Кристина Стрельникова

Верни мой голос!

Отмена урока и виолончель в автобусе

Это случилось в обычной музыкальной школе с обычными музыкальными детьми. Кто-то думает, что музыкальные дети – это какие-то особенные существа, укушенные поющим единорогом. И с тех пор они целыми днями только и пиликают на скрипке, как ненормальные. Или стучат по клавишам, как одержимые. Или ночью спят, уткнувшись носом в нотную тетрадь. Кое-кто до сих пор считает, что это такие хрупкие вундеркиндики в очках или кудрявые ангелочки с музыкальными инструментами под мышкой. Хотя у некоторых из них и очков-то нет. Да и пианино, между прочим, неудобно под мышкой носить. Даже с арфой в трамвай трудновато влезать.

Так вот, некоторые музыкальные дети порой мечтают вместо очередного музыкального диктанта и разучивания гамм погонять в футбол, поиграть в компьютерные игры или в кино сходить. А может быть – просто поваляться на диване, полистать комиксы и посмотреть хороший фильм. Послушать музыку не по школьной программе. А иногда – просто выспаться после уроков (или вместо уроков). В общем, отдохнуть, как им этого хочется! Об этом же мечтают дети и в математической школе, и в средней школе безо всякого уклона.

И вдруг ученикам школы № 333 выпала такая счастливая возможность – сделать передышку! Преподавателя по сольфеджио вызвали на совещание. Маленькие музыканты вырвались на волю. А на воле – своя музыка: первый снег белыми мошками суетится в воздухе, ветер звенит в ушах, а юный лед подставляет подножки. Три отстающих ученика, оставшихся на дополнительные занятия, не задумываясь, променяли бы свои дорогие инструменты на ещё более дорогие их сердцу роликовые коньки, футбольный мяч и новенький айфон. Но родители упорно толкали детей в «музыкалку»: а вдруг что-нибудь из этого выйдет!

Нет, бывают и в самом деле дети, у которых чуть ли не с рождения неудержимая тяга к изучению музыки. Они прямо рвутся в «музыкалку», даже сбегают из дома, чтобы только помузицировать. Возможно, их и в самом деле укусил чудесный поющий единорог. Или они чувствуют, что у них – дар, и их толкает великое предназначение. Это прекрасно, никто не спорит. Ещё прекраснее, если у детей просто любовь к музыке. Причём взаимная. Может быть, именно из таких детей вырастают те звёзды, которых мы видим на больших сценах.

Но в этой истории речь не о таких детях. А о тех троих, кто с трудом и ежедневным нытьём посещал музыкалку и приносил себя в жертву искусству исключительно ради родителей. В конце концов, родителям виднее, какие способности у ребёнка и куда его нужно отдать (так думают взрослые).

– Закинуть бы эти деревяшки подальше! – крикнул кто-то из этой троицы и, разбежавшись, покатился по тонкому льду, скользя подошвами.

– Ага! Вот бы они сами собой играли, без нас, – согласился второй и уткнулся в телефон.

– Что-то холодно стало. А может, их поджечь и прыгать через костёр? – пошутил третий.

Да… уж лучше бы они не произносили этого вслух под окнами «музыкалки»!

Инструменты, заброшенные в классе, слегка оскорбились и уже собирались расстроиться. Но что делать, они же всё понимали и сами когда-то были маленькими, непослушными и дерзкими. И вот в классе возник сторож…

Сторожа – особые люди. Сторожами не рождаются, а значит, сторож до того, как стал что-то сторожить, был кем-то другим. Но кем? Никто не интересуется. А зря, потому что он мог быть кем угодно: от чёрного мага до балерины.

Сторож вошёл, пошептался со скрипкой, с нотной тетрадью, с виолончелью и вроде бы… вполне возможно… но никто за это не может ручаться – чья-то скрипка ему слегка кивнула. Потом контрабас поклонился, фортепьяно согласно стукнуло крышкой, а флейта печально выдохнула. С инструментами, как и с людьми, легче всего договориться, когда они обижены.

На прощанье сторож взмахнул рукой, как дирижёр рисует в воздухе паузу, и удалился.

– Почему мы вообще должны ждать, пока закончится дурацкое совещание? Как будто нам делать нечего! Это не наши проблемы, что учителя вызвали с урока, – решили дети и вернулись в здание школы.

Трое учеников забежали в класс, схватили инструменты и, ничего не заподозрив, помчались по домам.

До остановки они бежали вместе.

– Почему уроки такие скучные? – вздохнул один из них.

– Ещё в начале года преподаватели обещали разучить с нами треки из фильма «Сумерки». И что? – возмутился второй.

– В итоге – то «Князь Игорь», то ария Снегурочки, а то «Звонче жаворонка пенье»!

– Пфф! – фыркнул третий ученик.

На этом они расстались и разъехались по разным маршрутам.

Первое предчувствие, что что-то не так, появилось у Мити Радиолова в автобусе. Радиолов пытался протиснуться мимо крупной дамы, занимавшей полмаршрутки, но дама возмущённо пихнула виолончель в бок и крикнула Мите: «А ну, убери свою бандуру!»

И вдруг виолончель произнесла приятным баритоном: «Сама ты, тётенька, бандура!» – и густо рассмеялась.

Митя готов был поклясться, что голос раздался из чехла, но поверить в это было невозможно.

– Вот тебе и на тебе! Новое поколение! – закатила глаза тётенька.

Но она не договорила, потому что Митя открыл рот, чтобы извиниться, но из него вырвалась выразительная мелодия, с той интонацией, какая могла быть только у виолончели. Митя, увидев вытаращенные тётенькины глаза, сделал вторую попытку оправдаться. Но выдал музыкальное возмущение, напирая на ноту «до». Митя прикрыл рот ладонью и быстренько выскочил на чужой остановке. По дороге он подпрыгивал и поскуливал высокими нотами, а виолончель, прыгая вместе с ним, гудела на всю улицу почти по-шаляпински: «Ух, эх. Не дрова несёшь. Дубинушка, ухнем!» и ещё что-нибудь эдакое.

В голове у Мити перемешались слова и звуки, и он потерял способность соображать.

Забежав домой, Митя осторожно приставил виолончель к стене в своей комнате и забросал сверху одеждой. Как раз у него на полу скопилась пирамида из мятых футболок, джинсов и рубашек вперемешку с нотными тетрадями и комиксами. Детали этой пирамиды он две недели собирался рассортировать и распихать по шкафам, но находились дела поважнее.

Родители ещё не пришли с работы. Они относились с пониманием к беспорядку на Митиной территории и называли это «творческий хаос». Он был уверен, что мама не станет копаться в его вещах и не раскопает флейту.

Мальчик рухнул на диван и, несмотря на то, что ему послышалось, как под ворохом вещей нечто тихо посапывает, провалился в глубокий беспокойный сон.

Лидочка Рожкова прибежала домой в прекрасном настроении. Пианино она с собой не таскала, поэтому в автобусе ей никто замечаний не делал.

Лидочка уселась на диван поудобнее, чтобы часика три спокойно поболтать с подругой по телефону обо всём, о чём обычно болтают девчонки. Набрала номер домашнего телефона, услышала голос подруги и…

С Лидочкиных губ слетела соната Бетховена, со всеми ошибками, какие она допускала на уроках.

– Алё! Кто это? – спросила подруга.

Лидочка снова открыла рот и с ужасом услышала сонату в своём исполнении.

– Да вы что, издеваетесь? Кто это? – взвизгнула подруга.

Лидочка осмотрела корпус телефона, поводила пальцем по экрану, снова выдула несколько звуков, которые оформились в мелодию «Fantastic Beast Theme». И тут она услышала кокетливый подружкин голос:

– А-а, Лёва, это ты? Я так и думала. Что, надоела тебе Лидка со своими закидонами, решил ко мне подкатить? Хи-хи-хи. Ладно уж, приезжай, поняла твой намёк. Мы же договаривались посмотреть «Фантастических тварей».

Лидочка отбросила от себя телефон, как ядовитую змею. От обиды и бессилия у неё на глаза навернулись слёзы.

Она проверила свой голос, убедилась, что говорить по-человечески не может, и глубоко задумалась. В голове у неё пронеслись три вопроса, не связанных между собой: «Что со мной не так? Как она могла? Я – уродина?»

– Гад какой! – донеслось вдруг до неё откуда-то справа.

Лидочка медленно повернула голову на звук но, кроме пианино и рыжего кота в углу, ничего не было. Лидочка заподозрила кота, всё-таки живое существо, хотела его окликнуть, но вместо этого сыграла вопросительную мелодию. Лидочка откашлялась, издала несколько фальшивых нот и убедилась, что у неё что-то с гортанью.

Кот поморщился и отвернулся.

– Я говорю, гад какой! – явственно повторило пианино. – И подруга тоже никудышная.

В том, что с ней заговорило пианино, Лидочка теперь не сомневалась: клавиши ходуном ходили, будто нажимаемые невидимой рукой.

Лидочка, дрожа, села за инструмент и положила руки на клавиши.

– Ничего не выйдет! – звонко рассмеялось пианино, и клавиши разбежались под Лидочкиными тонкими пальцами.

Тогда девочка поняла всю нелепость происходящего и решила, что теперь-то она готова упасть в обморок. Бедная Лидочка так и хлопнулась прямо на ковёр.

Последний из этой троицы – Федя Свиристелкин – не сразу обнаружил пропажу собственного голоса. Он был неразговорчивым мальчиком. В трамвае он молча протянул контролёру деньги и молча убрал билет в карман. Дома он молча переоделся, молча поел и сделал домашние задания без единого звука. Затем он пошёл принять душ перед сном, а в ванной он не имел привычки петь, как некоторые. Ему и во время хоровых занятий намекали, что неплохо было бы петь, а не просто открывать рот.

Он бы, наверное, так и лёг спать, ничего не узнав, но тут пришёл папа.

Папа в последнее время занимался самоедством: ему казалось, что он мало внимания уделяет сыну, и ребёнок замыкается в себе. А Феде казалось, что папа слишком замыкается на нём, Феде.

– Ну, что сегодня новенького? – заворковал папа. – Как уроки? Как друзья? Что случилось?

Федя не успевал отвечать на все папины вопросы сразу, поэтому обычно выжидал и отвечал на самый последний. Папа всё равно витал в своих мыслях и забывал, о чём он спрашивал в самом начале.

– Всё нормально, па. Зря суетишься, – так хотел ответить Федя.

Но вместо этого сыграл папе убаюкивающую мелодию – Нарнийскую колыбельную.

Папа, который в это время хлопотал у плиты, на миг обернулся. Казалось, ему не столь важно было услышать ответ, как успеть задать вопрос.

– Это что-то новенькое? Сегодня изучали? Красиво. Очень!

Федя озадаченно почесал в затылке. Дождавшись, пока папа отвернётся, он ответил:

– Нет, полгода назад. Сам разучил. Ноты скачал из интернета. Но мой учитель не знает об этом и, скорее всего, считает меня бестолковым учеником, вот и оставляет на дополнительные занятия.

Всё это Федя мысленно, конечно, ответил. А вслух озвучил пассаж из «Снегурочки».

– А, ну-ну, молодец, сынок.

Сынок подавил свой очередной музыкальный порыв, прикрыв рот ладонью.

– Ты что-то хотел сказать? – опять обернулся папа. – Может, у тебя проблемы? Может, тебе нужна помощь?

Федя замотал головой и убежал в комнату. Масштаб своих проблем он пока не осмыслил.

Папа горестно вздохнул: опять ему не удалось найти общий язык с сыном. Он серьёзно задумался о том, не начать ли ему изучать музыку, чтобы было о чём поговорить с талантливым ребёнком.

Федя сел на кровать и покосился на флейту. Он сразу понял, откуда ветер дует. Поэтому, когда флейта заговорила, Федя не очень испугался.

– Уж лучше бы не лез со своими разговорами по душам. Доста-ал, – свистнула Флейта.

Федя приложил палец к губам: молчи, мол, отец услышит.

Флейта сбавила звук на полтона и мягко добавила: «И нечего обо мне беспокоиться».

Федя схватил телефон и быстро разослал сообщение нескольким друзьям из класса. Хорошо, хоть этого он не разучился делать! Сообщение было странное: «На каком языке говорят инструменты?» Конечно, одноклассники приняли это за прикол или загадку и отвечали кто во что горазд: «на деревянном», «на волшебном», «на языке эмоций», «не умничай», «по какому предмету задали?», «на нотном», «отстань», «на итальянском», «иди к чёрту», «а зачем тебе?». Были и другие варианты.

И только два человека сообщили: «На человеческом!». Оказалось, что за одного разговаривала виолончель, за другую – пианино.

«Встретимся завтра у меня», – отправил он сообщения Лиде Рожковой и Мите Радиолову. – «Приходите со своими инструментами».

«А мне пианино тащить? Лучше у меня», – ответила Лида.

Федя хлопнул себя по лбу и написал: «Встреча у Лиды».

Потом он тихонько выглянул из комнаты. В зале, перед телевизором, сидел папа. Вместо любимого канала «Хистори» он включил передачу о классической музыке. Королевский оркестр «Концертгебау» гремел, дирижёр извивался на экране, ведущий сладкоголосо комментировал действо, а папин храп сотрясал диван.

Преподаватель сольфеджио и новое трио

На следующий день унылая компания юных музыкантов заседала на Лидином диване. Федя писал вопросы на маркерной доске Лидиной мамы, а ребята так же письменно отвечали.

Выяснилось, что все, как один, сослались на зубную боль, чтобы не разговаривать с родителями. Для достоверности им пришлось держаться за щёки, стонать, морщиться, пить обезболивающие лекарства, полоскать рот содой и ромашкой и делать вид, что они готовы пойти к стоматологу. Правда, Лида всё-таки разболталась, то есть распелась перед бабушкой, и та заподозрила сразу и ангину, и переутомление, и повышение температуры, и новый нигерийский вирус. Но потом Лида при помощи ужимок и гримас пыталась доказать бабушке, что просто «прикалывается». На бабушка поняла по-своему – внучка издевается.

«Лучше пусть бабушка обидится, чем её хватит инсульт», – хмыкнуло пианино из угла.

– Что же теперь будет? – думали дети. – Инструменты будут говорить нашими голосами, а мы будем подобны музыкальным деревяшкам? Это навсегда? А как же родители? Как же школа?

– Буду вместо школы на роликах кататься! – мечтательно сказало пианино.

– С твоей-то фигурой! – раскатисто засмеялась виолончель.

Федя схватился за голову, будто что-то вспомнил, и написал на той же доске: «Нам надо найти с ними общий язык, почувствовать их настроение».

Да, именно так и учил Григ. Григ – Григорий Иванович, преподаватель по сольфеджио, а заодно и руководитель оркестра. Легко сказать!

– Да ты что, правда? Ах вот в чём дело? – послышались иронические нотки со стороны пианино.

Лида подошла к пианино и погладила его по гладкой крышке. Пианино неуклюже подпрыгнуло и захихикало.

– Прям как ты, Лидка, – хотел сказать Митя, показывая на Лиду пальцем, но сыграл отрывок из балета «Петрушка».

Зато его мысль, слегка искажённо, озвучила виолончель.

– Лидка, пианино такое же неуклюжее, как ты, и так же глупо ржёт.

Лида повернулась к Мите и разразилась военным маршем.

«Они могут читать наши мысли», – написал Митя на доске и покраснел. А виолочели – хоть бы что, она даже не смутилась.

«Но самое опасное, что они не только высказываются за нас, но и выдают свои независимые мнения!» – понял Митя.

«То есть, у нас так скоро не будет права голоса!» – написал на доске Федя.

Виолончель насмешливо тренькнула. Федя сосредоточился. Он закрыл глаза. Сначала в воздухе перемешались различные шумы: скрипы, скрежет и даже стоны. Набор звуков – прямо как в фильме ужасов. Чувствовалось нарастающее напряжение. Это Федя старался покорить инструмент силой мысли. Ему сопротивлялись сразу три инструмента. Затем звуки оборвались, как будто кто-то прижал ладонью струны, и всё стихло. Федино лицо приняло умиротворённое выражение. По комнате полилась негромкая приятная мелодия для флейты.

– Похоже на мелодию «Одинокий пастух», – высказалось пианино голосом, похожим на Лидин.

Митя и Лида, неподвижно сидевшие в ожидании всё это время, зааплодировали. Флейта замолчала.

Тогда Федя взял её в руки и мысленно послал ей сигнал. Но она молчала, не откликалась.

– Ты должна меня слушаться, – про себя приказал ей Федя.

– Никому я ничего не должна, – капризно заявила флейта. Я, может, только жить начинаю! Я хочу быть самостоятельной! А ты собираешься всё испортить.

Теперь пришла очередь Лиды. Она долго перебирала клавиши, как будто только что их увидела. И хотя они ускользали от неё, как прибрежная волна, она всё прислушивалась, всё искала ту ноту, которая совпадала бы с её внутренним состоянием.

– Я так не играю! – заявило пианино. – Не хочу, не буду!

Лида растерялась. Потом задумалась, прислушиваясь к себе. И вдруг Лидины пальцы занырнули в набежавшую чёрно-белую волну, скользнули вверх по клавишам, всё выше и… поймали. Вот он, тот самый аккорд! Теперь Лида играла под аккомпанемент собственного Пианино.

Лида остановилась, будто внезапно устала. Пианино, подчинившись какой-то неведомой силе, заговорило настоящим Лидиным голосом: «Давайте найдём Грига!»

Митя не смог справиться с виолончелью. Он всё время срывался на оперу «Князь Игорь», которую никак не мог осилить в музыкалке. В конце концов, Виолончель попросила вместо него: «Хочу есть. Яблочком не угостишь?»

Лида взяла из вазы самое большое яблоко и поднесла к Виолончели. Потом очнулась и отдала его Мите.

Мите стало страшно. Если Виолончель будут воспринимать как живое существо, то кем станет он, Митя? Он уже представлял себя в чехле, застёгнутом на замок.

– А меня не угостишь? – обиженно сказала Флейта. – Или ты для Лёвочки своего бережёшь?

Лида нахмурилась.

– А тебе какое дело? – буркнуло Пианино.

– Ну всё, хватит! – прогудела Виолончель.

– Как насчёт Грига? – напомнило Мите и Феде Пианино. Пока нам удаётся вставлять свои слова, то есть пока наши инструменты не заткнули нас окончательно, надо поговорить с ним.

– Он слишком взрослый, – робко подала голос Флейта. – Он не поймёт.

Занятия в школе уже закончились. Стены отдыхали от звуков разучиваемых гамм и пассажей. Только уборщица баба Маня смывала последние следы с лестницы.

Баба Маня была самым уважаемым и самым страшным человеком в школе. Даже директор не внушал такого страха детям, как баба Маня. Она кричала на тех, кто без сменки, и на тех, кто со сменкой, на тех, кто приходил, и на тех, кто уже убегал, на учеников и на их родителей. Её боялись даже учителя и по мокрому полу ходили на цыпочках, прижимаясь к стенам. Для бабы Мани не существовало учеников, преподавателей и родителей. Были только вредители, которые «топчут и топчут!» и от которых нужно было охранять территорию.

Митя выглянул из-за угла: коридор был пуст, швабра скрылась за поворотом. Ребята прокрались в класс.

Григорий Иванович, он же Григ, рассеянно складывал вещи (не то чтобы складывал, скорее запихивал и утрамбовывал стопки тетрадей в пухлый портфель), когда в класс молча вошли трое.

Этих трёх учеников Григорий Иванович звал нерадивыми, а проще говоря – оболтусами, особого интереса к ним не испытывал и больших надежд на них не возлагал. Но, из-за того, что он являлся для них ещё и руководителем оркестра, ему приходилось следить за их поведением и успеваемостью. Григ сто раз говорил детям, что талант – это способности, помноженные на колоссальный труд. А эти трое были хоть и симпатичными, но ужасно ленивыми учениками.

– Радиолов, Рожкова, Свиристелкин… Вы немного опоздали, примерно на три урока, – сухо сказал он ученикам, вглядываясь в недра портфеля. – Или вы живёте в другом временном пространстве?

Троица молчала, и учитель поднял голову. Побледневшие лица, умоляющие глаза. Что-то случилось, учитель это понял. Их как будто распирало изнутри.

– Рассказывайте, – потребовал он и снова повернулся к своему портфелю. Навалившись на него животом, учитель пытался застегнуть замок.

Друзья принялись наперебой рассказывать о происшествии. В классе поднялся невообразимый шум и трезвон.

– От вашего трио уши закладывает, – сказал учитель. – Вам надо научиться работать в ансамбле. Постойте. Что это было? Импровизация? Ну-ка, сыграйте ещё раз!

Учитель внимательно оглядел ребят и только тут заметил, что инструменты не расчехлены, а Лида даже не подходила к фортепиано.

Он стал искать глазами телефон, записывающее устройство, любой гаджет, способный на уловку. Но звук был слишком живым.

– Григорий Иванович, сядьте. Мы сейчас вам всё расскажем, – произнёс кто-то, и учитель удивился мелодичности голоса.

Он помотал головой, словно смахивая с лица усталость, заставляя себя не поддаваться на детские хитрости, и сказал:

– Так, мне некогда, встретимся завтра на уроках.

Григ был в меру строгим, суховатым преподавателем. Этим он скрывал свою застенчивость. Внутри строгого Григория Ивановича сидел маленький робкий Гришенька, который каждый день в душе молился, чтобы урок прошёл спокойно, без ученических выкидонов. Впрочем, детей вокруг пальца не проведёшь. Может, поэтому они и называли строгого учителя за глаза то Григом, то Гришенькой, а если и не нападали на него, так только потому, что на 50 % уважали его и на 30 % жалели. Остальные 20 % уходили на разные чувства: от любви до ненависти. Всё-таки Гришенька был не вредина и не ябеда, все конфликты решал внутри класса, никогда не мстил ученикам, свои личные проблемы в школу не приносил, плохое настроение на детях не вымещал.

– Мы не можем завтра, – сказала Лида, не разжимая рта. По правде говоря, она и сама очень удивилась, что школьное фортепиано тоже понимало и могло её, Лиду, озвучивать.

Григорий Иванович медленно подошёл к Лиде, не сводя с неё внимательных серых глаз.

– Мы не можем говорить! – По клавишам фортепиано пробежали лёгкие волны, а по спине Григория Ивановича – мурашки…

Григорий Иванович отпрянул от фортепиано и сел на стул. Он молча, не перебивая, выслушал всю невероятную историю детей. С ним разговаривали то Флейта, то Виолончель, то в разговор вступало Фортепиано, и он поворачивал голову на звук, каждый раз вздрагивая. Всё же Гришенька был человеком чутким. Или просто нервным, ведь приходилось работать с юными дарованиями.

Иногда Виолончель вклинивалась с дерзкими замечаниями, вроде: «А вы тут сидите как истуканы, и ни черта, кроме своих теорий, не знаете», и тогда Митя краснел.

Григорий Иванович бросил Виолончели: «Митя, не перебивай». Но тут же спохватился и велел каждому встать рядом со своим инструментом, чтобы удобнее было обращаться.

Григорий Иванович ещё раз внимательно оглядел учеников. Может быть, он что-то упустил, надо было внимательнее к ним относиться. Может быть, он просто не смог раскрыть их таланты? А вдруг он просто-напросто не умеет находить общего языка с детьми?

– Так, – наконец вздохнул Григорий Иванович и вскочил. – Нет, не так, – тут же сказал он и сел.

Потом он снова встал и помолчал. Потом покружил по классу, цепляясь полами пиджака за стулья.

– Хорошо, что вы пришли прямо ко мне, – сказал Григорий Иванович, хотя сам не был в этом уверен. – Мы что-нибудь придумаем. Обязательно!

– Ой, ну что вы можете приду-у-умать, – уныло протянула виолончель.

Григорий Иванович, на этот раз не дрогнувший перед голосом музыкального инструмента, упрямо выпрямился и повторил про себя: «Я взрослый, я взрослый, я взрослы… Значит, я должен что-то решить».

В дверь постучали. Вошёл сторож и с каменным лицом сообщил, что закрывает двери.

– Сейчас-сейчас, я тут… занимался с отстающими.

Сторож с усмешкой оглядел детей и вышел. В его усмешке было что-то… загадочное и надменное. Будто он знал что-то, чего не знали ни учитель, ни дети, ни все сторожа в мире.

Флейта вздрогнула и упала со стула. Фортепиано поспешило захлопнуть крышку. Виолончель задрожала.

Григ находит в себе шпионские качества, но теряет обыкновенные

В первую очередь Григорий Иванович обзвонил родителей троицы «нерадивых учеников» и сообщил им, что идёт подготовка к важному концерту, детям нельзя разговаривать, это влияет на связки. По новому методу обучения, они могут только распеваться и пародировать звуки. А среднюю школу лучше пока не посещать, чтобы не перегружать детей.

– Вот врёт! А ещё учитель! – высказалась Виолончель, но Митя накинул на неё куртку.

– Спасибо, я и так не мёрзну, – приглушённо съязвила та.

Родители юных музыкантов с самого начала обучения смотрели на Григория Ивановича, как на Волшебника. Они надеялись, что Григ вдруг щёлкнет пальцами и совершит чудо: превратит шалопаев в Шопенов.

Сейчас преподавателю пришлось собрать в кулак всё свое мужество и остатки уверенности. Он должен был это сделать, потому что он, как-никак, взрослый, и дети ждут от него решительных шагов.

«Ведь они обратились к тебе, а не к кому-то другому», – настраивал он сам себя.

– А теперь идите по домам и постарайтесь не шокировать родителей своими напевами.

– Моя мама так редко бывает дома, что по телефону с ней вполне может поговорить пианино. А когда вернётся, то может перепутать меня с говорящей деревяшкой, ведь она смотрит в телик, или в телефон, или из другой комнаты кричит, – сказала Лида при помощи фортепиано. – Разве только бабушка начнёт меня лечить от чего-нибудь…

– Мой отец тоже ничего не заметит. Он по уши в психологии и педагогике, – сказала флейта Фединым голосом.

– Вы уж извините, но у меня и мама, и папа в наборе, и они меня обожают. Они очень заботливые родители. И они… – Виолончель издала хлюпающие звуки, хотя Митя и не собирался плакать.

Митя вдруг понял, что Виолончель не бесчувственная деревяшка и способна отозваться на его печаль. Он подошёл к ней и неуклюже погладил.

– Извини, – сказала Виолончель голосом Мити. И тут же сама себе ответила:

– Извиняю.

Григ проводил ребят до остановки и долго смотрел вслед уходящей маршрутке.

Если бы Григорию Ивановичу нужно было спешить домой, если бы дома его ждала жена или хотя бы собака, или, на худой конец, голодный хомячок, он ни за что не вернулся бы в пустую школу с потемневшими окнами.

Но его никто не ждал и не высматривал его из окна, даже цветы на подоконнике.

Григорий Иванович оценивал себя реалистически, считал себя человеком со средними способностями и средненькой внешностью и ничего особенного от жизни не ждал. Но внутри него жил маленький мечтательный Гришенька. У Гришеньки, как у многих тихих и стеснительных людей, с которыми ничего особенного не происходит, было обострённое чувство ожидания Чего-то. Григорий не сомневался, что Оно где-то рядом, и поэтому всё время находился в предчувствии Чуда. И кто же, как не он, должен встретиться с ним лоб в лоб? Тогда школьный преподаватель скинет свою скучную оболочку, как змея – кожу, и предстанет прекрасным, талантливым, значительным и любимым. В общем, что-то между суперменом, мегазведой и рыцарем. Что для этого нужно сделать, Гришенька пока не придумал. Хорошо бы, если бы не пришлось прыгать в кипящий котёл, как в сказке.

А пока Григорий Иванович вернулся и решительно вошёл во двор школы. Школьные двери уже были заперты. Обойдя вокруг строгого жёлтого здания с белыми колоннами (стиль – советский классицизм), он заметил странное мелькание света в актовом зале.

Григорий Иванович взобрался на мусорный бак, нашёл прореху в шторе и прислонился лбом к стеклу. Григ даже в детстве, когда был Гришкой-очкариком, ни за кем не подглядывал, а тут почувствовал себя начинающим шпионом. Ощущение оказалось необычно-приятным, до щекотки в груди.

– Поздненько начинаю, – пропыхтел Григ, цепляясь утончёнными пальцами за ржавый подоконник.

То, что он увидел, чуть не сбило его с ног. Григ покачнулся. Ещё бы чуть-чуть, и он бы грохнулся в тишине двора вместе с железным баком. Григорий Иванович никогда такого не видел, даже во сне, даже в болезненной горячке. Он уставился в окно во все глаза, стараясь рассмотреть хорошенько всё, что происходило внутри. Возможно, придётся ущипнуть себя за нос и убедиться, что у него начался бред от долгого преподавания.

Происходящее в актовом зале походило на шабаш, но не ведьм, а музыкальных инструментов.

На сцене, ни на что не опираясь, стоял контрабас, а саксофон и две скрипки висели в воздухе. Рояль оскалился в чёрно-белой улыбке. На рояле приплясывали три укулеле. Кроме того, был и аккордеон, развалившийся в кресле первого ряда, и домбра, шутовски кривлявшаяся между рядами.

Сторож, приодетый во фрак и здорово преобразившийся, руководил этим странным ансамблем. Дирижировал он виртуозно: рисунок, который вычерчивала его палочка, инструменты воспринимали безоговорочно и выжимали из себя все звуки, на какие были способны. Они ещё никогда не достигали такого диапазона звучания под неопытными руками учеников, и, казалось, сами получают от этого столько удовольствия, что готовы взлететь.

Звуки доносились до слуха Григория Ивановича даже сквозь двойной стеклопакет. Но угадать мелодию он не мог: это было что-то запредельное, такая музыка находилась за границами знаний учителя. Свистопляска продолжалась до тех пор, пока Григорий Иванович не выдал себя. Он покачнулся и тюкнулся лбом о стекло. Парящие инструменты рухнули на пол, сторож-дирижёр обернулся, а неудавшийся шпион бухнулся на землю. Железный бак с громыханьем покатился по обледеневшему асфальту.

Сторож резко распахнул окно.

– Я… я никому не скажу, – неуверенно проговорил учитель, наивно глядя на сторожа-дирижёра снизу вверх.

– Конечно не скажешь, – зловеще- спокойно сказал сторож, и в ту же минуту Григорий Иванович лишился дара речи.

В поисках голоса

Григорий Иванович, сидя дома в полумраке, с нетерпением ждал утра. Старенькое пианино в комнате не подавало признаков жизни. Григ постукивал костяшками пальцев по столу, пил кофе, потом валерьянку и снова ко- фе.

Утром, отправив сообщения трём своим друзьям по несчастью, Григорий Иванович, замотанный шарфом, отправился в школу.

Как он договорился с директором, неизвестно. Только его сегодня заменяла некая Татьяна, лучшая ученица и гордость школы. Татьяна взялась за учеников с тем рвением, на которое способны люди, внезапно и не по праву получившие власть над равными.

Григ с тоской обходил класс за классом. В большом зале он тоже не нашёл своего голоса: инструменты стояли безмолвные и бездушные, как заговорённые.

Директор школы сначала ходил следом и наблюдал за ним с недоумением. Но потом решил оставить подчинённого в покое. Этот педагог был скромным, исполнительным, а нервные срывы бывают почти у всех учителей.

– Поправляйтесь, – сказал ему директор, сочувственно похлопав по плечу.

Григорий Иванович кивнул и снова взялся за поиски своего голоса. Он растерялся. Он кидался к инструментам, пробовал играть на всех, шептался с ними, но никак не мог найти своего голоса. А ведь Григ много на чём умел играть. Он был, что называется, мультиинструменталист. Но, видимо, кроме умения, должно было быть что-то ещё, какой-то загадочный компонент. Наконец, обессилев, он кинулся вон из школы.

Вечером у преподавателя собрались гости – юные друзья по несчастью. Митя и Федя пришли вместе со своими «голосами», а Лидин «голос», разумеется, остался дома.

«Чем кормят детей?» – напряжённо вспоминал Григ, осматривая нутро холодильника.

Ах да, еда должна быть полезной. Он выудил пачку творога, мюсли, кефир и отнёс всё это на журнальный столик.

Виолончель разочарованно заныла: «А чипсов нет? Шоколадка не завалялась?»

Флейта заявила: «Спасибо, у меня нет аппетита».

Лидочка не подавала голоса, но весь вид её говорил, что она тоже не поклонник здоровой пищи.

Григорий Иванович не стал читать нотаций о вреде чипсов, он вообще был не любитель занудствовать, да и не до этого сейчас – голоса нет!

Лида критически оглядела комнату. Что ж, угловатый препод вполне в неё вписывался. Всё в этой комнате было прямоугольным, неуютным, строго очерченным.

В этот раз ребята общались при помощи компьютера. По очереди набирали текст, выхватывая друг у друга клавиатуру. Гадали, какой инструмент больше всех подходит Григу. Находили черты характера, положительные и отрицательные.

– Ваш инструмент должен быть таким же, как вы. Вы – скромный, простой, душевный, добрый, угловатый, нерешительный, без претензий…

– Как будто женить меня собрались, – улыбнулся Григорий Иванович.

В итоге на мониторе чернели одни вопросы. Ответов на них не было.

– На каких инструментах вы играли в детстве, Г. И.?

– Может, вы всё-таки про какой- нибудь забыли? Типа металлофона или детского барабана?:-)))

– А может, обратиться в полицию?

– Или лучше к экстрасенсам?

– Пианино, пойдёшь со мной в кино? – написал Федя.

– Глупость сказал, идиот писклявый!

– Сама такая! – обиделся Федя. – Ты и в дверь кинотеатра не влезешь. Или тебе билеты на весь ряд выкупить, Пианино?

– Лучше думайте что делать, Толстый и Тонкий! – возмутился Митя.

Григорий Иванович подошёл к компьютеру, удалил все записи и набрал одно предложение:

– Мы должны устроить концерт!

Ученики вопросительно уставились на преподавателя.

Григ продолжал печатать.

– Объявим отчётный концерт. Вы должны выступить как трио.

Митя вскочил. Тут настоящая трагедия, а учитель о концертах думает!

Григ остановил его жестом и напечатал:

«Сторож подчиняет себе все инструменты. Как он этот делает – неизвестно. Но понятно, что это – какая-то разновидность волшебства! Мы вызовем этого колдуна на музыкальную дуэль!»

При этом в голове у преподавателя пронеслось: «Да ведь музыка и есть – разновидность волшебства! Или колдовства. Музыка завораживает, ворожит…»

«Концерт – это нереально!» – написал Митя и сел, опустив руки.

«Дуэль – это круто!» – приписал рядом Федя.

За их спинами флейта и виолончель вытянулись, как нетерпеливые дети, которые подслушивают взрослые разговоры. Учитель покосился на них и написал: «Занимайтесь каждый день! Вы должны добиться того, чтобы они слушались вашего малейшего прикосновения. Чтобы вы были одним целым, помните?»

Дети угрюмо закивали. Слышали сто раз! Это всё – красивые слова!

Вдруг недовольный голос прервал тишину.

– А НАС вы спросили? У нас, может быть, СВОЙ ГОЛОС! Мы – сами по себе!

Это была виолончель. Митя растерянно обернулся. Он думал совсем о другом и жестами показал друзьям, что это не его высказывание.

Приехали! Инструменты совершенно вышли из-под контроля. Если они так и будут не только говорить, но и самостоятельно думать и вмешиваться в разговор, то неизвестно, до чего они теперь доиграются!

– И вообще, с этого момента мы – инструменты с большой буквы, ясно? Мы – самостоятельные личности! – сварливо прогудела Виолончель, и Флейта её поддержала.

Неожиданно в дверь позвонили. Все, включая Флейту и Виолончель, вздрогнули. Григорий Иванович побежал открывать и вернулся с просветлённым лицом. Оказалось, он получил телеграмму из далёкой деревни Манино. Вот что в ней было:

«Внучек, приезжай, угомони свою бабалайку. Я всю ночь не спала. Весь дом кувырком!»

Ну конечно! Баба Груня всегда называла его старую балалайку бабалайкой. Вот его инструмент! Нашлась, родная!

Он научился на ней играть лет в семь-восемь, ещё не зная нот. Потом, когда его ровесники осваивали гитары и пытались играть композиции «Iron Maiden», «AC/DC», «Scorpions», «Наутилуса», «Чайфа», «Пикника», «АукцЫона» и «Агаты Кристи», он спрятал балалайку подальше, в чуланчик. Как он стеснялся своей маленькой трёхструнной подруги! Тренькал на ней украдкой, уходя в лес или в поле. Её пение слушали только коровы на лугу да лесные птицы. Коровы поднимали головы и задумчиво жевали. А птицы подхватывали мелодию наперебой, удивительным образом попадая в ноты. Видимо, у птиц абсолютный внутренний слух и им не нужна музыкальная грамота. Перед тем как уехать в город и поступить в институт, Гришенька завернул балалайку в старую рубашку, убрал её в сундук и забыл о ней. А теперь она проснулась, услышав его за тысячи километров!

Воспоминания были глубокими и бесконечными, а текст, набранный Григом в ворде, занял всего четверть страницы. Дети прочитали историю Григория Ивановича, Флейта присвистнула, а Виолончель промолчала.

– А знаете, как называли меня в детстве? – высветилось на мониторе. – Бешеный балалаечник!

Дети беззвучно засмеялись. Инструменты их поддержали вслух, одобрительно и задорно. Григорий Иванович горько усмехнулся. И чего стеснялся, спрашивается? Полжизни прошло. Полжизни пролежала его балалайка в беззвучной темноте, онемевшая и одинокая.

Вчетвером приняли решение, что Григорий Иванович напишет по электронке одной деревенской знакомой Любе, а та привезёт балалайку в город. Если сможет, конечно. Пожалуй, только Любе Григ мог доверить свой «голос», только она могла понять, какая ценность для него – музыкальный инструмент родом из детства. Люба ко всему относилась бережно, а особенно – к тому, что касается Гришеньки.

Ах, Люба… Григорий Иванович ударился в воспоминания. Девушка ждала его каждый раз, когда он приезжал к родным в Манино. Она усаживалась у стола, под оранжевым абажуром, и вздыхала, отгоняя белой рукой холёных деревенских мух. Порой в окно заглядывала любопытная пятнистая корова, мешая романтическому настроению. Гришенька играл на свирели, которую привозил с собой. Корова жевала и печально хлопала длинными ресницами. Чувствительное коровье сердце отзывалось на звуки свирели.

– Мурашки бегут, – таяла от нежной музыки Люба, смущалась и вдруг вскакивала, чтобы «задать корму» Ханне Монтане, Пэрис Хилтон или даже Пенелопе Круз. Уж очень любили в деревне Манино этих кинодив, поэтому и называли своих самых красивых коровушек звёздными именами.

Кстати сказать, Гришенька давно хотел пригласить Любу в гости, но не мог найти хорошего повода. А просто так Люба и не поехала бы, постеснялась.

Увлечённые чужой историей, дети и сами не заметили, как сгрызли мюсли и выдули две пачки кефира.

Учитель отправил письмо и вдруг испуганно посмотрел на Митю. Митины пальцы словно одеревенели. Губы мальчика не двигались, глаза были полузакрыты.

Григ стал трясти его за плечо, беззвучно окликая.

Но Митя сейчас напоминал большую, искусно сделанную марионетку.

Дверь дерзко хлопнула. Из дома вышла Виолончель.

Бродячая Виолончель

Из дома вышла Виолончель, прихватив Митину шапку и куртку. Виолончель чувствовала, что приобретает своё «Я», наливается силами, до сих пор ей незнакомыми. От этих ощущений болела каждая струна, и в то же время тянуло подпрыгивать и петь на высоких нотах. Побродив по тёмным переулкам, она вышла на центральную улицу. Ей хотелось внимания зрителей.

Возле узорчатой изгороди, недалеко от ресторана, сидел гитарист. Он что-то надрывно орал из «Неприкасаемых», скрывая за этой надрывностью фальшивые ноты, недостаток таланта и образования.

Виолончель встала рядом, облокотилась на изгородь и вдохновенно завела романс из программы музыкальной школы.

…Гори, гори,

Моя звезда…[1]

– Эй, – прикрикнул на неё уличный музыкант. – Это моё место под солнцем фонаря! И это мои слушатели!

Виолончель отмахнулась от него смычком и продолжала солировать. И хотя пела она не ахти, народ столпился возле них двоих и стал кидать в кепку музыканта деньги. Виолончели не понравилось, что монеты падают мимо неё. Из вредности она стала хрипеть, как больной осёл, и распугивать публику. Видимо, у этой Виолончели развивался скверный характер. Она гордо крутанулась и пошла прочь, насвистывая Чижика-Пыжика. Какой-то-прохожий сунул ей денежку в карман куртки и похлопал по плечу.

– Неплохой образ, парень! – похвалил он. – Костюм тебе идёт!

«Как жаль, что у меня ещё нет своего лица», – подумала Виолончель, осматривая себя в зеркало витрины. Ну ничего, Страж ведь обещал…

Виолончель зашла в супермаркет. Свет здесь был дневной, обличающий, и продавцы недоуменно застыли. Было от чего застыть – посетитель-то необычный: под курткой угадывалось фигуристое тело, а непомерно узкая голова на длинной шее исчезала под шапкой так, что не видно было лица. Никто бы не смог описать внешность господина. Никто не разглядел его ног, но в то же время все были уверены, что перед ними стоит человек, что он вошёл, а не вплыл, не вполз и не впорхнул. Обойдя очередь, необычный покупатель встал у кассы.

– Давайте мне чипсов, колы и… что там ещё… шоколадку.

Размахнувшись пустым рукавом, Виолончель кинула на прилавок горсть бумажек, поданных уличными слушателями.

– Сдачи не надо, – сказала она и сгребла рукавом покупки в карман.

– Куда это ты лезешь без очереди, образина? – толкнул какой-то шустрый мужичок деревянного покупателя в бок.

– Тише с ним, может быть, он инвалид, гляди, какой странный, – шепнул старик, стоявший позади шустрого мужичка.

– А мне плевать! – заявил мужичок и врезал Виолончели по шапке.

Виолончель взревела. Вернее, сначала она загудела, а потом выдала такой адский звук, что покупатели зажали уши. Она кричала дурным басом, превышая все допустимые пределы громкости. Посетители зажмурились и присели. С полок стали слетать пакеты с чаем, чипсами и сухариками. Кукурузные початки на овощном прилавке взрывались и стреляли во все стороны попкорном. Пакеты со сладостями трещали. Из лопнувших по швам пачек посыпались на пол разноцветные леденцы. Покупатели в панике побежали к выходу под обстрелом попкорна и жёсткого, как мелкие пластмассовые пульки, драже. Из бутылок шампанского повыскакивали пробки, игристые фонтанчики брызнули в потолок.

Увидев, что к прилавку, зажав уши, бегут охранники, Виолончель устремилась к выходу из супермаркета, размахивая смычком. Она хотела выскочить пулей, но не получилось. Из-за своего строения она вышла на улицу довольно плавно, но по пути случайно толкнула и свалила на пол нескольких покупателей.

Расстроенная во всех смыслах, она прислонилась к холодной каменной стене и закашлялась.

– Ой! Я хочу сфоткаться с анимашкой. Смотрите, как прикольно сделали, а! – услышала Виолончель.

К ней подошли какие-то люди, на ней повисли, дружески обняли, дружески дыхнули рыбой, чем-то кислым и чем-то одуряюще сладким. А ещё её чмокнули в шею, и пришлось долго оттирать от грифа липкую помаду. Затем любители фотографий ушли, и Виолончель снова осталась одна.

Мимо проходил какой-то обтрёпанный тип.

– Это что за чудо-юдо? – присвистнул он, разглядывая её.

– Я – Виолончель. Хочешь, сыграю?

– А на фига козе баян? – радостно ответил тип, сорвал с неё шапку и пустился наутёк.

– Не та здесь публика, – огорчилась Виолончель и натянула капюшон. Мне бы на большую сцену! В Париж, может быть? Может быть, в Плейель? Свет софит, хрустальные люстры, ликующая публика!

Тут Виолончель увидела приближающуюся знакомую фигуру и испуганно остановилась. Навстречу шёл директор музыкальной школы.

Директор школы, Семён Семёнович, был человек непростой. Хотя кто сейчас простой? Скажем, он был со своими странностями. Например, он ни с кем по-дружески не общался и, казалось, ни на кого не обращал внимания. Но потом вдруг выяснялось, что он всё знает о каждом, до самых мелочей.

– Послушай, – сказал он Виолончели, моментально узнав и рассекретив её. – Что ты здесь делаешь? Где Митя?

– Я сама по себе. Я хочу найти друзей. СВОИХ собственных, – подчеркнула Виолончель.

– Ты живёшь чужой жизнью, – покачал головой директор. – А в чужой жизни не бывает своих друзей. Пойдём.

Пристыженная, Виолончель поплелась за директором, как собака на привязи. Можно было бы сказать, что ноги её сами повели, против воли, если бы у неё были ноги.

Виолончели было обидно так скоро расстаться с обретённой свободой, и она поклялась себе, что в ближайшее время всё изменит.

– Смотрите, кого я встретил, – сказал директор, входя в дом Григория Ивановича. Преподаватель, открывший ему дверь, был немного смущён. Директор никогда не посещал его квартиры. Облепленная снегом, с порванной струной, на порог вплыла Виолончель.

– Возвращение блудной Виолончели? – насмешливо протянула Флейта.

Федя похлопал Виолончель по плечу и снял с неё куртку.

Лишь только Виолончель оттаяла, очнулся застывший Митя.

– Домой. Надо домой, – забормотала Виолончель Митиным голосом.

Все поняли, что в этот момент инструмент передаёт мысли мальчика, а не пытается (или не может) вставить свои.

Преподаватель решил распустить собрание и задал на дом несколько этюдов – трио для флейты, фортепиано и виолончели.

– И как это поможет справиться с колдовством? – уныло свистнула Флейта.

– Сама музыка и есть магия! – подмигнул детям директор.

Дети ушли, а директор с преподавателем заварили чай и молча просидели за компьютером до самого утра. О чём они молчали – никто, кроме них, не знает. Разве только вордовская страница, податливая клавиатура и вездесущий Интернет.

Деревянная схватка

Когда Федя в одиннадцать вечера приплёлся домой, отец встретил его как ни в чём не бывало.

– Еда на плите, – бодро крикнул он с дивана, пряча за спину книгу «Ваш проблемный, проблемный тинейджер».

Федя уже сто раз говорил отцу, что не стоит читать книги с такими противными названиями.

Не выпуская флейты из рук, Федя прошёл на кухню.

– Может, сходим в выходной на рыбалку? – крикнул из комнаты отец. – Потусуемся?

«Потусуемся? На рыбалке? – удивился Федя. – Да, тусовка что надо: дрожать от холода с утра пораньше, когда можно полежать в кровати и почитать что- нибудь… К примеру, он про путешествие Бильбо никак не может дочитать. Страшно сказать, некогда!» Федю передёрнуло от мысли о ряби на холодной воде. Но отец не успокаивался и не терял надежды привлечь сына к семейным прогулкам.

– Сынок, а может, в кино завалимся? Приколись, в «Искре» такой боевичок показывают – крутяк! Там главный герой капец как отжигает!

– Пап, разговаривай нормально! – не выдержал Федя, которого озвучивала Флейта. – Ты же профессор, а не подросток, про которого сейчас читаешь. И возьми лучше свои, нормальные книги, а то скоро с тобой будет невозможно разговаривать!

– И где понабрался? – добавила Флейта от себя.

– Я просто хотел с тобой побазарить… – расстроился отец.

Федя прошмыгнул в свою комнату. И крикнул уже оттуда, снова при помощи Флейты:

– Пап, ты слышал, чтобы я так разговаривал? Побазарить! И вообще, выброси свою дурацкую книгу!

Федя аккуратно положил Флейту на стол и даже постелил ей небольшую подушечку, хотя раньше забрасывал её куда придётся.

– Чехол не нужен! – предупредила Флейта и громко зевнула.

Потом папа, крадучись, прошёл в комнату, а Федя притворился спящим. Он почувствовал, как отец склонился над ним, пытаясь заглянуть в лицо. Как отец торопливо, поверхностно ощупывает рюкзак в поисках чего-то нехорошего, запретного, тайного. Наверное, в его дурацкой книге было написано, что он, отец, что-то упустил…

– Бедный папа, до чего дошёл! – внутренне застонал Федя.

– Папаша на взводе, – цинично заметила Флейта, когда тот на цыпочках вышел.

«Интересно, а нет такой книги «Оставьте ребёнка в покое»? – подумал Федя.

Вообще-то он любил своего отца. Так получилось, что они уже давно, года два, жили вдвоём, и у Феди не было человека ближе и дороже, чем отец. Федя считал, что ему крупно повезло с отцом, и каждый раз он обещал себе, что не будет раздражаться на нелепые попытки родителя пообщаться на равных. Обещал, да… Но каждый раз, как только отец начинал говорить чужими, книжными словами и пытался применить какие-то психологические штучки, Федя страшно раздражался. Он чувствовал горячую волну в груди, которая поднималась к голове и – ф-ш! Вспышка! С Фединого языка тут же сваливалось нечто грубое, и он тут же об этом жалел.

– Но ведь это фальшиво! – возмущался про себя Федя. – Неужели отец не понимает, как чувствуется это притворство? Это ещё хуже, чем фальшивая нота! Нота режет слух, а не душу.

В эту ночь Федя долго не мог уснуть. Только он закрывал глаза, как ему казалось, что он слышит стук в окно. Но это невозможно! Кто может стучать ночью в окно пятого этажа?! Он пытался успокоиться и закрывал глаза, но вдруг явственно слышал царапанье по стеклу. Под окном стояло дерево, и в прошлом году его корявые ветки задевали окно, а по ночам отбрасывали причудливые тени на стены. Но не так давно, из-за жалоб соседской старушки, ветки спилили…

– Похоже, у меня нервы ещё похуже, чем у той старушки! – подумал Федя и на этот раз решил уснуть во что бы то ни стало.

Но ему это не удалось. Страшный скрежет по железному подоконнику, царапанье по стеклу, постукивание в окно и колыхание странных теней за окном совсем не помогают уснуть!

Федя решил не вставать. Сквозь прикрытые веки он пытался рассмотреть, что происходит за его окном. Сначала с того края, где висела штора, показалась длинная, вытянутая, как прямая ветка, тень. За ней – ещё одна, и ещё. Федя насчитал пять прямых ветвей, которые сложились в подобие кисти руки. По шторе и по потолку поползла чёрная зловещая тень – рука с длинными тонкими пальцами. Федя не двигался, потому что просто не мог. Этот театр теней выглядел слишком странно и зловеще.

Затем чёрная рука исчезла, и в комнату кто-то заглянул. Несколько длинных носов ткнулись в стекло со стороны улицы и пытались разглядеть, что внутри. Федя похолодел до кончиков ушей и подтянул голую пятку под одеяло, как маленький. Ему захотелось накрыться с головой или позвать отца. Если кому-то рассказать, кто заглядывал к нему в окна – не поверят… Получается, что к нему в окна заглядывали… дудки! Похоже, что это были старинные пастушьи дудки, сделанные из дерева и камыша. О таких им рассказывали в музыкалке.

Федя не выдержал и вскочил. Он замахал руками перед окном: прочь!

Дудки всполошились, заметались, но и не подумали улетать. Они тыкались носиками в стекло и продолжали роем виться за окном, выстраиваясь в разные фигуры. Казалось, они смеются над Федей.

Федя снова замахал на них руками и потряс шторкой, стараясь отогнать летучих гостей.

Видя, что они не улетают, Федя, дрожа, раскрыл окно и замахнулся на них. Никакого эффекта! Летающие ночные дудки так и висели перед ним в воздухе, попискивая, гудя, хохоча и уворачиваясь от его рук. Словом, издевались над Федей, как могли!

«Пошли вон!» – хотел закричать на них Федя, но из его горла раздался свист.

Федя почувствовал, будто шея его вытягивается и утончается, и будто в ней вырезаны такие же отверстия, как в теле флейты, и будто кто-то нажимает ему на горло грубыми пальцами. Ощущение было болезненным и странным: горло одеревенело внутри, но в то же время болело. Федя выдавал свистящие звуки и никак не мог остановиться. Он схватился руками за шею, и раздалось приглушённое шипение.

Одна из дудок, воспользовавшись его бессилием, подлетела к Феде и больно клюнула его в руку. Вторая взвилась над головой и направила на него мундштук.

Федя почувствовал, что слабеет, и схватился за подоконник, когда вдруг из угла комнаты вылетела его Флейта. У неё был решительный вид, да к тому же она издала воинственный клич и завела славянскую боевую музыку. Феде очень нравилась эта мелодия, когда её играли на свирели, и он представлял, как в старину солдаты шли под неё на войну. Правда, сейчас не хватало барабанного боя.

Дудки шарахнулись в разные стороны от своей родственницы-флейты, потом осмелели и набросились на неё. Но та отражала удары ловко и самоотверженно.

Феде пришлось отскочить подальше, такой поднялся свист в воздухе и стук дерева о дерево. Это было похоже на фехтование: инструменты скрещивались, бились друг о друга и отскакивали. Две дудки вскрикнули и сорвались вниз. Раздался треск, и Федя испугался за свою Флейту. Она никогда раньше не участвовала в сражениях.

Федя разогнал оставшиеся дудки учебниками по математике (надо же, вовремя подвернулись!) и быстро закрыл окно. Дудки улетели, под крики боязливой соседской старушки, которой хотелось узнать, «что за безобразие тут происходит».

Федя ещё какое-то время наблюдал из окна за косяком диковинных вытянутых существ, летящих на фоне ночного неба.

– Спасибо! – поклонился Федя своей Флейте.

– Хм. Я не за тебя беспокоилась, а за себя! – ответила Флейта. – Ох, все бока отстучала! Больно-то как!

Федя хотел предложить свою помощь и спросить, не нужна ли ей перевязка или ещё что-то в этом роде. Но у него так закружилась голова, что он сполз на пол. Флейта запрыгнула к нему на колени, словно котёнок, и Федя погладил её.

– Вот так и найдут меня завтра, на ковре, с флейтой на коленях. Скажут, совсем заигрался, – подумал Федя и наконец-то уснул.

Деревянные переживания

Лидочка по-прежнему не разговаривала с бабушкой. В отличие от Фединого отца, бабуля не подозревала Лидочку ни в чём опасном и не пыталась заговаривать с внучкой как подружка. Зато она страшно беспокоилась о здоровье: щупала гланды, заглядывала в зрачки. Только в душу она заглянуть не могла. А душа Лидочки плакала на разные лады.

«Почему я? Что со мной не так?» Лида смотрела в зеркало и пыталась себя с кем-нибудь сравнить. Самая высокая в классе и во всей параллели, голубоглазая, с волосами цвета белого золота. Ей часто говорили, что она похожа на эльфийскую владычицу из «Властелина колец». Ну и? Где её сказочное счастье? Что не устроило этого Лёвушку, которого она считала своим другом? Старшеклассники ходили в их класс как на экскурсию, чтобы посмотреть на неё. Учителя считали её очень способной, хотя и немного ленивой. Лида просто уставала. После уроков три раза в неделю – музыкальная школа. Только успеваешь поесть, закинуть в рюкзак тетради и – бежать в музыкалку. Не просто бежать, а ехать в транспорте, с пересадками. После нудных занятий прилетаешь домой – садись за уроки. По одной только математике уравнений могут задать на пять страниц! А ещё – курсы по английскому раз в неделю. И два раза – репетитор по русскому языку. Иногда по скайпу, иногда вживую, дома. А потом говорят, что детям нечего делать. Вот у взрослых есть такая нагрузка? Иногда хочется броситься на диван и зарыдать, а потом впасть в спячку дней на пять.

Так вот, о чём она думала? Ах, да, а Лёвка что? Что ему надо? Ну да, его просто бесит, что она всё время занята. Она мало, видишь ли, уделяет ему внимания и никуда с ним не может пойти вечером. И не любит обниматься в подъезде. И вообще, она какая-то не такая, как все…

«Ну извините, Ваше Величество! Не угодила», – состроила Лида зеркалу злую рожицу и развела руками.

Даже если с ней что-то было не так, всё равно Лида чувствовала, что её предали. А ей сейчас так нужна поддержка! Может быть, в этот момент Лёва обнимает эту… эту… Фу, гадость! Подлость есть подлость, не надо искать ей объяснения.

Лида злилась, страшно злилась! «Вот сейчас как пойду, как выскажу этой дуре всё в лицо! А, нет, не выскажу, напишу!» Она стала искать телефон, но никак не могла найти.

Лида забегала по комнате, раскидывая вещи. «Почему со мной происходит это. Почему со мной?» – вертелось у неё в голове.

Она вспомнила, что телефон оставила в кухне, побежала к двери, но по дороге наткнулась на стул и со всей злостью отшвырнула его. Стул врезался в письменный стол, и с него повалились учебники и тетради, следом посыпались палетки из косметички, покатились карандаши, полетели стикеры, рассыпалась карандашная стружка.

«Да что ж такое!» – проныла про себя Лида и бросилась всё собирать.

Она нервно сгребала всё в одну кучу – помаду, тетради, зеркальце, блокноты, тени… и вдруг замерла в той же позе, сидя на коленях.

Она услышала за спиной жуткий скрежет. Будто по полу везли что-то громоздкое и тяжёлое. Пока Лида медленно, очень медленно оборачивалась, невыносимый скрежет всё продолжался. Лида уже поняла, что это, но боялась поверить.

Наконец Лида обернулась. Пианино, которое каким-то образом добралось до двери, теперь загородило её всем своим чёрным лакированным телом.

Лида осторожно поднялась, но не решилась приблизиться.

– Эй… Что ты делаешь? – беззвучно, одними губами спросила Лида.

Молчание. Но Лида знала, что Пианино прекрасно её понимает.

Лида сделала шаг вперёд.

– Ты меня пустишь, правда? – безгласно спросила она у собственного Пианино, которое решительно забаррикадировало комнату.

В ответ открылась деревянная крышка и даже как будто насмешливо изогнулась. Пианино ощерилось, выставив клавиши, как зубы фантастического животного.

Лида протянула руку к инструменту. Крышка резко захлопнулась, снова поднялась и стала клацать, как хищный зверь челюстью. Как только Лида протягивала руку, эта челюсть норовила отхватить Лидины пальцы.

Девочка не могла поверить в это.

– И ты тоже? Тоже меня предало? – пошевелила губами Лида, роняя на клавиатуру слёзы, такие же беззвучные, как её слова.

Пианино заиграло в ответ мелодию из фильма «1+1».

– Это очень красиво. Но я никогда не училась этому, – растерянно пожала плечами Лида.

Пианино разразилось бурным хохотом.

– Лида, перестань, что ты там делаешь? Лида, хватит! Открой! – постучала в дверь бабушка.

– Бабушка, я репетирую, я скоро закончу. Не беспокойся! – ласковым голосом ответило Пианино. Лидиным голосом!

Лида опешила. Мало того, что это музыкальное чудовище забаррикадировало её, так ещё и отвечает за неё бабушке. Значит, Лида теперь полностью лишена слова и воли? Она в плену у собственного Пианино?

«Я тебя сломаю, вот что я сделаю!» – вскипела Лида и схватилась за тяжёлый старый подсвечник. Он стоял на верхней крышке инструмента только для антуража.

Лида замахнулась на инструмент. Она понимала, что не сделает этого, но… пригрозить не мешало бы! Ведь пианино – это всего лишь конструкция: клавиатура, молоточки, струны и прочее. Что оно о себе возомнило?!

Как только Лида подняла руку на Пианино, подсвечник выскользнул из рук и упал на пол. Лида поняла, что с её пальцами что-то не так… Они ничего не могли удержать. Она испуганно взглянула на ладони.

«Нет! – хотела вскрикнуть она. – Нет, нет, нет!»

И пианино повторило вслух, словно эхо, её внутренний крик:

– Нет, нет, нет!

Это было ужасно! Её тонкие красивые пальцы одеревенели и превратились в клавиши! Лида попыталась пошевелить пальцами, но они не слушались. Зато, при нажатии на них, кончики пальцев издавали мелодичные звуки. На правой руке большой белый палец перед двумя чёрными – указательным и средним – издавал звук «до», а на левой указательный палец перед тремя чёрными пальцами – средним, безымянным и мизинцем – звук «фа».

Лида покачнулась, чуть не потеряла сознание и схватилась руками за голову, но больно ударила себя жёсткими пальцами по виску и сыграла до-ре-ми, а потом что-то несуразное.

«Интересно, из чего мои пальцы- клавиши – из дерева, покрытого пластиком или полностью из пластмассы? А может, как в старину – из слоновой кости? – подумала Лида. – И почему мне пришло это в голову?»

Дальше мысли её понеслись в другом направлении: «Что я смогу делать с такими руками? Я же не смогу… ничего… Умыться, накраситься, приготовить еду, удержать ложку и иголку, написать, нарисовать, открыть дверь, напечатать сообщение, застегнуть пуговицы. Я не смогу погладить котёнка и обнять человека…»

Лида опустилась на пол перед Пианино и горько заплакала.

– Лидочка, солнышко, не переживай так! У тебя всё получится! Надо только стараться! – подала голос бабушка из-за двери.

Лида заплакала ещё горче, подавляя звуки рыданий и теньканье клавиш- пальцев.

Она закрыла лицо жёсткими руками, но вдруг услышала громкое шебуршание и поскрипывание. Сквозь свои чёрно- белые пальцы Лида увидела, что Пианино, как большое напуганное животное, боком пробирается на своё место. Оно двигалось медленно, тихо шурша по ковролину, и казалось подавленным. Оно даже как будто слегка пригнулось к полу, как провинившийся зверь, который боится, что его догонят и ударят.

Наконец Пианино добралось до места и затихло в своём углу. Лида не стала возвращать подсвечник на крышку, а убрала его подальше.

Посмотрев на свои руки, Лида счастливо улыбнулась. Клавиши исчезли. Ох, и натерпелась она страху! Оказывается, как мало человеку надо для счастья, чтобы у него были самые обыкновенные человеческие ловкие пальцы!

Лида вытерла слёзы и посмотрелась в зеркало. Сейчас у неё был такой вид, что прямо садись и пиши с неё популярную песню. Что-нибудь про слёзки из глаз у девчонки. Слёзки из девчонкиных глаз – популярны в любую эпоху. Кап-кап… плачет девочка в автомате… Кап-кап, слёзки на платье из ситца… Не плачь, девчонка, пройдут дожди…

Ой, всё! От лишних болячек надо избавляться! Так решила Лида. А болячками сейчас для неё были бывший друг и бывшая подруга. Как будто ей мало того, что она потеряла собственный голос! Сейчас надо все свои силы бросить на то, чтобы расколдоваться. А тут – ещё из-за этих двоих изменщиков приходится до слёз переживать.

– Ты убьёшь их? – иронически спросило Пианино.

Лида скривилась. Было бы кого и за что! Она больше никогда, никогда, никогда не станет общаться с этими предателями.

– А у тебя и не получится! – выкрикнуло Пианино и разразилось невыносимым, звучным, жестоким смехом. – Это я теперь буду с ними общаться.

Лида решила больше не спорить с упрямым инструментом, бросилась на кровать, накрылась одеялом с головой и закрыла глаза.

Посреди ночи она проснулась от странных звуков. Это было похоже на дождь, когда редкие, но крупные капли ударяют о подоконник. Сейчас казалось, что дождевые капли горошинками падают на крышу хрустального домика.

Лида уселась на кровати и прислушалась. В ночи звуки казались чётче, и не только из-за тишины. Темнота поглощала лишнее, позволяла не отвлекаться на посторонние звуки и предметы.

– Кап, кап, кап, – звенело в безмолвии квартиры. – Ка-ап. Бульк. Динь.

Завернувшись в одеяло, босиком, Лида осторожно вышла в зал. От окна, сквозь шторку, лился металлический фонарный свет, как из рожка, и освещал клавиатуру Пианино.

В полумраке Лида разглядела, как сами собой нажимаются клавиши. Редко, печально, задумчиво.

Кап-кап. Боль… но…

Словами такие звуки не запишешь, только нотами. Это были настоящие музыкальные слёзы. Пианино плакало. Оно и жаловалось, и жалело Лиду.

Лида увидела, как по клавишам прошла дрожь. Она подошла к инструменту, погладила прохладные клавиши и осторожно закрыла крышку.

«Пианино расстроилось, – подумала Лида. – Но не как инструмент, потерявший свой строй, а как человек».

Митя, не мигая, смотрел в темнеющее окно. Он всегда считал, что в его семье всё прекрасно. Мама, папа, я – дружная семья. «Ну и дурак же я! Наивный дурак. Создал себе безупречный мир», – усмехнулся Митя.

Сегодня папа с мамой, усевшись на диван, как два провинившихся ученика, сообщили ему, что они долго думали и решили развестись. И сейчас ему надо определиться, с кем из них остаться жить. Ну, молодцы! Они долго думали, они решили, а он должен определиться! Федя отвернулся, чтоб они не видели его слёз. Он молчал. Тишина шла из глубины его души. Внутри не было ни музыки, ни слов – молчание вытеснило всё. Родители успокаивали, объясняли, доказывали, просили, а Митя так и не проронил ни звука.

– Вряд ли он издевается, – сказала мама папе и встала с дивана. – Ребёнок просто расстроен. Он в шоке.

– Что же ты, сынок, мы же с тобой как со взрослым человеком, а ты… – нервно теребил галстук отец.

– Со взрослым? – хотел спросить Митя. – Если бы как со взрослым, сначала посоветовались бы, а уж потом решили.

Митя медленно прошагал в свою комнату, заперся и лёг на диван. Ему казалось, что у него онемело всё – щёки, лоб, пальцы и сердце. Виолончель тоже безмолвствовала. Мите показалось, что она сочувствует ему своим безмолвием. Он встал, положил Виолончель в кресло и укутал её одеялом, как ребёнка.

Он всегда считал её просто деревяшкой: корпус из клёна, гриф, струны, эфы и прочее. Выражение о том, что у инструмента есть душа, он никогда не принимал всерьёз.

– Прости меня, – неслышно обратился к ней Митя.

Виолончель вздохнула.

– У меня душа не на месте, – поделилась она с Митей.

– Душа? – удивлённо переспросил Митя одними губами. – Может быть, просто душка? Душка сдвинулась, так бывает. Ну знаешь, у тебя же внутри еловая душка, между двумя деками. Она передаёт колебания…

– Сам ты душка! – перебила Виолончель. – Ей очень не понравилось, что Митя не признаёт, что она живая и с душой.

– Ну не обижайся. Без душки может звук потухнуть…

– Вот-вот, это у тебя звук может потухнуть, потому что ты бездушный!

Митя вздохнул и отвернулся к стене. Он вспомнил, как они с Федей обсуждали способы запирания инструментов, чтобы те не сбежали, но так ни к чему не пришли. Ну не связывать же их, в самом деле! Не заколачивать же их в деревянный ящик магическими гвоздями, словно ведьмаков каких-то. Пианино или рояль вообще пришлось бы стреноживать, будто коня. Да ладно, не такие уж они и самостоятельные, эти инструменты, как хотят казаться. Вон, Виолончель уже прогулялась, и что? Вернулась, как миленькая.

«Завтра что-нибудь придумаю», – решил Митя и провалился в тихий сон измотанного человека.

Ему снилось, как Лидино Пианино шагает по улицам, расталкивая прохожих. Потом оно вваливается в ворота городского парка и сносит узорчатую калитку. Пианино требует билет на карусель «Ромашка», потому что всю жизнь мечтало прокатиться. А билетов ему не дают.

– Ну дайте хотя бы покататься на пони! – кричит Пианино и шевелит педальными лапками.

Виолончель закашлялась. Видимо, она простудилась после прогулки. Теперь она глядела сквозь окно на замороженные звёзды и прислушивалась к Митиному дыханию. О чём она думала? Да кто же скажет… Наверное, о том, о чём думают все виолончели: о музыке, о звёздах и о славе. А может быть, о людях.

– Ну всё! – вскочила Виолончель, и её струны задрожали. – Я больше так не могу!

Пока Митины родители спорили на кухне за закрытой дверью, Виолончель бесшумно прокралась в коридор.

Она схватила первое попавшееся пальто, обмоталась шарфом от шейки до завитка и выскочила на улицу.

Митя сейчас же проснулся. Он подумал, что его разбудили голоса родителей, хотел встать и сказать им, чтобы немедленно прекратили спорить и переругиваться. Но обнаружил, что не может пошевелить ни рукой, ни ногой. Он вспомнил, что в музыкалке ему часто делали замечание по поводу того, как он держит руку со смычком: «Митя, ну что ты как деревянный!»

– И правда, я как-то одеревенел, – подумал Митя. – И даже мысли мои деревенеют. И… и бока.

В самом деле, у Мити было такое ощущение, что его бока становятся похожими на деревянные обечайки виолончели. Но он не мог в этом убедиться, потому что не мог шевельнуть рукой.

Очень хотелось позвать родителей, но Митя понимал, что не сможет до них докричаться. У него сейчас не было голоса, его голос ушёл. На кресле, где была Виолончель, осталось только одеяло. Митя раскрыл рот, как в самом страшном сне, когда хочешь крикнуть, а голоса не слышно. Горло мальчика сжалось, внутри что-то натянулось. Будто ему в шею вставили колки и сейчас подкручивают их, натягивая струны. Жуткое ощущение.

Митя покосился на зеркальную дверцу шкафа, пытаясь оглядеть себя. Не превратился ли он в деревяшку? Он с трудом сглотнул и закрыл глаза. Он старался не представлять, что пролежит вот так, до утра, в полной неподвижности, пока Виолончель не вернётся. А если не вернётся?.. Не думать! Лишь бы с ней ничего не случилось. Хорошо, что парки закрыты, и она не полезет на карусели. Хотя карусели – это ещё не самое страшное для Виолончели. Она же как ребёнок… Неизвестно, что творится сейчас на улице.

А на улице творилась настоящая «Метель» Свиридова. Именно эту сюиту Виолончель мечтала исполнить, когда прославится. Колючие снежинки, легко кружась вперемешку со звёздами, с еле слышным звоном задевали струны. Виолончель, покашливая, торопилась к Фединому дому, и дорога казалась ей бесконечной, как снежная равнина…

Длинноносая тень

Остановившись под Фединым окном, Виолончель достала из рукава пальто смычок и завела отрывок из симфонии Гайдна. В форточку высунулась Флейта и присвистнула.

– Спускайся! – позвала Виолончель.

– Я не могу. Я разобьюсь! – испугалась Флейта и скрылась в доме.

Федя, как и Митя, решил отложить вопрос о запирании Флейты «на завтра». Да, у Флейты был футляр с замочками. Но Федя не был уверен, что можно лишать свободы говорящее и думающее существо. А после того, как Флейта самоотверженно защищала его от вражеских дудок, Федя спрятал подальше цепочку, которой хотел прицепить Флейту к стулу. Подумать только, он хотел посадить на цепь живое создание!

Виолончель отвернулась и угрюмо побрела дальше, оставляя полосатый след от своего шпиля на снегу.

– Эй, смотри, я умею летать! – послышалось за её спиной.

Флейта выскочила из окна, полетела вниз и залилась смехом, когда ей удалось повиснуть над землёй. Она взвилась повыше и закружила вокруг Виолончели. Она накинула на себя голубой палантин, и теперь его края развевались, словно крылья.

– Пойдём со мной, – позвала Виолончель.

По дороге Виолончель поделилась своими мыслями:

– Они просто бедные дети… И, между прочим, ничего такого они ещё не сделали.

– А надо было подождать, чтобы сделали? Нас ждёт другое будущее! Помнишь, что обещал Страж? Придёт Чародей и заберёт нас к себе. Мы станем знаменитостями! И с нами будут обращаться, как с королями! И…

– И что? – резко перебила Виолончель.

Флейта замолкла. Если бы кто-то сейчас выглянул в окно, то был бы поражён: в свете сгорбленного фонаря, под серебристым снежным душем, висели в воздухе двое друг против друга: Флейта и Виолончель.

– А вдруг Страж обманул нас? – сказала Виолончель. – Что тогда?

Флейта выдохнула, спугнув стайку снежинок.

– Ну не знаю…

Флейта беспокойно закружилась вокруг фонаря.

– Ты думаешь, мне их не жалко, этих детей? Ты думаешь, я бездушная? Между прочим, я – духовой инструмент! Как посмотрю на своего… на Федю, у меня просто дух перехватывает от жалости и сочувствия. Но он думает, что он – мой хозяин. И что он может обращаться со мной, как хочет. А ведь мы решили стать свободными и прославленными!

– Мы решили? – повторила Виолончель. – А может, нас так настроили? Ведь мы – инструменты!

– Тогда мы должны всё выяснить! Сами.

Виолончель и Флейта договорились подобраться к школе и поговорить с тем, кого называли Стражем, напрямик. За Пианино решили не забегать, всё равно не выйдет.

Автобусы и трамваи уже не ходили. Виолончель устала, вышла на обочину дороги и выставила смычок.

– Что ты делаешь? – удивилась Флейта.

– Голосую, конечно!

– Никто не остановится. Или водитель врежется в ближайший столб!

Но Виолончель – упрямый инструмент.

Наконец перед ними притормозила машина. Водитель вышел, мельком взглянул на спутников и стал озираться, будто ожидал увидеть кого-то ещё.

– Эй! – свистнула Флейта и возникла перед носом водителя.

– Мы здесь! – прогудела Виолончель.

Мужчина уставился на них, вгляделся хорошенько и остолбенел. Потом он замахал руками, перекрестился, пообещал больше никогда не лупить животных и детей и побежал к машине. Флейта подлетела к лобовому стеклу и помахала ему палантином. Машина дёрнулась и с визгом умчалась, петляя по дороге.

– Фу ты, слабонервные все какие, – огорчилась Виолончель. Надеюсь, он не попадёт в аварию. Мне бы не хотелось расстраиваться ещё и из-за него.

Музыкальные путники пешком добрались до школы и полезли через чугунные ворота. Пока Виолончель с трудом карабкалась, Флейта юркнула сквозь прутья ограды и поджидала во дворе.

Но тут послышался топот, зычный голос приказал: «Стоять!» – и Виолончель со стоном на ноте «до» сорвалась на землю.

К Виолончели подбежал полицейский и, схватив за ворот пальто, куда-то потащил.

– Что, попался, ворюга! Пойдёшь со мной в участок, там по решёткам полазаешь. – Виолончель едва заметно кивнула Флейте, которая осталась незамеченной, и поплелась за полицейским, едва касаясь шпилем земли.

Флейта тоненько вздохнула и направилась к школе одна. Повинуясь своему предчувствию, она не стала стучать в дверь, а решила сначала облететь здание. В сторожке горел свет. Флейта увидела сторожа и чью-то тень с неимоверно длинным носом и в высоком цилиндре, какие носят теперь только в театрах, да и то – на сцене. Может быть, это и есть Чародей?

– Когда концерт? – строго спросила тень с носом.

– В следующую среду. Решили соревноваться со мной, простодыры! Куда им до меня!

– А потом?

– Как договаривались. Я отдаю их вам, и тогда уж делайте, что хотите.

– Пожалуй, они сгодятся для моего Большого костра. – Тень незнакомца затряслась в приступе жестокого смеха, и Флейту охватил ужас, как будто она уже почувствовала жар огня.

– Не слишком ли большая честь для них? – усмехнулся сторож.

– Как там, в песне, поётся? «Музыкант, соорудивший из души моей костёр»? Теперь для моего кострища не хватает только одного инструмента – некой чудесной балалайки, которая, как я слышал, умеет всё. Её я должен заполучить во что бы то ни стало, ты слышишь?! Из пепла инструментов, собранных мной за всю мою жизнь, я создам небывалый, самый чудовищный, самый грозный музыкальный инструмент. От его звуков будут рушиться дома, стонать живые твари. От его мелодии содрогнутся небеса, птицы рухнут замертво, а люди сойдут с ума.

У бедной Флейты перехватило дыхание от ужаса, а без дыхания флейты не могут жить, как и люди. Она так боялась выдать себя, что готова была немедленно лететь обратно. Но надо было дослушать речь страшного Чародея до конца.

– А если… – прищурился сторож.

– Что значит «если»? – взревел Чародей.

– Конечно, это невозможно, но если предположить… что они победят меня?

– Тысяча бесов! Да разве они догадаются, что для этого нужна песня о Музыканте? Они станут разучивать Бетховена и Шопена, Чайковского и Глинку, Моцарта и Гайдна, Шнитке и Дворжака!

– А ещё Кодая, – подсказал сторож.

– Кодая они не осилят, да и Баха тоже! – злорадно заверил Чародей. – Они вообще ничего не осилят. Все эти гении им не помогут. Вот если эти трое бездарей могли бы исполнить обычную песню о музыке, о Музыканте… И каждый должен найти свою! Но что об этом говорить! Ха-ха-ха. Они не догадаются!

Сторож угодливо рассмеялся.

– Обычная песня, и это всё заклинание?

Чародей вдруг посерьёзнел, и тень от его длинного носа застыла на стене.

– Вот именно. Простая, безыскусная человеческая песня, которая может тронуть любого человека, от профессора математики до дворника, вот и весь рецепт. Бывает, что незамысловатые искренние слова и лёгкие ноты могут развеять мудрёные чары. Но эти дети… У них нет шансов.

Вне себя от страха, Флейта стремительно понеслась к дому. Ветер обгонял её, сдувал палантин, проникал сквозь отверстия внутрь, в самую душу. Наконец Флейта подлетела к дому, правда, уже без тёплой накидки. Форточка была закрыта. Флейта билась о стекло, но в дом так и не попала.

Она покружилась под окнами и вспорхнула на ближайшее дерево. Прижавшись в темноте к чему-то тёплому, Флейта перестала дрожать и уснула.

Свобода

Флейта проснулась от птичьей трели. Маленькая жёлтая птица сидела рядом с Флейтой и рассказывала о том, что солнце уже высоко, что зима будет трудной, и только песня поможет ей дождаться весны.

Флейта огляделась. Она оказалась в гнезде, устланном сухой травой и перьями, поэтому и не замёрзла. Флейта стала посвистывать в унисон птице. Птица обрадовалась и запела ещё громче. Флейта хорошо понимала птицу и сама умела выполнять трели. Они быстро нашли общий язык и болтали обо всём на свете. Птица рассказала о том, что у дерева есть душа. А Флейта – о том, что она тоже когда-то была частью дерева, но теперь деревянные флейты встречаются всё реже. Птица напомнила, что завтра будет сильный ветер. А Флейта – о том, что она ветру родня, потому что её имя означает «дуновение».

Вылетев из гнезда, Флейта устремилась к Фединому окну. Форточка была уже распахнута. Федя одеревенело лежал в кровати с открытыми глазами.

Флейта уселась на плечо мальчика и сейчас же передала услышанное ночью, торопясь и сбиваясь. Но говорила она на этот раз не человеческим голосом, а своим, музыкальным.

Федя принялся кусать губы. Он всё понял, до последнего звука. Так, так… Наверняка, Митя сейчас ищет Виолончель. Надо немедленно отправить ему сообщение! Стоп! Как он мог забыть? Ведь Митя не сможет даже нажать кнопку телефона. Без Виолончели он наверняка обездвижен.

Федя завернул Флейту в мягкое махровое полотенце, принёс ей ромашковый чай с малиной, на ходу отправил Мите сообщение и выбежал на улицу. Флейта отогревалась, вдыхая ромашково- малиновый аромат.

Что же всё это время делала в участке задержанная Виолончель?

Она просидела в камере предварительного заключения всю ночь. Ей хватило времени, чтобы поразмышлять обо всём происшедшем.

Сначала дежурный полицейский устало и равнодушно допрашивал её.

– Имя?

– Виолончель.

– Фамилия…

– Не знаю.

– То есть как это?

– Митина я.

– Это другое дело.

Виолончель поразило то, что полицейский ни разу не взглянул на неё. Он смотрел только в свои записи. Потом дежурный запер её в камере и ушёл.

Утром Виолончель проснулась от того, что её разглядывают. Её соседи по камере щурились, приглядывались, тёрли глаза, но никак не могли понять, что за птица – их новый сосед. Сбежать от неё они тоже не могли. Виолончель закутывала голову-завиток поглубже в шарф, прикрывала гриф с колками.

Один из незнакомцев потянулся к её смычку. Тогда она ляпнула:

– Волос конского хвоста.

– Чего?

– Фернамбук и волос конского хвоста.

Сосед по камере почесал голову, многозначительно кивнул и покрутил пальцем у виска. Хотя Виолончель всего лишь хотела объяснить, из чего состоит смычок.

– Не знаю, о чём ещё с вами побеседовать, – съязвила Виолончель. – Скажите, любезный, вы умеете исполнять флажолет?

После этого вопроса соседи по камере отсели от странного арестанта подальше и перестали его разглядывать. А тот, с кем она беседовала, подбежал к двери, стал стучать и проситься в другую камеру.

«Удивительно, как отпугивают людей незнакомые слова», – вздохнула Флейта.

Общение с однокамерниками пошло ей на пользу. Она решила прикинуться деревяшкой.

– Ни слова от меня не дождётесь! – решила она, когда её снова вызвали в кабинет дежурного. – И шагу не сделаю!

Дежурному пришлось волочить Виолончель за ворот пальто. Хорошо, что он не пытался взяться за пустые рукава. Он усадил Виолончель на стул и приказал сидеть прямо, а не заваливаться набок.

– Что это такое? – спросил один человек в форме, который с виду был главнее всех. Он показывал на Виолончель пальцем и наливался краской прямо на глазах.

– Задержанный… – растерянно ответил дежурный.

– Вы задержали… ЭТО? Кстати, что это? И что, вы его оформили как полагается?

– Так точно.

Тот, кто был главнее всех, взял в руки протокол и прочитал вслух:

– Виолончель Митина.

Теперь главный побелел и стал надуваться.

– Вы арестовали… что? Ви-о-лон-чель? Почему же не трубу, не контрабас, не гитару? Пойдите арестуйте все свистульки города! Обойдите все театры, филармонии и концертные залы! Не забудьте детские сады, там тоже преступники для вас найдутся! Металлофоны, погремушки и барабанчики! И какое преступление, по-вашему, могла совершить эта бандура? – он снова заглянул в листок протокола и закатил глаза.

– Виолончель собиралась… что сделать? Перелезть через ограду с целью… грабежа? К вашему сведению, эти штуки существуют с одной целью – издавать музыкальные звуки! Вы – идиот! Где были ваши глаза? Вы не видели, что перед вашим носом?

– Нарушитель и есть нарушитель, что мне его разглядывать?

– Простите… – в помещение вошли Григ и директор школы – Семён Семёнович.

– Это – наш! – сразу же заявил директор музыкальной школы и беспокойно посмотрел на Виолончель. – С ним всё в порядке, надеюсь? Ребёнок не пострадал?

Оба полицейских тревожно оглядели вошедших.

– Я понимаю, вы, люди искусства, относитесь к инструментам как к детям… – начал старший полицейский.

– Совершенно верно! Как вы тонко подметили! Они нам – как дети! – спохватился Семён Семёнович. – Так вот, эта виолончель – наша!

Григ живо кивнул, подтверждая слова директора.

– Наш ученик оставил инструмент на воротах школы. Подвесил в чехле за ремешок, думал, потом заберёт, и забыл… – продолжал директор.

– И когда же он про него вспомнил?

– К утру вспомнил и принялся нам звонить. Он очень расстроен, понимаете? Инструменты сейчас очень дороги…

Директор не стал уточнять, что товарищ ученика, потерявшего Виолончель, написал сообщение своему учителю. А учитель, потерявший голос, написал сообщение своему директору. Вряд ли полицейским это помогло бы разобраться в ситуации.

– Да, вы знаете, у современных детей очень плохая память. Они буквально всё забывают: задания в тетрадях, учебники в домах, виолончели на заборах… – понимающе покачал головой начальник участка.

Потом начальник очень выразительно, при помощи мимики и жестов, показал своему подчинённому, что он про него думает. После этого он показал на Виолончель, которая старалась не трястись от хохота, и сказал директору:

– Можете забирать.

– Спасибо! – поблагодарил Семён Семёнович.

– Извините, – робко вклинился полицейский помладше. – Мне показалась эта штука подозрительной… К тому же… кто-то надел на неё пальто… И вообще, она ведь со мной разговаривала! В неё вмонтировано какое-то устройство?

Дежурный потянулся к Виолончели, но Григ опередил его. Благодарно улыбнувшись дежурному, он обхватил Виолончель и попятился вместе с ней к выходу.

Но Виолончель не удержалась. Когда её проносили мимо полицейского, она изловчилась и прищемила ему палец смычком. Тот вскрикнул, но не подал вида, что ему показалось, будто его ущипнула деревяшка.

Начальник хмуро присматривался к подозрительному подчинённому.

– Это не я, ведь я не щипковый инструмент, а струнно-смычковый! – шепнула Виолончель через плечо Грига.

Директор шикнул на Виолончель, и они втроём выскочили из отделения. На прощание Виолончель помахала младшему полицейскому смычком.

Глаза бедного полицейского чуть не выкатились из орбит. Он замахал руками, помотал головой и, заикаясь, спросил у своего начальства:

– М-м-можно, я отпуск возьму н-на недельку?

От начальственного «Можно-о-о!» посыпалась штукатурка со стен.

Песенники

«Нас запугивают!» – поняли дети. Они решили не рассказывать учителю и директору о своих ночных кошмарах наяву.

– А то ещё запретят нашу дуэль со Стражем и Чародеем! – сказал Федя с помощью флейты. – А пока придумают что-то другое, мы так и останемся безголосыми!

– Да, взрослые обожают за нас бояться больше, чем мы сами. Не стоит пугать их заранее, – подтвердил Митя при помощи Виолончели.

Митя и Федя с большим уважением относились к Виолончели и Флейте, которые рассказали всё о своих переделках и о том, что им удалось разведать.

– И что вы решили? – с беспокойством обратились к инструментам Митя с Федей.

Флейта и Виолончель вздохнули.

– Мы так устали говорить и за себя, и за вас! – попытались увернуться от ответа они.

– Ну, ребята, перестаньте! – Пианино одёрнуло Флейту и Виолончель.

Лида удивлённо оглянулась на Пианино. Было ясно, что это сказала не она.

«Так-так… Значит, теперь ребята – это они, а не мы», – подумала Лида, но её мысли перебило Пианино.

– В общем, решено: мы – с вами! – объявило Пианино за всех троих. – Будем помогать вам, насколько позволяют наши музыкальные силы.

– А что с нами будет потом? – боязливо пропищала Флейта, но Виолончель шикнула на неё.

Дети сложили ладони домиком и беззвучно поблагодарили свои инструменты.

До концерта оставались считанные дни. Ребята до ночи просиживали у Лиды и репетировали, и составляли репертуар, и меняли список песен, и снова репетировали. По комнате летали звуки, исчирканные страницы из нотных тетрадей, взгляды и улыбки.

И всё же до совершенства сторожа- дирижёра им было далеко, все это прекрасно понимали, но скрывали друг от друга, чтобы не убить последнюю надежду.

В эти дни ребят вдохновляла не только духовная пища, но и выпечка Лидиной бабушки. Из бабушкиной духовки, как по волшебству, без перебоев выходили пышные пирожки. Дети, закрывшись в комнате, переговаривались с бабушкой из-за двери, но она не обижалась. «Ведь это же для вашей пользы, для будущего!» – говорила она, не представляя, как была права.

– Вашими пирожками можно весь город накормить, – каждый раз удивлялся Митя и уверял (голосом виолончели, доносившимся из комнаты), что завтра в дверь не пролезет.

– Когда я стану известным композитором, – шутил Федя, – я напишу Пирожочный сонет. А ещё будет мюзикл: «Пирожковая трагедия». Там будут танцевать пирожки по всему городу, а потом их трагически съедят.

– Ты, главное, человеком стань, – отвечала из кухни бабушка. – А уж композитором – это как бог даст.

– Лидка, будешь в моём мюзикле главной героиней – Ватрушкой? – дразнил Федя, а у самого на душе кошки скребли.

Стать человеком… Да уж… Как бы не стать ему деревянной дудкой на веки вечные! Кстати, у него ещё есть профессиональная металлическая флейта Ямаха. Посеребрённая, с открытыми клапанами. Но в тот злосчастный день он взял в школу именно эту, вишнёвую. Он к ней привык. И она к нему тоже.

Лида каждый раз обижалась на предложение стать главной Ватрушкой, разгоралась ссора, и каждый раз бабушка, услышав голоса ссорящихся, стучала в дверь комнаты и напоминала:

– Вам вообще разговаривать нельзя! Не кричите, а то тесто распугаете, и оно не поднимется как следует. Если не перестанете, завтра вместо пирожков будет гороховая каша!

Эта угроза всегда действовала.

– Ф-фу, – присвистывали, фыркали и стонали инструменты.

За три дня до концерта в Лидин дом вбежал запыхавшийся Митя.

– Нашёл! – закричал он с порога. (При помощи Виолончели, висящей на его плече.)

– Что нашёл? – спросило Пианино.

– Песенники нашёл! Мамкин. И бабушкин. Они же раньше в тетрадки песни записывали. Я такую песню там отыскал! Как рассказывала Флейта, каждый из нас должен найти простую песню про музыканта. А тут такие слова хорошие. Сразу же нашёл в интернете и скачал. Оказывается, куча народа её знает. А я никогда не слышал. Вот! Слушайте! Только она очень медленная.

Митя торжественно включил песню на телефоне, а ребята разглядывали старую исписанную тетрадь в клетку, на обложке которой было написано «Песенник». По комнате поплыла с виду простенькая, всего в несколько аккордов, мелодия, пленяющая своей душевностью.

Музыкант играл на скрипке —

Я в глаза его глядел.

Я не то, чтоб любопытствовал —

Я по небу летел.

Я не то, чтобы от скуки —

Я надеялся понять,

Как умеют эти руки

Эти звуки извлекать.[2]

Не успели они дослушать, как в квартиру ворвался Федя. Чуть ли не с порога вытряс он свой рюкзак. Из рюкзака, кроме разных мелочей, выпал тяжёлый альбом. Лида и Митя уселись тут же, на полу, и стали перелистывать страницы. Фотки были в основном чёрно-белые, но попадались и цветные. Весёлые загорелые люди на фоне гор и палаток, вокруг костров, с гитарами и без, то на байдарках, то на лодках, то пешком с огромными рюкзачищами. На одном листе были написаны слова и аккорды.

Повесил свой сюртук

на спинку стула музыкант.

Расправил нервною рукой

на шее чёрный бант.[3]

– Сейчас найдём в Интернете, – сказал Митя.

Григ застал детей, сидящих на полу, макушка к макушке, разглядывающих застывшие картинки из прошлого.

– Федька, это что, твой отец, что ли? – поинтересовалась Виолончель, заглядывая через плечо.

Феде и самому не верилось, что суперменского вида парень на вершине заснеженной горы и сегодняшний лысеющий толстячок на диване – одно и то же лицо.

– А это мама? – осторожно спросило Пианино.

Лида слышала, что у Феди нет мамы и что она ушла. Но куда она ушла? К кому она ушла? Если она умерла, то почему нельзя называть вещи своими именами – она умерла. Лида замечала, что Федя избегает таких разговоров, поэтому не расспрашивала. Не всегда можно врываться в чью-то личную жизнь, как громкая раздражающая музыка врывается в тихое пространство другого человека.

На фотографии стояла девочка с гитарой, в рваных джинсах и с повязкой на голове. На повязке – в ряд – какие-то значки. Девочка стояла на фоне каменной стены с неровной надписью огромными буквами «Цой жив!».

– Да, это мама, – тихо выдохнула Флейта.

Григ тоже потянулся к альбому.

– Ой, здрасьти, Григорий Иванович! – вразнобой поздоровались инструменты и ребята.

Григ кивнул, одобрил выбор детей и взялся за тетрадь. Стал записывать ноты для песен. Распределил партии. Нижние строчки – Виолончель. Верхние – Флейта. Григ пока не представлял, что из этого выйдет. Он привык к другой музыке, к хорошо знакомой ему классике. Но ведь для кого-то музыка, которую любил Григорий Иванович, тоже была непривычной. Пока Григ записывал ноты, в голове уже зазвучало на разные лады.

Ребята вместе с музыкальными инструментами объяснили учителю, что каждому из них нужно выбрать для себя песню о Музыканте.

Лида загрустила.

– Только у меня нет песни, – прошептало Пианино. – И вообще… У меня и таланта нет… Я не хочу выступать!

Федя подошёл к Лиде, взял её за руку и посмотрел в глаза. Казалось, он хочет что-то сказать, но не знает – как. И тут Флейта ляпнула:

– Зато ты красивая, Лидка!

Лида подняла брови. Её огромные глаза были ещё красивее от поселившейся в них печали. Сейчас она и в самом деле выглядела сказочно, будто какая-то эльфийская принцесса.

– То есть ты это самое… поёшь красиво, – уточнила Флейта.

Лида расправила плечи и попыталась подойти к Пианино. Но оно как закричит:

– Я так не играю! Не буду – не хочу!

– Вот так всё время… – огорчённо вздохнула Лида. – А я только в него поверила…

– Нет, не всё время! – возразило Пианино и доверчиво открыло крышку.

Когда Флейта, Виолончель и Пианино пытались подстроиться друг к другу и наполнили дом звуками, Пианино вдруг запело на высокой ноте. Голос оказался таким красивым, нежным и сильным, что все зааплодировали. Бабушка прибежала из кухни, чтобы тоже похлопать, и теперь в воздухе вилось белое облачко муки. Лидочка раскраснелась.

Потом все посмотрели на Грига. Не хватало ещё одного компонента для чуда – старинной балалайки. Григорий Иванович очень переживал, ведь он так давно её не видел и не помнил её голоса! Он отвык от неё, да и она от него отвыкла. Григорий Иванович каждый день ждал девушку Любу. То её не отпускали с работы, то заболевала очередная рогатая Пенелопа. Только ребята собирались разойтись, как пришёл директор.

Бабушка сказала, что не отпустит его, пока он не съест тарелку пирожков.

– А я и не думал отказываться, – потёр руки Семён Семёнович. – Спасибо большое. Я как раз за пирожками послушаю, как ребята занимаются.

Директор с тарелкой пирожков вошёл в комнату к репетирующим и прикрыл за собой дверь.

– Вот что, ребятки, вы не пугайтесь и не обращайте ни на что внимания. Главное, не сбивайтесь и доведите дело до конца. Во что бы то ни стало!

– А если придётся драться? – храбро свистнула Флейта.

– Смотря по обстановке.

– А вы нам потом за поведение оценки не снизите?.. – пробурчала Виолончель.

– Я разрешаю всё, чего не запрещал! – отрезал директор.

– Супер! А я и не знал, что у нас такой мировой директор! – выкрикнула Виолончель.

Но мировой директор одним взглядом приструнил выскочку.

– А моя задача – обеспечить вашу защиту, – добавил он.

– Защиту? – в один голос воскликнули Флейта, Виолончель и Пианино.

Директор спохватился.

– Это я так… Не буду вас запугивать. Ну, мне пора!

У дверей зазвенели ключами. Это пришла мама Лидочки. Она была в строгом деловом костюме, со строгим деловым лицом и казалось, что даже дома она не может снять вместе с костюмом свою деловитость. Сосредоточенная на своих мыслях, она на ходу клюнула Лиду в нос и быстро скрылась в своей комнате.

Уже из комнаты послышалась её речь, почти без пауз, как телеграмма:

– Лида, как дела? Уроки сделала? Когда концерт? У меня всю неделю совещания. Завтра с утра встреча с архитекторами. Это очень важно. Я отдыхаю, меня не беспокоить.

– Хорошо, мам, – ответило за Лиду Пианино и тут же спохватилось: – мам, а где твои любимые диски лежат? Помнишь, ты раньше слушала?

– Я уже сто лет ничего не слушала. Ты же знаешь, мне некогда! Наверное, в кладовке… если я не выбросила.

Гости уже ушли, а Лида достала большую коробку из-под обуви и ещё долго разбирала диски. Так и знала… Ни одного знакомого названия! Она была уже в отчаянии, но вдруг наткнулась на обложку, которая пестрела восклицательными знаками, подчёркиваниями и кружками. И песни-то совсем не старые, интересно, почему мама их больше не слушает?

Лида включила диск и прослушала пять песен подряд, не шевелясь, словно завёрнутая в лёгкий шёлковый кокон. Такое ощущение, что эта музыка пришла из другого мира – неторопливого, задумчивого, романтичного. Где нет слова «некогда», где есть место для тёплых слов, долгих размышлений и сочувствующих взглядов.

Эти песни можно было слушать в лесу возле костра, на пустынном берегу моря, на обветренной скале, в уютной кофейне, на мансарде художника, в камерном зале, в каменном гроте.

Услышав шестую песню, Лида вздрогнула.

То, что ты придумаешь сам,

Будет всегда с тобой.

Вчера ты придумал музыку,

Дающую свет и покой.[4]

Прокрутив песню раза три, Лида кивнула сама себе: «Это она…»

Ночью Лида услышала, как Пианино в углу облегчённо вздохнуло, и по клавишам рассыпались хрустальные горошинки тихого смеха.

Надо же, как Пианино чувствует её настроение, радости и горести. Каждой клавишей, каждой струной и каждым молоточком! Лида поняла, что между ней и Пианино установилась особая духовная связь. А может быть, душевная.

Уже засыпая, Лида решила, что непременно будет играть только на своём Пианино, только ему можно доверять.

Тем более что старый школьный рояль на одной из последних репетиций притворялся расстроенным, а потом вообще укусил её за палец!

Музыкальный поединок

Наступил день, названный «Музыкальной дуэлью». У Виолончели тряслись деревянные поджилки, Флейта дрожащим голосом успокаивала друзей. Такелажники принесли и установили в школьном актовом зале Лидино Пианино. Правда, это вызвало недоумение у администрации школы и у некоторых учащихся. Но всё объяснилось вполне логично. Ну, привык человек играть на своём инструменте. Может, боится, что чужое пианино подведёт. Или сам теряется, сидя за чужим инструментом.

Между прочим, Пианино упиралось. Капризным голосом оно вдруг начинало вопить: «Не хочу! Не буду! Оставьте меня в покое!»

Лиде, которая шла следом за удивлёнными такелажниками, приходилось делать вид, что это она так вопит и ноет.

– Извините, это нервное… Я просто боюсь выступать! – объясняла она.

Потом Лида мысленно настраивала своё Пианино:

– Ничего не бойся! И не вредничай! Я уверена, ты меня не подведёшь! Потому что ты – это я!

Пианино тоненько возражало. Рабочие снова недоумённо оборачивались.

– Не обращайте внимания, я так настраиваю инструмент! – убеждала их Лида, прикрыв рот, а пианино было вынуждено озвучивать её слова.

Но такелажники потом долго рассказывали всем подряд, какие они всё-таки странные – музыкальные дети.

Постепенно зал наполнился зрителями. Здесь были и учащиеся школы, и её выпускники; и родители учеников, а также их родственники и друзья; и те люди, которые узнали о музыкальном вечере по объявлению на сайте школы.

И Григ, и три его ученика были удивлены таким количеством народа. Стоя в стороне за шторой, они стали прислушиваться к разговорам.

– Ну, что, наконец-то в наших стенах будет настоящая музыкальная дуэль! – радовались их одногруппники.

– Посмотрим на эту комедию! Три прогульщика против какого-то там сторожа. Комики!

– А я слышала, что с ними занимался какой-то крутой музыкант по особой программе. Его специально вызвали, в качестве эксперимента.

– Да бросьте, они все трое заболели какой-то странной болезнью, и теперь онемели и почти оглохли. Для них специально заказали слуховые аппараты.

Федя, Митя и Лида только плечами пожимали от таких невероятных слухов.

Сначала на сцену вышел директор. Пока он тянул время, Григорий Иванович смотрел на часы. Похоже, что ни Любы, ни балалайки он уже не дождётся!

Не успел директор договорить, как на сцену стремительно вышел школьный сторож. В этот момент трудно было назвать его сторожем. Он был затянут в концертный фрак, и весь его лощёный, глянцевый вид говорил о том, как он уверен в себе и в своих разноголосых подданных. Можно было подумать, что ему сейчас вручат большую премию, и по такому случаю он подготовил благодарственную речь.

– Когда-то, – начал сторож, выразительно посмотрев на директора, – я считался здесь плохим учеником. Но администрация школы ошиблась. После нашей маленькой музыкальной схватки, я надеюсь, вы поймёте, какая это была грандиозная и непоправимая ошибка!

Инструменты заволновались:

– Мы не будем играть! Мы боимся! Давайте всё отменим! – раздались звонкие детские голоса.

Зрители недоумённо переглянулись, не зная, что кричат инструменты. Может быть, так и задумано в инсценировке?

Директор, то надевая, то снимая очки, разглядывал сторожа так, будто видел его впервые.

Он лихорадочно вспоминал и всё-таки вспомнил! Да-да, это был тот самый плохиш по кличке Черноскрипник, которого учителя выгоняли с уроков за самые страшные этюды. Удивительно, как это он раньше не обращал на него внимания, ведь сторож постоянно находился у него под самым носом! Вот почему у него было всё время такое странное ощущение, будто сторож следит за ним.

Директор даже припомнил, что одна преподавательница, пожилая и очень заслуженная, как-то сказала:

– Когда я слушаю его, мне кажется, что музыка умерла, а потом восстала из пепла для чего-то другого, но не для жизни.

В самом деле, его игра раздражала детей и приводила в бешенство весь преподавательский состав. Почему – никто объяснить не мог, хотя он исполнял всё четко и правильно.

Несколько учеников признавались, что после его игры им хотелось бежать без оглядки, куда глаза глядят, или биться головой о стену, или выпрыгнуть из окна. Некоторые впадали в депрессию.

После того, как один из лучших учеников всё-таки выпрыгнул со второго этажа и переломал рёбра, маленького Черно- скрипника отчислили.

Глядя на волосы цвета воронова крыла, на весь лоснящийся вид дирижёра – от усов до кончиков ботинок, – директор охнул и схватился за голову. И правда, как он мог не узнать? Ведь он долго помнил худого подростка с тусклыми тёмными волосами, неопрятными сосульками свисающими на глаза. Помнил его дерзкий взгляд, мрачный вид и чёрный юмор.

– Итак, пора начинать! – потёр ладони дирижёр-Черноскрипник. – Со мной тут небольшая компания… Это те инструменты, которых когда-то бросили их ученики. Я починил их и буквально вдохнул в них новую жизнь…

В воздух взвились инструменты. Кем-то когда-то обиженные и брошенные учениками, они намеревались исполнить лучшую партию в своей жизни. Их многочисленная армия была настроена воинственно.

Первыми в бой пошли скрипки. Они пронзили воздух тысячами острых иголок. Когда вступил контрабас, сердце у Григория Ивановича ухнуло. При звуках фортепиано в комнате потемнело. Но вот вступил романтичный гобой, скрипки затрепетали, и повсюду загорелись тонкие чёрные свечи. Откуда только они взялись? Концертный зал осветился зловещим светом, загадочные тени задвигались по портьерам.

Слушатели застыли. Григорий Иванович мог поклясться, что никогда не слышал такого чудесного звучания. Будто душу вынули и баюкают на ладони. Григ почувствовал, что глаза его закрываются против его воли.

– Что, если я не проснусь? – мелькнуло в его голове.

Зрители заворожённо смотрели на сцену. Казалось, будто инструменты держат в руках невидимые музыканты. Людям хотелось понять, как же музыкантов так удачно замаскировали. Но на инструментах никто не играл. Они сами разговаривали друг с другом – размышляли, задавали вопросы, плакали, ликовали, стонали и хохотали. Словом, они были живые, такие живые, что дрожь пробирала! По полу, звучно цокая, проскакала музыкальная деревянная коробочка, и тут же по стенам живыми тенями пронеслись крупные чёрные кони.

– Если это обычный отчётный концерт, то он перестаёт быть обычным! – раздалась восхищённая реплика в зале.

В центр зала вылетели три флейты и кларнет. Зазвучали в миноре, наполнили зал сумрачной скорбью. Дети стали растирать онемевшие пальцы. В самом деле, становилось слишком холодно. Григ поднял глаза и увидел, как потолок покрывается инеем. Флейты пели сначала тихо, потом разошлись, звук их был пронзительным, будто длинной иглой прикасался к самому сердцу.

Многие зрители встали и вышли из зала, потирая плечи, но те, кто остался, не в силах были оторваться от музыки и уйти. Постепенно они словно застывали и сидели с остановившимися взглядами.

Дети уже дрожали от холода, но флейтам этого было мало: они взвились под самый потолок и вдруг стремительными стрелами полетели вниз, а за ними с потолка посыпались ледяные сосульки. Одна ледышка воткнулась остриём в деревянный пол рядом с Митиной ногой.

Виолончель, Пианино и Флейта замерли, как испуганные домашние звери, прижавшиеся к своим хозяевам.

– Не давайте себя запугать, – подал знак Григорий Иванович, а директор подмигнул детям.

Необыкновенный дирижёр внезапно остановил музыку, сжав кулак. В этом кулаке затаилась вся его тайная сила, подчинившая музыку. Казалось, он может сделать всё, что пожелает. Вот разожмёт он сейчас кулак и выпустит на волю злых духов, которые превратят всё живое в камень, в лёд, в пламя или в дерево.

Чёрные глаза дирижёра победно поблёскивали, еле сдерживая злобные огоньки в зрачках. Он закончил своё выступление и поклонился под восторженные аплодисменты тех, у кого не совсем застыли пальцы.

Потом он встал в углу зала и проводил горящим взглядом детей, которые робко вышли на сцену.

Дети против музыкального Стража

Флейта с трудом уняла дрожь и завела нежную песню. Федя старался отогреть её пальцами. Виолончель храбро подыграла. Митя успокаивал дрожащий смычок. Настала очередь Лидочки, но Пианино не издало ни звука. Лида ещё раз прошлась по клавишам, но они только глухо стучали.

– Ай! Небудунебудунебуду! – снова завело Пианино.

Учитель закрыл глаза. Федя и Митя растерянно опустили руки.

Лида шевелила губами, будто уговаривая Пианино, наконец по клавишам неуверенным ветерком пронеслась мелодия.

Федя и Митя приготовились.

– Пожалуйста, помогите нам! – попросили они у Флейты и Виолончели.

Все трое сосредоточились и вытянулись, словно наполняя себя чем-то воздушным. Затем взгляды юных музыкантов стали немного отрешёнными, и они самозабвенно заиграли. Играли они прекрасно, несмотря на свой страх. Лидочка в прямом смысле старалась ни на что не смотреть.

И правильно сделала. Она бы увидела, что сторож, он же Черноскрипник, он же зловещий дирижёр, в это время разжал кулак, стремительно выбросив пальцы вперёд, и подал знак подчинённым инструментам. От кончиков его пальцев словно были протянуты невидимые нити, которые дёргали каждый послушный ему инструмент.

Трое учеников почувствовали, что замышляется нечто зловещее, что инструменты сторожа будто ощерились и окружили их, подбираясь всё ближе, как злые дрессированные псы.

Дети оглянулись на Грига. Он был рядом, он кивал им и подбадривал улыбкой. Тогда дети сосредоточились только на своей игре.

Пока они играли, вокруг сцены происходила такая чертовщина! Над Пианино, как стая диких чаек, вились скрипки, дудки, саксофоны и флейты. Они то и дело с налёту клевали клавиши, а один хищный альт замахнулся смычком и ударил Лидочку по тонким пальцам.

Вокруг Мити образовался горящий круг из свеч, и языки пламени пытались лизнуть его ботинки. Виолончель дрожала и вибрировала, то и дело переходя на шёпот.

Феде тоже приходилось несладко: его пальцы немели от ледяного вихря, который закрутился вокруг него вместе с дико хохочущими трещотками. Шебуршащие маракасы, эти яркие погремушки, большими шмелями носились над ухом и норовили ужалить.

Но никто из детей не дрогнул и не сошёл со сцены.

Как только Лидочка и Пианино собрались петь, на Пианино медным зверем вспрыгнула валторна и стала долбить по лакированной поверхности. Лидочка сбилась.

Она крепко зажмурилась и начала заново, вместе с пианино:

То, что ты придумаешь сам,

Будет всегда с тобой.

Вчера ты придумал музыку,

Дающую свет и покой.[5]

Зловещий режиссёр знаком подтянул свою армию, и они бойко грянули настолько насмешливый музыкальный выпад, что казалось, будто все инструменты вместе и каждый по отдельности дьявольски хохочут! У директора заложило уши и потрескались стёкла в оправе очков.

Над Лидочкиной головой появились и бряцнули две медные тарелки, и она на миг оглохла. Федя испуганно посмотрел на неё и сделал шаг в её сторону – а вдруг упадёт? Но Лидочка, поймав его взгляд, расправила плечи, улыбнулась и продолжила:

Картины на стенах, ручные часы,

Мой тёплый пушистый плед —

Заряжены музыкой, от которой

Исходит покой и свет.

Тромбон, который недавно напал на Лидочку, уже вытянулся и приготовился к новому прыжку. Но вместо этого он неожиданно издал торжественный звук, и из его горла выплеснулся золотой луч. Обескураженный, тромбон спрятался под Пианино, как нашаливший кот. А Лидочка и Пианино уже перешли к следующей песне о музыканте.

А мелодия осталась ветерком в листве,

Среди людского шума еле уловима.

О несчастных и счастливых,

о добре и зле,

О лютой ненависти и святой любви.[6]

При последних словах сторож-дирижёр мелко затрясся и побледнел, как рубашка под его фраком.

К Лидочке подлетели воины страшного дирижера. Они готовы были начать новую партию, сильнее и страшнее прежней. Девочка втянула голову в плечи.

Что творится, что творилось

на твоей земле.

Всё в этой музыке,

ты только улови.

Заиграла Федина Флейта, и под её трели золотыми струйками в зал проникли солнечные лучи. С ледяного потолка закапала капель.

Несколько капель упали на блестящую крышку рояля и растеклись по ней, как грустные ноты. Это оказалось так созвучно с душевным состоянием рояля! Он был уже пожилым, он стоял много лет здесь, а ещё больше – в сияющем концертном зале. Ему показалось, что в последнее время он спал, как неуклюжий чёрный медведь, а теперь его словно разбудили. Что ему нужно сейчас на самом деле? Да ничего особенного. Слышать красивые песни и весёлые детские голоса. А ещё он любил играть. Играть! Для всех и со всеми.

И вдруг старый школьный рояль… Нет, это всё-таки надо было увидеть, чтобы поверить! Рояль находился тут же, в углу, его не вынесли из зала, и он казался безучастным и спящим… Но вдруг старый рояль, взмахнув огромным чёрным крылом, взлетел над залом. Нет, не сразу взлетел. Сначала он неуклюже разбежался, а потом как воспрял! И это было неожиданно и опасно. Ещё бы! Такая махина! Над залом нависла чёрная лакированная туча весом 350 кг.

Воины дирижёра от неожиданности сфальшивили: струнные взвизгнули, их смычки резко соскользнули вниз и вонзились в пол, духовые злобно выдохнули, поперхнулись и наконец, неожиданно для себя, выдули снопы ясных золотых лучей. Рояль, всё-таки, – король. За королём тянутся подданные. Так и за роялем потянулась стайка придворных инструментов. Они то порхали, как диковинные птахи, то плавно кружились, то пикировали вниз. Добрые слова песни, солнечные струйки, льющиеся сквозь шторы, и капель вместе с весёлой трелью, точно разбудили их от мрачного колдовского сна.

Злобный дирижёр, сколько ни пытался их угомонить, никак не мог…

– Бунт? – взревел дирижёр. – Вы обязаны мне служить! Вы – мои рабы! И вы ещё пожалеете!

– Мы? Рабы? – запищали, засвистели, затенькали и загудели инструменты.

Инструменты такие чувствительные, они так быстро расстраиваются! И сейчас они были возмущены до глубины музыкальной души. Они сбивали дирижёра- сторожа с ног, а те, кто был посмелее, клевали в голову.

Сторож сжал кулаки, обвёл своих подданных дирижёрской палочкой, как воздушной петлёй. Тех, на кого он указал, ждала расправа. Сначала со стоном загорелся альт. Его корёжило в пламени, но он не сдавался и не вернулся в армию дирижёра. Загорелась крышка старого рояля. Он грохнулся на бок, вывихнув ножку. А скрипка, самая весёлая и бойкая, умолкла от боли. Она плавилась, точно восковая. У чувствительной арфы одна за другой со звоном лопнули струны, и она упала без чувств. Остальные инструменты сбились в кучку и дрожали.

Директор подошёл к роялю, потушил огонь ладонью и погладил по крышке. Григ с тревогой посмотрел на своих учеников. Они словно одеревенели. Он подошёл к каждому и каждого тронул за плечо, а директор называл по имени всех по очереди: Лида, Митя, Федя, но они не откликались. Их глаза застыли и потеряли всякое выражение и блеск. Флейта выскользнула из Фединых пальцев и упала на пол, испустив последний жалобный свист. Виолончель не смогла справиться со смычком, который улетел от неё и уселся на карниз. Пианино захлопнуло крышку и прижало пальцы Лиде, застывшей в изящной позе, словно кукла.

Похоже, что у инструментов этих трёх детей и в самом деле были души, и в какой-то момент их души стал притягивать к себе Черноскрипник.

И тут между дирижёром и его оркестром встал Григорий Иванович. Он так испугался за своих учеников, что перестал бояться за себя.

Он знал каждый инструмент в лицо, как и своих нерадивых учеников. Ведь вся армия Черноскрипника состояла из брошенных учениками инструментов. Учительская память удивительна! Они помнят всех детей по именам, помнят их лица и голоса.

Григ помнил, кто на каком инструменте раньше играл. Вот Гера, вот Надя, вот Гульнара. Учитель вытянул ладонь и позвал беззвучно: «Гера». На ладонь села дудка. Учитель подбросил её вверх, и она запела над альтом. «Кап-кап», – полилась мелодия прямо на альт, будто десятки капель щёлкали по новеньким листьям. Флейта летала кругами, навевая прохладу, заговаривая страшную боль несчастного альта. Альт погас и заблестел, будто и правда попал под дождь.

Ученики очнулись, растёрли онемевшие пальцы, расправили плечи и теперь, раскрыв рты, смотрели на своего учителя. Они-то считали, что он – несостоявшийся музыкант, призванный только к тому, чтобы обучать их гаммам и диктовать нудные диктанты из года в год. А Григ оказался кудесником. Конечно, он сам об этом не догадывался до сегодняшнего вечера.

Детям удалось не просто подчинить себе инструменты и научиться технике игры. Каждому из них удалось найти такую близкую, тёплую, духовную, дружественную связь со своим вторым голосом – со своим инструментом. Пианино, Флейта, Виолончель – все они были чувствительные живые существа, благородные друзья и верные помощники.

Учитель одними губами назвал контрабас по имени и поманил пальцем, и вот уже налетел гудящий ветерок, обдувая расплавленную скрипку. Скрипка ещё плакала, а смычок, утешая, так и льнул, так и ласкался к ней.

Лида перешла к третьей песне.

Как умеют эти руки

эти звуки извлекать,

Из какой-то деревяшки,

из каких-то грубых жил,

Из какой-то там фантазии,

которой он служил?

Да ещё ведь надо в душу

к нам проникнуть и поджечь…

А чего ж с ней церемониться?

Чего её беречь?[7]

На этих словах дети, подпевавшие беззвучно Лидиному Пианино, вдруг запели во весь голос. Виолончель прослезилась. Она снова отдала голос Мите и ни о чём не жалела, наоборот, ей стало легче, уже не так болела под струнами душа.

Кучка подданных Сторожа заметно поредела. Потерявшие свой злобный вид, словно стряхнувшие с себя страшный колдовской сон, они все подтянулись к роялю.

Но дирижёр не собирался сдаваться. Он взялся за тех, кто послабее духом. Словно гром, загремели барабаны. Под барабанный бой Сторож достал её – свою чёрную скрипку.

Скрипка против балалайки

Как только он заиграл, Лида широко раскрыла глаза и оцепенела. В том же оцепенении она подошла к стене, где жил своей жизнью театр теней. Лохматые тени, похожие на злых существ, протянули к ней крючковатые руки. Одна из теней, с длинным носом, возвышалась над остальными. Флейта присвистнула. Она узнала того самого ночного гостя – Чародея, что был у сторожа в каморке.

Ни Федя, ни Митя, ни учитель с директором не могли сдвинуться с места. Их ноги были прикованы мрачной музыкой, словно железными цепями. Федя поднёс флейту к губам, и она заплакала, совсем как человек.

Директор школы сделал шаг к сцене, но покачнулся и замер на месте.

– Это конец! – пронеслось в голове у Грига.

Вдруг распахнулась форточка, и в зал, вместе с откуда-то взявшимся солнечным лучом, влетела маленькая жёлтая птица. Она бесстрашно уселась на чёрную скрипку и запела, перебивая сторожа. Лида очнулась, тени раздосадованно отдёрнули от девочки руки. Завершив свою солнечную песню, птица клюнула чёрную скрипку, дёрнула за струну, насмешливо тренькнула и улетела.

– Фьюить, фьюить, – поблагодарила её Флейта.

– Фьюить, – раздалось уже за окном.

Сторож с ненавистью посмотрел птице вслед и взмахнул смычком.

– Григорий Иванович!

Дверь широко распахнулась, и в зал вбежала запыхавшаяся Люба.

– Григорий Иванович, я так торопилась, чтобы попасть на ваш концерт! Вот ваша балалайка.

Сторож-дирижёр почернел лицом, чуть ли не сливаясь со своей скрипкой, и теперь полностью оправдывал свою кличку.

Григ не дал ему опомниться. Он схватил свою балалайку и заиграл «Русскую» из балета «Петрушка». Балалайка смеялась, шутила и танцевала. Под её трезвоны на шторах распускались цветы и с шорохом падали на пол. Деревянные ложки выскочили из кармана Семёна Семёныча и пустились в пляс. Бойкие маракасы слетелись на зажигательный ритм и закружились по залу. В хоровод вступили бубны, бубенцы и колокольчики.

Дирижёр покачнулся, шутовски поклонился и неуклюже закружился на сцене. Балалайка потешалась над ним, увлекая в свой задорный безудержный танец. Раскрасневшийся Григ тоже не стоял на месте. Он носился по залу, а за ним, как заведённые, все инструменты. Больше всех старалась гармонь. Растягивая широченную улыбку, подбоченясь, она выделывала такие фигуры, что позавидовали бы лучшие акробаты! Взбешенный дирижёр схватил колокольчики и грохнул их об стену. Тут поднялся такой ветер, что стулья закувыркались по залу. Дети с трудом удерживались на ногах. В них летело всё, что попадало в этот музыкальный вихрь, – то шторы хлестнут по лицу, то горячие подсвечники пролетят над головой. Музыкальные диски, рядами стоящие в шкафу, повылетали из своих гнёзд и теперь свистели над ухом. Григорий Иванович схватил Федю за руку, а тот крепко держал за руку Лиду. Лида пыталась удержать Митю и порвала ему рукав. Директор, увидев, как всю четвёрку сносит ураган, уцепился за Грига и схватился за сиденья. Краем глаза он увидел, как на стене вырастает до самого потолка длинноносая чёрная тень в цилиндре.

В актовом зале потемнело. Потолок постепенно стал заливаться тьмой, как чёрной тушью, растекаясь от потолка, по стенам, на пол.

– Чародей! Помоги мне! Ты обещал! – отчаянно воскликнул сторож- дирижёр.

Тогда Чародей протянул к нему длинную руку и мигом прекратил шутовское вращение.

Тем временем Семён Семёнович свободной рукой умудрился достать из кармана губную гармошку. Выдул из неё три ноты, и гармошка, как маленькая озорная собачонка, подбежала к стене и заливисто залаяла на тень. Тень стала уменьшаться на глазах, пока не превратилась в крошечного человечка. Укоротившись до плинтуса, тень в цилиндре шустро покатилась по полу до дверей и пропала.

Музыкальная собачка вернулась в карман к директору, который всё ещё продолжал болтаться на жутком ветру, удерживая четверых музыкантов. Вдруг свист, молнии, грохот резко прекратились. Все приземлились и недоумённо уставились на Сторожа, который ни с того ни с сего хлопнулся на пол, выронив скрипку.

За его спиной стояла… баба Маня! Вооружённая своим единственным, но очень грозным оружием – шваброй, – она презрительно оглядела поверженного дирижёра, лежащего у её ног. С негодованием стукнув шваброй в пол, как рыцарь копьём, уткнув другую руку в бок, баба Маня воинственно произнесла:

– Хулиган! Ишь, чего устроил! Беспорядок какой навёл!

Отчитав поверженного Сторожа, баба Маня перенесла свой гнев на остальных:

– А вы чего? Чего уставились? А ну – деревяшки в зубы и быстренько разошлись по домам! Пока я директору не позвонила.

Семён Семёныч поднялся с колен, отряхнулся и виновато посмотрел на бабу Маню.

– И вы здесь? – охнула та. – Солидный человек, и туда же?

Под взглядом ошеломлённых музыкантов, а теперь уже зрителей, баба Маня принялась ловко переворачивать стулья, задёргивать шторы, сметать мусор. Всё это она делала с таким знакомым, уютным ворчанием: «Безобразие! Набросали! Черти музыкальные! Пиликалки, понимаешь».

Первым очнулся Митя.

– Баба Маня – наш супергерой!

– Ура-а! – подхватили остальные во весь голос.

– Качай её! – крикнул Федя.

Дети ринулись к бабе Мане. И даже Григ с Семёном Семёновичем, как мальчишки, радостно вопя, подбежали и давай её качать.

Последний раз баба Маня так верещала лет тридцать назад. Когда её бережно поставили на пол, она пригласила всех в свою каморку на чай, но чтобы с условием – вначале прибраться. Все принялись за уборку. Первым делом убрали в сторонку Сторожа, предварительно его связав.

– После решим, что с ним делать, – махнул рукой директор.

Сторож всё что-то мычал и кивал подбородком на скрипку, но Лида, Митя и Федя кинулись к чёрной скрипке вместе, столкнувшись лбами. Когда они втроём бережно подняли скрипку с пола, Лида ахнула:

– Посмотрите, она же не чёрная!

– Она серебряная! – подтвердили Митя и Федя.

– Передадим её в музей музыкальных инструментов! – решили Семён Семёнович и Григ. – Наверняка он хорошо охраняется!

Зрители, которые безмолвно, как во сне, созерцали музыкальную дуэль, вдруг очнулись, поднялись со своих мест и бурно зааплодировали.

– Такой необычной постановки мы никогда не видели! – говорили они. – Столько эмоций! Такой накал!

– Кто-нибудь помнит, что было в середине? – растерянно спросил чей-то папа.

Оказалось, все запомнили только начало и конец представления. Но главное – все были в восторге и ушли в хорошем настроении.

Потом дети, учитель, директор и Люба пили чай с бабыманиными коврижками и коробкой конфет из запасов Семёна Семёныча.

Инструменты вели себя, как ни в чём не бывало – никак себя не вели. Правда, одна нерасколдованная дудочка повадилась – уцепилась за бабу Маню и всюду следовала за ней. Тёрлась носиком об юбку, словно кошка.

Уж баба Маня её и шваброй гоняла, и ногой на неё топала, но та – ни в какую. Григ перемигнулся с ребятами – видно, это её, бабманин, голос.

Директор объявил, что ребятам сегодняшнее выступление зачтётся как переводной экзамен. Что Григорий Иванович с этого дня – заслуженный учитель, и ему будет вручена награда. Ба- бе Маше Семён Семёныч пообещал премию в размере трёх… ой, нет, пяти окладов.

– Ой, сынок… – растрогалась баба Маня и больше ничего не смогла сказать, только молока добавила ему в чай погуще, чем остальным.

Когда хватились сторожа, оказалось, что его и след простыл.

– Да ну его, – махнул рукой директор, – честно говоря, не знаю даже, что с ним делать. Не в полицию же его тащить! Кто нам поверит!

– Разве только тот полицейский, который арестовал Виолончель, – хихикнул Митя.

– К тому же без своей чудесной скрипки он ничего не сделает! – добавила Лида.

Поздно вечером баба Маня запирала двери, провожая всю компанию. Долго смотрела им вслед ясным бесхитростным взглядом и спрашивала себя:

– И за что они меня так любят?

Последняя глава

У Лиды зазвонил телефон.

– Лидка, привет, – послышался Федькин голос. – Слушай, а ты с этим типом, с Лёвой, больше не встречаешься?

– Ты опять начинаешь!

– Нет, это я на всякий случай спросил. Может, в кино сходим?

– А что за фильм?

– Фильм? Не знаю, я не узнавал ещё. А ты на какой хочешь?

– Да мне без разницы, – засмеялась Лида.

– Да и мне тоже! – обрадовался Федя.

Когда Лида вывалила на кровать весь свой гардероб, чтобы выудить из него что-нибудь потрясающее, в комнату вошла мама.

– Послушай, Лида, – мама тихо села на краешек кровати. – Наш архитектурный проект провалился… и я…

– Что?

– В общем, я уже не смогу так хорошо зарабатывать и…

– И значит, ты чаще будешь дома?

– Ну, наверное, – растерянно кивнула мама.

– Ура, мам! – Лида радостно подпрыгнула, расцеловала маму и побежала примерять наряд.

В это же время Митя собирал чемодан. Он решил переехать к бабушке, пусть родители спокойно решат свои проблемы, разделы, разъезды. Митя не собирался в этом участвовать и смотреть, как дом, в котором он вырос, превращается в зал ожидания.

– Сынок, мы перед тобой виноваты, – шагнула мама из прихожей. – Ну, хочешь, мы ради тебя…

– Не хочу, – спокойно сказал Митя. – Вы взрослые, вы и решайте. Это ваша жизнь. Как решите, так и будет.

Но скоро и Митя, и Федя с Лидой изменили свои планы. Потому что в дороге их застал звонок от Григория Ивановича. Митя рванул к учителю прямо с чемоданом, а Лида с Федей – с только что купленными билетами в кино.

Григорий Иванович открыл дверь и всю лестничную площадку осветил своей жизнерадостной улыбкой.

– А это – Люба, – торжественно представил он, продолжая улыбаться.

– А мы знаем, – ответили хором ребята, входя в дом. – Память у нас ещё не отшибло.

– Ах да, – спохватился Григорий Иванович. – Люба, а это вот – Флейта, Пианино и Виолончель… Ой, то есть Федя, Лида и Митя.

Белокурая Люба вышла в коридор в фартучке. В комнате всё как-то неуловимо переменилось. Вещи перестали быть строгими, прямоугольными и скучными. Казалось, они размякли от Любиной суеты и мягкого смеха, округлились от одного запаха Любиных блинчиков.

Семён Семёныч, потирая руки, уже сидел за столом под милым оранжевым абажуром, невесть откуда взявшимся.

Ребята расселись вокруг стола и переглядывались, не узнавая своего хмурого угловатого Грига. Григорий Иванович постоянно хихикал, спотыкался, что-нибудь ронял и, в какой бы части квартиры ни находилась Люба, тут же оказывался там, как намагниченный. И тогда Григ сиял ещё ярче, чем оранжевый абажур.

В тесной компании самых близких за последнее время людей Григорий Иванович объявил, что они с Любой решили соединить свои судьбы.

– Да мы поняли! – весёлым хором ответили Федя и Митя. – В общем, вы женитесь! Поздравляем!

– Ага, у нас тут всё кончается как в сказке – свадьбой! – улыбнулась Лида.

Так они просидели до вечера, переживали, вспоминали, строили планы на будущее. Люба то и дело принималась вздыхать и поглядывать на Грига тёплым светящимся взглядом.

Потом все стали просить балалайку – сыграй да сыграй. И она играла. Такие простые звуки. А сколько в них очарования, сколько искренности и постоянства: «о добре и зле, о лютой ненависти и святой любви».

У всех сидящих под апельсиновым кругом абажура на сердце было тепло и спокойно.

А в это время Флейта, Пианино и Виолончель, мирно засыпая, мечтали о новых приключениях. И кажется, но никто за это не может ручаться, Виолончель перед сном тихо мурлыкала под нос:

«Всё в этой музыке,

Ты только улови».

Примечания

1

«Гори, гори, моя звезда…» – русский романс, слова Владимира Чуевского (здесь и далее прим. ред.).

2

«Музыкант» – стихи Булата Окуджавы.

3

«Музыкант» – стихи Константина Никольского.

4

«То, что ты придумаешь сам» – стихи Зои Ященко.

5

«То, что ты придумаешь сам» – стихи Зои Ященко.

6

«Музыкант» – стихи Константина Никольского.

7

«Музыкант» – стихи Булата Окуджавы.

Content

Кристина Стрельникова
Верни мой голос!

Отмена урока и виолончель в автобусе

Преподаватель сольфеджио и новое трио

Григ находит в себе шпионские качества, но теряет обыкновенные

В поисках голоса

Бродячая Виолончель

Деревянная схватка

Деревянные переживания

Длинноносая тень

Свобода

Песенники

Музыкальный поединок

Дети против музыкального Стража

Скрипка против балалайки

Последняя глава

Примечания