печально сказал Данн, качая головой. — Я думаю, в доме нужна женщина. Тут у меня уж почти двадцать лет ни одной не бывало — так и на дом это всё уж не очень похоже…

— Есть такое, — согласился Джоджо.

— Родстер на заднем дворе, — сказал Данн. — Если хочешь, возьми еще пивка с собой в дорогу.

Теодора лежала на подстилке из сена, порой отмахиваясь от мух, и думала о бывшем помощнике шерифа с печальным, покрытым шрамами лицом.

Ходили слухи, будто он бросил свою жену, что само по себе довольно скверно, но того пуще — любовницей этого человека оказалась негритянка из лачуги. Теодора не помнила имени девушки (если вообще знала его), но, похоже, помнила, что она работала в городе, убирала дома́ и выполняла поручения белых людей. Убиралась она в доме Уокеров или нет, она тоже не знала, но каким-то образом Джоджо Уокер познакомился с ней и, должно быть, времени даром не потерял, а сразу затащил к себе в постель.

Экое непотребство, подумала Теодора. Она полагала, что мужчине может сойти с рук подобное, если он живет в Париже или в каком-то таком же месте, но в Литчфилде, вытворяя нечто такое, можешь смело писать «пропало». Никто ведь не захочет с тобой дел иметь. На какое-то время буря вокруг инцидента улеглась, а потом занялась с новой силой, закончившись двумя смертями. Жена помощника, Бет Уокер, выследила ту цветную девицу у соседского дома, куда та шла работать, и пошла за ней с револьвером мужа. Тремя выстрелами она практически снесла негритянке голову. Когда старший помощник шерифа прибыл на место происшествия по вызову, оказался втянут в перестрелку, и не с кем попало, а с собственной женой.

Теодора представила себе весь этот ужас и поставила себя на место Джоджо Уокера. Она представила себя стоящей в своей гостиной, в нескольких футах от обезумевшего от горя Раса, размахивавшего пистолетом, бьющегося в слезной, истошной панике. Будь она Джоджо — конечно, умоляла бы Бет/Раса, давала бы сотни обещаний, да что угодно сделала, только бы спасти ей/ему жизнь… Но смогла бы она? Смогла б она хоть слово проронить в тот момент, когда Рас приставил бы дуло к своему же виску?

Она вздрогнула, вдруг ощутив отвращение к себе и даже некоторый, как ей почудилось, испуг. Бедный, лишенный любви Рассел, заложник собственной неверности и тихой озлобленности. Интересно, что такого в супружестве, что тяготит их всех? Неужто священные узы брака — такое ужасное бремя для мужчин вроде Раса, Джоджо и многих других, с блуждающими взглядами и дырками в сердце?

Неужели все действительно так безнадежно одиноки?

Она почувствовала влажное тепло на щеках и услышала отдаленный гул мотора. По мере того как он приближался и становился громче, ее мысли возвращались к жуткой кукле и ее не менее жуткой набивке. В этот момент Теодора вдруг как никогда остро осознала свое неизбывное одиночество.

Толпа поглощала их, как капли воды, падающие в реку, словно пару мелких звездочек в бездне ясного ночного неба. У дверей кассы стоял человек с впалым лицом, наряженный в твидовый пиджак, и брал билеты. Это означало, что самая трудная часть позади.

Марджи услышала, как хлопнула дверь, перекрывая гомон толпы, и, оглянувшись, увидела, что мистер Кевинью несется через вестибюль, раздвигая толпу, точно Моисей — Красное море. Он исчез за другой дверью с надписью: «Проекционная будка», и она тут же обо всем забыла. Скутер посмотрел на нее сверху вниз и тревожно усмехнулся.

— На месте, как парча на невесте, — сказал он.

Люди толпились всюду, плечами и локтями прокладывая себе дороги к кассам, туалетам или знакомым. Марджи увидела, как какой-то тип, просветлев лицом, крикнул:

— Эй, там! Джейсон Эджи! Старый засранец!

Тут она испугалась, что ее тоже кто-то узнает — само собой, городишко маленький! Дочка священника, которую после стольких лет до сих пор расспрашивают о здравии отца и выражают соболезнования насчет матери, здесь и сейчас была вопиюще неуместной фигурой. Почувствовав чью-то руку на плече, она подпрыгнула от ужаса; ее сердце подскочило к самому горлу да там будто и осталось, даже когда она поняла, что это всего лишь Скутер.

— Послушай, мне на гальюн отбежать надо.

— На гальюн?

— Это флотский сленг, Марджи. Мне в туалет хочется!

Где он успел нахвататься флотского сленга, интересно, задалась про себя вопросом Марджи. Может, намылился, вняв ее подначкам, на фронт — просто никому не сказал? Она почувствовала укол стыда, поняв, что ее это не особо волнует.

— Только не задерживайся, — попросила она его. — А то я занервничаю.

— Держи, — сказал он, сунув ей в потную ладонь смятую долларовую бумажку. — Иди купи себе кока-колу или еще что-нибудь. Я мигом, одна нога здесь — другая там.

Когда толпа поглотила его, Марджи крепко-крепко сжала доллар в кулаке. Кто-то за ее спиной стал громко жаловаться на моральную распущенность мистера Кевинью, волею которого к показу допущен «такой мусор». Марджи сморщила носик, жалея, что нельзя подойти к этому блюстителю нравственности и сказать, что купить билет насильно не заставишь. Она позволила своим мыслям унести ее в грезы наяву, когда в поле зрения появилось смутно знакомое бородатое лицо с крупными чертами.

— Марджи Шеннон? — окликнул ее мужчина.

Она с немалым ужасом увидела, что мистер Миксон направляется прямо к ней. Он протолкался через толпу, снимая шляпу и придавая своему лицу выражение, которое было отчасти проявлением шока, отчасти — отеческой заботы.

Питер Миксон иногда играл на потрепанном старом пианино в церкви ее отца в те дни, когда миссис Пенни чувствовала себя плохо, что в последнее время становилось все более привычным делом. Их взгляды встретились, ее и мистера Миксона, и Марджи на ум пришел анекдот о баптистах, столкнувшихся друг с другом в таверне или что-то в этом роде. Вот только баптисты вели себя так, словно не знали друг друга. В этой кошмарной версии анекдота, происходящей с ней сейчас, всё наоборот. Бородач наступал, будто монстр из фильма ужасов — неотвратимо.

Улыбнувшись и ощущая себя преступницей, скрывающейся от закона, она нырнула в толпу и проскользнула ужом до самого́ панорамного окна, протянувшегося через всю переднюю часть вестибюля. Снаружи на тротуаре стояла еще добрая дюжина людей, и Марджи подумала, не пришли ли они тоже посмотреть фильм, а потом увидела вывески пикета, ужасную старую миссис Хатчинс и собственного отца, выходящего из процессии с широко раскрытым в запеве ртом.

— О черт, — вырвалось у нее.

В подсобке было холодно, что было странно, учитывая отсутствие вентиляции и прежнюю невыносимую жару. Он почувствовал такой озноб, что у него по коже могли бы и мурашки пробежать, могли бы, но так и не пробежали. Пальцы девушки взбежали по его спине, поправили завязку докторского халата сзади на шее. От этого уши вспыхнули. И вот уж совсем чудеса в решете: когда он взял у нее очки без диоптрий, часть костюма, металлические оправы, которые, как он ожидал, опалят виски холодком, оказались вполне теплыми.

Юноша пришел в замешательство: конечно, сегодня — сплошь чудеса, с тех пор как…

— Поправь галстук, — приказала она.

Опустив взгляд на коричневый галстук, свисавший с шеи, он задумался, что с ним не так. Словно прочитав его мысли, девушка сказала:

— Он криво висит, болван. И узел неподходящий. Уже почти твой выход, так что быстро привел все в порядок.

Холодные дрожащие руки поднялись к впадинке на его шее. Чувство такое, будто они ни разу не его собственные, неподвластные. Вот чудеса… а чего тогда ждать от остальной части представления? Он просто должен отыграть роль. Прочесть какую-то лекцию. Представить фильм, помахать брошюрами, которые нужно продать. И одному Богу известно, приказала ли она ему перерезать себе горло, прежде чем броситься в воды реки Арканзас…

…Хорошо.

Пальцами, похожими на замороженные сосиски, он нащупал узел, зарылся в складки и развязал галстук. Развязать-то вышло, а вот как завязать обратно, да еще правильно…

Увидев замешательство, она просунула теплую ладонь между рукой Джейка и его грудью, нежно потрепала его там и сказала:

— Просто расслабься. Расслабься, и все пойдет как по маслу.

Так оно и оказалось.

Гимн закончился, когда прихожане достигли места назначения, и Шеннон понял, что он только шевелил губами, а вовсе не пел. Сквозь окно, несмотря на слепящий ярко-оранжевый свет заходящего солнца, он видел, что вестибюль буквально забит людьми. А ведь сегодня только четверг, подумал он.

Их голоса стихли, Эмма Хатчинс была последней, кто вывел завершающий рефрен гимна, прежде чем сразу перейти в словесное наступление. Шеннон почувствовал, как у него загорелись уши — он был принижен тем, что именно она, а не он возглавляет этот тщетный маленький крестовый поход.

— Сестры и братья, — торжественно провозгласила миссис Хатчинс, — друзья мои. Мы достигли конца пути.

Бараны закивали своими пушистыми белыми головками. Преподобный уставился на Рори Альменда — тот, казалось, спал стоя. Шеннон позавидовал ему.

— Мы не в первый раз собираемся здесь, перед этим про́клятым храмом греха, — продолжала вещать миссис Хатчинс, гневно артикулируя буквой «Р», точно наследница знатного английского рода (кто угодно, только не она). — Сомневаюсь, что сей раз — наш последний. Однако я верую — помяните мои слова, друзья и братья, — я верую, исходя из того, что знаю, что мы на Пути Истинном, и никогда община так не нуждалась в наших выступлениях против Рассела Кевинью и его злодеяний, как сегодня. Мы призваны к тому — присутствием своим опозорить дьявола и вернуть отступников в лоно церкви. Обязаны показать им, как сильно они оплошали, слушая сладкозвучную песню дьявола вместо праведных хвалебных гимнов.

Преподобный сделал суровое лицо, выпятив нижнюю губу. На самом деле он с трудом подавлял желание закатить глаза. Кто-то сказал «аминь», но он не мог понять, кто именно, поэтому просто кивнул и послушно повторил:

— А-ми…

Второй слог не успел сорваться с губ; его глаза остановились на странно освещенной фигуре дочери за стеклом панорамного окна кинотеатра. На миг он решил, что перед ним лишь иллюзия, мираж, игра света. Фигура была окружена ореолом яркого вечернего солнца; вполне возможно, он смотрел на какую-то другую молодую женщину, абсолютно незнакомую, просто слегка похожую на Марджи, либо его измученный ум наделил ее похожестью…

В конце концов, рассуждал он, Марджи дома в безопасности. Она не рискнет сюда явиться — знает, как будет выглядеть в глазах паствы отец, если ее здесь застанут.

Он стоял с отвисшей челюстью и смотрел широко раскрытыми глазами на свою дочь Марджи, потому что ошибки быть не могло.

— Господи пресвятый, — прошептал он.

— Возденьте же высоко знамена и пойте небесам! — проревела миссис Хатчинс, точно благочестивый горн свыше. — Наполните свои легкие воздухом и взорвите это нечистое место силой своих голосов!

А потом Марджи исчезла, растворившись в пестрой толпе, едва вспыхнул яркий свет, и избранный гимн Эммы Хатчинс вернулся с новой мстительной силой:

Когда шаг будет сделан последний,

Распахнутся врата городские,

Звук пречистых и ангельских пений

Ублажит тогда уши людские…

Джим Шеннон знал, что этими словами миссис Хатчинс как бы предупреждает всех завсегдатаев «Дворца», что им ни распахнутые врата, ни пречистые ангельские пения не светят. Совсем другое ждет тех, кто не прислушается и не раскается. Их ушам лишь крики боли — в том числе собственные — будут доступны.

Преподобный нахмурился, на мгновение у него перехватило дух. В нем вскипела неожиданная оборонительная сила, коренящаяся в мысли, что эта шумная, лезущая не в свои дела женщина во главе паствы желает, чтобы его маленькая Марджи сгорела в геенне огненной.

Вот сука!

Мерзкая мысль сотрясла его тело, и он содрогнулся, выронив протестный знак.

— Преподобный Шеннон, с вами все в порядке?

Спрашивала Алиса Максвелл с довольно виноватым видом, или так ему в тот момент показалось. Джим Шеннон прищурил один глаз и перевел свой взгляд с ее лица в дорожную грязь, где вывеска, которую он нес всю дорогу от церкви, от своей церкви, кричала: НИКАКОЙ ГРЯЗИ В ЛИТЧФИЛДЕ!

— Преподобный?

Он покачал головой, поднял табличку. Как бы ему хотелось оставить ее под ногами!

— Я в полном порядке.

— Мы будем дальше петь, или… сделаем что-нибудь?

С полминуты он насмешливо смотрел на нее, а потом снова обратил внимание на широкое панорамное окно, через которое видел Марджи. Его дочь еще не вернулась, но на ее месте стоял невысокий коренастый мужик с рябым лицом и волосами, разделенными на прямой пробор, как было модно двумя поколениями ранее. Этакий бармен времен Дикого Запада — пары пустячных деталек образу не хватает… Руки мужчины безвольно висели по бокам, а маленькие черные глазки чуть ли не прожигали преподобного сквозь стекло. Толпа вокруг него все убывала, люди прижимались друг к другу, как скот на бойне, но каким-то образом избегали контакта с этим человеком.

Он был похож на привидение.

Шеннон уставился на него, робко и любопытно думая о том, как все остальные отреагируют на его стоическое, мертвенно-бледное самообладание, когда миссис Хатчинс снова начала петь с начала гимна:

И песок размывали те стопы

Пилигрима в брегу Галилеи,

И глушил глас рокочущи волны —

Будут глу́хи к нему в Иудее…

Ее голос — и раньше-то не особо мелодичный — стал хриплым, глубоким, как у лягушки. Даже глаза будто выпучились, а челюсти заходили вверх-вниз, создавая у преподобного впечатление, что она действительно превращается в огромную амфибию.

Но за тем одиноким наказом

Да направим сегодня сердца (ква-ак-к-к).

Все труды оправдаются разом —

Ведь пути мы достигнем конца (КВА-АК-К).

На его губах заиграла мальчишеская усмешка. Боковым зрением он поймал мужика-коротышку в окне и повернулся к нему. Тот в ответ тоже заговорщически усмехнулся и ободряюще кивнул.

Всё в порядке, Джимми-бой, можешь смеяться. Женщина-лягушка — смешное ведь зрелище. Балаганное, цирковое. Женщина-лягушка… очень смешно.

Смейся, Джимми. Смейся.

И он не устоял. Зафыркал, захрипел и громогласно, истерично заржал. На него во все глаза уставились Дон Мартин и Алиса Максвелл. Рев Эммы Хатчинс пошел вразнос, ее лицо раскраснелось от прилива разгневанной крови, что лишь усилило гомерическое веселье преподобного.

— Лягушка… лягушка! — выдохнул он. Слезы текли из его глаз, руки были прижаты к ходящему ходуном животу.

— Чтоа-а-а-а? — проквакала миссис Хатчинс.

Шеннон с грацией мешка яблок рухнул на тротуар, дрожа, хихикая и плача разом. О щебенку ударился его левый локоток — кожа содралась, обнажив сырую розовую плоть; на ней, моментально набухая, проступили алые бусины крови. Две тощие, как мумии, старые вдовы, стоявшие позади паствы, опустили плакаты и на какой-то смешной куриный лад попятились назад — туда, откуда пришли. Джим Шеннон громко расхохотался, глядя им вслед.

Теперь уже несколько посетителей кинотеатра прильнули к стеклу, следя за чудно́й сценой на улице. Шеннон узнал среди них своих прихожан и заржал при виде их лиц.

Кто-то покачал головой. Кто-то, скорчив недовольную рожу, отвернулся.

Рябой мужчина, стоящий ближе всех, шагнул вперед и лбом протаранил стекло. Оно разлетелось вдребезги, сверкающий дождь осколков усыпал тротуар. Мужчина, не озаботившись погромом, прошел мимо, удаляясь; и на глазах у изумленного без меры Джима Шеннона всякий осколочек, смахивающий на микроскопический ножик, вернулся на место, в оконную раму, и встал там, точно ничего и не было. Казалось, никто этого не заметил — все взгляды были устремлены на преподобного, а не на мужчину. Они вообще не обращали на чудо никакого внимания.

— Вот это фокус! — закричал Шеннон. С его губ текла пена.

Мужчина ухмыльнулся и развел руками. Для меня это пустяки! — как бы говорил этот жест. И впрямь, пустяки, подумал Шеннон, никто ведь и глазом не моргнул.

За спиной чудотворца, за целехоньким и без царапинки стеклом, многолюдная толпа в вестибюле кинотеатра заволновалась еще сильнее, будто пчелы в улье.

Они не способны воспринимать действительность как таковую, намекнул человек дрожащему преподобному на щебенке.

— Не способны? — спросил Шеннон, все еще задыхаясь от боли в боках. — Но почему?

Я не показал им.

— Как же им прозреть?

Там.

Мужчина резко дернул своим морщинистым подбородком в сторону вестибюля, где толпа постепенно утекала в зрительный зал, будто грязная вода из ванны в трубу. Шеннон скривил лицо в маске недоверия и хихикнул:

— Там — на пошленьком гигиеническом фильме?

Нет, не на нем. На другом. На том, что позже.

— А он, тот, что позже, — еще хуже?

Гораздо хуже. Ты сам увидишь. Не сейчас, но позже. А сейчас я тебе покажу…

— Покажешь мне? Что?

Действительность как таковую.

Дин Мортимер почувствовал, как его теснит набегающая толпа. Напрягши спину, он сжал обе руки в кулаки. Стиснул зубы и глубоко выдохнул через нос. Только это он и мог сделать, чтобы побороть медленно нарастающий гнев, питаемый им к упрямой толпе и мерзкой киношке, которую он пришел посмотреть, и, конечно, к шерифу Ричу — ведь он его фактически заставил сюда явиться.

Все это, естественно, в связи с четвертованным трупом в захудалом отеле, хотя ни Рич, ни Мортимер не ожидали, что во «Дворце» что-то прольет свет на загадку. Но Эрни Рич хотел разведать обстановку, чтобы молодой помощник получил представление о положении дел этих скользких заезжих шоуменов в их родной стихии. Может, и зря, но в любом случае присутствие полиции заставит их немножко, скажем так, попотеть. По этому последнему пункту Морти подумал, не следовало ли ему явиться в форме, придав своему присутствию более официальный — и заодно угрожающий — вид. При нынешнем положении вещей почти никто не обращал на него внимания. Всего один человек потрудился поздороваться, и то с явным смущением. Казалось, практически все в городе хотели попасть на фильм, но никто не хотел быть узнанным. Морти, помощник шерифа, не винил их за последнее, но первое его озадачило — неужели ни у кого в Литчфилде не осталось ни капли простой порядочности?

Впереди распахнулись две богато украшенные двери в зрительный зал, за каждой стоял член гостящей труппы. Мортимер внимательно изучил их лица: лично беседовал с одним, подслушивал, как Эрни допрашивает другого. Оба — круто сваренные персонажи. Да я этого карнала еле знаю, сказал Дину допрашиваемый. Так он назвал погибшего — карнал. Мортимер поморщился от одного воспоминания. С неграми у него особых проблем не было, а вот белых, говоривших как негры, он терпеть не мог. Какой в этом шик, скажите на милость? Непонятно. Впрочем, с этими скользкими иногородними в принципе мало что понятно.

Швейцар слева улыбнулся одними губами, и Дину Мортимеру показалось, что тот ему подмигнул. Это был тот самый человек, которого он допрашивал в отеле накануне вечером. Его гримаса стала еще сильнее.

Мы подобрали его в Миссури, сказал мужчина. Это было всего три недели назад, и я даже не знаю фамилии этого карнала.

Тот еще типчик.

И акцент у него был слегка надменный, несмотря на джазовый негритянский говор. Какой-то янки, вестимо. Список причин невзлюбить этого типа можно было продолжать. Кто-то за спиной помощника шерифа легонько толкнул его в поясницу.

— Чего встал? — спросил раздраженный голос. — Время — деньги, приятель.

Мортимер хмыкнул и шагнул вперед, не сводя глаз с левого швейцара. Когда они поравнялись, мужчина коротко кивнул и сказал:

— Наслаждайтесь представлением, помощник шерифа.

А не пошел бы ты…

Его провели в звуконепроницаемый зал, где воздух был густ от громких голосов и Дин никак не мог услышать крик с улицы.

— Надеюсь, док Горнер скоро осмотрит вашу лодыжку, — сказал Джоджо.

— Вдруг у него завал.

— Ну, лично я знаю только об одном громком дельце. Плохой такой… случай. Как раз в моем отеле.

Они находились примерно в миле от места, где грязь большака резко сменялась нормальной мостовой, миновав дом Теодоры и полусгнивший амбар в нескольких сотнях ярдов к западу от него. В тридцатых решили написать на нем: «ДОБРО ПОЖАЛОВАТЬ В ЛИТЧФИЛД» — на стороне, которая смотрела на дорогу, но до сегодняшнего дня дожило лишь «АТ В ЛИТЧ».

Фермер Данн не пожелал ехать в город, так как сегодня была не суббота. Он уже больше десяти лет не бывал в городе ни в один другой день недели и сказал, что причин нарушать добрую традицию сейчас не видит. Поэтому он передал видавший виды родстер под опеку Джоджо и велел ему позаботиться о даме, а сам, сунувши в зубы трубку из кукурузного початка, вразвалочку вернулся в дом.

— А что за случай? — спросила Теодора.

— Ну, мужчина умер.

— О, — протянула она, задумчиво глядя перед собой. — Неужто все настолько плохо?

— Вы это о чем?

— Ну, если мертвый человек отнимает у доктора так много времени, что он не может посмотреть меня, надо думать, случилось что-то из ряда вон.

Джоджо фыркнул и дернул рычаг переключения передач. На дороге появились ямы и ухабы, нагоняя на пассажиров родстера тошноту.

— Так и есть. Все плохо.

— Убийство?

— Не знаю. Может быть. Трудно сказать. — Он потянулся через ее колени, пошарил в бардачке и закрыл его с видимым разочарованием. — Черт, и тут сигарет нет.

— Не смотрите на меня, — подняла руки Теодора. — Я не курю.

— Вот так всегда, — бросил Джоджо с горькой усмешкой. Родстер снова скакнул вверх и вниз: они добрались до гладкой щебенки. — Горнер выступает судмедэкспертом в тех случаях, когда нужен департаменту шерифа. А сегодня он им нужен. Не хочу сильно вас расстраивать, но там случилось настоящее побоище. Ужасная сцена.

Теодора сжала губы и вздохнула через нос. Ее мысли блуждали, но недалеко: только до ее собственной ужасной сцены с куклой, набитой крошечными косточками. Куклу она нашла в кармане мужнина пальто. Почему-то она почти забыла об этом. А теперь у нее не получалось выбросить это из головы.

— А что у вас за отель? — спросила она, хватаясь за любой шанс сменить тему.

— Пардон?

— Вы сказали: как раз в моем отеле.

— А. Я работаю гостиничным детективом в «Литчфилд-Вэлли». Он не мой, конечно, — просто место работы.

— Никогда не могла понять, почему его так назвали, — произнесла Теодора. — Ведь у нас в Литчфилде нет никаких долин.

— В Литчфилде почти ничего нет, — заметил он. — Я думаю, нужно было как-то назвать это место, и «Литчфилд-Вэлли» — вывеска не лучше и не хуже других.

— Хм-м-м, — протянула Теодора и снова уставилась на лобовое стекло. В следующую секунду о него ударилась стрекоза, и женщина вздрогнула. Липкие желтые потроха насекомого образовали звездную вспышку на пыльном стекле. Лапки стрекозы продолжали скрести по стеклу, не желая признать факт смерти или их просто колыхал ветер.

Какая страшная смерть, подумала Теодора. Хотя бывает и гораздо хуже.

— Что же случилось? — вдруг спросила она.

— А? Вы о чем опять-таки?

— Тот мужчина, который умер в вашем отеле, — объяснила она. — Как это случилось? Кто это был?

— Один из приезжих, что показывают в кинотеатре шоу.

— Во «Дворце»? Это заведение моего мужа.

— Кто бы мог подумать, — шутливо ответил Джоджо.

— В городе есть компания по делам передвижных шоу, — добавила она. — Думаю, Рас и там в доле.

— Понятное дело.

— Значит, умер кто-то из приезжих?

— Да, так оно и было.

— Не Зазывала Дэвис ли часом?

Джоджо бросил на нее быстрый удивленный взгляд. Теодора все еще внимательно изучала разбитую стрекозу на лобовом стекле. Лапки больше не двигались.

— Вы знаете этого парня, Дэвиса?

Она покачала головой.

— Нет, не знаю. И вообще, кто здесь задает вопросы?

— Простите. Вы спрашивали, как он умер?

— Совершенно верно.

— Как бы это странно ни звучало, я точно не знаю. Кое-кто слышал, как парень перед смертью кричал, а кое-кто — одна молодая леди, свидетельница, — утверждает, что он сам по себе на части развалился. Будто его волы невидимые за руки-ноги растащили. Я бы этим словам поверил, если б не тесный гостиничный номер, где все произошло, — там никто бы не поместился, кроме той девушки и жертвы.

— Жертвы?

— Ну да.

— Жертвы чего именно?

Джоджо пожал плечами.

— Никто не знает, говорю же. Вдруг док Горнер до чего додумается. Все, что я знаю — и парни из департамента знают не больше моего, поверьте, — бедняге начисто оторвало руки, ноги и голову, но никто не может понять, как оно вышло…

Кровь отхлынула от лица Теодоры.

— Господи, — промолвила она.

— Эй, леди, вы уж простите. — Джоджо посмотрел на нее с искренним участием. — Я не хотел, правда. Ох, дурацкий мой язык. Я отвык от общения с милыми дамами…

— Этого не может быть. — Она вдруг резко подалась вперед. — Тормозите.

— Что такое? Вам плохо?

— Пожалуйста, мистер Уокер, разворачиваемся и едем ко мне домой!

— Но почему?

— Мистер Уокер, — сказала она, полузакрыв глаза и покрывшись свежей испариной, — мне кажется, меня сейчас стошнит.

— Тогда и впрямь лучше остановиться.

— И еще, думаю, я должна вам кое-что показать, — добавила она. — У меня дома.

Джоджо нахмурился. Он не отрывал от нее взгляда, даже когда отправил родстер в лихой разворот. Они покатили обратно.

Все за стеклом потемнело, на небе раннего вечера роились серо-черные тучи.

— Надвигается буря, — прохрипел кто-то, и Шеннон увидел, что это Эмма Хатчинс, чье зеленое лицо покрывали нарывы и бородавки.

— Слушай, почему ты больше не поешь, преподобный? — зарычала она на него. Рык перешел во влажную отрыжку, ставящую сразу после вопросительной интонации в голосе недоброе восклицание. — Ты должен петь. Мы пришли петь, и ты тоже запоешь с нами.

Джим Шеннон не мог понять, почему эта вечно чопорная женщина заговорила ни с того ни с сего в грубовато-фамильярном тоне, но ему пришло в голову, что это существо — вовсе не миссис Хатчинс. Кем бы или чем бы оно ни было, он мог лишь предполагать, что пристально глядевший рябой мужчина на тротуаре имел непосредственное отношение к внезапному преображению. Он наблюдал за происходящим с отстраненной серьезностью беспристрастного наблюдателя, искренне заинтересованного в том, к чему все приведет.

— Пой, Джимми, — прохрипела лягушка-миссис Хатчинс. — Джимми, ПОЙ!

Ее дряблые щеки задрожали и раздулись, под подбородком вздулся жирный зелено-белый зоб. И тут она запела:

Мы с нечистым тут скакали —

а-ли-лу! а-ли-лу!

Мы с нечистым тут скакали —

а-ли-лу! а-ли-лу!

К ним присоединилась Алиса Максвелл, вскинув свои тонкие руки и забормотав словно одержимая:

— А-ли-лу, а-ли-лу…

В противоположность насыщенно-зеленому оттенку лица миссис Хатчинс, у Алисы кожа приобрела болезненный желтоватый оттенок.

Тварь-жаба, то ли бывшая, то ли не бывшая все-таки миссис Хатчинс, продолжала:

Обскакала я чертилу —

а-ли-лу! а-ли-лу!

Провела нечисту силу —

а-ли-лу! а-ли-лу!

— А-ли-лу-у-у-у! — злобно завыла Алиса.

— А-ли-лу! — утробно протянул Дон Мартин.

Теперь уже вся паства влилась в дикую песню, дергаясь и выкрикивая сбивчивые куплеты на разные лады. «Сатана в лицо сказал мне!» — ревела Сью Кейси, Рори Альменд в унисон ей вопил: «Он разрушит наше царство!», а Роза Маккендрик, тряся головой, раз за разом повторяла, выбиваясь из общего ритма: «Дьявол вспрыгнул на серую гору! Дьявол вспрыгнул на серую гору!» И все они еле-еле переводили дыхание между своими отчаянными дружными вскриками: «А-ли-лу! А-ли-лу!» Дон Мартин перешел на совсем звериные завывания, слезы текли из его распухших красных глаз.

— Почему ты не поешь, Джимми Шеннон? — спросил рябой человек. Голос звучал словно в помраченном разуме преподобного. — Сбрось с себя бремя — разрядка полезна для души! — Он равнодушно посмотрел на Шеннона с тротуара, его руки все еще безжизненно болтались вдоль тела.

— Это уже не смешно! — простонал преподобный.

Комедийная часть нашей программы закончена. А теперь — самое время для песни.

Шеннон откатился назад на грубый тротуар и захныкал, вставая на колени через силу. Прямо из локтя торчали, не отпадая, острые камешки. Он ощущал себя кающимся грешником, преклонившим колени перед каким-то языческим волхвом и послушниками-безумцами, визжавшими и завывавшими на разные лады.

— А потом? — осмелился спросить он, борясь с дрожью, сотрясавшей его изнуренное тело. — Что будет после того, как все споют?

Ты что, не читал программу сегодняшнего выступления, Джимми Шеннон? Ведь у всякого выступления есть программа, не знал? Коли идешь на шоу — изучи ее, будь добр, и не задавай глупых вопросов вроде твоего.

Мужчина дернул головой в сторону, теребя на шее галстук-бабочку, который теперь казался в несколько раз больше, чем должен быть.

Сначала приходит время для комедии. Ты смеешься. А потом приходит время для песни. Ты поешь. Далее следует время мечтаний, приправленное временем ужаса. И ты грезишь, и ты кричишь. Потом ты истекаешь кровью, а затем умираешь, но только до развязки. Есть, конечно, выход на бис — публика всегда его требует, — и вот тогда, уж ты мне поверь, добра ждать не приходится.

Вы явились на особое полуночное шоу? Сумеете ли вы воспринять все его секреты и соблазны? Знаете ли вы силу истинной магии? Силу закона действительности как таковой?

В тот же миг лицо мужчины неведомым образом оказалось прямо перед Шенноном — кончики их носов застыли в считаных дюймах друг от друга. Преподобный ахнул.

— Ты хоть знаешь, кто я такой? — проревел мужчина.

Небо с треском разверзлось, и грянул гром. Беспорядочный а-ли-лу-хор выродился в бессловесное ворчанье. Глаза Шеннона метнулись к пастве — вопреки страху перед рябым мужчиной, нависшим сверху. Двенадцать его прихожан судорожно извивались прямо на грязном уличном тротуаре. Пышное летнее платье миссис Хатчинс сползло с кожистого скрюченного тела, открывая изрытую вдоль и поперек болотисто-зелеными гнойничками кожу. Когда тучи разверзлись и маслянистый черный дождь начал срываться жирными каплями вниз, безумные прихожане сердито зарычали на небеса.

Преподобный Джим Шеннон смотрел на них и плакал.

— Всё так, как есть на самом деле, Джимми Шеннон, — прошипел ему в ухо человек с изрытым язвами лицом.

— Нет, — неуверенно запротестовал он. — Это все мираж!

— Как скажешь.

Шеннон упал на спину и пополз прочь от мужчины, оскальзываясь в растекающихся лужах скользкого черного дождя.

— Садись на своего молочно-белого коня и отправляйся домой, проповедник, — сказал рябой. — Вы, святоши, не приглашены принять участие в моих необычных развлечениях.

Преподобный встал на ноги и прикрыл рукой глаза от ядовитого дождя. Паства куда-то делась. Ничего не осталось, кроме рябого мужчины, жуткого черного дождя и его самого.

Джим Шеннон побежал прочь по черным вязким лужам, проваливаясь в них по щиколотку; побежал от кошмара, осадившего его разум, так быстро, как только мог.

Бормотание зала сперва его оглушило.

Нервные взгляды, широко раскрытые глаза.

Медсестра ходила по рядам — вверх и вниз, вверх и вниз. Ее изящные, на высоких каблуках, ступни едва касались ковра. Он наблюдал за ней, как орнитолог за птицей, которую всю жизнь хотел увидеть в дикой природе. Она поймала его голодный взгляд и снова посмотрела на него. Он улыбнулся, она кивнула.

Пора было начинать.

— ЛЕДИ И ДЖЕНТЛЬМЕНЫ, ПРОШУ ВАС.

Его сердце пело — он был лучше в этом деле, чем тот парень. Он даже не задавался вопросом, что с ним случилось.

— Я доктор Эллиот Фримен, — объявил Джейк. — Я дипломированный сексолог.

— Где-то здесь!

Теодора рылась в мусорном ведре. Она расшвыривала по сторонам объедки, силясь добраться до таинственного сокровища, сокрытого на дне.

Джоджо, слегка ошарашенный, наблюдал за ней.

— Я не сумасшедшая, — заявила она, поднимая скомканный газетный лист, с которого капало что-то розовое. — Вот увидите. Просто дайте мне минутку.

— Конечно, — сказал он. — Ищите, сколько потребуется.

Она продолжала рыться в мусоре, а он побрел из кухни в гостиную, гадая, взаправду ли она чокнулась. Здесь довольно сильно пахло сигаретным дымом, поэтому он осмотрел комнату, пока не увидел шкатулку из вишневого дерева на стойке бара. Подошел к ней, открыл — действительно, там было полно сигарет. Джоджо охнул с облегчением и взял одну. Закуривая, он окинул взглядом обширный запас бутылок, стоявших на стойке бара и заполненных наполовину или на четверть: простой виски, ржаной виски, ром, бренди. Была даже бутылка мескаля с гусеницей внутри[19], и всё в таком духе. Джоджо, зажав сигарету в зубах, потянулся за стаканом.

Он выбрал ржаной.

Теодора была очень недурна собой — для замужней женщины, склонной ломать ноги в канавах. По большей части, он держал глаза при себе. После смерти жены Джоджо вел более-менее аскетическую жизнь, но мужское в нем пока не испустило дух. Так что пришлось признать — Теодора очень красива. У него не было никакого намерения к ней приставать — боже упаси; и потом, раз захотелось поваляться в сене, незачем было уходить из сарая. Но все-таки она очень хорошенькая, и он это понимал.

— Исчезли! — крикнула раздосадованно Теодора из кухни. — Ума не приложу, как так?

Джоджо выкашлял дым и спросил:

— Что именно исчезло?

— Эти… кости!

— Кости?

Он проглотил виски, подумав: не зря я за бутылку взялся. Вернувшись на кухню и заглянув в широко раскрытые, затравленные глаза Теодоры, Джоджо лишь окреп в своем убеждении. Без виски тут не разобраться.

— Может быть, вам лучше рассказать все с самого начала? — предложил он.

Теодора отшатнулась и чуть не упала. Джоджо рванулся, чтобы поддержать ее, но она сама нашла опору в виде кухонного стула и кое-как уселась на него.

— Вчера вечером, — начала она рассеянно, — я нашла кое-что в кармане пальто моего мужа. Куклу…

Помощнику шерифа Мортимеру было так скучно, что за собственное бодрствование приходилось бороться. Тип на сцене — липовый доктор с молодым лицом, показавшимся Дину смутно знакомым, — стелил бойко, но какую-то чепуху, да и выражение глаз у него было странное, замерзшее. Недурственного вида цыпочка в плотном костюмчике медсестры плавно прошла по рядам, раздавая тупые гигиенические книжки простофилям, готовым расстаться с четвертаком лишь для того, чтобы она им улыбнулась. Мортимера среди них не оказалось. Он смотрел на ее улыбочки со стороны — пусть издали, зато бесплатно.

Конечно, она проводила немного больше времени с отпетыми лохами, тратившими деньги на оба буклета, слепо шарящими в своих бумажниках, не отрывая глаз от тугого декольте, из которого сиськи, не ровен час, прямо в лицо им выпрыгнут. Вот же… болваны. Кое-кого Мортимер признал, в основном то были женатые парни. Чего они там не видели, интересно? Неужели мимолетный взгляд, фальшивая улыбочка и облачко духов взаправду стоили того? Помощник шерифа покачал головой — он не мог их понять.

Когда она подошла к нему, он ухмыльнулся и провел ребром ладони по шее. Она ухмыльнулась в ответ, причем в два раза шире.

— Не интересуетесь? — спросила она низким хриплым голосом.

— Нет, мэм. Вообще-то я здесь официально. — Он выделил голосом букву «О» в слове «официально», многозначительно растянув звук.

— Вот как? Вы женаты, офицер?

— Помощник шерифа, мэм. И я не думаю, что это ваше собачье дело.

Медсестра рассмеялась, обнажив большие крепкие зубы, идеально обрамленные кроваво-красными губами.

— Что ж, тогда извините, помощник шерифа.

Она сунула тонкую руку в тугой кармашек на бедре и достала маленький оранжевый квадратик картона. С секунду она рассматривала его так, словно это было что-то стоящее, а затем щелкнула им между двумя пальцами перед Дином Мортимером, как фокусница, исполняющая карточный трюк.

— Это еще что? Мне ничего от вас не ну…

— Это приглашение, красавчик. Не у всех оно есть. Но у тебя — будет.

Он наморщился, фыркнул. Медсестру это не задело — она осталась стоять на месте, протягивая картонное приглашение, зажатое между бледных пальцев. Помощник шерифа не мог не отметить блестящие лакированные ногти и до одури гладкую кожу на костяшках — его-то собственные походили на наждачку.

Улика, сказал он себе, принимая карточку. Это и впрямь оказался билет. На лицевой стороне простым жирным шрифтом значилось: «Пропуск на специальное ночное шоу на 1 лицо». Никакой разъяснительной информации. Дин нахмурился, глядя на картонку.

— До встречи на шоу, — сказала медсестра и направилась к следующему простофиле, толстяку, который глупо ухмылялся, словно втюрившийся пацан.

Помощник шерифа Дин Мортимер сунул билет в карман рубашки и сцепил пальцы, когда свет в зале начал тускнеть.

Джоджо прикончил всю бутылку. Не самое тактичное поведение — явиться к даме в гости и вылакать спиртное ее мужа, но в данных обстоятельствах он не чувствовал за собой вины. Теодора закончила свой рассказ, включив в него достаточно подробностей о неудачном браке, чтобы ее глаза вспыхнули, а щеки запылали. Джоджо все понял, и ему стало жалко эту порядочную женщину при дрянном муженьке. Он тоже был с причудами — кто без них? — но жуткие фетиши с детскими косточками внутри никогда не носил. Конечно, как экс-помощнику шерифа, ему, возможно, не стоило с ходу верить Теодоре на слово — а ну как у нее и впрямь шарики за ролики закатились. В конце концов, доказательств нет. Кости, если они вообще были, исчезли вместе с прочими частями куклы. Может, у Теодоры шаткая психика, и рассказанная им история о происшествии в отеле, со всеми мерзкими подробностями, так сказалась на ней. Не так и маловероятно. Он с подобным сталкивался.

Как звали ту бабенку, он не помнил. В памяти осталось только, что она звонила в управление шерифа и жаловалась, что ее старик на нее кричит, что у нее, похоже, ребро сломано и что, если они не пришлют кого-нибудь, чтобы забрать его в кратчайшие сроки, придется выносить его по частям. У меня тут тесак для рубки мяса, спокойно отчеканила она по телефону, и, если мне придется пустить его в ход, совесть меня уже не замучает. Джоджо рванул по адресу, к самому дьяволу на кулички по старой фермерской дороге, и, к своему ужасу, обнаружил диковатого вида женщину, держащую нож у горла испуганного мужичка у себя в спальне. Тот мужичок ей даже мужем не приходился — он был коммивояжером и торговал метлами. Муж этой женщины, как выяснилось, сбежал от нее полгода назад, куда — никто узнать не удосужился. Дама вела себя вроде нормально — вплоть до того денька, когда чуть не убила незнакомца. Джоджо слышал, что ее отправили в психушку в Сент-Луисе и нашпиговали таким количеством электрошока, что она где-то там, в застенках, и загнулась мирно через некоторое время; мозги у нее к тому часу были как у младенца, если не хуже.

Порой нервное напряжение срывает людям краники. Наверное, такое каждый день где-нибудь случается. Но не каждый день куклы вуду обрекают парня на ужасную судьбу в четырех милях отсюда в закрытом гостиничном номере, как предполагала Теодора. Это было безумие. Выслушав такое, и в Сент-Луисе руками разведут.

Полная чушь. Безумие.

Теодора сходит с ума, подумал он.

Но тут же встал вопрос о телефонном звонке. Кто-то позвонил ей, чтобы предупредить о странных людях во «Дворце», как она утверждала. Возможно, это было частью того же безрассудного заблуждения, заставившего ее верить, что она случайно расчленила мужчину с помощью волшебной куклы, но Джоджо все-таки признал, что в этих проклятых людишках из передвижного шоу было много такого, что заставляло его чувствовать себя более чем неуютно. Они с самого начала его насторожили, задолго до того, как одного из них что-то разорвало на куски. Вся эта чертовщина пахла керосином, и бедная жена владельца кинотеатра косвенно подтверждала его наихудшие опасения.

— Знаете, я был бы не прочь переговорить с вашим мужем, — сказал Джоджо наконец. Собственное дыхание, как от него не укрылось, воняло бормотухой.

— Он сейчас в кинотеатре, — сказала Теодора. — Почти всегда там сидит.

— Забавно. Ведь именно туда я направлялся, покуда вас не нашел.

Она выгнула бровь. Джоджо внимательно посмотрел ей в лицо. Нет, ни капельки она на Айрин Данн не похожа. Скорее на Энн Сотерн.

— Давайте вот как поступим, — сказала она, вставая со стула. — Я сейчас стакан воды выпью, и мы пойдем туда вместе.

Она прошла через кухню к раковине. Джоджо надумал было запротестовать, как вдруг что-то громко хрустнуло под ее ногой. Теодора испуганно отпрыгнула, и они оба во все глаза уставились на маленькую расщепленную косточку, лежащую на плитке.

Стул под Джоджо опрокинулся, когда он вскочил с него. Он бросился к лежащей на полу кости, осторожно поднял ее и целую минуту разглядывал, вынеся слегка нетвердым голосом вердикт:

— Это не куриная кость.

— Пойду возьму шляпу, — нервно произнесла Теодора.

Ни Марджи, ни Скутер не получили приглашения и не заметили, чтобы кто-то в их ряду им разжился. Всё, чем они располагали, — слухом о полуночном шоу, пущенным подружкой Марджи, и робкой верой в него. Не будь этой веры, они бы сочли, что рисковать и прокрадываться в кинотеатр без билета не стоит — фильм, который им показали, оказался чертовски скучным.

Скутер подождал, пока экран просветлеет достаточно, чтобы можно было проверить свои наручные часы. Оказалось, без четверти десять. Два часа до легендарного ночного шоу, которое длилось гораздо дольше, чем могло бы длиться «Преждевременное материнство». И где же им торчать все это время? Не по туалетам же ныкаться! Но ничего более толкового на ум не шло, а фильм тянулся и тянулся, одна до одури неинтересная минута за другой.

Марджи дала мыслям вольную, вспоминая другие, гораздо более толковые картины, виденные на этом экране. «Лорел и Харди», «Наша банда»[20] — всё, на чем она росла, — выгодно отличались от беспросветного уныния, представавшего ее глазам сейчас. Марджи пыталась воскресить какое-нибудь наиболее забавное приключение негодяев Хэла Роуча в памяти. Всяко лучше, чем не умеющие играть и сыплющие кривой моралью актеры-второсортники.

Скутер толкнул ее локтем в ребра, наклонился ближе и прошептал:

— Что будем делать, когда все закончится?

— Не знаю, — ответила она, тоже шепотом — слегка раздраженным оттого, что негу ее дум развеяли. — Спрячемся до поры?

— Больше часа придется прятаться!

— Ну, если тебе невтерпеж, можешь идти домой, Скутер Кэрью. А я хочу посмотреть, из-за чего сыр-бор.

Понятно, что, если он уйдет, Марджи сочтет его трусом. Придется остаться, другого пути нет. Может, если бы он взял с собой комикс, чтобы почитать в кабинке туалета, все сложилось бы не так уж плохо. На прикроватном столике у него остался выпуск «Америкэн комикс» с Капитаном Америкой на обложке, несущимся на крыле японского военного самолета, и теперь Скутеру хотелось стукнуть себя побольнее за то, что не догадался взять журнал с собой. Оставалось лишь надеяться, что их игра стоила свеч.

Он с трудом сглотнул и снова наклонился, чтобы сказать ей, что всё в порядке и он останется с ней, как вдруг на плечо ему легла рука.

— Пожалуйста, никаких разговоров во время представления.

— Простите, — пискнул он, глядя в призрачно-бледное лицо красавицы медсестры, то появлявшееся, то исчезающее в переменчивых отблесках большого экрана.

— Если у тебя есть что сказать, — поддела она его, — мы можем выйти в вестибюль и поговорить с глазу на глаз.

Скутер совсем скис, глядя на ее холодную улыбку.

— Это больше не повторится, мэм, — прошептал он. — Мне очень жаль.

Рука на его плече сжалась так сильно, что стало больно.

— Дай мне свою ладонь, — сказала медсестра. Он разинул рот, гадая, наблюдает ли Марджи, и если да — почему не реагирует. Он протянул руку ладонью вверх, и медсестра вложила в нее пару жестких картонных квадратиков.

— Еще раз услышу, как ты болтаешь, — заберу назад, — предупредила она.

С этими словами она снова исчезла в темноте зала.

Скутер подождал мгновение, пока экран прояснится, и в этот момент внимательно осмотрел странные подношения в своей руке.

Это были билеты на ночное шоу.

Они миновали банк в квартале от «Дворца». Часы, торчащие из кирпичной кладки, показывали половину одиннадцатого. Джоджо припарковался на улице и выбросил одну из сигарет Раса в окно. Теодора посмотрела на него с несчастным видом, более не скрывая тревоги. Он вышел из машины и захлопнул дверцу. Она последовала его примеру.

— А куда он обычно ходит, когда идет фильм? — спросил Джоджо.

— Я правда не знаю. Наверное, к себе в контору. Уж точно не домой.

Джоджо посмотрел через улицу на окна «Звездочета». Нетти обходила столики, в ее руке покачивался кофейник с мутной гущей внутри. Пружинистость походки давно испарилась — еще бы, который час дежурства на подходе. Раса Кевинью в забегаловке не наблюдалось.

— Что ж, — вздохнул он, — давайте проверим контору.

Бок о бок они подошли к дверям, и Джоджо дернул одну из больших медных ручек. Та не сдвинулась с места. Девушка с безвкусного вида прической, при больших кудрях и с длинной челкой, курила сигарету у кассы. Рядом с ней стояла пепельница с горкой бычков. Джоджо постучал по стеклу, и она лениво выдохнула вместо ответа.

— Фу, — отреагировала Теодора. — Точно не помню ее имя, но это та самая потаскушка — Рас с ней… ну, вы понимаете.

Джоджо невесело усмехнулся — он-то понимал. Девушке с сигаретой было никак не больше двадцати одного года, и особой привлекательности ей даже вычурная прическа не придавала. Он снова постучал по стеклу.

— Сеансы закончились, умник! — крикнула девушка. — Приходи завтра!

— Мы здесь не ради шоу, а чтобы поговорить с твоим боссом.

Девушка рассмеялась, пыхнув серо-голубым дымом.

— Вот как? А он тебя ждет, умник?

— Ждет его жена, умница, и она сейчас стоит рядом со мной.

Девушка бросила несколько испуганный, но довольно тяжелый взгляд на Теодору. Торопливо затушив сигарету, бросилась открывать двери.

— Мне очень жаль, миссис Кевинью, простите, что не признала, — затараторила она.

— Ясно, — ледяным голосом пресекла ее излияния Теодора.

Девушка замолчала, и Джоджо усмехнулся. А жена-то не промах, оказывается.

Теодора указала через вестибюль на дверь с табличкой «Управляющий». Интересно, подумал Джоджо, Рассел именно там пялит эту девицу-пепельницу, или им хватает ума снять где-нибудь комнатенку, записавшись как «мистер и миссис Смит»? Припрись этот козел с такой надобностью в его отель, он бы ему дал от ворот поворот как пить дать. Джоджо направился прямиком к двери кабинета, ведя за собой Теодору.

— Его нет в кабинете! — пропищала девица с сигаретой.

Джоджо резко повернулся и пристально посмотрел на нее.

— Может, скажешь, где его искать?

Она ткнула дрожащим пальцем в одну из двух дверей позади ларька со снедью, ту, что была помечена как «только для персонала».

— Эй, — окликнула она, и ее глаза наполнились слезами. — Меня что, арестуют?

— С чего вдруг?

— Вы же полицейский, да?

— А если бы и был?

Девушка умоляюще посмотрела на Теодору, и Джоджо понял: бедная маленькая шлюшка решила, что старуха босса вызвала полицию по обвинению в прелюбодеянии[21].

— У нас к нему личное дело, — сказал Джоджо, надеясь немного успокоить ее. Он не хотел иметь ничего общего с семейными ссорами. Все, что нужно Джоджо Уокеру, — выяснить, что произошло с парнем в отеле и почему никто, похоже, близко не обеспокоен инцидентом так, как он. — Там заперто?

Девушка отрицательно покачала головой, и от этого движения у нее на глаза навернулись слезы. Джоджо внимательно посмотрел на нее, думая: не похожа на Сару, но была на месте Сары. «Другая женщина». Он лишь надеялся, что у Теодоры хватит здравого ума просто взять и оставить мужа-недоноска, а девице позволить жить своей жизнью и учиться уму-разуму на ошибках. Пусть все будут злы, но не сломлены безвозвратно. И не мертвы.

Он повернул ручку и открыл дверь. Явилась темная лестница, ведущая наверх.

— Там, наверху, еще кто-нибудь есть?

— Киномеханик, само собой. Его Чип зовут. И мистер Дэвис, думаю.

— Ты про Зазывалу Дэвиса?

— Да, сэр.

Над «сэром» Джоджо посмеялся. Что ж, пусть и дальше думает, что он — коп.

— Прекрасно, — сказал он. — Давно пора повидаться с этим парнем. — Хлопнув себя непроизвольно по боку в поисках пистолета, он спросил у Теодоры: — Так ведь?

Она держалась рядом с ним, пока он поднимался по ступенькам, моля Бога, чтобы в тусклой проекционной будке его не ждал мелко нашинкованный труп Чипа и залитые от пола до потолка кровью стены.

Чип в проекционной взаправду был, целехонький и вполне себе живой. Паренек менял катушку, даже не потрудился отвлечься и посмотреть, кто вторгся в его владения. В комнате было жарко, она ломилась от кинопленок и разного оборудования, в коем Джоджо ни хрена не смыслил. Стены были оклеены рваными постерами предыдущих показов — несколько картин он сразу признал. У маленькой проекционной витрины тлела сигарета в стеклянной пепельнице.

Кроме киномеханика, в будке никого не было. Джоджо ждал, пока Чип разберется с катушкой, потом, улучив момент, хлопнул того по плечу.

— Ты, должно быть, Чип.

— Ну да, звать меня так. — Парень сунул сигарету в рот и одарил Джоджо до краев полным ленивого безразличия взглядом.

— Девушка внизу сказала, что ваш босс здесь. Он и некий мистер Дэвис.

— Девушка внизу ошибается.

— Значит, они никогда сюда не поднимаются?

— С чего вы взяли? Их прямо сейчас тут нет, и всё. А в чем проблема?

Все из себя корчат невесть что, вот в чем, хотел сказать Джоджо, но промолчал. Он нахмурился и сделал шаг вперед, к проектору с намотанным на него, мирно стрекочущим гигиеническим фильмом.

— Мистер Кевинью и мистер Зазывала были здесь, а потом ушли — так получается?

— Ты все правильно понял, чемпион.

— Меня зовут Джордж Уокер, а ты можешь звать меня мистер Уокер, — сварливо заметил Джоджо. — Еще раз назовешь меня «чемпионом» — ухвачу тебя за ухо и до са́мого кинозала на одном ухе и отбуксирую, усек?

Чип сразу будто аршин проглотил.

— Я ничего плохого не имел в виду, мистер Уокер. Честно-честно.

— То-то же!

Теодора вышла из-за спины Джоджо.

— Куда они ушли, Чип?

— Эм… миссис Кевинью?

— Я бы ответил на вопрос леди, чемпион, — ввернул Джоджо, подмигивая. Чип взглянул на него, потом — на Теодору, и снова — на него.

— Думаю, — сказал он, — они вернулись туда, где остановился мистер Дэвис.

— И где же это?

— А я не знаю. Клянусь Богом, понятия не имею.

— То есть идти нам некуда, — подвела черту Теодора.

— Послушайте, — начал Чип, понизив голос. — Этот тип…

— Кто? Дэвис?

— Он самый. Так вот, он… довольно-таки странный малый.

— В каком смысле странный?

— Не знаю, как точно сказать… Он как-то ухватился за мистера Кевинью. И он, и все остальные. Он говорит — прыгай, а его спрашивают — как высоко, и все такое. Очень хваткий тип, но мистер Кевинью обычно по чужой указке не прыгает.

— Да, если только это не указка Зазывалы Дэвиса, — резюмировал Джоджо.

— Да. Любой бы так поступил. Я имею в виду, если бы Дэвис так захотел. Я даже не смотрю ему в глаза.

— Это еще почему? Что не так с глазами?

— Они какие-то прилипчивые, аж жуть берет. Он к тебе будто цепляется, только не когтями, а глазами. Вы бы видели того парня, который сейчас роль доктора играет. Он ведь отбитый. Вид такой, будто ничего не видит и не слышит, пока Дэвис или его медсестра не прикажут чего-то конкретного. У него гораздо лучше получается, чем у предыдущего…

— …который умер в моем отеле, — довершил Джоджо.

— Да, я слышал об этом.

— Расскажи-ка об этой медсестре.

— Ну, она горячая штучка. Думаю, из городских. Может, из Нью-Йорка или Мемфиса как минимум. Но сама по себе холоднее, чем рыбье брюхо в феврале. Сюда мужики сбегаются, чтобы просто поздороваться с ней, но, как по мне — ни к чему с ней заигрывать, плохо это кончится.

— Похоже на правду, — сказал Джоджо Теодоре. — Я уже встречал эту девку. Она остановилась в моем отеле, вместе с остальными.

— Со всеми, кроме Зазывалы Дэвиса, — поправила она его.

— Я разговаривал с ней сразу после того, как нашел тело. Вид у нее был такой, будто ей наплевать. Жуткая баба.

— Насколько я могу судить, — продолжал Чип, — она его доверенное лицо. Именно она процессом рулит, когда Дэвиса нет поблизости, то есть, считай, почти всегда. Когда доктор читает лекцию, она бегает по залу, раздавая билеты на ночное шоу. Чертовски скрытная, но мне-то сверху видно все.

— А кого приглашают? По какому признаку?

— Да черт его знает. Молодняк в основном. Гораздо реже — дам и мужчин старше. В одном ряду у нас пятнадцать человек сидит, так? Думаю, на каждый ряд по два билета точно перепадает.

— И ты, конечно, видел, что показывают на ночном шоу?

Чип кивнул.

— И что же там? Порнография какая-нибудь? — допытывался Джоджо.

— Да если бы. По тому, как они все скрытничают, можно подумать, будто взаправду или порнушка, или чего похуже. А на самом деле — дурацкий немой фильм про магию, всего на две катушки. В нем туповатый фокусник с черной бородой и в цилиндре проделывает кучу глупых трюков. Монтаж голимый, ловкость рук.

Джоджо и Теодора обменялись непонимающими взглядами.

— Все чудесатее и чудесатее, — сказала наконец жена хозяина кинотеатра.

— Какое отношение Рас имеет к магии? — спросил у нее Джоджо.

— Никакого, насколько я знаю.

— А как же кукла вуду в кармане?

Она заметно вздрогнула.

— Каждый ночной показ один и тот же фильм? — спросил Джоджо у Чипа.

— Пока их всего два было. Пока что. Я из любопытства смотрел, что на экране, но — простите мой жаргон, мэм, — хрень полнейшая. Какая-то развлекуха для дошколят. Меня на десять минут еле хватило.

— Может, после тех десяти минут показывали что-то позабористее.

— Нет, сэр. Я ведь кручу катушки, пленку правлю. Если бы на ней было что-то такое, из ряда вон, — я всяко был бы в курсе.

— Да, точно, — согласился, спохватившись, Джоджо.

— Говорю вам: там под заунывную органную музыку какой-то старый фокусник делает вид, что воскрешает мертвых, левитирует… всё в таком духе.

Джоджо смахнул со лба пот и почувствовал жесткую щетину, пробивающуюся через кожу. Срочно надо побриться. Впрочем, сейчас на это нет времени.

— А каких-нибудь странных кукол ты тут не видел?

— Кукол?

— Знаешь, что такое кукла вуду?

— Да вроде как. Но такого точно не видел.

— Спасибо, Чип, ты очень нам помог. Мировецкий ты мужик.

Чип неуверенно улыбнулся.

— Простите за первую бестактность, мистер Уокер.

— Забудь об этом, малыш. Зови меня просто Джоджо.

Он пожал руку киномеханика и повел Теодору к двери, ведущей на лестницу.

— Ну что ж, — сказал он, — пошли проведаем медсестричку.

Они вышли из темного лестничного колодца и оказались в шумной толпе. Зрители в основном расходились, выбегали на улицу, растекались по обеим сторонам тротуара. Ни одного знакомого лица, насколько мог судить Джоджо, все больше каких-то… странных. Он не знал, что именно искать. Да и все почему-то будто намеренно отводили глаза.

Взяв Теодору за руку, он направился в толпу. Из центра вестибюля можно попасть прямиком в открытые двери, ведущие в кинозал. Около дюжины человек остались сидеть на местах. Ждут ночного показа, предположил он.

Медсестра ходила за рядами.

— Пойдемте к ней, — сказал Джоджо и потянул Теодору за собой. По пути на них кто-то постоянно оборачивался — с узнаванием и изредка с потрясением. Это же тот самый парень, читалось во взглядах одних. Что не так с его лицом, недоумевали другие. Все их мысли Джоджо практически слышал, пусть даже в этом не было необходимости. Удостоив всех близкой к нулевой отметки на шкале внимания, он углубился в кинозал.

Порыв холодного воздуха хлестнул его, когда он проходил мимо дверей. Не стерпев, Джоджо замер и внял ласкам столь желанной и редкой в последнее время прохлады. Мужчина во врачебном халате обошел его и пробубнил:

— Билеты?

Это был Джейк. Джоджо разинул рот.

— Ты что, ханурик, новую работу себе нашел? — спросил он.

— Билеты?

— Обычно о таком извещают старого босса. Мистер Гиббс уже рвет и мечет.

— Билеты?

Лоб Джейка избороздили морщины, глаза с отяжелевшими веками были натерты до красноты и расфокусированы, кожа на лице натянулась и посерела. Джейк походил на человека, беспробудно пьющего вторые сутки подряд и ни разу за все это время не прилегшего вздремнуть.

— Что-то ты неважнецки выглядишь, приятель, — протянул Джоджо, хмурясь.

— Кто это, Джоджо? — шепотом спросила Теодора из-за спины.

— В моем отеле раньше работал. Кассиром и еще по мелочи. А теперь, похоже, он у Дэвиса — новое светило медицины. — Сглотнув, Джоджо пристально посмотрел на Джейка. — Ведь того, предыдущего, нашли по кускам в том клятом номере… ты, Джейк, совсем не боишься, выходит, судьбинушку повторить?

— Билеты? — тупо повторил Джейк.

Джоджо нахмурился пуще прежнего.

— Конечно, приятель, конечно. Вот они.

Он достал из кармана бумажник, порылся, выловил два квадратика картона и бросил на подставленную ладонь Джейка.

— Спасибо, — механически откликнулся тот. — Наслаждайтесь показом.

Все слова были сказаны без намека на интонацию — будто Джейк сам не понимал, что говорит. Не отдавал себе в том отчета. Получив билеты, он просто застыл столбом — так перестает двигаться исполнивший свою функцию автомат. Джоджо кивнул и повел по проходу Теодору.

— Где вы взяли билеты? — шепотом спросила она.

— Они не сюда, а на Оуклон, — пояснил он. — Просто похожи, а парню, видать, всё по барабану. Вот услужили, Воротила и Океанский Бриз…

— Кто-кто?

— Две неспешные кобылки.

Кажется, Теодора не поняла, что речь о скачках, но уточнять не стала и вернулась к персоне Джейка:

— Как думаете, что с ним случилось?

— А я не знаю. Он совсем плох. Как морфиновый наркоман с огромным стажем или контуженый — видал я среди них таких ребят.

— С ним Зазывала Дэвис что-то сделал! — предположила она.

— М-да, теперь вся эта хрень с вуду не кажется мне такой уж небывалой.

Они заняли места в центре восьмого ряда — как раз ту пару, что ему раньше сильнее всего нравилась. На два ряда впереди них, чуть левее, развалился Дин Мортимер. Джоджо зорко уставился на помощника шерифа, надеясь, что тот и дальше пребудет в неведении касательно его присутствия у себя за спиной. К Мортимеру был прикручен чересчур короткий фитилек, и бывшего помощника он терпеть не мог. Джоджо не смекнул, за какие именно грехи — ведь лишь благодаря ему Дин выбил себе хорошее местечко; тут, по-хорошему, если не поблагодарить надо, то хотя бы проявить дружелюбие, но — хрен.

Джоджо ссутулился в своем кресле и оглядел остальную немногочисленную группу. Кроме Джейка и медсестры, он узнал еще одного человека — Джорджию Мэй Бигби.

— Какого черта ты здесь делаешь, Джорджия? — пробормотал он себе под нос.

— Что-что? — не поняла Теодора.

— Да так, пустяки. Ничего.

Шум в вестибюле постепенно стихал. Никто из сидевших в зале не произнес ни слова, даже шепотом. Теодора сжала руку Джоджо.

— Не уверена, что это хорошая идея, — сказала она.

— Может, вам лучше уйти, миссис Кевинью, — мягко сказал он. — Берите родстер Данна и отправляйтесь-ка домой.

— Сейчас я чувствую себя здесь в большей безопасности, чем дома. Но это мало что объясняет.

— Все еще?

— Все еще.

Позади них, у распахнутых дверей в зал, Джейк все бубнил: «Билеты? Билеты?»

— А ведь и правда, — раздался голос поблизости, гораздо более низкий и хриплый. — Где же ваши билеты?

Джоджо криво усмехнулся и вытянул шею, глядя на медсестру, нависшую над ними с девятого ряда. Ей, похоже, весело не было.

— У твоего парня в дверях, — сказал он ей.

— Сомневаюсь, мистер Уокер. Видите ли, ночной показ — только по приглашениям, и я не помню, чтобы приглашала вас или вашу спутницу.

— Значит, с памятью у вас накладки.

— Еще более сомнительно. — Медсестра вдавила свои длинные тонкие пальцы в плечо Джоджо, коснулась и Теодоры — та тихонько вскрикнула. — Думаю, у мистера Дэвиса найдется для вас минутка.

— Черт побери, самое время, — сварливо пробурчал Джоджо.

Он встал со своего места, Теодора — тоже, но медсестра укоризненно погрозила ей пальцем.

— Не для вас, миссис Кевинью. Только для него.

— А мой муж сейчас с этим Дэвисом? — насмешливо спросила Теодора.

— Я не склонна следить за мужьями других женщин, миссис Кевинью, — прошипела в ответ медсестра. А потом с усмешкой добавила: — Наслаждайтесь шоу.

— Что, уже не требуете билетов? — Джоджо хмыкнул.

— В конце концов, этот кинотеатр принадлежит ее мужу. Так что ей билет не нужен. — С этими словами медсестра медленно двинулась вдоль ряда к проходу, соблазнительно покачивая бедрами, туго обтянутыми белым халатом.

— Ладно, схожу и разберусь с этим типом, — сказал Джоджо Теодоре. — Если запахнет паленым, берите родстер и мотайте удочки. Обо мне не беспокойтесь.

— Я вас дождусь, — пообещала она. — С места не сойду.

Джоджо молча окинул ее взглядом.

— Будь осторожен, — произнесла она одними губами.

Он коротко кивнул и пошел вдоль ряда. Когда миновал Джейка, тот брякнул в который раз, точно заводная кукла:

— Билеты?

— Меня Джоджо звать, — представился он, следуя за белой фигурой через опустевший вестибюль.

— Я знаю.

— Что-то я вашего имени не расслышал.

— Я медсестра.

— Вас так родители назвали?

— Пройдемте сюда, мистер Уокер.

Она прошла мимо оставленной без присмотра билетной кассы к двери в кабинет управляющего в другом конце здания. У самого порога подождала, пока Джоджо ее догонит. Затем улыбнулась и сказала:

— Мистер Дэвис сейчас вас примет.

— А Рассел Кевинью тоже с ним?

— Наслаждайтесь шоу.

— «Наслаждайтесь шоу», — спародировал он. — Ну, как скажете.

Медсестра оставила его, и он поднял кулак, чтобы постучать в дверь, но, прежде чем успел это сделать, раздался ясный властный голос:

— Проходите, мистер Уокер.

Он зашел.

За столом, который, как предположил Джоджо, принадлежал Расселу Кевинью, ждал худощавый мужчина. Самого Раса нигде не было видно. Мужчина сплел вместе большие пальцы и постучал ими себя по подбородку. В пепельнице валялась сигара — за ней вилась полоска пепла длиной в несколько дюймов. Она горела очень ровно, Джоджо даже слегка впечатлился. Он редко курил сигары, но, когда курил, они всегда быстро прогорали с одной стороны и медленно — с другой. Худой тип, продолжая постукивать по подбородку пальцами, произнес:

— Закройте дверь, мистер Уокер.

Глаза человека за столом свирепо взирали на него с серого, изрытого глубокими язвами лица, — серые точно сталь. Его напомаженные волосы, разделенные пробором посередине, превращали прическу в два куска черного мяса — Джоджо не удавалось отделаться от образа, который пришел в голову сразу, стоило ему взглянуть на этого типчика. Особенно поразили ногти мужчины: они были обтрепаны, обглоданы, расщеплены в уйме мест. От них, по сути, почти ничего не осталось. Джоджо пришло в голову, что они похожи на ногти погребенного заживо, сумевшего-таки процарапать себе путь из могилы назад, в мир живых.

Затворив дверь, Джоджо направился прямо к ближайшему стулу перед письменным столом. Сев, он достал из кармана рубашки одну из сигарет Раса.

— Я не приглашал вас сесть, — отчеканил тип с уродливыми ногтями.

Закинув ногу на ногу, Джоджо закурил.

— Если я у вас над душой торчать буду, вам это больше понравится?

— Скажите мне, мистер Уокер, — сказал мужчина, стряхивая пепел с сигары, но не поднося ее ко рту. — Чем вы зарабатываете на жизнь?

— А вы разве не знаете?

— Удивите меня.

— Я смотрящий по отелю.

— В смысле, детектив?

Джоджо кивнул.

— Гостиничный.

— Совершенно верно.

— И что у вас за отель?

Джоджо нахмурился, недоумевая, к чему тип клонит.

— «Литчфилд-Вэлли», — назвал он.

— Ах да — прямо по улице, не так ли?

— Все так.

— Там остановились кое-какие мои люди.

— Именно.

— Слышал, вчера вечером там произошел очень скверный инцидент.

— Скверный — не то слово, — согласился Джоджо. — Но я смотрю, вы новым доктором уже разжились.

— О, конечно. Наш Джейк был вашим коллегой, не так ли?

— Он работал в том же отеле, если вы это имеете в виду.

— Но теперь нет.

— Думаю, что нет. К чему все это, мистер… Дэвис, не так ли?

Худой мужчина с плохими ногтями улыбнулся:

— Вы, я смотрю, не очень терпеливый человек, мистер Уокер.

— Жизнь коротка, да и работа стои́т.

— Именно об этом я и толкую — разве не понимаете?

Джоджо глубоко затянулся сигаретой и медленно выдохнул дым.

— Не могу сказать, что понимаю, мистер Дэвис.

— Ваша работа в отеле — ваше личное дело. Ваша… ну, я не знаю точное определение термина «юрисдикция», но за неимением лучшего слова…

— А, теперь понял. Хотите сказать, чтобы я перестал играть в полицейского и знал свое место, не так ли?

— Я бы обошелся меньшим количеством слов — но где-то так, да.

— Хм-м-м, — протянул Джоджо. Он молча курил целую минуту, не сводя с Дэвиса глаз. Если играть в гляделки, то нужно вытянуть хотя бы вничью. В этой игре Джоджо мало того, что поднаторел, еще и редко проигрывал.

— Значит, мы пришли к согласию? — спросил Дэвис через некоторое время.

— К согласию относительно чего?

— Ну, скажем так, кесарю — кесарево, верно?

— Будь обстоятельства немножко другими, я бы согласился, Дэвис, — сказал Джоджо и подался вперед, давя в пепельнице Дэвиса свою сигарету. — Дело в том, что я до сих пор выясняю, что случилось с гостем в моем отеле, который, как вы сами говорите, под моей юрисдикцией. Мне нужно знать, что остальные гости в безопасности, а я не могу им этого гарантировать, если не знаю наверняка, как так вышло с тем бедолагой.

— Полагаю, могу заявить ответственно — гости в полной безопасности.

— Так ли это?

— Даю вам честное слово.

— Знаете, с вашим «честным словом» я могу сходить в сортир и подтереться, мистер Дэвис.

Худой мужчина с плохими ногтями нахмурился.

— Вот вам факты, — продолжал Джоджо. — Ваша труппа приезжает в город. Все, кроме одного человека, — вас, мистер Дэвис, останавливаются в моем отеле. Один член помянутой труппы умирает у себя в номере при подозрительнейших обстоятельствах. Что делает шериф? Проводит со своими людьми расследование, конечно же. Опрашивает всех, знающих жертву. И как-то так получилось, что Зазывалу Дэвиса никак не сыскать, и показаний его не услышать. Смотрящий по отелю — то есть я — находит мистера Дэвиса и понимает, что тот подозрительно наплевательски относится к делу.

— К чему вы клоните?

— Есть еще некий Рассел Кевинью, владелец кинотеатра «Дворец», в чьем кабинете мы почему-то сейчас сидим…

— Мне бы очень хотелось, чтобы вы сразу перешли к делу, — пожаловался Дэвис.

— Вы, я смотрю, не очень терпеливый человек, мистер Дэвис, — отчеканил Джоджо с улыбкой, думая: ага, выкуси. Умойся своей же струйкой.

Худой мужчина неспешно подался, будто сквозь воду, и растянул пересохшие губы в неприглядном оскале.

— Один-ноль в вашу пользу, мистер Уокер. Признаю. Продолжайте, пожалуйста.

— Вот и славненько. — Джоджо кивнул, радуясь маленькой победе. — Продолжим. Вы что-нибудь знаете о куклах, мистер Дэвис?

— О куклах, — он повторил без вопросительной интонации.

— Ну да, знаете, что такое кукла?

— Естественно, знаю. Вот только не понимаю, какое отношение куклы имеют ко мне.

— Может, и никакого. Но я тут подумал… Позвольте мне рассказать вам одну чудну́ю историю.

Дэвис, театрально вздохнув, откинулся на спинку кресла Раса; стон кресла, казалось, послужил эхом стона самого Дэвиса.

— Вчера поздно вечером Питер Чаппел был в своей комнате — в номере 214, если быть точным, — на пару с молодой леди. Примерно в это же время миссис Теодора Кевинью была дома и обнаружила необычный предмет в кармане пальто своего мужа. Сей предмет она описывает как своего рода грубо пошитую куклу, вроде куклы вуду. Вы ведь киношник, мистер Дэвис, когда-нибудь видели «Убийство королевы цирка»[22]?

— Нет.

— Зря, кино хорошее. В ней Адольф Менжу играет. В последнее время он совсем пропал с экранов… интересно, не труднее ли человеку в наши дни найти работу, если его зовут Адольф?

— Какое это имеет отношение к делу? — нетерпеливо процедил Дэвис.

— О, просто в том фильме как раз была кукла вуду, вот и все. Если б вы видели…

— Я знаю, что такое кукла вуду.

— Ну, я имею в виду ту куклу, которую миссис Кевинью нашла в кармане пальто своего мужа. Теперь я знаю, о чем вы думаете: в чем разница между обычной куклой и куклой вуду? Не такая большая на самом деле. Та штука была набита специями и костями, и когда эта чертова штука развалилась, то же самое случилось с Питом Чаппелом. Как вам такое, а, мистер Дэвис?

— Если честно, большего вздора в жизни не слышал.

— Согласен, звучит безумненько. Но так же и с убийством Чаппела — оно не было официально классифицировано как убийство, но ведь это оно. И еще милый парень по имени Джейк превратился в зомби, спутавшись с вашими людьми. Скажете, это все не в моей юрисдикции? Я отвечу — в моей, и еще в какой.

— Я вас понял.

— За дельце в той чертовой комнате в отеле я отвечаю, смекайте. А кровавые следы от ее порога ведут прямо сюда.

Впервые за все время Дэвис взял сигару из пепельницы и глубоко затянулся; и это несмотря на то, что тление сигареты Джоджо ее изрядно покоробило. Затягиваясь, Дэвис явно обдумывал ситуацию. Его веки неприятно смежились, оставив видными только пару белых полосок; зрачки будто подпрыгнули и спрятались где-то на линии бровей. Он даже не стал выдыхать сигарный дым — тот, судя по всему, осел где-то в его легких.

— Вчера вечером вы были на сеансе для мужчин, не так ли? — спросил Дэвис.

— Был, — согласился Джоджо.

— Вы любите кино, мистер Уокер?

— Когда-то — да, а сейчас мне больше по барабану, честно говоря.

— А как насчет сцены? Боюсь, в этом маленьком городе нет театра…

— Выкладывайте, что там у вас на уме, Дэвис.

— «О, что ты за храбрец!» — вдруг выкрикнул он, слегка застав Джоджо врасплох. — «Хоть от заботы кошки дохнут, норовистость твоя саму заботу сможет уморить!»[23]

— Уж вы мне поверьте, заботы об этом деле мне не занимать.

— А вы не поняли! В контексте данном превеликий наш Поэт «заботой» звал излишек любопытства.

— Ясно. Любопытство убило кошку, значит…

— Именно так.

— Здорово. А еще что-нибудь процитировать можете?

Зазывала Дэвис вернул сигару в пепельницу и поднялся с кресла Раса. Уставившись во все глаза на Джоджо, он будто изучал каждый шрам на его лице.

— От любопытства умер бес, а утолив его, воскрес! — пропел он. — От кончиков рогов и до хвоста — бесяра подлый жив как никогда!

— Это тоже из Шекспира?

— Это из Бена Джонсона. Из всех английских драматургов эпохи Возрождения моему сердцу он наиболее мил. А вы кого предпочитаете, мистер Уокер?

И снова — вкрадчивая улыбочка. Джоджо вытянул новую сигарету из кармана и запалил ее.

— Мне-то из них всех Джон Флетчер по нраву, — признался он. — Особенно вот это: «О чары сна, что лечат все невзгоды…»

— «Одной со Смертью нежной вы природы»[24], — встрял Дэвис.

— Я смотрю, последнее слово всегда должно быть за вами?

— Ничего не могу с собой поделать, — сказал Дэвис, извинительно разводя руками. — Я ведь антрепренер.

— Тогда вы должны понимать, что чувствую я, будучи детективом.

— Смотрящим по отелю.

На этот выпад Джоджо отвечать не стал.

— Я всю жизнь посвятил искусству зрелищных мероприятий, мистер Уокер, — сказал Дэвис, отходя от стола. — Всю мою жизнь. До того как найти место в кинобизнесе, я глотал пыль тысячи дорог. Понимаете, о чем я?

— Конечно. Вы были балаганщиком.

— Поначалу — да. Я странствовал с бродячим цирком. Заметал за зрителями ореховую шелуху, убирал за слонами. Раз взялся за работу — делай на совесть. Но однажды у меня появился друг. Чародей, волшебник — не побоюсь этих слов. Он меня многому научил. Целой уйме трюков. В каком-то смысле я встал на его место, а в каком-то — он на мое.

— Вас куда-то несет, Дэвис.

— Бродячий цирк — это целый другой мир. Иная вселенная с особыми правилами и законами, собственным этикетом. Знавал я одного парня — был тот самым красивым из всех виденных мною парней. И был он безнадежно влюблен в женщину, которую мы все звали Большая Берта. Она весила без малого два с половиной центнера, детишки над ней потешались. Но тот безумно красивый парень любил ее больше жизни. Такое возможно только в бродячем цирке, Уокер. Но вам ведь это хорошо известно, ведь вы — из той же… породы — можно так сказать? Или я слишком много себе позволяю?

Джоджо поморщился.

— И что это должно значить?

— Твоя порода проступает наружу, Джоджо Уокер.

— Моя?

— Тебе бы побриться.

— Послушай, ты…

— Комедиант из меня всегда был никудышный. Как я говорил, шутки оставьте клоунам! Но знаешь, что меня сейчас реально смешит? Что это меня прозвали Зазывала[25], а не тебя — мальчишку-псоглавца!

Джоджо рывком вскочил на ноги и обрушил кулаки на столешницу. Сигара мигом вылетела из пепельницы и очутилась на полу, в ворсе ковра.

— Теперь ты меня послушай, сукин сын, — прорычал он. Его плечи дрожали от ярости, кулаки сжимались и разжимались. — Ты обо мне ни хрена не знаешь, усек? И если еще раз меня так назовешь, Богом клянусь, я тебе по первое число всыплю.

— Просто так тебя называли на афишах, Джоджо, — разве не помнишь?

Джоджо открыл было рот, чтобы что-то сказать, но из него не вырвалось ни слова. Он застыл в напряженной позе, как памятник человеческому гневу. Дэвис запрокинул голову и рассмеялся, когда в кабинет безо всяких церемоний вошли двое из его свиты. Джоджо обернулся посмотреть на них — высокий парень в твидовом пиджаке, виденный в отеле, был одним, а второго, рыжебородого, смахивающего на пузатый пожарный гидрант, он не помнил. Возможно, на памяти сказалось потрясение от слов Зазывалы Дэвиса.

Так тебя называли на афишах.

Бродячий цирк.

Рука Дэвиса нырнула под стол и вернулась с длинной блестящей черной тростью. Он ловко повертел ее в руках и театрально провозгласил:

— Дамы и господа! Из густых диких лесов, что тянутся по берегам русской Волги… выходит дикий, не знающий цивилизации зверь, подобного коему вы никогда не видели! Охотники из местечка под названием Кострома выследили этого детеныша и по следам его прошли до пещеры, где он жил с отцом. Отец его был настолько подобен зверю, что его пришлось застрелить, — а сын был продан нашему цирку. Трепещите же!

У Джоджо пошла кругом голова. Он подался назад и упал бы, если бы пара бугаев не подхватила его под руки. Воздух в комнате, казалось, накалился до адских температур. Вонь пота, жареной кукурузы и слоновьего дерьма хлынула ему в ноздри.

— Это дикарь, которого невозможно приручить! Он заперт за железной решеткой для вашей же безопасности!

Прутья решетки материализовались вокруг него. Он не мог вспомнить, были ли они там все это время. У ног лежала постель из сена, и он испытывал сильное чувство дежавю, которое не мог определить.

— Леди и джентльмены, этот экземпляр не для слабонервных. Не стыдитесь, если вам захочется отвести взгляд… Ита-а-ак, встр-речайте — Джоджо, Мальчик Псоглавец!

Тяжелый бархатный занавес отодвинулся, унося с собой стены кабинета. Жаркое солнце позднего лета пробивалось за прутья клетки, и Джоджо инстинктивно приложил руку ко лбу. Он схватил пригоршню длинных курчавых волос. Хор охов и вздохов сменил взрыв смеха. Один из типов, стоявших позади него, смахивающий на пожарный гидрант, ткнул его в ребра деревянным шестом. Джоджо отполз от него в противоположный угол клетки.

— А ну лай, уродец поганый! — прорычал тип. — Рычи, черт бы тебя побрал!

— Погавкай, Мальчик Псоглавец! — уговаривал его кто-то из толпы.

— А почему он не лает? — с притворным возмущением в голосе крикнул кто-то еще.

И снова шест обрушился на него — удар пришелся в поясницу, прямо по почкам. Из груди Джоджо рванулся жалобный скулеж. Он сам подивился тому, как слабо прозвучал собственный голос. Голос маленького мальчика.

— Давай-давай! — не унимался «гидрант». — Рычи, Мальчик Псоглавец! Р-р-р-рычи!

Человек жестоко оскалился и врезал шестом по прутьям решетки. Джоджо заскулил, прижался к решетке и издал пронзительный вой. «Гидрант» рассмеялся. Толпа взревела от восторга, посыпались аплодисменты и восторженные крики.

Это все трюк! Это не взаправду! — пытался кричать Джоджо, но вместо слов у него выходил лай, вибрирующий и прерывистый — такой издает собака, когда пытается имитировать интонации хозяина.

Он вскинул руки к лицу и схватил пригоршнями ненавидимые им волосы, которые синдром Амбраса заставил прорасти на лице, шее и во всех других местах тела. Он вырвал волосы с корнем, но их было слишком много. С тем же успехом можно рубить первобытные джунгли ножом для масла — горсть оторвешь, а под ними еще одна, да гуще прежней. Гуще и крепче.

— Он столь дик, что не может и слова сказать, леди и джентльмены! — орал во всю мочь легких Зазывала Дэвис. — Его бедную мать растерзала свора гончих, когда та была на сносях, и, когда пришло время ребенку появиться на свет — вылезла сия мерзость!

Уже другая ложь, не такая, как первая, понял Джоджо. История все время менялась — он что-то помнил и о летающей тарелке, бросившей его на кукурузном поле, и о семейке настоящих оборотней в Закарпатье. Печальный мальчик-сирота с постыдной хворью кожи — он был рожден для чего-то такого, для абсурдных цирковых небылиц. Правда о нем не сдалась никому — ведь зазывала всегда мог придумать что-то покруче.

А уж этот Зазывала свое дело знал — зрители у него были как шелковые. Дэвис стращал их одной выдумкой за другой, еще более невероятной, чем предыдущая, пока его ухмыляющиеся пособники тыкали шестами в Мальчика Псоглавца и смачно плевали в его темную спутанную шерсть.

Зазывала Дэвис обвел рукой толпу по широкой дуге, и она исчезла. Остались лишь его подручные, марионетки, им он велел — довольно. Постепенно стены и сам кабинет возвратились на место, но Джоджо до сих пор чуял насыщенный дух цирка, в котором когда-то жил.

— Я — антрепренер, — сказал Дэвис, с непреходящей насмешкой. — Ничего не могу с собой поделать.

— Что… ты со мной сделал? — прохрипел Джоджо. Он боялся, что вместо слов у него опять выйдет лай, но нет, дар речи вернулся.

— Вам приснился кошмар, мистер Смотрящий-по-Отелю, — ответил Зазывала.

— Ты… опоил меня, — слабо возразил Джоджо.

— Нет, мистер Уокер. Так работает магия.

— Магия…

— О да. Чары. Самые лучшие, самые сильные. Но если вам этого показалось мало — видели бы вы, что они там видят! — Он указал на дверь, но Джоджо понял, что речь идет о зрителях в кинозале. О тех, кто остался на особый ночной показ.

— Теодора, — прохрипел он. — Джорджия…

— Как много милых дам вьется вокруг дикаря из Костромы. Никогда бы не подумал.

— Мистер Дэвис, — прервал его мужчина в твидовом пиджаке. — Шоу… оно почти закончилось.

— Ты совершенно прав, Эбнер. А завтра пятница, в конце концов. Лучший вечер для кино — вечер пятницы, но, я полагаю, тебе это и так известно, Джоджо Уокер.

— Ты… — прохрипел он, задыхаясь. — Оставь их в покое.

— Спокойной ночи, Джоджо Уокер, — сказал Дэвис, проходя мимо распростертого на полу тела, словно то был лишь выпуклый участок ковра. — Мы, люди шоу-бизнеса, работаем допоздна, и у нас много дел. — Он протянул свою трость Эбнеру и направился к двери. — Знаешь, так и быть, уважу тебя цитатой из Флетчера, раз он тебе по нраву: «Ничтожно чувство, с коим я раба гоню — раба, что не годится в услуженье, иль старого, негодного коня… иль пса, что пережил свое уменье, но в отреченье том себя я не хулю — и с миром обретаю примиренье». Ну, как тебе такой Флетчер? Отвези его домой, Эб.

Человек по имени Эбнер достал из-под полы клетчатого твидового пиджака черную полицейскую дубинку и бросился на Джоджо. Полыхнула вспышка — и мир в голове у него взорвался.

И сник во тьму, не оставив ничего.

Теодора скрестила ноги и время от времени поглядывала на блондинку, от которой Джоджо не мог оторвать глаз. Она не узнала ее, но это было неудивительно: хоть она и провела всю свою жизнь в Литчфилде, ее социальный опыт всегда был сильно ограничен мужчинами, которые управляли ее жизнью. Сначала ее отец, а потом его замена — Рассел. Только сейчас, всерьез задумавшись об этом, она поняла, в каком странном мире живет: городок маленький, а она в нем почти никого не знает. Даже тех, кого вроде бы знала, — не знает совсем.

У нее перехватило дыхание. Поняв, что уже довольно долго пристально смотрит на затылок женщины, Теодора быстро отвела взгляд, обратив его на большой пустующий экран перед собой. Фильм вот-вот должен был начаться — нужно сделать все, что ей под силу, чтобы сосредоточиться на нем, а не на всепожирающем чувстве одиночества, которое предательски нахлынуло на нее.

По ее правой щеке сбежала одинокая слезинка, и Теодора быстро смахнула ее.

Впрочем, беспокоилась она напрасно — свет в зале стремительно тускнел.

Часть третья. Ночной показ

Глава 11

Джорджия Мэй Бигби застыла в своем кресле и пронзительно закричала.

Фильм начался с мягкого сепиевого изображения высокого и стройного мужчины в цилиндре и фраке. Его борода была навощена до озорного блеска, длинные худые пальцы проделывали грозного вида пассы над установленным в центре подмостков столом.

Следующий кадр в несколько скупых строк представлял героя:

«Черный» гарри эшфорд

фокусник — иллюзионист — конферансье

мастер таинств

Вернувшись в кадр, Эшфорд пристально посмотрел на стол, в центре которого образовалась тонкая дымка, разошедшаяся во все стороны. Не было слышно ни звука, ни музыки, только гипнотическое щелканье проектора наверху. Из густеющего пара взвилась и угрожающе качнулась вперед королева змей — кобра. В одно ловкое движение Эшфорд сгреб змею, ухватив чуть пониже головы, и стал завинчивать в кулак свободной руки всю длину шипящей гадины. В считаные секунды кобра полностью исчезла в руке чародея, а когда он разжал кулак и растопырил пальцы — ничего не было.

Лукавая лисья улыбочка расползлась по изможденному бледному лицу Эшфорда, и кадр снова сменился:

сему темному искусству эшфорд научился у индийского факира по имени скамандр аль-хазред!

Поползли кадры хроники или какой-то подделки под нее. На многолюдной рыночной площади где-то в Восточной Индии, как предположила Джорджия, окруженной со всех сторон покосившимися лачугами, в самом центре, в кругу зрителей, восседал едва одетый мужчина, скрестив ноги, на доске, усеянной гвоздями. Головой йог остервенело тряс из стороны в сторону — оставалось лишь дивиться, как не разматывался белоснежный тюрбан. В грязную морщинистую плоть, выступавшую из подранного рубища, вонзались острия гвоздей — столько, что и счесть страшно.

Скамандр аль-хазред, коего собственный народ боялся и уважал, был посвящен в тайны, запретные всякому смертному!

На экране вновь появился факир. Теперь он уже не просто мотал головой, а бился в самых натуральных конвульсиях на своих гвоздях; все его конечности то и дело рвались о безжалостные острия и нанизывались на них. Толпа попятилась, как только камера приблизилась к содрогающемуся страдальцу. Гвозди терзали его кожу везде и, хотя ни один из них не касался груди, плоть там опалялась, на ней проступала паутина глубоких кровоточащих шрамов. Штрихи, выводимые незримым лезвием, в конце концов образовали некий загадочный символ. Полностью завершенный, он выглядел так:

Тогда-то Джорджия закричала, хотя не вполне осознавая почему. Само собой, той жути, что творилась с факиром, было достаточно, чтобы выбить из колеи любого зрителя, но почему-то именно этот символ показался ей особенно ужасным. Она знала, что никогда не видела его раньше. И понятия не имела, что он означает. Но с каждой секундой, пока символ оставался на экране, крик Джорджии становился громче, а объявший ее страх — сильнее.

Глава 12

Конечно, никакого символа, никакого факира, никакой индийской рыночной площади не было. Один только Черный Гарри Эшфорд — одинокий мужчина в дымке, чьи запавшие глаза пронзали пространство между экраном и зрителями. Взгляд был настолько живой, что Теодора заерзала на сиденье. Похоже, с любой точки зала казалось, что взгляд Гарри обращен прямо на вас, что характерно для большинства жутковатых картин, какие старики вешают на лестницах в своих дряхлых колониальных домах. Или права таки она, и этот старый дьявол смотрит на нее одну? Сама эта мысль — столь же страшная, сколь небывалая, и все же Теодора не могла отвести взгляд, даже когда та блондинистая подружка Джоджо Уокера завизжала как резаная, что в других обстоятельствах заставило бы Теодору взвиться с места до потолка.

— Тс-с-с, — прошипел фокусник из динамиков, разбросанных по залу. — Не стоит обращать на нее внимание, Теодора. Ей не нравится то, что она видит. А тебе нравится?

Маленькая девичья улыбка приподняла уголки ее рта, а глаза превратились в блюдца и наполнились теплыми счастливыми слезами. Потому что ей определенно нравилось то, что она видела.

Потому что вот он — папа, прохладным осенним утром, и квадратный галстук, только по выходным им надеваемый, болтался на его шее, — в те годы, когда наплевательское отношение к себе, подогретое пьянством, еще не заставило его раздуться, словно дирижабль «Цеппелин». Он присел на корточки, чтобы взять за руки сияющую девочку на блестящем полу спортзала: маленькую девочку в беленьком платьице, чей вид выражал величайшее счастье, какое может знавать ребенок. Это я, подумала Теодора. Посмотри, как я счастлива. Я так счастлива.

Понимающая улыбка скользнула по квадратному лицу папы, когда он посмотрел на свою любимую дочь, демонстрируя ее команде парней в баскетбольных майках, которые называли его тренером и уважали, как солдаты уважают бывалого генерала. Тогда-то один из них, молодой человек с острым лицом, державший мяч обеими крупными руками, предложил им всем называть ее с тех пор Маленькой Тренершей, так оно и повелось. Не будет старика рядом — заменять его будешь, сказал он. Держу пари, мы звезды возьмем под твоим началом, Малютка Тренерша.

И папа смеется беззвучным смехом, и всем весело, и вокруг маленькой девочки в тот момент будто бы вертится весь мир. Никто даже не замечает усталого вида женщину на трибунах; ее голова склонилась набок, а шитье почти сползло с колен.

Новые титры прыгают на экран, смывая этот момент.

1912!

Прежде чем мир узнал о глобальной войне!

Жить было проще! Жить было веселее!

Крупный план на вытянутом лице девушки чуть постарше; ее губы дрожат, а глаза мертвы. Прошло несколько лет, осознала она.

Но ты-то лучше знала, каково оно на самом деле —

Не так ли, Теодора?

— О да, — согласилась она вслух.

Она лучше знала, каково было тогда, и следующая сцена — знакомая до одури — лишь подтвердила ее ужасное знание. Усталая женщина с распухшим левым оком почти полностью закрыла глаза. Затаившийся страх, страдание, сгустившееся в доме как туман, полуночные визиты, горячее дыхание отца, отягощенного выпивкой и желанием. Затем:

Сент-Луис!

Шумный город чудес и достопримечательностей, о которых даже не мечтали!

Трамваи, конные экипажи и столько людей, что хватит на целую сотню Литчфилдов, если не на тысячу. Она хорошо помнила этот пугающий, угрожающий, дико манящий большой город, куда отбыла все эти годы назад. Он слишком часто являлся ей во сне. В Сент-Луисе, в грязном маленьком «доме для незамужних матерей» в восточной части города она выздоравливала после того, как ее нечестивое потомство изъяли из утробы — и унесли столь быстро, что она даже не узнала пола. Берег реки, склады, захудалый причал — тот, к которому она бежала со страхом и надеждой, что никогда больше не будет самой собой.

Но ведь папа и там нашел тебя, правда, маленькая Теодора? — сказал дьявольский маг, Черный Гарри Эшфорд. Смотри внимательно.

В одной руке Эшфорд держал веер из карт, совершенно черных, что с рубашки, что с лицевой стороны. Указательным пальцем другой руки, пальцем с длиннющим ногтем, он ткнул на экран, опускающийся позади него на заднюю часть сцены. Вспышка света — и фильм начался: фильм-внутри-фильма.

Молодая женщина, с лицом столь бледным, словно загримированным, и запавшими до черноты глазами, широко раскрыла рот и прижала тыльную сторону ладони ко лбу, этакая перегруженная эмоциями Теда Бара или Луиза Брукс[26] — вот только это была она сама, она, — перед аудиторией колдуна в реальности фильма. Теодора на пристани.

Она испугалась, увидев сгорбленную фигуру папы, протянувшую к ней загребущие лапы, пришедшую, чтобы сделать из нее бесчестную, испорченную женщину. Хотя было уже слишком поздно для этого, конечно. Теперь у нее оставался только один выход: папа по одну сторону, бурлящая Миссисипи — по другую. Возможно, несколько драматично, но, устремив свои огромные черные глаза на темную воду, она могла бы поклясться, что река открылась, будто у нее был рот, приглашая — нет, требуя, — чтобы она прыгнула в ее воды. В черный как ночь поток.

И хотя столь ясное воспоминание не должно было удивить, Теодора вздрогнула на своем месте, когда трагическая героиня на экране-в-экране подошла к краю пристани и направила свое хрупкое тело к зияющему устью реки.

Не будь на ней такого свободного пышного платья, какое ей подарили в том грязном доме, огромная горбатая тварь никогда не смогла бы протянуть свою огромную обезьянью руку и утащить ее обратно в безопасное место. Безопасное — смех, да и только.

Спасенную из чрева кита, ее возвратили в логово дракона. Вероятно, подумалось Теодоре, Луизу Брукс или Теду Бару спасли бы еще до того, как стало бы слишком поздно. Но для страдающей героини «слишком поздно» стало еще до того, как фильм начался в принципе. Экран посерел, и фокусник по-клоунски нахмурился. Он снял шляпу и прижал руку к груди, полный притворного горя. Когда через секунду пушистый белый кролик высунул голову из-под шляпы, Эшфорд не смог сдержать веселья. Превратившись из грустного клоуна в веселого, он затрясся от смеха и сунул кролика в маленькую клетку на полу сцены. Из-за экрана появилась женская рука, протягивая ему белую скатерть. Как должное приняв подношение, он расправил скатерть с апломбом, на который способен только прирожденный шоумен, и набросил на клетку.

Театральный взмах палочки: застыв над клеткой и словно задумавшись, фокусник вдруг резко швырнул палочку в дальний конец сцены и сдернул ткань с клетки.

Кролика, само собой, не было. На его месте стоял перепуганный маленький мальчик — голый, если не считать густых каштановых волос, покрывавших каждый дюйм его дрожащего тела. Волосы под глазами были спутаны и мокры от слез. Эшфорд развел руками и поклонился публике, его лицо превратилось в отвратительную маску злобного восторга. Мальчик Псоглавец забился в угол клетки и обнял свои мохнатые колени. Сердце Теодоры болело за него.

Губы мага вновь ожили, комично растягиваясь на произнесенных чересчур громко словах: это отродье тебе не поможет! — сообщили титры.

Следующая сцена показывала яркое и грязное нутро цирка. Камера рывками, будто шатаясь, двинулась по дуге, запечатлевая циркачей, расставляющих шатры. Экзотическое зверье теснилось в клетках, клоуны с пепельными лицами упражнялись в жонглировании.

Потом вновь показался папа, с вяло-бесстрастным лицом, державший в руках афишу, у которой, фокусируясь, застыла передвижная камера.

зазывала дэвис представляет:

проделки сатаны

Слова сопровождал карикатурный рисунок жеманного на вид нечистого, чьи глаза таращились в объектив камеры, пронзая барьеры времени и пространства и безошибочно находя Теодору.

Папа развернул плакат, на котором другой демон злобно ухмылялся, глядя на список задействованных в представлении:

малютка тренерша

старуха энн, нянька-негритянка

и джоджо — отвратительный мальчик-волк из костромы

Папа опустил плакат и пошел прочь, покуда не выпал из кадра. Там, где он стоял, тут же образовалось небольшое столпотворение: мужчины в соломенных шляпах, дамы в душных платьях из плотной ткани, горстка детей, скачущих за ними по пятам. В толпе той шел мужик, вырядившийся в женское: огромный, толстый, с обвисшими подушками, что были вшиты в платье, изображая огромную грудь, с лицом, перемазанным печной сажей на манер средневекового певца-менестреля. Видимо, этот нелепый шут и был «старухой Энн, нянькой-негритянкой». За руку Энн крепко держала маленькую девочку с глазами-пуговками и каштановыми кудряшками, щечки которой были перемазаны сахарной пудрой. То была Малютка Тренерша, то есть сама Теодора.

Энн протащила девочку сквозь толпу, раздвигая зевак точно бульдозер, и встала, едва они подошли к маленькому шатру у внешнего периметра цирка. Над полуоткрытыми створками тента висела богато украшенная, от руки нарисованная вывеска: причуды рода людского.

Энн в притворном негодовании раззявила рот, обрамленный сажей, и погрозила ребенку пальцем.

боже-боже, нет-нет-нет, этакое место — ничего хорошего для дитятки!

Теодора заерзала на стуле, нахмурившись. Она не помнила, чтобы ее няня в детстве говорила или вела себя в преувеличенной манере исполнителя своей роли на экране.

Девочка надулась, подняла ногой крошечное облачко пыли. Энн сердито посмотрела на малышку и уперла свои огромные руки в широкие бедра. Из-под шатра вышел карлик в костюме шута, закурил сигарету и настороженно посмотрел на Энн и Малютку Тренершу. За ним по пятам следовал приземистый человечек с рябым лицом, растянутым в гримасу, что казалась скорее последствием трупного окоченения, чем настоящей улыбкой. На его круглой голове красовался увитый полосатыми лентами колпак, большие пальцы рук он сунул за подтяжки. Пружиня на каблуках, подбежал к няньке и девочке.

Мадам, это шоу для всех возрастов,

не важен твой цвет, сколько носишь крестов,

скорее с ребеночком к нам заходите,

глазами своими вы чудо узрите!

Нянюшка усердно затрясла головой, ее массивные, черные от сажи щеки тряслись, как у бульдога, пока девочка дергала ее за юбки и делала огромные просящие глазищи. Зазывала схватил себя за бока и зашелся в экзальтированном приступе смеха. Ни няня, ни малютка явно не поняли причину его балагурства, да и Теодора ее не вполне поняла.

Зазывала продолжал зазывать, Энн — трясти головой, титры услужливо передавали суть их конфронтации. Наконец умелый балаганщик победил — няня сдалась и прошла за ним следом в шатер.

И вот что они увидели!

В новом кадре оказалась невероятно тучная женщина в раздельном купальнике. Она сидела на подстилке из сена за железной решеткой и тряслась, отчего огромные жировые складки ходили ходуном и шлепались друг о друга (Теодора произнесла вслух: «Большая Берта» — она начала вспоминать).

И действительно, на титульной карточке, показанной следом, значилось, что тетка-гора — не кто иная, как Большая Берта, почти пятьсот фунтов чистопробной женщины.

Следующий экспонат, как и все, сидел за решеткой — печального вида создание, все обросшее не то шершавой чешуей, не то потрескавшимися костными бляшками. Изредка тело содрогалось, и тогда чешуйки наверняка терлись друг о друга, рождая шуршащий звук, но этого немой фильм передать, конечно, не мог. Согласно титульной карточке, это была уникальная женщина-аллигатор из болот Луизианы.

Так они и текли беспрерывной рекой: бородатая женщина в балетной пачке; пара сиамских близнецов, играющих в шахматы; мальчик-краб, что потягивал чай, опасливо зажав ручку фарфоровой чашки меж двух уродливых пальцев, росших врастопырку прямо из запястья. Были там поросенок с одним выпуклым черным глазом в центре головы (он же «поросенок-циклоп») и уродец с выступающим лбом и опухшей челюстью («обезьяна или человек?» призывала разгадать надпись на карточке).

Предпоследним балаганным уродцем оказался безрукий скрипач — маленький черный мальчик, игравший на скрипке ногами, но без звука. Опять же, оценить его мастерство не представлялось возможным.

Завершал парад уродов «Джоджо, Мальчик Псоглавец! Дикая Мерзость! Наихудшая Ошибка Природы!». Отпрянув от зевак, мальчик-зверь закрывал лицо мохнатыми руками. Он скалил зубы и, казалось, рычал на пытливую камеру, снимавшую его. И действительно — разъяренный, испуганный зверь, достойный как сочувствия, так и опаски.

Резкая смена кадра явила зрителей, среди которых черная нянюшка Энн, не бывшая на деле ни черной, ни нянюшкой, размахивала руками над головой в напускном ужасе:

Боже-Боже!

не должно быть так!

это всё — Сатаны проделки, не иначе как!

(Теодора застонала. Она вспомнила, как нянюшка отреагировала, но фильм это все выставлял в извращенном, непотребном виде. Контекст совсем не тот: насколько Теодора помнила, недовольство Энн вызвал не вид бедного мальчика, а скорее отношение к нему антрепренера. Тогда, правда, антрепренер был совсем другой — на экране его роль, само собой, досталась Зазывале Дэвису.)

Девочка почти не обращала внимания на театральные выкрики няни: была слишком очарована лохматым мальчиком в клетке. Она осторожно подошла к решетке, на которую взрослые тоже не обращали внимания, и просунула между ними пухлую розовую руку. Сначала Джоджо Псоглавец только и делал, что ежился и рычал. Девочка не знала, что он себя вел так лишь потому, что хозяин цирка велел ему так делать; в ее глазах он был тем дикарем-монстром, о котором говорилось на карточке, и детская вера тем более делала жест необычным. Мальчик Псоглавец перевел свои огромные карие глаза с добродушной девочки на зазывалу, няню и испуганных зрителей, что наблюдали друг за другом, а не за ним. Его рычание мало-помалу стихло, тяжелое дыхание замедлилось до более мягких вдохов и выдохов. Он внимательно посмотрел на девочку-счастливицу, у которой волосы были там, где им положено быть; которая носила одежду и посещала вонючие придорожные цирки лишь для того, чтобы поглядеть на чудеса природы, а потом вернуться домой. Он склонил голову набок — непреднамеренно и комично, как собака, — и издал всхлип, вызвавший слезы у юной зрительницы по другую сторону решетки.

И тут произошло чудо. В своем сочувствии и горе девочка, отчаянно вцепившись в холодные железные прутья, стала трясти их… и дверь клетки внезапно распахнулась.

Мальчик ахнул и прижал волосатую руку ко рту, чтобы заглушить звук. Кроме девочки, никто, казалось, ничего не замечал; взрослые теснили Энн в самый дальний угол палатки, чтобы усадить ее и обмахнуть лицо веером. Девочка бросила быстрый взгляд в ту сторону. Когда она повернулась, мальчик выскочил из клетки, опрокинув ведро, которое вывалило нечистоты прямо на сено. Ведро, отскочив к прутьям клетки, громко лязгнуло о них, вновь обратив внимание девочки и всех остальных посетителей шатра на него.

Энн закричала. Зазывала Дэвис разразился гневными воплями, переданными в виде звездочек титрами. Мальчик Псоглавец, отчаянно раззявив рот, бросился прочь, минуя ряды выставленных на всеобщее обозрение клетей с балаганными уродцами.

Женщина-крокодил плакала, уткнувшись чешуйчатым лицом в чешуйчатые руки, но безрукий скрипач и Большая Берта заголосили в унисон: поймайте его! поймайте!

Девочка бросилась в погоню, взрослые последовали за ней. Кто-то, пробежав мимо стенда с плавающими в формалине мертворожденными фриками, опрокинул один, самый крупный, экспонат. Емкость упала и разбилась вдребезги. (Запах был ужасен; она помнила его так ясно, что теперь почти ощутила вновь. Гниль и нечистоты — вот чем вонял несчастный образец.)

Поймайте! Поймайте!

Они его не поймали.

Несмотря на голодный вид и короткие ноги, маленький зверь обогнал их всех, выбежав из палатки навстречу песочно-желтому свету солнца. Абсолютно голый да еще жуткий на вид, неизвестно, далеко бы он ушел, но вопрос оказался из числа риторических, ибо то, что не удалось сделать его хранителям и зевакам, легко и непринужденно провернул мужчина с остроконечной бородкой в мятом костюме. Да, Черный Гарри Эшфорд подхватил охваченного паникой юношу легко, одной рукой, и прошептал ему в скрытое мехом ухо:

всяк сидит в своей клетке —

будь благодарен за свою!

И после того, как преследующая толпа догнала их и Зазывала Дэвис начал избивать мальчика с собачьей мордой под крики маленькой девочки, бьющейся в руках у няни, фильм резко оборвался на огромном кадре, где Теодора, сидя у себя на кухне, лила горькие слезы над рассыпанной по полу переваренной картошкой.

ТЕОДОРА В СВОЕЙ КЛЕТКЕ, пересек изображение новый титр.

Глава 13

Ночной показ для помощника шерифа Дина Мортимера оказался зрелищем гораздо более нехитрым.

На его глазах фокусник (черный гарри эшфорд; фокусник-иллюзионист-конферансье — мастер мистерий) совершал на маленькой сцене удивительные трюки, гораздо более впечатляющие, чем у любого другого фокусника, когда-либо Дином виденного. Не шли ни в какое сравнение карточные престидижитации Эрла Чайлда, которые он показывал у себя в таверне многажды за смену; ни выступление кудесника на осенней литчфилдской ярмарке — тот парень крутил из воздушных шаров всякое зверье и даже заставил подружку какого-то фермера исчезнуть в крутящемся шкафу, а затем появиться снова. Однако из того, что вытворял человек на экране «Дворца», ничто не могло быть трюком.

Мортимер понимал, что существуют специальные эффекты и что кинорежиссеры вполне способны создать впечатление, будто на глазах у зрителей происходит небывалое, и все же, когда Гарри Эшфорд стал тянуть длинную извивающуюся черную змею откуда-то из-под полы бархатного плаща, помощник шерифа понял, что видит нечто особенное. А уж когда этот тип поднес змеиную голову ко рту и проглотил гадину всю, до кончика хвоста, тут обмана быть не могло: со смесью ужаса и восторга Дин наблюдал, как кадык парня ходит ходуном, мышцы шеи помогают Эшфорду проталкивать бедную тварь в дьявольский котел, что, должно быть, имелся у мага вместо кишок. Кончик хвоста змеи мелькнул на прощание, хлестнув Эшфорда по шевелящимся губам, и исчез. Тогда маг, довольный собой, ухмыльнулся.

Всё — в одном, неподвижном кадре. Никаких ухищрений.

Где-то вдалеке раздались аплодисменты, хотя никто в зале не хлопал, и шум исходил не из динамиков, что исторгали лишь громыхающую железяками оркестровую музыку, сопровождавшую немое кино. Мортимер предположил, что это был кто-то в вестибюле, за красными дверями, но потом отмел эту мысль. Кем бы они ни были — всяко не Эшфорду аплодировали, хотя, по разумению Дина, должны были. Ведь он шикарен, этот чертов волшебник немого кино, истинный маг и кудесник. Мортимер отказывался верить, что Эшфорд просто ловкач — хваленая «нереальность» магии осталась за дверьми «Дворца» в эту ночь. То, что важная перемена произошла в восприятии окружающего мира, было неважно для Дина Мортимера. Лишь магия Гарри Эшфорда имела значение.

Теперь артист расхаживал взад-вперед по маленькой сцене, обшаривая невидимую публику черными глазами. Он широко взмахнул рукой и бросил в камеру титры:

а сейчас мне потребуется доброволец

Не успев вполне осознать всю нелепость своих действий, Мортимер вскинул руку. От волнения из него даже вырвался приглушенный писк.

Эшфорд повернул голову сначала в одну сторону — осмотреть левую часть экрана, затем — в другую. Его ноздри раздулись, а глаза закатились, прежде чем он снова уставился прямо в камеру, на Дина Мортимера.

— Эй, ты, — одними губами произнес он.

Мортимер тихонько выдохнул и опустил неспешно руку.

— Пойдем, — беззвучно произнесли губы кудесника. — Не бойся меня. Поднимайся.

Помощник шерифа встал с места и вышел в освещенный проход, устланный красным ковром. Сиденье резко хлопнуло за ним, сложившись пополам. Дин, не обращая на звук внимания, осторожно двинулся к экрану.

— Все правильно, — сказал Эшфорд, маня Мортимера указательным пальцем. Каким-то образом кудесник обрел голос, столь же тонкий и скрипучий, как папиросная бумага. — Шагай прямо сюда.

Относительное тепло зала покинуло Мортимера, когда он подошел к экрану и вышел на сцену. Он не чувствовал холода — только серость.

— Прямо сюда.

— Я… немного нервничаю, — пробормотал Дин.

— В этом нет нужды, мой мальчик. Ни к чему. Вот, — Эшфорд вынул из кармана нож, тонкий и длинный, и протянул ему. — Прими это.

Дин взял серо-серебряный нож за черную рукоятку и внимательно осмотрел лезвие, подозрительно тяжелое, поблескивающее. Эшфорд чуть поклонился, скаля серые зубы в черном рту, обрамленном гипсово-белым лицом. Внезапная потеря цвета не встревожила Мортимера, скорее успокоила, сделав все намного проще. В тот момент он надеялся, что больше никогда не увидит мир в цвете и все останется таким, каким предстает его глазам сейчас.

— Сейчас, — произнес Эшфорд и, ссутулившись, направился к длинному узкому столу на краю сцены.

Мортимер последовал за ним, щурясь от яркого света софитов на странные символы, искусно вырезанные на поверхности стола. Он не распознал ни одного, но на вид эти знаки были красивы, особенно тот, что в центре, — перевернутый треугольник, указывавший на виньетированную заглавную букву V. Завитушки шли по обеим сторонам, парочка линий прорезала фигуру сверху.

— Сигил Люцифера, — пояснил Гарри Эшфорд. — Послушай-ка.

Он поднял с пола темную простыню и позволил ей скользнуть по столу, полностью накрыв его. Дин Мортимер прикрыл глаза свободной рукой, а другой крепче сжал рукоять ножа. Так он смог различить смутные очертания людей в скудной аудитории, в темном театре, с которыми только что сидел. Он чувствовал себя смущенным, словно будучи голым у всех на виду; в то же время ощущение смутного превосходства над всеми зрителями довлело над ним.

Эшфорд театральным жестом отдернул полу плаща — ту самую, из которой извлек змею, а потом и нож. Из бездонного внутреннего кармана, вшитого в подкладку, вытащил длинную тонкую палочку, какой почти всегда пользовались на сцене мастера престидижитации. Мортимер по-детски улыбался и едва ли не ворковал, как голубь перед горлицей. Под восторженным взглядом помощника шерифа Гарри Эшфорд склонился над столом и начертил палочкой круг в воздухе сначала по часовой стрелке, затем против нее. Удовлетворенный, он вернул палочку в карман и вытянул свои длинные серые руки над простыней, которая шевелилась и вздувалась, как наполненный водой пузырь. Через несколько секунд простыня приняла очертания человеческого тела, лежавшего ничком, как труп. Мортимер разинул рот.

— Вперед, Дин, — сказал Эшфорд. — Подними простыню и посмотри, что я сделал.

Помощник шерифа ухватился за возможность услужить волшебнику: сгреб ткань в охапку и сдернул со стола так быстро, как мог. Озорная мальчишечья улыбка тут же испарилась с лица, когда затуманенный разум распознал лицо человека на столе.

— Мама?

Его мать, умершая двадцать лет назад, лежала в таком же состоянии, как и в день похорон, если не считать того, что была совершенно голой. Кожа у нее мраморная и серая, щеки напряжены и опущены до самых выступающих скул. Хотя она была лишена прелестного синего платья, над которым сестры усердно трудились в предшествовавшие погребению дни, покойная миссис Мортимер носила свои жемчужные серьги и рубиново-красную брошь колибри, которая из-за отсутствия ткани была приколота к сморщенной и высохшей коже на груди.

Носом Дин Мортимер втянул воздух, тронутый и немало озадаченный призывом своей покойной матушки.

— Но… это… ж моя мама, — произнес он.

Эшфорд кивнул и пошевелил губами, не издав притом ни звука. Дин нахмурился и перевел взгляд с матери на волшебника и обратно. Теперь мертвые губы были приоткрыты, и оттуда со свистом вырывалось слабое хриплое дыхание. Волшебник мягко положил руку на плечо Мортимера и продолжил говорить беззвучно. Тряхнув заболевшей вдруг головой, помощник шерифа подался к магу, и тот почти неслышно шепнул ему на ухо:

— Сделай это ради мамы.

— Что? Что ради нее сделать?

Эшфорд прикрыл рот рукой и отвернулся, грустный и пристыженный. Судорожно вздохнув, Мортимер резко повернул голову и увидел шерифа Эрни Рича собственной персоной. Голые телеса, заметно белее тускло-серой кожи миссис Мортимер, сотрясались и ходили ходуном, пока шериф сношал тело на столе. Мортимер скорбно вскрикнул и на несколько секунд впал в ступор, с трудом ловя воздух разинутым ртом. Ему не удавалось убедить себя действовать.

— Маму не трожь! — кое-как выдавил он, бросаясь к исходящему слюной мужчине, осквернявшему тело. — Только не маму, Эрни, черт бы тебя подрал!

— Ты должен защитить ее, — прошипел Эшфорд. — Ты должен защитить мамочку.

Мортимер бросился на Рича, навалился на голое тело босса и сбросил со стола. Рич, застонав, шлепнулся на пол сцены. Он инстинктивно обхватил причиндалы одной рукой, а другой, сжатой в кулак, замахнулся на своего заместителя.

— Что ты за человек! — всхлипывал Мортимер, пиная его ногами. — Что за человек!..

— Она все еще хороша для меня, Дин, — прохрипел Рич, и его совершенно белый рот скривился в мерзкой ухмылке. — Ты тоже можешь взять ее. Мы все это умеем.

— Убить тебя мало, — прорычал Мортимер. — Убить!..

— Нож, Дин, — любезно напомнил ему Эшфорд.

Клинок все еще лежал в его руке — он совсем забыл о нем. Мортимер всхлипнул снова и, схватившись за рукоятку обеими руками, бросился на Эрни Рича. Тот, громко взвизгнув, откатился в сторону. Мортимер увидел, что член шерифа все еще стоит, мокро поблескивая в свете софитов.

— Нельзя хоронить ее, Дин! — всхлипывал Рич.

Мортимер с силой опустил клинок, вонзив его в бок шерифа и проткнув ребра. Черная кровь пузырилась из раны, скользила вниз вязкими ручейками по спине и животу. Рич влажно кашлянул, дернулся в одном сильном спазме и исчез.

— Что за дела? — воскликнул Мортимер, вскакивая на ноги с окровавленным ножом в руке. — Это что, фокус такой?

— Я не занимаюсь фокусами, Дин, — укоризненно сказал Эшфорд.

Мортимер оглядел сцену; у него перехватило дыхание, когда он увидел, что мать тоже исчезла. На столе остались лишь странные, непонятные очертания.

— Не понимаю, — взмолился он.

— Не пора ли наконец показать себя мужиком, Дин Мортимер? Не пора ли наконец заявить о себе? Ведь твоя бедная дорогая матушка лежит себе тихо, не подозревая о непристойных намерениях таких людей, как Эрни Рич, уже не говоря о Джиме Шенноне, нашем преподобном…

— Преподобный Шеннон? А он тут при чем?

Кудесник рассмеялся, резко фыркнув.

— При всём, Дин, — сказал он, широко разведя руки. — При всём.

Глава 14

У Марджи и Скутера ночной показ тоже выдался уникальным. У Скутера на экране Капитан Америка врывался в тайный бункер Гитлера, с щитом в одной руке и отсеченной головой японского солдата в другой. Прихвостни фюрера ответили на вторжение мощной очередью из автоматов, но их пули не могли пробить щит доблестного героя. Скутер так и разинул рот от восторга, когда колоритный герой швырнул хмурую голову японца в сторону одетых в коричневую униформу нацистских охранников, а затем набросился на них с дикой силой, проломив одному череп своим огромным кулаком в перчатке, другому перебив кадык краем щита. В мгновение ока в бункере не осталось никого, кроме героя и злодея, в результате чего Капитан Америка громко расхохотался, а Гитлер заплакал от отчаяния и страха.

Скутер тоже засмеялся, когда его герой вырвал сначала правую руку главаря нацистов из сустава, затем — левую, далее пришел черед обеих ног. От Адольфа остался один торс в коричневой униформе, мотающий головой из стороны в сторону и моливший героя о смерти. Но это был вовсе не Гитлер, как думал Скутер раньше, а отец Марджи, чьи смешные накладные фюрерские усики отклеились, пока преподобный голосил, обезумев от боли и агонии.

Странно, подумал Скутер, а я и не знал, что преподобный Шеннон был нацистом. Как-то нехорошо!

И когда Капитан Америка снял маску, чтобы посмотреть на заклятого врага в последние мгновения его жизни, Скутер был доволен как слон, поняв, что герой — это он сам.

Переполненная эмоциями Марджи Шеннон с трудом сдерживала слезы, наблюдая за историей своей жизни в исполнении кукол. Они совсем не походили на ее старых кукол на чердаке, с оборчатыми платьицами, розовыми щечками и белокурыми кудряшками; эти куклы были уродливы в своей простоте, плохо сшиты и лишены каких-либо отличительных черт. Кроме того, в отличие от детских игрушек Марджи, куклы на экране двигались сами.

Они воспроизвели ключевые моменты из ее шестнадцати лет в картонном доме. Она видела, как кукла-мама рожает куколку-младенца (кадр живо напомнил ей потрясающую последнюю сцену «Преждевременного материнства»). Видела, как Преподобная Кукла выступала перед собранием Послушных Кукол, неуклюже уложенных на гофрированные скамеечки; самая маленькая кукла стояла впереди, восхищенная пламенной речью своего отца. Позже Преподобная Кукла и Маленькая Куколка Марджи стояли, трясясь, вокруг колодца, сделанного из бумаги; три другие куклы пытались вытащить ту, что упала на дно вместе с длинной ниткой. Они никогда не узнают, был это несчастный случай или самоубийство.

Марджи наблюдала затуманенными глазами, как Преподобная Кукла становится более беспокойной и замкнутой после смерти жены. Она смотрела, как ее собственный аватар вырастает до размеров других кукол и украдкой прячет сигареты за церквушку и аптеку из картона. Она заставляла себя смотреть, как набитая, точно мешок, кукла, чье имя было Маркус Нимс, приставала к куколке-Марджи в воскресенье днем, после богослужения. Все это она вспоминала с мокрыми глазами и дрожащими губами. Однако действо, разыгранное тряпичными актерами после, было ей в новинку.

Кукла ее отца сидела, скрестив ноги, на полу церковного погреба, в маленькой ямке, вырытой из грязи. Отец держал что-то в своей лишенной пальцев руке — талисман или амулет, покрытый коркой грязи, проржавевший от старости и из-за отсутствия ухода, но его форма была вполне узнаваема. Безликая голова куклы повернулась в одну сторону, затем в другую, осматривая странный артефакт со всех сторон, прежде чем встать на ножки и сунуть руку в прореху на боку. Марджи знала — восприятие отцом мира давно изменилось. У него в душе поселилось нечто, делавшее его статус пастыря Литчфилда шуткой, известной ему одному, сугубо личной, над которой он проводил бо́льшую часть времени, внутренне смеясь, даже когда плакал. И всякий раз, оставаясь наедине со своим тайным талисманом, он крепко прижимал его к голове и чутко прислушивался к тому, что мог слышать лишь он.

Знак, казалось, светился, когда кукла делала это: он обладал цветом в черно-белом мирке фильма, отливая золотом заходящего солнца. Марджи не могла расслышать, что он сказал, но, по какой-то, неизвестной ей причине, показалось, что это было нечто вроде «твоя жизнь — ложь; ты никому не молишься».

Что-то такое, что она всегда знала и надеялась, что отец никогда не догадается.

Затем последовала любопытная сцена: кукла, изображавшая преподобного Джима Шеннона, сидела за картонным столом в помещении, которое Марджи приняла за кухню, склонившись над запутанным гнездом из ткани, ниток и сушеных трав, — кукла строила кукол, причем последняя была размером с русскую матрешку. Зашив одну из матрешек, он достал амулет и стал втирать его в тело куклы, словно мистическую мазь. Марджи ожидала, что за этим последует невероятное или ужасное, но Преподобная Кукла просто положила фигурку на бумажный стол и стала работать над новой. Марджи не могла взять в толк, что это за процесс.

Но мгновение спустя он коснулся амулетом новой куклы, как и первой, а затем оторвал ей голову. Кадр сменился, показывая куколку-Марджи, что затягивалась украдкой сигаретой и выдыхала дым, сделанный из хлопка. Она прислонилась к стенке картонной аптеки, откинув назад одну, лишенную суставов, ногу, — и вдруг у нее отлетела голова, оставив след из ярко-красной пряжи, свисающей из распоротой шеи.

Марджи взвизгнула — и, будто ее крик послужил причиной, фильм вмиг оборвался: картинка сменилась на древний немой фильм цвета сепии, изображающий фокусника, со сцены сыплющего избитыми, старыми как мир трюками. Она резко вернулась в реальность, в темный зал, где рядом с ней сидел Скутер, обнимая колени и хихикая, как младенец. Еще большую тревогу вызывала женщина в четвертом ряду, которая кричала изо всех сил, но никто, кроме Марджи, этого, похоже, не замечал. Темноволосая женщина, сидевшая позади вопящей чокнутой, рыдала, уткнувшись лицом в ладони, а полицейский — она не помнила его имени, но знала, что его лучше сторониться, — колотил кулаками по сиденьям по обе стороны от себя и хрипел при каждом вдохе.

Другие тоже вели себя странно: на самом деле почти все из дюжины или около того людей, усыпавших веснушками сиденья кинотеатра, либо плакали, либо кричали, либо вели себя так, словно ужасно напуганы. Насколько Марджи могла судить, Скутер был единственным, кто хорошо проводил время. Несмотря на шум, производимый все более возбужденной аудиторией, он продолжал хихикать и раскачиваться взад-вперед на своем сиденье. Она нахмурилась, чувствуя, как нарастает давление в голове, и тронула его за колено.

— Скутер? Скут?

Не отрывая глаз от экрана и не меняя радостного выражения лица, Скутер шлепнул ее по руке. Второсортное ловкачество кудесника на экране приводило его в дикий восторг или он видел что-то совсем другое? Ей стукнуло в голову, что никто из вдруг помешавшихся кинозрителей не видел странную маленькую мелодраму ее жизни, облеченную в кукольный спектакль, — лишь она одна. То, что они наблюдали, было чем-то… очень личным, таким, что только их могло повергнуть в ужас или восторг.

Марджи встала и медленно двинулась вдоль ряда, пока не добралась до освещенного прохода. Напоследок она бросила взгляд через плечо в зал. Психованная, вопившая белугой, теперь еще и раздевалась перед собратьями-сумасшедшими.

Она в последний раз попыталась окликнуть Скутера, но тот, как она и ожидала, не обратил на нее внимания. Никто в зале не обращал; каждый был в своем мирке, пойманный в ловушку тем, что видел… или думал, что видит.

Марджи сглотнула подступивший к горлу комок и побежала к двери. Ей нужно вернуться домой и узнать, что натворил отец.

Глава 15

Показ завершился незадолго до часа ночи, после чего экран потемнел и свет в зале снова зажегся. Зрители — все, кроме Марджи Шеннон, — еще несколько минут сидели без движения, ошеломленные, будто только проснулись. В конце концов, пошатываясь, люди один за другим вышли в вестибюль, из него — на темную влажную улицу.

Дин Мортимер отправился не к себе домой, а в управление шерифа; там завалился в одну из камер предварительного заключения и уснул. Джорджия Мэй Бигби вернулась домой; по дороге она налетела на енота, хотя не осознала этого, как не осознала и того факта, что была совершенно голой. Скутер лишь задавался вопросом, что стало с его спутницей во время долгой прогулки домой; его мысли были сосредоточены на том, что Литчфилд, возможно, попал в беду, что война в Европе могла перекинуться за океан и заразить родной городок. Ему смутно пришло на ум, что существует некий заговор, коренящийся в преподобном Шенноне и его падшей церкви, но им не ограниченный. Скутер с ужасом осознал, что, похоже, и его родители глубоко вовлечены в это темное дело. Он отправился домой и, приехав сразу после двух часов, прямиком направился к оружейному шкафу отца. Он обдумывал выбор в течение нескольких минут и остановился на браунинге авто-5 — любимом охотничьем оружии старика. Скутер зарядил его тремя патронами из нижнего ящика шкафа, убедился, что они все плотно загнаны в камеры, и поднялся по лестнице на второй этаж. Джон и Мэри-Бет Кэрью спали беспробудным сном в своей огромной кровати, когда он вошел в спальню и зажег лампу. Джон даже не шевельнулся, но Мэри-Бет приоткрыла-таки один глаз и пробормотала что-то невнятное. Скутер решил, что это, вероятно, немецкий язык, и этого оказалось достаточно, чтобы решить судьбу его матери. Он поднял дробовик, уперев приклад в плечо, и разнес ей голову на куски с расстояния трех футов. Изголовье кровати было забрызгано красно-черной кровью и кусками черепа и мозга; что-то попало Джону в лицо. К тому времени он проснулся и вскочил с кровати, не успев понять, что за гром грянул. Затем, найдя затуманенным взглядом то, что осталось от жены, Джон Кэрью испустил долгий пронзительный крик. Он повернулся взглянуть на своего единственного сына, который перевел на него ружье, и вопросил визгливо:

— Скут?

Скутер выстрелил ему в живот, сбросив отца с кровати в ореоле картечи и крови, а затем спокойно прошествовал к тому месту, где упал старик, и поставил точку, влепив последнюю порцию дроби в шею Джона, в результате чего голова отца почти оторвалась от тела. Принюхиваясь, он учуял дух пороха и острый, слегка металлический запах крови родителей; вытер нос рукавом, положил браунинг между останками и вернулся в холл, чтобы принять холодную ванну.

Его кожа съежилась в холодной воде, покрывшись гусиными пупырышками. Из окна над ванной он услышал, как поднялся ветерок, шелестя листвой деревьев во дворе. Скутер на мгновение задумался, не надвигается ли шторм.

В ту ночь ему снилось праведное возмездие.

Глава 16

Теодора долго стояла посреди улицы и плакала. Она чувствовала себя одновременно потерянной и загнанной в ловушку, будто ее запихали в невидимую коробку, клетку для цирковых зверей. Она знала, что может идти, если хочет, что ей не от чего бежать, но понимала, что бежать некуда. Родной дом превратился в обитель одиночества и боли, черной магии и детских костей. Маленькие уродливые куклы вершили людские судьбы, стоило к ним прикоснуться…

По улице она бездумно брела на восток, изо всех сил пытаясь привести в порядок мысли. Она чувствовала себя не то пьяной, не то слабоумной. От лодыжки по всему телу расходились волны горячей боли. Хотя теперь она не была уверена, что кости сломаны, неуклюжие шаги все еще причиняли ей боль.

Когда первый порыв холодного воздуха по дуге обрушился сверху и охладил ее, Теодора подумала, что, вероятно, ошиблась и не покидала «Дворец», она еще в разгаре ночного показа Зазывалы Дэвиса. В конце концов, сейчас середина июля, а пот быстро остывал на лбу. Это все сон, греза, насланная картиной. Теодора немного ускорила шаг, обретя какую-никакую уверенность в себе, и приготовилась к следующей сцене.

Но ничего не произошло. На стремительно холодеющей улице царили тишь да гладь; единственным слышимым звуком была трескотня цикад и сверчков. В половине квартала впереди уныло маячил отель «Литчфилд-Вэлли», обычный такой, потихоньку скатывающийся до уровня дешевой ночлежки. К нему она, сбившись с темы, подошла опасливо, как к за́мку с привидениями. Именно в этих стенах, где жил и работал новый друг, Джоджо, ужасную смерть нашел ни в чем не повинный человек… именно там она его убила.

Даже ступая неспешно, Теодора очутилась у потрескавшейся подъездной дорожки перед отелем через несколько минут. Шафрановый свет лился из парадных дверей, точно мед из бочки; он стал ярче, когда молодой негр в униформе посыльного вышел наружу и с беззаботным видом придержал дверь. Она замерла на полпути и уставилась на него.

— Захо́дите, мэм? — радушно спросил Чарльз.

— Я… — начала она, собираясь объяснить, что просто проходила мимо, но поняла, что это неправда. Она была именно там, где ей следовало быть. — Простите, но разве не здесь… не здесь ли работает Джоджо Уокер?

Посыльный улыбнулся.

— Он здесь не просто работает, мэм. Он тут живет.

Улыбка была доброй и непринужденной, но Теодора остановилась. Неуверенность в окружающем мире не давала ей покоя, она ждала, что коридорный выпустит клыки или превратится в ее отца. Но этого не случилось. Молодой человек чуть растерянно и с долей беспокойства спросил:

— Мэм, с вами все в порядке?

— Да-да. Все хорошо. Могу я зайти и увидеть мистера Уокера?

— Конечно, заходите. Я, правда, не знаю, у себя ли Джоджо. Сегодня у него выходной вроде. По правде говоря, я его вообще не видел.

Теодора, кивнув, скользнула в открытую Чарльзом дверь. Холодный сквозняк подул следом в духоту вестибюля, и она поежилась.

— Чувствуете? — спросила она у коридорного.

— Чувствую что, мэм?

— А… ничего.

Закрыв дверь, Чарльз протопал к будке кассира. Внутри сидел смуглый бородач, как манекен — неподвижный.

— Мистер Томас, эта дама ищет Джоджо. Вы его тут не видали?

Мужчина, которого Чарльз назвал мистером Томасом, наклонился к сетке и оглядел Теодору пытливым взором. От такого внимания ей стало слегка неуютно, особенно когда бородач усмехнулся, отрывисто и без теплоты.

— Какая-то она бледная по меркам нашего Джоджо, как думаешь, Чарльз?

Коридорный понурился и уставился себе под ноги, стараясь не замечать потрясенное выражение лица Теодоры. Однако немая сцена продолжалась недолго. Она не понимала до конца, что заставило ее пройти от кинотеатра до отеля, но знала, что это связано с Джоджо, и этого хватило, чтобы она почувствовала себя странным образом защищенной. Расправив спину, Теодора решительным шагом проследовала через вестибюль к будке. Чарльз, пораженный, отошел в сторонку и стал наблюдать за происходящим.

— А теперь слушай меня, ты, гиена, — прорычала она. — Я приехала сюда не для того, чтобы терпеть оскорбления по поводу моей порядочности или личной жизни мистера Уокера. И все это в любом случае не твое собачье дело. Так уж вышло, что я его личный друг и пришла повидаться с ним по одному личному делу, и если думаешь, что я спущу тебе с рук сальные намеки, глубоко ошибаешься, мистер Томас. — «Мистер» Теодора произнесла так, будто это было самое грязное слово в языке.

Бородач разинул рот и поперхнулся, прежде чем сумел собраться с мыслями и задать вопрос:

— А вы, собственно, кто такая?

— Видишь ли, я не обязана перед тобой отчитываться. Вот почему я стою здесь, а ты сидишь в этой паршивой маленькой клетке, как бабуин. Так что закрой свой рот, если не хочешь выйти прямо сюда и сказать что-нибудь мне в лицо, слышишь?

Чарльз осторожно прикрыл рот рукой и отвернулся к стене. Знай наших, пронеслась в его голове лукавая мыслишка.

Мистер Томас тяжело вздохнул и ткнул большим пальцем через плечо.

— Правая дверь вон там. Это его кабинет. Удачи, леди.

— Спасибо, — сказала она с сардонической улыбкой и, оставив неприятного бородача за спиной, направилась прямо к незаметной двери, на которую тот указал. Чарльз кивнул, когда она обратила к нему вопрошающий взгляд. Теодора постучалась, но ответа не последовало. После второго стука ситуация не изменилась.

— Не думаю, что он у себя, — заметил Чарльз. — Никто не знает, где Джоджо проводит выходные. Порой он отправляется в Хот-Спрингс на скачки.

Она прищурилась, вспомнив о билетах, которые Джоджо отдал лунатику-«доктору» во «Дворце».

— Он точно не в Хот-Спрингс. Он был со мной менее двух часов назад. Отошел кое-кого повидать… и больше не возвращался.

— Может, он все еще с тем человеком? — предположил коридорный.

— Как вас зовут, молодой человек?

— Чарльз, мэм.

— Чарльз, я думаю, что наш Джоджо попал в беду.

На лице коридорного проступили тревога и недоумение. Он перевел взгляд с нее на мистера Томаса и обратно. На черном лбу блестели капельки пота, чего Теодора не могла понять — она промерзла до костей.

— А где вы были? — спросил он. — В смысле, когда Джоджо вас оставил.

— В кинотеатре «Дворец», чуть дальше по улице.

— Думаете, там можно нажить неприятностей?

— Теперь — да.

Чарльз задумался, стянул с головы круглую красную шапочку.

— Мистер Томас, — крикнул он, не оборачиваясь. — Этой милой леди нужна помощь. Я отойду ненадолго, помогу ей?

— Следи за своим местом, Чарльз! — осадил его Томас.

— А вы — за своей задницей, мистер Томас, — сказал Чарльз, направляясь к двери, чтобы открыть ее в последний раз.

Глаза Теодоры широко распахнулись, когда бывший коридорный жестом указал на внешний мир и сказал:

— После вас, мадам.

— Я Теодора, — сказала она, ступая за порог. — Теодора Кевинью.

— Рад познакомиться с вами, мисс Кевинью.

— Миссис, — поправила она. — Но лучше зовите меня Теодорой.

Чарльз рассмеялся:

— Вы, должно быть, хорошие друзья с Джоджо. Во всем Литчфилде только он да вы — белые люди, когда-либо дозволявшие звать их по именам. — Он покачал головой и провел рукавом по лицу, чтобы смахнуть пот. Полусознательно Теодора коснулась своего лица — оно было сухое и холодное.

Бок о бок с Чарльзом они направились во «Дворец».

Кинотеатр стоял темный, закрытый. Под сенью треугольного навеса даже лунный свет не касался их лиц. Чарльз сложил ладони «биноклем» по обе стороны от глаз и глянул за стекло.

— Не похоже, что там вообще кто-то есть.

— Рас никогда не закрывает так рано. Мне кажется, здесь есть чем заняться. Скажем, электричество вырубить, подбить счета. В зале убраться, на худой конец.

— Может быть, он очень спешил?

— Куда спешить посреди ночи?

— Вы не поверите, мэм, какие безумства люди вытворяют в темный час. Уж я своими глазами видел, Богом клянусь, — вы бы в такое не поверили.

— Сегодня я поверю практически во что угодно. Давай зайдем с тылов.

— Но зачем, мэм?

Вместо ответа она заковыляла к заднему фасаду кинотеатра, ощущая, что боль в ноге уже меньше ее тревожит, и исчезла в тени. Чарльз последовал за ней. Позади здания стояла непроглядная ночь, и ему пришлось ощупью пробираться вдоль грубой кирпичной стены. Он услышал резкий хруст металла о металл и ахнул.

— Это всего лишь я, — сказала Теодора из темноты. — Иногда задняя дверь застревает и не запирается. Из-за этого туда постоянно прокрадываются дети, хотя я сомневаюсь, что Рас когда-нибудь это поймет.

— Не сегодня — уж точно, мэм.

— Не сегодня, Чарльз.

Чарльз осторожно двинулся вперед, вытянув руки перед собой, пока его нога не коснулась чего-то мягкого на земле. Он остановился и наклонился, чтобы ощупать ткань и набивку; поднял что-то и кончиками пальцев выписал его форму, которая была смутно похожа на человеческую.

— Миссис… э-э, Теодора, — позвал он. — Не возражаете, если я спрошу, в какого рода неприятности вы с Джоджо ввязались? — Рассеянно теребя найденную куклу в пальцах, он услышал, как она громко выдохнула.

— Не вполне уверена, Чарльз, но дело табак. Мой муж впустил какую-то чертовщину в этот город. Во всяком случае, разрешил ей тут задержаться. — Ориентируясь на звук его голоса, она тронула Чарльза за плечо. — Пойдем.

Вместе они вернулись на улицу, где слабый лунный свет вел безнадежную битву с покровом ночи. И все же они различали очертания друг друга, а Теодора увидела куклу в руке Чарльза.

Испуганно вскрикнув, она выхватила игрушку у него из рук.

— Я… это лежало на земле… вон там, за кинотеатром. Ну и ну! Уж простите меня, я не знал, что…

— Нет-нет, всё в порядке. Ох, дела… — Ее голос перешел в тихие рыдания. Чарльз в полной растерянности переминался с ноги на ногу.

— Что же это такое? — спросил он, вглядываясь в безликую куколку.

— Это… — Она осеклась, подбирая слова. — Чарльз, ты веришь в магию?

— В магию? — повторил он удивленно.

— Я верю, — раздался тихий голос из темноты.

Чарльз инстинктивно встал между Теодорой и обладательницей тонкого голоса.

— Кто там? — требовательно спросил он.

— Меня зовут Марджи Шеннон. Я — дочь пастора.

— Ч-что ты делаешь здесь так поздно, Марджи? — спросила Теодора, и в ее голосе вдруг прорезалась странная, не подобающая моменту нежность.

— Вы были на ночном показе, — сказала Марджи. — Что вы видели?

Холодный ветер коснулся шеи Теодоры, и она почувствовала, как по спине ползут мурашки. Она отошла от Чарльза так, чтобы видеть Марджи в лунном свете.

— Отца, — сказала она. — Я видела своего отца.

Марджи грустно и тихо рассмеялась.

— Ну и ну. Я тоже своего видела.

— Погодите-ка, — произнес бедный растерянный Чарльз. — Что тут происходит?

Марджи посмотрела на него, потом — на Теодору.

— Я думаю, вам двоим лучше пойти со мной, — сказала она.

Глава 17

Повернувшись в сырой, прохладной темноте, голова Джоджо провалилась в дыру в грязном полу. Рыхлая земля сыпалась ему в уши и нос — суглинистая, теплая и сочная. Он всхлипнул и закашлялся, дернул плечами, чтобы освободиться из дыры, и острая боль вспыхнула в голове, шее и спине. Над ним поработали во многих отношениях. Мир будто сдвинулся с места, и он сдвинулся с места заодно с ним, не в силах отличить верх от низа, просто падая из дыры в открытое пространство, пока не наткнулся на что-то стальное, лязгающее и пахнущее бензином. Тихий стон слетел с его губ. Он поднял руки к больному лицу — впервые за много лет это была собачья морда, скрытая грубой спутанной шерстью. Он снова застонал, на этот раз громче.

Джоджо с некоторым отчаянием подумал о том, как долго пробыл там, внизу. Верно, больше недели, раз его волосы стали такими длинными, если только это не очередной трюк фокусника, Зазывалы Дэвиса, антрепренера, который снова посадит его в ту жуткую клетку…

Снова?

Джоджо уперся ладонями в грязный пол и с трудом встал на колени. Голова тут же пошла кругом, череп будто налился хлюпающей жижей. Сильным жаром скрутило живот — он пошатнулся, и его вырвало в дыру в полу.

Видит Бог, я не на коне в эти деньки, уныло подумал он.

Возьми себя в руки, Уокер, мысленно выругался он. Шевелись, мать твою.

Он сплюнул желчь на пол, вытер лицо рукавом рубашки, на миг задумавшись, куда делся его пиджак, и, пошатываясь, принял сгорбленное, но стоячее положение. Пол накренился, и Джоджо растопырил ноги, ища опоры. Что-то зазубренное царапнуло по голове, и он схватился за это: оказалось — разбитая лампочка в патроне без абажура свисает на проводе прямо с потолка. Он шарахнулся от нее, выпростав руки, и наткнулся на пыльную сухую полку. Ощупал ее край и поверхность, нашел что-то вроде ржавой садовой утвари и каких-то банок. А вот и холщовый мешок под клубком потертой бечевки — видимо, он в сарае или чьем-то гараже. Загадка разрешилась в следующее мгновение, когда Джоджо услышал скрипучие шаги в нескольких футах над собой — пыль дождем сыпалась с потолка под чьей-то поступью. Он пригнул голову, чтобы пыль не попала в глаза, и сунул руку в карман брюк. С его губ сорвался тихий смешок: на сей раз у него была-таки спичечная коробка.

Чиркнув спичкой по абразиву на торце, Джоджо взял ее за кончик и поднял вверх крошечное колеблющееся пламя. Невеликий источник света и идущий от пола аромат солярки нервировал, но он все равно подошел ближе к полкам с разным содержимым. Что было в банках, не понять — какие-то древние консервы, судя по всему, — а вот лопату и садовые ножницы Джоджо узнал безошибочно. Имелась и книга в кожаном переплете — коричневом, покоробленном. Спичка обожгла кончики пальцев, и он помахал ею, прежде чем зажечь другую.

Книга представляла собой тонкий том, страницы которого пошли волнами от влаги и старости. Однако переплет оказался прочным, несмотря на кажущийся возраст. Протянув руку, Джоджо взял книгу с полки. В отличие от всего остального в подвале, она не была покрыта пылью — ею совсем недавно пользовались.

На мгновение он испугался, что книга рассыплется у него в руках. Поднес спичку поближе, рассматривая обложку, на которой не было ни текста, ни названия — только некий символ, тисненный выцветшей позолотой. Что символ значит, Джоджо не знал. Он сунул книгу под мышку и уронил погасшую спичку на пол.

Следующая помогла ему обнаружить шаткие деревянные ступеньки, ведущие наверх, к запертой двери. Быстрый осмотр окружающих стен не выявил никаких других путей выхода. Джоджо направился к лестнице и стал подниматься.

На полпути ему показалось, что за дверью кто-то плачет. Оказавшись наверху, он в этом убедился. Попробовал повернуть ручку — такую же ржавую, как инструменты на полках, но та не двигалась с места. А плакали все горше, — очевидно, это мужчина, решил Джоджо. Он задул спичку и щелчком отправил ее себе за спину, в темноту.

— Но почему же? — спросил плачущий человек кого-то… или самого себя.

Стиснув зубы, Джоджо покрепче сжал книгу и изо всех сил вдарил плечом по двери. Трухлявое дерево треснуло, и ручка отошла, громко стукнувшись о косяк. По глазам тут же ударил яркий свет, лишая зрения.

Теодора и Марджи беседовали о куклах, пока шли по главной улице на запад. Чарльз не понимал и половины из того, что они говорили, а во вторую половину просто не верил, но старался от них не отставать.

— Как думаешь, твой папа сделал куклу моего Раса? — спросила Теодора. Она успела рассказать девочке обо всем, что касалось странного артефакта, — о том, что нашла внутри, и о совместных с Джоджо догадках касательно того, что кукла могла сотворить.

— Не знаю, — ответила Марджи. — Насколько мне известно, он никогда их не делал. И то, что я видела в том фильме, — разве это не предназначалось мне умышленно? Я это вот к чему — возможно, кто-то хочет, чтобы я думала, что куклы делает папа, но это ведь ничего не значит, так?

— Но это единственная зацепка, которая у нас есть.

— Зацепка? Вы говорите совсем как детективы в фильмах, миссис Кевинью.

— Зови меня просто Нора Чарльз.

— Ну а я тогда — Аста[27].

Они обе засмеялись — немножко испуганные, немножко замученные.

Теодора мельком взглянула на Чарльза, и тот мягко улыбнулся в ответ. Их смех слегка успокоил его, но он понимал, что впереди их не ждет ничего хорошего. Что ж, пусть. Бросать друзей Джоджо, когда они в нем нуждались, он не собирался, поэтому утер пот с лица и, сняв красную куртку коридорного и бросив ее на руку, продолжил упорно шагать вперед. Его рубашка промокла до нитки.

До церкви было еще далеко, и это дало Чарльзу возможность собраться с духом — однако он был совершенно не готов к звуку марширующих ног, несущемуся с Франклин-стрит. Теодора и Марджи все еще смеялись и потому не заметили, как из переулка вдруг выступили силуэты, двигавшиеся слаженно, как на военных учениях. Он открыл рот и попытался что-то сказать, но из горла вылетел лишь слабый сип. Не сводя глаз с надвигающегося дюжинного отряда, он подбежал к Теодоре и тронул ее за плечо.

Она замолкла на полуслове и обернулась, во все глаза уставившись на безумный марш.

— Кто они такие? — тихо спросил Чарльз.

Марджи сделала еще несколько шагов, прежде чем тоже остановилась посмотреть, что происходит. Многоголовая процессия, плавно раскачиваясь вверх-вниз, надвигалась. Облака отхлынули с луны, и луч белого света высветил несколько лиц. Марджи узнала среди них Филлис Гейтс — волосы, собранные в высокую прическу, выдавали ее.

— Филлис?

Потихоньку узнавались и остальные. Чарльз оторопел, увидев Джейка в толпе — тот вырядился в белый «докторский» халат. Теодора ахнула, поняв, что возглавляет процессию ее муж. Рванувшись к переднему краю трехместной фаланги, она схватила Раса за руку.

— Рассел Кевинью! — прогремела она, впервые за последние десять лет обращаясь к мужу в таком тоне. — С чего это ты бродишь по улицам в такой поздний час да с такими людьми?

— И что же ты увидела? — прошипел он сквозь стиснутые оскаленные зубы.

— И что же ты увидела? — переспросила Филлис, не сводя остекленевшего взгляда с Марджи.

Чарльз отступил назад, свирепо глядя на Джейка.

— Что же ты видел, Чарльз? — спросил Джейк.

— Эй, парень, меня там даже не было! — крикнул коридорный, сжимая руки в кулаки.

Теодора напряглась, ее лицо превратилось в маску ярости и страха одновременно. Свита продолжила свой путь, шаркая к ним. Рас шел первым.

— И что же ты увидела? — повторял он снова и снова. — Что же ты увидела?

— Миссис Кевинью! — испуганно пропищала Марджи, дрожа всем телом.

— Чарльз, — резко бросила Теодора. — Беги и принеси куклу.

— Ту куклу?

— Да, скорее!

Взволнованный Чарльз помчался назад по улице туда, откуда они пришли. Когда ночь поглотила его, Марджи прижалась к спине Теодоры.

— Что им нужно?

— Не знаю, — ответила Теодора. — И не думаю, что хочу знать.

— Они… они это серьезно?

— Тише, милая.

Она потянулась назад, схватила Марджи за талию и отступила на несколько шагов вместе с ней. К тому времени неуклонно приближающаяся группа была уже достаточно близко, чтобы Теодора могла ясно различить разводы крови, запятнавшие почти каждого.

— Мы меняемся, — сказал толстый мужчина, которого Марджи знала как владельца аптеки.

Рас вопросительно уставился на жену, словно она, а не он была перемазана кровью. Он склонил голову набок, и его жестокие черные глаза блеснули в слабом свете.

— Мы меняемся, Теодора, — тихо сказал он, и за ним эти слова отрывисто повторили чьи-то голоса.

— Ну и меняйся! — крикнула она в ответ. — А меня оставь в покое!

Филлис покинула процессию, вышла перед Расом и оскалила зубы, видимо пытаясь изобразить улыбку.

— Смотри, что могу! — обратилась она к Марджи и закинула обе руки за спину. Кости плеч хрустнули, позволив ей вывернуть руки почти на триста шестьдесят градусов. Она связала их узлом за собой, будто пару гибких ремней, и подалась вперед, выпячивая ребра и поднимая одну из своих ног все выше и выше, даже выше уровня головы, — под совсем невозможным углом. Филлис выглядела так, словно ее на полном ходу сбил груженный до отказа товарняк; притом, искореженная и сломанная, она умудрялась прыгать по кругу и хихикать. От пронзительных трелей ее веселья у Марджи мурашки побежали по коже.

Кожа Теодоры тоже покрылась пупырышками, но виной тому был главным образом усиливающийся холод. Обхватив себя руками, она еще немного попятилась, не сводя глаз с извивающейся змеёй девушки. Отвести взгляд не получилось, даже когда по правую сторону от нее раздались шлепающие звуки. Филлис продолжала извиваться и принимать все более угрожающие позы, но, по крайней мере, остальные прекратили наступление, выжидая, чем кончится ужасное представление. Рас, казалось, следил за ней пристальнее, чем кто-либо другой. Тонкая струйка слюны текла по его нижней губе.

— Может, дадим деру? — слабым голосом предложила Марджи.

— Мы должны дождаться Чарльза, — напомнила ей Теодора.

— Я здесь! — прохрипел он, задыхаясь. — Нашел куклу!

Он протянул ее Теодоре, и та взяла ее с явным отвращением. Эта, новая, ни капельки не отличалась от той, что обнаружилась в кармане у Раса, по крайней мере внешне. Что до набивки фетиша, ее только предстояло увидеть.

Теодора крепко ухватила куклу за ручки и дернула изо всех сил. Грубая ткань тут же порвалась, и набивка посыпалась на тротуар. В тот же миг Джейк отчаянно закричал.

Дерево заскрежетало о кафель, и что-то разбилось, когда хриплый от рыданий голос выкрикнул:

— Пресвятые небеса, кто здесь?

Джоджо потер глаза костяшкой большого пальца и вслепую пошел вперед, ожидая, что придется сражаться. Но плачущий мужчина отпрянул от него как от огня, опрокидывая все, что было на пути.

— Что… что ты такое? — завопил он.

— А ты сам не видишь? — простонал Джоджо. — Я человек-волк[28], мать твою!

Мужчина захныкал. Джоджо вздохнул.

— Ладно-ладно, шучу. А ты кем будешь? Как звать тебя? — Привалившись спиной к стене, он пошел вдоль нее, туда, где свет не бил прямо в лицо. Его легкая слепота рассеялась, и он начал различать очертания человека, съежившегося перед ним.

— Не надо… не надо, — всхлипывал тот.

— Да успокойся! Пошутил я, говорю же! Я тебя не трону. У меня просто дрянное врожденное расстройство — вот и все…

Расплывчатая фигура плакальщика рухнула на пол. Когда глаза Джоджо привыкли к свету, он бросился вперед и опустился на колени рядом с мужчиной.

— Преподобный? — удивленно вопросил он.

— Я не знаю, почему это сделал! — пробормотал Шеннон. — Никогда бы не подумал… я решил так: раз Бога нет, значит, всего остального — тоже?..

— Ты несешь околесицу, преподобный, — сказал Джоджо, проводя рукой с меховой опушкой по своему лохматому лицу.

— Это была проверка? Это он тебя послал?

— Кто?

Глаза Шеннона широко распахнулись, слезы потекли по щекам, капая с подбородка.

— Дьявол, — произнес он заговорщически.

— А, ясно. — Джоджо вздохнул. — Не думаю, что в этой хибаре сыщется самогон…

Шеннон утер нос и покачал головой.

— Я не стану лить в себя дьявольское зелье. Не позволю украсть мой разум, демон!

— Вот и славненько, — подытожил Джоджо.

Дернувшись, Джейк взвился в воздух и застыл в нескольких футах над землей. Его лицо перекосилось, точно голову сжали неведомые тиски. Он зажмурился и закричал через стиснутые зубы. Его руки были разведены по сторонам, натянутые невидимой силой, и что-то вдруг громко треснуло, точно выстрел грянул. Марджи вскрикнула, Чарльз пробормотал почти беззвучную молитву. Человек в воздухе испустил глубокий печальный стон, когда темные пятна, в лунном свете казавшиеся черными, расползлись по его недавно белому халату. Его тело яростно содрогнулось, высунувшись далеко за манжеты рукавов; с каждой секундой он кричал все громче и ужаснее. Мгновение спустя порвалась кожа у плеч, и руки, будто оторванные мощным, но совершенно беззвучным взрывом, полетели в стороны — две нелепые белые палки. Джейк рухнул обратно на тротуар — лицом прямо в стремительно растущую лужу собственной крови.

— Господи! — простонал Чарльз. — Джейк, дружище!..

— Забудь, — бросила Теодора жестко. — Это все равно был уже не он.

Остальные собрались вокруг расчлененного тела, лежащего на щебенке, образовав бесформенный полукруг безмозглых скорбящих. Один за другим они начали дрожать, их плечи тряслись, а руки дико дергались. Теодора посмотрела вниз, на выпотрошенную куклу у ног: знакомые внутренности из сухих специй и кусочки белой кости. Словно прочитав ее мысли, Рас резко повернул голову и пристально посмотрел на нее своими черными глазами. Он раскрыл рот так широко, как только позволяла челюсть, и издал долгий хриплый стон. Красная пена выступила на губах, когда стон задержался чересчур надолго, запас воздуха в легких к тому моменту наверняка подошел к концу. Акробатка Филлис Гейтс выпрямилась и посмотрела в том же направлении, что и Рас, и разразилась таким же жутким звуком. За считаные минуты, для перепуганной троицы длившиеся часы, каждый в толпе обратил к ним лицо и влился в хор глубоких утробных стенаний, исходивших, казалось, из мест гораздо более глубоких, чем грудные клетки.

Марджи сжала руку Теодоры так крепко, что на ней остались синяки, и пропищала:

— Бежим, миссис Кевинью. Нам надо бежать. Сейчас же!

— Не уверена, что мы далеко убежим, — угрюмо ответила Теодора. — Кукол больше нет.

— Побежим быстро! — предложил Чарльз.

— И что, думаешь, не нагонят, если захотят?

На самом деле они уже снова наступали, пусть и медленно. Их ужасные стоны тянулись без перерывов и пауз, чтобы перевести дух. Кем бы они ни были, что бы с ними ни случилось или что бы с ними ни сделали, Теодора пребывала в полной уверенности, что звать и считать их людьми отныне как минимум опрометчиво.

Значит, теперь я — вдова, подумала она, и Рассел Кевинью мертв.

— Просто стоять здесь бессмысленно, — строго сказал Чарльз, заставив ее снова вытянуться по стойке смирно. Теодора кивнула, тяжело дыша, точно готовясь к долгому забегу.

— Хорошо, — согласилась она. — Бежим.

Марджи, не теряя времени, рванула первой. Чарльз и Теодора — следом. Рас сердито взревел, махнул руками и помчался за ними. Остальные члены ужасной свиты последовали его примеру, оставив Джейка в луже собственной крови.

Не успев убежать далеко, Теодора ощутила тошнотворную тяжесть в груди и жжение в легких. Не требовалось оглядываться, чтобы понять — толпа настигает. Боль в лодыжке охватила всю ступню, всползла вверх по икре, как яд, медленно вливающийся в кровоток. Она прикусила нижнюю губу и изо всех сил постаралась не обращать на это внимания. Тот воздух, что удавалось втянуть за короткие отчаянные вдохи, был ледяным и жалил легкие крошечными иглами; он же обжигал глаза и холодил щеки. Позади нее Рас стенал и рычал, быстро сокращая расстояние между ними. Она понимала: теперь у нее совсем немного времени, считаные секунды. Раскачивая руки как поршни, Теодора гнала себя вперед, тратя последнюю энергию. Она даже не услышала ни визга шин, ни рева мотора из-за стучавшей в ушах крови.

Но, на ее счастье, услышал и успел среагировать Чарльз.

— Осторожно! — крикнул он, завидев фары. Автомобиль рванулся к ним, и, когда оказался достаточно близко, настолько, что стала видна выпуклая линза фонаря на крыше, бывший коридорный «Литчфилд-Вэлли» раскинул руки и сгреб Марджи и Теодору, убирая с пути несущейся машины. Полицейский экипаж дернулся вправо, когда вся троица покатилась по растущей на обочине траве, и целеустремленно протаранил наступающую толпу. Тела бились о решетку, перекатывались через капот и ветровое стекло, взлетали в воздух с обмякшими руками и ногами. Кровь залила фары, полыхавшие теперь гневным красным светом.

Половина орды осталась вповалку лежать на тротуаре, сломанная и искореженная, а полицейский автомобиль с ревом пронесся по улице и резко развернулся, явно примеряясь на повторный заход. Поднявшись с земли, Теодора увидела, как Рас разъяренной макакой выплясывает на дороге перед мчащейся на него машиной. Он похрюкивал, визжал и вопил:

— Ты не сможешь это остановить! Не сможешь ЕГО остановить!

Менее чем через секунду машина, наверняка сошедшая с конвейера где-нибудь в Детройте, налетела на него на полном ходу, опрокинула и раздавила грудину передними колесами. И лишь потом со скрежетом остановилась, оставив за собой широкий кровавый след.

Марджи разразилась рыданиями, и Теодора стиснула ее в объятиях так, словно была матерью девочки. Машина остановилась на холостом ходу, дверца со стороны водителя открылась. Несколько человек из толпы все еще маячили поблизости, в их числе — толстяк из аптеки и Филлис Гейтс. Первым делом из салона показался ствол дробовика десятого калибра, а за ним последовал и шериф Эрни Рич собственной персоной; видок у него был довольно безумный. Он направил оружие на тучного мужчину, и тот поспешно попер на него.

— Стой на месте, Финн, — крикнул Рич. — Если у тебя остались хоть какие-то мозги, то послушай меня, здоровяк. Не хочу тебе угрожать, но, если не встанешь, сделаю то, что от меня требуется, слышишь?

Финн продолжал приближаться. На нем все еще был длинный белый фартук, теперь сплошь забрызганный кровью мертвых сограждан. Запрокинув голову и завопив на разные голоса, он попер в два раза быстрее, гребя воздух руками на манер пловца.

Эрни Рич сдержал свое слово. Покачав головой и нахмурив брови, он прицелился в Финна и проделал в груди хозяина аптеки дыру, достаточно большую, чтобы просунуть в нее говяжий окорок. Не успел Финн грохнуться на мостовую, как встряхнулась Филлис и бешеными скачками помчала к шерифу, плюясь, визжа и скребя мостовую ногтями. Рич снес ей левую часть головы — ужасный черно-алый фейерверк расцвел посреди улицы. Он не стал дожидаться, пока остальные возьмут ноги в руки, и отправился в убийственный рейд, с мрачной решимостью сыпля стреляными гильзами, перезаряжая, шагая прямо по мертвым и умирающим. Вот его зовут Хершал, думал он, нажимая на спусковой крючок и заставляя цель крутануться вокруг своей оси. Его звали Хершал, он продал башмаки, что сейчас на мне.

Последним из орды был пожилой цветной мужчина с абсолютно седыми волосами и сутулыми плечами. Он стоял, весь испачканный кровью и внутренностями Раса Кевинью, и печально глядел на приближающегося шерифа. И этого Рич знал: когда-то был фермером-арендатором, еще до того, как Симс Дейли продал свою землю и повесился на чердаке. Он поднял дрожащие руки и вцепился в растрепанные волосы, собрав их в снопы по бокам головы.

— Ты не сможешь его остановить, — белозубо улыбаясь, заявил бывший фермер. — Мы кое-что увидели. Мы меняемся.

Целясь в старика, Рич силился вспомнить его имя. Возможно, ему и удалось бы вразумить хотя бы этого, обратившись к нему по имени. Но нужные сведения никак не приходили на ум — слишком много лет прошло с тех пор, как они в последний раз пересекались.

— Ты тоже собрался буянить? — вместо этого спросил Рич.

— Совсем необязательно, — ответил старик, все еще держась за пучки собственных волос. — И ты можешь измениться, если захочешь. Все, что нужно, — увидеть. Ты же хочешь увидеть все, как есть, шериф?

— У тебя нет ничего такого, что я хотел бы увидеть, приятель. Почему бы тебе просто не показать мне свои ладони и не успокоиться, а?

— Но он хочет показать тебе кое-что, шериф. Он хочет, чтобы ты увидел.

Руки Рича, несмотря на холод, были скользкими от пота, но он крепко держал свой дробовик.

— Просто делай, как я говорю, приятель. Ладошки кверху.

Старик открыл рот, растянув губы до предела, и развел руками. Пучки белых волос, выдранных им с корнем, разлетелись по сторонам.

— Ладно, — сказал Рич, — вот как мы поступим…

Но он не успел договорить: его заткнул пронзительный визг, вырвавшийся изо рта мужчины. Звук ужасал своей невозможностью и полным отсутствием человеческого — ни одни легкие не потянули бы такую мощь сирены. Рич вздрогнул от неожиданности, когда старик сжал руки в кулаки и, спотыкаясь, кинулся бежать.

— Стой! — завопил шериф.

Старик не остановился. Рич стиснул зубы и выстрелил. Голова бывшего фермера на расстоянии шести футов впереди лопнула, точно перезревшая дыня. Рич отвернулся. Изо всех сил зажмурился. Дрожь прошла по телу, но не от холода.

Когда он снова открыл глаза, увидел еще людей, в траве у дороги. Развернувшись, он направил на них дробовик. Его бросило в холодный пот при мысли, что остался один заряд, вероятно, он даже не успеет перезарядить, если на него бросятся с двух сторон. Вместо этого обе фигуры вскинули руки, и мужской голос закричал:

— Не стреляйте!

— Кто вы? — закричал шериф. — Прошу назваться, четко и громко!

— Ч-Чарльз Дэй, сэр! Меня зовут Чарльз Дэй! А это Теодора Кевинью, жена Рассела Кевинью!

— Рассела Кевинью я только что сбил насмерть! — крикнул он в ответ. — Убил, Богом клянусь, как бешеную псину! Миссис Кевинью, вы собираетесь буянить по этому поводу?

— Нет, — ответила Теодора. — Шериф, вы, похоже, спасли нам жизнь. Те люди… они, я думаю, хотели нас убить.

Постепенно Эрни Рич опустил ствол дробовика, и тот не поравнялся с его ногой. Он прищурился в темноте и сказал:

— Сколько вас там?

— Я, Чарльз и Марджи Шеннон, — сказала Теодора.

— Дочь преподобного Шеннона?

— Да, — откликнулась Марджи, вставая.

— Я думаю, мне нужно поговорить с вашим папой, мисс Шеннон, — сказал ей Рич.

Марджи тяжело вздохнула.

— Я полагаю, мы все так думаем, — ответила она.

Джоджо передал потрясенному мужчине кружку кофе. Преподобный кивком выразил благодарность.

— Прошу меня извинить, — торжественно произнес он, когда Джоджо уселся за стол напротив него. — В мои намерения не входило оскорблять вас. На меня будто… помрачение нашло.

Джоджо отхлебнул из своей чашки и скорчил недовольную гримасу, которая, как он надеялся, на этот раз была спрятана за густой шерстью, покрывшей лицо.

— Всё в порядке, — сказал он. — Я понимаю, как это выглядит. Обычно бреюсь два-три раза в день, но сегодня рутина пошла псу под хвост.

— Не то слово, — согласился Шеннон. Глотнув кислого кофе, он даже не поморщился.

— Не возражаете, если закурю? — спросил Джоджо.

— Так вы уже, — вздохнул преподобный, указав на тлеющую в руке Джоджо сигарету.

— А, точно. — Джоджо приподнял густую бровь и глубоко затянулся. — Думаю, нам следует начать с самого начала, преподобный.

Джим Шеннон допил кофе и громко выдохнул. Он побарабанил пальцами по столу и через некоторое время пробормотал:

— Это все я виноват.

— Как же так вышло?

— Я потерял веру. Думаю, таково мне наказание свыше. Похоже, всех покарали за мой персональный грех.

— Сдается мне, вы перегибаете палку, преподобный. Дело даже не в том, что я на это не куплюсь, потому что неверующий, а в том, что, следуя вашей логике, с тем же успехом это может быть и моя вина.

— Нет. Вы не понимаете.

— Что ж, изложите все так, чтобы даже я понял.

Шеннон кисло улыбнулся и потянулся к пачке «Олд Голд» в руке Джоджо:

— Не возражаете?

— Что за вопрос, угощайтесь.

Преподобный сунул в рот сигарету и запалил ее. Он вдохнул дым и закашлялся, как человек, умирающий от туберкулеза.

— Вообще-то я не курю, — извинился он, когда к нему вернулось дыхание.

— А я почти поверил, — протянул Джоджо.

— Да мне все поверили. Я уж много лет кряду дурачу всех: распинаюсь с амвона, но втайне смеюсь над абсурдностью слов своих. Я лжец, мистер Уокер. Мошенник.

— А вы когда-либо верили всерьез?

— Конечно, — сказал Шеннон, делая еще одну затяжку, мало-помалу привыкая. — Еще когда я был маленьким мальчиком, мне показалось, что однажды я увидел дьявола. Позже рассказал про тот случай дедушке, и он мне глаза открыл. Я встретил самого Сатану; этот подлый древний как мир ублюдок нарисовал мне развилку на дороге и заявил, что я могу выбрать из двух путей — легкого и трудного. Я всегда убеждал себя, что выбрал трудный путь, путь Господа. Впрочем, последние пару лет…

— Простите меня, преподобный, но вы будто ходите кругами.

— Я понимаю. Иначе выражаться я давно не умею. Банальности, пустые обещания — все, что нисходит с уст моих последние лет двадцать, если не больше. Вот что я скажу: если добрые люди этого города действительно хотят, чтобы я убедил их не поднимать на ближнего руку и не чинить ему зла, все потеряно, мистер Уокер. И никакой надежды нет.

Джоджо пустил дым через ноздри и уставился на маслянистую поверхность кофе в своей кружке. Оттуда на него смотрело отражение волосатого лица, не виденное с тех пор, как он зажил новой жизнью. Ту, старую жизнь, он почти умудрился забыть, пока Зазывала Дэвис не взял на себя труд заставить его вспомнить. Джоджо поежился, повел плечами.

— Расскажите мне о Дэвисе, — попросил он.

— Я не знаю, что сказать о нем. Мы еще не встречались, но я думаю, что он пришел сюда из-за меня. Из-за того, что я сделал… и чего не сделал.

— Вашим словам да капельку ясности бы, преподобный…

— Простите. Постараюсь быть предельно ясным.

— Просто изложите факты. Расскажите историю в хронологическом порядке.

Шеннон рассмеялся:

— Вспомнил, вы ведь раньше работали на Эрни Рича, так? Совсем вылетело из головы, господи.

— Тогда я не был похож на киношного монстра.

Шеннон отрицательно покачал головой.

— Дайте подумать, — сказал он. — Думаю, это началось примерно тогда же, когда вы с Ричем рассорились. Уже больше года назад, я прав?

— Правы, — смиренно согласился Джоджо.

— Да, — кивнул Шеннон. — Дурное было дело. Полагаю, вам пришлось несладко, но в тот год вы были не один такой. Далеко не один.

Джоджо прищурился.

— Что вы имеете в виду?

— Хм, вы, наверное, и не заметили чужих проблем, когда на вашу голову обрушилось столько трагедий. Но давайте припомним… Рассел Кевинью, управляющий «Дворца» — я так понимаю, он примерно тогда начал пить. И его жена ходила заплаканная. Они оба перестали ходить в церковь, но я-то многое слышу и вижу. Что ж… еще Арнольд Так — у него жена сбежала: он якобы закрутил интрижку с работавшей на него девицей…

— С Джорджией Мэй? — спросил Джоджо, нахмурившись. Он был не в курсе.

— Да, с ней. Когда его жена узнала, просто сбежала в один прекрасный день. Тело в северных лесах, официально его так и не опознали… но Так знал. Все это знали: бедная женщина отправилась туда умирать. Кто еще… ах да, Эдди Мэннинг отправился на фронт, и с тех пор о нем ни слуху ни духу. Я слышал, его мать лишилась дара речи. А уж как Брэдли Финну досталось…

— Аптекарь Финн? Да я его видел на днях. Весельчак, как и всегда.

— Он вообще оптимистичный тип. И у него был целый год, чтобы привыкнуть спать в аптеке, с тех пор как его дом сгорел дотла.

— Мой Бог…

— Бог — он не ваш и не мой, — сказал Шеннон. — Мне порой кажется, что Бог покинул Литчфилд еще год назад. Вот тогда-то моя вера иссякла, ушла практически за одну ночь. Думаю, не у меня одного. Я располагаю группой верных прихожан, в основном старых женщин… но это совсем не то, что было раньше. Может, все просто потеряли веру в меня, но я думаю, тут еще что-то замешано. Иначе быть не может. Темная туча нависла над Литчфилдом и до сих пор не улетела. Если хотите знать мое мнение, не думаю, что она в принципе когда-нибудь улетит.

Джоджо затушил сигарету и тут же закурил новую.

— Мрачная перспектива.

— Именно так я все вижу, друг мой. Жизнь продолжается — она всегда продолжается, но розы в саду увядают, а грязи все больше, если позволите мне такую метафору.

— И какое отношение это увядание имеет к вам?

Преподобный сжал губы в тонкую линию и наморщил лоб.

— Еще до того, как случились все эти невзгоды, я кое-что нашел. Кое-что необычное, если не сказать больше. В то утро я подстригал живую изгородь вокруг церкви и принес инструменты сюда, в дом. Я держу их внизу, в подвале.

— Я видел.

— У меня была их целая охапка, и у подножия лестницы я споткнулся. Все эти штуки, что я нес, рассыпались, а ножницы вонзились в землю прямо в центре пола и встали там — прямо как свая. Я собрал остальные инструменты и разложил по местам, но вытащить ножницы не смог.

— Это почему?

— Слушайте. Я не мог их вытянуть, потому что они будто с камнем срослись. Их не то что вытащить — сдвинуть не удавалось. Пока я дергал, мне не раз вспомнился Экскалибур — настолько крепко застряло лезвие.

— Но у вас в итоге получилось?

— О да.

— Та дыра внизу?..

— Я сделал подкоп и увидел блеск металла.

— Там было что-то зарыто?

— Именно.

— И что же?

Преподобный прочистил горло и поднялся со стула.

— Наверное, лучше показать. Я ненадолго.

Шеннон исчез в темном коридоре, оставив Джоджо одного в холодной тихой кухне. Холод застиг его врасплох — когда температура успела так сильно упасть?

Преподобный, как и обещал, вскоре вернулся с блестящей металлической вещью, которой Джоджо с ходу не смог подобрать название. Статуэтка? Отливка? Снова сев в кресло напротив Джоджо, Шеннон еще немного подержал предмет в руках, прежде чем осторожно положил его на стол между ними. Джоджо, ухватившись за край столешницы, придвинулся ближе, чтобы лучше рассмотреть вещицу. Та выглядела как вытянутая верхняя часть перевернутой пентаграммы, нижние лучи которой проходили через буквицу «V», плавно загибаясь кверху. Полированный металл сверкал почти золотом в свете кухонной лампы.

— Ладно, — протянул Джоджо. — Что это такое?

— У меня ушли месяцы на то, чтобы выяснить, — сказал преподобный, не сводя глаз с таинственного знака. — Я никогда не видел ничего подобного. В конце концов набрался храбрости и написал письмо одному знакомому в Литл-Роке. Он, как и я, пастор и проявляет особый интерес к тайным знакам. — Проведя кончиком указательного пальца по пересекающимся линиям символа, Шеннон продолжил: — Взяв карандаш, я тщательно перенес этот символ на бумагу, и в сопроводительном письме как бы невзначай поинтересовался у своего друга, может ли он что-нибудь рассказать мне о нем. Ответ не заставил себя ждать. — Преподобный потянулся к карману рубашки, извлек на свет божий сложенный пополам красно-синий конверт, развернул его и вытащил один-единственный лист бумаги, который передал Джоджо. На листе были нацарапаны два коротких предложения — нервно, поспешно, без усердия:

Избавься от этой вещи. Больше я тебе ничего не скажу.

И ничего сверх — ни даты, ни подписи.

— Парень чего-то испугался, — заметил Джоджо.

— Верно подмечено.

— Но почему? Что он вообще об этом знал?

— Я написал ему новое письмо. Солгал, что выбросил находку в реку Арканзас. Тогда он соизволил разъяснить природу символа так, как сам его понял. Он назвал его сигил Люцифера.

— Люцифера? В смысле, дьявола?

— Нет, не совсем так. Конечно, вроде все просматривается с ходу — вот я стою с этой штукой в одной руке и письмом моего друга в другой, думая: «Боже мой, я наткнулся на что-то сатанинское». Но нет, не так все прозаично. Видите ли, мистер Уокер, само слово Люцифер — некий, скажем так, лингвистический бастард, от латинского lucern ferre, что значит «светоносный».

— Подобный символ не очень вяжется с дьяволом, — заметил Джоджо.

— К дьяволу он не имеет никакого отношения. Он как-то связан с Венерой.

— С богиней?

— Нет, с планетой. Увидев эту планету в рассветном небе, ее назвали Утренней Звездой, или «люцерн ферре», светоносной. По-гречески это heōsphoros. Есть мифы, связанные с нею, божества, которые олицетворяют небесные тела, и все такое. Венера всегда захватывала воображение древних, потому что она ярче любой звезды, особенно когда принимает форму Утренней Звезды.

— Чую, пора мне делать заметки, проф, — сказал Джоджо, стряхивая пепел с сигареты прямо в чашку с мерзким растворимым кофе, в надежде хотя бы так разбавить вкус. — Может, тогда вся эта канитель обзаведется в моих глазах смыслом…

— Просто дослушайте, — велел Шеннон. — Утренняя Звезда появляется не каждый день, а только раз в два года. Если быть точным, то каждые 584 дня. В один день в каждом цикле она обгоняет Землю, становясь ярко видимой на рассвете…

— Шеннон, сколько можно! — прорычал Джоджо. — Вы мне какую-то лекцию по астрономии читаете, а я всего-навсего хочу узнать, что за чертовщина творится в моем городе!

Преподобный Шеннон печально улыбнулся и положил руки на стол ладонями вниз.

— Вы не очень терпеливый человек, мистер Уокер, — сказал он.

— Бога ради, зовите меня просто Джоджо — хорошо?

Шеннон улыбнулся краешком губ.

— Вы знаете, что такое «сигил»?

— Выкладывайте уже, — вздохнул Джоджо.

— Очевидно, это символ, — сказал Шеннон, снова прикасаясь к предмету. — Более чем один символ, на самом деле упорядоченная серия символов. Это своего рода код или сообщение, которое носитель переводит в определенную магическую цель. Средневековые гримуары полны ими — взять ту же «Книгу ангела Разиэля»[29]…

Джоджо перевел взгляд на книгу, оправленную в кожу. Заметив это, преподобный кивнул:

— Да, это гримуар. Это, Джоджо, и есть Лемегетон — Малый Ключ Соломона.

— А где вы его раздобыли? Подождите-ка…

— Да, вы угадали. Он лежал в земле, в подвале.

— Вместе с сигилом.

— И снова верно. Я довольно быстро сообразил, что сигил должен поведать мне о чем-то написанном в этой книге и что ее нельзя прочесть без него.

Джоджо усмехнулся:

— Шпионский декодер, получается?

— В общем и целом — да. Видите ли, сигил Люцифера работает как карта, но нужно знать, как ее прочесть, иначе ничего не получится.

— И в этой книге написано, как это сделать?

— Считайте, она вовлекает в своего рода симбиотические отношения.

Джоджо наморщил нос. Преподобный глубоко вздохнул и на мгновение задержал дыхание. Выдохнув, он серьезно посмотрел на Джоджо и сказал:

— Чую, вы можете не поверить ни единому моему слову. Магия — не совсем та вещь, которую с ходу принимают за чистую монету.

— Еще вчера я подумал бы, что вы сбрендили, зайди разговор о магии. Но сегодня мне кажется, что и я слегонца умом двинулся, так что валяйте продолжайте.

— Хорошо. Взгляните на это. — Преподобный Шеннон придвинул к себе том и осторожно его открыл. — Мы здесь имеем собрание заклинаний, а в самой середине — список из 72 главных духов или демонов. Демоны делятся по печатям и рангам, каждое подразделение связано с определенной планетой…

— Планеты, значит, — вмешался Джоджо. — Как Венера.

— Именно. Сущности, связанные с Венерой, составляют наиболее длинный список. — Найдя нужную страницу, Шеннон провел кончиком пальца по столбцу текста. — Двадцать три — больше трети всех приведенных здесь. Они запечатаны медью и призываются с помощью сандалового дерева. Согласно тексту, все они адские герцоги. Месяцы напролет я просматривал список и сверял источники по латинским, греческим и еврейским текстам, которые теперь составляют мою небольшую оккультную библиотеку. Интересующего нас духа зовут Фокалор. Лемегетон не выделяет его особо из числа прочих демонов, но имя меня заинтересовало. Это анаграмма слова «рофокал», отсылающего нас к одному из троицы архидемонов ада — Люцифуге Рофокальному, чье имя значит «тот, кто бежит от света».

— Один — светоносный, другой — светобоязненный, — пробормотал Джоджо.

— Да, это две вечно противостоящие силы. Как пара магнитов с разной поляризацией, только в магии, а не в физике.

— И вы решили, что неплохо свести эту парочку вместе?

— Согласно сигилам и их толкованиям в книге, стихия Фокалора — вода, его направление — север. За церковью, в лесу, протекает ручей. Я пошел туда…

— …в час Утренней Звезды? — догадался Джоджо.

— Да. Венера сияла на рассвете, Джоджо. Я обратил знак к северу, через ручей, и там произнес заклинание для вызова Фокалора.

— Вы отправились в лес, чтобы вызвать дьявола?

— Нет, вовсе нет! Вы меня не слушаете, похоже. Когда я все это затеял, тоже думал, что речь идет о дьяволах. Я бросился туда, чтобы доказать самому себе — дьявола не существует. Как ада и рая. Я хотел оправдать свою полную утрату веры. Но дело не в этом. Это не теология, Джоджо, а магия. Она действует согласно особому набору правил — суть в символике и шифрах.

Кивнув, Джоджо откинулся на спинку стула.

— Другими словами, нельзя просто сказать: «Эй, магия, заставь кролика выскочить из этой пустой шляпы». Нужно сказать «абракадабра» и дунуть, иначе чуда не получится.

— Ну вот, теперь понятно? Все это не имеет никакого отношения ни к демонологии, ни к теологии, ни к вере вообще. Это колдовство, Джоджо, — простое и ясное. Первичное мое намерение развеялось — оно более не имело значения. Но к тому времени…

— Так что же случилось, преподобный? Что вы там учинили?

— Мои изыскания обрели результат. Я пришел в нужное время и на нужное место. Там укрепил сигил и прочел вслух заклинание. Я призвал духа Фокалора.

— И что же?

— И ничего. Абсолютно ничего не произошло. В тексте говорится, что, если дух к тебе не приходит, нужно повторить призыв и произнести другие предписанные слова. Я все это сделал, но, как уже сказал…

— Все дело в шифрах.

— Именно. Магия всегда иносказательна.

— Но ведь что-то произошло, не так ли?

— Тогда я не мог этого знать, но — да, конечно. И, черт возьми, может быть, дьявол все-таки проник сюда. В конце концов, именно тогда в город приехал Зазывала Дэвис.

Глава 18

— Все началось с этого мудака Мортимера, — проворчал шериф Эрни Рич, нажимая на акселератор и мча прочь от центра города. — Прошу простить за мой французский, дамы, — добавил он через минуту.

— Он был на ночном показе, — очень тихо и таким тоном, будто извинялась за что-то, сказала Марджи с заднего сиденья. — Вместе со всеми нами.

— Держу пари, все эти безумцы были там или сегодня, или вчера вечером, — вступила в разговор Теодора. — Что-то не так с этим фильмом. Он влияет прямо на сознание.

— Да черта с два, — выплюнул Рич. — Этот тупой сукин сын Мортимер тронулся умом еще до того, как сгонял на киношку. Когда садился за руль, всегда намеренно сбивал на лесной дороге опоссумов.

— Значит, фильм сделал его хуже? — спросила Марджи.

— Фильм его убил, коли не шутите, — ответил Рич. — Он пришел под мою дверь среди ночи и орал во все горло о своей мертвой мамочке. Сказал пару таких мерзостей, что я тут и повторять не стану. Я впустил его, чтобы угомонить… тут, конечно, сглупил нехило.

— И вы… его убили, мистер Рич? — поинтересовался Чарльз.

— Да, Чарли. Я его грохнул, тут как пить дать. Но только когда этот ублюдок стал палить из пистолета прямо в моей гостиной. Он пришел, чтобы всадить мне в голову пулю, — это мой собственный заместитель! И он сказал, что подобных ему будет много и что до конца недели они прикопают всех таких, как я. Вот почему я запрыгнул в машину и отправился патрулировать улицы. Чем черт не шутит — рисковать нельзя!

— Мы ужасно рады, что вы это сделали, шериф, — сказала Теодора. — Вы нас спасли.

— Если бы я позволял психам губить людей прямо на улицах, мне пришлось бы искать другую работу после выборов. Люди не особо жалуют шерифов, которые умудряются проспать этакую канитель.

— Не понимаю, — сказал Чарльз, глядя на Марджи, сидевшую рядом. — Как же так? Разве вы, юная леди, и миссис Кевинью не смотрели ту же самую картину?

— Никакой «той же самой» не было, — возразила Теодора. — Насколько я могу судить, то, что я смотрела, было целиком посвящено моему прошлому. Моей личной истории.

— Моя была о моем отце, — сказала Марджи.

— Черт возьми, — проворчал Рич. — Я страсть как хочу знать, что здесь происходит.

— Надеюсь, именно это мы выясним в доме Шеннонов, — сказала Теодора.

Марджи опустила голову и вся сжалась. Она любила отца так, как положено дочери, несмотря на все претензии, на которые намекал ночной показ, и переживала из-за отчуждения между ними, начавшегося с момента ее вступления в отрочество и с тех пор лишь нараставшего. Она была вынуждена признать, что почти не знает этого человека и что всякое, получается, возможно. Возможно и то, что фильм (сон? психический внушенный образ?) лгал ей. Она не могла себе представить, откуда показанное в нем взялось — то ли из ее собственного сознания, то ли из недр сознания кого-то, воздействовавшего на нее со стороны — гипнотизера, мастера месмеризма. Кто бы ни принес все эти страдания в ее дом, Марджи должна была знать правду.

Утрамбованная щебенка под колесами закончилась, и полицейская машина рванула по ухабистой грунтовой дороге, бесконечно уходящей от центра города. Теодоре пришло в голову, что она не имеет ни малейшего представления о том, как далеко дорога тянется. Возможно, до самого океана — в такое она легко поверила бы. С другой стороны, Теодора никогда по-настоящему не видела океан, разве что в фильмах, но фильмы — не реальность. Может, дорога просто резко обрывалась где-то далече, останавливалась и уходила в небытие, чистое темное и пустое пространство — край света в прямом смысле.

Теодора подумала, что так было бы даже лучше.

— А какова твоя доля в этом деле, Чарльз? — спросил шериф, прерывая ход ее мыслей.

— Я просто хочу убедиться, что с моим другом все в порядке. Он у меня, сдается, единственный, так что это для меня важно.

— Ты говоришь о преподобном?

— Нет, сэр, я говорю о Джоджо Уокере.

Эрни Рич издал долгий низкий стон.

— Я должен был догадаться, что он замешан в этом дерьме, — сказал он.

Джим Шеннон встал и подошел к окну, чтобы закрыть его. Он потер ладони друг о друга и вздрогнул.

— Холодно в июле, — сказал он. — Это что-то новенькое.

— Так кто такой этот Зазывала? — резко спросил Джоджо.

— Я ведь уже сказал: не знаю наверняка. По мне, лишь человек, но имеющий доступ к необычайной силе.

— Киномеханик из «Дворца», молодой парнишка, сказал, что фильм ночного сеанса — всего лишь старая банальная немая киношка про фокусника.

— Погодите, — произнес Шеннон, качая головой. — Что за ночной сеанс?

— После той гигиенической картины, что привез Дэвис, крутят еще одну — ночной закрытый показ. Сложно понять, по какому принципу они на него приглашают. Билеты раздает их липовая медсестра, горячая штучка.

— И вы видели этот фильм?

— Да вот не довелось. Дэвис вызвал меня к себе в кабинет — в кабинет Раса Кевинью, вернее, еще до начала показа. Но механик сказал, что там ерундяк: просто некий ловкач в потрепанном смокинге демонстрирует второсортные фокусы.

— Вы с ним разговаривали! — воскликнул Шеннон, взволнованно наклонившись через стол к Джоджо.

— Ну да. Самый обычный мужик. Рябой разве что, и стрижка старомодная.

— Я его видел. Сегодня вечером сам ходил в кинотеатр.

— На этот фильм?

Шеннон рассмеялся:

— Нет, на пикет. Все прошло не так уж гладко — в окне появился Дэвис, и он… я не знаю, господи, как объяснить, что он сделал.

— Кажется, я знаю, — сказал Джоджо, почесывая лохматую щеку. — Он забрался к вам в голову и напрудил туда всяких личных кошмаров.

— Э… да. Именно это и произошло. А как вы…

— Уверены, преподобный, что здесь нет никакой выпивки?

— Нет… Есть вино для причастия, но…

— А давайте-ка его сюда. Хочу вам одну историю рассказать. Как расскажу, мы с вами пойдем расхлебывать эту кашу.

Преподобный поспешил к буфету, пошарил среди звенящих жестянок и звенящих не в меньшей степени стаканов, пока не нашел бутылку, наполовину заполненную кроваво-красной жидкостью. Наполнил две рюмки и понес к столу, сам по дороге отхлебнув из той, что была в левой руке, два больших глотка.

— У меня хворь под названием синдром Амбраса, или гипертрихоз. Некоторые менее тактичные люди называют ее синдромом оборотня. Ничего особо страшного: просто уж слишком много волос отрастает везде, кроме ладоней и пяток. Я брею лицо и руки два-три раза в день, с тех пор, как стал подростком. Вот почему у меня так много шрамов, но, думаю, сейчас их не видно. Так или иначе, — продолжал Джоджо, прихлебывая приторный кагор, — я почти ничего не помню о раннем детстве. Предполагается, что болезнь Амбраса — штука наследственная, а это значит, что мой старик, вероятно, тоже болел ею, но я о нем ничего не знаю. Моя мать утопилась, когда я был ребенком. Я вырос в доме, полном умственно отсталых детей, которым управляла мерзкая старуха по имени Парсонс. Когда стукнуло четырнадцать — сбежал, думая, что, если попаду в большой город, смогу найти лекарство. Но никакого лекарства не оказалось. Зато бриться научился — и так стал за нормального парня сходить, в итоге получил место помощника шерифа в Литчфилде.

Шеннон пригубил вина и посмотрел на Джоджо поверх своей рюмки.

— Еще несколько часов назад я не помнил, что творилось в моей жизни до того, как я угодил к старухе Парсонс, — заметил Джоджо, прочитав выражение лица преподобного. — Может, какой-нибудь умелый психоаналитик и смог бы это из меня достать, но факт есть факт: до похода к Дэвису для меня это был абсолютно чистый лист. Что ж, Дэвис легко открыл мне глаза. Он, мать его, все мне в красках показал. Я был цирковым уродом, преподобный. Меня держали в клетке и называли Мальчиком Псоглавцем. Люди платили десятицентовую, чтобы поглазеть на меня, покричать, посмеяться за мой счет. Вот где я был в промежутке между смертью матери и приютом старухи Парсонс.

— Значит, теперь вы всё помните.

— Помню как вчерашний день. Помню, что меня пороли и держали в черном теле. Но не только это. А что был при том балагане кудесник — высокий бледный тип, меня он до смерти пугал. И был там мерзкий мальчишка — рожа, что твоя пемза, подметалой работал, убирал за зеваками. Так вот, этот подметала всегда укладывал волосы на прямой пробор. Ходил за кудесником по пятам, как шавка, и злобно на остальных поглядывал…

— Зазывала Дэвис?

— Ну, тогда у него нормальное имя было, человеческое — Тим, Тим Дэвис. Из белой рванины, что убегает с бродячим цирком, стоит тому прокатиться через городок, — понимаете? Потом в один прекрасный день он пропал. Снова сбег. И всплыл у нас в Литчфилде, да еще меня в худший период моей жизни рожей играючи потыкал. Что вы об этом прикажете думать, преподобный Шеннон?

— Он должен быть как-то связан с нашим городом — вот что я думаю. Вероятно, это он спрятал сигил и гримуар в моем подвале.

— Зачем?

— Да если б я знал.

— А почему именно сейчас в наступление перешел?

— Этого я тоже не знаю. Но, похоже, я привел его сюда.

— При помощи того заклинания? — Последнее слово Джоджо произнес с насмешкой.

— Может быть, оно призвало его сюда. Зажгло маяк. Все знаки сошлись — вот он и вернулся.

— Для чего?

— Не могу же я повторять «не знаю» всю ночь, Джоджо.

Джоджо нахмурился и залпом осушил рюмку до дна. Вздохнул, поежился, встал и упер руки в бока.

— Мне понадобятся две вещи, — сказал он. — Ружье и бритва.

— У меня есть бритва, но нет ружья. А зачем вам бритва?

— Разве не видно, преподобный? Мне побриться нужно.

Шеннон улыбнулся, но улыбка растаяла в тот же миг, когда во дворе за окном ожили чьи-то голоса. Там, в темноте, были люди, и они кричали. Шеннон отпрянул от окна подальше. Джоджо, напротив, подошел и отодвинул занавеску — выглянуть наружу.

— Кто это там? — спросил преподобный дрожащим голосом.

— Знать не знаю, но их с полдюжины.

— А чего они хотят?

Будто заслышав вопрос, кто-то из неизвестных выкрикнул:

— Нам нужен монстр! Мы хотим Джоджо Уокера!

«Монстр» вдохнул полной грудью и повернулся к Шеннону.

— Как жаль, преподобный, что у вас нет ружья, — сказал он.

Все было в точности как в ее сне. Не сумев подавить изумленное «ах», Теодора во все глаза уставилась через ветровое стекло патрульной машины на церковь из кошмара. Главное отличие в том, что в ее сне церковный двор был усеян телами, а здесь, на ее глазах, эти тела рвались вперед, к дому, оглашая ночь надрывными криками.

Она перевела взгляд с людей обратно на обшитую вагонкой церковь, но церкви там уже не было — на ее месте возвышался огромный конгломерат острых, как ножи, шпилей, прорезающих сгущающийся рассвет. Шпили, черные, будто оникс, выражали боевую мощь и духовную непобедимость угловатой конструкции, из которой вырастали.

Похожие на оживших мертвецов, заполнившие двор фигуры, покачиваясь, двигались гуськом, нарезая неровные круги вокруг медленно ползущей повозки, влекомой мулами. Кто-то выхаживал в высоких остроконечных шапках, кто-то был лыс или носил шутовской колпак с трепещущей вокруг головы бахромой. Шарманка билась за первенство с диссонирующей каллиопой, рождая на выходе оглушительную какофонию, которую и музыкой-то нельзя назвать. Гогот дополнил шумовой хаос, и хор фальцетов завел:

— Джоджо! Джоджо! Всем нам нужен Джоджо!

Вспыхнули факелы, освещая лица безумных балаганщиков. Не у всех лица скрывали белесый грим и алая помада, поэтому Теодора смогла узнать в толпе любовницу Раса — Лану, Арнольда Така и официантку из «Звездочета». Перекрывая оглушительный рев отрывистой музыки и пронзительные крики остальных, эти трое орали песню, танцуя в стороне от медленно движущейся паствы:

Мальчик Псоглавец рычит и кусается!

И на людей без раздумья бросается!

Но не всегда быть такому вот мраку —

И человек покусает собаку!

— О, Джоджо, — прошептала Теодора.

— Думаю, вы тоже их видите, — заметил Рич. Теодора медленно кивнула. — Ну что ж, я, выходит, не сумасшедший? Или, по крайней мере, не более сумасшедший, чем вы.

— Что с ними не так? — спросил Чарльз, сидя прямо, будто аршин проглотил, и с видом донельзя испуганным. — Это похоже на то, что вы видели в кинотеатре?

— По-моему, показ не завершился, — сказала Теодора. — То, что было во «Дворце», — всего-навсего первый акт.

— Едрить-колотить, — выдала Марджи и прикрыла губы ладошкой, покраснев.

— Это еще слабо сказано, юная леди, — заметил Рич, нажимая на тормоз и заглушая мотор полицейской машины. — Вы только посмотрите на эту срань.

Шериф кивнул, и все взгляды обратились к дому — одноэтажному а-образному строению, из окон которого сочился насыщенный желтый свет. Входная дверь резко распахнулась, и в утренний сумрак хлынуло сияние. Кто-то вышел из дома, освещенный яркими внутренними лампами со спины и вдобавок фарами полицейского автомобиля спереди. Теодора ахнула, Марджи завизжала.

— А я-то думал, худшее позади, — пробормотал Эрни Рич. — Это же чертов оборотень.

— И человек покусает собаку! — визжала Нетти. Ее губы вздернулись, словно поддетые невидимыми крючками, сложившись в жуткий упыриный оскал.

— Привет, Нетти, — спокойно поздоровался с ней Джоджо. — Жаль видеть тебя в таком виде. — Он не совсем понял, что имел в виду: ее ужасное состояние или собственную заросшую рожу. В общем, вышла фразочка аж на два жизненных случая.

Нетти хохотнула в низком хриплом тоне. Рядом бледнолицый клоун открыл свои желтые глаза и загоготал на пару с ней. К его торсу была привязана шарманка. Ручка ходила в лапе клоуна вверх-вниз, наполняя воздух музыкой, смахивающей на звук разбиваемого стекла.

Встав на пороге, Шеннон окрикнул его:

— Вы что, спятили? Вернитесь и закройте дверь!

— Это все невсамделишное, — пробормотал Джоджо. — Такое невозможно.

— Ради всего святого, это же магия! — завопил Шеннон. — Неужели вы ни слова моего не услышали? Возвращайтесь!

— Магия, говорите? — Джоджо сделал шаг назад, ухватившись за край двери, и вдруг ему на глаза попался автомобиль на подъездной дорожке. Безошибочно узнаваемая окраска машины — зелено-белая — еле-еле различалась в предутреннем мареве. Ухмыльнувшись, он произнес:

— Эрни, мать его, Рич явился, не запылился!

Он выскочил из дома, захлопнул за собой дверь и побежал к патрульной машине со всех ног.

— О Господи, вот он идет, — сказала Теодора, собираясь с духом и начиная дышать слишком часто.

Рич схватился за дробовик.

— Ничего, сейчас продырявлю как Дракулу, — проворчал он, пинком распахивая дверь и выходя из машины. Оба ствола направил на быстро приближающееся чудовище и проревел:

— Говорит шериф Эрни Рич! Я…

— Убери эту проклятую перделку от моего лица и кинь мне револьвер, Эрни! — встав у самой машины, крикнул Джоджо.

— Джордж? Джордж Уокер? Ты, что ли?

— Конечно, я, старый раздутый индюк, — кинь мне оружие!

— Это уловка, — выпалила Марджи, ее голос стал громче и отчаяннее. — Ловушка, как пить дать! Завали его!

— Успокойся, дитя мое! — рявкнул в ответ Рич.

Джоджо тяжко хватал ртом воздух. Под всеми этими волосами он кое-как узнавался.

— Господи Иисусе, Джоджо, — выдал Рич.

— Револьвер, Эрни! Скорее!

Паства разразилась ликующим криком, когда клоун в фуражке с высоким козырьком отделился от группы и бросился, улюлюкая, к полицейской машине.

— Джоджоджожожожожожожо! — зудел он безумно, сокращая расстояние до нее.

Рич вскинул дробовик и выстрелил в спятившего шута. Рука в пухлом рукаве белого цвета отлетела в сторону в облачке красного тумана, но потеря конечности психа не замедлила:

— ЖОЖОЖОЖОЖОЖО!

Резко обернувшись, Джоджо увидел револьвер в стойке рядом с сиденьем, в салоне машины. Он схватил его и большим пальцем оттянул боёк назад. Взмахнул им, и клоун ударился лбом о ствол в тот самый момент, когда Джоджо дернул за спусковой крючок. Он ожидал увидеть кровь, костное крошево и мозг, но вместо этого клоунская голова, точно воздушный шар, надутый взбитыми сливками, лопнула. Мокрый белесый взрыв испарил клоуна без остатка, будто того никогда и не было.

Что, как предполагал Джоджо, более-менее близко к правде.

— Какого дьявола! — ругнулся ошарашенный Рич.

— Видишь вон ту дрянную повозку? Ее еще мулы тянут. Мне надо к ней прорваться, — заявил Джоджо, проворачивая барабан и проверяя, сколько патронов осталось. Аж пять штук. Эрни не промах, подумал он.

— Подожди минутку, черт возьми, — запротестовал шериф. — У нас нет ни малейшего, мать его, понятия о том, что тут происходит…

— У меня есть. — Джоджо с щелчком вернул барабан на место и взвел курок.

— Может, просветишь меня, дружище?

— Мы прокляты, Эрни. Весь этот гнилой городишко проклят. И началось все еще в двадцатые годы, когда я совсем щенок был. — Он рассмеялся своей непредумышленной шутке. — Еще когда в Литчфилд последний раз приехал цирк.

Шериф Рич сдернул с головы шляпу и потер розовую лысину.

— Не пойми превратно, но…

Хлопнула дверца автомобиля, и Теодора направилась к ним с мрачным видом. Она грубо схватила шерифа за плечо.

— Думаю, он прав, — сказала она, прожигая беднягу Рича насквозь углями глаз. — Этот чертов цирк я помню. А вы разве нет?

— Честь по чести, я с детства цирк не особо жалую.

— Я была там, — продолжила она. — Теперь я точно помню. И я видела тебя, Джоджо. Ты был…

— В клетке, — закончил за нее бывший Мальчик Псоглавец. — Я пытался сбежать.

— Тот кудесник…

— Думаю, он сидит в повозке. И пришел за мной, потому что думает — я с потрохами ему принадлежу. За преподобным тоже, ведь именно он вернул этого ублюдка.

— Кого?

— Черного Гарри Эшфорда, — презрительно фыркнул Джоджо.

— Подожди минутку, — вмешался Рич. — Я думал, за всем этим стоит парень по фамилии Дэвис.

— Так оно и есть. Он с ним заодно, бьюсь об заклад.

— Господи, Уокер, что за дичь! Катастрофа какая-то!

— Это ты мне говоришь? — осведомился Джоджо, приподняв кустистую бровь.

Распрямив плечи и хрустнув шеей, он направился через церковный двор к повозке и танцующим вокруг нее сумасбродам. Рич в один прыжок настиг его и ухватил за локоть:

— Да не гони лошадей, Джоджо! Я все равно ни хрена не понимаю! И вообще, ты что, думаешь, можно палить по людям в моем городе из моего револьвера? Если забыл — ты больше не помощник шерифа, Уокер!

— Что-то такое припоминаю, Эрни, — беззаботно откликнулся Джоджо.

— Господи Иисусе, — пожаловался шериф. — Ты хоть знаешь, что сегодня вечером я убил Дина Мортимера? И не его одного! Мужа этой бедной женщины… других… сдается мне, я с ума схожу. — Он отпустил локоть Джоджо и прижал ладонь ко лбу. — Так точно, сынок, — я теряю ум.

Глянув на бывшего начальника, Джоджо ощутил, как под сердцем кольнуло. Жутко давно шериф в последний раз называл его сынком, а ведь, если подумать, этот старик был ему единственной заменой отца. А потом в его жизнь попала Сара, и весь мир рухнул, увлекая за собой и старого доброго Эрни Рича. Джоджо вдруг почувствовал себя в какой-то мере ответственным за распалившийся кошмар, будто именно он потянул за рычаг с предельно четкой подписью «не дергать ни при каких обстоятельствах». Протянув руку, он похлопал Рича по плечу, перенимая отеческую роль.

— Я все исправлю, — сказал он, едва ли веря ушам своим. — Просто отойди в сторонку, Эрни. Я собираюсь все исправить.

Словно то, что он собирался сделать, могло вернуть Бет, исключить из уравнения его жизни Сару, вновь приколоть на грудь значок полицейского и отправить разнимать драки пьяных кузенов… Словно это помогло бы ему забыть жизнь в клетке, полной собственных нечистот! Тем не менее Эрни кивнул и утер ненароком слезинку, одну-единственную, в краешке глаза.

— Я бы тебя вновь в помощники пожаловал, — пробормотал он, — но есть ли смысл теперь?

— Ничего страшного, — с улыбкой ответил Джоджо. — Во всяком случае, эта жуткая волосня на моем лице не соответствует образу полицейского.

— Чертова магия, — буркнул Рич, проводя рукой по мохнатому лицу Джоджо.

В ответ бывший Мальчик Псоглавец рассмеялся:

— Да что ты! Это не магия, мне просто не повезло.

Цирковая процессия приближалась к дому. Безумная рассогласованная музыка сходила с темпа, даже когда колеса кареты чуть быстрее вращались по ухабистому двору. Теодора подошла к шерифу и постучала ногтем по прикладу дробовика:

— Не возражаете, если я одолжу это ненадолго?

Рич, удивленно глядя на нее, передал ружье.

— Мисс, — предупредил он, — отдача из этой штуки собьет вас с ног, как пить дать. Может, вам лучше с Джоджо махнуться?

— Я возьму это, — вызвался Чарльз. — А вы, Теодора, берите с заднего сиденья шерифа винтовку. Тогда все будем при оружии.

— Похоже, я собрал банду, — заметил Джоджо, присвистнув.

— Бой-баба, негр и оборотень, — пробормотал Рич, качая головой. — Пресвятые небеса! Сынок, я надеюсь, ты знаешь, что делаешь.

— Если бы, — ответил с усмешкой Джоджо. — Если бы знал. — Он обернулся к своим товарищам: — Все готовы?

Чарльз вынул из дробовика стреляные гильзы и заменил их новыми. Вид у него притом был грозный, воинственный. Теодора вернулась, неся винтовку 22-го калибра. Когда она забирала ее, Марджи вцепилась ей в руку и горько заплакала. Приобняв девочку, Теодора прошептала ей на ухо:

— Сиди тихо и ничего не бойся. Мы всё уладим.

— Вы идете впереди, босс, — обратился к Джоджо Чарльз.

Не говоря больше ни слова, бывший Мальчик Псоглавец быстрым шагом направился к кошмарной свите. Теодора и Чарльз шли по бокам от него, с оружием наготове.

Глава 19

— Ну вот, Джим, теперь у тебя все получилось как надо, — корил себя преподобный Шеннон, прижимая ладони к ушам в тщетной попытке отгородиться от ужасных звуков за стенами дома. — Надеюсь, ты счастлив, старый идиот.

Солнце уже выглядывало из-за края земли, и хотя какая-то маленькая часть его души надеялась, что дневной свет сможет прогнать порождения ночи, Шеннон знал, что этого не произойдет. Он подумал о записке от своего друга из Литл-Рока — избавься от этой вещи, больше я тебе ничего не скажу — и на мгновение задумался, не слишком ли поздно, не прогорел ли шанс уничтожить сигил и тем самым прогнать всех тех, кого он навлек.

Прогорел давным-давно. Джим понимал это.

Шеннон прикусил нижнюю губу и вздрогнул при звуке песни, поднявшейся над прерывистой музыкой. Хор дрожащих голосов рыдал над словами, даже когда хористы все как один смеялись.

Джим с Нечистым тут скакал!

А-ли-лу! А-ли-лу!

Джим с Нечистым тут скакал!

А-ли-лу! А-ли-лу!

— Будьте вы прокляты, грешники! — простонал преподобный. — Возвращайтесь в ад, к дьяволу, где вам и место!

— Нет такого места, нет такого существа, — произнес тихий спокойный голос позади преподобного.

Шеннон затравленно крутанулся на месте и увидел незваного гостя, застывшего посреди кухни. Вид у него был такой, словно он не материализовался из воздуха, а был тут всегда.

— Я удивлен, что вы до сих пор этого не поняли, — добавил Зазывала Дэвис. — Но это, право слово, меня даже слегка веселит, так что продолжайте.

— Что ты здесь забыл? — крикнул на него Джим Шеннон.

— Не будь таким грубым, Джим. В конце концов, ты сам меня пригласил.

— Я… я просто…

— Просто что? Ставил эксперимент? Хотел что-то себе доказать? Ну, доказал-таки, надеюсь? Ничто не реально. Все зависит от ракурса. Жизнь — это сон. Урок усвоен?

— Это все ложь!

— Всё кругом — ложь, пастор.

Шеннон осел на кухонный стул, безжизненно свесив руки между колен.

— Но почему… так? При чем тут весь Литчфилд?

— Держу пари, твой мохнатый дружок снаружи может ответить на этот вопрос, — сказал Дэвис, кивнув на окно.

Шеннон оглянулся и увидел Джоджо Уокера, решительным шагом направлявшегося к повозке с револьвером в руке. С ним шли женщина — жена Раса Кевинью, понял он, — и чернокожий мужчина.

— Он думает, что пришел убить меня. Как и ты, считает, что есть правила, которые нельзя нарушать. Вам обоим предстоит получить урок, — произнес Дэвис.

— Бога ради, я сделал то, что сделал, думая, что из этого ничего не выйдет, вот и все! — с жаром запротестовал преподобный. — Я только потому взялся за эту книгу и проклятый знак, чтобы оправдать свое неверие!

— И ты оправдал, так?

Шеннон закрыл глаза. Из-под опущенных век показались первые слезы.

— Да… выходит, так.

— А теперь ты хочешь отменить мой призыв, потому что, дескать, не верил в то, что он сработает. Знаешь, что сказал Арнольд Так через несколько минут после того, как до смерти забил свою жену?

— О нет, нет, — простонал Шеннон.

— Он взял гаечный ключ из своей лавки — тот, что стоит двадцать пять центов, — и бил ее по голове, пока лица стало не узнать, а потом сказал: «Мне очень жаль, Хелен, так жаль — я совсем не это имел в виду». Как думаешь, для бедной Хелен его оправдания чего-нибудь стоили? — Зазывала Дэвис расплылся в зубастой ухмылке и рассмеялся низким и скрипучим смехом. Джим Шеннон в ответ заплакал теперь в открытую. Не впервой ему было думать о сведении счетов с жизнью; он знал тысячу разных способов, но слишком устал даже для таких порывов души. Может, хорошенько выспавшись, я смогу это сделать, думал он, давясь рыданиями и ощущая, как дрожат плечи; мне просто нужен хороший долгий отдых. Потом ни сокрушительная реальность жизни, ни зловещая сила смерти, ни что-либо за их пределами не сможет претендовать на него, и не будет никого, перед кем придется держать ответ, как он всегда втайне надеялся.

— Жизнь — забавная штука, — сказал он, когда его голос нашел силы прорваться через всхлипы. Казалось, еще пару приступов плача — и голова просто скатится с плеч. — А вы как думаете, мистер Дэвис?

— Я думаю, вам это все снится, — заверил его антрепренер. — Почему бы вам не лечь в постель и не попытаться поймать другой сон?

— О да, — согласился Шеннон, проводя рукой по мокрому лицу. — Пожалуй, так я и поступлю.

Он встал нетвердо и, спотыкаясь, побрел через кухню в холл.

— Пришло время заправить в проектор последнюю пленку, — сказал Дэвис. — И что-то мне подсказывает, кино нас ждет отменное.

Часть четвертая. Последняя пленка

Глава 20

Раскрашенная в кричащие ярмарочные цвета цирковая повозка вполне могла сойти за произведение искусства: со всех сторон ее украшали замысловатые резные узоры, панели кривых зеркал и золотые виньетки. На барельефе Самсон исчезал в пасти льва, а Голиаф могучей рукой сокрушал ребра юного Давида. Библейские легенды, как подметил Джоджо, неведомый скульптор подал в ином ключе: герои погибали. Золотом поблескивал барельеф лица — лица Зазывалы Дэвиса, отлитого в дотошно-реалистичном ключе, со всеми оспинами и рытвинами, недоброй миной, дарившей издевку всякому, кто подходил достаточно близко, чтобы его увидеть.

Пара клоунов с трупными лицами скакали в мокрой от росы траве между Джоджо и фургоном, по-обезьяньи загребая воздух. Арнольд Так выступил вперед, ни с того ни с сего залепив себе звонкую пощечину и топнув с такой силой, будто хотел расколоть земной шар.

В руке у него был гаечный ключ — с головки капала кровь.

— Ты не получишь ее, мерзкий сукин сын! — завопил Так. — Она тебе не нужна! Ради нее я жену убил, а ты что вообще сделал?

— Наверное, тоже свою пригрохнул, — просто ответил Джоджо, и Так на мгновение остолбенел. — Прочь с дороги.

Словно находясь под действием заклинания — а Джоджо предполагал, что так оно и есть, — скобянщик отступил назад и в сторону. Остальные последовали его примеру — все, кроме пары клоунов, продолжавших плясать и прыгать в утренней мгле, ни на кого не обращая внимания. Проходя мимо них к фургону, Джоджо решил, что их лица не накрашены — они сами по себе мертвецки-белые; белесость кожи оттеняла гнойный цвет глаз. Один из шутов подмигнул ему и пропищал тонким детским голоском:

— Наслаждайся шоу!

Джоджо ухватился за щербатый край раздвижной двери в фургон и с силой дернул ее на себя. Жгучий порыв холодного воздуха вырвался наружу, неся отчетливый запах грязных животных, горелого попкорна и дерьма. За дверью царила тьма, хоть глаз выколи; звон дисгармоничной музыки отдавался эхом глубоко в фургоне, который, видимо, внутри был куда больше, чем казался снаружи, иначе объяснить силу отзвука не получалось.

— Знаете, вы не должны идти со мной, — заметил Джоджо. — Я вас отпускаю, ребята. Разворачивайтесь — и по домам.

— Показывай дорогу, босс, — четко произнес Чарльз.

Теодора нежно похлопала Джоджо по спине. Он вдохнул холодный, дурно пахнущий воздух и шагнул в ожидающую темноту.

Дверь, прокатившись с грохотом по пазам, захлопнулась за их спинами, и участники импровизированного отряда на какое-то время потеряли друг друга из виду. Теодора, почувствовав чью-то руку у локтя, отпрянула и, ударившись о нежданную в том месте стену, упала на пол.

— Что это? — спросил чей-то голос. Ей показалось, что — Чарльза, но уверенности не было. Вопрос эхом прокатился по какому-то замкнутому пространству огромных объемов.

— Что же это такое? — вновь послышался голос. Все-таки это был Чарльз.

— Я тут! Я споткнулась! — подала голос Теодора. — Что это за место? Мы что, все еще внутри фургона?

— Не может быть, — произнес Джоджо, стоя в нескольких шагах от нее. Он прошел куда-то в сторону, а затем раздался глухой стук. Теодора слушала, затаив дыхание.

— Тут сиденья, — произнес он ошеломленно. — Господи, да мы в кинотеатре!

Где-то над их головами зашуршал и затрещал проектор. Загорелось квадратное окно ослепительно-белого цвета. Выступив из мрака, экран в дальнем конце зала ожил. Кругом затрещали динамики.

— Гляньте-ка! — воскликнул Чарльз.

На экране появился знакомый интерьер — то мог быть абсолютно любой из номеров отеля «Литчфилд-Вэлли». Хотя изображение было полноцветным, интерьер казался жутко блеклым и безжизненным. На краю кровати сидели двое — мужчина без рубашки и девица в одном лифчике.

— Это что, порнушка какая-то? — спросила Теодора.

Джоджо недоверчиво уставился на нее, повернувшись.

— Откуда ты знаешь, что такое «порнушка»?

— Да слышала где-то, — беспечно ответила она.

Он снова сосредоточился на экране — на человеке, которого видел живым всего один раз, и на розовощекой маленькой блондинке, которая, вероятно, всю оставшуюся жизнь проведет в страхе. Он знал, что будет дальше, поэтому сказал:

— Не смотрите.

Но было слишком поздно. Мужчина выгнул спину дугой, на его шее и лбу вздулись темные шнуры вен. Он издал предсмертный вопль и скрутился в позу эмбриона на кровати. Красные швы образовались на его плечах и вокруг горла; вот они разошлись — и темная кровь забила во все стороны. В считаные секунды, что показались им долгими мучительными минутами, Питер Чаппел был расчленен и обезглавлен; кровь залила пол, стены и бедную визжащую голую девицу.

Теодора тоже вскрикнула.

— Боже милостивый! — пробормотал Чарльз. — Боже, Боже…

— Говорил же, не смотрите, — проворчал Джоджо, пытаясь преодолеть собственную дрожь.

Камера, направляемая неведомым оператором, выехала в коридор и доползла до еще одной приоткрытой двери. Комната за ней оказалась во всех отношениях такой же, как предыдущая, тоже залитая кровью, но действо проходило с точностью до наоборот. Сидя в кресле у окна, скрестив длинные ноги в чулках, роковая медсестра из труппы Зазывалы Дэвиса ловко штопала иглой маленькую матерчатую куклу. Ее ярко-алые губы двигались, голос звучал глухо и монотонно. Разобрать слова не удавалось из-за плача той, что лежала на кровати, девушка билась, как только что пойманная рыба, руки и ноги связаны рваными простынями. Она была обнажена, ее кожа казалась почти такой же, как у оставшихся снаружи клоунов, бледной. Когда девушка мотнула головой, открывая лицо, Теодора закричала:

— Это же Марджи!

Медсестра продолжала что-то невнятно бормотать, заканчивая накладывать швы. Она завязала нитку на изгибе шеи куклы и откусила излишек. Довольная своей работой, медсестра улыбнулась, показав накрашенные губы. Затем она вонзила острие иглы в левое бедро куклы, и Марджи закричала от боли. На бедре девочки появилась страшного вида черная впадина в том же месте, куда укололи куклу. Не вынимая иголку из ритуального фетиша, медсестра встала и на цыпочках прошла к краю кровати.

— Бедное дитя, — насмешливо произнесла она, — как же тебе больно.

— Пожалуйста! — Страдальческий голос Марджи гулко разносился из всех динамиков кинозала. — Пожалуйста, перестань…

Медсестра, вся из себя кошмарное воплощение неумолимой медицины, покачала головой и поджала полные губы. Она осторожно поставила куклу на тумбочку рядом с кроватью и подалась вперед к Марджи, взяв ее за подбородок и наклонившись так, что их лица оказались в нескольких дюймах друг от друга.

— Пожалуйста, — простонала Марджи.

Медсестра выпростала тошнотворно длинный язык и провела им по лицу девочки, слизывая слезы. Марджи зажмурилась, попыталась отвернуться, но ведьма крепко ее держала. Язык, удлиняясь, скользнул вниз по телу девочки.

— О Боже, — простонала Теодора, отводя взгляд.

Найдя кровоточащую рану в бедре Марджи, медсестра, припав к ней языком, теперь куда больше напоминающим присоску на конце шланга, вся задрожала от нечестивого наслаждения.

— Скажите мне, что все это — не по-настоящему, — глухо попросила Теодора, закрыв лицо руками. — Это правда? Это сейчас происходит с Марджи?

— Это безумие, — сказал Чарльз. — Она здесь, рядом с церковью.

— Мы же как-то попали в кинозал, — напомнил ему Джоджо.

— Шериф бы не дал ее увести!

— Ой, не знаю. Лучше нам рвануть в отель.

— Разве не этого она хочет, — спросила Теодора, — эта… ужасная женщина?

— Наверное, этого. Но торчать тут столбом я не собираюсь. — Отбежав назад, Джоджо со всего маху ударил корпусом дверь из зала. С тем же успехом он мог броситься на стену без двери — настолько крепко заперто. — Черт! — прорычал он.

— Нас просто хотят помучить, — простонала Теодора. — Хотят, чтобы Марджи у нас на глазах пытали.

Джоджо стал бить по двери, вкладывая в каждый удар максимум сил. От косяка та и на дюйм не отошла. Фуражка коридорного осталась там же, где Чарльз ее бросил, на полу. Если бы не этот маленький нюанс, зрелище сошло бы за самую обычную ночную смену в «Литчфилд-Вэлли».

— Не может быть, — прошептал Чарльз, нервно массируя подбородок.

— Надо нам всем налечь на дверь одновременно, — заметила стоявшая позади Теодора.

Резко обернувшись, Чарльз крикнул остальным:

— Эй, забудьте! Я, кажется, знаю, как отсюда выбраться!

— И как же? — озадаченно спросила Теодора.

— Да, как? — подал голос Джоджо.

— Через экран, — сказал Чарльз. — Нужно прорезать его.

Глава 21

Эрни Рич так и не поймал момент, когда ее похитили: он просто заглянул на заднее сиденье своего автомобиля, а Марджи Шеннон там уже не было. Он, естественно, предположил бы, что она вбежала в дом — в конце концов, она там жила, — если бы не пронзительный крик, умерший в дальней дали, словно гигантская птица подхватила ее когтистыми лапами и унесла под облака.

Солнце ярко светило над холмами, но воздух был холоднее, чем когда-либо. Шериф выдохнул облачко теплого тумана и потер ладони. Цирковой фургон тихо стоял на траве, неподвижный, словно гроб. Он наблюдал, как боевая троица вошла в него, и все вдруг стихло. Клоуны исчезли, а оставшиеся люди — Арнольд Так, Нетти Увертюр и Лана Эш — просто побрели прочь, опустив головы и прикрыв глаза. Рич окликнул их всех по именам, особо выделив Така, приказал ему остановиться; больше всего вопросов у него, понятное дело, вызывал этот окровавленный и явно буйнопомешанный тип. Но все трое повели себя так, будто его не услышали. Шатаясь, они двинулись дальше, к городу, и Рич, не найдя иного решения, позволил им уйти.

Потирая виски круговыми движениями, Эрни Рич обдумывал возможные варианты. Он был последним представителем закона в Литчфилде. Насколько ему известно, заместитель остался там, где он его оставил мертвым на ковре. Шериф подумал о Джоджо, о том, как сильно доверяет парню, которого год назад пнул под зад. Ему всегда нравился Джоджо, и он никогда не считал, что флирт его бывшего заместителя с цветной служанкой — что-то достойное вящего поругания, но надо было и о своей доле подумать: должностенка-то у него выборная. В маленьком городке, где всего два копа, нельзя допустить, чтобы один из них оказался в центре диковинного скандала. Выходило все так: либо дурная молва поставит крест на двоих разом, либо только на одном, и Рич решил выкрутиться.

Теперь он чувствовал, что весь мир зависит от Джоджо Уокера.

Однако сейчас шериф Рич — сам по себе, и ему было жутко любопытно взглянуть на цирковой фургон, в который забрался Джоджо с компанией, да так пока и не вышел. Он выхватил служебный револьвер и, собравшись с духом, решительно зашагал по мокрой от росы траве к раздвижной двери с позолоченными узорами.

— Джоджо? Что там у вас происходит?

Как только пропали «фургонные плясуны», стихла и надрывная музыка. Рич прижал к двери ухо, пытаясь уловить хотя бы звук изнутри. Он ничего не слышал, но чувствовал, как сладковато пованивает древесный дым. Решив, что повозка объята пламенем, он поспешил отойти от нее назад, к машине. С прежней обзорной точки открылось: цирковой фургон в добром здравии, а вот дом пастора был объят огнем.

— Господи Иисусе, — пробормотал Рич.

Пламя цвета осенних листьев плясало в окнах, вскоре лопнувших от сильного жара. Кухня и гостиная были полностью поглощены огнем, пламя быстро поднималось вверх по крыльцу. Рич стоял неподвижно и молча наблюдал за происходящим, бессильно опустив руку с револьвером. Если он войдет в дом, как пить дать потеряет сознание и задохнется в дыму. Кто бы там внутри ни был — ему конец — Рич это знал.

Рев огня усилился, и Рич отошел подальше. Он внимательно осмотрел окрестности и, к своему удивлению, обнаружил, что фургон исчез, а старая дощатая церковь осталась стоять там, где ей и надлежало быть. Фантомы, насылаемые фокусником, может, и канули — а вот огонь был вполне реален. Это значило, что преподобный Джим Шеннон, скорее всего, мертв.

Он пнул ногой ком земли и тихо выругался.

Вместо ножа, которого ни у кого не оказалось, Теодора предложила пилочку для ногтей. Чарльз ткнул ею в экран, находившийся в шести дюймах над его головой, и потащил вниз, к сцене, прорезая шестифутовую брешь с рваными краями, откуда хлынул свет.

— Ты, наверное, шутишь, — сказал Джоджо.

Откуда-то из пространства по ту сторону экрана донеслись гулко стучащие по чему-то вроде кафеля шаги. Джоджо, ухватив одну сторону прорехи в ширме, рванул ее на себя, открывая вид на вестибюль отеля «Литчфилд-Вэлли», где пьяный постоялец, пошатываясь, брел к лестнице. Бывший мальчик-псоглавец присвистнул и покачал головой.

— Если я больше никогда не увижу такого фокуса, это будет просто замечательно, — сказал он.

Чарльз посмотрел на Теодору и пожал плечами.

— Если кто-то из вас скажет «леди, вперед», я того побью, — заявила она. — Эта клятая дыра в вашей юрисдикции — так что сами в нее и лезьте.

Чарльз улыбнулся и заглянул в вестибюль. Пьяница исчез, хотя откуда-то со второго этажа доносилось его пение. Чарльз заметил свою фуражку на полу и, хмыкнув, шагнул внутрь.

Теодора почти ожидала, что произойдет нечто ужасное, что яркий свет вспыхнет и сожжет Чарльза как лист папиросной бумаги. Вместо этого он просто вошел в вестибюль, словно через обычную дверь. Джоджо отправился следом. Мужчины стояли бок о бок и смотрели на нее через разрез. Она пожала плечами и издала тихий нервный смешок. Затем тоже невероятно быстро прошла из зала «Дворца» в вестибюль отеля.

— Быстрее, чем на сент-луисском экспрессе, — заметил Чарльз.

— Но это действительно тот самый отель? — спросила Теодора вслух. — В смысле, как мы можем знать наверняка, где на самом деле находимся?

— Никак, боюсь, — ответил Джоджо. — Но лично мне это не помешает спасти девочку.

— Та женщина… — протянула Теодора, с опаской поглядывая на лестницу.

— Наверное, она правая рука Дэвиса, — сказал Джоджо. — Думаю, почти все остальные члены его передвижного шоу были завербованы, как и Джейк…

— Бедный Джейк, — тихо произнес Чарльз, качая головой.

— …Они более-менее обычные ребята, которым Зазывала Дэвис внушил некую цель. А вот медсестрица — настоящее дьявольское отродье. Не думаю, что Дэвис ее такой сделал. Сущая гадина, примерившая человечий облик.

— Да, но меня всегда выдают глаза, — произнес глубокий женский голос.

Медсестра, соблазнительно покачивая округлыми бедрами, вышла из будки кассира. Ее босые ноги, казалось, едва касались плиток пола. Из-за ее спины вывалился мистер Томас и растянулся на полу, с распухшим и посиневшим лицом. Огромная черная кобра глубоко вонзила свои клыки в его шею; тело змеи остервенело извивалось, бесконечной волной ходя вверх и вниз по телу умирающего.

Медсестра улыбнулась, щелкнула языком и зашипела.

Джоджо вздрогнул, резко втянув носом воздух.

— Как же ты меня забыл, Джоджо? — пропела она, плывя навстречу ему и переступая с пятки на носок с грацией танцовщицы. — И зачем ты сбежал? Неужто так невыносима была для тебя наша маленькая семья?

— Кто она такая? — прошептала Теодора.

— Я… не уверен…

— Он говорит: «Не уверен», вы только послушайте! Я — та единственная мать, что у тебя когда-либо была, и ты говоришь «не уверен»? Джоджо, это… обидно! — Ее пальцы вспорхнули к его лицу, загребли клок волос, сжались в кулак и вырвали пригоршню. От боли Джоджо зажмурился и зарычал.

— А ну, не тронь его! — крикнула Теодора, бросаясь вперед.

Медсестра невозмутимо взмахнула рукой по широкой дуге и повалила Теодору на пол, словно прихлопнула комара. Чарльз уставился на нее, дрожа, и крепче сжал в руках дробовик. Резко вскинув приклад, прицелился — и нечто в женском обличье повернулось к нему, с легким раздражением на лице.

— Ты собираешься убить меня, коридорный? — спросило нечто. — Снести мне голову? Это все, наверное, потому, что ты хочешь потом трахнуть мой труп, да? Держу пари, что у тебя никогда раньше не было белой женщины. А пока тело теплое, оно как живое, верно?

— Заткнись! — воскликнул потрясенный Чарльз. — Заткнись и отойди от Джоджо!

— Ты можешь делать все, что захочешь, когда девушка мертва, — продолжало нечто, чья грудь поднималась и опускалась от нарастающего возбуждения. — Можешь просунуть куда угодно — разве она возразит? Если сможешь начисто снести мне голову, то даже в самую трахею трахнуть — пара пустяков…

— Заткнись! — закричал он, и слезы брызнули из его остекленевших глаз. — Заткнись, заткнись!

Улыбка змеи стала шире, обнажила яркие безупречные зубы. Она легко шагнула к нему, выгибая спину и выпячивая грудь вперед. Чарльз дернулся, удерживая цель. Змея медленно подняла руку и обвила пальцами стволы, нежно поглаживая их. Затем она направила их вниз, пока дробовик не уткнулся в промежность.

— Давай пробей меня навылет, идиот. Ни к чему сдерживаться.

Чарльз задрожал.

— Да стреляй же! — одними губами вымолвила Теодора.

Когда медсестра выхватила дробовик из его рук, она сделала это без особых усилий. Он просто позволил ей.

— Хороший мальчик, — сказала она. Слова почти потонули в пьяной песне, несущейся со второго этажа.

— Так вы хотите видеть девочку, — сказала ему медсестра, постукивая дробовиком по полу. Теодора подпрыгнула, испугавшись, что стволы нечаянно выпалят.

— Да, — ответил Джоджо.

Медсестра протянула ему руку.

— Тогда пойдем к ней.

Джоджо с минуту разглядывал руку, поражаясь ее белизне и отсутствию морщин. Медсестра призывно пошевелила пальцами. Он ухватился-таки за нее, и, поплыв вперед, медсестра увлекла Джоджо за собой по лестнице. Теодора двинулась было следом, но та остановила ее резким жестом и ледяным взглядом.

— Не вы. Лишь он один.

— Джоджо! — жалобно окликнула Теодора.

— Все нормально, — облизнув пересохшие губы, сказал он. — Вы с Чарльзом обождите здесь.

— Но это же… — Она замолчала, не зная, какое слово употребить. Опасно? Безумие?

— Все нормально. Подождите меня здесь.

— Мне это не нравится. Это неправильно.

— Мы мало на что сейчас можем повлиять. — Он развел руками. — Или так, или никак.

— Или так, или никак, — зловещим эхом повторила за ним медсестра.

Теодора опустила голову и вздохнула:

— Я буду ждать здесь.

— Хорошо.

— Возвращайся.

— Непременно вернусь.

Джоджо моргнул и снова повернулся к медсестре на лестнице. Она поднялась, таща его за собой как пекинеса на поводке. Во второй раз в своей жизни Теодора увидела, как пугающе злобный человек увел у нее Мальчика Псоглавца.

— Я всегда знала, что ты миляга, — ворковала медсестра, пока они вместе шли через коридор. Теперь здесь было еще тусклее, чем обычно, и одна из потолочных ламп мигала непрестанно. — Он всем тем неотесанным простофилям так долго внушал, что ты дикий… но мне-то лучше знать!

— Кто ты такая?

— Ну хватит, Джоджо, ты ранишь мои чувства.

— Лицо знакомое, но больше — ничего. Пойми, я почти забыл то время.

— Ладно, понимаю. Ты совсем как мой дядя. Не помнил из войны с мексиканцами — а там он, видимо, всякого навидался — ровным счетом ничего. Почти не верил, что вообще там бывал.

— Ну ты сравнила. Я-то в цирке был, а не на войне.

— О, — протянула она, — вероятно, это даже хуже. — Остановившись перед последней дверью по левой стороне коридора, она легко коснулась пальцами дверной ручки. — Вот и пришли.

Она стала поворачивать ее, и Джоджо спросил:

— Почему бы тебе просто не сказать, кто ты такая, а? Хоть убей — просто так, по волшебству, я тебя сам не вспомню.

— Может быть, убийство и есть ответ. — Она распахнула дверь во всю ширь, и там, внутри, на продавленной кровати номера Джоджо увидел девушку.

— Черт возьми, а ты еще кто? — рыкнул он.

— Да будет тебе, Джоджо, — протянула недовольно лежащая.

Конечно, никакая то была не Марджи Шеннон, он понял это сразу; но осознание того, что перед ним Сара, заставило Джоджо примерзнуть к месту. Сары там быть никак не могло: его самая большая ошибка в жизни мертва.

— И сними свои чертовы башмаки, пока уличной грязью мне тут не натоптал. Я весь день убила, намывая чужие дома, не хватало еще, чтоб и в своем пришлось…

— Сара, — хрипло прошептал он.

— Даже не думай спорить со мной, Джоджо Уокер, — продолжила она, подмигнув ему понимающе. — Если хочешь покомандовать женщиной, ступай к жене, а в этом вот доме я за главную, не забывай.

Суровая и напряженная мина не задержалась на ее лице. Никогда не задерживалась. Морщины на лбу разгладились, и улыбка, самая искренняя и простодушная из всех, что он когда-либо видел, — рассказала правду о том, что Сара чувствовала.

— Боже, — тихо сказал он.

— Чего ты стоишь с таким видом, будто тебя в прорубь окунули? — спросила она и рассмеялась легонько. — Я ведь шучу. Ты же знаешь.

Уход Сары из его жизни сделал воспоминания о ней богаче, красивее, и, рассуждая здраво, именно это Джоджо переживал сейчас: красочное воспоминание о некогда живом человеке. Вот только люди не взаимодействуют со своими воспоминаниями столь плотно. Воспоминания — выход на тот случай, когда мосты сожжены, неважно — собственноручно или кем-то другим; на тот случай, если связь навсегда прервалась. Джоджо шмыгнул носом и потер подбородок, возвращаясь рывком к реальности происходящего.

— Вот дерьмо, — простонал он. — Мое лицо…

— Да, волчонок, тебе не помешало бы побриться. — Она встала с кровати, разгладила на ночнушке складки, пригладила ладонями свои черные, точно крылья ворона, локоны. Она всегда старательно расчесывалась гребенкой; Джоджо говорил, что она выглядела бы куда более дерзко и неформально, если бы побрилась налысо.

— Пойдем, — сказала она, указывая на него пальцем и направляясь к двери, которой еще минуту назад не было. — Намылим тебя, начистим…

Он сделал шаг вперед и замер. Сара игриво наклонила голову и фыркнула от смеха, на мгновение прикрыв глаза. Джоджо обернулся посмотреть на медсестру, которая стояла у него за спиной как телохранитель.

— Но почему? — спросил он.

— Иди к ней, дурак, — сказала медсестра, даже без привычной угрозы в голосе. — Ты ведь до сих пор ее любишь, так чего ждешь?

— Но ведь это… это всё…

— Ненастоящее, хочешь сказать?

— Да.

— А какая разница?

— Я любил ее.

— Я знаю. Иди и люби дальше.

Сара открыла дверь пошире и театрально положила руку на свое округлое бедро.

— Так ты идешь или мне волочь тебя на буксире?

Медсестра вернулась к двери и вышла в коридор.

— Иди, — повторила она и покинула комнату.

— Иду, — эхом откликнулся Джоджо. Почему-то именно сейчас он вспомнил, как звали эту женщину-змею: Минерва.

— Поставь воду греться, а я пока схожу за бритвой, — сказала Сара.

Он последовал за ней в ванную комнату, чувствуя смутную вину за то, что смотрел, как покачиваются ее ягодицы под прозрачной тканью ночной рубашки. И все равно отвести взгляд не мог.

— Иногда мне кажется, что мы с тобой — два самых лихих мошенника в Литчфилде, — беспечно заметила Сара, роясь в аптечке.

Джоджо повернул вентиль крана, нависшего над ванной, что покоилась на ножках в виде львиных лап.

— Почему же?

— Я — цветная женщина, что хотела бы иметь волосы белой, а ты — белый мужик, так богатый на волосы, что с радостью обрился бы налысо, точно цветной. — Она рассмеялась снова — звонко, задорно.

На это Джоджо ответил:

— Просто все мы хотим вписаться в общество и не ловить на себе взгляды, какими обычно помои удостаивают. Не так много и нужно, если подумать, — правда?

— Ну да, но почему все связано с волосами? У меня, к примеру, они слишком кудрявые, а у тебя их чересчур много. У кого-то — рыжие, седые, ломкие или вообще не растут. Бог ты мой, да оставались бы мы все лысыми, как при рождении, — мир был бы намно-о-ого лучше.

— И в войне тогда все винили бы Гитлеровы усы?

— А почему бы и нет? Его дурацкие маленькие усики и большую лысину Черчилля.

Джоджо разразился громким смехом, и Сара присоединилась к нему.

— Ей-богу, женщина, — сказал Джоджо, переведя дыхание, — ты сегодня в ударе. — Он коснулся водяной струи, бьющей из крана, и та обожгла его.

— Уж такова я, — ответила Сара.

Она расстегнула молнию на кожаном чехле бритвенного набора и достала кисточку с опасной бритвой. Мыло и ножницы она уже достала и положила рядом с ванной. Села рядом с ним на край ванны и стала расстегивать его рубашку. Густые каштановые волосы тут же начали топорщиться во все стороны.

— Но почему? — спросил он. — Откуда весь задор?

— Потому что мы так давно не виделись, ты, большой волосатый копуша.

Пока она стягивала с него рубашку, Джоджо пытался понять, что значат эти ее слова. Ведь они никогда не расставались надолго. С первой встречи до самой ее смерти.

Сара нежно взяла его за подбородок одной рукой, а другой стала подрезать волосы на лице ножницами. Коричневые комки планировали ему на колени. Кран ревел у него за спиной — ну точь-в-точь Ниагарский водопад.

— Как… много времени прошло?

— Пресвятые небеса, ты и впрямь копуша, Джоджо Уокер.

— Прости, я…

Клац-клац, повторяли ножницы.

— Да не извиняйся. А сейчас не шевелись.

Клац-клац-клац.

Она наклонилась к нему поближе, аккуратно обходя крылья носа и глаза.

— Как долго, Сара? — прошептал он.

— Ужасно долго, лапочка.

— Не хочешь ли ты сказать, что с тех самых пор, как…

— Совершенно верно. — Клацанье ножниц увеличило темп, и на лбу Джоджо появились горизонтальные борозды. — С тех пор, как твоя жена убила меня.

По ушам хлестанул выстрел, и с глухим тошнотворным стуком в дюйме над левым глазом Сары появилась глубокая красно-черная впадина. Джоджо вздрогнул, застигнутый врасплох, — острые кончики ножниц вонзились в кожу под линией волос, которую Сара пыталась для него сформировать.

— Чего ты дернулся? Посмотри, что я наделала, — пожаловалась она, бросив на него взгляд разочарованной в чаде матушки. Кровь сочилась из дыры в ее голове, стекая на тонкую бровь.

Поджав губы, Сара потянулась за комком туалетной бумаги, чтобы промокнуть две темные бусинки, выступившие у него на лбу.

— Вот ты не сидишь спокойно, — упрекнула она, смаргивая сочащуюся из раны во лбу кровь, доползшую уже до глаз, — поэтому у тебя все лицо в шрамах, знаешь ли.

— Знаю, — пробормотал он, пристально глядя на нее.

Она промокала, пока кровь не остановилась, сама при этом ею истекая. Подержала кисточку для бритья под струей воды некоторое время, затем повозила по обмылкам на дне старой кофейной кружки с обломанным ушком. Взбивая мыльную пену, она тихонько что-то напевала с улыбкой. Ее большие карие глаза были полуприкрыты, и Сара, казалось, не чувствовала, что ее голова пробита насквозь.

— Вот приведем тебя в порядок, — сказала она, обращаясь скорее к себе, чем к нему, — а потом, может, снова немножко взлохматим… как думаешь? — Сара подмигнула, у нее на щеках проступили такие знакомые озорные ямочки, и у Джоджо сдавило грудь. Собрав на щетку густую пену, она принялась намыливать ему лицо мягкими круговыми движениями, покуда всю шерсть не скрыла сплошная белая пелена. Сквозь призмы мыльных пузырей он видел, как Сара раскрыла бритву. Кровеносные сосуды в ее глазах потрескались, кожа цвета молочного шоколада обрела синюшный оттенок, дыхание сделалось затрудненным и булькающим. Она подняла бритву, пока та не сверкнула на свету, и опустила ее вниз — прямо на щеку Джоджо. Ее левый глаз затуманился и закатился так, что радужка совсем пропала.

— Ну и напарилось же тут, — сказала она.

Когда Сара взмахнула бритвой снова, Джоджо отпрянул от нее. Она явно не видела, куда метит, — так недолго и без глаза остаться… не ей — ему. Она-то уже…

— Ох, — произнесла Сара, прижимая ладонь к губам. — Мне так жаль…

Нахмурившись, Джоджо потянулся за бритвой:

— Давай-ка я…

— Нет! Не надо. Я чувствую… чувствую… — И, застонав, Сара повалилась ничком на пол. С ее именем на устах Джоджо бросился вперед. Схватил за плечи, яростно затряс. И — ничего. Он ничем не мог ей помочь, ведь в голове у нее была дыра размером с монетку в десять центов, рот безвольно распахнут, глаза закатились — Сара была мертва, давно мертва.

— Нет, — пробормотал он. — Боже, нет.

Мыльные пузырьки облетали с его лица и лопались, касаясь ее тела. Вода все текла, журча, из крана, но он не обращал на это внимания. Мыло попало ему в глаза, защипало в них. Опустившись на корточки рядом с мертвой женщиной, Джоджо заскулил, протянув к ее холодному посиневшему лицу дрожащие пальцы. Под его рукой захрустели кости — все напрочь истлевшие; он ахнул, когда ее лицо буквально провалилось внутрь. Теперь Сара выглядела той, кем и была на самом деле: умершей больше года назад, преданной сырой земле, кишащей ордами миниатюрных трупоедов, брошенной на произвол времени. Гниль, и кости, и бесполезные мучительные воспоминания — вот чем теперь была набита голубая ночнушка.

— Я ведь убил тебя, не так ли? — спросил он у разложившихся останков. — Пусть Бет спустила курок, но виной всему — я. Господи Иисусе, ведь это я тебя убил.

В страшной луже гнили, налипшей на кости правой руки Сары, покоилась бритва — в мыле и крошечных коричневых волосках. Бритва улыбалась Джоджо, манила к себе. Смех рванулся из его груди — смех, быстро перешедший в рыдания. Ему было чертовски больно, и ничто сейчас не могло эту боль притупить, никакая выпивка, никакой дурман.

— Что за гребаный мир! — воскликнул он, поднимая бритву и подставляя под струю, чтобы исчезло все — пена, волосы, желто-черная скверна мертвой плоти. — Мне не стоило знать тебя, Сара. Я не должен был входить в твою жизнь. Боже, прости меня, если только можешь… — Он взмахнул рукой и стряхнул воду с блестящей стали. — Или лучше бы меня тогда убила Бет. Меня, не тебя.

Сейчас он как никогда остро понимал, что любовь — киношный миф; вот и еще одна чертовски веская причина поставить на фильмах крест. Уильям Пауэлл и Мирна Лой или Фред Астер и Джинджер Роджерс — они все были выдуманными, эти солнечные парочки; их безоблачные чувства — простой мираж. Они-то, ведомые праздной фантазией сценаристов, не знали, что такое компромиссы и разочарования, последствия неверного выбора и глубокие социальные пропасти — все то, что обуздывает и подчиняет тех, кому досталось сомнительное удовольствие жить в реальном мире. Ему, недочеловеку, повезло — он делал то, что хотел, брал все, что мог, не жаловался, получая… а потом удача, поняв, как сильно он зарвался, плюнула ему в лицо. Свинцовым плевком. Свинец пролетел мимо — и ни Сары, ни Бет не стало. Они освободились от мучений, а он остался брыкаться и рычать, как бешеный пес… бесплодно, безрезультатно.

Встав, Джоджо перешагнул через растекшиеся останки Сары и подошел к зеркальцу, висящему на дальней стене. Провел ладонью вверх по одной стороне и вниз — по другой, стирая конденсат, чтобы увидеть странное лицо — рожу монстра, покрытую пеной, с парой красных глаз, взиравших из путаницы буйно разросшихся волос. Джоджо думал о том, что сказал ему преподобный, о том, что инвокация Утренней Звезде была причиной уймы несчастий, постигших жителей Литчфилда, что так сказались на городе древние чары, на зов которых прибыл страшный тип по фамилии Дэвис. Он хмуро посмотрел на оборотня в зеркале. Личную ответственность этот угрюмый зверь не мог с себя снять — и неважно, что за древние мощные заклинания прорезали некогда тишину ничем не примечательного южного городка.

Ведь ни один колдун его не принуждал и не заставлял увиваться за девушкой, которую он просто не мог себе позволить.

Джоджо сжал кулак и отвел его в сторону, готовый размозжить чудовищу в зеркале рыло. Но ярость покинула его вмиг, вместе с тяжким выдохом.

— Что за гребаный мир, — произнес он.

Одной рукой раздвинув колючие заросли на шее, другой Джоджо поднял бритву.

Глава 22

— Добром это не кончится, — сказал Чарльз, меряя нервными шагами вестибюль. — Не можем мы его просто бросить с этой дьяволицей.

— Он знает, что делать, — смиренно протянула Теодора.

Чарльз фыркнул:

— Люблю этого парня, он мой друг, но принимать верные решения — не его конек.

— Я слегка в курсе.

— В курсе белой стороны того дельца, а я-то и черную знаю. Говорю вам, этому парню повезло, что его не вздернули один раз на этой стороне города, а потом еще раз на другой. А он в то время был полицейским.

— Хорошие слова для хорошего друга…

— Но ведь так оно и есть! Ему невероятно повезло: ни один закон формально не был нарушен, и все, что он получил, — увольнение от шерифа.

— Я бы сказала, ему досталось куда как больше.

— Может, и так. Но быть изгоем гораздо лучше, чем висеть в петле.

— Ты уверен, Чарльз? — мягко спросила Теодора.

Чарльз нахмурил брови и отвел взгляд.

— Насколько я знаю, — продолжала она, — он был парией всю жизнь, с самого рождения. Так вот, я не очень хорошо отношусь к неверному мужчине, но я понимаю, что любовь есть любовь, и, когда она вступает в игру, никто ничего не может с этим поделать. Приходится рисковать. Делать ставку. Зачастую ставка никуда не годится, и та лошадка, на которую ставишь, приходит последней… Но такова жизнь, верно? Если у тебя нет дара ясновидения, просто прыгай ногами вперед и надейся на лучшее. Не думаю, что мне хватило бы духу развестись с мужем, упокой Господь его помраченную душу… но наш с ним брак, конечно, оказался совсем не тем, о чем я мечтала. Думаю, такая же судьба постигла и Джоджо Уокера. Может, это слишком циничный взгляд на вещи… но лично я в нем не вижу ничего дурного. Он поставил не на ту лошадку. Как и я.

— Что ж, надо уметь проигрывать, — заметил Чарльз сухо.

Теодора сжала губы так, что ее рот стал похож на порез.

За их спинами что-то громыхнуло — что-то в будке кассира. Нахмурившись, Чарльз посмотрел в ту сторону.

Мистер Томас бросился на сетку, рыча и цепляясь за перекрученную проволоку, как бешеное животное в клетке. Сетка жалобно задребезжала. Томас зарычал, попятился и кинулся на нее снова.

Теодора судорожно вздохнула.

— Какого дьявола? — пробормотал Чарльз.

— Вас тут быть не должно! — проскрежетал Томас. Его голос звучал так, будто в горле у него застряла кость. — Пшел вон отсюда, ниггер! Пошла прочь, папочкина подстилка!

— О господи, — простонала Теодора. — Ну вот, опять…

Томас стал возить лицом по сетке — острые концы проволоки превращали его кожу в кровавые лохмотья. Вцепившись в сетку, он зарычал не то от боли, не то от гнева, не то от всего разом.

— Сука медсестра забрала мой дробовик, — прохрипел Чарльз. — Уж теперь ваш черед стрелять, леди…

— Мой? Но я… не могу, я просто не могу…

— Тогда давайте я! — Полузакрыв глаза и скривив рот в решительной гримасе, Чарльз потянулся к винтовке в ее руках. Она вырвалась, широко раскрыв глаза от страха.

— Он ведь ни в чем не виноват. Не виноват, Чарльз! Им управляют! Пожалуйста…

Парадные двери с грохотом распахнулись, ударившись о внутренние стены и погнав оглушительное эхо по всему вестибюлю. Томас яростно завизжал и нащупал щеколду на дверце клетки. Эрни Рич рванулся вперед, держа револьвер наготове, с видом человека, побывавшего в аду, но каким-то образом вернувшегося.

— Шериф, подождите! — выдавила Теодора, когда Томас вырвался из клетки кассира. Он опустился на четвереньки и побежал вприпрыжку, рыча и мотая головой из стороны в сторону.

— Стоять! — гаркнул Рич, целясь в него.

— Прочь, прочь, ПРОЧЬ! — ревел Томас, быстро приближаясь.

Шериф нажал на спусковой крючок, и его револьвер дернулся, когда на щеке Томаса будто расцвела черная роза. Труп с простреленной навылет головой покатился по полу, оставляя за собой широкий багряный след.

— Да зачем же! — воскликнула Теодора и упала на колени. — Как вы не понимаете, это не его вина. Его… заговорили!

— Вот перегрыз бы он мне горло, леди, и было бы уже без разницы, чья тут вина, — проворчал Рич, переведя дух.

— Он прав, — согласился Чарльз. — Тут у нас как на войне. Либо ты, либо тебя.

— Но это не так! — выкрикнула Теодора. Шмыгнув носом, она закрыла ладонями лицо. — Нет в Литчфилде — да и во всей Америке — никакой войны!

— Вот тут вы ошибаетесь, леди, — строго сказал Рич. — Что это, если не война?

Смыв остатки стыда в раковину, Джоджо схватил полотенце, свисавшее с краешка раковины, и вытер им свежевыбритые лицо, шею и руки. Он поморгал, поглядел на свое отражение в зеркале. Оборотень исчез. Сара тоже.

Он прошел обратно в гостиничный номер, нисколько не удивившись тому, что дверь исчезла, едва закрывшись. Интересно, могло ли его теперь что-то удивить в принципе?

Кровать была пуста, хотя простыни остались примяты, образовав нечеткий силуэт той девушки, что недавно лежала там. Марджи. Она снова увела Марджи.

Минерва.

Хмуро оглядев пустующую комнату, Джоджо отринул дрожь, что наслали на него холодный порыв ветра, ворвавшийся в открытое окно, и дикий гнев, бушевавший в голове. Он осознавал нечто настолько бессмысленное, что это противоречило здравому смыслу. Зазывала Дэвис и Минерва отняли у него все, но заставили его поверить, что у него вообще что-то было.

Руки сами сжались в кулаки. Свежевыбритая кожа пылала. Теперь он точно знал, что делать и почему. Выстрел, прогремевший на первом этаже отеля, лишь подстегнул его.

«Хочешь устроить кавардак? — подумал он, выбегая из номера и минуя коридор. — Что ж, будет тебе кавардак».

Глава 23

Какие-то загадочные звезды подмигивали Марджи из-за окутывающей небо дымки, и она подивилась тому — разве сейчас ночь? Потом она поняла, что лежит совсем голая на спине, на ложе из мертвых листьев и мягкой суглинистой земли. Дул холодный ветер, и верхушки деревьев мягко покачивались в такт его порывам — там, в вышине. Она кое-как припомнила, что потеряла сознание после того, как дикая женщина в костюме медсестры укусила ее и стала лакать кровь. Уловив запах костра, Марджи поначалу испугалась — лес горит? Нет, жа́ра не было. Значит, можно не бежать пока. Но если воздух потеплеет, она непременно побежит.

Марджи уловила, как кто-то приближается к ней из-за деревьев, но голову поднимать не стала — кто бы там ни был, пусть думает, что она валяется без чувств. Чьи-то шаги шаркали по земле — может, шел не один человек. Как ей показалось, кого-то сюда, к ней, волокли, и чем ближе становился звук, тем сильнее ощущался насыщенный земляной запах. Похоже, кого-то откопали. Небесная мгла сгущалась, но одна звезда светила, как и прежде, ярко. Марджи показалось, что она вспомнила, как та называется, но название тут же ускользнуло. Впрочем, нежный голос, прозвучавший гораздо ближе, чем она ожидала, просветил ее:

— Это всего лишь Венера. Ярчайшая на всем ночном небе, если не брать в расчет Луну, само собой. Она — мой маяк, а этот лес — моя гавань.

Марджи подняла руки, прикрывая грудь, поджала ноги. Кто-то хихикнул.

— Бедная девочка. Как жаль, что Скутер, вопреки всем своим юношеским чаяниям, так тебя и не увидит в таком виде. Знаешь, вчера вечером он убил своих родителей. Не такой уж он и хороший, правда?

Мужчина с нежным голосом нависал над ней — его фигура смутно вырисовывалась в свете звезд. Пристально посмотрев на него, Марджи выдохнула. Кто-то еще был там, за его спиной, но избегал попадаться в чье-либо поле зрения.

— Я не гипнотизер. Да и будь я им, пойми: гипноз не искусство заставлять кого-то действовать вопреки своей натуре. Скутер Кэрью убил отца и мать, потому что хотел. В этом нет ничего необычного, ни капельки. Молодые всегда вытесняют старых — точно так же, как жизнь компенсируется смертью. Просто все это местечко насквозь попорчено несовершенствами, вопреки моим лучшим намерениям. А планировалось всего одно — мое прибытие сюда. Уродливый проем я прорубил в прекрасный дом… но, увы, одним не обошлось.

— Кто вы такой? — пискнула Марджи.

Мужчина улыбнулся и повернулся к кому-то, стоявшему позади.

— Подымай, — приказал он. Затем снова обратился к Марджи: — Прояви терпение, дитя мое, и увидишь сама.

В поле ее зрения появилась медсестра с оборванной веревкой в руках, которую она тянула изо всех сил. Другой конец веревки крепился к длинному деревянному ящику, по крышке катились комья рыхлой грязи. Это был гроб, конечно.

— И после многих весен, — почти извиняющимся тоном произнес мужчина, — я почти забыл, где его закопал.

— Кого? — прошептала Марджи.

— Себя, — ответил мужчина, постучав костяшками пальцев по старой сухой древесине гроба. — Мое собственное тело.

— Ва-ваше?..

Сухой стариковский смешок.

— Персонажи, придуманные автором, никогда не смогут познать его намерения, разве не так? Будь иначе, Отелло наверняка избегал бы Дездемоны как огня, если бы знал о видах, что имел на их встречу драматург…

Марджи сморщила нос и перевела взгляд на медсестру, которая отпустила веревку и выпрямилась во весь рост. Она вытерла пот со лба и, прищурившись, посмотрела во мглу.

— Когда уже этот проклятый дом догорит? — спросила она.

— Пропущен день, — напомнил ей мужчина, — но раз уж кот так рано вылез из мешка, к чему тянуть его за хвост, не понимаю.

Тряхнув головой, Марджи попыталась сесть, но на плечи будто лег непомерный вес.

— «Пропущен день»? Я не понимаю… что вы такое говорите?

— Я говорю, что сегодня вечер пятницы, дитя мое, — терпеливо объяснил мужчина с нежным голосом. — Самый подходящий вечер для представления.

— Какого представления?

Медсестра сердито вздохнула:

— Может, заткнуть ей рот?

— Держи себя в руках, дорогая, — осадил ее мужчина.

— Но ее треп действует мне на нервы!

— Что ж, по такой оказии поучись быть терпимее.

Марджи слушала их спор, наблюдая, как мужчина склонился над гробом, разминая пальцы с нескрываемым волнением. Подцепив крышку с краю, он потянул ее на себя, и та жалобно застонала. Сильный затхлый дух рванулся изнутри — тошнотворно-сладкий, весь липкий как сироп, — и Марджи закашлялась.

— Ну и вонь, — бросила медсестра.

— Тридцать лет, — загадочно ответил мужчина, оттаскивая крышку в сторону и бросая в груду опавших листьев. — Посмотри-ка, девочка. Ну же, теперь можешь встать.

Марджи села, чувствуя, что невидимая тяжесть исчезла, и одной рукой оттолкнулась от земли, другой обхватив себя за грудь. Она встала на колени, потом на ноги и осторожно шагнула вперед, чтобы заглянуть внутрь гроба. Там лежал черный иссушенный труп; его тонкие руки были скрещены над сердцем. Челюсть вывернута, пучки волос еще торчали из сгнившего скальпа. Марджи ахнула, отвернулась, закрыв лицо рукой и подавив тихий всхлип. Медсестра усмехнулась и сказала:

— Все такой же красавчик.

— Поразительно, — заметил мужчина. — Стою и смотрю на собственный труп. Не могу порекомендовать этот опыт всем и каждому, но что-то в этом есть.

— Да что происходит? — простонала Марджи. — Что же вы…

— Дитя мое, — прервал мужчина, кладя руку ей на плечо. Она резко отпрянула, и он пожал плечами, отстраняясь. — Это земные останки Черного Гарри Эшфорда, фокусника и мага, умершего всего в пяти футах от того места, где ты сейчас стоишь. Он умер, потому что я убил его: разбил ему голову камнем, что объясняет печальное состояние челюсти мертвеца.

— Господи, но почему?

— Потому что я — Черный Гарри Эшфорд, Марджи. И мне были больше не нужны эти больные старые кости.

Марджи уставилась на него, открыв рот, и забыла прикрыть грудь.

Теодора услышала шаги и резко обернулась. Мысли дико метались между бегством и борьбой. Когда Джоджо появился на лестнице, она затаила дыхание и почувствовала, как по ее лицу текут слезы. Он поднял бровь и сказал:

— Всем привет.

Шериф Рич не удержался и захохотал:

— Какой же ты младенец, когда побреешься, Уокер. А ведь совсем недавно настоящим волчарой казался.

— Ну да, с волками жить — по-волчьи выть.

— Где Марджи? — вмешался Чарльз. — Разве ее там не было?

— Нет, — сказал Джоджо, подходя к троице и оглядывая их. — Но я думаю, что знаю, где можно ее найти. Правда, сначала нужно разбиться попарно.

— Зачем? — поинтересовался Рич.

— Затем, что надо сжечь этот проклятый город дотла сегодняшней ночью, — сказал Джоджо.

Глава 24

— Вот что мне известно, — начал он, повернувшись лицом к полукругу сподвижников, собравшихся перед отелем. — Из-за своей рожи я провел раннее детство в цирковом шоу уродов. — Джоджо потыкал пальцем в гладкую теперь щеку. — Лет в девять — десять я устал от этого дерьма и сбежал, очутился здесь, в Литчфилде. Так вот, в цирке том была пара примечательных персонажей — фокусник и балаганщик. Соответственно звали их Гарри Эшфорд и Тим Дэвис. Эшфорд умер в один прекрасный день, и после этого Тим тихонько ушел на второй план, но силы ему стало не занимать. Думаю, он убил Эшфорда и присвоил себе власть, которой обладал старик, с ее помощью создал себе местечко.

— Набрался сил и подмял под себя все шоу, — произнесла Теодора.

— Вообще, я не об этом, — смутился Джоджо. — Я о том, что место, которое он создал для себя, — Литчфилд. Наш город.

Теодора, Чарльз и шериф Эрни Рич некоторое время молча смотрели друг на друга, а потом Чарльз спросил:

— Что?

— О’кей, понимаю, не так это все легко усвоить. Но прошу меня выслушать. Цирк разбил лагерь за городом, прямо на опушке леса. Эшфорд каждый день ходил в те леса совсем один и порой не возвращался назад до глубокой ночи. Его даже начали бояться — он становился все более замкнутым, простые фокусы перестали его интересовать. Теперь я понимаю — Эшфорд, видимо, обнаружил место истинной силы и решил попрактиковаться в магии. — Он помолчал, вспоминая все, что преподобный Шеннон рассказывал ему о заклинаниях, астрономии и призыве Зазывалы Дэвиса. А ведь картина складывалась уже тогда. — Так вот, балаганщик этот, Тим Дэвис, — единственный, кто не убоялся новых привычек Эшфорда, его они заинтриговали. Я думаю, он пошел за старым колдуном в лес и попытался вызнать, чем он там занимается. Паренек решил, что неплохо заполучить и себе часть новых сил Черного Гарри.

— Значит, он убил старого хрыча? — скептически уточнил Эрни Рич.

— Я так не думаю.

— Ты же сам сказал…

— В какой-то мере Эшфорд убил Дэвиса, но и Дэвис убил Эшфорда. Черт, совсем я запутался. Погодите…

— Не ты один, — заметила Теодора.

Выудив из кармана помятую сигарету, Джоджо закурил. Пачку он предложил всем присутствующим, но никто не проявил к куреву интереса.

— Ладно, — продолжил он, — дело вот в чем. Эшфорд использовал свою магию, чтобы завладеть телом Тима Дэвиса, и, как только он его получил, избавился от прежней одежки, а сам пошел щеголять в новой. — Джоджо от души затянулся дымом. Шериф Эрни Рич поскреб в затылке и прищурился.

— Не хочешь же ты сказать…

— День-два назад ты бы запер меня и позвонил в ближайший дурдом, Эрни, но сегодня… сегодня — сам понимаешь. Я тоже был там… и даже она. — Джоджо кивнул на Теодору. Та склонила голову в знак согласия.

— Вы, леди? — Рич чуть не поперхнулся. — А что вы делали в шоу уродов?

— Меня там не было, но я все видела. Такое чертовски удачное совпадение.

— Никакое это не совпадение, — возразил Джоджо. — Эшфорд наслал свои чары и умер в лесу за церковью. Вот только в то время там не было никакой церкви…

— Чепуха, — перебил его Рич. — Она там стоит пять поколений кряду.

— Какая именно, Эрни? Обшитая вагонкой коробчонка Шеннона — или огромное черное чудовище, которое мы видели вчера?

— Ну… это…

— Через несколько лет мы вернулись в тот же лагерь, и Теодора с няней пришли посмотреть цирк.

— Да, тогда-то мы и встретились в первый раз! — воскликнула она, широко раскрыв от изумления глаза.

— Тогда я попытался дать деру, но меня поймали. Позже попробовал снова, такой упертый парень я был. И получилось! Ну… или мне так показалось. Мне показалось, что я попал в город, но там не должно было быть никакого города. Ничего, кроме полей, деревьев и кустов. Никакого Литчфилда. Эшфорд, Дэвис — или кто-то еще — возвел эту огромную декорацию, чтобы удержать меня здесь… до поры.

— И до какой же поры? — спросил Чарльз.

— До поры его возвращения. А вернется он, когда пробьет нужный час.

Рич сплюнул и состроил мину.

— Нужный для чего, Джоджо? Какой в этом всем смысл?

— Бог был здесь, но ушел, — произнес Джоджо, вдруг озадачившись собственными словами и тем, как формулировка прозвучала. — Он создал мир в миниатюре, этот городок, и оставил его лет на тридцать. В каком-то смысле я стал для Литчфилда Адамом. Связующим звеном между миром реальным и этим, второстепенным. Мало-помалу Бог отправил сюда других — Теодору, ее няню… Очень жаль говорить тебе это, — сказал он, поворачиваясь к жене хозяина кинотеатра, — но я не верю, что после того представления ты вернулась домой. Ты остаешься там. До сей поры.

— Но я же отсюда! — возразила она, и на лице ее расцвел испуг. — Мой папа родом отсюда! Я могу отвести тебя на его могилу прямо сейчас!

— Это трюк. — Джоджо печально покачал головой. — Иллюзия. Литчфилд — сплошь город-аттракцион, и так было всегда. Сукин сын заманивал людей, чтобы заполнить его, пока не удовлетворился собранным числом, а затем оставил Литчфилд. Дал развиться ему естественным образом. Здесь даже родились дети — Марджи, к примеру… но это не умаляет факт подлога.

— А как же твоя жена? И девушка-негритянка…

— Сара, — сказал Джоджо. — Ее звали Сара.

— Хорошо, Сара. Неужели она тоже иллюзия?

— Не знаю… надеюсь, что нет.

Эрни Рич хмыкнул и притопнул по тротуару.

— Чушь собачья, Уокер. Нонсенс! Этот тротуар настоящий. Отель — он же, мать его, реален, как я не знаю что!

— И та черная громадина-церковь? И цирковой фургон с клоунами, что растворялись в воздухе, когда их подстреливали? Ладно тебе, Эрни! Правду трудно принять, но хоть ты фактам в лицо взгляни! Нас всех околпачили. Заперли в балагане на тридцать долгих лет! — Дохнув сигаретным дымом, Джоджо рассмеялся. — Мы все — просто кучка чертовых клоунов.

— Но какой в этом смысл, Уокер? В чем, черт возьми, смысл?

— Во-первых — власть, — спокойно предложила Теодора. — Как сказал Джоджо, Дэвис должен был стать Богом, и это не шутка.

— Даже Бог однажды наслал потоп на мир, который создал, — тихо добавил Чарльз.

Джоджо бросил окурок себе под ноги и стал смотреть, как вспыхивают оранжевые искорки, отскакивая от тротуара. Он ухмыльнулся при упоминании о Боге — существе, в которое никогда не верил, — и вспомнил неверие пастора и то, как оно, казалось, привело в движение весь этот водоворот. Все, что на самом деле сделал Шеннон, подумал Джоджо, это отринул одно божество и вплотную занялся другим. Теперь Зазывала Дэвис — и Бог, и дьявол одновременно. И он вернулся в мир, который создал, чтобы уничтожить его и всех в нем.

Шериф спрашивал, в чем смысл. По разумению Джоджо, то был хороший вопрос.

— Послушайте, — обратился он к собравшимся. — Зазывала Дэвис никогда не заходил в этот отель, так что он, должно быть, остановился в другом месте. Я думаю, это лес, где все началось.

— И именно там находится Марджи? — спросил Чарльз.

— Возможно. Я не знаю. Но если других версий нет, туда я и направляюсь.

— Я пойду с тобой, — объявила Теодора.

— Отлично, — одобрил Джоджо. — Значит, Чарли и Эрни я поручу одно дельце…

— Господи, ты серьезно? — простонал Рич.

— Старина, сейчас я серьезен как слон.

— Бога ради, Джоджо, ты понимаешь, что приказываешь избранному жителями этого города шерифу этот самый город спалить к чертям?

— Не сочти за грубость, но ты избранный шериф кучи дерьма, приятель. Этот город — просто сон, и половина его жителей бредят, словно тараканы, объевшиеся дуста. Так вот, я не имею ни малейшего представления о том, что будет с нами, когда иллюзия Литчфилда развеется, или, по крайней мере, с теми из нас, кто еще жив. Некоторые последствия не просчитать. Все, что мне известно, — Дэвис превратил это место в сумасшедший дом умышленно, и не кажется мне, что можно раскачать лодочку, которая и так уже вверх брюхом дрейфует.

— Тактика выжженной земли, значит, — пробормотал Рич. — Вот как такие штучки на фронте зовутся. Какое-то безумие.

— Клин только клином вышибают, — произнес Чарльз.

— И то верно, — согласился Джоджо.

— Иисус-Мария! — в сердцах бросил шериф, свирепо глядя на ночное небо и мигание звезд, заполнявших его. — Скажите-ка на милость, с каких пор темнеет так быстро?

Чарльз усмехнулся и покачал головой, беря Рича за локоть.

— Пойдемте, шериф, — сказал он. — Будем жечь.

Джоджо не потребовалось много времени, чтобы найти машину, в замке зажигания у которой все еще торчал ключ. Это был «паккард» с разбитым вдребезги крылом, но на ходу. Он открыл пассажирскую дверцу для Теодоры, которая, прежде чем сесть в машину, сделала шутливый книксен. Джоджо сел рядом с ней с другой стороны и погнал в город. По дороге он кратко пересказал ей свой разговор с Джимом Шенноном. Теодора выслушала не перебивая, помолчала некоторое время, а потом сказала-таки:

— Чарльз помянул библейскую историю о потопе… и я подумала… Бог решил сделать так, потому что ему не очень понравились дела детей своих? Так ведь?

— Не могу похвастаться отменным знанием Библии, но, надо думать, так.

— Но тут всё с точностью до наоборот. Если бы Зазывала Дэвис хотел создать маленькое королевство по образу и подобию своему, разве не населил бы он его уродами и не пустил бы их в бесконечные интермедии? Несчастья других — вот ключ к разгадке. Я же помню, каково тебе было в том балагане. Каким ты был. Поэтому ты и стал связующим звеном — я, может, бестактна сейчас, но ты очень несчастный человек, не так ли?

Джоджо дернул головой и бросил на нее удивленный взгляд.

— Тебе порядком досталось, не всегда получалось сохранить лицо… но ведь так было с самого начала, верно? В горе и невзгодах ты плескался с рождения.

— Это слишком громко сказано, — отмахнулся Джоджо, возвращаясь взглядом к черной как смоль дороге. — А кто из нас доволен своей участью? Я не знаю ни одного такого счастливчика.

— Но это не значит, что таковых нет. Такие люди есть — пусть даже им приходится идти на большие… порой неподъемные жертвы ради того, чтобы заполучить в свою жизнь капельку счастья. Видимо, именно это Дэвис рассматривает в качестве главного порока людей, ходящих по земле.

— Он что, ждал, что мы станем декадентской пародией на общество? И в итоге разочаровался, когда ничего не вышло?

— Даже все трагедии, которые начались год назад, не поставили на нас крест, как он, видимо, рассчитывал. Да, этот мир принадлежит ему. Да, мы — его марионетки, но это не отменяет тот факт, что мы — люди. Он не волен решать, как мы почувствуем себя и воспримем все эти чувства. Джоджо… я думаю, Зазывала Дэвис рассчитывал, что мы сами уничтожим Литчфилд.

Джоджо цыкнул зубом.

— Я пал так низко, как только мог… — пробормотал он.

— …Но нашел в себе силы подняться, — закончила Теодора за него. — Этого он никак не ожидал.

— И поэтому вернулся, чтобы разобраться с нами собственноручно.

— Да. Так мне кажется — лучшей догадки у меня нет. Может, он планирует поставить эксперимент заново. Может, он что-то вынес из своих просчетов. Но одно ясно как божий день уже сейчас: перед нами садист, каких поискать, и для садистских игр ему нужна большая-пребольшая песочница.

— Что ж, тогда установим новые правила игры.

«Паккард» накренился на неровной дороге, когда Джоджо нажал на тормоз, чтобы повернуть обратно к церкви и раскинувшемуся за ней лесу. Мир оставался погружен в ночь до тех пор, пока в нескольких сотнях футов вниз, вдоль боковой дороги, кроны деревьев не начали светиться тусклым оранжевым светом. Еще чуть дальше показались огни. Первый свет, который они увидели, исходил от ликующего пламени, объявшего домишко преподобного Шеннона.

— Черт побери, — обеспокоенно произнес Джоджо, — надеюсь, он оттуда выбрался.

— Может, и выбрался, — сказала Теодора без особой надежды в голосе.

Через минуту они увидели десятки факелов, освещавших территорию лагеря, все его палатки и многочисленные повозки. Кругом сновали темные фигуры: кто в одиночку, кто группкой. Одни хранили неподвижность, усевшись на завалинке или прислонившись к палаточной опоре. Другие курили, жонглировали мячами; здесь были даже тренировавшиеся борцы. Клоуны и карлики, люди в потрепанных шляпах, зазывалы и балаганщики…

Джоджо резко остановил машину и потушил фары.

— Похоже, цирк приехал, — с горечью заметила Теодора.

Глава 25

Заглушив двигатель, Джоджо молча наблюдал за происходившим. Взметнувшийся в воздух сноп искр заставил его вздрогнуть от неожиданности. Пламя взвилось на пять футов вверх от лица полуголого мужчины, ярко осветив витиеватые татуировки, покрывавшие его торс и змеившиеся вверх по шее к затылку. Огнееду аплодировала тучная женщина — зрителей, кроме нее, пока не было. Джоджо подумал, что этот тип выглядит смутно знакомым; ему пришло в голову, что едва ли кто-то испытает дежавю при виде щедро татуированного огнедышащего мужика, никогда не знаясь с подобным типом раньше.

Он почти не сомневался, что не однажды наблюдал этот цирковой номер в детстве.

— Может, подождешь в машине? — спросил он у Теодоры.

— Черта с два. Никто не знает, что там может случиться.

— Поэтому и предлагаю тебе пересидеть здесь.

— Именно поэтому я отказываюсь тут пересиживать.

Он нахмурился.

— Я думал, ты послушаешься.

— Не все можно просчитать наперед. — Теодора снова улыбнулась, протянула руку и распахнула дверцу автомобиля. — Пойдем, Джоджо. Пошли отсюда.

Опустив плечи и тихо кряхтя, Джоджо выкарабкался из «паккарда». Они с Теодорой закрыли двери со своих сторон как можно тише и медленно побрели вниз по пологому склону к лагерю на опушке леса.

Первым их заметил мускулистый мужчина с длинными усами. Взгляды Джоджо и силача встретились, последний замер. Зубастая ухмылка медленно расплылась под усами, тщательно навощёнными, и огромный мужчина подмигнул ему.

— Здоров будь, мелюзга, — зычно поприветствовал он. — Когда это тебя выпустили?

Львиный Джек, мелькнуло в сознании Джоджо, вот как его зовут.

— Я ищу Дэвиса, — ответил он. — Или, может, Эшфорда, фокусника. Не знаешь, где этих двоих сыскать?

— А кто эта маленькая леди? — спросил Джек, полностью игнорируя вопрос, наклонившись вперед и демонстрируя свои зубы. — Будь осторожна, крошка, — с виду он симпатичный, а на самом деле кусается!

Силач щелкнул челюстями в сторону Теодоры и расхохотался. Затем он подхватил с земли штангу и зашагал прочь, все еще сотрясаясь от смеха.

— Что все это значит? — спросила Теодора.

— Точно не знаю. Даже самые добрые представители здешнего народца верили, что я — то самое злобное животное, о котором написано на табличке.

— Вот что он видел, Джоджо, — сказала Теодора с благоговейным трепетом. — Он видел тебя маленьким мальчиком, а меня — маленькой девочкой.

— Хм, — проворчал он. — Думаю, шоу должно продолжаться.

— Черта с два, — откликнулась она, и на ее сердитое лицо упал желтый свет факела.

Джоджо огляделся, вбирая в себя все туманные уродливые воспоминания о лагере, начиная от шатких повозок и заканчивая потрепанным брезентом палаток. Один шатер особенно его заинтересовал, и он указал на него.

— Помнишь? — спросил он у Теодоры.

Она взглянула в ту сторону и кивнула.

— О да.

Это был тот самый шатер, под сенью которого они впервые встретились больше трех десятков лет назад. Удивительно, но он не изменился — все та же палата Десяти Чудес.

Джоджо быстрым шагом направился ко входу. Теодора догнала его прежде, чем он нырнул внутрь, щурясь в слабом факельном полумраке. Внутри землю устилали опилки. Болезненного вида желтокожий человек скорчился на деревянном табурете горгульей, словно охраняя ряд зарешеченных клеток. Его ребра торчали наружу, туго обмотанные бумажной желтушной плотью; щеки, как ямы, впали в длинное немощное лицо. Когда они вошли, он поднял голову, и его глаза блеснули на свету.

— Ты, — прохрипел он: его голос был таким же бумажным, как и кожа. — Убегать не стоило. Влетит тебе по первое число.

— Я ищу Дэвиса, — сказал Джоджо. — Или фокусника. Где они сейчас?

Живой скелет спрыгнул со своего насеста и выпрямился во весь немалый рост. Он протянул руку и пошевелил костлявыми пальцами, указывая на Джоджо.

— Пойдемте со мной, мелюзга, — пророкотал он.

— Господи, — в сердцах бросил Джоджо, — что он слышит? Детский лепет?

Мужчина внезапно отпрянул, выставив перед собой руку в защитном жесте.

— Ну-ну, будет тебе, пес, — сказал он, настороженно глядя на Джоджо.

— Держу пари, он слышит, как ты лаешь, — заметила Теодора.

— Пустая трата времени, — проворчал Джоджо, разворачиваясь к выходу.

— А ну стой! — крикнул «скелет». — Стой на месте, кому сказал!

Джоджо застыл на бегу, Теодора едва смогла предупредить его:

— Берегись!

Он успел отпрыгнуть и откатиться по опилкам в сторону. В то место, где он только что стоял, с силой пришелся табурет «скелета», грянувший оземь и брызнувший во все стороны обломками. Теодора взвизгнула, когда худой мужчина подхватил самый длинный обломок — неровно сколотую ножку табурета — и попытался вонзить ее в Джоджо, точно осиновый кол.

— А ну пшел назад, в свою клетку, маленькое дерьмо!

Джоджо обошел «скелета» по кругу, стягивая пальто. Когда противник сделал выпад, пламя факелов тревожно замерцало. Джоджо встретил удар в замахе, набросив пальто на острый конец ножки стула и вырвав оружие из рук «скелета». Ловким апперкотом он опрокинул худого на землю, тот рухнул на опилки и жалобно застонал.

Тяжело дыша, Джоджо швырнул пальто и сломанную ножку в угол и наклонился, чтобы взять скелетообразного мужчину за запястья. Он протащил его по земле от одного конца шатра до другого, где стоял ряд клеток. Там он остановился на мгновение перед последней клеткой, где его когда-то держали — давным-давно. В желудке у него все перевернулось, он почувствовал привкус желчи в горле.

Собравшись с духом и глубоко вздохнув, Джоджо затащил обмякший «скелет» в клетку и запер дверцу.

— Ты знаешь этого типа? — спросила Теодора.

— Возможно. — Он взял ее за руку и повел к выходу. — Здесь нам не обломится, я смотрю. Но у меня есть идейка, куда можно пойти…

— Лес? — догадалась она.

Джоджо легонько задел ее по кончику носа пальцем.

— Бинго, — провозгласил он.

Следуя указаниям шерифа, Чарльз снял форсунку с топливного насоса и судорожно сжал рукоятку. Из форсунки хлынул терпко пахнущий бензин, заливая простыню, которой бывший коридорный из «Литчфилд-Вэлли» обмотал ножку стола. Наготове у него были еще три самодельных факела. Он по очереди смочил их.

Через дорогу от заправочной станции Эрни, чиркнув спичкой, запалил собственный факел, и тот ярко вспыхнул. Он встал перед темными окнами закусочной «Звездочет», одно из которых тут же разбил тупым концом факела. Прежде чем стекло, звеня, посыпалось на пол внутри и на тротуар снаружи, Рич швырнул горящий факел в зал — тот приземлился за стойкой для ланча. Внутри занялось удивительно быстро, добротно, точно загорелся ветхий театральный задник; жар, дохнувший наружу, на контрасте с холодным ночным воздухом застал шерифа врасплох. Эрни поспешил на середину улицы, видя, как огня на глазах становится вчетверо больше — пламя уже почти заполнило закусочную, в считаные секунды плавя виниловые стенки кабинок. Шериф услышал отчетливый свист рядом и, обернувшись, увидел, как Чарльз, запалив свой первый факел, прикоснулся им к сухому деревянному сайдингу городской архивной конторы. Все эти чертовы записи в любом случае были бесполезны — вымысел заслуживал пламени, которое его пожирало.

Рич помчался обратно к заправочной станции — забрать еще один факел. Прежде чем зажечь, он отнес его на другую сторону улицы и прошел с ним целый квартал — до самых дверей кинотеатра «Дворец».

Зазывала Дэвис держал череп в вытянутой руке. Полоски сгнившей плоти свисали с него точно бахрома. Он оглядел мертвую голову с отстраненным интересом — так ювелир исследует драгоценный камень на предмет несовершенств. Медсестра, сердито закатив глаза, скрестила руки на груди. Дэвис вытянул указательный палец и провел им по краям одной из пустых глазниц черепа, затем поднес его к носу и понюхал. Черный прах взвился с кончика пальца и попал ему в ноздри.

— Прах к праху, — сказал он.

Марджи внимательно наблюдала за происходящим, встав на цыпочки. Склонившись над гробом, Дэвис положил череп на место и повернулся к ней спиной.

Ей только это и нужно было. Не колеблясь ни минуты, она сорвалась и побежала. Конечно, следовало бежать к дыму, а не прочь от него, но к тому времени, когда она это поняла, было слишком поздно менять решение. Оставалось просто не сбавлять темп.

Марджи летела через лес, полагаясь на инстинкт и огибая деревья, выраставшие прямо на ее петляющем из стороны в сторону пути. Острая лесная подстилка царапала пятки, сухие ветки и колючки впивались в бока и хлестали по ногам, но ей было все равно — она бежала все быстрее, спасая жизнь.

Совсем скоро Марджи потеряла все ориентиры, подмечаемые всполошенным сознанием, и стоило ей увидеть далекий отблеск огня, как она с ужасом убедилась, что сделала полный круг. Огонь бушевал в доме, оставшемся позади, а теперь разгорался прямо перед ней. С одной стороны, опасность снова близко, с другой — до участка отца несколько секунд бега. Странный непроизвольный смешок сорвался с ее губ, и она завела на бегу руки за спину, заставляя себя двигаться быстрее к открытому двору.

В дымном ночном воздухе слышались голоса: кто-то смеялся, кто-то пел. Безумная музыка гремела прямо из пламени — теперь, как она поняла, огонь насылали тут и там факелы. И тут какая-то фигура встала прямо на пути, преградив его, — не сумев сразу сбавить скорость, Марджи налетела на нее, и они покатились по земле.

— Нет! — закричала девочка, изо всех сил отбрыкиваясь. — Не трогай меня! Не трогай!

Руки потянулись к ней, вцепились в плечи. Марджи отпрянула, пробежала по холодной грязи и хрустящим листьям, с трудом поднялась на ноги.

— Подожди! — окликнул ее женский голос.

Голос не походил на медсестринский, но медлить и проверять догадку она не стала. Ринулась влево, к факелам, что вмиг обернулись для нее спасительными маяками. Ее задумка позволила избежать протянутых рук фигуры, на которую Марджи наткнулась, но не учитывала женщину.

— Марджи, стой! — сказала она, заключая девочку в крепкие объятия, заставившие ее замереть на месте.

Та дернулась, забилась и издала отчаянный крик. Женщина сжала ее сильнее. Вторая фигура приблизилась, тяжелые шаги хрустели по подлеску.

— Тише, Марджи. Это я, Джоджо. И Теодора…

— Чт… что?

— Ш-ш-ш, — сказала Теодора. — Джоджо, отвернись — она совсем голая.

— Поздновато уже о приличиях думать, сдается мне…

— Они придут за мной, — пробормотала Марджи и горько заплакала. — Они придут.

Теодора отпустила ее, и Марджи отступила назад. Яркий лунный свет, струящийся сквозь переплетение ветвей, высветлял ее наготу до какого-то нового качества, превращая Марджи в некое бесполое существо — в ангела, возможно.

— Мы тут почти закончили, — сказал Джоджо. — Этой ночью — всему конец.

— Конец?.. В смысле…

— Слишком многое надо объяснять, — вступилась Теодора. — Но поверь нам — сегодня весь этот ужас закончится.

Она потянулась к руке девушки, и в этот момент Марджи шумно выдохнула. Глаза девушки выпучились.

— Гах! — только и успела она издать какой-то странный звук. В следующее мгновение ее голову с хрустом подбросило вверх на кровавом фонтане, точно ядро, исторгнутое из пушки. Теодора вскрикнула, когда обезглавленный лунный ангел рухнул наземь. В тройке ярдов от них что-то приземлилось с глухим тумп — земля вернула жуткий снаряд себе.

Джоджо еле удержался, чтобы не рвануть вперед и не поймать то, что осталось от Марджи, прежде чем тело упадет: какой-то первобытный импульс велел ему уберечь ее, пусть уже и слишком поздно. Вместо этого он сгреб себя за чуб и завыл от отчаяния.

Ни он, ни Теодора не услышали, как приблизилась женщина в костюме медсестры. Они поняли, что Минерва рядом, лишь когда та подала голос.

— Она мне больше не нужна. — В ладони женщины-змеи покоилась тряпичная кукла со скрученной головой. — Это, впрочем, тоже. — Она бросила изуродованную игрушку в заросли кустарника и равнодушно уставилась на тело Марджи с кровоточащим обрубком на месте шеи.

— Черт бы тебя побрал! — прорычал Джоджо.

— Полезные штучки эти куколки. И простые до ужаса…

Взревев в ярости, Джоджо бросился на медсестру, но ногой зацепился за торчащий из земли крепкий корень и упал. Корень щупальцем вырвался из земли и ударил его по лицу, оставив глубокий порез. Он застонал и поднял руки вверх, защищаясь. Еще два узловатых корня взметнулись вверх и обвились вокруг его запястий, притягивая Джоджо к земле и удерживая там. Он мотал головой из стороны в сторону, ерзал на спине, но корни были крепкими. Земля неподалеку зашуршала, и на его глазах лесной полог вобрал в себя тело Марджи целиком, разверзшись на мгновение; вобрал и вновь затвердел, будто говоря: вы ничего не видели, дамы и господа, этой девчонки тут никогда не было.

— Некрасиво получилось, — произнес Зазывала Дэвис. Покачивая головой, он вышел из тени на свет. — Впрочем, иначе и быть не могло, с моими-то ошибками. — Он щелкнул пальцами и развел руки в бессмысленном театральном жесте.

— Марджи-то за что? — пробормотала Теодора, ее голос дрогнул от горя. — Она была еще совсем девчонкой! Что она тебе сделала?

— Уж слишком она безмятежную жизнь прожила, — ответил Дэвис, выпятив нижнюю губу и склонившись в притворном сожалении. — Хотя бы умерла, обделавшись от ужаса. Уже победа. Ладно — я тут все создал. Но вы! Вы все! — Безмятежность антрепренера мгновенно сменилась жгучей яростью. Желчно усмехнувшись, он упер кулаки в бока. — Вы меня не восприняли! Я создал этот мир и поместил вас в него, а вы, гнилые говнюки, просто продолжили жить, будто ничего не случилось и все реально!

— Для нас оно и было реальным!

— Чепуха. Весь этот город был точно треснувшее зеркало, но вы замылили и залепили все трещины, сделав вид, словно так было всегда. Вступили в браки… детей наплодили… отправились на работу. Вы могли получить, что угодно, болваны. Что-то… необычное. Но вы дружно выбрали посредственность.

— Ну и что? — проскрипел опутанный корнями Джоджо с земли. — Ты явился разнести тут все лишь потому, что мы тебе чертовски надоели?

Дэвис фыркнул сквозь зубы и взмахнул рукой, разрезая воздух. Корни напряглись, и их еще больше выпросталось наружу, чтобы обвиться вокруг груди Джоджо, который захрипел.

— Я бы вообще не пришел, если бы меня не пригласили, как ты знаешь. И теперь, когда я здесь, с нетерпением жду нового начала. Начала, при котором никого из вас не будет, естественно.

Еще один широкий жест — и Теодору швырнуло назад, пока она не ударилась спиной о ствол дерева. Ее дыхание вырвалось из груди и не возвращалось в течение нескольких мучительных секунд, в то время как занозистые древесные путы цеплялись за нее, крепко приматывая к дереву. Когда к ней вернулось дыхание, оно было слабое и неровное — путы, похоже, грозились выжать из нее жизнь.

— Теодора, — проскрежетал Джоджо, но собственный голос показался ему до ужаса слабым, он даже не вполне расслышал его. Медсестра-Минерва смеялась над его бедственным положением, распаляя и без того жгучую ненависть к ней. Он извивался, а корни сжимались сильнее. Зазывала Дэвис неторопливо подошел к тому месту, где он беспомощно лежал, и поставил ногу на несокрушимые путы.

— Джоджо, мальчик мой, ты должен был сдерживаться. Такому зверю, как ты, не следует свободно бегать, если только я сам этого не позволю, а я могу позволить лишь в том случае, если ты по уши в злобе. Но сколько бы я ни бросал в тебя гадости, твое несчастье кипит, но не закипает. Настоящий позор.

— Черт побери, Дэвис, — прохрипел Джоджо. — На кой тебе сдался именно я?

— Потому что ты чудовище, конечно. Выблядок. Просто злой урод. Все, что мне было нужно, — цирк ужаса и гнева, с капелькой разврата по желанию, и я рассчитывал, что люди раскрутят эту карусель как надо. Знаешь, я сравнительно справедливый бог: я же дал вам волю поступать так, как считаете нужным. Но вы оказались бедны на воображение. У вас было много ненависти, о да, и более чем достаточно желания возвести ее в те еще любопытные степени… но воображения — ни на гран. Словами не передать, как я во всех вас — в тебе особенно, Джоджо, — разочарован. Мое сердце плачет.

— Дерьма поешь, — скрипнул Джоджо.

— Увы, дерьма поесть сейчас придется тебе, мой мальчик. Спокойной ночи.

Маг повернулся и поклонился Минерве в пояс. Та лишь усмехнулась.

— Зазывала! — рявкнул Джоджо. Его дыхание стало еще более тяжелым.

Дэвис бросил на него мимолетный взгляд.

— Я тебя все равно урою, — сказал бывший мальчик-псоглавец.

Маг поцокал языком, видимо оценивая угрозу. Посмотрел на небо и, ощерившись во весь рот, сказал:

— Искренне желаю тебе удачи. — Он кивнул медсестре. — Минерва, слышишь, дитя мое? Займись этим зверем… только будь осторожна — собака нестерильна.

Она кивнула. Земля между ними снова разверзлась — огромной крошащейся пастью. Джоджо уставился в дышащий паром провал. Неизвестно, чья это была магия — Минервы или Дэвиса, — но ужасу она наводила будь здоров: сердце болезненно запрыгало в груди. Маг развел руки в очередном театральном жесте и сошел вниз, в темный провал, где исчез в одно мгновение. Земля вновь сомкнулась, и никаких следов страшного проема не осталось.

Минерва втянула в себя прохладный ароматный воздух леса и с тихим стоном выдохнула его. Она медленно, чувственно подошла к дереву, к которому была привязана Теодора, и погрозила пленнице языком — непомерно длинным по человеческим меркам и чуть раздвоенным на конце. На короткое мгновение лунный свет блеснул в ее глазах — тут же зрачки превратились в вертикальные черные щели на мраморно-желтой радужке. Она зашипела, ее язык дико забился, и она коснулась рукой щеки Теодоры. Кожа на кончиках ее пальцев была сухой и чешуйчатой.

Джоджо обмяк. Слезы ярости катились по его щекам. Он услышал, как вскрикнула Теодора, и понял, что Минерва каким-то образом причиняет ей боль. Его горло сжалось, а лицо пылало жаром. На очередной жалобный полувскрик-полувсхлип Джоджо распахнул-таки глаза и увидел Минерву, прижавшуюся к Теодоре, задрав одну ногу вверх. Язык змеился по лицу плачущей женщины. Голова Минервы мелко затряслась, ее волосы стали дыбом, когда скальп разошелся ровно посередине черепа. Волосы упали, как ненужный парик, кожа, расходясь еще сильнее в стороны, скаталась на плечах.

Женщина-змея линяла.

Минерве пришлось раздеться, чтобы завершить метаморфозу; при этом она шипела и хихикала. Как только белая блузка и юбка медсестры были отброшены, она с такой же легкостью начала стягивать с себя кожу. То, что вынырнуло из-под нее, было желтовато-зеленым, с прорезями вместо носа и игольчатыми зубами, с которых из непомерно разинутого рта капала слизь. Теодора дико забилась, тщась отдалиться от этого существа, один вид которого помрачал разум.

Все, что когда-либо делала Женщина Змея в палате Десяти Чудес: кружилась на платформе в откровенном костюмчике, где было больше прорех, чем ткани, с обкуренным до полумертвого состояния боа-констриктором, развалившимся на плечах. Но Зазывала Дэвис превратил ее в нечто более буквальное своим дьявольским колдовством. Теперь, вооруженная адским даром, Минерва получала огромное удовольствие, играя со своей жертвой, прежде чем убить ее.

Жалобный вопль вырвался из горла Джоджо, сотрясая верхушки деревьев мощью горя и ярости. Он утопил ногти в мякоти ладоней, покуда те не начали кровоточить. Минерва вонзила свои ногти, которые больше походили на когти, в кору дерева и потянула их вниз, осыпая голову Теодоры мелкой трухой. Джоджо видел, как та извивается, тщетно пытаясь уберечься от острых когтей и трепещущего языка. Набрав полную грудь воздуха, он исторг из себя оглушительный звериный рев — звук сотряс ветви над его головой и просыпал с них огненные искры на оплетающие тело корни.

Древесные путы занялись, в иных местах — вместе с его кожей, но он все равно налег на них со всей силой, надеясь, что огонь ослабит хватку. Так и случилось: корни чернели и раскалялись, серый пепел взвивался вокруг. Вскоре, обломав путы одни за другими, Джоджо освободился. Его рубашка тлела в уйме мест, поэтому он сорвал ее и, обнаженный по пояс, подошел к шипящей твари, царапавшей когтями лицо Теодоры.

— Минерва! — проревел он.

Тварь резко повернула к нему морду, распахнув отвратительную пасть и явив всему миру кривые кинжалы зубов. Она выгнула спину и вышла из груды разорванной розовой кожи. Сегментированные чешуйки, покрывавшие ее сейчас, блестели в скудном свете луны, будто осколки стекла.

— Какого черта он с тобой сделал? — усмехнулся Джоджо.

В мгновение ока сократив расстояние между ними до нуля, Минерва, ощерив зубы и навострив когти, прыгнула. Джоджо нанес быстрый удар справа в шею, заставив оглушенную женщину-змею отступить. Пронзительно взвизгнув, она снова полезла в бой. Джоджо отпрыгнул назад для второго удара, но в этот раз Минерва оказалась быстрее: на волосатой груди ее когти вспахали алые борозды, длинные и глубокие. Раны горели даже сильнее, чем спеченная жаром кожа, и Джоджо застонал, отшатнувшись. Минерва сделала еще один выпад, вонзив сразу три когтя в плоть его правого плеча и утопив зубы в левом бицепсе. Из ран хлынула кровь. Джоджо, стиснув зубы так крепко, что заныла челюсть, запрокинул голову и впечатал лоб в левый висок змеи. Голова Минервы мотнулась в сторону, следом вились черные нитки крови, налипшей на острия зубов.

Обвив тварь за шею могучей рукой, Джоджо крепко-крепко сдавил ее. Выпростав из его плеча когти, Минерва попробовала достать его по лицу, и он усилил захват, следя за тем, чтобы ее горло оказалось точно в сгибе локтя. Челюсть змеи хрустнула и выпятилась под неловким углом; глаза, идеально округлившиеся, безо всяких эмоций вытаращились на Джоджо.

— Господи, ну и уродливая же ты, сука! — рыкнул он и ткнул большим пальцем ей в правую «фару». Глазное яблоко продавилось внутрь и лопнуло с влажным хлопком. Змея взвыла от боли и забилась в его руках, но безрезультатно. Джоджо давил шею все сильнее, проталкивал палец еще глубже в череп. Наконец судороги Минервы ослабли, крики стихли. Он продолжал душить ее, даже когда она совсем перестала двигаться и сип, с треском вырывавшийся из ее глотки, пропал.

Женщина-змея была мертва.

Он отпустил Минерву — тело безвольно сникло наземь. Резкий ржавый запах крови ударил по обонянию, и Джоджо увидел, что труп у его ног совершенно лишен кожи. Глаза таращились из глазниц без век, ободранные мускулы влажно поблескивали алым и белым. Закашлявшись, Джоджо отвернулся. Всем чудесам пришел конец, едва угасла ее жизнь.

Теодора снова застонала, возвращая его к реальности. Джоджо, шатаясь, подошел к ней. Свежие раны на груди, плече и руке — глубокие, словно после безжалостной поножовщины, — молили, чтобы он перестал двигаться. «Порой, — невесело подумал он, — и в поножовщине легче отделываются».

— Джоджо, — тихо позвала его Теодора. — Что… это было?

— Старые связи, — пробормотал он, продевая пальцы в ее путы и дергая изо всех сил. Лоза не сломалась, но ослабла в достаточной мере, чтобы Теодора смогла выбраться. Ее волосы запутались в колючках, и, рванувшись прочь, она лишилась пары-тройки прядей, громко взвизгнув и обхватив себя за подскочившие вверх плечи.

— Осторожно! — бросил Джоджо.

— Всё в порядке…

— Ну, хотя бы не споткнись теперь.

— Она… мертва?

Джоджо посмотрел на окровавленное тело на земле, затем снова на Теодору.

— Мертвее некуда.

— Ну и хорошо.

Она оперлась об его руку и одну за другой выпростала ноги из опавших лоз. Там, где ее оцарапала Минерва, лицо Теодоры алело. Она дотронулась до ран и поморщилась.

— Болят? — спросил Джоджо.

— Переживу. Тебе сильнее досталось.

— Все относительно.

Она скривила губы и понюхала воздух.

— Дымом пахнет.

— Дом Шеннона горит.

— Не думаю, что он один. Это из города ветер приносит.

— Замечательно. Значит, наши парни справились с задачкой.

— Эти корни, — добавила она, задумчиво наморщив лоб. — Они тоже сгорели.

— Святая правда. Сгорели как миленькие.

— Как тебе это удалось?

— Понятия не имею. И не намерен сейчас об этом печься. Дэвис еще где-то здесь, нутром чую — так что у нас есть работенка. У меня — уж точно. Не знаю, как ты после всего этого…

— Я с тобой, — резко сказала она.

— Ладно, — сказал Джоджо, решив, что лучше ее больше не переубеждать.

— Куда теперь направимся?

Он почесал подбородок одной рукой, а другой похлопал себя по карманам в поисках пачки сигарет, которой там не было.

— Куда бы ты пошла, если бы была богом?

— Хе. В церковь?

Он кивнул. Теодора моргнула, снова прикоснулась к глубоким царапинам на лице и двинулась назад — туда, откуда они пришли. Джоджо нагнал ее, и они отправились через темный лес вместе, прошагав до самой границы между чащей и полем. Цирк куда-то исчез, и ночь стала безмолвной, черной. Церковь маячила в отдалении, одинокая и темная, на пригорке. Они вышли из-за деревьев и остановились, глядя на нее.

Теодора закашлялась, сдерживая рыдания.

— Марджи… — пробормотала она.

Джоджо положил руку ей на плечо.

— Да, — просто сказал он.

И они продолжили путь, направившись вверх по склону к церкви.

Глава 26

«Дворец» пылал.

Пламя трещало и бесновалось. Крыша рухнула вместе с частью стены, и экран стал виден с улицы. Правда, зрителей все равно не было — все тротуары пустовали, здания стояли темные. Огонь еще не добрался до них, но пламя распространялось, перескакивая с крыши на крышу и пожирая эти, по большей части старые и иссушенные, декорации.

Гибель центральной улицы города решительно некому было оплакивать. Закусочная «Звездочет» уже превратилась в дымящуюся груду дерева, кирпича, металла и стекла. За считаные минуты не стало скобяной лавки Арнольда Така — весь сгруженный в ней хлам порядочно насытил продвигающееся вперед огненное Инферно. Аптека Финна горела около часа, не спеша, а потом взорвался ее отопительный котел, раскидав горящую шрапнель по сторонам. Та в свою очередь воспламенила почти все, на что попала. Даже деревья горели — а вокруг Литчфилда их росло в избытке.

К тому времени, когда ненасытный огонь достиг отеля «Литчфилд-Вэлли», из него давно ушел последний постоялец. В передвижном шоу Зазывалы Дэвиса не осталось ни одного человека, а весь персонал был либо мертв, либо занят своими делами. Мало кто остановился в отеле, в основном коммивояжеры и гуляки, но и они сгорели, точно утренний туман на солнце, прежде чем пламя приблизилось к отелю. Если бы кто-нибудь видел, как они исчезали, сказал бы, что их там, скорее всего, никогда не было.

А засвидетельствовать их уход было некому.

В Литчфилде остались только настоящие местные жители — те, кто проживал в нем с самого начала, или те, что родились уже здесь. Почти все они спали дома, в своих кроватях, вдалеке от разгулявшегося пожара. Кто-то был мертв. Рассел Кевинью, Филлис Гейтс, Финн, Джейк и Хершал, продавец ботинок, — трупы, завалившие главную улицу, — все сгорели, придавленные обломками зданий или пожранные пламенем по ходу дикого триумфального шествия. Арнольд Так тоже сгорел в своей кладовке, а официантка Нетти Увертюр замерзла насмерть в морозильнике «Звездочета» еще до того, как сгорела закусочная.

Когда экран «Дворца» слетел с опор и рухнул на сиденья, его жесткий каркас пробил череп Эрни Рича, и шериф растянулся на полу. Все это время он пребывал в затуманенном состоянии, гадая, что заставило его войти в кинотеатр уже после того, как он его поджег. Из дыры в голове сочилась кровь, ладони прикипели к горячему липкому полу. Ему пришло на ум, что ребята, работавшие на Раса Кевинью, никогда хорошенько не убирались в этом местечке, и это была последняя связная мысль, мелькнувшая в голове шерифа, прежде чем он сгорел заживо, придавленный экраном с алюминиевым напылением, на котором за все эти годы посмотрел десятки фильмов.

Одним из последних заведений в центре Литчфилда, которое было сожжено, оказалась заправочная станция Уэйда Макмэхона. Чарльз вернулся туда после того, как спалил таверну Эрла, что было чертовски приятно, учитывая, что Эрл никогда не позволял Чарльзу туда заходить из-за цвета кожи, само собой. Вернувшись на заправку, он обнаружил, что у него остался один факел, облитый бензином и оставленный на обочине. Чарльз поднял его и огляделся в поисках чего-нибудь, что еще можно сжечь. На его губах заиграла улыбка; несмотря на то, что было поставлено на карту, он прекрасно проводил время. И когда понял, что единственное место, оставшееся ему, — гордость и радость Макмэхона и что больше не понадобятся факелы, улыбка стала еще шире.

Они были так великолепны, эти танцующие языки пламени. Окружили его со всех сторон, подпрыгивая все выше и выше, как дервиши. Только выброшенный на берег островок заправочной станции оставался неподвижным и неосвещенным. Поэтому Чарльз отцепил форсунку от топливного насоса и, сжав рукоятку, щедро полил едко пахнущим бензином запятнанный тротуар у своих ног. Немного попало и на него самого — на брюки и ботинки. Чарльз напевал себе под нос простенькую частушку, услышанную от бабушки давным-давно, в бытность мальчишкой. Что-то о скачка́х вместе с дьяволом.

Чарльз выпустил сопло из рук, и то грохнулось на землю, все еще брызжа бензином. Он выудил из кармана жилетки коридорного коробок спичек — добрая половина тут же просыпалась. На обратной стороне коробка было отпечатано позолоченными буковками: ОТЕЛЬ ЛИТЧФИЛД-ВЭЛЛИ — С 1888 ГОДА. Чарльз усмехнулся, покачав головой.

— Так я и поверил, — бросил он, чиркая спичкой по абразиву и роняя ее.

Пламя дохнуло с земли, охватило его ноги и поползло вверх. Тогда Чарльз пустился в пляс, дрыгая ногами на манер какой-нибудь деревенщины из Аппалачей, заходясь изо всех сил в радостном освобожденном крике, пока были силы кричать. Боль горящих ног была сокрушительной, но в то же время… приятной. Чарльз смеялся и кричал.

За несколько мгновений до того, как огонь выстрелил в сопло и топливный насос рванул, он во весь голос запел бабушкину частушку:

Мы с нечистым тут скакали —

а-ли-лу! а-ли-лу!

Мы с нечистым тут скакали —

а-ли-лу! а-ли…

Взрыв накрыл центр города, сотрясая землю и опрокидывая заправочную станцию: во все стороны брызнуло кирпичной крошкой и жидким пламенем. Огромный огненный столп взметнулся в небо. Ревущая башня света и тепла выросла в са́мом сердце гнетущей страны чудес Зазывалы Дэвиса, и будь кто-то поблизости, непременно увидел бы ее, ведь теперь она маячила на многие мили и просматривалась со всех четырех сторон света.

Но никто ее не увидел — вокруг никого не было.

Глава 27

За все эти годы Джоджо лишь изредка посещал единственный храм Литчфилда, обычно только по случаю рождения, брака и смерти. Его собственная свадьба с Бет, какой бы ни была, состоялась именно там, но ныне Бет покоилась на церковном кладбище с южной стороны обшитого вагонкой здания. Регулярные воскресные службы не были ему по душе, Джоджо избегал их как чумы, несмотря на уйму нежелательных советов и уверений, что они пойдут ему на пользу, посыпавшихся после самоубийства жены. Похороны Бет — вот по какому поводу он находился тут в последний раз, и ничего сверх.

Церковь была прямоугольным зданием с полсотни футов в длину. Там, где краска еще не облупилась, вагонка отличалась кипенной белизной. Над карнизом торчала низкая колокольня, увенчанная белым деревянным крестом, а от парадных дверей прогибалось книзу короткое крыльцо. Над дверями к фасаду прибита вывеска ручной росписи, на которой тщательно выведены два простых слова: «ОН ВОСКРЕС».

Увидев вывеску, Джоджо хмыкнул и поднялся по четырем скрипучим ступенькам на крыльцо. Теодора подошла совсем близко.

— Там свет не горит, — заметила она.

— Ну, если он уничтожает свой мир, наверное, свет исчезнет последним.

— Кто-то явно смыслит в религиозных текстах.

Усмехнувшись, Джоджо взялся за дверную ручку.

— Ты готова?

— Я не знаю, что нас ждет впереди.

— Впереди, Теодора, наша личная битва при Литтл-Бигхорн.

Она нахмурила брови и слегка улыбнулась.

— И мы в ней явно не индейцы, да?

— Ни в коем случае, черт возьми.

— Тогда я рада, что все прояснилось. Открывай дверь, не тяни.

Он открыл.

Ледяной сирокко вырвался из недр церкви, накрыв их, неправдоподобно сильный и такой стылый, что раны заныли. Теодора тут же отскочила в сторону, ища защиты за отверстой створкой двери. Джоджо, закрыв лицо руками, все же устоял. Оглушительный яростный рев звучал вместе с ветром — сотни голосов в муках, сочащихся ненавистью: все они каким-то образом принадлежали одному Зазывале Дэвису.

Ветер стих, но холод остался. Джоджо шагнул в часовню, и половицы застонали под его тяжестью. К очередному ревучему грому он был готов, но на сей раз тот прозвучал будто издалека. С крыльца Теодора крикнула ему:

— Смотри!

Джоджо обернулся и увидел, как вдалеке, в городе, вздымается столп пламени.

— Это Дэвис такое учинил? — спросила она.

— Не думаю.

— Тогда, может, лучше подождать? В смысле — Чарльза и шерифа Рича…

Из глубины черной как смоль часовни донесся низкий гортанный смешок — ответ на ее слова. Джоджо обернулся и сощурился во мрак.

— Они не придут, — произнес Зазывала Дэвис, шагая где-то в тени. — Никого больше нет. От Литчфилда только эта церковь осталась, и да будет она ребром, из коего создам я новый мир.

— Зачем, скажи? — крикнула Теодора в темноту. — Что тебе со всего этого? Ты просто получаешь удовольствие, издеваясь над невинными?

Дэвис рассмеялся ровным раскатистым смехом.

— Невинных? Да черта с два! Вся невинность утопла во время последнего наводнения, что было наслано свыше. И что за нелепый вопрос «почему»? Здесь я — бог, а власть богов не оспаривается.

Скребущие шаги шаркали по полу, приближаясь. Теодора попятилась к двери, Джоджо принял боевую стойку. Дэвис приблизился к лучу тусклого серого света, идущего снаружи, и вошел в него с ухмылкой на черном лице, оставшемся без кожи.

Теодора ахнула и прикрыла рот рукой. Джоджо с отвращением взглянул на стоявший перед ним ходячий труп, облаченный в черный фрак, с болтавшейся на шейных позвонках траурной «бабочкой». Труп слегка поклонился, разведя истлевшие руки.

— Черный Гарри, — бросил Джоджо.

— Абракадабра, — прохрипел мертвый кудесник, проведя по зубам серым, наполовину съеденным червями языком.

— Знаешь что, Гарри? — презрительно фыркнул Джоджо. — Я никогда особо с тобой не общался…

С этими словами Джоджо бросился на Черного Гарри и схватил его. Облако дурно пахнущей пыли вырвалось из рукавов и воротника волшебника. Они упали в кучу — череп Эшфорда навис над Джоджо и, раззявив рот, дохнул смрадом; звук смеха трепетал в его глотке и в то же время был где-то еще, вне этого, давным-давно умершего, тела. С уровня пола Джоджо заметил человеческую фигуру, неподвижно лежащую под скамьями. Ему хватило одного взгляда, чтобы понять, кто это. В этот момент Гарри Эшфорд начал что-то бормотать скребущим, как наждачная бумага, голосом:

— Люцифер, Уир, Хамерон, Алисеон, Мандусин… Прими, Ориет, Найдрус, Эсмони, Эпаринесон, Эстиот…

— Ах, ради всего святого, — проворчал Джоджо. Одной рукой он прижал шею трупа к полу, а другой нанес ему удар в челюсть. Челюсть хрустнула и дернулась вбок. Затем все тело твари содрогнулось, и челюсть сама собой выпрямилась.

— Думоссон, Данохар, Касмиэль, Хайрас…

— Да брось ты! — закричал Джоджо, сдавив череп обеими руками с двух сторон. Он засунул большие пальцы в маленькие отверстия в нижних височных долях и сжал их. Швы треснули под давлением. Джоджо вывернул руки вверх, не обращая внимания на жгучую боль в плече, и потянул изо всех сил, какие были в его распоряжении.

Мертвец не унимался, даром что кости его шеи раскалывались и ломались.

— Фабеллеронтон, Содимо, Пеатам…

Джоджо оскалил зубы и вырвал голову из тела, окончательно переломив хрупкую шею и навсегда заглушив глас из костей Черного Гарри Эшфорда. Он воздел черепушку в руке, словно дикарский трофей, и рассмеялся. Всякий сторонний наблюдатель в этот момент принял бы его за безумца, но здесь была лишь Теодора, и она все понимала.

— Это что, всё? — прохрипел Джоджо. — Большего и не требовалось?

Он приподнялся, сначала на одно колено, потом на обе ноги, все еще держась за череп. Какое-то мгновение рассматривал эту жуткую голову, мертвую и пустую, после чего швырнул ее в ближайшую стену. Череп разбился вдребезги, как ваза, рассыпавшись на бесчисленные безвредные осколки, усеявшие пол.

Пройдя к безголовому скелету во фраке, простершемуся на полу часовни, бывший мальчик-псоглавец обрушил на него весь скопившийся гнев. Правой ногой он сокрушил ветхую грудную клетку — из груды костей взметнулось облачко могильной пыли. Но этого было мало: Джоджо продолжил топтать тело уже левой ногой, размалывая древние останки в муку. Вскоре не осталось ничего целого — одна пыль, набившаяся в потрепанную одежду фокусника.

— Все кончено, — прошептал Джоджо. — Кончено.

Он не мог сдержать улыбку, вытирая холодный пот со лба. Он выпрямился, с трудом справился с болью в плече и снова повернулся к двери. Теодоры там не было. Он позвал ее по имени, но ответа не получил. Вышел на крыльцо, оглядел ближайшие окрестности церкви — ее нигде не было.

Сбитый с толку и немало измученный, Джоджо возвратился в часовню и вслепую ощупал стену в поисках выключателя. Это заняло некоторое время — довольно много времени на самом деле, — но он нашел-таки его. Над головой замерцала безвкусная лампа с дюжиной маленьких фальшивых электрических «свечек». Ее дымчато-желтый свет тихо окутал металлический предмет в центре хорошо утоптанного прохода между церковными скамьями. Изумленный Джоджо понял, что во все глаза смотрит на сигил Люцифера, выкопанный Джимом Шенноном.

— Что, опять?..

Не далее чем в двух футах от знака, из-под скамьи, торчала мертвая белая как снег рука Зазывалы Дэвиса. Он увидел тело, когда боролся с Черным Гарри Эшфордом, и тогда понял, что произошло. Эшфорд оставил оболочку молодого человека, некогда убиравшего за посетителями блевотину и рассыпанный попкорн, а за животными — дерьмо; человека, бранившего цыгана с обезьяной и сохшего по Минерве — Змеиной Леди. В этой оболочке Эшфорд обретался до урочного часа. А потом как обращенная в чудовище Минерва сбросила кожу, так и он с легкой душой избавился от чужого тела.

Рука, казалось, лениво указывала на сверкающий металл. На сигил легла тень — это Теодора, поднявшись из-за скамей, неторопливым шагом двинулась к Джоджо. Он застыл, ошалело глядя на ее алые губы и угрюмо сведенные брови.

— Явись, Люцифер, явись, — произнесла она низким голосом.

— Что за… — начал было Джоджо, понимая, что произошло, но не веря.

— Явись, Люцифер. Явись, — повторила она. Еще раз. И еще.

Джоджо отступил на несколько шагов и невольно покачал головой, чувствуя, как на глаза наворачиваются слезы.

— Ах ты, сукин сын, — сказал он. — Гнилой, прокля́тый сукин сын.

— Все, что я когда-либо хотел, — это безумный, насквозь безумный мир, — произнесла она не вполне своим голосом.

— И что, неужто тебе того мира не хватало? В нем разгорелась война! Что, мало тебе? — выпалил Джоджо и задумался, в каком именно мире война случилась — в том, что можно (можно ли?) считать реальным, или в этом мире-аттракционе Эшфорда. Он, вероятно, никогда не узнает наверняка.

— О да, огонь был прекрасен, — сказал чужак в теле Теодоры. Наблюдая, как Джоджо пятится к крыльцу, он стал расстегивать одну за другой пуговицы блузки ее изящными пальцами. — Спасибо тебе за это.

Блузка упала на пол. За ней последовал жесткий проволочный лифчик. На крыльце Джоджо споткнулся и припал на одно колено, кряхтя от боли. Теодора рассмеялась. На ее теле не осталось одежды — она избавилась от всего, чтобы дальнейшее превращение ничто не стесняло.

— Я познал магию. Истинную магию, и она прекрасна. Магия — это жизнь, магия — это вечность. Она для меня — всё, и меня всё устраивает. Именно так работает всемогущество. Но для Бога оно зависит от кающихся, а ты отрекся от меня, Джоджо Уокер. Ты покинул меня там, на моей Святой Горе. Оставил совсем одного, отвергнутого, лишенного радости вхождения в собственный мир.

— Все, что я делал, — проживал свою дерьмовую жизнь, — прохрипел Джоджо, неуклюже поднимаясь на ноги. Нагота Теодоры резала глаз. Он, вероятно, был бы счастлив видеть ее такой в иных обстоятельствах, но теперь стало понятно: иным обстоятельствам не бывать.

— Этого оказалось недостаточно, — упрекнул его Эшфорд-Теодора с гневом на лице. — Ну да, я много где ошибся. Все это было чудесно в теории, на бумаге, разве не этому бедный Троцкий научился? Вот только меня ты не сможешь стукнуть ледорубом, мальчик-собака. Я смогу начать все сначала — только я и Теодора. Пусть в этот раз у мира появится богиня, а не бог. Пусть в этот раз мир будет ужасен и великолепен — мир, построенный на дихотомии боли и тех, кто причиняет ее, на безумии и чудовищах. Не Палата, но целый Мир Десяти чудес. Безумный фестиваль, которому не будет конца.

Джоджо вытер грязь с ладоней о шерсть на торсе и почувствовал, как закружилась голова. Его мускулы кричали остановиться, сдаться и лечь к чертовой матери, и его сознание соглашалось. Оставалось только предположить, что сопротивление в данный момент стало бы шуткой, что он проиграл бой. Война закончилась, плохие парни победили. Кроме того, что он будет делать, даже если победит? Куда пойдет? Куда еще можно пойти?

Как ни прикидывай — партию не переиграть.

Джоджо сжал кулаки и опустил голову. Он ненавидел себя за слабость.

— А я не закончил заклинание! — воскликнул Эшфорд-Теодора, неприкрыто веселясь. — Экий я старый дурак… Нужно ведь еще раз это сказать. — Выпростав свои тонкие белые руки в ночь, Теодора, устремив взгляд к дымчато-серым облакам, глубоко вздохнула и отчеканила:

— Явись, Люцифер… явись.

И уже в следующее мгновение Джоджо без всяких сомнений понял, что покойный преподобный Шеннон ошибался относительно природы магии Черного Гарри Эшфорда.

Фатально ошибался.

Глава 28

Кожа по бокам ее головы начала расходиться: наружу продавливались зазубренные костные острия. Рога. Ну конечно, подумал Джоджо. Призыв отнюдь не был символичен, как полагал преподобный. Черная магия Черного Гарри Эшфорда, вот ведь хохма, впрямь оказалась чернее некуда.

Груди Теодоры сдулись, точно пара воздушных шариков. Кожа на них натянулась, когда она выставила плечи вперед и издала низкое противное рычание. Дернулась и запрыгала сначала на одной ноге, затем на другой, исполняя что-то вроде зловещего танца святого Витта. Когда Теодора невероятно широко раздвинула губы и они разорвались в уголках, как вареная говядина, обнажив острые желтые зубы, Джоджо припомнил всех своих друзей, соседей, старых врагов и все те несвойственные им поступки, на которые их сподвиг приезд Зазывалы Дэвиса в город.

Дьявол заставил их сбиться с пути, подумал он.

Словно веля ему унять даже безмолвные мысли, Теодора — или дьяволица, в которую она стремительно обращалась, — завизжала разъяренным ястребом. Теперь глаза ее превратились в выкаченные шары цвета заварного крема, нос съежился и сморщился, став гнилым струпом, перетягивающим надвое огромный носовой провал в черепе. Куда пропала прежняя красота вдовы Кевинью, ее меланхоличная элегантность, острый и живой ум? Перед Джоджо высился беснующийся монстр из преисподней — с узловатыми обезьяньими руками, когтями на пальцах и лицом, которое мог измыслить в наихудшем бреду только средневековый художник-визионер.

Существо закатило липкие желтые глаза и выпятило смятую грудь, одновременно шипя и ревя. Испытывая отвращение и скорбь, Джоджо закрыл глаза. Но слезы пробились все равно и потекли по грязному лицу. Теодора умерла. Чарльз и его старый босс Эрни Рич — тоже. Литчфилд стал пеплом, и представление почти закончилось. Почти.

Шипящий демон широко раскрыл пасть, обнажив длинные и тонкие как иглы зубы. Но Джоджо не отступил. Он даже не шелохнулся. Где-то снова завелась каллиопа, рождая дребезжащую мелодию; угадывался и приглушенный гул голосов. Демон, вновь дико взвизгнув, сделал резкий пируэт. Церковь ходила ходуном — из-под строп, удерживающих старую постройку, сыпалась пыль.

Глянув через плечо торжествующего дьявола, Джоджо равнодушно стал смотреть, как содрогаются и рушатся церковные стены. Колокольня скатилась с крыши в водопаде черепицы и трухи. Крыльцо рухнуло, и все здание испустило громкий дрожащий вздох, прежде чем Джоджо понял, что оно расширяется, растет изнутри в кроваво-красном свете.

Чудовище захихикало и замахнулось на него рукой, пройдясь когтями в нескольких дюймах от лица. Музыка сделалась громче, как и голоса. К тому времени, когда церковь полностью превратилась в сарай Лероя Данна, он уже был заполнен людьми в лучших выходных костюмах. В центре, освещенные кругом фонарей, мягко покачивающихся в подвесных проволочных корзинках, мальчик и девочка танцевали медленный танец, приводя зрителей в восторг.

С непрекращающимся нутряным шипением Дьявол растянул губы в обращенной к Джоджо улыбке. Его желтые глаза были широко раскрыты и выпучены. Джоджо перевел взгляд с него на детей, танцующих в центре сарая. Толпа расступилась перед ними; сначала он узнал девушку — Нэнси Кэмпбелл, залетевшую и быстро смотавшуюся из города, а уж потом и паренька — Эдди Кэмпбелла, отправившегося на фронт и где-то там сгинувшего. Они оба нарезали медленные круги с суровым выражением на лицах: их движения были неуклюжими и скованными. Хотя они оставались такими же молодыми, как и прежде, их изможденный вид свидетельствовал об усталости от жизни и мира.

— Отлично, — проворчал Джоджо, — я их вижу. К чему ты клонишь?

— Прис-с-соединяйся, — прошипело чудовище. — Она уже заждалас-с-сь тебя.

Джоджо посмотрел на свои ботинки и тяжело вздохнул.

Он не знал, о ком говорит этот дьявол, но все равно тихо сказал:

— Я люблю ее.

— Яс-с-сное дело.

— Я убил ее, выходит?

— Да-а-а-а.

— Не ее одну, а всех их.

— Вс-с-с-сех.

— Весь этот гребаный городишко.

— Вс-с-с-сех, кого ты так с-с-сильно любил.

Всхлипнув и застонав, Джоджо поднял голову и оглядел амбар, гадая, кто это был, какую непорочную душу он обрек на сей арлекинский ад. Бет, Сара, Теодора? Или кто-то другой? Он знал, что это мог быть почти кто угодно. Он проклял их всех.

— Прис-с-соединяйс-с-ся.

Музыка стала такой пронзительной и ужасающе громкой, что походила на сирену воздушной тревоги. Джоджо поморщился, затем шагнул вперед, зацепившись ногой за что-то — за Теодору или за то, что от нее осталось. Только кожа, волосы и платье. Раковина, сброшенная демоном-насмешником. Он крепко зажмурился и перешагнул через эти останки, влившись в людской круг.

Люди болтали, но их голоса полностью заглушал вой сирены. Джоджо пробрался сквозь толпу и вышел на середину усыпанной сеном танцплощадки, где Эдди и Нэнси продолжали неуклюже кружиться. Лицо мальчика было пепельно-серым, глаза опухшими и красными. Перекрикивая лязг каллиопы, он сказал:

— Я просто попытался сбежать, мистер Уокер, но он не позволил. Он не дал мне уйти.

— Я знаю, сынок, — ответил Джоджо, но даже сам себя не расслышал.

Девушка все еще была беременна. Ее живот вздувался под ситцевым платьем, до сих пор отягощенный нерожденным ребенком — таким же пленником, как и все остальные. Да, Нэнси морщилась от боли, но все равно танцевала. Все они танцевали.

На мгновение человек с белой как снег кожей, одетый в одну набедренную повязку, положил костлявую руку на плечо Эдди. Эдди тут же отстранился от Нэнси, и костлявый мужчина двинулся вперед, чтобы возобновить танец. Насколько Джоджо мог судить, это был Хэл Уайт, давешний человек-скелет. Эдди же тем временем взял себе в пару пухлую бородатую женщину. Они повернулись друг к другу и звонко поцеловались.

— Я бы уж давно полег во Франции, — громко сказал Эдди, и бородатая женщина прыснула от его слов. — Но мне не дают выйти. — Он всхлипнул, оросив слезами бороду партнерши. — Я не могу уйти, даже чтобы меня просто убили.

Неподалеку Львиный Джек поднял над головой массивную штангу, натянув на лицо сумасшедшую улыбку. Нетти Увертюр, засмотревшись на него, чуть не выпустила из рук кофейник. У ног Джоджо сновала маленькая коричневая обезьянка в выцветшей темно-бордовой феске. Приземистый усатый мужик бегал за ней, бормоча что-то на непонятном Джоджо языке. Сирена каллиопы рождала пронзительный звон в ушах, делая всякое понимание едва ли возможным.

Он покачал головой и попятился назад, прочь от толпы, к открытым дверям сарая. Ему хотелось подышать свежим воздухом, но он застыл в полушаге от наступающей на него обсидиановой дьяволицы. Она гарцевала к нему на козьих ножках, ее ужасная пасть была широко раскрыта и сочилась слюнями. Когда существо приблизилось, оно вонзило свои острые когти в плоть собственной груди и распахнуло ее. Угольно-черная кожа ушла назад парой массивных портьер, и через мгновение кто-то еще явился из потусторонней плоти и занял ее место, даже не сбившись с поступи.

— Привет, Джоджо, — сказала Бет.

Она едва удостоила его взглядом, проплывая мимо; ее белое платье сверкало в свете фонаря как бриллианты. Она никогда не выглядела лучше. Даже в день их свадьбы. Даже в самую первую их встречу, когда Джоджо только-только увидел веснушчатую брюнетку с глазами, похожими на капельки кофе, и улыбкой, не перестававшей растоплять его сердце (а ведь пришел день, когда она перестала улыбаться).

Бет сияла от счастья. Она была жива. При виде нее гримаса Нэнси стала еще гуще.

Бет прошла за двери сарая, остановилась и обернулась, чтобы посмотреть на мужа.

— Так ты идешь? — спросила она.

Стиснув руки в кулаки и понимая, что все это новый обман, он рявкнул ей в лицо:

— Нет!

Лицо Бет вытянулось.

— О, Джоджо, — печально промолвила она, доставая из воздуха маленький револьвер.

— Бет, — прошептал Джоджо, но она уже поднесла его к виску и выстрелила. Сцена, которую он миллион раз прокручивал у себя в голове, снова повторилась.

Бет обмякла и рухнула на землю. Казалось, никто этого даже не заметил.

Джоджо всхлипнул и почувствовал, как у него щиплет глаза. Он насухо вытер их волосатыми костяшками пальцев и, перешагнув через труп жены, вернулся на середину импровизированного танцпола. Он оглядел кислые лица медленно и неуклюже топчущих пол танцоров; его взгляд упал на вилы, прислоненные к тому же самому штабелю тюков сена, на который он положил Теодору, когда та подвернула лодыжку. Он подобрал их и, вытянув вверх, поддел зубцами одну из проволочных корзинок, где был укреплен фонарь. Вытащив его оттуда, он опустил вилы и на мгновение встретился взглядом с парочкой мужчин, стоявших в обнимку в обрамлении молочной мглы в задней части сарая. Черный Гарри Эшфорд и Зазывала Дэвис жеманно улыбались ему. Джоджо сухо осклабился им в ответ.

— Идите к черту, — прорычал он.

— А мы уже у него, — хором ответили мужчины.

— И ты сам — тоже, — добавил Гарри низким скрипучим голосом, который прозвучал совсем рядом с ухом Джоджо.

Ухмылка сошла с его губ, и он швырнул в них фонарем. Эшфорд и Дэвис исчезли, прежде чем фонарь ударился о стену и взорвался огненным шаром, пролив капельки света на разбросанное по полу сено. Кто-то закричал и двери сарая захлопнулись, когда пламя стремительно распространилось, захватывая снопы сена и взбираясь на стены. Взбиралось оно и на танцующих. Ярко-оранжевые цветы распускались тут и там, когда платья, брюки, жакеты и камербанды[30] вспыхивали на паникующих танцорах и танцовщицах, стучащих в закрытые двери, сбивавших друг дружку с ног, умирающих с проклятиями на губах.

Усевшись на перевернутое медное ведро, Джоджо стал смотреть, как они сгорают. Нэнси первой превратилась в столб черно-серого пепла, развеявшегося в воздухе, за ней последовали другие — бородатая женщина, Филлис Гейтс, Хэл Уайт — человек-скелет. Ад принял их всех: в мгновение ока в сарае не осталось никого, кроме Джоджо. Все остальные превратились в пепел, даже костей от них не осталось.

Жар обжигал, дым скапливался в легких, и Джоджо почувствовал, как его сознание постепенно затуманивается, а мир убегает вдаль. Был ли этот мир реален? Было ли реальным хоть что-то? Наверное, он так и не узнает.

Когда пламя наконец взялось за него, Джоджо вспомнил, что у него не осталось сигарет, и усмехнулся, подумав о том, что когда-то они были у него, но запаливать их было решительно нечем.

— Вот так мир! — проревел он, радуясь огню, объявшему его с ног до головы. — Вот так чертов цирк!

Эпилог

А лес все длился и длился, не желая заканчиваться, — по крайней мере, так казалось Теодоре Кевинью. Она сочла бы себя заблудившейся, если бы в принципе знала, куда идет: шла уже несколько часов кряду, сквозь лиловую рассветную мглу, в раннее утро нового дня, стрелявшее лучами белого света сквозь густые зеленые верхушки деревьев. Туфли Теодора выбросила давным-давно и теперь шагала босиком по веткам, опавшей листве и прохладной грязи. Нигде в этом лесу она не видела ни белок, ни птиц: те не парили в небе, заявляя о себе трелями, и не вили гнезд. Теодора была совсем-совсем одна. Странно, конечно, хотя и рядом не стоит со всем остальным, что она повидала за несколько последних дней. Бывают такие странности, каких сколько ни переживи, — не привыкнешь.

Она никак не могла найти Джоджо, вот что плохо. Только что они стояли вместе на церковном крыльце — и вот она одна-одинешенька, посреди леса. Поначалу она пыталась найти обратную дорогу к церкви, но теперь решила, что особой разницы между северным и южным направлениями нет. Неважно, в какую сторону идти, главное — продолжать идти в принципе. Она боялась, что, если остановится, больше не сможет двигаться, просто укоренится в земле и станет частью безжизненного пейзажа. И потому шла дальше.

В середине дня солнце стало ярким, и она вышла на большую поляну. Несколько десятков человек молча бродили вокруг, разбирая палатки и загружая массивные черные сундуки в повозки. Рядом с одной из повозок сидели карлик и тучная женщина с сигарой и фляжкой, а вокруг прыгала обезьяна, хотя ее почти не замечали. Теодора остановилась в стороне от поляны, скрытая окружавшими ее деревьями, и смотрела, как чья-то высокая бородатая фигура вышла из стоявшей последней палатки, крепко прижимая к груди книгу в кожаном переплете, и исчезла в лесу на другой стороне. Как и обезьяна, бородач тоже был проигнорирован трудящимся балаганным народцем.

Мысль присоединиться к ним испугала Теодору. Привалившись к коре дерева, за которым пряталась, она представила, как убегает с цирком — в ее-то возрасте! Может, подумала она, смысл и есть. Может, есть другие города по образу и подобию Литчфилда, другие миниатюрные изолированные преисподние в глуши, куда она могла бы направить стопы и где-то там начать новую жизнь, полную страха, любви, слез и смерти.

Из толпы балаганщиков вдруг выскочила маленькая темная фигура — мальчишка лет пяти-шести, отчаянно размахивающий ручками-ножками и стремительно бегущий точно в ее сторону, к деревьям. Он был покрыт волосами с головы до пят, а кроме того, полностью обнажен. Теодора прикусила губу, нервно вцепившись ногтями в кору дерева. Мальчик бросился к ней, едва касаясь ногами земли, его маленькие волосатые ручонки остервенело загребали воздух.

Мальчик жалобно плакал на бегу, шерсть на его лице слиплась во влажные комки.

Теодора приготовилась к неизбежному — к тому, что люди, которые побегут за ним, будут кричать, ругаться и чуть ли не с пеной у рта пытаться схватить его своими злыми руками…

Но никто за ним не побежал. Мальчик добрался до деревьев и прыгнул в тенистый лес — знай себе хрустели ветки и шуршали мертвые коричневые листья у него под ногами. Теодора ждала, затаив дыхание и беззвучно плача. Наконец она пустилась следом за ним.

Она нашла его дрожащим под одеялом из влажных заплесневелых листьев. Мальчик обхватил себя руками в попытке согреться, его ноги подергивались даже во сне — он спал, но продолжал бежать. Ее сердце болело за него, но она шла медленно, осторожно. Не хотела спугнуть его.

Коснувшись плеча мальчика, Теодора заставила его вздрогнуть. Его глаза распахнулись, и он взвизгнул, выкарабкиваясь из листьев, в которых зарылся.

Теодора потянулась к нему и сказала:

— Не бойся! Всё в порядке. Всё в порядке…

Мальчик поднялся на ноги. Его взгляд метался между Теодорой и протянувшейся на многие мили кругом (может, вообще бесконечной) чащей.

Она протянула ему руку с грустной улыбкой.

— Всё в порядке, Джоджо. Я твой друг. Правда.

Джоджо открыл рот, словно хотел что-то сказать, но промолчал. Зубы у него были коричневые. Из его глаз снова потекли слезы.

Он все-таки взял ее за руку.

После того как стемнело, они немного поспали. Теодора села у толстого дуба, а ее маленький спутник положил голову ей на колени.

Она резко очнулась от яркого сна, чьи образы мгновенно улетучились. Мальчик смотрел на нее с колен, и его глаза блестели в лунном свете.

Она потянулась, зевнула и попросила Джоджо подождать ее, никуда не уходить, а сама отбежала в лес по малой нужде. Когда она вернулась, паренек сжался в испуганный комок — словно решил, что она его бросила.

Теодора заключила мальчика в крепкие объятия. Они простояли так довольно долго.

А потом пошли дальше.

В слабом туманном свете утра их глазам предстала пропасть. Хорошо, что рассвело: в кромешной тьме ночи они вполне могли бы махнуть за край, не глядя.

Выйдя из-за деревьев, женщина и мальчик застыли, держась за руки, на краю обрыва — на шестифутовом выступе, что нависал над пустотой. Впереди, насколько хватало глаз, простиралось лишающее одним своим видом дара речи великое ничто — от горизонта до горизонта. Голубовато-белесый туман клубился в выскобленной раковине реальности.

Теодора и Джоджо нашли край света.

Она все тут же поняла. После Литчфилда ничего не было. Вообще ничего. Никогда она не бывала в Сент-Луисе, никогда Джоджо не ставил на лошадок — ни в Хот-Спрингс, ни где-либо еще. Существовал один только Литчфилд. Дело было не только в том, что маг не позволял им уйти, — они попросту не могли.

Теодоре захотелось рассмеяться, и она рассмеялась. И смеялась долго-долго. Пока она веселилась, Джоджо уселся на край обрыва и стал мотать волосатыми ножками над пустотой. Посидев так какое-то время, он встал и с виноватым видом похлопал себя по животу.

— Голоден? — спросила она охрипшим от хохота голосом. — Я тоже.

Она снова взяла его за руку, и они углубились в лес.

Сидя на поваленном дереве рядом с ярко-зеленым кустом, они рвали пригоршнями растущие на нем алые ягоды и ели. Губы Теодоры были испачканы соком. Шерсть на лице Джоджо слиплась.

Наевшись, он впервые заговорил с ней.

— Кто я такой?

— Мальчик, — ответила она. — Просто мальчик.

— А мистер Эшфорд сказал…

— Забудь, что он сказал, — отрезала она. — Просто забудь этого плохого человека.

Они молча отдохнули и продолжили путь в прохладном вечернем сумраке.

Теодора провела это время, обдумывая чисто экзистенциальные вопросы. Есть ли вообще Сент-Луис или какое-то другое место? Ответ напрашивался сам собой. Странное дело… наверное, так было всегда. Она ждала, что мальчик спросит ее, что там, за пропастью, но догадывалась, что он тоже знает.

Больше ничего не было. Потому что больше Эшфорд ничего не создал.

Свет, горевший в отдалении, оставался единственным ориентиром. Час был поздний, и ей всего-то хотелось лечь и заснуть и, возможно, никогда больше не просыпаться. Кроме того, она утомилась, нося мальчика на закорках целый час. Теодоре казалось, что с каждой минутой он весит больше. Джоджо рос, причем очень быстро.

Не зная, что сулит ей этот свет, она осторожно положила мальчика на мягкий мох и на цыпочках пошла вперед одна. По мере приближения деревья будто сами услужливо расступались перед ней. Когда наконец показался источник света, Теодора вздохнула.

Прямо посреди чащи в воздухе парил огромный мерцающий киноэкран.

Перед ним на пеньках и в переплетении корней расселись человек двадцать в темных одеждах. Их глаза были прикованы к экрану. Теодора и сама едва могла отвести взгляд: ей было любопытно и страшно, хотелось узнать, что стоит за цветным названием фильма, выплывшим в центр экрана:

ИСТОРИЯ ЛИТЧФИЛДА

Но пленка тут же сгорела, изображение выродилось в пузырящееся желто-зеленое месиво. Экран стал совершенно белым, и зрители испустили дружное недовольное у-у-у.

Теодора, снова спрятавшись за дерево, молча наблюдала за происходящим. По двое-трое недовольно ворчащие зрители вставали и разбредались по сторонам, исчезая в чернильных тенях леса. Экран потускнел. Кто-то тронул Теодору за плечо — и она громко вскрикнула.

Молниеносно развернувшись, попятилась прочь от Зазывалы Дэвиса. Тот стоял прямо перед ней, заложив руки за спину и ухмыляясь до ушей. Он снова был при прежнем параде — в отглаженном синем костюме, с волнистым галстуком-бабочкой. Шелковистую шевелюру, аккуратно зачесанную на две стороны, в середине разделял пробор. Он поднял руку, коснулся плеча Теодоры и игриво отсалютовал.

— Сегодня кино не будет, — тихо сказал он. — Видите ли, фильм еще не снят.

Теодора оскалилась.

— Что еще тебе нужно? Мало наших невзгод?

Улыбка Дэвиса растаяла, какое-то время он рассматривал свою ладонь прежде чем сотворить некий трудноуловимый жест и вытянуть прямо из воздуха розу на длинном стебле. Сунув стебель в зубы, он проделал еще один пасс, и роза переломилась надвое. Та часть, что осталась у него во рту, превратилась в сигару.

— Ну и последний фокус, — произнес он нараспев, и из его указательного пальца вырос тонкий и длинный язык огня, от которого он прикурил. Несколько секунд Дэвис усердно пыхтел, пуская дым колечками изо рта и ноздрей, затем глубоко вздохнул.

— Несколько лет назад, — сказал он, не сводя глаз с тлеющих угольков на конце сигары, — я посмотрел фильм под названием «Битва полов». Он был немой, 1914 года, я думаю. В том фильме ничего особенного не было, разве что Гриффит, режиссер, как вы понимаете, снял ту же самую картину много лет спустя, году этак в двадцать восьмом. Как думаете, Теодора, почему мистер Гриффит так поступил?

Она молчала, глядя на фокусника усталыми глазами.

— Что ж, — протянул он, пуская дым. — Во-первых, у новой версии появился звук. Как это тогда называлось, «мувитон» — звук поверх кино[31]. Инновация, скажу я вам. В том фильме даже песенка была — «Просто прелесть» называлась. Слова помню до сих пор, верите ли! Любил я тогда кино… и до сих пор люблю. Магия, творящая фильм, совершенно иного рода. До так высоко поднятой планки иллюзионизма всем этим балаганным шоу расти и расти. Они, в сущности, никогда не дорастут. Никогда, Теодора. И даже… м-да, что-то я отвлекся. Все меняется, моя дорогая, вот главная мысль. Мы учимся на собственных ошибках, на несовершенстве. И если что-то пошло прямиком коту под хвост, всегда можно попробовать еще раз, так ведь? Если смелости хватит. А мне ее не занимать, как считаете? — Его ухмылка снова стала шире, с краев губ повалил дым. Теодора сделала еще несколько шагов назад. — Та, вторая, версия «Битвы полов» мне куда больше понравилась — она была лучше по всем статьям! Думаю, вторая версия Литчфилда мне тоже скорее придется по душе.

— Но… от города ничего не осталось, — пробормотала она, устыдившись мимолетной запинки в голосе. — Ничего и никого.

— Это не так. Остались вы, миссис Кевинью, Мальчик Псоглавец тоже. — Сказав это, Дэвис развернулся и крикнул в темноту: — Иди сюда, малыш, иди на свет! От меня тебе вреда не будет.

— Стой там, Джоджо! — крикнула Теодора. — Этот тип — не человек вовсе, а… монстр!

Дэвис захихикал:

— Я-то монстр? Да вы мальчонку видели? Пресвятые небеса…

— Он всего лишь ребенок!

— А я — всего лишь антрепренер, дорогая моя.

Мальчик вышел из тени, потирая усталые глаза кулаками. Вид у него был вялый и озадаченный. Он окинул взрослых недоумевающим взглядом.

— Привет, Джоджо! — прокудахтал Дэвис, склоняясь. — Скажи-ка, дружок, хотел бы ты жить-поживать в приличном месте? В настоящем доме и с настоящей кроватью?

— Мы всё сожгли, — произнесла Теодора.

— Далеко не всё. А что сожгли, то отстроите. Если люди вообще что-то делают, то лишь так, разрушая и восстанавливая. Снова и снова. Будет новая жизнь, новый шанс… новый Литчфилд…

— Новая ложь, — закончила она.

Зазывала Дэвис резко обернулся и зашипел на нее, его глаза горели желтым огнем.

— Как будто у вас есть выбор! — взвизгнул он.

Теодора отпрянула от мага и врезалась в дерево. Она споткнулась и упала, отползая от Дэвиса. Но прежде чем он успел кинуться на нее, Джоджо, подпрыгнув высоко-высоко, обрушился Дэвису на плечи и впился полусгнившими зубами тому в шею, а когтями — в лицо. Дэвис закричал и ударил волосатого ребенка, но Джоджо удержался на нем.

— Джоджо! — закричала Теодора. — Джоджо, нет!

— Я тебе не позволю! — прокричал мальчик срывающимся голосом. Его тон огрубел вмиг. — Ты отнял у меня всё. Всё!

На ее изумленных глазах Джоджо превращался в мужчину, не переставая царапать и рвать зубами лицо и горло Зазывалы Дэвиса. Кровь текла по его щекам и шее — черная как нефть.

Вскоре ноги Джоджо коснулись земли: теперь он был таким же высоким, как Дэвис, если не на дюйм выше. Он схватил Дэвиса за плечи и развернул к себе. Дым поднимался от их ног — сигара упала в ворох опавших листьев. Но противники того не замечали: один был в диком бешенстве, а другого рвали на части.

— Бет! — рычал Джоджо. — Сара! Моя работа! Друзья мои! Вся моя чертова жизнь! Ты забрал все!

Дэвис открыл было рот для какого-то ответа, но с его губ слетали лишь мокрые черные пузыри. Джоджо дико, по-волчьи, завыл и вгрызся в самую середину лица Дэвиса. Он сжал зубы, рыча, и резко мотнул головой в сторону, напрочь оторвав магу нос вместе с верхней губой. Теодора испуганно вскрикнула.

Джоджо пожевал кожу и хрящи, прежде чем плюнуть липким месивом прямо в лицо, вернее, останки лица Зазывалы Дэвиса.

— Уж она-то тебе не достанется, — рыкнул Джоджо и, подняв тело Зазывалы в воздух, насадил его с размаху на сук ближайшего дерева. Страшная окровавленная марионетка, пробитая насквозь, безвольно поникла.

Неподалеку захрустели листья, и Джоджо вздрогнул. Теодора пала на колени, дрожа всем телом, на лице ее застыла маска отчаяния.

— Джоджо…

— Прошу прощения за беспорядок, — сказал он, его широкая мохнатая грудь тяжело вздымалась.

— Он что… м-м…

— Мертв? Ни за что. Кто угодно, только не он.

— И… что теперь?

Джоджо приосанился и запрокинул голову, глядя на ночное небо.

— Мы возвращаемся, — сказал он.

— Во… возвращаемся? Но куда?

— В город. Домой!

— У нас нет дома? Ты что, не видел обрыв? Ничего нет, Джоджо! Ничего!

— Есть мы, — спокойно сказал он, подходя к ней и протягивая руку. — Еще есть мы.

Теодора взяла его за руку, и Джоджо поднял ее на ноги. Она упала на него, зарылась лицом в волосы на его груди и плечах и зарыдала.

— Он вернется, правда?

— Вернется, — согласился Джоджо.

— Он не даст нам спокойно жить, — сказала она, утираясь рукавом. — Не даст — и все.

— Да кто его спрашивать будет!

— Он просто начнет все сначала, как ты не понимаешь. И сделает все еще хуже!

— И совершит ту же ошибку, что и в первый раз, Теодора. Он забудет о таких вещах, как любовь и безмерная глупая решимость людей вроде меня. Я тысячу раз пройду через это ради тебя, черт возьми. Миллион. Потому что ты — все, что у меня есть. И все, что я хочу.

— О, — пробормотала она, потому что других слов у нее не нашлось. Больше всего на свете ей хотелось поцеловать Джоджо, но с его лица капала кровь, а с зубов свисали ошметки кожи. Кожи того существа. Сама мысль заставила ее содрогнуться.

— Конечно, я побреюсь, умоюсь и почищу зубы… — Он рассмеялся.

— О, Джоджо.

— Может, в этот раз будешь звать меня Джордж?

— Джордж?

— Ну да, это мое настоящее имя.

— Я помню.

— Просто Джордж — как тебе такое?

— Мне нравится.

Они так и не поняли, что идут не в ту сторону, пока снова не очутились на выступе, с которого открывался вид на зияющую повсюду пропасть. Джоджо — отныне просто Джордж — осторожно подошел к краю и несколько долгих минут простоял безмолвно, глядя на пар, поднимавшийся из глубины. Глухой звук, похожий на стон ветра, заполнил пустоту.

Через некоторое время Теодора подошла к нему.

— Смотреть на это толку нет, — сказала она. — Надо идти в другую сторону.

— А вдруг этот лес никогда не кончится?

— Может, и так.

— Как думаешь, мы в аду?

— Раз уж ты рядом со мной, значит, не ад.

Он улыбнулся, но не очень весело.

— Знаешь, она права, — раздался слабый голос позади. Они оба резко обернулись, чтобы посмотреть, кто это сказал. По обрыву ковылял мужчина, идя к ним с восточной стороны. Он был маленький и худой, в потрепанной одежде, с грязным небритым лицом. Его глаза покраснели, а руки дрожали. За пару футов до них он остановился. — Сойдешь с ума, если будешь просто стоять и смотреть. Я смотрю уже несколько недель — и погляди на меня!

— Кто вы? — шепотом спросила Теодора.

— Очередной мираж, — убитым голосом бросил Джордж.

— Я не мираж, — уязвленно заметил мужчина. — А вон та — думаю, да. — Он указал на линию деревьев дрожащим пальцем. Теодора бросила взгляд в указанную сторону и, хоть и попыталась сдержать себя в руках — пора уже привыкнуть после всего, через что они прошли! — вскрикнула.

Джордж посмотрел туда же. Среди деревьев плясала тощая дьяволица с пепельно-серой кожей. Заметив их, она показала им длиннющий язык и принялась размахивать на театральный манер руками.

— Вы перестанете их видеть, когда начнете все сначала, — угрюмо сказал мужчина. — Решите, что они ушли и вы снова в безопасности. Но это, конечно, будет самообман. Ничто из того, что вы построите, не удовлетворит их. Не удовлетворит его. Тогда он вновь начнет все рушить. — Его голос дрогнул, и он прикрыл глаза рукой. — С каждым разом все хуже и хуже…

— Боже мой, — вдруг осознала Теодора и уставилась на старика. — Я… мне знаком ваш голос. Это вы позвонили мне тогда? Вы предупредили о Зазывале Дэвисе?

Мужчина кивнул.

— Много хорошего это принесло, а?

Джордж прищурился и спросил:

— А сколько всего раз…

— Много, — сразу ответил мужчина. — Очень много. И больше я не буду ничего делать — мне надоело смотреть, как все снова сходят с ума, умирают… как все горит.

— Тогда помогите нам. Помогите нам хоть раз все исправить.

Мужчина фыркнул и покачал головой.

— Не могу, — сказал он с дрожащей улыбкой. — Но желаю удачи вам двоим.

С этими словами он, разбежавшись, прыгнул со скалы. Теодора вскрикнула, и они с Джорджем поспешили к краю обрыва — как раз вовремя, чтобы увидеть, как этот усталый и побитый жизнью человечек исчезает в тумане.

Она закричала ему вслед, и ее крик породил бесконечное эхо. Джордж сглотнул и уставился на клубящийся туман, гадая, что этот человек обретет там, внизу… если вообще что-нибудь обретет. Теперь он знал: придет час, и перед ним встанет тот же вопрос. Однажды и ему придется выбирать между мрачным карнавалом городка под названием Литчфилд и непостижимой пустотой, окружающей его. Что он в итоге предпочтет?

Джордж прищурился и внимательно посмотрел на заплаканное лицо Теодоры. Свет, пусть и тусклый, одухотворял ее черты. Она тоже смотрела широко раскрытыми глазами на край мира и бездны забвения за ним, простирающиеся бесконечно. Она тоже думала о прыжке и быстром конце. О побеге.

В конце концов Теодора крепко зажмурилась и отвернулась. Снова открыв глаза, она посмотрела на Джорджа Уокера — грязного, лохматого, смахивающего на волка, — и на ее губах расцвела печальная улыбка…

Джордж улыбнулся ей в ответ.

…И не было в ней совсем ничего от Айрин Данн.

Невероятное приключение Джоджо: от переводчика

Прообразом главного героя настоящего романа выступил вполне реальный человек — более того, наш соотечественник. Страдающего гипертрихозом Мальчика Псоглавца со сценическим именем Джоджо на самом деле звали Федор Адрианович Евтищев. Сын уроженца Тифлиса, Адриана Максимовича Евтищева, тоже подверженного гипертрихозу, и Нади Петровой (родители не состояли в браке, поэтому Федор часто значился на учете под разными фамилиями) уединенно жил вместе с отцом в городе Мантурово Костромской губернии. С подачи отца мальчик стал цирковой звездой и гастролировал по Англии, Франции и Америке. В семнадцать лет Федор подписал контракт со знаменитым американским антрепренером Финеасом Тейлором Барнумом, благодаря которому обрел узнаваемую сценическую легенду. Барнум (вероятный источник для образа Зазывалы Дэвиса), питавший немалую любовь к разного рода мистификациям и утверждавший, что «каждую минуту в мире ро́дится по простофиле», придумал легенду, согласно которой отец Федора был невежественным дикарем-троглодитом, которого «не удалось приучить к благам цивилизации» и «пришлось застрелить точно бешеного пса». Само собой, это не соответствовало истине: до контракта с Барнумом, имевшего место уже после смерти Адриана, он гастролировал по Европе вместе с сыном, а в свободное от гастролей время обривал лицо и трудился чернорабочим.

Для выступлений Федора наряжали в стилизованную военную форму Российской империи и усаживали на стул в клетке. Когда снедаемые любопытством зрители слишком близко подходили к прутьям, мальчик по наущению Барнума рычал и лаял как собака.

Несмотря на дикарское амплуа, Федор, как указывают его современники, был весьма открытым и дружелюбным человеком. Более того, он свободно говорил на трех языках — русском, английском и немецком, последние два выучив в ходе многочисленных европейских гастролей. Существует цикл известных исторических фотографий, запечатлевших Федора в зрелом возрасте, на которых он одет в элегантный фрак и цилиндр. С этими фото связано несколько интересных фактов. Во-первых, запечатленного на них Федора часто путают с другим «волосатым циркачом» — поляком Стефаном Бибровски, Человеком Львом. Во-вторых, фотографии ошибочно числятся за разными фотомастерскими того времени, от Калифорнии до Нью-Йорка. Хотя на самом деле все снимки были сделаны во время одной-единственной фотосессии в Лондоне. Разные фотографы просто копировали снимки для Федора — в целях продажи и распространения во время туров.

Увы, сбросить оковы сценического образа Федору Евтищеву не удалось — он умер в возрасте 36 лет от пневмонии в г. Салоники, во время гастролей. Случилось это в 1904 году. Хотя существует мнение, что некрологи, опубликованные в то время, выглядят достаточно подозрительно, и Федор, вероятно, мистифицировал собственную смерть, устав от циркового поприща и сбежав на родину отца, в Грузию.

Образ мальчика-псоглавца стал довольно популярен и узнаваем в американской культуре — память о Федоре надолго пережила его самого. В разное время о нем вспоминали Роберт Хайнлайн и Алан Мур, он становился героем кантри-песен и композиций хеви-метал (например, песня Dog-Faced Boy группы Motörhead). В вышедшем на экраны в 1995 году двадцатом эпизоде «Humbug» («Розыгрыш») второго сезона сериала «Секретные материалы», посвященном цирковой теме, рассказана альтернативная история жизни Джоджо, по которой, после того, как делавшие его примечательным волосы вдруг начали выпадать, он сбежал из шоу и осел во флоридском городке, впоследствии став шерифом (здесь прослеживаются некие параллели с образом Джоджо Уокера — вполне возможно, «Секретные материалы» в какой-то мере вдохновили и данный роман).

Отдельного упоминания, пожалуй, заслуживает тот факт, что заклинание для призыва Люцифера, приведенное в прологе и главе 27, восходит к «Истинному гримуару» — труду, впервые опубликованному неким Алибеком Египетским в 1517 году в Мемфисе. Приводимый автором сигил Люцифера — реальный геральдический элемент, о толковании которого нет единого мнения по сей день. Согласно источникам, он упоминается в некоторых средневековых трактатах и обладает стилистическим сходством с геральдикой итальянских городов-государств той эпохи. При этом широкое распространение и популярность обрел сравнительно недавно — в XIX веке, во время бурного расцвета разнообразных оккультных течений, тайных обществ и спиритизма.

В заключение этого небольшого справочного материала переводчик благодарит всех, кто сподвигнул его закончить работу над переводом сего романа (особенно — Веронику П.). Как всегда, ребята, вы — лучшие.

Г. Ш., 2020

Примечания

1

Перевод И. И. Мансурова.

2

Valley (англ.) — долина. — Здесь и далее примечания переводчика.

3

Рэндольф Скотт (1898–1987) — популярный американский актёр разных амплуа, играл в военных фильмах, драмах, кинофантастике и пр.

4

С 1919 по 1932 год компания Mossberg производила четырехствольные дерринджеры 22-го калибра. Модель пистолета называлась Brownie и стоила приблизительно 5 долларов. Пистолет был настолько малогабаритен, что получил в народе прозвище Lunchbox Gun («пистолет в коробке для завтрака»), и крайне прост в эксплуатации. Хотя при выстреле в упор вполне мог нанести смертельные повреждения.

5

Героиня пьесы Морин Даллас Уоткинс «Чикаго».

6

Хидэки Тодзё (1884–1948) — военачальник и политический деятель Японской империи. Принимал непосредственное участие в оккупации Маньчжурии, занимая должность начальника контрразведки. Во время Токийского процесса был признан военным преступником высшей категории и впоследствии казнен.

7

Приключенческий роман Абрахама Меррита, написанный в 1927 году.

8

Объединенные дочери Конфедерации (англ. UDC) — американская наследственная ассоциация южных женщин, основанная в 1894 году в Нэшвилле, штат Теннесси. Заявленные цели организации включали в себя увековечение памяти солдат Конфедерации и финансирование возведения мемориалов.

9

Озарк — регион в центральной части США с особым культурно-историческим и рекреационным статусом.

10

Самая сложная форма врожденного универсального гипертрихоза, характеризующаяся наличием длинных и пушистых волосков по всему лицу и телу, которая иногда сопровождается аномалиями черепа и прикуса.

11

Песня Эла Шермана, Эла Льюиса и Кона Конрада, записанная Дюком Эллингтоном 21 ноября 1930 года на лейбле Victor Records.

12

Марка прохладительного газированного напитка, существующая в США с 1924 года.

13

Поговорка пошла от ковбоев. «У него большая шляпа, но нет скота» — то есть кто-то выглядит важно, значительно, а на самом деле, кроме шляпы, ничего за душой не имеет.

14

Слово с итальянскими и арабскими (от араб. «шарк» — восток) корнями, обозначающее сильный горячий ветер пустынь.

15

Линди-хоп — афроамериканский танец, появившийся в Нью-Йорке в 1920–1930-х годах. Развивался параллельно с джазовой музыкой и относится к свинговым танцам.

16

Сочинение английского философа Томаса Гоббса (1588–1679), посвященное проблемам государства.

17

«Маленький Цезарь» (англ. Little Caesar) — первый звуковой гангстерский фильм в истории, поставленный Мервином Лероем по одноименному роману У. Р. Бёрнетта. Премьера состоялась 9 января 1931 года.

18

Все перечисленные автором фильмы существуют. «Верхом» (Riding High, 1943) — комедийный вестерн Джорджа Маршалла. «Вне закона» (The Outlaw, 1943) — вестерн Говарда Хьюза с Джейн Рассел в одной из главных ролей. «Пункт назначения: Токио» и «Батаан» — основанные на реальных событиях военные драмы Делмера Дейвса и Тэя Гарнетта соответственно. «Я гуляла с зомби» (I Walked With A Zombie) и «Безумный вурдалак» (The Mad Ghoul) — фильмы ужасов с элементами комедии Жака Турнёра и Джеймса П. Хогана соответственно.

19

В 1940 году гусеницу тутового шелкопряда в мескаль добавил производитель Del Maguey с одной простой целью — придать бутылке экзотический вид и привлечь внимание покупателей. Первоначально присутствие насекомого в бутылке объяснялось как тест для определения чистоты спирта, исключающий фальсификат. Впоследствии заспиртованная гусеница стала обрастать легендами — ее наделяли самыми невероятными свойствами и качествами, презентуя то как средство повышения потенции, то как специальный ингредиент, оказывающий галлюциногенное действие (само собой, ничем таким несчастная гусеница не является).

20

«Наша банда» (англ. Our Gang, 1922) — серия комедийных короткометражных фильмов о группе соседских мальчиков и девочек и об их приключениях. Также известна под названием «Маленькие негодяи» или «Негодяи Хэла Роуча».

21

В некоторых штатах измена супругу незаконна (в большинстве случаев акт измены в судебном порядке определяется как интимный контакт между состоящим в браке человеком и тем, кто не является его/ее супругом). Наказания за такой проступок варьируются в зависимости от места проживания. В шестнадцати штатах (Флорида, Аризона, Канзас и других) изменника по сей день могут оштрафовать или даже предписать заключение сроком до 30 дней.

22

The Circus Queen Murder (1933) — американский фильм (мелодрама, детектив), снятый режиссером Роем Уильямом Ниллом. В главных ролях — Адольф Менжу, Дональд Кук и Грета Ниссен.

23

Уильям Шекспир. «Много шума из ничего», акт V, сцена I.

24

Стихотворение «Care-Charming Sleep» Джона Флетчера (John Fletcher, 1611).

25

Зазывала по-английски barker; слово образовано от английского to bark — лаять, гавкать.

26

Популярные актрисы немого кино.

27

Нора Чарльз и Аста — персонажи романа Дэшила Хэммита «Тощий человек» (The Thin Man, 1934). Главные герои — бывший частный детектив Ник Чарльз и его молодая жена Нора. У них нет детей, но есть шнауцер по имени Аста (в экранизации его заменили на жесткошерстного фокстерьера).

28

«Человек-волк» (англ. The Wolf Man, 1941) — классический фильм ужасов, созданный студией Universal Pictures. В роли Ларри Тальбота, заглавного персонажа картины, — Лон Чейни-младший, сын известного актера немого кино Лона Чейни.

29

Сефер Разиэль ха-малах (др. — евр. — «Книга ангела Разиэля») — датируемый Средними веками каббалистический гримуар, изначально написанный на древнееврейском и арамейском языках, известный также в латинском переводе как Liber Razielis Angeli — «Книга ангела Разиэля» (в рукописи XIII века, переведенной при Альфонсо X). Известна и как «Сефер Разиэль» (др. — евр. — «Книга Разиэля») и «Разиэль ха-малах» (др. — евр. — «Тайный ангел»).

30

Камербанд — широкий пояс, который носят на талии, часто вместе с пиджаком. Сегодня считается формально необходимым элементом смокинга.

31

Мувитон (англ. movietone) — одна из первых систем звукового кинематографа с оптической совмещённой фонограммой на киноплёнке. Технология обеспечивает точную синхронизацию звука с изображением, не зависящую от настроек кинопроектора, за счёт использования общего носителя. Дорожка переменной плотности фильмокопий стандарта «Мувитон» пригодна для воспроизведения любым современным кинопроектором, поскольку совпадают как частота проекции, так и смещение дорожки относительно изображения.

Content

Эд Курц
И создал из ребра я новый мир

Пролог

Часть первая. Уболтай, потом продай

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Часть вторая. Конец пути

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Часть третья. Ночной показ

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Часть четвертая. Последняя пленка

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Глава 27

Глава 28

Эпилог

Невероятное приключение Джоджо: от переводчика

Примечания