Элизабет Гиффорд

Добрый доктор из Варшавы

«Вы никогда не оставите своего ребенка один на один с болезнью и мраком, вот и я не могу оставить детей в такое время, как сейчас».

Януш Корчак

Elisabeth Gifford

THE GOOD DOCTOR OF WARSAW

Copyright © Elisabeth Gifford, 2018

This edition published by arrangement with Atlantic Books Ltd. and Synopsis Literary Agency

© Ермолина И., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

* * *

Глава 1

Варшава, 17 января 1945 года

До рассвета оставалось часа два. Миша стоял на берегу Вислы и смотрел вдаль, туда, где за скованной льдом рекой раскинулась Варшава. В руке его лежала маленькая, не больше ладони, фотография Софии. Миша обрезал края карточки, и теперь, когда смотрел на фото, лицо девушки казалось ему совсем близким, почти настоящим.

Две крошечные дырочки у нее на плечах – следы от кнопок. В каких бы казармах ему ни приходилось жить, везде он прикреплял фотографию над кроватью, как верующий – икону. Сейчас в сумерках прозрачные глаза Софии казались серьезными, даже испуганными. И без фотографии он хранил в памяти ее образ: светлые волосы зачесаны назад, красивое, тонкое, даже худое, лицо. Два года не касался теплых щек, не целовал губы, не вдыхал слабый аромат миндаля, исходящий от ее кожи. Безжалостный порыв ледяного ветра, казалось, усилил боль разлуки, телесную тоску по любимой. Миша поднял воротник, спрятал фотографию в холщовый кошелек, похлопал себя по застывшим от холода плечам.

– Эй, Миша, иди к нам, прими что-нибудь для сугреву.

Невдалеке у реки виднелись темные фигуры. Русские солдаты в толстых зимних шинелях ели консервы прямо из металлических банок, разговаривали, громко хохотали, выпуская изо ртов облака морозного пара. Кто-то протянул Мише бутылку, он подошел и отхлебнул. Гул орудий стих, но в воздухе до сих пор пахло гарью, клубы дыма медленно плыли из-за реки. Настроение у русских было хорошее, они расслабились, отпускали шутки, гадая, кому же сегодня вечером выпадет счастье танцевать с толстухой Ириной. Ирина, женщина с широким лицом, мощным телом и большой грудью, которой было тесно в военной форме, усмехалась в темноте, зачерпывая из банки рагу из фасоли.

– Размечтались! Даже не вздумайте приглашать! – фыркнула она, перекидывая шинель через плечо. – Тоже мне кавалеры нашлись. Все вы мелюзга, слабаки. Вот если Миша пригласит, я не откажусь.

Она взглянула на него, глаза ее жадно блеснули. Миша привык к тому, что нравится женщинам, что порой, стараясь привлечь его внимание, они ведут себя весьма эксцентрично. Его глазам цвета темного янтаря с зелеными крапинками позавидовала бы любая девушка – так, по крайней мере, однажды сказала София. Рослый, стройный, в высоких сапогах и галифе, оставшихся от польской военной формы, он выглядел несколько старомодно и даже, пожалуй, слишком аристократично, но его добродушие, незлобный юмор, открытость располагали к нему людей. И хотя он был поляк, вернее, польский еврей, русские быстро стали считать его своим.

Ирина зычно расхохоталась, а Миша опустил глаза. Боже упаси, лучше держаться от нее подальше. Ходили слухи, будто ее последний любовник погиб вовсе не от немецкой пули. Ирина устроила ему сцену ревности и в бешенстве застрелила.

– Если вдруг встретите кого-нибудь из приятелей Гитлера, передайте от меня пламенный привет. – И она шлепнула по своей кобуре.

Освободители Варшавы, добрые и великодушные, дружески хлопали Мишу по спине.

Он служил в разведывательной группе Первой польской армии, которая воевала под командованием русских. И всегда в числе первых оказывался на вражеской территории, чтобы найти безопасный проход для танков, обнаружить, где засели остатки немецких войск. Сегодня его маленький отряд должен первым войти в Варшаву. В город, где он не был три года.

Сквозь рваные облака на черном небе проглядывала серебристая луна, в ее металлическом свете у заснеженной реки виднелась колонна из четырех «Виллисов». За рулем первого в меховой шапке с опущенными «ушами» сидел Франек, Мишин водитель, который к тому же сам себя назначил гидом и консультантом.

– Поторопись, а то превратимся в ледышки! – крикнул он. – Нужно перебраться, пока не рассвело!

Над Варшавой все еще лежала ночная тьма, но вдалеке на горизонте уже показалась бледная полоска зари. У разведгруппы было задание выяснить обстановку в городе и до рассвета, когда польская пехота начнет переходить реку, передать сообщение по рации.

Миша скользнул на сиденье рядом с Франеком и закрыл дверцу, однако холод продолжал задувать во все щели, от порывов ветра джип раскачивался. Миша достал пистолет из кобуры. Впереди расстилалась длинная извилистая река, ее заснеженная равнина была светлее клочковатых облаков в небе.

От дыхания кабина наполнилась паром, все вокруг словно заволокло туманом. Выехав на занесенную снегом реку, Франек всем телом подался вперед. Напрягся и Миша, но за ползимы вода застыла намертво, лед выдержал. Приглушив звук мотора, не включая фар, будто четыре темных призрака, машины скользили по льду, мотаясь из стороны в сторону, медленно двигаясь по изрытой поверхности реки.

В зыбком, призрачном свете под снежным покровом угадывались очертания сгоревших грузовиков, окоченевших трупов лошадей, каких-то обломков, отбрасывающих длинные тени. Справа возвышался разрушенный мост Понятовского, его искореженные балки уродливо торчали надо льдом.

– Даже не верится, – сказал Миша. – Мы первыми вступим в Варшаву, чтобы ее освободить. Возвращаемся домой.

– «Освободить»? А может, «отдать русским»? Они отсиживались полгода на том берегу, наращивали, видите ли, силы, дожидаясь, пока немцы разгромят польское сопротивление, а теперь, когда вермахт и сам драпает со всех ног, они тут как тут? Это же продуманный план оккупации в чистом виде.

– Ничего нового о твоих братьях?

Франек помотал головой.

– Мне очень жаль, – сказал Миша.

Через службу разведки Франеку удалось узнать, что один из его братьев погиб в Варшавском восстании. Другой был убит во время неудачной операции, через несколько недель после того, как советские войска подошли к Варшаве. Тогда польская армия неожиданно, без ведома русских, попыталась перейти Вислу, чтобы помочь восставшим. Попытка не удалась, потери были огромны. Сотни погибших солдат Первой польской армии остались лежать подо льдом замерзшей реки. Русские были в бешенстве. Они отстранили польского генерала, командовавшего армией, и заменили его более покладистым.

Внезапно джип провалился в глубокую рытвину, ударившись дном о лед. Потеряв равновесие, свободной рукой Миша ухватился за приборную панель. Темные призраки позади затормозили. Франек крутанул руль и, снова оказавшись на ровной поверхности, осторожно объехал яму. Миша посмотрел назад. Остальные машины следовали за ними. Он с трудом оторвал руку от холодного металла и потер замерзшие щеки. Ему казалось, что с берега вот-вот раздастся короткий выстрел, и от этого ожидания по спине бегали мурашки.

Они уже миновали середину реки. Сколько раз, возвращаясь по Висле в Варшаву, Миша видел знакомый силуэт города, раскинувшегося между небом и широкой рекой, элегантные шпили и башни костелов, величественную дворцовую крепость. Казалось, так будет всегда.

Но все исчезло без следа. Посмотрев в бинокль на приближающийся берег и плацдарм справа, в тусклом свете он увидел лишь пустые пространства и руины. Дым медленно поднимался в грязное небо. Он перевел бинокль на разрушенный мост.

– Франек, остановись. Вижу часового.

Франек резко затормозил. Сзади раздался визг тормозов следующего за ними джипа.

Миша передал водителю бинокль и указал на красно-белую будку на берегу.

– Если он выстрелит, нам и укрыться негде, мы как на ладони.

– Не двигается. Вряд ли он нас заметил.

Франек открыл окно, щелкнул затвором, прицелился и выстрелил. Звук выстрела разнесся далеко по равнине.

– Вот черт, не попал.

Опасаясь ответного огня, Франек торопливо перезарядил пистолет и выстрелил еще раз. Часовой дернулся, брызги разорвавшейся плоти разлетелись в разные стороны, но человек так и остался стоять, прислонившись к деревянной будке.

Миша снова взял бинокль.

– У него снег на плечах.

– Бог мой, он же замерз на посту.

Осторожно подъехав к берегу, Франек остановился у будки. Забрезжил рассвет, при свете зари серое лицо мертвеца на фоне белого снега казалось особенно жутким. Его шлем и меховой воротник заиндевели. Внутри будки второй часовой с винтовкой через плечо валялся, будто сбитая кегля.

– Варшаву охраняют мертвецы, – произнес Франек.

Маленькая колонна джипов поднялась по стапелю между разрушенных опор моста. Наверху Франек заглушил мотор.

То, что они увидели, не поддавалось описанию. В полумраке морозного утра перед ними расстилались длинные, уходящие в багровое небо улицы без домов, бесконечные мили руин и завалов, покрытых снегом. Ни одного целого здания, дымоходы торчали, будто сломанные деревья. Кое-где на фоне белого снега чернели остатки разрушенных стен с оконными проемами. Разведчики напряженно прислушивались, не раздастся ли щелчок пистолета – за ними вполне мог следить одинокий снайпер. Однако вокруг стояла глубокая тишина, даже стылый воздух казался мертвым.

– Куда теперь? – спросил Франек.

Миша покачал головой:

– Вперед, туда, где была Иерусалимская.

Они медленно поехали по узкой дороге между грудами кирпича и щебня, задевая обломки одним колесом, от чего машина тряслась. Когда-то здесь был торговый район, работали главные магазины и конторы, теперь на их месте остались лишь руины и завалы из кирпичей и пыли. Снег запорошил их, и почерневшие куски стен выглядели как памятники на зимнем кладбище. Вокруг не было ни души. Казалось, прошла тысяча лет, и уже невозможно представить те времена, когда элегантные покупатели и бизнесмены разъезжали по этой улице на красных трамваях и блестящих автомобилях.

На углу Иерусалимской они остановились, чтобы взглянуть на главную улицу. Маршалковская – еще одна уходящая вдаль улица без домов. От зданий остались лишь горы обломков, сохранившаяся кое-где после пожаров кирпичная кладка была черной от копоти. Франек вновь заглушил мотор. Миша насторожился, но выстрелов затаившихся снайперов не последовало. Миша съежился, чувствуя себя неуютно в жуткой, неестественной тишине. Необъяснимый страх, казалось, витал в воздухе. Что-то зловещее нависло над городом в сумерках зимнего утра. В этом царстве теней могли существовать только мертвые.

– Должен же здесь остаться хоть кто-то, – сказал Миша. Это прозвучало как мольба. В багажнике у них лежали одеяла и медикаменты, которые они собирались передать жителям. Сейчас это казалось неуместной шуткой.

Добавил беспокойства и двигатель машины, который никак не заводился на холоде. Франек потянул дроссель раз, другой, третий, и мотор жалобно захрипел.

– Осторожно, а то потечет, – вырвалось у Миши как-то чересчур нервно. Наконец машина завелась, и они, подпрыгивая на разбитой дороге, продолжили свой путь вдоль руин Маршалковской улицы.

Наконец они доехали до участка, где завалы были расчищены, а дома не слишком пострадали. Впереди виднелись почти неповрежденные здания. Отчетливо слышался звук удаляющегося грузовика.

– Наверное, немцы устроили здесь казармы, – предположил Франек.

– Похоже, они отходят. Дальше пойдем пешком.

Миша осторожно открыл дверцу и вышел наружу, распрямив свое длинное тело и тут же очутившись в тисках холода. Махнул рукой Франеку и еще трем разведчикам, чтобы следовали за ним. Пригнувшись, они обошли дом, очутились на перекрестке и по одному стали перебегать на другую сторону. Внезапно послышался свист пули, и шедший последним разведчик скорчился от боли. Он прихрамывал, держась за бедро, по которому растекалось темное пятно. Миша внимательно оглядел здание напротив. Так и есть, на крыше засел снайпер. Короткая перестрелка – и снайпер свалился замертво. Впереди раздавались крики на немецком, шум отъезжающего грузовика. Звук мотора становился глуше и глуше, и скоро все снова стихло.

– Им лишь бы сбежать отсюда побыстрее, ни о чем другом они не думают, – сказал Франек.

Пока Миша передавал по рации донесение, разведчики успели перевязать раненого и теперь пили воду из фляжек.

– Через два часа пехота перейдет реку, – сказал Миша отряду. – Продолжаем следить за ситуацией, в бой по возможности не вступаем. Только в самом крайнем случае. Разделимся на две группы.

Проверить, нет ли мин на улицах впереди, было невозможно. Миша, Франек и один из радистов пошли на север. По краю белого неба, будто кровь на повязке, растекался красноватый рассвет. Все отчетливее становились видны следы разгрома: поле деревянных крестов за оградой церкви с оторванной крышей, железная кровать, торчащая из сугроба, перевернутая детская коляска.

Они ехали по Сенаторской улице в сторону Театральной площади, надеясь, что хоть какие-то из знакомых мест Варшавы уцелели. Но вокруг лежали только груды камней. Не было больше Оперного театра, ратуша стерта с лица земли. Машина двигалась по улице Мидовой к Замковой площади, и повсюду были такие же развалины. Колонна короля Сигизмунда разбита вдребезги, защитник Варшавы валялся лицом вниз в грязи и снегу. На Рыночной площади остались лишь обугленные руины, в тусклом свете обломки зданий напоминали кладбищенские надгробия.

Теперь они ехали на запад, по улице Длуга, мимо участка, где когда-то был парк Красинских. Сейчас все деревья в нем были вырублены. Часть парка оказалась за стеной гетто, и Мишино сердце забилось чаще, когда они приблизились к этому месту. Внезапно закончились даже руины разбомбленных зданий. Гетто исчезло полностью, от тысяч его домов не осталось и следа. Миша выбрался из машины и потерял дар речи. Перед ним лежала мерзлая пустынная равнина без конца и края, будто гладкое поле, засеянное снегом. Ни кирпича, ни доски не лежало на голой земле. От гетто не осталось ничего, только в полумиле от них, как одинокий маяк посреди белого замерзшего моря, виднелась церковь. Три года назад Миша и еще полмиллиона евреев жили здесь, по улицам ходили толпы людей, гул множества голосов никогда не смолкал. Сейчас здесь раздавался лишь свист ветра, гуляющего по голой, пустынной равнине. Миша сделал несколько шагов. Остановился и застыл посреди слепящей белой пустоты. Сапоги и перчатки уже не спасали от мороза. На снегу отпечатались его одинокие следы.

Промерзнув до костей, Миша вернулся к джипу.

– У нас есть время заехать на Крохмальную? – поинтересовался он. – Конечно, если не хочешь рисковать…

Франек кивнул, и машина покатила по призрачной пустынной дороге, которая когда-то была улицей Лешно.

На Крохмальную проехать не удалось, путь преграждали целые горы обломков разрушенных домов. Миша вышел из джипа и попытался перебраться через завал туда, где всего три года назад он жил и работал учителем. Несколько зданий на Крохмальной каким-то чудом уцелели. И среди них то самое. Здание детского приюта. От взрывов в спальнях вылетели окна, крышу снесло, следы от шрапнели виднелись по всему фасаду, и все же оно уцелело. Мишино сердце сжалось от непривычной тишины. Во дворе приюта, где когда-то играли дети, больше не раздавалось их криков и смеха.

Откуда-то сверху послышался шум. Франек спустился с завала и встал рядом, разглядывая то, что осталось от здания.

– Говорят, доктор Корчак и его дети спаслись. Они где-то на востоке.

– Да, ходят такие слухи, – ответил Миша.

Он взглянул вверх на пустые глазницы окон. Сжалось сердце от боли, когда он вспомнил последнюю встречу с доктором и детьми, приют на Сенной улице по ту сторону стены. В тот день Миши не было в гетто, он отбывал трудовую повинность на благо рейха. Вместе с другими его отправили очищать от битого стекла казармы в Праге[1]. За рабочими следил скучающий охранник, винтовка, казалось, вот-вот выпадет у него из рук.

Поздно вечером он вернулся в приют, но детей уже не было. На столах остались кружки с недопитым, остывшим молоком, надкушенные куски хлеба, на полу валялись опрокинутые стулья. В здании уже побывали мародеры. В поисках добычи они порвали подушки, раскидали нехитрое содержимое детских шкафчиков, которые стояли в ряд в небольшом зале бывшего клуба бизнесменов. В последние полтора года этот зал служил для двухсот детей и спальней, и классной комнатой, и столовой.

До войны Миша с Софией частенько гуляли по улицам Варшавы, направляясь к площади Гжибовского, и он веселил ее, рассказывая истории о детях из приюта, таких непослушных, таких мудрых и полных жизни. Слезы навернулись на глаза при мысли, что их увезли в лагерь, а его не оказалось рядом и он не смог их спасти. Холодный ветер гулял по Крохмальной меж каменных развалин, а Миша все стоял, и слезы бежали по его искаженному страданием лицу. Он плакал, как плачут деревья, когда с них сдирают кору.

Глава 2

Варшава, май 1937 года

Корчак все еще сокрушается, что больше не может выступать по радио. Каждую неделю миллионы людей по всей Польше настраивали свои приемники, чтобы послушать его передачу о том, как научиться понимать и уважать детей. А теперь еврею, видите ли, больше нельзя появляться в польском эфире. С ним расторгли контракт. Только чем он не поляк? Говорит и думает по-польски, знает как свои пять пальцев все улицы Варшавы. Видимо, яд нацистского безумия разливается по Европе все дальше и дальше.

Хорошо, что у него остались лекции, ведь это возможность повлиять на новое поколение учителей, которые однажды будут воспитывать польских детей. Сегодня доктор надел твидовый костюм, жилет с кармашком для часов, галстук-бабочку.

Корчак старается идти помедленнее, чтобы маленький мальчик рядом с ним не отставал, поднимаясь по ступенькам. Вокруг них натертые до блеска бесконечные больничные коридоры, в которых многократным эхом разносятся звуки шагов и хлопающих где-то вдалеке дверей.

– Добрый день, доктор Корчак, – приветствует его спешащая медсестра, мельком взглянув на худого сорванца, держащего доктора за руку. Ее, наверное, так и подмывает спросить, зачем это доктор пришел сегодня в больницу. Уже много лет, как он уволился отсюда, чтобы возглавить сиротский приют. Холостяк, ставший отцом для множества детей.

У двери рентген-кабинета Корчак опускается на корточки перед маленьким Шимонеком.

– Сейчас мы войдем внутрь, там будет много людей, а я попрошу тебя встать перед одним аппаратом. Ну, ты готов?

Шимонек кивает. Большие серьезные глаза смотрят на доктора.

– Ведь это поможет взрослым лучше понимать детей.

– Какой же ты храбрый, совсем малыш, а уже настоящий мужчина.

Корчак поднимается и открывает дверь. В душе у него еще кипят злость и возмущение из-за вчерашнего случая. Ему стало известно, что один из воспитателей приюта силой затащил ребенка в подвал и оставил его там в темноте.

– А что мне еще оставалось, пан доктор? – оправдывался воспитатель, надеясь на сочувствие. – Якубек меня совсем не слушался. Он довел меня до белого каления, я даже замахнулся на него, но он тут же закричал: «Только тронь, и пан доктор вышвырнет тебя». Конечно, гордиться нечем, но тут уж я совсем пришел в ярость и потащил его в подвал. Только тогда он угомонился.

– И ты оставил ребенка одного в кромешной тьме? – Корчак говорил почти шепотом, прикрыв глаза. – А тебе не пришло в голову, что он вел себя так, потому что страдал? Ты же взрослый человек. Мог бы выяснить, в чем дело, объяснить ему, что не надо бушевать, если ты расстроен. А что делаешь ты? Отправляешь его в темный подвал.

Корчак не мог дальше продолжать, слезы душили его, и он быстро ушел.

Через несколько дней они узнали, почему Якубек вел себя так плохо. В субботу он пошел навестить любимую бабушку и узнал, что она умерла.

* * *

В комнате шумно, студенты возбужденно переговариваются. Все они очень удивлены тем, что вместо лекции в педагогическом институте их попросили прийти сюда, в лабораторию больницы. Когда входит доктор Корчак, они умолкают, ожидая чего-то интересного. На лекциях доктора Корчака никто не спит.

Но он занят лишь ребенком, тихо говорит ему что-то, подводит Шимонека ближе и ставит перед квадратным стеклянным экраном. Жалюзи опущены, и теперь худая грудь мальчика белеет во мраке. Его глаза следуют за доктором, а тот начинает лекцию.

– Итак, целый день вы провели с детьми. Я понимаю, как нелегко это временами. Иногда сил совсем не остается. Кажется, что вы больше не выдержите. Хочется прикрикнуть на детей, а может, даже ударить.

Доктор Корчак включает флуоресцентную лампу позади ребенка. В нежном свете на стеклянном экране становятся видны маленькие детские ребра, будто нарисованные темным карандашом. За ними – тень бьющегося сердца, оно подпрыгивает и мечется, словно испуганная птица.

– Посмотрите внимательно. Так выглядит сердце ребенка, когда вы кричите, когда поднимаете на него руку. Так ведет себя детское сердце, когда ребенок испуган. Смотрите внимательно и запомните навсегда.

Корчак выключает лампу, накрывает мальчика своим жакетом и берет на руки.

– У меня все.

Корчак с ребенком на руках уходит, и ошеломленные студенты сразу же начинают возбужденно обсуждать увиденное.

Самый высокий из них, атлетически сложенный, с небольшими залысинами над высоким лбом, которые придают ему умный вид, торопливо складывает в сумку тетради. Миша думает, как бы собраться с духом, написать сегодня вечером письмо отцу и объяснить ему, почему он не хочет работать инженером теперь, когда он уже получил диплом. Вместо этого он собирается учиться педагогике на вечернем отделении и продолжить работу помощником в детском приюте у Корчака, хотя платят там сущие гроши. Отец будет в бешенстве. Он сам учитель и знает не понаслышке, что в образовании нет ни денег, ни рабочих мест. Обвинит Корчака в этой катастрофе и, в общем-то, будет прав.

Если вы хотите изменить мир, измените образование.

Когда Миша идет через комнату к выходу, из его холщовой сумки выпадает ручка. Он пытается достать ее и встает на колени. Поднимает голову и видит сидящую на стуле девушку. Раздумывая над лекцией, она так глубоко погрузилась в свои мысли, что не замечает ничего вокруг. Светлые волосы, забранные назад, овальное лицо, светлые голубые глаза, пухлые губы, белая блузка с воротничком «Питер Пэн». Девушка как девушка.

Только Миша застыл на месте и не может оторвать от нее взгляд; кажется, будто в его душе тронули какую-то струну и она запела, а камертон безошибочно определил, что это верная нота, что она звучит именно так, как надо, и будет в гармонии со всеми другими. Какая девушка! Будто из мечты. Как бы ему хотелось говорить с ней, сидеть рядом с ней, держать ее за руку!

Но что за мысли? Скоро у него начнется дежурство в приюте. И нужно смотреть правде в глаза: он еще долго будет слишком беден, чтобы думать о любви. Надо быть сильным. И написать отцу.

Он закидывает сумку за плечо и выходит.

И все же девушка никак не выходит у него из головы. Несколько дней Миша не перестает вспоминать, как увидел ее, как не мог оторваться от бледного, открытого лица, как ему хотелось заговорить с ней.

Тогда он решает, что на следующей лекции так и сделает. Найдет повод и заговорит.

Вот только вокруг нее все время толпа друзей. Юноша в полосатом костюме, с блестящими от масла волосами называет ее «София».

Ее имя. Оно кажется Мише лучшим в мире.

Он разглядывает этого юношу с угодливым лицом. Замечает, как старательно тот смеется, когда она ему что-то говорит. Интересно, она улыбается в ответ, потому что он ей тоже нравится? Или просто из вежливости? Миша чувствует, как в душе растет неприязнь к парню.

Ладно, как-нибудь потом. Он подойдет к ней и заговорит в следующий раз. София.

Однако следующего раза не будет. Лекции Корчака отменены. Причин не объясняют, хотя все и так знают почему. Воспитание польской молодежи можно доверить только чистокровным полякам.

Теперь Мише незачем ходить в университет. Он учится на вечерних педагогических курсах. А на лекции в университет ходил только потому, что его пригласил сам Корчак.

Все к лучшему, утешает он себя. Как нелепо – влюбиться в совершенно незнакомую девушку. И, уж конечно, он и не подумает подкарауливать ее после лекций у входных ворот.

Он надеется, что со временем влюбленность пройдет, как исчезает без следа царапина на колене у ребенка. И все же девушка не выходит у него из головы, он не может не думать о ней, когда идет по прохладным вечерним аллеям Саксонского парка. Когда стоит у окна и слушает, как во дворе приюта мальчик играет на гармонике «Майн штетеле Белц»[2]. Он вспоминает ее лицо, как вспоминают родной дом.

Миша надеется, что когда-нибудь случайно встретит ее. То, что должно произойти, обязательно произойдет. Проходят месяцы, вот уже лето кончается. В воздухе ощущается едва уловимая прохлада.

Вот-вот настанет осень, а он так и не увидел Софию.

Глава 3

Варшава, сентябрь 1937 года

София забирает удостоверение у секретаря университета. На ее фотографии стоит прямоугольная печать.

– Что это?

Секретарь пожимает плечами:

– С этого семестра на лекциях евреи должны сидеть отдельно от всех, на специально отведенных скамейках. В холле висит объявление.

У доски объявлений толпятся студенты. Роза здесь, скривилась от отвращения и наморщила нос. Она поворачивается к Софии:

– Разумеется, они говорят, что это для нашей же безопасности, чтобы больше не было случаев, как в прошлом семестре. Когда бедняге с медицинского факультета порезали лицо.

Роза вздыхает, берет Софию под руку, и они отправляются на лекцию.

– Я не узнаю Польшу. Так трудно было поступить сюда, и теперь вот это. Иногда я думаю, может, твоя подруга Тося и в самом деле права? И лучший выход для нас – вступить в какую-нибудь молодежную организацию да потихоньку готовиться к отъезду в Палестину?

София смотрит на нее с ужасом.

– Как ты можешь так говорить? Никуда я не уеду. Мы поляки. Наша родина Польша. Чем сильнее они давят на нас, тем тверже мы должны держаться. Вся эта затея с сегрегацией на лекциях – полная чушь. В Польше никогда не помышляли ни о каких гетто, и, думаю, такие бредовые идеи здесь не приживутся.

Внутри у нее все кипит от гнева, и в то же время, входя в аудиторию, София дрожит, как от холода, охваченная дурными предчувствиями. Одна секция многоярусных скамеек пуста, там лежит только лист бумаги. Девушки подходят к студентам, которые стоят в глубине аудитории и возмущенно обсуждают происходящее.

Когда в аудиторию входит профессор Котарбинский, голоса умолкают. Он проходит вдоль скамеек и занимает место за кафедрой. Высокий, ростом почти шесть футов, с навощенными усами, которые по-военному лихо торчат в разные стороны, Котарбинский, будто командующий войсками, молча обводит взглядом пустые скамейки. Он берет стул и, ударив ножками о деревянный пол, решительно отодвигает его в сторону.

– Пока университет не разработает более приемлемую схему рассадки, я отказываюсь от своего права сидеть.

С грохотом со скамеек поднимаются еще несколько студентов-неевреев и присоединяются к нему. У Софии комок встает в горле. Значит, они не одни, друзья рядом.

Ее щеки все еще горят, когда в конце лекции она спускается к кафедре, чтобы поблагодарить Котарбинского. Ситуация действительно постыдная.

– Дела плохи, но ты не должна поддаваться на их выходки, София. Обещай, что доучишься и получишь диплом.

– Обещаю, профессор. Меня ничто не остановит.

* * *

Напротив главных ворот студенты в белых шляпах с зелеными лентами растянули плакат. Чернила просвечивают сквозь полотнище, и даже с обратной стороны можно прочесть: «Евреям не место в университете».

Девушки переглядываются. Им ничего не остается, как пройти мимо оскорбительной надписи. Роза поправляет крошечную тирольскую шляпку на черных волосах со свежей укладкой, и подруги снова берутся за руки.

– Ну, пошли, – произносит София.

– Честно говоря, папа хоть сейчас мог бы выкупить этот участок, – бормочет Роза, когда они проходят мимо плаката.

Они ждут трамвая. София чувствует себя раздавленной. Девочкой-изгоем, которую не любят в классе и сторонятся. Маленькой и обиженной до глубины души.

– Забудем об этом, – говорит Роза, когда они садятся в красный трамвай. – Приходи ко мне вечером. Устроим маленький праздник. Послушаем пластинки. Потанцуем. И улыбнись же наконец. Такой красотке, как ты, София, не стоит вешать нос.

Трамвай довозит их до площади Гжибовского, где они расстаются, обнявшись на прощание. София прожила в этом районе всю жизнь, и теперь, пробираясь сквозь знакомую суету пятничного рынка, она наконец успокаивается. На улице Тварда она сворачивает во двор своего дома. Женщины снимают белье с деревянных сушилок, сплетничают. Уличный музыкант играет на аккордеоне «Майн штетеле Белц», поглядывая на окна в надежде, что кто-нибудь бросит ему монетку.

Дети играют в классики – так было и так будет всегда.

Она открывает дверь квартиры и вдыхает уютный запах папиных книг, маминых цветов на балконе. Но дома что-то затевается. Мама уже надела фартук и стоит на кухне у плиты перед большой кастрюлей. Деревянная доска, закрывающая эмалированную ванну в углу, заставлена посудой и мисками с овощами. Кристина лущит горох, вид у нее при этом загадочный.

– В честь чего это? Что происходит?

– Она хочет знать, что происходит, – отвечает мама. – Почему что-то обязательно должно происходить?

– Это в честь Сабины, – выпаливает Кристина. В свои четырнадцать лет она еще не умеет хранить секреты.

– Правда? Лютек сделал ей предложение?

– Сабина сама нам все расскажет, – говорит мама. – В любом случае оба они придут на ужин, и скоро вы сами все узнаете. Времени совсем мало. Оглянуться не успеешь, как стемнеет. Кристина, накрой-ка стол, постели лучшую скатерть, а ты, София, сходи к Джудель, купи бутылочку вина и еще кой-чего. Я написала, что надо.

София берет список и идет на рынок купить шесть персиков и пучок петрушки. Женщины в платках и длинных юбках стоят перед корзинами бубликов или бочками с селедкой. Женщина в элегантном платье из вискозы сидит за прилавком, заваленным рулонами тканей. Даже с закрытыми глазами, только по запаху жареного лука, лимонов, свежего хлеба и капусты, смолистому аромату нагретых на солнце сосновых прилавков, София могла определить, в каком месте рынка она находится.

Она проходит мимо ворот религиозной школы – ешивы, откуда гурьбой выходят мальчики-подростки в коротких габардиновых куртках, с висящими, как косички у девчонок, пейсами. Дальше София идет мимо церкви с двумя квадратными башнями, по ступенькам торопливо поднимаются люди, спешащие к вечернему богослужению. Она заходит в домовую кухню, которой управляет госпожа Соснович, мать ее школьной подруги. Посетители приходят сюда, чтобы посидеть в закусочной и отведать знаменитой колбасы с капустой. Увидев Софию, госпожа Соснович подзывает ее и отпускает продукты без очереди да еще сует ей в корзину пакет красной колбасы в подарок.

– Знаю, знаю о вашей Сабине. Какие хорошие новости, – быстро шепчет она и снова поворачивается к покупателям.

В винном магазине Горовица Джудель встречает ее у порога и пожимает руки.

– Свадьба в семье – воздадим же за это хвалу тому, чье имя не упоминается всуе. Ну а люди в такой особенный день всегда хотят что-нибудь особенное и, конечно же, по особой цене.

Она передает Софии бутылку, которую приготовила заранее, и принимает плату.

– Может, и я доживу когда-нибудь до такого дня и увижу своих дочерей счастливыми, – вздыхает она.

В пекарне София покупает плетенку халы, сладкого хлеба. Глядя на переполненный магазин, на женщин в платках, которые принесли в пекарню горшки с чолнтом[3], чтобы оставить его на всю ночь тушиться в остывающей печи, она подумала, как бы посмотрели на все это ее однокурсники. С детства она говорила по-польски и ходила в польскую школу, а еврейские обычаи всегда считала чем-то вроде семейного колорита, забавного, как рыжеволосый родственник или тетушка с причудами. Но сейчас, когда так трудно найти работу, когда ультраправые набирают силу, ее очень часто обижают и злят газетные статьи по еврейскому вопросу, бесцеремонные высказывания людей, которых она считала друзьями. Неужели они и в самом деле считают, что половина Варшавы должна собрать чемоданы и уехать на Мадагаскар или еще куда-нибудь? Варшава была и всегда будет ее родным домом.

Когда София возвращается, на столе уже стоит лучший обеденный сервиз, приготовлены свечи для субботней трапезы. Кристина переоделась в лучшее платье.

– Пани Соснович сказала, Сабина обручена, – сообщает София, осторожно выкладывая фрукты на блюдо. – Как же так, мама, почему я узнаю об этом от нее, а не наоборот?

– И что с того? Людям нравится быть в курсе чужих дел. А Джудель сделала скидку на вино? А, вижу. Она выбрала для Сабины какое-то вкусное.

– Даже не верится. Наша Сабина выходит замуж.

– Ну, двадцать три года не так уж и мало. Самое время подумать о женихах. Даже в двадцать уже можно. – Мама замолкает, вопросительно глядя на Софию.

– Нет, мама, у меня никого нет, я ничего не скрываю. К тому же, как водится, о моем женихе раньше меня узнают Джудель и все остальные. Я не собираюсь замуж. У меня на это нет времени.

Мама понимающе кивает.

Дверь открывается, входят Сабина и Лютек, а за ними отец в длинном пальто с каракулевым воротником.

– Мама, смотри, кого я встретил на улице, – кричит он. – Похоже, они не прочь хорошенько подкрепиться, вот я и привел их с собой. А ты, кажется, ничего не приготовила?

Мама смеется в ответ, показывая на буфет, заставленный блюдами с мясным ассорти, кусочками трески, соленьями. Сабина целует всех. На ней костюм по фигуре, напоминающей песочные часы, через плечо перекинута горжетка из блестящего лисьего меха. Сабина вынимает шпильку из безупречной, сияющей лаком прически и снимает крошечный берет.

Кристина берет горжетку, проводит рукой по меху, грустно вздохнув.

– Какая же ты счастливая, Сабина, можешь достать такие чудные вещи, да еще купить со скидкой.

– Когда работаешь манекенщицей в шикарном ателье у модного кутюрье, ты должна выглядеть так, будто только что прикатила из Парижа, – с гордостью произносит мама. Сабина с ее бледным утонченным лицом, бездонными темными глазами, блестящими черными волосами считается самой красивой в семье. Кристина и София блондинки, они пошли в маму. Они росли как два крепких здоровых щенка, которые то и дело шумно играют и кувыркаются друг с другом. А Сабина только смотрела на них, широко распахнув глаза, – аккуратная ленточка в волосах, прическа всегда в идеальном порядке.

Мама забирает горжетку у Кристины, бережно складывает и уносит в прихожую.

Заметив, как погрустнела Кристина, Сабина говорит:

– Я дам тебе поносить ее, когда захочешь.

– Правда? Ты просто душечка. Но она же такая дорогая.

Сабина пожимает плечами:

– Ну и что?

– Ну вот, все мои девочки здесь, теперь можно зажигать свечи, – говорит мама, и в голосе ее слышится столько нежности и счастья.

Дочери усаживаются вокруг нее, а она зажигает спичку и осторожно подносит к каждому фитильку. Ее руки плавно кружат над свечами, от которых пахнет расплавленным воском. Наконец она прикладывает ладони к лицу и начинает молиться. Когда она отрывает руки, на лице видны слезы.

– Девочки мои. Вы уже совсем взрослые.

Спускаются сумерки, и во всех окнах во дворе светятся огни пятничного ужина. Откуда-то издалека доносится песня, низкому мужскому голосу вторят детские голоса, Шалом алейхем, мир вам. София начинает подпевать, и вот уже вся семья за столом затягивает слова древней песни.

Их семью нельзя назвать религиозной, но для мамы пятничная трапеза священна, ее лицо сияет от радости. И еще от гордости за своих девочек, которые сейчас рядом с ней. Острый дух от бесчисленных отцовских книг, лимонный мускус от маминых цветов с балкона смешиваются с дрожжевым запахом халы и ароматом темного вина.

Интересно, меняешься ли ты, если тебя любят, если любишь ты, думает София. В мерцании свечей она вглядывается в лицо старшей сестры, пытаясь найти ответ, и видит, что глаза ее грустны. Да, Сабина часто бывает робкой, переживает по пустякам, но тут что-то другое.

Она хочет наклониться к Сабине и тихонько спросить, в чем дело, но тут встревает Кристина:

– Интересно, какое у тебя, Сабина, будет платье. Наверное, прекрасное как сон, ведь мадам Фурнье из салона обязательно поможет тебе. Представляю, как будет красиво.

– О, знаешь… – Сабина замолкает. На щеках у нее пылают два красных пятна.

Лютек берет ее за руку.

– Мы не хотели говорить об этом сегодня, но… – произносит он тихо.

Сабина поднимает глаза, смотрит на всех робко и виновато.

– Мадам Фурнье меня уволила.

– Она тебя уволила? Как же так, Сабина, с чего бы ей тебя увольнять? Она всегда пела тебе дифирамбы. Ты ее лучшая манекенщица.

– Оказывается, я не имею права работать во французском модном салоне. Они все время говорили, что я вылитая француженка, а теперь выясняется, что внешность у меня слишком еврейская.

– Чушь какая-то, – недоумевает мама. – О чем это они, не понимаю.

– Сабина все равно собиралась в скором времени уволиться, – говорит Лютек. – Папа будет в восторге, если она будет работать у нас, в офисе нашей типографии.

Сабина благодарно ему улыбается. И все же весь оставшийся вечер тихая печаль не сходит с ее лица.

* * *

После ужина, когда вся семья усаживается за бесконечную игру в безик, София ускользает и бежит к Розе, в дом через дорогу.

– Наконец-то! – говорит Роза, спасая Софию от своей любопытной матери, которая выходит в коридор к каждому гостю, чтобы поприветствовать его и разузнать семейные новости. Бесчисленные кольца с бриллиантами ярко сверкают у нее на пальцах, она не снимает их, даже когда взвешивает мясо в своей мясной лавке.

– Входи. Там есть один человек, который тебя заинтересует. Представь, он работает с твоим любимым преподавателем, доктором Корчаком.

София тяжело вздыхает. С тех пор как Роза обручилась, она считает своим долгом подыскать подходящего жениха и для Софии.

– Прекрати это, Роза. Тот последний парень был невыносим, чуть не уморил меня бесконечными разговорами.

Большая переполненная людьми гостиная заставлена дорогой мебелью и убрана в стиле польского охотничьего домика. Через открытую балконную дверь струится мягкий вечерний воздух. Играет граммофон, звучит самое модное танго нынешнего лета, «Через год».

– Вот и он, – говорит Роза.

У окна возвышается – он действительно выше всех в зале – молодой человек с чудесной улыбкой. Небольшая, по-кошачьи аккуратная голова, чуть раскосые восточные глаза. И такой высокий. Вот уж точно – господин Жираф, думает София. И, к своему удивлению, понимает, что случилось то, что должно было случиться.

* * *

Миша уже собирался уходить, когда увидел спешащую к нему Розу и рядом с ней девушку в летнем платье.

Он резко выпрямляется и подается вперед. Светлые волосы убраны назад, брови вразлет, белое платье оттеняет загорелую кожу. Та самая девушка!

И, конечно же, протягивая ему руку, она недоумевает, почему он улыбается так по-идиотски.

– Роза говорит, вы работаете с Корчаком, – произносит девушка.

– Так и есть. Да. Работаю помощником воспитателя в приюте. Правда.

Мысли у него путаются, самое главное для него сейчас – то, что мягкая рука девушки в его руке. Но София внимательно и вопрошающе смотрит ему прямо в глаза. Такая девушка заслуживает, чтобы с ней разговаривали серьезно, а не мямлили что-то по-дурацки.

– А вы тоже изучаете педагогику? – Он пытается быть серьезным.

– Как вы догадались? Роза сказала или вы поняли по моему виду?

– Нет-нет. Просто видел вас на лекции Корчака в рентген-кабинете.

– А, маленький мальчик, бьющееся сердце! Разве можно это забыть? Это даже не лекция, это совершенно иная точка зрения, новый взгляд. Но если б я вас там видела, наверняка бы запомнила.

Он обрадовался, услышав это.

– Почему вы должны меня помнить? Мы ведь даже не говорили. А потом и лекции отменили так неожиданно.

София хмурится.

– Разве это не ужасно? Наверное, для доктора это стало ударом.

– Да, но настоящим ударом стало то, что ему запретили работать в приюте для польских детей, который он создал. Совет управляющих уволил его. Ему запрещено видеться с детьми, которых он воспитывал не один год, которые были его семьей.

– Просто ужасно.

Ее глаза блестят от волнения. Она едва достает Мише до плеча, но совсем не кажется беспомощной, в ней чувствуется жизненная сила, которая, если надо, проявит себя. А еще в осанке, легких грациозных движениях чувствуется что-то балетное. И эти глаза. Как найти название для необычного оттенка ее голубых, ослепительно ярких, прозрачных глаз? Они внимательно изучают его.

– Я так завидую вам, вы работаете бок о бок с Корчаком, видите на практике все его методы. Наверное, работать рядом с ним – настоящее счастье.

– Честно говоря, поначалу его методы сбивают с толку.

– Что значит «сбивают с толку»?

– Знаете, он не учит какой-то методике. Он считает, вы сами должны изучить особенности каждого ребенка. И потом определить, как с ним следует обращаться.

– Но разве детям не нужны четкие и понятные правила? И как же тогда учитель может определить, что правильно? Почему вы улыбаетесь?

– Просто мне нравится ваш энтузиазм. Нет, правда.

Она немного недовольна.

– Вы рассказывали о Корчаке. То есть никаких инструкций он не дает?

– Он делает это по-своему. Каждый вечер мы встречаемся с ним или Стефой, сестрой-хозяйкой, и говорим о детях. И еще раз в неделю он беседует с каждым учителем. Правда, к его манере общения нужно привыкнуть, иначе может показаться, что он болтает о пустяках, отпускает шуточки.

– Шуточки?

– Когда Корчак валяет дурака, он частенько и говорит самые важные вещи. Ему хочется заставить тебя думать. Его философия в том, что невозможно изучать ребенка по учебникам или лекциям какого-нибудь профессора. Нужно искать свой способ, как вести себя с детьми, а найти его можно, только если поймешь душу каждого ребенка. Конечно, временами в приюте Корчака бывает тяжеловато, но дети там счастливы, даже самые отпетые беспризорники, которых привели прямо с улицы.

– Так, значит, Корчак, сам замечательный писатель, отговаривает своих учеников читать книги? Ну а что вы скажете о новой книге Пиаже?

– Еще не читал.

– Тогда вам обязательно нужно ее прочитать. Могу дать вам свою. Я живу тут недалеко. Попозже забегу и вынесу ее вам.

– Было бы здорово.

В какой-то момент музыка стихает. И они замечают, что вокруг никого нет, а они все еще стоят совсем близко друг к другу.

– Могу я забрать книгу?

В свете ночных фонарей они идут рядом и молчат, как два человека, которые понимают друг друга без слов. Пока она взбегает по лестнице домой, он остается в арке, ведущей к ней во двор, и прислушивается к ночным звукам, которыми наполнен воздух. Наконец на темной лестнице мелькает белое платье, и София выходит, слегка запыхавшись. Отдает ему книгу, совсем новую, пахнущую чернилами. Он прижимает тяжелую книгу к груди. Но София вновь забирает ее, чтобы показать ему те места, которые он обязательно должен прочитать.

Кажется, она не спешит уходить. Он смотрит вниз на тонкую бледную полоску пробора, такую открытую и нежную, и ему хочется защитить девушку от ночного холода и от всех невзгод в этом мире. Свет фонаря падает на ее щеку. Ощутит ли он нежный, как у персика, пушок на ее коже, если прижмется губами к этой щеке, будет ли она прохладной?

Но она, конечно, оскорбилась бы, ведь они едва знакомы.

– Я тут подумал. Вы не против встретиться со мной еще раз? – затаив дыхание, предлагает он.

– С удовольствием.

Он чувствует, как на лице у него появляется улыбка, широкая и счастливая, как никогда раньше.

– Может, во вторник? В девять тридцать, к примеру?

– Хорошо. Во вторник я смогу, – улыбается она в ответ.

Они встретятся на Замковой площади, у памятника королю Сигизмунду во вторник в девять тридцать. Там, где назначают свидания влюбленные.

Глава 4

Варшава, сентябрь 1937 года

Миша сидит за столом в маленьком кабинете между спальнями мальчиков и девочек. Окно и дверь в каждую открыты, чтобы он мог наблюдать за детьми. Мише нравится сидеть под светом лампы в этом закутке, похожем на кабину самолета. Здесь он представляет себя пилотом, который в одиночку ведет самолет сквозь ночную мглу и отвечает за безмятежный сон детей. Обычно первые часы после полуночи он посвящает учебе, но сейчас не может прочитать ни слова.

Завтра утром, на Замковой площади.

Входит Корчак, еще не успев снять пальто и шляпу с широкими полями. От него пахнет холодным воздухом, дымом поезда и его любимыми сигаретами.

– Дай, думаю, зайду посмотрю, все ли в порядке.

Он шуршит бумагой, разворачивая сверток. По пути доктор завернул в турецкую пекарню и купил свои любимые кексы с изюмом. Один протягивает Мише. Два мальчика еще не уснули и с интересом смотрят на них в приоткрытую дверь. Доктор манит их рукой, приглашая разделить с ним угощение, а потом отправляет спать, и они важно уходят, унося дары.

– Вы встречались с молодежью? – спрашивает Миша.

– В еврейском общественном центре, в маленьком городке под названием Освенцим. Так много молодых людей хотят поскорее отправиться в Палестину, но это вопрос непростой.

Доктор садится, снимает широкополую шляпу, галстук-бабочку, расстегивает воротник.

Бросает на Мишу внимательный и насмешливый взгляд.

– А как у вас дела, мой друг? Она, наверное, очень красивая.

– Откуда вы знаете о Софии?

Корчак насмешливо фыркает.

– На твоем лице, Миша, написано крупными буквами, как в газете: «Несчастный случай. Жертва сгорела в пожаре любви».

– Она ваша почитательница, пан доктор. Хочет стать учительницей.

– И очень хороша собой.

Миша заливается краской.

– Понятно, так и есть. Мой диагноз: случай безнадежный.

– Не угадали. Наоборот, с каждым днем больному все лучше. Что посоветуете?

– Я? Старый холостяк? Никогда не даю советов. Могу только сказать тебе, что прекрасная жизнь – всегда жизнь трудная. Каждый должен искать свой путь. Не советую тебе идти моим. Он подходит лишь для меня.

Корчак поднимается и похлопывает Мишу по плечу, как будто выражая сочувствие.

* * *

Миша смотрит, как за доктором закрывается дверь. Сейчас тот поднимется к себе, в маленькую комнату на чердаке рядом с кладовкой, где хранятся ароматные яблоки. Узкая кровать застелена армейским одеялом, старый стол, доставшийся ему от отца, завален черновиками его новой книги. Эркерное окно выходит во двор, где утром зачирикают воробьи, приветствуя доктора, а он будет бросать им крошки. Миша подумал, что все-таки выберет путь Корчака и посвятит жизнь детям.

Уже светает. Скоро, совсем скоро погаснут уличные фонари.

* * *

Миша приходит гораздо раньше, чем они условились. Садится на ступеньки перед памятником королю Сигизмунду, подперев рукой подбородок. Никогда Варшава не казалась ему такой прекрасной. Королевский замок из красного кирпича, с зеленым от патины шпилем, чистое голубое небо, громада костела Святой Анны, будто охраняющая въезд на мост. Он сидит лицом к широкому Краковскому предместью. Ему почему-то кажется, что София появится именно оттуда. По площади проносятся трамваи и элегантные «Остины», а экипажи и дрожки петляют, пытаясь проехать между ними, и в конце концов выстраиваются друг за другом, как на параде.

Он вынимает из кармана часы. София запаздывает, но ничего. Эти часы отец вручил ему, когда Миша, страстно мечтавший учиться в Варшаве, уезжал из Пинска. Ради этой мечты он был готов уехать за три сотни миль от Польской Беларуси. Он пропускает сквозь пальцы цепочку от часов, и на него будто веет запахом пинских болот. Однажды он отвезет Софию туда, и они поплывут на лодке по бескрайним озерам, в которых, как в зеркале, отражается небо, увидят черно-белых аистов, взлетающих из своих гнезд, свитых среди заросших тростником берегов, шпили соборов Пинска, поднимающиеся, как мачты корабля.

Миша снова открывает крышку часов. Как сильно она опаздывает! Наверняка ее задержало что-то серьезное, но вот-вот она появится, торопливо перепрыгивая через ступеньки. Мало ли что могло случиться.

Он смотрит на часы каждые двадцать минут, его глаза ищут Софию в снующей по бульвару толпе, несколько раз он принимает за нее незнакомых девушек. Проходит час, полтора, а он все ждет. Ждет мгновения, когда увидит, как она идет к нему через площадь, и тогда его жизнь изменится навсегда.

Часы на башнях по всей Варшаве бьют одиннадцать. Он поднимается, полностью опустошенный. Ноги затекли от долгого сидения на каменных ступеньках. В глазах растерянность, Миша никак не ожидал такого поворота. Ее нет. Она и вправду не пришла.

Наверняка в приюте его ждет записка, где она все объяснит. Он спешит на Крохмальную.

Записки нет.

* * *

В следующие дни он несколько раз чуть было не позвонил ей. Останавливает только мысль о том, что джентльмен, когда ему вежливо отказывают, должен вести себя достойно. Он не будет ей докучать.

И все же каждый день он справляется у привратника, нет ли для него записки или письма. В конце концов Залевский говорит:

– Слушайте, пан Миша, если будет, я вам сообщу. И потом, я же вижу, сколько девушек пялятся на вас. Избавьте от страданий хоть одну, пригласите на свидание.

Но для него существует лишь София. И долгие недели без нее подтверждают это. Или София, или никто.

* * *

Как-то в начале осени туманным вечером Миша с детьми возвращается в приют из кино.

В вестибюле, перегнувшись через перила, его окликает пани Стефа, добродушная женщина средних лет. В руках у нее целая кипа чистых ночных рубашек. С лукавым видом она произносит:

– Вам звонят. Девушка. Судя по голосу, очень сердитая.

– Я насчет книги, – произносит София холодно. – Будьте любезны, верните ее.

Миша так ошеломлен, что не может вымолвить ни слова.

– Должна сказать, – выпаливает она, – вы меня поразили. Не знаю, что и думать. Пригласили на свидание и не пришли. Я прождала вас, пока совсем не стемнело и я окончательно не продрогла.

– Вы ждали меня в темноте?

– Ну а вы как думаете? Разумеется, полдесятого было уже темно.

– Но я был там полдесятого утра! И прождал вас не один час.

– Вот как. – Теперь уже она не знает, что сказать. – Вы меня ждали? Кто же назначает свидание в полдесятого утра? – Она все еще сердится, но голос уже немного смягчился.

– София, извините ради бога. Я думал, что объяснил вам. По вечерам я работаю. И свободен только утром.

Он кладет трубку и широко улыбается, лицо его сияет. Это было просто недоразумение. Он снова увидит ее!

* * *

Они встречаются у фонтана в Саксонском саду в полдень. Уж полдень-то ни с чем не спутаешь. Осеннее солнце не греет, но светит ярко, над огромной чашей фонтана в брызгах воды висит маленькая радуга. Сквозь колоннады на Саксонской площади видно, как сверкают на окнах дворца желтые и золотые искорки. София приходит в пальто с маленьким меховым воротником, щеки раскраснелись от холода.

Преодолев первоначальную неловкость, после небольшой заминки они продолжают разговор, начатый у Розы на вечеринке. Будто и не было этих долгих недель. Заговаривают оба одновременно и тут же умолкают, стараясь уступить друг другу:

– Говорите вы первый.

– Нет, пожалуйста, начинайте вы.

Они идут по улице мимо облетевших деревьев, между двумя рядами белых статуй, которые будто подают им таинственные знаки. Незаметно для себя пересекают Театральную площадь и оказываются в старом городе.

Он находит ее маленькую руку и больше не выпускает ее, пока они бредут по каменным ступенькам, ведущим к реке.

Он говорит ей, что у нее глаза цвета неба. Как поэтично, отвечает она. Вот бы и ей придумать в ответ что-нибудь поэтичное. София останавливается на ступеньке и внимательно смотрит Мише в глаза. Они пивные, придумывает она, пивного цвета с крошечными искорками, зелеными, как бутылочное стекло.

По широкому речному простору пробегают золотистые и сиреневые блики солнца. Остаются позади очертания старой Варшавы с ее средневековыми зданиями, впереди за деревьями видны дымоходы промышленной Праги. Ветер с востока, как всегда холодный, срывает последние листья с ив на другом берегу. Миша обнимает Софию, распахивает куртку, чтобы укрыть ее как можно лучше.

Внезапно она быстро встает на цыпочки и прикасается губами к его щеке. Он чувствует ее мягкие губы на своей шероховатой коже. Его тянет к ней, как магнитом.

На поцелуй он отвечает поцелуем, потом еще одним. Какой тусклой и незначительной была его жизнь до нее. Он всегда будет желать этих поцелуев.

Глава 5

Варшава, весна 1938 года

Утром восьмилетний Эрвин выходит с фабрики. На ярком дневном свету его голубые глаза начинают болеть и слезиться. Всю ночь он провел в жарком цехе, следил за тяжелым прессом, который с шипением опускался на раскаленный металл и расплющивал его. И каждый раз именно Эрвин приводил все в движение, нажимая на черную кнопку.

Устроиться на фабрику мальчик додумался сам. А теперь шагает по мощеной улице, и ему приятно ощущать тяжесть монет на дне кармана. Хозяева магазинов, с пейсами, в длинных габардиновых пальто, открывают скрипучие деревянные ставни, чтобы свет проник в их крошечные, темные как пещеры лавочки, заполненные тряпьем, сковородками или ржаным хлебом. Над лавочками самодельные вывески, предлагающие все, что душа пожелает, только вот в нынешние времена купить эти нужные товары зачастую бывает не на что.

Мама скоро проснется и не найдет его, но когда она увидит, что он принес… Он покупает буханку темного ржаного хлеба и большую копченую рыбу. В животе урчит от голода, но он хочет донести хлеб до дома в целости и сохранности.

Эрвин не спеша заходит в мрачный угольный сарай. Там темно и пыльно, будто на дне угольной шахты. Косые лучи проникают в щели между досками, и в их холодном свете видны висящие в воздухе мелкие частицы антрацитовой пыли. Рядом с черной печкой, чумазые и лохматые, спят его сестры. Старший брат только проснулся и сидит, озираясь вокруг.

Мама грустная, худая, в ее лицо въелась угольная пыль. Она подкидывает в горящую печку кусочки антрацита. Но стоит отойти от печки на два шага, почувствуешь такой же холод, как на улице.

Когда отец был жив, мама была красивой и мягкой. Отец смешил их всех рассказами о людях, с которыми ему приходилось сталкиваться, работая носильщиком на улице Налевки, о вещах, которые носил на спине. В то время у их семьи еда была на столе каждый день, и спали они на кроватях.

При появлении сына мама не произносит ни слова, а только грустно на него смотрит. Он достает буханку и рыбу и кладет ей на колени.

С шумом и гамом старший брат и сестры набрасываются на еду. Они разогревают рыбу, отрывают от нее куски, едят с хлебом. На их улыбающихся лицах столько счастья. И все это сделал он. Его старший брат Исаак с мягкими каштановыми волосами и любовью к книгам понятия не имеет, как раздобыть еду для семьи. Все, что ему нужно, – вернуться в ешиву и учиться. Поэтому заботиться обо всех приходится крепкому светловолосому малышу Эрвину с его кулаками наготове и быстрым умом. В свои восемь лет он уже настоящий делец.

Сегодня вечером он вернется на фабрику в Воле[4] и спросит, нет ли для него еще работы. А сейчас глаза у него слипаются, руки устали и отяжелели. Он расстилает возле печки пустые мешки и сразу засыпает.

* * *

Сегодня Корчаку предстоит посетить двух детей, которые, возможно, станут воспитанниками приюта. Миша сопровождает его. Корчак надеется, что со временем Миша сможет взять на себя визиты к новым детям, да и многое другое. Ведь он и Стефа не молодеют. Пора позаботиться о новом поколении воспитателей для приюта. С Мишей они поладили с самого начала, наверное, потому, что оба рано потеряли одного из родителей, обоим в подростковом возрасте пришлось заниматься репетиторством, чтобы помочь семье. Миша спортивный, любит кататься вместе с детьми на коньках, учит их управлять лодкой, играет с ними в футбол во дворе. И, главное – он интуитивно понимает, что у каждого ребенка есть свой внутренний мир и что в некоторых детских сердцах таится глубокая печаль.

Стоит им пройти сотню метров по Крохмальной, как остается позади польская часть улицы, где и находится приют, с маленькими фабриками, островками зелени и новыми высокими домами. Теперь их путь лежит по шумной еврейской Крохмальной, известной своей нищетой, уличными проститутками и мелкими воришками. Множество оборванных детей бегают среди низких домишек с просмоленными крышами. Две девчушки играют, хлопая в ладоши и распевая на идише.

Корчак с Мишей сворачивают во двор. Из раскрытых окон слышится шум голосов. Ругается на идише точильщик, а в классах ешивы в это время молятся. На крыльцо школы вышла жена рабби в парике, она кивает Корчаку. Красный от жара пекарь в рваной рубахе стоит у выхода из подвала и приветственно машет доктору. Пана доктора здесь знают все.

Миша спускается за Корчаком по обветшалым ступенькам в тесный, как бочка, отсыревший подвал с полукруглой крышей. Свет падает только из грязного, узкого, как щель, окна, за которым мелькают ноги прохожих. В комнате односпальная кровать, крошечная, пропахшая едой железная плита, в стену вбиты гвозди, чтобы развешивать белье и кухонную утварь. На кровати сидит истощенная женщина и натужно кашляет. У нее туберкулез. Девочка лет восьми, такая же худая и бледная, сидит на кровати и будто не замечает вошедших. Ее длинные рыжие кудри спутаны, их давно не расчесывали. Никогда в жизни Миша не видел таких печальных глаз.

– Что же я могу? – говорит женщина. – Я совсем больна, у меня нет сил ухаживать за ребенком. И чем ее кормить? У меня ничего нет.

– Родители умерли?

Женщина бросает на Корчака колючий взгляд, тревожный и тоскливый.

– У нее только мать. Она умерла в Париже. Думала, там дела пойдут лучше. Ребенок не понимает, чем занималась мать. Мне кажется, она вообще ничего не понимает.

Корчак опускается перед девочкой на корточки. Галинка настороженно смотрит ему в глаза, потом отводит грустный взгляд. Но он видит проблеск надежды. Она умная, живая девочка. Только бы удалось забрать ее.

Спутанные рыжие кудри придется остричь, наверняка в них полно вшей.

– Приведите ее в пятницу, перед субботней трапезой. Потом детей искупают.

Они идут в еще один дом. В угольный сарай за фабрикой.

* * *

Когда Эрвин просыпается, день уже в разгаре. В полумраке он наблюдает из-за печки, как лысый мужчина с белой бородой разговаривает с мамой. Рядом с мужчиной высокий молодой человек с холщовой сумкой, он записывает в тетрадь все, что говорит мама.

– Они больше не ходят в школу, пан доктор. Помогают мне укладывать уголь в мешки или бродят по улицам. Уже три месяца, как умер их отец, нам пришлось отказаться от квартиры на Пивной. Нас и сюда-то пустили из жалости.

Эрвин выходит из-за печки и прислушивается. Пожилой мужчина одет в светлый пыльник. Мама написала ему письмо. Незнакомец смотрит на Эрвина, за тонкой металлической оправой блестят его глаза.

– Так это и есть тот самый маленький труженик, который работает в ночную смену на фабрике? Да он настоящий мужчина.

Эрвин прямо раздувается от гордости.

– Правда? – только и может сказать он.

– Эрвин, пан доктор может взять тебя к себе. Вас с Исааком, – взволнованно говорит мама. Речь идет о важном деле.

– Взять нас куда? В больницу?

– В свой дом.

– Приходите к нам в следующую субботу. Если понравится, оставайтесь.

– Спасибо, пан доктор. Мы придем.

Но Эрвин уверен, что ему не понравится тот дом, та больница. Он держит маму за руку. Когда мужчины уходят, он чувствует, что в животе у него снова пусто. Почему в сегодняшнем дне так много часов, и все они тянутся долго, и все время ему холодно и хочется есть?

* * *

Мама заставляет мальчиков вымыться в тазу, вода становится черной от угольной пыли. Они идут по Крохмальной и останавливаются у ворот богатого дома, белого, высокого, с большими окнами и балконом. За воротами в тени большого каштана играют дети. Внутри дома Эрвин поражен рядами ослепительно-белых кроватей, запахами свежеиспеченного хлеба и фрикаделек в бульоне, которые витают повсюду.

Нравится ему и доктор, он добрый. Его голубые глаза заглядывают прямо в душу, даже когда он возвышается над Эрвином, сбривая волосы, а потом взвешивая и измеряя его. Потом он бреет Исаака. А последней маленькую Галинку с рыжими густыми кудрями, которая не хочет ни на кого смотреть.

В этот день Эрвина кормят пять раз. Даже не верится. Ему показали красивую белоснежную кровать в спальне и сказали, что на ней будет спать только он. Неужели такое возможно? Эрвин хотел бы остаться здесь навсегда. На следующий день он идет в школу, и, когда ему приходится ждать в коридоре, пока священник занимается с польскими детьми, никто не бьет его за то, что он распял Иисуса.

В школе никто не трогает мальчика из приюта Корчака. Все знают, кто такой Корчак, все читали его детские книги, слушают его передачи по радио.

И в большом белом доме тоже никто не дерется, не кричит на тебя, не ворует твои вещи. Но больше всего Эрвину нравится, когда пан доктор сидит на солнце и слушает его. Он разрешает Эрвину садиться рядом, будто они отец и сын, и мальчик может говорить, о чем захочет, а пан доктор слушает и кивает.

Он больше не ждет лучшей жизни. Лучшая жизнь уже началась. Каждую субботу он навещает маму, у нее теперь комната в большом доме на Сенной, где она работает горничной. С ней вместе там разрешено жить только двум его сестрам. Эрвин рассказывает маме, что интересного произошло за неделю. Он хорошо учится. Все говорят, что он умный. Кто ж знал?

У него появились друзья, много друзей. Однако он замечает, что та новенькая, Галинка, всех сторонится. Бродит по двору, стриженная как ягненок, глядя вдаль и напевая себе под нос, будто старается убедить всех, что ей нравится одиночество. Эрвин хорошо знает, как тяжело не показывать виду, что тебе плохо, что ты голоден и одинок. Он пытается заговорить с ней, но мальчишки дразнят его и смеются. Уж не влюбился ли он?

Проходит два месяца, потом три, другие дети больше не зовут Галинку поиграть. Забывают о ней. Как маленький призрак, она бродит по краю двора, а Эрвин чувствует, что с каждым днем влюбляется в Галинку все сильнее.

И тут пан доктор устраивает большой переполох. Он совершает нечто ужасное. Сажает Галинку на высоченный шкаф в библиотеке и уходит. Ей никак не спуститься самой. Что же делать?

Вокруг шкафа собирается целая толпа девочек. Они пытаются придумать, как помочь Галинке, подбадривают ее. Эрвин же несется сломя голову за Мишей. Ведь молодой воспитатель такой высокий. Одним движением Миша снимает девочку и ставит на пол. Она уходит, окруженная толпой подруг и нянечек, которые радостно кудахчут над спасенной.

В библиотеку входит пан доктор, и Эрвин догадывается, что тот наблюдал за ними из коридора. Все эти странные фокусы он всегда устраивает с определенной целью.

Теперь Эрвин понимает, что задумал доктор, и его сердце переполняется благодарностью. С сегодняшнего дня Галинка больше не будет одинокой и забытой. Ее волосы отросли и теперь заплетены в две толстые пушистые золотисто-рыжие косички, нос и лоб покрыты задорными веснушками. С каждым днем нежная и добрая Галинка нравится Эрвину все больше.

За то, что пан доктор посадил ребенка на шкаф, он должен предстать перед детским судом. Восьмилетний Эрвин выступает в защиту доктора. Как же хорошо он говорит, его глаза блестят от возмущения, своей пламенной речью он почти убеждает весь зал в невиновности пана доктора. Однако тот отвергает его защиту.

– Правила одни для всех, – возражает он. – Вы должны назначить мне такое же наказание, какое получают дети, если совершат подобный поступок. Все должно быть по справедливости.

* * *

Эрвин и его друг Сэмми Гоголь, умытые и причесанные, при полном параде, стоят у окна и видят, как в ворота входит пани София. Заметив ее, они сразу же кричат пану Мише и несутся во двор, чтобы встретить девушку.

– Ну что, на Маршалковскую, в музыкальный магазин? – спрашивает София, а мальчики окружают ее и наперебой рассказывают каждый свое. Она смотрит на Мишу. Он улыбается в ответ, будто хочет сказать: сегодняшний день мы проведем вместе.

Родители Сэмми были талантливыми музыкантами. Сев за пианино, мальчик может подобрать на слух любую мелодию. Изо дня в день Миша видит, как новичок стоит у окна на верхней лестничной клетке и слушает, как во дворе соседнего дома, где живут поляки, мальчик играет на гармонике.

– Если б я мог, – шепчет он Мише за ужином, – я бы купил себе такую же. Если б у меня были деньги.

– Но ведь у тебя есть деньги, – напоминает Эрвин. – Разве у тебя не выпало два зуба с тех пор, как ты живешь здесь? Разве ты не знаешь, что, когда ты отдаешь зуб пану доктору, он делает запись в тетрадь и откладывает для тебя злотый?

У Сэмми загорелись глаза. Собственные деньги. Он резко поворачивается к пану Мише, на маленьком длинноносом лице с торчащими по бокам большими ушами вспыхивает надежда.

– А этого хватит?

– Должно хватить.

И вот они отправляются выбирать для Сэмми гармонику. Путь лежит через Саксонский парк, впереди шагают мальчики. Эрвин невысокий, плотно сбитый блондин с круглыми блестящими голубыми глазами. Сэмми повыше, у него длинный нос с горбинкой, торчащие уши, на голове темные тугие кудри. Эрвин, энергично размахивая руками, пустился в рассуждения, как провернуть выгодную сделку. Сэмми внимательно слушает его советы, как нужно торговаться и не уступать, кивает в ответ.

На Маршалковской, где полно солидных учреждений и лавок, они заходят в музыкальный магазин и покупают блестящую гармонику с красивым глубоким звуком.

Сэмми несет ее, будто святыню. После первых попыток вместо свистящих звуков у него наконец получается вывести трель знакомой мелодии. София аплодирует – они с Мишей идут позади мальчиков.

Внезапно их внимание привлекает толпа вокруг газетного киоска, люди буквально выхватывают свежий номер из рук продавца.

На плакате перед стойкой для газет второпях нацарапана от руки главная новость.

Гитлер аннексировал Австрию.

– Может, теперь он успокоится, – говорит София, хотя настроение у всех испорчено.

* * *

Несколько недель спустя Гитлер вводит войска в Чехословакию и объявляет Судетскую область частью рейха.

– Почему никто в цивилизованном мире не делает ничего, чтобы остановить этого сумасшедшего? Что еще придет ему в голову, куда он направится дальше? – возмущается госпожа Розенталь, штопая на кухне чулки.

Господин Розенталь выключает радио. Худощавый, с сединой в волосах, он энергично трясет рукой с зажатой в ней трубкой.

– Все эти заявления, что часть Польши исконно немецкая земля, – пустые слова, не больше. Он никогда не посмеет войти в Польшу.

* * *

С белых дрожек, увитых белыми розами и гвоздиками, Сабина застенчиво смотрит вниз. Фата с приколотым сбоку шелковым цветком плотно облегает ее голову, как у средневековой принцессы на картине. Лютек взмахивает цилиндром, и белый конь трогается. София и Кристина машут руками изо всех сил, госпожа Розенталь утирает глаза. Она берет мужа за руку, и они смотрят, как карета удаляется по улице Тварда к площади Гжибовского.

Миша стоит рядом с Софией, на нем новый костюм, отцовские часы лежат в кармане жилетки. Обе его сестры, кудрявая белокурая Нюра и Рифка с косичками по плечам, сейчас учатся в Варшаве. И госпожа Розенталь взяла их под свое крыло. Все они стоят на тротуаре рядом с Розой и ее молодым мужем в толпе соседей и друзей, которые знают Сабину с малых лет. Все машут вслед тронувшемуся экипажу и желают молодым счастья. Со двора выходят музыканты и начинают играть на кларнете и аккордеоне. Чтобы продлить очарование момента, экипаж делает по площади два круга, а потом удаляется по улице Тварда и сворачивает в переулок. Там, в стороне от маленькой площади, прячется крошечная синагога Ножиков, белая и прекрасная, как свадебный торт.

Приглашенные на свадьбу, взявшись за руки, болтая и улыбаясь, небольшими группами проходят в здание. Внутри синагоги их окутывает торжественный запах полированного дерева, горячего воска, и они затихают в предвкушении обряда. Кантор здесь славится тем, что от его пения плачут все присутствующие, а ведь так и должно быть на хорошей свадьбе. Во время обряда Сабина и Лютек стоят под резным мраморным навесом. Каждый из молодоженов наступает на стакан, обернутый салфеткой, и давит его. Этот обряд – напоминание о разрушении Иерусалима. И вот уже снова все выходят на улицу, залитую апрельским солнцем, фотографируются, а потом мама говорит, что пора идти в зал торжеств, где их ждут угощение и музыка.

* * *

Позже, когда начинаются танцы, София вспоминает о своих кружевных перчатках, подарке Сабины. Должно быть, оставила их в синагоге. Она потихоньку выходит из зала, чтобы забрать их.

В синагоге никого нет. Она вдыхает умиротворяющий воздух и озирается. Как хороши эти резные ширмы, да и само изящное, белое с позолотой здание. Однажды это произойдет. Именно здесь, и больше нигде. Миша будет ждать ее под навесом, а она пойдет ему навстречу.

София выбегает из синагоги и бросается через двор, не в силах больше переносить разлуку с ним, бежит к залу торжеств синагоги Ножиков, откуда слышны музыка и пение.

* * *

Через несколько месяцев в Австрии нацисты устраивают еврейский погром. Мир потрясен. Конечно, было известно, что в рейхе притесняют евреев, но это событие означает новый поворот. Где это видано, чтобы на улицах цивилизованной Вены людей арестовывали, грабили, избивали?

Сабина живет на новой квартире, ей теперь не до газет. Исхудавшее, белое как полотно лицо, постоянная тошнота.

– Что случилось? – спрашивает Кристина, придерживая черные, до колен, волосы Сабины.

Мама нежно вытирает испарину со лба дочери.

– Ничего плохого. – Голос у мамы спокойный. – Это хорошие новости.

Сабина, пошатываясь, идет к зеркалу, старается привести себя в порядок.

– Только бы волосы у моего бедного ребенка были светлые, как у тебя, мама. Я похожа на настоящую ведьму.

– Ну что ты, моя красавица. Вздремни после обеда, и ты воспрянешь духом.

Они прячут от Сабины вечернюю газету. Там опубликованы фотографии венских магазинов с разбитыми витринами и намалеванными надписями на дверях: «Евреи, убирайтесь вон».

Глава 6

Летний лагерь «Маленькая роза», июль 1939 года

София давно мечтала поработать в летнем лагере «Маленькая роза»: провести целый месяц рядом с доктором Корчаком и его детьми, учиться мастерству у великого педагога – это ли не настоящее счастье?

И целый месяц рядом с Мишей. Уже два года они считаются парой, он работает в приюте учителем и живет там, она по-прежнему у родителей, оба учатся. Их жизнь состоит из постоянных прощаний, разлук, ожидания новой встречи.

Но вот уже три дня, как они приехали в лагерь, и все это время ей кажется, что Миша избегает ее, держится отстраненно и нервничает.

Деревянный стол, нагретый полуденным солнцем, завален стопками бумаг и палочками для воздушных змеев. Их мастерят дети в кружке, которым руководит София. Галинка помогает Саре красить дуги для струн ее змея. Остальные дети играют на зеленеющем под лучами солнца поле рядом с домом. Их чистые, звонкие голоса то звучат совсем близко, то едва слышны, уносимые ласковым ветерком.

На поле Миша наблюдает за футбольным матчем, возвышаясь над мальчишками в форменных майках и шортах. У Софии сжимается сердце. Сегодня они и пары слов не сказали друг другу. Она так сильно любит его, ей трудно представить хоть на миг, что его чувства могут когда-нибудь остыть. Ее будущее связано только с Мишей, он главный человек в ее жизни.

– Вы грустите, пани София? – спрашивает Галинка. От Галинки с ее чувствительной, нежной душой, способной понимать других, невозможно ничего утаить.

– Неужели у меня хмурый вид? В такой чудесный день, – София берет из рук Сары готового змея. На фоне свежего летнего загара шрам под прямой челкой девочки кажется серебряным.

– Запустим, как только ветер будет посильнее.

Она смотрит, как девочки бегут по косогору, окликая подруг.

Кое-какие безобразия удалось остановить. Стайки мальчишек больше не кидают камни в детей из приюта, когда те возвращаются из школы.

Настали новые времена, новые веяния, в Варшаве сейчас неспокойно. Людям нужно сплотиться. Гитлер проглотил Австрию, Судеты, а теперь грозится отнять кусок польского побережья на севере.

В голову приходит новая ужасная мысль. Будто на чистый небосклон набежала черная туча.

А что, если Миша так мрачен потому, что он собирается уйти добровольцем в армию? Как это уже сделал муж Сабины.

Если Миша уйдет воевать, она этого не вынесет.

Мишина сестра Нюра садится рядом с Софией за столик.

– Как дела у юных химиков? – спрашивает София.

– Все подающие надежды ученые, к счастью, остались живы. – У Нюры такие же высокие скулы и раскосые глаза, как у Миши, по-польски она говорит с теми же мелодичными восточными интонациями, как и он. За последние два года они с Софией успели стать близкими подругами.

Нюра машет рукой Мише, но тот смотрит в сторону, будто не хочет узнавать их.

Пытаясь поймать мяч, один из мальчиков падает. Миша помогает ему подняться, осматривает колено, и вот мальчик уже смеется.

– Знаешь, – говорит Нюра, – когда умерла мама, наш отец старался делать для нас все. Но он человек военный. И именно Миша давал нам тепло и ласку, которых мы лишились, оставшись без мамы. Это он читал нам с Рифкой книжки, когда мы были маленькие. Это ему мы рассказывали обо всех наших горестях. Он сама доброта, на свете нет человека сердечней.

– Но тебе не кажется, что он чем-то встревожен? Что-то грызет его.

Нюра с удивлением смотрит на нее.

– Совсем нет. Да он никогда не выглядел таким счастливым.

Они смотрят, как Миша ведет мальчиков к длинным деревянным дачам за садом, в котором растут цветы и овощи. Они проходят мимо Корчака. Доктор в широкополой соломенной шляпе сидит на траве в окружении детей.

Корчак встает, обменивается с Мишей парой слов, похлопывает по плечу. Он снова садится рядом с детьми, прикрыв глаза, прислушивается к их разговору. Шимонек и еще несколько детей помладше строят из песка и веток город для муравьев. Позади них колышутся от ветра длинные выцветшие травы. Над ними порхают желтые бабочки, они похожи на опадающие лепестки. Доктор вздыхает. Какое счастье быть вдали от Варшавы и не слышать голоса торговцев газет, выкрикивающих зловещие новости. Здесь все проблемы сводятся к спору из-за очереди на качели, потерянной сандалии или ушибленному колену. И двадцать новых детей, поступившие на этой неделе, двадцать маленьких книжек, которые нужно прочесть и понять, – что может быть интереснее?

Доктор достает блокнот и что-то записывает. Ему нравится размышлять о том, как решать маленькие проблемы, которые возникают каждый день. Вот, например, новая загадка: почему Сара вдруг перестала есть хлеб?

А ведь есть еще и мальчики. В этом году он приехал в «Маленькую розу» и обнаружил, что здесь назревает что-то вроде мятежа. Целая комната мальчиков возмущена несправедливостью жизни. Они выбрали Эрвина, чтобы тот озвучил жалобу. Почему это пани Стефа больше любит девочек, хвалит их чаще, дает им лучшую работу, а мальчики постоянно ходят в виноватых?

Милая Стефа, так приятно видеть ее после поездки в Эйн-Харод. Его депрессия исчезла сразу, как только она вернулась домой и принялась угощать всех апельсинами, передавать добрые пожелания от бывших учеников, которые сейчас живут в кибуце. И разве не Стефа на самом деле всегда управляла здесь всем, держала твердую руку на руле с самого первого дня, когда он ее встретил? Простая, совсем простая двадцатишестилетняя девушка взвалила на себя все заботы, решив превратить заброшенный сиротский приют в настоящий дом для ста голодных детей.

Сколько же они проработали вместе, больше четверти века? Люди говорят, что внешность у нее неказистая, простая, но сама Стефа вовсе не простая; как сияет, как преображается ее лицо, когда она рядом с детьми.

Какое счастье каждый вечер бродить вместе с ней, бесценным другом, вокруг дач посреди цветущих садов и говорить о детях. Она в неизменном коричневом платье, он, как всегда, с сигаретой в зубах. Старая дева и закоренелый холостяк, обремененные большой семьей, ведь у них сто детей, о которых они должны заботиться.

Когда-то детей было двести, но руководство приюта для польских сирот уволило его. Оказалось, еврей не имеет права заниматься воспитанием польских детей. Так много лет он выстраивал мосты между двумя культурами. И в одно мгновение все рухнуло.

Ему до сих пор больно, как от тяжелой утраты, когда он думает о тех детях. Он не видел их больше двух лет. И по-прежнему считает своими. И польские, и еврейские дети всегда вместе проводили лето в этом лагере. Но в этом году все иначе.

Конечно, он поругал для виду Стефу за то, что она передумала выходить на пенсию и не осталась в солнечной Палестине, а вернулась домой. Но какое счастье видеть ее снова. Такую же, как всегда. Ее руки всегда чем-то заняты. Без конца что-то чинят, складывают, сортируют или нежно касаются лба больного ребенка, чтобы снять жар.

Поэтому стоит ли удивляться, что девочки с их чистенькими фартучками, мило причесанными головками, стремлением быть аккуратными во всем иногда нравятся ей несколько больше?

Мальчишки взрослеют дольше, и, кажется, толку от них никакого, только бьют и ломают вещи, да еще и грязнули, ненавидят мыться. Почему портят вещи мальчики, а чинят их в основном девочки? Может, установить день, когда девочки должны будут порвать свои платья, а мальчики их починить? Он записывает эту идею в блокнот. Почему бы нет? Включить такой день в календарный план, так же как день первого снега, когда можно не ходить в школу, или день, когда можно спать, сколько захочешь.

Но по крайней мере он разгадал тайну порванных брюк. Стефа жаловалась, что ей никогда не приходилось чинить столько пар одновременно.

Нужно что-то делать с новым увлечением мальчишек скатываться по перилам лестницы на ступеньки веранды. Он подозревал, что дело именно в этом. Решил проверить свою теорию и порвал брюки о торчащий из деревянных перил гвоздь: quod erat demonstradum[5]. Разумеется, скатываться по перилам строго запрещено, поэтому ему пришлось снова предстать перед детским судом.

Только справедливость, сказал он маленькой Саре, только справедливость. Правила для всех одни, и соблюдать их должны все, от самого младшего до самого старшего. Закон – прекрасная вещь.

Но проблема обиженных мальчиков так и остается нерешенной. Как заставить их гордиться тем, что они мальчики? Малыш Эрвин грязный и шумный, и все же этому ребенку хватило смелости и напора, чтобы в восемь лет устроиться на фабрику. Со временем, когда мальчики превратятся в мужчин, энергичность и храбрость станут их достоинствами. Да, жизнь потребует этих качеств, и даже больше. Но как сделать так, чтобы маленькие мужчины гордились собой уже сейчас?

* * *

Из монастыря с куполами-луковицами доносится звон колокола. Полночь. В домике мальчиков Миша подходит к кроватям и будит детей, знаком показывая, чтобы вели себя тихо, пока натягивают шорты и свитера. Перед домиком в темноте Корчак собирает их вместе – отряд окончательно проснувшихся и ожидающих приключений мальчишек от восьми до четырнадцати лет.

Коренастого невысокого Эрвина и задумчивого Сэмми с удлиненным лицом и темными миндалевидными глазами вместе с мальчиками постарше – ведь друзьям уже почти двенадцать – отправили на кухню за мешком картошки. Корчак написал записку с обещанием вернуться с детьми завтра и попросил оставить ее на кухонном столе.

Куда-то исчез Абраша. Не иначе как испугался трудностей, думает Корчак и тут же видит худенькую фигурку мальчика, мчащегося со всех ног от деревянных домиков. На нежном личике сияет улыбка. Он возвращался за своей скрипкой.

Темный прохладный воздух пахнет землей и травой. Ярко светит полная луна, на земле лежат резкие, темные тени. Тихо перешептываясь, мальчики идут к лесу, освещая факелами темную траву под ногами. На небе по всему Млечному Пути разбросаны крупные звезды. Темной стеной высятся сосны в лесу.

Отряд вступает во мрак чащобы. Мерцают светляки. Мальчики разговаривают совсем тихо, испытывая трепет перед спящей громадой ночного леса. Где-то в темноте резко повизгивает лиса, ухает сова.

Вышли на поляну. Здесь всем руководит Якубек, теперь в приюте он старший из мальчиков. Кто-то собирает хворост для костра, кто-то копает в песчаной земле яму, чтобы печь в ней картошку. Мальчики собираются в кружок и смотрят, как загорается построенный ими вигвам из хвороста. Пламя взметается все выше, разбрасывая в стороны красные искры.

Абраша уходит в тень деревьев и, закрыв от блаженства глаза, начинает играть «Ночь в лесу». Ему всегда хотелось сыграть эту дикую мелодию, стоя посреди леса под звездным небом. Остальные мальчики глядят на пламя костра, широко раскрыв глаза. Потом они поют песню за песней то на идише, то на польском. Когда костер догорает и от него остаются лишь красные тлеющие угли, покрытые белой золой, пан доктор рассказывает историю из своей книги. Он написал ее, когда Польша стала свободной. Эта книга, «Король Матиуш Первый», о мальчике, который пытается управлять страной и понимает, что найти правильное решение не так-то просто, особенно поначалу. А еще доктор рассказывает старую сказку про мальчика, который потерялся в лесу, и ничего у него с собой не было, кроме ума и доброго сердца, а потом он наткнулся на летучий корабль, застрявший в ветвях деревьев.

Сэмми и Эрвин помогают Якубеку разгребать угли и выкапывать картофель из песчаной ямы. Лица детей перемазаны сажей и пеплом. Мальчики разламывают клубни, дуют внутрь горячих, ароматных картофелин, а Корчак передает по кругу бумажный пакет с солью. Такой вкусной картошки дети не ели никогда.

Мальчики появляются в лагере под утро, когда начинает светать. Сэмми идет впереди и играет на своей гармонике. Удивленные девочки столпились у окна, они не могут понять, откуда возвращаются мальчишки в такой час. Грязные и взъерошенные, те идут, размахивая руками, но им не стыдно, каждый из них горд, что он таков, и никто не боится быть самим собой.

* * *

София стоит у окна в спальне девочек, набросив кардиган поверх пижамы, и недоумевает, почему же Миша не сказал ей об этом ночном походе.

Весь день он с ней почти не разговаривает. Поздно вечером, когда дети смотрят мультфильмы про Микки Мауса, Миша предлагает прогуляться вдвоем. Она чуть было не отказывается, настолько рассержена его пренебрежением.

На нем его лучшая белая рубашка, брюки гольф, на влажных волосах свежие следы от расчески, как будто он собрался не погулять на природе, а на более серьезное мероприятие. Или он предпочел бы оказаться где-то еще?

Теплый ветер с бескрайних полей ласкает ее обнаженные руки. Ивы над ручьем колышутся, их листья переливаются, становясь то бледно-зелеными, то серебристыми. Но нельзя позволить ему увести разговор в сторону, ведь она чувствует себя такой несчастной. Она не берет его руку, когда он протягивает свою. Отстает от него на пару шагов и смотрит на его длинную спину и широкие плечи с чувством утраты, тоскуя по несбывшимся мечтам.

Они приближаются к лесу, на траве лежат мрачные тени от темных сосен. Миша вдруг резко останавливается и поворачивается к ней лицом. Она закрывает глаза. Он собирается что-то сказать. Сердце ее замирает.

Она чувствует легкое колебание воздуха и, когда открывает глаза, видит, что он стоит перед ней на коленях прямо на траве. София смотрит на него с изумлением, а Миша берет ее руку, и она чувствует, как горячи его пальцы и ладонь по сравнению с ее прохладной кожей.

– Я никогда не буду зарабатывать много, и тебе еще два года учиться. Все это я знаю. Но никто никогда не будет любить тебя сильнее, чем я. Ты согласна? София, ты согласна однажды стать моей женой? Прошу тебя, скажи «да».

Она не может произнести ни слова. Его рука мелко дрожит, будто по телеграфному проводу бежит сообщение. Он зарывается лицом в ее ладонь. Сердце ее тает.

– Да, Миша, да, я согласна.

Напряжение и тревога исчезают с его лица без следа. Он вскакивает на ноги и страстно обнимает ее. Их поцелуй длится долго, они с трудом отрываются друг от друга, но, сделав пару шагов, снова останавливаются и целуются. Будто во сне, они идут по лесу, и всплески солнечных лучей в просветах между кронами сосен освещают им путь. На поляне они находят поваленное дерево, поросшее мхом, и садятся на него, не размыкая объятий. Пение птиц похоже на плеск льющегося в бокал вина. Высокие сосны окружают их, как стены, небо – крыша над ними. Он смотрит на ее руку.

– Прости, у меня пока нет кольца.

Она пожимает плечами:

– Разве это важно? Но два года. Ты сможешь ждать так долго? Еще два года, пока мы не выучимся.

– Не так уж и долго. Лучше подождать.

Она смотрит на свои руки и вспоминает Сабину, бледную, исхудавшую, с Марьянеком на руках, своим обожаемым малышом, появившимся на свет через девять месяцев после свадьбы.

Они оба знают, что беременность означает для Софии конец учебы. Поэтому они подождут. Как хорошо, что он понимает, насколько важно для нее окончить университет.

Только это будет совсем не просто.

Они целуются, обнимаются, тесно прижавшись друг к другу, согревая друг друга, сливаясь воедино. Лес наполнен звоном птичьих голосов. Глаза Софии закрыты, и временами она уже не различает, где кончается ее кожа и начинается Мишина.

Смогут ли они выдержать два года? Она думает о Розе, которая бросила университет и вышла замуж за Лолека.

Нет, она так не сделает.

Миша вдруг замирает и шепчет:

– Посмотри.

Позади них среди деревьев мелькает олень. В тишине он подошел так близко, что на них повеяло крепким запахом от его шкуры. Ну точь-в-точь как от козла. Вдруг олень вздрагивает, встает на дыбы и уносится в чащу.

Они выходят из сумрачного леса на солнце, которое оказывается не по-вечернему ярким. Они безмерно счастливы, их пальцы переплелись, и кажется, будто весь мир сейчас лежит у их ног. На другой стороне поля, над овощными грядками рядом с дачами, будто праздничные флаги, развеваются белые кухонные полотенца, вывешенные после стирки. Нюра смотрит на приближающихся Мишу с Софией. Она их поджидала, догадывается София. Нюра подбегает и, увидев их сияющие лица, начинает плакать.

– Я целый день боялась зареветь, думала, не выдержу. Я так счастлива за вас, – она замолкает, вопросительно глядя на Софию. – Ты ведь сказала «да»?

София смеется:

– Ну конечно.

Нюра бросается ей на шею, и дети тут же догадываются, что к чему. Они бегут к ним со всех сторон и прыгают от радости. Пан Миша и пани София собираются пожениться!

– Пожалуй, мне стоит бросить педагогику и открыть брачное агентство, – смеется Корчак. – Еще одна пара связывает себя узами брака. Неверли, Штокманы, теперь вы, уже третьи среди помощников-стажеров.

– Если бы еще вы благословили нас, – говорит Миша. Корчак стал для него вторым отцом, а порой даже заменял ушедшую мать.

Корчак целует Мишу и Софию в лоб.

– Когда я вижу вас, мои дорогие дети, я верю в будущее, и пусть мое благословение поможет вам во всем. Что же пожелать вам? Наверное, чтобы вам довелось жить в лучшем мире, где есть место любви и прощению, правде и справедливости, в мире, которого сегодня не существует, но, может, завтра придет его время.

Он неловко обнимает их, смущенно кашляет в сторону, и голос у него сдавленный, будто он вот-вот заплачет.

– Дети мои, – произносит он, а вслед за тем хлопает в ладоши, и все тут же приходит в движение, начинается веселье. А после ужина обязательно будут песни и танцы.

Доктор посылает Абрашу за фотоаппаратом, а София и Миша встают на ступеньки дачного крыльца. На этом фото она стоит на ступеньку выше, чтобы сравняться с Мишей, белые носки на сильных загорелых ногах, летнее платье, солнечные искорки в блестящих волосах. Он в брюках гольф и белоснежной рубашке с расстегнутым воротом, и у обоих такие счастливые, сияющие лица.

* * *

До конца недели младшие девочки то и дело придумывают наряды для невесты, играют в свадьбу, ловят мальчиков и заставляют их изображать женихов. При первой же возможности женихи срывают с себя шелковые платки и сбегают от невест на футбольное поле. И только Эрвин, застенчивый и смущенный, краснея от гордости, сам предлагает стать женихом своей обожаемой Галинки.

Ведь он всегда любил Галинку, еще с тех пор как она появилась в приюте на Крохмальной и была похожа на тощего стриженого барашка, который не хотел ни с кем разговаривать.

Поэтому, когда она поднимает занавеску-фату и обещает любить его вечно, Эрвин тоже обещает. Он всегда будет любить ее и заботиться о ней.

* * *

Сара ни в какую не хочет есть хлеб, который дают на ужин. Сидящий за одним столом с ней Эрвин возмущается, когда видит, как Сара каждый раз отодвигает от себя куски. Что может быть ужасней выброшенных продуктов? Эрвину так нравится прекрасная еда, которая каждый день появляется на столах. Ее можно накладывать сколько захочешь и есть до отвала. За их столом сидит пани София, но даже она не может уговорить Сару съесть хоть кусочек хлеба.

Пан доктор собирает тарелки со столов. Он видит хлеб, Сарины сжатые губы. Садится перед ней на корточки и шепчет:

– Сара, ведьмы улетели далеко в горы и больше не вернутся.

Она смотрит на него с надеждой. Осторожно откусывает маленький кусочек, а потом съедает весь хлеб без остатка. И убегает играть, держа Галинку за руку.

– Как вы узнали, что трюк сработает? – спрашивает София.

– Это вовсе не трюк. От Сары я узнал, что бабушка рассказала ей историю про ведьм, которые живут в хлебных корках, и с тех пор Сара стала бояться хлеба. Иногда, чтобы побороть старую небылицу, нужно сочинить новую.

Напевая себе под нос, он идет дальше вдоль столов со стопкой тарелок.

* * *

Последний день в лагере. София стоит на краю поля. Капли росы на травинках переливаются в лучах утреннего солнца. Как бы ей хотелось остановить это мгновение. Не хочется думать о возвращении в Варшаву с ее затемнениями и угнетающей атмосферой.

Сара и Галинка окликают ее. Воздушные змеи готовы, и все отправляются на поле. Несколько палочек и пара кусочков бумаги превратились в птиц, которые парят на ветру высоко в небе.

– Пани София, – говорит Абраша, натягивая струну своими музыкальными пальцами каждый раз, когда змей снижается. – Однажды я вырасту и облечу весь мир, буду играть музыку, похожую на песню змея на ветру. А вы со мной полетите?

– Конечно. На серебряном аэроплане.

* * *

На пути в Варшаву поезд замедляет ход, проезжая мимо полей, где проходят маневры польской кавалерии. Возбужденные дети толпятся у окон. Солдатская форма и коричневые крупы лошадей блестят на солнце, как каштаны. Над квадратными фуражками, отделанными маково-красными лентами, развеваются тонкие белые перья.

Поезд снова набирает скорость, Миша поворачивает голову, стараясь как можно дольше не потерять из виду удаляющихся военных. София крепко держит его за руку. Она знает, что он хочет сделать, вернувшись в Варшаву.

Глава 7

Варшава, 31 августа 1939 года

Миша сбегает по ступенькам призывного пункта, на лице его досада и гнев. Все утро он обивал пороги, пытаясь записаться в добровольцы. Его, высокого, здорового, готового служить родине, охотно взяли бы в любые войска. Однако Миша выпускник университета, а значит, освобожден от мобилизации, поэтому его никуда не берут. И еще одна проблема: окончившим университет присваивают офицерское звание, а еврей не может командовать поляками. На призывном пункте никто толком не знает, вправе ли они брать его в армию, можно ли пренебречь старым правилом, которое почему-то до сих пор не отменили. Все до ужаса нелепо. В конце концов ему везде с сожалением отказали.

Уже много месяцев Гитлер требует от Польши передать Германии контроль над Данцигом и частью Северной Польши, а вчера он предъявил окончательный ультиматум. И тем не менее, похоже, польская армия застигнута врасплох, она безнадежно дезорганизована и не имеет четкого плана.

Кафе на Саксонской площади, как всегда, переполнены. Люди стараются не замечать уродливого нагромождения мешков с песком прямо перед дворцом. На фонарных столбах висят корзины с петуниями, будто извиняются за прикрепленные под ними громкоговорители, которые в любой момент могут сообщить о воздушном налете. Правда, до сих пор они молчат.

Миша замечает Софию, она ждет его за столиком под липами. Низкая решетка отгораживает столик от тротуара со снующими прохожими. К узорчатому ограждению кто-то привязал таксу, и решетка трясется каждый раз, когда взбалмошная собачонка подпрыгивает, хлопая ушами, похожими на лопасти сломанного пропеллера.

Девушка не может скрыть радости, когда слышит о Мишиной неудаче.

– Говорят, что все это пустые угрозы. Гитлер никогда не посмеет напасть на Польшу, иначе ему придется иметь дело с нашими союзниками – Британией и Францией.

Миша кладет на стол чемоданчик с противогазом.

– Но ведь никто даже не пикнул, когда он аннексировал Австрию и забрал почти всю Чехию. И зачем эти тонны орудий рядом с нашей границей? Что он задумал?

– Не будем думать о плохом в такой прекрасный день. Спустимся к реке.

Они идут на многолюдную набережную. Мужчины в широких, как у матросов, брюках прогуливаются с женщинами в элегантных шифоновых платьях, белых летних шляпах. Оркестр играет новомодное веселое танго, под звуки кларнета и аккордеона танцуют пары. У Миши выходной, поэтому они гуляют допоздна, едят клецки в кафе на улице Шуха. Потом выходят на залитые луной тихие ночные улицы, и Миша провожает Софию домой к площади Гжибовского. Кажется, что война где-то далеко, а затемнение – просто романтическая уловка, придуманная специально для влюбленных. Они долго стоят в арке во дворе, обнимаются, неохотно расстаются до следующего дня. В непроглядной тьме Миша идет по улицам домой, в свою узкую комнатушку. Как бы ему хотелось, чтобы София оказалась права. Но будущее пугает, ему кажется, на них надвигается что-то страшное, вот-вот нагрянет беда.

* * *

Ранним утром, с первыми лучами солнца Корчак вскакивает в кровати, разбуженный грохотом. Звуки дальних взрывов – вовсе не сон.

В дверях появляется Абраша.

– Пан доктор, они бомбят заводы в Праге!

– Должно быть, какие-то учения.

– Но по радио говорят, что началась война. На нас напал Гитлер.

Вбегает Стефа, по ее лицу все ясно и без слов.

– Это правда? – спрашивает Корчак.

– Да. Германия напала на нас. Похоже, без всякого объявления войны. Просто перешли границу на севере и послали самолеты бомбить заводы рядом с Варшавой. И что нам теперь делать?

– Жить дальше. Возможно, Данциг Гитлер и заберет, но никогда не решится на большее. Иначе ему придется иметь дело с нашими союзниками, Франция и Британия объявят ему войну. Я спущусь через минуту. Абраша, иди с пани Стефой и скажи другим, чтобы не волновались.

Корчак роется в шкафу, перебирая вешалки, и наконец достает из глубины антресолей свою офицерскую форму.

Окантовка слегка обтрепалась, но ведь эта форма видела еще Первую мировую. Видела, как покидали Варшаву немцы, задержавшиеся в Польше после короткого перемирия в девятнадцатом. И потом, два года спустя, видела войну Польши за независимость[6]. Ну а если посчитать еще войну России с Японией, в которой Корчак участвовал еще студентом-медиком, получается, что он побывал на четырех войнах.

И вот что он понял совершенно точно. В любой войне в первую очередь страдают дети.

Он натягивает брюки, с усилием застегивает их. Мешает небольшое брюшко, которое появилось у него за последние годы. Мундир же, наоборот, болтается на худой груди.

– Ну а чего ты ожидал? – говорит он своему отражению в небольшом зеркале для бритья.

Оттуда на него дерзко смотрит старый солдат с белой бородой, пронзительными фиолетово-синими глазами в лучиках добрых морщинок. Он застегивает и нежно поглаживает серебряные пуговицы на мундире.

– По крайней мере, теперь мы, поляки и евреи, будем заодно, начнем вместе бороться против этого сумасшедшего Гитлера.

Корчак слишком стар, чтобы вернуться в армию. И все же бывший майор медицинской службы достает сумку с медикаментами, проверяет ее содержимое, кладет туда побольше бинтов и коробку с пузырьками морфия. Он спускается в холл, громко стуча старыми офицерскими сапогами.

Где-то вдалеке снова грохочут взрывы. Встревоженные дети отрываются от своих чашек с молоком, перестают жевать хлеб.

– Ну-ну, просто Гитлер проснулся сегодня в плохом настроении, – говорит им Корчак. Он расхаживает по столовой, улыбается детям, успокаивает тех, кто подбежал к нему, обнимает их. Теперь, когда доктор рядом, ничего плохого случиться не может.

– Пан доктор, а правда, что самолеты у немцев из картона? – спрашивает Хая.

– А одежда из бумаги! – кричит Шимонек.

– Сущая правда, – отвечает Корчак, – даже кальсоны!

Эрвин с порога зовет его:

– Пан доктор, вас к телефону. Директор с Польского радио.

Войдя в кабинет, Корчак отвечает на звонок коротко и прохладно. Он еще не забыл боль и неловкость от последнего разговора с директором радио. Корчак тогда пришел обсудить новые идеи для своей программы, а в ответ услышал, что его еженедельные беседы по радио больше не нужны, его передачу сняли с эфира.

– Позвольте спросить, доктор Корчак, не найдется ли у вас времени прийти сегодня к нам в студию и выступить перед варшавянами? Люди в панике, и только голос Старого Доктора может успокоить их. Вы всегда умели тронуть сердце каждого.

Корчак молчит, и директор рассыпается в извинениях:

– Мне, конечно, следовало за вас тогда заступиться. Разумеется, это была месть в чистом виде, они отыгрались на вас за критику некоторых политиканов. До какого же абсурда дошли те, кто заявляет, что евреи не должны высказывать свое мнение о событиях. Но уж теперь-то руки у них связаны.

Доктор отвечает хриплым от волнения голосом:

– Конечно. Буду рад.

* * *

Корчак выступает по радио:

– Сегодня мы стоим плечом к плечу, сплотившись, чтобы противостоять великому безумию. Сегодня каждый из нас, мужчины, женщины, дети, должен внести свой вклад в борьбу с темной силой, пришедшей в наш дом.

* * *

В коридоре студии директор крепко пожимает руку Корчака:

– Ну почему я спасовал тогда, почему не вступился, когда вас увольняли, мне нужно было твердо стоять на своем. Если б я только…

Корчак обрывает его, взяв за обе руки:

– Все это в прошлом, друг мой. А сейчас мы должны думать о будущем. Есть ли новые сообщения с фронта, как там наша армия?

– Нам запрещено говорить по радио, что все плохо, но вам я скажу. Немецкая армия стремительно продвигается в глубь страны, сеет хаос повсюду. Польская армия в основном отступает.

– Это точные сведения? А ведь нам твердили, что Польша готова отразить любое нападение. Впрочем, все наверняка изменится, когда в войну вступят Британия и Франция. Они еще не делали заявление?

– К сожалению, пока нет.

* * *

Весь следующий день Миша, Корчак и другие учителя то и дело забегают в кабинет, чтобы послушать радио. Когда наконец передают, что Великобритания объявила войну Германии, Корчак радостно вскакивает со стула.

– Я так и знал! Я верил, что союзники нас не подведут. Надо пойти к посольству и выразить благодарность.

Корчак и Миша присоединяются к толпе, заполнившей узкую улицу, ведущую к британскому посольству. Франция тоже объявила войну Германии, и на балконе стоят послы Франции и Британии. Толпа хором начинает петь польский национальный гимн. Потом люди затягивают еврейский национальный гимн, и у Корчака на глаза наворачиваются слезы. Одной рукой он обнимает Мишу, а другой – стоящего рядом поляка.

* * *

София смотрит на улицу из окна Розиной квартиры. В последние дни Варшава жила обычной жизнью, будто война вот-вот закончится. Работали магазины, по улицам ходили элегантно одетые люди. Но сегодня ставни на витринах закрыты, в сторону моста спешат люди, одетые будто впопыхах или собравшись в поход, в ботинках, с рюкзаками за спиной. И так же много людей прибывает в Варшаву, это беженцы из сел на западе и севере. Что делать, не знает никто.

В новостях одно и то же: польская армия терпит поражение, немцы успешно продвигаются, союзники бездействуют.

Неужели немцы действительно могут дойти до Варшавы?

Гости собрались на праздничный ужин в честь помолвки Миши и Софии, но посуда отставлена в сторону, вместо нее на столе разложена карта. Семья Софии, Миша и его сестры, затаив дыхание, следят, как муж Розы Лолек чертит маршрут, по которому через реку Буг можно попасть в Восточную Польшу.

– Когда вы собираетесь ехать? – спрашивает Миша у Розы.

– На днях. Пока еще не поздно. Если Польша проиграет войну, нас будут притеснять так же, как в Германии. – Она смотрит на Лолека. – Молодых мужчин хватают и забирают на работы без всякого предупреждения.

– Если Польша проиграет. Что за разговоры? – ворчит господин Розенталь.

Госпожа Розенталь смотрит на девушек, склонившихся над картой. Исхудавшая темноглазая Сабина держит на руках ребенка. Нет, об ее отъезде не может быть и речи. Кристина совсем еще девочка. Но если Софию будет сопровождать Миша, может быть, стоит отпустить их вместе?

Нюра тянет Мишу за рукав:

– Мы с Рифкой поедем вместе с Розой, вернемся к отцу в Пинск. Знаю, это опасно, но, может, и ты поедешь с нами? Ну пожалуйста, Миша.

Он не знает, что ответить. Может, и вправду им с Софией тоже стоит уехать? Но как оставить детей? Его душа рвется на части.

Снаружи на фонарных столбах висят громогласные, хриплые репродукторы, которые уже прочно вошли в повседневную жизнь. Неожиданно раздается пронзительный вой сирены.

– Учебная тревога, – уверенно говорит мать Розы.

* * *

Но через несколько мгновений на улице гремит взрыв, и комната начинает трястись и раскачиваться.

Они успевают спуститься в подвал, а в небе над Варшавой повисают десятки вражеских самолетов.

* * *

Город бомбят каждый день.

Во время очередного налета, провожая младших детей до дверей подвала, Эрвин смотрит на небо сквозь ветви дерева в центре двора. Нынешним летом в лагере Эрвин, Сэмми, Абраша и другие мальчики играли в войну поляков и немцев. Иногда выигрывали немцы, иногда поляки. Больше они так не играют. Каждый день Гитлер посылает свои самолеты бомбить Варшаву. Как только звучит сирена, старшие дети помогают Шимонеку, Саре и другим малышам добраться до подвала. Корчак с гордостью наблюдает за тем, как дети спокойно, без толкотни раз за разом спускаются в подвал. И ведут себя разумнее, чем многие взрослые, которых он видел в Варшаве.

И каждый день Корчак берет медицинскую сумку, бродит по Варшаве сквозь дым и огонь, мимо разбитых зданий и мертвых лошадей на дороге, оказывает первую помощь раненым, выводит детей из дымных развалин. На Маршалковской он находит босого мальчика, который стоит на тротуаре, усыпанном осколками стекла.

* * *

К ярости Гитлера, несмотря на страшные бомбардировки, Варшава не сдается. Город полон решимости продолжать борьбу. Поляки уверены, что союзники вот-вот придут им на помощь. А пока они должны стойко держаться, и рано или поздно немцы отступят.

Однажды в столовую входит Залевский с побелевшим лицом.

– Неужели это правда, пан доктор? Да может ли такое быть?

Оказывается, немцы уже в пригороде. Польское правительство больше не сопротивляется. Оно бежало из столицы, обещает продолжить работу в Кракове.

– Армия тоже ушла. Польские войска оставили Варшаву. Как они могли нас бросить?

Он включает радио, все учителя собираются вокруг приемника. Корчак сжимает спинку стула. Медленно качает головой, не веря в происходящее. Уже совсем скоро немцы доберутся до самого сердца города и заполонят Крохмальную. Стефа косится на майорский мундир Корчака.

– Дорогой доктор, не лучше ли его снять? Вдруг немцы придут?

Он смотрит на нее поверх очков.

– А разве мы не на войне?

– И зачем я спрашиваю? – отвечает Стефа. – Конечно, ты не снимешь форму. Будешь носить, пока они не уберутся. Кто бы сомневался.

Миша сжимает кулаки. Что он здесь делает? Его место в польской армии, он должен сражаться, выбивать захватчиков из Варшавы.

Новое сообщение по радио. Он подходит к приемнику, внимательно слушает, как его повторяют снова и снова. Все годные к военной службе мужчины должны собраться в восточной части города, на другом берегу реки. Учителя смотрят друг на друга. Что это? Может быть, и правда, на востоке заново формируют армию и это призыв присоединиться? А может быть, это ловушка?

Миша встает. Он знает, что должен делать.

Глава 8

Варшава, сентябрь 1939 года

Миша не сразу понимает, где он и кто он. Усталость навалилась на него, затуманив мозги, и спроси кто-нибудь сейчас его имя, он призадумается. София спит, прижавшись к нему, он ощущает теплую тяжесть ее тела, слышит тихое, ровное дыхание.

Прижав подбородок к груди, он осторожно опускает голову и смотрит вниз. Да, София и в самом деле рядом.

Так, значит, они всю ночь проспали вместе? Доски телеги все сильнее врезаются ему в спину, он окончательно просыпается и вспоминает все. Это не сон. Вот уже два дня они в пути, вместе с тысячами других беженцев. И открытая всем ветрам деревянная телега стала для них домом, заменила целый мир.

Но ему хорошо, несмотря ни на что, он даже счастлив. Он нежно проводит рукой по светлым волосам девушки, не касаясь головы, только ощущая исходящее от нее тепло. София вздыхает, прижимается лбом к его груди, и теперь ее дыхание согревает его даже через рубашку.

Если у него есть София, значит, у него есть все.

Он не хочет ее будить. Пусть поспит подольше, ведь неизвестно, что принесет новый день. Вчера им то и дело приходилось прятаться в кукурузных полях, то и дело люди, как муравьи, разбегались в разные стороны подальше от дороги. Сначала слышался шум моторов, потом неизвестно откуда появлялись «Юнкерсы», пикировали вниз, сеяли смерть и хаос в толпе беженцев. Старик с военной выправкой после очередного налета стоял у дороги и потрясал кулаком вслед исчезающим в голубом небе самолетам.

– Так нельзя вести войну. С детьми, с женщинами могут воевать лишь бесчестные люди. Как это гнусно!

Позже Миша случайно увидел, как старик лежал посреди сжатого поля, на его пальто вокруг маленьких аккуратных отверстий растекались красные пятна, а родные пытались поднять его с земли.

Сколько времени пройдет, прежде чем пуля настигнет Софию или его сестер? Они тоже спят рядом с Софией, свернувшись калачиком и обняв друг друга. Привычка, которая появилась у сестер после смерти матери, которую они потеряли еще совсем маленькими.

Когда Нюра просила Мишу помочь им уехать из Варшавы к отцу в Пинск, разве мог он представить, что немцы будут расстреливать с воздуха мирных жителей, покидающих город?

В дальнем конце повозки спят Роза с мужем, одетые в дорогие походные костюмы. Именно Розин отец и раздобыл эту самую телегу.

От утреннего холода начинают просыпаться люди, устроившиеся на ночлег в лесу. Вокруг слышится приглушенный кашель, плач детей, кто-то уже затеял спор. Воздух пьяняще пахнет прелыми листьями.

Миша вертит головой, чтобы размять ноющую шею, одежда отсырела от влажного лесного воздуха.

Ему нужно в туалет, но вставать не хочется.

Вот уже два дня, как они покинули Варшаву, два дня бредут по дороге среди тысяч беженцев. И шесть дней с тех пор, как по радио прозвучал странный призыв ко всем здоровым мужчинам идти на восток. Хотя в нем не говорилось прямо, но все поняли, что польская армия должна будет перегруппироваться где-то за Вислой. И там нужны новобранцы и резервисты. Это сообщение Миша воспринял как призывную повестку. Но оставить Варшаву, детей было невыносимо тяжело, он чувствовал себя как растение, вырванное с корнем.

Тогда, в Варшаве, он прослушал сообщение несколько раз в надежде найти в нем какие-нибудь скрытые подсказки и спустился во двор поговорить с Корчаком. Тот стоял в окружении стайки юношей. Оказывается, не только Миша собрался идти в армию. Сэмми Гоголь и Якубек Додюк, мальчики, которых Миша опекал, когда они только что появились в доме, выросли, теперь им по восемнадцать. Они забежали на Крохмальную, чтобы попрощаться перед уходом в армию.

– Все мои птенцы разлетаются из гнезда, – сказал Корчак, целуя каждого юношу в лоб.

Он повернулся к Мише и, увидев его скорбное лицо, сразу обо всем догадался:

– И ты. Ты тоже покидаешь меня.

– Я услышал по радио. Но если вы хотите, чтобы я остался…

– Я не могу указывать тебе, как поступить. Но в двух последних войнах пришлось воевать мне, а Стефа оставалась здесь за главную и управлялась одна. Так что теперь моя очередь остаться, когда другие уходят на фронт. Ничего, мы уже пережили немецкую оккупацию – и увидели ее конец, переживем и эту. Так что я, старый солдат, отдаю честь тебе, молодому.

Корчак в старом майорском мундире встал по стойке «смирно» и отдал честь, а потом обнял Мишу.

– Всегда тяжело расставаться с сыновьями.

Через двор к Мише мчался со всех ног Эрвин.

– Пан Миша, говорят, вы уезжаете? – Голубые птичьи глаза растерянно смотрели с круглого лица. – А когда вернетесь?

– Скоро. Это не продлится долго.

Привратник поляк Залевский вышел, чтобы пожать Мише руку. Как и Корчак, он воевал в Первую мировую и в войну за независимость.

– Можете не волноваться, пан Миша, мы с пани Залевской позаботимся и о детях, и о докторе.

Сара и Галинка, Абраша и Сэмми, маленький Шимонек и целая толпа других детей, с которыми Миша провел бок о бок последние семь лет, высыпали к воротам, они выкрикивают прощальные слова, просовывают руки через ограду, машут ему.

Он машет в ответ, бросает последний взгляд на большое здание, которое последние четыре года было его домом, и направляется к площади Гжибовского. Нужно сказать Софии, что он отправляется на восток, в армию. Он уходит сражаться за Польшу, но почему-то чувствует себя как дезертир.

Конечно, София уже слышала это сообщение и понимает, что он обязательно уйдет на фронт.

– Если ты собираешься на восток, мы отправимся вместе, – открыв дверь, с порога сообщает она ему. На кухне работает радио. Знакомое сообщение повторяется раз за разом.

– Но…

– Нет, я не собираюсь вступать в армию. Продолжу учебу во Львове. Гитлер никогда не пойдет так далеко на восток. Ведь если сюда придут немцы, что за жизнь ожидает нас? Нам запретят все на свете. А во Львове я смогу доучиться, и, когда все уладится, мы вернемся к нормальной жизни. Нельзя останавливаться и бросать все по прихоти Гитлера. Если мы перестанем действовать, бороться за лучшую жизнь, вот тогда он действительно победит.

София смотрит прямо ему в глаза. Она не сказала «и мы не сможем пожениться», но это читается в ее дерзком взгляде.

Сначала ее мать была против, а ночью их дом разбомбили. Семья спаслась, потеряв почти все имущество. С трудом они втиснулись в квартиру Сабины и Лютека.

И тогда идея Софии поехать с Розой в неоккупированную Восточную Польшу стала казаться вполне разумной. Да и Миша будет сопровождать Софию до Львова, где она остановится у друзей. К тому времени он выяснит, как вступить в армию, и пойдет воевать, чтобы война поскорее закончилась. Они отправятся вместе с Розой и ее мужем – счастье, что те еще не уехали. Розин отец все устроил: добыл транспорт, запасы в дорогу. Он договорился со знакомым доставщиком, который возвращался домой в деревню на Буге. В повозке найдется место и для Мишиных сестер.

Никогда немцы не зайдут так далеко на восток, вряд ли их аппетиты простираются до Львова и Пинска. Так что его сестры и София будут в безопасности. Их компания выехала несколько дней назад. Сейчас возчик спит, свернувшись под грубым коричневым одеялом, впереди длинной телеги, в которую запряжена огромная белая ломовая лошадь. Миша осторожно встает, стараясь не разбудить Софию, подтыкает ей под голову свернутое пальто.

Терпеть уже нет сил, ему срочно нужно в туалет. А еще надо разузнать, нет ли где-нибудь поблизости воды для питья. Фляжки у них почти пустые.

Косые лучи желтого солнца пробиваются сквозь кроны деревьев. Облако пыли, поднятое колонной беженцев и следовавшее за ней все эти два дня, не исчезло и за ночь, а утренний туман сделал его еще непроглядней. Теперь, в свете зари, фигуры людей между деревьями кажутся бесплотными тенями.

По берегу заросшего пруда бродят солдаты в польской форме. Это первые военные на всем пути от Варшавы. Наконец-то. Они наверняка знают, где можно записаться в армию. Миша замечает, что палаток у них нет, спят они под открытым небом, как и беженцы. Солдаты выглядят растерянными и сломленными. Некоторые полураздеты, будто бросились в бой, не успев натянуть форму.

Миша подходит к ним. Приветственно кивает.

– Куда направляетесь, ребята? Где ваш полк? – спрашивает он. – Я слышал сообщение по радио. Хочу вступить в армию.

Солдат с перевязанной рукой следит за котелком, в котором греет на костре воду. От Мишиных слов он взвивается.

– Еще один наслушался радио. Где мой полк, говоришь? Где мой полк?! Да нас просто выкосили! Вот так-то. И теперь мы бредем куда глаза глядят и стараемся найти хоть какой-нибудь, к любому готовы прибиться.

Невысокий черноволосый мужчина с темным заросшим подбородком смотрит в Мишины горящие глаза. На голове у него сдвинутая назад военная фуражка, одет он в гражданский пиджак, через плечо висит винтовка.

– Польская армия разбита, приятель. Вдребезги.

– Куда же вы теперь?

Он пожимает плечами:

– Мы только что выбрались с передовой. Если идете на восток, не заходите в Седльце. Там полно немцев, они грабят и убивают.

Выслушав солдат, с хмурым лицом Миша возвращается к телеге. Его останавливают женщина в дорогих мехах и мужчина в элегантном костюме.

– Нет ли у вас машины? Мы заплатим сколько скажете, деньги у нас есть. Нам нужна машина.

Он мотает головой и слышит, как они вновь и вновь обращаются к людям с тем же вопросом.

* * *

Подходя к повозке, он видит, что все уже встали и что-то обсуждают. София замечает его, и тревога на ее лице сменяется облегчением, девушка бросается к нему.

– Где ты был? Я не знала, что и думать.

Она приникает к нему, страшась оторваться хоть на миг.

– Прости. Не хотел тебя будить.

– Не делай так больше. В следующий раз буди меня обязательно.

Они направляются к повозке, она крепко держит его за руку. Возница осматривает подковы у лошади. Остальные ждут, что он скажет.

– Моя красавица не сможет идти дальше. – Он ласково треплет животное по шее. Лошадь – самое ценное, что у него есть. – Захромала. Мне придется отвести ее в деревню, может, там кто-нибудь сумеет ее подковать. Конечно, до Буга еще далеко, но вы молодые, и пешком дойдете.

Миша разворачивает карту. От Варшавы до Львова двести миль, в мирное время всего несколько часов на поезде, но сейчас дорога превращается в целую одиссею. Доставщик водит по карте толстым пальцем, показывая, как лучше добраться.

Их сумки слишком тяжелые. Забрав все, что могут унести, часть вещей они оставляют в повозке. Что-то выбрасывают прямо на обочину, где уже высятся россыпи оставленных вещей. Чего только не увидишь по обе стороны дороги: автомобиль без топлива с распахнутыми настежь дверцами, открытые чемоданы, из которых в беспорядке торчит одежда. Кто-то без сожалений выбросил шубу из дорогого меха, ставшую в одночасье лишним грузом, и никто даже не думает забирать ее. Ветерок перелистывает страницы книг, которыми усеяны обочины, и кажется, будто на земле стая подбитых птиц беспомощно машет крыльями.

Они идут прямо через поле. На небе ни облачка. Миша пытается забрать у Софии рюкзак, но она не соглашается отдать его. Их немытые тела источают резкий запах, но скоро они выйдут к реке. В темную зелень леса ведет узкая и грязная песчаная тропинка. Друг за другом они идут по ней между высоких деревьев, под тенистым навесом их крон, наслаждаясь щебетом птиц.

Звук мотора, поначалу слабый, становится все громче. Они еще не успевают понять, что это значит, когда на тропинке перед ними появляется отливающий серой сталью мотоцикл с коляской, на нем военные в немецких касках. Прятаться поздно. Беженцы застывают перед двумя немецкими солдатами, совсем юными, светловолосыми, в красивой серой форме с черными и серебряными нашивками. Симпатичные ребята.

Один солдат, совсем молоденький, вылезает из коляски и подходит к ним. Птицы, не умолкая, выводят свои трели.

Миша не отрываясь следит за солдатом, который прохаживается вдоль цепочки беженцев, его взгляд скользит по девушкам, по чемоданчику, который прижимает к груди Нюра. Этот кожаный дорогой чемоданчик – подарок от ее польского друга из аристократической семьи.

Солдат говорит что-то по-немецки. Он берется за ручку чемоданчика, ожидая, что Нюра легко отдаст его. Но внутри хранится драгоценная фотография мамы в серебряной рамке, единственная, которая осталась у девушки. И Нюра дергает чемоданчик к себе. От неожиданности солдат чуть не падает на нее, выглядит при этом совершенно по-дурацки.

Все замирают, боясь вздохнуть. Юнец краснеет от ярости, его рука тянется к автомату, но солдат, сидящий на мотоцикле, грубо хохочет и кричит ему что-то на немецком.

Грабитель поднимает автомат и прикладом бьет Нюру по лицу. Та отшатывается назад. Парень залезает в коляску, и мотоцикл с ревом уносится вдаль.

– Ведь он мог тебя убить, – ворчит Рифка, вытирая кровь с лица Нюры.

– Не убил бы, – возражает Нюра. – Жадный, конечно, но не такие уж немцы чудовища, чтобы просто так взять и застрелить невинного человека. Ведь правда была на моей стороне.

Она берет чемоданчик, и они идут дальше.

– И все равно надо было отдать ему чемодан, – говорит Рифка, все еще бледная от ужаса, следуя за сестрой. – Скажи ей, Миша, – зовет она брата.

– Сейчас скорее Нюра подскажет мне, что нужно делать.

– Ах вот как, – отвечает Нюра, но в голосе ее не слышно недовольства.

– И все-таки ты рисковала, – мягко упрекает ее Миша. – Больше так не делай, ты нас очень напугала.

Они идут дальше по песчаной тропинке. Рана на скуле у Нюры затянулась, но вокруг нее расползается багровый синяк, который постепенно становится фиолетовым. В сумерках они приходят в деревню. Там все так, как и описывал доставщик: маленькая деревянная синагога среди низких крестьянских домиков. Сейчас на фоне темного неба видны только их черные силуэты. К дому лодочника, одноэтажному, с просмоленной крышей, нужно пройти дальше вдоль реки. Но там явно что-то происходит. На той стороне узкой реки мелькает свет фар, слышны громкие голоса. Беженцы наблюдают за происходящим, затаившись в темноте под деревьями. Они видят автомобиль. Людей в военной форме. На мгновение Мишино сердце переполняет радость. Внезапно он понимает, что слышит русскую речь, голоса звучат спокойно и уверенно. В свете фар видны два военных в коричнево-зеленой форме.

– Русские солдаты. Что они здесь делают? – шепчет он. – Почему русские солдаты на польской территории, так далеко от границы?

– Должно быть, они вступили в войну, – возбужденно шепчет София. – На нашей стороне.

Мрачный лодочник вскоре объясняет им, как сильно они ошибаются.

– Вы что, с луны свалились? Не знаете, что русские с Гитлером прекрасно поладили? Договорились вчера. Русские получают восточный берег Буга, Гитлер западный. Конец независимой Польше. Двадцать сладких лет свободы теперь в прошлом.

Они в молчании стоят на берегу реки, ночной холод пронизывает их, застывших в оцепенении. София и Нюра плачут. От таких известий на душе у Миши невыносимая тяжесть. В последние два дня он так рвался в бой, стремился быстрее оказаться в армии и сражаться. Неудача опустошила его, тело бессильно обмякло. Его мечта найти героический полк польской армии, храбро воевать, внести свой вклад в освобождение родины так и осталась мечтой. Под игом России и Германии Польшу снова ожидают тяжелые времена.

– Сталин почти такое же чудовище, как и Гитлер, – говорит Роза. – Может, нам лучше вернуться?

– У русских нас, по крайней мере, не будут считать вторым сортом. Никто не запретит нам ходить где хотим, мы сможем работать, учиться, – говорит Нюра.

Лодочник напоминает о себе покашливанием.

– Так что вы решили? – спрашивает он. – Переправляетесь или остаетесь?

– У нас нет выбора. Переправляемся, – произносит София, глядя на остальных.

Предупредив, чтобы не шумели, лодочник ведет их к шаткой пристани, туда, где привязана его лодка. Сам он не поплывет на тот берег, пока солдаты не уйдут. Он предлагает беженцам перебраться самим и привязать лодку к берегу на другой стороне, а он заберет ее позже.

– Вы грести-то умеете? – с сомнением спрашивает он.

– Мы часто катались на лодке по Висле, – отвечает София. Картины воскресных пикников под граммофонную музыку на мгновение всплывают в памяти и тут же исчезают.

Лодочник тащит лодку вдоль берега, подальше от огней и голосов русских. Здесь нет причала, только скользкий берег, и река глубокая. Один за другим в непроглядной темноте они забираются в лодку с чемоданами и сумками в руках. Лодка раскачивается, вдобавок течение сносит ее в сторону. Когда Миша протягивает руку Софии и она делает шаг вперед, лодка сильно кренится набок.

Потеряв равновесие, вскрикнув, девушка с плеском падает в реку и исчезает в темной воде. Не отрывая взгляд от поверхности реки, Миша шарит руками под водой, старается уловить шум дыхания, когда она вынырнет, или плеск воды, когда будет барахтаться.

Но ничего не слышно, только свет Нюриного фонарика мечется по поверхности. Через мгновение Миша прыгает в воду и начинает нырять. Склизкие водоросли цепляются за ноги. Он ныряет вновь и вновь, но ее нет, а руки хватают лишь воду и воздух.

– Вот она! – кричит ему Нюра. – Миша, я вижу ее.

Ниже по течению он с трудом различает в темноте бледные очертания ее головы и рук. Попав в водоворот, София изо всех сил цепляется за ветви низкорослой ивы. Он тут же подбегает и вытаскивает ее на берег, убирает с лица мокрые волосы и крепко сжимает в объятиях.

– Как ты меня напугала! Никогда не оставляй меня, – шепчет он, касаясь губами ее щеки, уха, вдыхая ее запах.

Ее бьет сильная дрожь. В лодке Миша садится и обхватывает ее за плечи, ощущая в темноте ее тело. Остальные начинают грести, и лодка плывет туда, где сгущается тьма. На другом берегу Буга они оказываются на теперь уже русской территории.

Всю ночь они идут не останавливаясь и к рассвету выходят к маленькой деревушке с деревянными домиками. Дрожа от холода, усаживаются завтракать, укрывшись в лесу. Их завтрак состоит из остатков салями и воды. Пришло время расставаться. Роза с мужем вместе с Нюрой и Рифкой пойдут дальше на восток, в Пинск. Миша и София отправятся на юг, во Львов. Они молча едят, потом убирают расстеленную газету. Никому не хочется расставаться, и они стоят тесным кружком и не расходятся.

– Пора идти, – мягко напоминает Роза.

Рифка и Нюра долго обнимаются с Мишей. Рифка вдыхает запах его пиджака. Затем отступает назад, такая бледная и совсем юная, ей никогда не дашь восемнадцати.

– Берегите друг друга. И передайте папе и тетушкам, что я скоро приеду, хорошо? – сказал им Миша.

Нюра обнимает его на прощание в последний раз и кивает, закусив губу.

– Ведь ты приедешь в Пинск, как только сможешь? Обещаешь?

– Как только все это закончится.

Девочки уходят вслед за Розой и ее мужем. Их фигурки становятся все меньше, и вот они уже исчезают за чередой скрипучих деревьев.

Дорога пуста. Взяв свои чемоданы, Миша и София отправляются на юг. Однажды они уже были во Львове. Ездили туда с группой студентов в одну из летних школ, где Корчак читал свои лекции. Они влюбились в симпатичный город, в его кафе в венском стиле, красные и зеленые крыши. Они собирались снова приехать туда вдвоем, но и представить не могли, что это произойдет таким образом. Миша берет Софию за руку, а она смотрит на него снизу, чувствуя себя маленькой, потерявшейся среди скрипучих сосен девочкой. Теперь их только двое.

Через какое-то время они слышат отдаленный гул голосов, который становится громче, когда они выходят из леса на дорогу. Она начинается от моста через реку и уходит дальше, на территории, которые совсем недавно считались Восточной Польшей. Дорогу заполонили сотни беженцев, солдат. Люди торопятся уйти на восток, перейти границу, пока еще действует «зеленый» коридор в русскую зону. В толпе много еврейских лиц.

Миша берет Софию за руку, и они медленно вливаются в толпу, идущую по направлению к Львову. Никто не знает, что их ждет при советской власти.

Глава 9

Варшава, сентябрь 1939 года

Корчак поднимается по лестнице из подвала, держа за руки Сару и Шимонека. Остальные дети следуют за ним, Абраша со своей скрипкой, Сэмми, Эрвин, Галинка, все грязные, с зудящими от пыли глазами. Три дня они дышали копотью, источавшей тошнотворные запахи то жженого сахара, то краски, в зависимости от того, в какой завод попала бомба. Три дня провели в подвале при тусклом свете свечи, утоляя жажду водой из засоренного колодца.

От наступившей вдруг тишины у Корчака звенит в ушах. Дети есть дети, и вот малыши уже снова прыгают во дворе, гоняясь за перьями в воздухе.

– Смотрите, – говорит Шимонек.

Над крышами колышется на ветру огромное облако из перьев – все, что осталось от тысяч разорванных в клочья пуховых одеял и подушек.

Издалека слышится хриплый гул мотора, он приближается, превращаясь в рев. Сквозь висящий в воздухе дым обитатели дома видят, как мимо ворот проезжает военный мотоцикл с коляской. Мелькают два серых стальных шлема.

– Дети, оставайтесь здесь, не выходите за ворота, – предупреждает Корчак.

Он подходит к Залевскому, и вместе они наблюдают, как мотоцикл доезжает до конца Крохмальной и останавливается. Из коляски выпрыгивает солдат и начинает устанавливать на железной подставке настоящий боевой пулемет.

Так в конце Крохмальной появляется огневая точка с пулеметом.

Залевский отворачивается, вытирает глаза.

– Мы не сдались, как Вена. Они силой забрали у нас Варшаву, но в наших сердцах мы все равно останемся поляками.

Корчак хмуро кивает, его глаза следят за двумя солдатами. Потом закрывает ворота, и они уводят детей в дом.

* * *

Очень скоро немцы вводят Нюрнбергские законы, и в жизни евреев появляется множество ограничений. Как объяснить детям, почему им больше нельзя ходить в Саксонский парк, в кино? Из города возвращается негодующий Эрвин. Он простоял в очереди за хлебом в арийском квартале, а его знакомый выдал его, сообщил, что он еврей, и Эрвин вернулся домой с пустыми руками.

Это не навсегда, говорит Корчак детям. Гитлер – мрачный и злобный огонь, который со временем прогорит и погаснет сам собой. Рано или поздно немцы одумаются и уйдут из Польши.

Корчак знает, что такое немецкая оккупация. Он уже прошел через нее в 1918 году. Хотя тогда ему не приходилось сталкиваться с похожей на манию ненавистью к евреям, безумной нацистской теорией еврейского заговора против рейха.

Сейчас главное для него – найти средства на содержание приюта. Теперь, когда евреям не разрешают открывать банковские счета, а все, у кого были деньги, уехали, это стало серьезной проблемой.

Проходит месяц, другой, он внимательно присматривается к завоевателям-преступникам. И замечает, что немецкие нацисты сторонятся странных и непонятных им явлений. Если в кафе он натыкается на агрессивных немецких юнцов, то прикидывается древним старичком на трясущихся ногах, подвыпившим, бормочущим что-то себе под нос, сидя в углу, и они его не трогают.

Ему даже удается – и это настоящее чудо – уговорить немецкого комиссара, в чьем ведении район, где расположен лагерь, разрешить детям провести лето 1940 года в «Маленькой розе». Комиссар настолько проникся идеями Корчака, его философией детства, что посылает в лагерь немецких солдат отремонтировать поврежденные во время вторжения домики. И даже – хотя за помощь евреям на оккупированных территориях полагается смертная казнь – отправляет несколько вагонов с продуктами для детей, щедрый подарок из запасов вермахта.

– Среди немцев плохих людей не больше, чем среди евреев или поляков, – говорит Корчак Стефе, когда они снова прогуливаются по садам вокруг «Маленькой розы», подставляя лица солнечным лучам.

Рано или поздно приходит время вернуться в оккупированную Варшаву. Корчак приказывает садовнику и поварам собрать всю еду до последнего кусочка с кухни и грядок, чтобы увезти с собой.

– Но, пан доктор, разве мы не оставим немного картошки, чтобы посадить в следующем году? – спрашивает Шимонек, который очень любит возиться в саду и на огороде.

– На этот раз не оставим, – отвечает Корчак, пока они с Залевским закрепляют брезент на тележке. – Если нынешняя оккупация будет похожа на последнюю, в этом году картошка понадобится для супа. А на следующий год посадим новую.

* * *

Корчак стоит в конце улицы Налевки. В еврейском торговом районе с высокими многоэтажными домами живет множество семей, он заполнен самыми разными лавочками, мастерскими, каждый двор – как отдельный небольшой город. Доктор смотрит на новую деревянную доску на одном из фонарных столбов. Плакат, написанный черным готическим шрифтом, призывает неевреев держаться подальше от еврейских районов из-за эпидемии тифа. Однако от друзей в варшавских больницах доктор знает, что никакой эпидемии нет.

К полякам отношение чуть лучше, чем к евреям, но не намного, и до сих пор люди разных национальностей были настроены действовать заодно. Корчак прекрасно понимает, что предупреждения о брюшном тифе – попытка нацистов разъединить евреев и поляков.

Он видит, как на улице Длуга постепенно вырастает стена. Такие стены начали появляться по всему городу, они перерезают дороги, отгораживают здания и дворы. Как далеко зайдут нацисты, изолируя евреев?

Корчак идет к своему старому другу Адаму Чернякову, когда-то они работали вместе. Сейчас его назначили главой Еврейского совета. Кому же, как не ему, знать, зачем стена. Корчак и Черняков принадлежат к одному кругу, кругу образованных варшавян, где евреи и поляки свободно общаются как друзья и коллеги без всякого предубеждения. Оба гордятся своими еврейскими корнями, но, по сути, польский для них родной язык, они любят польскую литературу, культуру, считая ее своей. И, так же как Корчак, Черняков страстно верит в единство поляков и евреев. Теперь, к своему ужасу, Черняков становится связующим звеном между немцами и оказавшейся в изоляции еврейской общиной, его роль – передавать приказы победителей побежденным.

У Чернякова лысая, как яйцо, голова, большое, грузное тело, но одет он в хорошо сшитый костюм и галстук-бабочку. При виде вошедшего в кабинет Корчака он поправляет круглые очки.

– Наконец-то появился первый солнечный лучик за этот пасмурный день.

– Как меня только не называли, но вот лучиком никогда. А теперь помоги мне разгадать загадку. Что это за стены повсюду? Зачем они нужны? Безумие продолжается?

– Знаю одно – Еврейскому совету пришлось платить за них, да еще поставлять рабочую силу на строительство.

– Думаешь, нас всех собираются согнать в один район? В Люблине уже есть еврейское гетто.

– В Варшаве совсем другая ситуация. Люблин стал частью немецкого рейха и теперь находится под их юрисдикцией, а Варшава – часть немецкого генерал-губернаторства, и меня заверили, что у нас гетто создавать не планируют. Возможно, будут какие-то еврейские районы, но не изолированное гетто. Однако больше всего сейчас меня беспокоит то, что еврейским детям запрещено ходить в школу. Правда, и у поляков дела не намного лучше, их дети могут учиться только до десяти лет.

Черняков много лет преподавал в школах Варшавы, прежде чем его избрали в польский сенат, а теперь и в Еврейский совет. Как и у Корчака, его сердце принадлежит детям, и их благополучие для него важнее всего.

– У себя в приюте мы обучаем детей сами. И могу сказать тебе, что мы со Стефой читаем лекции в молодежной коммуне на Дзельной, помогаем им создавать подпольную школу. Среди них есть отличные молодые люди, готовые преподавать.

– А, Ицхак Цукерман и его друзья из коммуны Дрор. Я, как ты понимаешь, ничего об этом не знаю.

Черняков откидывается на спинку стула, скрещивает на груди мощные, как у молотобойца, руки. Глядя на его все еще черные брови и густые ресницы, Корчак вспоминает, каким тот был в студенчестве, когда годы еще не превратили его в дородного и лысого человека средних лет.

– Странно, история повторяется. Помнишь, как мы скрывались от царской полиции во времена подпольного университета, не проводили занятия дважды в одном месте?

– И с тех пор мы оба знакомы с тюрьмой Павяк изнутри. Представь, молодежь так любит рассказы о временах Летучего университета.

– Помни, что мы уже не так молоды, друг мой. – Черняков смотрит на повязку с голубой звездой Давида на своем мясистом предплечье, затем на руку Корчака без всякой повязки. – Знаешь, как ты рискуешь, когда ходишь по городу в таком виде?

Корчак сурово смотрит на него поверх очков в металлической оправе и тихо говорит:

– Чтобы дети увидели, что я отношусь к звезде Давида как к символу позора? Никогда.

* * *

За летом приходит осень, стена становится все выше, но ничего другого не происходит, люди привыкают к ней и уже почти не замечают.

Наступает Йом Кипур, самый святой день еврейского календаря, день прощения и новых начинаний. В этот праздник Корчак любит водить детей в большую синагогу, ему хочется, чтобы они погрузились в свою веру, ощутили красоту и поэзию ее обрядов.

Но в тот же день вечером, когда дети собираются в зале для торжественной трапезы, под окнами дома проезжает автомобиль с громкоговорителем. Расслышать сообщение удается не сразу, но постепенно смысл его начинает доходить до каждого. Все евреи должны переехать в специально отведенный район. Кто-то из учителей бежит за вечерней газетой.

Пока дети сидят за столами, Стефа с Корчаком торопятся прочесть свежий номер. Вокруг стоит гул возбужденных голосов. Женщина обводит взглядом переполненный зал – в приюте после осады города появилось пятьдесят новых сирот. Скорбная складка залегла у нее между бровями, новые морщинки появились на лбу. Они с доктором изучают в газете карту Варшавы, на которой показаны границы гетто. Черная изломанная линия окружает главные еврейские районы, они напоминают кусочки головоломки, которые хотят вырезать прямо из сердца города.

– Мы, получается, за пределами гетто, – качает головой Стефа. – Но не выселят же они из приюта детей.

– Предоставь это мне, – хмуро отвечает Корчак, натягивая пальто. Он наматывает шарф на шею, чтобы скрыть позумент на вороте мундира.

Он вспоминает, как добр был немецкий офицер, который разрешил им провести лето в «Маленькой розе». Но в этот раз обаяние Корчака оказывается бессильно и разбивается о каменную стену.

В течение следующих двух недель в Варшаве царит полный хаос. Польские семьи покидают территорию будущего гетто, еврейские заселяются туда, все пытаются обменять квартиру на равноценную. Рушатся торговля и бизнес, направо и налево раздаются взятки, а от Сенной до Муранова заключаются сделки, проворачиваются всевозможные аферы. Тем временем немцы продолжают потрошить богатые еврейские квартиры, забирая оттуда все, что им нравится, выселяя целые семьи, чтобы поскорее самим занять лучшие апартаменты на Театральной площади, у собора Святого Иоанна. Туда, где, считают они, в архитектуре чувствуется некий германский стиль.

А вдалеке от Варшавы, в немецком рейхе, на стене проектного бюро висит новый план Варшавы – провинциального немецкого городка с населением в несколько тысяч человек, и на этом плане нет места ни для еврейской, ни для польской архитектуры.

* * *

Он хотел сделать переезд веселым, как будто цирковая труппа движется по городу с музыкой, лентами и барабанами, но в конце концов не хватило времени. Надев зимние пальто и хорошую обувь, дети строятся парами во дворе, берут с собой что могут, все, что, по мнению Корчака, будет необходимо в гетто: горшки с цветами, картины, игрушки, книги. Промозглая слякоть пробирает до костей. Корчак выносит новый флаг приюта. У знамени, которое дети должны носить с гордостью, одна сторона теперь из белого шелка, на ней голубая шестиконечная звезда. Сам доктор по-прежнему отказывается носить обязательную нарукавную повязку со звездой Давида, потому что считает ее символом унижения. Но по крайней мере дети не должны носить повязку, такое вот послабление.

Другая сторона знамени из зеленого шелка, на ней – лист каштана. «Чтобы помнить о дереве в нашем саду. Чтобы помнить о доме», – говорит Корчак детям.

Сара дергает его за рукав.

– Пан доктор, наш флаг как у маленького короля Матиуша из твоей книжки.

Он улыбается и кивает.

– Ты умница, Сара, догадалась. Знаете, каждый должен попытаться сделать мир лучше, как маленький король Матиуш, и даже если это не получится с первого раза, мы не должны останавливаться.

Он вручает флаг Эрвину и просит держать его высоко и прямо.

Во дворе перед домом стоит старик Залевский и прощается с детьми. Его грубое солдатское лицо, покрытое ссадинами, опухло, губа разбита. Накануне Залевский обратился в гестапо за разрешением переехать с детьми в гетто.

– Разве вы не знаете, что поляку запрещено работать на евреев, что это противозаконно? – закричал на него офицер гестапо.

– Но эти дети – моя семья, – возразил Залевский, и на его голову тут же посыпались удары.

Один за другим сто детей обнимают стариков Залевских – своих бабушку и дедушку. Госпожа Залевская не перестает вытирать глаза фартуком.

– И осторожно веди телегу, – хрипло говорит Залевский Генрику Штокману. Он ковыляет к повозке, чтобы проверить, крепко ли завязаны веревки на брезенте. – Там четыреста фунтов картофеля на зиму. – Он неохотно убирает руку от лошади.

Впереди идет Эрвин, высоко подняв зеленый флаг короля Матиуша со звездой Давида. Дети выходят из ворот, пар от их дыхания растворяется в холодном воздухе. Кто-то пытается запеть, но на душе у всех слишком тоскливо, и песня тут же стихает.

Корчак больше не оборачивается назад, но Стефа еще раз бросает взгляд на красивое белое здание, в котором они прожили почти двадцать лет. На маленькое эркерное окно под самой крышей в комнате доктора, где каждый вечер он писал свои заметки, на большие окна, благодаря которым в доме было так много света. Как часто гости говорили ей, что здание больше похоже на особняк какого-то важного пана, чем на детский дом.

– Здесь и живут важные паны, – всегда отвечала им Стефа.

Они молча идут по Крохмальной, вдыхая стылый воздух, неслышно ступая по мокрым булыжникам.

У входа в гетто на улице Хлодной дети тихо ждут, пока проверяют документы. Они разглядывают ворота из проволочной сетки высотой десять футов, немецких охранников, сверкающие битые стекла поверх стен, уходящих далеко в разные стороны. Немецкий охранник в длинной застегнутой шинели, обтягивающей его толстое тело, обходит повозку с картофелем и заглядывает под брезент. Он приказывает Генрику сойти с телеги и приказывает охраннику помоложе увести лошадь.

Корчак бросается к толстяку.

– В чем дело? У нас разрешение провезти провизию внутрь. – Он показывает охраннику бумаги, но тот пожимает плечами:

– Разрешение отменено.

Толстяк отворачивается. Дети уже проходят в ворота, но Корчак не может уйти просто так, смирившись с грабежом. Он в ярости. Неужели охранник не понимает, что украл еду у детей? Какая же черная душа у этого человека.

Одетый в военную форму Корчак расправляет плечи и кричит, как заправский польский майор:

– Я доложу начальству о вашем бесчестном поступке!

Но немецкий охранник непробиваем, он лишь отмахивается:

– Ну давай, попробуй сходи в гестапо, если хочешь.

* * *

Выйти из гетто оказывается несложно, в конце концов, это район, а не тюрьма. И на следующий день с утра пораньше Корчак отправляется на тенистую улицу Шуха, в здание бывшего министерства религии и образования, куда переехало руководство гестапо. Сейчас по бокам центрального входа с ровными прямоугольными колоннами стоят красно-белые будки с вооруженной охраной.

Корчаку приходилось слышать об ужасах, творящихся в гестапо. Холодок страха не оставляет его, когда он дерзко проходит по двору четким военным шагом и его армейские ботинки звонко стучат по мраморным плитам. Он требует встречи с уполномоченным по делам гетто.

С ним обращаются вежливо, проводят в кабинет и оставляют ждать. На столе рядом с телефоном и лампой аккуратно расставлены в ряд документы. На вешалке висит офицерская фуражка с эмблемой из черепа и двух похожих на рога костей. Справа у стены Корчак видит застекленный книжный шкаф. Но тут же замечает, что вместо книг на полках разложены железные наручники, тупоконечные молотки и металлические кастеты.

Входит офицер гестапо в коричневой форме. Корчак использует все свое красноречие и официальным, но весьма категоричным тоном объясняет, что конфискованный картофель нужно немедленно вернуть детям.

– Вы прекрасно говорите по-немецки, майор, – приветливо говорит офицер. Он окидывает взглядом мундир польского офицера и прищуривает глаза при виде потертой каймы на манжетах.

– Спасибо. Я год проучился в Берлине в медицинском институте и с тех пор испытываю огромное уважение к немецким врачам, к их гуманным и эффективным методам лечения.

– Да, конечно. Но я не понимаю, почему вы, майор, так переживаете за евреев, почему вас вообще приставили к этим еврейским сиротам.

Офицер быстро просматривает бумаги Корчака. Внезапно лицо его наливается кровью. Он вскакивает, отшвырнув стул, лицо перекошено от ненависти.

– Здесь написано, что ты еврей. Как же ты смеешь выдавать себя за польского офицера? Где твоя повязка?

Корчак тоже встает и отвечает дерзко и агрессивно:

– Человеческие законы могут меняться, но есть высшие законы, они вечны.

Разъяренный офицер хватает Корчака за ворот, срывает с него офицерские погоны и начинает бить по голове. Корчак падает на пол, и офицер пинает его сапогом в живот, в ребра, в спину, только тогда гнев гестаповца наконец утихает.

– Вы будете помещены в тюрьму Павяк за несоблюдение правил гигиены и нарушение карантина еврейской общины.

Он быстро пишет записку и небрежно бросает ее Корчаку.

– А вот квитанция на вашу картошку.

Корчака, истекающего кровью, почти без сознания, запихивают в черный фургон и везут назад в гетто. Вытаскивают из машины перед приземистым зданием с рядами зарешеченных окон, тюрьмой Павяк.

Корчак не приходит в ужас при виде тюрьмы. Как противник царизма он попадал сюда дважды. При царском режиме за небольшие деньги у охранников здесь можно было купить еду, получить еще одно одеяло и даже книги для учебы. Но сейчас, когда Корчак, прихрамывая, спускается вниз, идет по подземному переходу сквозь поднятые железные решетки и оказывается в коридоре, где разносятся душераздирающие крики, он начинает понимать, что Павяк при нацистах гораздо страшнее.

Глава 10

Львов, сентябрь 1939 года

Голодные, замерзшие и измученные, мечтающие о горячей воде, София и Миша добираются до Львова. Только вчера сюда вошла Красная Армия. София хромает. Последние пятьдесят миль оказались самыми трудными, путь занял несколько дней. Они спали под открытом небом, большую часть пути прошли пешком, и теперь у Софии на пятке лопнула мозоль.

Они бродят по старинному городу. Красные флаги с черными серпами и молотами свисают с балконов, развеваются над фонарными столбами. Солдаты в коричневых телогрейках и шапках из овчины раздают одеяла, суп и листовки. Из громкоговорителей несутся то советские марши, то новости на украинском и русском, то поздравления трудящимся Львова. Теперь они освобождены от гнета польских властителей Советской Армией.

Взяв по тарелке с супом, они слушают, как стоящий неподалеку солдат описывает хмурой толпе жизнь в Советском Союзе. По его словам, там настоящий рай. Растерянные польские солдаты сидят на краю площади и курят. Подъезжает советский грузовик и увозит их.

В воздухе пахнет снегом, надвигаются сумерки. Весь вечер они бродят по городу, в котором уже и так полно беженцев и перемещенных. В последние дни, спасаясь от немецкого режима, тысячи еврейских семей бежали через границу в сторону Львова.

Только глубокой ночью удается найти и снять комнату.

– Ваша фамилия? – спрашивает женщина за столом, быстро переведя взгляд с Софии на Мишу.

– Супруги Вассерман, – отвечает София.

Совсем не так представляла она себе начало совместной жизни. Одна-единственная узкая кровать. София оглядывает комнату. На стенах разводы от протечек, кровать застелена видавшим виды покрывалом, грязная сетчатая занавеска на окне. София задергивает шторы, Миша зажигает керосиновую лампу, и комнату озаряет приглушенный золотистый свет.

– Я лягу на полу, – говорит Миша.

София смотрит на голые доски. Их бы оттереть как следует.

– Хочешь простудиться и заболеть? Ну уж нет.

Она садится на кровать, железные пружины скрипят.

– Мы оба устали. Сядь со мной.

Миша опускается рядом. Кровать снова жалобно скрипит. Миша сидит, опустив голову, ощущая груз ответственности. Он поворачивается к ней, берет за руки. Она дрожит от холода.

– Что бы ни случилось, я всегда буду рядом.

Вымотанные и разбитые, они лежат, тесно прижавшись, не в силах пошевельнуться, согревая друг друга, прислушиваясь к звукам незнакомого города. Кажется, будто здесь, высоко на четвертом этаже, вовсе не комната, а маленький островок, плывущий в холодном воздухе над городом, полном незнакомых людей.

– Мы будем спать вместе. К чему нелепые условности? Мы все равно почти муж и жена, – шепчет она. – Я так люблю тебя.

Миша не отвечает. С улицы веет холодом, София встает и набрасывает на него покрывало. Подходит к окну, приподнимает штору. На улице кромешная тьма. Лишь когда с черного неба начинают падать снежинки, становится чуть светлее. Белый покров устилает мощеные тротуары, ложится на плечи едва различимых спешащих куда-то фигур.

София снимает пальто и платье и ложится под покрывало рядом со спящим Мишей, берет его сильную руку и обвивает ее вокруг своих плеч.

Лежа без сна, она думает, как сейчас там, в Варшаве.

Глава 11

Варшава, декабрь 1940 года

Евреи должны приспосабливаться ко всем условиям, а мы сделаем все возможное, чтобы им было очень трудно… Евреи погибнут от голода и нищеты, и тогда от еврейского вопроса останется только кладбище.

Людвиг Фишер, губернатор дистрикта Варшава

Два месяца в холодной камере с тридцатью другими заключенными, стрельба во дворе тюрьмы каждый день, и вот дверь камеры отворяется и Корчака вызывают.

Ну что ж, настал его черед идти во двор на расстрел или в камеру пыток.

Его приводят в чистый, светлый офис.

– Разденьтесь там, – говорит высокий немец в белом халате.

Корчак неподвижно стоит у двери, как будто не слышит или не понимает немецкого.

– Прошу вас, доктор Корчак. Студентом я слушал ваши лекции в Германии и знаю, вы прекрасно говорите по-немецки. Чтобы освободить вас, я должен провести осмотр. А ведь у вас есть друг. Гарри Калишер, знаете такого?

Корчак смотрит на немецкого врача, глаза его загораются. Гарри – один из бывших его учеников, теперь уже взрослый, у него у самого растет сын. Неужели Гарри сумел дать взятку врачу гестапо, чтобы Корчака признали непригодным к тюремному заключению? Похоже, нашелся Святой Грааль и дарует ему освобождение вместо смерти.

Корчак неохотно позволяет врачу прослушать с помощью металлического стетоскопа сердце, легкие, спину. Складывая после осмотра резиновую трубку, врач выглядит озабоченно.

– Вы знаете, что у вас серьезная патология сердца?

– Даже это не помешает мне вернуться к своим делам, – по-польски отвечает Корчак ворчливо, застегивая пуговицы на грязной рубашке.

– Вам нужно заняться своим здоровьем, доктор. Я читал в Германии «Право ребенка на уважение». Замечательная книга. У вас много друзей, они так ценят вас. В гетто вам не место. Совсем не место.

Он протягивает Корчаку свидетельство и собирается пожать ему руку. Но со двора доносится резкий звук выстрела, и Корчак инстинктивно отдергивает свою.

Немецкий доктор смущается, опускает глаза. Ведь он прекрасно видел ссадины, старые и новые, разбросанные по телу Корчака.

* * *

По лицу Гарри видно, что он едва узнает Корчака в вышедшем из ворот тюрьмы костлявом старике с сизым носом, в истрепанной и грязной форме майора с порванным воротником. Они медленно идут к трамвайной остановке. Корчак так слаб, что вынужден опираться на руку Гарри, он задыхается, пытаясь сказать слова благодарности своему воспитаннику.

– Ты так рисковал, обежал все гетто, не побоялся сунуться в гестапо, лишь бы вытащить меня, Гарри. И, наверное, это обошлось тебе в кругленькую сумму.

– Вас любит так много людей, они и помогли, пан доктор.

Резкий холодный ветер несет жесткую снежную крупу. Сквозь колкую снежную пыль приближается трамвай в Муранов[7]. Корчак опускается на деревянную скамейку и смотрит на проплывающую за окном улицу. Почему в этот час здесь так много детей? Они стоят на снегу, прижимаются к стенам зданий. Он замечает целую семью, накрывшуюся одеялом.

День угасает, скоро наступит комендантский час. На улицу Хлодну трамвай больше не ходит.

– Простите, пан доктор, нам придется выйти. Тюрьма находится в основной части гетто, большом гетто, а дорога арийская, она проходит посреди гетто и отрезает остальную часть, малую. Мы должны подождать, пока появится брешь, и проскочить между арийскими трамваями, тогда попадем в малое гетто, к Стефе и детям.

Они подходят к воротам, где тесной толпой стоят люди с повязками на рукавах, ожидающие, когда можно будет перейти дорогу и попасть в другую часть гетто. После избиений, которые он видел и испытал сам в Павяке, от одного вида стоящих у ворот охранников Корчаку становится не по себе. Он чувствует, как по спине струится пот. От нечего делать солдаты развлекаются, выбирают из толпы мужчину на костылях и заставляют танцевать под аккордеон уличного музыканта. Когда бедняга спотыкается, глаза у него стекленеют от ужаса.

Неожиданно слева начинается суматоха. Слышится плач ребенка. Корчак с ужасом замечает, как охранник избивает маленького мальчика. Доктор бросается на помощь, но Гарри рывком тянет его назад.

– Не надо. Слишком опасно.

Охранник жестом показывает толпе, что можно переходить. Минуя польских полицейских, которые преграждают путь в арийскую Варшаву, сначала улицу пересекают велосипеды и рикши, затем спешащая масса людей.

* * *

На Хлодной доктор стучит в парадную дверь дома 33, бывшего здания коммерческого училища. Ему открывает мальчик, которого он никогда раньше не видел. Увидев незнакомца, ребенок тут же убегает, зовя пани Стефу.

В коридоре появляется маленький Шимонек. Лицо его сияет.

– Пан доктор вернулся! – кричит он во все горло.

На этот раз Стефа не пытается унять детей. Тесной толпой они окружают доктора, наперебой выкрикивают новости, прыгают от радости. Какое счастье видеть их милые, светлые лица.

Стефа садится за стол, плечи ее расслабленно опускаются.

– Почему ты плачешь, пани Стефа? – спрашивает Сара. – Разве ты не рада видеть доктора?

Стефа обнимает девочку.

– Я плачу от счастья. У людей так бывает. Наконец-то пан доктор с нами.

Подняв руки над головой, Корчак хлопает в ладоши, и дети тоже начинают хлопать вместе с ним, подчиняясь ритму песни, которая за последний год стала гимном их дома. «Черные и белые, коричневые и желтые, все мы братья», – распевают они, улыбаются друг другу, их глаза сияют.

– А в тюрьме было скучно? Чем вы там занимались? – спрашивает Галинка.

– Когда разбойники и грабители в моей камере узнали, что я тот самый Старый Доктор, который выступал по радио, они усадили меня на тюк соломы и заставили рассказывать им сказки, которые когда-то слышали от своих мамочек.

Он показывает, как учил сокамерников ловить блох, которые донимали их и днем, и ночью, а дети падают со смеху.

– Я так рада, что вы вернулись, пан доктор. Уж теперь-то все будет хорошо, – говорит Сара.

Стефа наблюдает за всей этой веселой суматохой, глаза ее блестят от восторга, но к радости примешивается и грусть. Может, и правда, теперь, когда пан доктор вернулся, все как-нибудь уладится.

Вот только хорошо ли он понимает, как обстоят дела на самом деле?

* * *

Приняв горячую ванну и побрившись, доктор надевает чистую одежду, а Стефа заставляет его выпить горячего супу прямо у плиты на кухне. Ее немного припухшие глаза неотрывно следят за его лицом, изучая появившиеся за последние недели раны. Кровоподтек на щеке, болезненно худые лодыжки. Она не отходит от него, словно боится, что какая-то сила снова похитит его.

– Иногда я не знала, что и думать. Про Павяк столько слухов, вокруг только и говорят, как много людей пропало там… – Голос ее срывается.

Он берет ее за руку.

– Такого старого пса, как я, нелегко удержать на привязи. Но завтра с утра первым делом, Стефа, нам надо заделать кирпичом парадный вход. Чтобы немецкие солдаты не могли зайти сюда прямо с улицы. От них одни неприятности. А мы будем использовать боковую дверь. Она выходит во двор, кто о ней не знает, даже и не заметит.

– Но как можно без парадного входа, никто так не делает.

– А мы сделаем. Завтра. Мы должны заделать вход, Стефа.

Она никогда не видела его таким нервным и возбужденным.

– Я попрошу Генрика.

– И еще нельзя отпускать детей одних, кто-то из нас должен сопровождать их. На улице сейчас опасно, да и тиф можно подхватить.

– Согласна. Да они и так почти не выходят. Но если совсем оторвать их от мира, смогут ли они приноровиться к нормальной жизни, когда война закончится?

Нахмурившись, он задумывается на мгновение.

– Тогда нужно, чтобы мир пришел к нашим детям прямо сюда. Будем приглашать людей из разных сфер жизни, разных профессий, пусть они беседуют с нашей детской республикой.

– Для мальчиков было бы неплохо больше общаться с мужчинами. Есть, конечно, Генрик, брат нашего повара Розы Штокман, но он и сам-то не лучше наших мальчишек. А теперь и совсем не стоит на него рассчитывать, он вообразил, что влюблен в медсестру-стажерку Эстерку. А еще у нас есть ты.

– Твой самый проблемный ребенок. Стефа, что бы я без тебя делал? Даже здесь, в заточении, ты остаешься хранительницей очага, обустроила все, как на старом месте. И как тебе удается?

– Дети и здесь не перестают понимать справедливость и доброту. Помнят, чему ты их учил. Вот только припасы у нас кончаются.

– Как с лекарствами?

– Флакон с морфином и один шприц, носок с песком для прогревания ушей, соленая вода для полоскания горла, и все. Эстерка такая молодец. Умница, хотя всего лишь стажерка, и дети любят ее. Ну а что касается остального, одежды у детей достаточно. Но вот без картошки плохо, как бы она сейчас пригодилась, еды осталось совсем мало.

– А как с деньгами?

– В основном из гетто, но много ли люди могут дать в наши дни? Богатые беднеют. Бедные нищают. Хожу по благотворительным обществам.

– Пора уже мне начать выходить, снова вести переговоры, навещать друзей.

– Еще рано. Прежде чем выходить, вам нужно окрепнуть. Ведь это опасно.

С улицы доносится лязг и звон арийских трамваев, идущих через гетто. Корчак поднимает жалюзи и смотрит вниз на знакомые красные вагоны, в которых люди едут домой с работы. К нему подходит Стефа, она смотрит вниз, на стену, которая тянется по обеим сторонам трамвайных путей, ведущих в арийскую часть Варшавы.

– Закрыли нас в гетто. Кто бы мог подумать?

– Я не знала, как объяснить детям, почему заделали ворота. Здесь началась паника. Никто этого не ожидал. Я никогда не привыкну к тому, что теперь не могу видеться с нашими польскими друзьями.

– Но они не перестали быть нашими друзьями. Да и немцы в душе хорошие люди. Однажды они поймут, что творят здесь нацисты от имени немецкого народа, и ужаснутся. И тогда сразу же остановят это безумие.

– Может быть. А может быть, в остальной Европе узнают, что здесь происходит, и вмешаются.

Он берет ее за руки.

– У наших детей одно-единственное детство, и мы будем делать все, чтобы оно было счастливым и безопасным.

* * *

Чтобы набраться сил, несколько дней доктор остается дома с детьми, иногда сидит на дворе под нежарким солнцем, пока они играют рядом. Внутренний двор образуют главное здание бывшего училища и его жилая часть из нескольких квартир. В них живут немецкая вдова, молодой учитель иврита и еще несколько семей. Двор считается самым ухоженным и чистым в гетто. Маленький мир внутри большого.

С Михаэлем, учителем иврита из дома напротив, Корчак пробирается сквозь огромную толпу на базаре. Прямо на улице люди торгуют убогим скарбом, вокруг множество нищих в жалких лохмотьях. Крики торговцев, пение уличных музыкантов сливаются в жуткую какофонию, на изможденных лицах лежит отпечаток голода.

Доктор проходит мимо бесчисленных уличных артистов.

На улице Тломацкой он останавливается перед Большой синагогой. Двери синагоги заперты, на них висят цепи, и канторы поют прямо на ступенях, чтобы получить хоть какие-то гроши.

Улица Кармелицкая – узкая, как горлышко бутылки, так переполнена людьми, что Корчака выталкивают с тротуара, когда толпа внезапно несется куда-то в панике. Михаэль тянет его за рукав, и они едва успевают скрыться в дверном проеме. По улице в направлении тюрьмы Павяк проносится черный фургон. Охранник, высунувшись из окна, бьет прохожих дубинкой, усыпанной острыми гвоздями. После этого одна из женщин, шатаясь, встает с мостовой, ее голова залита кровью.

Вот что такое гетто. Квадратная миля ада, в которой полмиллиона человек медленно умирают с голоду. Прислонившись к стене, Корчак переводит дыхание, затем они с Михаэлем возвращаются к маленькому оазису, в республику детей в доме номер 33 на улице Хлодной.

Глава 12

Львов, апрель 1941 года

Не следует препятствовать инициативам по самоочищению, возникающим в антикоммунистических и антиеврейских кругах на оккупированных территориях. Напротив, подобные действия надо провоцировать, не оставляя при этом следов, а при необходимости активизировать.

Из телеграммы Рейнхарда Гейдриха командирам айнзацгрупп[8] 29 июня 1941 г.

София спускается по ступенькам Львовского университета. В прохладном сумраке наступающего вечера еще не стихли голоса птиц. Она обводит взглядом деревья вокруг площади, и ей кажется, что наконец-то появилась какая-то надежда на лучшее. Уже мгновение спустя София торопливо уходит по узкой улице к своему дому, кутаясь в пальто.

Быть может, сегодня ее ждет письмо от родных. Так давно не получали они с Мишей весточки из Варшавы.

На узкой улице появляется черный квадратный фургон. Руки у Софии становятся горячими и липкими, но она заставляет себя не торопиться, идти спокойно. Лучше не привлекать к себе внимание НКВД, советской полиции.

Она ускоряет шаг, только когда в конце улицы показывается белый шпиль костела Святой Анны. Вот-вот она взбежит по каменным ступенькам своего дома, откроет дверь и окажется в безопасности. Только бы успеть проскользнуть в крохотную квартирку до того, как на лестничной площадке появится их соседка-украинка госпожа Еленюк, которая всегда старается заглянуть внутрь и очень любит задавать вопросы.

И сегодня, стоит Софии вставить ключ в замочную скважину, госпожа Еленюк тут как тут.

– Сегодня у вас на ужин что-то вкусненькое? – спрашивает она, вытягивая шею, чтобы разглядеть, что же у Софии в сумке. Госпожа Еленюк будто сошла со старой блеклой фотографии. Желтоватая кожа, тусклые голубые глаза, выцветшая коричневая шаль на плечах.

– Как всегда, капуста с картошкой.

– Как-нибудь научу вас готовить рагу по рецепту моей мамы, настоящее украинское блюдо. Я всегда делала его для брата.

– Когда его освободят? Что-нибудь слышно?

– Могут выпустить в любое время. Он ни в чем не виноват, у них против него ничего нет, – отвечает соседка сердито, ее лицо вдруг становится старым и сморщенным.

– Скоро все выяснится, – уверяет София.

Закрыв дверь, девушка прислоняется к ней и с облегчением выдыхает. Обшитые сосновыми панелями стены покрыты темно-коричневым лаком, высокий дымоход облицован оливково-зеленой плиткой. Маленькая квартирка мрачновата, но София сумела сделать ее уютной. Полку в углу она накрыла кружевной тканью и поставила на нее симпатичную керосиновую лампу и две семейные фотографии из Пинска и Варшавы, которые поместила в рамки.

Она берет снимок, сделанный в Варшаве у Сабины на свадьбе. Писем из Варшавы не приходило, да и от Мишиных сестер из Пинска тоже, но о девочках хотя бы известно, что они благополучно добрались.

Скоро с нефтеперерабатывающего завода придет Миша. Он невесело шутит: наконец-то мне пригодился диплом инженера. Он руководит прокладкой новых нефтепроводов для завода, надо же как-то жить, по крайней мере за эту работу платят.

Он входит, когда она наливает воду в жестяную миску, чтобы помыть картошку. В три шага она пересекает комнату. Его длинные руки обвивают талию Софии, подбородок прячется в ее волосах.

– У меня для тебя два подарка. Первый… – Он вынимает письмо. Увидев штемпель гетто, она вырывает конверт из рук Миши.

– Надеюсь, посылка дошла в целости и сохранности. Разве тут разберешь, когда цензор замазал полписьма. Можно подумать, тут сплошь государственные тайны. И как же долго оно шло…

Она вдруг замолкает, вчитываясь в письмо.

– Что случилось? Что там?

София сидит на стуле, плечи ее упали, на лице скорбь.

Миша читает письмо. Сабина умерла. Уже несколько месяцев назад. Как и почему, понять невозможно – слишком много строк безжалостно замазал цензор из гетто.

* * *

Глаза Софии опухли от бесконечных слез. В закатных сумерках она лежит на узкой кровати, свернувшись клубочком, уставившись в стену. Миша зажигает лампу, прикручивает фитиль. Он уже собирается лечь, но вдруг она резко оборачивается и приподнимается на локте, на лице ее напряжение и страх.

– Миша, что еще ты хотел сказать мне? Случилось что-то еще? Что?

Он не отвечает сразу, а садится рядом с ней на кровать. Достает из кармана крошечный мешочек, из которого ему на ладонь что-то выпадает. Тонкая круглая полоска из бледного золота.

– Ох.

– Я хотел сделать это совсем иначе.

Кольцо в ладони ловит луч заходящего солнца.

– Мы ведь собирались сделать это, когда приедем сюда, но если ты хочешь подождать…

Она придвигается, кладет голову ему на колени, ее волосы водопадом сбегают вниз.

– Я так люблю тебя. С того дня, как мы встретились, я хочу только одного – быть с тобой.

Он наклоняется к ней, и они в молчании прижимаются друг к другу, не размыкая объятий долго-долго.

* * *

София надевает красивое летнее платье – темно-розовое, с рукавами фонариком и маленькими жемчужными пуговицами. Миша выглядит элегантно в белой рубашке и темном пиджаке, волосы зачесаны назад, янтарно-зеленые глаза в лучиках веселых морщинок.

На улице май, сейчас во Львове много деревьев в цвету. Миша с Софией бродят по городу с зелеными куполами и красными крышами среди белой кипени. Почти как в довоенное время, когда Львов был маленькой Веной и красно-черные советские флаги еще не появились на улицах.

Он сжимает ее руку.

– Прости меня, дорогая. Я так хотел, чтобы на нашей свадьбе собралась вся семья. Чтобы было много цветов, все танцевали.

Она останавливается, смотрит на него.

– Никогда, никогда не извиняйся, мы есть друг у друга, и это главное, – говорит она горячо.

Внутри загса они ждут своей очереди в обшарпанном коридоре, по которому гулко разносится русская речь. Свет от высокого окна разливается на немытом линолеуме ромбовидным маслянистым пятном. В коридор выходит женщина в бежевой юбке и блузке с погонами и вызывает их. У нее грубое лицо, седеющие светлые волосы, стянутые на затылке в узел, мужские манеры. С безразличным видом она придвигает стул к столу и шуршит бумагами, перебирая их желтыми от никотина пальцами. Сидящая рядом секретарша заполняет их анкеты, выговаривая Софии, когда та путается в датах.

– Это официальный документ, – говорит она раздраженно. – Сведения пойдут в милицейское досье, поэтому мой вам совет, не создавайте себе проблем.

Первая женщина закуривает, от ее сигарет веет крепким смолистым запахом кораблей и канатов.

– Вчера мне так повезло, очень удачно купила селедку.

– Сейчас трудно достать хорошую. И почем же?

– Дорого, но если взять бочку, выходит гораздо дешевле. Хочешь скажу, где продается?

Она стряхивает пепел на пол и возвращается к свидетельству о браке.

– Вы все заполнили?

Берет анкету и задает им несколько коротких формальных вопросов. На все они отвечают «да».

– Я бы взяла бочечку. Селедка хранится хорошо, а кто знает, когда достанешь еще. Распишитесь здесь, гражданин и гражданка Вассерман. Вот ваше свидетельство. И еще нужно заплатить пошлину в кассе.

Молодожены выходят из кабинета, а женщины так и продолжают обсуждать селедку. Миша подносит документ к носу.

– Мне кажется или он и в самом деле отдает рыбой?

Он пытается шутить, но у Софии комок в горле и она даже не пытается изобразить улыбку.

Они выходят из здания на площадь, и ослепительное майское солнце будто благословляет их. В памяти Софии тут же встает белая карета, украшенная цветами, развевающаяся фата Сабины, когда они с Лютеком трижды делают круг по площади Гжибовского на пути в маленькую белую синагогу, махая руками и посылая воздушные поцелуи. Она стоит неподвижно на ступеньках. Как могло случиться, что сестры больше нет? Красавицы Сабины, которая когда-то ехала в карете, смеялась, махала рукой, была полна жизни?

Миша берет Софию за руку.

– Ты же совсем замерзла.

Он берет ее руку в свои ладони, стараясь согреть.

Они идут в элегантное старинное венское кафе, заказывают по стакану чая и блюдо пирожных со сливками и джемом.

Миша кладет на стол плоский сверток.

– Свадебный подарок от меня.

– Но у меня нет для тебя подарка.

– Ничего, он для нас обоих, – сказал он. – Посмотри сама.

Она разворачивает белую обертку. Внутри книга Корчака «Как любить ребенка».

– Знаю, ты читала ее много раз, но когда эта бессмысленная война закончится, мы будем жить именно так. Будем делать так, чтобы детям в этом мире жилось легче.

Она крепко сжимает его руку.

– Ведь ты ужасно скучаешь по ним, да?

* * *

Она любит просыпаться каждое утро рядом с Мишей, чувствовать себя его женой, госпожой Вассерман. Она чувствует, что они изменились на каком-то химическом уровне, как будто молекулы соединились друг с другом и получилось новое вещество, более твердое, способное выдержать что угодно. Солнечный свет проникает сквозь тонкие сетчатые занавески. Звон колоколов костела Святой Анны смешивается с электрическим треском трамвайных проводов и цоканьем лошадиных копыт.

Еще рано, но София хочет принести свежего хлеба к завтраку. Миша еще спит. На двери спальни висит его рабочий комбинезон.

Утренний воздух чист и прозрачен и обещает еще один ясный летний день. Белый шпиль ярко сияет на фоне синего неба. Потом София собирается зайти на рынок в еврейском квартале, где яблоки и хлеб гораздо дешевле, где уличные музыканты на кларнетах и скрипках играют задорные клезмерские мелодии, а торговки в белых передниках зазывают на идише покупателей, и ей кажется, что она снова дома, на площади Гжибовского.

У булочной уже собралась очередь. София закидывает голову и подставляет лицо теплому солнцу. На балконе, облокотившись на перила, стоит женщина, играет граммофон.

Внезапно воздух на улице разрывается от пронзительного воя сирен. Очередь у булочной тут же исчезает, люди разбегаются по домам. София, спотыкаясь, тоже бросается к дому, подгоняемая нестихающим воем.

На лестничной клетке Еленюк останавливает ее, вцепившись в руку.

– Пани Вассерман, по радио такие новости!

От нее исходит затхлый запах кухни, которую никогда не проветривают.

– Вот придут немцы, тогда Украину снова зауважают.

Миша уже спускается Софии навстречу. На нем майка и пижамные брюки, волосы торчат в разные стороны.

– Скорее в подвал! – Он старается перекричать дикий вой. Громко топая, они сбегают вниз под неумолчный рев сирен. Несколько взрывов сотрясают дом.

– Значит, это правда, – говорит мужчина в длинном черном пальто, когда они оказываются в подвале. – Гитлер нарушил договор, напал на русских. Это его главная ошибка. Скоро русские выпроводят его восвояси.

* * *

В городе стоит нескончаемый шум автомобилей, грузовых и легковых, русские отступают на восток. Военные закладывают взрывчатку, сжигают и уничтожают все, что может пригодиться наступающей армии вермахта. Из тюрьмы НКВД, что в нескольких сотнях метров от их дома, слышатся выстрелы и крики.

К утру следующего дня вдобавок к нарастающему зною над городом нависает мрачная, пугающая тишина.

Раздается стук в дверь. Перед ними стоит Еленюк, она вне себя.

– Не могу ничего узнать о брате. Что с ним сделали? Мы, родственники, целый день стояли под окнами тюрьмы, кричали, звали, но нам больше не отвечают. Погодите, вот придут немцы, – грозит она, размазывая слезы по грязному лицу. – Тогда русские за все заплатят. Мы столько выстрадали, мы, чистокровные украинцы.

Она хватает Мишу за руку, пальцы ее тонкие и жесткие.

– Одно я знаю точно, пан Вассерман: лучше немцы, чем русские. У меня родственники на Восточной Украине. И мы знаем, что творил там Сталин в тридцать третьем году. Забирал у крестьян все зерно, чтобы накормить Москву, вы и представить не можете таких ужасов. Погибли миллионы. Из-за голода тогда становились людоедами, пан Вассерман. Люди были похожи на скелеты, и это дело рук Сталина и евреев-коммунистов. Ах да, вы же евреи.

Она уходит, оставляя их в замешательстве. И в волнении. Жара усиливается, улицы пустеют, в ожидании немцев все сидят по домам. Со стороны тюрьмы НКВД идет ужасный запах.

– Что нам делать? – произносит София, глядя из окна на опустевшую улицу. – Собираться в дорогу? Но куда?

Воздух начинает дрожать, и скоро уже отчетливо слышится грохот танков, рев мотоциклов. Слишком поздно.

Немцы въезжают во Львов, словно в летний лагерь, молодые и загорелые, здоровые солдаты в бледно-зеленой униформе с черно-серебристой отделкой на вороте. Во главе колонны – украинский батальон СС «Нахтигаль». Сидя на танках «Пантера», солдаты улыбаются и поют украинские песни – бравые красавцы-львовяне возвращаются на родину.

Из окна Миша и София видят, как молодые женщины в летних платьях и старушки в белых платочках дарят им цветы. Мужчины радостно отдают честь, конечно же, они вспоминают старые добрые времена, когда счастливо жили при цивилизованных австрийских немцах.

И все это время из тюрьмы в конце улицы распространяется нестерпимая вонь. Выйдя из дома, Миша видит толпу перед тюремной стеной. Жара усиливается, зловоние становится невыносимым.

Внутри произошло что-то ужасное, и вот-вот все раскроется.

* * *

Ночью с лестничной клетки внезапно слышится шум и возня. Женщина плачет, кого-то тащат вниз.

– Это у Коэнов, – говорит Миша.

Соседей из большой квартиры на верхнем этаже выгоняют прямо на улицу.

Миша встает и проверяет, заперта ли дверь.

Утром на лестничной клетке они встречают взвинченную госпожу Еленюк с покрасневшими от слез глазами. Она хочет сказать что-то Мише на ухо. Он чувствует на щеке ее влажное дыхание.

– Знали бы вы, что творили в тюрьме эти евреи, – шипит она. – Груды трупов. Священник распят на стене. Эти евреи из НКВД убили тысячи невинных людей. Звери, они убили и моего родного брата. Теперь во Львове нет места евреям, – повторяет она, – нет места.

Она уходит. Лицо у Софии совсем белое.

– Это предупреждение? Что значат ее слова?

– Не знаю. Нужно выяснить.

Миша натягивает куртку.

– Не ходи. Это опасно.

– Опасно ничего не знать.

По улице Казимежа к тюрьме Бригидки движется разъяренная толпа, люди возбужденно переговариваются. Ночью на стенах домов появились плакаты. «Украина для украинцев. Долой Москву, поляков, армян и евреев». Он читает и не верит глазам. Неужели украинцы всерьез думают, что нацисты позволят им править страной самостоятельно, а сами удовольствуются лишь мягким ненавязчивым протекторатом?

Стоящие у ворот тюрьмы люди зажимают рты платками. Тяжелые дощатые тюремные двери широко распахнуты. Миша прикрывает лицо рукавом, чтобы не чувствовать вонь, и идет вперед. Ряды тел лежат во дворе под палящим солнцем. Женщины в летних платьях, мужчины в костюмах выносят из тюрьмы все новые тела, вынимая трупы из неглубоких могил во дворе. Вот госпожа Коэн с испуганным лицом смахивает веткой грязь с мертвого тела.

Миша смотрит вокруг, застыв в оцепенении. Несколько женщин в крестьянских платочках причитают над грязными, с провалившимися глазницами трупами.

Эсэсовцы стоят в тени, небрежно придерживая новенькие винтовки, а человек с желто-голубой повязкой на рукаве истерично кричит на женщину-еврейку. Он несколько раз ударяет ее, она съеживается и умоляюще просит о чем-то. Высокий офицер в безупречном кителе с белой окантовкой с силой бьет по лицу тяжелым металлическим прутом какого-то насмерть перепуганного еврея, бьет так, что кровь и куски кожи разлетаются в стороны.

Миша уходит от тюремных ворот. Воздух, казалось, накаляется от ярости. На улицах то и дело вспыхивают беспорядки. Жаждущие мести и крови местные украинцы свирепо набрасываются на евреев, которых гораздо меньше. Молодчики с желто-синими повязками бьют их палками, сбивая с ног. С какой-то женщины сорвали почти всю одежду и за волосы волокут по тротуару.

Прижатый толпой к стене, Миша проталкивается сквозь массу людей, чтобы добраться до дома. На него не обращают внимания. Все смотрят, как толпа удаляется от лежащего неподвижно на дороге человека, его темная кровь стекает в решетку на мостовой. На бордюре сидит обнаженная девочка-подросток, она что-то выкрикивает в ответ на издевательства толпы, а мать пытается натянуть на нее куртку. С других женщин, убегающих от толпы, тоже сорвали одежду, их толкают и пихают, лица их разбиты, из носа идет кровь.

Немецкие охранники равнодушно наблюдают за происходящим.

– Евреи-большевики это заслужили. Говорят, в их тюрьмах погибли три тысячи лучших украинцев. Попомните мои слова, пока не сдохнет столько же евреев, мы не остановимся, – говорит Мише какая-то женщина с горящим взором.

Миша вежливо кивает, выбирается наконец из толпы и идет дальше. Когда агрессивные молодчики оказываются далеко позади, он бросается бежать, моля бога, чтобы София никуда не вышла, а оказалась дома живой и невредимой.

Она открывает дверь сразу, как только снаружи слышится звук его ключа.

– Что случилось, Миша?

Он не хочет говорить ей, но она должна знать.

– Там расправляются с евреями, их убивают. Не могу даже рассказать тебе все, я видел избитую до крови женщину без одежды. Здесь больше нельзя оставаться, это опасно. Нам надо уехать, София.

– Но куда?

– Мы можем уйти только на восток, но немцы наверняка пойдут дальше, в Россию. Что, если пробираться на юг, в Сирию, Палестину, хотя это и опасно. Даже не знаю. Если мы вернемся на запад, в Варшаву…

– Мы едем домой.

– Но нам придется жить в гетто.

– По крайней мере, в гетто мы будем вместе, с семьей, с Корчаком и нашими детьми. Конечно, я слышала, что гетто почти как тюрьма, но посторонним вход туда запрещен, и люди там более-менее защищены. Да евреи и раньше жили в гетто.

Он качает головой, понимая, что другого выхода у них нет.

– Постараемся уйти до рассвета, тогда в городе тихо. Только ты уверена?

– Уверена.

Всю ночь город оглашают крики и выстрелы. На лестнице слышен топот ног, бегущих то вверх, то вниз. Миша пододвигает к двери сундук, а сам сидит на кровати, прислушиваясь к происходящему. Коэны люди обеспеченные. Наверху что-то постоянно роняют, передвигают, потом тащат вниз по лестнице. На заре наконец-то все стихает.

Следующие несколько недель немцы стремительно продвигаются на восток, и через город нескончаемым потоком идут немецкие войска. София с Мишей, оказавшиеся в прифронтовой зоне, затаились и ждут, когда можно будет вернуться в Варшаву. Как только немцы начинают устанавливать какое-то подобие порядка и пускают поезда, идущие через Варшаву, они решают ехать.

Они идут по темным улицам затихшего города, стараясь быть незаметными. Станция, однако, ярко освещена и уже переполнена людьми, которые теперь, когда Львов стал частью рейха и границы больше нет, пытаются попасть домой, в Краков или Варшаву.

Они уезжают из Львова, в сером рассвете мелькают огни в домах. Вдруг перед Мишей на мгновение возникает размытое белое пятно. Это лицо женщины, за которой гонятся молодые парни с палками. Кровь течет у нее из носа, вырванные волосы падают на землю, в глазах застыл ужас.

Нигде, нигде им не будет хуже, чем во Львове.

Он сидит лицом к востоку, там уже восходит солнце, его лучи пробиваются сквозь Мишины полуприкрытые веки. В Пинске скоро проснутся отец, Рифка и Нюра. Что, если немцам удастся дойти и до них? Мальчиком в Пинске он однажды видел, как гогочущие польские солдаты окунали еврейскую школьницу в водопойное корыто с ледяной водой и шутили, что крестят ее. Однако он и представить не может, что недавние ужасы во Львове могут повториться в его родном городе. Нет, во Львове происходило нечто из ряда вон выходящее, единичный случай, всплеск ярости и мести.

Они все дальше от Львова, и Миша чувствует, как тело Софии постепенно расслабляется, ее русая голова во сне доверчиво склоняется ему на плечо. Неизвестно почему поезд останавливается на несколько часов, потом едет весь день. Миша смертельно устал, но мрачные предчувствия, мысли о будущем, пугающая неизвестность не дают ему уснуть. Снова и снова он спрашивает себя, правильно ли поступает. Но разве есть у них выбор? Да, жизнь в гетто будет трудной, в этом у него нет сомнений, но, по крайней мере, София будет там в безопасности.

Глава 13

Варшава, сентябрь 1941 года

Миша и София подъезжают к Варшаве. Солнце уже садится, между железными конструкциями моста Кербедза полыхает красная заря. В старом городе люди стараются поскорее пройти мимо расчищенных воронок от бомб и разрушенных зданий. Красные знамена с черными нацистскими крестами вывешены из окон дворца на Саксонской площади. Хотя теперь она называется по-другому, площадь Адольфа Гитлера.

У ворот гетто возле сада Красинских они достают удостоверения личности. София разглядывает белые оштукатуренные стены и дощатые высокие, больше десяти футов, ворота. К одной из створок прикреплена деревянная доска с предупреждением «Не входить, эпидемия тифа». На арийской стороне рядом с маленькой кирпичной будкой стоят два здоровенных немецких охранника с винтовками. София с тревогой смотрит на Мишу.

– Если мы войдем, пути назад не будет, – говорит он.

Вот только есть ли у них выбор? Чтобы еврею выжить вне гетто, нужны связи и куча денег. Ни того, ни другого у них нет, и остаться снаружи невозможно.

– Там мы будем с мамой и отцом, с Корчаком и детьми… Пора, – говорит она.

Они с Мишей берутся за руки, ее сердце бешено колотится. Они подходят к охранникам и объясняют, что хотят войти в гетто и воссоединиться с семьей.

Немец как-то странно смотрит на них, проверяя документы. Он легонько хлопает Мишу по лбу и машет рукой, пропуская внутрь. Дальше им приходится ждать, пока документы изучает польский полицейский в темно-синей форме, а потом показывает жестом, что можно проходить. И, наконец, документы проверяет еврейский полицейский, который недоумевающе поглядывает на них. Во время долгих проверок София про себя отмечает, что изнутри никто не потрудился нанести на стену белую штукатурку, куски небрежно положенного раствора торчат между ржаво-красными кирпичами.

Из писем матери Софии у них сложилось впечатление, что варшавское гетто хоть и закрытая территория, но за его стенами все те же старые, хорошо знакомые улицы. Но действительность оказалась совсем иной. Неужели это Варшава? Улицы так переполнены, что с трудом протискиваешься в толпе. Даже воздух стал другой, он пропитан стойким запахом гниющего мусора, грязной одежды и нечистот. По обеим сторонам улицы стоят худые и апатичные люди в потрепанной одежде, разложив кучки ненужных предметов – старые облезлые кастрюли, часы с битыми стеклами, охапки старого белья, вдруг кто-нибудь да купит. Женщина с землистым лицом караулит столик с крошечными булочками, которые упрятаны в клетку из колючей проволоки. Двое изможденных детей в лохмотьях, с худыми, как палки, ногами, покачиваясь, подходят к Софии, тянут к ней руки и повторяют монотонно: «Мы хотим есть, пожалуйста, дайте нам хлеба». София дает им монету и смотрит, как дети идут дальше, покачиваясь и попрошайничая. Истощенный подросток в рваном пальто, подпоясанном веревкой, лежит прямо на каменных плитах, его лицо с впалыми щеками серое, как замазка, глаза закрыты. Жив ли он? Когда София наклоняется над ним, юноша стонет и открывает глаза.

Среди толпы бродит множество нищих. Некоторые стоят, прислонившись к стене, их лица смиренны, они тихи и будто бы виноваты в чем-то. И так на каждом шагу. Страшный базар, кажется, не кончится никогда, и невозможно скрыться от нестерпимого шума голосов, пения уличных музыкантов.

В доме 26 на улице Огродовой им открывает дверь встревоженный господин Розенталь. При виде их испуг на лице сменяется радостью и изумлением. Госпожа Розенталь уже спешит в прихожую.

София закрывает глаза. Как они постарели.

– Это ты! Это вы! Драгоценная моя София. Миша.

– Можете называть нас супругами Вассерман, папа. Мы поженились. Я писала вам.

Мать берет ее за руку и смотрит на узкое золотое кольцо.

– Мы не получали письма. Значит, вы женаты, а нас не было рядом, мы даже не знали…

– Не плачь, мама.

– …увидимся ли с вами снова. О, но зачем же вы приехали сюда.

Кристина протискивается между родителями и целует Софию и Мишу. На руках у нее маленький мальчик. Ребенок уткнулся личиком в Кристинино плечо.

– Слава богу, – тихо говорит она Софии. – Если бы ты только знала…

София протягивает руки и берет малыша.

– Какой красивый малыш. Мама, я не понимаю. Как это могло произойти? Что случилось с Сабиной?

Маленький мальчик вырывается и возвращается к Кристине. Господин Розенталь сникает, съеживается, как от удара.

– Нам лучше присесть.

Мама отворачивается поставить на огонь чайник, и, кажется, это нехитрое занятие полностью поглощает ее внимание. София, взяв Мишу за руку, ждет ответа. Отец растерянно трясет головой, подбирая слова, прежде чем начать разговор.

– Сабина и Лютек переехали в собственную квартиру, совсем маленькую, но это был просто подарок судьбы, их устроил туда один хороший друг. Знаете, ведь люди здесь вынуждены ютиться по шесть, по восемь человек в комнате.

– Нужно было оставить ее при себе, – перебивает его госпожа Розенталь. – Тогда бы я заметила, что с ней творится, да упокоится ее душа.

– Моя красавица. Увольнение из салона надломило ее, она так и не смогла избавиться от раны в душе. Вдруг оказалось, что и волосы у нее не те, и нос не тот, да еще повсюду появились плакаты с уродливым евреем со вшивой бородой – с этого все и началось. Сабина никогда не была такой сильной, как вы с Кристиной. Жилось нам очень трудно. Мы часто голодали… Да, так и было… Придется им сказать правду, мама. Однажды вечером Сабина пришла к нам. Предложила продать все что есть, устроить шикарный ужин, а потом всем вместе покончить с собой. Ее слова мы не приняли всерьез. У всех здесь время от времени возникают такие мысли. Нам показалось, она в конце концов успокоилась. На следующее утро она пошла продавать часы, чтобы купить ребенку морковь, ведь ему нужны витамины, но на рынке у нее украли кошелек. Вырученные за часы деньги пропали. В тот день она попросила нас забрать малыша к себе. Мы ничего не знали, а она поднялась на крышу. Вынула ленту из волос, завязала ею глаза. А потом…

Отец умолкает.

София зажимает рукой рот.

– Так она покончила с собой?

– Ее похоронили на краю кладбища, – с трудом произносит госпожа Розенталь. – Самоубийцы должны лежать вдали от всех. Бедная моя девочка.

Они сидят за столом в молчании. С улицы доносится шум голосов, резкий и назойливый.

– Не понимаю. Ничего не понимаю. Если все так плохо, то как вы справляетесь, как достаете еду? – спрашивает София.

– Сначала продавали бритвенные лезвия. Помнишь Сэмми? Он еще вздыхал по тебе, София. Перед отъездом из Варшавы он закрыл свою фабрику бритвенных лезвий и отдал нам оставшиеся запасы. Это было целое состояние. Типография Лютека выпустила конверты для лезвий. Ночи напролет мы все раскладывали лезвия по конвертам. Потом продавали их. Так продолжалось какое-то время.

– А сейчас?

– Кристина работает официанткой в кафе на Сенной. Лютек живет у школьного друга, который дает ему работу. Вы же видите, у нас негде. Когда может, он приходит и приносит немного еды для малыша. У нас еще остались вещи, которые можно продать, если понадобится.

Господин Розенталь достает карточку с аккуратными рядами черных звездочек и кладет ее на стол.

– Это полная ерунда, но вам придется зарегистрироваться, чтобы выдали такие же карточки. И тогда вы сможете получать еду. Чтобы умереть с голоду, вполне достаточно. Двести калорий в день. Люди в гетто все еще живы только потому, что есть контрабандисты, которые провозят сюда еду.

Глаза госпожи Розенталь наполняются слезами.

– Многие из них еще дети. Если их ловят, то избивают и отправляют в тюрьму.

– Почему же я видела людей в нарядной одежде, будто и не из гетто? Как же у них получается?

– Да, и как же у них получается жить в ладу со своей совестью? – бормочет господин Розенталь. – О, если вы богаты, если у вас карманы полны денег и вы с радостью позволяете нацистам запустить туда руку, то можете провозить сюда что угодно. Коньяк, меха. Здесь есть маленькие ресторанчики с шампанским и модными женщинами – за закрытыми ставнями, конечно. Вы еще услышите два громких имени, Кон и Хеллер. Два самых главных жулика в Варшаве.

– Они евреи?

– О да. Живут они в гетто, но живут шикарно.

– На сегодня бедным Софии и Мише достаточно, папа. Они скоро все сами увидят. Утром будем разбираться со всем этим.

– А доктор Корчак? – спрашивает Миша. – О нем что-нибудь известно? Как он?

Впервые на лице госпожи Розенталь появляется улыбка.

– Корчак, он как луч света в гетто. Постоянно видим его, он ходит повсюду с мешком за спиной, добывает еду для детей.

– А дети здоровы? А Стефа?

– Да, да, все здесь. Говорят, его приют почти такой же, как раньше, до гетто. Бедно, конечно, но чисто, дети довольны. Как маленький оазис.

– Они тут недалеко, на Хлодной, – добавляет Кристина.

– С утра первым делом сходим к ним, – говорит Миша, сжимая руку Софии.

– Сначала вы должны пойти в юденрат, как только он откроется, нужно зарегистрироваться и получить карточки. Если вас остановят на улице…

Госпожа Розенталь смотрит на мужа.

– Ах, София, почему вы не остались во Львове?

София не знает, как рассказать родным о том, что происходило во Львове.

– Что ж, теперь вы здесь, и я так счастлив вас видеть. Будем держаться вместе, пока это не закончится, – говорит господин Розенталь.

* * *

Супруги Розенталь спят в крохотной главной комнате, Кристина на кухне. На ее кровати есть место только для Софии, а в детской кроватке рядом с ними лежит малыш. Миша пытается заснуть на двух стульях, втиснутых в небольшую щель между окном и столом, но он слишком возбужден, в его крови бушует адреналин. В какое ужасное место он привез Софию. Как могло случиться, чтобы столько детей голодали, попрошайничали на улице?

Неужели Корчак и дети испытывают такие же лишения?

Ему слишком тесно на узких стульях, длинные ноги затекают, спит он беспокойно. Ему хочется вскочить и скорее бежать на поиски работы, которая помогла бы выжить в этом жутком месте.

Он представляет, как вместе с Софией они идут по набережной Вислы, как голубое небо раскинулось над бескрайним простором. Но открывает глаза, и гетто возвращается. Еще рано, однако голоса на улице уже разносятся эхом между домами, сливаясь в слабую какофонию. В ней не слышится шороха автомобильных шин, звона трамвая. Трамвай здесь больше не ходит.

Его тело затекло. Как бы хорошо сейчас принять горячий душ. Стараясь не шуметь, он умывается над кухонной раковиной, ополаскивает подмышки. Не разбудить бы Софию и Кристину, которые все еще спят на кровати у стены. Марьянек сидит в кроватке и смотрит с опаской на Мишу. Насмотревшись на высоченного чужака, малыш решает заплакать. София просыпается и берет Марьянека к себе в кровать, ласково уговаривая его улыбнуться. В ночной рубашке она проходит через комнату, быстро целует Мишу и отрезает для мальчика кусок хлеба от буханки в металлической корзине.

Показывает Мише остатки хлеба. Их едва хватит на троих – все, что осталось на завтрак.

– Не будем его есть, – говорит София. – Может, удастся купить еще, когда пойдем к Корчаку. Сейчас оденусь, и прямо туда. В доме уже встали и завтракают.

Как хорошо она его знает. От этой мысли Миша улыбается.

– Взглянуть хоть одним глазком, как там они. А потом отнесем наши бумаги в Еврейский совет.

* * *

На тротуаре возле дома лежит голый, истощенный мертвец, прикрытый газетными листами. Ветер сдувает и уносит их.

– Почему никто ничего не делает?

К своему ужасу, София видит на улице и другие трупы. Люди проходят мимо, отводя глаза.

По улице со скрипом катится длинная черная тележка. Железные обода деревянных колес грохочут о булыжники. Один человек толкает тележку сзади, другой, стоя между черными оглоблями, как лошадь, тащит ее. Они останавливаются и забирают обнаженные трупы, складывая их в повозку, будто дрова. Тела подрагивают, когда тележка катится по неровной мостовой.

Повозка останавливается рядом с Софией и Мишей. Мужчины поднимают мертвеца.

– Почему эти люди лежат здесь вот так? – сердито спрашивает София.

Мужчина вопросительно смотрит на нее.

– Новенькие? Откуда вы?

– Приехали вчера из Львова.

– Эх вы. Да нужно было бежать со всех ног подальше отсюда, пока была возможность, – мужчина растерянно потирает щеку. – А лежат они потому, что за место на кладбище Генся нужно платить, вот все и оставляют покойников прямо на улице, да упокоятся они с миром. А одежду снимают, чтобы обменять на еду.

– Ничего не понимаю. Вчера мы шли по Варшаве, там были и рынки, и магазины, в них полно еды. В голове не укладывается.

Мужчина пожимает плечами, встает между оглоблями, и деревянный катафалк с грохотом уносится прочь. Безжизненные головы, подпрыгивая, бьются о доски.

* * *

Адрес правильный, но входная дверь заделана кирпичом. За стеной раздаются детские голоса. И смех. Миша понимает, что впервые слышит смех с тех пор, как они вошли в ворота гетто. Они стучат в боковые двери. Жалюзи поднимаются, и за решетчатым окошком появляется голова Мониуса с ярко-рыжими волосами. Он впускает их, крепко обнимает Мишу и кричит всем, что пришли пан Миша и пани София. Теперь Миша понимает, в чем дело. Во двор ведут боковые ворота. С трех сторон двор окружают стены с окнами, отчего он напоминает замок, в задней части высится глухая стена. Дети спокойно играют, бледные, но здоровые. Корчак сидит на скамейке под лучами полуденного солнца, вокруг него стайка детей, он беседует с ними. Миша потрясен, увидев, как высохло его тело, исхудало лицо, как слезятся его большие глаза с темными мешками. Он стал совсем седым. На нем мундир польского майора, но без знаков различия на вороте.

При виде Миши и Софии Корчак радостно улыбается и встает, широко раскрыв объятия.

– Как я рад, что вы пришли навестить нас.

Он тепло обнимает их.

– Как поживаете, доктор Корчак?

– Лучше и быть не может, сами видите. Да, у нас все хорошо, очень хорошо. Ни одного больного ребенка.

Толпа детей собирается поприветствовать пана Мишу и пани Софию, всюду знакомые лица, правда исхудавшие. Дети сильно выросли, Сэмми сейчас почти такого же роста, как Миша, по-прежнему не расстается с гармоникой; Абраша со скрипкой; маленькая Сара, которую однажды по дороге домой ударили камнем по голове, и у нее на лбу до сих пор серебристый шрам; тихая Галинка держит ее за руку. Щебеча, перебивая друг друга, дети торопятся сообщить им все новости, уводят Мишу и Софию, чтобы показать им новый дом. Внутри дома их взору предстает тоскливая, старательно отмытая, безукоризненно чистая нищета, но повсюду развешаны детские рисунки. Любимые Корчаком нарядные красные герани расставлены на подоконниках. Те же аккуратно сложенные белые пуховые одеяла, чистейшие ванные комнаты, библиотечный уголок и на стене объявления с детскими новостями.

– Пан Миша, ты вернулся, чтобы остаться с нами? – По лестнице спускается Эрвин, он превратился в крепкого, жилистого тринадцатилетнего паренька со светлыми волосами, маленьким острым носиком и круглыми беспокойными глазами. Все в его небольшой фигурке выдает любителя подраться.

– И снова будете приходить и зачитывать нам субботние новости?

– Да. Я согласен. Но неужели это Эрвин? Не может быть. Такой высокий.

– Не такой уж и высокий, и сейчас я не живу здесь все время, пан Миша. – Он наклоняется поближе: – Выхожу, чтобы достать и переправить через стену хлеб для пана доктора и для Галинки.

– Я бы тоже ходил, – говорит Сэмми, возвышающийся за его спиной. – Но разве я могу? – Он привычным жестом трогает себя за длинный красивый нос.

– Сэмми, у тебя римский нос, прямо как у императора Цезаря, – отвечает Миша. – Ты должен гордиться им.

– Он отравляет мне всю жизнь.

К ним навстречу уже спешит пани Стефа, как всегда, в коричневом платье с белым воротником. Она совсем поседела, от возраста и усталости кожа на ее лице обвисла, но улыбка по-прежнему прекрасна.

– Как я рада видеть вас обоих. Даже слов не нахожу.

Пока они снова идут на двор, Стефа рассказывает им о положении дел, оно и в самом деле плачевное.

– Корчак весь день на ногах, посещает разных людей, ищет пожертвования, но я не знаю, сможет ли он продолжать и дальше. Он совсем болен. Ему будет гораздо спокойнее на душе теперь, когда вы здесь.

– Я вижу, почти все учителя у вас женщины.

– Когда началась осада, мужчины ушли на восток, вы же знаете. Но мы справляемся. Эстер, медсестра, сейчас здесь. Она помогает Корчаку с обходами. Он ее очень любит. И Генрик тоже, хотя и в более романтическом смысле, но чего ждать от семнадцатилетнего мальчика? Ну, как видите, кроме юного Генрика, у нас в доме нет учителей-мужчин. А ведь некоторые мальчики, которые попадают к нам с улиц гетто, видели слишком уж много, – она нервно кусает губы.

– Ты же знаешь, я снова буду помогать вам, сделаю все, что в моих силах.

На лице Стефы появляется улыбка облегчения.

– Я даже просить тебя боялась, ведь теперь ты женатый человек, но твоя помощь так нужна нам. Конечно, платить тебе, Миша, мы не сможем, но у нас есть еда. Не мог бы ты иногда дежурить по ночам в общежитии для мальчиков?

Миша смотрит на Софию.

– Ты просто обязан, – говорит она.

– Как хорошо, что вы оба вернулись. Я и передать не могу, как рада.

Они уходят, дети играют во дворе, Корчак присматривает за ними. Детский смех еще несется им вслед, но через несколько шагов они снова оказываются в мире гетто. София подходит ближе к Мише и берет его за руку, однако вдвоем пройти невозможно. Ей приходится выпустить Мишину руку, и она следует за ним, когда они пробираются через толпы на тротуарах.

* * *

По ступенькам здания Еврейского совета на улице Гжибовской торопливо взбегают и сбегают люди, но София проходит мимо, ноги сами несут ее к старому многоквартирному дому, по маршруту, знакомому с детства. Миша берет ее за руку, понимая, куда она идет.

София озирается, пытаясь найти знакомые места, где прошло ее детство. Большой высокий дом с множеством квартир исчез, вместо него теперь пустое пространство, за ним начинается другая улица. Остатки кирпичных стен, щебень и камни сметены в кучи. Церковь все еще стоит. Люди, поднимающиеся по ее ступеням, носят на рукавах повязки со звездой Давида: это христиане, отправленные в гетто из-за своих еврейских родителей или бабушек и дедушек. До встречи с нацистскими властями некоторые семьи даже не подозревали о своем еврейском происхождении.

Да, это площадь Гжибовского, но ее трудно узнать. Изобильный, шумный рынок с корзинами, полными булочек и цветов, превратился в сборище отчаявшихся людей, почти ничего не продающих. Они сидят в крохотных киосках или стоят с лотками на шее и торгуют щепками для растопки или кусками мяса. Булыжная мостовая покрыта грязью, под ногами валяются пучки соломы. Крошечный ребенок с огромными глазами начинает танцевать перед Софией, его ноги, торчащие из-под пальто, напоминают кости скелета. София вынимает из сумочки деньги и покупает ребенку большую булку. Ее тут же окружает стайка других детей, кольцо голодных детских лиц.

У нее в кошельке больше нет денег.

С тяжелым сердцем она уходит вслед за Мишей к зданию Еврейского совета.

Полицейские-евреи, охраняющие толстые двойные двери, больше напоминают ряженых самозванцев. Их униформа состоит из нарукавной повязки, фуражки и ремня, надетого поверх истрепанной гражданской одежды. Будто взрослые, как дети, решили поиграть в переодевание, только вот игра на этот раз выходит невеселая. Они неприветливо и высокомерно смотрят поверх толпы. У каждого в руках резиновая дубинка.

Внутри здания София с Мишей встают в очередь. На стене над ними висит плакат с изображением огромной воши и инструкциями на немецком языке по поддержанию чистоты.

– Как будто достать мыло так легко, – бормочет мужчина рядом с ними, кивая на плакат. Он снимает очки и потирает глаза.

– Извините, моя дорогая, просто я врач, да еще и усталый.

– Много случаев сыпного тифа? – спросил Миша. – Мы только что приехали.

– Ну а как вы думаете? Полмиллиона недоедающих людей ютятся на одной квадратной миле, в таких условиях. По моим подсчетам, погибла уже четверть населения. Постарайтесь никого не касаться, когда идете по улице. Вши.

При этих словах София сжимается. Мужчина бросает взгляд на обручальное кольцо Софии, потом грустно смотрит ей в глаза.

– И моя дорогая, будьте осторожны, избегайте беременности, только не здесь, это слишком большой риск.

Когда они выходят, один из евреев-полицейских избивает резиновой дубинкой нищего. Под градом ударов человек падает на землю.

* * *

После бесконечных дней, когда не видишь ничего, кроме мрачных домов цвета серого песка и узкой полоски неба между крышами, они вдруг оказываются там, где зеленеет трава и цветут цветы, – на кладбище. София и Миша идут за Кристиной мимо участка, где нет цветов. И с удивлением видят, как под ярким солнцем молодые люди заняты прополкой грядок, на которых растут лук и капуста, – посреди кладбища посажен огород.

Вдалеке от главного входа, в самом углу у забора, на одной из могил они замечают деревянную табличку с именем Сабины. В этом месте покоятся самоубийцы. София с Мишей и Кристина стоят около могилы, слушают пение птиц, вдыхают почти забытый запах примятой травы и полевых цветов.

София закрывает глаза, пытается снова представить Сабину, невесту, сидящую высоко в белых дрожках, наполненных цветами, по дороге на свадьбу, такую красивую и полную надежд.

Но Сабины больше нет. София открывает глаза, ее душат рыдания. Она чувствует, как чья-то рука касается ее, это Кристина приникает к ее плечу, и они вместе оплакивают свою сестру.

Глава 14

Варшава, сентябрь 1941 года

Корчак видит, как у входа в гетто охранник пинает мальчика и тот падает на землю. Прикладом винтовки он бьет ребенка по ребрам, при каждом ударе мальчик вздрагивает. Небольшие пучки пастернака и морковь рассыпаны по булыжникам перед воротами. Когда ярость охранника утихает и маленький контрабандист больше не кричит и не двигается, немец приказывает забрать овощи в караулку и тут же теряет интерес к ребенку. Младший охранник жестами подзывает какого-то мужчину и приказывает унести ребенка. Испуганный мужчина подхватывает мальчика и уходит. Руки и ноги ребенка безжизненно висят, голова закинута назад, рот открыт.

Корчак ускоряет шаг и догоняет мужчину.

– Куда вы его несете?

– Не знаю. В больницу, если примут.

Корчак хмурится. В больницах полно больных сыпным тифом, попасть туда означает смертный приговор.

– Я врач. Отнесите его ко мне.

– Конечно. Ведь вы доктор Корчак, не так ли? Раньше я слушал вас по радио, пан доктор.

На Хлодной мужчина осторожно кладет ребенка на кровать в лазарете.

Мальчик почти без сознания. Он слабо и хрипло дышит. Корчак осматривает раны на голове ребенка. Мешковатая куртка, под которой спрятан порванный мешок. Обрезанные брюки, подпоясанные на тощей талии стершейся лохматой веревкой, худые как палки руки и ноги. С виду ему лет восемь, но сейчас, когда многие дети истощены, определить возраст точно очень трудно. У него тонкая кость, маленькие изящные руки и умное личико. Он похож на ребенка, который в другой жизни учился бы в ешиве, имел бы заботливую мать, которая заставляла бы его носить шарф в холодную погоду. Корчак развязывает шнурки на слишком больших ботинках мальчика, в нос ударяет запах отсыревших грязных носков.

Мужчина, стоящий рядом, с удивлением оглядывает спокойный, чистый дом.

– Как будто я и не в гетто.

– Уверяю вас, мы в гетто, – говорит Корчак, проверяя у мальчика пульс. – Но это не значит, что все у нас здесь ужасно.

Он держит запястье ребенка, сосредоточенно считая слабый пульс. Бросает взгляд на некогда дорогую шубу мужчины. Он бледен, серые вены выделяются на лбу, его дыхание выдает давно голодающего человека.

– Спуститесь на кухню. Скажите, чтобы вас накормили. Не знаю, что там есть.

– Оставайся у нас, если хочешь, – говорит Корчак ребенку, когда тот приходит в себя. Мальчик с удивлением обнаруживает, что лежит на кровати в лазарете, с большой повязкой на ноге.

– Вот еще. Что я здесь забыл? – подозрительно спрашивает он у Корчака. – А где мои ботинки?

Корчак указывает на ботинки, аккуратно поставленные возле кровати.

– Вот они. Можешь не беспокоиться. Мы всегда уважаем собственность детей. Скажи мне… – он делает паузу.

– Аронек, – говорит мальчик. – Меня зовут Аронек.

– Скажи мне, Аронек, у тебя есть родители в гетто, какая-нибудь семья?

Взгляд мальчика жесткий и дерзкий, будто ему тысяча лет.

– Я забочусь о себе сам.

Он говорит достаточно грамотно, похоже, ходил в школу, но жизнь в гетто научила его никому не доверять.

– Похвально. Но если ты останешься…

Из коридора доносится запах чечевичного супа, в который, кажется, добавлена колбаса, от его запаха в животе мальчика громко бурчит.

– Если останешься, придется сбрить тебе волосы, ты понимаешь почему. Если у тебя хватит смелости.

Мальчик подносит руку к голове.

* * *

Корчак шутит, что машинкой будет выстригать на голове мальчика карту Варшавы. Вот Маршалковская, вот Иерусалимская – знал ли Аронек, что над левым ухом у него были шикарные магазины, над правым – колбасная лавка? В конце концов он сажает Аронека перед зеркалом, а машинка полирует его голову и делает ее гладкой, как яйцо. Позади стоят Сара, Абраша и все остальные и дружно хлопают. Глядя на них в зеркало, Аронек хмурит брови. Ему не нравится, что все толпятся вокруг него. С хмурым видом он наклоняется вперед к зеркалу и не узнает себя в этом противном хилом мальчишке. Из-за голода на исхудавшем лице не осталось и следа от детской пухлости. Острый нос, оттопыренные уши. Он трогает красно-синюю шишку, которую оставил на его виске ботинок охранника, разглядывает рану, уже затянувшуюся корочкой. Она сильно болит.

Он осматривает свое тело. Давно он не был таким чистым, последний раз… в общем, еще до гетто. Он старается не вспоминать, как когда-то мать наполняла цинковую ванну горячей водой в комнате с кружевными занавесками и изразцовой печью в углу, на которой стояла кастрюля с супом.

В столовой щебечущая без умолку детвора передает ему большую тарелку супа и корзину с ломтиками хлеба, засыпает его вопросами. Аронек не отвечает, обхватив свою миску, он быстро вычерпывает из супа чечевичные зерна, опасаясь, как бы кто-нибудь не стащил у него обед. Он видел на улице грабителей, которые выхватывали из рук людей свертки и тут же проглатывали их содержимое, иногда даже не проверяя, еда ли это. Кто его знает, может, вон тот хилый мальчишка с большими глазами собирается проделать то же самое.

Когда никто не видит, Аронек незаметно берет кусок хлеба с чужой тарелки и прячет, чтобы съесть позже.

Но кое-кто все-таки замечает. Корчак решает ничего не говорить мальчику. Детям, которые познали голод, а он видел много таких, требуется время, чтобы поверить, что хлеб у них на столе будет всегда. Лучше пока не замечать украденный кусок. Корчак с грустью наблюдает за Аронеком. Это ребенок, который тоскует по матери. Ребенок, которому больно.

Только как же он ругается! Аронек в совершенстве овладел отборной бранью на идише, которая родилась в еврейских трущобах Варшавы. Это длинные, по-своему даже поэтические ругательства, грязные, как сточная канава. В армии Корчак выучил парочку крепких выражений, но, пожалуй, до Аронека ему далеко. Дети в ужасе замирают от его слов. Или прибегают с криком к доктору сообщить, что Аронек снова ругается.

Ребенок, видимо, не может себя контролировать, ругается как дышит.

А ведь все дети знают, что бранные слова считаются провинностью. Они ожидают, что и к Аронеку будут предъявлять те же требования. Да, ситуация непростая.

* * *

Корчак подводит к Аронеку Абрашу.

– Теперь он твой старший брат.

– Ну и что ему надо? – Аронек смотрит на Абрашу с опаской. Ему совсем не нравится этот худой, похожий на девчонку мальчишка. Врежешь ему разок, он и заплачет.

– Ничего мне не надо, – говорит Абраша. – Хочешь, расскажу тебе, как мы здесь живем, как все устроено?

– Вот еще, от такой бабы, как ты, помощь мне не нужна, – говорит Аронек, разглядывая нежное лицо Абраши, его длинные руки музыканта и миндалевидные глаза.

– У всех здесь есть старший брат или сестра, – мягко вмешивается Корчак. – И это нормально. Умные ребята, когда надо, что-то подсказывают новичкам. Почему бы тебе не послушать Абрашу? И если к концу дня ты все же не захочешь иметь старшего брата, то пусть так и будет.

Корчак уходит, оставив их вдвоем, и Абраша начинает экскурсию по дому, его окрестностям и закоулкам.

– А что такое суд для детей? – спрашивает Аронек. – Что, учителя могут отправить детей в тюрьму, если захотят?

– Нет, судьи у нас дети. Представь, я был судьей три раза. Даже пану доктору устроили разнос за то, что он говорил с девочкой слишком сердито. У нас здесь все, и учителя, и дети, должны соблюдать одни и те же правила, уважать друг друга. В этом и состоит справедливость. Если кто-то сделает тебе что-то плохое, скажи…

– Тогда я ударю его.

– И получишь сдачи. Начнется драка. Нет, здесь у нас говоришь так: я подам на тебя в суд. И суд рассмотрит твое дело.

Абраша останавливается перед высоким шкафом.

– А в этом шкафу у каждого ребенка есть ящик, чтобы хранить свои вещи. Никто их никогда не трогает. Малыши прячут там пуговицы, веревочки, но никто не смеется и не выбрасывает их сокровища. Понимаешь, здесь действительно уважают детей.

Аронек пожимает плечами и кривит лицо. Так он и поверил, его не проведешь.

Два мальчика направляются к швабре и ведру, аккуратно поставленным прямо в коридоре, на виду у всех.

– И все мы помогаем по дому.

– Ну нет. Чтобы я мыл полы? Да никогда!

* * *

Позже, когда все дети уже улеглись, Корчак садится в кресло в спальне для мальчиков, чтобы почитать им историю из «Короля Матиуша Первого».

Аронек отворачивается, натягивает простыню на голову. После того, что он пережил в гетто, он чувствует себя слишком взрослым для глупых сказок, все это для наивных малышей. Он больше не верит в детство.

Корчак читает дальше, а его грустные глаза то и дело возвращаются к острым лопаткам под простыней, которые торчат, как обломки крыльев.

* * *

Через несколько дней Корчак сидит на скамейке во дворе, пока дети играют. Он закрывает глаза, подставив лицо солнцу, и вдруг чувствует, что рядом с ним кто-то стоит.

Он знает, что, стоит открыть глаза, и он увидит знакомые большие уши и светлый ежик отрастающих волос на стриженой голове в ссадинах.

По крайней мере, от ребенка больше не исходит зловонный запах, означающий распад, преддверие смерти. Доктор заметил, что так пахнут голодающие, истощенные люди.

– Пан доктор, а ты знаешь еще какую-нибудь историю наподобие тех?

– Может, и знаю. Дай подумать. А, вот. Слышал ли ты про летучий корабль в лесу и мальчика, у которого ничего не было, кроме его доброго сердца?

Маленькая рука ложится в ладонь Корчака.

Глава 15

Варшава, сентябрь 1941 года

София отрывает голову от подушки, вытягивает руку. С Мишиной стороны кровать пуста, но простыни еще теплые. Она слышит, как он что-то готовит на кухне. Она облегченно вздыхает. Значит, он дома.

На ночные дежурства в дом Корчака он ходит не меньше трех раз в неделю. Она ведь сама хотела, чтобы он помогал в доме с детьми, но все равно тяжело переносит разлуку. Как же ей плохо, когда его сторона кровати всю ночь остается пустой.

Миша отодвигает занавеску из синели и протягивает ей чашку. День уже начался. За занавеской женщины из двух семейных пар, с которыми они делят крошечную квартирку, горячо спорят, куда пропала чья-то еда, кто первый займет плиту.

Миша сидит на узкой кровати и пьет кофе, София замечает, как дрожат его длинные руки, и понимает, что он нервничает, хотя и старается не показать волнения.

– Что с тобой?

– Ничего.

– Скажи, Миша. Я не ребенок, которого нужно от всего оберегать.

– Деньги, которые мы привезли из Львова, закончатся на следующей неделе. А то, что я зарабатываю рикшей, не хватит даже на еду, все слишком дорого…

София смотрит на его тонкие руки, увитые, как веревками, венами. Как он исхудал, и это сильно беспокоит ее.

– На своем велосипеде ты зарабатываешь меньше, чем тратишь на еду. Оно того не стоит. И я, занимаясь с племянницами, зарабатываю мало.

Он откидывается назад и сжимает ей руку.

– Главное, мы вместе. Пока мы есть друг у друга, мы вынесем все.

С кухни доносится грохот упавшей кастрюли. Занавеску резко отдергивают, и перед ними появляется женщина с нечесаными волосами, которая показывает на другую соседку.

– Вошь, – пронзительно визжит она, – на ней сидела вошь! Неужели она не понимает, как это опасно, ведь полгетто уже умерло от тифа? Как тут убережешься, если она не соблюдает элементарные правила гигиены? Это просто невыносимо!

Занавеска снова задергивается.

* * *

София приходит навестить родных в крошечную квартирку на Огродовой. Мама сидит за столом и наблюдает, как Марьянек играет на полу деревянными кубиками. Ребенок тянет к ней ручки, и София поднимает его.

– Где папа?

Мамин взгляд растерянно блуждает по комнате.

– О, ты же знаешь отца, понес кое-что на продажу, хотя бог знает, неужели у нас еще осталось то, что можно продать?

Она берет сумочку на столе, открывает ее, потом снова закрывает и смотрит пустым взглядом.

– Нужно пойти купить что-нибудь к ужину. Не понимаю, как картошка может стоить таких бешеных денег.

– Я схожу, мама. У меня еще есть время до следующего урока. Может, мне удастся достать яйца.

– Не думала, что доживу до того дня, когда не знаешь, хватит ли тебе денег на яйцо.

– Попробую достать хотя бы одно для Марьянека.

Она выходит на улицу с пустой корзиной, раздумывая, может ли человек со временем привыкнуть к постоянному чувству легкого голода.

* * *

Близится комендантский час. Эрвин идет по одной из безлюдных улиц, проходящих вдоль стены гетто. Днем здесь никого не встретишь, лишь изредка проходит патруль. Но с наступлением сумерек почти все немцы покидают гетто, и тогда на улицах вдоль стены слышны топот и шарканье ног. Это дети бегут по булыжной мостовой, чтобы протиснуться под стеной и выйти с другой стороны через дренажные люки.

Эрвин останавливается около стены, откуда-то из темноты выходит Исаак. Убедившись, что рядом никого нет, они начинают расшатывать кирпичи вокруг дренажного отверстия. Сначала в щель протискивается Эрвин, Исаак остается ждать у проема.

На той стороне никого. Эрвин осторожно поднимается на ноги. Сумерки сгущаются, улица пуста, но в нескольких метрах слышится немецкая речь, взрывы хохота. Эрвин ждет, когда пройдут солдаты, затем направляется в глубь арийской Варшавы.

Никто не обращает на него внимания. Вздернутый нос и светлые, как у поляка, волосы Эрвина не вызывают подозрений, когда он торопливо идет в небольшую пекарню. Первое место, где он побывает сегодня вечером. Он покупает ржаной каравай, такой теплый и аппетитный. Мальчик с трудом удерживается, чтобы не оторвать от него кусок прямо сейчас.

Он возвращается к стене и тихо свистит. Исаак отвечает, и Эрвин передает хлеб через дыру. И ждет, затаившись в тени, прислушиваясь к каждому звуку. Тихий свист раздается снова, Исаак возвращается. Он просовывает в щель руку и передает Эрвину несколько злотых. В гетто хлеб стоит вдвое дороже, чем на арийской стороне, Эрвин купит еще два каравая, а потом их продаст. Ему нужно сделать несколько вылазок. Хлеба должно хватить и для еды, и для продажи, чтобы иметь злотые, ведь назавтра все повторится.

Во время последней вылазки на Рынковой он натыкается на трех поляков, торопливо перебрасывающих через стену мешки на сторону гетто. Внезапно раздаются громкие крики на немецком, слышится топот сапог. Эрвин отступает назад, поворачивает за угол и убегает, за спиной слышны выстрелы.

Он прячется в дверном проеме, пока все не стихает, потом возвращается к деревянному забору. И прислушивается, не раздастся ли топот солдатских сапог, от которого его сердце все еще колотится, как сумасшедшее.

Миша просыпается, услышав, как кто-то крадучись ступает по деревянному полу. Тревога охватывает его, он тут же вскакивает и садится, по коже пробегает озноб. По другой стороне спальни движется короткая приземистая фигура, куртка на ней странно топорщится.

Эрвин. Миша подкручивает карбидную лампу.

Подросток подходит к Мишиной кровати. Он распахивает полу пиджака. Внутри – грубый холщовый мешок, пришитый детской рукой крупными стежками. Порывшись в нем, Эрвин достает караваи черного ржаного хлеба, его глаза радостно сияют в свете лампы.

– Это настоящий, пан Миша. Совсем не такой, как в магазинах гетто, – клейкое месиво пополам с опилками. А еще смотри что.

Он передает Мише крошечный кусочек мыла для рук, завернутый в плотную бумагу. Миша нюхает, мыло благоухает лавандой.

– Ты будешь очень хорошо пахнуть, Эрвин.

– Это для Галинки. Она моя лучшая подруга, пан Миша. Когда мы вырастем, я буду ремонтировать машины, мы поженимся, уедем в Америку и заведем троих детей. И у них у всех каждый день будут молоко и белый хлеб. Сколько захотят.

– Великолепный план.

Эрвин кивает и бережно прячет мыло в пиджак.

– Но, Эрвин, ты понимаешь, что будет, если тебя поймают?

– Побьют, наверное, но я выдержу.

* * *

Миша лежит и размышляет. Сам он тоже не раз перелезал через стену на арийскую сторону, используя вместо лестницы одну из дворовых сушилок для одежды. Но без особого успеха, сумел добыть лишь какой-то мизер – немного картошки, пару буханок. Даже ребенок принес бы больше. У маленьких детей и в самом деле получается лучше, им легче протискиваться сквозь сточные отверстия. Многие родители теперь надеются только на своих шестилетних детей, которые приносят в дом еду.

Миша лихорадочно думает, как найти способ и войти в одну из групп, которые занимаются контрабандой продуктов по-серьезному. Благодаря этим людям гетто выживает. Он слышал о домах на границе гетто, в которые через чердаки или подвалы каждый день доставляют сотни мешков с продуктами, о дыре в стене, в которую через трубу заливают галлоны молока.

Правда, без нужных связей нечего и мечтать об этом. Если за вас не поручатся, никто не возьмет вас в такое серьезное дело, которое приносит реальную пользу, обеспечивает гетто едой.

И все же на каждого контрабандиста, рискующего жизнью, чтобы прокормить голодающее гетто, находится человек, который стремится извлечь выгоду из здешней нищеты, взвинчивает цены до заоблачных, который не гнушается связями с гестаповцами, просиживая с ними в захудалых ночных клубах, который готов выдать им любого, если предложат хорошую цену.

Как связаться с контрабандистами, не оказавшись при этом в тюрьме Павяк?

В тяжелых раздумьях Миша лежит без сна, от невыносимого голода у него сводит желудок.

Глава 16

Варшава, сентябрь 1941 года

– В жизни так не пугался.

Господин Розенталь кладет на стол книги, которые он пытался продать на улице Новолипки.

– Стою я со своими книгами, и тут появляется польский полицейский и идет прямо ко мне. Потом-то я понял, кто это. Никогда не догадаешься. Станислав Зымковский. Помнишь, мама? Много лет назад мы учились вместе в гимназии. И что ты думаешь? Он сказал мне, что занимается контрабандой еды в гетто. Предлагает нам хлеб по хорошей цене. И это еще не все. Он ищет надежного человека, чтобы помогал им по эту сторону стены. Так что я рассказал ему о Мише, и Зымковский хочет, чтобы он встретился с евреем Якубом Фридманом, с которым они вместе работают. Что скажешь? Разве это не хорошие новости? Он хочет, чтобы Миша встретился с ним в кафе Зглиновича.

– Миша не ввяжется ни в какую контрабанду. Ты хоть понимаешь, как это опасно? – говорит ему гневно София.

Но, услышав ее ответ, Миша отводит глаза.

– Может, тогда бы разрешились наши проблемы, – тихо произносит он.

– А что, если эта встреча – ловушка, чтобы вычислить контрабандистов? Мы не можем так рисковать.

– Но разве не риск продолжать в том же духе, сколько еще мы протянем без денег, без еды?

София не может заснуть, с улицы раздаются крики голодных детей. Она знает, что Миша прав. У них нет выбора, если они хотят выжить.

* * *

Миша сидит в кафе Зглиновича через несколько столиков от стеклянного окна. Кафе находится на нижнем этаже нового элегантного жилого дома, построенного во времена, когда мир стремительно развивался, становился все лучше. Отсюда хорошо видны трехметровые деревянные ворота и охранники, которые проверяют всех: грузовики, повозку с лошадью, пешеходов. Охрана тройная: немцы с винтовками, польская полиция в синей форме с черными лаковыми фуражками и еврейские полицейские, одетые кое-как в штатское, вся их форма заключается в ремне, фуражке и дубинке.

Миша уже выяснил, что, если понадобится, он может ускользнуть из кафе через задний выход. Он старается поменьше вертеть в руках свой стакан с чаем, чтобы не расплескать. Высокий широкоплечий мужчина в фуражке и ремне еврейской «Службы порядка» стремительно проходит мимо окна и заходит в дверь. Он осматривает зал, подходит и садится за стол к Мише. Это и есть Якуб Фридман.

Официант приносит кофе, Фридман перекидывается с ним парой слов. Его здесь, видимо, хорошо знают. Даже любят. Уж очень быстро официант принес заказ.

Фридман высокий, здоровый, совсем не истощенный. У него открытое правильное лицо, внушающее доверие. Он довольно красив, из тех мужчин, на которых заглядываются женщины. Но из-под гражданского костюма виднеется обязательная для службы порядка сверкающая белизной рубашка – кто же еще сейчас может позволить себе такое идеально чистое белье? Миша переводит взгляд на полицейскую фуражку, которую Фридман кладет на стол вместе с парой дорогих кожаных перчаток. Кое-кто из полицейских-евреев, похоже, считает, что жестокое, как у нацистов, поведение делает и их самих нацистами, привилегированными и неприкасаемыми. Этому человеку нельзя доверять.

Фридман замечает Мишин взгляд.

– Что, неприятно разговаривать с полицейским?

– Что ж приятного? Только не я в этом виноват.

Фридман зажигает сигарету, предлагает одну Мише, но тот отказывается.

– Все мы рискуем, и ты, и я. Вопрос в том, на что ты готов, чтобы выжить?

– Я точно не готов работать с теми, кто связан с гестапо.

– Ну, хоть в чем-то мы согласны. Но может случиться так, что ты окажешься в руках гестапо. Готов ли ты к этому?

Миша выдерживает его взгляд и говорит твердо:

– Если я смогу доставать припасы для Корчака, для моей семьи, то готов.

– Естественно. Уж для Корчака мы сделаем все, что в наших силах. Достанем продукты по хорошей цене.

Миша пытается не показать, как благодарен Фридману за эти слова. У него все еще есть вопросы.

– А ты уверен в своих польских соратниках? Им можно доверять?

– Это надежные люди. Им, конечно, нужно зарабатывать на жизнь, но они делают это не только ради выгоды. Поляки начинают понимать, что здесь происходит, рассказывают другим о кучах трупов. Они знают все от тех, кто за стеной, к тому же ветер доносит до них запах смерти, и они понимают, что этим запахом веет и в их сторону. Знай же, на каждого поляка, который способен шантажировать еврея или выдать его, приходится вдвое, втрое больше тех, кто способен пойти на риск – да что там, уже рискует своей жизнью, – чтобы помочь еврею. Полякам, которые работают со мной, я доверяю, как собственным братьям.

Миша не сводит глаз с гладкого, красивого лица Фридмана. Он кажется таким искренним, таким умелым и полным сил. И в энергии Фридмана, в его стремлении идти на риск и добиваться своего вопреки всему есть что-то созвучное неуемному желанию Миши действовать, не сидеть сложа руки. Инстинкт подсказывает ему – Фридману можно доверять. Возможно, со временем они даже станут друзьями.

– Так что я должен делать?

* * *

Для начала все, что требуется от Миши, – сидеть в кафе напротив ворот и ждать телефонного звонка. Фридман работает с польской парой, Тадеушем и Ядвигой Блажевскими. Когда они готовы пройти через ворота, звонят в кафе и просят Мишу к телефону – бармен получает за это свою долю. Миша произносит пароль, давая им знать, что у ворот дежурит нужный охранник – тот, кто возьмет взятку, и молодая пара въезжает в гетто. Припасы спрятаны в тележке под фальшивым дном.

– Не знаю и знать не хочу, где ты его достаешь, – говорит Стефа, когда Миша вносит в приютскую кухню что-то невероятное – коробки с салом. – Спасибо, конечно. Нам так нужен жир для детей, в нем витамины. Поблагодари своих друзей. Только ты ведь осторожен, правда, Миша?

София тоже беспокоится.

– Любимая, я буду осторожен. Обещаю, – говорит он, когда они обнимают друг друга в тесной кровати, она, как всегда, обвивает его рукой свои плечи, будто стремясь укрыться и оказаться в их маленьком мире, где существуют лишь ее любовь, ее близость.

А он думает, как сказать ей, что Фридман уже спросил, готов ли он выйти из гетто в Варшаву и помочь загрузить тележку на складе в Воле.

Глава 17

Варшава, сентябрь 1941 года

Сегодня Корчак в качестве наблюдателя участвует в заседании детского суда. Он сидит в одном из рядов и слушает Галинку, которая рассказывает залу о происшествии, из-за которого все и собрались.

Это сложное дело. Слева от Галинки сидит надутый Аронек, скрестив руки на груди. Он прижимает их так крепко, будто бы кто-то собирается расцепить их и узнать, что творится у него в душе. На лице мальчика застыли гнев и горечь.

– Я положила шоколад в ящик. Это была маленькая шоколадка, подарок, – Галинка краснеет, – от Эрвина. Я не хотела есть ее сразу же. Хотела оставить, потому что она особенная. И я думала, что в ящике она будет в целости и сохранности, пока не придет время поделиться. А вчера пошла посмотреть, а ее нет! И Сара сказала, что видела, как Аронек закрывал мой ящик. Он уходил и как-то странно прижимал руки к джемперу.

– Так и было, Сара? – спрашивает Хая, черноволосая девочка с большими карими глазами и серьезным лицом. На сегодняшнем заседании она судья.

Сара кивает, по ее широко раскрытым глазам видно, как тяжело ей подтвердить это.

– Ну а ты что скажешь? – спрашивает Хая Аронека.

Аронек сжимает руки еще крепче, смотрит на Хаю.

– Зачем ей вообще было нужно хранить этот дурацкий шоколад в своем ящике? Глупость какая.

Гул изумления вырывается у детей, собравшихся вокруг стола заседаний. Он, по сути, признается. Эрвин вскакивает, сжав кулаки, но сидящий рядом Миша осторожно тянет его вниз и усаживает на место.

– Пусть суд закончится, – шепчет он кипящему от гнева мальчику. Миша знает, что шоколад принесен с арийской стороны во время одного из походов Эрвина. И он знает, что это не обычная плитка шоколада. Маленький прямоугольник, свидетельство любви Эрвина к Галинке, ясно говорит, на какой риск он готов идти ради нее.

В стороне подавленно вздыхает Корчак. В Аронека он вложил столько времени и любви. И вот наконец тот начал доверять другим детям, завел друзей, стал играть с ними, как все нормальные дети. Забыл даже свои невообразимые ругательства.

Особенно он привязался к своему старшему брату Абраше. И вдруг эта кража. Отчего, почему?

– Неужели тебе нечего сказать в свою защиту? Объясни нам, почему ты съел шоколад Галинки?

– Я не ел, – хмурится Аронек.

– Тогда где он?

– Откуда я знаю? Я его продал.

По залу опять пробегает ропот возмущения.

– Ну ты хотя бы сожалеешь о своем поступке?

Аронек мотает головой, уставившись в пол.

– Так где же деньги?

– Потратил.

– Потратил на что? Что же ты купил на них?

– Это мое дело.

– Неужели тебе нечего сказать в свою защиту? – Хая выглядит встревоженной. – Воровство – серьезный проступок. Если совершаешь три серьезных проступка, тебя просят покинуть дом.

– Я и не просил приводить меня сюда. Могу уйти в любое время.

Корчак снова вздыхает. Аронек действительно приходит и уходит, когда захочет, хотя и слишком маленький, чтобы выходить на улицу, ему всего девять. Несколько дней назад мальчик исчез на целый день. Что он задумал? Есть дети, которые настолько настрадались от неустроенной и жестокой уличной жизни, что им так и не удается вернуться к нормальной. Такие прискорбные случаи хоть и редко, все же бывают.

Шимонек встает.

– Хая, Аронек мог взять еще что-нибудь.

– Ты уверен, Шимонек?

– Сегодня утром он открыл ящик Абраши. И почти сразу снова закрыл. Может, он взял что-то и оттуда.

Лицо Аронека становится пунцовым. Он смотрит в пол, как будто его только что оскорбили. Руки крепко прижаты к груди.

Суд совещается и выносит решение.

– Суд считает, что пан доктор и Абраша должны спуститься и заглянуть в ящик.

Шкаф находится этажом ниже. Через некоторое время они слышат шаги на лестнице. Абраша врывается в зал, широко улыбаясь, показывая небольшой квадратный конверт.

– Это новая струна для моей скрипки. Та, которую мне нечем было заменить, когда она лопнула. Это ты ее туда положил, Аронек?

Аронек застигнут врасплох, его вина очевидна, к тому же его уличили в мягкости и девчачьей нежности. Теперь уже ясно, что именно он украл шоколад, чтобы купить струну. И где только ему удалось отыскать ее, ведь до этого Миша обошел в поисках ее все гетто. Так вот куда Аронек убегал на прошлой неделе. Он перелез через стену, чтобы купить струну.

Подсудимый пожимает плечами.

– Ну, я. И что?

Суд взволнованно совещается. Аронек смотрит на них. Наконец у них есть вердикт.

Хая зачитывает его:

– Суд заявляет, что проступок Аронека был совершен из добрых побуждений, к тому же он пробыл здесь не очень долго и, вероятно, просто не знал, что мог бы поговорить с паном доктором о том, как достать струну честным путем. Поэтому суд на этот раз выносит ему предупреждение и приказывает когда-нибудь в будущем при первой же возможности вернуть Галинке шоколад взамен украденного.

Абраша почти не слушает. Он бежит за своей скрипкой и уже затягивает колок, слушает, как звучит новая струна, щипает ее и настраивает, пока струна не запоет в гармонии с остальными. Он достает смычок и, закрыв глаза, играет первые ноты «Ночи в лесу». На мгновение он открывает глаза и смотрит на Аронека ласково и благодарно. Звуки музыки уносят детей из комнаты в тихую ночь среди высоких сосен. Руки Аронека распрямляются, гнев на лице исчезает, теперь это снова лицо ребенка. Мальчик с короткими волосами и большими ушами, запутавшийся, но вовсе не безнадежный.

Глава 18

Варшава, сентябрь 1941 года

Вернувшись в комнату на улице Лешно, София находит записку от Миши. Он в приюте, пришлось выйти на внеочередное ночное дежурство.

Расстроенная, София садится на кровать, чуть не плача. Умом она понимает, что он должен помогать приюту, ведь это главное в их жизни, то, чему они служат, во что верят. Но как же тяжело, когда его нет рядом. Да и когда он дома, приходится разговаривать шепотом, ведь в квартире живут несколько семейных пар, слышен каждый скрип и стон.

На аренду этой ужасной комнатушки уходят все деньги, которых и так в обрез, не хватает на еду, на семью, на детей. К тому же все больше Софию беспокоят родители. С каждым днем становится все труднее от них уходить. Она видит, что они стали совсем беспомощными, плохо понимают, как выжить в этой реальности. Вдобавок мать Софии обожгла руку, стоя у плиты. А ведь там с ними еще и малыш Марьянек.

София знает, как нужно поступить. Она должна переехать к родителям и помогать им с мальчиком. Но в крошечной квартирке на Огродовой просто нет места для еще одной семьи. Об этом не может быть и речи.

Значит, им с Мишей придется жить отдельно. Мысль о разлуке кажется невыносимой.

И все же она понимает, что рано или поздно другого выхода не будет.

Она лежит без света в их тесном закутке и думает, как начать с Мишей разговор о том, чтобы пожить отдельно.

Скоро ей придется произнести горькие слова. От этой мысли слезы бегут у нее по щекам.

* * *

На следующий день Миша приходит в квартиру на Огродовой. Скромный обед состоит из картошки с каплей маргарина и маленького кусочка селедки.

Лютек тоже там, его маленький сын у него на коленях. Лютек принес картошки, но немного, всего несколько штук. Он плохо выглядит, давно не работает. Продал зимнее пальто. Говорит, добудет другое, когда станет холодно.

В лучах закатного солнца София и Миша возвращаются в квартиру на Лешно, Миша смотрит с беспокойством.

– Сегодня вечером ты была какая-то тихая. Что случилось?

– Давай забудем про войну, хоть на пару минут. Представь, будто мы гуляем по набережной, покупаем мороженое. Или, может, как раньше, идем в парк в то кафе, где под деревьями маленькая танцплощадка. Там сегодня будут играть новые песни.

Они идут в молчании, вокруг все те же отчаявшиеся нищие и уличные торговцы, все то же зловоние и грязные тротуары.

Когда они подходят к дому, София наконец останавливается под аркой и поворачивается к Мише.

– Дорогой мой, мы пытались изо всех сил, но больше так невозможно. Эта комната нам не по карману, слишком уж дорогая теперь еда. – Она делает паузу, не желая упоминать голод, от которого постоянно сводит их пустые желудки. – Да и мне нужно быть с родителями, помогать им с Марьянеком. Понимаю, что это значит. Вдвоем в их квартире мы просто не поместимся, но ведь ты столько времени проводишь в приюте. А видеться мы все равно можем каждый день.

Миша закрывает глаза и нежно прижимает ее к груди.

– Я знаю. Я тоже об этом думал. Мне нужно вернуться к Корчаку. Им так нужна помощь.

В квартире наверху заводят граммофон, звучит знакомая варшавская танцевальная мелодия. Она утыкается в его теплую шею, вдыхает запах его кожи, который успокаивает ее, хотя и не отличается свежестью. Ведь сейчас у них нет возможности принимать душ. Наверняка и ее волосы пахнут не лучше. Они какое-то время слушают музыку. Ее душа разрывается от боли.

– Я не вынесу, Миша, если не буду видеть тебя каждый день.

Он трется щекой о ее волосы.

– Это не навсегда, дорогая. Когда-нибудь все закончится. А сейчас мы не можем поступить иначе.

Они долго стоят обнявшись, от слез Софии на Мишиной рубашке остается влажный круг. Тыльной стороной руки он вытирает себе глаза. София чувствует, как он пытается вытащить что-то из куртки.

Из бумажника он достает фотографию. Лето, лагерь «Маленькая роза», они стоят на ступеньках деревянной дачи, взявшись за руки.

София смотрит не отрываясь. Вот они счастливо улыбаются, будто уверены, что впереди у них вечное лето и прекрасное будущее, в лучах яркого солнца их белая одежда кажется ослепительной. София выглядит как юный подросток с пухлыми, круглыми щечками. Она поднялась на ступеньку выше, чтобы быть вровень с ним. Он бережно держит ее руку, как будто это выигранный приз. С тех пор прошло два года.

Сейчас постаревший Миша с запавшими глазами достает чернильный карандаш и аккуратно пишет на обороте: «Дорогая София, верь, что когда-нибудь мы снова будем вместе и будем так же счастливы, как в тот день в “Маленькой розе”».

Они не спят всю ночь, обнимая друг друга, переговариваясь шепотом до самого рассвета.

Утром Миша уходит рано, он должен выполнить срочное поручение Фридмана. А потом переедет в приют.

Софии нужно собрать вещи для переезда на Огродову, это не займет много времени. Но она неподвижно сидит на кровати и смотрит на молодую пару на фотографии, которая, взявшись за руки, стоит в лучах яркого солнца. Слезы набегают на глаза, будто от слишком яркого солнечного света на фото.

Здесь, в гетто, время повернулось вспять, и они с Мишей снова не женаты.

Глава 19

Варшава, сентябрь 1941 года

– Пан доктор, вы можете завязать мне шнурки?

Шимонек, самый младший в доме, стоит перед Корчаком, у него развязался ботинок.

– Мы сделаем лучше, сынок. Я научу тебя, и ты сможешь завязывать шнурки сам. Никогда не рано научиться делать что-то самому. – Он кладет перед мальчиком свой холщовый мешок с завязками. – Это нужно продеть сюда и затянуть. Теперь попробуй. Еще раз. Видишь, получилось. Молодец.

Шимонек уходит, с гордостью глядя на свои ботинки.

Стефа спросила, может ли Корчак достать сегодня каких-нибудь продуктов с жирами. С таким же успехом она могла бы попросить несколько мешков золота. Хотя, возможно, сегодня ему удастся раздобыть немного колбасы. Он отправляется узнать, поступила ли в магазин колбаса, которую обещали выдать по записке из юденрата.

Продавщица за прилавком кричит на мужчину:

– Сало ему, видите ли, несвежее. Убирайся, если не нравится. Не задерживай других, вон какая толпа собралась.

– Мадам, что у вас за магазин? – отвечает худой, профессорского вида мужчина в старом пальто. – Как вы можете обманывать покупателя за его же деньги?

Она небрежно размахивает запиской из гетто, будто это что-то мерзкое, и шумно вздыхает, колыхаясь всем телом.

– Он думает, это магазин. Это не магазин, а вы не покупатель. И я ничего не продаю, и вы мне не платите, потому что эти клочки бумаги, которые здесь называют деньгами, ничего не стоят. Зачем мне обманывать вас, если никакой выгоды я не получаю?

Когда подходит очередь Корчака, глядя, как ему взвешивают небольшой кусок колбасы, он шутит:

– Такой маленький и такой дорогой, можно подумать, что он из человеческого мяса?

Продавщица безразлично смотрит на него.

– Откуда мне знать? Меня не было рядом, когда ее делали, – отвечает она без тени улыбки. Шутка не удалась.

Он кладет жалкий кусок салями в холщовый мешок и направляется в Еврейский совет, чтобы увидеть его главу, своего старого друга Адама Чернякова.

Корчак поднимается по лестнице в кабинет Чернякова, он хочет оставить ему приглашение в приют на праздник Йом Кипур. Мясистое лицо Чернякова выглядит изможденным: слишком тяжело ему дается роль посредника между гетто и гестапо.

– Повязки как не было, так и нет, – говорит Черняков, не отрывая глаз от конторской книги. Он снимает очки с длинного носа и потирает толстые щеки. Как подобает чиновнику, Черняков всегда безупречно одет и серьезен, никогда не улыбается. Однако в усталых глазах за очками светятся доброта и юмор.

Корчак опускается в кресло напротив и вытягивает ноги в старых ботинках. Он постукивает по подлокотникам пальцами, на которых все еще видны слабые пятна никотина от его любимых сигарет. Сейчас не может быть и речи о том, чтобы тратить деньги на курение, но его пальцы все еще помнят удовольствие, которое доставляли ему эти маленькие бумажные палочки.

– Что-то я не понимаю. Почему это в последнее время все здесь очень спешат куда-то, если видят меня в коридоре?

– Чему же тут удивляться, Корчак? Из-за тебя их грызет совесть. Все боятся встречи с тобой. Сколько бы мы ни дали вам, этого всегда недостаточно. Вот они и убегают.

– Неужели это так много – пара мешков картошки для моих детей? И не всегда я прошу. Сегодня, например, заглянул сюда, чтобы кое-что принести. Вот. – Он кладет перед Черняковым приглашение в приют на концерт.

– Спасибо. Знаешь, вот уже почти десять лет прошло, а я до сих пор вспоминаю твою пьесу в «Атенеуме»[9]. Того безумного генерала, топающего по сцене, который хотел все сжечь – все книги, всех евреев. Тогда критики назвали пьесу слишком мрачной, а теперь она кажется пророческой.

– А ведь свои идеи Гитлер изложил еще раньше в той маленькой книжечке, но люди и не подумали ее прочитать. И все же нельзя по Гитлеру судить обо всех немцах. Когда немецкий народ поймет, что творится от его имени, он сразу же положит этому конец.

– Может, ты и прав. По крайней мере, для гетто есть хорошие новости, проблеск надежды. Нам наконец-то разрешили открыть здесь школы. Шесть.

Корчак просматривает официальную бумагу из дворца Брюля и возвращает ее. Она не вызывает у него особого восторга. Черняков знает, что в приюте Корчака все это время и так работала школа, умело маскируясь под развлекательные мероприятия, лекции, библиотеки, журналы, – все, что могло благополучно пройти нацистскую инспекцию, которая бдительно следила за тем, чтобы юные еврейские умы не получали образования.

– Как ты не понимаешь? Если сейчас нам официально разрешают учить наших детей, значит, нацисты задумываются о будущем гетто. – Черняков снимает очки, чтобы протереть их аккуратно сложенным платком, и пристально смотрит на Корчака испуганными глазами. – Знаю, люди уже сочиняют песни о моем толстом животе, о том, как я любезничаю с немцами. Но кто-то должен это делать, чтобы получить для гетто как можно больше послаблений, чтобы хоть как-то облегчить там жизнь.

– Друг мой, если бы ты отказался от этого поста, они просто расстреляли бы тебя и назначили кого-нибудь другого. Да еще такого, которому было бы наплевать на судьбы людей.

– Я стараюсь. Требую улучшить условия. Чаще всего получаю отказ, но все, что я могу – пытаться снова и снова.

Он подходит к бюро, берет из стопки небольшой квадратик бумаги, насыпает на него порошок от головной боли, складывает бумагу конусом и проглатывает лекарство, запивая водой. Черняков постоянно страдает от мигрени.

– Скажу тебе как другу. К чему скрывать, в этой войне вряд ли удастся выжить всем узникам гетто. В приютах для бездомных от голода и болезней люди умирают сотнями. Уму непостижимо. Вчера я вышел от врача с пачкой порошка от головной боли, вдруг на меня налетела какая-то женщина, выхватила пакет из рук и тут же проглотила содержимое, настолько она была голодна. – Черняков смотрит запавшими глазами. – Но пока мы можем заботиться о наших детях, защитить наших малышей, у нашего народа еще есть надежда. И пока она остается, я буду ходить во дворец Брюля каждый день, буду пытаться получить какие-то уступки для гетто, что угодно, чтобы помочь нашим людям пережить этот кошмар. И, постой-ка, я напишу записку насчет картошки. Скажи им, чтобы тебе выдали два мешка.

– Спасибо. Спасибо, друг мой. А нельзя ли выдать три?..

Глава 20

Варшава, октябрь 1941 года

Миша уткнул подбородок в шарф, приподнял воротник. Проулок между двумя серыми фабриками в Воле безлюден, но Миша внимательно смотрит в обе стороны. Здесь, на углу улицы в арийской Варшаве, все кажется ему нереальным. По телу пробегает озноб, будто он, пришелец из другого измерения, очутился в запретном подземном мире. Воздух пронизан капельками тумана, и здания в мрачном послеполуденном свете кажутся нечеткими и призрачными. Для обитателей гетто арийская Варшава стала теперь не чем иным, как легендой, мечтой.

Если его поймают, он никогда не вернется домой.

Отсюда он видит Тадеуша и Ядвигу, они торопливо загружают мешки с крупой в тележку, которая стоит внутри склада у самого входа. Лошадь перебирает ногами и бьет копытом, животное чувствует напряженную атмосферу и тоже нервничает. Если Миша увидит, что кто-то идет, он снимет фуражку, а его соратники сразу набросят брезент на мешки с гречкой и исчезнут на складе.

Со склада доносится стук молотка, там приколачивают гвоздями второе дно телеги. Но не слишком крепко, ведь в гетто его снова придется открывать, чтобы достать груз. Выходит Тадеуш и протягивает Мише яблоко. Невысокий и круглолицый, он выглядит почти мальчишкой. Несмотря на холод, его лицо блестит, он вспотел, таская тяжелые мешки.

– Надо бы как-нибудь выпить по кружечке пива.

– Надо бы, – вяло улыбается Миша.

Сверху повозка завалена мусором, Миша залезает на нее и щелкает лошадь кнутом. Обычный польский рабочий возвращается домой.

Когда они подъезжают к воротам гетто, у Миши внутри все сжимается. Денег на взятки у него достаточно, и он видит, что дежурит, как обычно, нужный охранник, но ладони все равно потеют и скользят по поводьям, когда у караульной будки к нему направляется немец, продолжая через плечо разговор с другим немцем. Оба смеются над толстым гусем, свисающим с пояса охранника.

Немец рассеянно проверяет бумаги Миши, вынимает из них купюры и кладет к себе в карман.

Миша щелкает кнутом, повозка трогается.

Его сердце колотится. Прямо в воротах на табурете сидит еще один немецкий охранник в сверкающих сапогах, по фамилии Франкенштейн, невысокий, похожий на обезьяну. Его лицо будто вырубили из грубого куска дерева, стеклянный взгляд выдает в нем человека без сердца. Он поклялся расстреливать по еврею в день и не садится завтракать, пока не убьет одного. В гетто он известен тем, что жестоко избивает детей-контрабандистов, которых поймает, и стреляет из окна в случайных прохожих на улице. Сегодня он уже насытился, сидит на табурете, расставив ноги, и клюет носом. Телега с грохотом проезжает мимо него.

Это еще не все. Миша должен остановиться во второй раз. Польский полицейский в синем мундире поднимает руку, проверяет бумаги и осматривает мусор, который везут на кладбище Генся. Он возвращает бумаги, оставив себе только что добавленные купюры, и машет рукой, что можно проезжать.

Несколько монет полицейскому-еврею, и вроде бы дело сделано, но тот не отпускает поводья и жестом показывает Мише, чтобы тот наклонился.

– Передай своему Корчаку. Похоже, ему снова придется переезжать.

– Что вы имеете в виду?

– Территорию гетто сокращают. В любой день тысячи будут выброшены на улицу. Корчаку нужно поскорее подыскать какое-то приличное место.

* * *

Миша опускает тяжелый мешок на кухонный стол, но сегодня Стефа не улыбается. Она выглядит потерянной и измученной, просматривая номер «Еврейской газеты».

– Миша, ты уже видел? Это какое-то безумие. Они снова заставляют нас переезжать. Куда на этот раз?

Миша читает новость. Все объекты, граничащие с арийской территорией, должны быть исключены из гетто. Он изучает новую карту и понимает, что задумали немцы. Никаких зданий рядом со стеной, кварталы гетто будут окружены только полосой мощеной дороги. Тогда территорию будет легко патрулировать, и охота за контрабандистами станет для охранников просто забавой. Мешки с мукой больше не передать через чердаки и подвалы. Проносить еду станет гораздо труднее.

Гетто будет зажато петлей голода.

– И всего несколько дней, чтобы что-то подыскать, – продолжает Стефа. – Доктор уже пошел разузнать, что и как. Не знаю, выйдет ли у него что-нибудь. Он и без того измотан, по ночам почти не спит, пишет дневник, целый день бродит по улицам, а теперь еще и эта беда. О, вот и он.

Входит Корчак, бледный как полотно, морщины на изможденном лице стали еще глубже. Не снимая пальто и кашне, он опускается на табурет у плиты.

– В Еврейском совете говорят, что ничего не могут сделать. Похоже, нам снова придется переезжать.

– Но они хотя бы сказали, куда именно?

– Нет. И все-таки у нас есть друзья, которые пришли на помощь, влиятельные люди.

– Надеюсь, вы не ходили к этому бандиту Ганцвайху? Он постоянно вертится вокруг вас, сует свои деньги. Хочет обелить свою репутацию. Самый рьяный пособник гестапо.

– Стефа, успокойся. Нет, наш спаситель – маленький ангел в фартучке. Ваша невестка, Миша. Кристина. Но она говорит, что нам нужно посмотреть это место прямо сейчас.

* * *

Забрезжил луч надежды. Пустующее здание клуба бизнесменов на улице Сенной до войны считалось одним из самых шикарных мест Варшавы. Да и сейчас, оказывается, еще остались люди с деньгами. По дороге они видят одну из таких, женщину в маленькой шляпке, которая, как ни в чем не бывало, выгуливает собаку и словно не замечает новый забор из колючей проволоки, выросший посреди дороги.

Клуб располагается на двух верхних этажах большого жилого дома. Кристина работает этажом ниже, в кафе Татьяны Эпштейн. Она снимает фартук и берет ключ с доски у себя за спиной.

– Мы всем говорили, что там занято, – говорит Татьяна. – Надо же было как-то придержать место до поры до времени.

Вход с улицы впечатляет, двойные двери, балкон над портиком, но внутри… о, боже! Разруха и грязь. На первом этаже возвышается сцена, в глубине она заставлена нарисованными масляной краской старыми, потертыми декорациями.

– Не слишком подходящее место для детей, – сказала Стефа, глядя на пустую комнату, покрытые пылью доски. – Может, наверху будет лучше.

Этажом выше они проходят через бальный зал с мраморными колоннами и зеркалами на стенах. Сквозь разбитые стекла высоких окон сильно дует.

– Летом здесь была школа архитекторов, но, когда похолодало, они переехали в другое место, – говорит Кристина.

– Неудивительно. Зимой этот зал не протопишь, – мрачно говорит Стефа.

– Если утеплить, здесь могли бы спать старшие мальчики.

Корчак старается держаться бодро, но его охватывает тревога. На память приходят случаи, когда беженцев и нищих размещали в подобном, большом и неприспособленном, здании вроде синагоги или закрывшейся фабрики, а через несколько недель или дней голод и тиф опустошали наспех построенные нары.

Нет, такого он не допустит. Стефа идет рядом с ним. Вместе с ней они превратят его в дом для детей, теплый и уютный.

Он садится на пыльный стул и топает по паркету.

– Его нужно просто как следует натереть.

– Но ведь здесь всего одна грязная уборная для двухсот детей и персонала.

– Значит, купим ведра и будем опорожнять их каждое утро.

– Сначала здесь нужно все хорошенько оттереть, – говорит Стефа.

Кристина возвращается из кафе внизу с метлами и шваброй. Корчак снимает пальто и куртку, закатывает рукава, тянется за метлой.

– О нет, пан доктор. Я сама, – говорит Кристина.

– Вот чем обычно заканчиваются благородные жесты – приходится махать метлой или чистить картошку.

– Ты, – говорит ему Стефа, – только путаешься под ногами. Сходи узнай у Татьяны насчет аренды. И выпей чего-нибудь горячего.

Он идет к выходу, но внезапно возвращается, берет Стефу за руки и нетвердо говорит:

– Мы справимся, Стефа, дорогая, правда?

– Справимся, – отвечает она. – Мы всегда справляемся.

Глава 21

Варшава, декабрь 1941 года

Мрачный декабрьский день в большом зале на улице Сенной. Галинка зажигает последнюю свечу в меноре, дети собираются вокруг. Маленькие огоньки разгораются, унося мрак и уныние под высокие потолки, загоняя их в самые дальние углы.

– Смотрите, даже самая маленькая свечка сильнее темноты, – говорит Корчак детям. – Вот и мы всегда должны верить в то, что каждое доброе дело сильнее зла.

Сэмми играет вступление к ханукальной[10] песне, и дети начинают негромко петь. Стоящая позади детей София берет Мишу под руку. Сара крепко держит ее за другую, прижавшись головой к плечу Софии, и смотрит на свечи.

Корчак всегда любил это время. Когда-то в прежнем доме сирот празднование Нового года начиналось при ханукальных свечах по еврейскому обычаю, потом свечи зажигались на рождественской елке, как принято у поляков. Польские дети присутствовали на еврейском празднике. Еврейские водили с ними хороводы вокруг рождественской елки. Разве это плохо, когда варшавские дети разных национальностей вместе отмечают праздники, знают и уважают обычаи друг друга?

До войны в Праздник огней в доме готовили особые блюда: картофельные оладьи, пончики с вареньем. Но в этом году праздничного стола не будет, сейчас мало что из продуктов удается провезти в гетто. Все, что могут доктор со Стефой, – устроить детей в новом доме более-менее комфортно и каждый день кормить.

И в целом у них получается неплохо. Ночью зал заставлен рядами кроватей, на которых под белыми одеялами спят дети. Между рядами едва можно протиснуться. По центру расставлены ширмы, разделяющие кровати мальчиков и девочек, и ночью зал похож на больничную палату. Сцена теперь служит столовой. В глубине оставили декорацию – лес и коттедж под лунным небом. Она создает ощущение нереальности, мимолетности происходящего, но детям нравится, они чувствуют себя участниками спектакля. Если вдуматься, они и в самом деле живут по сценарию драмы, которая написана Ницше и поставлена Гитлером.

Днем кровати сдвигают. Как и прежде, в доме действуют уголок для чтения, кружок рукоделия, швейный кружок, кукольная мастерская, хор и драматический кружок, детский суд и газета.

Но теперь все не так, как раньше.

Вот уже несколько недель доктор не видел ни одного польского лица. Для евреев ввели смертную казнь за выход из гетто, для поляков ужесточили наказание за вход без разрешения. И теперь гетто стало еще более изолированным. Даже детей, пойманных на арийской стороне, больше не отправляют в тюрьму, а хладнокровно расстреливают на месте. Каждодневные визиты многочисленных польских друзей, приезжающих провести день в приюте, полностью прекратились.

На Хануку Марина, другие польские учителя, и в их числе Ида и Неверли, собрали что смогли, а Миша контрабандой провез посылку в гетто. Но сейчас и на арийской стороне стало тяжело.

Песня закончилась. Дети стоят и смотрят на свечи. Корчак разглядывает их лица, исхудавшие и не по-детски серьезные.

За стеной раздается слабый шум проезжающей машины. Стефа негромко хлопает в ладоши, и дети занимают свои места за столами, чтобы приняться за ужин – миску вареной гречки и ломтики черного хлеба.

– Ну вот, теперь новый указ, – говорит она Корчаку, когда они стоят рядом и смотрят, как едят дети. – Немцы под страхом смерти заставляют нас сдать весь мех до кусочка. Каждую шубу, каждую меховую стельку.

– Но это же хорошие новости, Стефа.

– Чем же, по-твоему, они хороши? Мне придется отпороть воротник на пальто, а он называет это хорошими новостями. В такой-то холод.

– Ну как ты не понимаешь? У фюрера-то, видимо, дела идут не слишком хорошо, раз ему приходится отнимать у женщин меховые воротники. Русская зима одолела Наполеона, одолеет и Гитлера, попомни мои слова.

Глава 22

Варшава, январь 1942 года

Они решили, что больше не могут принимать детей.

Лишь на этот раз Стефа делает исключение для друга ребенка своей подруги. Она дала Корчаку адрес одного из приютов для беженцев на улице Налевки. Это заброшенная мастерская, вместо кроватей здесь второпях беспорядочно наставили грубые деревянные платформы, покрытые соломой, на полу повсюду валяется мусор.

Даже в гетто, где, кажется, невзгодам нет конца, приюты для беженцев – самые ужасные места. Жители окрестных деревень и городов приезжают в Варшаву, ограбленные и изможденные, без еды, без имущества, без инструментов – а ведь без них они не могут заниматься своим ремеслом и зарабатывать на жизнь. Их поселяют в синагогах, в церквях или мастерских, и очень быстро большинство несчастных погибают от голода и тифа. Местные домовые комитеты стараются собрать средства, Корчак устраивает в приюте благотворительные концерты в помощь беженцам, но все это – капля в море. Средств требуется несравнимо больше.

Корчак оглядывается вокруг, ищет женщину. В центре комнаты топится печка, сделанная из железной бочки, от которой исходит едкий запах гари, но мало тепла. Спальные платформы полупустые, видно, что болезнь и холод уже выкосили здесь людей.

Он находит женщину, у нее сильный жар, посиневшее лицо блестит от пота. Ее ребенок, девятилетний мальчик, пытается согреть воду на треножнике над огнем, который разжег у своей кровати прямо на бетонном полу.

Чтобы спасти мальчика, его нужно увести отсюда прямо сейчас, пока он тоже не подхватил лихорадку.

Увидев Корчака, женщина успокаивается, взгляд ее становится умиротворенным.

– С моим мальчиком все будет в порядке. Спасибо, доктор. Зигмус, я хочу, чтобы ты пошел с паном доктором.

– Нет. Ни за что.

Неужели ты могла подумать, что я оставлю тебя, говорит его взгляд.

Она стонет, кладет руку ему на голову. Мать чувствует, что умирает, но не хочет уходить, пока нужна ребенку. А мальчик решил, что не оставит ее, пока нужен ей.

Корчак не станет врать мальчику. Не станет притворяться, что его мать не умрет, если он послушается и уйдет.

– Но она умрет спокойно, Зигмус, если будет знать, что о тебе позаботятся. Ты можешь проявить мужество и сделать для мамы то, что ей так необходимо, хотя и нелегко?

– Иди с паном доктором, мой Зигмус. Пора.

Глаза женщины не отрываются от сына, когда он уходит, они горят, как последняя вспышка пламени.

Один ребенок. Один ребенок спасен.

А сколько других видит он на обратном пути, десятки голодных, истощенных, умирающих. Всю ночь с улицы слышится плач детей, они просят хоть немного хлеба.

* * *

Утром первым делом Корчак мчится в Еврейский совет. У него есть план. Нужно создать приют для умирающих. Если бы ему просто дали здание, где заботились бы об умирающих детях, где в последние минуты кто-то был рядом с ребенком, где детям давали бы совсем немного супа, и, может быть, кого-то из них это могло бы спасти. Ни один ребенок не должен умирать в одиночестве. На такой приют много средств не понадобится, какой-нибудь заброшенный магазин вполне подойдет. Полки можно приспособить под кровати.

Чиновники выпроваживают его.

– Простите, доктор Корчак. Мы делаем все, что в наших силах. Вы требуете невозможного.

Он возвращается домой. Отступать он не намерен. Он найдет способ помочь хотя бы кому-то из этих детей.

* * *

Через несколько дней, проходя мимо детского приюта на улице Дзельной, где тысяча младенцев и детей постарше сидят без присмотра, умирают от голода без еды, которую без зазрения совести ворует персонал, он решает действовать. Он врывается в Еврейский совет и требует, чтобы его назначили руководить приютом на Дзельной. Пишет в газету язвительные письма, провоцируя скандал, – раз уж он сам такой негодяй, раздражает всех вокруг, стало быть, прекрасно впишется в тамошний коллектив. Он идеально подходит для руководства приютом. Через несколько недель Черняков назначает его управлять приютом на Дзельной.

– Еще тысяча детей! – Стефа говорит, чуть не плача, она и сама не знает, сердится она или гордится. – Ты слишком стар, чтобы брать на себя такую обузу. Как ты справишься?

Он пожимает плечами.

– Буду воевать с персоналом, – говорит он ей. – Добьюсь, чтобы о детях заботились должным образом. Ты знаешь не хуже меня, Стефа, достойная жизнь всегда трудна.

– Так-то оно так. Только хватит ли тебе сил?

Ее голос сердитый, в глазах тревога, но в Стефе всегда столько любви. С того дня, как он встретил ее, простую девятнадцатилетнюю девочку с красивой улыбкой, преданную детям, Стефа всегда была рядом.

* * *

В лазарете, где он присматривает за больными детьми, Корчак садится за старый отцовский стол. Два часа ночи. Карбидная лампа отбрасывает неясный круг света, от нее идет острый запах серы. Корчак берет карандаш, его ждет дневник. Доктор хочет рассказать обо всем, что здесь происходит. Но он измучен после еще одного дня, проведенного в трущобах, в хождении от одного здания к другому со своим холщовым мешком с просьбой пожертвовать что-нибудь для детей. Как хочется поддаться боли в груди, гневу от того, что он видит каждый день, – поддаться отчаянию.

Он закрывает глаза, поворачивает ладони вверх к небу и расслабляется, позволяя доброте войти к нему в душу, наполнить ее собой. Он представляет, как бродит по полям вокруг «Маленькой розы». Летний день, песня сверчков. И вот уже сердце бьется ровнее. Боль в груди утихает. Умиротворенный, он открывает глаза, получив с небес достаточно благословения, чтобы самому вновь благословлять этот мир.

Глава 23

Варшава, февраль 1942 года

София выходит из кухни, переодетая в платье темно-розового цвета. Миша хлопает в ладоши, когда она кружится, хотя его сердце сжимается. Это платье было на ней в день свадьбы, но… как же изменилась она с тех пор. Исчезли тугие, как яблоки, щечки, на исхудавшем лице резко обозначились скулы.

Она наклоняется к маленькому зеркалу, расправляет складки на груди, закалывает выбившуюся прядь волос.

– Все, что я могу сделать.

– Ты прекрасна.

Он берет ее за руку, она чуть смущается. Они встречаются теперь так редко, что минуты, проведенные вместе, кажутся драгоценными и в то же время разрывают душу.

Домой возвращается господин Розенталь, с плеча свисают непроданные брюки.

– Мой бог, какая ты шикарная. Что-то случилось?

– Миша ведет меня в кафе «Штука».

– А, в «Штуку». Кто там сегодня выступает? Вот уж правда, еды нам, может, и не хватает, зато в первоклассных музыкантах недостатка нет.

Он стягивает с плеча коричневые брюки от костюма, и они падают на стол. Вид у него удрученный.

– Столько часов простоял на рынке Генся, но сегодня даже контрабандисты, те, что скупают обноски и перепродают на арийской стороне, воротили от них нос. И чем плохи эти брюки? Почти новые.

– Очень им интересно обсуждать твои старые штаны.

Госпожа Розенталь складывает брюки и убирает, обнимает Софию и поворачивает ее к двери.

– Ну, молодежь, вам пора, хорошего вечера.

София натягивает кардиган и пальто, наматывает на шею шарф.

– И, мама, помни, осталось немного масла, чтобы дать Марьянеку с картошкой и…

– Ладно тебе. Хоть раз не думайте ни о ком, побудьте друг с другом пару часов. Видит бог, ты этого заслуживаешь. А мы никуда не денемся, будем здесь, когда ты вернешься.

* * *

Снаружи не увидишь, что происходит в артистическом кафе «Штука» на улице Лешно, жалюзи там никогда не поднимаются. София и Миша входят в дверь, над которой висят часы, и, будто по волшебству, оказываются в другом времени, на островке довоенной жизни. Зал переполнен, вокруг маленьких столиков сидят компании молодежи. Все одеты в лучшие наряды, которые только смогли раздобыть. Тусклый свет скрывает все переделки и заплаты и создает загадочную атмосферу гламура. На высоком подиуме девушка в черном кружевном платье поет, позади нее декорация, на которой изображено что-то из Шагала, танцующие девушки, парящие среди звезд и цветов. Руки певицы поднимаются и опускаются в такт музыке, и кажется, что она одна из девушек на декорации.

Единственный диссонанс – белая повязка на руке скрипача рядом с ней.

Мише с трудом удается найти два пустых ротанговых стула за одним из маленьких круглых столиков. София снимает пальто и кардиган, поправляет прическу. Цены небогатого меню шокируют. Небольшая кружка пива для Миши. Когда ее приносят, он весь вечер не выпускает ее из рук, будто встретился с другом, которого давно не видел. Для Софии – кофе. Она закрывает глаза и сначала наслаждается запахом, а потом медленно пьет маленькими глотками. Почти настоящий кофе. Его нужно растянуть на весь вечер.

В одном София уверена – она больше не сможет наслаждаться музыкой так же, как прежде. После долгих месяцев в гетто она чувствует, что ее чувства притупились. Она спрашивает себя, сможет ли что-нибудь тронуть ее так же глубоко, как раньше.

Выходит Пола Браун в зеленом атласном платье, волосы зачесаны назад. Она садится за маленький рояль, из-под ее грациозных рук льется грустная мелодия. Пола начинает петь, просит горные ветры далекого Закопане прилететь в гетто. Переливы ее чистого низкого голоса напоминают мягкий ветерок. На Софию же музыка обрушивается как удар из-за угла. Гетто исчезает, а она вдруг оказывается на склоне горы и стоит, подставив лицо свежему ветру. По щекам струятся горячие слезы, все, о чем она запретила себе думать, все, что упрятала глубоко внутрь, внезапно выплеснулось наружу.

Ей стыдно, она опускает голову и закрывает лицо рукой. Расплакаться на глазах у всех, помешать окружающим наслаждаться музыкой – дурной тон.

Она не сразу осмеливается поднять глаза. Миша сидит с изменившимся лицом, в зале почти все плачут, не скрывая слез. Она придвигает стул и прислоняется к Мише, он обнимает ее за плечи. Здесь, в гетто, они терпят лишения, теряют близких, их ни на минуту не оставляет страх оказаться в тюрьме. Но они есть друг у друга, и пока жива их любовь, они все преодолеют, что бы ни творили нацисты.

После выступления Полы наступает небольшая пауза. Зал шумит в предвкушении главного номера программы, ожидая появления Владислава Шленгеля, поэта и комика. Он выходит на сцену. Невысокого роста, хорошо сложенный, в круглых американских очках в толстой черепаховой оправе. Все в зале лопаются от смеха, для его едкого черного юмора, кажется, не существует запретных тем. Когда он читает сценку о двух парах, пытающихся жить в одной комнате, София и Миша понимающе переглядываются.

Затем Шленгель выносит на суд зрителей стихотворение.

– Для тех, кто любил и потерял Варшаву: «Контрабандист».

Вот ночь спускается…

Из своего окна

Смотрю на темную Варшаву я

Голодным взором.

Сейчас, сейчас я под ночным покровом

Весь город украду.

Увидел ратушу – и похищаю.

И площадь у театра забираю.

А часовой-Луна не замечает

Моей сентиментальной контрабанды.

Варшава, скажешь ли мне слово или нет?

Я жду, что дашь ты мне ответ.

В зале стоит тишина, затем раздаются аплодисменты. София слышит знакомый голос у своего уха.

– Можно? – спрашивает игриво рыжеватая кудрявая блондинка в веснушках, указывая на свободный стул.

– Тося! – восклицает София. – Как же давно мы не виделись. Миша, помнишь, мы с Тосей познакомились в студенческие годы? Я и не знала, что ты здесь, в гетто.

– Я бываю здесь не очень часто. – Она наклоняется к Софии и переходит на шепот: – Езжу по разным местам, узнаю, что происходит в молодежных движениях в разных городах.

– Но ведь это так опасно! Все знают, что сейчас ждет еврея за пределами гетто: расстрел на месте или пытки, если немцы посчитают, что могут получить информацию.

Тося пожимает плечами:

– У нас целая сеть, места, где мы можем остановиться, и свои способы выбраться из гетто. И потом, это важная работа. Мы здесь закрыты, оторваны от мира и так мало знаем о том, что происходит на самом деле. – Она качает головой и вызывающе улыбается. – По крайней мере, как выяснилось, у меня есть то, что называют удачной внешностью. Со светлыми волосами можно ездить на поезде без особых трудностей.

Миша наклоняется вперед.

– Так какие же новости? Тося, не знаешь, как там в Пинске? Я ничего не слышал о родных с тех пор, как немцы вторглись в Россию.

– Конкретно о Пинске нет, извините, но должна сказать, с востока приходят плохие вести. Говорят, гетто в Вильно полностью ликвидировано.

– Разве это не слухи? Но куда же исчезли люди?

Тося отвечает не сразу. Ее голос еле слышен.

– Их расстреляли в лесу возле поселка Понары. Почти все еврейское население Вильно.

София ахает.

– Но в Вильно евреев почти столько же, сколько в Варшаве. Нет, не могу в это поверить.

– Никто не может, но есть свидетели.

– Тося, это же немыслимо.

Из-за столика у бара раздается взрыв смеха. Двое мужчин в новых костюмах вместе со своими разодетыми подругами едят икру. Тося смотрит на них с отвращением. Если вы сотрудничаете с гестапо, хорошие деньги можно иметь даже в гетто.

Тося наклоняется ближе.

– Послушайте, хочу спросить вас. Собираетесь ли вы на лекцию Корчака в коммуне Дрор?

– Конечно.

– Тогда увидимся там.

На улице уже смеркается, мороз щиплет лица, изо рта идет пар. Гетто забирает их обратно. Ничего не изменилось. Домой идут молча, близится комендантский час.

– Неужели все, что сказала Тося, правда? – спрашивает София.

– Даже не знаю. Каждый день новые слухи. И не разберешь, где правда. Спрошу у Ицхака, он будет на лекции. Его семья из Вильно. Может, он что-то слышал.

Они молча идут мимо съежившихся на тротуарах бездомных, жмущихся к стенам домов.

В квартире на Огродовой улице Розентали легли спать рано, Марьянек сегодня спит в своей комнате. В записке сказано, что Кристина ночует у Татьяны.

На столе горит лампа. Стоят два маленьких стакана и бутылка с остатками сливовой водки на донышке. Печь не затоплена, но сегодня эта комната и сгущающиеся сумерки принадлежат только им. Миша берет в руки лицо Софии и покрывает каждый сантиметр нежными и жадными поцелуями. Она уткнулась носом в ямочку на его шее, место, которое кажется уютным как дом, а их руки снова ласкают друг друга.

В гетто все еще есть место для любви. А если у вас есть любовь, у вас есть все.

Глава 24

Варшава, март 1942 года

Холодный морозный день, ясное голубое небо. София торопливо проходит мимо кирпичного с зеленым шпилем собора Святого Августина и сворачивает в арку большого дома 34 на улице Дзельной. Обычно она ходит на лекции Корчака по понедельникам в дом сирот, но сегодня доктор выступает в коммуне Дрор. Это всего в двух шагах от того ужасного приюта, где Корчак все еще пытается навести порядок, сделать жизнь тысячи детей хоть чуточку легче. Она оглядывает здание. Как же солидно и респектабельно выглядит это заведение снаружи. Вот только внутри сотрудники по-прежнему беззастенчиво тащат продукты, предназначенные для детского стола.

Другое дело коммуна на Дзельной. Здесь молодые люди под вывеской столовой организовали нелегальную школу и заодно как могут стараются подкормить детей и подростков.

Двор заполнен щебечущими без умолку подростками, которые чистят овощи или развешивают белье. До войны члены коммуны тайно готовились к переезду и новой жизни в Палестине, даже учились управлять небольшой фермой под Варшавой. Теперь все их умения пригодились, и они сами учат и подкармливают триста подростков и молодых людей из окрестных домов.

София поднимается на верхний этаж в большой зал, который служит столовой. Он заполнен до отказа, студенты сидят, где только могут, – на полу, на шкафах.

Миша в дальнем конце комнаты разговаривает с молодым человеком, таким же высоким, как и он сам. Светлые кудри, спадающие на лоб, светлые усы и ярко-голубые глаза – ну чем не лихой польский летчик. В коммуне Ицхак Цукерман отвечает за образование. Судя по их озабоченным лицам, разговор серьезный. София пробирается к ним через переполненную комнату. Интересно, что они обсуждают.

Миша поворачивается, когда она подходит к ним.

– Ицхак говорит, что с его семьей в Вильно случилась беда.

В сухих глазах Ицхака застыла боль.

– Слухи оказались правдой. Моих родных убили вместе с остальными евреями Вильно.

Потрясенная София зажимает рот рукой.

– Какой ужас.

– А Люблин «очистили от евреев». Всех погрузили в вагоны и увезли куда-то. Мы думаем, что следующей может стать Варшава.

– Но вы уверены, что это правда? Так много слухов, не знаешь, чему верить…

– Немцы конфисковали нашу ферму, но по-прежнему посылают нас туда работать. Начальник-поляк оказался хорошим человеком. Так что связь с курьерами мы держим через ферму. И знаем точно. Мы решили, что дадим отпор, если за нами придут.

– Они собираются прекратить уроки, – говорит Миша, повернувшись к Софии.

– Но почему? – спрашивает София. – Корчак говорит, что ваша школа лучшая в гетто.

– Вместо школы начинаем обучать, как обращаться с оружием.

– Обращаться с оружием? Зачем? Вы сказали об этом Еврейскому совету? Что они говорят?

– Говорят, что мы всех перепугаем. Что подвергаем людей опасности. Что если немцы прознают, репрессий не избежать. Они ничего не хотят слышать. Но мы уверены, что нацисты собираются ликвидировать гетто. Все гетто – сразу и повсюду. Это не что иное, как план полного уничтожения евреев. И мы решили, что не пойдем на бойню, как овцы.

К ним подходит Тося. Ее вьющиеся светлые волосы взлохмачены сильнее, чем обычно, на побледневшем лице озорные веснушки выглядят не такими яркими. Она вопросительно смотрит на Ицхака.

– Я им рассказал.

– Так ведь для тренировок нужно оружие. Оно у вас есть? – спрашивает Миша.

– Пистолет.

– Всего один пистолет?

– Это только начало.

Тося поворачивается к Софии:

– Мы получили его от Союза польских рабочих. У них самих не хватает оружия, поэтому больше они не дали. Прежде чем пришлют еще, хотят знать, будет ли от наших занятий толк. Поэтому мы просим всех, кто связан с польскими рабочими, всех проверенных людей пройти начальную подготовку, а тебе можно доверять, я знаю, ведь в колледже ты вступила в профсоюз. Так ты придешь?

В глазах Софии читается сомнение.

– Вообще-то было бы полезно научиться, – говорит Миша. Сам он умеет обращаться с ружьем, еще в детстве каждое лето на болотах Припяти охотился на дичь.

Губы Софии решительно сжаты, она коротко спрашивает.

– Когда?

– Завтра в четыре.

Тося шепчет адрес на улице Новолипи и исчезает перед началом лекции.

В передней части зала Корчак стоит за кухонным столом, протирает очки, закрывает покрасневшие глаза и начинает:

– Я хочу научить взрослых понимать и любить это чудесное и творческое состояние «я не знаю» в вопросах воспитания детей – полное жизни и ошеломляющих сюрпризов.

* * *

София быстро пишет, стараясь не думать о том, что сказали Ицхак и Тося, заставляя себя сосредоточиться на лекции. Ей хорошо знакома эта идея из книги, которую Миша подарил ей на свадьбу. Призыв Корчака уважать каждого ребенка – оазис надежды и человечности среди зверств и жестокости. И разве не лучший способ противостоять нацизму – бережно передавать знания следующему поколению, вести их светлой дорогой добра и гуманизма, несмотря на все усилия нацистов превратить в животных целый народ?

Но новости Ицхака не выходят у нее из головы. Неужели это правда и у нацистов есть план уничтожить всех евреев в Польше?

Глава 25

Варшава, апрель 1942 года

Стоит ли посещать курсы военной подготовки, ведь это так опасно?

София вспоминает Кристину. Ее младшая сестра – член подпольной группы. Она постоянно в поездках, покидает гетто, чтобы помочь вернуться евреям, оказавшимся в городах на востоке и теперь, при рейхе, страдающим от ужасных погромов.

Так разве может она не пойти?

На улице Новолипи по адресу, который Тося дала Софии, она находит высокое ветхое здание. Лестница, ведущая на верхние этажи, полуразрушена, перила и доски по бокам ступенек оторваны на дрова. По каменным ступеням она спускается в подвал и кричит в темноту. Открывается дверь. Внутри ждет Тося и кучка подростков и молодых людей лет двадцати, которых София раньше не встречала.

На уроках им рассказывают о партизанской тактике, тактике уличных боев, показывают, как делать бомбы из бутылок и бензина. София учится стрелять, разбирать и собирать пистолет и за следующие две недели постепенно привыкает к тяжести холодного, твердого металла в руке, запаху масла и железному привкусу крови на пораненной на занятиях губе.

И все же каждый раз, покидая подвал и возвращаясь на Огродову, она думает: а так ли уж нужны эти занятия? На улице тепло, из-за стены льется аромат цветущей сирени. В последнее время указы нацистов стали мягче, комендантский час перенесен на более позднее время.

Не ошибаются ли Тося и другие, считая, что немцы планируют ликвидировать гетто?

Может быть, прав Еврейский совет? И идти напролом – ошибка? А чтобы остаться в живых, лучше всего просто опустить голову и тихо отсидеться до конца войны?

Глава 26

Варшава, апрель 1942 года

Последний вечер Сэмми Гоголя в доме. Его тетя решила дать взятку и покинуть гетто. Долговязого подростка она забирает с собой на юг, где они спрячутся на ферме у дяди.

– Вам не кажется, что здесь, с другими детьми, Сэмми будет безопаснее? – спрашивает Корчак. – В дороге вы очень рискуете.

Он не упоминает очевидное: длинный еврейский нос, который выдает его с головой. Стоит нацистам взглянуть мальчику в лицо, ему конец. Сразу же поймают.

– Мы будем пробираться ночами, – говорит тетя Сэмми. – Я накопила достаточно денег, заплачу одному охраннику, он поможет нам выбраться, ну а дальше как-нибудь доберемся.

Корчак недоволен, но не спорит. В мирное время для ребенка после выхода из приюта всегда лучше оказаться под присмотром родственников. И он понимает, что тетю встревожили слухи, гуляющие по гетто. Она действует инстинктивно, как почтовые голуби или перелетные птицы, которые перед зимой собираются на юг. Она забирает Сэмми с собой, решение принято.

– Ты сам так решил, – говорит он Сэмми.

– Как я могу не поехать, – отвечает тот. – Кто-то ведь должен охранять ее в дороге.

* * *

Мальчики уже подмели бальный зал и расстелили свои матрасы. Насупившийся Эрвин слушает, как его друг Сэмми в последний раз играет для всех перед сном на гармонике. Шалом Алейхем, да пребудет с тобой мир. Они вместе с восьми лет, с тех пор как попали в дом Корчака. Абраша тихо начинает подыгрывать на скрипке, Хаймек – на мандолине. Остальные мальчики сидят на кроватях притихшие, завороженные музыкой, представляя, как Сэмми пробирается сквозь темные леса Польши. Размышляя, будет ли он у дяди в безопасности, станет ли его жизнь счастливее, чем здесь?

Когда музыка стихает, Миша ходит по комнате, проверяет, как улеглись дети. Нервы у всех напряжены, и между двумя мальчишками легко может вспыхнуть ссора. Но сегодня ночь довольно теплая, будто повеяло давно ушедшим летом. Дети тихо лежат без сна, успокоенные музыкой. Миша устраивается в отгороженном ширмой уголке, который служит ему комнатой. Здесь, на самом краю гетто, ночь кажется мирной. Изредка слышатся шаги патруля, но обычно ночью на улице немцев не встретишь. Они, будто конторские служащие, отбыв дежурство, ровно в пять спешат из гетто в свои красивые чистые квартиры или во дворец Брюля.

Миша приглушает свет карбидной лампы, растягивается на кровати и начинает молиться за Софию. Она спит сейчас вдалеке от него. Между ними бесконечная зыбкая пустота. Он вздыхает и протягивает руку вправо. Когда они вместе, она всегда лежит справа от него.

На улице раздаются три выстрела. Миша резко садится в кровати, сердце бешено стучит. Мальчики тоже вскакивают на своих матрасах, наброшенных на поддоны, и испуганно прислушиваются, не раздадутся ли новые выстрелы. Аронек прерывисто вздыхает, за свою короткую жизнь ему не раз доводилось видеть вблизи людей с оружием.

Но на улице больше не стреляют.

– Все в порядке, мальчики. Ложитесь, – говорит Миша.

Дети опять укладываются, возятся, скрипят кроватями, шелестят простынями, но не спят, а лежат в темноте с широко открытыми глазами.

На улице снова стреляют, теперь чуть дальше от дома. Потом еще. И еще. Всю оставшуюся ночь гремят выстрелы, пули свистят в темноте.

В гетто никто не спит. Все лежат, прислушиваясь к выстрелам, гадая, что это может значить. После наступления темноты немцы никогда не возвращаются в гетто, разве что для того, чтобы совершить что-нибудь ужасное.

* * *

На следующее утро Миша с рассветом выходит на пустынную улицу. Татьяна Эпштейн стоит возле кафе с опущенными жалюзи, закрыв рот фартуком. Через несколько домов от них люди смывают с тротуара пятна крови и, мерно шаркая метлой, сметают в сливное отверстие темную воду.

– Ой, Миша, старика и его сына из тридцатого дома расстреляли, тела бросили прямо на мостовую, словно они собаки. Старик и мальчик, за что их, они и мухи не обидят? Сегодня я кафе не открою. На работу никто не пришел. И скажи Корчаку, чтобы и он сегодня никуда не выходил.

– Скажу.

Он собирается уйти, но Татьяна зовет его обратно.

– Неужели это правда? И вчерашняя стрельба значит, что они взялись за Варшавское гетто? Неужели нас ликвидируют, как в Люблине? К нам в кафе зашел мужчина из Люблина, будто с того света явился. Успел сбежать до того, как всех отправили куда-то на восток. Я не знаю, чему верить. Постоянно появляются новые слухи, один страшнее другого.

Первая мысль – поскорее узнать, что с Софией. Забыв об опасности, Миша решительно направляется в квартиру на Огродовой. Над гетто нависла зловещая пелена страха, ставни закрыты, улицы обезлюдели. На деревянном мостике через Хлодную никого. Но у здания суда на улице Лешно горстка людей стоит перед наклеенным нацистами объявлением. Миша подходит к ним и читает написанное черными чернилами сообщение.

Казни были необходимы, чтобы очистить гетто от неблагонадежных элементов, говорится в нем. Законопослушным гражданам бояться нечего. Каждый должен снова открыть свой магазин или заняться своими делами.

Когда Миша подходит к дому Софии, на улицах уже снова появляются люди. Весть о сообщении распространилась по гетто и успокоила людей.

Свернув на Огродову, он замечает мальчика из коммуны Дрор. Миша догоняет его и спрашивает, нет ли новостей, может, Ицхак узнал что-нибудь.

Бледный как полотно мальчик отвечает:

– Ицхак? Разве вы не слышали? За ним и его женой Зивией пришли вчера вечером. К счастью, ему успели сообщить, что за ним охотятся, и они с Зивией спрятались у друга. Но у охранников в списке было определено количество жертв. Тогда вместо них забрали мальчика и его отца из квартиры снизу. Просто чтобы выполнить план. И скажи Софии, что занятия отменены.

* * *

Через несколько дней уезжает Сэмми. После его отъезда тревогой охвачены не только дети.

– Думаете, мы поступаем правильно? – спрашивает Стефа. – Может, попробуем вывести их из гетто по одному? Есть одна польская медсестра Ирена, так она вывозит детей в сумках, ящиках с инструментами и даже в гробах.

Корчак пристально смотрит на нее. Как можно запереть перепуганного ребенка в гробу, в темноте, в одиночестве?

– Нет, пусть остаются вместе. Пока идет война, лучше всего им быть здесь, с нами. Ничего, справимся, нам не привыкать. Не в первый раз мы спасаем наших детей от немцев.

* * *

София ждет вестей от руководителя своей ячейки. После них она ощущает прилив сил и еще больше хочет стать настоящим борцом. Однако вестей все нет.

Корчак по-прежнему читает лекции по понедельникам, как обычно, дома, хотя слушателей все меньше. Однажды она с удивлением замечает в задних рядах Ицхака.

Миша с серьезным лицом слушает его. Он поворачивается, когда она подходит к ним.

– Плохие новости. Сегодня утром гестапо арестовало руководителей двух ячеек, – рассказывает ей Ицхак. – Их будут пытать, чтобы выведать имена других. Я пришел предупредить тебя.

София ахает.

– Какой ужас.

Жестокость гестапо хорошо известна.

– Поэтому будьте предельно осторожны. – Ицхак отходит от них. Он должен предупредить других.

* * *

Миша не в силах расстаться с Софией. Он идет с ней в квартиру на Огродовой и всю ночь спит на стуле у кровати сестер. Они никогда не чувствовали такой близости, никогда так не наслаждались присутствием друг друга, никогда не любили сильнее. Даже страх, который покидает их только во сне и тут же возникает, стоит им проснуться, не может помешать их любви. Кристина встает очень рано и тихо выскальзывает из дома.

Он ныряет в кровать и обнимает спящую Софию.

От стука в дверь они застывают. Это мальчик из коммуны Дрор. Он рассказывает им, что обоих мужчин страшно пытали, но ни одного имени не слетело с их губ.

Опасность миновала, новых арестов нет, хотя нет и надежды на организацию сопротивления.

И теперь, после той страшной ночи, когда все подпольные газеты были разгромлены, полмиллиона людей, оказавшихся в ловушке под названием «гетто», будут знать только то, что угодно нацистам.

* * *

Проходят недели. В воздухе чувствуется весна. Из-за стены веет слабым ароматом сирени. На голубом небе сияет безмятежное солнце.

Ни один из жутких слухов о том, что с гетто произойдет что-то страшное, не оправдался. Россия и США воюют с нацистами, Великобритания бомбит немецкие города, и теперь никто не сомневается, что немцев разобьют и война закончится, это лишь вопрос времени. В гетто верят, что нужно держаться и тогда они выживут в этой войне. А что касается слухов о том, что гетто в Варшаве ликвидируют, как в Люблине, о страшных убийствах, о которых рассказывают оставшиеся в живых, то в Варшаве, при таком большом населении, этого никогда не случится. Это немыслимо.

Глава 27

Варшава, май 1942 года

По предложению Корчака дети пишут письмо. Несколько дней назад, когда в удушающей жаре он пересекал площадь Гжибовского, в глубине арочного портика, ведущего к костелу, перед глазами мелькнула зелень крошечного садика, решетка, увитая розами. Костел всего в квартале от детского дома. Вот бы приводить сюда по нескольку детей, чтобы они могли поиграть в садике. Хорошо бы их пустили. И не слишком опасно. Здешний священник знаком ему. Каким же ярым антисемитом был отец Годлевский до войны, но запел по-другому, когда увидел воочию страдания собственных прихожан – принявших христианство евреев, которые в глазах нацистов так и остались евреями. Теперь он изо всех сил старался помочь евреям в гетто.

Дети уселись за покрытым клеенкой столом на сцене. Галинка и Абраша, Сами, Эрвин и Аронек склонились над чистым листом бумаги и обдумывают каждое слово. Ведь то, что они напишут, очень важно. От их письма зависит, позволит ли им священник играть в крохотном садике рядом с церковью.

– Напиши, что мы стосковались по воздуху и зелени, – повторяет Галинка. – Прямо так и пиши: мы стосковались по воздуху и зелени.

Писать усадили Абрашу.

– Да, напиши ему, как тут душно и тесно. Я бы все отдал, чтобы хоть на час снова оказаться в Саксонском парке, – говорит Эрвин.

– И набрать цветов для Галинки. Помнишь, как за тобой гнался смотритель парка?

– Те цветы были такие красивые, – шепчет Галинка.

– И напиши, что мы не будем трогать растения, – добавляет Аронек. – Пообещай ему, что ни веточки не сломаем.

– Аронек, а после войны летом мы все вместе поедем в лагерь «Маленькая роза», – говорит Галинка. – Ты даже не представляешь, как там хорошо. Сам увидишь. Вокруг леса и поля. Мы разжигаем костры, плаваем.

– А помнишь, какое огромное там небо? – вспоминает Абраша. – Над полями, над рекой. Конца не видно. А здесь что? Тут и неба-то не видно, какие-то кусочки, полоски над домами. Вот приедем в лагерь, я встану посреди поля и буду кричать сколько захочу. И никаких заборов вокруг.

– Да пусть хотя бы разрешат просто подышать свежим воздухом.

Они подписывают письмо, отдают его Корчаку и обретают надежду.

* * *

Черняков тоже всеми силами стремится что-то сделать для детей, запертых в гетто без парков и зелени. Он пытается улучшать условия жизни постепенно, шаг за шагом, добиваясь от немцев хотя бы по одной уступке за визит, хотя на большинство его прошений отвечают отказом. Но на этот раз его встреча с комиссаром Ауэрсвальдом во дворце Брюля оказывается удачной. Чернякову удалось получить разрешение на открытие трех детских площадок. В жаркий июньский день Корчак, Миша и несколько сот других людей стоят на краю разбитой бетонной площадки. Осколки щебня с нее смели в кучу. От зноя воздух над площадкой колышется. В белых платьях, белых шортах и рубашках, как на параде, выстроились дети. Черняков в белом летнем костюме и пробковом шлеме с белыми перьями прохаживается между рядами, а оркестр еврейских полицейских играет гимн «Хатиква». На площадке поставили деревянные качели, шведские стенки, лесенки, по заказу Чернякова их сделала бригада рабочих из гетто. Рядом разбит небольшой участок свежей, но уже желтеющей, поникшей от жары травы. Стены прилегающих зданий с каждой стороны расписаны сельскими видами и пейзажами. Жаркий ветер приносит запах пыли и битого кирпича. Черняков поднимает руку, чтобы остановить музыку, и обращается к толпе, голос его срывается от волнения:

– Наш высший, наш святой долг – сделать все, чтобы дети пережили эти трагические времена. Вы сами знаете, как тяжела жизнь внутри гетто, но еврейский народ не должен сдаваться. Каждый мужчина, каждая женщина, каждый ребенок должны верить в будущее, строить планы и трудиться ради него. И это, – кричит он, показывая на площадку, появившуюся на месте бомбежек, – это только начало, будут и другие проекты, мы построим новые игровые площадки, откроем институт по подготовке учителей и балетную школу для девочек.

Толпа аплодирует, дети маршем проходят по кругу под веселую мелодию оркестра. Им раздают пакеты с конфетами из патоки, изготовленными в гетто. Толпа улыбающихся людей постепенно рассеивается.

Корчак замечает Чернякова рядом с собой.

– Что вы думаете обо всем этом? – спрашивает тот доктора.

Поверх армейской формы Корчак носит бежевый макинтош. На фоне белого великолепия Чернякова он выглядит оборванцем. Он смотрит на пробковый шлем с белыми перьями.

– Все замечательно. Правда, может показаться, что на церемонию ушло слишком много средств.

– Я знаю, ты не любишь пышность, Корчак, но людям нужен бальзам для лечения ран. Посмотри, сколько улыбающихся лиц вокруг. Праздник поднимает моральный дух. – Маска веселья на мясистом лице Чернякова сменяется мрачным выражением. – Знаешь, друг, бывают дни, когда я думаю, что похож на капитана «Титаника», который приказывает оркестру играть, а корабль в это время идет ко дну. Но я полон решимости направить этот корабль к родному берегу, по крайней мере всех детей на борту доставить целыми и невредимыми.

Корчак сжимает плечо друга.

– Понимаю. Понимаю тебя. Так что слышно об освобождении детей из тюрьмы, был ли ответ на ваш запрос?

– Я пытался, но гестапо ни в какую. По крайней мере, я сумел освободить некоторых мужчин. Их отправят на строительные работы в трудовой лагерь неподалеку. Условия тяжелые, но лучше работать, чем умереть в тюремной камере в Генсювке[11]. Новый трудовой лагерь называется Треблинка.

Глава 28

Варшава, июнь 1942 года

На улице Лешно по пути в кафе Зглиновича напротив ворот Миша замедляет шаг, увидев трех немецких солдат со штативом для камеры. Они снимают труп, лежащий на тротуаре перед витриной магазина. Рядом с трупом худой, как скелет, ребенок в лохмотьях. Шикарная витрина сверху донизу заполнена карамелью и шоколадом. По команде из магазина выходит женщина в нарядном костюме и модной шляпке со свертком в руках. Оператор останавливает съемку, велит ей вернуться в магазин и на этот раз пройти мимо истощенного ребенка побыстрее. Еще два дубля, прежде чем оператор будет доволен. Напуганная женщина возвращает сверток и поспешно уходит.

Девочка сидит под витриной, изможденная, высохшая, словно крошечный мудрец, ее запавшие глаза смотрят на улицу будто из другого измерения. Немцы заходят в магазин и начинают убирать сладости с витрины.

Миша спохватывается, что стоит и смотрит слишком долго.

Он спешит в кафе Зглиновича. Зрелище выбило его из колеи. Эта мания снимать гетто – что-то новое, видимо, некий план нацистов, только с какой целью?

В кафе он заказывает водянистый эрзац-кофе и садится за столик, откуда хорошо видны ворота номер два.

На стене рядом с баром висит черный телефон, один из немногих все еще работающих в гетто. Видно, за него кто-то платит немалые взятки, большинство телефонов в гетто отключено. Бармен поворачивается к нему спиной и продолжает протирать стакан. Миша открывает номер «Еврейского вестника». Из-под опущенных век он незаметно смотрит в окно. Нужно убедиться, что у ворот дежурят те самые охранники, которых подкупил Якуб Фридман.

За те месяцы, что Миша провел в кафе, наблюдая за воротами, он видел, как гетто постепенно меняется. Деревья, которые росли вдоль улицы Лешно, пошли на дрова. Арийский трамвай перестал ходить через гетто. Раньше ворота окружал низкий заборчик в фермерском стиле, через который люди обычно показывали свои пропуска, уходя на работу и возвращаясь обратно. Теперь входные ворота из частокола окружает кирпичная стена высотой десять футов, а за выход из гетто грозит смертная казнь. Зато деревянная доска с объявлением, предупреждающим поляков Варшавы о том, что гетто – очаг тифа, сохранилась до сих пор. И немецкие охранники все еще остаются за воротами, опасаясь заражения. В маленькой кирпичной сторожке они могут перекусить или вздремнуть. Они и сейчас там, коротают время за бутылкой бренди, которую прислал им Якуб Фридман. И какое-то время не выйдут наружу.

Миша смотрит на часы. Его польский напарник Тадеуш может позвонить из кафе по ту сторону стены в любой момент, тогда Миша сообщит пароль, который будет означать, что все в порядке и можно въезжать. Охрана у ворот как музыкальный автомат, только деньги давай, и он сыграет то, что хочешь.

Звонит телефон. Бармен старательно делает вид, что не слышит. Миша подходит и снимает трубку. Голос Тадеуша. «Ваш брат не может прийти сегодня на обед. Вся семья заболела. Поскорее возвращайтесь домой». Телефон выключается.

У Миши заметно дрожат руки. Он тут же кладет на стол несколько монет и уходит, стараясь казаться спокойным. Что-то случилось. Он торопливо идет по улице Лешно, удаляясь от кафе, его спина покрывается холодным потом. Он оглядывается, проверяя, нет ли за ним слежки.

Он застает Софию дома, за кухонным столом, она занимается с двумя племянницами.

– Мне не передавали сообщений?

– Что-то случилось? – спрашивает она, взглянув на его лицо.

Она ведет Мишу в комнату родителей, где девочки не могут их слышать. Он пытается говорить спокойно, но, как ни старается, не может скрыть волнения.

– Доставка сорвалась. В гетто что-то назревает. Какое-то напряжение витает в воздухе, будто пружина сжалась. Слушай, я все равно хочу найти Марека, давай отвезу девочек домой вместо тебя? А ты сегодня лучше останься дома.

– Ну, если оставаться дома каждый раз, когда в гетто чувствуется напряжение…

– Сегодня, ради бога, останься. – В его голосе нет и тени шутливости.

– Хорошо. Останусь.

Девочки собираются. София подзывает его, когда они выходят из комнаты.

– Ты что-то забыл.

Она целует его. Как же не хочется отпускать ее руку.

– Я зайду перед сменой.

* * *

Но к комендантскому часу он по-прежнему не знает ничего нового.

В ту ночь в бальном зале Миша читает при свете керосиновой лампы. Давидек подходит и садится на край Мишиной кровати, нервно покусывая кожу большого пальца, его длинное тощее тело ссутулилось. Он не хочет ни о чем говорить, но Миша знает, что мальчик все еще не может прийти в себя. Сегодня он стал свидетелем жестокого избиения у ворот гетто. Наконец Давидек успокаивается, зевает, чувствуя, как от усталости закрываются глаза, и устраивается в своей постели. Вскоре Миша слышит, что мальчик заснул. Ночь жаркая, за плотными шторами окна открыты. Легкий ветерок, слегка отдающий чем-то кислым, обдувает комнату, холодя голые руки Миши, сидящего в одной майке.

Книга открыта, но его мысли уносятся далеко-далеко. Что сейчас делает София? Спит ли она или разговаривает с Кристиной? Когда ее нет рядом, он все время волнуется. Тревога проходит, только когда он снова обнимает ее, живую, здоровую, теплую.

Три года назад в это время они были в «Маленькой розе», запускали с детьми воздушных змеев. Тогда казалось, что лето создано для танцев в парке, мороженого в кафе у Вислы, дремы на солнышке.

Он прислушивается к звукам с улицы за стеной гетто. Оттуда раздаются голоса и пение людей, выходящих из кафе на углу, шум автомобилей и трамваев.

Еще какой-то шум. Медленно приближается машина, ее колеса гулко дребезжат, ударяясь о булыжную мостовую, шум эхом разносится между домами. По эту сторону стены. У жителей гетто нет машин, она может быть только немецкой. Что же немецкий автомобиль делает здесь в такой час? Миша прислушивается, от страха озноб пробегает по рукам и ногам, но машина с грохотом проезжает мимо их дома, и он вздыхает с облегчением.

Через несколько домов автомобиль останавливается, но двигатель работает. От звуков, доносящихся с улицы, мальчики просыпаются и замирают, сидя в кроватях. Они слышат, как, грохоча сапогами, приехавшие входят в здание неподалеку, как оттуда несутся оглушительные крики, и снова по улице топают сапоги. Миша подходит к окну, осторожно выглядывает наружу, отогнув уголок шторы. Фары автомобиля ярко освещают улицу. Резкий голос выкрикивает по-немецки приказы. Мужчины пытаются убежать по мостовой, охранники, не выходя из машины, стреляют в них. Гогот, затем машина уезжает, трясясь и задевая темные фигуры, лежащие на булыжниках, – тела убитых.

До самого рассвета по гетто эхом разносятся выстрелы. Еще одна ночь кровавой бойни, совсем как в апреле. Утром на всех улицах лежат накрытые тканью тела.

* * *

Миша получает сообщение. Марек вызывает его на встречу на улице Слиска в задней части дома. Связной выглядит изможденным, прячет руки в карманы короткого синего пальто.

– Есть какие-нибудь известия от Якуба? Почему отменили доставку в прошлый раз?

Лицо Марека пустое и серое.

– Якуб мертв. Его застрелили на той стороне.

– Застрелили?

Перед глазами встает Якуб Фридман, полный жизни, его темные волосы и румяная кожа, его уверенная манера держаться. Миша подносит руку к глазам, чтобы сдержать набежавшие слезы. Нелепая случайность унесла жизнь прекрасного человека. Только сейчас нет времени для слез.

– Он был хорошим другом тебе и мне, – хрипло говорит Марек, не глядя на Мишу, пока тот вытирает слезы. – Многие люди полагались на Якуба.

– Но как же теперь мы будем добывать припасы? Для приюта?

Марек подходит ближе.

– Мы ничего не можем. Слушай, ты должен знать, что Якуба поймали за попытку пронести пистолеты. Его кто-то выдал. Как иначе гестапо могло узнать, где искать оружие? Все кончено, Миша. Ты больше не знаешь меня, я тебя. Мне очень жаль. Я понимаю, трудно, дети. – Он указывает на дом. – Но сейчас мы прекращаем борьбу, иначе нас убьют. Мне жаль.

Он быстро уходит.

Потрясенный убийственной новостью, Миша возвращается в приют и идет прямиком в главный зал. Дети спокойно читают или делают записи в дневниках. Младшие строят из кубиков домики. Группа постарше мастерит театр из картонной коробки, где прожектором служит фонарик.

Корчак поднимает глаза и видит лицо Миши.

– Поговорим позже, – говорит он сидящему рядом мальчику и спешит к Мише.

– У тебя такой вид, будто ты встретил привидение.

– Фридмана застрелили за контрабанду.

Корчак пошатнулся.

– Соль растворяется и исчезает, дерьмо поднимается, и его все больше, – сердито говорит он.

* * *

– У нас же есть рикша, – говорит София в тот вечер. Кристина заняла у Татьяны деньги на покупку красного трехколесного велосипеда с пассажирским сиденьем. Она хранит его во дворе за кафе и сдает в аренду, чтобы погасить ссуду.

– Кристина дает рикшу мальчикам постарше, чтобы они могли немного заработать. Ты тоже можешь брать ее, Миша. А я попытаюсь найти работу репетитора.

Она осекается. Даже богатые люди теперь начинают голодать, вот и ее дядя больше не может платить за уроки девочек.

– Да и Кристина по-прежнему работает официанткой. И Лютек почти всегда приносит для Марьянека кашу или что-нибудь еще, – беспечным голосом продолжает София.

На этом перечень заканчивается, и они оба знают, что денег все равно будет недостаточно.

Глава 29

Варшава, июнь 1942 года

Утром за завтраком Стефа и дети читают молитву, сидя за столами на сцене. Миша замечает темные круги вокруг ее глаз. На этот раз гестапо не ограничивается единственным расстрелом, как в апреле. Бойня возобновляется каждую ночь. Теперь ночами в гетто никто не спит, все прислушиваются к звукам подъезжающей машины, стуку в дверь.

Причина расстрелов в конце концов выясняется. Уничтожены почти все контрабандисты. В гетто начинается массовый голод.

– Сегодня утром мне пришлось разбавлять молоко водой, – говорит Стефа Корчаку, когда тот выходит к завтраку.

Лицо Корчака совсем высохло, стало маленьким, как у гнома, воротник мундира небрежно расстегнут. На исхудалом лице глаза кажутся слишком большими, они покраснели от усталости. Он выглядит на все семьдесят, а уж никак не на шестьдесят.

– Это же нарушение.

– А я не знаю, что еще можно сделать. Фридмана нет, еду достать невозможно. Молоко стоит дороже, чем жидкое серебро.

Миша замечает, как Корчак незаметно подкладывает свой хлеб на тарелку Аронека, а тот бросает на него взгляд, полный беззаветной любви. Все происходит в считаные секунды.

– Нужно попробовать достать еду как-то еще, – говорит Корчак. – Есть у меня одна знакомая, попытаюсь, может, получится.

* * *

Корчак направляется на улицу Хлодну к новому переходу в виде деревянного моста из малого гетто в большое. По нему движется серый поток изможденных людей. Мост высокий и крутой, и кажется, будто люди поднимаются прямо в безоблачное голубое небо. Как всегда, на руке у доктора нет повязки.

Он с трудом пробирается сквозь толпу на улице Кармелитской, держась поближе к стене на случай, если появится тюремная машина. Обычно она бешено мчится по узкой, идущей под уклон улице с нависающими железными балконами, а охранник, высунувшись из окна машины, прокладывает путь с помощью дубинки, утыканной гвоздями.

Корчак выходит на улицу Тломацкую и направляется к Большой синагоге. В душной жаре он останавливается у широких ступеней под огромным куполом и на мгновение снова представляет себя семнадцатилетним юношей, бредущим за отцовским катафалком среди толпы безутешных друзей в цилиндрах, шелковых тюбетейках и шалях.

Сейчас в Большой синагоге находится приют для многочисленных беженцев, прибывших недавно из Берлина. Они здоровы, хорошо одеты и находятся в гораздо лучшей форме, чем давние жители гетто. У них еще есть силы и энергия, чтобы работать киркой или лопатой, они хорошо говорят по-немецки, поэтому для любых работ за стенами гетто немецкие охранники в первую очередь отбирают их.

Работа в одной из бригад под вооруженной охраной за пределами гетто – сейчас почти единственный способ доставать продовольствие. За такую работу не только платят немного денег, она, что гораздо важнее, дает возможность покупать продукты в Варшаве и провозить их через ворота контрабандным путем.

Но для варшавского еврея получить место в таких бригадах почти невозможно.

Внутри Большой синагоги на смену церковному запаху восковых свечей и старых книг пришел запах помойных ведер и вареного лука. Роспись на штукатурке покрыта копотью. Между деревянными скамейками на первом этаже и на балконе второго натянуты веревки. На них висят одеяла, чтобы отгородить отдельные закутки для семей. По сравнению с другими убежищами, где царят голод и смерть, здесь чисто, люди пока еще выглядят опрятно. Но нехватка еды и антисанитарные условия уже делают свое дело: мужчины ходят небритыми, женщины крикливо бранятся из-за сковороды, дети плачут. Начало нисходящей спирали. Скоро и здесь все пойдет под откос.

В самом углу Корчак отыскивает свою старую знакомую со студенческих времен в Берлине, вдову немецкого врача-еврея. Она поднимается из своего угла и пожимает ему руки. Жаль, говорит она, что он не застал ее сына, прекрасного молодого человека двадцати лет, но его сейчас нет в гетто – отправили на строительство казарм.

И, конечно, она постарается узнать, нельзя ли устроить туда и мальчиков Корчака.

– А как вы думаете, доктор Корчак, когда они отпустят нас домой?

* * *

Каждое утро на рассвете Миша и трое старших мальчиков, серьезный Якубек, рыжеволосый Муниус и невысокий Давидек, под конвоем вооруженных охранников покидают гетто через ворота у сада Красинских. Они проходят мимо парка, где раньше собирались старики с пейсами в широкополых шляпах потолковать о текстах из Талмуда или почитать газеты, где женщины с квадратными маленькими колясками гуляли под зелеными деревьями, чтобы их отпрыски дышали свежим воздухом.

А сейчас в парке никого. На террасах дворца посреди парка дежурят охранники. Теперь здесь расположилось немецкое начальство.

Плечом к плечу Миша с мальчиками шагают вчетвером по улице Длуга в сторону знакомых переулков средневекового города. Никто не приветствует этих оборванцев, которые, как призраки, идут к мосту.

Как давно он не был у реки. У Миши кружится голова от запаха воды, свежего летнего ветра, который ласкает его зудящую кожу под истрепанной и грязной одеждой. Он уже и не помнит, каково это – купаться в реке, лежать в горячей ванне. Надеть новую одежду, выйти на балкон и смотреть на реку с чашечкой ароматного кофе в руках, в хорошем настроении, зная, что впереди еще один прекрасный день.

Они проходят по улицам Праги к старым военным казармам, где сейчас живут солдаты вермахта. Человек в отутюженной форме ведет в конюшню гнедую лошадь, глядя на красивое животное с благоговением и заботой. Воздух звенит от гула строительных работ. Казармы ремонтируют и расширяют для новых хозяев.

Мишу и мальчиков поставили расчищать завалы и таскать кирпичи. Немецкие охранники, которые следят за ними, молоды и к берлинским евреям, говорящим на их родном языке, относятся по-человечески. Как хорошо, что они не злые. Смотрят в другую сторону, когда берлинские евреи по очереди бегают к польским рабочим покупать еду.

Миша хорошо знает этот район. Через некоторое время он тоже выскальзывает за ворота, чтобы купить хлеб и картошку в магазине на улице Одиннадцатого Ноября. Глядя на потрепанную одежду Миши и повязку на рукаве, продавцы прекрасно понимают, что ему не полагается сюда заходить. Владельцы магазина, пожилая польская пара, рискуют, обслуживая его, но они добрые и даже добавляют сверху пару морковок.

– В следующий раз подходите к заднему входу, – говорит ему женщина.

Взгляд у нее дерзкий, непокорный. А ведь она прекрасно понимает, что за помощь еврею теперь полагается смертная казнь.

– Немцы забрали моего сына на фабрику. Они угнали так много наших мальчиков. Мы, поляки, у них вроде рабов. Минимум еды, минимум образования, ровно столько, чтобы наши дети могли выполнять грязную работу. Вот наш удел. А вы, если что-то понадобится, подходите к заднему входу.

Миша благодарит ее, затем проскальзывает обратно в казарму. На душе теплеет при мысли о храброй пожилой женщине. Он знает, что в Варшаве прячутся тысячи евреев, и все это благодаря доброте и смелости польских друзей.

Но на каждого поляка, готового рисковать своей жизнью, всегда найдется еще один, готовый продать чужую по сходной цене.

Вечером бригада возвращается в гетто через арийскую Варшаву, погода мягкая, охранники не особенно бдительны. Никто не пытается сбежать. С них не спускают глаз те из поляков, которые только и ждут, чтобы ограбить или шантажировать любого еврея, который попытается снять повязку и скрыться. Если хочешь выжить на арийской стороне Варшавы, нужно много денег, чтобы откупиться от этих грязных хапуг.

У ворот гетто Миша и мальчики ждут, когда их пропустят, с безразличными лицами и потными от волнения ладонями. Еда, купленная у контрабандистов, спрятана на дне мешков, под инструментами, которыми они обязаны обеспечить себя сами.

Они проходят контроль и, уставшие, измученные, возвращаются домой по жарким многолюдным улицам.

Дни идут, до сих пор все остаются невредимыми, проходя через ворота, еду пока удается проносить. Стефа даже смастерила склянки с фальшивым дном, в которых Миша и мальчики могут прятать драгоценное масло или маргарин. Но сколько бы продуктов они ни приносили, их всегда слишком мало.

* * *

Поздней ночью Корчак перечитывает свой дневник. И закрывает его, потрясенный собственными бессвязными мыслями. Как это не похоже на его обычный стиль изложения, ясный и четкий. Но можно ли как следует сосредоточиться в состоянии вечного голода? Мысли обрываются, так и не сложившись в предложение, ты вдруг забываешь о том, что собирался сказать. Корчак лежит под старым армейским одеялом. Сейчас он думает лишь о еде, перед глазами встают яркие картины. Малина со сливками. Гусь, маринованный в марсале. Только дважды в жизни он пробовал шампанское, но после войны намерен пить его каждый день. И, конечно, как только они вернутся домой на Крохмальную, всем детям – бисквиты со сливками и пирожные.

Глава 30

Варшава, июль 1942 года

Миша просыпается от громкого плача. На этой неделе Аронека почти каждую ночь мучили кошмары. Миша встает и подходит к ребенку, который трет глаза кулаками. В свете фонаря его большие уши кажутся розовыми.

На улице слышны выстрелы. Аронек не отрываясь смотрит на Мишу, в его глазах страх и непонимание.

– Я посижу с тобой, а ты спи.

– Я думал, кошмары у Аронека прекратились, – с грустью говорит Корчак, когда Миша возвращается в гетто на следующий день. – Каждую ночь выстрелы, вокруг столько смертей, из-за этого все ужасы, которые он видел, когда скитался на улицах, вернулись к нему.

– Что тут поделаешь? Как объяснить детям, что происходит, если каждую ночь аресты и перестрелки? – спрашивает Миша. – Мы не можем врать. Они не глупые. Их дневники полны записей о том, как расстреливали контрабандистов, как люди дрались за хлеб. Им не меньше, чем взрослым, нужна философия, которая помогла бы смириться со смертью вокруг.

Рядом Эстерка проверяет содержимое аптечного шкафчика. Тонкое лицо, кудрявые волосы, как всегда, на ней толстый кардиган с большими пуговицами и стетоскоп на шее. Корчак поворачивается и окликает ее.

Эстерка иногда напоминает ему самого себя в молодости, беззаветно преданного детям врача, только что получившего диплом. Трудная, но красивая жизнь. К тому же девушка, как и Корчак, любит литературу и театр.

– Эстерка, дорогая, ты, кажется, говорила, что видела детскую пьесу индийского поэта Тагора?

– Да, она называлась «Почта». Видела в Варшаве несколько лет назад.

Она закрывает шкафчик и садится рядом с Корчаком и Мишей за стол на сцене.

– Я думала, что она тяжелая, все-таки про умирающего ребенка, но все было так поэтично, даже поднимало настроение.

– Возможно, именно это поможет детям.

Эстерка кивает.

– Думаю, вы правы. К тому же у нас столько декораций, – говорит она, указывая на раскрашенные маслом, сложенные в глубине сцены панели. – Пан доктор, знаете, я бы с радостью занялась подбором актеров и даже постановкой.

– Кто же справится с этим лучше тебя? Дорогая Эстерка, я так тебе благодарен.

* * *

Главную роль сироты Амаля дают Абраше, мальчику с длинными ресницами и выразительным, тонким лицом музыканта. Галинка играет его мать, бедную крестьянку из индийской деревни. Роль врача достается Хаймеку. Очки придают ему серьезный вид, как и галстук-бабочка, позаимствованный у Корчака. У Ежика громкий, чистый голос, ему достается роль королевского посланника. Помогать с костюмами приходит и София, а еще ей нужно сделать из бумаги ноготки для Сары, которая будет играть девочку, продающую цветы. Остальные дети просто зрители, сидят на репетициях и дают советы Абраше, как лучше сыграть умирающего мальчика, чтобы все поверили.

Поэт, звезда «Маленького шоу» в кафе «Штука» Шленгель рассылает приглашения на премьеру, обещая зрителям «не столько спектакль, сколько отражение жизни, зеркало души – ведь играть в нем будут дети».

* * *

Зал наполнен гостями: Ицхак и Зивия из молодежной коммуны на Дзельной. На ходу снимая фартук, появляется Кристина и садится рядом с Софией и Марьянеком. Целует его в темные, как у Сабины, волосы.

Гаснет свет. В далекой индийской деревне сирота Амаль обретает новых родителей, гуляет по окрестным лесам и полям. Но вот мальчик заболел, и ему приходится лежать в крошечной комнате с маленьким окном и закрытыми ставнями. Он страстно мечтает бегать, как раньше, по полям, бродить в лесах. Однажды ночью, когда ослабевший мальчик с большим трудом открывает ставни, чтобы впустить в комнату свет звезд, проходящий мимо ночной сторож обещает ему: однажды он обязательно поправится, выйдет из комнаты и снова сможет гулять где пожелает.

Но вместо этого Амалю все хуже. Он уже не встает с постели, и однажды его голова опускается, рука падает, и Амаль умирает. Семья рыдает над ним. Тут приходит его маленькая подруга, девочка-цветочница, и кладет мальчику на кровать букетик ноготков.

– Не грустите, – говорит она всем. – Амаль просто спит. Скоро придет король, тогда он проснется. И вместе они уедут в чудесную страну, где никто на земле еще не был.

Дети в первых рядах притихли. Они словно позабыли, что это Абраша и Сара в гриме среди декораций, и задумчиво смотрят на уснувшего Амаля.

Позади детей замерли взрослые, многие плачут, не скрывая слез, все немного голодны, измучены. На какое-то время в зале воцаряется полная тишина.

Затем – взрыв аплодисментов! Зажигается свет. Юные артисты выходят на поклон, зрители возбужденно переговариваются, на лицах мелькают улыбки.

В конце зала Корчак подходит к Стефе, он хлопает изо всех сил.

– Вот бы всегда так стоять здесь и хлопать, Стефа. Только пусть пьеса будет другая, та, которую мы выберем сами.

* * *

Черняков опоздал и подходит к Корчаку, извиняясь и присоединяясь к аплодисментам.

– Жаль, что я пропустил, – тихо говорит он Корчаку, – но меня весь день осаждали. Все хотят знать одно и то же. Все спрашивают: правда ли это? Правда ли, что уже готовы поезда для депортации? Правда ли, что нас отправят на восток, в Россию?

– А нас и в самом деле отправят?

– Комиссар Ауэрсвальд уверяет меня, что нет. А не далее как вчера ко мне пришли два немца и сделали очень крупный заказ на сапоги. Ну разве стали бы они заказывать, если гетто собираются ликвидировать? Немцам остро не хватает рабочей силы. Без варшавских евреев им не обойтись, вот единственный вывод, который подсказывает здравый смысл.

– А вот наша молодежь уверена, что нацисты хотят ликвидировать гетто, и даже хуже.

– Да, они снова приходили ко мне. Ох уж эти молодежные движения со своими воинственными идеями. – Он бросает взгляд на Ицхака, который беседует с Мишей. – Вооруженное сопротивление было бы безумием. И навлекло бы беду на всех нас. Я, наоборот, стараюсь смягчить ситуацию, действовать тонко, как раз сейчас веду переговоры, чтобы освободить из тюрьмы побольше людей. Их можно устроить в трудовой лагерь, совсем недалеко, в Треблинке. Понимаешь, немцам нужны люди для работы, а что касается ликвидации целого гетто…

– Думаю, теперь все евреи стали частью гигантской военной машины Германии, – говорит Корчак. – Теперь мы не люди, а товар. Ни к чему позволять нам нежиться на пляжах, дремать или играть в бридж. Только обувь, одежда, инструменты, немного еды для работы – вот все, что нам полагается. Наши руки и ноги нужны лишь для того, чтобы немецкая машина работала.

Черняков печально кивает.

– Но как бы там ни было, о детях я позабочусь. Эти малыши увидят будущее. Для этого я сделаю все. А теперь у меня встреча с кинооператорами, которых прислали немцы. Они натащили в мой кабинет всякой всячины из синагоги – коврики, картины, свечу-менору, от которой весь мой стол залит воском. Они, видите ли, считают, что мой кабинет выглядит недостаточно еврейским. Им неинтересно снимать детские дома и бесплатные столовые. Они хотят снимать только богатых женщин рядом с голодными нищими. А теперь собираются устроить бал, чтобы показать, как мы здесь, в гетто, наслаждаемся жизнью. Нам приказали обеспечить это мероприятие провизией и найти женщин в длинных вечерних платьях, а я должен быть почетным гостем. Ну уж нет, участвовать в этом я не буду.

* * *

Позже, когда дети устраиваются спать, Корчак идет по проходам и останавливается у кровати Аронека.

Насупленный Аронек сидит, обхватив руками колени, и раскачивается из стороны в сторону.

Он бросает взгляд на доктора, присевшего рядом в темноте.

– Вы боитесь смерти, пан доктор?

– Ничто не умирает. И наше тело тоже, просто оно продолжает жить по-другому, те же атомы в новой форме. Может, это будет цветок, а может, птица. И я верю, что Бог любит нас, а эта любовь никогда не умирает.

Аронек сжимает губы и задумывается. Он кивает.

– И моя мама любила меня, – хрипло говорит он.

– Конечно, любила, Аронек.

– А если бы у меня был отец, он был бы такой же, как вы, пан доктор.

Глава 31

Варшава, 20 июля 1942 года

Несмотря на официальные заявления Чернякова, слухи о депортации не перестают бродить по гетто. Правда ли, что уже подготовлены поезда, чтобы увезти шестьдесят тысяч человек на строительство укреплений или нового трудового лагеря? Правда ли, что, если у человека есть справка о том, что в гетто у него есть работа, его не заберут?

Черняков просыпается в понедельник, этой ночью он почти не спал. Первым делом он приказывает водителю ехать на улицу Шуха в штаб-квартиру гестапо, нужно попытаться выяснить, что происходит. Он привык к нацистским методам общения, то есть к постоянной лжи, хотя если расспросить побольше разных начальников, то из их уклончивых ответов более-менее сложится картина реальной ситуации.

Евреям теперь запрещено находиться на улице Шуха. Черняков вылезает из машины и с опаской проходит мимо часовых в здание гестапо. Внутри он направляется в отдел, отвечающий за гетто, и его проводят в кабинет офицера СС Менде. В галстуке-бабочке и отглаженном костюме, с ровным треугольником белого носового платка, торчащим над верхним карманом, Черняков стоит, как того требуют правила, на почтительном расстоянии от стола Менде. Боль в голове нарастает и давит изнутри на широкий лоб.

– Господин Менде, в гетто паника, ходят какие-то дикие слухи о депортации. Нельзя ли узнать, имеется ли для них основание, действительно ли еврейский квартал будет сегодня очищен?

У хорошо сложенного, высокого Менде кроткое лицо человека, который и мухи не обидит. Его белые перчатки аккуратно лежат на столе рядом с альбомом марок.

– Уверяю вас, я ничего не слышал, – спокойно отвечает он и обращается к лейтенанту СС Брандту, угрюмому толстому человеку, который сидит в кресле и чистит ногти:

– А вы что-нибудь слышали об этом?

Брандт хмурится и качает головой.

Менде кивает головой, давая понять, что Черняков может быть свободен, но Черняков не уходит.

– А в будущем такое возможно, герр Менде?

– Повторяю. Нам ничего не известно о подобном плане.

Черняков идет дальше по коридору к начальнику управления по делам гетто комиссару Бому.

– Верно ли, что депортация должна начаться сегодня вечером, в семь тридцать? – спрашивает Черняков.

Бом тоже изображает удивление:

– Могу вас заверить, что, если бы все обстояло именно так, я бы непременно об этом знал. Спросите Хохмана из политического отдела, может, он что-нибудь слышал.

К Хохману его не пускают, но его заместитель также удивлен, узнав о слухах.

– Полная чушь! С разрешения гестапо можете через полицию порядка сделать официальное заявление о том, что любые подобные слухи беспочвенны.

Черняков тем не менее все еще не удовлетворен ответами. Истекая потом под своим безупречным костюмом, он велит шоферу ехать ко дворцу Брюля на площади Адольфа Гитлера, чтобы поговорить с комиссаром по делам евреев в Варшаве. Комиссар Ауэрсвальд также заверяет Чернякова, что слухи совершенно абсурдны. Однако у него есть хорошие новости. Детям из тюрьмы разрешат переехать в дом, который Черняков обустраивает для них в гетто.

Когда Черняков едет назад, он пытается успокоить себя полученными известиями, однако сердце учащенно бьется. Живот сводит тревожной судорогой, когда машина въезжает в ворота и вновь погружается в запах гетто. Целый день он задавал вопросы, а ответов у него так и нет.

* * *

На следующее утро он пытается решить вопрос, как освободить детей, попавших в тюрьму, и поместить в новый приют. Внезапно в здание Еврейского совета врывается свора эсэсовцев. С громкими криками они приказывают собраться всем членам совета, без всяких объяснений сажают их в фургон и отправляют в тюрьму Павяк. Жена Чернякова тоже объявлена заложницей. С какой целью – неясно, но на весь день ей велели остаться вместе с Черняковым в офисе, а он в это время звонил по всем телефонам, пытаясь освободить членов совета.

Поздно вечером ему и его жене разрешают вернуться в их квартиру на Хлодной, но гестаповцы дают понять, что его жена все еще считается заложницей.

Для чего? Что будет дальше? Он уверен, что гестапо сохранит гетто как трудовой лагерь, но сколько людей, непригодных для работы, они могут увезти и куда?

Он лежит без сна, виски сдавливает от жутких картин, которые рисует ему воображение.

А что с детьми? Что бы ни случилось, он будет добиваться, чтобы их не трогали.

Глава 32

Варшава, 21 июля 1942 года

В гетто никто не спит. Все в страхе, близится что-то ужасное. Немногие осмелились выйти сегодня из дома, по случайным прохожим солдаты могут открыть огонь без всякой причины. В маленькой квартирке на Огродовой София и Кристина тоже не спят, от пугающей неизвестности и паники, царящих в гетто, нервы натянуты как струны.

Девушки заливают горячей водой спитую кофейную гущу из Татьяниного кафе и пьют драгоценный напиток.

Миша заскочил, только чтобы принести немного хлеба. Сейчас его так трудно раздобыть и он так дорог, что от голода у всех кружится голова. Завтра Миша собирается принести еще.

* * *

– Как ты думаешь, что они затевают? – шепчет Кристина. – Сгонят всех работающих в одно место, в трудовой лагерь? Устроят погром? Помнишь слухи из Люблина, о людях, которые бесследно исчезли…

– Это лишь слухи. Ты же видишь, открылись новые мастерские. Разве стали бы немцы тратить впустую столько сил и средств, они ж не сумасшедшие.

– Они не будут править вечно. Войну им не выиграть, это уже ясно. Нам бы только продержаться… София, как ты думаешь, где мы будем в это время в следующем году?

– Одному Богу известно. Лишь об одном я молюсь, чтобы мы все были вместе.

Снаружи в темноте раздаются ружейные выстрелы, а дальше – мертвая тишина.

* * *

Услышав несколько выстрелов, сидящий в постели Корчак поднимает голову. Каждый день он заставляет себя записывать в дневник обо всем, что творится вокруг.

А что ждет их в будущем? Так много самых разных слухов, зачастую противоречащих друг другу. О ликвидации гетто теперь уже говорят и по другую сторону стены. Недавно, выдавая себя за инспектора водоснабжения и канализации, в гетто пробрался Неверли, чтобы вывести оттуда Корчака. Неверли был близким другом, вместе с Корчаком он работал и в польском, и в еврейском приютах, сменил доктора на посту редактора детской газеты. Он и сейчас поддерживал связь с Корчаком, пока было возможно. В последний раз Неверли побывал в гетто несколько месяцев назад и теперь был глубоко потрясен увиденным. Дети стали тихими и едва двигались. А по лицу Неверли Корчак понял, что и он сам выглядит больным и истощенным, согбенным стариком с тростью, на котором мундир висит как на вешалке.

Неверли сразу выкладывает доктору все напрямую. Приют нужно закрыть, тогда доктор и другие работники смогут бежать. Марина[12] приготовила для Корчака потайную комнату в польском приюте.

Корчак смотрит на Неверли так, словно тот предложил ему воровать или мошенничать.

– Вы хотите, чтобы я бросил детей и сбежал, спасая себя? Спасибо, друг мой, но немцы по своей сути далеко не безрассудны. Они никогда не распустят приют.

Корчак опускает карандаш на стол и трет глаза. Как ошибался Неверли, думая, что он способен сбежать, бросив своих детей.

Но он так устал. Любое движение, самое простое, стоит ему неимоверных усилий – каждое утро встать, надеть брюки, зашнуровать каждый ботинок, переставлять ноги.

А тем временем немецкая машина неумолимо катится прямо на них.

И что же делает он, чтобы противостоять ей?

Корчак убирает со стола.

Нет-нет, говорят ему, мы сами, пан доктор. И говорят ему напрямик, что он только мешает. Но ему нравится убирать со стола. Его это успокаивает. Опрокинутый стул, аккуратно поставленная тарелка, кружка со щербатыми краями, эти маленькие подсказки могут рассказать так много о характерах и нравах детей. Его увлекают подобные наблюдения, так стоит ли отказывать себе в простых проявлениях заботы?

Три часа ночи, пора немного поспать. Он заходит в лазарет, проверяет, как там дети, выключает лампу и накидывает на плечи свое армейское одеяло.

Завтра у него день рождения. Ему исполнится шестьдесят четыре.

Глава 33

Варшава, 22 июля 1942 года

Черняков просыпается в своей квартире на Хлодной. В памяти сразу всплывают картины вчерашнего дня, гестаповских арестов. Он одевается тщательно и продуманно, ведь в этой одежде ему предстоит идти в бой. Сегодня во что бы то ни стало нужно вызволить членов совета из тюрьмы. Он пьет водянистый кофе. На улице, кажется, накрапывает дождь. Он подходит к окну, и сердце его обрывается. Вдоль стены через каждые сто футов стоят вооруженные охранники в черной форме. У каждого в руках винтовка.

Малое гетто окружено. Сердце Чернякова бешено колотится, он спешит к машине с водителем, которая ждет перед домом.

– Кто они, пан? – спрашивает водитель, поворачивая машину к мосту на Хлодной.

– Кажется, украинцы.

Водитель внимательно смотрит на свое отражение в зеркале.

Когда машина останавливается у Еврейского совета, дождь уже стих, воздух на улице теплый и влажный. На игровой площадке через дорогу дети, воспользовавшись затишьем, наслаждаются, катаясь на качелях и каруселях. Черняков спешит, нужно как можно скорее позвонить. Наконец он у себя. Его кабинет, его убежище. Окно украшает витраж, из которого льется успокаивающий свет. Когда-то он заказал его, чтобы была возможность официально заплатить голодающим художникам и рабочим. Оказавшись в душном кабинете, он вытирает шею носовым платком, берет трубку и набирает номер главного управления гестапо. Внезапно вбегает секретарша.

– Пан председатель, вчера вечером убит польский врач, у которого был пропуск на операцию, эсэсовцы ворвались посреди операции и расстреляли всех, кто там был.

– Они застрелили пациента? Больного на операционном столе?

– Врача, персонал, всю семью. И, пан, есть еще много других сообщений об убийствах прошлой ночью. И аресты.

Она кладет список на стол со скорбным и извиняющимся взглядом.

Плечи Чернякова опадают, он тяжело опирается руками на стол, читая список. Весть об убийстве польского врача потрясает его. Душераздирающие картины встают у него перед глазами, когда он берет трубку и набирает номер гестапо.

Голос на другом конце провода коротко и резко сообщает, что отныне он не может разговаривать с обершарфюрером Менде лично. Комиссар Ауэрсвальд во дворце Брюля также оказывается недоступен.

Он кладет трубку, ставшую бесполезной.

Что делать теперь, когда с ним отказываются вести переговоры?

Нервы его натянуты, и он подскакивает от неожиданного телефонного звонка. Звонят из отделения еврейской полиции у Лешненских ворот. Мужчина почти кричит:

– Председатель Черняков, восемь машин с немецкими солдатами только что въехали в гетто! Сбоку на автомобилях написано «Пол.»! На улицах ни души! – Из трубки слышен рев двигателей. – Пан, их все больше, прибывают уже другие! В полной боевой форме, и с ними эсэсовцы!

Черняков слышит треск выстрелов.

– Что там происходит? Алло!

– Пан, они стреляют. Боже мой, в женщину на балконе…

Связь прерывается. Черняков перезванивает – никто не отвечает.

Он встает из-за стола, полный решимости. Он немедленно поедет во дворец Брюля и лично поговорит с Ауэрсвальдом. Но тут из окна раздаются звуки подъезжающих автомобилей, визг тормозов, крики, хлопанье дверей. По лестнице дробно стучат тяжелые сапоги. А из открытого окна с игровой площадки через дорогу слышатся детские голоса, в воздухе витает запах лета. Десять эсэсовцев врываются в кабинет Чернякова. Он узнает штурмбаннфюрера СС Хофле из Люблинского гетто. Черняков немного знает его, несколько месяцев назад он и его офицеры приезжали в гетто с кратким визитом.

Сейчас всем руководят люблинцы, видно, что они здесь главные. За ними следуют Менде и Брандт из варшавского гестапо.

Черняков встает, стараясь сохранять хладнокровие.

– Отключить телефон, – отрывисто приказывает Менде. Скрипя длинным кожаным пальто, Хофле усаживается в кресле напротив стола. Вогнутую фуражку он не снимает. Он закидывает ногу на ногу, принимает расслабленную позу начальника, болтая в воздухе начищенным сапогом. Черняков разглядывает цветные блики от витража на полу. На улице в машине Менде с открытым верхом один из немцев, ожидающих его, ставит на граммофон пластинку с вальсом Штрауса. С детской площадки доносятся детские голоса, будто птицы щебечут где-то вдалеке.

Менде больше не притворяется, что ничего не знает. Резким, лающим тоном он отдает приказы:

– Детскую площадку закрыть, детей отправить по домам. Внимательно выслушайте инструкции и ничего не перепутайте, они должны быть исполнены в точности. Все евреи должны быть эвакуированы из гетто и переселены на восток. Эвакуация начинается сегодня. К четырем часам шесть тысяч человек должны прибыть на Умшлагплац и быть готовы к погрузке в поезда.

– Как же так? Это невозможно, – лепечет Черняков, заикаясь от волнения.

Хофле смотрит на него из-под простых круглых очков. На его лице раздражение бюрократа, жаждущего закончить день без авралов и уйти вовремя домой. Он встает и кладет на стол перед Черняковым письменный приказ о депортации.

– Поезда готовы. Никаких исключений. Подпишите приказ и доведите эту информацию до всех подразделений службы порядка, которые будут участвовать в депортации и должны следовать этим инструкциям.

– Куда вы их везете?

Хофле подскакивает от возмущения.

– С чего вы взяли, что имеете право задавать вопросы? Вы будете делать все, чтобы выполнить приказ. За невыполнение ваши коллеги в тюрьме будут расстреляны. Думаю, теперь вам ясно все.

У Чернякова звенит в ушах, когда он читает приказ. Он говорит себе, что должен сдержаться и не реагировать на вспышку гнева Хофле. Стараясь сохранить ровное дыхание и безмятежный вид, он пытается избавить от депортации как можно больше людей.

– Здесь говорится, что рабочие, их семьи и еврейская полиция освобождены от депортации. Нельзя ли сделать подобное исключение и для Союза ремесленников, их жен и учеников?

Хофле пожимает плечами:

– Думаю, возможно, да, они могут быть освобождены.

– И я знаю, господин офицер, вы не забираете больных из госпиталя. Нельзя ли освободить и детей из приютов, ведь они так же беззащитны и находятся у нас на попечении?

Тут Хофле теряет терпение, он резко вырывает бумагу из рук Чернякова.

– Я согласен пересмотреть вопрос о детях при условии, что вы будете доставлять на Умшлагплац каждый день по шесть тысяч человек.

– Но если я не найду столько желающих?

– Тогда расстреляют вашу жену!

Гестаповцы уходят, их сапоги грохочут по деревянным ступенькам. Черняков остается один, в комнате еще витают запахи кожаных плащей гестаповцев и масла для волос. Он делает резкий вдох, чтобы подавить подступающую тошноту, всегдашнюю спутницу невыносимой головной боли, от которой темнеет в глазах. Нужно найти выход. Нужно действовать. Нужно приложить все силы, чтобы дети не сели в те поезда. Господи, сделай так, чтобы гестапо не тронуло детей.

Черняков подходит к открытому окну. Качели пусты, вокруг никого, под утренним солнцем только ветер несет по бетону пыль.

Весь день Черняков пытается освободить заложников. При этом не забывает следить за сводками о количестве людей на Умшлагплац. Ведь если квота не наберется, заложников расстреляют. И он отправляет сообщения, делает звонок за звонком, пытаясь узнать, было ли получено разрешение на освобождение сирот.

* * *

В штаб-квартире еврейской полиции руководство отдает приказы и задания, сколько людей каждый из полицейских должен привести на Умшлагплац к поездам. Если квоту не выполнить, последуют казни. Чтобы отловить необходимое количество людей, полицейские прочесывают гетто, забирая бездомных с улиц, беженцев из приютов, заключенных из Генсювки.

Остальным обитателям гетто это кажется чем-то вроде избавления от балласта.

* * *

София стоит в толпе перед объявлением на стене, пытаясь осознать прочитанное, чувствуя, как земля уходит из-под ног. Вот и началось. Гетто словно получило удар током, одни поспешно уходят, чтобы быстрее оформить разрешение на работу, другие заламывают руки.

Полиция освобождает приют от недавно прибывших, хорошо одетых немецких евреев. Люди выстраиваются в стройные шеренги по четыре и с достоинством шагают к станции, где их ждут поезда, чтобы отвезти в трудовые лагеря.

Что, если немцы решат перебросить туда и рабочую бригаду Миши и он уже больше не вернется, даже чтобы попрощаться? Она кружит по кварталу, не вполне понимая, где она и что теперь делать.

Затем вдруг будто что-то щелкает у нее в голове. Нельзя распускаться, нельзя паниковать. Нужно достать разрешение на работу для родителей. Она бросается бежать, не зная куда.

* * *

Поздно вечером, когда Миша и мальчики подходят к воротам у сада Красинских, в гетто царит суматоха, все бегают туда-сюда, вокруг объявлений, вывешенных гестапо, собираются люди, шумят, в толпе раздаются возгласы недоверия.

– Нас отправляют в трудовые лагеря, – говорит ему какая-то женщина. – Но что это значит?

– Там сказано, что нужно взять семь фунтов багажа и еды на три дня, это хороший знак, – отвечает другая женщина.

Уж не об этом ли предупреждал Ицхак? Миша подходит ближе, чтобы прочитать объявление. Все, у кого есть разрешение на работу, и члены их семей будут освобождены от лагерей. У него есть разрешение, так что София будет в безопасности. А Кристина работает в кафе. А как же остальные?

Мимо проезжает телега, на которой везут больных и пожилых пациентов прямо в больничных халатах, некоторые из них плачут, кто-то стонет от боли. Миша кричит мальчикам, чтобы шли в приют без него, а он придет позже, и бежит к Софии. Нужно найти способ оформить разрешения на работу для ее родителей.

На улицах смятение, озабоченные люди мечутся в поисках разрешений на любую работу. Миша проходит мимо длинных очередей людей с напряженными лицами, осаждающих недавно открывшиеся фабрики.

София встречает его у двери. Марьянек испуганно вцепился ей в юбку, чувствуя, что в доме творится неладное.

– Ты видел объявления? – говорит она. – Теперь и у нас началось.

– Ты моя жена, а у меня разрешение на работу, так что тебя это не затронет. А у Кристины должна быть справка из Татьяниного кафе, а у твоих родителей…

– Родители стоят в очереди на новую обувную фабрику, но сумеют ли устроиться? – Она подходит к окну и смотрит на бурлящую улицу. – Такой ужас. Как ты думаешь, есть ли у них хоть какой-то шанс?

– Будем надеяться. Я сейчас побегу в приют, посмотрю, все ли в порядке, вернусь позже или забегу с утра перед работой.

– Да, тебе пора, – говорит она, ее глаза полны тревоги, она смотрит на него не отрываясь. Он берет ее руку и прижимает к губам сжатый кулак. София, тихо всхлипнув, приникает к его груди, Миша обнимает ее. Марьянек недоуменно смотрит на них и хмурится.

Стоит Мише выйти за дверь, он заливается слезами.

Вскоре приходит господин Розенталь.

– Завтра. Я обязательно найду что-нибудь завтра. Но мне нужно немного отдышаться.

Он садится за стол, опираясь на него рукой, расстегивает рубашку так, что становится видна его майка грязно-белого оттенка. Часто и прерывисто дышит, пока бледность наконец не сходит с его лица.

София дает ему стакан воды и не спускает с него глаз, пока варит картофель, его они едят всю неделю. Без масла, но хотя бы есть соль.

Немного погодя возвращается госпожа Розенталь.

– Ничего не вышло. Когда подошла моя очередь, они закрылись, все толкались и кричали как сумасшедшие. И все это происходит в двадцатом веке. Но если у вас есть деньги сунуть кому надо, тогда другое дело. К концу сегодняшнего дня кое-кто сильно разбогатеет.

Как вихрь, врывается Кристина, видно, что она всю дорогу неслась сломя голову. Волосы выбились из прически, на потном и разгоряченном лице облегчение и торжество.

– Ну все, мама, ты теперь щеточница, будешь работать на фабрике на Светожерской. Я получила разрешение через одного человека в кафе, обошлось недешево, но зато теперь вы свободны. Ведь если оно есть у мамы, то и папа освобождается от депортации.

– Какая же ты умница, Кристина. – Госпожа Розенталь читает бумагу, встревоженно спрашивает:

– Но что я должна делать?

– Ходить на фабрику каждый день, – говорит Кристина, – и если у них будут материалы, можешь даже делать щетки.

Она поворачивается к Софии:

– Но что будет с Корчаком и детьми?

* * *

Вернувшийся домой поздно вечером Корчак уверяет Мишу, что приют не тронут.

– Посуди сам, ну какой прок от детей в трудовом лагере? В этом нет никакого смысла. Вообще никакого. А если понадобится, зарегистрирую всех как швей и портных. После Стефиных уроков даже я могу починить носки.

* * *

В пять часов вечера Черняков получает сообщение от начальника полиции, что на Умшлагплац есть необходимые шесть тысяч человек. Черняков слышит знакомый звук сапог по лестнице. Хофле заехал сообщить, что, поскольку квота выполнена, жену Чернякова расстреливать не будут.

Однако завтра – другое дело. Квота будет выше: к месту отправки должны явиться девять тысяч человек.

Глава 34

Варшава, 23 июля 1942 года

На следующий день Черняков просыпается, и тут же на него наваливаются страх, тревога, тяжелые мысли о предстоящем. Он ломает голову, как уберечь от тотальной облавы на рабочую силу как можно больше людей.

Он спешит к своей машине, единственной еврейской машине в гетто, – но ее нет.

– Ее забрали гестаповцы, – говорит водитель. – Могу подать вам рикшу.

Черняков с трудом втискивает свое грузное тело в узкое сиденье впереди трехколесного велосипеда и просит водителя отвезти его на Желязну к современному многоэтажному дому номер 103, который накануне люблинские гестаповцы реквизировали под штаб-квартиру.

Черняков спешит внутрь, надеясь задать вопросы Хофле. Его проводят в кабинет и оставляют одного. По коридору разносятся голоса офицеров гестапо, сидящих в парикмахерской, звон бритвы, которую ополаскивают в металлическом тазу. Кто-то чистит обувь, ритмично взмахивая щетками.

Во внутреннем дворе лает собака.

Наконец входит немецкий лейтенант, спокойный, вежливый.

– Штурмбаннфюрер Хофле занят, он не может принять вас, – сообщает он Чернякову.

– Но я хотел бы узнать, принято ли решение насчет детей? Согласовано ли их освобождение?

– Этот вопрос вам нужно обсудить со штурмбаннфюрером Хофле лично.

– Но как же мне обсудить с ним, если его здесь нет…

Черняков приходит в себя только на улице, рядом с солдатом, охраняющим вход.

* * *

– Куда ни взглянешь, везде какое-то сумасшествие, – говорит Лютек, взяв сына на руки и прижимая к себе. – Никто не знает, где будет следующая облава. Половина еврейской полиции дезертировала, когда поняли, чем придется заниматься. А оставшиеся просто озверели, избивают людей, когда выгоняют их из квартир во дворы. И теперь они забирают не только нищих и бездомных из приютов. Оцепляют обычные жилые дома, уводят целые семьи. София, умоляю, не выходи на улицу. Не выводи Марьянека. Обещаешь?

– Да, да. Обещаю.

– Мне пора на работу, а то опоздаю. Завтра принесу еще еды. Миша придет позже?

София смотрит, как Лютек бежит по дороге к зданиям, где немцы открыли обувную фабрику.

Целыми семьями люди идут по дороге с сумками и чемоданами, добровольно отправляясь на Умшлагплац. Они рассудили, что лучше пойти туда и уехать вместе, чем оставаться дома и в конце концов разлучиться. И кто знает, может быть, они и правы?

* * *

У себя в офисе Черняков сталкивается с лавиной проблем. Вчера люди, которых забрали из приютов для бездомных и с улиц, не оказали сопротивления. Они и так жили в ужасных условиях, поэтому депортация их не страшила, они считали ее ничем не хуже их теперешней жизни, а, возможно, даже и лучшим выходом для себя. Но сегодня выселяют из своих квартир обычные семьи, и люди убегают, кричат и прячутся от охранников, не дают разлучать их и депортировать родственников без разрешения на работу.

К трем часам Чернякову сообщают, что на площади Умшлагплац ожидают отправки только три тысячи человек. Но новая квота – девять тысяч, а до крайнего срока всего час. Дрожащей рукой Черняков хватается за телефон, чтобы позвонить Хофле и попросить уменьшить квоту или продлить крайний срок. Но он не успевает набрать номер, в кабинет врывается ошеломленная и растерянная секретарша. Для депортации гестапо привлекло группы украинцев и литовцев, которые известны своей жестокостью. Они загнали мужчин, женщин и детей на Умшлагплац, открыв огонь из пулеметов, не реагируя на крики и плач. Разрешения на работу разрывают и бросают на землю.

Новости действуют на Чернякова как удар молнии. Побелев как полотно, он опускается в кресло. Ему становится ясно, что это значит. Теперь он – ставшая ненужной марионетка, отыгравшая свою роль в катастрофических событиях.

В пять часов он идет домой, проходя под белыми херувимами над портиком у входа. Он поднимается по ступенькам к своей двери, душа разрывается от отчаяния.

Он все еще продолжает цепляться за призрачную надежду, что в любой момент Хофле сообщит об освобождении детей. Каким же надо быть чудовищем, чтобы депортировать беззащитных детей из сиротских приютов.

Наконец он дома. Фелиция только что поставила еду на стол, как зазвонил телефон. Черняков откладывает в сторону салфетку и спешит к аппарату. Должно быть, Хофле насчет детей.

Разговор длится недолго. Он поворачивается к Фелиции, его лицо осунулось и посерело.

– Мне нужно вернуться в юденрат, чтобы встретиться с офицерами гестапо.

– Но что они делают в гетто в ночное время? Что им нужно?

– Уверен, беспокоиться не о чем. Возможно, я услышу как раз те известия, которых ждал. Доем этот восхитительный ужин, когда вернусь.

Он целует жену в щеку и снова направляется к рикше.

Фелиция накрывает тарелки с картофелем и селедкой и усаживается ждать мужа, чтобы поужинать вместе, когда он вернется.

* * *

В кабинете стоят два офицера СС: Хофле и его заместитель. От вежливости не осталось и следа, разъяренный Хофле кричит на председателя Еврейского совета:

– Вы не следовали инструкциям, депортация прошла с нарушениями, поэтому на завтра квота будет десять тысяч!

– Сколько же дней в неделю вы собираетесь проводить депортации?

– Семь, – резко отвечает офицер.

– Но как же насчет детей? Вы так и не ответили мне.

Хофле багровеет от ярости.

– Никаких исключений ни для каких детей! Я ясно выражаюсь? – кричит он.

Они уходят прежде, чем Черняков успевает хоть что-нибудь возразить, их каблуки гулко стучат по лестнице. С улицы доносится звук двигателя, они уезжают.

Тяжело дыша, Черняков сидит в полумраке в кабинете, глядя на приказ на столе. В ночной тьме цветные стекла витражного окна кажутся темными. В каком трудовом лагере могут понадобиться тысячи детей? Только в одном – там, где их уничтожат. Черняков понимает, что поезда везут людей на смерть.

Он не переставал надеяться, что сумеет помочь своему народу пережить это время. Даже если не удастся избежать отдельных смертей, большинство останется в живых. Десять тысяч человек семь дней в неделю! Нацисты уже не скрывают своих намерений. Такие цифры могут означать только смерть всех обитателей гетто.

А он не более чем инструмент для выполнения нацистского плана уничтожения. Ему отвели роль безропотного исполнителя их приказов.

Весь день было холодно, а теперь поднимается ветер. Улицы гетто погружены во мрак. Ему больше не к кому обратиться. Гетто изолировано и осталось без всякой помощи извне.

Он думает о Фелиции, которая ждет, когда он вернется домой, ждет новостей о сиротах из приюта неподалеку, которых она опекает.

Перед ним лежит приказ о депортации, оставленный Хофле. Он должен поставить на нем свою подпись, иначе его расстреляют. Выбора нет.

И все же протест возможен. Он еще может отказаться. В ящике стола спрятана небольшая коробочка с капсулой цианида, которую он хранил на случай, если нацисты заставят его действовать против совести.

Он берет со стола ручку и чистый лист бумаги и начинает письмо своей любимой Фелиции.

Я бессилен. Мое сердце разрывается от горя и сострадания. Больше не могу этого выносить. Они требуют, чтобы я своими руками отправил на смерть детей моего народа.

Он выдвигает ящик большого дубового стола и смотрит на прямоугольную цинковую коробку внутри. Щелкает, открывая крышку. Маленькая, безобидная на вид капсула. Пора. Не доверяя ногам, он не спускается по лестнице сам, а звонит дежурному секретарю.

– Не могли бы вы принести стакан воды, когда будет свободная минутка?

Он видит, что она заметила, как сильно он дрожит, когда берет стакан, и пытается улыбнуться, благодаря девушку. Она закрывает дверь, и вскоре снизу слышится ровный стук ее печатной машинки. Он представляет Фелицию в день, когда впервые встретил ее. Представляет детей на игровой площадке.

Чуть позже кассирше в комнате за стеной кажется странным, что телефон Чернякова звонит не переставая. Она думала, что председатель на месте, работает допоздна у себя в кабинете. Женщина подходит к двери, прикладывает ухо, затем входит.

Кажется, что Черняков спит, положив голову на стол. Он и раньше иногда мог вздремнуть прямо за столом, по ночам его мучают бессонница и тревожные мысли. Она трогает его за широкую спину, зовет, но он остается неподвижным.

Мгновение спустя она вскрикивает и отступает назад. Председатель Черняков мертв.

Глава 35

Варшава, 24 июля 1942 года

Раннее утро следующего дня, больше похожего на осенний. Под холодным пасмурным небом Корчак с небольшой группой людей собрались на кладбище Генся. Семейный участок Черняковых расположен посреди ровных рядов ухоженных каменных плит, но и сюда ветер доносит едкий запах негашеной извести из общих ям, где в несколько слоев лежат тысячи обнаженных трупов.

Корчак произносит короткую речь в память о Чернякове, о том, что он сделал и что пытался сделать для своего народа. После похорон доктор с тяжелым сердцем возвращается в малое гетто. Сегодня у него полно забот, предстоит решить массу проблем. Некоторые сотрудники приюта по-прежнему изо всех сил добиваются его ухода с поста, чтобы снова продолжить воровство провизии с детского стола. Они написали в гестапо донос на Корчака, будто бы он не зарегистрировал случай тифа, а за такое нарушение полагается расстрел.

Он спешит в юденрат, чтобы разобраться. Какими бы хитрыми ни были эти мошенники, он их перехитрит.

Предсмертную записку Чернякова ему не показали.

* * *

Весть о самоубийстве Чернякова повергла всех обитателей гетто в панику. Значит ли это, что они действительно обречены? Но ведь бояться должны только неработающие, бесполезные люди?

Никто не знает, чему верить. Каждый всеми силами пытается получить свидетельство о работе в надежде, что таким образом он и его семья будут спасены. Испуганные, голодные, ничего не понимающие люди носятся по ветреным улицам в поисках справки, часами выстаивают в очередях у фабрик и офисов.

Ни у кого нет времени глубже взглянуть на происходящее, люди не решаются массово саботировать приказы нацистов. Ведь такой шаг означает верную смерть. В оккупированной Европе нигде никогда не оказывали массовое сопротивление нацистской власти.

* * *

Около четырех часов Мишина бригада возвращается в гетто. После работы он спешит к Софии, отнести хлеб, который у них совсем закончился. На улицах стоит непрерывный гул, к Умшлагплац несутся грохочущие грузовики, заполненные людьми. Когда мимо проезжает грузовик и охранник ради забавы, наугад, стреляет в толпу, Миша прижимается к стене, а затем ускоряет шаг. Неужели облава была на улице у Софии?

Когда из Люблина прибыли гестаповские боссы вместе с украинскими и латышскими солдатами, в гетто начался настоящий, невиданный ранее террор. Расстрелы и жестокие избиения стали обычным явлением. Все рассказы об ужасах в Люблине оказались правдой. Теперь это ясно всем. Приехавшие охранники, закаленные опытом уничтожения Люблинского гетто, отличаются неимоверной жестокостью.

В квартире на Огродовой Миша застает девушек и их мать, но они вне себя от волнения.

В доме совсем не осталось еды, и отец вышел, чтобы занять очередь в столовую. Она до сих пор работает в доме неподалеку, еду выдают из окна первого этажа. Но сейчас выйти на улицу – уже риск, никто не знает, какой дом будет окружен еврейской полицией и украинскими охранниками на этот раз.

– Три часа, – говорит София. – Он ушел три часа назад и до сих пор не вернулся. Вдруг была облава… Я должна…

– Нет. Оставайся дома.

Миша снова торопливо спускается по лестнице и бежит по улице. У входа в дом, где работает столовая, стоит еврейский полицейский. Людей нет, двор завален сломанной мебелью, разодранными чемоданами и туфлями без пары, ветер поднимает в воздух пыль и бумагу. Темные пятна на земле, красные полосы на одной из стен. Кровь.

Он подскакивает к еврейскому полицейскому и трясет его, оторопевшего от неожиданности.

– Вы не видели пана Розенталя – невысокий, худенький, темные волосы с проседью? Он стоял в очереди за супом.

Полицейский смотрит на него – хитрая, трусливая марионетка в самодельной форме.

– Из этого дома все отправлены на Умшлагплац. Так что, если он был здесь в очереди за супом… Я не знал, чем нам придется заниматься…

* * *

Тратить время на разговоры больше нельзя. Нужно скорее бежать, может, он успеет спасти мистера Розенталя от посадки в поезд. Отец Софии слишком слаб, ему не выжить в трудовом лагере в России или где там еще. Миша бежит по улицам к Умшлагплац, но у входа в зону отправки перед деревянными воротами с натянутой поверх колючей проволокой стоят немецкие охранники с винтовками. За этими воротами еще одни ворота, а что дальше внутри, Миша не может разглядеть.

Всем своим видом охранники показывают, что Мише лучше уйти, иначе они будут стрелять.

Если господин Розенталь внутри, сделать уже ничего нельзя.

Он уходит один, без господина Розенталя. Остается позади грузовой двор, куда раньше привозили скот из сел. Жуткая весть, которую он принесет, лежит на душе тяжким камнем, земля качается у него под ногами, когда он возвращается на Огродову.

* * *

В тот же день Эстерку, девушку, которая за десять дней до этого организовала детский спектакль, посылают забрать лекарства из больницы неподалеку от приюта.

Когда она подходит к зданию больницы, на улицу внезапно выплескивается толпа. Сотни бегущих ног. Люди беспорядочно мечутся, их подгоняют оцепившие район полицейские и охранники в черной форме. Они выталкивают из арок жителей близлежащих домов, выстраивают на дороге в колонну по четыре человека. Эстерка оказывается посреди охваченной паникой толпы, ее загоняют в строй и заставляют сесть на корточки вместе с остальными напуганными людьми, а вооруженные охранники между тем выстраиваются вдоль тротуаров. Из домов доносятся крики и выстрелы, от каждого залпа она вздрагивает. Женщина рядом с ней плачет, прижимая к себе дочь-подростка. Все в ужасе, никто не знает, что будет дальше.

Почти час, пока охранники проверяют дома, колонна из сотен людей сидит на корточках под звуки выстрелов, крики, лай собак. Внезапно им приказывают подняться и идти в северном направлении.

– Но куда они нас отправляют? – говорит женщина, вцепившись в руку дочери. – Ведь на нас летние платья. И сандалии. Если трудовой лагерь в России, как мы переживем там зиму, ведь на нас и одежда, и обувь летние?

Они направляются к Умшлагплац, прохожим на тротуарах приказано стоять на месте, пока колонна не пройдет. Эстерка замечает в толпе знакомое лицо. Эрвин. От потрясения он застыл на месте с открытым ртом. Ей удается крикнуть ему, чтобы сообщил Корчаку.

Как только Эрвин прибегает домой с известием, Корчак спешит на Умшлагплац освобождать девушку. Он проталкивается сквозь толпу у ворот и оказывается перед охранниками, которые преграждают проход в зону отправки. Отсюда на бывшей грузовой площадке для скота он видит сотни людей, сидящих прямо на высохшей земле, но Эстерку среди них не замечает. Он умоляет одного из охранников послать кого-нибудь на поиски Эстерки, уговаривает, кричит на него.

В конце концов охранник выходит из себя, прикладом винтовки тычет Корчака в плечо и загоняет его через ворота в зону отправки.

Корчак стоит в оцепенении, оглядывая толпу. Чья-то рука хватает его. Полицейский-еврей тащит его куда-то в сторону, кричит, подкрепляя крики жестами.

Как только они оказываются там, где их не могут услышать, он отпускает руку Корчака.

– Извините, пан доктор. Я должен был изобразить, будто у вас какие-то проблемы. А теперь уходите быстрее. Пройдите через эти ворота. Немедленно.

– Но как же медсестра Виногрон? Девушка в очках. Она где-то здесь.

Полицейский тревожно озирается.

– Доктор Корчак, вы должны идти, иначе я не смогу вам помочь.

Он выталкивает его через боковые ворота и закрывает их.

Слезы бегут по морщинистым щекам Корчака, он бредет мимо пустых домов, по улицам, усеянным ботинками и чемоданами. Вот брошенная книга, теперь ее страницы листает только горячий ветер. Пустая детская коляска.

* * *

На Огродовой София, Кристина и их мама, онемев от потрясения, слушают Мишу. Лютек держит Марьянека на коленях.

– Увы, сейчас нет никакой надежды вытащить его.

– Мама, оставайся завтра дома с Софией и Марьянеком, – говорит Кристина. – Вдруг они начнут отбирать рабочих прямо на фабрике, тогда и тебя могут забрать и отправить на поезд.

Ее мать все еще сидит, застыв, как изваяние, ее поношенный кардиган туго обтягивает плечи. Она говорит отрешенно:

– Фабрика снабжает армию. Зачем им забирать оттуда рабочих? Нельзя пропускать день, иначе потеряем мое разрешение на работу.

– Мама права, – говорит Миша. – Фабрики сейчас самое безопасное место.

Лютек встает и неохотно передает Марьянека Софии, не желая с ним расставаться.

– Мне нужно вернуться, пока не закроют заводские ворота. Это все больше и больше напоминает тюрьму, людей заставляют работать и по ночам, чтобы снабжать немцев.

Мише тоже пора, нужно до комендантского часа вернуться к месту регистрации.

– Будь осторожна, – шепчет он Софии, когда они долго стоят, не в силах разомкнуть объятия. – Как не хочется уходить.

– Как жаль, что ты не можешь остаться.

Но оба знают, что еда, которую приносят он и мальчики, нужна как никогда. Ведь теперь остался единственный способ достать еду – через рабочие бригады, которые могут выходить из гетто.

* * *

Когда он уходит, София сидит рядом с Марьянеком, пока он не засыпает. Кристина помогает враз постаревшей и сгорбившейся маме улечься в кровать.

София встает и задергивает шторы затемнения.

Там, за ними, ночь опускается на гетто, охваченное страхом и неизвестностью. Сколько еще продлятся облавы, когда немцы остановятся? Кого возьмут? Что они задумали?

* * *

– Пусть нам вернут пани Эстерку. Разве вы не можете им сказать, пан доктор? – спрашивает Сара, когда Корчак сообщает новость детям, собравшимся вокруг него в холле.

– Немцы не послушают, – говорит ей Галинка.

– Но зачем они ее забрали? – спрашивает Сара у Эрвина, который видел Эстерку последним.

– Может, они хотят, чтобы она была врачом у них самих, – предполагает Глинка.

Шимонека волнует еще один важный вопрос.

– Они и вас заберут, пан доктор? – спрашивает он.

– Нет, Шимонек. Обещаю, я вас не покину. Мы останемся здесь все вместе, а война рано или поздно закончится. И в конце концов немецкий народ, как и весь мир, поймет, что сейчас здесь происходит.

Уже поздно. Примолкшие дети выдвигают кровати и разворачивают одеяла.

– Эрвин, пожалуйста, сегодня вечером не выходи из гетто, – просит Галинка.

Он кивает, ему и самому хочется остаться сегодня дома и охранять его. Но, когда он поднимается наверх, в бальный зал, где спят старшие мальчики, он знает, что завтра ночью ему придется снова выйти. Им нужен хлеб.

Корчак убирает затемнение с окна. Большая бледная луна, почти прозрачная, еще не исчезла в светлеющем утреннем небе. Сквозь щели в оконной раме дует, на улице холодный ветер разносит мусор по тротуару. Какие зловещие события принесет сегодняшний день? Почему у него ничего не выходит, почему он не в силах остановить творящееся вокруг безумие?

Внизу в главном зале Сара и Галинка помогают накрывать на сцене столы для завтрака. Абраша и Аронек спешат закончить уборку, отодвигают кровати, подметают пол, напевая во время работы алфавитную песню на идиш «Ойфн Припечек».

Корчак смотрит вокруг с гордостью. Им не раз приходилось переезжать с места на место, и каждое было хуже предыдущего, но в доме сохранялись те же распорядок и обычаи. И не потому, что он настаивал на этом, а потому, что всякий раз дети приносили их с собой.

Что их ждет?

Шимонек и Менделек несут к столу большие кувшины. Правильно ли он поступает, собрав всех детей вместе? Но разве мог он позволить им уйти к чужим людям, прятаться в темных углах, в страхе и опасности? Он по-прежнему уверен, что его приют не тронут. Слишком много немцев знают и ценят его дом сирот, невозможно представить, чтобы они посягнули на него. И тем не менее на всякий случай он собирается договориться о покупке швейных машинок с бизнесменом по имени Гепнер и зарегистрировать дом как швейную мастерскую. Это станет своего рода гарантией. Стефа много лет занимается шитьем, после ее уроков даже он умеет пришивать пуговицы и штопать носки.

* * *

Кухня коммуны на улице Дзельной в доме 34, где всего несколько недель назад Корчак и Стефа читали лекции об образовании и уходе за детьми для студентов-энтузиастов, переполнена. Сейчас Тося, Ицхак и его темноволосая жена Зивия проводят здесь встречу с лидерами других молодежных групп в гетто.

Выступает Ицхак.

– Ждать, что к нам присоединится Еврейский совет или кто-то еще, бесполезно. Они по-прежнему отказываются от сопротивления, говорят, это только ухудшит положение.

– А еще люди срывают плакаты, которые мы развешиваем на лестничных клетках, – добавляет Зивия. – Они не верят в наши призывы. Кричат на нас, что мы пугаем людей.

– Похоже, рассчитывать нам не на кого, – продолжает Ицхак. – Но что бы ни случилось, мы не позволим им забрать нас. Мы никогда не сядем в те поезда. Если попадете в облаву, сбегайте. Если вас доставят на Умшлагплац, выбирайтесь оттуда. Если вас толкают в поезд, ваш долг – спрыгнуть с него до того, как он прибудет на последнюю остановку. Мы не дадим им забрать нас. Сопротивляйтесь, даже если это означает бой насмерть. Мы будем сражаться.

На кухне стоит тишина, слышен лишь стук холодного дождя за окном.

– Даже если мы умрем, по крайней мере, весь мир увидит, что евреи не пойдут, как овцы, на бойню, – добавляет Тося.

* * *

Ицхак прислал Мише сообщение, в котором объяснил, как они намерены действовать.

Но для Миши это неприемлемо. У молодых участников движения нет ни родителей, ни детей. У Миши семья, дети из приюта, от него зависят жизни слишком многих людей, он не может действовать без оглядки.

Что бы ни случилось, он должен быть с ними, чтобы дети и София пережили эти темные времена и начали новую жизнь после войны.

И кроме того, рассуждения Ицхака кажутся ему слишком пессимистичными.

Глава 36

Варшава, 3 августа 1942 года

София ходит взад-вперед по комнате. Кристина высовывается из окна и смотрит на улицу. Почти все немецкие охранники покинули гетто, на улицах стали появляться люди. Они отчаянно пытаются торговать, чтобы добыть средства на пропитание. Одежда, украшения, обувь продаются по дешевке, спроса нет, и цены падают на глазах. Еда – вот что нужно сейчас всем, и на те немногие продукты, которые еще можно достать, цены заоблачные. Кристина высматривает в толпе маму, она вот-вот должна вернуться домой из мастерских на улице Свентожерской, но ее не видно.

– Может, сегодня ночью всех оставили ночевать на фабрике, – говорит Кристина. – Правда, София? Или поставили работать в ночную смену. Или на улице начались беспорядки и уходить было опасно.

София отвечает тусклой улыбкой. Скоро наступит комендантский час, улица быстро пустеет. Никогда раньше мама не задерживалась так долго.

Лютек уже заходил и ушел в рабочие бараки, где он теперь обязан ночевать. Каждый день ему нужно успеть принести еду для Марьянека и повидаться с ним до наступления комендантского часа.

Утром на улицу никто не выходит. Именно по утрам команда из Люблина приезжает в гетто на дневную Aktion, отборы и облавы – новые слова, которые теперь у всех на устах.

Кристина всхлипывает.

– Где она может быть?

Но разве могут они узнать? Мамы нет, и дом наполнен тревогой. Если бы только Миша был здесь и его теплые руки обнимали бы ее. София знает, что сегодня вечером прямо с работы он отправится в приют. Но как бы ей хотелось увидеть его, убедиться, что с ним все в порядке. Она с трудом удерживается, чтобы не вскочить и не побежать разыскивать его прямо сейчас.

Она стоит в оцепенении у окна рядом с Кристиной, склонив голову ей на плечо.

– Может, она еще придет, – шепчет Кристина.

И хотя они знают, что уже слишком поздно, после комендантского часа прошло много времени и ночь уже опускается на улицы гетто, они все еще ждут, не послышатся ли на лестнице мамины усталые шаги, ее легкий вздох, с которым она садится и стаскивает свои изношенные ботинки.

Где же она?

* * *

Утром Кристина отправляется в кафе Татьяны пораньше, чтобы сообщить обо всем Мише, до того, как он уйдет на работу. Щеточная фабрика находится как раз напротив ворот, из которых он выходит каждое утро.

Он обещает выяснить, что произошло.

Из очереди у ворот гетто проскользнуть к воротам фабрики ему не удается. Он видит разбросанные по улице туфли, мрачную тишину за фабричной стеной. Его сердце сжимается от ужаса.

Охранник подает сигнал, и они выходят из гетто строем, с лопатами за плечами. Наконец-то выходит солнце, неожиданно становится по-июльски знойно, весь день Миша работает на жаре у стены казармы. Его сердце полно страха и дурных предчувствий.

Он слышит медленный стук проезжающих поездов. Прикрыв глаза рукой от ослепительно яркого солнца, он смотрит на них. По этим путям проходят и поезда из гетто.

Возвращаясь в этот вечер с работы, у Красинских ворот Миша видит знакомого со щеточной фабрики и спешит спросить у него, не видел ли он госпожу Розенталь.

– Хелена Розенталь. Разве ты не знаешь? Вчера здесь был отбор. Ее отправили к поездам вместе с остальными. Теперь она уже далеко, если еще жива.

* * *

Дома его ждут встревоженные София и Кристина.

Он еще ничего не сказал, но по его лицу они сразу же догадываются обо всем. Девушки прижимаются друг к другу.

– На фабрике был отбор.

– Что ж, идем на Умшлагплац, – говорит Кристина, отыскивая туфли. – Мы должны сейчас же пойти и вернуть ее.

– Кристина. Это случилось вчера. Пойми. Сейчас она уже далеко. Какое несчастье.

Испуганный Марьянек смотрит, как обе его тети задыхаются от рыданий.

Стук в дверь. Это Лютек. Он берет Марьянека на руки и укачивает его, устроив головку ребенка у себя на плече, пока слушает известия. Затем резко поворачивается к девушкам:

– Вам нужно быстро собраться.

Заплаканная Кристина в ужасе смотрит на него.

– Прямо сейчас? О чем ты?

– Мой друг из полиции порядка говорит, что это здание планируют очистить завтра утром. Провести отбор. В доме на улице Заменгофа есть квартира, которую только что очистили. Там вам будет безопаснее. Но мы должны ехать прямо сейчас, до комендантского часа.

– Мы не можем отсюда уйти. Здесь мамины вещи, – говорит Кристина, оглядывая комнату. – Как можно все бросить? И книги отца?

– Лютек прав, – мягко говорит Миша. – Нам нужно торопиться. А я провожу вас до квартиры, буду охранять вас.

Сдерживая рыдания, девушки начинают паковать чемоданы.

– Берем только то, что сможем унести, – решительно говорит София. Слезы набегают на глаза, когда она кладет в сумку одежду Марьянека, остатки еды, миски, ложки, нож. И их с Мишей фотографию на ступеньках дома в летнем лагере «Маленькая роза».

Окинув взглядом комнату, немногочисленные пожитки, с которыми связано столько воспоминаний о родителях, София закрывает дверь и, взяв Мишу за руку, спускается по лестнице за Кристиной, Лютеком и Марьянеком.

* * *

В доме на улице Заменгофа уже побывали мародеры, окна распахнуты, всюду валяются рваные одеяла и распоротые матрасы. По всему двору виднеются пятна крови и непарная обувь.

Лютек ведет их по лестнице на верхний этаж и открывает дверь. Внутри душной, накалившейся за день квартиры стоит гнетущая тишина. На столе горшок с супом. София дотрагивается до него. Еще теплый. Она отдергивает руку, словно обжегшись.

Где теперь люди, которые собирались сесть за стол?

Миша кладет рюкзак с вещами и смотрит в окно на улицу Заменгофа. Ближе к вечеру люди снова вышли из домов в надежде раздобыть хоть немного еды, но близится комендантский час и улица постепенно пустеет.

– Заприте дверь и не открывайте чужим. В этот квартал собирается переехать отделение полиции, так что здесь вряд ли еще будут отборы, – говорит им Лютек. – Но на всякий случай поищите, куда можно спрятаться: шкаф, люк на чердак, если вдруг…

Он проводит рукой по темным, гладким, как шелк, волосам Марьянека.

– Как жалко, – говорит он ему. – Папе снова пора уходить.

Лютек уходит на немецкую обувную фабрику, где он зарегистрирован, Миша – в приют, откуда на следующее утро вместе с мальчиками отправится на работу.

Миша медлит, не в силах выпустить Софию из объятий. Он целует ее раз, еще и еще, затем тихо выходит, притворив за собой дверь.

* * *

София закрывает за ним дверь на верхнюю задвижку. В квартире стоит зловещая тишина. Даже Марьянек не издает ни звука. Кристина свернулась калачиком на помятой постели, глаза ее открыты и сухи.

София садится за стол и наливает немного теплого супа малышу, но сама не может проглотить ни ложки.

Пока Марьянек не засыпает, она не дает волю чувствам. Только убаюкав его, она садится и сидит неподвижно, блуждая по комнате пустым взглядом. Ее руки повисли бессильно, будто плети. Как бы ей хотелось увидеть Сабину в дверях комнаты, почувствовать на плече ласковое прикосновение отцовской руки, снова услышать голос мамы.

Сумерки сгущаются. Кристина тоже заснула. София опускается на чужую простыню. Ее щека касается подушки, на которой должен лежать кто-то другой. В темноте София пытается представить, что Миша рядом. Она протягивает руку, но касается только воздуха, и ее кисть бессильно падает на тонкое одеяло.

Остальные обитатели гетто, как и они, затаились за закрытыми дверями, надеясь, что смогут пережить еще один день, что облавы гестапо скоро закончатся.

Глава 37

Варшава, 5 августа 1942 года

Во что бы то ни стало Мише нужно раздобыть небольшой торт или хоть что-нибудь на день рождения Софии. Как обычно, он, Якубек, Муниус и Давидек уходят рано к месту сбора у Красинских ворот. Стефа со сцены машет им рукой, расставляя тарелки и кружки для завтрака, дети в зале убирают кровати.

Корчак целует в лоб каждого из мальчиков и Мишу, как он делает всегда, перед тем как те уходят из гетто на работу.

– Храни вас бог, и хорошего рабочего дня, – говорит он. – Возвращайтесь целыми и невредимыми.

Они идут через двор, воздух еще прохладен, но скоро зной обрушится на каменные улицы, и под гнетом жары они раскалятся, как вчера.

Миша оборачивается, чтобы еще раз помахать на прощание, но Корчак уже вошел в дом.

* * *

Закончив поливать цветы на подоконниках вдоль одной стены, Корчак переходит к балкону на противоположной. С ним ходит Ханна из лазарета, крепко держа его за руку. Если он отпустит ее, девочка, такая бледная и малокровная, наверное, просто не сможет идти и остановится. Даже на улыбку у нее едва хватает сил. Он снимает с подоконника горшок с красной геранью, чтобы девочка могла осторожно полить цветок.

Маленький коричневый воробей опускается на перила балкона, и они зачарованно смотрят на него. Так редко можно увидеть птицу в их дворе, окруженном стенами. Он вспоминает воробьев, которые прилетали к чердачному окну на Крохмальной. Их было не разглядеть толком, в воздухе лишь бешено мелькали крылья, а панировочные сухари волшебным образом исчезали в клювах прямо на лету. Доктор с Ханной стоят, затаив дыхание, чтобы не спугнуть птичку, но она быстро проносится около цветка и исчезает.

Корчак ставит герань на подоконник. Внизу у стены, широко расставив ноги, стоит охранник с винтовкой. Один из новеньких, в черно-желтой форме. Молодой человек поднимает голову и смотрит на Корчака с каменным выражением лица. Корчак улыбается в ответ. Даже сейчас он не позволит себе ненавидеть, не хочет уподобляться им.

Корчак с девочкой заходят в зал, где дети стоят за столами, пока Стефа читает молитву, затем начинают усаживаться, шумно двигая стульями и болтая.

* * *

Галинка думает: когда же появится Эрвин? Теперь он и двое других мальчиков почти каждую ночь выбираются из гетто, чтобы достать хлеб. Она наливает в кружку Шимонека разбавленное водой молоко. Шимонек выпивает его, ставит кружку на стол, на верхней губе у него остаются тонкие прозрачно-белые усы. Дети смеются, а Шимонек вытирает лицо, довольный шуткой.

Сара поправляет бант в волосах. Галинка помогла ей завязать его, но он все время сползает. Рядом с тарелкой девочки стоит маленькая кукла из затвердевшего пластилина. Когда Сара думает, что на нее не смотрят, она нашептывает ей свои секреты.

В другом ряду Аронек объясняет новичку, что у них здесь помогают по хозяйству все, а не только девочки. Абраша напевает мелодию, которую сочинил сам. Он говорит, что назовет ее «Ветер в деревьях». Галинке нравится это название, каждый раз, когда она слышит эту мелодию, представляет серебро и зелень – тополя у реки, лучи, падающие сквозь листья, солнечные зайчики, бегущие по воде.

Внезапно слышится свисток. От резкого звука Галинка подпрыгивает и в глубине зала замечает немецкого офицера в седлообразной шляпе и черных сапогах. Он свистит еще раз и кричит:

– Все евреи вон! Alle Juden raus!

Дети сразу затихают. Они ждут, когда Корчак и Стефа объяснят им, что происходит. Со двора слышен лай собаки.

* * *

Корчак не верит своим глазам, происходящее не укладывается у него в голове. Он обменивается со Стефой долгим взглядом, полным горя, потрясения и решимости защитить детей. Они никогда не верили, что это страшный миг когда-нибудь настанет. И вот он настал.

Корчак быстро подходит к офицеру. Нужно попытаться разрядить ситуацию. Он не раз видел, что происходит, если разозлить охранников, они тогда звереют, выбрасывают людей из окон. От офицера пахнет мылом для бритья и тошнотворными нафталиновыми шариками, которые немцы используют для хранения мундиров.

– Пожалуйста, не кричите, крик только усложнит ситуацию, – говорит он офицеру. – Если вы дадите мне время поговорить с детьми, успокоить их и собрать вещи, тогда мы тихо соберемся и выйдем во двор.

– У вас пятнадцать минут. Но сначала предоставьте нам список с именами всех детей и сотрудников.

В зале Стефа хлопает в ладоши.

– Сегодня нам предстоит поездка за пределы гетто. Вы должны быстро собраться. Обуйтесь для улицы. Учителя подскажут, что еще нужно взять с собой в рюкзаках.

– Но, пани Стефа, мы еще не закончили завтрак, – говорит Шимонек.

– Ступай, Шимонек.

Пораженные настойчивой ноткой в ее голосе, дети встают из-за стола, не допив молоко, не доев хлеб.

Входит Корчак. Стефа смотрит на него с надеждой, но он чуть заметно качает головой.

Корчак берет ее за руки.

– Какое несчастье, Стефа.

– Дорогой, дорогой друг, – говорит она.

Последнее пожатие рук, и они расстаются, чтобы подготовить и при этом не напугать детей.

* * *

Учителя торопятся наполнить водой металлические фляги. Но в дверях уже стоят немецкие охранники, а дети начинают выходить во двор. Абраша несет свою скрипку, Галинка – мыло, подаренное Эрвином, Сара – пластилиновую куклу.

Аронек берет с собой открытку, которую Корчак подарил ему за то, что он целую неделю просыпался вовремя.

Шимонек несет книгу.

Дети гурьбой выходят во двор и выстраиваются под утренним солнцем рядами по четверо: девочки в темно-синих сарафанах поверх летних платьев, с ленточками в волосах, мальчики в шортах и летних рубашках.

Охранники в черной форме открывают задние ворота на улицу Слиска.

Впереди колонны Корчак ведет за руку пятилетнюю Ромцю, дочь поварихи Розы, за другую руку доктора держит Шимонек. Повязки у Корчака нет.

* * *

Охранник дает команду выходить из ворот. Корчак оглядывается на Стефу и детей. Он видит, как худые подростки помогают младшим, Абраша идет рядом с Аронеком и Зыгмусом, Галинка рядом с Сарой, которая подставляет солнцу свою куклу.

Дети выходят через ворота длинной колонной по четверо в ряд. Гения, Ева, Якуб и Метек; Леон, Абус, Мейше и Ханка; Сами, Хелла, Менделек и Ежик; Хаймек, Адек, Леон и маленькая Ханна. Двести тридцать девять детей покидают двор. С ними более десятка воспитателей, многие из них сами выросли в приюте.

В соседних домах проходит акция: всех жителей заставили выйти на улицу и стоять на тротуаре в оцеплении вооруженной охраны, и никто пока не знает, какие здания собираются очистить. Когда люди видят проходящих мимо детей, в толпе раздается плач.

Дети проходят по Слиске, по нагретым солнцем переулкам колонна направляется к мосту через Хлодну.

– Мы поиграем в саду у церкви? – с нетерпением спрашивает Сара.

– Вряд ли.

Галинка вспоминает крошечный сад за арочными портиками рядом с церковью на площади Гжибовского, где они гуляли пару раз, пока выходить на улицу не стало опасно. Как бы она хотела сейчас лежать в тени на траве и смотреть, как дрожат на теплом ветру вьющиеся красные розы на стене.

Сара говорит, что ей жарко. Галинка отвинчивает крышку фляжки, и Сара делает глоток.

Дети громко топают, взбираясь по ступеням деревянного моста на Хлодной, поднимаясь прямиком в голубое небо, но их шаги все равно легче, чем обычная тяжелая поступь усталых взрослых. С арийской стороны через проем между стенами люди видят, как в небесной синеве над их головами течет нескончаемый поток детей. Вслед за домом Корчака группа за группой, по четыре человека в ряд, идут дети из других школ и сиротских приютов.

В большом гетто жителям некоторых улиц немцы приказали оставаться дома. Надвигается что-то ужасное, даже по меркам гетто, но никто не знает, что именно.

Когда люди видят Корчака и детей, они не верят глазам. Ничего подобного в гетто еще не случалось. Люди толпятся у окон или стоят в оцепенении на улицах, в ужасе повторяя друг другу:

– Вот и до детей добрались. Они забирают Корчака и детей.

А за ними следуют еще сотни, тысячи детей. И среди них Корчак, будто луч света, безмолвно протестующий против тьмы.

Черными стрелами мечутся по небу и пронзительно кричат ласточки, их крик напоминает скрип пальцев о стекло. Стоит нестерпимый зной. Выстроившись в длинную цепочку, дети медленно идут по улице Заменгофа.

До Умшлагплац процессия из тысяч детей должна пройти две мили. В колонне измученных жарой детей не слышно разговоров или криков, только мягкая поступь все еще растущих ног, босых и обутых в сандалии, парусиновые туфли, деревянные башмаки. Дети шагают вперед, а сердца остальных обитателей гетто разрываются от боли.

После шествия детей будто темная туча нависла над гетто. Люди наконец поняли, что затевают немцы. Если они решили отправить в лагерь сирот, они отправят туда всех.

* * *

В маленькой квартирке в дальнем конце улицы Заменгофа, куда поселил их Лютек, София сидит с Марьянеком на коленях, а он пьет воду из кружки. Четырехлетний ребенок беспокойный, непоседливый. Ему не нравится новая комнатушка, он просится к дедушке и бабушке. Окно открыто, но в доме все равно душно. За свою короткую жизнь малыш ни разу не видел тенистых парков, не плескался на белых песчаных пляжах Вислы.

Сегодня утром было тихо, людям велели оставаться дома. Софию не покидает тягостное предчувствие, будто вот-вот произойдет нечто ужасное. С улицы раздается только слабое щебетание ласточек, кружащих в синем небе. Но вот София прислушивается. Новые, непривычные звуки слышны вдалеке, звуки шагов, похожие на моросящий дождь, тихий и нескончаемый. Она смотрит в окно, озадаченная приближающимся шумом. Если бы это был отбор, то раздавались бы крики, выстрелы и грохот грузовиков.

Она подходит к окну. Вдоль дороги стоят украинские охранники. По улице Заменгофа в сторону Умшлагплац идет процессия детей. Она видит Корчака впереди. И детей из дома сирот. Их ведут к поездам.

София задыхается. Сердце выскакивает из груди, ей кажется, что она умирает. Они увозят детей.

С первого взгляда она замечает, что Миши среди них нет. Он всегда выше всех в толпе. Но она видит Стефу. И всех детей. По ее лицу текут слезы, тело покрывается испариной. Она хватается за подоконник и кричит, но ее голос не слышен сквозь топот множества ног, ступающих по булыжникам, и этот звук отдается эхом от стен домов, когда колонна проходит под палящим солнцем.

Она высовывается в окно, чтобы видеть их как можно дольше, и все же через несколько мгновений они исчезают. Слезы застилают глаза, когда она наблюдает за жутким зрелищем. Дети идут нескончаемым потоком. Сотни. Тысячи. Она опускается на пол, цепляясь за малыша Сабины. Уходящие вдаль дети стоят у нее перед глазами, от этой картины разрывается сердце.

По всему гетто люди застыли на месте, прямо на их глазах совершается преступление. В гетто Корчака знают все, для всех он олицетворение справедливости, доброты, совести и любви. Факел, горящий во тьме, луч света. Глядя на трогательную заботу, с какой он и Стефа относятся к своей большой семье, обитатели гетто до сих пор не разучились улыбаться.

Шествие напоминает безмолвный марш протеста, украинские солдаты вдоль тротуара застыли, будто почетный караул. На этот раз они не кричат и не бьют пленных.

Близится полдень, солнце палит нещадно. Время от времени Корчак спотыкается, плечи его опущены. Уставшие, изнывающие от жажды дети начинают отставать, бредут в беспорядке.

* * *

В конце улицы Джика Галинка видит ворота из колючей проволоки. Она крепко сжимает руку Сары, когда они проходят мимо немецких охранников и оказываются в большом грязном дворе. В жару вонь здесь становится невыносимой. С трех сторон возвышаются стены из красного кирпича с колючей проволокой, с четвертой к ним примыкает высокое квадратное здание школы.

Полдень в разгаре, солнце нещадно палит, а на дворе нет деревьев, только голая земля. Украинские охранники стоят неподвижно, им жарко, кажется, что они с трудом держат тяжелые ружья.

Охранник приказывает доктору и детям ждать у одной из стен возле ворот. Здесь есть полоска тени, Стефа сажает туда самых маленьких. Она разрешает им сделать по глотку из фляг, но совсем немного, чтобы вода оставалась в запасе.

Галинке здесь совсем не нравится, но пан доктор и пани Стефа медленно обходят всех ребят по очереди и успокаивают. А через ворота все идут и идут дети, потом они садятся прямо на жесткую грязную землю. Так много детей в одном месте она не видела никогда.

Рядом на земле сидят на корточках Аронек и Абраша. Аронек надвинул на глаза остроконечную кепку. Абраша настраивает струны на своей скрипке. Он пробует сыграть несколько тактов, но здесь слишком жарко для музыки.

* * *

Сощурившись, Корчак глядит в безоблачное небо.

– Стефа, а ведь на мальчиках только рубашки. Я не просил их взять куртки. Сейчас небо ясное, но к вечеру похолодает.

– Я велела девочкам взять одеяла. Не волнуйтесь. Сядьте и выпейте воды.

– И как я об этом не подумал. Если нас повезут на восток, в Россию, нам не обойтись без теплой одежды.

Она снова протягивает ему фляжку с водой, и он отпивает.

– Пан доктор, мы едем в деревню? – спрашивает Шимонек.

– Поедем мимо лесов и полей. Может, и в деревню.

К ним спешит мужчина в белом халате. Корчак узнает в нем члена Еврейского совета Наума Рембу.

Корчак с трудом поднимается на ноги.

– Ремба, что ты здесь делаешь, почему одет как врач?

Лицо Рембы, обычно радостное и приветливое, сегодня серьезное и мрачное.

– Я организовал медицинский пост прямо у ворот, ведь я медицинский чиновник. Мне удалось убедить СС, что некоторые люди слишком больны и их не стоит отправлять. Если человек выглядит больным, в палатке мы накладываем ему какую-нибудь повязку и ночью отправляем обратно в гетто. Но, доктор Корчак, – тихо говорит он, оглядываясь на охранников, – вам здесь не место. Пойдемте со мной. Немедленно идите в офис Еврейского совета и получите освобождение. Я выведу вас отсюда.

Корчак оглядывается на своих измученных подопечных.

– Но как же дети, вы можете вытащить детей?

– Извините, доктор Корчак, но они ни за что не позволят забрать их отсюда.

– Я не могу оставить детей.

– Но ведь сами вы вполне можете получить освобождение. Сейчас речь идет о вашем собственном спасении.

Корчак смотрит Рембе в лицо. Он и раньше понимал, что отправка не сулит ничего хорошего, что детям придется нелегко, что их везут в места, где условия будут крайне суровыми, возможно, в трудовой лагерь для взрослых, но теперь окончательно убеждается – все намного хуже. Ремба знает, что надежды нет. В его пустых глазах отражается разверзшаяся перед ними бездна. Корчак вдруг понимает и немеет от потрясения. Сделать ничего нельзя, слишком поздно, мир катится в пропасть.

Постаревший на глазах Корчак медленно и решительно качает головой:

– Спасибо, друг мой, но я все-таки останусь с детьми. Неизвестно, куда их отправляют. Нельзя бросить ребенка один на один с мрачной бездной.

Площадка для скота заполнена до отказа. Охранники открывают ворота во внутренний двор. Один из них приказывает Корчаку с детьми снова выстроиться в колонну. Рембу отталкивают, он в ужасе смотрит, как через ворота дети уходят к подъездным путям, и слезы катятся у него по лицу.

* * *

У входа на площадку слышны громкие крики. За оградой собралась толпа отчаявшихся родителей и родственников, пытающихся вернуть своих детей. Они приникли к забору, плачут, кричат. Охранники отгоняют их, стреляют в воздух, но родственники пытаются прорваться через ворота.

Эрвин сумел протолкнуться в толпе к самому забору. Он вернулся после ночной контрабандной вылазки, узнал новости и тут же бросился бежать. Спеша присоединиться к детям на Умшлагплац, он несся так, что легкие у него чуть не разрывались. Сквозь множество поднятых рук, машущих родным, в глубине двора он видит Корчака, Галинку, Абрашу и всех остальных.

– Пропустите меня! – кричит он. – Я должен быть с ними. Вон тот человек – мой отец, у меня там отец.

Но охрана его не пропускает. Никого больше не пропускают внутрь и не выпускают наружу.

Потом он видит, как Корчак и дети встают, как переходят в дальний двор. Эрвин снова кричит:

– Пустите меня! Там мой отец!

Слезы заливают его лицо, но он ничего не может сделать, только смотреть, как они все проходят дальше и исчезают из виду.

Взоры стоящих у поезда еврейских полицейских устремлены на Корчака и детей, которые приближаются к ним.

Аронек и мальчики с любопытством разглядывают черный от копоти локомотив, огромные, выше головы, колеса. За паровозом тянется череда старых деревянных вагонов для скота, выкрашенных в темно-красный, как бычья кровь, цвет. Двери распахнуты, с грязной платформы внутрь поднимаются узкие деревянные пандусы.

Стефа заходит в первый вагон, встает у открытой двери, пока девочки в рабочих сарафанах, с ленточками в косичках поднимаются по пандусу, у каждой в руках кукла, книга или игрушка. На этот раз еврейская полиция не размахивает дубинками и не кричит, чтобы они торопились. Охранники просто стоят, онемев от потрясения, с побледневшими лицами, иногда помогая ребенку подняться по пандусу.

Когда вагон Стефы заполняется, она смотрит на Корчака долгим печальным взглядом. Немецкий охранник захлопывает деревянную дверь и задвигает засов.

Корчак с детьми заходит в следующий вагон. От едкого запаха извести и хлорки перехватывает дыхание. Нет никакой емкости для туалета. И всего одно маленькое окошко, затянутое колючей проволокой, высоко наверху.

Когда заходят все дети, деревянная дверь захлопывается.

Вагоны этого поезда заполняют дети из приютов и школ гетто. Внутри каждого вагона на двери охранник пишет количество пассажиров. Вслед за этим поездом заполняется следующий, и еще один, и все они уходят.

В тот день из гетто отправили в общей сложности около четырех тысяч детей.

В спертом воздухе жаркого вагона тяжело дышать. Чтобы успокоить детей, Корчак начинает рассказывать историю. Он знает, что, если спокоен он, они тоже будут спокойны. Дети, даже те, которые плакали, затихают и слушают. А поезд с грохотом проносится над Вислой, мимо казармы, где работают Миша и мальчики.

Тесно, негде присесть, хотя вагоны с детьми полиция не забивала до отказа, как обычно. Сейчас они, должно быть, подъезжают к затерянной в лесах станции Малкиния. Еще студентом Корчак не раз проезжал по здешним местам, сопровождая детей в летний лагерь. Поезд останавливается, теперь из крохотного окошка больше не веет ветерок, от жары дети вялые и полусонные. Воздух пропитан ядовитым запахом хлорки. Проносится встречный военный состав, от которого сотрясается весь вагон. Вскоре после этого поезд трогается. Корчак то проваливается в сон, то просыпается. Наконец в полудреме он чувствует, что поезд поворачивает вправо и едет по ветке, о существовании которой он даже не подозревал.

Поезд с грохотом проезжает мимо указателя: «деревня Треблинка». Несколько домишек с просмоленными крышами. В этих местах крестьяне живут совсем бедно, занимаются выращиванием картофеля. Как только в деревню прибыли украинские солдаты, своих женщин местные жители услали подальше, к родственникам в другие села.

Здешние крестьяне не видят и не знают, что происходит за глухими неприступными стенами лагеря в густом лесу, но ветер доносит до них странный запах гниения и гари.

Дорога проходит через лес, деревья стоят так близко, что задевают узкую решетку окна. Потом сосновые ветки исчезают, поезд останавливается, двери распахиваются. Снаружи раздаются грубые крики на немецком и польском.

В лагере Треблинка нет бараков для рабочих. Это совсем крохотный участок посреди соснового бора. Сладкий запах оттуда разносится по всей округе. Если знать, отчего он, волосы встанут дыбом.

Сюда каждый день привозят тысячи людей. Ни один не возвращается обратно. Измученные жарой и жаждой пассажиры, которым удалось выжить в дороге, слезают с поезда. По узкому проходу между рядами колючей проволоки они идут в душевые, куда вместо воды подают угарный газ. Через два часа все, кто сошел с поезда в Треблинке, мертвы.

* * *

Но в Варшавском гетто никто об этом не знает. Еще никому не удалось сбежать отсюда и рассказать людям, что такое Треблинка.

Глава 38

Варшава, 5 августа 1942 года

Только в глазах Бога яблоневый цвет так же ценен, как и яблоко.

Януш Корчак

Этим вечером Миша и мальчики вместе со своей бригадой, которую можно принять за толпу оборванцев, возвращаются в гетто. В его сумке под инструментами спрятана маленькая булочка с корицей. Подарок Софии в честь дня рождения. Как только стемнеет, он отнесет ее имениннице.

Ожидая, пока охранник у ворот проверяет мужчин, Миша замечает, что улицы пусты. Еврейские полицейские тихо переговариваются, на лицах у них потрясение и страх. Что-то случилось.

* * *

Проходя через ворота, он спрашивает одного из охранников, в чем дело.

– Бог мой. Вы же не знаете. Они забрали Корчака и детей.

– Что значит – забрали?

– Посадили в поезд. Увезли.

– Ты это сам видел?

– Я не видел, но все знают.

По гетто всегда бродит множество слухов. Миша качает головой. Не может быть, охранник наверняка ошибается. Мальчики тоже все слышали. И ждут, что он разуверит их.

Есть только один способ узнать, что произошло.

Миша несется по пустым улицам, мальчики бегут позади, воздух обжигает им легкие. Торопливо они пробегают по деревянному мосту, по Гжибовской, Сенной. Ставни в кафе Татьяны закрыты. Двойная дверь с улицы Сенной распахнута настежь. Миша взбегает вверх по лестнице в главный зал.

Тишина. Пол усыпан перьями, будто летом неожиданно выпал снег. Мародеры уже наведались сюда, распороли подушки, порылись в шкафу с детскими ящичками. Детские сокровища, пуговицы и камешки, разбросаны по полу. На сцене остались накрытые для завтрака столы, на них чашки с недопитым молоком, недоеденный хлеб на тарелках.

Детей нет. И пани Стефа на этот раз не выходит посмотреть, какую еду им удалось раздобыть.

Мальчики бегут в бальный зал. Миша слышит, как они зовут хоть кого-нибудь, а сам сворачивает в боковую комнату, которая служит лазаретом. Ему так хочется верить, что дети и Корчак где-то рядом, что еще немного, и все разъяснится. Может, их просто увели на проверку или заставили на время переехать в другое здание.

Он замечает на полу очки пана доктора, на одной линзе трещины разбегаются в разные стороны, как лучи у звезды. Доктор никогда не ходит без очков, он терпеть не может, когда не видит, что происходит вокруг, к тому же он всегда записывает свои мысли в блокнот. В тот момент Миша понимает, что они не вернутся. Слезы тихо струятся у него по щекам, глаза полны боли, которая теперь навсегда останется в них, о чем бы он ни думал.

В пишущей машинке остался лист тонкой бумаги, датированный сегодняшним утром.

Поливаю цветы. Моя лысина мелькает в окне. Идеальная мишень.

У стены солдат с ружьем. Почему он просто стоит и смотрит? У него нет приказа стрелять. Возможно, в гражданской жизни он был учителем, или нотариусом, или дворником в Лейпциге. А может, официантом в Кельне. Что он сделает, если я ему кивну? Или помашу рукой, приветствуя? Возможно, он даже не знает, что происходит на самом деле. Он мог прибыть только вчера, издалека…

Ненависть не для меня, ее нет в моей душе.

Слезы катятся по лицу, Миша осторожно вытаскивает листок из машинки и собирает оставшиеся листы бумаги, разбросанные по полу. Дневник пана доктора. Он складывает листы в маленький чемодан вместе с блокнотами, в которые доктор делал записи о детях. Сверху кладет треснувшие очки и закрывает чемодан.

Мальчики входят, такие же испуганные и растерянные, как в первый день в доме, когда им было по восемь лет.

– Наверху никого?

– Никого.

Они проверяют комнаты в пристройке позади дома. Тот же беспорядок, следы поспешного отъезда, перевернутые мародерами вещи.

Гнетущий дух беды навис над домом, будто оползень, готовый вот-вот обрушиться на мост.

– Они скоро вернутся, чтобы очистить территорию. Нужно уходить, – говорит он мальчикам.

Они отправляются к мосту на Хлодной.

Миша отчаянно хочет увидеть Софию, но и для нее, и для мальчиков слишком опасно появиться там так поздно. До комендантского часа всего несколько минут. Невозможно за это время пробежать милю туда и милю обратно.

Застанет ли он ее дома? Все ли у них в порядке?

Ясно одно. Их надежды на то, что в гетто у кого-то есть будущее, оказались иллюзией. В каком трудовом лагере на востоке, на каких работах могут понадобиться дети? Ицхак был прав. Судьба гетто решена.

Он должен вытащить отсюда Софию, и как можно скорее.

* * *

На следующее утро Миша и мальчики в первую очередь должны, как обычно, явиться к воротам у сада Красинских, чтобы идти на работу. Весь день они слышат, как мимо казарм медленно проезжают поезда.

Вчера по этим самым рельсам, совсем рядом с ними, могли ехать те самые вагоны для скота, в которые посадили детей, Корчака, Стефу и весь персонал. В тот вечер сразу после работы Миша мчится в квартиру Софии на улице Заменгофа.

Что, если он ее не застанет?

Дверь открывает София. Приникнув друг к другу, они молча стоят в коридоре. Сквозь сумерки в глубине комнаты он различает Кристину, которая качает малыша.

– Я видела их. Видела, как они шли, – говорит София. – Прямо под нашим окном. Я не знала, был ли ты среди них.

Подходит Кристина.

– Неужели их и правда увезли?

Миша кивает, его лицо искажается от боли.

– Но зачем? Они же дети.

– Кажется, у них план забрать всех нас. София, Кристина, нам нужно уезжать, – говорит Миша.

София кивает:

– Да, да. Но как? Снаружи гетто так же опасно, как и внутри, если нет больших денег, шантажисты…

– Нужно найти способ. Но ты права, нужны деньги, много денег. И мы должны придумать, как вам выйти из гетто.

– В здании суда работает полицейский, который берет взятки, – говорит Кристина. – Я могу узнать его имя через знакомых Татьяны.

Миша кивает:

– Да, для вас это лучший вариант. Дать взятку побольше и пройти через здание суда, оно стоит на границе, и только там все еще остался выход на ту сторону Варшавы.

София становится прямо перед ним.

– Что значит «лучший вариант для вас»? Разве мы не пойдем вместе?

Миша берет Софию за руку.

– Это слишком рискованно. Вы с Кристиной просто идеальные польские девушки. Посмотри на себя. – Он убирает золотистые волосы с ее лица. – Сразу видно, твой муж был польским офицером. И отдал свою жизнь, сражаясь за родину.

На глаза Софии наворачиваются слезы.

– Нет, Миша.

– Милая, так безопаснее.

Она плачет и мотает головой.

– Чтобы поскорее вывести вас обоих с Марьянеком, отдадим все, что у нас есть. А я, как только накоплю денег на документы, поеду во Львов, будто я рабочий из Белоруссии. Найду там работу, буду тише воды ниже травы. Как станет поспокойнее, сразу же приеду и найду тебя.

– Нет, Миша. Я без тебя не поеду.

– Дорогая, другого пути нет. Ты же знаешь не хуже меня, что, если я пойду с вами, Марьянек будет в опасности. У нас нет выбора.

– Миша прав. К сожалению, по-другому никак, София, – добавляет Кристина.

– Обещаю, я приеду к вам, как только смогу. Но сначала нам понадобятся документы. Достоверные и неопровержимые документы.

– Можно попросить профессора Котарбинского, – предлагает София бесцветным голосом. – Если сможем передать ему сообщение. Он присылает мне книги, чтобы я продолжала учебу и здесь. Думаю, он сможет помочь нам получить польские документы и, возможно, даже где-нибудь остановиться.

* * *

На следующий день по дороге к Софии Миша встречает друга. Тот сообщает ему новость, которая обрушивается на него, как удар молота. Подполье отправило белокурого мальчика по имени Залмен Фридрих, чтобы тот проследовал за поездами до станции Малкиния и узнал, куда они направляются.

Местные жители отвели Залмена к двум мужчинам, которых они прятали, сбежавшим из Треблинки. Накануне, обнаженные, покрытые синяками, они появились на деревенской площади и рассказали об ужасах, творящихся в лагере. Людей с поездов кнутами сгоняют к воротам и приказывают раздеться якобы для принятия душа перед размещением в бараках. Но в душевые блоки вместо воды пускают угарный газ – и люди умирают, умирают медленно, более двадцати минут.

Тела складывают в груды, и они лежат, пока их не закопают в глубоких карьерах. Горы чемоданов и вещей на сортировочной площадке высятся над забором.

– Тех, кто сел в эти поезда, мы больше не увидим, – говорит друг.

Миша идет к дому Софии. Известие давит на него, словно тяжкий груз, от которого подкашиваются ноги. Ему придется принести страшную весть Софии, его губы прошепчут убийственные, испепеляющие душу слова. Слезы застилают ему глаза, он не видит дороги. Теперь он понимает со всей ясностью, что должен вытащить Софию из гетто как можно скорее.

Глава 39

Варшава, август 1942 года

То, что я переживаю сейчас, и в самом деле произошло. Это случилось.

Вы пьяны, и сильно пьяны, господа офицеры, вы наслаждаетесь пролитой вами кровью, как наслаждаются опьянением. Танцуя, вы звените медалями, чтобы скрасить свой позор, который вы или не видите, ибо слишком слепы, или скорее притворяетесь, что не видите.

Януш Корчак

Наконец через подкупленного полицейского приходит ответ от Котарбинского. София открывает письмо. Внутри – детали биографии польки-католички Софьи Домбровой, родившейся в 1920 году. Теперь у них есть имя одной польской женщины нужного возраста. Назвавшись этим именем, София может пойти в церковь и попросить повторно выдать ей арийские документы, сказав, что старые пропали во время бомбежки.

Собрав все свое мужество, София и Кристина приходят в малое гетто к отцу Годлевскому в храм Всех Святых. Со страхом пересекают они безлюдную площадь Гжибовского и входят в мрачную, поврежденную бомбой церковь. Под сводчатыми арками лежат тени. В дальнем конце храма мерцает свеча. Священник в ризнице.

– Мое свидетельство о рождении пропало во время бомбежки, – говорит она отцу Годлевскому. – Если бы вы могли сделать мне дубликат…

Он открывает приходскую книгу, будто не сомневается в рассказанной истории. Просматривая список имен в поиске Софьи Домбровой, он пододвигает журнал так, чтобы девушки хорошо видели страницы. Он медленно поворачивает каждую, давая возможность Кристине найти кого-нибудь с похожим именем и подходящей датой рождения, чтобы и она могла попросить копию якобы утерянного арийского свидетельства о рождении.

Она замечает одно такое.

– А я Кристина Колвальска, – быстро говорит она. – Не могли бы вы и мне выписать новое свидетельство?

Священник кивает и продолжает просматривать списки, читая имена вслух, как бы думая о чем-то своем. Таким образом он дарит им новые имена, чтобы они передали их другим девушкам и они также смогли бы обратиться к нему за получением арийских документов.

София наблюдает, как священник выписывает ей новое свидетельство. От таких перемен у нее кружится голова, прямо сейчас София Розенталь-Вассерман, восемнадцатого года рождения, превращается в Софью Домброву, родившуюся в 1920 году.

– Теперь я на два года моложе, – говорит София, когда они выходят из церкви. – Только что потеряла целых два года своей жизни.

Малое гетто опустело, всем было приказано выехать к десятому числу. Они на мгновение останавливаются у воронки от взрыва рядом с церковью. Когда-то здесь стоял большой дом, их дом. Девушкам так хочется еще раз взглянуть на знакомые места, и они, несмотря на пугающую тишину, решаются пройти через пустынную площадь и зайти на прощание в маленькую белую синагогу Ножиков в память о своей прекрасной сестре в день ее свадьбы.

Остановившись на углу, они замечают, что над белыми ступенями главных дверей поставлен деревянный пандус. Немецкий солдат ведет по нему лошадь. Из синагоги сделали конюшню. София чувствует, как Кристина дрожит от гнева. Лучше бы им не видеть этого. Она поскорее уводит сестру.

Вскоре профессор Котарбинский присылает Софии письмо с подробным рассказом о польской семье, согласившейся спрятать евреев. Пара средних лет, католики, живут в Копычинцах, тихой сельской глубинке на востоке. Места там глухие, и молодая польская вдова может жить незаметно со своим ребенком и сестрой.

* * *

Расставаться с Марьянеком Лютеку мучительно больно, но с его стройной фигурой, смуглым лицом и темными волосами ему никак нельзя появляться вместе с сыном, подвергая его опасности. Вдвойне обидно, что парень Кристины, Бронек, в отличие него сможет сопровождать девушек большую часть пути. Еще бы, ведь у него светлые волосы и голубые глаза. Затем юноша попытается добраться до Англии и вступить в Королевские военно-воздушные силы.

Но все же Миша и Лютек благодарны подростку. Им будет спокойнее, если у девушек будет хоть какая-то защита в пути.

– Спасибо тебе, Бронек, – говорит София. – Вот только из-за нас твоя дорога в Англию окажется длиннее.

– Ну и что, разве я могу поступить иначе?

София смотрит непонимающе.

– Так ты им еще ничего не сказала, Кристина?

– Несколько недель назад Бронек попросил меня выйти за него замуж, и я согласилась.

София плачет.

– Нет, нет, – говорит она Кристине, когда та начинает извиняться. – Не думай, что я расстроена. Наоборот, счастлива.

* * *

София сфотографировалась для нового свидетельства, и на всякий случай ей сделали запасную карточку. Фото слегка засвеченное, София на нем получилась бледная, мрачная и такая худая. Она отдает его Мише.

– Так что я все равно поеду с тобой, – говорит она ему.

Закусив губу, он убирает снимок в бумажник. Сколько же месяцев и лет продлится их разлука и маленькая карточка будет единственным, что у него останется от Софии? Он страстно целует жену, не желая выпускать из рук ее тонкое, нежное тело.

* * *

Суд в конце улицы Лешно – здание в стиле модерн, довольно смело спроектированное в 1920 году, отражающее дух недавно освободившейся польской нации. Сейчас, двадцать лет спустя, во время нацистской оккупации, его расположение оказалось весьма странным: с одной стороны находится выход в гетто, с другой – в арийскую Варшаву.

Подкупить охранника, чтобы он пропустил вас на другую сторону, не так уж и сложно. Все, что вам нужно, – дать ему побольше денег. А потом сунуть еще в жадные ладони польских шантажистов. Они, как стервятники, поджидают на улице у входа на польской стороне и готовы наброситься на любого, кто спустится по ступеням здания суда, если он похож на еврея.

* * *

Одетые в лучшую одежду, которая у них осталась, чуть подрумянив щеки, София и Кристина входят в здание суда на еврейской стороне. Маленький сын Сабины держит их за руки. В сумке Кристины лежит коричневый конверт со всеми деньгами, которые смогли собрать Миша и Лютек.

Софию охватывает паника, когда они входят в тусклый коридор суда, вдыхают тяжелый воздух, но рука ребенка в собственной заставляет ее быть смелой, хладнокровной и решительной. Зал ожидания находится на другом конце суда, и путь до него мимо голых стен кажется бесконечным. За высоким окном слышны звуки летнего утра на варшавской улице. Охранник не смотрит на них, когда они присаживаются в коридоре. Он дожидается, пока мужчина, стоящий у двери, уйдет, а затем подходит к скамейке, где сидят девушки.

– У вас, кажется, есть кое-что для меня? – говорит он еле слышно себе под нос, посматривая на дверь.

Кристина достает конверт из сумочки. Охранник отворачивается, проверяет содержимое. Засовывает конверт в карман и направляется к двери. Увидев, как он удаляется, унося деньги, София почти теряет надежду. Но тут он оглядывается и показывает кивком, чтобы они следовали за ним.

Стараясь держать себя в руках и не пуститься бегом вниз по ступенькам суда, они вдруг оказываются на улице с другой стороны здания. Вдалеке ошеломленная София видит деревья, зеленые ветки, свисающие из-за стены сада. В гетто все растения давно съедены, все деревья пошли на дрова. Кристина пытается сжать ей руку, но София осторожно отстраняется. Пока они добираются до вокзала в Праге, со стороны они должны выглядеть как две обычные польские женщины, спешащие по делам.

* * *

Несколько ночей София, Кристина и Марьянек прячутся у друзей Котарбинского в крошечной деревушке на востоке от Варшавы. Они ждут Бронека, Кристина с каждым днем беспокоится все сильнее. Но однажды вечером он появляется у черного хода, как и было условлено.

Они садятся на поезд, идущий в Тернополь на Украине. В дороге дремлют, играют в карты или развлекают Марьянека песнями. София смотрит в окно на кукурузные поля в дымке осеннего тумана. Она все дальше и дальше от Миши.

В последнем перед Копычинцами городе они расстаются с Бронеком. Он поедет на север, в сторону Швеции, а оттуда попытается добраться до Англии. Он роется в парусиновом рюкзаке и достает оттуда кожаный чехол. Внутри небольшой армейский нож.

– И ты все время носил его с собой? – спрашивает Кристина.

– Жаль, что не могу охранять вас и дальше, но пусть у вас будет хотя бы это.

Поезд отъезжает, Бронек остается на платформе. Кристина высовывается из окна и машет, пока он не исчезает из виду.

– Как ты думаешь, увидимся ли мы снова?

– Никогда не теряй надежды, – отвечает София.

У Софии ком подступает к горлу. Она закрывает глаза и вспоминает прощание с Мишей. Снова перед ней встают добрые глаза, мягкая улыбка, но было тогда в его взгляде и что-то новое, осознание трагедии, боль от случившегося, стальная решимость вытащить ее из лап смерти.

Теперь она должна сделать все возможное, чтобы выжить, сберечь своих близких и снова встретиться с Мишей.

* * *

Они часами изучали нарисованный от руки план Копычинцев, который им передали. И, уходя со станции, пытаются делать вид, будто знают дорогу. Копычинцы – небольшой городок в глубине Украины, с деревянными домами и частоколами. Листья на деревьях уже начинают желтеть.

– Думаешь, эти люди будут нам рады, ведь они нас даже не знают? – шепчет Кристина.

– Они друзья профессора Котарбинского, а значит, хорошие люди, – отвечает София, хотя от волнения ей тоже не по себе.

– Вдруг их не окажется на месте? Что мы тогда будем делать?

Они идут между невысоких домиков среди маленьких садов и в самом конце переулка подходят к неприметному дому с умывальником во дворе. Женщина с седыми, забранными в пучок волосами, наверное, учительница на пенсии, снимает белье с веревки.

Заметив их, она бросает простыню в корзину и идет к воротам, опустив голову.

– София?

София кивает в ответ.

– Мы ждали вас. Вы, наверное, устали с дороги.

Они больше не евреи. Польские католички, беженки, живущие со своими дальними родственниками Юзефой и Михалом Войцеховскими.

Понятно, что никто не верит, что София вдова, что муж погиб на войне. Соседи убеждены, что она родила без мужа, сын незаконнорожденный, а она уехала подальше, чтобы скрыть свой позор. София только рада, что люди так думают.

Проходят дни, холода приходят рано. Еще только начало ноября, но уже по-зимнему морозно. Кристина узнает о Бронеке только из газетных сообщений, в которых упоминаются английские ВВС. София тоже не может связаться с Мишей. Им нельзя переписываться, иначе вся ее легенда пойдет прахом.

Ночью она лежит без сна в темноте и слушает, как в бескрайних лесах, окружающих город, ветер шумит в соснах. В этом шуме ей слышится то голос Миши, то она пытается уловить какой-нибудь знак, который подарит ей надежду на то, что он все еще жив.

На самом деле она даже не знает, удалось ли ему покинуть гетто и добрался ли он до Львова.

Глава 40

Варшава, ноябрь 1942 года

Я не могу дать вам Родину, вы сами должны отыскать ее в собственном сердце.

Януш Корчак

Миша идет в строю на работу в казармы. Над ними висит низкое свинцовое небо. Под мостом бурлящие потоки уносят комки желтой грязи, вода в холодном свете кажется серой. Леденящий ветер с востока продувает тонкое пальто насквозь. После отъезда Софии Миша по-прежнему каждый день с рабочей бригадой проходит мимо ворот сада Красинских, по старому городу и по мосту к военным казармам в Праге.

Депортации прекратились в конце сентября, всего в Треблинку отправили триста тысяч человек. В конце концов всем стало известно, что происходит в лагере. Теперь уже никто из оставшихся в гетто не сомневается, что в Треблинке людей уничтожают.

Гетто обезлюдело, в пустых зданиях кое-где, как островки, попадаются трудовые лагеря. Тридцать пять тысяч евреев работают в мастерских под немецкой охраной. Лютек живет в бараке на одной из фабрик. Условия там суровые, люди страдают от голода и холода.

И еще столько же евреев живут «дикарями», прячутся на чердаках и в подвалах, выходят только ночью за едой.

Миша оборачивается, чтобы в последний раз взглянуть на изломанный силуэт старой Варшавы. Он собирается вернуться сюда только свободным человеком.

Наконец-то он собрал денег на билет на поезд и поддельные документы. Яростный порыв ветра ударяет ему в лицо, поднимает сухие листья с земли. Время уходить.

К вечеру холодает, Миша наматывает шарф до подбородка, отпрашивается в туалет и идет в безлюдную часть барака. Он снимает сине-белую повязку, проходит через боковые ворота и направляется по улице к вокзалу. Он старается идти не спеша, ровно дышать, все время ожидая, что вот-вот окликнут. Никто его не окликает. Дойдя до конца улицы Одиннадцатого Ноября, он с облегчением поворачивает в сторону станции, до которой осталось пройти совсем немного.

Внезапно кто-то хватает его за руку, тянет к дверному проему.

Низкорослый поляк смотрит на Мишу с полустыдливым, полуобиженным выражением лица.

– Куда это мы так спешим? Что-то для поляка мы слишком уж черноваты. А не прогуляться ли нам с тобой к хорошему немецкому полицейскому, не побеседовать ли с ним? Нет такого желания? Тогда готовь-ка что-нибудь для меня.

Миша едва сдерживается, чтобы не ударить мужчину кулаком по лицу.

– Что тебе надо?

– Все, что у тебя есть. Я бы на твоем месте отдал все, так будет лучше.

Он берет у Миши билет на поезд и засовывает к себе в карман. Затем втаскивает Мишу еще глубже в дверной проем, заставляет его вывернуть карманы, проверяет подол куртки и туфли.

– И часы, – говорит шантажист.

– Ну ты и сволочь. – Миша вынимает отцовские карманные часы. – Когда-нибудь и тебе понадобится помощь, вот тогда ты вспомнишь, что творил сегодня.

– Помогаю себе сам, приятель, – говорит шантажист пискляво. Он высовывается из дверного проема, смотрит на улицу и поспешно удаляется, перебегая с одной стороны на другую, проверяя, нет ли за ним погони.

Мише жаль отцовских часов, но хуже всего то, что теперь не на что купить билет до Львова. И охрана в казармах наверняка уже заметила, что его нет на месте. Вернуться в гетто и попытаться собрать новые средства нет никакой возможности, теперь ему грозит расстрел. Вот-вот наступит комендантский час, улицы опустеют.

Он в городе, и ему некуда пойти, а вокруг множество людей, готовых выдать еврея полиции.

Рядом с казармами есть небольшой магазинчик, которым владеет польская пара. Он часто заходил туда во время работы купить хлеба, и женщина всегда была добра и старалась побыстрее продать ему буханку, хотя по его оборванной одежде она прекрасно видела, что он еврейский заключенный из гетто.

Он понятия не имеет, готова ли она рисковать ради него, но выбора нет. Он идет по улице в обратную сторону, чтобы отдать свою жизнь в ее руки.

Магазин закрывается, старушка прибирает на полках. Она оборачивается, чтобы сказать, что они закрыты, и видит стоящего в дверях Мишу, выражение ее лица меняется. Она впускает его и задергивает шторы. Он смиренно стоит у прилавка, мнет в руках кепку и прямо говорит ей, что сбежал из рабочей бригады. Пытался попасть на поезд, но его ограбил шантажист. Извиняется за то, что дурно пахнет, что у него грязная одежда. На голове у женщины повязанный по-крестьянски платок. Лицо непроницаемое и умное, ее не проведешь. А вот о чем она думает, понять невозможно.

Она показывает на дверь позади.

– Входите туда.

Они хорошие люди. Наливают ему большую миску картофельного супа, дают хлеба и домашнего сыра. Миша старается не проглотить все мгновенно, а хозяева с изумлением смотрят, как быстро исчезает еда. Пара выходит в заднюю комнату, и он слышит, как они что-то обсуждают. Потом возвращаются и говорят, что дадут ему денег на билет.

В ту ночь он спит на жестком маленьком диванчике в комнате над магазином в передней части квартиры. С улицы время от времени доносится топот сапог – это под окнами проходит патруль.

Рано утром, когда еще не рассвело, женщина собирает ему в дорогу хлеб и салями.

– Я верну вам деньги, как только смогу, – говорит ей Миша.

Старушка проводит рукой по его заросшему щетиной лицу.

– Как получится. А теперь счастливого пути тебе, сынок, и благослови тебя бог.

Надеясь, что шантажисты Варшавы еще спят, он идет по темным улицам Праги к вокзалу и покупает билет до Львова.

Сидя на деревянной скамейке среди других рабочих, Миша смотрит в окно, как удаляются заводы Праги. София тоже могла бы ехать на этом поезде. Он закрывает глаза и думает: только бы она осталась жива, только бы в Копычинцах было безопасно.

– Я снова приду к тебе, любимая, – шепчет он бледно-малиновому солнцу, встающему над полями из-за горизонта. – Держись, моя дорогая. Что бы ни случилось, мы обязательно увидимся снова.

* * *

Во Львове Миша находит работу на стройке. Через несколько недель немецкая строительная компания направляет его в Киев на ремонт вокзала, сильно поврежденного во время боев. Здания напоминают разбитые кирпичные коробки, их заливает ноябрьский дождь.

Всю зиму от Софии нет вестей. И хотя он знает ее адрес, написать ей он не может, ведь тогда рухнет ее легенда.

Глава 41

Киев, январь 1943 года

В начале сорок третьего, когда январь запорошил снегом землю, из Варшавы до Киева долетают поразительные вести. По всему городу их передают шепотом из уст в уста. Когда гестаповцы пришли очистить гетто от евреев, не занятых на работах, группа молодежи дала им отпор. Были убиты десятки немцев, им даже пришлось отступить. Над стенами гетто на виду у всех взвились еврейский и польский флаги.

Миша уверен, что Ицхак, Тося и все остальные из коммуны на Дзельной наверняка были в числе бойцов. Сколько же ребят погибло, отбиваясь от немцев?

Он и сам готов взять в руки оружие и сражаться, сделать хоть что-то, чтобы война поскорее закончилась. Если бы только найти способ присоединиться к Красной Армии и гнать немцев до самого Берлина.

* * *

Три месяца спустя в гетто входят отряд эсэсовцев и танки, чтобы окончательно разгромить повстанцев. Операцией руководит командир СС Юрген Штроп. Весь мир с волнением следит за тем, как семьсот молодых ребят столько времени противостоят мощной армии вермахта, имея лишь пистолеты, ручные гранаты и пару пулеметов.

Мише и другим рабочим удается настроить приемник на волну независимой польской радиостанции. Генерал Сикорский призывает всех поляков брать пример с бойцов гетто и всеми силами помогать им. Евреи в гетто борются не только за свою свободу, но и за свободу Польши и всей Европы.

* * *

Повстанцы яростно сражаются целый месяц. Но постепенно, квартал за кварталом, немцы сжигают гетто дотла, его обитателей вытесняют из подвалов газом и дымом пожаров, а потом расстреливают или увозят в лагеря.

Впрочем, немцам недостаточно убрать из гетто людей. Каждое здание, за исключением немногих, которые использует гестапо, должно быть взорвано и сожжено. Руины сровняют с землей, каждый уцелевший кирпич вывезут. Наконец Юрген Штроп посылает Гитлеру подробный отчет с многочисленными фотографиями, на титульном листе красуется надпись: «Варшавского гетто больше не существует».

Но даже теперь немецкие солдаты отказываются патрулировать руины, оставшиеся на месте гетто, после наступления темноты. Они боятся еврейских призраков.

От поляка, приехавшего в Киев из Варшавы, Миша узнает, как горожане с арийской стороны смотрели на пылающее гетто, рыдая от ужаса и сострадания, но ничего не могли поделать.

– И все же, – добавляет он, – стыдно сказать, но нашлись люди, которые как ни в чем не бывало кружились на каруселях во время пасхальной ярмарки, нарядные дети раскачивались на качелях, взлетая в воздух в маленьких креслицах. Им было весело, они будто не замечали клубов дыма за стенами гетто.

– Сколько же людей, по-вашему, осталось в гетто?

Человек смотрит на него с недоумением.

– Никого не осталось. Гетто больше нет. Ничего, кроме сожженных зданий и руин.

* * *

Миша бредет к реке. Там, на берегу, он дает волю слезам, рыдает и воет в темноте.

Глава 42

Киев, ноябрь 1943 года

Возможно, именно стремление к истине и справедливости приведет вас к Родине, Богу и Любви.

Не забывайте о них.

Януш Корчак

Уже год, как Миша приехал в Киев. Он выдает себя за украинского поляка. Он хорошо говорит на обоих языках, у него светло-карие глаза и русые волосы, он высок, как русский, и никто здесь не принимает его за еврея.

Однажды унылым ноябрьским утром он стоит на подъездных путях Киевского вокзала среди других рабочих, сгрудившихся вокруг железной печки – крошечного очага тепла в облаке морозного тумана. Вот уже несколько недель на том берегу Днепра не умолкает грохот русских пушек. Красная Армия все ближе, она гонит вермахт на запад. В ответ немцы, отступая, взорвали все мосты через Днепр. Войска Сталина застряли на дальнем берегу, не имея возможности переправить свои совершенно новые танки. Но русские уже строят понтоны. Скоро они переправятся через реку и будут в Киеве.

– По крайней мере, когда придут Советы, мы увидим, как драпают немцы, – говорит Антон.

Костя качает головой:

– Дурак, ты же украинец. Знаешь, что будет, когда придут русские? Ты что, не слышал? Всех украинцев с оккупированных территорий Советы сразу же призывают в армию. Вручат тебе полкирпича вместо оружия, поставят на передний край. И все немецкие пули достанутся тебе.

– Они считают, мы должны были восстать и бороться. Для них мы все предатели.

– Какая разница, кто будет нас гнобить – советская власть или немцы?

– И все-таки послушай меня, когда придут Советы, не называй себя украинцем.

– Одно хорошо, евреев больше нет. Гитлер оказал нам дружескую услугу.

Миша выливает в огонь остатки жидкого кофе и возвращается на рабочую площадку. Внешне он никак не реагирует на слова этого человека, да и в душе почти не ощущает гнева. Его сердце будто застыло от жестоких зимних холодов.

Полгода назад весть о разгроме гетто обрушилась на него, словно физический удар. В ту ночь он упал на кровать, окаменев от горя, испытывая мучительную боль при мысли, что молодые люди из коммуны на Дзельной вряд ли остались живы.

И он невыносимо страдает, не имея вестей о Софии. Вот уже целый год Миша ничего не знает о ней. Онемевшими от холода руками он достает из бумажника ее фотографию. Исхудавшее от голода лицо выглядит хрупким, совсем детским. Но прямой взгляд говорит о мужестве и решимости. Ее глаза светлые, почти прозрачные. Снимок немного засвеченный, бледный и размытый, и кажется, будто лицо девушки растворяется в тумане. Ему так хочется увидеть наяву глаза синего цвета. И ощутить, каково это – держать в объятиях ее хрупкое тело. Он воскрешает в памяти прежние эмоции, когда рядом с ней чувствовал, будто вернулся домой, но нежную гладкость ее кожи ему удается вспомнить уже с трудом. Как одиноко в сером и угрюмом Киеве, холодном городе чужих людей, и все же он верит, что София жива. И, вопреки всему, надеется, что его семья в Пинске выжила в немецкой оккупации. От отца и сестры нет никаких вестей, только страшные слухи о массовых расстрелах в Пинске.

Иногда ему кажется, что он уже не может отличить холод в руках и ногах от холода в сердце. Может, лучше застыть неподвижно, пусть ледяной ветер пронизывает тело насквозь. И стоять так, пока сердце не остановится и не наступит вечный покой.

Нет, он никогда не поддастся отчаянию и депрессии, пока нужен Софии. Нужно верить, что она жива и ждет встречи с ним.

На следующее утро он замешивает бетон, лопатой разравнивает мокрый грунт и со шлепком укладывает смесь. Он смотрит вдаль, на железнодорожные пути, уходящие на запад, туда, где прячется София.

Повсюду ходят одни и те же невнятные слухи. Когда придут Советы, всех украинцев запишут в штрафники и бросят под колеса немецкой армии. Он слышал, что Советы относятся с подозрением и к тем, кто приехал из Польши. Так что, вполне возможно, Мишу арестуют и расстреляют как шпиона, прежде чем он успеет все объяснить.

Да и доживет ли он до этого дня? Говорят, Красная Армия – самая мощная из всех, когда-либо существовавших. Дожидаться, когда она обрушит на Киев град ракет, – значит дожидаться смерти.

Нужно уехать из Киева до прихода Красной Армии.

На следующее утро Миша просыпается и видит на оконном стекле нарисованный морозом букет папоротника, когда он моется, изо рта идет белый пар. Одевшись потеплее, он складывает вещи в рюкзак и отправляется на станцию. На кривом металлическом стержне болтается наполовину вырванный бюст Ленина. Под ним висят написанные от руки черными готическими буквами нацистские плакаты, высмеивающие великого вождя.

Здание вокзала похоже на белый дворец. Миша проходит через залитый светом главный зал, мимо высоких окон в виде арок. Выйдя наружу, он идет к подъездным путям, делает небольшой крюк и прячет свой рюкзак в кустах за складскими навесами.

В одиннадцать у рабочих перекур. Миша идет к складам, достает рюкзак и отправляется в дальний конец одной из платформ. Десять минут двенадцатого сюда прибывает поезд, идущий на запад. Дождавшись, пока он остановится, Миша находит пустой товарный вагон с незапертой дверью. Укрывшись за облаком пара, он незаметно проскальзывает внутрь и садится в углу темного вагона.

* * *

Усталость и вагонная тряска сделали свое дело, должно быть, он проспал довольно долго, положив под голову рюкзак. Когда он просыпается, близится вечер, красный луч заходящего солнца бьет в глаза сквозь щель между досками. Поезд замедляет ход, останавливается. Миша осторожно отодвигает дверь. Сумерки, он вдыхает свежий запах фруктовых садов, над которыми поднимается холодный туман. Они стоят на крошечной станции где-то в глуши, здесь останавливаются, чтобы погрузить продовольствие с ферм. Он вылезает из вагона.

Темнеет, мороз крепчает. Миша бредет по зимним садам. В сумерках шелест невысоких деревьев напоминает шум волн, на ветках кое-где еще висят серые листья. Под ногами хрустит схваченная морозом трава. Наконец Миша находит сарай и проводит в нем ночь. Он просыпается, дрожа от холода, достает из рюкзака хлеб, ест и снова бродит по садам среди голых яблонь по хрустящей замерзшей земле.

На краю одного сада он замечает одноэтажный деревянный дом с черепичной крышей. Вокруг дома ограда из кольев, за ней видны грядки темно-зеленой капусты. Женщина в платке рубит дрова. Он смотрит, как она с трудом поднимает топор, как он падает, как раскалывается дерево. Ее руки слишком тонки для тяжелого топора. Наконец она замечает Мишу, стоящего за забором, прижимает топор к груди и смотрит на него испуганно, но грозно. На вид ей около тридцати.

– Извините за беспокойство. Я не причиню вам вреда. Не могли бы вы продать мне немного еды? Я заплачу, пани, у меня есть немного денег.

Она все еще прижимает топор к груди. Долго смотрит на Мишу, кладет топор на колоду и заходит в дом. Выносит ему суп и хлеб и продает задорого. Во двор не пускает, заставляя оставаться по ту сторону забора, опасливо задает вопросы, разглядывая его узкими глазами на бледно-желтом лице.

Рядом с собой она держит собаку, которая больше похожа на волка. После расспросов женщина смягчается и держится уже по-другому. Она решила, что ему можно доверять.

– Прости за грубость, – говорит она по-украински бесцветно и устало. – У нас сейчас редко встретишь мужчину. Моего мужа застрелили немцы. Если хочешь работать у меня на ферме, платить не смогу, но буду кормить. Спать можешь в пристройке.

Войдя в дом, она снимает платок. У нее очень светлые волосы, как солнце на воде, заплетенные в детские косички, она одета в бесформенную юбку, пиджак и шерстяной свитер, похожий на мужской.

Красивое когда-то лицо, теперь бесконечно печальное.

Он рассказывает ей о Софии. Она разглядывает фотографию.

– Так ты знаешь, как она сейчас?

– У меня давно нет никаких известий, но она у хороших людей.

Женщина кривит лицо и отворачивается. Ее это не слишком интересует. У нее свои заботы.

* * *

Приходит настоящая зима, у стен дома наметает сугробы. Один за другим сменяются месяцы, и вот уже промозглый и сырой март превращает землю в грязь. Иногда женщина стоит перед огнем в белой ночной рубашке, с шалью на плечах, сквозь ткань просвечивают очертания ног. Она долго расчесывает светлые волосы, глядя на угли. Хозяйка знает, что у Миши есть жена, но это не помешало ей влюбиться в него.

От Софии никаких новостей. Почти полтора года. Миша покидает тепло крошечной комнаты, выходит под неприветливое мартовское небо и повторяет имя Софии.

Дома постреливают в печи влажные дрова. Хозяйка все еще там, заплетает длинную серебристую косу, перекинув ее на грудь.

– Останься со мной, Миша. Не думай о ней больше. Я буду заботиться о тебе. А когда поспеют яблоки, здесь, в Антоновке, наступит самая прекрасная пора. Вот увидишь.

Она подходит и прижимается к нему, кладет голову ему на плечо.

– Так много людей погибло. О ней ничего не слышно. Почему ты не хочешь быть со мной?

Подождав мгновение, он отстраняется от нее и долго-долго идет куда глаза глядят, пока его легкие не начинают болеть от холодного воздуха.

* * *

Через несколько дней, вернувшись с рынка на тележке, запряженной низкорослой лошадью, хозяйка сразу бежит искать его в саду, где он копает яму для нового саженца. Платок слетает с ее головы, но она не останавливается, чтобы подобрать его.

– В деревне русские всадники. Миша, тебе нужно быстрее спрятаться. Знаешь, что они сделают, если найдут польского шпиона? Расстреляют на месте без всяких объяснений.

Его единственная мысль о Софии. Лишь бы снова увидеть ее. Но где же спрятаться?

В конце концов он прячется в выгребной яме во дворе, пока советские солдаты громко топают, бесцеремонно вынося из дома картошку и яблоки, а хозяйка держит за ошейник лающую собаку.

Когда они уезжают, он моется холодной водой из насоса.

На следующий день она заставляет его спрятаться на чердаке, где лежат яблоки, которые она утаила от русских. Там так тесно, что он не может выпрямиться в полный рост, его ноги едва помещаются в маленьком пространстве. Как бы ему хотелось вместе с другими солдатами гнать немцев до Берлина, встретиться с Софией, освобождая ее маленький городок Копычинцы. На пыльном холодном чердаке Миша чуть не задыхается, хотя дует из всех щелей. Он достает крошечную фотографию Софии, всматривается в ее ясные решительные глаза. В эту ночь ему снятся Шимонек и Абраша, мальчики из летнего лагеря «Маленькая роза». Ему снится, что София будит его, чтобы он отправился с детьми на полуночное пиршество, где они будут печь яблоки и картошку. Но он просыпается на чердаке, где воздух пахнет пылью и гнилыми яблоками. Со сна ему кажется, будто София только что вышла из комнаты, позвав его за собой.

Вернувшись из деревни, хозяйка рассказывает, что русские относятся к местным хорошо, раздают хлеб. Никакого принудительного призыва нет. Кто хочет, может пойти на призывной пункт, предъявить документы и записаться в армию добровольно.

– Я видела их командира, – говорит она. – По-моему, он еврей, но ведь большевики и евреи всегда заодно.

Она смотрит, как Миша собирает рюкзак. У нее золотые волосы и тонкое лицо. В косых лучах солнца, посреди которых танцуют пылинки, она кажется призраком Софии.

Женщина преграждает ему путь.

– Зачем идти на войну, если она не наша? Ты погибнешь. Надеешься увидеть ее снова? Ее, может, и в живых уже нет. Останься.

Он стоит, опустив голову, пока она наконец не отходит в сторону. На улице мрачные деревья и кустарники покрылись нежной зеленью, из почек начинают пробиваться листья. Советские солдаты в деревне кажутся грубыми, на них грязные коричневые телогрейки, папахи. Русские смотрят на него безразлично. В пункте призыва он подходит к офицеру в начищенных сапогах и кожаных перчатках, с тремя красными звездами на повязке. Спустя несколько минут Миша записывается в Красную Армию и отправляется на восток в Сумские казармы, где будет проходить военную подготовку, прежде чем вступить в полк, сформированный из поляков.

Он не колеблясь подписывает бумаги. Ради Софии, ради своего будущего.

Глава 43

Копычинцы, март 1944 года

Я могу дать вам только одно – стремление к лучшей жизни, жизни в правде и справедливости: даже если она и не существует сейчас, она может наступить завтра.

Януш Корчак

София снимает с плиты старый утюг и опускает его на изношенную хлопчатобумажную гимнастерку, разложенную на одеяле посреди кухонного стола. Проглаживает швы, прислушиваясь, не раздастся ли треск раздавленной воши. Некоторые из мерзких насекомых сдохли при кипячении, горячий утюг прикончит остальных. Пока еще в доме не обнаружили ни одной, сбежавшей из партизанского белья.

Она с трудом представляет себе, как живут в грязных землянках среди качающихся деревьев эти мужчины и женщины, ушедшие в леса. Каждую неделю у задней двери появляется сумка, пропахшая прелыми листьями и дымом. С помощью девушек Юзефа стирает и сушит одежду, а через пару дней возвращает сумку на заднее крыльцо, добавив туда и еду.

София видела, как ночью за ней приходил мужчина, высокий, с крупным носом и выступающими скулами, густыми черными волосами и красным шейным платком, как у цыгана. Выглядит как настоящий еврей, теперь таким нельзя показываться на улице. Он увидел ее в дверном проеме, кивнул и сказал «спасибо», отнесясь с почтением к доброй польской девушке, помогающей евреям. Одежда, которую оставляют партизаны, вся в пятнах пота и земли, по ней бегают вши. Вещи кидают прямо в бак и долго кипятят. Как же надоедает все время помешивать их деревянными щипцами. Вот что значит встретить еврея. Как тут не вспомнить предупреждения немцев в Варшаве о том, что евреи – переносчики вшей и болезней.

Она расправляет выглаженную гимнастерку, вешает ее на деревянную стойку у огня и берет пару залатанных брюк. Утюг остыл. Она ставит его на плиту, снимает с нее второй, горячий, прижимает его ко шву и держит до тех пор, пока снова не услышит треск, не почувствует легкий запах паленого. Только после этого можно быть уверенной, что вошь сдохла.

Марьянек играет на коврике деревянным поездом, наполненным кубиками, игрушкой, сохранившейся с детства Михала Войцеховского.

– Мама, – говорит он, протягивая вверх ручки.

Просто необходимо, чтобы он стал называть ее мамой. И каждый раз, когда она это слышит, что-то нежное расцветает в ее сердце. Ради Сабины, ради прекрасных темных глаз сестры на нежном лице ребенка она позволила материнской любви распуститься в своей душе. Она обнимает его, целует его в лоб, помогает малышу построить башню из деревянных кубиков, а потом продолжает гладить одежду.

Войцеховские, пара средних лет, ревностные католики. В воскресенье София, Кристина и малыш Сабины идут с ними на мессу. Нужно причаститься вместе со всеми, объяснил Войцеховский, иначе пойдут разговоры. А Бог не будет возражать, даже если их сердца не совсем в нем. Когда София видела вокруг все эти головы, склоняющиеся в молитве каждое воскресенье, ее не покидала одна мысль: вы и тогда так же молились. Вы так же молились, когда все это происходило.

За полгода до этого всех евреев в Копычинцах забрали, расстреляли в лесу или отправили в лагеря, и о них больше никто не слышал.

Она не понимает, как могут люди выдавать своих еврейских соседей, чтобы получить деньги.

И все же есть среди них и такие, как Войцеховские, простые, серьезные, настоящие герои, которые, рискуя жизнью, укрывают трех чужих евреев. И не только они. Юзефа рассказала об одной семье, живущей рядом с ратушей, где находится гестапо. Они прячут у себя на чердаке еврейскую женщину. Когда в дом приходят немцы, играют на пианино, предупреждая ее, чтобы вела себя тихо.

Мальчик клюет носом, прислоняется к скамейке, уронив голову. Она укладывает его на подушки, поближе к печке. Гладит по голове. Волосы у малыша мягкие, как у Сабины.

Иногда на Софию обрушивается тоска по тем, кого нет рядом: по Сабине, маме и папе, по детям в доме Корчака, нежным и диким. Корчак, Стефа. Тоска подстерегает ее и внезапно пронзает сердце острой болью, от которой она задыхается, от которой пусто на душе, от которой не хочется жить дальше.

И Миша. Почувствует ли она, если с ним что-то случится?

Но людям из леса нужна одежда. Она возвращается к своим делам, берется за отглаженные наполовину брюки.

Позже, когда заходит солнце и София зажигает лампу, чтобы закончить глажку, она вздрагивает от громкого стука в дверь. Быстрым движением она смахивает одежду в корзину на полу, набрасывает скатерть на стол и отвечает на стук.

В дверях стоит немецкий солдат. Он осматривает ее с ног до головы, с одобрением глядя на ее светлые волосы.

Трое других вылезают из машины.

– Мы реквизируем дом для постоя на эту ночь, – говорит ей вошедший.

У Софии нет времени услать из дома Кристину, пока солдат не заметил ее на кухне, где та режет капусту. Она стоит рядом с Марьянеком, когда приходят солдаты. От них пахнет выпивкой, они растрепаны и немыты, в мундирах нараспашку.

С тайной радостью София думает, что они, должно быть, отступают, раз идут на запад и на пути им приходится самим обеспечивать себя провизией. Но до конца войны еще далеко. На их лицах безрассудство и горечь. Поражение обозлило их, и теперь они опаснее, чем когда-либо.

Придется быть крайне осторожной. Один из солдат подходит вплотную, жадно целует ей руку, от него разит застарелым въевшимся в одежду потом.

К тому времени, как Войцеховские возвращаются с работы, солдаты уже чувствуют себя как дома. Они нашли вяленую ветчину и отрезают от нее ломтик за ломтиком. Приносят из машины бутылки водки и говорят Кристине, что их тушенки хватит на всех. Они как будто не замечают, что большую ее часть хозяйка скармливает самим же немецким гостям.

Марьянека уложили спать. Седовласая госпожа Войцеховская извиняется и уходит к ребенку, оставляя мужа с девушками и тремя вдрызг пьяными солдатами, которые не прочь пофлиртовать. Толстяк рядом с Кристиной не отпускает ее, даже когда она говорит, что устала. Он целует ее в щеку, обхватывает рукой за шею и тянет к себе, а другие солдаты поют слезливую немецкую песню.

София кокетничает с ним, подливает ему водки, наблюдая, как глаза его краснеют, пот струится по жирному лбу. Рядом с ней сидит совсем молоденький солдат-несмышленыш. Он щиплет ее за ногу, она в ответ улыбается. Старый учитель Войцеховский, изображая крайний интерес и почтительное благоговение, просит немцев рассказать поподробнее, как им удалось так стремительно продвигаться по России два года назад, расспрашивает о победах, с преувеличенным вниманием слушает их объяснения. И тоже подливает им в стаканы, на этот раз из своей бутылки с крепчайшим самогоном собственного изготовления.

Толстый солдат засыпает прямо за столом, двое других держатся дольше, они улеглись, развалившись на стульях и на диване. Но София знает, что стоит им проснуться, они начнут искать их с Кристиной.

В беспорядочной куче солдатских мешков, небрежно сваленных у двери, она замечает кожаную кобуру. Видимо, хваленая армейская дисциплина осталась в прошлом, даже видимости уже нет. София понимает, что в кобуре пистолет, и сердце у нее замирает.

Обращаться с оружием она умеет.

Не сводя глаз со спящих, она медленно вытягивает пистолет из кобуры и, засунув поглубже внутрь кардигана, прячет его под мышкой. София уже стоит на пороге, когда толстяк вдруг просыпается, замечает ее и подзывает к себе. Он заставляет ее сесть рядом, долго рассказывает ей что-то по-немецки и плачет. Он приваливается к ней, обдавая ее перегаром, обнимая тяжелыми руками. Кладет голову ей на плечо, что-то шепчет, потом глубоко вздыхает. Она понимает, что он снова заснул.

Она сидит неподвижно со спящим солдатом на плече, пока над темной полосой леса позади дома не показывается солнце. С рассветом мужчины вспоминают про войну, которая идет за ними по пятам, и спешно покидают дом, побросав мешки в джип, подгоняя друг друга криками.

Машина с ревом уносится. Пистолет так и остается у Софии.

* * *

Через несколько недель в Копычинцы входят русские. Они ведут себя культурно, к жителям освобожденного ими села относятся уважительно.

Пистолет, который София стащила у немцев, теперь становится опасным. Если у девушек обнаружат оружие, им грозит смертная казнь. После уроков в гетто София с легкостью может разобрать его. Несколько дней подряд сестры ходят к озеру на прогулку, и каждый раз они бросают в воду по одной детали пистолета, и каждый раз брызги летят в стороны, будто салют в честь окончания войны.

От Миши до сих пор никаких вестей. Если бы он был жив, неужели бы не попытался связаться с ней?

Дверь на кухне хлопает на ветру. София идет, чтобы закрыть ее. Стоит промозглый мартовский день, над деревьями нависла черная туча. Ветер срывает со сливы белый цвет, подсвеченные солнцем лепестки, как бумажные конфетти, разлетаются по пепельному небу. София подставляет лицо пробивающимся сквозь облака лучам.

На дорожке между садами София видит почтальона в форменной блузе и брезентовой кепке, сдвинутой на затылок. Он сворачивает к их воротам. Вручает ей бумажный треугольник, склеенный по краям, и смотрит на него, словно пытается прочесть то, что внутри.

– Из Сумских казарм. От военного.

Дрожащими пальцами она торопливо открывает письмо, стараясь не порвать бумагу. Она читает его снова и снова, привалившись к дверному косяку, едва разбирая слова сквозь набегающие слезы, вновь возрождаясь к жизни. Письмо от Миши. Миша жив, он написал ей. Он жив.

Она с удивлением замечает, что почтальон все еще не ушел и с интересом наблюдает за ней, приоткрыв рот.

– От вашего мужа наконец-то новости?

Глаза Софии блестят от набежавших слез.

– Да.

Почтальон поражен. Как и вся деревня, до сих пор он не верил, что она замужем. Ее воспринимали как оступившуюся, согрешившую польскую девушку с ребенком, притворяющуюся, будто у нее есть муж. Он почтительно снимает кепку, а она закрывает за ним дверь.

Ей все равно, что о ней думают. Ведь она скрывала совсем не это.

Все утро она перечитывает письмо, разглядывая почерк, чернила, нюхает бумагу, поднося ее к лицу.

Миша жив и здоров. Он написал ей. Он проходит подготовку в Сумах на Украине в составе Первой польской армии, которая воюет вместе с русскими. Он все время думает о ней, целует ее, жаждет снова обнять ее, свою жену.

Он жив.

Комната слишком мала, чтобы вместить переполняющую ее радость, в конце концов она выбегает через заднюю дверь. И кружится в саду среди опадающих лепестков цветущей сливы.

* * *

От Миши пришло еще одно письмо. Русские всей своей мощью устремились на запад, они не остановятся, пока не дойдут до Берлина. Он уже покинул Сумские казармы и назначен в разведывательный отряд.

Война скоро закончится, пишет он, и тогда они с Софией отправятся домой, в Польшу.

Глава 44

Летний лагерь «Маленькая роза», июль 1944 года

Тем летом русские стремительно продвигаются на запад и к июлю вступают в Польшу.

Бой длился целый день, и наконец Миша оказывается на заросшем травой поле, рядом с белой, испещренной осколками, колокольней монастыря в летнем лагере «Маленькая роза». Пять лет назад он поднялся на нее с детьми посмотреть на Варшаву, виднеющуюся вдалеке. Месяцем позже, как рассказывают ему монахини, на поле приземлился самолет и на колокольню поднялся Гитлер. Сквозь огромные клубы черного дыма на небе он наблюдал за осадой Варшавы.

Теперь Красная Армия вот-вот освободит Варшаву, и в рядах Первой польской армии под командованием русских Миша войдет в город и сам увидит все своими глазами.

На другом краю поля виднеются деревянные домики, в которых раньше жили дети, сейчас они пустуют.

Мимо солдаты катят пушку. Миша отходит в сторону, и в этот момент мощная взрывная волна поднимает его в воздух и отбрасывает, осыпая комьями земли. Он уцелел, но в ухе разливается боль и стоит звенящий шум. С тех пор это ухо больше не будет слышать, но ничто не может испортить ему настроение сегодня, когда, несмотря на обстрел, они наступают, продвигаясь в сторону Праги, и вот уже пригороды Варшавы совсем близко.

* * *

В тот вечер они пируют. Русские солдаты порылись в немецких рюкзаках, брошенных в окопах во время недавнего бегства. Чего там только нет, отменные припасы: сардины, бельгийский шоколад, голландский сыр и даже французское шампанское.

– Только остерегайся вшей в их вещах, – говорит Мише один из русских. – Бороться с ними немцы толком не умеют, не то что мы, русские.

Мишин отряд ужинает в саду заброшенного дома. Они уселись на скамейке под яблонями, на ветках висят твердые молодые яблоки.

* * *

К концу следующей недели они взяли Прагу. На рабочей окраине Варшавы польское подразделение встречают как героев. Русская армия разбила лагерь у Вислы, другой берег отсюда виден как на ладони.

На другой стороне, в Варшаве, против немцев поднялась польская подпольная армия. Она ждет, что русские скоро перейдут через мост и присоединятся к ним.

Первая польская армия делает попытку прорыва, чтобы прийти на помощь восставшим. Однако терпит поражение, потери при переправе через реку настолько велики, что поляки вынуждены отступить. А в это время русская армия не вмешивается, а только наблюдает. Даже поверхностная разведка показывает, что поляки на той стороне сражаются устаревшим и даже самодельным оружием против самой страшной и свирепой карательной бригады Дирлевангера. Они несут катастрофические потери, но продолжают борьбу – и надеются на поддержку. Миша, как и вся польская армия, с нетерпением ждут приказа о наступлении на Варшаву, отчаянно стремясь прийти на помощь своим товарищам.

Но приказ о переправе на ту сторону все не приходит. Проходят месяцы, наступает зима. Варшавское восстание подавлено.

Довольны ли русские тем, что Варшава разбита, разрушена и теперь они с легкостью могут взять ее?

Грохот взрывов не прекращается. Гитлер никогда не простит поляков, дважды бросивших ему вызов. Ему недостаточно отправить все оставшееся население в лагеря. Разъяренный диктатор приказал не оставить от города камня на камне. С болью в сердце Миша наблюдает, как за рекой полыхает зарево пожаров, когда отряд немецких инженеров-подрывников уничтожает средневековые варшавские библиотеки и церкви в стиле барокко. Город взрывают, превращая в атомы пыли, сравнивая здания с землей. Следом вступают огнеметы, и над Варшавой взвиваются огромные облака черного дыма.

Фюрер сражался с камнями Варшавы и одержал победу.

* * *

Спустя месяцы, в январе, отряд Миши отправляют на разведку. Под покровом ночи через белую равнину реки они направляются в безмолвную Варшаву, охраняемую трупами замерзших немцев. В рассветных лучах проступают руины разрушенного города, укрытые снежным одеялом. На месте гетто – ровное поле, будто засеянное солью и безмолвием.

Несколько истощенных людей в грязных лохмотьях выбираются из подвалов и изумленно взирают на советские автомобили с громкоговорителями, из которых им объявляют об освобождении Варшавы.

Трясясь в промерзшей машине, пока русская армия продолжает свой путь на Берлин, Миша молча думает: если можно уничтожить целый город, как же легко потерять в этой войне хрупкую светловолосую девушку с голубыми глазами. Теперь он понимает, как мало надежды вновь увидеть свою семью в Пинске, папу, Рифку, Нюру, многочисленных тетушек и дядюшек. Все, что ему остается, – продолжать борьбу, за Софию, за всех тех, кого он потерял.

Глава 45

Варшава, май 1945 года

Я не могу дать вам любовь к человеку, ибо нет любви без прощения.

Януш Корчак

Комната заставлена цветами. Вчера у Софии были именины, и дети из польской школы, где она преподает, принесли ей столько сирени и цветов, что ими заняты каждый кувшин и бутылка, которые она смогла найти, они стоят повсюду: на полках, на столе. Комната похожа на сад – так и должно быть в такой важный день, как сегодня. София высовывается из окна и смотрит, не покажется ли на дороге американский «Виллис». В руке у нее письмо от Миши, маленький треугольник из тонкой армейской бумаги, легкий, как детский бумажный самолетик. Она читает его снова и снова. Он пишет, что его часть стоит неподалеку, ему положен отпуск и он постарается заехать к ней сегодня.

София с Кристиной уже несколько месяцев живут в Ловиче. Маленький провинциальный городок сильно пострадал от войны. Не только разрушены дома и исчезли с лица земли целые кварталы. На улицах не встретишь ни одного еврейского лица, нет больше ни еврейских предприятий, ни женщин с корзинами бубликов на рынке. Они с Кристиной – две блондинки – живут тихо, не привлекая к себе внимания. И стараются не упоминать, что еврейки. Хотя сейчас, при коммунистах, официально евреи имеют равные со всеми права. И все же осторожность не помешает, Лович – город, где много неразорвавшихся бомб, где дома огорожены высокими заборами, где все неясно и тревожно.

Однако сегодня, когда София выглядывает из окна их с Кристиной комнат на первом этаже, эта скромная улица с низкими домиками преображается. Под лучами утреннего солнца все вокруг кажется ей ярким и значительным, когда она слышит звук приближающегося джипа. Здесь, на этой улице, среди этих домиков, она снова увидит Мишу. Небо – удивительно синее, теплый ветерок несет по нему маленькие белые облака. Под этим небом она встретится с Мишей после разлуки.

Она не видела его почти три года, не прикасалась к нему, не ощущала его запах. Какой он теперь? Такой ли, как прежде? Они встретятся, и между ними встанут три года страшных испытаний, они будут заслонять их друг от друга, как гора ненужного мусора. Она почти ничего не знает о том, что довелось ему пережить с тех пор, как они расстались, с какими людьми сталкивала его судьба. В своих письмах он ничего не говорил о Берлине, о боях.

Он писал лишь о том, как жаждет увидеть ее, снова быть с ней, о том, что любит ее все так же сильно.

Но ведь она не та, что раньше. Что он увидит? Наверное, как постарело ее лицо. Морщинки вокруг глаз – она замечает их, когда смотрится в зеркало. С помощью Кристины она трижды пыталась соорудить прическу, а потом все же распустила волосы. И это платье. Разве оно модное? Она подкрасила губы, надушилась, но запах духов кажется ей кисловатым и неприятным.

Она сварила вкусные щи и накрыла на стол. Есть еще хлеб, селедка. Скромная трапеза для встречи после долгой разлуки, но что поделаешь, если сейчас все по карточкам и постоянно перебои с едой, электричеством, углем?

Вдалеке она слышит стук поездов на станции. А потом наконец долгожданный звук барахлящего двигателя. Когда она видит тот самый – в этом нет сомнений – серо-зеленый джип с брезентовым верхом, приближающийся со стороны церкви, у нее перехватывает дыхание. Она спускается по лестнице на улицу, машет рукой. И глупо улыбается.

Это наверняка он. Неужели он?

Джип останавливается, и высокий худой человек с редеющими волосами над широким лбом, густыми черными бровями, нежным взглядом, улыбкой, широкой, как летнее небо, выбирается из машины и выпрямляется в полный рост. Совсем другой и тот же самый. Разве так бывает? На нем военная форма. И выглядит он старше.

Она тут же оказывается в его объятиях, чувствует запах шерстяной ткани, сигарет и знакомый аромат Миши.

– Это ты. Это правда ты.

– Ты так вкусно пахнешь, – говорит он с тихим стоном. – Как София.

Он смотрит на нее во все глаза, пристально изучает каждую черточку ее лица, будто желая убедиться, что это действительно она. Она робко целует его. Какое счастье целовать его в щеку, в глаза, утолить свою тоску по нему. Наконец их губы находят друг друга и сливаются в долгом страстном поцелуе. Прохожие, улыбаясь, исподтишка поглядывают на счастливое воссоединение.

Водитель Франек стоит на тротуаре улыбаясь. Миша не хочет выпускать Софию из объятий, и, когда они заходят в дом, его рука остается у нее на талии. Он наклоняется и, немного навалившись на Софию, поднимает сумку. Франек следует за ним с кучей пакетов из джипа. В честь встречи Миши с Софией – а всю дорогу от Берлина они говорили только об этом – армейский повар загрузил машину мясом, сырами, маслом и хлебом, которых хватит на неделю.

Миша застывает на пороге, когда видит комнату, полную цветов.

– А у тебя, оказывается, много поклонников. Что ж, я не удивлен, – говорит он с улыбкой.

– Дети принесли их на мои именины. От моего класса.

– Значит, ты преподаешь.

– Да. Работаю учительницей.

Они сидят за столом, в комнате витает аромат цветов. Такого праздника у Софии и Кристины не было с довоенных времен. И все же к радости примешивается горечь.

– Ты ничего не слышал о родных? – тихо спрашивает Мишу София.

– Нет. Похоже, они все погибли в Пинске, там зверствовали айнзацгруппы. Я еще надеюсь, что Нюра жива. Она собиралась вернуться во Львов, но у меня нет новостей.

– Будем надеяться.

– А как Лютек? Твои дяди и тети?

София отрицательно качает головой.

– Мы думаем, их увезли в лагерь. О них ничего не известно. Но у Кристины есть весточка от Бронека.

– Он прислал письмо из Англии. Скоро вернется.

Марьянек быстро засыпает, уронив голову на стол, он сжимает в руке игрушечный автомобиль, который привез ему Миша. София переносит малыша на кроватку, и какое-то время они с Мишей стоят возле нее, взявшись за руки, и смотрят на ребенка.

Вернувшись к столу, они видят, что Кристина достала коротенькие свечи из пакета, который привезли Франек и Миша. Она ставит их на тарелки и блюдца. По одной зажигает свечи и каждый раз шепчет какое-нибудь имя. Они не включают лампочки. Печаль всегда была рядом, как вода за дамбой, и сейчас, в мерцании свечей, будто вырвавшись наружу, она наполняет комнату.

– Иногда, – едва слышно произносит София, – мне снится, что все они живы. Или так ясно ощущаю, что я на улице в гетто. После таких снов я не знаю, почему все еще живу.

Миша прижимает ее к себе.

– Я знаю.

– Почему мы живы, а они нет? Чем мы заслужили? – шепчет она. – Разве это справедливо?

– Да. Потому что мы будем жить ради них. Мир нельзя оставить таким, какой он есть. Мы сделаем его лучше.

Слова Корчака. Они сидят и молча смотрят на свечи. Потом Кристина встает, смотрит на Франека и кивает в сторону двери.

Она собирается сводить его в милое маленькое кафе и угостить пивом, чтобы он благополучно довез Мишу.

София с Мишей слышат, как они болтают, спускаясь по лестнице. Кристина смеется над какой-то шуткой Франека.

София кладет голову на плечо Миши. Мерцает свеча, они начинают разговор. Постепенно открывают друг другу годы, проведенные в разлуке. Когда он рассказывает, как выбирался из гетто, она крепко обнимает его, будто боясь потерять. Время от времени затаенная боль тенью пробегает по его лицу, даже когда он улыбается. Он нежно проводит рукой по ее щеке, и она знает, что ту же боль он читает на ее собственном лице.

Она так боялась, что они станут чужими, но теперь, когда она может дотронуться до него, провести рукой по спине, шее, губам, его тело кажется таким родным – как возвращение домой, как свежий прохладный воздух, пахнущий лесом. Знакомым и ласковым. Он нежно притягивает ее к себе, она приникает к нему. Как хорошо, как уютно в его объятиях. Ее муж. Ее любовь.

* * *

Утром в день отъезда на рассвете София берет с полки книгу Корчака, ту же самую, которую Миша подарил ей в день их свадьбы, и делает надпись: «Любимому Мише, ради нашего будущего. Не забывай». И кладет книгу в его походный мешок.

Глава 46

В длинные деревянные домики «Маленькой розы» начинает пробиваться свет, а Корчак так и не вставал из-за стола. Птицы уже проснулись и, щебеча, слетаются на веранду, чтобы подобрать крошки, которые он для них разбросал. Занавески колышутся от легкого ветерка, который приносит прохладу с полей, еще влажных от росы. Сегодня будет хороший денек. Как раз для купания.

Он слышит позади себя шепот. Опять Шимонек. Маленький мальчик стоит в ночной рубашке. Он совсем недавно у них, волосы еще не отросли.

– Пан доктор, уже пора вставать?

– Ну, если ты уже проснулся. Хочешь первым услышать хорошую новость? Сегодня мы поедем на реку.

– Можно разбудить остальных?

– Осторожно. Только если они уже просыпаются.

– А я спою песню.

– А что, неплохая идея. Некоторым людям нравится с утра первым делом услышать песню.

Шимонек затягивает песню на идиш, полную ругательств. Он выучил ее, когда был беспризорником, жил и голодал на улице.

– Может, ты знаешь другую, Шимонек?

Мальчик задумывается.

– Помнишь ту, что мы пели вчера?

Шимонек кивает и идет в спальню, распевая «Ойфн Припечек», алфавитную песенку на идиш, которой Корчак выучился у детей, еще когда он работал в летнем лагере первый раз.

Корчак наблюдает за просыпающимися детьми. Какая трогательная, незабываемая картина: кто-то еще зевает, но готов вскочить с кровати, кто-то двигается еле-еле и, возможно, не очень-то выспался.

Ничего, скоро солнце все исправит. После завтрака Залевский приготовит повозку с сеном. Дети заберутся на нее и поедут по песчаным дорожкам мимо неогражденных полей к реке, которая бежит по равнине, сливаясь с землей. Прозрачная вода над камнями будет переливаться на солнце, а день наполнится звонкими детскими голосами. Потом они снова приедут домой, чуть загорелые, девочки в платках, мальчики в кепках. И, конечно, все захотят набрать цветов и привезти их домой пани Стефе.

Булочки с селедкой на завтрак и крепкий кофе с сигаретой – что может быть лучше? Как великолепен этот день, этот простой пейзаж: голубой горизонт в дымке тумана теряется в необъятной шири влажных полей молодой кукурузы. Из соседнего домика слышно, как Стефа поднимает девочек.

Он перестает писать и встает из-за стола. Ребенок не становится человеком завтра; он человек уже сегодня. Ребенок имеет право на любовь и уважение. Он имеет право расти и развиваться. Ребенок имеет право быть самим собой, имеет право на то, чтобы его воспринимали всерьез. Имеет право задавать вопросы и сопротивляться несправедливости.

Шимонек вбегает и берет его за руку.

– Пан доктор, можно за завтраком я сяду рядом с вами? – шепчет он.

– Конечно, сынок. Скажу тебе по секрету, я совершенно не умею вести себя за столом. Ты не мог бы подсказывать мне, что да как?

После завтрака Корчак бродит между столами и собирает кружки и тарелки. Дети уже вышли в сад, зовут его, повозка готова. Кто-то надел на лошадь соломенную шляпу с цветами. Кто-то достал знамя из-за двери, и зеленое шелковое полотнище теперь развевается позади телеги. Залевский дергает поводья, и повозка уезжает. Туман над кукурузными полями рассеивается, теперь на широкой равнине колышутся на ветру маки и порхают бабочки. С телеги слышатся пение и болтовня, по песчаным дорожкам дети отправляются в путь, чтобы провести день, плескаясь в воде и катаясь на лодке по тихим речным заводям.

Послесловие

В конце Второй мировой войны, несмотря на то, что польские летчики сыграли важную роль в решающей битве за Британию и тысячи польских солдат сражались вместе с союзниками, освобожденная Европа отвернулась от Польши, оказавшейся под властью Советов.

Варшавяне между тем начали восстанавливать свой любимый старый город по фотографиям, планам архитекторов и воспоминаниям. Выстроившись в цепь, мужчины, женщины и дети медленно передавали из рук в руки уцелевшие кирпичи.

В такую Варшаву вернулись Миша и София. Из окон квартиры, где они поселились, открывались виды на бескрайние пустыри, оставшиеся после бомбежек.

София работала учительницей в школе, в здании которой когда-то был штаб нацистов, отвечающих за депортацию евреев. Умшлагплац располагалась через дорогу. Миша получил работу в издательстве. Они с Софией вырастили троих сыновей.

До войны треть Варшавы была еврейской. Теперь яркая, колоритная еврейская община исчезла. Миша и София были немногими выжившими из четырехсот тысяч первоначального населения Варшавского гетто. На месте разрушенного гетто были построены жилые кварталы в советском стиле и дороги, достаточно широкие для советских танков.

Миша стал непререкаемым авторитетом для детей из приюта, которые уцелели во время войны. В основном это были дети, которые выросли и покинули приют до времен гетто, многие эмигрировали в Израиль, США, Канаду и Францию. Из тех, кто был в приюте во время оккупации, выжила лишь горстка мальчиков, в том числе работавшие за стеной, как Миша, Сэмми Гоголь и Эрвин Баум.

Сэмми и его родственники были отправлены в Освенцим. Сэмми избежал газовой камеры, потому что его отобрали играть на гармонике в оркестре. Каждый день ему приходилось исполнять мелодии для колонн, идущих в газовые камеры. С того дня, когда он увидел в толпе свою семью, он стал играть с закрытыми глазами. Едва сняв полосатую форму узника, Сэмми отправился в Израиль, где создал детский оркестр гармоник. Вместе с ним он приехал в Освенцим и выступил на том самом месте, где когда-то стоял как узник, а теперь исполнял музыку как свободный человек. Эрвина тоже отправили в Освенцим, но он сумел спастись от газовых камер, перебежав в другую колонну, и попал на сортировку вещей заключенных. Потом его перевезли в Дахау, а в 1945 году армия США освободила узников. После войны Эрвин уехал в США и женился, у него появились дети, внуки.

Огромной радостью для Миши и Софии стало известие о том, что Нюра жива и обосновалась во Франции. После войны она с мужем вернулась в Варшаву, но новая власть заподозрила ее мужа в шпионаже, ненадолго его даже посадили в тюрьму, а когда выпустили, они поспешно уехали обратно в Париж, где и оставались до конца жизни.

Кристина и Бронек поженились, но позже расстались. Работая пилотом польских авиалиний, Бронек сбежал из коммунистической Польши, во время одного из рейсов оставшись в Париже. Позже Кристина снова вышла замуж и стала членом парламента Польши.

В 1946 году по поручению польского правительства Ицхак занимался расследованием обстоятельств чудовищного еврейского погрома в Кельце. Он убедил руководство открыть южную границу Польши, и на короткое время евреям была разрешена эмиграция.

Мише и Ицхаку власти поручили контролировать пересечение границы, тогда через Чешскую Республику уехало около двадцати тысяч евреев. В тот период Миша и София обсуждали возможность покинуть Польшу. Но у Софии только что родился ребенок, уехать немедленно они не могли, а потом границу закрыли и покинуть советскую Польшу стало невозможно. Ицхаку и его жене Зивии удалось эмигрировать в Израиль, там в память о погибших во время восстания они основали Музей борцов гетто. В музее есть и экспозиция, посвященная Корчаку и детям.

В конце шестидесятых годов в университетах Польши начались беспорядки и демонстрации против польского правительства, в них обвинили еврейских преподавателей и студентов. Евреев увольняли с государственных должностей. Книги Корчака власти посчитали слишком еврейскими и вредными. София и Миша стали опасаться за свое будущее.

Когда в 1967 году их младшему сыну, семнадцатилетнему Роману, разрешили поехать в Стокгольм в летнюю техническую школу, Миша взялся сам упаковать вещи сына. Собрав чемодан, он приказал Роману не открывать его, пока тот не доберется до Стокгольма. Когда Роман прибыл в Швецию и открыл чемодан, он обнаружил не только летние рубашки, но и толстые свитера, шапки и перчатки для шведской зимы. Ему стало ясно, что таким образом отец велит ему не возвращаться домой, а остаться в Швеции. Роман увидел своих родителей и братьев только три года спустя, когда им разрешили уехать в Швецию. В Стокгольме София и Миша работали в сфере образования, рассказывая студентам о принципах педагогики Корчака, о праве ребенка на любовь и уважение.

Пытаясь скрыть доказательства геноцида, в последние дни войны нацисты сровняли с землей лагерь смерти Треблинка. За четырнадцать месяцев в его газовых камерах погибли девятьсот тысяч человек. После войны место лагеря смерти превратилось в тихую поляну посреди леса. На месте газовых камер высится большой монумент, а вокруг – камни поменьше в память о погибших в Треблинке жителях тысячи семисот еврейских городов и местечек. Перед отъездом из Польши Миша и София побывали на поминальной церемонии в Треблинке, их сердца были переполнены болью за родных и друзей, которых они там потеряли. Они постояли у единственного камня, на котором есть имя. С надписью: Януш Корчак и дети.

В 1994 году в Швеции Роман собрал средства и занялся разработкой проекта памятника холокосту в память о родных и друзьях евреев, живущих в Швеции. На гранитной стене написаны имена многих людей, упомянутых в этой книге. Есть на ней и надпись о Корчаке и детях, как в Треблинке.

Однако настоящий памятник Корчаку – его призыв сделать мир лучше для всех детей независимо от происхождения. Корчак принимал участие в создании первой международной декларации прав ребенка 1924 года. Принятая в Женеве Лигой Наций в том же году, в расширенной форме она была принята Организацией Объединенных Наций в 1959 году и действует по сей день.

В Польше, Израиле и во всем мире учение Корчака, его принципы уважения и сочувствия к детям по-прежнему актуальны, их изучают в школах, университетах, на педагогических конференциях. Его призыв относиться ко всем детям справедливо и рассматривать благополучие любого ребенка независимо от расы как основополагающий принцип любого государства остается столь же важным сегодня, как и более века назад, когда он, армейский доктор, при свечах в больничных палатках за полями сражений на Сомме писал «Как любить ребенка».

В 2016 году правительство Польши основало в Варшаве музей истории польских евреев «ПОЛИН», в котором есть зал, посвященный Корчаку, его принципам, таким как терпимость, справедливость, уважение и сочувствие к детям. Существует также музей, посвященный Корчаку, и в здании первого приюта Корчака на улице Крохмальной (теперь переименованной в Якторовскую), а перед домом во дворе дети снова играют под присмотром статуи Корчака.

Дневник Корчака был тайно вывезен из гетто через несколько дней после того, как доктора и детей увезли. Один из мальчиков, вероятно, рыжеволосый Муниус, передал его учителю Игорю Неверли, который в течение многих лет издавал детскую газету для Корчака. Марина Фальская спрятала дневник за стеной в польском детском доме, которым она когда-то руководила вместе с Корчаком. Но женщина умерла во время войны, и в течение нескольких лет никто не знал, где находятся записи. В шестидесятых годах дневник был обнаружен в Америке и опубликован на английском языке Библиотекой Холокоста в 1978 году. Под советским контролем Польша оставалась до 1980-х годов. Лишь через 59 лет после начала Второй мировой войны она наконец стала свободной и независимой страной.

От автора

Когда я была молодой мамой и начинающей учительницей, вопросы воспитания детей волновали меня очень сильно. На одном из обучающих семинаров я услышала о принципах Корчака и будто прозрела, будто луч солнца осветил мне путь. Он отстаивал не раз и навсегда установленные правила как лучший способ воспитания детей, а отношение к ребенку как к личности, уважение, понимание детей и их потребностей. Другими словами, он учил, как любить ребенка.

На том семинаре наставник рассказал нам и о жизни Корчака. Поразительно, что раньше я никогда не слышала об этом замечательном человеке. И решила написать книгу, чтобы о его идеях и жизни узнало как можно больше людей.

Однако у меня было две проблемы. Я очень мало знала о его жизни и не умела писать книги. Я начала посещать писательские курсы, издала три книги и только десять лет спустя взялась писать о Корчаке.

Мне пришлось погрузиться в самые мрачные страницы истории двадцатого века. Я много читала, в том числе дневники из Варшавского гетто и записки Януша Корчака, Мери Берг, Адама Чернякова, Михаила Зильберберга, Галины Бирнбаум, Владислава Шпильмана, Янины Давид, Ицхака Цукермана, различные свидетельства из первых рук из архивов «Онег Шаббат»[13], опубликованные в книге «Слова переживут нас». В поисках книг о Корчаке я посещала Британскую библиотеку, Библиотеку Вайнера, Польскую библиотеку в Лондоне и Бодлеанскую библиотеку в Оксфорде. О жизни Корчака я прочитала в книгах Бетти Джин Лифтон, Ханны Морткович-Ольчаковой, Игоря Неверли, Шломо Наделя и Адира Коэна. Мне также удалось найти некоторые работы Корчака, в том числе «Как любить ребенка», «Право ребенка на уважение», «Когда я снова стану маленьким» и «Король Матиуш Первый».

Я связалась с некоторыми ассоциациями Януша Корчака по всему миру и обнаружила, что Миша Вроблевский является главой ассоциации Корчака в Швеции. Но его сын, Роман Вроблевский-Вассерман, сообщил, что Миша недавно скончался, и выразил готовность помочь. Я поехала в Швецию, чтобы встретиться с Романом, и в последующие годы он стал моим другом, от него я получила много ценной информации о Корчаке и Варшавском гетто. Эта книга была бы невозможна без его упорного труда, его щедрости, с которой он делился историей жизни своих родителей. Родители Романа, Миша и София, работали с Корчаком до и во время войны, жили в гетто вместе с ним и детьми. Они были немногими из более чем полумиллионного населения Варшавского гетто, кто выжил. Эта книга также стала историей их судьбы.

Начиная работу над книгой, я поехала в Варшаву, чтобы посетить музей Корчака, просветительский и исследовательский центр «Корчакианум». Он расположен в здании первого приюта Корчака на улице Крохмальной, ныне Якторовской. Экскурсию для меня провела Агнешка Витковская-Крич. Кроме того, я посетила новый музей истории польских евреев «ПОЛИН» и прочитала рассказы Исаака Башевиса-Зингера о довоенной еврейской Варшаве. Через Романа на мои вопросы отвечала Ева Братосевич, гид по еврейской Варшаве. Роман также связался с Барбарой Энгелкинг, и многие детали жизни гетто я почерпнула из ее книги «Варшавское гетто», написанной совместно с Яцеком Леочаком.

Во время войны Варшава была практически стерта с лица земли. В наши дни средневековый центр представляет собой почти идеальную реконструкцию, которой на самом деле не более 50 лет. Гетто и многие еврейские районы исчезли, на их месте теперь жилые кварталы времен социализма и современные офисные здания. Однако можно отыскать части стены гетто и уцелевшие старые постройки, а также мысленно представить те места, пройдя по историческим местам, отыскивая их на карте. Синагога Ножиков и площадь Гжибовского существуют и поныне, в целости со времен гетто сохранились и несколько зданий.

Сначала моя рукопись была так напичкана фактами, что ее было трудно читать, поэтому, следуя совету моего агента Дженни Хьюсон и редакторов издательства «Корвус» Сары О’Киф и Сюзанны Гамильтон, я переписала книгу заново, сделав из нее роман с придуманными сценами, дала простор воображению и позволила себе те же вольности, что и режиссер, снимающий исторический фильм. Я очень благодарна этим женщинам за их советы, внимательное отношение к моей работе и готовность вложить столько усилий в эту книгу.

Я решила придерживаться точности в биографии Корчака, в деталях военного времени, а недостающие подробности, например, о еде и транспорте, почерпнуть из исследований. Некоторые детали я подмечала в фильмах, например, в «Пианисте», где Полански приложил огромные усилия, чтобы воссоздать точные исторические реалии, основанные на его собственных воспоминаниях о Краковском гетто. Я посмотрела фильм Анджея Вайды 1990 года о Корчаке, прекрасное поэтическое воссоздание тех событий. Заядлыми кинодокументалистами Варшавского гетто были и сами нацисты, эти материалы также доступны в Интернете.

Януш Корчак – псевдоним, который писатель взял, когда стал известным в Польше. Настоящее его имя Генрих Гольдшмит. Он родился в 1879 году в богатой еврейской семье успешного адвоката. Его родители общались как с польскими, так и с еврейскими друзьями в Варшаве fin de siècle[14].

Корчак не осознавал, что он еврей, пока не умерла его канарейка. Ему тогда было пять лет, он похоронил птицу во дворе. Но польский мальчик сказал ему, что он не имеет права поставить крест на могиле, потому что птица принадлежала еврею. Польша в те дни была разделена между тремя сверхдержавами – Германией, Россией и Австро-Венгрией. Корчак начал учиться в российской школе, где телесные наказания приводили его в ужас. Из-за тех воспоминаний он всю жизнь стремился дать ребенку право голоса и научить взрослых понимать детей.

Любимый и талантливый отец Корчака умер в лечебнице для умалишенных Творки, когда Корчаку было всего 17 лет, семья обеднела, и Корчак был вынужден содержать мать и сестру. Он подрабатывал репетитором и учился на врача. Позже Корчак стал успешным педиатром. И, кроме того, известным писателем, издав романы о жизни беспризорных детей, с которыми он работал в свободное время. Царская полиция преследовала его за участие в крамольном «Летучем университете», где Корчака чрезвычайно увлекали новаторские лекции по экспериментальной психологии. В конце концов он решил последовать зову сердца, оставить медицину и полностью посвятить себя работе с детьми в убогом приюте, которым руководила замечательная молодая женщина по имени Стефа Вильчинская. Он и Стефа так и проработали вместе всю жизнь, посвятив ее детям. После Первой мировой войны Корчак открыл в Варшаве приют и для польских сирот, где старшей воспитательницей стала Марина Фальская.

После Первой мировой войны Польша обрела независимость. Следующее десятилетие было золотым временем для королевства детей Корчака. Он много писал и читал лекции о детях и для детей, вел на радио передачи о воспитании детей, основал детскую газету и был адвокатом в суде по делам несовершеннолетних правонарушителей. Но с наступлением экономической депрессии в 1930-х годах в Европе распространились идеи фашизма, Польша становилась все более националистической, и работа Корчака была свернута из-за того, что он был евреем.

Корчак одним из первых начал заниматься вопросами благополучия ребенка и детской психологии. В начале двадцатого века, еще совсем молодым, он задавал себе вопрос, почему многие дети несчастны. В Варшаве масса детей жила в трущобах, и это были брошенные и нелюбимые существа. Да и дети богатых родителей зачастую казались разочарованными и обиженными, несмотря на материальный достаток. Будто взрослые забыли, что значит быть ребенком. Взрослым необходимо научиться общаться с детьми и говорить на их языке. Он пришел к такому выводу исходя из собственного опыта.

Когда Корчак был молодым врачом-стажером, он хотел лечить не только физические недуги детей, но и их души. Преисполненный решимости сделать детей счастливее, впервые направляясь в летний лагерь для детей из трущоб, он приехал туда с гвоздикой в петлице, вооружившись знаниями из книг, сумкой, полной игр, добрыми намерениями. В первую неделю жизнь в лагере больше напоминала бардак. Корчак обнаружил, что с мальчиками отношения не складываются, приходилось кричать на них, укладывая спать, и даже прибегать к угрозам. Стыдясь своего поведения и смущаясь, он спросил мальчиков, почему, по их мнению, все идет не так. После разговора он понял, что его политика не оправдала себя. Он старался относиться ко всем одинаково, но все дети разные, у них разные потребности во сне, еде, разные размеры одежды и интересы. Он понял, что, лишь внимательно слушая и узнавая детей, можно найти такие методы воспитания, которые помогут детям расти, оставаясь при этом самими собой. Каждый ребенок отныне стал для него человеком, которого следовало уважать, считаться с его мыслями и чувствами. Кроме того, он пришел к выводу, что для того, чтобы успешно руководить группой из тридцати мальчиков, необходимо тщательное предварительное планирование. Следующим летом он ехал в лагерь со списками, расписаниями, приложил массу усилий, чтобы узнать поближе каждого мальчика. Неудивительно, что на этот раз и он, и дети прекрасно провели лето в деревне. Он понял, что воспитание детей – это знания, полученные в том числе и в результате неудачных попыток, постоянный поиск приемов, которые работают на благо ребенка.

«Я хочу, чтобы все знали и любили это состояние «я не знаю», когда дело касается воспитания детей, – полное жизни и ослепляющих сюрпризов». По этой причине Корчак всегда ставил уважение и знакомство с ребенком намного выше, чем книги экспертов в области педагогики, хотя не отрицал, что и они бывают полезны. «Никакая книга, никакой врач не заменит тщательного наблюдения за ребенком». Мамы и папы должны доверять своему чутью в отношении собственного ребенка, основанному на многолетних наблюдениях и глубоком знании своего ребенка.

Прежде всего он рассматривал воспитание детей как отношения, а не как средство контроля. Он считал, что взрослый отвечает за безопасность и счастье ребенка, но это означает ответственность, а не возможность выйти из себя или проявить несправедливость ради собственного удобства. Он ненавидел физические наказания, считая их неправильными и совершенно неэффективными. Он понимал, что взрослый сам должен быть зрелой личностью: «Прежде чем вы начнете устанавливать законы для детей и руководить ими, убедитесь, что вы вырастили и воспитали ребенка внутри себя». Он не считал правильным отношение к детству как ко времени подготовки к более важному периоду – взрослой жизни. «Ребенок не становится человеком завтра; он человек уже сегодня. У них есть право на долю счастья».

Он учил и детей, и взрослых относиться друг к другу с сочувствием. Он с легкостью мог сказать ребенку, что занят работой или чтением или просто устал, и предложить тому самому найти себе занятие, поиграть где-нибудь поблизости, а если вдруг понадобится помощь, обращаться в любое время.

Он учил детей социальной ответственности, организовав суд сверстников, на котором дети жаловались друг на друга и обсуждали, правильно ли поступили участники конфликта, пытались учитывать чувства других и тем самым развивали чувство справедливости. Наказания в основном представляли собой письменные предупреждения.

Корчак знал, что дети находят утешение в религии, в которой они выросли, и давал как еврейским, так и христианским детям возможность молиться или посещать службы, если они того пожелают. Он не был практикующим иудеем, но был воспитан на принципах религии, и, хотя не придерживался определенного вероучения, он верил в любящего всех Бога и читал много религиозно-философской литературы. Он говорил, что его религия, его священный долг – защищать детей. Он считал, что ребенок принадлежит самому себе и что не только родители, но и все общество обязаны заботиться о своих детях. Своих детей у него не было, но для сотен детей он стал настоящим отцом. Корчак твердо верил, что на детях держится мир, что основа государственности – не какая-то этническая или культурная группа, а забота общества обо всех детях независимо от вероисповедания или расы. Он понимал, что общество, где дети не окружены заботой и вниманием, не может считаться цивилизованным и его конец неизбежен. Именно так и произошло в нацистском рейхе, когда были убиты тысячи детей в 1942 году в Варшаве, Польше и по всей Европе. Это преступление выглядит особенно бесчеловечным в сравнении с готовностью Корчака защищать права и счастье детей до самого конца, когда он отправился с ними в лагерь смерти.

Идеи Корчака актуальны сегодня как никогда. Что определяет нацию, как воспитать независимых, счастливых, любимых и любящих детей? Самая меткая характеристика творчества Корчака, возможно, принадлежит одному из его подопечных, которому дали прочесть некоторые из высказываний доктора: «Я хочу, чтобы все родители могли читать Януша Корчака, потому что тогда дети будут счастливее».

Эту книгу я с благодарностью посвящаю моим детям и мужу, которые столько лет жили с историей о Корчаке; Роману и всей семье Миши и Софии за то, что они рассказали свою историю новым поколениям, а также дочери Нюры Тессе Валабрег и ее семье. Но в первую очередь эта книга посвящается Корчаку и всем детям на земле.

Об авторе

Элизабет Гиффорд родилась в промышленном районе Британии Мидлендс в семье священника. Она изучала французскую литературу и мировые религии в Университете Лидса. Писала статьи для газет «Таймс» и «Индепендент», на факультете непрерывного образования Оксфордского университета получила диплом по специальности «литературное творчество», окончила магистратуру гуманитарных наук Университета Ройал Холлоуэй. Замужем, имеет троих детей, живет в пригороде Лондона Кингстон-апон-Темс.

Примечания

1

Прага – район Варшавы. (Здесь и далее прим. перев.)

2

«Майн штетеле Белц» – песня на идиш «Мой городок Бельцы».

3

Чолнт – традиционное еврейское субботнее блюдо из мяса, овощей, крупы и фасоли. Чолнт часто не готовили дома, а относили в местную пекарню и ставили в остывающую печь.

4

Воля – промышленный район на западе Варшавы.

5

Quod erat demonstradum – что и требовалось доказать (лат.).

6

Война за независимость – война между Польшей и РСФСР на территории распавшейся Российской империи в 1919–1921 годах.

7

Муранов – район Варшавы.

8

Айнзацгруппы – специальные подразделения СС и СД, созданные для уничтожения евреев, партизан, лиц, недовольных немецким режимом, на оккупированных территориях.

9

«Атенеум» – варшавский рабочий театр. В 1931 году на его сцене была поставлена пьеса Корчака «Сенат безумцев». Среди действующих лиц пьесы особо выделялся персонаж в военном мундире – враг демократии и гуманизма, ненавидящий евреев.

10

Ханука (Праздник огней) – праздник, который отмечает победу света над тьмой, чистоты и искренности – над конформизмом и приспособленчеством, духовности – над сугубым материализмом.

11

Генсювка – до Второй мировой войны тюрьма на улице Генся в Варшаве, во время войны – также концентрационный лагерь с газовой камерой и тремя крематориями. В Генсювке немцы держали в заключении евреев из многих стран Европы, а также поляков.

12

Марина Фальская – воспитательница и педагог, коллега и соратница Януша Корчака.

13

«Онег Шаббат» – подпольная еврейская неформальная группа в Варшавском гетто, которая создавала архив и документировала жизнь в гетто.

14

Fin de siècle – конец века (фр.).

Content

Элизабет Гиффорд
Добрый доктор из Варшавы

Глава 1 Варшава, 17 января 1945 года

Глава 2 Варшава, май 1937 года

Глава 3 Варшава, сентябрь 1937 года

Глава 4 Варшава, сентябрь 1937 года

Глава 5 Варшава, весна 1938 года

Глава 6 Летний лагерь «Маленькая роза», июль 1939 года

Глава 7 Варшава, 31 августа 1939 года

Глава 8 Варшава, сентябрь 1939 года

Глава 9 Варшава, сентябрь 1939 года

Глава 10 Львов, сентябрь 1939 года

Глава 11 Варшава, декабрь 1940 года

Глава 12 Львов, апрель 1941 года

Глава 13 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 14 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 15 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 16 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 17 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 18 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 19 Варшава, сентябрь 1941 года

Глава 20 Варшава, октябрь 1941 года

Глава 21 Варшава, декабрь 1941 года

Глава 22 Варшава, январь 1942 года

Глава 23 Варшава, февраль 1942 года

Глава 24 Варшава, март 1942 года

Глава 25 Варшава, апрель 1942 года

Глава 26 Варшава, апрель 1942 года

Глава 27 Варшава, май 1942 года

Глава 28 Варшава, июнь 1942 года

Глава 29 Варшава, июнь 1942 года

Глава 30 Варшава, июль 1942 года

Глава 31 Варшава, 20 июля 1942 года

Глава 32 Варшава, 21 июля 1942 года

Глава 33 Варшава, 22 июля 1942 года

Глава 34 Варшава, 23 июля 1942 года

Глава 35 Варшава, 24 июля 1942 года

Глава 36 Варшава, 3 августа 1942 года

Глава 37 Варшава, 5 августа 1942 года

Глава 38 Варшава, 5 августа 1942 года

Глава 39 Варшава, август 1942 года

Глава 40 Варшава, ноябрь 1942 года

Глава 41 Киев, январь 1943 года

Глава 42 Киев, ноябрь 1943 года

Глава 43 Копычинцы, март 1944 года

Глава 44 Летний лагерь «Маленькая роза», июль 1944 года

Глава 45 Варшава, май 1945 года

Глава 46

Послесловие

От автора

Об авторе

Примечания