Герман Сирил Макнейл

Бульдог Драммонд

© ИД «Городец», 2021

© Перевод, А. Федотов, 2021

Бульдог Драммонд

Пролог

В декабре 1918-го, в тот самый день, когда под гордо развевающимися победными знаменами Британский конный дивизион вошел в Кёльн, управляющий отелем «Националь» в Бёрне получил письмо. Содержание послания, казалось, озадачило его, он прочитал его дважды и позвонил в колокольчик, вызывая секретаршу. Почти немедленно дверь открылась, и юная француженка впорхнула в кабинет.

– Месье вызывал меня? – Она застыла перед столом управляющего, ожидая инструкций.

– У нас когда-либо останавливался некий граф де Ги? – управляющий откинулся назад на своем стуле и уставился на секретаршу сквозь стекла пенсне.

Секретарша задумалась на мгновение и затем покачала головой.

– Не припоминаю такого, – ответила она.

– Мы знаем что-нибудь о нем? Он заходил к нам пообедать или брал отдельную комнату?

Снова секретарь покачала головой.

– Не на моей памяти.

Управляющий вручил ей письмо и уставился на девушку, наблюдая за ее реакцией.

– Это кажется на первый взгляд специфическим заказом от неизвестного человека, – прокомментировал он, когда она закончила чтение. – Ужин на четыре персоны; обслуживание по высшему классу. Вина указаны точно, согласно нашему меню. Отдельная комната в половине восьмого. Зарегистрировать комнату X, если прибудут гости.

Секретарь кивнула, соглашаясь.

– Это едва ли может быть обман, – заметила она после краткой паузы.

– Вряд ли… – управляющий рассеянно улыбнулся. – Но если это все же фальшивый заказ, нам он влетит в копеечку. Мне бы хотелось знать, кто этот граф де Ги.

– Фамилией походит на француза, – заметила секретарша. И добавила после паузы: – Думаю, что вы собираетесь отнестись к нему серьезно.

– Я должен. – Он снял пенсне и положил на стол перед собой. – Вы пригласили maître d’hôtel?

Независимо от того, обоснованы ли были опасения управляющего, метрдотель их разделял. С другой стороны, война и разруха тяжело ударили по гостиничному бизнесу, а этот таинственный заказ обещал реальную прибыль. Кроме того, управляющий любил свою работу, и подготовка званого ужина была ему в радость. Несомненно, он лично встретил бы трех загадочных гостей и таинственного графа де Ги; он лично проследил бы, чтобы у них не было никаких претензий…

И поэтому приблизительно в двадцать минут восьмого метрдотель нарезал круги вокруг носильщика, управляющий вился вокруг метрдотеля, и секретарь металась вокруг них обоих. В семь двадцать пять прибыл первый гость…

Он выглядел весьма странно в тяжелой шубе, напоминая медведя.

– Я хочу быть отведен в комнату X! Ферштейн? – Француженка-секретарша оцепенела за спиной метрдотеля. При всем своем космополитизме, она не могла слышать немецкую речь без дрожи.

– Бош, – пробормотала она в отвращении, когда гость скрылся за вращающейся дверью в конце холла.

Управляющий не разделял ее отрицательных эмоций. Заказ таинственного графа не был розыгрышем, и это казалось ему важнее национальности гостей.

Почти немедленно явились еще двое участников званого ужина. Они прибыли по одному. Было очевидно и странно, что друг с другом они не знакомы.

Первым явился высокий худой джентльмен со всклокоченной бородой и пронзительным взглядом. Тихим гнусавым голосом он попросил ключи от номера Х. Вошедший следом и переминавшийся у него за спиной маленький толстый человечек посмотрел на него удивленно и испуганно. Затем попросил ключи от того же номера на отвратительно исковерканном французском языке.

– Это не француз, – заявила секретарь взволнованно, когда метрдотель вывел гостей из холла. – Еще один немец!

Управляющий глубокомысленно крутил пенсне между пальцами.

– Два немца и американец… – он выглядел немного испуганным. – Будем надеяться, что ужин всех примирит. Иначе…

Но завершить мысль, выразить свои опасения за сохранность мебели в номере Х управляющий не успел.

Дверь снова распахнулась, и в холл вошел человек, чье лицо почти полностью закрывал белый теплый шарф. Мягкая шляпа была глубоко надвинута, так что единственной чертой внешности незнакомца, которую запомнил менеджер, были глубоко посаженные серо-стальные глаза.

– Вы получили мое письмо этим утром?

– Мсье граф? – почтительно поклонился управляющий. – Все готово, и ваши три гостя прибыли.

– Хорошо. Я пройду сразу в номер.

Метрдотель вышел вперед, чтобы освободить его от его пальто, но граф отстранил его.

– Я сниму его позже. Отведите меня в номер.

Проследовав за метрдотелем, граф внимательно осмотрел холл. Кроме двух или трех пожилых женщин сомнительной национальности и человека из американского Красного Креста, постояльцев в отеле не было. Граф остановился и обернулся к метрдотелю.

– Не лучшее время для бизнеса? – спросил он.

Время было и вправду не лучшим. Метрдотель стал разговорчив. Дела никогда не были так плохи на его памяти… Но нужно надеяться, что ужин порадует мсье графа… Он лично проследил за подготовкой… Сам подбирал вина.

– Если все меня устроит, то вам не придется сожалеть, – заверил граф. – Но помните одно. После того, как принесут кофе, меня не следует беспокоить. Вообще. – Метрдотель замер, приоткрыв дверь, и граф повторил последние несколько слов: – Ни при каких обстоятельствах. Вообще.

– Mесье граф… Я лично прослежу…

Но вот граф шагнул в комнату. Нельзя сказать, что в номере царила благоприятная атмосфера. Трое гостей рассматривали друг друга с враждебностью и недоверием. Когда граф вошел, они уставились на него с нескрываемым подозрением. На мгновение он замер на месте, пристально по очереди разглядывая каждого из приглашенных. Потом шагнул вперед…

– Добрый вечер, господа… – обратился он к своим гостям по-французски. – Я польщен вашим присутствием. – Он повернулся к метрдотелю. – Извольте подать ужин точно через пять минут. – С поклоном тот шагнул наружу, закрыв за собой дверь. – Предлагаю использовать пятиминутную паузу для знакомства. – Граф снял пальто и шляпу. – К делам перейдем, с вашего разрешения, после кофе, когда все мы успокоимся.

Гости молчали, пока граф разматывал плотное теплое кашне. С явным любопытством они изучали таинственного хозяина вечеринки. Внешность у графа оказалась запоминающейся: короткая темная бородка и профиль орлиный и строгий. Глаза графа сияли ледяной голубой сталью; густые каштановые волосы с пробивающейся сединой были зачесаны назад над широким лбом. Его руки казались большими и белыми, но лишены женоподобной изнеженности, это были руки вождя и борца. Сквозь каждую черту облика графа лучилась некая сила. И имя этой силы – Власть…

Это было очевидно для любого, в том числе и для любого из троих приглашенных, отнюдь не простаков. Каждый из них обрел влияние благодаря уму. Каждй из них понимал – их пригласили на ужин отнюдь не случайно. Случайные люди не ужинают в компании мировой элиты. Дело не в том, что у пригласившего их человека имелись деньги. Большие Деньги. А деньги стали их жизнью…

Граф обратился сначала к американцу.

– Господин Хокинг, если я не ошибаюсь, – обратился он на английском языке, протянув руку собеседнику. – Я рад, что вам удалось приехать.

Американец пожал предложенную руку, в то время как два немца посмотрели на него с внезапным интересом. Как человек, стоявший во главе большого американского хлопкового траста, стоящего больше в миллионах, чем он мог сосчитать, янки был наделен правом на уважение…

– Вы совершенно правы, граф, – прогнусавил американский миллионер. – Мне интересно знать, чему я обязан приглашением сюда?

– Всему свое время, господин Хокинг, – улыбнулся хозяин вечеринки. – Надеюсь, что ужин подтвердит безупречную репутацию этого заведения. – Он повернулся к высокому и тощему немцу, который без пальто еще больше напоминал треску. – Герр Штайнеман, если не ошибаюсь? – На этот раз он говорил на немецком. Немецкий угольный магнат, известный среди угольщиков не меньше, чем Хокинг среди текстильщиков, поклонился натянуто. – И герр фон Грац? – Граф повернулся ко второму немцу. Хотя и менее известный, чем два других денежных мешка, фон Грац контролировал едва ли не всю сталь в Центральной Европе. – Итак, господа, – продолжал граф, – прежде чем мы приступим к ужину, разрешите, если возможно, сказать несколько слов в качестве введения… Страны мира несколько последних лет были заняты делами непревзойденной глупости. Насколько можно судить, этот период заканчивается. Последнее, чем я хотел бы заниматься, это обсуждать войну… больше, чем этого требует тема нашей встречи. Господин Хокинг – американец, вы, господа, – немцы. У меня, – тут граф едва заметно улыбнулся, – нет национальности. Или, скорее, я гражданин мира. Абсолютный космополит… Господа, войну начали идиоты, и когда идиоты начинают действовать подобным образом, умным людям следует вмешаться… В этом причина и разумное основание нашего маленького ужина… Я утверждаю, что мы четверо мыслим достаточно рационально, чтобы игнорировать угар национализма, отравивший наши народы.

Тощий американец хмыкнул.

– После ужина, – невозмутимо продолжал граф, – я попытаюсь доказать вам, что у нас есть больше общих интересов, чем различий. А пока почему бы не насладиться местной кухней? Надеюсь, еда не отравлена? – Осмелюсь заметить, вы отлично владеете языками, граф, – ухмыльнулся американец.

– Я говорю бегло на французском, немецком, английском и испанском. Кроме того, я могу объясниться в России, Японии, Китае, странах Балканского полуострова…

Его улыбка, когда он говорил, сияла, воплощая собой честность и открытость. В следующий момент метрдотель открыл дверь, и четверо уселись ужинать.

Нужно признать, что атмосфера за ужином была весьма напряженной.

Американец в погоне за миллионами утратил интерес к кулинарным изыскам, привыкнув к бутербродам и минеральной воде, как вершине поварского искусства. Герр Штайнеман был образчиком немца, для него еда была священна. Он ел и пил сосредоточенно и, очевидно полагал, что ничего более не требовалось. Фон Грац прилагал все усилия, чтобы скрыть свой страх перед американцем. Он, видимо, ожидал, что янки набросится на него прямо здесь и сейчас. И это отнюдь не способствовало созданию веселой и непринужденной обстановки за столом. И лишь усилиями графа затея с ужином имела некий успех. Будучи инициатором собрания, он говорил непрерывно. Более того, говорил блестяще. Казалось, не было ни одного уголка земного шара, с которым у него не было бы хотя бы шапочного знакомства; в то время как с большинством мест он был так же знаком, как лондонец с площадью Пикадилли. Но даже такому блестящему мастеру застольных бесед было нелегко вести непринужденнй разговор с мрачным американцем и двумя немцами, один из которых был обжорой, а другой трусом. Поэтому, когда дверь закрылась за спиной официанта, принесшего кофе, граф почувствовал облегчение. Теперь ему не потребуется петь соловьем, чтобы удерживать внимание аудитории. Это внимание автоматически удержит тема Больших Денег. И все же, когда он тщательно срезал конец сигары и понял, что глаза гостей смотрят на него с надеждой, он осознал, что самая трудная часть вечера еще впереди. Крупные финансисты, как и простые смертные, больше любят класть деньги в карманы, чем извлекать их оттуда. А граф собирался именно извлечь деньги из своих гостей, и извлечь их в большом количестве…

– Господа, – начал он, раскурив сигару, – мы все деловые люди. Поэтому я не стану ходить вокруг да около по вопросу, который стоит перед нами, но перейду сразу к сути дела. Я сказал перед ужином, что полагаю, мы достаточно влиятельны, чтобы исключить любые национальные мотивы в нашем поведении. Так как мы люди, чьи интересы имеют глобальный характер, такие вещи ниже нашего достоинства. Я хочу теперь немного подробнее остановиться на этом аспекте вопроса.

Он повернулся к американцу, сидевшему справа, полузакрыв глаза, вертя между пальцами зубочистку.

– В данное время, сэр, я обращаюсь особенно вам.

– Ближе к делу… – растягивая слова, протянул господин Хокинг.

– Не хочу затрагивать войну – или ее результат. Хотя центральные державы были разбиты Америкой и Францией и Англией, я думаю, что могу сказать за вас, господа, – он поклонился двум немцам, – что ни Франция, ни Америка не воспринимаются немцами как объект будущего реванша. Англия – главный враг Германии. Она всегда им была, она всегда им будет.

Оба немца проворчали согласно, и американец сощурился еще сильнее.

– У меня есть причина полагать, господин Хокинг, что вы лично не любите англичан.

– Я предполагаю, что мои чувства вас не касаются. Но если это представляет интерес для дела, ваше мнение правильно.

– Хорошо, – кивнул граф. – Рискну предположить, что вы были бы не против наблюдать крах Англии.

– Ладно… – отмахнулся американец. – Это все лирика. Давайте доберемся до сути.

Граф еще раз кивнул и повернулся к немцам.

– А вы, господа, должны признать, что ваши планы потерпели неудачу. Думаю, в них не входило, что британская армия займет Кельн…

– Война была идиотизмом, – пробрюзжал герр Штайнеман. – Еще несколько лет мира, и мы перемололи бы их в порошок…

– Но они разбили вас, – граф ехидно улыбнулся. – Давайте признаем, что война была дикой дурью. Но как деловые люди мы вынуждены иметь дело с результатом… Результатом, господа, который касается нас. Вы, господа, – тут он снова обратился к немцам, – достаточно патриотичны, чтобы негодовать из-за присутствия английской армии в Кельне. В этом я не сомневаюсь. И у вас, господин Хокинг, – он перевел взгляд на янки, – нет любви в сердце для англичан… Но я не предлагаю обращаться к финансистам с вашей репутацией с примитивной антибританской пропагандой… Вместо этого я предлагаю реалистичный план. План, который принесет Англии гибель, а нам с вами прибыль.

Он сказал эти слова низким и тихим голосом, и три его слушателя инстинктивно потянулись к нему.

– Не думайте, что мной движет личная месть. Мы – бизнесмены, и месть только тогда стоит нашего внимания, если она окупается. Это предприятие окупится. Я не могу назвать точные цифры, но мы с вами не стали бы беспокоиться из-за сумм меньше чем с шестью нулями. Есть возможность очень и очень хорошо заработать, есть для этого в Англии ресурсы… Эти ресурсы – разруха и хаос, порожденные войной… Это результат войны – войны, которую устроили идиоты… И теперь мы извлечем выгоду из их идиотизма… Это мое предложение. Мало того, что вы унизите эту проклятую страну, низвергнете ее в грязь, но вы еще и получите власть, такую, о какой и не мечтали древние тираны…

Граф вскочил, его глаза сверкали.

– Мы можем это!

Он вновь сел на свое место, и его левая рука, соскользнув со стола, начала выбивать дробь на колене.

– Это наш шанс – шанс для самых умных. Но у меня не хватает денег: у нас их хватит…

Он наклонился вперед на своем стуле и поглядел на напряженные лица аудитории. Затем он перешел к сути дела…

Десять минут спустя граф де Ги отодвинул свой стул от стола.

– Таково мое предложение, господа, вкратце. При воплощении в жизнь этого плана, несомненно, произойдут непредвиденные события. Однако мы справимся… Итак, каков будет ваш ответ? – Он поднялся, встал спиной к камину.

В течение нескольких минут никто не сказал ни слова. Каждый был занят своими мыслями и демонстрировал это своим способом. Американец, закрыв глаза, медленно катал зубочистку во рту. Штайнеман уставился на огонь, тяжело и громко дыша. Фон Грац ходил из угла в угол, сцепив руки за спиной. Только граф де Ги смотрел беззаботно на огонь, как будто равнодушный к результату обсуждения. В этом и заключалось его подлинное отношение к жизни. Привыкший играть по-крупному, он только что взял в руки карты для самой грандиозной азартной игры в жизни… Какое им дело до того, зачем он эту игру затеял? Единственный вопрос, который занимал умы его гостей, состоял в том, можно ли в этой игре выиграть. И все зависело от того, какое мнение сложилось у них, какое впечатление он на них произвел.

Внезапно американец достал зубочистку изо рта и вытянул ноги.

– Есть вопрос, который важен для меня, граф, от ответа на который зависит, с вами я или нет. Я предполагаю, что вы изучили нас и знаете о нас больше, чем мы сами. Вы расскажете нам о себе? Если мы соглашаемся войти в дело, это будет стоить нам больших денег. Управлять этими деньгами будете вы. Итак – кто вы такой?

Фон Грац остановился и кивнул. Даже Штайнеман с большим усилием поднял взгляд и уставился в лицо графа…

– Очень уместный вопрос, господа, и все же тот, на который, я сожалею, неспособен ответить. Я не буду оскорблять вас, настаивая на подлинности своего графского титула. Достаточно того, что я – человек, средства к существованию которого находятся в карманах других людей. Как вы говорите, господин Хокинг, это мероприятие будет стоить больших денег, но по сравнению с итоговой прибылью затраты будут пустяковой неприятностью… Надеюсь, что не выгляжу как тот, кто крадет копилку ребенка, имея под рукой жемчуга, алмазы и ключи от сейфа с золотом?.. Вы должны будете доверять мне, как и я должен доверять вам, ибо наш проект потребует огромных текущих расходов… Я должен буду доверять вам, чтобы получить свою долю в конце…

– И эта доля – сколько? – нарушил тишину гортанный голос Штайнемана.

– Один миллион фунтов стерлингов – со всех вас, вместе взятых, и он должен быть выплачен в течение одного месяца после завершения моей работы. После этого контроль перейдет в ваши руки… и делайте что желаете с этой проклятой страной!

Его глаза пылали жестокой, мстительной яростью. Но длилось это всего лишь миг, затем маска учтивого хозяина вновь оказалась на лице графа-самозванца. Он выставил свои условия откровенно и без торга: говорил с воротилами без лести и не юля, как равный с равными. – «Вы либо со мной, либо нет…» – так он им сказал, если не дословно, то по сути. Все или ничего. И никакой другой подход не был бы эффективен с этими безжалостными и бескомпромиссными финансовыми акулами…

– Возможно, граф, вы будете столь любезны, чтобы оставить нас на несколько минут, – попросил фон Грац. – Решение серьезное, и…

– Да, конечно, господа. – Граф открыл дверь. – Я вернусь через десять минут. К тому времени вы, я думаю, сумеете решить, «да» или «нет».

Выйдя в холл, граф закурил.

Отель казался пустым, не считая одной толстой женщины, спящей на стуле напротив номера Х. Граф задумался, дав волю воображению. Гений во всем, что касалось практической психологии, он чувствовал, что знал результат обсуждения… И затем… Что тогда?.. В своем воображении он видел, как его планы воплощаются в жизнь, видел, как щупальца заговора проникают повсюду. Он видел себя обладателем власти, какой не имел ни один король, диктатором, которому достаточно только пошевелить пальцем, чтобы погрузить королевство в хаос… И когда он сделает это, страна, которую он ненавидел, будет в руинах, тогда он будет вправе потребовать свой миллион и станет наслаждаться жизнью, поскольку великий человек должен наслаждаться вознаграждением…

Он провел десять минут в мечтах. Опасность задуманного не пугала его. К опасности он привык, и сам он был человеком весьма опасным. То, что его схема принесла бы крушение, возможно, смерть, тысячам невинных мужчин и женщин, не вызвало у него растерянности. Граф был абсолютным эгоистом. У него была цель, и он знал, как этой цели достичь. Но до сих пор ему не хватало денег… и… Быстрым движением он вытащил из кармана часы. Десять минут прошли!

Он поднялся и прошел через холл. Метрдотель во вращающихся дверях подобострастно склонился перед ним.

– Смеем надеяться, что ужин не разочаровал месье графа… Сожалеем, что не смогли предложить большего… Надеемся, что господин граф вновь воспользуется нашим гостеприимством…

– Пока это не входит в мои планы. – Граф вынул бумажник. – Но исключать такую возможность я не стану. – Купюра скользнула в руку метрдотеля, затем последовало распоряжение: – Приготовьте счет, я оплачу сразу, как только вернусь в холл.

Граф направился в номер, в то время как метрдотель удовлетворенно разглядывал английскую банкноту достоинством в пять фунтов стерлингов.

Перед дверью номера граф загадочно улыбнулся. Потом скользнул в номер…

Американец все еще жевал свою зубочистку; Штайнеман все еще тяжело дышал. Только фон Грац изменил свое занятие, он теперь сидел за столом, потягивая длинную тонкую сигару. Граф вошел и направился к камину… – Ну, господа, – спокойным голосом поинтересовался он, – что вы решили?

Ответил американец.

– Мы согласны. С одной поправкой. Деньги слишком большие для трех из нас: должна быть одна четверть. Это будет четверть миллиона с каждого.

Граф поклонился.

– Да, – продолжал американец. – Эти два господина согласны со мной, что это должен быть еще один из моих соотечественников – так, чтобы мы вложились поровну. Человек, которого мы выбрали, приезжает в Англию через несколько недель – Хирэм C. Поттс. Если вы уговорите его, можете рассчитывать на нас. В противном случае этих переговоров не было.

Граф кивнул, и если он почувствовал какое-либо раздражение при таком неожиданном повороте, он не показал ни единого его признака.

– Я знаю о господине Поттсе, – ответил он спокойно. – Он крупный судовладелец, не так ли? Я согласен. – Хорошо! – воскликнул американец. – Давайте обсудим некоторые детали.

Без единой эмоции на лице граф пододвинул стул к столу. Лишь его пальцы вновь начали выстукивать некий ритм на колене левой ноги.

Через полчаса граф вошел в свой роскошный номер люкс в отеле «Магнифисент».

Девушка, которая лежала у камина, читая французский роман, посмотрела на него, обернувшись на звук открываемой двери. Она не сказала ни слова, взгляд на его лицо сказал ей все, что она хотела знать.

Он подошел к дивану и улыбнулся ей.

– Успешно… На наших собственных условиях… Завтра, Ирма, граф де Ги умрет, а Карл Петерсон и его дочь уедут в Англию! Карл Петерсон – сельский джентльмен. Он разводит кур и, возможно, свиней…

Девушка встала и потянулась, зевнув.

– Mon Dieu! Какая перспектива! Свиньи и куры – и в Англии! Сколько времени это займет?

Граф глубокомысленно смотрел на огонь.

– Возможно, год, возможно, шесть месяцев… Все в руках Господних!

Глава первая,

в которой капитан едет на чаепитие в отеле «Карлтон» и находит повод сильно удивиться

Капитан Хью Драммонд, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», ветеран Лоамширского Королевского полка, насвистывал, принимая утреннюю ванну. Капитан был человеком веселого нрава, и его манеры нисколько не удивляли его слугу, который накрывал на стол. Последний раньше тоже служил в том же самом знаменитом полку, но в чине рядового…

Через несколько минут свист прекратился, и звук сливающейся воды оповестил о том, что концерт окончен. Это служило сигналом для Джеймса Денни, человека с квадратной челюстью, на чьем лице было написано: «Я денщик и этим горжусь!» Следовало бежать на кухню, к жене, за завтраком. Но этим утром неизменный порядок был нарушен.

Джеймс Денни казался невнимательным, был чем– то озабочен.

Несколько раз он чесал голову и выглядывал в окно. Взгляд его был хмурым. И каждый раз, бросив краткий взгляд на Хэлф-Мун-стрит, он с усмешкой возвращался к столу.

– Где вы, Джеймс Денни? – сердитый голос жены у двери заставил его виновато обернуться. – Почки готовы и ждут уже пять минут!

Ее взгляд упал на стол, и она вошла в комнату, вытирая руки о передник.

– Ты когда-либо видел такую связку писем? – спросила она.

– Их всего сорок пять, – мрачно ответил ей муж. – И это еще не конец. – Он взял газету, лежащую на краю стола. – Результат этого, – он ткнул пальцем в газету.

– «Демобилизованный офицер, считая мир невероятно утомительным, жаждет разнообразия и приключений, – медленно прочитала жена Денни. – Законных, если возможно; но преступление, если в нем присутствует изрядная доза иронии, допустимо. Важна эмоциональная встряска. Готов рассмотреть постоянную работу, если она удовлетворяет данным требованиям. Ответьте сразу. Ящик X10».

Она уронила газету на стол, обреченно уставившись на толстую пачку писем, лежащую на столе.

– Не ввязывайся в это! – заявила она. – Не гневи Господа! Преступление, Денни, – это преступление! Не ввязывайся в это, муж мой, иначе мне придется поговорить с тобой серьезно! – она погрозила мужу пальцем и медленно удалилась на кухню. В пору юности Джеймс Денни был немного диковат, и этим утром в его глазах вновь сверкало опасное пламя тех времен.

Хью Драммонд вошел в комнату минутой или двумя позже. Немного ниже шести футов, он был широк в плечах. Даже лучший друг не назвал бы его красивым, но он был счастливым обладателем того забавного типа уродства, которое внушает доверие, а не отталкивает. Его нос носил отпечаток усиленных занятий боксом в тяжелом весе; а рот казался, мягко говоря, крупноватым. Но его глаза преображали лик Драммонда в лицо «человека разумного», и притом весьма приятное. Глубокие и спокойные, с ресницами, которым позавидовали многие женщины, именно глаза придавали лицу Драммонда благородство, позволяя безошибочно распознать в нем спортсмена и джентльмена. В самом лучшем и совершенном смысле каждого из этих понятий.

Капитан посмотрел на пачку бумаг на столе и на мгновение замер. Его слуга, притворяясь занятым, наблюдал за хозяином тайком из другого конца комнаты и заметил усмешку на лице Драммонда, после того как тот просмотрел пару писем.

– Кто мог подумать, Джеймс? – усмехнулся он. – Умереть и не встать! Мне потребуется напарник.

С выражением праведного гнева на лице в комнату вошла госпожа Денни. Она принесла завтрак, и Драммонд посмотрел на нее с улыбкой.

– Доброе утро, госпожа Денни! Кто посмел вызвать ваше неудовольствие? Неужто этот подонок Джеймс позволил себе вести себя с вами не учтиво?

– Никак нет, по крайней мере пока.

Достойная женщина фыркнула. Госпожа Денни мрачно взглянула на мужа, копавшегося в книжном шкафу. – Надеюсь, мне не придется вести себя с ним неучтиво, несмотря на то, что я услышала утром!

Бросив на газету в руке Драммонда взгляд, каким смотрят на ядовитую змею, она удалилась из комнаты. Мужчины переглянулись.

– Ее возмутило слово «преступление» в вашем объявлении, сэр, – пояснил Денни хриплым шепотом.

– Думает, что я собираюсь втянуть вас в грязные дела, Джеймс? – Хью наконец добрался до почек. – Мой дорогой, она может считать меня кем ей нравится, пока продолжает готовить такие восхитительные почки! Ваша жена – сокровище, жемчужина среди женщин. Вы ей так и передайте!

Он открыл первый конверт, и внезапно его взгляд заблестел.

– Вообще, чтобы успокоить ее, – заметил он серьезно, – вы могли бы сказать вашей второй половине, что согласитесь на убийство разве что в исключительных случаях.

Поставив тарелку на газету, Драммонд приступил к поглощению пищи.

– Не уходите, Джеймс. – С хмурым видом он изучал машинописный лист. – Мне потребуется ваш совет в ближайшее время. Хотя не по этому поводу… Это не увлекает меня ни капельки. Помогать фирме господ Джонс & Джонс, возводить тупую финансовую пирамиду, извлекая деньги из простаков под получение сертификата, позволяющего вербовать новых простаков? Увольте! Корзину для мусора, пожалуйста, Джеймс. Разорвите, выкиньте, и мы перейдем к следующему пункту.

Он осмотрел сиреневый конверт с сомнением и исследовал почтовый штемпель.

– Где находится Падлингтон, Джеймс? И можно спросить – почему Падлингтон? Никакой город не имеет права на такое нехорошее название! – Он поглядел на письмо еще раз и покачал головой. – Тьфу! Тьфу! И жена управляющего банком, а также – управляющий банком этого грандиозного городишки, Джеймс! Вы можете вообразить себе что-либо настолько ужасное? Но испуганная жена менеджера – та еще штучка! Когда они входят в состояние родственных душ, мебель начинает лететь.

Драммонд разорвал письмо и бросил обрывки в корзину. Потом повернулся к слуге и вручил ему оставшиеся конверты.

– Просмотрите их, Джеймс, пока я разбираюсь с этими почками, и выберите два или три. Я вижу, что вы должны будете стать по совместительству моим секретарем. Никакому гению не хватит сил разобрать все это в одиночку.

– Вы хотите, чтобы я вскрыл их, сэр? – спросил Денни с недоумением и недоверием в голосе.

– Именно так, Джеймс. Классифицируйте их для меня. Преступные; спортивные; любовные… или на любовную тематику; глупые и просто скучные; и для всего остального – «разное»… Мне не хватает острых ощущений. Найдите мне девицу в беде. Красивую девушку, беспомощную в тисках плутов. Позвольте мне стать рыцарем без страха и упрека, броситься на помощь, помчаться стрелой, ввязаться в бой, не думая о последствиях, Джеймс! – Он покончил с последним куском и отодвинул тарелку. – Среди всей этой дурацкой писанины должен, конечно, быть зов о помощи от прекрасной девы, Джеймс, в распоряжение которой я смогу предложить свой ржавый меч. Кстати, что случилось с проклятой железякой?

– Валяется в чулане, со связкой старых зонтиков и клюшкой для гольфа, которую вы не любите.

– Боже! Как? – Драммонд добрался до мармелада. – И подумать только, что я когда-то воображал себя пронзающим гуннов этим гордым клинком. Как думаете, найдется глупец, чтобы купить его, Джеймс?

Но достойный слуга был поглощен письмом, которое он только что открыл, и, по-видимому, не услышал вопроса. Теперь он выглядел озадаченно. Внезапно он громко причмокнул. Это был верный признак того, что Джеймс взволнован, и хотя Драммонд почти вылечил его от этой глупой привычки, Джеймс иногда забывался, особенно в моменты напряжения.

Драммонд выдернул письмо из его рук.

– Я удивлен, Джеймс! – заметил он недовольно. – Секретарь должен уметь держать себя в руках. Не забывайте, что хороший секретарь – это вещь, автомат, машина, не способная к чувствам…

Он прочитал письмо быстро, а затем, возвратившись к началу, он медленно прочитал его снова.

Уважаемый «ящик X10», я не знаю, была ли Ваша реклама шуткой. Я предполагаю, что была. Но я прочитала ее этим утром и на миг допустила, что это правда. И если это так, Вы – человек, которого я ищу. Я могу предложить Вам острые ощущения и, вероятно, преступление.

Я в ловушке. Для девушки я откусила больше, чем я могу прожевать. Мне нужна помощь, срочно. Вы приедете завтра в отель «Карлтон» к пятичасовому чаю? Я хочу взглянуть на Вас и увидеть, что Вы и вправду есть. Вставьте белый цветок в петлицу.

Драммонд отложил письмо и вытащил портсигар.

– Завтра, Джеймс, – пробормотал он, – это уже сегодня! Кажется, это как раз то, что я искал.

Он поднялся и задумчиво посмотрел в окно.

– Старый друг! Пожалуйста, купите мне маргаритку, или кочан цветной капусты, или что-то еще белое.

– Вы думаете, что это не розыгрыш, сэр?

Капитан выдохнул облако дыма.

– Я знаю это… – ответил он мечтательно. – Посмотрите на это письмо. Незнакомка в нем отразилась как в зеркале! Она будет среднего роста и смуглой, с очаровательным маленьким носиком и ртом. Ее волосы, Джеймс, будут…

Но Джеймс уже потихоньку вышел.

Ровно в четыре часа Хью Драммонд вылез из своего двухместного автомобильчика в Хеймаркете, у входа в «Карлтоне». Белая гардения красовалась в его петлице. На нем был серый костюм с иголочки, который удовлетворил бы самого взыскательного модника. Некоторое время он стоял у входа на лестницу, скользя взглядом по холлу отеля.

Офицер, очевидно, сопровождающий двух кузенов из провинции в прогулке по Лондону, приветственно кивнул; дама, в дом которой Драммонд несколько раз бывал приглашен на бал, улыбнулась ему. Но Драммонд реагировал на приветствия лишь едва заметными кивками. Конечно, незнакомка, возможно, еще не прибыла, но Драммонд предпочитал быть настороже.

Вдруг Драммонд насторожился, взгляд его перестал блуждать. Наполовину скрытая за большим цветком в кадке, за столиком в одиночестве сидела девушка, и на мгновение их взгляды встретились. Затем, с самым слабым намеком на улыбку, она отвернулась и принялась нервно барабанить пальцами по столу.

Столик рядом с нею был свободен, и Драммонд сел за него. Это было сутью его характера, идти до конца, без колебаний, не отступая ни на шаг в сторону от избранной линии. Именно благодаря этому он стал кавалером ордена «За выдающиеся заслуги»; но это, как сказал бы Киплинг, совсем другая история.

Драммонд, не испытывая ни малейшего сомнения, чуял нутром, что это и была девушка, которая написала ему, и, сделав заказ официанту, начал максимально незаметно изучать ее лицо. Он мог видеть только ее профиль, но этого было достаточно, чтобы заставить его благословить момент, когда больше в шутку, чем всерьез, он поместил в газете свое объявление.

Глаза незнакомки были ярко-синими; масса золотисто-каштановых волос ниспадала на плечи из-под маленькой черной шляпы. Он посмотрел на ее ноги; отметил совершенство ее обуви. Он поглядел на ее руки и отметил, с одобрением, отсутствие колец. Тогда он посмотрел еще раз на нее и его взгляд вновь встретился с ее взглядом.

На этот раз она не отводила глаз. Она, казалось, думала, что теперь ее время для визуальной экспертизы, и пока Драммонд наслаждался чаем, исследование продолжалось. Он наполнил чашку, затем начал возиться в кармане жилета. Через секунду он нашел то, что хотел, и, достав визитку, прислонил ее к заварному чайнику так, чтобы девушка видела то, что на ней написано. А написано большими печатными буквами было «ящик X10». Тогда он добавил молоко и сахар и стал ждать.

Она среагировала почти сразу.

– Вы пришли, вы сделали это, «X10»! – проговорила она, и он повернулся к ней с улыбкой.

– Польщен вашим вниманием, – пробормотал он. – Вы, позволю себе заметить, тоже пришли.

Она слегка нахмурилась.

– Мне не до глупостей, смею вас заверить. То, что я сообщила в своем письме, можно понимать буквально.

– Что делает наш с вами обмен любезностями еще более актуальным, – ответил он. – Если мне предстоит стать преступником, я пошел бы на это ради вас охотнее, чем, ну скажем, ради вон той серьезной дамы в шляпе, пожирающей помидоры!

Он махнул рукой в сторону указанной дамы, потом протянул девушке свой портсигар.

– Турецкий табак, а вот тут Вирджиния, – сообщил он. И добавил полушепотом: – А теперь вы скажете мне, кого я должен убить?

С неприкуренной сигаретой, вертя ее между пальцев, она уставилась на него серьезно.

– Я хочу, чтобы вы сказали мне… – заговорила она предельно серьезно и даже мрачным голосом. – …Сказали, поклявшись своей честью, была ли та реклама правдой или шуткой.

Он ответил ей столь же серьезно.

– Начиналось все более или менее как шутка. Но сейчас вы можете рассматривать это абсолютно всерьез.

Она кивнула, как будто удовлетворенно.

– Вы готовы рискнуть своей жизнью?

Брови Драммонда поднялись, и затем он улыбнулся. – Ну, достаточный стимул у меня есть, – ответил он. – Я думаю, готов.

Она кивнула снова.

– Вас не попросят сделать это за булочку ценой в полпенса, – продолжала она. – Кстати не найдется ли у вас спичек?

– Наш разговор отвлек меня, и я совсем забыл о хороших манерах, – пробормотал он. Прикуривая своей собеседнице сигарету, он увидел, что она смотрит ему через плечо на кого-то за его спиной.

– Не оглядывайтесь и скажите мне свое имя быстро, – скомандовала она.

– Драммонд, капитан в отставке, Лоамширский полк, – он откинулся на стуле и закурил сигарету сам. – И вы собираетесь в Хэнли в этом году? – ее голос стал громче.

– Не знаю, – небрежно ответил он. – Могу отправиться в течение дня, возможно, но…

– Моя дорогая Филлис, – прозвучал голос за его спиной, – какой приятный сюрприз. Понятия не имел, что вы в Лондоне.

Высокий, чисто выбритый человек остановился около них, внимательно разглядывая Драммонда.

– Мир полон таких неожиданностей, не так ли? – ответила девушка с показной веселостью. – Не думаю, что вы знакомы с капитаном Драммондом, не правда ли? Знакомьтесь, господин Лэкингтон, знаток изящных искусств, коллекционер.

Мужчины поклонились друг другу, и господин Лэкингтон улыбнулся.

– Я не помню, чтобы кто-то столь кратко и точно описал мои безобидные увлечения, – прокомментировал он учтиво. – Интересуют ли вас такие вопросы?

– Увы! – ответил Драммонд. – Последние годы я был слишком занят, чтобы уделять много внимания искусству.

Знаток искусств улыбнулся, и холодок пробежал по позвоночнику Хью. При всем его опыте, ему редко доводилось встречаться с людьми, которые с первого взгляда производили впечатление хладнокровного и бесстрашного человека.

– Конечно, вы бывали во Франции, – пробормотал Лэкингтон. – К сожалению, больное сердце удержало меня на этой стороне Канала. Я очень об этом сожалею. Иногда я не нахожу себе места от того, что никогда не был на материке! Как замечательно, должно быть, быть в состоянии убить кого-то без страха перед последствиями. Есть искусство в убийстве, искусство, капитан Драммонд! И как вы знаете, Филлис, – он повернулся к девушке, – я всегда тяготел к чему-либо волнующему, требующему художественного подхода! – Не дождавшись ответа, он посмотрел на часы и вздохнул: – Увы! Я должен откланяться. Вы вернетесь домой этим вечером?

Девушка огляделась, потом пожала плечами.

– Вероятно. Я еще не решила. Может, останусь тут, с тетей Кейт.

– Счастливая тетя Кейт! – С поклоном Лэкингтон удалился. В зеркале Драммонд пронаблюдал, как этот эстет получил свою шляпу и трость из гардероба. Тогда он посмотрел на девушку и заметил, что она слегка побледнела.

– В чем дело, юная леди? Вы чувствуете слабость? – быстро спросил он.

Она покачала головой. Постепенно цвет возвращался к ее лицу.

– Я в порядке, – пояснила она. – Я потрясена от того, что этот человек нашел нас здесь.

– На первый взгляд, эта встреча не таила опасности, – продолжал Хью.

– На первый взгляд, возможно, – заметила она. – Но этого человека не оценить на первый взгляд.

С коротким смешком она обернулась к Хью.

– Вы попали в самую гущу событий, мой друг, раньше, чем я ожидала. Это – один из тех, кого вы должны будете, вероятно, убить…

Драммонд закурил следующую сигарету.

– Нет ничего лучше, чем искренность, – усмехнулся он. – За исключением того, что мне не понравились его лицо и его поведение, я должен признать, что не обнаружил повода для столь радикальных решений. В чем, собственно, проблема?

– Прежде всего, этот скот хочет жениться на мне, – ответила девушка.

– Я ненавижу говорить банальности, но не удивлен, – вздохнул Хью.

– Но это не то, что имеет значение. Я не пошла бы за него, даже чтобы спасти свою жизнь.

Она посмотрела на Драммонда спокойно.

– Генри Лэкингтон – второй самый опасный человек в Англии.

– Только второй! – хмыкнул Хью. – Тогда разве не логичнее начать мою новую карьеру с первого?

Она молча взглянула Драммонду в глаза.

– Полагаю, вы думаете, что я истеричка, – заметила она, выдержав многозначительную паузу. – Вы, вероятно, даже задаетесь вопросом, все ли у меня дома.

Драммонд стряхнул пепел с кончика сигареты и повернулся к ней со спокойным выражением лица.

– Вы должны признать, что до сих пор наш разговор едва ли укладывался в рамки приличия, – заметил он. – Я – совершенно незнакомый человек для вас; посторонний человек, который совершенно незнаком мне, вступает в разговор с вами, в то время как мы пьем чай. Вы сообщаете мне, что я должен буду, вероятно, убить его в ближайшем будущем. Заявление, я думаю, и вы с этим согласитесь, несколько обескураживающее!

Девушка отбросила назад голову и весело рассмеялась:

– Бедный мальчик, я вас напугала!

Тут она снова стала серьезной.

– Еще есть время отступить. Просто позовите официанта и попросите мой счет. Мы попрощаемся, и инцидент будет исчерпан.

Она смотрела на него серьезно, когда говорила, и Хью показалось, что в ее огромных голубых глазах он увидел безмолвную мольбу. Глаза эти были очень большими, и сама она в полумраке казалась невероятно очаровательной. Как определил для себя Драммонд, восхитительная дамочка. А восхитительные дамочки всегда были его хобби. Вероятно, Лэкингтон завладел ее письмом или чем-то, и она хотела, чтобы Хью вернул его. Конечно, он сделает это, даже если придется рискнуть головой. – Ну, так что?! – голос девушки прервал ход его мыслей, и он поспешно взял себя в руки.

– Последнее, чего я хочу, это выйти из игры, которая еще не началась! – ответил он пылко.

– Значит, вы поможете мне?

– Для этого я и приехал, – с улыбкой Драммонд закурил очередную сигарету. – А теперь введите меня в курс дела.

– Проблема… – тут она слегка замешкалась. – В том, что мне почти нечего сказать. Все это догадки и смутные подозрения. Однако, чтобы начать, расскажу о том, кому вам придется противостоять. Во-первых, Генри Лэкингтон, которого вы уже видели. Он, как я знаю, один из наиболее выдающихся ученых, которые когда-либо работали в Оксфорде. В науке для него были открыты все пути, перспективы были головокружительны. Но ему это показалось скучным и неинтересным. Жажда острых ощущений влекла его к преступлению. Не вульгарные, общие виды преступлений – его влекло к Преступлению с большой буквы, к преступлению как форме искусства. У него всегда было достаточно денег, чтобы позволить себе не торопиться – чтобы проработать все детали. И это – то, что он любит. Он рассматривает преступление как сложное и ответственное предприятие, работая над его деталями, словно юрист над ответственной коммерческой сделкой. Он циничен; цель для него оправдывает средства.

– Интересный типчик, – покачал головой Хью. – Какие конкретно преступления он предпочитает?

– Что-либо, что требует мозгов, железных нервов и тщательного планирования, – ответила она. – Преимущественно, сейчас, крупные кражи и убийства.

– Моя дорогая! – сказал Хью недоверчиво. – Как вы можете быть уверены? И почему вы не сообщили полиции?

Она устало улыбнулась.

– Поскольку у меня нет доказательств, и даже если бы они имелись… – Она вздрогнула и оставила фразу незаконченной. – Но однажды мой отец и я были у него в гостях, и случайно я зашла в комнату, где я никогда не была прежде. Это была странная комната с двумя большими сейфами, вмонтированными в стены и дополнительно защищенными решеткой из толстых стальных прутьев. Не было окон, и пол, казалось, был сделан из бетона. И дверь была скрыта занавеской и была тяжелой, словно сделана из стали. На столе посреди комнаты лежало несколько миниатюр. Я узнала их! Я разбираюсь в миниатюрах…

Она на мгновение умолкла, поскольку официант прошел мимо их стола.

– Вы помните кражу знаменитых ватиканских миниатюр, принадлежащих герцогу Мельбурна?

Драммонд кивнул. Он был заинтригован.

– Я держала их в руках, – спокойно сказала она. – Я признала их сразу, по описанию в газетах. И пока я стояла, оцепенев от удивления, Лэкингтон вошел в комнату.

– И что? – Драммонд затушил сигарету и наклонился к девушке. – Что он сделал?

– Абсолютно ничего. Это и было самым ужасным! «Восхищаетесь моими сокровищами? Симпатичные вещички, не так ли?» – спокойно сказал он. Я не могла произнести ни слова. Я просто уронила их на стол… «Замечательные копии, – продолжал он. – Из потерянных миниатюр герцога Мельбурна. Я думаю, что они обманули бы большинство людей». «Они обманули меня!» – смогла, наконец, вымолвить я… «Смогли? – усмехнулся он. – Человеку, который нарисовал их, польстит». Все это время он пялился на меня холодным, беспощадным пристальным взглядом, который, казалось, заморозил мой разум. Затем он подошел к одному из сейфов и открыл его. «Подойдите сюда, мисс Бентон, – позвал он. – Тут много больше копий». Я заглянула внутрь только на мгновение, но я никогда не видела ничего подобного или не думала такое увидеть. Красиво устроенные, на черных бархатных полках сверкали нитки жемчуга, великолепная алмазная диадема и целая куча ограненных драгоценных камней, и в одном углу я мельком увидела прекрасную золотую чашу – точно такую же, как та, за которую Сэмюэль Леви, ростовщик-еврей, все еще предлагал вознаграждение. Тогда он закрыл сейф и снова уставился на меня в тишине… «Все это копии – спокойно пояснил он. – Замечательные копии. И если вы когда-либо испытаете желание думать иначе – спросите у своего отца, мисс Бентон. Предупреждаю, не делайте глупостей. Спросите своего отца сначала».

– И вы?.. – поинтересовался Драммонд.

Его собеседница вздрогнула всем телом.

– Тем же вечером! И папа накричал на меня, сказал мне никогда не сметь вмешиваться в вещи, которые меня не касаются. Постепенно, с течением времени, я поняла, что Лэкингтон держит его под контролем – что мой отец в его власти. Папа, который не обидел бы и мухи, лучший и самый дорогой человек, самый добрый на свете!

Ее руки сжались в кулаки, ее грудь поднималась и опадала.

Драммонд подождал, пока она успокоится, прежде чем продолжать разговор.

– Вы еще упомянули убийство, – заметил он.

Она кивнула.

– У меня нет доказательств, – вздохнула она. – Столь же веских, как по кражам. Но был человек по имени Джордж Дрингер, и однажды вечером, когда Лэкингтон обедал с нами, я слышала его разговор с папой. «Дрингеру пора исчезнуть, – сказал Лэкингтон. – Он опасен!» И затем мой отец встал и закрыл дверь, но я слышала, что они спорили в течение получаса. Три недели спустя жюри присяжных при коронере нашло, что Джордж Дрингер совершил самоубийство в приступе помешательства. Тем же вечером мой отец, впервые в его жизни, напился до беспамятства.

Девушка замолчала, и Драммонд уставился на оркестр обеспокоенным взглядом. Все оказалось гораздо серьезнее, чем он ожидал.

– Потом был другой случай, – продолжала она. – Вы помните человека, который был найден мертвым в железнодорожном вагоне на станции Оксли? Он был итальянцем, по имени Джузеппе; и его смерть признали естественной. За месяц до этого у него был разговор с Лэкингтоном, который произошел в нашем доме, потому что итальянец, будучи иностранцем, приехал в неправильное место, и Лэкингтон, оказалось, был с нами в то время. Разговор закончился страшной ссорой. – Она повернулась к Драммонду с улыбкой. – Не слишком много доказательств, правда? Только я знаю, что Лэкингтон убил его. Я знаю это. Вы можете думать, что я жертва разыгравшегося воображения. Вы можете подумать, что я преувеличиваю. Я не возражаю, если вы так посчитаете, – потому что вы скоро убедитесь во всем сами.

Драммонд не спешил с ответом. Вопреки своей осторожной рассудительности, он был впечатлен и в данный момент действительно не совсем понимал, что сказать. В том, что сама девушка твердо верила в то, что она говорила, он был уверен; вопрос был в том, что из этого реально, а что рождено ее воображением.

– А что относительно второго человека? – спросил он.

– О нем я почти ничего не могу сказать, – ответила она. – Он приехал в «Вязы» – так называется усадьба Лэкингтона – три месяца назад. Он среднего роста; чисто выбрит, с густыми каштановыми волосами, с небольшой проседью. Широкий лоб, а его глаза – серо-синие и очень холодные. Но его руки пугают меня больше всего. Они большие, белые и совершенно безжалостные.

Она умоляюще посмотрела на капитана.

– Не думайте, что я дурочка. Он пугает меня до смерти, этот человек. Он намного хуже, чем Лэкингтон… Он не остановился бы ни перед чем, чтобы получить что хочет, и даже сам Лэкингтон признает, что господин Петерсон босс.

– Петерсон! – пробормотал Драммонд. – Почтенная староанглийская фамилия…

Девушка презрительно рассмеялась.

– Прекрасная фамилия, только не настоящая! Как и его дочь – не его дочь.

– Значит, есть еще и леди?

– Дама по имени Ирма. Она бездельничает целыми днями, валяясь на диване. Она не больше англичанка, чем тот официант.

Хью невольно улыбнулся. Его фантазия сформировала довольно отчетливый образ Ирмы. Но сейчас было не время для юмора.

– И что заставляет вас думать, что они вам угрожают? – спросил он резко.

Девушка пожала плечами.

– То, что романисты называют женской интуицией… Я полагаю… Мой отец… – последние слова она пробормотала очень тихо. – Он почти никогда не спит по ночам. Я слышу, как он ходит по комнате из угла в угол, час за часом, час за часом… Это сводит меня с ума… Разве вы не понимаете? Я даже не понимаю, что связывает его с ними. Я должна спасти его от этих дьяволов, пока они не сломали его полностью.

Драммонд кивнул и отвел взгляд. Слезы стояли в ее глазах, и, как истинный англичанин, Драммонд терпеть не мог таких сцен. Пока она говорила, он решил, какой курс взять, и пора было переходить от слов к делу. Посетители уже перешли от чая к коктейлям. Лэкингтон мог возвратиться в любой момент. И если то, что рассказала его новая знакомая, было правдой хотя бы отчасти, ей явно не стоило попадаться на глаза этому джентльмену еще раз в его компании.

– Я думаю, мне пора идти, – заявил он. – Мой адрес 60 А, Хэлф-Мун-стрит; мой телефон – Мейфэр 1234. Если что-нибудь случится, я к вашим услугам в любой час дня и ночи. Звоните или пишите. Если меня нет дома, оставьте сообщение Денни, моему слуге. Он абсолютно надежен. Единственное, что мне нужно, – ваш адрес.

– «Лиственницы», под Годалмингом, – ответила девушка, когда он уже встал. – Если бы вы только знали, какое это облегчение, знать, что есть кто-то, кто хочет помочь… – Она посмотрела на Даммонда сияющими глазами, и тот почувствовал, что его пульс внезапно участился. Воображение или нет, неважно, чем были обусловлены ее страхи… Девушка была прекрасна, одна из самых красивых, кого он встречал.

– Вас проводить? – спросил он, когда они уже стояли на тротуаре, но она покачала головой.

– Нет, спасибо. Я возьму такси.

Она села в машину, Хью придержал дверцу, сняв шляпу. – Не забывайте, – искренне сказал он. – Любое время дня или ночи. Если кто-то будет спрашивать, мы старые друзья. Это правдоподобно? В случае, если я приеду и останусь, например…

Она задумалась на мгновение, затем кивнула головой.

– Хорошо. Мы познакомились в Лондоне во время войны.

Шурша шинами, такси скрылось, оставив Хью с ярким образом: небесно-синие глаза, золотые волосы, ослепительная улыбка…

Минуту или две Драммонд простоял в задумчивости, затем направился к своему автомобилю. Вновь и вновь прокручивая в уме разговор с девушкой, он медленно ехал вдоль Пикадилли, время от времени мрачно усмехаясь. Могло ли все это быть тщательно продуманным обманом? Вдруг именно сейчас она смеется над ним? Если так, игра только началась, и у него не было возражения против еще нескольких раундов с таким противником. Чаепитие в Карлтоне едва ли могло быть названо остроумной шуткой… Или он действительно столкнулся со страшной тайной, какие, как он считал раньше, встречаются только на страницах дешевых романов?

Он вернулся домой и встал перед камином, снял перчатки. Собрался положить их на стол и обратил внимание на конверт, подписанный незнакомым почерком. Механически взял его и открыл. Внутри была половинка листа почтовой бумаги, на котором аккуратным почерком было выведено несколько строк.

Есть многое на Небесах и земле, молодой человек, более важное, чем способность к употреблению в пищу стейка с луком и жажды приключений. Предполагаю, что вы обладаете и тем и другим. На земле то и другое, безусловно, полезно. На Небесах, однако, возможно, нет ни стейка, ни лука…

Будьте осторожны.

Драммонд замер, его глаза сощурились. Он наклонился вперед и нажал звонок…

– Кто принес письмо, Джеймс? – спросил он спокойно, когда слуга вошел в комнату.

– Маленький мальчик, сэр. Сказал, что очень важно, чтобы вы получили его.

Денни открыл шкаф возле окна.

– Виски, сэр, или коктейль?

– Виски, Джеймс.

Хью тщательно свернул листок бумаги и поместил его в карман. И его лицо, когда он сделал глоток обжигающего напитка, проиллюстрировало то, почему в прошлом он заработал прозвище Бульдог Драммонд.

Глава вторая,

в которой Драммонд отправляется в Годалминг, и игра начинается

– Я почти готов съесть еще одну поцию почек! – Драммонд посмотрел через стол на слугу, который тщательно раскладывал две или три дюжины писем по группам. – Вы думаете, что это вызовет серьезное нарушение обычного порядка в кулинарных делах? Мне предстоит поездка, и я предпочту позавтракать плотно.

Джеймс Денни поставил перед Драммондом блюдо с деликатесом, подогретое на электрической плитке.

– Вы надолго, сэр?

– Я не знаю, Джеймс. Все зависит от обстоятельств. Что, если вы задумаетесь, является, несомненно, одной из самых глупых фраз на английском языке. Есть ли что-нибудь в мире, что не зависит от обстоятельств?

– Вы на машине, сэр, или поездом? – спросил Джеймс.

– На машине, – ответил Драммонд. – Пижама и зубная щетка с собой.

– Вы не возьмете вечернюю одежду, сэр?

– Нет. Я хочу, чтобы мой визит казался непреднамеренным, Джеймс, и если вы явитесь в накрахмаленной белой рубашке попроситься переночевать, у людей появятся сомнения.

Джеймс переварил эту глубокую мысль в тишине.

– Вы поедете далеко, сэр? – спросил он, наливая вторую чашку кофе.

– В Годалминг. Очаровательное место, надеюсь, хотя я никогда не бывал там. Очаровательная обитательница, Джеймс. Дама, с которой я пил чай в «Карлтоне», она из Годалминга.

– Ясно, сэр, – пробормотал Джеймс уклончиво.

– И что тебе «ясно», старина? – засмеялся Драммонд. – Признайся, что жаждешь знать все о ней. У меня был очень длинный и интересный разговор с нею, и мне стало ясно, что верно одно из двух. Или я законченный дурак, или я нарвался на что-то очень крупное! Чтобы понять, какой из двух вариантов верен, я и отправляюсь на эту познавательную экскурсию. Либо я окажусь величайшим посмешищем в истории, или моя реклама достигла цели.

– Есть немало свежих откликов на ваше объявление, сэр. – Денни потянулся к письмам, которые сортировал. – Одно от безутешной вдовы с двумя детьми.

– Безутешной? – переспросил Драммонд. – Давай сюда!

Он поглядел на письмо и улыбнулся.

– Точность, Джеймс, важна для секретаря. Дезинформированная женщина называет себя одинокой, а не безутешной. Она останется таковой, насколько я понимаю, пока другой вопрос не улажен.

– Это займет много времени, сэр, как вы думаете?

– Чтобы разобраться с моей девицей в беде? – Драммонд закурил и откинулся назад на стуле. – Так и быть, Джеймс, я обрисую в общих чертах весь случай. Дева живет в доме под названием «Лиственницы», под Годалмингом, с папой. Недалеко от них расположен другой дом под названием «Вязы», принадлежащий джентльмену по имени Генри Лэкингтон, неприятному господину с противным лицом… Он также был в «Карлтоне» вчера во второй половине дня… Теперь переходим к сути дела. Мисс Бентон – так зовут даму – обвиняет господина Лэкингтона в том, что он профессиональный преступник и даже преступный гений. Она пошла так далеко, что сказала, что он второй из самых опасных людей Англии. – Действительно интересно, сэр… Еще кофе, сэр?

– Неужели не интересно, Джеймс? – заметил Хью печально. – Этот человек убивает людей и участвует в кражах века!

– Лично я, сэр, предпочитаю кинотеатр. Но я предполагаю, что бульварное чтиво тоже интересно. Я могу убирать, сэр?

– Нет, Джеймс, не сейчас… Помолчите и послушайте. Три месяца назад самый опасный человек в Англии прибыл в «Вязы». Этот джентльмен известен как Петерсон, и у него есть дочь. Из того, что мисс Бентон рассказала, у меня появились сомнения относительно этой дочери, Джеймс. – Он поднялся и подошел к окну. – Серьезные сомнения. Однако, возвращаясь к вопросу, кажется, что тут устроен некий заговор, в который, против его воли, втянули Бентона-отца. Насколько я могу понять, я должен распутать запутанный клубок преступления и освободить папочку юной дамы.

Джеймс взволнованно причмокнул.

– Покруче, чем в кино, а? Лучше, чем истории про индейцев и ковбоев!

– Боюсь, Джеймс, что вы проводите все свое свободное время не в Британском музее, как я смел надеяться, – усмехнулся Драммонд. – Вы мыслите не в том направлении. Вопрос не в том, интереснее ли это, чем кино про индейцев. Вопрос в том, правда ли это? Должен ли я буду бороться с убийцами или стану посмешищем для гостей?

– Пока вам интересно и вы сами готовы посмеяться, не вижу особой разницы, – ответил Джеймс философски.

– Первое разумное замечание, которое вы сделали этим утром, – вздохнул капитан. – Я готов посмеяться.

Он поднял трубку с каминной доски и начал ее набивать, в то время как Джеймс Денни стоял и молчал.

– Девушка может позвонить сегодня, – продолжал Драммонд. – Мисс Бентон, чтобы быть точным. Не говорите, куда я пошел, если она позвонит, но запишите любое сообщение и телеграфируйте его мне в почтовое отделение Годалминга. Если же вы не получите известий от меня в течение трех дней, звоните в Скотленд-Ярд и сообщите им, куда я отправился. Этого будет достаточно, если вся эта история не розыгрыш. Если, с другой стороны, это обман и сюрприз для гостей, я, вероятно, захочу, чтобы вы приехали с моей вечерней одеждой и еще кое-какими вещами.

– Очень хорошо, сэр. Я пока почищу ваш маленький револьвер Кольта.

Хью Драммонд сделал паузу, закуривая трубку, и на его лице проявилась едва заметная усмешка.

– Превосходно. И посмотрите заодно, не найдется ли мой детский водяной пистолетик. Весело, когда я арестовываю убийцу с ним.

Маленькая машина Драммонда быстро добралась в Годалминг при скорости в тридцать миль в час.

В багажнике примостилась небольшая сумка с бельем; и когда Драммонд вспомнил о двух пистолетах, завернутых тщательно в его пижаму, – детской игрушке и игрушке смертоносной, – он усмехнулся. Девушка не позвонила ему в течение утра, и, после ланча в клубе, около трех часов он выехал в Годалминг. Мимо проносились цветущие живые изгороди; запах цветов и трав пьянил. Нежное тепло и аромат весеннего дня навевали беззаботность. Несколько раз Драммонд ловил себя на том, что начинал петь, сам того не замечая. Живописные деревеньки с крошечными домиками, полускрытыми под сенью огромных деревьев, ясное небо и аромат цветов создавали настроение настолько умиротворенное, что сама мысль о заговорах и преступлениях казалась абсурдом. Конечно, это был всего лишь розыгрыш! И Хью Драммонд признался сам себе, что он не будет обижен, если это так. Филлис Бентон имела право пошутить! Филлис Бентон была очень хорошей девочкой, а очень хорошим девочкам можно позволить любой каприз!

Гудок клаксона сзади пробудил его от мечтательности, и Драммонд свернул к обочине. При нормальных обстоятельствах он прибавил бы газу. Его машина без проблем разгонялась до девяноста. Но этим днем ему не хотелось гонок. Он хотел ехать спокойно и по дороге все обдумать. Голубые глаза и великолепный цвет волос оказались очень опасной комбинацией. Особенно для молодого и здорового холостяка вроде него.

Открытый кремовый роллс-ройс промчался мимо с пятью пассажирами на борту. На заднем сиденье расположились трое – двое мужчин и женщина. На миг его взгляд встретился со взглядом одного из мужчин. Тут они рванулись вперед, а Драммонд, наоборот, остановился, чтобы избежать густого облака пыли.

Драммонд хмуро посмотрел вслед обогнавшей его машине. Он видел, как один человек наклонился и заговорил с другим, а потом видел, как тот оглянулся. Тут поворот дороги скрыл их из вида, и, все еще хмурясь, Драммонд достал сигарету и закурил. Человек, сидевший в той машине, – тот, с кем он обменялся взглядами, – был Генри Лэкингтон. Его холодное и надменное лицо было трудно не узнать. По-видимому, подумал Хью, другими пассажирами были господин Петерсон и его якобы дочь Ирма. Скорее всего они возвращались в «Вязы». Почему бы и нет? Но, так или иначе, внезапное появление Лэкингтона расстроило Драммонда. И он ощутил сильное раздражение. Лэкингтон не нравился ему, настолько, насколько ему нравилась Филлис.

Ветер подхватил облако пыли, оставленное роллс-ройсом, и развеял его. Тогда Хью отжал сцепление и медленно поехал следом.

В роллс-ройсе спереди сидели двое мужчин, водитель и пассажир. Один из них, возможно, был мистер Бентон. А может быть, и нет – девушка не упоминала о том, что отец в Лондоне. Проскочив вершину холма, Хью резко ударил по тормозам. Вовремя! Роллс-ройс остановился, перегородив дорогу, так что проскочить мимо него было невозможно.

Девушка сзади и пассажир спереди остались в машине, но двое других мужчин стояли на дороге, поджидая Драммонда.

Лэкингтон признал его.

– Прошу прощения… – начал он и затем, сделав паузу, удивленно. – Боже! Да это же капитан монд!

Драммонд приветливо кивнул.

– Милю назад вы меня обогнали, помните? Боюсь, что забыл помахать рукой, когда вы проскочили мимо, но я заметил, что вы мне улыбнулись.

Он облокотился на руль и закурил новую сигарету.

– Вы, вероятно, здесь надолго? – спросил он. – Потому что если так, я заглушу свой двигатель и примкну к вашей компании.

Еще один из пассажиров красной машины подошел, и Драммонд рассмотрел его с любопытством.

– Друг нашей крошки Филлис, Петерсон, – представил капитана Лэкингтон, когда тот подошел. – Я познакомился с ним вчера в «Карлтоне», когда они с Филлис пили чай.

– Любой друг мисс Бентон, надеюсь, наш друг, – добавил Петерсон с улыбкой. – Вы давно знаете ее?

– Да, – ответил Хью. – Мы вместе частенько слушали джаз.

– И вновь мне очень жаль, что мы вынуждены были задержать вас, – продолжал Петерсон. – Я не могу сдержаться, Лэкингтон, и замечу, что наш новый шофер – дурак!

– Надеюсь, что то, что он избежал катастрофы, это уже хорошо, – пробормотал Драммонд вежливо.

Оба мужчины посмотрели на него.

– Катастрофа! – сказал Лэкингтон. – Не было никакой катастрофы. Мы просто остановились.

– Если так, – заметил Драммонд, – думаю, сэр, что вы правы в своем диагнозе уровня умственного развития вашего шофера.

Он повернулся вежливо к Петерсону.

– Такое случается, если водитель слишком резко тормозит и машину сильно заносит, что «не есть хорошо», как мы раньше говорили во Франции. Я думал, судя по облаку пыли, что вы, должно быть, едва не врезались в локомобиль или трактор. Или, возможно, – добавил он, – отдали внезапный приказ остановиться, это могло привести к тому же результату.

Если он и заметил молниеносный обмен взглядами между Лэкингтоном и Петерсоном, он не выдал себя ничем.

– Я могу предложить вам сигарету? Турецкий и виргинский табак, на выбор. Интересно, могу ли я помочь вашему шоферу, – он продолжал, когда все закурили. – Я слегка разбираюсь в роллсах.

– Очень любезно с вашей стороны, – сказал Петерсон, – предложить. – Он подошел к шоферу и сказал несколько слов.

– Невероятно! – заметил Хью. – Смотрите, как резко парень справился с работой под его взглядом! Но держу пари, шофер и сейчас ковырялся бы в моторе. Но взгляните! Все готово! И все же осмелюсь допустить, господин Петерсон не разбирается в моторах. Просто властный взгляд, господин Лэкингтон. Это замечательная вещь – тайны человеческой психики!..

Он молол вздор с приветливой улыбкой, осматривая с очевидным интересом стоящее впереди авто.

– Кто сидит возле шофера? Он мне нравится. Из таких получаются прекрасные снайперы!

– С чего вы взяли, что у него такие способности? – голос Лэкингтона выражал просто небрежный интерес, но его холодные, стальные глаза сверлили Драммонда. – Он характерно неподвижен, – ответил Хью. – Пока я здесь, он не шевельнул ни единой мышцей. Я полагаю, что он мог бы сидеть на гнезде шершней! Природный дар, господин Лэкингтон. Разум, который поднялся выше простого вульгарного любопытства.

– Это, несомненно, дар иметь такой разум, капитан Драммонд, – согласился Лэкингтон. – И если человек не рожден с ним, он должен, несомненно, попытаться развить его!

Он отбросил свою сигарету и застегнул пальто.

– Мы увидим вас этим вечером?

Драммонд пожал плечами.

– Я – непредсказуемый человек, – смущенно ответил он. – Я могу уехать в лес, слушать соловьев; или я могу съесть стейк и лук перед походом в ночной клуб… Рад был встрече… Вы должны позволить мне пригласить вас к Гектору на одну ночь. Надеюсь, вы снова так внезапно не сломаетесь.

Он наблюдал, как роллс-ройс тронулся с места, но не спешил за ним в погоню. И многие его друзья, которые имели привычку рассматривать Хью Драммонда как массу мускулов, не слишком отягощенных мозгами, были бы озадачены, увидев его сосредоточенное и одухотворенное лицо. Он не мог сказать, почему, но внезапно и полностью убедился в справедливости рассказов девушки. В своем воображении он слышал внезапный резкий приказ остановиться за холмом так, чтобы у Петерсона мог бы появиться шанс для его осмотра. Во вспышке интуиции он осознал, что эти двое были не простыми людьми и что они его подозревали. И поскольку он ускользнул от них без последствий, две мысли занимали теперь его. Первой была тайна неподвижного, неестественно спокойного человека, который сидел рядом с водителем; вторым было чувство облегчения по поводу того, что его пистолет заряжен.

В половине шестого Драммонд остановился перед почтовым отделением Годалминга. К его удивлению, девушка вручила ему телеграмму, и Хью открыл желтый конверт. Это было от Денни, и это было кратко, но емко:

Телефонное сообщение получено. AAA. Должна видеть вас на чай Карлтон после завтра. Еду Годалминг. AAA. Конец сообщения.

С улыбкой он отметил военный стиль Денни, когда-то тот был связистом, затем нахмурился.

«Должна видеть вас…» Что-то случилось!

Он повернулся к девочке и спросил путь к «Лиственницам». Это оказалось приблизительно две мили отсюда, по Гилдфордской дороге, и невозможно пропустить большой дом, стоящий в глубине сада.

– А где там «Вязы»? – спросил он.

– По соседству, сэр, – ответила девушка.

Он поблагодарил ее и, разорвав телеграмму на кусочки, сел в свой автомобиль. Действовать в открытую, сказав, что прибыл по зову мисс Бентон, будет лучше всего. Так он решил. Он никогда не был человеком, который ходит вокруг да около, и простые методы нравились ему больше всего – черта в его характере, которую запомнили многие боксеры, слишком увлекавшиеся разными хитростями. Что будет естественнее, чем приехать повидать старого друга?

Он не испытал затруднений в поисках дома и несколько минут спустя уже звонил в звонок парадной двери. Ему ответила служанка, которая посмотрела на него с умеренным удивлением. Молодые люди на автомобилях были не частыми гостями в «Лиственницах».

– Я могу видеть мисс Бентон? – спросил Хью с улыбкой, которая сразу покорила сердце девушки.

– Она только что возвратилась из Лондона, сэра, – ответила она неуверенно. – Я не знаю…

– Вы не могли бы сказать ей, что прибыл капитан Драммонд? – сказал Хью, поскольку девица колебалась. – Что я случайно оказался рядом и приехал, надеясь увидеть ее?

Он еще раз широко улыбнулся, и служанка более не колебалась.

– Вы войдете внутрь, сэр? Я пойду и сообщу мисс Филлис.

Она сопроводила его в гостиную и закрыла дверь. Это была очаровательная комната, такая, как он мог ожидать, зная Филлис. Большие окна открывались вниз к земле, выходя на газон, на котором уже пламенели весенние цветы. Несколько больших дубов создавали приятный полумрак в конце сада, а за ними высился другой дом, те самые «Вязы». Драммонд заметил, что Петерсон вышел из маленькой беседки и начал прогуливаться по саду, куря сигару. Отвлекшись от наблюдения за противником, Хью обернулся. И оказался лицом к лицу с Филлис.

Если в Лондоне она была очаровательна, то теперь она стала очаровательна вдвойне, в простом льняном платье, которое великолепно обрисовывало ее фигуру. Но возможности предаться любованию красотой Драммонду не представилось.

– Почему вы приехали сюда сегодня, капитан Драммонд? – сказала она, немного сдерживая дыхание. – Я ведь сказала «Карлтон, послезавтра».

– К сожалению, – ответил Хью, – я уехал из Лондона раньше, чем то сообщение дошло до меня. Мой слуга телеграфировал его на почтовое отделение сюда. Но не то чтобы это имело значение. Я должен был приехать, и я приехал.

Невольная улыбка коснулась ее губ на мгновение; тут же она снова стала серьезной.

– Очень опасно для вас прибыть сюда. Если они подозревают что-нибудь, Бог знает что произойдет, – сообщила она спокойно.

На кончике его языка вертелись слова о том, что было слишком поздно, чтобы волноваться об этом; но он сдержался.

– И что может быть подозрительного в старом друге, который заскочил на огонек? Вы не возражаете, если я закурю?

Девушка всплеснула руками.

– Мой дорогой друг! – вскричала она. – Вы не понимаете. Вы судите этих дьяволов по собственному стандарту. Они подозревают всех и все!

– Какая грустная привычка. Действительно ли это хроническое, или просто из-за больной печени? Я должен послать им бутылку хороших солей. Замечательные хорошие минеральные соли. Лучшие во Франции, – пробормотал он с серьезным видом.

Девушка посмотрела на него обреченно.

– Вы безнадежны, – заметила она, – абсолютно безнадежны.

– Абсолютно, – согласился Хью, выпуская облако дыма. – О чем было ваше телефонное сообщение? Какова причина беспокойства?

Она прикусила губу и забарабанила пальцами по подлокотнику стула.

– Если я сообщу вам, – сказала она встревоженно, – вы обещаете мне, дадите ваше честное слово, что не пойдете в «Вязы» и не выкинете какую-нибудь глупость?

– Пока мне и здесь хорошо, – усмехнулся Хью.

– Я знаю, – кивнула она. – Но я ужасно боюсь, что вы – человек того типа, кто… кто… – Она сделала паузу, не находя нужных слов.

– Кто ревет как бык и бежит навстречу паровозу с воплем «Задавлю!», – прокомментировал Хью с усмешкой. Она рассмеялась вместе с ним, и на мгновение их взгляды встретились и сообщили сердцам о чем-то, что важнее их темы обсуждения. Впрочем, сейчас не было ничего важнее, чем зловещие тайны Лэкингтона.

– Они абсолютно безжалостны и бессовестны и так жестоко умны, что даже вы окажетесь беспомощным, как ребенок перед ними… – продолжала она.

Хью пытался скрыть свое удовольствие от слова «даже», но преуспел лишь в том, чтобы хмуриться.

– Я буду сама осторожность, – уверил он ее. – Я обещаю вам.

– Я предполагаю, что должна буду довериться вам. Вы видели вечерние газеты сегодня?

– Я просмотрел те, которые вышли утром, маркированные 18:00, прежде чем я пообедал. Есть ли что-нибудь интересное?

Она вручила ему свежий номер «Планеты».

– Прочитайте сообщение во второй колонке, – она указала на заметку, и Хью прочитал ее вслух.

Господин Хирэм К. Поттс – знаменитый американский миллионер – поправляется. Он уехал в сельскую местность на несколько дней, но уже достаточно восстановился, чтобы вести обычный бизнес.

Драммонд отложил газету.

– Рад за мистера Поттса… Но я не вижу…

– Поттс остановился в «Карлтоне», где встретил Лэкингтона, – сказала девушка. – Он – мультимиллионер, здесь в связи с большим стальным трастом. Но когда мультимиллионеры становятся дружелюбными по отношению к Лэкингтону, их здоровье часто страдает!

– Но эта газета сообщает, что он выздоравливает, «достаточно, чтобы вести обычный бизнес». Что тут не так?

– Если он достаточно здоров, чтобы вести обычный бизнес, почему он отослал своего секретаря вчера утром со срочной миссией в Белфаст?

– Интересно! – пробормотал Хью. – Кстати, откуда вы знаете, что он сделал?

– Я спросила в «Карлтоне» этим утром. Я сказала, что приехала для работы в качестве машинистки к господину Поттсу. Они сказали мне в справочном бюро, что он был болен, в постели и неспособен принять кого-либо. Тогда я попросила его секретаря, и они сказали мне, что он уехал в Белфаст утром и будет отсутствовать несколько дней. Может случиться так, что это ничего не значит. С другой стороны, может случиться несчастье. И только цепляясь за каждую деталь, – тут в ее голосе смешались отчаянье и решимость, – я могу надеяться сокрушить злодеев и вытащить папу из их тисков.

Драммонд серьезно кивнул, но промолчал. Поскольку вспомнил внезапно о зловещей, неподвижной фигуре рядом с шофером. Самая дикая догадка, конечно, – никаких доказательств, – и все же, черт побери! И при подробном анализе мысль, казавшаяся абсурдной, обретала все большее правдоподобие, объясняя странную неподвижность человека на сиденье открытого автомобиля!

Дверь открылась, вошел пожилой мужчина. Хью поднялся, и девушка представила их друг другу. – Мой старый друг, папа, – сказала она. – Вы, должно быть, слышали, что я говорила о капитане Драммонде?

– Я не вспомню имя, солнышко, – ответил он вежливо, хотя явно впервые слышал эту фамилию. – Но я боюсь, что стал немного забывчивым. Я рад знакомству, капитан Драммонд. Вы останетесь пообедать, конечно?

Хью поклонился.

– Я хотел бы, господин Бентон. Большое спасибо. Боюсь, что визит мой был немного неофициальным, но оказавшись в этих краях, я почувствовал, что должен заехать и повидать мисс Бентон.

Хозяин улыбнулся рассеянно и, подойдя к окну, стал смотреть через опускающийся вечерний сумрак на дом напротив, наполовину скрытый за деревьями. И Хью, который наблюдал за ним из-под полузакрытых век, видел, что он внезапно сжал обе руки в жесте отчаяния.

Нельзя сказать, что ужин был особо веселым и торжественным. Господин Бентон ощутимо смущался и кроме нескольких отрывочных замечаний едва ли говорил вообще; девушка, которая сидела напротив Хью, в основном наблюдала за отцом, хотя и сделала пару попыток завязать светскую беседу. Этот напряженный ужин стал для Драммонда бесспорным доказательством серьезности ситуации. Никаким розыгрышем здесь не пахло.

Как будто не замечая ничего странного, он молол вздор в своем обычном стиле, не учитывая, ответили ли ему или нет. Но все время его разум деловито работал. Он уже решил, что роллс-ройс не был единственным автомобилем, который мог сломаться вдали от города, так что хозяину нужно где-то переночевать. И затем – сам не поняв, как, – он предложил сходить и познакомиться поближе с «Вязами».

Ужин закончился, и служанка, поставив графин перед господином Бентоном, ушла из комнаты.

– Бокал хорошего портвейна, капитан Драммонд! – провозгласил Бентон, открыв бутылку штопором. – Старое довоенное вино, за которое я могу ручаться.

Хью улыбнулся, и как раз когда он сжал в руке тяжелую старую бутыль, из окна донесся полузадушенный крик, заставивший его напрячься. Штопор выпал из ставших бессильными пальцев господина Бентона, разбив пиалу на столе. Лицо пожилого джентльмена стало чрезвычайно бледным.

– Прекрасно! Редко попробуешь такое в наши дни, – заметил Хью, наполняя бокал. – Вина, мисс Бентон? – Он посмотрел на девушку, которая испуганно и напряженно смотрела в окно. – Выпейте! Ибо вино веселит сердце человека…

Его тон вывел Филлис из транса, она протянула ему бокал.

– Нальете? – спросила она, и он увидел, что она дрожит.

– Вы… Вы слышали… что-нибудь? – Бентон тщетно пытался говорить спокойно.

– Ночная птица? – ответил он с напускной легкостью. – Жутко они кричат, не правда ли? Иногда во Франции, когда все было тихо, кто-нибудь вскакивал из-за этих криков. И попадал под немецкую пулю.

Хозяин потихоньку приходил в себя, Драммонду удалось снять напряжение. Но сам он умудрился опустошить бокал портвейна одним глотком, даже не заметив этого…

Снаружи было тихо; никаких новых жутких криков. Драммонд напряженно вслушивался в ночь чутким слухом, натренированным на фронте, – и не слышал ничего. Мягкий шепот ночи с тысячами ее естественных звуков просачивался в окно, но человек, который кричал, умолк навсегда. Драммонд не забыл, как слышал подобный крик однажды. На войне, под Гинчи, возле куч кирпича. Две ночи спустя он нашел кричавшего в воронке от взрыва, с остекленевшими глазами, в которых застыл ужас последней секунды. И опять его мысли сосредоточились на пятом пассажире роллс-ройса…

И было почти облегчением рассказать Бентону свою байку о сломавшейся машине.

– Конечно, вы должны остановиться здесь на ночь, – заявил почтенный джентльмен. – Филлис, дитя мое, вы скажете им приготовить комнату для нашего гостя?

Посмотрев на Хью взглядом, в котором смешались благодарность и тревога, девушка вышла. Глаза Бентона странно блестели, и Хью понял, что все то время, что они обсуждали поломку автомобиля, старый джентльмен пытался взять себя в руки, и это не очень-то получилось. Это было очевидно даже непрофессиональному глазу солдата, что нервы старика ни к черту не годятся; и что, если что-то не предпринять как можно скорее, худшие предчувствия его дочери, вероятно, исполнятся. Он говорил бессвязно и быстро. Его руки дрожали, и он, казалось, всегда ожидал чего-то ужасного.

Хью отлучился на десять минут, когда хозяин доставал новую бутылку, и в течение времени, которое потребовалось ему, чтобы надеть пижаму и ночной колпак, господин Бентон преуспел в том, чтобы опустошить три стакана виски. И особо печально было то, что алкоголиком Бентон явно не был.

В одиннадцать часов Хью встал и пожелал хозяину спокойной ночи.

– Позвоните в звонок, если захотите что-нибудь. У нас редко бывают гости, но я надеюсь, что вы найдете все, чего пожелаете. Завтрак в девять, – напутствовал его хозяин.

Драммонд закрыл дверь за собой и замер на мгновение в тишине, осматриваясь. Холл был пуст, но он хотел изучить географию дома, твердо запечатлев ее в уме. Из комнаты, которую он только что оставил, донеслось журчание виски, наполняющего стакан. Хозяин продолжал «лечить нервы». В своей комнате он, как и ожидал, обнаружил девушку.

Она вскочила, когда он вошел.

– Что это было? Этот ужасный крик? – спросила она.

Он посмотрел на нее серьезно некоторое время и затем покачал головой.

– Мы будем пока считать, что это ночная птица, ладно? – сказал он спокойно. Потом он склонился к ней и взял ее за руки.

– Идите к себе и ложитесь спать. Это мое шоу. И, скажу вам, думаю, что вы невероятны! Слава Богу, что вы наткнулись на мое объявление!

Мягко он выпустил ее руки и отступил к двери, оставив ее открытой для нее.

– Если случайно вы услышите что-то, что напугает вас…

– Но что вы собираетесь делать? – прошептала она.

Хью усмехнулся.

– Не представляю! Господу видней.

Когда девушка покинула комнату Хью, он выключил свет и шагнул к тяжелым занавескам окна. Он развел их в стороны и шагнул за них, позволив им закрыться за спиной; тогда, осторожно, он открыл окно. Ночь была темной, и луна не должна была подняться еще в течение двух или трех часов, но он был старым солдатом и не мог пренебречь любыми мерами предосторожности.

Он хотел видеть «Вязы» и его обитателей; но не хотел, чтобы они видели его.

Тихо, но быстро он пересек газон и укрылся за деревом. «Вязы» оказались домом того же самого типа, как тот, который он только что покинул, и территория, примыкавшая к нему, была того же размера. Проволочная ограда разделяла два поместья, но в темноте Хью смог различить очертания калитки, соединявшей территории двух усадьб. К его радости, калитка открывалась бесшумно.

Проникнув на территорию противника, он спрятался позади зарослей кустарника.

За исключением одной комнаты на первом этаже, дом был темным, и Хью решил заглянуть в единственную освещенную комнату. В занавесках была щель, позволявшая осуществить этот замысел.

Прячась в тени, он подобрался ближе и осторожно заглянул внутрь. И то, что он увидел, заставило его решиться рискнуть и подойти еще ближе.

За столом сидел человек, которого капитан не признал. По обе стороны от него восседали Лэкингтон и Петерсон. На диване, изображая безразличие, замерла девушка с сигаретой в одной руке и романом в другой. Хью опознал в ней Ирму и возобновил наблюдение за группой за столом.

Какая-то бумага лежала перед человеком, и Петерсон, который курил большую сигару, по-видимому, предлагал, чтобы тот использовал ручку, которую Лэкингтон любезно держал наготове. Во всех отношениях идиллическая картина, если не считать выражения на лице человека. Хью видел его прежде часто, это назвали контузией. Человек был в шоке, наполовину без сознания. Время от времени он озирался по сторонам в изумлении, потом качал головой и вытирал лоб. В течение четверти часа продолжалась эта сцена. Затем Лэкингтон достал что-то из кармана. Хью увидел, что человек сжался в ужасе и схватил ручку. Он увидел, что девушка откинулась назад, как будто разочарованная, и уткнулась в роман; и он видел холодную усмешку Лэкингтона. Но тем, кто произвел на него наибольшее впечатление в тот миг, был Петерсон. В его полной пассивности было что-то нечеловеческое. Ни темп, ни выражение лица не изменились ни на миг. Если лицо Лэкингтона сияло жестоким удовлетворением, лицо Петерсона оставалось спокойно-равнодушным.

Документ все еще лежал на столе, когда Хью достал свой револьвер. Он знал, что это было умышленное нарушение правил, безумие. Но он пробормотал набожную молитву, прицелился – и затем задержал дыхание. Грохот выстрела и взрыв единственной электрической лампочки в комнате были почти одновременны; и в следующую секунду, с ревом «Разойдись, господа», он ввалился в окно. С огромным преимуществом перед остальными, кто ничего не видел в настоящий момент, он проскользнул вглубь комнаты. Он рассчитал удар точно. Кулак попал Лэкингтону в челюсть, и тот рухнул на пол. Тогда он схватил в охапку ошеломленного человека вместе с таинственной бумагой и нырнул во тьму, назад через окно. Ни единой секунды не было потрачено впустую; Хью сполна использовал преимущество невидимости. И прежде чем это преимущество исчезло, он должен был убраться отсюда, вместе со своей ношей.

Но не было никакой погони, никакого шума. Когда он добрался до калитки, он сделал паузу и обернулся, и ему показалось, что он увидел за окном нечто белое, напоминающее манишку. Он задержался на мгновение, всмотревшись в темноту, и в этот миг нечто вонзилось в дерево возле его головы.

Драммонд не задерживался; долгие годы опыта не оставили сомнений в его уме относительно того, что это было. – Пневматическая или электрическая винтовка, – пробормотал он себе под нос, спотыкаясь и таща на себе полубессознательного спутника.

Он сам не знал, что делать дальше, но вопрос был неожиданно решен за него. Едва они ввалились в гостиную, туда влетела ошеломленная Филлис.

– Бегите! В вашем автомобиле… Не тратьте впустую ни секунды. Я завела машину…

– Хорошая девочка! Но что насчет вас?

Она нетерпеливо притопнула.

– Со мной все в порядке. Увозите его отсюда, это все, что имеет значение.

Драммонд усмехнулся.

– Юмор ситуации состоит в том, что я не представляю, что это за птица, за исключением того… – Он сделал паузу, уставившись на большой палец левой руки человека. Сустав был разможжен в красную, бесформенную мякоть, и внезапно назначение инструмента, который Лэкингтон достал из кармана, стало ясным. Как и причина того ужасного крика во время ужина…

– Боже! – прошептал Драммонд, приходя в себя, сжав челюсти. – Тиски. Дьяволы… кровавые свиньи…

– Быстрей, быстрей! – измученно прошептала девушка. – Они могут быть здесь в любой момент.

Она потянула его к двери, и вместе они погрузили неизвестного в автомобиль.

– Лэкингтон не придет, – сказал Хью с усмешкой. – А если вы увидите его завтра – не справляйтесь у него о его челюсти… Спокойной ночи, Филлис.

Быстро поцеловав ей руку, он отжал сцепление, и автомобиль исчез в ночи…

Драммонд испытывал чувство восторга и триумфа от того, что выиграл первый раунд, и пока его автомобиль мчался назад в Лондон сквозь прохладный ночной воздух, его сердце пело от радости. И было хорошо для его душевного спокойствия, что он не мог наблюдать происходящее в «Вязах».

Лэкингтон все еще лежал неподвижно на полу; сигара Петерсона все еще тлела. Было трудно предположить, что он когда-либо отходил от стола; только пуля, вонзившаяся в дерево, доказывала, что кто-то вообще сдвигался с места.

Ирма прикурила новую сигарету от старой.

– Молодой человек не лишен характера, – заметил Петерсон равнодушно. – Будет жаль потерять его.

– Почему бы не сохранить его и не убрать девчонку? – зевнула Ирма. – Я думаю, что он мог бы развлечь меня…

– У нас всегда есть наш дорогой Генри, для игр и забав, – ответил Петерсон. – По-видимому, девчонка обратилась к этому парню. Я боюсь, Ирма, его надо убрать… и быстро…

Пальцы левой руки Петерсона начали выстукивать дробь о колено; в остальном ни его поза, ни выражение лица не изменились. И это через десять минут после того, как в самый миг успеха рухнул его тщательно продуманный план. Даже его самые бесстрашные сообщники, как было известно, признавали, что нечеловеческое спокойствие Петерсона ввергает их в дрожь.

Глава третья,

в которой действие переносится на Хэлф-Мун-стрит

Хью Драммонд сложил листок бумаги, который изучал, и встал, поскольку доктор вошел в комнату. Выложив на стол серебряный портсигар, он ждал.

– Ваш друг, – начал доктор, – находится в очень специфическом состоянии, очень странном, капитан Драммонд, очень и очень…

Он сел и, сцепив пальцы, пристально посмотрел на Драммонда профессиональным взглядом. Он сделал паузу на мгновение, как будто ожидая испуганного согласия с этим глубоким заключением, но старый солдат спокойно зажег сигарету.

– Может быть, вы просветите меня относительно того, что он делал в течение последних нескольких дней? – продолжал доктор.

Драммонд покачал головой.

– Не имею представления, доктор.

– Есть, например, очень неприятная рана на его большом пальце. Главный сустав попросту раздавлен.

– Я заметил это вчера вечером, – ответил Хью уклончиво. – Выглядит, как будто сустав побывал между молотом и наковальней, не так ли?

– Но вы понятия не имеете, как это произошло?

– Я полон догадок, – ответил капитан. – На самом деле, если это поможет вам в вашем диагнозе, то, боюсь, та рана была вызвана применением неприятного средневекового инструмента, известного как тиски.

Достойный доктор посмотрел на него в изумлении.

– Тиски! Вы, должно быть, шутите, капитан Драммонд.

– Увы, нет, – ответил Хью кратко. – Если вам интересно, палец другой руки ожидала та же судьба.

Он выпустил облако дыма и улыбнулся, видя ужас на лице доктора.

– Мне интересен не столько большой палец; сколько общее состояние. Что с ним?

Доктор скривил губы и придал лицу выражение снисходительной мудрости, в то время как Драммонд задумался, почему никто и никогда не принимал закона, разрешающего убивать таких типов на месте?

– Его сердце кажется здоровым, – ответил эскулап после тяжелой паузы, – и я не нашел конституционных нарушений. На самом деле я могу сказать, капитан Драммонд, он – во всех отношениях весьма здоровый человек. Не считая кое-чего специфического.

Драммонд взорвался.

– Проклятие! Вы предполагаете, что я вас вызвал ради общих фраз? Ради того, чтобы убедиться, что у него здоровая печень?! – Драммонд, наконец, взял себя в руки. – Прошу прощения, доктор: вчера у меня был тяжелый вечер. Вы можете дать мне какую-либо идею относительно того, что вызвало это специфическое состояние?

Лицо доктора было мрачным.

– Некий наркотик, – ответил он.

Драммонд вздохнул облегченно.

– Теперь мы преуспеем! – радостно вскричал он. – У вас есть идея, что это за препарат?

– Это в данный момент трудно сказать. Вещество, кажется, произвело ошеломляющее влияние на его разум, не затронув его физически. Через день или два, возможно, я могу прийти к некоторому предварительному заключению…

– Которого пока нет! Браво! Теперь мы знаем, что происходит. – Лицо доктора приобрело огорченное выражение: этот молодой человек был очень прямолинеен. – Развивая тему, – продолжал Хью, – поскольку вы не знаете, какой препарат использован, по-видимому, вы не знаете также, сколько времени потребуется для смягчения его эффекта.

– Ну, откровенно говоря, да… – уступил доктор.

– Что ж! По крайней мере, мы знаем, что мы знаем, а что не знаем. Что относительно диеты?

– Это много проще… Не слишком много мяса… Никакого алкоголя…

Доктор встал, поскольку Хью открыл дверь; действительно, война, казалось, оказала грустное влияние на манеры людей. Диета была вопросом, по которому он всегда позволял себе прочесть большую лекцию…

– Не слишком много мяса, никакого алкоголя. Прекрасно! Доброго дня, доктор. Вниз по лестнице и прямо. До свидания.

Дверь в дом закрылась у доктора за спиной, и он спустился к автомобилю, раздраженный и злой. Странный пациент, наркотики, пытки… Возможно, его долг пообщаться с полицией…

– Извините меня, сэр!

Доктор остановился, глядя на заговорившего с ним незнакомца.

– Чем могу быть полезен, сэр? – спросил он.

– Прав ли я в предположении, что вы – доктор?

– Вы совершенно правы, сэр, в вашем предположении.

Человек улыбнулся: очевидно, он был благовоспитанный джентльмен.

– Я желал бы услышать ваше мнение о моем приятеле, о капитане Драммонде, который живет в здесь. Я надеюсь, что вы не нарушите врачебной тайны, если конфиденциально сообщите мне, как вы находите его.

Доктор выглядел удивленным.

– Я не знал, что он болен.

– Но я слышал, что у него тяжелая травма… – протянул пораженный незнакомец.

Медик улыбнулся.

– Не волнуйтесь, сэр, капитан здоров как никогда, думаю, он будет рад, если вы зайдете к нему!

Доктор забрался в свой автомобиль.

– Почему бы вам не зайти к нему сейчас? – напутствовал он незнакомца напоследок.

Автомобиль доктора свернул на Пикадилли, а незнакомец не проявил интереса к предложению. Он развернулся и быстро зашагал прочь, и несколько минут спустя позвонил по межгороду в Годалминг. Его собеседник на другом конце провода удовлетворенно кивнул и приказал заводить роллс-ройс.

Между тем, не знающий об этой суете вокруг его здоровья Хью Драммонд напряженно изучал листок бумаги, с которым он начал возиться еще до прихода доктора. Время от времени он проводил пальцами по волосам и кивал головой в недоумении. Кроме того, что жертвой наркотика и пыток был Хирэм К. Поттс, американский мультимиллионер, он ничего так и не сумел выяснить.

– Если бы понять, о чем это… – бормотал он в двадцатый раз. Этот чертов Петерсон слишком быстр.

Обрывок был частью листа, на котором несчастный американец должен был поставить подпись, и Хью знал слова наизусть.

…паралич эко

…Великобритании

…месяцы я делаю

…держатель

…пять миллионов

…действительно желаете и

…ожерелье графа и

…в настоящее время

…герцогиня Лэмп…-

…вопрос.

Парсс…

Потом Драммонд обессиленно засунул обрывок в бумажник и позвонил в колокольчик.

– Джеймс, шепните «очень небольшое количество мяса и никакого алкоголя» на ухо вашей жены, если речь пойдет о меню для нашего гостя, хорошо? – заявил капитан, когда слуга вошел. – Представьте себе, заплатить доктору, чтобы узнать только это!

– Он сказал что-нибудь еще, сэр?

– Много. Но это было единственным полезным из того, что я услышал.

Он задумчиво смотрел в окно.

– Вы должны знать, что мы противостоим решительному и жестокому противнику, – продолжал он.

– Тогда не пора ли остановить публикацию вашего объявления в газете? Оно обходится нам в шесть шиллингов за номер.

Драммонд рассмеялся.

– Что бы я делал без вас, Джеймс! Думаю, это объявление действительно устарело. Некоторое время мы будем очень заняты, и не стоит давать бедным людям надежды, которые мы не сможем осуществить.

– Вас просит тот джентльмен, сэр, – голос госпожи Денни заставил их оглянуться, и Хью встал.

– Он пришел в себя, миссис Денни? – спросил Драммонд нетерпеливо, но она покачала головой.

– Не совсем, сэр! – она покачала головой. – Озирается вокруг затравленным взглядом. И продолжает кричать: «Опасность!»

Хью вошел в комнату, где разместили миллионера.

– Как вы себя чувствуете? – спросил Драммонд бодро.

Человек уставился на него с непониманием и покачал головой.

– Вы помните прошлую ночь? – продолжал Хью, говоря очень медленно и отчетливо. Тут внезапная идея пришла ему в голову, и он вытащил клочок бумаги из своего бумажника. – Вы не забыли подписать это? – спросил он, протянув американцу загадочный обрывок. Некоторое время тот смотрел на него; затем с внезапным криком ужаса сжался и затрясся.

– Нет, нет, не надо… – пробормотал он.

Хью поспешно убрал бумагу.

– Неудачно с моей стороны, старина. Вы, очевидно, помните все слишком хорошо. Все в порядке, – продолжал он. – Никто не причинит вам боль. – Затем, после паузы, капитан поинтересовался: – Ваше имя – Хирэм К. Поттс?

Человек кивнул головой неуверенно и пробормотал:

– Хирэм Поттс… – он повторил это несколько раз, словно эти слова казались ему знакомыми.

– Вы помните поездку в автомобиле вчера вечером? – упорствовал Хью.

Но то, что казалось моментом прояснения омраченного наркотиками ума, казалось, прошло. Человек тупо смотрел на Хью, искра разума в его глазах угасла. Драммонд попробовал пробить стену его апатии еще несколькими вопросами, но это было бесполезно, и через несколько минут он собрался уходить.

– Не волнуйтесь, старина, – сказал Драммонд с улыбкой, – через пару дней у нас будете как новенький!

Человек, похоже, пытался что-то сказать.

– Что вы хотите? – Хью склонился над кроватью.

– Опасность, опасность! – прошептал Поттс и затем со вздохом рухнул в кровать.

С мрачной улыбкой Драммонд наблюдал за неподвижной фигурой.

– Боюсь, вы похожи на своего Эскулапа, – сказал он полушепотом. – Вы можете поведать мне лишь то, что я уже знаю.

Он вышел и спокойно закрыл дверь. А вернувшись в гостиную, обнаружил своего слугу стоящим неподвижно за одной из занавесок, наблюдая за улицей.

– Там человек, сэр, – заметил слуга, не оборачиваясь. – Он наблюдает за домом.

На мгновение Хью остановился, хмурясь. И засмеялся.

– Дьявол! Игра началась всерьез, мой храбрый воин, пока десять очков в нашу пользу! Ибо похищение и насильственное удержание, пусть даже сумасшедшего, – это статья десять, так, Джеймс?

Слуга осторожно отошел от занавесок.

– Статья – да, сэр, – повторил он загадочно. – Время, сэр, для вашего утреннего стакана пива.

Точно в двенадцать часов зазвонил звонок, объявляя о посетителе, и Драммонд оторвался от чтения спортивной колонки в газете, поскольку его слуга вошел в комнату.

– Да, Джеймс. Я думаю, что мы дома. И хочу, чтобы вы оставались в пределах слышимости и ни при каких обстоятельствах не теряли из вида нашего больного. На самом деле, я думаю, вы должны сидеть в его комнате.

Он вновь уткнулся в газету, а Джеймс, с кратким «Хорошо, сэр», удалился. Почти сразу он вернулся и, оставив дверь открытой, объявил о господине Петерсоне.

Драммонд поднялся, улыбаясь.

– Доброе утро. Ваш приход – приятный сюрприз, господин Петерсон. – Он указал посетителю на стул. – Надеюсь, вы больше не испытывали затруднений со своим автомобилем.

Господин Петерсон снял перчатки, улыбнувшись дружелюбно.

– Никаких, капитан Драммонд. Шофер, кажется, справился с поломкой.

– Именно ваш взгляд на него сделал это. Замечательная вещь – проницательный взгляд, как я и сказал вашему другу, господину Лэкингтону. Я надеюсь, что у него тоже все в порядке.

– Он не в форме, – добродушно пояснил Петерсон. – У господина Лэкингтона произошел некий неприятный случай вчера вечером, к сожалению.

Лицо Хью выразило сочувствие.

– Как прискорбно! Я надеюсь, ничего серьезного?

– Боюсь, что его нижняя челюсть была сломана в двух местах. – Петерсон потянулся за сигаретой. – Человек, который избил его, должно быть, был боксером.

– Ссора в подвыпившей компании? – спросил Драммонд, озабоченно качая головой. – Я никогда не подозревал у мистера Лэкингтона подобных наклонностей. Я представил бы его как самого воздержанного человека… Но плохо знаю его… Я однажды знал парня, который начинал махать кулаками после третьей стопки, а трезвый выглядел методистским пастором. Жаль, что случайная пуля оборвала его жизнь…

Петерсон стряхнул пепел со своей сигареты.

– Мы перейдем к сути дела, капитан Драммонд? – приветливо спросил он.

Хью выглядел изумленным.

– О чем вы, господин Петерсон? Что вы имеете в виду?!

Петерсон улыбнулся еще более приветливо.

– Я вполне уверен, что вы, молодой человек, весьма проницательны, – заметил он. – Не хотел бы отрывать вас от вашей газеты ни на минуту дольше, чем необходимо.

– Ну что вы! – заявил Хью. – Мое время – ваше время, хотя я очень хотел бы знать ваше мнение о Джаггернауте и Честерском кубке. Мне кажется, у него есть шансы против Суматры, а вы что скажете?

– Вы игрок? – спросил Петерсон вежливо.

– Изредка делаю ставки, господин Петерсон, время от времени, – ответил Драммонд. – Только на спорт, только ограниченные суммы.

– Если вы ограничиваете свой азарт, это не опасно, – сказал Петерсон. – Именно когда вы рискуете играть по-крупному, риск становится серьезным, а опасность реальной.

– Именно так моя мать всегда и говорила мне, – заметил Хью. – Она даже шла дальше, моя бесценная мама. «Никогда не держи пари, если не уверен на все сто, мой мальчик, – был ее постоянный совет, – и помни это всегда, вспоминай об этом прежде, чем надеть рубашку! Я прямо сейчас слышу ее голос, господин Петерсон, и вижу ее лицо, озаренное утренним солнцем.

Внезапно Петерсон наклонился к Драммонду.

– Молодой человек, мы должны понять друг друга. Вчера вечером вы встряли в мои планы, а мне не нравятся люди, которые делают так. Вы отобрали у меня нечто, важное для меня. Вы сделали это дерзко и нагло. Разбив лампочку выстрелом из револьвера, вы продемонстрировали находчивость. Сломав челюсть Генри Лэкингтона в двух местах, проявили силу. Это качества, которые я ценю, Драммонд, очень ценю. Мне будет жаль, если этот мир лишится вашего присутствия.

Драммонд пристально уставился на Петерсона, открыв от удивления рот.

– Мой уважаемый гость, вы меня сразили наповал! Вы обвиняете меня в том, что я сбежал из шоу про Дикий Запад? – Он ткнул пальцем в Петерсона. – Вы пересмотрели вестернов, как мой слуга Джеймс. У него только револьверы и команчи на уме!

Лицо Петерсона было абсолютно безразлично, не считая едва заметной улыбки.

– Наконец, капитан Драммонд, вы утащили половину листа бумаги, которую я требую, – и похитили дорогого старого друга моей семьи, который находится теперь в этом доме. Я хочу документ и старого друга, пожалуйста, и если вы позволите, прямо сейчас.

Драммонд пожал плечами покорно.

– Есть что-то в вас, господин Петерсон, что мне нравится. Будь я девушкой – непременно влюбился бы в вас! Настолько решительный человек и настолько выдержанный! Уверен, когда вы наконец освободите ум от навязчивых идей и галлюцинаций – мы станем настоящими друзьями.

Петерсон все еще сидел неподвижно, но уже постукивал пальцами по колену.

– Скажите мне, – продолжал Хью, – почему вы позволили этому негодяю, которого вы приняли за меня, столь хамски отнестись к вам? Мне кажется, вам следовало немедленно обратиться в полицию!

– К сожалению, пуля, предназначнная для него, прошла мимо, – ответил Петерсон небрежно. – Жаль, потому что она решила бы проблему целиком и сразу.

– Такие методы недостойны вас, – пробормотал Хью. – Такие методы, господин Петерсон, незаконны, вы знаете. Это же самосуд! Я могу предложить вам выпить?

Петерсон вежливо отказался.

– Спасибо, не сейчас. – Он поднялся. – Не раньше, чем вы вернете мне мое! – заявил он.

– Все еще упорствуете в своем заблуждении, как я вижу! – заметил Хью с улыбкой.

– Все еще упорствую. Я жду и бумагу, и человека до шести часов сегодня вечером по адресу 32 А, Бернерс-стрит; и возможно, я бы даже сказал вероятно, если вы их вернете, я решу не убивать вас.

Хью усмехнулся.

– Ваша выдержка и ваши манеры поражают меня. Вы действительно не передумаете и не выпьете?

– Если вы не вернете человека и документ к указанному часу, к моему прискорбию, вас, вероятно, придется убить. Вы слишком агрессивный молодой человек, капитан Драммонд, я боюсь, не очень тактичный.

Он говорил печальным тоном, надевая перчатки. Когда он добрался до двери, то сделал паузу, затем продолжил:

– Я боюсь, что мои слова не будут иметь большого эффекта, но эпизод вчера вечером понравился мне. Я хотел бы сохранить вас. Это признак слабости, мой юный друг, который я сам рассматриваю с изумлением, но тем не менее это так. Так что предупреждаю: возвратите мою собственность и оставьте Англию в течение нескольких месяцев. – Его взгляд, казалось, впился в мозг капитана.

– Вы вмешиваетесь в дела, – продолжал он мягко, – о которых не имеете представления. Муха в коробке передач автомобиля была бы в большей безопасности, чем вы, если не уйдете с моей дороги.

Мягкий и тихий голос звучал так угрожающе, что Драммонд уставился на Петерсона удивленно. Это казалось наваждением, сном, галлюцинацией. Циничный блеск триумфа в глазах Петерсона разрушил это ощущение; было вполне ясно, что джентльмен неправильно истолковал молчание в ответ на свои речи.

– Ваша искренность столь же освежающа, как и ваши сравнения, – ответил Хью радушно. – Я дрожу, думая о той бедной маленькой мухе, господин Петерсон, особенно учитывая, в каком состоянии находится коробка передач вашего автомобиля, с вашим чудесным шофером.

Драммонд проводил посетителя к выходу. Из другого конца холла на все это смотрел Денни, делая вид, что чистит от пыли книжные полки. Лицо слуги было невозмутимо. Хозяин просто провожает обычного посетителя, а что тут такого?

И тут из глубины комнаты, у входа которой стоял Денни, донесся стон. Лицо Драммонда на миг нахмурилось, а Петерсон многозначительно заметил.

– Инвалид в доме? Как неудобно! – Он положил руку на мгновение на руку капитана. – Боюсь, что вы собираетесь выставить себя дураком. И это будет такая жалость! – Он повернулся к лестнице. – Не беспокойтесь, пожалуйста; я могу дойти до двери сам!

Хью возвратился в свою комнату и закурил глиняную трубку, усевшись в любимое кресло, где Джеймс Денни нашел его пять минут спустя. Капитан засунул руки глубоко в карманы и сидел, скрестив ноги, глядя в окно. Джеймс спросил Хью о ланче дважды без результата и наконец, будучи послан к черту, обиженно удалился на кухню. Драммонд не строил иллюзий относительно своей безопасности. Недооценка противника никогда не была его характерной ошибкой, ни на ринге, ни во Франции, и у него не было намерения делать ее теперь. Человек, который мог похитить американского миллионера и накачивать его наркотиками, пока тот не стал немногим больше, чем ребенок, и затем использовать тиски, чтобы заставить несчастного подписать какие-то бумаги, вряд ли окажется чрезмерно щепетильным в будущем. На самом деле свист той пули все еще звучал в его ушах.

Чтобы разобраться в ситуации и сконцентрировать свой разум, Драммонд прибег к старой уловке, начав разговаривать шепотом сам с собой. Смешно, но часто это работало.

– Одно из двух, – заметил он, взмахнув курительной трубкой. – Дать им бумагу или не дать. Отдать – идиотизм. Нелепость и абсурд. Поэтому – ответ номер два.

Он повторно скрестил ноги и выбил трубку на ковер. Потом позвонил в звонок.

– Джеймс, – сказал он вошедшему Денни, – возьмите листок бумаги и карандаш и сядьте за стол. Я собираюсь подумать, и я не хотел бы пропустить что-нибудь важное.

Слуга сел, ожидая дальнейших распоряжений.

– Во-первых, – заметил Драммонд, – они знают, где Поттс.

– Сэр?.. – пробормотал Денни, сунув в рот карандаш.

– Не глупите. Конечно, знают. И не прерывайте меня, ради Бога. Два… Они попытаются получить Поттса. – Да, сэр, – ответил Денни, деловито строча в блокнот.

– Три… Они не получат Поттса. А Поттс скоро заговорит! Неплохой анализ?

– Все четко, как в армии, сэр, – согласился Дэнни, причмокнув.

Хью посмотрел на него с неудовольствием.

– Опять это причмокивание, Джеймс, – скривился он. – Теперь вы должны сделать кое-что еще. Выгляните в окно, на месте ли наш соглядатай?

Слуга произвел длительное исследование и наконец объявил, что не увидел вражьего агента.

– Это доказывает окончательно, что он там, – заметил Хью. – Запишите, Джеймс: пункт четыре – «Из-за присутствия наблюдателя Поттс не может покинуть дом незамеченным».

– Мы тоже, сэр, – начал было Джеймс, но тут Хью уставился на камин с внезапным светом озарения в глазах.

– Эврика, Джеймс! Я понял… Пять – «Поттс должен покинуть дом незамеченным». Он нужен мне Джеймc. Нужно переправить его в мой дом на реке, и вы должны позаботиться о нем.

– Да, сэр, – ответил Джеймс покорно.

– И чтобы он оказался там, мы должны избавиться от наблюдателя. Как мы можем избавиться от этого типа? Как, Джеймс, я спрашиваю вас? Да просто дав ему понять, что наблюдать более не за кем! Надо, чтобы он решил, что Поттса здесь нет!

– Я понимаю, сэр, – подтвердил Джеймс.

– Нет, вы ничего не поняли. Теперь бегите, Джеймс, и передайте мое приглашение господину Дарреллу. Попросите, чтобы он пришел. Скажите, что мне нужно его видеть.

Джеймс поднялся, и Драммонд слышал, что он отправился в соседнюю квартиру на том же этаже. Послышался ропот голосов, и вскоре после этого его слуга возвратился.

– Он принимает ванну, но он придет, как только закончит. – Он передал сообщение и выдержал ожидание. – Что-нибудь еще, сэр?

– Да, Джеймс. И даже много. Но прежде всего – кружка пива.

Когда дверь закрылась, Драммонд поднялся и принялся шагать взад и вперед по комнате. План, который он придумал, был прост, но Драммонд был человеком, который верил в простоту.

– Петерсон не приедет сам… как и наш эстет Генри. Поттс давно не был в деревне, так что все хорошо. И если не выйдет… Хуже, чем сейчас, все равно не будет. Положусь на удачу! – он все еще рассуждал вслух, когда Питер Даррелл ошел в комнату.

– Могу ли я помочь? Я слышу, что вы выбираете наилучшее решение.

– Да, Питер, даже несмотря на твой идиотский халат. Мне нужна твоя помощь!

– Всегда пожалуйста, дружище! Что я могу сделать?

– Ну, в первую очередь, посмотри на зверушку.

Он отвел Даррелла в комнату американца. Миллионер посмотрел на них бессмысленным взглядом, и Даррелл отскочил в ужасе и изумлении.

– Мой Бог! Что с ним?

– Я дал бы много, чтобы знать, – мрачно сказал Хью. Потом улыбнулся успокоительно неподвижному человеку и отправился с Даррелом в гостиную.

– Сядь, Питер, – распорядился он. – Выслушай меня внимательно, вопросы потом.

В течение десяти минут он говорил, в то время как его компаньон слушал молча. Молодой хлыщ в дорогом халате куда-то исчез. На его месте сидел человек с острым лицом, кивающий в знак согласия при осознании того или иного вопроса. Так он всегда слушал своего командира, капитана Драммонда, перед наступлением – внимательно и вдумчиво.

Когда Хью закончил, то спросил:

– Ты сделаешь это, старик?

– Конечно! Но разве не лучше, командир, собрать двух или трех из наших ребят и ввязаться в дело всерьез? – проговорил он умоляюще. – У меня как раз есть свободное время!

Драммонд покачал головой решительно.

– Нет, Питер, не в этот раз. Мы противостоим большой силе; и если ты хочешь в это ввязаться, тебе хватит приключений на пятую точку на сто жизней вперед. Но на этот раз никакого шоу – все должно быть тихо, но эффективно!

Даррелл поднялся.

– Ну и ладно. Посмотрим на этих людей и покажем себя.

– Не сегодня, – сообщил Хью. – На сегодня у меня аншлаг.

Как только Даррелл вышел, Драммонд вызвал Джеймса.

– Сегодня, Джеймс, вы и госпожа Денни уедете отсюда и поедете в Паддингтон. Выйдите через парадную дверь, и если за вами будет «хвост», а он будет, делайте равнодушный вид, как ни в чем не бывало. Добравшись до вокзала, возьмите билет в Челтнхем, попрощайтесь с супругой страстным тоном и умоляйте ее не опаздывать на следующий поезд на этот волшебный курорт. Вы можете даже говорить пренебрежительно о ее больной тете в Вестбурне, которая одна препятствует тому, чтобы ваша замечательная жена сопровождала вас. Затем, Джеймс, садитесь на поезд до Челтнхема и поезжайте туда. Вы проведете там пару дней, не забывая, что вы – женатый человек, даже если пойдете в кино. Потом возвращайтесь и ждите распоряжений. Ясно?

– Да, сэр! – Джеймс щелкнул каблуками.

– А пока… Ваша жена… У нее есть сестра или еще родня где-нибудь поблизости?

– Парализованный кузен в Камберуэлле, сэр!

– Великолепно. Она навестит больного кузена – если она может переносить его, – и затем она должна поехать на метро в Илинг, где она возьмет билет в Горинг. Я не думаю, что у кого-то хватит терпения следить за ней все это время. А в Горинге пусть она ждет сразу двух гостей. – Он сделал паузу и зажег сигарету. – Вот так. Как я сказал вам только что, игра началась. Теперь просто повторите то, что я сказал вам.

Он выслушал, как его слуга пересказал инструкцию, и кивнул одобрительно.

– А есть болваны, которые говорят, что армия отшибает мозги! – пробормотал он. – Четыре года назад не смог бы рассказать и пару слов, ничего не напутав!

Он отпустил Денни и сел за стол. Сначала он достал загадочный обрывок листа бумаги из кармана и поместил его в конверт, запечатал его тщательно. Потом он поместил его в другой конверт, с сопроводительным письмом в банк, прося их сохранить вложение в целости.

Затем он взял лист почтовой бумаги и, напрягая все свое остроумие, принялся сочинять документ, который заставлял его ухмыляться. Это свое сочинение, которое он также приложил в запечатанном конверте, он снова адресовал своему банку. Наконец, он запечатал что-то, разместил в кармане.

В течение следующих двух часов он, по-видимому, нашел, что ничего нет лучше, чем съесть отлично жаренную отбивную, приготовленную госпожой Денни, в компании гостя, кое-как управляющегося с пудингом. Затем, с отъездом Денни в Паддингтон, который совпал с возвращением Питера Даррелла, на Хэлф-Мун-стрит закипела деятельность. Но протекала она в пределах дома, на улицу не выплескиваясь. Джентльмен, за которым приставили следить наблюдателя, не появлялся. Его приятель последовал за Денни в Паддингтон. Драммонд не выходил, наблюдатель начинал скучать.

Приблизительно в 16:30 наблюдатель отметил, что кто-то покинул дом. Но это был только великолепно одетый молодой человек, хлыщ, назвавшийся Дарреллом.

Солнце клонилось к закату, и тени удлинялись, когда подъехало такси. Наблюдатель подобрался ближе и остановился со слабой улыбкой, поскольку увидел, что двое мужчин вышли из машины. Первый был безупречным Дарреллом. Другой был незнакомец, и оба были, очевидно, пьяны в стельку.

– Прикинь, дружище! – медленно проговорил Даррелл. – Все уже качается и плывет…

Его спутник икнул согласно и прислонился к стене.

– Ага, – согласился он. – Это все юность. А потом только прах и пепел…

Шатаясь, они стали подниматься по лестнице, напевая что-то пьяными голосами. Мелодия их песнопения доносилась через окна и после того, как закрылась дверь.

Десять минут спустя наблюдателя сменили. Это было долгожданное облегчение: другой человек просто прошел мимо него. И с тех пор не происходило ничего интересного. Наблюдателю и в голову бы не пришло, что пьяные песни распевает один сидящий на стуле джентльмен, а Даррел и его приятель мирно сидят рядом. Трезвые.

Деятельность на Хэлф-Мун-стрит продолжалась внутри дома, а потом на дом опустилась тьма, и пришла тишина. Прошли десять часов, одиннадцать – все было тихо. Только в одиннадцать тридцать тихий звук заставил Драммонда напрячься. Звук донесся из кухни – и это был звук, которого он ждал.

Он быстро прошел в комнату, где неподвижно лежал больной. Там он включил маленькую настольную лампу, и с тарелкой манной каши в руке он повернулся к лежащему.

– Хирэм К. Поттс, – сказал он низким, внушительным тоном, – сядьте и возьмите тарелку с кашей. Вам нужно поесть. Я знаю, что это противно, но доктор сказал никакого алкоголя и почти никакого мяса.

В тишине, которая последовала, послышался скрип снаружи, и он снова стал пытаться накормить больного. – Манка, Хирэм, манка. Вкусная кашка. Поешьте, Поттс.

Его голос замер, и он медленно поднялся на ноги. В открытой двери стояло четыре человека, каждый с револьвером в руке. Причем револьверы выглядели несколько необычно.

– Что, черт возьми, здесь происходит? – закричал Драммонд неистово.

– Заткнитесь, – высокомерно потребовал главарь. – Это оружие бьет тихо. Если вы будете шуметь – умрете. Ясно?

Вены вздулись на лбу Драммонда, и он сдерживал себя с огромным усилием.

– Вы понимаете, что этот человек мой гость, и он болен? – сказал он, дрожа от гнева.

– Красноречивый вы наш! – глумливо заметил главарь. – Возьмите постельное белье, парни, и заткните рот нашему соловью!

Прежде чем он смог сопротивляться, во рту Драммонда оказался кляп, и его руки были связаны за спиной. Затем, беспомощный и бессильный, он наблюдал, как трое из них подняли человека с кровати и, заткнув ему рот, вынесли его из комнаты.

– Шевелись, падаль, – сказал четвертый, обращаясь к Хью, – ты присоединяешься к пикнику.

С яростью, горящей в его глазах, он спустился с похитителями вниз. Большой автомобиль подъехал, их втолкнули внутрь.

– Не забывайте, – сказал главарь Драммонду учтиво, – наши пистолеты с глушителями. Вы должны быть ниже травы тише воды.

Дорога до «Вязов» заняла час. В течение последних десяти минут Хью наблюдал за больным, который прилагал безумные усилия, чтобы освободиться от кляпа. Его глаза закатывались ужасно, вот он забился, словно в припадке, потом – затих.

Когда его занесли в закрытое помещение, он не боролся; он, казалось, погрузился в своего рода апатию. Драммонд следовал с достойным спокойствием и вскоре оказался в большой комнате.

Через мгновение или два вошел Петерсон, в сопровождении дочери.

– Ах! Мой юный друг, – начал Петерсон приветливо. – Я едва надеялся, что вы отдадитесь мне так легко.

Он обшарил рукой карманы Драммонда и достал револьвер и связку писем.

– Вашему банку… Конечно, конечно, не оно. Даже опечатано… Убери кляп, Ирма и развяжите ему руки. Мой дорогой молодой друг, вы причиняете мне боль!

– Я хочу знать, господин Петерсон, – сказал Хью спокойно, – по какому праву вы устроили это подлое и трусливое похищение! Мой друг, больной, из постели похищен в середине ночи, не говоря про меня!

С нежным смехом Ирма предложила ему сигарету.

– Mon Dieu! – заметила она. – Да вы глупы как пробка, мой дорогой Хью!

Драммонд посмотрел на нее холодно, в то время как Петерсон со слабой улыбкой открыл конверт. И стоило ему ознакомиться с содержанием этого конверта, как улыбка исчезла с его лица. И тут снизу донесся поток отборной брани, большая часть которой заставила бы покраснеть портового грузчика.

– Да за кого ты меня держишь, плоскомордый козел? Да ты вообще понял, на кого наехал?

– Я должен принести извинения за язык своего друга Маллингса, – застенчиво пробормотал Хью, – но вы должны признать, что у него есть некоторое оправдание. Он слегка перепил и мирно отсыпался у меня в гостях, и тут его похитили неизвестные грубияны.

В следующий момент в комнату ворвался бешеный субъект с горящими глазами. Его лицо было дико перекошено, и его рука была перевязана, из-под бинтов торчал большой палец, вымазанный красным.

– Что за дрянь?! – выл он неистово. – Что за чертовы бинты с чертовыми красными чернилами?

– Об этом вы должны спросить нашего друга! – сказал Хью. – У него весьма специфическое чувство юмора. Так или иначе, извольте оплатить счет.

В тишине, повисшей вслед за этим, Петерсон развернул бумагу и прочитал ее содержание, в то время как Ирма облокотилась ему на плечо.

Г-ну Петерсону, «Вязы», Годалминг.

Похищение пьяного демобилизованого солдата 5,0Ł s.0d

Выпивка для него – должная в количестве и качестве, 5,0Ł s.0d

Бутылка красных чернил 0,0Ł s.1d

Доплата за вредность 10,0Ł s.0d

ИТОГО

20,0Ł s.1d

Ирма расхохоталась.

– О! Но, Хью, восхитительный que vous êtes!

Но он не смотрел на нее. Он сверлил взглядом Петерсона, который с совершенно безразличным лицом уставился на него.

Глава четвертая,

в которой Драммонд проводит тихую ночь в «Вязах»

– Мне трудно решить, что делать с вами, молодой человек! – сказал Петерсон мягко после долгой паузы. – Я догадывался, что у вас грубоватый юмор.

Драммонд откинулся назад на своем стуле и смотрел на собеседника со слабой улыбкой.

– Я должен буду брать уроки у вас, господин Петерсон? Хотя я откровенно признаю, что не считал доселе признаком хорошего вкуса похищение мирного отставного офицера и его приятеля, приходящего в себя, извините, с большого бодуна!

Петерсон уставился на взъерошенного человека, все еще опирающегося на косяки двери, и после секундной паузы он наклонился вперед и нажал на звонок.

– Уведите отсюда этого человека, – сказал он резко слуге, который вошел в комнату. – Отправьте его спать. Я решу, что сделать с ним, утром.

– Ты, козлина, решишь?! – взвыл Маллингс, шагнув вперед сердито и сжав кулаки. – Ты вообще кто такой, решала? Что я хочу знать…

Тут Маллингс осекся, уставившись на Петерсона, как кролик на удава. Было что-то змеиное в серо-стальных глазах Петерсона, что-то безжалостно гипнотическое, что заставило бесстрашного старого вояку ощутить жуть. Маллингс вопросительно посмотрел на Драммонда.

– Сделайте то, что добрый джентльмен говорит вам, Маллингс, – сказал Хью. – Ложитесь спать. – Он улыбнулся успокоительно. – И если вы будете очень, очень хорошо себя вести, возможно, как большое удовольствие, он придет пожелать вам баиньки.

– Вот то, что я называю хорошими манерами, – заметил он, когда Маллингс и слуга ушли.

Он закурил сигару и задумчиво выпустил облако дыма.

– Хватит глупостй, – забрюзжал Петерсон. – Где Поттс?

– Тьфу, тьфу, – пробормотал Хью. – Вы удивляете меня. Я наивно идеализировал вас, господин Петерсон, представляя, что вы сильный, спокойный человек, который никогда не выходит из себя, и вот… Вы разочаровали меня в первые же дни знакомства!

На мгновение ему показалось, что Петерсон собирается ударить его, и его собственные кулаки сжались под столом.

– Я не стал бы, мой друг, – сказал он спокойно, – действительно я не стал бы. Поскольку, если вы ударите меня, я, несомненно, ударю вас. И это не сделает вас красивее.

Медленно Петерсон опустился на стул, и вены, которые выделялись на его лбу, вернулись к нормальному виду. Он даже улыбнулся; только постукивание пальцев по колену выдавало утрату самообладания. Кулаки Драммонда разжались, и он посмотрел украдкой на девушку. Она безучастно возлежала на диване, демонстрируя высокомерное безразличие.

– Предполагаю, что бесполезно спорить с вами, – проговорил Петерсон через некоторое время.

– Я был членом школьного дискуссионного клуба, – ответил Хью. – Но я никогда не был мастером крючкотворства. Предпочитаю прямоту и ясность.

– Вы, вероятно, понимаете по событиям сегодняшнего вечера, что я настроен всерьез.

– К сожалению, я так и подумал, – ответил Хью. – И если это лучшее, что вы можете сделать, я, на вашем месте, бросил бы это дело и занялся огородом.

Девушка хихикнула и закурила следующую сигарету. – Вы сделаете для нас грязную часть работ, Хью? – спросила она.

– Если вы сумеете посадить помидоры, я полью их с удовольствием, – пообещал Хью.

Петерсон поднялся и подошел к окну, встал недвижно, глядя в темноту. При всем своем напускном легкомыслии Хью понимал, что ситуация перешла в острую фазу. В доме не менее полудюжины головорезов ожидали приказа. Если Петерсон сочтет это необходимым – Драммонда убьют в ту же секунду. И Хью понимал, что это не преувеличение, не façon de parler, но простая правда жизни. Петерсону убить человека было не труднее, чем нормальному человеку прихлопнуть осу.

На мгновение в голову закралась трусливая идейка – выпрыгнуть в окно и скрыться в темноте. Но, во-первых, это противоречило самой натуре Драммонда, а во-вторых, Петерсон встал так, что в оконном стекле видел все, что происходит у него за спиной.

Непоколебимое намерение знать, что таит в себе зловещий разум Петерсона, вытеснило мгновенную слабость. События мчались так быстро, что у Драммонда едва хватало сил не упустить ничего из виду, последние двадцать четыре часа казались каким-то странным сном. Глядя на спину Петерсона и на курившую на диване девицу, Хью мрачно усмехнулся. Он вспомнил предыдущий вечер – и тиски… Конечно, демобилизованный офицер, который счел мир унылым, получил свое приключение. Но у Драммонда возникло проницательное подозрение, что чудеса и приключения только что начались.

Внезапный звук снаружи в саду заставил его насторожиться. Он увидел белый блик рубашки, и в следующий момент человек открыл окно и ввалился в комнату. Это был господин Бентон, и было вполне очевидно, что он искал утешение в бутылке.

– Вы нашли его? – требовательно спросил он, держась за руку Петерсона.

– Нет, – ответил Петерсон, высокомерно глядя на пьяного.

– Где он?

– Возможно, если вы спросите у друга своей дочери капитана Драммонда, он сможет сказать вам. Ради Бога, сядьте, не надо падать!

Он подтолкнул Бентона к стулу и вернулся к окну.

Девушка на диване происходящее попросту игнорировала.

– Мы, кажется, столкнулись с противоречием интересов, господин Бентон, – приветливо заметил капитан. – Наш хозяин никак не может избавиться от странной идеи, что я – разновидность бандита. Надеюсь, ваша дочь в порядке.

– О да, вполне, спасибо, – пробормотал Бентон.

– Передайте ей, что я собираюсь заскочить завтра, прежде чем вернусь в Лондон. Если она не против, конечно.

Петерсон, стоявший у окна, запустив руки в карманы, даже не обернулся.

– Вы предполагаете оставить нас завтра? – спросил он спокойно.

Драммонд встал.

– Автомобиль прибудет за мной к десяти часам, – ответил он. – Я надеюсь, что это не нарушит ваш семейный распорядок, – продолжал он, поворачиваясь к Ирме, которая смеялась, лакируя ногти.

– Vraiment! Но вы почти не погостили у нас, милый Хью, – она улыбнулась. – Мы действительно теряем вас так скоро?

– Я совершенно уверен, что буду более полезен для господина Петерсона дома, чем здесь, – заметил Хью. – Я мог бы даже привести его к скрытому сокровищу, которое, как он думает, я имею.

– Я рассматриваю этот вариант, – заметил Петерсон. – Но в данный момент я задался вопросом, не применить ли мне некоторые средства убеждения, чтобы получить всю информацию сразу?

Мимолетное видение искореженного, размозженного большого пальца вспыхнуло в памяти Хью, он еще раз услышал жуткий крик, прозвучавший в темноте в предыдущую ночь… А потом он улыбнулся и покачал головой.

– Думаю, что вы слишком хороший знаток человеческой натуры, чтобы пробовать подобные глупости, – заметил Хью глубокомысленно. – Видите ли, если вы не убьете меня, что пока явно не входит в ваши планы, завтра вам будет неудобно объяснять, что произошло.

На некоторое время воцарилась тишина, нарушенная коротким смешком Петерсона.

– Для своих лет вы и вправду умны, – заметил он. – Ирма, действительно ли синяя комната готова? Если так, скажите Луиджи показать ее капитану Драммонду. – Я покажу ему сама, – ответила красавица, поднявшись. – И затем я лягу спать. Mon Dieu! Мой Хью, но я нахожу вашу страну très ennuyeux.

Она стояла перед ним мгновение и затем направилась к двери, глядя на него через плечо.

Хью заметил, что мимолетная гримаса раздражения скользнула по лицу Петерсона, старый джентльмен явно не испытывал радости от такого финала. Но выражение это почти мгновенно исчезло, и Петерсон дружественно помахал рукой Драммонду, как будто эту ночь они провели за дружеской беседой. Потом дверь закрылась, и он последовал за Ирмой вверх по лестнице.

Дом был красиво обставлен. Хью не был знатоком искусства, но даже его неопытный глаз видел, что гравюры, висевшие на стенах, были редкими и ценными. Его ноги ступали по толстым коврам совершенно бесшумно; мебель выглядела изящно. Когда они поднялись наверх, пробили часы. Времени было всего три часа.

Девушка открыла дверь комнаты и включила свет. Она улыбнулась Хью. У него не было желания общаться с ней, но она встала прямо в проеме дверей, перегородив ему путь.

– Скажи мне, забавный уродец, почему ты такой дурак? – прошептала она.

Хью улыбнулся, и улыбка преобразила его лицо.

– Я запомню эти слова. Многие хотели сказать их, но до вас мало кто решался. Неплохое начало для долгой и крепкой дружбы, не правда ли?

Она наклонилась к Драммонду и затем, прежде чем он понял ее намерение, положила руку ему на плечо.

– Разве вы не понимаете, – прошептала она отчаянно, – что они убьют вас?

Она посмотрела куда-то в сторону и затем повернулась к нему снова.

– Бегите, вы, идиот… Бегите, пока не поздно. Если бы я могла заставить вас понять… Если бы вы только поверили мне! Бегите за границу; как можно дальше, скорее!

Она принялась трясти его.

– У вас милая семейка, – с улыбкой заметил Хью. – Я могу спросить, почему вы все так обеспокоены мной? Ваш почтенный отец дал мне тот же самый совет вчера утром.

– Не спрашивайте, почему, потому что я не могу сказать вам, – простонала она. – Только поверьте мне. Просто возможно, что, если вы скажете им, где американец, вы останетесь живы. Но если вы не скажете…

Внезапно ее руки опустились, огонь в глазах угас.

– Завтрак будет в девять, мой дорогой Хью. А теперь до свидания.

Он повернулся, когда она покинула комнату, немного озадаченный изменением ее тона. Наверху лестницы стоял Петерсон, молча наблюдая за ними…

В те дни, когда Драммонд командовал взводом, он делал много опасных вещей. Обычных радостей жизни младшего состава пехоты – таких, как штурмы вражеских укреплений и атаки, оказалось недостаточно для его аппетита. Он специализировался на специфических собственных трюках: трюках, которые сделали его авторитет среди подчиненных непререкаемым.

Но Драммонд был не дураком, и он понимал, что каждый трюк требует подготовки. Огромная физическая сила – большой актив, но она несет с ним определенные естественные недостатки. Во-первых, ее обладатель часто неуклюж: Хью тренировался во Франции, пока он не смог ползать по-пластунски бесшумнее, чем змея. Этому трюку его научил Ван Дик, голландский охотник.

Силачи частенько медлительны: Хью тренировался во Франции, пока не научился убивать человека голыми руками за секунду. Ояки, японец, стал его учителем в некоторых восточных хитростях, и в перерывах между боями он тренировался, пока на их спарринги с японцем не начали делать ставки на деньги.

И бывали ночи на передовой, когда его люди слышали странные звуки и, зная, что Драммонд в разведке, напряженно всматривались во тьму. Но они никогда ничего не видели, даже когда зеленые призрачные вспышки начинали шипеть в темноте, в сопровождении свистопляски теней. А потом вновь становилось тихо…

Возможно, патруль находил немца – со сломанной шеей, без следов ранений. Иногда не находили ничего. А вскоре Хью, ухмыляясь, уплетал завтрак со своими солдатами. Поэтому в Англии сегодня есть множество ветеранов, которые признают только двоих выше себя– короля и Хью Драммонда. И они охотно пожертвуют жизнью за любого из них.

Результатом стало то, что Драммонд избавился от страха настолько, насколько это вообще возможно для психически нормального человека…

Некая идея осенила его, пока он сидел на краю кровати, расшнуровывая ботинки, связанный с этой идеей риск ни на миг его не смутил. Исследовать дом показалось ему самой естественной затеей.

«Они подозревают меня. Во всяком случае, они знают, что я выкрал Поттса. Поэтому, даже если они поймают меня, я не ухудшу особо своего положения. И я мог бы найти что-нибудь интересное. Поэтому – вперед!»

Вопрос был решен. Ни колючая проволока, ни церковная анафема не остановили бы Драммонда, ни даже то, что немецкая передовая траншея была намного более безопасным местом для чужака, чем «Вязы» ночью. Последнего факта капитан пока не знал…

Когда он открыл дверь своей комнаты и выбрался на лестничную площадку, свет был выключен, и дом тонул во тьме. Воротник коричневого халата был поднят, и его ноги в одних носках беззвучно ступали по ковру. Словно тень скользил он во тьме, инстинктивным чутьем разведчика нащупывая путь. Время от времени он замирал и прислушивался, но тишину нарушали лишь тиканье часов и скрип рассыхающихся половиц.

На мгновение его силуэт обрисовался на фоне слабо освещенного окна; тут же мрак вновь поглотил его. Налево была комната, в которой он провел вечер, и Драммонд повернул направо. Отправляясь спать, он заметил дверь, покрытую тяжелым занавесом, за которой могла быть комната, которую Филлис Бентон описала при первом разговоре, – комната, где Генри Лэкингтон держал свои добытые нечестным путем сокровища. Тихо прокравшись через холл, Драммонд коснулся занавеса. Позади раздалось сердитое шипение…

Он отступил и оглянулся – но он ничего не увидел в темноте. Тогда он наклонился вперед и еще раз сдвинул занавес. Немедленно шипение раздалось снова, тоньше и злее, чем прежде.

Хью провел рукой по лбу, и рука стала влажной. Немцы и прочие двуногие исключались, что же шипело так злобно в темноте? Рискуя обнаружить себя, он достал из кармана крошечный ручной фонарик. Держа его далеко от его тела, включил свет. В центре луча, изящно танцуя на хвосте, подняла голову змея, кобра. На мгновение зловещий капюшон и бусинки глаз зачаровали его; но он тут же выключил фонарик и отступил. – Милая домашняя зверушка, – пробормотал он пересохшими губами. – Очковая кобра – забавный домашний зверек.

Ухватившись за перила, он перевел дух. Кобра больше не шипела, очевидно, ее не интересовали те, кто не пытался проникнуть на запретную территорию. Хью уже решил разведать занавешенный дверной проем снова, чтобы увидеть, возможно ли обойти змею, когда отчетливо услышал тихое хихиканье.

Хью ощутил ярость. Смеялся, безусловно, человек, потешавшийся над Хью. И ощущать себя балаганным шутом было неприятно.

Для Хью Драммонда, лишенного тщеславия, но знающего себе цену, быть осмеянным грязной свиньей, которую он мог задушить за полминуты, было невозможно! Его кулаки сжались, и он выругался шепотом. Максимально осторожно и бесшумно он начал подниматься по лестнице вверх, пока не понимая, с кем ему предстоит столкнуться.

Пройдя девять ступенек, он вновь услышал знакомый смешок. В тот же самый момент что-то свистнуло над его головой настолько низко, что почти коснулось волос, и лязгнуло о стену. Капитан инстинктивно пригнулся и рухнул на лестницу, оказавшись на четвереньках. К счастью, в темноте не было видно, как побагровело его лицо.

Он замер, добравшись до верха. Близко от себя он услышал чье-то тихое дыхание. Он услышал лишь очень слабый отзвук дыхания, но опытному разведчику этого было достаточно. Прыжок! Его руки сомкнулись на чьей-то шее. Теперь уже он тихо засмеялся.

Его противник был силен, но после минуты безмолвной борьбы он был похож на беспомощного младенца в руках Хью. Он задыхался и бормотал что-то бессвязное; тогда Хью сдавил ему горло. Противник вскрикнул, задыхаясь. Давление стальных пальцев слегка ослабло…

– Еще полдюйма, мой нежный юморист, – прошептал Хью в ухо противника, – и вашей шее конец. А так поболит пару дней и пройдет. Не смейтесь над добрыми людьми. Это опасно.

Затем, как призрак, он исчез в направлении своей комнаты.

– Интересно, кто это был, – пробормотал он себе под нос. – Так или иначе я не думаю, что он будет смеяться над кем-нибудь в ближайшее время.

В восемь утра здоровенный детина принес немного горячей воды и чашку чая. Хью наблюдал за ним через полузакрытые глаза и исключил его из списка. Его голова утопала в плечах; его короткая шея не выказывала следов ночного знакомства со стальными пальцами Хью. Когда слуга открыл жалюзи, свет озарил лицо опытного борца, и внезапно Хью сел в постели и уставился на него. – Господи! Вы же Джем Смит?

Человек повернулся и уставился на Хью.

– И что если так? – пробрюзжал он, и затем его лицо изменилось. – Да ведь ё-моё! Вот это да, это же молодой Драммонд!

Хью усмехнулся.

– Рад встрече, Джем. Что ты делаешь здесь?

Но человек не был настроен отвечать.

– Если вы не возражаете, сэр, – насупившись, ответил он. – Это касается только меня.

– Бросил игру, Джем? – спросил Хью.

– Это игра бросила меня, когда тот косоглазый Юнг Бэкстер тогда в Окстоне… Черт! Я своими руками свернул бы шею этой скотине… – тут слова у бывшего спортсмена закончились; осталась только площадная брань. И Хью, который знал настоящую причину дисквалификации Джема и период от задержания до выяснения обстоятельств за счет его величества, тактично промолчал.

Бывший спортсмен смотрел на Драммонда нерешительно. Наконец, он собрался с духом.

– Это не мое дело, – пробормотал он хрипло, – но ты – это один из реальных ребят, так что если бы я был на твоем месте, я бы тихонько свалил отсюда… Только я ни при чем, если что…

Хью улыбнулся.

– Спасибо, Джем. Между прочим, кто-нибудь ходит с перевязанной шеей этим утром?

– Перевязанная шея! – отозвался эхом громила. – Вот это прикол! Он не ходит! Он лежит! Встать не может! – И кто, я мог бы спросить, этот тип? – спросил Драммонд, размешивая чай.

– Да сам Петерсон, ё-моё! Еще чаю? Завтрак в девять.

Детина вышел, и Хью закурил. Челюсть Лэкингтона, теперь вот шея Петерсона – игра развивалась бурно. К Драммонду возвращался его буйный оптимизм.

– Хорошо, что я не убил их, – пробормотал он, ошеломленный. – А то все закончилось бы, а я еще ничего и не узнал!

Только Петерсон был в столовой, когда Хью спустился вниз. Он исследовал лестницу по пути, но не выяснил, что звякнуло о стену, пролетев над его головой. Не было и никаких признаков кобры возле занавешенной двери, только Петерсон, стоящий в солнечной комнате возле пузырящейся кофеварки.

– Доброе утро, – поприветствовал хозяина Хью. – Как дела? Ей-богу! Этот кофе хорошо пахнет.

– Наливайте сами! – фыркнул Петерсон. – Моя дочь еще не спустилась.

– Я сам редко встаю раньше одиннадцати! – хмыкнул Хью. – Она умница. Вам налить? – Он повернулся к хозяину и всплеснул руками.

– Боже! Господин Петерсон, ваша шея!

– Да! – буркнул Петерсон мрачно.

– Неприятно иметь жесткую шею. Смеешься над всеми… И вдруг…

Многозначительно замолчав, он принялся за свой завтрак.

– Любопытство намного хуже, капитан Драммонд. Это была опасная ситуация, я мог вас ненароком убить.

Они сверлили друг друга взглядом.

– Я думаю, что мог бы сказать то же самое, – ответил Драммонд.

– И да… и нет… – протянул Петерсон. – С момента, как вы оставили основание лестницы, я мог покончить с вами в любой момент. Если бы я принял решение прервать ашу жизнь, мой юный друг, у меня не было бы проблем с шеей.

Хью возвратился к своему завтраку беззаботно.

– Может быть. Но будь я не таким доброжелательным и осторожным по природе, у вас не было бы уже никаких проблем! – Он посмотрел на Петерсона критически. – Я склонен думать, что зря я проявляю излишнюю тактичность!

Хью вздохнул и выпил немного кофе.

– Вижу, что должен буду сделать это однажды… Между прочим, как наш друг Генри? Я полагаю, что челюсть все еще беспокоит его?

Петерсон, с кофейной чашкой в руке, посмотрел на дорогу.

– Ваш автомобиль прибыл раньше времени, капитан Драммонд, – сказал он.

– Однако, возможно, он может подождать две или три минуты, в то время как мы внесем ясность в некоторые вопросы. Мне не нравится эта игра втемную.

Петерсон повернулся к солдату.

– Вы сознательно отказались от моего совета, решив бороться со мной и интересами, которые я представляю. Пусть будет так. С этого времени маски сняты. Вы ввязались в это дело ради духа приключения при подстрекательстве соседской девчонки. Она, дуреха, переживает за своего папашу алкоголика. Она попросила, чтобы вы помогли ей – вы согласились; и удивительно, но вы добились некоторого успеха. Я восхищен вами. Приношу извинения теперь за то, что похитил вас вчера вечером; вы – тип человека, которого нужно или убить, или оставить в покое. – Он опустошил свою кофейную чашку и тщательно отрезал конец сигары. – Вы – тип человека, который упорно следует избранному пути. Вы полностью в темноте; вы понятия не имеете, чему вы противостоите. – Он улыбнулся мрачно и повернулся резко в сторону Хью. – Вы идиот! Вы молодой дурак. Вы действительно предполагаете, что можете победить меня?

Солдат поднялся и встал перед ним.

– У меня есть пара замечаний, которые я хочу сделать, – ответил он, – и затем мы могли бы считать беседу оконченной. Я не прошу ничего большего, чем снять маски, хотя, зная ваши грязные методы, опасаюсь, что придется запачкаться. Как вы заметили, я пребываю в темноте относительно ваших планов, но у меня есть довольно правдоподобная гипотеза о природе того, чему я противостою. Люди, которые могут использовать тиски для пытки беззащитного человека, в моем табеле о рангах ниже дикаря-каннибала. Так что вы и ваша свора для меня – образчик отбросов рода человеческого. Попытавшись меня запугать, помните, мерзавец, – это вы предложили снять маски! – Драммонд зажег сигарету и уставился на Петерсона, словно видел его впервые.

– И еще. Вы любезно предупредили меня об опасности; позвольте мне дать вам небольшой совет в свою очередь. Я собираюсь бороться с вами. Если я смогу, то разрушу ваши планы. Но если что-нибудь произойдет с мисс Бентон, тогда, Петерсон, я достану вас, так или иначе, и убью вас собственными руками.

В течение нескольких минут стояла тишина, затем Драммонд отвернулся, усмехнувшись.

– Довольно мелодраматическое начало дня, – заметил он легкомысленным тоном. – Напряженное утречко. Мое почтение вашей очаровательной дочери, а также господину со сломанной челюстью. Мы встретимся снова в ближайшее время?

Он замер у двери и оглянулся.

Петерсон все еще стоял за столом, с равнодушным выражением лица.

– Очень скоро встретимся, молодой человек, – спокойно добавил хозяин. – Очень скоро…

Хью вышел в теплый солнечный свет утра и поздоровался со своим шофером.

– Выезжайте на главную дорогу, Дженкинс, и ждите меня у входа в следующий дом. Я скоро.

Через сад он направился к калитке, которая вела в «Лиственницы». Филлис! Мысль о ней пела в его сердце, исключая все остальное. Всего несколько минут с нею; просто прикосновение ее руки, слабый запах ее духов… и затем назад к игре.

Он почти добрался до ворот, когда на его пути с треском ветвей возник из подлеска Джем Смит. Его естественно румяное лицо было белым, и он озирался вокруг жутким взглядом.

– Господи! Сэр, – кричал он, – осторожно! Вы не видели это?

– Это… Что, Джем? – спросил Драммонд.

– Зверюга сбежала! Если кто попадется… – Он оставил предложение незаконченным и вслушался. За домом раздались рык и рев; лязг металла, грохот ударов массивного звериного тела о стальные прутья клетки.

– Поймали! – пробормотал Джем, вытирая пот со лба.

– У вас, кажется, есть миленькая коллекция домашних животных, – заметил Драммонд, пожимая руку экс-спортсмену на прощание. – Что это было за милое создание природы?

Экс-борец посмотрел на него насупленно.

– Прошу прощения, сэр. Это не ваше дело. Если бы я был вами, я не стал бы пытаться узнать.

Мгновение спустя он исчез в кустах, и Драммонд оказался предоставлен самому себе. «Конечно, веселое домашнее хозяйство, чудесное местечко, – размышлял он. – Просто санаторий!»

Тут он увидел фигурку в соседнем дворе и забыл обо всем; открыв калитку, он кинулся к Филлис Бентон.

– Я слышала, что вы здесь, – сказала она серьезно, протянув ему руку ему. – Я не находила себе места с тех пор, как отец сказал мне, что видел вас.

Хью сжал ее маленькую руку в своей медвежьей лапище и улыбнулся девушке.

– Я таю… – ответил он. – Просто таю, как снег на солнце… Не привык, чтобы обо мне волновались, но думаю, что мне скорее нравится …

– Вы – самый невозможный человек! Как вы провели эту ночь?

– Беспокойно.

– Но зачем вы пришли туда вообще?! Разве вы не понимаете, что, если что-нибудь случится с вами, я никогда не прощу себе этого?!

Капитан улыбнулся успокоительно.

– Не волнуйтесь, милая девочка. Несколько лет назад старый цыган предсказал мне, что я должен умереть в своей постели от старости и чрезмерного потребления некачественного портвейна… На самом деле причина моего визита в их обитель была довольно смешной. Они похитили меня в середине ночи с солдатом-ветераном моего старого батальона, который был, к сожалению, в стельку пьян и отсыпался у меня!

– О чем вы говорите? – недоуменно спросила она.

– Они думали, что это бедняга американец, а несчастный Маллингс был слишком пьян, чтобы отрицать это. На самом деле не думаю, что они спрашивали его мнение. Жалкое зрелище… – Хью усмехнулся.

– Вы великолепны! – вскричала девушка. – И где был американец?

– В безопасности, в соседней квартире, c Питером Дарреллом, дорогим моим старым другом. Вы должны познакомиться с Питером, он потрясающий человек… – Драммонд посмотрел на нее глубокомысленно. – Нет… – добавил он, поразмыслив. – Не уверен, что позволю вам встретить Питера. Вам он мог бы понравиться слишком сильно; и он – любвеобильный мужчина.

– Не будьте смешны… – девушка зарделась. – Скажите мне, где американец теперь?

– В многих милях от Лондона. Я думаю, что мы не будем развивать эту тему. Ради вашей же безопасности. – Вы узнали что-нибудь? – потребовала она нетерпеливо.

Хью покачал головой.

– Ничего. За исключением того, что ваши соседи – симпатичная группа законченных негодяев, какой я и не чаял встретить в реальном мире.

– Но вы сообщите мне все, как только узнаете! – она умоляюще коснулась его руки. – Вы знаете, что под угрозой мой отец! Но вы знаете!..

– Я знаю… – ответил он серьезно. – И я сообщу все, что узнаю. И тем временем я хочу, чтобы вы бдительно следили за тем, что происходит по соседству, и сообщали мне что-либо важное, посылая сообщения в Молодежный спортивный клуб. – Он задумчиво закурил.

– Мне кажется, что они чувствуют себя настолько уверенно, что собираются сделать фатальную ошибку, недооценивая противника. Поживем – увидим, – он повернулся к ней с предательским блеском в глазах. – Так или иначе господин Лэкингтон теперь знает, что не стоит причинять вам никакого вреда.

– Скотина! Как я ненавижу его! – среагировала Филлис на фамилию Лэкингтон. Потом она посмотрела на Драммонда и, внезапно изменив тон, сказала: – Я не знаю, стоит ли это упоминать, но вчера во второй половине дня четыре человека приехали в разное время в «Вязы». Они были по виду болтуны из Гайд-парка, кроме одного, кто был похож на почтенного рабочего человека.

Хью покачал головой.

– Что это значит?.. Однако лишней информации не бывает. Сообщайте мне обо всем подобном в клуб.

– Доброе утро, мисс Бентон, – голос Петерсона заставил Драммонда резко обернуться, едва сдержав ругательство.

– Наш бесценный друг, капитан Драммонд, привез вчера с собой симпатичного молодого человека, но забыл его у меня сегодня!

Хью прикусил губу с раздражением. Он забыл про Маллингса!

– Я послал его к вашему автомобилю, – продолжал Петерсон учтиво, – что было, надеюсь, правильной процедурой. Или вы хотели подарить его мне как домашнее животное?

– Оглядевшись, господин Петерсон, думаю, что у вас уже есть достаточно домашних питомцев, – заметил Хью. – Полагаю, что вы заплатили ему деньги, которые вы должны ему.

– Я выделю их ему в моем завещании, – заметил Петерсон. – Если вы поступите так же, несомненно, он получит их от одного из нас рано или поздно. И… Мисс Бентон, ваш отец поправился?

Девушка нахмурилась.

– Нет.

– Тогда я навещу его. Пока, до свидания.

Он пошел к дому, а они молча смотрели ему вслед. Когда он уже вошел в дом и открыл окно гостиной, Хью прокричал:

– Вы предпочитаете «Хорс Эллимен» или обычный бренди? Я пошлю вам бутылку для лечения шеи!

Петерсон обернулся.

– Не беспокойтесь, капитан Драммонд. У меня есть свои собственные средства, которые намного более эффективны.

Глава пятая,

в которой проблема возникает в Горинге

– Как прошла ночь, Маллингс? – спросил Хью, садясь в автомобиль.

Ветеран застенчиво усмехнулся.

– Я не знаю, что за игру они ведут, но компания та еще. Они – самый отвратительный сброд, хуже не придумаешь.

– Сколько головорезов вы насчитали?

– Я видел шестерых, сэр; но слышал еще несколько голосов.

Автомобиль остановился возле почтового отделения, и Хью вышел. Была одна или две вещи, которые он собирался сделать в Лондоне прежде, чем ехать в Горинг, поэтому он решил отправить телеграмму Питеру Дарреллу, чтобы тот не волновался. Сказалась его неопытность. Ему и в голову не пришло, что посылать телеграмму не всегда безопасно. И таким образом можно считать счастливой случайностью, что человек, бездельничающий на почте, пробудил в нем подозрения. Это был совершенно обычный человек, болтавший о чем-то с телеграфисткой; но как только Хью собрался заполнять бланк телеграммы, незнакомец вдруг замолчал, нацелив на Драммонда цепкий взгляд. А потом отвел его. Слишком быстро…

Хью усмехнулся и после мгновения нерешительности продолжил составлять короткий текст. Он писал его печатными буквами для дополнительной четкости; нарочито сильно нажимая на карандаш. С готовым вариантом он отправился к окошку телеграфистки.

– Сколько времени займет доставить послание в Лондон?..

Девушка буркнула что-то не слишком приветливо. Драммонд, отвлекший ее от милой болтовни, явно не вызвал у юной дамы симпатии. Она не выразила раздражения прямо, и Хью уважал ее за сдержанность.

– Тогда не стоит беспокойства. Доброго утра и хорошего дня…

Он направился к выходу, и вскоре после этого его автомобиль уже мчался по улице. Ему хотелось бы остаться и увидеть результат этой небольшой шутки, но, как часто бывает, воображение лучше, чем действительность. Он ухмылялся всю дорогу до Лондона, тогда как фактически все закончилось просто и быстро.

Внезапно для юной телеграфистки ее собеседник решил, что также пошлет телеграмму. И затем, после долгой паузы, она услышала со скамьи для заполнения бланков несколько непечатных слов и слово «Черт!».

Милый джентльмен выскочил на улицу, и больше она никогда не увидела его.

Кроме того, об этом нужно сожалеть, этот совершенно обычный человек солгал немного позже в тот же день, отчитываясь перед человеком, у которого болела шея. Но иногда ложь более тактична, чем правда, притом, что единственный результат трудов его утра состоял в том, чтобы расшифровать телеграмму, адресованную в «Вязы», которая содержала загадочное замечание: «Смех без причины опасен для шеи». Таким образом, он солгал, проявив мудрость…

Но хотя Драммонд хихикал про себя, пока автомобиль мчался по сельской дороге, он обдумывал дальнейшие планы и был далек от глупого бахвальства. В течение четырех лет он играл в одну игру, где никакие ошибки не были позволены. Небольшой инцидент в почтовом отделении помог ему сориентироваться в новой ситуации и обрести уверенность в том, что он сумеет избежать ловушек впредь. То, что он выиграл сейчас, было удачей, а не его заслугой, и он был слишком проницателен, чтобы не понимать этого. Теперь он был на прицеле и не мог полагаться на слепую удачу.

Один и практически не подумав, он бросил вызов банде международных преступников: банде, не признающей никакой морали, и притом банде управляемой преступным гением. И пока Хью не имел представления ни о масштабах деятельности этой банды, ни о ее реальных целях. Знай он все это, возможно, присущий ему оптимизм сменился бы апатией и унынием. Но он не знал и искренне радовался своим маленьким победам. Можно ли было найти лучший спорт в этом мире, с его конфликтами и коррупцией, чем бросить этому Злу вызов? Можно ли было найти нечто более вдохновляющее?

– Я боюсь, Маллингс, что этот доброжелательный джентльмен, с которым мы провели прошлую ночь, аннулировал свои обязательства, – проговорил он, когда автомобиль остановился перед клубом. – Он отказался оплачивать счет, который я предоставил ему от вашего лица. Подождите меня пару секунд!

Вернулся он с чеком.

– Подойдите к парню в черном пальто за углом, он обналичит.

Маллингс поглядел на чек.

– Пятьдесят фунтов стерлингов, сэр! Это слишком много, сэр…

– Трудящийся, Маллингс, достоин пропитания. Вы помогли мне очень сильно. Возможно, вы потребуетесь мне снова. Как мне найти вас?

– Тринадцать, Грин-стрит, Окстон, сэр, я всегда готов помочь, сэр. В любое время, сэр, когда вы захотите видеть меня, я хотел бы приехать только ради спорта…

Хью усмехнулся.

– Молодец. И это может случиться раньше, чем вы думаете.

Драммонд, смеясь, отправился в клуб, а бывший солдат смотрел ему вслед. Потом повернулся к шоферу и задумчиво сказал:

– Побольше бы таких, как мистер Драммонд, а не таких, – он махнул рукой в сторону проезжавшего мимо авто, набитого вульгарно выглядящими юнцами и девицами из высшего общества…

После чего ветеран вышел из машины и отправился искать парня в черном пальто.

В молодежном спортивном клубе Хью Драммонд налегал на пиво, коим издавна был славен этот достойный кабак. И в интервалах между кружками восхитительного напитка он пытался решиться важный вопрос: должен ли он в обозримом будущем общаться с полицией по данному вопросу? Он чувствовал, что это его долг гражданина. Но что он мог сказать? Он смутно представлял себе, как поведут себя чиновники Скотланд-Ярда, но у него было неопределенное ощущение, что там его ждет долгая волокита.

– Кроме того, дорогой старый пень, действительно ли я сам – добропорядочный гражданин? – пробормотал он, обращаясь к портрету основателя клуба, который выпил целый погреб вина и от того умер. – По скольким статьям меня можно посадить за похождения последних дней?

Драммонд вздохнул глубоко и осмотрелся по сторонам. Официант продавал первые выпуски вечерних газет, и Хью подозвал его, чтобы ознакомиться с прессой. Его разум был все еще занят проблемой, и почти механически он посмотрел заголовки. Крикет, гонки, последнее дело о разводе и последняя забастовка – все обычные заголовки, все как всегда. И тут по его глазам резанул заголовок.

СТРАННОЕ УБИЙСТВО В БЕЛФАСТЕ

Человек, тело которого было обнаружено при столь специфических обстоятельствах около доков, был идентифицирован как господин Джеймс Грейнджер, личный секретарь господина Хирэма Поттса, американского мультимиллионера, в настоящее время пребывающего в Британии. Несчастный, чья голова была почти отделена от тела, по-видимому, прибыл на место трагедии вчера, выполняя поручение господина Поттса. Что он делал в местности, в которой был найден, является тайной. Мы понимаем, что господин Поттс, который недавно был нездоров, возвратился в «Карл– тон» и расстроен из-за внезапной трагедии. Полиция уверена, что они вскоре выйдут на след убийцы, хотя это затруднительно из-за большого количества криминального элемента в данной местности. Очевидно, что поводом для убийства стал грабеж, поскольку карманы убитого пусты. Но самая специфическая черта этого экстраординарного случая – забота, которую проявил убийца, чтобы предотвратить идентификацию тела. С каждого предмета одежды, включая носки, были удалены бирки, и только небрежность преступника, пропустившего счет портного во внутреннем нагрудном кармане пальто господина Грейнджера, позволила опознать труп…

Драммонд положил газету на колени и посмотрел иронически на безнравственного основателя клуба.

– Черт побери и раздери! Петерсон должен заседать здесь в комитете. Поистине, я верю, он мог оживить этот клуб!

– Вы заказывали что-нибудь, сэр? – официант остановился возле капитана.

– Нет, – хмыкнул Драммонд, – но я исправлю это упущение. Еще одна большая кружка пива.

Официант отбыл, и Хью вновь взял газету.

– «Мы понимаем, что господин Поттс, который недавно был нездоров, возвратился в “Карлтон”…» Очень интересно… – Он зажег сигарету и откинулся назад на стуле. – У меня было впечатление, что господин Поттс безопасно отлеживается в постели, потребляя пудинг из манки, в Горинге. Это требует проверки.

– Прошу прощения, сэр, – отвлек его от рассуждений вслух официант, ставя пиво на стол.

– Напротив, это я прошу прощения, – засмущался Хью. – Новости оправдали мои самые лучшие ожидания. И как дополнительное доказательство моей доброй воли я хотел бы, чтобы вы обеспечили междугородный вызов 2 X Горинг.

Несколько минут спустя Драммонд был в телефонной будке.

– Питер, я редко бывал так рад слышать ваш голос. Все хорошо? Хорошо! Не упоминайте имен. Наш гость на месте? Устал от молочных каш? Уговорите его? Питер. Скажите, что это осетровая икра. Вы читали газеты? В Белфасте интересные события, которые касаются нашей компании. Я подъеду позже, и у нас будет знахарь. – Он повесил трубку и вышел из будки. – Если, Алджи, в газете написано, что некто в одном месте, а вы точно знаете, что он в другом… Что вы станете делать? – спросил он у человека, просматривавшего ленту телетайпа… – Пристрелю редактора? – пробормотал Алджи Лонгуорт. – Присаживайся и давай выпьем!

– Вы просто находка, Алджи. Надежны, как скала. Вам нужна работа?

– Что за работа? – подозрительно спросил он.

– Так не пойдет, дорогой друг! Черт побери, вы отлично знаете меня!

– Трудно разобраться, что к чему в наше время, – отметил Лонгуорт уныло. – Многие заняты невесть чем. Что это за работа?..

Вместе они отправились завтракать, но их беседа затянулась и продолжалась еще долго и после того, как завтрак был съеден.

– Дружище! – исступленно твердил Алджи. – Старина! Ты не представляешь, как ты меня обрадовал! Записывай меня в группу. И тут еще Тоби Синклер суетится без толку, напрашиваясь на неприятности. Цепляй и его! – Тащи его сюда, Алджи, – распорядился Хью, поднявшись. – И скажи ему держать рот на замке. Я бы пошел с тобой, но пора выручать бедняжку Поттса. Предпочитаю, чтобы он плакал на моем плече. Я успел к нему привязаться. Выйду на связь через день или два.

Задумчиво улыбаясь, Драммонд прогуливался вдоль Пэлл-Мэлл. Он рассказал Лонгуорту о ситуации довольно подробно, зная любовь этого джентльмена к точности. Под маской глуповатого повесы скрывался человек с железными нервами, который никогда еще не подвел Драммонда. И, несмотря на то, что Лонгуорт носил совершенно ненужные очки, он был куда проницательнее, чем большинство из тех людей, которые назвали его дураком.

Именно его предложение подключить Тоби Синклера стало причиной хорошего настроения Драммонда. Поскольку эта идея была и вправду неплоха. Почему бы не привлечь на свою сторону двух или трех надежных спортсменов? Почему бы и не сколотить банду хороших парней?

Тоби был кавалером Креста Виктории, и вполне заслуженно, даже на взгляд самых придирчивых братьев-офицеров. Эта игра подходила к натуре старого бойца, как перчатка к руке… А еще был Тед Джернингем, который объединял в себе таланты актера и снайпера. И Джерри Сеймур из Летного корпуса… Неплохой туз в рукаве – знакомый летчик… И танкист бы, конечно, не помешал…

Улыбка превратилась в усмешку; конечно, жизнь была очень хороша. И затем усмешка исчезла и сменилась мрачной решимостью. Поскольку Драммонд прибыл в «Карлтон», и пора было действовать. Он, казалось, почти наяву видел безголовое тело человека, лежащего в белфастских трущобах…

– Господин Поттс не желает видеть никого, сэр! Вы двадцатый джентльмен, который пришел сегодня, – попытался отделаться от него приветливый молодой человек.

Хью ожидал это и улыбнулся радушно.

– Точно, друг мой, но я поспорю на шиллинг, что это были журналисты. Но я-то не из газеты! И я думаю, что, если вы сообщите это господину Поттсу, он будет рад видеть меня.

Он сел за стол и взял листок бумаги. Два факта были бесспорны: во-первых, то, что человек наверху не был Поттсом; во-вторых, то, что он был из банды Петерсона. Трудность состояла в том, чтобы угадать пароль. Ошибиться было нельзя. Драммонд взял ручку и быстро начал писать; нужно было рискнуть.

Срочно. Сообщение из штаб-квартиры.

Он запечатал конверт и вручил его вместе с необходимыми для пересылки по почте пятью шиллингами молодому человеку. Потом сел, ожидая. Это был сознательный риск, но риск серьезный. Потребовалась, казалось, вечность, чтобы посыльный вернулся.

– Господин Поттс согласен принять вас, сэр. Вы готовы?

– Он действительно рад принять меня? – спросил Хью уже в лифте.

– Да, сэр. Я думаю, он ожидал вас.

– Действительно. С нетерпением, – пробормотал Хью себе под нос.

Драммонд последовал за своим гидом вдоль коридора и остановился подождать у двери, пока тот вошел в комнату. Он услышал ропот голосов, и затем молодой человек вновь появился перед ним.

– Входите, сэр, – сказал он, и Хью шагнул внутрь, чтобы остолбенеть от изумления. Перед ним на стуле восседал Поттс! Сходство было невероятное, и не знай Драммонд точно, где находится американец, он был бы обманут.

Человек подождал, пока дверь не закроют, тогда он поднялся и шагнул вперед, подозрительно уставившись на Драммонда.

– Я не знаю вас. Кто вы?

– С каких пор все в штаб-квартире должны знать друг друга? И да, ваше сходство с нашим другом замечательно. Оно почти обмануло даже меня.

Самозванец кратко усмехнулся.

– Это работает. Но это опасно. Эти проклятые репортеры ошивались тут целое утро… А если появится его жена или кто-то из родни… Что тогда?

Драммонд кивнул в знак согласия.

– Разделяю ваше беспокойство. Но что вы можете сделать?

– Это не похоже на Роска, его прокол в Белфасте. Он никогда не оставлял улик прежде, и у него было достаточно времени, чтобы сделать все тщательнее.

– Счет в нагрудном кармане он просто не заметил, – Хью ухватился за очевидную подсказку.

– Вы ищете оправдания ему? Он подвел нас, и расплата – смерть. Таково наше правило. Вы изменили бы его? – прорычал самозванец.

– Несомненно, нет. Масштабы слишком велики для любой слабости…

– Вы правы, мой друг. Да здравствует Братство! – в глазах лже-Поттса вспыхнуло зловещее багровое пламя, и Хью осторожно молчал. Неожиданно самозванец обернулся… – Они уже убили того наглого щенка-солдата?

– Вроде бы нет, – пробормотал Хью.

– Они должны найти американца немедленно! Раньше это был вопрос денег. Теперь это вопрос жизни и смерти!

– Точно, – согласился Хью.

– Я уже поговорил с одним человеком из Скотланд-Ярда, но каждый час увеличивает опасность. Однако у вас есть сообщение для меня. Какое?

Хью поднялся и небрежно взял свою шляпу. Он узнал больше из этого интервью, чем надеялся, и не было смысла продолжать этот спектакль. Но самозванец перегородил ему дорогу к двери, просто ускользнуть было невозможно. И, вероятно, что-то в лице Хью заставило противника насторожиться. Лже-Поттс яростно зарычал, выхватив из кармана нож.

– Кто вы?!

Хью положил свою шляпу и трость на стол и усмехнулся.

– Я – наглый щенок-солдат, старый мерзавец, – заметил он, внимательно наблюдая за противником. – И на вашем месте я убрал бы зубочистку… Вы можете пораниться.

Говоря это, он приближался к самозванцу, присевшему у двери. Его глаза не выпускали противника из вида ни на миг. Его руки, расслабленные на вид, были готовы к бою.

– И плата за провал – смерть, не правда ли, дорогой? – он говорил почти мечтательно; но ни на мгновение не ослабляя внимания. Слова Ояки, его японского наставника в боевых искусствах, звенели в его мозгу: «Отвлеки внимание, если можешь; но если дорога жизнь, не позволяй ему отвлечь твое!»

И так, почти неслышно, он подкрался к врагу.

– Смерть за провал?! Таково ваше правило! И я думаю, что твой провал не исключение, мерзавец? Как они убьют тебя, интересно?

В этот момент самозванец и сделал ошибку. Это ошибка, которая оборвала жизнь множества котят, оказавшихся в зубах собаки. Он отвел взгляд; только на миг, но он отвел взгляд. Так же, как нервы у кошки сдают, и она оглядывается в поисках спасения, лже-Поттс начал озираться. И быстрый, как любая собака, Хью прыгнул.

Левой рукой он захватил правое запястье человека, правой он сжал ему горло. И прижал его к косяку двери, сдавливая горло, так что самозванец мог лишь бессильно шипеть, словно змея с вырванным ядовитым зубом. И все это время солдат улыбался и смотрел врагу прямо в глаза. Даже когда он выворачивал негодяю кисть. Став беспомощным, тот выпустил нож, Драммонд продолжал сверлить его взглядом.

– Вы не очень умны, не так ли? Было бы легко убить вас теперь… Кстати, неплохая идея, хотя я и испытываю некое смущение. Но внизу меня запомнили, и это сделало бы затруднительным мой повторный визит сюда… Так что, принимая все во внимание, я думаю…

Удар Драммонда был молниеносен. Самозванец пролетел несколько ярдов и рухнул на пол. Скорчившись от боли и ужаса, он наблюдал, как Хью подобрал свою шляпу и открыл дверь. Он приложил безумное усилие, чтобы встать, но боль была слишком сильна, и он лишь бессильно выругался.

– Я забираю зубочистку в качестве сувенира, – улыбаясь, сообщил Хью.

В следующий момент он уже шагал по коридору к лифту. Поединок его особо не утомил, но его мозг был занят информацией, которую он услышал. Все оказалось сложнее, чем он подозревал. Несчастный Грейнджер был убит только потому, что был секретарем миллионера. Челюсть Хью напряглась; это вызывало у него омерзение. Крайне неспортивно. Парня убили только за то, что он мог что-то заподозрить. И пока лифт ехал вниз, Хью вспоминал ночной поединок в «Вязах». Не зря ли он не свернул шею Петерсону, когда у него был шанс?

Драммонд все еще обдумывал этот вопрос, пересекая чайный зал. И почти подсознательно поглядел на тот столик, где три дня назад пил чай с Филлис Бентон. Тогда он был почти уверен, что все это дурацкий розыгрыш! – Капитан Драммонд, вы выглядите задумчивым.

Знакомый голос заставил его оглянуться и помрачнеть. Ирма Петерсон смотрела на него с усмешкой.

Он взглянул на ее спутника, молодого человека, лицо которого казалось неопределенно знакомым, потом опять на нее. Даже мужской разум капитана мог оценить совершенство – в немного странном стиле – ее одежды и ее своеобразную красоту. Драммонд никогда не отрицал очевидного. Поэтому он мог понять недовольство ее спутника.

– «Карлтон», кажется, ваше любимое есто отдыха, – томно полуприкрыв глаза, продолжала Ирма. – Думаю, вы мудры, раз максимально используте его, пока можете…

– Пока я могу? Звучит угрожающе!

– Я приложила все усилия, но, я боюсь, ситуация вышла из-под моего контроля.

Снова Хью посмотрел на ее спутника, но тот встал из– за стола и говорил с какими-то людьми, которые только что вошли.

– Он – один из фирмы? Его лицо кажется знакомым.

– Нет! – возразила девушка. – Он просто друг. Что вы делали сегодня?

– С места и в карьер! – рассмеялся Хью. – Если вы хотите знать, у меня только что была весьма напряженная встреча.

– Вы очень занятой человек… А как ваш оппонент?

– Бедняга остался страдать от стыда и боли, – продолжал Хью.

– Наверное, было бы нескромно спросить, кто этот бедняга?

– Друг вашего отца, – ответил Хью, глубоко вздохнув. – К сожалению… Надеюсь, что с шеей господина Петерсона лучше?

Девушка тихо рассмеялась.

– Не очень. И это сделало его немного раздражительным. Разве вы не собираетесь подождать и увидеть его? – Он здесь?

– Да. Он со своим другом, которого вы только что покинули. Вы быстры, mon ami!

Ирма внезапно наклонилась к капитану.

– Объясните, почему вы не присоединяетесь к нам вместо того, чтобы пытаться бороться с нами? Поверьте мне, Хью, это единственная возможность остаться в живых! Вы знаете слишком много.

– Приглашение исходит от вашей организации или от вас лично?

– От меня, в связи с последними событиями. Но может рассматриваться как официальное предложение.

– Боюсь, что вынужден отказаться, в связи с последними событиями. И этот отказ может считаться официальным. Ну, до свидания. Пожалуйста, передайте господину Петерсону, что я скучаю по нему.

– Хорошо. Но тогда, mon ami, скоро вы увидитесь с ним, без сомнения…

Она помахала на прощание очаровательной ручкой и повернулась к своему компаньону, который уже начинал проявлять признаки нетерпения. Но Драммонд не спешил покидать отель, хотя и вышел из чайного зала. Вместо этого он пристал с разговором к изящному, щегольски одетому существу и, указав на парочку за столиком, спросил:

– Вы видите ту девушку с молодым человеком за третьим столом от большой пальмы? Вы можете сказать мне, кто этот молодой человек? Я, кажется, знаю его лицо, но я не могу припомнить имя.

– Это, сэр, маркиз Лэйдли. Его светлость частенько бывает здесь, – пробормотало изящное существо с едва заметным презрением к такому невежеству.

– Ах, Лэйдли! Сын герцога Лэмпшира! Ну, спасибо за информацию, красавчик! Все чудесатее и чудесатее!

К полному ужасу изящно наряженного существа, Хью хлопнул его по животу и выскочил на Пэлл-Мэлл. В его уме горели огнем строчки из того обрывка бумаги, который он прихватил в «Вязах».

…жемчужное ожер…

…рцогини Лэмп…

Герцогиня Лэмпшир была всемирно известна своими жемчугами; маркиз Лэйдли, по-видимому, наслаждался чаем. И между двумя этими фактами, как оказалось, была связь, слишком очевидная, чтобы ее игнорировать.

– Рад видеть вас, парни, – сказал Хью глубокомысленно, входя в гостиную своего дома в Горинге. Ужин был закончен, и у стола восседали Питер Даррелл, Алджи Лонгуорт и Тоби Синклер. Воздух был наполнен дымом, и две собаки спали, свернувшись на ковриках.

– Знаете ли вы, что за человек приезжал сюда сегодня, Питер?

Даррелл зевнул и вытянулся.

– Не знаю. Кто это был?

– Госпожа Денни только что доложила мне. – Хью взял в руку трубку и стал наполнять ее табаком. – Он сказал, что работает водопроводчиком.

– Хорошая профессия… – сказал Алджи лениво.

– И он сказал ей, что это я пригласил его. Вот только я не делал ничего подобного!

Все три слушателя уставились на него.

– Что вы имеете в виду, Хью? – насторожившись, спросил Тоби Синклер.

– Это очевидно, мой друг. Он водопроводчик не больше, чем моя тетя. Должен сказать, что приблизительно пять часов назад Петерсон узнал, что я и новый Поттс премило пообщались.

– Господи! Как, дьявол его забери, он узнал? – воскликнул Даррелл, сбросивший с себя остатки сонливости.

– Ну, этот джентльмен отнюдь не идиот. Я не ожидал, что он найдет это логово настолько быстро, вынужден признать. Но ему было не трудно узнать, что у меня имеется дом здесь, а дальше дело техники.

– И он нас вынюхал. Что мы делаем дальше, старший сержант? – спросил Алджи.

– Будем дежурить по двое, охраняя Поттса. Черт побери! Не спать! – заорал Хью, увидев, что его друзья опять клюют носом.

Даррелл боролся со сном, расхаживая из угла в угол.

– Я не знаю, что это, просто смертельно хочется спать, – сказал он, протирая глаза.

– Ну, слушайте меня… Тоби! – Хью швырнул кисет в приятеля, успевшего задремать.

– Извини, старик… – Синклер закрыл глаза.

– Они почти наверняка попытаются выкрасть его сегодня вечером, – продолжал Хью.

– Убрав несчастного секретаря, они лишь оттянули время. Им нужен настоящий Пот… – Засыпая посреди фразы он кратко всхрапнул и сам проснулся от этого звука. И тут же вскочил на ноги.

Трое его соратников беспробудно спали, повалившись на пол. Рядом спали собаки.

– Проснитесь! Ради Бога! Мы отравлены! – закричал Хью.

Веки его налились свинцом. В ушах звенело все сильнее и сильнее, ноги стали ватными. Уже проваливаясь в бессознательное состояние, он услышал, как за окном трижды просвистели. С последним громадным усилием он бросился к окну и уставился в темноту. Несколько человек пробирались через кусты. Один силуэт отделился. Приблизился. Его нос и рот были скрыты своего рода маской, но эти холодные глаза было невозможно не узнать. – Лэкингтон! – простонал Хью, и затем его ноги подкосились. Он упал на пол без сознания, а Лэкингтон наблюдал за этим снаружи…

– Откройте занавески! – скомандовал Лэкингтон, его голос был приглушен марлевой повязкой, и один из его приспешников сделал, как он сказал. Бандитов было четверо, лицо каждого было укрыто подобной повязкой.

– Куда вы спрятали генератор, Браунлоу?

– В ведро для угля.

Человек, которого госпожа Денни без затруднений признала бы даже с маской на лице, извлек маленький черный ящик из кучи угля и поднес к уху.

– Дело сделано, – заметил он, и Лэкингтон кивнул.

– Замечательное изобретение – газ, – сказал он, обращаясь к другому сообщнику. – Мы должны вашей стране за идею.

Гортанный смех не оставил сомнений относительно того, что это была за страна, и Лэкингтон спрятал прибор в карман.

– Пойдем и заберем его! – приказал он, и его преспешники направились к выходу.

Высокомерно Лэкингтон пнул одну из собак; она перевернулась, словно мешок, и неподвижно замерла в новом положении. Тогда он подошел по очереди к каждому из трех мужчин, растянувшихся в креслах. Он резко повернул лицо каждого к свету и изучил; потом позволил их головам с глухим стуком упасть назад, на спинки кресел. Наконец он подошел к окну и остановился возле Драммонда. В его глазах сверкала холодная ярость, и он пнул Хью, лежащего без сознания, по ребрам.

– Щенок! Думал, я прощу удар в челюсть! – процедил он сквозь зубы.

Лэкингтон достал другую коробку из кармана и посмотрел на нее любовно.

– Это? – Усмехнувшись, он спрятал коробку назад. – Это слишком хорошая смерть для вас, капитан Драммонд! Без боли и во сне! Нет, мой друг, я думаю, что могу сотворить что-то лучше, чем это; что-то действительно артистичное…

Двое вернулись, и Лэкингтон посмотрел на них.

– Вы связали старуху?

– Связали и заткнули рот на кухне, – ответил один из них лаконично. – Вы собираетесь порешить эту падаль? – говорящий обвел взглядом спящих. – Они поганят землю, это порода щенков.

– Им недолго поганить ее. Но вот этот… – Лэкингтон указал на Драммонда. – Не умрет так легко. У меня есть маленький счет к нему…

– Груз в машине, – донесся голос снаружи, и, посмотрев на Хью Драммонда в последний раз, Лэкингтон направился к выходу.

– Мне пора. До свидания, мой неловкий молодой бычок. Прежде чем я закончу с вами, вы будете молить о милосердии. И вы не получите его…

В тишине ночи взревел мотор мощного автомобиля. Постепенно шум мотора замер вдали, и тишина вернулась, нарушаемая лишь ропотом реки и криками сов. И тут, с внезапным грохотом, Питер Даррелл свалился со стула, ударившись головой о подлокотник.

Глава шестая,

в которой очень старая игра происходит на Хогз-Бэк

Плотный и густой серый туман накрыл Темзу. Он покрыл воду и низины на западе, словно массивный белый ковер; он дрейфовал вяло под старым мостом, который перекинут через реку между Горингом и Стритли. Это был час на рассвете, и сонные пассажиры, протирая окна их вагонов, когда Плимутский экспресс приближался к Лондону, заворачивались в пледы. Все выглядело холодным… холодным и мертвым.

Медленно, почти неощутимо пар поднимался и растекался за пределы покрытых лесом холмов Базилдона. Облако тумана накрыло живую изгородь и розовые кусты небольшого сада, который простирался от дома вниз к краю воды, добрался до самого дома. Это случалось летом каждое утро, и обычно окна нижних комнат оставались закрытыми, пока туман не рассеется и солнце не озарит деревья и реку. Но этим утром в обычной программе произошло изменение. Внезапно открылось окно, и человек с белым измученным лицом высунулся наружу, судорожно втягивая в себя утренний воздух. Клубы тумана привидениями вплывали мимо него в комнату, где на полу лежали недвижно два человека и две собаки.

Человек отошел от окна, пошатываясь, только затем, чтобы вернуться с одним из двух других на руках. И затем, пропустив его через окно на газон снаружи, он повторил это со вторым. За людьми последовали и собаки. Закончив спасательную операцию, человек подполз к воде и склонился над ней.

«Никогда еще мне не бывало так плохо по утрам», – подумал он, глядя на свое отражение.

Через некоторое время, с мокрым лицом, он возвратился в дом и обнаружил, что его друзья постепенно возвращаются к жизни.

– Проснитесь, герои, окуните свои идиотские хари в реку! – заорал он.

Питер Даррелл кое-как встал.

– В рот мне ноги! Хью, что произошло? – пробормотал он ошарашенно.

– Нас отравили, – мрачным голосом объявил Драммонд.

Алджи Лонгуорт, лежа посреди клумбы, по-дурацки закатил глаза.

– Старик! Бери вино в другом магазине. Милосердные Небеса! Почему я не умер вчера?

– Не будь дураком, Алджи, – проворчал Хью. – Вы не были пьяны вчера вечером. Возьмите себя в руки. Нас всех усыпили какой-то дрянью. И теперь, – добавил он с горечью, – мы очнулись, но потеряли Поттса.

– Я ничего не помню. Они забрали его? – сказал Тоби Синклер.

– Конечно. Непосредственно перед тем, как я вырубился, я видел их всех в саду, и свинья Лэкингтон был с ними. Однако, пока вы отмокаете, я все проверю.

С мрачной улыбкой он наблюдал за тем, как все трое направились к воде; тогда он повернулся и пошел наверх в комнату, которая была занята американским миллионером. Она была пуста, как он и предполагал, и, тихо выругавшись, он поплелся назад. Стоя у же в дверях, он вдруг услышал тихий стон, доносящийся с кухни. На мгновение он пришел в замешательство; потом, проклиная себя, кинулся туда. Привязанная к столу, с кляпом во рту, несчастная госпожа Денни сидела на полу с лицом, перекошенным от гнева…

– Что же, спрашивается, скажет Денни, когда услышит об этом! – пробормотал Хью, лихорадочно перерезая шнуры. Он помог ей встать и затем мягко усадил ее на стул.

– Госпожа Денни, эта свинья причинила вам боль?

Пять минут ушло на то, чтобы убедиться, что физически с госпожой Денни все в порядке. Но гнев достойной женщины изливался водопадом на весь мир, и ему досталось наравне со всеми. Наконец, вытолкав Хью из кухни, она хлопнула дверью у него перед носом.

– Завтрак через полчаса, хотя ни один из вас не заслуживает его.

– Мы прощены, – заметил Драммонд, когда он присоединился к другим на газоне. – Готовы к завтраку? Жирная колбаса и сочный бекон…

– Заткнись, или мы бросим тебя в реку. Мне нужен бренди! И содовая! – простонал Алджи.

– Не понимаю, как они сделали это… – пробормотал Даррелл. – Поскольку я пил только бутылочное пиво. Как они сумели в него что-то подмешать?

– Теперь, Питер, я не знаю, что нам делать… – ответил Драммонд мрачно.

– Сволочи! – сказал Алджи. – Мне, наверное, год придется голову лечить. Хью, я положительно терпеть не могу ваших «друзей»…

Через несколько часов автомобиль, выехав от знаменитого химика, чьи рецепты известны от Сингапура до Аляски, остановился возле бара на Пикадилли. Из него вышли четыре молодых человека, которые в полном безмолвии подошли к стойке. Слова были не нужны. Четыре кружки пенящегося пива были выпиты, четыре лимонных леденца съедены, и затем, все еще молча, четыре молодых человека возвратились в автомобиль и уехали. Это был торжественный обряд, и по прибытии в Молодежный спортивный клуб эти четверо уселись, все еще обдумывая случившееся.

– Нам лучше? – спросил Хью, встав на ноги и вопросительно глядя на остальных.

– Нет, – пробормотал Тоби, – но я начинаю надеяться, что я смогу выжить. Четыре мартини, и затем мы можем попробовать сгрызть по котлете.

– Не удивительно ли, господа, – заметил Хью в конце ленча, – за одним столом сидят четыре заслуженных офицера, решавших недавно судьбы человечества в невиданных историей доселе масштабов чудовищной войне?

– Да ты оратор, старик! – хмыкнул Даррелл.

– Но разве не удивительно, – продолжал Хью, – что вчера вечером нас втоптала в грязь отвратительная банда отбросов человеческого общества?

– Мудр, как Соломон, – добавил Алджи, глядя на него восхищенно сквозь очки. – Я сказал уже, что я ненавижу этих типов.

– И если это случилось, – продолжал Хью мрачно, – можем ли мы спустить это на тормозах? Во всяком случае, не я. Вас, друзья, я и к чему не принуждаю… Ну, я точно не обижусь, если вы решите выйти из игры. Я имею в виду…

– Да, мы ждем, чтобы услышать то, что ты предлагаешь сделать, старый черт! – зарычал Тоби.

– Хорошо, – запинаясь продолжил Хью. – Но есть большой элемент риска, о котором вы знаете, и нет никакой причины, почему вы должны лезть в эту мясорубку. Я вас в это втравил и чувствую некую вину… – Он сел, уставившись в скатерть.

– Хорошо… – передразнил его Алджи. – Есть большой элемент риска, что я выкину тебя в окно, дружище, если ты не престанешь унижать нас, неся подобную околесицу.

– Хорошо. Спасибо, ребята. Я никогда в вас не сомневался. Просто вчера я убедился, что против нас выступила банда настоящих чудовищ! Это не люди! Не люди! – повторил он и добавил: – Я предлагаю, заняться этими гадами сегодня вечером.

– Сегодня вечером! – отозвался эхом Даррелл. – Где? Как?

– Разумеется, в «Вязах». Несчастный Поттс там, наверняка.

– И как мы до него доберемся? – поинтересовался Синклер.

Драммонд влил в себя стакан портвейна и усмехнулся. – Потихоньку, чертяки, потихоньку. Вы – и я думаю, что мы можем прихватить с собой Теда Джернингема и, возможно, Джерри Сеймура, чтобы уж совсем веселая тусовка была, – пошумите, чтоб отвлечь врага, а я поищу Поттса.

– План кажется очень хорошим в теории, но… – протянул Даррелл с сомнением.

– И что значит пошуметь? Спеть рождественский гимн под окном гостиной? – поинтересовался Лонгуорт. – Мои дорогие, – недовольно пробормотал Хью, – пока у меня нет конкретного плана. Все, что мне нужно, – отвлечь врага минут на десять. Это просто общая схема. Детали будем придумывать на ходу. Кроме того, сейчас не моя очередь придумывать. – Он посмотрел на друзей с надеждой.

– Мы могли бы нарядиться… – начал Тоби Синклер после долгой тишины.

– Что? Маскарад? Любительский театр? – язвительно спросил Даррелл.

– Прекратите пререкаться! – вклинился Хью. – У меня прекрасная идея. Авария… Автомобиль… Что является связующим звеном… Пьянка… Запишите, Алджи. Мы можем устроить это?

– Может быть, – любезно произнес Даррелл. – Если мы поймем, о чем речь!

– Я думал, что это совершенно очевидно, – ответил Хью холодно. – Вы знаете, Питер, не надо так торопиться. Вы достаточно хороши, чтобы понять.

– Что писать-то? – спросил Алджи, вертя в руках карандаш.

– Объясняю всем! Сегодня вечером, примерно в девять часов вечера, машина Алджи проедет по Годалминг-Гилдфорд-Роуд. В машине вы, а также Тед и Джерри Сеймур, если мы уломаем их. У ворот «Вязов» вы устраиваете кошачий концерт, орете во всю глотку. Случайные прохожие будут думать, что вы пьяны в стельку. Тут и настанет драматический момент, когда вы со всей дури тараните ворота «Вязов»!

– Очень драматично! Только давай используем твою машину! – перебил его Алджи.

– Не выйдет, пройдоха! – рассмеялся Хью. – Моя машина быстрее и уже задействована в плане. Теперь – дальше. Испуганные аварией, вы ломитесь всей толпой в имение.

– Все еще изображая алкоголиков? – спросил Даррелл.

– Именно их и изображая. Или Тед, или Джерри, или они оба вместе прутся к дому и сообщают владельцу, что снесли ему ворота. Вы трое останетесь в саду – вас могут узнать. Тогда и начнется ваше шоу. Там будет кого попугать. Займите местных мальчиков. Они не причинят вам боль, но будут только обеспокоены тем, чтобы вы не пошли куда не надо. Для всех это просто шикарный загородный дом. Последнее, чего они хотят, – это привлечь к себе подозрения! Вы – просто пять веселых и дружелюбных бродяг, слишком увлекшихся винцом. Думаю, – добавил он глубокомысленно, – десяти минут будет достаточно для меня…

– Для чего? – спросил Тоби.

– Я буду искать Поттса. Не волнуйтесь обо мне. Я могу найти его; или не найти. Но через десять минут вы сваливаете. Я сумею о себе позаботиться. Теперь ясно?

– Отлично. Но кое-что мне не нравится в этом плане, Хью. Перебор с риском для тебя! – отрезал Даррел. – Альтернатива? – спросил Драммонд.

– Лобовая атака. Почему бы не взять логово штурмом?

– Никак нет, старина, – сказал Хью решительно. – Слишком много их, слишком мало нас. Нет, хитрость – наш единственный шанс!

– Есть еще одно предложение, – заметил Тоби. – Что насчет полиции? Из того, что ты рассказал, Хью, их всех можно сажать – сразу и навсегда!

– Тоби! Я тебя не узнаю. Ты серьезно предлагаешь, чтобы мы вызвали полицию! И затем возвратились в омут пьянства и скуки! Кроме того, – продолжал Хью, отведя глаза, – полиция посадит и отца Филлис. Он тоже замазан, по самые уши. И это дьявольски неловко, если тесть находится в тюрьме!

– Когда мы сможем увидеть эту фею? – потребовал Алджи.

– Ты лично никогда. Ты слишком безнравственный. Я мог бы позволить другим посмотреть на нее издалека, в бинокль, через год или два.

С усмешкой Драммонд поднялся и направился к двери.

– Теперь пойдите и завербуйте Теда и Джерри и ради Господа Всемилостивого, не промахнитесь по воротам.

– А ты куда? – спросил Питер подозрительно.

– Я буду рядом. Уйдите и не подслушивайте у телефонной будки.

Хью припарковал свой автомобиль на Гилдфордской станции и, закурив, долго нервничая, расхаживал по улице взад-вперед. Он посмотрел на часы дюжину раз за две минуты; он выбросил сигарету, не докурив ее даже до половины. Короче говоря, он проявил все признаки, характерные для юноши, чья возлюбленная опаздывает на свидание. По телефону он договорился, что она должна приехать поездом из Годалминга, чтобы поговорить по очень важному вопросу. Она сказала, что приедет. Почему оборвался разговор? Ее голос сменился странным шумом, затем последовал длинный гудок. И теперь его бросало то в жар, то в холод.

– Когда прибудет этот чертов поезд? – вопрос был адресован флегматичному чиновнику, который с ледяной надменностью сообщил, что до прибытия по расписанию еще четверть часа.

Хью возвратился к своей машине, забрался в кабину и стал напряженно всматриваться в лица пассажиров, выходящих на улицу. Вот и она! Его сердце было готово выскочить из груди. Филлис шла к нему, улыбаясь. – Что это за важный вопрос, о котором вы желаете говорить со мной? – спросила она, усаживаясь в кабину. – Скажу, когда мы выедем на Хогс-Бэк. Это вопрос жизни и смерти, – он отжал сцепление, и машина тронулась с места.

Он посмотрел на свою пассажирку украдкой, но она смотрела вперед с отрешенным выражением лица.

– Не надо вам было бросать трубку, – сказала она смущенно. – По крайней мере, при разговорах со мной.

Хью смущенно улыбнулся.

– Соединение оборвалось. Неполадки на станции. Телефонная сеть Лондона доведена до ручки.

– Странно. Я перепугалась, что с вами что-то не так. Конечно, если это были неполадки на станции…

– Они могли принять паузу за конец разговора или еще что-нибудь в этом роде.

– Они несерьезно относятся к своей работе, – согласилась она. И пару миль они молчали…

Несколько раз он смотрел на нее краем глаза, стремясь запечатлеть каждую деталь любимого профиля. За исключением их первой встречи в Карлтоне, это был первый случай, когда они оказались наедине, и Хью был полон решимости максимально использовать этот шанс.

Ему хотелось, чтобы эти мгновения не кончались. Хотелось протянуть руку и коснуться мягкого завитка волос позади ее уха; коснуться, обнять, прижать к себе и…

Тут она обернулась к нему. Автомобиль опасно занесло…

– Давайте остановимся! Тогда вы сможете сказать мне то, что никак не соберетесь сказать, – с улыбкой заметила Филлис.

Хью съехал на обочину дороги и заглушил двигатель. – Вы не справедливы, – проговорил он, и, если девушка заметила, что его рука дрожала, когда он открыл дверь, она не подала знака. Ее дыхание участилось, но незаметно для постороннего взгляда…

Он встал рядом с ней, будто желая положить правую руку ей на плечи.

– Вы не справедливы, – повторил он серьезно. – Я вел машину идеально, до последнего момента…

– Скажите же мне то, что собираетесь сказать, – заметила она немного нервно. Он улыбнулся; и ни одна женщина, которая видела, что Хью Драммонд улыбнулся, не смогла не улыбнуться в ответ.

– Милая! – прошептал он. – Любимая!

Не прошло и мгновения, как она очутилась в его объятьях, и его губы осторожно коснулись ее губ. На миг она замерла, потрясенная и удивленная, остро переживая красоту мира вокруг. Небо стало особенно синим, леса были особо зелены. Затем, с тихим стоном, она отпрянула от него.

– Вы не должны… Вы не должны, Хью, – прошептала она.

– И почему нет, моя маленькая девочка? – нежно ответил он. – Разве вы не знаете, что я люблю вас?

– Но посмотрите, там человек, и он видит нас.

Хью поглядел на невозмутимого чернорабочего и улыбнулся.

– И что здесь криминального?! Я же не предлагаю обчистить соседский огород!

Его лицо все еще склонялось к ней.

– Хорошо?

– Что? – прошептала она.

– Теперь твоя очередь. Я люблю тебя, Филлис, – просто люблю тебя.

– Но прошло только два или три дня, с тех пор как мы встретились, – прошептала она застенчиво.

– И, черт побери, какая разница? Мне что, нужно полжизни, чтобы понять, люблю я тебя или нет? Скажи мне, – тут она ощутила, как его рука сильнее привлекает ее к нему, – разве ты не чувствуешь ничего ко мне, ну хотя бы?..

– Какая разница? Нам сейчас надо думать не об этом… – она все еще пыталась сопротивляться, но уже сама не понимала, зачем.

И затем очень решительный молодой человек уладил вопросы своим обычным способом. Девушка оказалась у него на руках, словно ребенок: его глаза смотрели на нее одновременно насмешливо и нежно.

– Тут очень плотное движение. Я думаю, ты не хотела бы быть обнаруженной в таком положении.

– А почему бы и нет?..

Внезапно для самой себя девушка прильнула к нему, и ее губы нашли его губы.

– Достаточно? – спросила она очень тихо; и время остановилось…

Затем очень мягко он усадил ее в автомобиль.

– Предполагаю, мы должны вернуться к мелочам повседневности. У нас тут было весело те два или три года, что я тебя не видел, – сказал он с серьезным видом.

– Дурачок! Это было вчера утром, – сказала она счастливо.

– Время условно и относительно. Простые факты не учитываются, когда это ты и я!

Время покорно остановилось, им было хорошо, не хуже, чем в первый раз.

– Вернемся к делам. Я сожалею, но Поттс у них в лапах.

Девушка уставилась на него изумленно.

– Поттс? Боже, Хью! Что теперь будет?

– Будь я проклят, если знаю. Они узнали, что он в моем доме в Горинге. Их человек пришел туда под видом водопроводчика. Он, должно быть, отравил напитки или еду, потому что после ужина все мы заснули. Я успел заметить морду Лэкингтона, прилипшего снаружи к нашему окну, и затем я вырубился. Не помню ничего больше… Этим утром я проснулся с жуткой головной болью. Конечно, Поттс исчез.

– Я слышала, как автомобиль подъехал в середине ночи. Думаешь, он в «Вязах»?

– Именно это я предлагаю узнать сегодня вечером. Мы сыграем небольшую комедию для Петерсона и его чудесных дружков, и я надеюсь на лучшее.

– Прошу тебя, будьте осторожнее! – она посмотрела на капитана с тревогой. – Я никогда не прощу себе, если бы что-нибудь случится. Я этого просто не вынесу!

– Моя милая маленькая девочка… – прошептал он нежно. – Ты просто восхитительна, когда говоришь это. Но теперь я не отступлю! – Вмиг Хью стал решительным и мрачным. – Все в целом зашло слишком далеко, и они показали себя полностью вне рамок приличий. Теперь вопрос чести для меня – остановить их! А когда мы победим… – он держал ее за руки. – Тогда, моя девочка, мы заставим Питера Даррелла стать шафером на нашей свадьбе!

И время остановилось для них снова и покорно стояло, пока переполненный галдящими туристами, жующими бананы, автобус не вынырнул из-за поворота…

Они медленно ехали назад в Гилдфорд, и Хью рассказывал Филлис о гибели секретаря американца и о своем рандеву с самозванцем.

– Это люди без тормозов. Они считают себя вправе делать то, что захотят, не считаясь ни с кем и ни с чем. Я знаю, что они нацелились на жемчуга герцогини Лэмпшир. Красотка Ирма уже вертит хвостом перед старшим сыном герцога. Но есть что-то еще у них на уме, что-то гораздо грандиознее и страшнее!..

Автомобиль остановился у станции, и он прогулялся с нею до платформы. Все вопросы были подвергнуты обсуждению, и теперь Хью знал не только чего он хочет, но и то, что мнение Филлис по этому поводу совпадает с его мнением.

Поезд прибыл, и он посадил ее в вагон. И две минуты спустя, все еще ощущая прикосновение ее губ и все еще слыша ее шепот: «Осторожнее, мой любимый! Береги себя!» – он сел за руль, направляясь в отель, ужинать. От любви пора было переходить к войне. Противник ждать не будет. И в этом раунде игры ошибаться не стоило!

Без четверти десять Драммонд спрятал свой автомобиль в тени деревьев недалеко от ворот «Вязов». Было пасмурно, что играло ему на руку, и в тени кустов он быстро пробрался к дому. Кроме света в гостиной и в спальне наверху, фасад дома был темным, и, шагая бесшумно по торфу, Хью обогнул логово врага. Из комнаты на нижнем этаже доносился хриплый звук мужских голосов, и он обозначил для себя это место, как курительную банды преступников и подлецов, под чутким руководством Петерсона. В окне спальни в задней части дома горел свет, и на занавеске он увидел тень человека. Тот встал и отошел от окна, только для того, чтобы возвратиться через мгновение.

– Это одна из тех двух спален, и пленник здесь, если он здесь вообще, – пробормотал Хью, разговаривая сам с собой.

Притаившись в тени кустов, Драммонд ждал. За деревьями с правой стороны от себя он отлично видел Лашез, и однажды там, в окне, мелькнул стройный девичий силуэт, заставив его сердце заколотиться чаще. Но это был лишь миг…

На часах было еще только десять. Деревья тихо скрипели на слабом ветру. Ночь шумела и бормотала вокруг, превращая нервы в натянутые струны. Кусты, казалось, внезапно оживали и начинали двигаться; жуткие формы ползли по земле, но они существовали только в его воображении. Вновь он переживал острые ощущения, как в ночной разведке.

Он помнил немца, который лежал неподвижно в течение часа в небольшом овраге, пока Хью безуспешно пытался его выследить. Но тут немец решил переместить ногу – и слабый шорох выдал его. И затем… конец. Той ночью тени шевелились вокруг не менее зловеще. Капитан привык к этому. Ночь не вселяла в него страха, а лишь заставляла быть непрерывно начеку. Пульс его оставался ровным, а сердце билось мерно, но тело было готово к броску.

Наконец, издали донесся гул автомобиля. Он стал громче, и Хью мрачно улыбнулся, когда до него донеслось нескладное пение пяти пьяных голосов. Они приблизились, раздался грохот и лязг. Затем повисла тишина, но только на мгновение.

Голос Питера пророкотал в ночи:

– Ты, старая задница! Зачем ворота-то сносить?

Джерри Сеймур ответил. Его голос был громогласен. – Эта… Ну черт! Вот ведь… Мы должны пойти и и-и-ик… извиниться!.. Я… Я… Я… прошу прощения… Довольно нехорошо… Вы это… мы тут это…

Хью слушал бесплатный спектакль вполуха. Теперь, когда момент для действия наступил, весь его разум сконцентрировался на поставленной задаче. Он видел, как полдюжины мужчин выскочили в сад через боковую дверь, и затем еще двое выбежали и помчались прямо к нему. Они проскочили мимо, и ему стало интересно, что они делают. Немного позже он смог это узнать…

Тут раздался звонок в парадную дверь, и он решил не ждать больше. Он бросился через дверь сада, чтобы проскользнуть в черный ход, и в следующий момент был уже на первом этаже. Проскочив веранду и коридор и повернув за угол, он поднялся по главной лестнице – туда, где боролся с Петерсоном две ночи назад.

Снизу доносился голос Джерри Сеймура:

– Пр-р-рос-с-стит ли нас благ-го-род-ный сэр? Пото-м-м-му… что это было…

Не дожидаясь продолжения душещипательной речи, Хью открыл дверь. Американец неподвижно лежал в кровати, над ним нависал человек с револьвером в руке…

В течение нескольких секунд они наблюдали друг за другом в тишине, и затем человек с револьвером взревел.

– Опять этот солдат! Проклятый щенок!

Сознательно, почти небрежно, он поднял свой револьвер, и затем… Струя жидкого аммиака ударила его в лицо, и с коротким смехом Хью вернул свой водяной пистолет в карман и обратил свое внимание к кровати. Завернув миллионера в одеяло, он схватил его и, не обращая больше внимания на скулящего противника, бросился к выходу.

Ниже Джерри пр-р-родолжал мол-л-лоть ок-к-колле-сицу… А Хью добрался до сада…

Все вышло точно так, как он надеялся, но едва ли он смел ожидать легкой победы. Он слышал, как Петерсон, спокойный и учтивый, как обычно, отвечает Джерри. Из сада доносился ужасный дуэт Алджи и Питера. Ни души не было в поле зрения. Дальний конец дома был виден ясно. Все, что он должен был сделать, – это дотащить американца до «Лиственницы», добраться до автомобиля и уехать. Это действо казалось столь легким, что он рассмеялся…

Но были один или два фактора, которые он забыл. Первым и самым важным был человек наверху. Окно распахнулось, человек высунулся и замахал руками. Он все еще задыхался от аммиака, но Хью видел его ясно на свету из комнаты позади. И пока он проклинал себя за то, что не связал мерзавца, поблизости раздался лязг металла.

Хью побежал. Двое, которые помчались мимо него, прежде чем он вошел в дом, и кого, не считая мимолетной мысли, он проигнорировал, стали теперь основной опасностью. Хью уж слышал такой лязг прежде; он вспомнил белое от ужаса лицо Джема Смита и вздох облегчения, когда таинственного зверя заперли в клетке. И теперь этот зверь вышел на охоту.

Драммонд не останавливался. Расстояние до калитки казалось бесконечным… и даже тогда… Он услышал, что что-то врезалось в кусты справа от него и зарычало. Хью тут же отскочил влево.

Началась ужасная игра. Он приближался к калитке – сзади его преследовал человек, а где-то рядом прятался зверь. Вдруг, с холодной ясностью, он осознал, что зверь перед ним и преграждает ему путь к калитке. В следующий момент он увидел его.

Темный, неясный в темноте силуэт зверя скользил между кустами. Вот животное вышло, и капитан понял, что оно видит его, хотя пока еще не мог разобрать, кто это. Гротескное и ужасное, оно присело на землю, и он мог слышать его тяжелое дыхание.

Осторожно он положил миллионера на землю и маленькими шагами двинулся вперед. Этого было достаточно: тварь зарычала и ринулась на него. Две волосатых руки потянулись к его горлу, зловоние ударило в нос. Это была молодая горилла.

В течение целой минуты они боролись в тишине, не считая хриплого дыхания животного, которое пыталось оторвать руку человека от своего горла и сдавить его насмерть своими сильными руками. Сохраняя разум холодным, как лед, Хью видел опасность. Это не могло продолжаться долго: ни один человек не выдержал бы долгой схватки с таким противником. И был только один шанс – воспользоваться японскими хитростями.

Он переместил левый большой палец на дюйм или два на горле гориллы, та, решив, что он ослабел, удвоила усилия. Но тут же сильные руки сдавили твари горло, словно стальные клещи. И давление нарастало!

В шее гориллы что-то захрустело. С криком страха и гнева зверь вцепился в Драммонда руками и ногами. И затем внезапно животное обмякло и упало на землю. На мгновение человек застыл над поверженным зверем, но ноги его подкосились, и сам он рухнул рядом. Он был крайне истощен; даже голос Петерсона не заставил его шевельнуться.

– Великолепное шоу! – спокойный, бесстрастный голос заставил его открыть глаза, и он увидел, что окружен врагами. Неизбежная сигара пылала красным огоньком в темноте. Через пару секунд Хью сумел встать.

– Я забыл про ваш проклятый зверинец, должен откровенно признаться, – заметил он. – А для чего столько народу? – Он указал взглядом на мужчин, которые окружили его.

– Почетный караул, мой юный друг, чтобы привести вас в дом. Я не колебался бы… Все это было очень глупо. Ваши друзья ушли, а вы в одиночку… не думаю, что вы можете справиться с десятком моих парней.

В итоге Хью направился к дому – под конвоем.

– Ну, не оставляйте несчастного Поттса. Я бросил его там.

На мгновение он почти решился бежать, но сразу отказался от этой идеи. Расклад был слишком плох, чтобы считать риск разумным. Теперь он и Петерсон шли рядом.

– Последний человек, с которым бедный Самбо выяснял отношения, был найден на следующий день с порванным горлом, – как бы между делом сообщил Петерсон.

– Забавный зверек. Извините, что испортил статистику.

Петерсон замер у двери гостиной и посмотрел на него доброжелательно.

– Не отчаивайтесь, капитан Драммонд. У нас достаточно времени, чтобы гарантировать подобную находку завтра утром.

Глава седьмая,

в которой Драммонд час или два сидит на крыше

Драммонд на мгновение остановился у двери гостиной, затем, пожав плечами, прошел внутрь мимо Петерсона. Для себя он решил считать эту конкретную комнату логовом главарей банды. Он ассоциировал ее с Петерсоном, учтивым, безразличным, безжалостным; с красоткой Ирмой, валяющейся на диване с сигаретой в зубах без отрыва от покраски ногтей; и в меньшей степени с тощим, жестоким Генри Лэкингтоном.

Но сегодня вечером здесь собралась другая компания. Ирмы не было. Ее место на диване было занято неопрятно выглядящим субъектом со всклокоченной бородой. В конце стола был свободный стул, справа от которого сидел Лэкингтон, злорадно глядевший на Хью. Вдоль стола на каждой его стороне восседало по полдюжины гостей. Капитан внимательно оглядел их. Некоторые были, очевидно, иностранцами. Другие могли быть хоть убийцами, хоть учителями окрестной школы. Был один в очках. Он напоминал запуганного кролика. В то время как его сосед, лицо которого обезобразили красный шрам, протянувшийся прямо через щеку, и два налитых кровью глаза, показался Хью слишком опасным, чтобы разделить с ним корзину с завтраком.

«Он схватил бы все, а потом швырнул бы вам в лицо объедки», – подумал Хью.

Голос Петерсона прервал ход его размышлений.

– Разрешите мне, господа, представить вам капитана Драммонда, кавалера ордена «За выдающиеся заслуги», сыгравшего главную роль в недавнем маленьком шоу с обезьянами!

Хью поклонился серьезно.

– Мое единственное сожаление в том, что это не сработало. Как я сказал вам снаружи, я просто забыл про ваш зверинец. Не думал, что у вас так много животных! – с последними словами он насмешливо обвел взглядом собравшихся.

– Таким образом, это и есть наглая молодая свинья? – Налитые кровью глаза человека со шрамом полыхали яростью. – Чего я не могу понять, так это почему он жив!

Хью погрозил ему пальцем.

– Я понял, что вы противный человек, как только я увидел вас. Теперь взгляните на Генри. Он не говорит глупостей. И при том он ненавидит меня! Правда, Генри? Как челюсть?

– Капитан Драммонд был едва не убит вчера вечером, – заметил Лэкингтон, игнорируя Хью и обращаясь к человеку со шрамом. – Я просто решил, что для него это будет слишком легкая смерть. Но все можно исправить сегодня же вечером.

Если Хью и испугался этого спокойного и равнодушного голоса и того, что было сказано, то ничем себя не выдал. Если он был жив до сих пор, то стоило и дальше положиться на Судьбу, даже если в нее не верить. Таким образом, он просто зевнул и снова повернулся к Лэкингтону.

– Так вот чья страшная рожа померещилась в окне моему отравленному разуму! Было бы нескромно спросить, как вы накачали нас наркотиком?

Лэкингтон посмотрел на него с выражением мрачного удовлетворения на его лице.

– Вы были отравлены газом. Замечательное изобретение из страны моего друга Коффнера.

Гортанный хохот немца заставил Хью помрачнеть.

– Без немецкой свиньи зверинец был бы скучноват! – прокомментировал он.

Немец подпрыгнул на стуле, побагровев.

– Што? Швайне? Я буду убифать тебя сфоими собственными руками! – зашипел он, пытаясь броситься на Драммонда.

Запуганный кролик подскочил с недовольным видом при возникновении перспективы драки. Человек со шрамом вскочил, потрясая кулаками. Единственный кроме Хью, кто не сделал ни единого движения, был Петерсон, но он очень отчетливо хихикал. У Петерсона, несмотря на все его недостатки, было чувство юмора…

Все произошло быстро. Хью, казалось, потянулся за случайно упавшей на пол сигаретой. Раздался унылый, тяжелый глухой стук, и немец рухнул назад, опрокинув стул. Он упал и неподвижно замер на полу. Его голова с грохотом врезалась в стену. Человек со шрамом изумленно и испуганно плюхнулся в кресло. Испуганный кролик то ли пискнул, то ли застонал. Хью возобновил поиск сигареты.

– После этой маленькой зарядки вернемся к делам, – предложил Петерсон.

Хью сделал паузу, зажигая спичку, и впервые улыбнулся.

– Есть моменты, Петерсон, когда вы мне действительно нравитесь.

Петерсон занял свободный стул рядом с Лэкингтоном.

– Сядьте. Смею надеяться, что понравлюсь вам еще больше, прежде чем мы убьем вас!

Хью поклонился и сел.

– Искренность всегда была вашей сильной стороной. Я могу спросить, сколько времени я могу прожить, в соответствии с вашими планами?

Петерсон улыбнулся радушно.

– По очень серьезной просьбе господина Лэкингтона вы должны быть живы до завтрашнего утра. По крайней мере, это наше текущее намерение. Конечно, ночью мог бы произойти несчастный случай. В таком доме, как этот, никогда нельзя исключать подобного. Или… – он тщательно срезал конец сигары – …Вы могли бы сойти с ума. В этом случае мы не должны трудиться, убивая вас. На самом деле это действительно удовлетворило бы нас больше, если бы вы сделали так. Избавляться от трупов, даже в эти дни передовой науки, представляет определенные трудности… преодолимые, но неприятные. Итак, если вы сойдете с ума, мы не будем расстроены.

Еще раз он улыбнулся радушно.

– Как я сказал прежде, в таком доме, как этот…

Запуганный кролик, все еще тяжело дыша, уставился на Хью зачарованно; и Хью приветствовал его учтивым поклоном.

– Малыш, ты ел лук. Ты не мог бы дышать вот на тех джентльменов, вместо меня?

Его спокойная невозмутимость, казалось, раздражала Лэкингтона, который внезапно вскочил с лицом, перекошенным от гнева. На висках у него сетью выступили вены.

– Вы ждете, пока я не покончу с вами… Обещаю, вам будет не до смеха!..

Хью отреагировал вяло.

– Ваша гипотеза более чем вероятна. После мне придется пойти в турецкую баню, чтобы смыть с себя ваши нечистоты. И мне некогда будет думать о смехе.

Лэкингтон медленно опустился в кресло с гримасой беспощадной ярости на лице; и на мгновение или два в комнате настала тишина. Но тут взвился бородатый субъект на диване.

– Что за буржуазный вздор! Я признаюсь, что не понимаю его. Мы собрались здесь сегодня вечером, товарищи, чтобы слушать частные ссоры и глупый разговор? – громогласно пророкотал он.

Ропот одобрения воодушевил его, и он вскочил, размахивая руками.

– Я не знаю, что сделал этот молодой человек: мне наплевать. В России такой вопрос не стоит. Он – буржуй, поэтому он должен умереть. Разве мы не убили тысячи – да, десятки тысяч таких, прежде чем мы получили свободу? Разве мы не собираемся сделать то же самое в этой проклятой стране? – Его голос повысился до пронзительного, скрипучего визга. – Кто такой этот несчастный, чтобы отрываться из-за него от мировой революции? Убейте его, и перейдем к дальнейшему!

Он сел снова под ропот одобрения, к которому присоединился Хью.

– Великолепно! Грандиозно! Действительно ли я прав, сэр, в своем предположении, что вы – то загадочное явление природы, что известно прочим как «большевик»?

Человек повернул запавшие глаза, пылающие огнем фанатизма, на Драммонда.

– Я – один из тех, кто борется за свободу мира, за благо пролетариата. Рабочие влачили жалкое существование в России, пока не перебили буржуев. Теперь они управляют страной, и деньги, которые они зарабатывают, наполняют их собственные карманы, а не мошну кровопийц!

Он взмахнул руками и обессиленно рухнул на диван. Только его глаза все еще пылали тлеющим безумием его души.

Хью посмотрел на него с подлинным любопытством. Впервые он встретил одного из фанатиков во плоти. И затем за любопытством последовало определенное изумление; для чего был Петерсону этот тип?

Капитан покосился на главного врага, но его лицо ничего не выражало. Он спокойно листал бумаги; его сигара тлела так же равномерно, как всегда. Он, казалось, не был удивлен революционной вспышкой: ему было все равно. И еще раз Хью уставился на человека на диване озадаченно.

Он забыл о себе. Растущее волнение заполнило его ум. Могло ли оказаться, что целью Петерсона было устроить в Англии большевистский переворот? Если так, зачем для этого жемчуга герцогини? Зачем мучить американца, Хирэма Поттса? Прежде всего, что нужно Петерсону? И при обдумывании этого вопроса Хью обнаружил, что Петерсон с улыбкой смотрит на него.

– Не понимаете, что тут происходит, да, капитан Драммонд? Я говорил, что вы окажетесь в бездне, – он стряхнул пепел сигары. Когда он снова принялся перебирать бумаги, русский опять вскочил.

– Вы когда-нибудь видели женщину, с которой живьем содрали кожу? – проорал он в лицо Хью. – Вы видели, как душат людей веревкой с узлами? Видели сожженных или оставленных в муках умирать от боли?.. Но все это не имеет значения, если только такой ценой может быть получена свобода пролетариата, как это было в России! Завтра придет черед Англии, через неделю – остального мира… Даже если мы должны будем пройти через реки крови до нашего горла, мы сделаем это! И в конце – мы наш, мы новый мир построим!

Хью зажег сигарету и откинулся в кресле.

– Чудесная программа. Вам надо работать воспитателем в детских яслях. Для детей с дурными наклонностями – то, что надо, – пробормотал Драммонд еле слышно.

Он наполовину закрыл глаза под возобновившийся гул разговора. Воспламененные русским, все наперебой соревновались в революционном радикализме, забыв про старого солдата. А он вновь и вновь задавался вопросом: что, во имя Будды, Петерсон и Лэкингтон собирались делать с этой толпой? Два гениальных, практичных и циничных преступника путались с группой визионеров в рваных штанах, которые, что бы там ни говорили, были безумны…

Фрагменты разговора время от времени доносились до его ушей. Запуганный кролик, с фанатичным пламенем в слезящихся глазах, воспевал славу Советам рабочих. Бритоголовый громила требовал накормить голодных и трудоустроить безработных…

«Как могло случиться, что сумасшедшие управляют судьбами народов?» – задавал себе вопрос Хью. И затем, вспомнив, какую власть над возбужденной толпой имеют экзальтированные ораторы, как легко поддается масса внушению со стороны откровенно неуравновешенных людей, Драммонд ощутил горькое разочарование.

– Вы дурак! – внезапно крикнул он русскому, и все разом стихли. – Вы бедный болван! Вы!.. Ваш новый мир – блеф! В Петрограде сегодня хлеб стоит два фунта четыре шиллинга за фунт; чай – пятнадцать фунтов за фунт. Вы называете это свободой? Вы предлагаете, чтобы мы прорывались к этому через реки крови? – Тут он высокомерно рассмеялся. – Не знаю, что беспокоит меня больше, ваш червивый мозг или ваша омерзительная внешность!

Слишком удивленный, чтобы ответить, русский застыл, уставившись на него; и тут именно Петерсон сломал тишину своим учтивым голосом.

– Ваши страдания, я рад сказать, вряд ли будут долгими по продолжительности, – заметил он. – На самом деле, настало время для вас удалиться, мой юный друг.

Он встал, улыбнувшись; подошел к звонку позади Хью и позвонил в него.

– Смерть или безумие… Интересно, что?

Он бросил окурок, когда Хью поднялся.

– В то время как мы размышляем здесь о судьбах мира, поднимайтесь наверх, а мы решим вашу судьбу. Вижу, Лэкингтон уже не находит места в предвкушении.

Ни одна мышца на лице солдата не дернулась. Ни жестом, ни взглядом он не показал, что предвидит опасность. Он вел себя как обычный гость, словно и был обычным гостем, готовящимся ложиться спать; и на лице Петерсона промелькнуло на мгновение невольное восхищение. Только Лэкингтон был беспощаден, и когда его взгляд и взгляд Хью встретились, между ними разве что не проскочила молния.

– Тогда я пожелаю всем спокойной ночи, – заметил Хью небрежно. – Та же комната, что и в прошлый раз?

– Нет. Особая – для вас. Если вы доберетесь до вершины лестницы, то слуга покажет вам, где это.

Он открыл дверь и изобразил улыбку. И в этот момент весь свет погас.

Темноту можно было почувствовать, она была плотной и осязаемой. Нигде не мерцало ни огонька, и Хью оставался неподвижным, задавшись вопросом, что делать дальше. Теперь, когда испытания ночи начались, он ощутил некий озноб. Он почувствовал холод. Когда же его руки начали рефлекторно сжиматься и разжиматься, он усмехнулся.

За спиной в комнате кто-то заерзал на одном из стульев, и из холла снаружи донесся шепот. Капитан чувствовал, что окружен людьми со всех сторон, и внезапно коротко рассмеялся. Немедленно все шорохи прекратились. Тишина стала почти абсолютной. Тогда, очень осторожно, он начал нащупывать путь к двери.

По улице промчался автомобиль, и со своего рода циничным любопытством Драммонд задался вопросом, что подумали бы водитель и пассажиры, знай они, что происходит в этом доме. И в этот момент кто-то пронесся мимо него. Хью молниеносно перехватил руку противника. Человек извивался и крутился, но был бессилен как ребенок, и с коротким смехом Хью нащупал его горло другой рукой. И снова тишина наполнила комнату…

Все еще держа неизвестного человека перед собой, он достиг лестницы и там остановился. Он внезапно вспомнил таинственную штуковину, которая просвистела мимо его головы в прошлый раз. Он поднялся на пять ступеней, когда это произошло, и теперь, ступив на первую, начал всматриваться в темноту.

Если, как Петерсон любезно уверил его, они хотят свести его с ума, то маловероятно, что они убьют его на лестнице. В то же время, очевидно, у них имелось орудие, способное к точному регулированию, и поэтому было более чем вероятно, что они станут использовать его, чтобы напугать. И если они сделают это… Неизвестный извивался в его руках, и внезапно странная идея осенила капитана.

«Это единственный возможный шанс, – сказал он себе. – И если вопрос – вы или я, то предполагаю, что это должны быть вы!»

С усилием он поднял неизвестного над головой. С этой ношей он и начал подниматься вверх, ощущая, как ноги человека колотят воздух.

Вот наконец он достиг четвертой ступени и окончательно отрегулировал положение своего живого щита. Он чувствовал, что зал ниже полон мужчин, и внезапно голос Петерсона донесся из темноты:

– Четвертая ступень, капитан Драммонд. Что насчет пятой?

– Очень красиво, насколько я помню. Я направляюсь как раз туда.

– Это должно оказаться интересным, – заметил Петерсон. – Я просто собираюсь включить ток.

Хью пригнулся и поднял живой щит еще на три дюйма.

– Как ужасно! Надеюсь, что результат понравится вам, – прошептал он.

– Я стоял бы на месте на вашем месте, – заметил Петерсон учтиво.

Драммонд считал, что его собираются напугать. Вместо этого что-то поразило человека, выбив его из рук Хью. Тело покатилось по лестнице вниз.

– Идиот! – гремел голос Лэкингтона. – Вы убили его. Включите свет…

Но прежде чем приказ был выполнен, Хью исчез, как кошка, метнувшись в темноту прохода наверх. По счастливому стечению обстоятельств, первая комната, в которую он вбежал, была пуста, и он открыл окно и всмотрелся.

Слабая, водянистая луна осветила землю в паре десятков футов. Ниже разъяренный гвалт продолжался. Шаги уже грохотали вверх по лестнице. Он слышал спокойный голос Петерсона и крик Лэкингтон, хриплый от гнева. И в тот момент что-то побудило его посмотреть вверх.

Этого было достаточно. Он всегда был достаточно безумен, он всегда будет таким. Забраться на крышу через слуховое окно показалось вполне естественным. Без колебания он оставил все мысли об отступлении; и когда двое разъяренных мужчин ворвались в комнату, он уже удобно восседал на коньке крыши у них над головами.

Надежно скрытый в тени, он следил за последующим разбором с приветливой терпимостью. Хриплый рев этих двух мужчин объявил о том, что они обнаружили его путь спасения; и через минуту сад был полон мечущихся фигур. Лишь один, спокойный и безразличный, с неизбежной сигарой, стоял у дверей сада, по-видимому, не приняв участия в игре. Лэкингтон, слепой от ярости, нарезал круги, проклиная всех и вся.

– Автомобиль все еще там! – человек подошел к Петерсону, и Хью слышал слова отчетливо.

– Тогда он, вероятно, в доме Бентона. Я навещу их.

Хью наблюдал, как Петерсон уходит, с ухмылкой. Затем стал снова серьезным. С хмурым взглядом он вытащил свои часы и всмотрелся в них. Два с половиной часа до рассвета. И за эти два часа он хотел исследовать дом. Особенно он хотел взглянуть на таинственную центральную комнату, о которой Филлис говорила ему, – комнату, где Лэкингтон хранил свои сокровища. Но пока взволнованная толпа ниже не вернулась под крышу, было опасно двигаться. В лунном свете он выдал бы себя немедленно.

Время от времени мысль о беспомощном человеке, который погиб по его вине, беспокоила Драммонда. Но эта жертва была необходима. Он знал: выбора ему не оставили… И затем он задался вопросом, кто это был. Это был один из мужчин, которые вели переговоры. Но который?.. Был ли это напуганный кролик, или русский, или джентльмен с налитыми кровью глазами? Единственным утешением было то, что, кто бы это ни был, мир не обеднеет от его внезапной смерти. Жаль только, что это не был дорогой Генри… У Хью отвращение к Генри превышало даже его неприязнь к Петерсону.

– Он не там… – прозвучал снизу голос Петерсона. – И мы напрасно тратили время…

Все сбились в кучу, ожидая разъяснений и приказов. – Вы хотите сказать, что мы снова потеряли молодую свинью? – спросил Лэкингтон сердито.

– Не просто потеряли, а потеряли без следа! Чем больше я вижу его, тем сильнее восхищаюсь им!

Лэкингтон фыркнул.

– Это была ошибка дурака Ивольского. Почему он не сидел тихо, как ему сказали?

– Да, действительно? Боюсь, что мы никогда не узнаем. Он мертв. – Сигара Петерсона горела в ночи багровым огоньком. Он повернулся к дому.

– Шоу на сегодня окончено, господа. Я думаю, что всем пора спать.

– Кто охраняет машину? – спросил Лэкингтон.

– Росситер и Ле Гранж, – ответил голос из темноты.

Петерсон остановился у двери.

– Мой дорогой Генри, это лишнее. Вы недооцениваете молодого человека…

Он исчез в доме, и другие медленно последовали за ним. Хью был в безопасности, и со вздохом облегчения он вытянул затекшие конечности и откинулся на скате крыши. Если бы только еще закурить сигарету…

Прошло полчаса, прежде чем Драммонд решил, что безопасно начать исследовать логово врага. Луна все еще сияла из-за деревьев, но так как те двое, охранявшие автомобиль, расположились около дороги с другой стороны дома, опасность быть замеченным ими стремилась к нулю. Сначала Драммонд снял ботинки и связал шнурки, потом повесил ботинки на шею. Затем так тихо, как мог, он начал взбираться на конек.

Это было нелегко; любая ошибка могла привести к падению с крыши. Кроме того, в этом доме все спали, держа один глаз открытым, и не стоило пренебрегать осторожностью. Но наконец он перебрался на противоположную сторону крыши.

Дом, как он обнаружил, был построен по особому проекту. Конек образовывал квадрат в середине дома, крыша опускалась вниз, к плоскому пространству, крытому стеклом. Вокруг него было пространство, достаточно большое, чтобы ходить. На самом деле это было место для шезлонгов. Все это невозможно было увидеть со стороны, кроме как с самолета. И еще больше удивляло то, что на внутренней стороне крыши не было никаких окон. На самом деле это было абсолютно скрытое и приватное место. Дом изначально был построен джентльменом сомнительного здравомыслия, который потратил жизнь, наблюдая пятна на Юпитере в телескоп, и полностью разорился, настолько, что дом и обсерваторию пришлось продать. Лэкингтон, оценив удобство такого дизайна для своих целей, купил дом сразу; и с того времени Юпитер был избавлен от назойливого внимания…

С предельной осторожностью Хью опустился на всю длину рук; и только тогда он позволил себе преодолеть последние два или три фута к «козырьку» вокруг стеклянной крыши. Он не сомневался, что находится над секретной комнатой, и на цыпочках он начал искать возможность заглянуть туда. К сожалению, стекло оказалось плотно закрыто изнутри при помощи жалюзи.

Внезапный скрежет заставил его дернуться, выругаться, подползти поближе. Одни из жалюзи были открыты, и бледный, рассеянный свет пробился из комнаты наружу. Затем открылось и само стекло – поднявшись вместе с частью рамы. Тогда Хью наклонился вперед осторожно и всмотрелся внутрь…

Вся комната была видна, и его челюсти сжались. В кресле, куря так же беззаботно, как всегда, сидел Петерсон. Он читал каку-то бумагу, иногда делая пометки карандашом. Около него на столе лежала большая бухгалтерская книга, и время от времени он переворачивал несколько страниц и делал запись. Но не Петерсон привлек внимание Драммонда; это был Лэкингтон и то, что он делал.

Лэкингтон склонялся над длинной ванной, наполненной светло-коричневой жидкостью, над которой поднимался бледный пар. На руки Генри были надеты своего рода резиновые перчатки до локтей. Через некоторое время он опустил пробирку в жидкость и, перейдя к полке, добавил содержимое пробирки в одну из колб. По-видимому, удовлетворенный результатом, он возвратился к ванне и добавил небольшое количество белого порошка. Немедленно жидкость начала закипать и пузыриться, и одновременно Петерсон встал.

– Вы готовы? – спросил он, снимая пиджак и надевая перчатки, такие же, как у его приятеля.

– Вполне! Принесем его, – ответил Лэкингтон резко.

Они приблизились к дивану, и Хью, словно зачарованный мрачным колдовством, продолжал наблюдать, со смесью любопытства и отвращения. На диване лежало тело мертвого русского, Ивольского.

Злоумышленники подняли его и бросили в кипящую жидкость. Затем, как будто это было самым обычным и повседневным делом, они сняли перчатки и стали наблюдать. В течение примерно одной минуты ничего не происходило, затем постепенно тело начинало исчезать. Слабый неприятный запах проник через открытое окно, и Хью вытер пот со лба. Это было слишком ужасно, отвратительно. И несмотря на пытки и казни, которыми погибший большевик промышлял в России, все же было что-то чертовски неправильное в том, чтобы избавляться от его тела вот так…

Лэкингтон закурил и направился к камину.

– Пяти минут должно быть достаточно. Но где этот проклятый солдат!

Петерсон усмехнулся, без отрыва от изучения гроссбуха.

– Выйти из себя из-за какого-то человечишки, дорогой мой Генри, – признак неполноценности. Но, конечно, неприятно, что Ивольский мертв. Он мог нести околесицу так долго и так зажигательно, как никто иной… Я действительно не знаю, кого теперь посылать в Мидлэнд.

Откинувшись в кресле, он выпустил облако дыма. Его спокойное, безразличное лицо было прекрасно освещено. И с чувством удивления Хью отметил высокий, умный лоб, твердо сформированные нос и подбородок, чувственные губы. Это был человек, сама внешность которого выражала аристократизм, избранность, гениальность и власть. Эта власть сквозила в каждой линии его фигуры, в каждом движении его рук. Он, безусловно, достиг бы вершины в любой профессии, которую избрал… Так же, как он достиг вершины в мире криминала… Сбой в мозгу, перекошенный маленький винтик в замечательном механизме сделал великого человека великим преступником.

Труп злосчастного большевика растворился, жидкость в ванне была почти прозрачна.

– Вы знаете мои чувства по этому поводу, – заметил Лэкингтон, вынув коробку, обшитую красным бархатом из ящика в столе. Он открыл ее любовно, и Хью увидел сверкание алмазов. Лэкингтон позволял камням течь сквозь свои руки, блестя тысячей огней, пока Петерсон наблюдал за ним высокомерно.

– Безделушки, – сказал он презрительно. – Симпатичные безделушки. Что вы нашли в них?

– Десять, возможно, пятнадцать тысяч. Но не в деньгах дело; меня возбуждает сам процесс их получения, возможность проявить свои умения и таланты.

Петерсон пожал плечами.

– Умения, которые дали бы вам сотни тысяч, если бы вы направили их в надлежащие каналы.

Лэкингтон отложил камни и затушил сигару.

– Возможно, Карл, вполне возможно. Но дело сводится к тому, мой друг, что вам нравится большой холст с широкой перспективой; а мне нравятся миниатюра и гравюра со множеством мелких деталей!

– Что делает наш тандем еще более эффективным, – заметил Петерсон, направляясь к ванне. – Жемчуг, не забывайте, ваша работа. Большое дело, – в его голосе послышались нотки волнения, – это моя работа.

Сунув руки в карманы, преступный гений уставится на коричневую жидкость.

– Наш друг почти приготовлен.

– Еще две или три минуты, – ответил Лэкингтон, присоединившись к нему. – Я должен признаться, что горжусь открытием этой смеси. Единственный недостаток состоит в том, что она делает убийство слишком легким…

Позади них скрипнула дверь, заставив обоих обернуться; тогда Петерсон вышел вперед с улыбкой.

– Вернулась, моя дорогая? Я не ожидал тебя так скоро.

Ирма фыркнула от отвращения, втянув едкий запах. – Какой ужасный запах! Что же, спрашивается, вы тут делали?

– Избавлялись от трупа, – сказал Лэкингтон. – Это почти закончено.

Девушка, перестав изображать невинность, с любопытством склонилась над вонючей жижей.

– Это не мой уродливый солдат?

– К сожалению, нет, – мрачно буркнул Лэкингтон, и Петерсон рассмеялся.

– Генри обижен, Ирма. Неудержимый Драммонд снова обвел нас вокруг пальца.

В нескольких словах он рассказал, что произошло, и Ирма зааплодировала.

– Конечно, я хочу за него замуж! Он самый ловкий из тех, кого я встретила в этой идиотской стране.

Она села и зажгла сигарету.

– Я видела Уолтера сегодня вечером.

– Где? – воскликнул Петерсон. – Я думал, что он в Париже.

– Он был этим утром. Он приехал специально, чтобы увидеть тебя. Они хотят видеть тебя там, на встрече в «Ритце».

Петерсон нахмурился.

– В самый неудобный момент! – заметил он с оттенком раздражения в голосе. – Он объяснил, почему?

– Среди прочего, я думаю, они беспокоятся об американце. Ты вполне можешь съездить на денек!

– Конечно, я могу; но это не отменяет того, что это неудобно! Тут все приближается к кульминации, и мне надо быть тут. Однако… – Он начал расхаживать по комнате, хмурясь.

– Ваша рыбка на крючке, mon ami, – сообщила девушка Лэкингтону. – Он уже сделал предложение три раза; и представил меня ужасно выглядящей женщине, чрезвычайно добродетельной подружке своей мамаши, которая пригласила меня на празднование большого события, как свою племянницу.

– Что за событие? – спросил Лэкингтон, подняв глаза от ванны.

– Достижение совершеннолетия нашим красавчиком. Я приглашена, как почетная гостья герцогини Лэмпшира. Что вы думаете об этом, мой друг? Старая леди наденет жемчуг и все цацки в честь великого дня, и я буду одной из тех, кто станет восхищенно хлопать глазами.

– Откуда ты знаешь, что она их наденет? – спросил Лэкингтон.

– Просто милашка Фредди сказал мне. Ты не блещешь умом сегодня вечером, Генри. Когда молодой индюшок достигнет совершеннолетия, естественно, его мамаша нацепит на себя все лучшие тряпки и цацки, до которых сможет дотянуться. Кстати, гости собираются подарить ему кубок любви, или молодого жирафа, или что-то еще. Вы не хотели бы присоединиться к ликующей общественности?

Она выпустила два кольца дыма и засмеялась.

– Фредди время от времени действительно ребенок. Я не думаю, что когда-либо встречала кого-то еще, кто ведет себя почти как идиот, не будучи дураком. Однако, – она повторила это глубокомысленно, – он – скорее ребенок.

Лэкингтон открыл кран под ванной, жидкость начала утекать. Очарованный, Хью следил за процессом; за две минуты ванна была пуста, труп полностью исчез, не оставляя следа. Это было как во сне, как в каком-то кошмаре. Ущипнув себя, чтобы убедиться, что это не сон, Хью продолжил наблюдение.

Лэкингтон отмывал ванну щеткой; Петерсон, расхаживал взад-вперед, низко склонив голову; девица прикуривала вторую сигарету от окурка первой. Через некоторое время Лэкингтон закончил чистку и надел пиджак. – Кем индюшек считает тебя? – спросил он.

– Очаровательной молодой девушкой, – ответила Ирма, потупив взор, – чей отец погиб на войне, и кто в настоящее время ведет сомнительное существование в правительственном заведении. По крайней мере, это то, что он сказал леди Фрампли, женщине неприступного достоинства. Она была глубоко сентиментальна и учуяла запах романа, в дополнение к тому, что она была снобом и учуяла запах будущего герцога, не говоря уже о будущей герцогине. Милосердием Аллаха она состоит в одном благотворительном комитете с его матерью, собирая нижнее белье и оберточную бумагу для гуманитарной помощи бельгийцам, и таким образом Фредди пригласил ее. Вуаля!

– Великолепно! Отлично! Юный Лэйдли достигнет совершеннолетия через неделю, не так ли?

– В понедельник. Я еду к обожаемой тетушке в субботу!

Лэкингтон удовлетворенно кивнул, затем поглядел на часы.

– Что относительно кровати? – спросил он.

– Еще, – внезапно вклинился в разговор Петерсон, – я должен видеть янки, прежде чем уеду в Париж. Давайте его сюда.

– Мой дорогой Карл, в этот час? – Лэкингтон зевнул.

– Да. Сделай ему инъекцию, Генри, ей-богу, мы заставим дурака подписаться. Тогда я могу на самом деле взять его на встречу.

Он шагнул к двери, сопровождаемый Лэкингтоном. Ирма подняла руки над головой и потянулась. Пару секунд Хью наблюдал за нею, потом встал и потянулся сам.

«Заставим дурака подписаться». Эти слова колокольным набатом гремели в его голове. Что они собирались делать? По-видимому, пытать пленника. Пыток в своем присутствии Хью терпеть не собирался. В то же время мозаика чудовищного заговора начала складываться, пусть многое было еще не ясно. И теперь Хью осознавал, что он больше не был свободным агентом. Это перестало быть простой спортивной азартной игрой банды друзей собутыльников против банды преступников. Это стало, если его предположение было правильным, – государственным делом. Угроза нависла над самой доброй старой Англией. А он, единственный, кто знал об угрозе, не знал, что делать! Он должен узнать больше; так или иначе, он должен добраться до Парижа. Он должен присутствовать на той встрече в Ритце. Как это сделать? Пока у него не было ни единой идеи! Но он должен… И он сделает. Так решил он в этот рассветный час, стоя на крыше. И вернулся на свой наблюдательный пост.

Американец сидел на стуле, и Лэкингтон, со шприцем в руке, держал его за руку.

Он сделал инъекцию, и Хью наблюдал за миллионером. Он все еще не был уверен относительно того, как действовать, но в настоящий момент, во всяком случае, нельзя было ничего поделать. И ему было очень любопытно услышать то, что Петерсон собирался сказать несчастному человеку, который был так важен для злоумышленников…

Через некоторое время американец словно очнулся от своего заторможенного полутранса. Он привстал со стула, изумленно озираясь. Наткнувшись взглядом на девушку, он сел, плотнее запахнув халат.

– Вам лучше, господин Поттс? – учтиво спросил Петерсон.

– Г-г-где я?

– В «Вязах», у меня.

– Я-я-я д-д-думал… Что вы хотите от меня? Что вам надо, черт вас побери!

– Тьфу, тьфу, – пробормотал Петерсон. – Здесь присутствует леди, господин Поттс. И наши желания очевидны и просты. Просто ваша подпись под небольшим соглашением, по которому взамен определенных услуг вы обещаете присоединиться к нам в наши трудах в ближайшем будущем.

– Я помню! – закричал миллионер. – Теперь я помню. Вы свинья – вы отвратительная свинья! Я отказываюсь!..

– Проблема, мой друг, в том, что вы слишком крупная величина, чтобы мы позволили вам отказаться. Вы должны это понимать. Поэтому я требую вашей подписи. Я потерял ее однажды, к сожалению, но это не была очень хорошая подпись; таким образом, возможно, это было к лучшему.

– И какой вам прок? Я аннулирую эту подпись!

– Нет! Господин Поттс, – произнес Петерсон с задумчивой улыбкой. – Могу заверить вас, вы не сможете. Та болезнь, которой вы страдали только что, непременно вернется. Мой друг, господин Лэкингтон, является экспертом по этой конкретной болезни. Это заставит вас покинуть мир бизнеса.

Некоторое время стояла тишина, и миллионер озирался, как пойманное в ловушку животное.

– Я отказываюсь! Это преступление против человечества. Вы можете делать, что хотите, – вскричал он наконец.

– Тогда мы начнем с тисков, – заметил Петерсон, открыв ящик стола. – Удивительно эффективное орудие, как видите, судя по вашему большому пальцу.

Он стоял перед дрожащим человеком, держа зловещий инструмент в руках.

– Эта машинка подарила нам первую подпись, которую мы, к сожалению, потеряли. Я думаю, что мы попробуем снова…

Американец заорал от ужаса, и затем произошло нечто неожиданное. С грохотом и звоном сверху посыпалось стекло, заставив Лэкингтона в ужасе отпрыгнуть. – Держись, парень! Поттс, сожми челюсти, но не подписывай! – раздался сверху неизвестный голос.

Глава восьмая,

в которой Драммонд ночью отправляется в Париж

Драммонд действовал спонтанно. Конечно, любой порядочный человек на его месте тоже не стал бы терпеть пытки невинного человека. В то же время последним, чего он хотел, было выдать свое присутствие на крыше. Информация, которую он получил той ночью, имела такое огромное значение, что было абсолютно необходимо для него выйти сухим из воды; и в данный момент возможность этого резко уменьшилась! Выглядело так, как будто это только вопрос времени, и бандиты схватят его.

Но как обычно с Драммондом, чем труднее была ситуация, тем холоднее становился его разум. Он увидел, что Лэкингтон бросился из комнаты, сопровождаемой более медленным Петерсоном, и затем произошло вмешательство судьбы, которая часто помогала неисправимому солдату. Девица собралась уходить!

Она поцеловала Поттсу руку и затем улыбнулась.

– Вы заинтриговали меня ужасно. Я выйду, чтобы насладиться зрелищем убийства!

И в следующий момент Поттс остался в комнате один. Он уставился в окно на крышу, по-видимому, изумленный неожиданным поворотом событий, и затем он услышал голос человека сверху.

– Выйдите из комнаты. Поверните направо. Откройте парадную дверь. Вы увидите дом за деревьями. Бегите туда. Когда будете там, крикните «Филлис». Вы поняли?

Американец кивнул. Он приложил большие усилия, чтобы взять себя в руки, в то время как голос продолжался:

– Быстрее! Это ваш единственный шанс. Скажите ей, что я здесь, на крыше.

Со вздохом облегчения Драммонд увидел, что миллионер покинул комнату; тогда он выпрямился и продолжил изучать собственное положение. Была минимальная возможность, что американец пройдет, и в этом случае все могло бы все же быть хорошо. Если он не сможет… Хью пожал плечами и мрачно усмехнулся.

Перелезть через конек оказалось несложно, тем более что дом стал для него ловушкой. Пришлось рискнуть попасть под пули. В конце концов, надо было всего лишь добраться до дороги. Известность была последней вещью, которой Петерсон желал, и ни при каких обстоятельствах он не станет устраивать стрельбу на оживленной трассе.

По крайней мере, Хью рассчитывал на это, перелезая через конек крыши. Поттса он не видел и не знал, получилось ли у американца сбежать. Надо было подумать о подстраховке. Например, привлечь к дому максимум внимания прохожих и проезжающих мимо. Итак, когда Петерсон появился в поле зрения из-за угла дома, сопровождаемый несколькими громилами и длинной лестницей, Хью запел. Он кричал, он ревел во всю силу своего голоса, не спуская глаз с противника. Он видел, что Петерсон посмотрел нервно через его плечо в сторону дороги и начал подгонять подручных. Хью рассмеялся и взревел еще сильнее, испугав каждого грача в районе.

Когда два чернорабочих прибежали, чтобы понять, кто орет, люди Петерсона обнаружили, что лестница слишком коротка.

Аудитория увеличивалась. Молочник, два коммивояжера, которые поднялись с жаворонками и погрузились в форд со своим товаром. Джентльмен немного нетрезвого вида, брюки которого стремились упасть, и, наконец, толпа сельскохозяйственных рабочих. Никогда не было такого великолепного повода для сплетен в местном пабе прежде в районе. На несколько месяцев темы для чесания языком были обеспечены. И Хью пел, Петерсон матерился. Аудитория росла. Затем, наконец, прибыла полиция. Певец прекратил выступление. Хью перестал петь и расхохотался.

В следующий момент смех замер у него на губах. Из окна в крыше высунулся Лэкингтон с перекошенным от ярости лицом и с револьвером в руке. Снизу его не было видно, и Хью осознал опасность. Лэкингтон вылез на крышу, пока внимание солдата было переключено на другое; и теперь Генри приближался, и палец его дрожал на спуске.

– Доброе утро, Генри, – спокойно сказал Хью. – Я не стрелял бы, на вашем месте. Мы на виду, как в мелодраме. Если вы не верите мне, – тут он слегка изменил интонацию, – просто подождите, пока я поговорю с Петерсоном, который в настоящее время болтает с деревенским констеблем и несколькими рабочими. – Он увидел огонек сомнения в глазах Лэкингтона и немедленно развил полученное преимущество. – Уверен, что вы не хотели бы прославить его Генри. Петерсон просто возненавидел бы вас за такое. Так чтобы успокоить вас, я скажу ему, что вы здесь.

Сомнительно, стоило ли какое-либо действие в жизни Хью Драммонда когда-нибудь ему такого усилия воли, как повернуться спиной к Лэкингтону в этот момент. Но он смог. Бросив последний взгляд на перекошенное яростью лицо потенциального убийцы, он повернулся к Петерсону.

– Петерсон! Здесь ваш приятель, дорогой старый Генри. И он очень раздражен моим концертом. Вы не могли бы его чуть-чуть успокоить? Он так раздражен, что в любой момент может произойти несчастный случай, и я вижу, что полиция уже здесь. Так что?

Даже на таком расстоянии он видел, как перекосило Петерсона, и Хью не смог сдержать смешок. Целая банда безжалостных убийц работала клоунами благодаря его находчивости!

Но голос Петерсона был так же учтив, как всегда: вечная сигара тлела равномерно, в ее нормальном темпе.

– Вы на крыше, Лэкингтон? – его слова четко разносились в вечернем воздухе.

– Ваша очередь, Генри, – издевался Драммонд. – Голос суфлера: «Да, Дорогой Петерсон, я здесь, на крыше, с пистолетом: как дурак».

В течение одного момента он думал, что зашел слишком далеко и что Лэкингтон не сможет себя сдержать. Но усилием воли преступник взял себя в руки.

– Да, я здесь. В чем дело?

– Все нормально, но у нас есть многочисленная и благодарная аудитория, привлеченная очаровательным концертом нашего друга, и я только что послал за большой лестницей, по которой он может спуститься и присоединиться к нам. Все в порядке!

Он повторил последнее слово со слабым акцентом, и Хью улыбнулся радушно.

– Разве он не замечателен, Генри? Думает обо всем; изумительный администратор. А у вас почти не выдержали нервишки, да? Действительно было бы неловко, если бы мой труп свалился к ногам полиции.

– Я интересуюсь множеством вещей, капитан Драммонд, – медленно проговорил Лэкингтон, – но они все ничто в сравнении с желанием раздавить вас. И когда я сделаю это… – Он опустил револьвер в карман и замер, уставившись на солдата.

– Ах! Когда! – поддразнил его Драммонд. – Было столько «когда», дорогой Генри. Так или иначе, я заметил, что интеллект не входит в число ваших достоинств. Не уходите, не лишайте меня возможности поговорить с дураком! Я еще не рассказал вам про мыло и ванну!

Лэкингтон сделал паузу, когда добрался до окна в крыше.

– У меня есть множество жидкостей для купания людей, – заметил он. – Лучшие из них я использую, когда пациент еще жив.

Затем он открыл дверь в крыше, которую Хью не обнаружил в течение ночи, и, спустившись по лестнице, исчез из вида.

– Привет, старина! – веселый крик снизу привлек взгляд Хью. Там, расположившись вокруг Петерсона, веселились Питер Даррелл, Алджи Лонгуорт и Джерри Сеймур. – Ты идешь?

– Питер, старина, – закричал Хью радостно, – Никогда не думал, что придет день, и меня обрадует твое появление, но этот день пришел! Ради Бога, давайте эту чертову лестницу!

– Тед и его приятель, Хью, умотали в твоей машине, так что нас только четверо и Тоби.

На мгновение Хью уставился на него безучастно, проделав быстрый подсчет в уме. Он даже не обратил внимания на лестницу, которая была наконец поставлена.

«Тед и мы, четверо, и Тоби» – это шесть; и было их изначально именно шесть. Добавление «приятеля» дало семь.

Кто был этим приятелем?

Вопрос разрешился, когда он добрался до земли. Лэкингтон, как ошпаренный, выскочил из дома и принялся шептать что-то на ухо Петерсону.

– Янки в порядке, – в свою очередь шепнул Алджи на ухо капитану. – Они едут в Лондон, мчатся как черти, если я знаю Теда…

Хью рассмеялся. Он смеялся до слез, и мертвенно бледное от ярости лицо Петерсона заставило его засмеяться еще сильнее.

– Вы – вершители судеб мира! – рыдал он. – Прямо под вашими чертовыми носами. Ускользнул. Тю-тю! Бросьте его, вы, два старых оленя, и приобщитесь к вязанию. Надеюсь, вязать крючком ночные колпаки вам по силам!

Он вынул свой портсигар.

– Ну, до свидания… Несомненно, мы встретимся снова очень скоро. И, прежде всего, Карл, в Париже не делайте ничего, что может расстроить меня.

С дружелюбным видом он развернулся и направился прочь, сопровождаемый тремя друзьями. Юмор ситуации был в том, что жестокая банда оказалась абсолютно беспомощной и вынуждена была разыгрывать из себя гостеприимных хозяев, из страха перед оглаской. Крайне забавно! Последним, что Хью увидел, перед тем как хозяева скрылись за углом дома, был констебль, величественностью Закона надвигающийся на Петерсона с химическим карандашом и бланком протокола…

– Чуть-чуть отдохнем, вояки, и можно веселиться. Где Тоби? – сказал Хью.

– Завтракает с вашей девушкой, – ехидно сообщил Алджи. – Кто-то же должен охранять ее, хотя бы от остальных!

– Ах вы, сукины дети! Кстати, парни, как вам удавалось вернуться?

– Все мы просто заночевали у твоей невесты, – сказал Питер. – Этим утром мы собрались идти петь гимны под окном, но тут приперся Поттс. Потом мы услышали твое мычание на крыше и помчались сюда.

– Отлично! – сказал Хью, потирая руки. – Просто великолепно! Хотя жаль, что вас не было там, чтобы помочь мне с той проклятой гориллой.

– Помочь с кем? – переспросил недоуменно Джерри Сеймур.

– Горилла, дорогой, – усмехнулся Хью. – Забавная зверушка, но мне пришлось ее убить.

– Пора в дурдом, – заключил Алджи, – пойду заводить машину.

– Уйдите! – картинно изрек Тоби при виде вошедшего Хью. – Ваше присутствие излишне, и мы не рады. Не правда ли, мисс Бентон?

– Ты сможешь еще потерпеть этого клоуна, Фил– лис? – спросил Хью с усмешкой. – Он останется у тебя в гостях с ночевкой?

– Это зачем, старик? – Тоби Синклер встал, выглядя немного озадаченным.

– Я хочу, чтобы ты остановился здесь, Тоби, и не выпускал мисс Бентон из вида. Также не спускай глаз с «Вязов» и сообщай мне по телефону на Хэлф-Мун-стрит, что тут происходит. Понял?

– Понял, принял, осознал, но, Хью, разве я не могу поделать чего-то более активного? Я имею в виду, конечно, не то чтобы…

Он прервался, поскольку Филлис Бентон весело рассмеялась.

– Что-нибудь более активное! – отозвался эхом Хью. – Мы все рискуем жизнью, друг! А сейчас выйди. Будет сцена «только для взрослых».

С покорным вздохом Тоби поднялся и пошел к двери. – Я должен буду подглядывать в замочную скважину, – объявил он, – и, таким образом, приобрету косоглазие! У вас, люди, нет сострадания!

– У меня есть пять минут, милая, – прошептал Хью, обнимая Филлис. – Пять минут неземного счастья… Ей-богу! Но это целых пять минут!..

Девушка улыбнулась ему.

– Колючка! Ты забыл побриться!

Хью усмехнулся.

– Совершенно верно. Они не рискнули приносить мне мою воду для бритья на крышу.

После значительного интервала, в котором пустяки, такие как борода, не имели значения, она пригладила волосы и села на подлокотник кресла.

– Расскажи мне, что случилось! – сказала она нетерпеливо.

– Веселая ночь, – с задумчивой улыбкой Драммонд зажег сигарету. И затем очень кратко он рассказал Фил– лис о событиях прошлых двенадцати часов, невольно наслаждаясь видом румянца, который заливал ее щеки время от времени, и вслушиваясь в ее ускоренное дыхание, когда он рассказывал ей о борьбе с гориллой и подъеме по убийственной лестнице.

А она слушала его рассказ, который, как всегда, звучал в шутливой манере, и осознавала, что этот человек делает ради нее. Именно она была причиной его подвигов; именно на ее письмо он ответил. Теперь она чувствовала, что не простит себе, если с его головы упадет хотя бы волос.

И поэтому, когда он закончил и затушил окурок, с замешательством, она попыталась отговорить его. Прижавшись к нему и плача, она принялась умолять его бросить это рискованное расследование. И говоря все это, она осознавала, что эти уговоры бесполезны. Что заставляло ее, чисто по-женски, умолять его еще сильнее.

И затем, через некоторое время, ее голос замер, и она затихла. Он улыбался, и, таким образом, по необходимости она вынуждена была улыбнуться в ответ. Только их взгляды говорили те вещи, которые не может выразить словами никакой человек. И так какое-то время они стояли и разговаривали без единого слова…

Затем внезапно он поцеловал ее.

– Мне пора, моя маленькая девочка. Я должен быть в Париже ночью. Береги себя!

И он развернулся к двери.

– Ради Бога береги ее, Тоби! – напутствовал он друга. – Те гады – реально без тормозов!

– Все в порядке, старик, – грубо заверил его лер. – Хорошей охоты!

Он видел, как Хью шагает к автомобилю, где остальная компания изображала из себя спящих в знак протеста против задержки.

– Настоящий мужик. И если вы не возражаете против моего высказывания, мисс Бентон, я не изменил бы ему никогда, если бы я был вами. Если, конечно, вы не предпочтете меня! – добавил он машинально.

– Как он, Тед? – спросил Хью нетерпеливо у Теда Джернингема, который устраивался на стуле на Хэлф-Мун-стрит, с ногами на каминной доске.

– Он более-менее в порядке, но опять ушел в себя. Предпочитает гукать и пускать пузыри. – Он встал и потянулся. – Ваш достойный слуга с ним, поет колыбельные, чтобы успокоить его.

– Черт! – сказал Хью. – Я думал, что мы могли бы вытащить кое-что из него. Я пойду и взгляну сам. Пиво в углу, угощайся, если найдешь!

Он вышел из комнаты, чтобы осмотреть американца. К сожалению, Джернингем был прав. Эффект инъекции прошлой ночи полностью закончился, и несчастный человек сидел неподвижно на стуле, уставившись в пространство бессмысленным взглядом.

– Не ест, сэр, – отметил Денни, встав, когда Хью, вошел в комнату. – Он боится мяса, словно оно яд.

– Хорошо, Денни. Оставьте беднягу в покое. Главное, он у нас. Ваша жена рассказала вам о своем небольшом приключении?

Его слуга кашлянул осуждающе.

– Да, сэр. Но, прости Господи, она не переносит преступных деяний!

– Тогда она – молодец, Денни, поскольку я тоже не переношу ту банду свиней!

Задумчиво глядя на миллионера, Хью пытался разглядеть свет разума в пустых глазах.

– Посмотрите на беднягу. Этого не достаточно, чтобы заставить вас захотеть прихлопнуть всю эту дьявольскую компанию? – Он резко шагнул к выходу и открыл дверь. – Попытайтесь заставить его поесть, если сможете.

– Ну как? – поинтересовался Джернингем.

– Пиво еще есть?

– Вероятно, – откликнулся Питер Даррелл. – Каковы ваши дальнейшие планы?

Хью уставился в стакан, вероятно, в поисках ответа. – Пункт номер раз. Поттса надо спрятать, – и подальше отсюда; пункт два – мне надо в Париж, – наконец сообщил он.

– Ну, давайте покатаемся для начала, – предложил Джернингем, поднявшись. – У нас есть машина. Вся добрая старая Англия в нашем распоряжении. Сейчас отвезем тебя на вокзал, сядешь на поезд до Канала…

– Не все так просто. Выгляните из окна, Тед, и увидите человека возле наших дверей. Через дорогу вы можете видеть интересную спортивную тачку. Сложите два и два.

Мрачная тишина воцарилась на собрании, пока ее не нарушил Джерри Сеймур, внезапно проснувшись.

– У меня болит желудок, – объявил он гордо. Все уставились на него.

– Жрать надо меньше. Особенно пиво! – вынес вердикт Алджи.

Чтобы предотвратить вред для здоровья друзей, он немедленно принялся потреблять роковой напиток сам, но Джерри был слишком поглощен своим мозговым штурмом, чтобы заметить это.

– У меня есть «Боль в желудке», и она должна быть готова к настоящему времени. На самом деле я знаю, что она готова. Последний раз я разбился не очень сильно. Что относительно такого варианта?

– Ты имеешь в виду?.. – Хью уставился на друга.

– Я имею в виду, – ответил Джерри, – я иду на аэродром и готовлю машинку. Возьмите с собой Поттса, и я доставлю его в Норфолк. Потом отвезу тебя в Париж и составлю тебе компанию.

– Отлично! Отлично! – Хью едва не задавил летчика в дружеских объятиях. Потом ему пришла в голову идея. – Не ты, Джерри. Они тебя сразу раскусят. Госпожа Джернингем не будет возражать, правда, друг?

– Маман? – Тед рассмеялся. – Господи! Нет; она бросила возражать против чего-либо уже несколько лет назад. – Прекрасно! – воскликнул Хью. – Летим, Джерри. Между прочим, сколько она берет на борт?

– Меня и еще двоих! Но я не потерплю приставаний от жирного борова, типа тебя, в полете! – сообщил гордый авиавладелец.

Он ускользнул от Драммонда, пытавшегося отвесить ему леща. Хью расхохотался. Потом сел и наполнил свой стакан.

– Теперь, как насчет Парижа?

– А тебе туда точно надо? – спросил Питер.

– Не надо было бы, если бы янки был нормален, – ответил Драммонд. – Полагаю, там затевается что-то очень большое, парни, и пахнет оно не хорошо. Что делает аристократишка Петерсон в толпе большевиков-оборванцев, и почему они его слушают? Вы можете сказать мне? Если сможете, я не поеду.

– Еще вопрос, удастся ли тебе разузнать? – усомнился Питер. – Они не будут орать в мегафон о своих планах.

– Тут на сцену выйдет Тед… Вроде мы в самолет все помещаемся?

– Готов! Кого надо убить, чтоб всем стало хорошо? – поинтересовался Тед.

– Нет, не так, парень! Мы переоденем тебя официантом или поваром, и ты будешь слушать, о чем они говорят…

– Но боже, Хью! – он протестующе замахал руками.

– Не кипятись, это лишь предварительный план.

Зазвонил телефон.

– …Привет! – Драммонд взял трубку. – Слушаю. Это ты, Тоби? О! Роллс уехал? С Петерсоном?.. Ясно!.. До связи, старина!

Он повернулся к другим.

– Он уехал в Париж. Это решает дело.

– Окончательно, – пробормотал Алджи тихо. – Любой человек, который покидает дом в автомобиле, всегда едет в Париж?

– Заткни фонтан! Разучился ставить себя на место врага? Если я был Петерсоном, и я хотел бы поехать в Париж, вы предполагаете, что пятьдесят человек, знающих об этом, остановили бы меня? Ты – дурак, Алджи, и с тебя пиво!

Покорно Алджи замолчал, и, переведя дыхание, Драммонд продолжил.

– Теперь послушайте – все. Тед – с тебя костюм официанта, со всеми причиндалами. Питер, идешь со мной на аэродром, потом ищешь Маллингса, в доме номер тринадцать на Грин-стрит, Хокстон, и пускай он соберет хотя бы полсотни старых содат, которые покрываются плесенью от безделья. Алджи – держи оборону здесь, но оставь мне хотя бы бутылочку пивка. Питер присоединится к тебе, когда закончит с Маллингсом, так что про пиво касается и его. Всем все ясно?

– Так точно. Горнист играет сбор! – пробормотал Даррелл.

– Он будет играть ораторию, прежде чем мы закончим с этой работой, старый пень! – рассмеялся Хью. – Давайте переправлять Поттса.

Десять минут спустя он был за рулем своего автомобиля с Дарреллом и миллионером на задних сиденьях. Алджи, расстроенный тем, что все интересное происходит не с ним, строил химерические проекты быстрого обогащения; Джернингем блуждал по Пикадилли, с тревогой задаваясь вопросом о том, в каком магазине можно купить костюм официанта и при этом сохранить свою до настоящего времени безупречную репутацию. Но Хью, казалось, никуда не спешил. Хитрая улыбка не сходила с его лица, когда краем глаза он наблюдал за человеком, который уже несколько часов маялся от безделья возле спортивной машины, не сводя взгляда с его автомобиля…

– Поехали, – не выдержал Питер. – Чего ты ждешь?

Хью засмеялся.

– Питер, надо творчески подходить к этой забавной игре!

Все еще улыбаясь, он вышел и приблизился к вспотевшему соглядатаю.

– Добрый день. Не спешите, мы подождем вас.

Пока незадачливый шпик пытался закрыть рот, он вернулся назад к своему автомобилю.

– Хью, ты псих, совсем псих! – сказал Питер покорно, когда машина соглядатая с ревом умчалась. Хью тронулся с места. На пути к аэродрому они дважды останавливались, чтобы убедиться, что «хвост» на месте. К тому времени, как они выбрались из всех пробок, хвост покорно тащился сзади.

Сначала преследователь ожидал хитрых уловок; ждал, что от него попытаются избавиться. Но не происходило ничего, и он расслабился. Он должен был проследить, куда везут янки. И, конечно, он считал, что это легкий способ получить деньги. На самом деле, он даже начал напевать что-то под нос, после того как убедился, что не забыл взять с собой револьвер.

Затем дорога закончилась, и он нахмурился. Автомобиль преследуемых свернул на небольшой аэродром. Это был вариант, который не приходил ему на ум, и с проклятием он остановился у ворот. Что, черт возьми, он должен был делать теперь? Конечно, он не мог преследовать самолет. Тогда он сделал первое, что пришло ему в голову. Он оставил машину и пешком пошел на аэродром. Возможно, он мог узнать что-то от одного из механиков. Кто-то должен был знать, куда летит самолет.

Автомобиль Хью был припаркован прямо на летном поле, миллионера уже усадили в самолет. Драммонд говорил с пилотом, и шпик, полный рвения, обратился к первому попавшемуся механику.

– Вы можете сказать мне, куда летит тот самолет? – спросил он доверительно.

Возможно, упомянутому механику только что уронили большой гаечный ключ на пальцы ноги, и то, что он промычал, было трудно считать ответом. Это было скорее шедевром нецензурной словесности. Но шедевр сей был столь замысловат и многоэтажен, что Питер Даррелл оглянулся. И увидел механика, говорящего с соглядатаем… После чего он перекинулся парой слов с Драммондом…

Шпику потом было сложно восстановить в уме последовательность событий. Внезапно он обнаружил себя окруженным людьми – очень приветливыми и разговорчивыми. Ему потребовались целых пять минут, чтобы возвратиться к автомобилю, и к тому времени самолет уже был пятнышком в небе на западе. Даррелл встретил его возле машины, с выражением крайнего изумления на лице.

– Один промах я часто видал, – заметил Даррелл. – Два – иногда; три – редко; четыре – никогда. Четыре прокола – и все разом! Дорогой мой! Я положительно настаиваю на том, чтобы подвезти вас!

Он почувствовал, что его тащат к автомобилю Драммонда. Взглянув на свой автомобиль, шпик с изумлением обнаружил, что у него сняты колеса! Его рука нырнула в карман за револьвером – и не обнаружила его!

А человек, которого он считал дураком, рассмеялся. – Бедный маленький шпион даже не подозревал, что я еще и карманник, не так ли? Удобное небольшое оружие, мне этот пистолетик нравится. Все готово, Питер?

– Так точно! – раздался веселый голос сзади.

– Тогда дай ему затрещину.

Шпик увидел звезды, они были разноцветными и кружились в темноте перед глазами, которая сменила ясный день в тот миг, когда он получил удар по затылку. И наступила тьма. Только четыре часа спустя какой-то чернорабочий вытащил его из канавы и привел в чувство. Но его дальнейшая судьба не связана с сюжетом этого повествования…

– Мой дорогой друг, я же говорил вам, что мы доберемся! – сказал Хью Драммонд, разминая ноги. – То, что пришлось аварийно сесть в дикой местности, помяв вашу летучую колымагу, чтобы избежать паспортного контроля, абсолютно несущественно. Единственное повреждение – испачкали костюмчик Теда, но у всех лучших официантов на фартуке пятна. Они мажут его супом, чтобы показать, что все время заняты… Мой Бог! Вот один из них!

Французик маленького роста, в форме жандарма, мчался к ним, размахивая руками, преграждая им путь в сияющие недра «Ритца». Он протараторил что-то по-французски, обращаясь к Драммонду, который учтиво поклонился в ответ. Его знание французского языка было микроскопическим, но на такой пустяк его должно было хватить.

– Mais oui, Monsieur mon Colonel, vous comprenez que nôtre machine avait crashé dans un field des turnipes. Nous avons lost nôtre direction. Nous sommes hittés dans l’estomacs… Comme ci, comme ça… Vous comprenez, ce-pas, mon Colonel? [1]

Он повернулся к Джерри и прошипел:

– Закрой пасть, дурак; не смейся!

– Mais, messieurs, vous n’avez pas des passeports [2].

Маленький человечек, разрываясь между удовлетворением от своей удали и ужасом от такого чудовищного нарушения инструкций, размахивал руками, словно семафор.

– Vous comprenez; c’est defendu d’arriver en Paris sans des passeports [3].

– Parfaitement, mon Colonel, – продолжал Хью. – Mais vous comprenez que nous avons crashé dans un field des turnipes-non; des rognons… [4] Что, черт возьми, тут смешного, Джерри?!

– Oignons – это лук. А Rognons – почки, – приятель давился от смеха.

– Черт, разве это имеет значение? – отмахнулся Хью.

– Vous comprenez, mon Cоlonel, n’est-ce-pas? Vive la France! Nous avons crashé [5].

Жандарм безнадежно пожал плечами. Он был на грани того, чтобы разрыдаться. Конечно, этот крупный англичанин был безумен, почему иначе он врезался в почки? И все именно так, как он заявил, была его любимая форма развлечения. Действительно, безумный народ, и все же он бился вместе с ними под Монтобаном в июле 1916-го – и ему нравились эти безумные Томми. Кроме того, этот крупный, невозмутимый человек с очаровательной улыбкой выразил надлежащую оценку достоинствам жандарма – оценку, не разделенную до настоящего времени, к его прискорбию, его начальством!

«Полковник, черт возьми! Pourquoi бы и нет?..»

Наконец он достал блокнот. Он чувствовал, что не справляется с этой ситуацией.

– Vôtre nom, M’sieur, s’il vous plait? [6]

– Несомненно, полковник! – неопределенно отметил Хью. – Мы это… crashons dans…

– Ах! Mais oui, mais oui, M’sieur [7], – маленький жандарм приплясывал на месте. – Vous m’avez déjâ дит que vous avez craché dans les rognons, имя mais je désire vôtre [8].

– Он хочет знать, как тебя зовут, старый пень! – прошептал Джерри.

– Вот оно что? – Хью просиял. – Так вот чего тебе надо! Я капитан Хью Драммонд.

Человек, сидевший рядом, удивленно наблюдавший за этой сценой, внезапно напрягся в своем кресле и уставился на Хью. Это длилось не больше секунды, и затем он вновь стал просто вежливо заинтересованным зрителем. Но Хью заметил его беглый взгляд, хотя он не дал знака; и когда наконец француз отбыл, по-видимому, удовлетворенный, он наклонился и прошептал Джерри:

– Видишь того парня в потрепанном костюмчике, с сигарой? Он в игре. Я просто задаюсь вопросом, на чьей он стороне.

Ему не пришлось долго мучиться этим вопросом, едва закрылась вращающаяся дверь позади жандарма, как загадочный человек подошел познакомиться.

– Извините меня, сэр, – сказал он в нос, – я слышал, что вы капитан Хью Драммонд. Если так – вы один из тех, ради кого я пересек океан. Вот моя визитка.

Хью повертел карточку в руках.

– Господин Джером К. Грин. Приятное имя.

– Посмотрите сюда, капитан, – продолжал тот, внезапно показав значок, скрытый под его пальто. – Это объяснит вам многое.

– Отнюдь нет, господин Грин. Что это – знак чемпиона по метанию монет в шляпу?

Американец рассмеялся.

– Я думал, вы смотрите кино. Этот значок – значок полиции Соединенных Штатов Америки, в которой я имею честь служить.

Он уселся возле Хью и наклонился к нему.

– Есть один знаменитый житель Нью-Йорка, капитан, который пропал без вести, и, согласно информации, которую мы имеем, можно предположить, что вы знаете довольно много о его местонахождении.

Хью вытащил свой портсигар.

– Турция и Вирджиния – на выбор. Ах! Но я вижу, что вы курите, – он достал сигарету и предложил ее янки. – Так о чем это мы, господин Грин?

Детектив уставился на него. В данный момент он не знал, как вести себя с этим крупным и хладнокровным молодым человеком.

– Я могу спросить, зачем вы здесь? – начал он прощупывать почву.

– Воздух бесплатный. Его колебания тоже. За спрос пока налогов не предусмотрено. Спрашивайте!

Американец рассмеялся.

– Я, пожалуй, выложу свои карты, – сказал он с внезапной решимостью. – Что насчет Хирэма К. Поттса?

– Что, действительно? – заметил Хью. – Интересно, не так ли?

– Вы слышали о нем, капитан?

– Мало кто о нем не слышал.

– Да, но вы недавно видели его, – продолжал детектив, наклоняясь вперед. – Вы знаете, где он, и мне нужен он. Он нужен мне, как вода в пустыне. Я хочу забрать его и вернуть в целости и сохранности жене и дочерям. Вот почему я здесь, капитан, только ради этого!

– Тут ради Поттса толкутся немало людей, – растягивая слова, сообщил Хью. – Он нынче популярен.

– «Популярный» не то слово для него, капитан. Он у вас?

– Можно сказать, да, – ответил Хью, подозвав пробегавшего мимо официанта. – Три мартини.

– Где он? – детектив сгорал от нетерпения.

Хью рассмеялся.

– Упакован в вату, ради целости и сохранности, для доставки жене и дочерям. Вы слишком торопитесь, господин Грин. Вы можете быть тем, за кого себя выдаете. Или не тем. А в эти дни я никому не доверяю.

Американец кивнул головой одобрительно.

– Совершенно верно. И все же я собираюсь довериться вам. Несколько недель назад мы услышали кое-что относительно шоу, которое предполагалось устроить здесь. Все это было немного неопределенно, с упоминанием крупных фигур… Но нам тогда хватало своих забот.

Хью кивнул.

– Продолжайте.

– Но Хирэм Поттс был упомянут в связи с этим сборищем; без особых подробностей. Так я и оказался здесь. Два дня назад я получил вот эту телеграмму.

Он протянул бумажку Драммонду.

– Это шифр; расшифровка внизу.

Хью взял телеграмму и прочел. Это было короткое сообщение:

Капитан Хью Драммонд, Хэлф-Мун-стрит, Лондон, ваш человек.

Он поглядел на американца, который поглощал коктейль с видом человека, вполне удовлетворенного жизнью.

– Капитан Хью Драммонд, Хэлф-Мун-стрит, Лондон, мой человек, – ухмыльнулся он. – Ну, капитан, теперь вы расскажете мне, почему вы приехали в Париж? Я предполагаю, что все в этом мире взаимосвязано…

Хью молчал, и американец не торопил его с ответом. Ранние гости прогуливались по залу, и Драммонд наблюдал за ними с безучастным видом. Американский детектив, конечно, был настоящий, но… Его взгляд зацепился за человека, сидящего прямо напротив, читая газету. У этого джентльмена была маленькая черная бородка, он был одет в безупречный, хотя немного экстравагантный костюм. Очевидно это был богатый француз, дающий званый обед в ресторане, метрдотель уже суетился вокруг него. А затем внезапно глаза Хью сузились, и он замер.

– Вам интересна психология азартной игры, господин Грин? – спросил он, повернувшись к несколько удивленному американцу. – Некоторые люди не могут управлять глазами или ртом; другие не могут управлять руками. Например, джентльмен напротив нас. Что можно сказать о нем?

Детектив присмотрелся.

– Ему, кажется, нравится стучать по колену левой рукой, – сказал он после недолгих наблюдений.

– Точно, – отметил Хью. – Именно поэтому я приехал в Париж.

Глава девятая,

в которой на Драммонда охотится первобытное чудовище

– Капитан, я заинтригован… – американец откусил конец сигары и откинулся назад в кресле. – Вы утверждаете, что француз-нувориш с официантами, толпящимися вокруг него, как блохи вокруг хвоста собаки, является причиной, по которой вы приехали в Париж. Он друг Хирэма К. Поттса?

Драммонд рассмеялся.

– В первый раз я встретил господина Поттса, когда этот француз готовился помещать в тиски его второй большой палец.

– Второй? – Детектив вздрогнул.

– Первый сломали ранее, вечером, – ответил Драммонд спокойно. – Тогда я и выкрал у преступников вашего приятеля-миллионера.

Детектив глубоко затянулся.

– Скажите, капитан, вы не врете, это правда?

– Я не вру. Мне сказали, прежде чем я встретил его, что этот джентльмен, любитель стучать по колену, был одним из банды… Как бы это сказать? На самом деле, хотя такие вопросы не в моей сфере компетенции, я должен охарактеризовать его как своего рода супер– преступника. Интересно, как его зовут здесь?

Американец вытащил сигару изо рта.

– У него разные имена?

– В Англии он чисто выбрит, у него есть дочь, и зовут его Карл Петерсон. Как его зовут здесь, я не знаю, но узнаю скоро, использовав элементарную уловку.

– У него есть дочь! – Впервые детектив проявил признаки волнения. – Святый Боже! Это не может быть! Неужели это он!

– Кто? – спросил Драммонд.

Но полицейский не ответил. Он уставился на трех новых посетителей, столпившихся возле предмета их обсуждения, и лицо его выражало изумление. Он ждал, пока вся компания не войдет в ресторан, и тогда, отбросив осторожность, он взволнованно обратился к Драммонду. – Вы уверены, что это человек, который похитил Поттса?

– Абсолютно. Он признал меня. Знает ли он, что я признал его, я не знаю.

– Тогда почему он обедает здесь с Хокингом, нашим хлопковым тузом; со Штайнеманом, немецким угольным королем; и с тем парнем, лицо которого мне знакомо, но чье имя я не могу вспомнить? У двоих из них, во всяком случае, капитан, больше миллионов, чем у нас за всю жизнь может быть тысяч.

Хью уставился на американца и протянул:

– М-да. Прошлой ночью он заседал с толпой самых зверских революционеров-обрванцев, каких видывал белый свет.

– Мы вышли на них, капитан! – закричал детектив, хлопнув себя по ноге. – Я съем свою шляпу, если тот француз не Франклин, он же Либштей, он же барон Дэротт! Он настоящий гений преступного мира. Он все время оставлял нас с носом. Он никогда не попадался и идеально заметал следы. Он – гений; он – чудовище. Ну и дела! Если бы мы только сумели положить его на лопатки! – американец тихо присвистнул. Некоторое время он пребывал в мечтательном полутрансе, но с коротким смешком он смог взять себя в руки. – Многие хотели сделать то же самое, капитан, но он по-прежнему сыт и пьян! Вы говорите, что он был с толпой революционеров вчера вечером. Что вы имеете в виду?

– Большевики, анархисты, адепты культа «Не работая ни часа, заберем себе всю кассу»… Но извините меня… Момент… Официант!

Тот был тут как тут.

– Четверо, Тед, – быстро прошептал Хью. – Француз с бородой, янки и два боша. Приложи все усилия.

– Сию секунду! – прогудел официант, добавив шепотом: – Не надейся на слишком многое.

Он исчез в ресторане, и Хью обернулся со смехом к американцу, который уставился на него в изумлении.

– Кто, дьявол меня раздери, этот парень?

– Тед Джернингем – сын сэра Патрика Джернингема, Барта, и леди Джернингем, Джернингем Холл, Ратленд, Англия, – ответил Хью, все еще усмехаясь. – Мы можем быть неопытны, мистер Грин, но вы должны признать, что мы стараемся. Кстати, если вы хотите знать, ваш друг господин Поттс гостит сейчас в их имении. Он прилетел туда самолетом этим утром. – Он махнул рукой на Джерри. – А этот парень был пилотом.

– Сейчас летчик, через час официант! – изумленный американец не находил себе места. – Кто говорит, что вы неопытны, Хью: смотрите, как ловко он обслужил ту кобылу за столиком напротив! И это он не опытен?

– Он только недавно покинул школу официантов и заменяет умение рвением.

Но американец упрямо тряс головой.

– Неопытные! Новички! Если вы или ваши приятели, капитан, когда-нибудь останетесь без работы, нью– йоркская полиция ждет вас в своих рядах с распростертыми объятиями!

Он закурил, посидел молча пару секунд и затем, встряхнув плечами, вновь повернулся к Драммонду.

– Отложим комплименты на потом. Мы должны начать действовать, чтобы остановить нашего друга Петерсона. Мы должны для этого понять, что он замыслил. Так что мы имеем? – он посмотрел на солдата. – Революционеры, большевики получили деньги вчера вечером; международные финансисты обедают с ним этим вечером. Да ведь вся суть его плана проста, как дважды два… – Детектив затянулся, и свет понимания озарил разум Хью.

– Чертова мать! Мистер Грин, я снимаю шляпу! Так вот почему Петерсон и Лэкингтон спутались с толпой вандалов!

– Лэкингтон! Кто это такой? – спросил американец.

– Номер два в банде… мерзкий тип.

– Ну, мы пропустим его пока. Разве не ясно, что есть множество людей в этом мире, которые извлекли бы выгоду, если бы Англия стала своего рода второй Россией? То, что такая заварушка принесла бы кое– кому море денег? То, что за такое многие готовы заплатить бешеные деньги? Сделать такое непросто, отдельными забастовками государство не обрушишь. Нужна грандиозная, всеобщая забастовка профсоюзов, ее-то они и готовят! Как – другой вопрос. Но он хорошо знает крупных финансистов; и он использует большевиков в качестве инструмента. Вот это размах! Масштабно мыслят, мерзавцы. Ваша старая добрая страна, капитан, самое прекрасное место на земле; не считая Америки, конечно, но она больна, как больно большинство из нас. Возможно, даже сильнее, чем думают очень многие. Но я считаю, что лечение Петерсона не даст ничего, за исключением кучи денег для самых жадных и бессовестных капиталистов!

– И при чем тут Поттс? – спросил Хью, который внимательно слушал все, что говорил американец. – И жемчуг герцогини Лэмпшир?

– Жемчуг! – начал американец, когда дверь ресторана внезапно открылась, и оттуда выскочил Тед Джернингем. Он, казалось, очень спешил, и Хью привстал ему навстречу. Потом он расслабился снова, так как с удивительной скоростью толпа приведенных в бешенство метрдотелей и других работников ресторана появилась из ниоткуда и окружила Джернингема.

Несомненно, это не было типичным для официанта способом покинуть отель – даже если он был разоблачен как самозванец и уволен на месте. И несомненно, если бы он был официантом, он улизнул бы через черный ход. Но не будучи официантом, он удирал, преследуемый разъяренной толпой. Возле Хью он на миг остановился и изрек, ни на кого не глядя:

– Меня раскусили. Внимание. Гроссбух в Годалминге.

Затем он исчез, увлекая за собой толпу.

– Ну и ну! – пробормотал американец. – Но парень молодец. Ну и дела! Что он сказал?

– Гроссбух в Годалминге, – сказал Хью задумчиво. – Я видел Петерсона через окно в крыше вчера вечером, с бухгалтерской книгой. Я думаю, что надо в нее заглянуть, мистер Грин.

Он подозвал одного официанта, из числа вернувшихся преследователей, и спросил, что произошло.

– Mon Dieu, m’sieur, – прокричал официант в отчаянии. – Самозванец, он опрокинул рыбу, испачкав костюм мсье графа!

– Вы имеете в виду джентльмена с короткой бородкой, обедающего с тремя другими? – спросил Драммонд серьезно.

– О да, m’sieur. Он обедает здесь всегда, если находится в Париже, – граф де Ги. О! Mon Dieu! Ужасно!

Воздевая руки, официант возвратился в ресторан, и Хью беззвучно расхохотался.

– Дорогой старый Тед… – пробормотал он, вытирая слезы с глаз. – Я знал, что он отчебучит что-нибудь в таком роде. – Потом он встал. – Что относительно небольшого ужина в «Максиме»? Думаю, что мы узнали все, что могли, пока мы не сможем добраться до пресловутой бухгалтерской книги. И благодаря вашему знанию этой чудной компании, мистер Грин, наша поездка в Париж отнюдь не бесплодна!

Американец кивнул.

– Пойдемте, капитан. Но не забывайте осторожность. Я не стал бы рисковать появляться в темных подворотнях. Там случаются темные истории.

Но детектив оказался не прав. Они достигли «Максима» благополучно, они наслаждались превосходным ужином, во время которого американец показал себя прекрасным собеседником, а также проницательным светским человеком. И за кофе и ликером Хью вкратце рассказал американцу, что произошло, с самого начала. Американец слушал в тишине, хотя изумление было написано на его лице, пока история продолжалась. Эпизод с растворением трупа, казалось, щекотал его воображение, но даже тут он не сделал ни одного замечания. Только когда Хью закончил и ресторан начала наполнять толпа, он позволил себе кратко подытожить.

– Страшное дело. Поттс – наш крупнейший судовладелец, но непонятно, какое место он занимает в этой картине. Старая леди с ее жемчугами не вписывается в картину вообще. Все, что мы можем сделать, так это добраться до чертовой книги. Это наш единственный шанс.

Выключая свет в своей спальне и спрятав под рукой фонарик, Хью вспомнил слова детектива. Добыть книгу будет нелегко, но теперь он уже не мог и не желал отступать. Он лег в кровати, перебирая в уме варианты того, как добыть из «Вязов» чертов гроссбух. Книга хранилась в сейфе, а тот был надежно заперт. Вскрыть его следовало тихо и быстро. И в тот момент рядом прожужжала муха…

Хью не хотел спать, и через некоторое время он бросил все попытки заснуть. Укрытый лишь простыней, он лежал, и схема чудовищного заговора разворачивалась перед его ментальным взором. Американец был прав в своей главной идее: он ясно видел толпы лентяев и дураков, идущих за демагогами и лжецами, поверив в обещанную утопию. Голод, страдание, крушение, чрезвычайное и полное, надвигались. Призраки, замаскированные под большие идеалы, но насмешливо усмехающийся из-под маски. И вновь он услышал стрекот пулеметов и свист свинцовой метели. Но на этот раз пулеметы были установлены на тротуарах городов Англии, и свинцовая метель бушевала над зелеными английскими лужайками…

И еще раз муха прожужжала рядом с его головой.

Раздраженно Дараммонд махнул рукой, отгоняя назойливое насекомое. Было жарко – невыносимо жарко, и он начинал сожалеть, что он последовал серьезному совету американца спать с окнами, надежно закрытыми и запертыми. Что, спрашивается, Петерсон мог сделать ему в комнате в «Ритце»? Но он обещал детективу и закрыл занавески, запер окно, запер дверь. Кроме того, он заглянул даже под кровать, словно герой бульварных романов…

В следующий миг от его веселости не осталось и следа. Что-то двигалось в комнате…

Едва слышный скрип, какой может издать мебель, до которой случайно дотронулись. Ему предшествовал тихий шорох, словно кто-то неслышно подкрадывался в темноте. Хью всмотрелся во мрак. Его разум был холоден и ясен. Он посмотрел под кроватью, повесил пальто в шкаф, больше спрятаться было негде даже котенку. И все же своего рода шестым чувством, что четыре года войны подарили ему, он знал, что шум производил человек. Человек! Мысль о кобре в «Вязах» возникла в его уме. Что если Петерсон запустил часть своего отвратительного зверинца в комнату?.. Вновь послышалось тихое жужжание. И не предшествовало ли ему тихое шипение?

Внезапно он осознал, что находится в ужасно неблагоприятных условиях. Враг знал, где он, а он не знал ни где враг, ни даже кто он! Положение хуже, чем у слепого. Для Хью такое заключение означало немедленное действие. Могло бы быть опасно на полу? Но несомненно было намного опаснее в постели. Одним связанным движением он достиг двери и выключателя.

Здесь он замер. Не было слышно ни звука; его движение заставило противника затаиться. Ругая американца шепотом за совет закрыть занавески, Хью тщетно всматривался в темноту. Он дал бы многое за даже самый слабый серый свет, чтобы понять, кто и как ему угрожает. Сейчас он чувствовал себя совершенно беспомощным, в каждый момент воображая слизистого, ползучего гада, касающегося его босых ног…

Хью взял себя в руки. Если бы он включил электричество, враг увидел бы его первым. Оставался фонарик. Однажды на войне тот уже спас Драммонду жизнь. Свет фонарика ослепляет того, кто перед ним, и скрывает в темноте того, в чьей руке фонарик. Но этот же фонарик делает хозяина мишенью для стрелка, так что держать его надо в стороне от тела…

Свет вспыхнул, озарив комнату. Чпок! Что-то вонзилось в рукав его пижамы, но тем не менее капитан ничего не видел. Кровать со сброшенной одеждой; умывальник, стул с его брюками и рубашкой – все было на месте. И затем он снова услышал звук, совершенно ясно. Звук доносился со стороны шкафа. Луч света озарил сморщенное смуглое лицо, тощую руку. Рука сжимала трубку. Создание поднесло трубку к губам – что-то просвистело мимо головы Хью и вонзилось в стену!

Одно, во всяком случае, было бесспорно: это был человек, и самообладание возвратилось к Драммонду. Позже он разобрался во всем – кто это был и что он делал. Сейчас же его занимала одна задача, и он немедля приступил к ее осуществлению.

Дважды он слышал шипение – но больше ничто не свистело над его головой, ослепленный противник потерял его из виду во вновь наступившей тьме. Бесшумно Драммонд достиг шкафа и коснулся его руками.

Шкаф отделяли от стены дюйм или два, и он подсунул пальцы в эту щель. Он выждал мгновение, но никакого движения наверху не происходило; тогда, упершись ногами в стену, он дернул со всей силы. Раздался грохот. И вновь он включил свой фонарь…

На полу распростерся карлик, один из самых маленьких людей, каких ему приходилось видеть. Это был какой-то абориген, и Хью перевернул его ногой. Он лежал без сознания, и шишка на его голове раздулась до размера большого апельсина. В руке он все еще сжимал свою духовую трубку, и Хью осторожно взял ее. Трубка оказалась заряжена, в нее был вложен шип, на конце которого поблескивала капля коричневой жидкости.

Драммонд все еще исследовал с интересом это смертоносное оружие первобытного человека, когда грозовой удар обрушился на дверь. Включив электрическое освещение, он открыл номер.

Взволнованный ночной портье ворвался, сопровождаемый двумя или тремя другими людьми, и все они замерли в испуге и изумлении. Тяжелый шкаф был опрокинут на пол; абориген все еще лежал, свернувшийся и неподвижный.

– Одно из домашних животных отеля? – спросил Хью, закуривая. – Если оно ваше, я попрошу забрать его. Оно не слишком удачно сидело на шкафу.

Оказалось, что ночной портье умел говорить на английском языке. Также оказалось, что леди, занимающая комнату этажом ниже, попыталась прорваться в бомбоубежище, придя к выводу, что Париж снова бомбят. Еще оказалось, что никто ничего не знает и не понимает. И затем, в завершение всего этого безобразия, карлик очнулся и понял, что ничего хорошего ждать не приходится. Затаившись, он выждал момент, когда все отвлеклись, и шмыгнул между ног собравшихся, словно кролик, в открытую дверь. Все вначале оцепенели, а затем бросились ловить беглеца в коридор. Там не было никого, кроме одного шокированного старого джентльмена в ночном колпаке, который выглянул из своего номера, чтобы выяснить причины шума.

Видел ли он голого негра-карлика? Если пить поменьше водки, то и они не увидели бы! На самом деле это скандал, и он напишет жалобу. Все еще бормоча, он ушел, хлопнув дверью, и Хью увидел янки-детектива.

– Проблемы, капитан? – спросил тот, когда присоединился к группе.

– Любимец кого-то из персонала решил заночевать у меня на шкафу, мистер Грин, – ответил Драммонд, – но свалился на пол.

Американец пристально осмотрел место происшествия. Посмотрев на Хью, он не стал задавать лишних вопросов. Он выждал, пока работники отеля не покинули номер.

– Похоже, ночь была бурной. Что произошло?

Кратко Хью рассказал ему, что произошло, и детектив присвистнул.

– Духовая трубка с отравленными стрелами! Вы в рубашке родились! Посмотрите на свою подушку.

Хью посмотрел: в подушку вонзились три стрелы, в двери были еще три, и три лежали на полу.

– Забавные штуковины, но опасные! – Он собрал стрелы в коробок из-под спичек, трубка отправилась в портсигар. – Могут пригодиться: всего не предусмотришь, – заметил он небрежно.

– Стой где стоишь. Не двигайся!

Хью замер. Американец осторожно извлек еще одну крохотную стрелу из рукава его пижамы.

– Достаточно было бы одной царапины. Зато теперь у нас есть полный боекомплект!

На поезд до порта садился граф де Ги, но именно Карл Петерсон прибыл в порт. И только гарантия Драммонда убедила американца в том, что эти два персонажа были одним и тем же человеком.

Петерсон стоял у ограждения палубы, читая телеграмму, когда увидел Хью в первый раз спустя десять минут после того, как пароход отчалил от пирса; и если он надеялся на другой результат инцидента накануне ночью, он не показал этого никак. Вместо этого он приветливо помахал Драммонду рукой.

– Какой приятный сюрприз! Вы тоже были в Париже?

Драммонд от такой наглости почти потерял дар речи. Действительно ли это был глупый блеф или негодяй был так уверен в своей маскировке? И вдруг Хью понял, что если бы не привычка стучать по колену, он не смог бы опознать этого гения перевоплощения!

– Да. Я приехал, чтобы проследить, как вы себя вели! – ответил он.

– Как жаль, что я не знал! – добродушно рассмеялся Петерсон. Он казался в превосходном настроении, когда он тщательно порвал телеграмму в крошечные части и пустил их за борт.

– Если бы я знал, мы могли бы побеседовать. Где вы останавливались?

– В «Ритце». А вы?

– Я всегда останавливаюсь в «Бристоле» – ответил Петерсон. – Более тихий отель, чем «Ритц», на мой вкус. – Да, там было довольно ужасно вчера вечером, – смущенно сообщил Хью. – Приятель мой, – он указал на Теда Джернингема, который прогуливался по палубе с американцем, – решил нарядиться официантом, смеха ради. И случайно опрокинул рыбу на чистую рубашку одного джентльмена! – Он тщательно выбрал сигарету. – Гроссбуха не хватит, чтобы вписать туда всех этих модников, не правда ли? Но вы-то никогда никем не наряжаетесь? Всегда верны себе самому! – Он рассмеялся; из предыдущего опыта он знал, как привести Петерсона в бешенство. – Однажды, друг мой Карл, вы должны рассказать мне о вашей жизни и вашей борьбе с горькими искушениями этого злого мира.

– Однажды, – эхом отозвался Петерсон.

– На этом и остановимся! – Драммонд взмахнул рукой. – Последнее!

– Что? – Петерсон едва сдерживал злость.

– Это становится скучным, Карл. Я не могу перенести это, Карл. Этим прекрасным утром я должен разрыдаться. Это был бы семнадцатый раз, когда меня пытались убить вы или наш друг Генри, и я неохотно начинаю думать, что вы должны будете нанять убийцу и брать уроки у него. – Он с добродушным выражением лица пристально смотрел на собеседника. – Я вижу, что вы выбрасываете свою сигару, Карл. Я могу предложить вам сигарету? Нет?.. Но почему вы отказываетесь настолько бесцеремонно? Ах! У вас приступ морской болезни, и вы сходите с ума! Все верно – лицо становится зеленым, глаза красными, изо рта каплет слюна… Бедняга! А я собирался пригласить вас на завтрак. У меня есть жирная свинина!

Несколько минут спустя Джернингем и американец нашли его все еще хохочущим.

– Жизнь удалась! Вряд ли я увижу шоу забавнее!

– Что произошло? – спросил Джернингем.

– Это происходит прямо сейчас! – радостно сказал Драммонд. – Это еще продолжается! Петерсон, наш Карл, сокрушен волнами. А когда он почувствует себя немного лучше, я опять помогу ему…

Больше он не мог себя сдерживать и расхохотался вновь…

Наверху лестницы, ведущей в кают-компанию, он сделал паузу и поглядел на дверь секретного убежища тех, кто с детства за туннель под Ла Маншем.

– Там он и сидит, наш дорогой Карл. Это может быть вульгарно, Тед… Несомненно. Мне все равно! Он сидит там, и это прекрасно! Лишь одна картина развеселила бы мою душу еще больше!

– Что за картина? – спросил Тед, помогая ему спуститься по лестнице.

– Когда они засядут там на пару с Генри! – провозгласил Хью торжественно. – Представь! Как они проклинают друг друга – и блюют! Моя шляпа! Какая замечательная, прекрасная картина!

Он пристально посмотрел на официанта.

– Недожаренный ростбиф! Тарелку сала!

А Петерсон тем временем скрежетал зубами в своей каюте. Молодой баран все еще жив, хотя Питер уверял его, что несчастный абориген не промахивается. И он лично видел, как карлик карабкался на шкаф…

На мгновение его гнев преодолел его страдания… В следующий раз… в следующий раз… и затем новая волна тошноты накрыла его, унося разум. Он мельком увидел негодяя Драммонда, восторженно пялящегося на него снаружи; и, с ужасным стоном, схватил новый таз, поставляемый флегматичным стюардом, отнимая его у негодяя, спрятавшегося с той стороны зеркального стекла.

– Нам прямо, мистер Грин, – пояснил Хью, когда три часа спустя они вышли из такси на Хэлф-Мун-стрит. – Это моя убогая нора.

Он поднялся по лестнице с ключом в руке. Но прежде чем успел вставить его в скважину, дверь распахнулась, и Питер Даррелл выскочил навстречу с очевидным облегчением на лице.

– Слава богу, ты приехал, старый хрыч, – закричал он, наградив детектива беглым взглядом. – В Годалминге что-то стряслось!

Он последовал за Хью в гостиную.

– Сегодня в двенадцать часов позвонил Тоби. Он говорил вполне обычно, в своей клоунской манере, а потом замолк, а потом обратился к кому-то: «Боже мой! Что вы хотите?» Он, видимо, положил трубку – голос был приглушен. Потом до меня донеслись звуки драки, я услышал мат Тоби, и все! Я звонил, и звонил, и звонил… Никакого ответа. – Что ты сделал? – Драммонд застыл с письмом, которое он взял с каминной полки, в руке.

– Алджи был здесь. Он поехал туда. Я остался, чтобы оповестить тебя.

– Что-нибудь слышно об Алджи?

– Ни слова. Что-то стряслось, провалиться мне на месте!

Хью не ответил. С выражением лица, которого даже Питер никогда не видел прежде, он читал письмо. Оно было коротко, но он прочитал его три раза подряд.

– Когда его принесли?

– Час назад. Я едва не открыл его.

– Прочитай, – сказал Хью. Он вручил его Питеру и выскочил в дверь. – Денни! Машину! Немедленно! – заорал он.

Потом он возвратился в комнату.

– Если они повредили хоть один волос на ее голове, – проговорил он голосом, полным тлеющей ярости, – я убью их, одного за другим, голыми руками!

– Я гляну письмо? – спросил американец, и Хью кивнул.

– «Молю тебя, приезжай, – прочитал детектив вслух. – Предъявитель письма заслуживает доверия». Письмо девушки. Кто она?

– Моя невеста.

– Точно? – усомнился американец.

– Бесспорно! – воскликнул Хью.

– А письмо не может оказаться подделкой?

– Нет, я знаю каждый завиток ее почерка!

– Есть такая вещь, как подделка… – бесстрастно продолжал детектив.

– Черт побери, приятель! – взорвался Хью. – Думаешь, я не узнаю почерка своей девушки?

– Многие люди потеряли свои деньги, просто поверив фальшивым бумажкам. Мне не нравится это письмо, капитан. Девушка в беде не писала бы суконных строк о предъявителе.

– Иди к черту. Я еду в Годалминг.

– Хорошо, – растягивая слова сказал американец. – Не зная Годалминга, я не знаю, кто тут что затеял. Но поеду с вами и разберусь на месте!

– И я! – заявил Питер, встрепенувшись.

Хью усмехнулся.

– Не ты, чудовище! Если мистер Грин едет, я буду рад; но ты мне нужен здесь, в штабе!

Он обернулся к вошедшему слуге.

– Автомобиль подан, сэр. Дорожную сумку, сэр?

– Только мой револьвер. Вы готовы, мистер Грин?

– Готов.

– Тогда – вперед!

Питер, наблюдая автомобиль из окна, видел, что американец вцепился в сиденье, а затем сложил руки в безмолвной молитве, когда Драммонд рванул с места и машина с ревом понеслась по разбитой дороге…

До места они добрались меньше чем за час, и детектив вышел из автомобиля со слабым вздохом облегчения.

– Вы, капитан, упускаете свое призвание! Идите в автогонщики! И сразу купите инвалидную коляску! Поездка стоила мне двух жвачек… – проворчал янки.

Но Драммонд был уже далеко, скрытно пробираясь через кусты к «Лиственницам»; и когда американец догнал его, он уже стучал в дверь черного хода.

– Никого! – сказал детектив задумчиво, поскольку прошли минуты, и никто не появился. – Почему бы не попробовать парадную дверь?

– Поскольку она в поле зрения другого дома, – ответил Хью кратко. – Я собираюсь взломать дверь.

Он отступил от двери, разбежался, ударил плечом. Дверь выдержала три удара… Они спешно обследовали комнаты, спальни, комнаты слуг, даже ванную. Все были пусты: ни звука нельзя было услышать в доме. Наконец, только столовая осталась необследованной, и когда они проникли туда, озираясь по сторонам, американец закинул в рот третью жвачку.

– Картина полного разгрома, – заметил он осуждающим тоном. – Похоже на притон бродяг-алкоголиков после бурной ночи.

– Они были здесь! – заметил Хью мрачно, глядя на разгромленную комнату. Скатерть была порвана, телефон лежал на полу. Фарфор и стекло, разбитые вдребезги, превратились в мусор на ковре. Неожиданная находка заставила Драммонда нагнуться и подобрать ее. Это был монокль на длинном черном шнурке.

– Линза Алджи Лонгуорта. Они взяли его…

И именно в этот момент тишину вечера нарушил отчаянный женский крик. Он раздался из дома по соседству, и американец на миг даже перестал жевать свою резинку.

Драммонд бросился вперед.

– Остановитесь, вы, молодой дурак! – кричал янки, но было поздно.

Драммонд, как олень, пересек газон и исчез за деревьями. В течение секунды американец колебался; потом пожал плечами и вышел. И несколько минут спустя автомобиль Драммонда мчался назад в Лондон. За рулем сидел мрачный человек, который, по-видимому, переживал серьезность случившегося так остро, что достал свою мятную жвачку изо рта и прикрепил на руль.

Хозяин машины в это время лежал без сознания в холле «Вязов», окруженный полудюжиной громил, и не мог осудить американца за такой акт вандализма.

Глава десятая,

в которой становится на одного немца меньше

Драммонд повел себя так, как повел бы себя любой мужчина, особенно влюбленный. Повинуясь импульсу, он помчался в логово врага, не способный разумно мыслить. Подсознательно он понимал, что поступает как сумасшедший, что не сможет ничем помочь Филлис, если сам угодит в очевидную ловушку. Но когда девушка вопит, а человек, который любит ее, слышит это, аргументы разума идут лесом. А остатки осторожности покинули его, когда он увидел ее лицо, искаженное болью, в одном из окон. Потом она исчезла, словно кто-то оттащил ее от окна.

– Я здесь, любимая!

Издав этот дикий крик, Драммонд метнулся через дверь, которая вела в дом из сада. В лицо ему ударил сильный свет; на затылок обрушился сокрушительный удар. Хью Драммонд упал, смутно ощущая вокруг себя толпу, и провалился в милосердное беспамятство.

– Это оказалось слишком легко, – нарушил тишину глумливый голос Лэкингтона.

– Так вы думали прежде, Генри, – хмыкнул Петерсон, полное выздоровление которого после недавнего недомогания засвидетельствовала неизбежная сигара. – И он всегда выскальзывал из наших рук. Если вы послушаете моего совета и прикончите его прямо сейчас…

– Убить его, в то время как он без сознания? – Лэкингтон злобно засмеялся. – Нет, Карл, ни при каких обстоятельствах. У меня к нему очень длинный счет!

Он вышел вперед и пнул Драммонда дважды под ребра с холодной, зверской яростью.

– Ну, не пинай его, когда он в отключке, начальник! Эта! Потом…

Хриплый голос заставил Генри обернуться к стоявшим в сторонке громилам.

– Ты вырубил его, Джем Смит, а я не имею права попинать его? – начал брюзжать Лэкингтон. Экс-борец начал отнекиваться тревожным шепотом, и тут Петерсон вклинился в разговор.

– Что вы собираетесь делать с ним?

– Связать и оставить, чтобы охладился, пока я не вернусь. А вот завтра… Я приведу его в сознание и поговорю с ним. Я не хотел бы, чтобы он знал то, что я собираюсь сделать с ним. Ожидание всегда восхитительно. – Лэкингтон повернулся к двоим из мужчин, стоящих рядом. – Несите его в мою комнату и свяжите как следует.

И таким образом случалось так, что Алджи Лонгу– орт и Тоби Синклер, с черным гневом и яростью в их сердцах, наблюдали, как их командира, беспомощного и связанного, унесли в центральную комнату. Они ничем не могли помочь, так как сами были связаны и привязаны к стульям. Когда громилы закончили связывать Хью, он был обмотан веревкой, словно мумия бинтами. Только его голова была свободна, беспомощно склоняясь вперед.

Лэкингтон следил за работой какое-то время; потом подошел к стулу Алджи.

– Ну что, щенок, хочешь покричать снова? – и поднял с пола кнут из шкуры носорога. – Шрам на лице сделал тебя гораздо красивее, и я хочу добавить тебе еще один. – Как на остатках твоей челюсти? – ухмыльнулся Алджи оскорбительно, и Тоби засмеялся.

– Не мучай его, Алджи! Впервые в своей грязной жизни он чувствует себя в безопасности в той же самой комнате, где Хью.

Разъяренный Лэкингтон хлестнул Тоби по лицу. Но даже после шестого удара никакого звука не сорвалось с губ беспомощного человека, хотя кровь потекла по его лицу. Его глаза смотрели на врага с высокомерным презрением.

– Остановись, Лэкингтон! Хватит, – рука Петерсона перехватила руку с кнутом.

На мгновение показалось, что Генри ударит самого Петерсона; но он смог взять себя в руки, и со зловещей ухмылкой он отбросил кнут.

– Я забыл. Нам нужен сам кобель, а не его слюнявые щенки. Вы закончили?

Художник веревки добавил последний штрих к последнему узлу и посмотрел на свою работу с законной гордостью.

– Остывший труп будет подвижнее его, когда он очнется.

– Хорошо! Тогда мы приведем его в чувство.

Взяв несколько кристаллов из пробирки на полке, Лэкингтон растворил их в воде. Стакан с водой он сунул пленнику под нос. Почти сразу жидкость начала пениться, и меньше чем за минуту Драммонд открыл глаза и изумленно осмотрелся. Он изумленно заморгал глазами при виде Лонгуорта и Синклера, потом обнаружил, что связан. Наконец он поглядел на человека, склоняющегося над ним, и полностью осознал происходящее.

– Уже лучше, мой друг? – со злобной ухмылкой Лэкингтон поставил стакан на стол.

– Большое спасибо, Генри! Ах! Здесь и Карл. Как животик, Карл? Я надеюсь, лучше, чем мой затылок.

Он усмехнулся, и Лэкингтон ударил его по лицу.

– Вы можете оставить этот стиль разговора, капитан Драммонд. Мне он не нравится.

Хью уставился на него в тишине.

– Примите мои поздравления, – проговорил он низким голосом, который, несмотря на его старание, немного дрожал. – Вы – первый человек, который смог сделать это, и я буду дорожить памятью об этом ударе.

– Не хотел бы, чтобы он был одинок в твоей памяти, – заметил Лэкингтон. – Таким образом, вот второй, чтобы было больше приятных воспоминаний. – Он ударил Хью по лицу, затем со смехом развернулся. – Передай мою благодарность мисс Бентон, – приказал он человеку, стоящему около двери, – и попроси, чтобы она пришла сюда.

Вены вздулись на лбу Драммонда при упоминании возлюбленной, но он не проронил ни слова. Она пришла почти сразу, под конвоем одного из громил, и, увидев Хью, застонала.

– Зачем ты приехал? Разве ты не понял, что это была только подделка… то письмо?

– Подделка? Но твой почерк?

– Забавно! – ухмыльнулся Лэкингтон. – Конечно, если очаровательная девушка не способна – или не желает – написать письмо жениху, ее отец – очень подходящий человек, чтобы заменить ее. Особенно, если он – гений в подделке почерков!

Бентон, пьяный в дым, ввалился в комнату.

– Д-д-другг Лэк-кин-тон! – объявил он торжественно. – Ужасная ш-штука, р-разлука молодых люд-дей!

Тут он увидел Драммонда и сделал паузу, по-дурацки хлопая глазами.

– Ш-ш-што с ним?

Лэкингтон улыбнулся злобно.

– Он потерялся, теперь он нашелся, не так ли?

Пьяный старик кивнул два или три раза; тогда мысль, казалось, осенила его, и он медленно двинулся к Хью, по-дурацки грозя пальцем.

– Эт-та не п-пра-авильно, – икнул он, – ш-шта вы ник – к-когда не спрашивали моего согласия. Вы д-д-должны б-были спросить с-согласие отца. От-ца! Или ов-ца? Хи-хи. Разве вы не согласитесь со мной, миш-штер Петерсон?

– Выпивка в столовой, – холодно сказал Петерсон. – Идите нажритесь и не путайтесь под ногами!

– Ш-ш-то за люди! – Обиженно несчастный человек обратился дочери: – Филлис, ты слышала? Человек эт-тот-т гово-рит, шта я пьяница! Пья – н-ница…

– Отец, отец! Черт возьми, уйдите! Вы причинили достаточно вреда! – она закрыла лицо руками от ужаса, боли и стыда.

Господин Бентон отошел к двери, где, качаясь, провозгласил:

– С-с-стыд и с-с-срам! Никакого ув-важения к с-стар-чес-ским с-сединам! Валяй! Выпори их, Л-лэк-кингт-тон! – Его голос затих, и, после отважной попытки прислониться к двери, которая осталась позади, он рухнул на пол и захрапел.

– Скотина! Это все твоих рук дело! – процедила девушка, глядя на Лэкингтона.

– Когда мы поженимся, мы поместим его в хороший приют для алкоголиков, – глумливо ухмыльнулся Генри. – Поженимся! Тварь! Змея подколодная, я убью себя, прежде чем выйти за тебя!

– Превосходный финал для третьего акта мелодрамы. Несомненно, мы можем продолжить позже. Тем временем… – тут Лэкингтон посмотрел на часы. – Мне пора. Не могу обойтись без анонса дальнейшей программы, капитан Драммонд. К сожалению, и господин Петерсон, и я должны оставить вас сегодня вечером; но мы вернемся завтра утром – или, во всяком случае, я вернусь. Вас оставят на попечительство Генриха – того приятного немца, которого вы как-то назвали грязным бошем. Как вы можете ожидать, он испытывает чувства большой дружбы и привязанности к вам. Вам не должно недоставать никаких физических удобств. А завтра, когда я вернусь, мы займемся научными экспериментами, и, хотя я боюсь, что вы найдете их болезненными, это большая честь – пострадать во имя науки… И не беспокойтесь, о дорогой маленькой Филлис всегда будут хорошо заботиться.

Внезапно он схватил девушку и поцеловал ее, прежде чем она поняла его намерение. Веревка, стягивающая тело Драммонда, заскрипела, но не поддалась ни на миллиметр. Все пространство, казалось, наполнило багровое пламя, из которого выступила мерзкая харя Лэкингтона.

– Как это мужественно – поцеловать леди против ее воли и бить связанных… – процедил Хью.

Дождь ударов обрушился на лицо Драммонда, девушка со стоном рухнула в обморок.

– Уймитесь, Лэкингтон, – сказал Петерсон, вмешавшись еще раз. – Отнесите девчонку наверх и пошлите за Генрихом. Время выдвигаться.

Лэкигтон недовольно бросил кнут.

– Возможно, пока этого хватит. Но день за днем, капитан Драммонд, вы будете взывать к Небесам о милосердии, пока я не вырву ваш язык, и вы не сможете больше кричать от боли. – Он повернулся, поскольку немец вошел в комнату. – Я оставляю их вам, Генрих. Используйте кнут, если они закричат, и заткните им рот.

– Они не пудуть кричать дфажды, Йа! Грязный бош проследить!

– Нас ожидает веселая ночка, – спокойно заметил Хью.

Немец куда-то вышел, и три связанных пленника остались одни.

– Как они захватили тебя, Тоби?

– Полдюжины этих громил появились внезапно, – ответил Синклер. – Дали мне по башке, очнулся я уже здесь.

– Это тогда тебе попортили лицо? – спросил Хью.

– Нет, – ответил Тоби мрачным голосом. – Мы коллеги по части того, что касается лиц, старик.

– Лэкингтон? Небеса! Если бы хотя бы одна рука у меня была свободна… – Он прервался и рассмеялся. – А ты, Алджи, как тут оказался?

– Шел и споткнулся, и какой-то гад запинал куда-то мой монокль. Сослепу я никого не мог убить и оказался в этом чудном местечке, предварительно получив по затылку.

Хью рассмеялся, затем внезапно стал серьезным.

– Вы не видали жевателя жвачек? Проныра с мордашкой зверюшки-талисмана?

– Господь миловал! – заявил Алджи.

– Хорошо! Он, вероятно, сумел от них уйти, и он не дурак. А то я думал, остался только Питер…

Он замолчал на полуслове. Потом продолжил:

– Джерри во Франции все еще получает гербовую бумагу на свою машину. Тед поехал выхаживать старину Поттса.

– И мы здесь, сидим, как три экспоната в чертовом музее, – вклинился Алджи с истеричным смехом. – Что они сделают с нами, Хью?

Но Драммонд не ответил, и, посмотрев на его лицо, Алджи не стал переспрашивать.

Медленно тянулись часы, пока последний луч дневного света не исчез из окна в крыше, тогда зажглись тусклые электрические лампы. Периодически Генрих входил, чтобы посмотреть, что они были все еще здесь. Но по звукам хриплого смеха, доносившимся из-за дверей, было ясно, что немец нашел себе более приятную компанию. Потом он принес поднос с хлебом и водой, поставив на стол возле Хью.

– Еда для тебя, английская свинья, – сообщил он, злорадно посмотрев на каждого из пленных. – Герр Лэкингтон приказаль так, штобы фы быль здороф-ф завтра утром. Пригодный для пытки!

Он приблизил свое багровое лицо к лицу Драммонда и затем плюнул.

Алджи Лонгуорт ругнулся сквозь зубы, но Драммонд не заметил. В течение прошлого получаса он был погружен в мысли, так что другие поверили, что он спит. Теперь с тихой улыбкой он посмотрел на немца.

– Сколько, мой друг, вы получаете за свою службу?

Немец искоса посмотрел на него.

– Достаточно, чтобы увидеть, что ты завтра здесь, – сказал он.

– Я всегда полагал, что вы деловой человек. Вы бедный дурак, у меня есть тысяча фунтов ассигнациями в портсигаре.

На мгновение немец уставился на капитана. Пламя жадности вспыхнуло в его поросячьих глазках.

– Вы не врат-ть? Тогда грязный бош будет о них заботиться.

Хью посмотрел на него сердито.

– Если вам они нужны, вы должны освободить меня.

Немец лукаво ухмыльнулся.

– Natürlich. Ви должны из дома сразу идти!

Он подошел к Драммонду и принялся развязывать его. Конечно, Хью не предполагал, что свинья действительно позволит ему уйти. Немец просто взял бы деньги. Друзья услышали их разговор, и внезапный свет понимания озарил их лица.

– Вам придется снять хотя бы верхнюю веревку, мой друг, прежде чем вы сможете добраться до портсигара, – спокойно заметил Хью.

На мгновение немец заколебался. Он осмотрел тщательно веревки; та, которая связала руки и верхнюю часть тела, была отдельной от веревки, затянутой вокруг ног. Даже если он действительно развяжет его, глупый англичанин будет все еще беспомощен и разоружен. Не его ли револьвер лежит в холле? Он рискует, в конце концов? Кроме того, если бы он позвал кого-то еще, пришлось бы делить деньги.

Наблюдая нерешительность немца, Хью аж вспотел… Освободит ли его глупость и жадность врага?

Наконец бош решился и начал развязывать узел сзади. Хью чувствовал, как немец возится с веревкой, и подмигнул друзьям, чтобы те соблюдали осторожность.

– Вы должны быть осторожным, Генрих, – заметил он, – этих денег слишком мало, чтобы делить их на несколько человек!

Немец покончил с узлом и проворчал что-то вроде того, что и у английской свиньи бывали умные мысли. В итоге он закрыл дверь. Тогда он возобновил операцию развязывания веревки. И, так как он стоял за спиной Хью, он не мог видеть лицо Драммонда. А друзья видели и затаили дыхание. Они знали, что у капитана был план, но они даже не могли предположить, какой именно.

Наконец веревка упала, и немец отпрыгнул назад.

– Руки на стол, – закричал он, не имея ни малейшего намерения попасть под руку капитана.

– Конечно, нет, пока вы не развяжете мне ноги. Тогда у вас будут деньги.

Портсигар капитан держал в руке. Друзья, наблюдая за ним, видели, что он был напряженным и сосредоточенным.

– Сначала я долшен фидеть ассигнаций! – немец подобрался поближе. – Тогда я буду осфободить фас!

Крик Алджи прозвучал одновременно со змеиным броском боша. Тот схватил портсигар и стал выкручивать плечо Драммонда. И тут Драммонд рассмеялся низким, триумфальным смехом. Это было движение, на которое он надеялся. Мгновение, и запястье немца оказалось в его мертвой хватке. Его план достиг цели.

И Лонгуорт и Синклер, которые видели немало того, о чем будут помнить до последнего дня, такого не видали ни до, ни после. Медленно, непреклонно, рука немца сгибалась, пока он хрипел и бессильно колотил по голове Драммонда свободной рукой. С глухим треском рука немца сломалась, и он завопил от боли, рухнув перед солдатом, который все еще держал портсигар в левой руке.

Они видели, что Драммонд открыл портсигар и достал оттуда какую-то трубку. Потом он нащупал что-то в кармане и вынул спичечную коробку, содержащую много длинных тонких шипов. И, поместив один из шипов в трубку, он поместил другой ее конец в рот.

Швырнув вопящего немца на колени перед собой, Хью нацелил на него трубку. В глазах капитана пылал беспощадный огонь.

C тихим свистом шип вонзился немцу в щеку. Тот замотал головой, но не мог избавиться от коварной занозы. – Я сломал тебе руку, бош, – спокойно сказал Драммонд. – А теперь я убил тебя. Жаль. Я не особенно хотел покончить именно с тобой. Но так вышло.

Немец, сходя с ума от боли, отчаянно пинал ноги англичанина, все еще привязанные к стулу; но железная хватка не отпускала его руку ни на миг. И затем внезапно настал конец. С ужасными конвульсиями немец повалился на пол и вскоре затих. Он был мертв.

– Мой Бог! Бедная скотина, – пробормотал Хью, вытирая лоб.

– Что это за трубка? – хрипло спросил Синклер.

– То, из чего меня пытались убить в Париже вчера вечером, – ответил Хью мрачно, вынув нож из кармана жилета. – Давайте надеяться, что ни один из его приятелей не придет искать его.

Минуту спустя он встал, только чтобы сесть снова резко, поскольку ноги его не держали. Они затекли за долгие часы, пока были связаны. Чертыхаясь, Хью начал массировать их, восстанавливая кровоток.

Затем медленно и мучительно он встал и, шатаясь, побрел освобождать друзей. Они были в еще худшем состоянии, чем он. Казалось, что Алджи никогда не будет в состоянии стоять самостоятельно. Ему казалось, что его тело ниже талии мертво. Но после того, что показалось вечностью Драммонду, понимавшему, что это гонка со смертью и что бандиты вскоре вернутся, друзья смогли ходить. Они были все еще не слишком здоровы, но явно здоровее немца, который лежал на полу, окоченев и закатив глаза.

– Бедная скотина! – повторил Хью, глядя с легким раскаянием на труп поверженного врага. – Он был сволочью, и все же… – Он пожал плечами. – И все ради портсигара с десятком сигарет и парой банковских чеков! – Он повернулся к друзьям. – Готовы? Хорошо! Мы должны решить, что мы собираемся делать, поскольку мы все еще не дома.

– Сперва надо выйти отсюда, – предложил Алджи.

Осторожно открыв дверь, они замерли в недоумении. Дом наполняла абсолютная тишина. Хол был пуст.

– Выключите свет, – прошептал Хью. – Надо выбираться.

Они стали пробираться вперед в темноте, замирая при каждом шорохе. Но никто не мешал им. Дом был пуст.

Внезапно Драммонд, шедший впереди, замер и предупреждающе зашипел. Свет выбивался из-под двери в конце коридора, и оттуда же доносились голоса. Потом наступила тишина.

Осторожно Хью двинулся вперед, и другие следом. И только когда они подобрались близко к двери, странный звук донесся из комнаты. Это был могучий, многоголосый храп…

– Ну и дела! Там дрыхнет целый взвод, или я папа римский! – пробормотал Хью.

– Тогда кто говорил? – возразил Алджи. – По крайней мере двое точно не спят!

И, как будто в ответ на его вопрос, из комнаты раздался до боли знакомый голос:

– Итак, Даррелл, я полагаю, мы можем пойти…

С радостным смехом Хью открыл дверь. В лицо ему нацелились два револьвера.

– Я не знаю, как вы оказались тут, но уберите оружие. Я очень не хочу смотреть на него с этого конца!

– Что, черт возьми, они сделали с твоей физиономией? – спросил Даррелл, медленно опуская руку.

– Мы оставим это до лучших времен, – ответил Хью мрачно, закрывая дверь.

– Есть другие более неотложные дела, которые надо обсудить.

Оглядевшись, он не смог сдержать усмешки. В комнате было не меньше двадцати громил, которые заняли кресла, стулья, диваны… И все они мирно храпели, беспомощные как котята!

– Группа денди, – отметил американец, пристально глядя на них с удовлетворением.

– Той дозы наркотика, что мы подмешали толстяку в углу, хватит, чтоб убить быка, а он просто храпит!

Продолжая ухмыляться, он повернулся к Драммонду. – Капитан, у нас есть ребята снаружи; ваш друг решил, что мы должны взять с собой их. Командуйте!

– Маллингс и его толпа, – сказал Даррелл, видя изумление Хью. – Когда мистер Грин возвратился и сказал мне, что ты полез в эту мышеловку, я подумал, что надо собрать побольше ребят.

– Ну вы даете! Вы, банда бесценных придурков! Теперь мы возьмем их за горло!

Потом он постоял пару минут задумчиво:

– За горло! – повторил он решительно. – Приведи народ, Питер; и вяжите этих сонь. А мы осмотрим особнячок!

Даже в своих самых диких мечтах Хью никогда не воображал такой замечательной возможности. Дом был в его полном распоряжении, и численный перевес был на его стороне!

– Вверх по лестнице – ползком! Есть особенности у этой лестницы, которые требуют разъяснений! – скомандовал он.

Но убийственное орудие, которое срабатывало на пятой ступеньке, не сработало, и они прошли по лестнице без происшествий.

– Оружие наготове. Обшарим каждую комнату, пока не найдем девочку.

Но долго искать не пришлось. Внезапно дверь напротив открылась, и человек, который охранял Филлис Бентон, подозрительно выглянул наружу. Его челюсть упала при виде четырех вооруженных джентльменов, смотревших на него не слишком приветливо. Тогда он сделал быстрое движение, пытаясь закрыть дверь, но прежде, чем он понял, что произошло, нога американца заклинила дверь, и револьвер американца уткнулся стволом ему в висок.

– Веди себя тише, сынок, или я помогу тебе предстать перед Господом, – самым дружелюбным тоном сообщил янки.

Хью прошел мимо него и улыбнулся девушке, которая с тихим криком радостного удивления вскочила ему навстречу.

– Твое лицо! – прошептала она, уже в его объятиях. – Твое лицо! Мерзкий скот Лэкингтон!

Хью усмехнулся.

– Шрамы украшают мужчину. А сделать мою бульдожью морду страшнее, чем она есть, попросту невозможно!

Он смеялся мягко, и на мгновение она прижалась к нему, слушая его голос как музыку, не вникая в значение слов. Ей казалось, что не было ничего, с чем не мог бы справиться этот замечательный человек; и теперь, вслепую доверяя, она ждала, чтобы он сказал, что делать. Кошмар закончился. Хью был с нею…

– Где твой отец, солнышко? – спросил он после небольшой паузы.

– В столовой, я думаю, – ответила она с дрожью, и Хью кивнул серьезно.

– Есть ли снаружи какие-либо автомобили? – он повернулся к американцу.

– Ваш, – ответил янки, не сводя глаз с бледного с прозеленью измученного лица англичанина.

– И мой, спрятан позади оранжереи мисс Бентон, если они не перегнали его, – заметил Алджи.

– Отлично! Алджи, возьмите мисс Бентон и ее отца, отвезите на Хэлф-Мун-стрит. Потом возвратитесь сюда. – Но Хью… – начала умолять девушка.

– Так надо, милая. В ближайшее время тебе здесь делать нечего.

Затем он обратился к Лэнгуорту:

– Займись стариком. Поосторожнее с ним. Он сейчас на ногах не стоит… перенесите его в машину максимально бережно. Подбери пару ребят, пусть помогут.

Без дальнейшего протеста Филлис последовала за Алджи, и Хью вздохнул с облечением.

– Теперь ты, мерзкая и гадкая тварь, – обратился он к сжавшемуся от ужаса громиле. – Говори, сколько тут комнат и какие из них заняты?

– Кажется, только одна была занята, – все остальные ниже… Одна противоположная… – пролепетал он. Улучив миг, бандит рванулся с места, но был тут же пойман американцем, подставившим ему подножку.

– Не так быстро, сынок, или мы будем считать это несчастным случаем.

Шум их возни сослужил хорошую службу.

Дверь занятой комнаты открылась, и тщедушный человечек, одетый во фланелевую длинную ночную рубашку, появился на пороге, моргая по-дурацки.

– Вот это да! – ухмыльнулся детектив. – Что-то новое под солнцем, не так ли?

Хью засмеялся.

– Да ведь это пожиратель лука – запуганный кролик, – сказал он восхищенно. – Как вы, маленький человечек?

Он протянул руку и выволок его в коридор.

– Это непристойно, сэр… – завизжал кролик. – Исключительно непристойно!

– Встать на ноги, – приказал Хью, пристально глядя на бандита. – Надень брюки – и побыстрее.

– Теперь твоя очередь, – обратился он к бандиту-охраннику. – Когда Лэкингтон возвращается?

– З-з-завтра, сэр, – заикаясь, ответил тот.

– Где он теперь?

Человек колебался мгновение, но огонь в глазах Хью развязал ему язык.

– Он уехал за жемчугом старухи, сэр, – за драгоценностями герцогини Лэмпшир.

– Ах! Конечно. Я забыл, – вздохнул Хью.

– Я всего лишь охранник, никого не мочил, мамой клянусь и все расскажу! – забубнил бандит.

– Совершенно уверен, расскажешь, – спокойно заверил его Хью. – Потому что если ты не расскажешь, свинья, я тебя убью. Когда Петерсон возвращается?

– Завтра также, сэр, насколько я знаю, – ответил человек, и в этот самый момент испуганный кролик выскочил из своей комнаты, подгоняемый затрещинами Тоби. – И что он делает? – продолжал допрос Драммонд.

– Я не знаю. Он знает, – бандит указал на кролика, задыхавшегося как рыба на суше, пытаясь заправить ночную рубашку в брюки.

– Я повторяюсь, сэр, это возмутительно. Какое право… – бубнил тот.

– Заткнись! – вежливо попросил Хью. Потом он повернулся к американцу. – Это один из пламенных борцов за освобождение рабочего класса!

Некоторое время три джентльмена изучали «кролика» в тишине; тогда американец глубокомысленно засунул в рот жвачку.

– Он, похоже, болен, но полагаю, что у него есть язык. Скажите, лопоухое недоразумение, кто вы?

– Я – секретарь одной общественной организации, которая стремится к улучшению условий, в которых пребывают рабочие всего мира, – с достоинством сообщил пленник.

– Вот это да! – поразился американец. – А рабочие всего мира знают об этом?

– И я снова требую сообщить причину этого чудовищно неуважительного отношения, – верещал кролик. – Что вы знаете о Петерсоне? – спросил Хью, не обратив ни малейшего внимания на его протесты.

– Ничего, кроме того, что он – Вождь, которого мы искали в течение многих лет. Человек громадной силы, гений организации, который примирил и спаял воедино сотни обществ, подобных моему, которые прежде самостоятельно безнадежно сражались за дело пролетариата! Теперь мы объединены, и наша сила принадлежит ему!

Хью обменялся взглядами с американцем.

– Ясно! – пробормотал он. – Скажите мне теперь, маленький человечек, что вы предполагали сделать?

– Увидите сами! Конституционные методы потерпели неудачу. У нас нет времени ждать! Миллионы стонут под невыносимым игом капитала. Те миллионы, кого мы освободим для жизни, которая достойна человека. И это все произойдет благодаря нашему вождю – Карлу Петерсону.

Фанатичное пламя обожания превратило кролика в льва, – правда, карликового и писклявого.

– Разве я не говорил вам, капитан, что тот парень – голова?

Но на лице Хью не было никакой улыбки.

– Он – голова. И мне надо ее отсечь, – мрачно заметил он.

В этот момент голос Даррелла донесся из холла.

– Всех бандитов связали, Хью. Что дальше?

Хью вышел на площадку.

– Этих двоих отведите вниз!

Усмешка озарила его лицо, когда он увидел полдюжины знакомых лиц в холле и приветствовал их радостно.

– Как в прежние времена, парни! Где водитель грузовика?

– Я тут, сэр. – Один из мужчин вышел вперед. – Мой помощник снаружи.

– Отлично! Отвези мясо на десять миль отсюда: там выгружай – по одному на каждые две мили. Зуб даю, что ни один из них ничего не скажет, даже когда они проснутся. Потом возвращайтесь в гараж.

– Теперь, – сказал Хью, услышав шум отъезжающего грузовика, – мы должны подготовить сцену для завтрашнего представления. – Он поглядел на свои часы. – Всего одиннадцать. Сколько времени нужно, чтобы добраться на моей колымаге до Лэйдли Тауэр?

– Лэйдли? Что ты там забыл? – спросил Даррел.

– Я просто изнываю без Генри, мне трудно прожить минуту в разлуке с ним, – спокойно сказал Хью. – А Генри там, в достойном похвалы усилии снять жемчуг с герцогини… Дорогой Генри!

Его кулаки сжались, и американец, смотревший на него, невольно усмехнулся. Но только на мгновение Драммонд позволил себе помечтать, представить картину желанного будущего. Пора было возвращаться к делам сиюминутным и неотложным.

– Этих двух туда, где держали нас. Там на полу мертвый бош, но он не помешает.

– Мертвый бош! – испуганно пискнул кролик. – О боже! Вы убийца, это не шутки.

Хью посмотрел на него холодно.

– Хотите присоединиться к нему, мелкая крыса? И это не шутка!

Он рассмеялся, увидев, как сжался от ужаса несгибаемый борец за свободу пролетариата.

– Трое парней на охрану этой парочки. Будут рыпаться – укоротите на голову… Теперь давай остальную часть толпы сюда, Питер.

Они вошли, и Хью помахал рукой в знак приветствия.

– Как дела, ребята? – со своей заразительной улыбкой спросил он. – Нормально? Есть работа. Какая?! На этот раз это более масштабное шоу, чем любое, которое у нас бывало.

Его лицо на секунду застыло, угрюмое и мрачное. Затем он снова улыбнулся, усевшись на ступеньки лестницы.

– Соберитесь и послушайте меня.

В течение пяти минут он говорил, и его аудитория восхищенно кивала. Помимо их любви к Драммонду, а трое из четырех служили у него лично, они были потрясены чудовищным заговором. Над страной опять нависла угроза, и старые солдаты готовы были идти в бой. – Если всем все ясно, – закончил Драммонд, вставая, – то теперь я ухожу. Тоби, я хочу, чтобы ты тоже поехал. Мы должны быть там к полуночи.

– Есть только пара моментов, капитан, – заметил американец, когда группа начала расходиться. – Это безопасность – и это гроссбух.

Он пошарил в кармане и достал маленькую бутылочку из каучука.

– У меня есть адский супчик – гелигнит, – объяснил он, увидев озадаченное выражение лица Хью. – Я рассчитывал, что это может пригодиться. Также провод и детонатор.

– Прекрасно! – сказал Хью. – Великолепно! Вы замечательное приобретение, мистер Грин, для любого собрания. Но я думаю… Я думаю… Сначала Лэкингтон. Несомненно, сначала Генри!

И снова американец тихо засмеялся над выражением его лица…

Глава одиннадцатая,

в которой Лэкингтон принимает ванну в последний раз

– Тоби, у меня возникло неприятное чувство, что охота почти закончена.

С печальным вздохом Хью выехал из сонного Годалминга в направлении Лэйдли Тауэр. Двухместная машина стремительно пожирала милю за милей, а в глазах Драммонда застыла печаль.

– Конец приключениям. И затем скука респектабельности поглотит нас.

– Ты же собрался жениться, старина, – пробормотал Тоби Синклер.

На мгновение лицо Хью засияло.

– Точно! Это облегчит ситуацию. По крайней мере, я на это надеюсь. Но подумай, Тоби: никакого Лэкингтона, никакого Петерсона – как жить-то?

– Не забегай вперед, Хью, – с удивлением Синклер поглядел на суровый профиль друга с квадратной челюстью. – Кто знает, чем все обернется?

– Мой дорогой старик, – прервал его Драммонд, – есть только одно лекарство, указанное в пословице: ложка соли каждое утро!

Некоторое время они мчались в тишине летней ночи, и только в миле от места назначения Синклер спросил:

– Что ты собираешься сделать с ними, Хью?

– С нашим Карлом и маленьким Генри? – Драммонд усмехнулся мягко. – Думаю, что Карл и я расстанемся по-дружески, – если, конечно, он не создаст мне проблемы. А вот Генри я займусь не по-детски. – Усмешка исчезла с его лица. – Мы должны будем заняться нашим маленьким Генри! – повторил он. – И я не могу сдержать нехорошее предчувствие… Тоби, это между нами… мы найдем метод избавить мир от этого мерзкого существа.

– Ты хочешь убить его?

– Ну, типа того. Завтра утром. Но сперва он испытает самое большое потрясение в своей жизни.

Они вышли, припарковав машину в тени деревьев.

– Теперь, друг, гони машину в «Вязы». Обитель герцога вот-вот закроется, а празднование совершеннолетия – это та еще морока…

– Может, я останусь, помогу тебе?

– Поможешь, если отгонишь машину. Это небольшое шоу – мое соло.

Печально ворча, Синклер сел в автомобиль.

– Ты меня обидел! Будь я проклят, если ты дождешься от меня свадебного подарка. На самом деле, – и он сделал парфянский выстрел, – свадьбы не будет. Я женюсь на ней сам!

Хью посмотрел вслед уезжающему автомобилю, но мысли его обгоняли машину, летя к Филлис. Сейчас она в безопасности, спит в Лондоне, в его квартире. Еще неделя или, возможно, две недели, но не больше… Ни днем больше… И Филлис не потребуется много времени, чтобы привыкнуть к его образу мыслей, даже если она к нему еще не привыкла… И погрузившись в эти мечты, Драммонд на время забыл о Петерсоне и даже о Лэкингтоне. Так бывает с каждым влюбленным, и он этой участи тоже не избежал.

Грядущую свадьбу спасло только звериное чутье солдата, которым наделила Хью война. Внезапный треск ветки, острое шипение пневматической винтовки случились одновременно с броском Хью, укрывшимся за кустарником. В действительности доля секунды между этими событиями, на которую он опередил противника, спасла ему жизнь. Он слышал, что кто-то пробирается через подлесок, пока он лежал неподвижный на земле; тогда очень осторожно он повернул голову и осмотрелся. Человек с обычным револьвером находится в невыгодном положении против кого-то, вооруженного бесшумным оружием, особенно когда он не настроен на то, чтобы перебудить весь район.

Куст дрожал на расстоянии в несколько ярдов, и взгляд полузакрытых глаз Хью сконцентрировался на нем. Хью лежал тихо, выжидая момента, когда стрелок решит, что он мертв. В минувшие дни к такому выводу пришло несколько немцев. Ныне покойных.

В течение пары минут капитан никого не видел; потом лицо стрелка высунулось из-за кустов. Это был шофер, который обычно вел роллс-ройс Петерсона, и он выглядывал из своего укрытия очень осторожно. Репутация Хью Драммонда среди спутников Петерсона заставляла его бояться.

Наконец он, казалось, решился и вышел. Шаг за шагом он приближался к неподвижному телу, держа винтовку наготове. Но солдат умел ждать и дождался того момента, когда стрелок ткнул его носком сапога. Этот момент оказался так же неудачен для шофера, как и для неосторожных гуннов в прошлом.

Высокомерно он перевернул Драммонда; затем, отметив расслабленные мышцы и инертные конечности, он положил свое оружие на землю, чтобы обшарить карманы жертвы. И то, что такое действие было намного глупее, чем предложение тигру-людоеду мятных конфет, не обеспокоило шофера.

Он успел вскрикнуть от ужаса только один раз, потом весь мир завертелся. Это был самый опасный бросок, которому Хью научился у японца, захват рук и бросок ногами. И девять раз из десяти результатом была сломанная шея. Это был один из девяти.

Некоторое время солдат рассматривал тело, задумчиво хмурясь. Убийство шофера не входило в его планы, но так как это произошло, планы нуждались в небольшой корректировке. Луна убывала, и ночь становилась темнее, таким образом, был хороший шанс, что Генри не заметит, что водитель его автомобиля другой человек. И если это сработает, можно было бы воздержаться от несколько театральных ходов, разработанных им еще в «Вязах». Склонившись над мертвецом, капитан обменялся с покойным одеждой и направился через кустарник в поисках автомобиля.

Машина была припаркована ярдах в ста от дома и так искусно замаскирована, что он едва не напоролся на нее, прежде чем заметил. К его облегчению, она была пуста, и он закончил переоблачение, нацепив пальто своего предшественника. Затем, убедившись, что все было готово к непосредственному и быстрому отъезду, какой нужен будет Лэкингтону, он направился в сторону дома.

В имении праздник был в самом разгаре. Герцогиня, убежденная, что каждый мыслимый трюк должен быть использован для развлечения гостей, приложила все усилия, чтобы сделать вечер успешным. Герцог, которому все надоело до чертиков, был пять раз изгнан из своего кабинета неутомимой супругой и в данный момент беседовал с индусом аристократичного вида…

– Как поживаете? – бормотал он рассеянно. – Как его зовут? – шептал он герцогине, которая стояла рядом, приветствуя выдающегося иностранца.

– Мы так рады, что вы смогли приехать, мистер Рам Дар, – воскликнула герцогиня приветливо. – Все с нетерпением ждут ваших чудес!

На ее шее блистали исторические жемчуга, и когда индиец поклонился низко к ее протянутой руке, его глаза мерцали в течение секунды.

– Ваши сиятельства слишком добры!

Его голос был низким и глубоким, и взгляд был задумчив.

– Возможно, песок с гор, укрытых вечными снегами, скажет правду; возможно, боги промолчат. Кто знает… кто знает?

Как будто случайно, его пристальный взгляд уперся в герцога, который мужественно переносил, из последних сил, светское торжество.

– Точно, мистер Рум Рум, – пробормотал он услужливо. – Кто знает, действительно? Если они подводят вас, раз вы не знаете, возможно, вы могли бы показать нам карточные фокусы?

Индус отступил, смущенный мрачным пристальным взглядом герцогини, а остальная часть гостей приблизилась. Джаз-бэнд ужинал; последний из вспотевших арендаторов отбыл, и теперь предполагался торжественный банкет.

Сам маркиз Лэйдли предложил пригласить этого самого знаменитого исполнителя, который, по-видимому, никогда не бывал в Англии прежде. И так как маркиз был виновником торжества, его предложение было принято с одобрением. Откуда он услышал об индусе и от кого, не знал никто; но так как он был очень ветреным юношей, это никого не удивило. Главное в том, что здесь, во плоти, был темный, таинственный знаток оккультизма. Чего еще могла желать публика? И в общем волнении Хью Драммонд подполз ближе к открытому окну. Герцогиня и ее жемчуг были его заботой, и индусы не были поводом отступать… Тут внезапно его челюсть напряглась: Ирма Петерсон вошла в комнату с молодым Лэйдли.

– Что-нибудь приготовить для вас, господин Рам Дар? – спросила герцогиня. – Выключить свет или закрыть окно?

– Нет, благодарю. Ночь темна; нет никакого ветра. И я слышу голоса тьмы, слышу шепот ночи. – Снова он уставился на герцога. – Чего желаете вы, о Защитник Бедных?

– Я? – воскликнул столп Палаты лордов, поспешно душа зевок. – Ну, это… Вы лучше спросили бы одну из дам!

– Как вы пожелаете, но, если боги говорят правду и песок не лжет, я могу говорить, что написано.

Из кармана он достал мешочек и два маленьких бронзовых блюда и разместил их на столе.

– Я готов, – объявил он. – Кто первым узнает о том, что написано в свитке Судьбы?

– Может, это делать конфиденциально, господин Рум? – пробормотал герцог со страхом. – Я имею в виду, вы знаете, могло бы быть немного неловко, если бы старые боги действительно заговорили; и я не хочу, чтобы кто-либо погиб в порыве…

– Есть ли то, что можно скрыть? – индус смотрел на белых сахибов с высокомерным презрением. – В землях, которые лежат у подножья обители снегов, у нас нет ничего, чтобы скрывать. Нет ничего, что может быть скрыто, потому что все известно!

И скрыть кое-что действительно не удалось. Поскольку лицо было лицом индуса Рам Дара, но голос был голосом Лэкингтона. Хью был поражен. Проблема похищения жемчуга с шеи герцогини перед таким собранием, казалось, представляла определенную трудность даже для такого эксперта, как Генри. И Хью смотрел во все глаза, чтобы ничего не пропустить. Он находился достаточно близко, чтобы посмотреть украдкой на Ирму, и увидел что-то, что заставило его протереть глаза и затем усмехнуться еще раз. Она стояла в сторонке, вечерняя шаль лежала на ее руке. Красотка сделала шаг или два к столу, где лежали старинные безделушки, центр которого занимала инкрустированная китайская шкатулка на гнутых ножках. Это была красивая вещица, с долгой и страшной историей. В данный момент, однако, капитан был обеспокоен не его прошлым, но его настоящим. А быстрота, с которой действовала девица, заставила его протереть глаза.

Ирма же метнула молниеносно быстрый взгляд на гостей, которые внимали восточной мудрости в исполнении Генри, на миг накрыв столик своей шалью. Это было сделано так быстро, так естественно, что некоторое время Хью думал, что совершает ошибку. Но обрисовавшаяся под шалью на миг шкатулка рассеяла сомнения. На столике красовалась подделка! Оригинал находился под шалью Ирмы Петерсон…

Очевидно, сцена была подготовлена – декорации установлены, – и Хью ждал с растущим нетерпением основного спектакля. Но индус не спешил. Казалось, Генри наслаждался. Хорошо зная о скелетах, которые прятались в шкафах большинства гостей, он позволил богам говорить с неприятной точностью; и поскольку каждая новая жертва жаждала чудес, пескам с гор предстояла долгая работа.

Наконец внезапный восхищенный взрыв аплодисментов объявил о замешательстве еще одного гостя, засвидетельствовав триумф высокого мошенничества над низменными страстишками. Поглощенный ожиданием главного пункта повестки дня, Драммонд не мог не восхититься экстраординарной точностью предсказателя. Ни одна деталь не была пропущена; ни одного промаха. Это был индус, столь натуральный, что, когда несколько дней спустя Хью возвратил жемчуг герцогине, в течение долгого времени ни она, ни ее муж не могли поверить, что Рам Дар был замаскированным англичанином. Но когда они убедились в этом факте и сравнили подделки с оригиналами, они были потрясены дерзостью и мастерством преступника. Поскольку красота схемы была очевидна. Элемент случайности был сведен до минимума, и ни на каком этапе Лэкингтона невозможно было уличить в похищении ожерелья. Максимум – в самозванстве. Главный трюк он отложил под конец… И капитан его оценил.

Великолепно высокомерный, индус высыпал песок назад в мешочек, а мешочек отправил в карман. Он направился к открытому окну. Воздев руки, он уставился во тьму, взывая к своим таинственным богам.

– Разве ваши уши не слышат шепота ночи? – спросил он, конкретно ни к кому не обращаясь. – Жизнь, шелестящая в листьях; смерть, стонущая в травах…

Внезапно он запрокинул голову и расхохотался, жестоким, дразнящим смехом, и повернулся к гостям. Некоторое время он стоял неподвижно, и Хью задался вопросом, о чем должны были сигнализировать ныне покойному шоферу краткие вспышки маленького фонарика в руках служителя говорливых богов.

Тогда взгляд индуса упал на китайскую шкатулку.

– Где Защитник Бедных приобрел священный ларец Владык Чжоу?

Он внимательно посмотрел на шкатулку, и герцог кашлял.

– Один из моих предков взял ее где-то… – ответил герцог извиняющимся тоном.

– Напитанный людской кровью, охраняемый голодными призраками, – ваш предок забрал ее!

Герцог съежился и казался собирающимся сказать что-то, но индус отвернулся, и его длинные, тонкие пальцы нависли над шкатулкой.

– В этом ларце сокрыта Сила! – его голос был низким и вдумчивым. – Несколько лет назад человек, который приехал из земли, где живет Большой Мудрый Дух, рассказал мне об этой вещи. Интересно… Интересно…

Мерцающими глазами он уставился в никуда, и герцогиня задрожала.

– Что это за Сила? – робко спросила она.

– Сила, неведомая смертному человеку, хотя жрецы Города-Храма иногда ощущали ее, прежде чем она сокрушала и губила их! Длина, и высота, и широта вам известны, но этот ларец – ключ к большему, чем эти три измерения!

– Вы же не имеете в виду четвертое измерение? – переспросил один из гостей.

– Я не знаю, что вы имеете в виду, сагиб, – спокойно ответил индус. – Но это – власть, которая позволяет быть видимым или невидимым по желанию.

На мгновение Хью почувствовал непреодолимое искушение закричать в окно и сдать Лэкингтона со всеми потрохами; но любопытство оказалось сильнее. Столь прекрасна была эта наглость, что даже он, зная всю подноготную этого представления, едва не поверил сам. Гости поверили, поверили без единой тени сомнения.

– Это план Высших сил, да, господин Рум? – спросил герцог изумленно. – Хотите сказать, что можете поместить что-то в эту коробку, и оно исчезнет?

– От смертного взора, о Защитник Бедных, хотя это будет все еще там, – ответил индус. – И исчезнуть лишь на какое-то время. Потом это вновь появится. Так гласят легенды!

– Ну, сунем туда что-нибудь и посмотрим, – громче всех кричал юный виновник торжества.

– Остановитесь, сагиб! Для вас это безделушка; но для нас – святыня!

Он отошел от стола под общий вздох разочарования.

– О несравненный Рам Дар, – взмолилась герцогиня, – разве вы не можете удовлетворить наше любопытство, которое сами и разожгли?

На мгновение маг казался непоколебимым; потом поклонился глубоким восточным поклоном.

– Ваша светлость, – заговорил он с достоинством, – в течение многих веков этот ларец хранил в своих недрах драгоценности императриц династии Чжоу! Они были обернуты в драгоценную ткань, для которой вот это – жалкая замена.

Из пояса под одеждой он вытянул кусок великолепной блестящей ткани, появление которого встретили восхищенные крики женщин.

– Вы же не попросили бы, чтобы я совершил кощунство?

Он спокойно отвернулся, заменив материал в своем поясе. Толпа жаждала зрелища. Хью восхищенно наблюдал за виртуозом обмана.

– Предположим, вы взяли бы мой жемчуг, господин Рам Дар, – застенчиво предложила герцогиня. – Я знаю, что по сравнению с историческими драгоценностями он ничто, но, возможно, тогда это не было бы кощунством.

Ни единая мышца не дернулась на лице Лэкингтона. Вместо этого он, казалось, был погружен в мысли, в то время как герцогиня продолжала умолять, и остальная часть публики подпевала ей. Расстегнув замочек, она протянула ожерелье, но маг только покачал головой. – Вы просите меня о слишком великой услуге, – сказал он. – Лишь полным напряжением всей своей Силы я могу это сделать. Кроме того, вы иноверцы! – Он медленно подошел к окну, якобы чтобы общаться с богами, но делал он это опять с помощью фонарика. Затем он внезапно и решительно повернулся к своей аудитории. – Я попробую!

Герцогиня возглавила хор восхищенных голосов.

– Пусть все отойдут, а вы, ваша милость, возьмите это… – Он вручил ей часть материала. – Никакая иная рука, кроме вашей, не должна коснуться жемчуга. Оберните его в серебро и золото.

Отчужденно он следил за процессом.

– Теперь откройте ларец. Поместите жемчуг. Теперь закрывайте.

Герцогиня покорно сделала все что было приказано и замерла, ожидая новых инструкций.

Но, по-видимому, к этому времени Великий Мудрый Дух уже вступал в силу. Напевая монотонно, индус стал на колени на полу и всыпал немного порошка в небольшую жаровню. Он был все еще близко к открытому окну и начал раскачиваться.

– Уберите свет! – слова, казалось, прозвучали ниоткуда; и когда свет погас, зеленоватое, трещащее пламя взметнулось с жаровни. Тяжелый, благоухающий дым заполнил комнату, но развеялся, и неподвижный в жутком свете сидел индус, уставившись в одну точку. Через некоторое время он вновь запел; он пел все громче и раскачивался все сильнее. Потом он резко затих.

– Поместите ларец на пол, в свете священного огня! Хью видел, что герцогиня опустилась на колени на противоположной стороне жаровни и поместила коробку на пол, озаренная призрачным зеленым светом.

– Откройте ларец!

Резкие слова прозвучали щелчком бича, Герцогиня повернула ключ и отбросила назад крышку.

– Пусто! – закричала она в изумлении, и гости начали толкаться, чтобы посмотреть.

– Нужна не ваша рука! – отчаянно завопил индиец. – Или ларец останется пустым.

Герцогиня отдернула руку и недоверчиво уставилась в его безразличное лицо.

– Разве я не говорил, что это Сила? – мечтательно протянул он. – Так были защищены драгоценности древних императриц!

– Все в порядке, господин Рам Дар, – пробормотала герцогиня немного испуганно. – В ларце может быть и Сила, но моего жемчуга, кажется, нет.

Индиец рассмеялся.

– Никто, кроме вас, не должен касаться этого ларца до возвращения драгоценностей. Они там теперь; но не для смертных глаз!

Что, в общем-то, было правдой!

– Посмотрите, о сагибы, посмотрите, но не трогайте. Посмотрите, ларец пуст…

Он ждал, неподвижно застыв, в то время как гости толпились вокруг, всяческими способами выказывая собственное удивление. И Хью удивлялся трюку не меньше их.

– Достаточно, – внезапно объявил индус. – Закройте ларец, ваша милость, и заприте. Теперь положите его на стол, где он стоял. Это там?

– Да, – донесся из тумана голос герцогини.

– Отойдите! Дайте богам место!

Снова чародей монотонно запел, а потом резко закричал, раскачиваясь с остекленевшим взором. И тут низкий смех, немедленно оборвавшийся, наполнил комнату. Смех было явно слышим, и кто-то раздраженно сказал:

– Тише! – Хью был удивлен. Смеялась Ирма. То ли она не сдержалась, то ли это был условный сигнал.

Пение превратилось в дикое завывание; еще больше порошка было брошено на жаровню. Плотные облака дыма наполнили комнату, тени скрыли все, кроме лица индуса.

– Принесите ларец! – закричал он резко, и еще раз герцогиня опустилась на колени в кругу света.

– Открывайте!

Взволнованно она отбросила крышку, и хор восторженных криков приветствовал появление золотой и серебряной ткани на дне.

– Они здесь, господин Рам Дар.

В зеленом свете мрачные глаза индуса смотрели на тусклые лица гостей.

– Разве я не говорил? Но от имени Великой Силы предупреждаю вас: не касайтесь жемчуга, пока пламя жаровни не станет маленьким. Если вы сделаете так, жемчуг исчезнет навсегда!

Медленно он отступал к окну, незаметно в общем волнении. Хью быстро направился к автомобилю. Сеанс завершился бегством знатока высших таинств через окно. Из окон валил зеленый дым, и никто ничего не видел толком. Гости ждали, когда погаснет жаровня.

Потребовалось пять минут, прежде чем герцогиня решила, что пламя достаточно уменьшилось. На различных стадиях удушья гости смотрели в коробку, и циничные комментарии мужчин справедливо описывали суеверных леди с презрением, которое они заслужили. Как могло ожерелье возникнуть из ничего?

– Оптический обман! – отметил герцог зло. – Чудотворцы из окон не скачут!

– Не будьте дураком, Джон, – парировала его супруга. – Если бы вы могли сделать такое, Палата лордов ползала бы перед вами на коленях, муж мой!

И когда две минуты спустя они, пораженные ужасом, уставились на ряд кусочков обычного мрамора, старательно завернутые в куски золотой и серебряной ткани, между ними состоялся диалог, в котором благородная чета не смогла прийти к согласию. Но о подробностях разговора супругов мы, из скромности, умолчим.

ДРАММОНД, СГОРБИВШИСЬ ЗА рулем, в стремлении скрыть свою личность от человека сзади, ничего не знал об этом. Каждый нерв его был сосредоточен на том, чтобы избежать опознания как можно дольше. Сама мысль о том, что он может упустить Лэкингтона, была невыносима. И по той же причине он не хотел сбрасывать маску, пока они не достигнут «Вязов»; там финал получился бы эффектнее.

Но Лэкингтону было совсем не до шофера. Лишь один раз он снизошел для того, чтобы обматерить водителя за то, что тот игнорировал предназначенные ему сигналы. Остальное время он был слишком занят снятием с себя грима.

Даже сейчас Хью не понимал фокус до конца. То, что было две шкатулки, и Ирма подменила одну другой, было очевидно. Но как жемчуг исчез и затем, по-видимому, вновь появился? Только в одной вещи капитан был совершенно уверен. Независимо от того, что было в свертке из золотой и серебряной ткани, это не было историческое ожерелье.

И он был все еще озадачен, когда они доехали до «Вязов».

– Поменяй колеса, как обычно, – приказал Лэкингтон, выскочив из машины, и Хью отвернулся, чтобы скрыть лицо. – Потом доложишь мне, я буду в центральной комнате.

Хью уголком глаза пронаблюдал, как Лэкингтон с китайской шкатулкой входит в дом…

– Эх, Тоби, – сообщил он достойному джентльмену, которого он нашел мрачно пожирающим сэндвич с ветчиной в гараже, – мне жаль Генри. Он только что работал индусским чародеем, ограбил герцога и облапошил герцогиню, а теперь, вместо того чтобы расслабиться и получить удовольствие, ему придется разговаривать со мной!

– Ты привез его? – ошеломленный Синклер поднес к губам бутылку.

– Вследствие внезапной смерти его шофера. И он очень сердит на что-то. Пойдем на крышу?

Тихо оба поднялись по лестнице, которая была наготове, чтобы найти Питера Даррелла и американского детектива в засаде. Блестящий свет лился через стеклянный купол, и внутренняя часть центральной комнаты была ясно видима.

– Говорит с тем, кого считает тобой! Не в настроении… – прокомментировал Питер.

Хью посмотрел вниз и мрачно улыбнулся. На трех стульях сидели неподвижно связанные фигуры, так обмотанные веревкой, что только вершины их голов были видимы, так же как Лэкингтон оставил его и Тоби с Алджи вечером. Единственной движущейся фигурой в комнате был сам преступник, и в данный момент он уселся за стол с китайским ларцом. Он, казалось, хотел подцепить что-то внутри перочинным ножом и все время продолжал словесное измывательство над связанными.

– Ну, молодая свинья, наслаждался этой ночью?

Слабый стон прозвучал в ответ.

– Сломался наконец, не так ли?

Быстрым поворотом острия ножа негодяй снял две откидных створки. Потом он изъял пакет золотой и серебряной ткани изнутри.

– Моя шляпа! Какой дурак я! Просто двойное дно, приводимое в действие при закрытии крышки. И подобный пакет в другом ларце.

Американец присвистнул при виде ожерелья простодушной герцогини.

А Лэкингтон продолжал:

– И вы думали победить меня! Хотя если бы не Ирма… Она была быстрой, капитан Драммонд, а тот дурак шофер не выполнил мой приказ. Вы увидите то, что происходит с людьми, которые не выполняют мои приказы через минуту. И после этого вы ничего никогда не будете видеть.

– Супервор! Откуда этот жемчуг? – прошептал янки.

– Герцогиня Лэмпшира. Украдено на глазах кучи народа на светском приеме!

Чертыхнувшись, американец закинул в рот очередную жевательную резинку; и вновь четыре наблюдателя на крыше уставились вниз сквозь стекло. Тем, что они увидели дальше, был потрясен даже флегматичный мистер Грин.

Тяжелая дверь медленно открылась, по-видимому, сама, хотя Хью успел увидеть, как Лэкингтон нажал на кнопку. Шкаф открылся. Это был таинственный шкаф, о котором рассказывала Филлис, но ничто, что капитан вообразил, исходя из ее слов, не подготовило его к действительности. Это было пещерой из сказки. Золотые сосуды фантастических и прекрасных форм были свалены кучей; горы драгоценных камней сверкали на полках в электрическом свете.

– Пещеры Чу Чин Чоу, Али-Бабы и сорока разбойников! – бормотал Тоби.

Жемчуг был водворен на надлежащую полку.

– Видите, капитан Драммонд? – спокойно продолжал негодяй. – Каждая вещь тут получена моим мозгом – моими руками. Вся это мое! – неожиданно его голос повысился до крика. – И вы решились бороться против меня!

Со смехом он пересек комнату и нажал на кнопку. Дверь медлено закрылась. Лэкингтон дрожал от радости.

– А теперь мы подготовим вашу ванну, капитан Драммонд.

Потирая руки, он подошел к полкам, где стояли бутылки и колбы.

– А потом разберемся с шофером.

В течение нескольких минут преступник склонился над химикатами и затем вылил смесь в воду, которая наполовину заполнила длинную ванну в конце комнаты. Слабый кислотный запах ощущался даже на крыше, и жидкость поменяла цвет на бледно-зеленый.

– Я говорил вам, что у меня есть все виды ванн? Последний вид имеет большое преимущество, заставляя купальщика пожалеть, что он не попал в первую категорию.

Негодяй размешал жидкость длинным стеклянным прутом.

– Приблизительно пять минут, и все будет готово, – объявил он. – Теперь время для шофера.

Он прокричал что-то в мегафон. Не было никакого ответа, и Лэкингтон нахмурился.

– Дурак, – заметил он мягко. – Но нет никакой спешки; «пожурю» его позже.

– Конечно, – прошептал Хью на крыше.

А Лэкингтон возвратился к стулу, где сидел, как он думал, его главный враг, и остановился перед ним.

– И так как я должен иметь дело с ним позже, капитан Драммонд, кавалер ордена «За выдающиеся заслуги», я разберусь с вами. Потом настанет очередь вашего друга. Я собираюсь развязать веревки и отнести вас, пока вы не можете идти сами. Я опущу вас туда, в эту ванну, и вы будете молить о смерти!

Он рассек веревки сзади.

– Я готов, вы, молодая свинья…

Cлова замерли на его губах, и с криком ужаса он отскочил назад. Поскольку с унылым, тяжелым грохотом тело мертвого немца Генриха скатилось со стула и растянулось на полу.

– Боже! Что произошло? А-а-а!

Он помчался к звонку и принялся яростно давить на кнопку. Никто не пришел в ответ на звонок, и Лэкингтон кинулся к двери, только чтобы отскочить назад в ужасе. Его окликнули сверху, и когда он поднял голову, то увидел четверых мужчин в масках, и каждый с револьвером, нацеленным на его сердце.

– Он мой, – пробормотал Хью. – Понимаете? Это мое мясо.

В следующий момент Хью исчез, сбежав вниз по лестнице, и три оставшихся наблюдателя смотрели неподвижно на мрачную сцену. Лэкингтон трясся от ужаса. Распухшее, вздутое тело немца растянулось на полу…

Медленно дверь в зал открылась, и с криком ужаса Лэкингтон отскочил назад. Перед ним стоял Хью Драммонд, и выглядел капитан мрачным и беспощадным.

– Вы послали за своим шофером, Генри Лэкингтон, – заметил он спокойно. – Я здесь.

– Что вы имеете в виду? – пробормотал Лэкингтон.

– Я привез вас из Лэйдли Тауэр сегодня вечером, – сказал Хью с ехидной улыбкой. – Ваш шофер был глуп и ныне убит. – Капитан решительно шагнул вперед, и Лэкингтон попятился. – Выглядите напуганным, Генри. Может случиться так, что разум молодой свиньи, в конце концов, лучше, чем ваш?

– Чего вы хотите? – простонал преступный гений.

– Я хочу схватить вас, Генри… просто добраться до вас. До настоящего времени вы всегда использовали банду своих хулиганов против меня. Теперь моя банда занимает этот дом. Но я не собираюсь использовать их. Все будет просто – вы и я. Встаньте, Генри, сразимся по-честному!

Он пересек комнату и застыл перед сжавшимся негодяем.

– Возьмите половину. У меня есть сокровища… Я имею… – начал причитать Лэкингтон…

И Драммонд ударил.

– Я возьму все, Генри, чтобы возвратить законным владельцам. Ребята! Заберите эту парочку.

Четверо в масках вошли и утащили связанных бандитов.

– Запуганный кролик, Генри и доброжелательный джентльмен, которого вы поставили, чтобы охранять мисс Бентон! Они «ушли»… Теперь мы один на один. Просто вы и я. И один из нас примет ванну.

– Но ванна означает смерть! – завопил Лэкингтон. – Смерть в муках!

– Неудачно для того, кто ее примет, – заметил Драммонд, шагнув к негодяю.

– Вы убьете меня? – зарыдал испуганный Лэкингтон.

– Нет, Лэкингтон; я не собираюсь убивать вас. – Свет надежды зажегся в глазах мерзавца. – Я хочу побороться с вами, чтобы решить, кто из нас уйдет в небытие, если ваш состав содержания ванны правилен. Ту малую жалость, что я к вам испытывал, убила ваша трусость! Защищайтесь, или я вас просто убью!

И Лэкингтон стал сражаться. Он бился отчаянно, но заранее знал, что проиграет. Потому что он смертельно боялся. Боялся этого солдата с простым и суровым лицом. Боялся проиграть.

Шаг за шагом Хью теснил противника к роковой ванне. Наконец Лэкингтон ступил на край ванны и удвоил усилия. Но солдат уже взял его за горло и поднял в воздух над ванной.

Перед тем как разжать руку, Драммонд сказал:

– Генри Лэкингтон, это возмездие!

Разжав руку, капитан отступил, и жидкость сомкнулась над головой несчастного. Но только на миг. С ужасным воплем Лэкингтон выпрыгнул из ванны, и даже Драммонд почувствовал мгновенный приступ растерянной жалости. Поскольку одежда преступника была уже сожжена и его кожа приобрела цвет раскаленной меди. Обезумев от мук, он помчался к двери и выскочил наружу. Четыре стража, ошеломленные зрелищем, отскочили и пропустили его. И доброжелательное милосердие, которое Лэкингтон не оказывал никому, было оказано ему судьбой. Вслепую он бросился вниз по лестнице, и когда Драммонд добрался до двери, конец уже настал. Кто-то, должно быть, взвел механизм пятой ступеньки. Поскольку внезапно тяжелый стальной груз, вращающийся на рычаге, вылетел из стены и поразил негодяя прямо в шею. Без звука он упал вперед, и груз вернулся в гнездо. И таким образом Лэкингтона убило его же изобретение. Действительно, возмездие оказалось простым…

– Остался Петерсон, – отметил американец, входящий в зал и зажигающий сигару.

– Петерсон, – согласился Драммонд. – И девица, – добавил он машинально.

Глава двенадцатая,

в которой игра подходит к концу

Именно в течение следующего часа или двух таланты господина Джерома К. Грина проявились во всем блеске.

Определенные приготовления в честь прибытия Петерсона были должным образом выполнены, и затем возник вопрос сейфа, в котором хранилась пресловутая бухгалтерская книга.

– Там, – сказал Драммонд, указав на тяжелый стенной сейф, на противоположной от сокровищницы Лэкингтона стене. – И мне не кажется, что он открывается кнопкой!

– Следовательно, капитан, – растягивал слова американец, – мы откроем его иначе. У меня завалялся кусочек хорошего мыла.

Из кармана он достал кусок желтого мыла, и другие поглядели на него с любопытством.

– Сейчас я продемонстрирую, как американские взломщики поступают, если бестактные хозяева заперли сейф!

Янки заполнил мылом каждую щель.

– Если любой из вас думает о карьере взломщика, предупреждаю, осторожность превыше всего!

Из другого кармана он достал каучуковую бутылку. – Не ставьте на пол, если вы хотите быть похоронены– ми по-христиански. Разрывает в мелкий фарш!

Зрители отскочили, и американец засмеялся.

– Я могу спросить, что это? – спросил Хью вежливо из района двери.

– Решенный вопрос, капитан, – ответил детектив, тщательно налив часть жидкости в мыльную пену. – Это, как я уже сказал вам, гелигнит; или, как ребята называют его, смазка.

Он добавил еще и тщательно заменил стопор в бутылке. – Теперь детонатор и немного плавкого предохранителя, и я предполагаю, что мы свалим отсюда.

– Он прямо как сапер, – заметил Тоби, выскакивая в сад; и на миг или два позже американец присоединился к ним.

– Может быть, необходимо сделать это снова, – объявил он, и тут донесся грохот взрыва.

– С другой стороны, – продолжал он, возвращаясь в комнату и спокойно открывая стальную дверь, – ваша книга, капитан.

Он спокойно зажег свою сигару, как будто вскрывал по двенадцать сейфов в день, и Драммонд взял тяжелую бухгалтерскую книгу и положил ее на стол.

– Идите завтракать, – скомандовал он приятелям. – Я буду занят некоторое время!

Он сел за стол и начал переворачивать страницы. Американец забавлялся с фальшивым китайским ларцом; Тоби и Питер растянулись на двух креслах, нагло храпя. И через некоторое время детектив оставил ларец и сел возле Драммонда.

Каждая страница содержала до полудюжины записей одного типа, и необъятность проекта потрясла их.

– Я сказал вам, что он был важным человеком, капитан, – заметил американец, откинувшись в кресле и созерцая гроссбух через полузакрытые веки.

– Можно только надеяться, что мы вовремя, – отметил Хью. – Черт побери, – взорвался он. – Конечно, полиция должна знать об этом!

Американец зажмурился еще крепче.

– Ваша английская полиция знает большую часть этого, но есть некоторые специфические законы в вашей стране. У нас, если правительству не нравится человек, он садится в тюрьму, где есть место и время подумать. Но здесь чем более нагло человек себя ведет, чем большее он готовит кровопролитие и бунт, тем больше констеблей прибегают, чтобы охранять его от простуды…

Капитан нахмурился.

– Посмотрите на это, – проворчал он. – Этот гад – член парламента. За что он получает четыре тысячи фунтов?

– Да конечно, чтобы купить хорошее теплое нижнее белье, – усмехнулся детектив. Потом он наклонился вперед и прочитал имя. – Но разве он не шишка в одном из ваших многочисленных профсоюзов?

– Бог его знает… – проворчал Хью. – Я видел гада лишь однажды. – Он перевернул еще несколько страниц. – Да ведь если это денежные суммы, Петерсон, должно быть, потратил состояние. Две тысячи фунтов Ивольскому. Кстати, это тип, которым я спас себя на лестнице…

В тишине они продолжили исследование книги. Вся Англия и Шотландия были разделены на районы с определенным населением, а не площадью, и каждый район, казалось, был в подчинении у одного директора. У переменного количества подрайонов в каждом главном подразделении был суб-директор и штат, и на некоторых именах Драммонд протирал глаза в изумлении. Кратко обязанности каждого человека были обрисованы в общих чертах: местность, в которой он работал, его точные обязанности, так чтобы перекрывание было уменьшено до минимума. В каждом случае штат был малочисленным, работа – в основном, организаторской. Но в каждом районе там имелись десяток или дюжина имен, которые были эвфемистически обозначены как лекторы; в то время как в конце книги имелось почти пятьдесят имен – мужчин и женщин, – кто был гордо обозначен как старшие лекторы. И если Драммонд тер глаза на некоторых именах сотрудников организации – первый класс, старшие лекторы лишили его дара речи.

– Это же известнейшие люди страны! Их знает каждая собака! К ним прислушиваются! Может, они и не ангелы, но не преступники же! – бушевал Хью.

– Ну, не больше, чем Петерсон! Смотрите, капитан, мне ясно, что происходит. В любой стране сегодня есть все виды людей с ветром в голове. Они просто не могут прекратить болтать, и пока еще это не уголовное преступление. Некоторые из них верят тому, что они говорят; некоторые умнее. И если они умнее, это делает их еще хуже: они начинают писать. У вас есть умные люди в этом списке, – и они страшнее всего! Но есть люди еще страшнее – циники, использующие болтунов и бунтарей, чтобы таскать каштаны из огня. И есть рабочие и бедняки – которыми пользуется вся эта шваль, которыми прикрывается, которых, в сущности, презирает. К счастью, они все слишком разрозненны и сами не знают, чего хотят. Но вот приходит Петерсон и использует всех! Честных и жуликов, бунтарей и болтунов. Всех объединяет и организует, финансирует, направляет…

Драммонд задумчиво втянул дым.

– Работая для революции в этой стране, – заметил он спокойно.

– Именно. И когда он попадется, я предполагаю, что вы не посадите Петерсона. Он окажется ни при чем. Я предположил это в Париже; теперь я знаю. Но это не преступление!. В суде, действующем по нормам общего права, он может поклясться, что это была организация по продаже птичьего корма.

Некоторое время Драммонд курил в тишине, в то время как спящие ворочались тревожно на стульях. Все это казалось простым, несмотря на необъятность схемы. Как большинству нормальных англичан, политика и трудовые споры до сих пор не были ему интересны; но никто, кто читал хоть раз газету, не мог не знать о вулкане, который кипел ниже поверхности повседневной жизни в течение многих минувших лет.

– Из ста революционеров дела до рабочих нет ни одному. Рабочие нужны им, чтобы сделать грязную работу, чтобы через кровь и огонь привести их к власти! А власть им нужна – чтобы грабить бедных рабочих и помыкать ими, – продолжал американец.

Драммонд кивнул и зажег другую сигарету. Странные вещи, которые он прочитал, припоминались ему: профсоюзы, отказывающиеся позволить демобилизованным солдатам присоединяться к ним; угрозы прямого действия. И для чего?

Вот кусок из гроссбуха, предназначенный для лекторов, попался ему на глаза:

Главный факт современной жизни – война между классами… Люди объявляют, что метод прямого действия в стране произведет революцию. Я соглашаюсь…, что это включает создание армии.

И около сокращения было примечание Петерсоном красными чернилами:

Превосходный человек! Направить в длительный тур.

Восклицательный знак дразнил Хью; перед его глазами стояло довольное лицо автора.

«Это включает создание армии…»

Слова запуганного кролика вспоминались ему.

«Человек громадной силы, гений организации, который примирил и сварил воедино сотни обществ, подобных моему, которые прежде самостоятельно безнадежно сражались за дело пролетариата! Теперь мы объединены, и наша сила принадлежит ему!»

Армия была почти сформирована – армия дураков и фанатиков, руководимая подлецами. Но попадали туда и честные рабочие, и как раз они будут бороться до конца, пока не приведут к власти подлецов, которые их ограбят и поработят…

– Почему они не могут этого понять, Грин? – простонал он. – «Рабочий человек» – это обычно достойный товарищ…

Американец глубокомысленно жевал.

– Кто-либо попытался учить их, капитан? Я предполагаю, что я не интеллигент, а просто коп, но был французский писатель, Виктор Гюго, он как-то хорошо написал! Я себе даже записал.

Он достал листок бумаги и прочел:

Ошибки женщин, детей, слуг, слабого, нищего и невежд являются ошибками мужей, отцов, хозяев, сильных, богатых и ученых.

– Вот так! И они бегут за невежественными лидерами, а те за горлопанами, а те за подлецами, а те за Петерсоном!

Зазвонил телефон. Хью взял трубку.

– Очень хорошо! Я скажу ему.

Он положил трубку и повернулся к американцу.

– Господин Дичлинг будет здесь для встречи в два, Петерсон опоздает, – объявлял медленно он.

– Кто этот Дичлинг? – спросил янки.

– Один из так называемых лидеров, – ответил Хью. – Вот его досье, из гроссбуха Петерсона. «Дичлинг, Чарльз. Хороший оратор; умный; недобросовестный. Требует больших денег; стоит того. Пьяница».

Некоторое время они созерцали характеристику, затем американец расхохотался, а точнее, заржал.

– Ого! Да у этого парня, Петерсона, талант! К свиноводству!..

Через несколько часов Хью позвонил на Хэлф-Мун-стрит. Со слов Алджи, который говорил с ним, он заключил, что Филлис и ее отец были в безопасности, хотя последний страдал от тяжелого похмелья. Но он также узнал, что Тед Джернингем только что прибыл с несчастным Поттсом. Он был все еще слаб и ошеломлен, но в здравом уме и трезвой памяти.

– Скажите Теду, чтобы вез его в «Вязы». Его соотечественник здесь, ожидает, чтобы приветствовать его с распростертыми объятьями.

– Поттс, господин Грин, – сказал он, положив трубку, – наш Хирэм, и говорит он осмысленно. Мне кажется, что мы можем узнать нечто про господина Хокинга и герра Штайнемана и другого типа.

Американец медленно кивнул.

– Фон Грац, – сказал он. – Я вспомнил. Стальной магнат. Возможно, вы правы, капитан, и он знает что– то. Но для меня главное – вернуть Поттса в круг семьи.

Однако господин Поттс, когда он действительно прибыл, не проявил рвения по вопросу возвращения домой. Как и сказал Алджи, он был все еще слаб и ошеломлен, и вид места, где он страдал, оказал такое влияние на него, что некоторое время Хью боялся, что он опять впадет в беспамятство. Однако, войдя в центральную комнату, миллионер воспрял духом.

– Все в порядке, мистер Поттс, – убеждал его Хью. – Банда разгромлена, Лэкингтон мертв, мистер Грин – детектив. Он отвезет вас домой.

Миллионер посмотрел на детектива, перекатывающего сигару во рту.

– Так и есть, мистер Поттс. У меня есть старый добрый значок.

Он расстегнул пальто, показав полицейский значок, и миллионер кивнул.

– С другой стороны, вы не совсем здоровы. А если бы не капитан Драммонд и его друзья, вы были бы не здоровы совсем.

– Я обязан вам, сэр! – американец впервые обратился к Хью. Слова были медленными и растянутыми, как будто он был не совсем уверен в своей речи. – Я, кажется, помню ваше лицо, как часть ужасного кошмара, который я перенес последние несколько дней – или недель? Я, кажется, помню, видел вас.

– Вы попали в лапы банды адских свиней, они вас пытали. Мы вырвали вас из их лап и пытались привести в чувства. Если вы вспомните, с чего все началось, вы нам очень поможете. Не спешите. Вы в безопасности.

Миллионер утер пот со лба.

– Я остановился в «Карлтоне», с Грейнджером, моим секретарем. Я послал его в Белфаст в соответствии с судоходным соглашением и… – Он сделал паузу и беспомощно оглянулся. – Где Грейнджер?

– Господин Грейнджер был убит в Белфасте, господин Поттс, – сказал Драммонд спокойно, – членом банды, которая похитила вас.

– Убит! Джимми Грейнджер убит! Почему?

– Поскольку они подменили вас… Личного секретаря двойником не проведешь.

Через некоторое время миллионер сумел взять себя в руки, и скорбная история продолжилась.

– Лэкингтон! Это было имя человека, которого я встретил в «Карлтоне». Потом был другой… Питер… Петерсон. Вот именно. Все мы обедали вместе, я помню, и после ужина в моей гостиной Петерсон подошел с предложением… Он решил обратиться ко мне как к бизнесмену. Он сказал… Как это?.. Что он собирается устроить гигантскую синдикалистскую забастовку, революцию в Англии; и что я, как один из крупнейших «владельцев судов», смогу прибрать к рукам кусок британского флота. Он хотел двести пятьдесят тысяч фунтов, спустя один месяц после того, как результат получен… Были и другие… – Миллион в раскладе на четверых, – подсчитал Грин, и Драммонд кивнул.

– Да, мистер Поттс; и что было затем?

– Я сказал ему, что он мерзавец и что я не дам ему ни цента на такие дьявольские дела. И последнее, что я помню, как Петерсон подмигнул Лэкингтону. Тогда они оба набросились на меня, и я почувствовал, как что-то укололо мою руку. И после этого я ничего не могу помнить ясно. Ваше лицо, сэр, – он посмотрел на Драммонда, – словно во сне; и ваше! – он посмотрел на Даррелла. – Но это было похоже на долгий, ужасный кошмар, который продолжался, пока я не проснулся вчера поздно вечером в доме этого джентльмена. – Он поклонился Теду Джернингему, который усмехнулся бодро.

– Счастлив, что вы поправляетесь, сэр! – заметил он. – Вы хотите сказать, что не помните, как оказались у меня? – Ничего, совсем ничего!

– Эти свиньи использовали очень сильный наркотик! Вы добрались туда самолетом, мистер Поттс! – мрачно прокомментировал Драммонд.

– Самолет! Я не помню. Совсем не помню! Есть только еще одна деталь, что я могу смутно припомнить… Жемчуг… Большая нитка жемчуга… Я должен был подписать документ. А я не хотел… Я сделал это однажды, и затем был выстрел, и свет погас, и бумага исчезла…

– Этот документ в моем банке, мистер Поттс, – сказал Хью. – Я выкрал эту бумагу вместе с вами.

– Вы? – миллионер посмотрел на него изумленно. – Это обещало им миллион долларов, если бы они сделали то, что задумали… Я помню… И ожерелье жемчуга… Герцогиня… – Он сделал паузу и покачал головой устало. – Герцогиня Лэмпшир? – подсказал Хью.

– Вот именно! Герцогиня Лэмпшир. Там говорилось, что я покупаю ее жемчуг, и меня не интересует, как он получен.

Детектив проворчал.

– Свалить все на вас? Опасная игра! Неужели им не хватало денег от трех других?

– Стоп! Я вспомнил. Прежде чем напасть на меня в «Карлтоне», они сказали мне, что другие не войдут в дело, если я не войду.

На некоторое время настала тишина, которую нарушил Хью.

– Ну, мистер Поттс, я рад, что ваши страдания закончены. Но прежде всего вы должны благодарить одну девушку, она навела нас на ваш след. Если бы не она, я боюсь, что у вас все еще были бы кошмары.

– Я хотел бы видеть ее и отблагодарить!

– Легко! – усмехнулся Хью. – Приезжайте на свадьбу. Она состоится через две недели.

– Свадьба! – миллионер выглядел растерянно.

– Да! Моя с ней. Правда, ужас?

– Кошмар! – отозвался Тед. – Страшнее жениха нарочно не придумаешь! Но тем временем я зажал полдюжины бутылок Perrier Jouet урожая 1911-го и припрятал в машину. Что скажешь?

– А что тут говорить! – фыркнул Хью. – Дурачок! Зачем вообще что-то говорить?

– Но что нам делать с милым старым Карлом и прелестницей Ирмой? – задумчиво протянул Хью.

Час встречи приближался, а идей не было.

– Думаю, самое время для полиции, – предложил Даррелл. – После свадьбы мужчине играть в такие игры неприлично!

– Наверное, да, – ответил Драммонд. – И все же это ужас – закончить такое шоу с полицией, если вы простите мое высказывание, Грин.

– Понимаю! Но у полиции есть своя роль, и я склонен согласиться с предложением вашего друга. Отдайте его Закону.

– Нельзя его отпустить! – простонал миллионер. – Лэкингтон, вы говорите, мертв; есть достаточно доказательств, чтобы повесить и этого скота. Что насчет моего секретаря в Белфасте?

Но Драммонд покачал головой.

– Сомневаюсь, что удастся доказать обвинение! Но понимаю ваши чувства… – Он поднялся и потянулся; потом поглядел на свои часы.

– Расходимся господа. Вечеринка скоро начнется. Ждите звонка!

Оставленный в покое Хью удостоверился еще раз, что помнит комбинацию кнопок, открывающую сокровищницу, и стал ждать.

Финал был близок, и он решил, что это должен быть подходящий финал, достойный этой истории, возможно, слишком театральный, но в то же время впечатляющий. Что-то для борцов за народное счастье, чтобы было о чем размышлять в тихие часы ночи…

Потом полиция, увы, без нее никак… и после этого Филлис.

Драммонд собирался позвонить себе домой, чтобы сказать ей, что любит ее, когда открылась дверь, и вошел человек. Хью признал его сразу. Валлэнс Нестор, великий писатель – в собственных глазах, тот, кто в последнее время посвятил себя революционной агитации. – Добрый день! – казал Драммонд приветливо. – Товарищ Петерсон немного опоздает. Я – его личный секретарь.

Тот кивнул и уселся в кресло.

– Что вы думаете о моем последнем небольшом успехе в Мидлендсе? – спросил он, сняв перчатки.

– Изумительный вклад в Великое Дело!

Валлэнс Нестор зевнул и закрыл глаза, только чтобы открыть их снова, поскольку Хью листал гроссбух.

– Что это?

– Это книга, – ответил Драммонд небрежно, – где товарищ Петерсон размещает свои характеристики на других бойцов революции. Изумительное чтиво.

– Там есть про меня? – Нестор навострил уши.

– Безусловно. Вы – не один из лидеров? Вы здесь, – он указал пальцем и затем отступил в тревоге. – Дорогой товарищ! Должно быть, некоторая ошибка…

Но Валлэнс Нестор уже читал, покрываясь багровыми пятнами:

Нестор Валлэнс. Так называемый писатель. Полное ничтожество, но полезный в какой-то степени. Беспредельно тщеславен и невероятно глуп. Не достоин доверия в серьезных вопросах.

– Что значит эта оскорбительная ахинея?! – писателя трясло, а Хью уже приветствовал следующего беззаветного борца.

– Крофтер! – кричал приведенный в бешенство писатель. – Посмотрите на это издевательство!

И Хью наблюдал за человеком, которого теперь вспомнил. Это был член парламента от радикалов. Читая характеристику писателя, парламентарий не мог сдержать злорадную ухмылку.

– Мы посмотрим, что написано о вас!

Писатель быстро листал страницы, и вот их вниманию предстала следующая характеристика:

Крофтер, Джон. Законченный подлец. Самовлюбленный болван. Нуждается в тщательном наблюдении.

– Кто написал это? – заорал парламентарий.

– Петерсон, – ответил Хью спокойно. – Вы выцыганили пять тысяч из него, поэтому, возможно, он считает себя вправе. Великолепный психолог!

Настала пора приветствовать господина Дичлинга, который прибыл в компании худого бледного юнца.

– Мой Бог! – Крофтер клокотал гневом. – Сегодня я скажу мерзавцу Петерсону, где его место! Посмотрите на это, Дичлинг. Посмотрим, что этот наглый дьявол пишет о вас.

– Пьяница! – Дичлинг ударил по столу тяжелым кулаком. – Что, черт возьми, он имеет в виду? Что это за бред?

– Это не бред, а обдуманные характеристики товарища Петерсона на всех вас! – сказал Хью доброжелательно. – Возможно, этот другой джентльмен…

Он повернулся к бледному юнцу, взирающему на все это удивленно и испуганно. Он, казалось, не совсем понимал, что расстроило других, но Нестор уже отыскал его имя.

– Терренс, Виктор. Замечательный оратор. Кажется, действительно верит, что то, что он говорит, принесет пользу рабочему классу. Следовательно, очень ценный; но, несомненно, дурак.

– Он оскорбляет нас сознательно? – рычал Крофтер.

– Но я не понимаю, – обиженно прошептал Виктор Терренс. – Разве товарищ Петерсон не верит в наше учение?

Он медленно повернулся и вопросительно посмотрел на Хью, который пожал плечами.

– Спросите у него сами, – проговорил он, и тут вошел сам Карл Петерсон.

– Добрый день, товарищи… – начал он, и затем он увидел Хью. С видом безмолвного изумления он уставился на капитана и, впервые на памяти Хью, побледнел. Тогда взгляд негодяя упал на открытую бухгалтерскую книгу, и с ужасными ругательствами он прыгнул вперед. Взгляд на лица мужчин, которые смотрели на него, сказал ему все, что он хотел знать, и его рука нырнула в карман.

– Выньте руку из кармана, Карл Петерсон! – голос Драммонда гулом пронесся по комнате, и дуло револьвера уставилось в лицо архипреступника.

– Теперь сядьте за стол – все вы. Встреча начинается.

– Скотина! – бушевал Крофтер. – Я тебя посажу, нет, я тебя повешу…

– Солидарен с вами, господин Джон Крофтер, законченный подлец, – спокойно ответил Хью. – Но это потом. Сейчас – сидите и слушайте.

– Будь я проклят, если буду! – взревел Крофтер, кидаясь на солдата. И Петерсон, сидя замкнуто за столом в попытке осознать происшедшее, не успел даже дернуться, когда полуошеломленный член парламента рухнул на пол возле него.

– Сядьте, я сказал, – заметил Драммонд приветливо. – Но если вы предпочитаете лежать, это не возбраняется. Кто-то еще придет, Петерсон?

– Нет, чертово отродье!

– Отлично! Бросьте свое оружие на пол.

Драммонд сунул пистолет Петерсона в карман; затем позвонил в звонок.

– Я надеялся на более представительную вечеринку, но нельзя иметь всего разом, да, товарищ Монументальная Задница?

Но Валлэнс Нестор был слишком напуган, чтобы негодовать на оскорбление; он мог только смотреть по-дурацки на солдата, взявшего его за шкирку. Кроме Петерсона, который понял, хотя и смутно, что произошло, прочие борцы за народное счастье были в полном шоке.

Особенно после того, как дюжина крепких парней в масках возникла у них за спиной.

– Я не стану задерживать вас надолго, – начал Хью учтиво. – Ваш общий вид и жара на улице клонят меня в сон. Но прежде чем я передам заботу о вас спортсменам, которые терпеливо ждут у вас за спиной, есть одно или два замечания, которые я хочу сделать. Позвольте мне сказать сразу, что на предмет капитала и Лейбористской партии я в высшей степени невежествен. Более того, я избавлю вас от доклада по этим вопросам. Но исчерпывающее исследование бухгалтерской книги, которая теперь находится на столе, и довольно глубокие знания достижений ее автора заставили меня и моих друзей выступить против вас.

Есть много зла и несправедливости в этой веселой, старой, доброй нашей стране; но, терпеливо трудясь и применяя правильные, законные методы, все можно исправить. Это, однако, не соответствует вашему учению. Вам не нравится правильный метод, потому что он оставляет всех вас теми, кем вы были прежде. Каждый из вас – за единственным возможным исключением юного Терренса – играет в революцию для его собственной выгоды: чтобы делать деньги или чтобы получить власть… Давайте начнем с Вождя. Сколько, мистер Поттс, Петерсон потребовал, как цену революции?

Петерсон закричал от ужаса, поскольку американский миллионер, сняв маску, вышел вперед.

– Двести пятьдесят тысяч фунтов! Вы, свинья, требовали и вымогали их у меня! – Миллионер смотрел прямо в глаза своему мучителю, а тот стонал, обхватив голову руками.

– И когда я отказался, вы подвергли меня пыткам. Посмотрите на мой большой палец.

Вид искалеченной плоти заставил собравшихся закричать от ужаса. Это, даже на их взгляд, было слишком. – Тогда та же самая сумма, – продолжал Драммонд, – была добыта у Хокинга, американского угольного магната, Штайнемана, немецкого угольного короля; фон Граца, немецкого сталелитейного туза. Им пообещали крах Англии и мародерство на руинах. Это так, Петерсон?

Это был выстрел навскидку, но он попал в десятку, и Петерсон кивнул.

– За один миллион это существо играло в благодетеля человечества, – глумился Драммонд. – Один миллион фунтов, как цена за разрушение основ жизни нации… Но во всяком случае, у него была отвага играть по-крупному, тогда как остальная часть вашей компании исчерпывающе описана в той чудесной книге. Возможно, вы считали, что вы дурачили его, но все вы хотели только одного. Личной выгоды! Послушайте меня! – голос Хью Драммонда звенел набатом, и лицо его, казалось, сияло. – Не революциями и прямым действием мы сделаем эту страну справедливой и доброй, хотя я полностью осведомлен, что вы стремитесь совсем не к этому. Но вы, ради своих мелочных выгод, обманываете рабочий класс! И он верит вашей наглой лжи. Он полагает, что вы дадите ему Утопию; тогда как в действительности вы ведете его в ад. И вы знаете это. Эволюция – наш единственный шанс, а не революция; но вы и прочие демагоги можете только разрушать… – Его руки обессиленно упали, старый вояка ухмыльнулся. – Для меня это просто каторга – речи толкать. Вот, уже охрип. Я теперь собираюсь вручить вас этим четырем мальчикам. Снаружи есть замечательный, но несколько грязный пруд, и я уверен, что вы хотели бы наловить тритонов. Если кто-то из вас потребует сатисфакции: капитан Хью Драммонд, Хэлф-Мун-стрит, к вашим услугам. Но я предупреждаю, что эта книга будет вручена Скотланд-Ярду сегодня вечером. А теперь, ребята, выбросьте их к черту!..

– И теперь, Карл Петерсон, – продолжал он, когда дверь захлопнулась за спиной последнего из борцов за новый мир, – пора свести наши счеты, не так ли?

Преступный гений встал и посмотрел Хью в глаза. По-видимому, он полностью овладел собой; рука, которой он зажег свою сигару, была тверда, как скала.

– Я поздравляю вас, капитан Драммонд, – сказал он учтиво. – Признаюсь, что понятия не имею, как вам удалось сбежать из того положения, в котором я оставил вас прошлой ночью, или как вам удалось захватить этот дом. Но что меня и вправду поражает, так это то, откуда вы узнали о Хокинге и компании.

Хью усмехнулся.

– Став графом де Ги, помните одну вещь, Карла. Чтобы маскировка была эффективной, нужно учесть множество мелочей. Одна из них и выдала вас. Какая? Не скажу! В тюрьме вам будет над чем поломать голову.

– Сдадите меня полиции?

– Наилучший вариант для всех. Это будет настоящий повод праздновать и многому научит общественность.

Внезапный скрип открывшейся двери заставил обоих оглянуться.

Драммонд поклонился, чтобы скрыть улыбку.

– Как раз вовремя, мисс Ирма, для полноты картины!

Девица пронеслась мимо него и накинулась на Петерсона.

– Что произошло? Сад полон людей, которых я никогда не видела. И два молодых человека, мокрые и грязные, выскочили из пруда и убежали!

Петерсон улыбнулся мрачно.

– Небольшая неудача, милочка. Я сделал большую ошибку, ошибку, которая оказалась фатальной. Я недооценил капитана Драммонда; и, пока я жив, я буду сожалеть, что не убил его в ночь, когда он пошел исследовать этот дом.

Ирма испуганно уставилась на Драммонда; потом повернулась к Петерсону.

– Где Генри?

– Не знаю, – ответил Петерсон. – Возможно, капитан Драммонд может просветить нас?

– Да, я могу. Генри попал в аварию. После того, как я отвез его от герцогини вчера вечером… – Ирма вскрикнула, и Петерсон удержал ее, не дав упасть в обморок. – У нас была ужасная беседа. И в течение долгого времени, Карл, я думал, что было бы лучше, если бы такая беседа состоялась у нас с вами. На самом деле, я не уверен даже сейчас, что это не было бы безопаснее…

– Но где он? – процедила Ирма.

– Где должны быть вы, Карл, – ответил Хью мрачно. – Где рано или поздно вы будете.

Он надавил на кнопки в нише стены, и дверь большого сейфа медленно распахулась. С криком ужаса девушка свалилась в полуобморок на полу, и даже сигара Петерсона упала на пол из бессильных губ. Подвешенный за обе руки труп Генри Лэкингтона болтался посреди награбленных им сокровищ. И как раз когда они смотрели на это ужасное зрелище, труп осел, и одна из ног задела золотую вазу…

– Мой Бог! – прошептал Петерсон. – Вы убили его?

– О, нет! – ответил Драммонд. – Он просто упал в ванну, предназначавшуюся мне, и затем, когда он бежал вверх по лестнице, вопя от боли, одно интересное механическое устройство сломало ему шею.

– Закройте сейф. Я не могу это выдержать! – вопила Ирма.

Она закрыла лицо руками, дрожа, пока сейф неспешно закрывался.

– Да, это, должно быть, интересный процесс! У меня будет много чего рассказать о невинных развлечениях вашей милейшей компании, – задумчиво протянул Хью.

Зажав под мышкой большую бухгалтерскую книгу, он пересек комнату и позвал людей, которые стояли снаружи в холле; и когда детективы, возглавляемые мистером Грином, вошли в центральную комнату, он поглядел в последний раз на Карла Петерсона и его дочь. Никогда еще сигара Петерсона не горела так ровно; никогда еще красотка Ирма, не доставала сигарету из ее золотого портсигара, отделанного черепахой, с большим безразличием.

– Прощай, мой ужасный! – заявила она с очаровательной улыбкой, когда два детектива подошли к ней.

– Прощайте! – Хью поклонился, и оттенок сожаления возник на мгновение в его глазах.

– Не «прощай», Ирма. – Карл Петерсон затушил свою сигару и пристально уставился на Драммонда. – Только «до свидания», мой друг; только «до свидания».

Эпилог

– Я ПРОСТО НЕ могу поверить, Хью. – В полумраке вечера Филлис придвинулась немного ближе к мужу, чья рука обвила ее талию.

– Не можешь поверить во что, любимая? – переспросил он лениво.

– Что весь этот кошмар закончен. Мертв мерзавец Лэкингтон, другие двое в тюрьме, а мы муж и жена.

– Они еще не в каталажке, солнышко, – сказал Хью. – И так или иначе…

Он прервался и внимательно посмотрел на человека, прогуливающегося мимо них. Судя по всему, он был случайным посетителем, решившим провести вечер, прогуливаясь по известному курорту, где множество пар предпочитало проводить медовый месяц. И все же… Или это был?..

Хью рассмеялся, у него явно перегрелся мозг.

– Неужели их посадят в тюрьму? Их можно туда отправить, но прибудут ли они туда или нет, другой разговор. Я не могу представить, что Карл предпочтет петлю.

Это не его фасон. – Филлис пыталась шутить, но в голосе ее звучала тревога.

Некоторое время они сидели молча, занятые вопросами намного важнее таких пустяков, как Петерсон и его дочь.

– Не жалеешь, что я обратилась к тебе по объявлению? – спросила Филлис лукаво.

– Вопрос слишком несерьезен, чтобы заслуживать ответа, – ответил ее муж серьезно.

– Но ты не сожалеешь, что это закончено?

– Это не закончено. Все только начинается!

Он улыбнулся ей нежно.

– Ты и я… наша совместная жизнь, это просто замечательно!

И еще раз странный человек прошел мимо них. Но на этот раз он уронил листок бумаги прямо под ноги Хью, и солдат почти рефлекторно накрыл его ботинком. Его жена ничего не заметила; чисто по-женски, она думала о других вещах. Хью пронаблюдал, как странный тип затерялся в толпе, и на мгновение его взгляд наполнился тревогой, которую, к счастью для своего душевого спокойствия, не заметила Филлис.

– Нет, – сказал ни с того ни с сего. – Джентльмен не выбрал петлю… Давай пойдем и давай поедим, и после ужина прогуляемся до края мыса…

Со счастливым вздохом она поднялась. Это было просто замечательно! Вместе они направились назад к отелю. В его кармане лежал листок бумаги; и кто мог послать ему записку так, кроме одного джентльмена, ожидающего суда?

В холле он остановился, чтобы спросить о письмах, и человек кивнул ему.

– Слышали новости? – спросил он.

– Нет. Что произошло?

– Тот человек, Петерсон, и девчонка сбежали. Следов не осталось.

Он посмотрел на Драммонда с любопытством.

– Между прочим, вы имели отношение к той истории, я слышал?

– Слегка. Совсем чуть-чуть, – улыбнулся Хью.

– Полиция обещает, что сумеет поймать их снова. Не так просто спрятаться в наши дни.

И вновь Хью улыбнулся, когда, достав записку из кармана, прочитал:

Только до свидания, мой друг; только до свидания.

Он поглядел на слова, написанные аккуратным почерком Петерсона, и ухмыльнулся. Конечно, жизнь была все еще хороша; конечно…

– Ты готов к ужину, любимый? – Быстро повернувшись, он посмотрел на сладкое лицо жены.

– Конечно, крошка. Абсолютно уверен; у меня была лучшая закуска, которую может предложить старый кабак.

– Ну, ты и жадина! Где моя порция?

– Холостяцкая привычка! Совсем забыл о тебе! Сейчас, солнышко. Официант! Два мартини.

Разорванная в клочки записка отправилась в ближайшую пепельницу.

– Это было любовное письмо? Приглашение на свидание? – с очаровательной, наигранной ревностью воскликнула она.

– Не совсем, любимая. Не совсем. По крайней мере, надеюсь…

Рассказы

Алмазная диадема

– Жаль, что нельзя стравить их между собой, чтобы принимать ставки, как на собак в собачьих боях.

Доктор задумчиво окинул взглядом курительную.

– Не придется долго ждать. Я думал, что они вцепятся друг другу в глотки еще вчера вечером, – прокомментировал я.

Как обычно, дело было в женщине, и в данном случае это усугублялось тем, что эти парни инстинктивно ненавидели друг друга с первого взгляда. Забавно, но я был свидетелем их знакомства.

Это была наша первая ночь после отплытия из Англии, и меня ожидали джин и вермут перед ужином, когда вошел первый из этой парочки. Крупный и краснолицый – типичный фермер-скотовод из Австралии. Его звали Марк Джефферсон, и после того, как он заказал выпивку, мы разговорились. Обычный разговор ни о чем: плохая погода, от Гибралтара до Красного моря, и так далее.

Вполне достойный парень, какого лучше иметь в числе друзей, чем среди врагов. Детина с кулаком в бараний окорок размером.

Мы только что заказали выпить, когда появился второй. Совершенно другая порода, но тоже крепкий орешек. Даже покрепче. С продолговатым, бесцветным лицом, но с пронзительными глазами, сверлившими насквозь. Его звали Стэнтон Блэйк. На первый взгляд могло показаться, что он слабее. Но стоило вглядеться повнимательнее, чтобы избавиться от этого заблуждения. Просто они были сильны по-разному. Словно гибкий стальной трос и массивная стальная балка…

Тут я отвлекся. Судно качнуло, и Блэйк повалился на Джефферсона. А Джефферсон опрокинул стакан на брюки. Случай, который мог бы произойти с любым. Но я давно полагал, что есть такая вещь, как инстинктивная антипатия между двумя людьми. Я имею в виду неприязнь, которая не зависит ни от слов, ни от действий. И именно такая антипатия проявилась здесь. Пролитый напиток оказался просто искрой. Искрой в пороховом погребе.

Блэйк сказал:

– Мне жаль…

Так и сказал, клянусь.

Джефферсон проворчал что-то о «неуклюжем дьяволе» и повернулся к оппоненту спиной. Чего делать не стоило!

На основе наблюдений за тем, как и сколько пьет Джефферсон, думаю, что те два коктейля были точно далеко не первыми в тот день. Не то чтобы он выглядел пьяным… Я никогда не видел человека, на которого выпивка так мало влияет внешне. Но когда у человека, который вспыльчив по своей природе, начинает сносить чердак… Ну, вы понимаете, что я имею в виду.

В общем, масло было подлито в огонь. Но Блэйк держал себя в руках – он ничего не сказал. Но я видел огонь, который вспыхнул в его глазах, когда он посмотрел вслед Джефферсону. Такой огонь ни с чем не перепутать. Помню, как все это пришло в голову, в то время когда для всех присутствовавших было бы лучше, если бы их там не было.

На самом деле, они обитали в разных концах корабля, но оставалась курительная, как общее место встречи. И поскольку они оба неплохо переносили качку, Гибралтар их почти не потрепал, в отличие от большинства остальных пассажиров, чей вид внушал жалость. Со времен того памятного ужина на ногах остались только пятеро, из которых один не играл в бридж.

Я признаюсь, что и сам собирался отказаться от игры. Я считаюсь хорошим игроком. Я люблю игру, но играю для удовольствия. И после того небольшого эпизода перед ужином казалось малореальным, что много удовольствия можно получить от игры за столом, за которым угнездились вместе Джефферсон и Блэйк.

Я был прав: проблемы начались сразу. Я сидел с Блэйком напротив Джефферсона и человека по имени Мургэтройд. И первый вопрос, естественно, состоял в том, на какую сумму мы играем. Я сказал:

– Полкроны.

Мургэтройд согласился. Но не Джефферсон. Он посмотрел на Блэйка и предложил десять фунтов. Блэйк пожал плечами и согласился.

– Если у вас они есть, господин Джефферсон…

После обмена красноречивыми взглядами вечер продолжался. Джефферсон был игроком выше среднего, но Стэнтон Блэйк был лучшим игроком в бридж, с каким я когда-либо садился за стол. Его самообладание за столом было просто невероятно. И только несколько раз самое слабое подобие улыбки мелькало на его лице, например, когда Джефферсон делал нелепые и глупые ходы.

К концу игры Джефферсон был должен Блэйку три десятка фунтов. И тут все понеслось. Бридж, как все мы знаем, легче, чем любая другая игра, прекращает быть приятным времяпрепровождением и превращается в повод для оскорблений, хамства и мордобоя. Блэйк, формально, никого не оскорблял, но сама ситуация била по самолюбию проигравших.

Джефферсон снова совершил ошибку. Не помню точно, какую именно. Он поместил короля слева, когда вполне очевидно тот лежал с правой стороны от него, или что-то в этом роде. И когда ход дошел до Блейка, он достал того самого короля. Он положил карты на стол и затем сказал:

– Предполагаю, что вы не хотели бы закончить нашу небольшую встречу на двадцати фунтах, господин Джефферсон?

Лицо Джефферсона стало фиолетовым.

– Тридцати, если быть точнее, – мрачно сказал он.

– Все в ваших руках, господин Джефферсон. Однако тридцати мне было бы вполне достаточно…

Так что проблема имела давние корни. С самого начала эти парни ненавидели друг друга: задолго до того, как девчонка встала между ними, чтобы усложнить вопрос. Она превратила их взаимную неприязь в жестокую, непримиримую ненависть – ненависть, из которой рождается убийство. Ночь, когда мы с доктором вели этот разговор, не просто пахла, но уже воняла убийством.

Но я опять забежал вперед. Девушка присела за мой стол, и она повторила это на завтраке следующим утром.

И хотя я уже вышел из того возраста, когда само наличие противоположного пола ввергает в экстаз, следует признать, что при виде этой особы учащалось даже мое сердцебиение. Ее звали Берил Лэнгтон, и она была одним из самых восхитительных и симпатичных существ, каких я встречал в этой жизни. И поскольку за нашим столом кроме нас никого не было, разговор между нами завязался вполне естественно.

– Чем грубее, тем лучше, – объявила она, уплетая колбасу и жирный бекон. Берил направлялась в Шанхай. Ее дядя и тетя жили там и попросили ее приехать. – Просто замечательно! Конечно, это вы уже привыкли, но я никогда не путешествовала морем дальше, чем от Уэймута до Джерси, – взволнованно лепетала она.

Ее энтузиазм был положительно заразителен. Что касается меня, путешествие по морю – неизбежное зло, с которым каждый справляется в меру сил. Но тем утром, на ходящей ходуном палубе, я ощутил себя морским волком. Я рассказывал ей истории о Востоке, а она висела на моей руке и смотрела на меня восхищенными глазами. – Я думаю, это великолепно! Море великолепно, и жизнь великолепна, и все вещи, которые я собираюсь увидеть, прекрасны и восхитительны! – щебетала она в восторге.

– Море восхищало бы вас много меньше, юная леди, если бы вы были на борту вон того корыта! – усмехнулся я.

Мимо нас, натужно пыхтя, проползла древняя развалюха, заливаемая волнами, хлещущими через палубу. Судно это едва возвышалось над водой, словно намереваясь поиграть в субмарину.

– Все равно, она… – мечтательный взгляд девушки был устремлен на развалюху. – Но все равно, море прекрасно. Вы знаете, оно – прекрасно! Такая жизнь… Чистая и прекрасная.

И на мгновение на ее лице застыло странное выражение.

– Как насчет супа? – спросил я, и она захлопала в ладоши.

– Великолепно! – закричала она и смущенно добавила: – Порой мне стыдно за мой аппетит.

Мы кое-как вернулись с палубы за наш столик. Двое или трое бледных пассажиров встретили нас хмурыми взглядами и тихим, но хорошо различимым ворчанием. – О Господи! Эти сволочи еще и улыбаются!

Эта реплика отнюдь не порадовала мою спутницу.

Тут принесли суп, и Берил сконцентрировалась на нем. На самом деле она сконцентрировалась уже на второй тарелке, когда сзади, с палубы, через открытый иллюминатор послышался голос.

– Как насчет бриджа?

Девушка оглянулась, чтобы увидеть собеседника. Сыграть предлагал Джефферсон. На мгновение я встретился с ним взглядом. В его глазах при появлении девушки загорелся тот огонек, который не перепутаешь ни с чем. – Нет, спасибо. Я не играю по утрам, – ответил я.

– Жаль. Море, кажется, победило почти всех, – вздохнул он, не сходя с места.

Посреди этого разговора я ощутил иррациональное раздражение. Предотвратить его знакомство с девушкой было невозможно, на корабле, посреди моря, каждый увидит каждого, рано или поздно. Помимо того, это было вообще не мое дело. В то же самое время, хотя я ничего не имел против него лично, он не был человеком, которого я выбрал бы для своей дочери, будь на то моя воля.

Тут инициатива ускользнула из моих рук.

– А я просто обожаю море. Это чудесно! Правда? – начала девушка.

– Не сказал бы, – он улыбнулся. – Необходимость контролировать себя при каждом шаге утомляет. Но, к счастью, на меня качка почти не влияет. Вы выглядите тоже нормальной. Я могу прийти и присоединиться к вам?

Таким образом, вторая фаза началась. Джефферсон сидел с нами до ланча, и даже дураку было бы понятно, что он очарован моей спутницей. Я не был удивлен, скорее ощущал некую ревность. А его энергия и напор давали ему шанс, по крайней мере на мой взгляд.

За десять минут до того, как пропел горн, первая опасная скала внезапно показалась над поверхностью вод. Стэнтон Блэйк вошел, приветствовав меня кивком головы. И увидел девушку. Джефферсон подозвал стюарда, потребовал «три коктейля» и продолжил рассказывать свою историю мисс Лэнгтон. Трудно было послать Блэйка подальше более явно. Я видел, как тот скривился.

Конечно, это был только первый ход в долгой игре. Джефферсон не мог постоянно быть с девушкой, даже если бы она была на это согласна. И в тот же день, возвращаясь из курилки, я заметил, как Блэйк расхаживает по палубе взад-вперед. Джефферсон видел его тоже, и я заметил, как изменилось его лицо.

С этого момента ситуация развивалась очень быстро. Все было банально. Двое мужчин не поделили женщину. Типичная история. Но Марк Джефферсон и Стэнтон Блэйк не были типичными людьми, и мне становилось страшно, когда я думал о том, чем это может закончиться.

Девушка, казалось, не понимала, что происходит. Возможно, действительно не понимала. Она была приветлива, не отдавая предпочтения никому из, как минимум, полудюжины нас, своих поклонников. И делала вид или вправду считала, что все хорошо. Она сошла на берег в Гибралтаре с Джефферсоном: но именно Блэйк составил ей компанию при походе в Citra Vecchia, когда мы бросили якорь в Мальте. И в интервалах между портами она играла в игры на палубе, и танцевала, и смеялась, и покоряла сердца, в то время как напряжение в курилке становилось все более невыносимым. На самом деле было только одно, в чем оба главных соперника были согласны друг с другом.

Предполагаю, на борту каждого судна есть несколько женщин, которые предпочитают курительную другим салонам. И у нас было две таких. Они появились впервые перед Гибралтаром, на пару, с невнятным мужичонкой на буксире.

Первая была мелкой серой мышкой, которая все время хихикала; другая – гораздо интересней. И опасней. Ее звали госпожа Делмортон, если верить списку пассажиров. Она была неизменно красиво одета. Она была чрезвычайно красивой женщиной, но от нее попахивало серой! То, что у нее были мешки денег, было очевидно. Ее драгоценности были просто великолепны. Но она была, несомненно, одной из тех женщин, любоваться которыми лучше на расстоянии.

С самого начала она была, очевидно, привлечена Марком Джефферсоном. Их полное несходство, вероятно, возбуждало ее. А вот Джефферсон не мог ее терпеть. В чем с ним и был солидарен Блэйк.

Мы играли в бридж, как обычно, госпожа Делмортон поддерживала Джефферсона. Наконец она повернулась, вышла, и тут Джефферсон заявил низким шепотом:

– Если эта… будет дальше поддерживать меня, то я буду играть в бридж в своей каюте сам с собой.

Слово, которым он назвал госпожу Делмортон, было абсолютно непечатным.

– Согласен, – поддержал его Стэнтон Блэйк спокойно, и собравшиеся прослезились от умиления. Блэйк и Джефферсон согласились друг с другом!

Я отошел к бару с казначеем: такой момент должно было отметить. И только после стакана и торжественных двух минут молчания я спросил его о женщине.

Оказалось, что она опытная морская путешественница и завсегдатай курительных салонов.

– Кто или каков господин Делмортон, я не знаю… – протянул казначей. – Я даже не знаю, существует ли он. Но он, должно быть, был довольно богатым джентльменом.

– Изумительный жемчуг, тот, что она носит, – заметил я для поддержания разговора.

– Да, дорогая цацка. Но, безусловно, ее самая изумительная драгоценность – вещь, которую вы не видели. Она не наденет ее раньше маскарада. Могу поспорить. Она любит блеснуть!

– Что это за вещица?

– Что-то типа диадемы. Алмазы и изумруды. Лично я думаю, что это ужасающе вульгарно, но стоимость должна быть огромной. Я храню ее в сейфе, пока хозяйка ее не затребует. И я исследовал на днях эту вещицу. На самом деле я показал ее одному пассажиру, который, казалось, был чем-то вроде эксперта. Он оценил безделушку в сорок тысяч фунтов. Госпожа Делмортон покажет ее вам, если попросите ее. Она обожает выставлять напоказ свои вещи.

Но я не побеспокоил госпожу Делмортон: я продолжал избегать ее как чумы. Драма и кипение страстей были для меня интереснее ограненных камушков.

А человеческая драма продолжала разыгрываться таким образом, что страшно стало уже всем. Я даже заметил шкипера, который, войдя в курительную однажды ночью, уставился тревожно на пару закадычных врагов, поскольку воздух на борту пропах убийством, как я уже говорил. И кое-что случилось в маскарадную ночь. Но случилось не столько с двумя задирами, сколько с бриллиантовой диадемой госпожи Делмортон.

Как и предсказывал казначей, она надела эту дорогую штучку на бал-маскарад. Она была облачена в восточный костюм, и я должен признать, что она выглядела великолепно. И пресловутая диадема дополняла ее образ последним штрихом. Именно ради великолепных драгоценностей, на самом деле, я преодолел свою неприязнь к леди и попросил, чтобы она позволила мне исследовать их. Сорок тысяч они, несомненно, стоили, возможно и больше. Берил Лэнгтон была со мной в тот момент, и она застонала от зависти. Дюжина или больше больших безупречных алмазов, то же самое количество великолепных изумрудов и огромное количество меньших камней в старомодной оправе. Варварски пышной оправе: вероятно, когда-то эта штука принадлежала какому-нибудь восточному властелину. Но красивой эту вещь я не назвал бы, хотя и не сказал ни слова об этом. Смотрелось украшение вульгарно, если его не носить с неким необычным костюмом, таким, какой госпожа Делмортон надела тем вечером.

Берил Лэнгтон согласилась со мной.

– Если бы это принадлежало мне, – сказала она своего рода восторженным шепотом, – я сделала бы из этого кучу разных штучек. Брошки, кольца и даже браслет из камней поменьше!

Тут Берил рассмеялась.

– И думаю, что, когда я пошла к казначею сегодня, чтобы забрать мое бедное и скромное ожерелье из жемчуга, она забирала эту громадину!

И не имеет значения та глупость, что я сказал в ответ. Три розовых джина перед ужином могут быть весьма коварны… Мы просто обеспокоены экстраординарным случаем в курительной, который произошел после ужина той ночью. И даже сейчас, два года спустя, я помню все в малейших деталях. Во всяком случае, я не забыл ничего важного…

Было около десяти часов, когда я вошел, и, взглянув на карточный стол, я обнаружил проблему. Блэйк и Джефферсон были партнерами, и усмешка на лице Блэйка была ужасна. Госпожа Делмортон и дамочка, которая все время хихикала, были там и приблизительно полдюжины человек еще.

Когда я вошел, раунд был закончен, и Блэйк склонился над столом.

– Почему, ради бога, господин Джефферсон, – брюзжал он, – вы не учитесь играть? Или мне за вас думать?

Джефферсон грозно приподнялся.

– Спокойнее, господа, – вклинился Мургэтройд, который также играл. – Здесь присутствуют леди!

– Вот что, господин Блэйк! Прямо сейчас сыграем в покер на обезьяну! – мрачно процедил Джефферсон.

– Обезьяну? – Блэйк казался немного озадаченным.

– Боишься реальной игры? – глумился Джефферсон.

Неожиданно мрачная улыбка проявилась на лице Блэйка.

– Согласен, – объявил он.

Мы сгрудились вокруг и смотрели затаив дыхание. Все, казалось, поняли, что гораздо больше, чем обезьяна, поставлено на кон.

Они начали, и Джефферсон победил. Играли новой колодой для покера. И когда у каждого из них было четыре карты перед ними, у Блэйка была пара семерок, и Джефферсон хотел девять для прямого.

Я посмотрел на них, пальцы Блэйка дергались. Но Джефферсон был абсолютно спокоен. Он щелкнул картой через стол «к еще семи». Три – вздох удивления донесся от круга зрителей.

– Казалось бы, я хочу девять, – сказал он спокойно. Он держал карту рубашкой к себе, так, чтобы Блэйк видел. И лицо Блэйка стало мертвенно бледным.

– Судя по твоему виду, так и есть, – добавил он.

Это была крестовая девятка.

– Обезьяна, господин Блэйк, – заметил он учтиво.

И еще раз Блэйк насмешливо улыбнулся.

– Я плачу, – сказал он резко и покинул комнату.

– Что, черт возьми, он имеет в виду? – изумленно проговорил Джефферсон. – Чем он платит? Куда он пошел? – Я так рада, что вы победили, господин Джефферсон, – пробормотала госпожа Делмортон, наклоняясь к нему.

– Спасибо, – резко ответил Джефферсон, все еще глядя на дверь.

И в следующий момент я подумал, что сейчас с ним случится эпилептический припадок. Было от чего. Стэнтон Блэйк появился в дверях с живой обезьяной в руках! – Что это за проклятое дурачество? – простонал Джефферсон.

– Мы играли на обезьяну, – спокойно заметил Блэйк. – Вот обезьяна.

– Ты… Ты… издеваешься! – взревел Джефферсон. – Я предполагаю, играй мы на пони, ты приволок бы лошадь? Мы играли на пятьсот фунтов, и ты знаешь это!

– Мы играли на обезьяну, – повторил Блэйк. – Я предполагаю, что мне разрешат считать, что слова имеют словарные значения?

Джефферсон схватил тяжелую бутылку с водой, стоявшую на столе, и замахнулся ей. Кто-то – первый помощник, я думаю, – закричал:

– Прекратить!..

И тут погас свет.

– Ты свинья… Ты…

Голос Джефферсона гремел во мраке, и госпожа, которая хихикала, закричала. Тут свет зажегся снова, и мы увидели, что Джефферсон схватил Блэйка за горло. Госпожа Делмортон сжалась на стуле; обезьяна кривлялась в открытом иллюминаторе.

– Позовите шкипера! – закричал первый помощник, бросаясь на Джефферсона вместе с троими из нас. И кое– как нам удалось скрутить буяна.

Шкипер влетел, пылая гневом.

– Если вы, двое, не прекратите свои разборки, – взревел он, – я прикажу заковать вас в кандалы!

Джефферсон все еще пытался вырваться, когда раздался пронзительный женский вопль. Госпожа Делмортон подняла руки к волосам и закричала.

– Диадема! Ее нет!

Мгновенно наступила тишина.

– Нет? Что вы имеете в виду? – непонимающе спросил шкипер.

– Она была на мне. Вы видели, не так ли? – госпожа Делмортон повернулась ко мне.

– Я, конечно, видел перед ужином. Но потом я не обращал внимания, на вас украшения или нет.

– Закройте двери! Никто не должен покидать каюту, – приказал шкипер. – Теперь давайте доберемся до сути. Вы, сэр, – тут он повернулся ко мне. – Вы любезно скажите мне, что произошло?

Я рассказал ему, в то время как Блэйк и Джефферсон сидели в противоположных углах, обжигая взглядами друг друга.

– Кто выключил свет?

Никто не ответил.

– Вы? – он повернулся к стюарду.

– Нет, сэр. Выключатель у двери. А я был в другой стороне каюты.

– Простите, это я, – тоненький голосок прозвенел из иллюминатора.

Все мы обернулись: Берилл Лэнгтон была бледна и напугана.

– Войдите, мисс Лэнгтон, – шкипер тут же смягчил тон. – Мы хотели бы знать, почему вы сделали это.

Она вошла, испуганно глядя на драчунов.

– Я от-ткрыла дверь, – запиналась проговорила она. – И увидела господина Джефферсона с бутылкой с водой в руке. И я думала, что он собирался убить Стэнтона, господина Блэйка, я имею в виду. И не думая я выключила свет. Это было ужасно неправильно?

– Неправильно, мисс Лэнгтон, – заявил шкипер серьезно. – Госпожа Делмортон потеряла свою алмазно-изумрудную диадему.

– Потеряла! Но я думала, что вы сняли ее, госпожа Делмортон, и оставили в вашей каюте…

– Сняла! Ничего подобного! – отозвалась пострадавшая.

– Почему вы решили, что госпожа Делмортон сняла диадему? – спросил шкипер.

– Поскольку, когда я встретила вас приблизительно двадцать минут назад, вы танцевали с господином Норрисом, я думаю… уверена, что диадемы на вас не было. Я еще обратила на это внимание.

– Когда, госпожа Делмортон, вы в последний раз чувствовали, что украшение на месте? – спросил шкипер.

И это было то, что госпожа Делмортон так и не смогла вспомнить. На самом деле, конечно, она точно помнила, как я отдавал ей диадему на ужине…

– Кто-либо здесь видел эту диадему, прежде чем мисс Лэнгтон выключила свет? – спросил Мургэтройд.

И еще раз никто не мог ничего сказать с уверенностью. Мы были все слишком заняты ссорой между двумя мужчинами.

– Ну, госпожа Делмортон, если эта штуковина не упала за борт, она должна быть на борту судна. Но если она на борту судна, то мы найдем ее для вас.

– Боже мой! Капитан Броунлоу! – она почти вопила. – Я внезапно вспомнила, что действительно облокачивалась на ограждение палубы…

– Вы, вероятно, заметили бы, упади драгоценности за борт. Мы найдем ее, госпожа Делмортон. Мы начнем с этой каюты, – поспешил успокоить безутешную пассажирку галантный капитан.

Мы были подвергнуты обыску, и, естественно, никто не возражал. Каждое место было тщательно исследовано, включая плевательницы. И ничего. Одно, во всяком случае, было бесспорно: этой штуки не было в курительной. Наконец шкипер бросил поиски. Даже госпожа Делмортон была удовлетворена. Но уходя, он повернулся еще раз к Джефферсону и Блэйку.

– И что касается вас, господа, я имел в виду то, что я сказал. Если вы не можете вести себя прилично, я прикажу заковать вас в кандалы!

Но дурь, казалось, вышла из них. Оба являли собой воплощение стыда и раскаяния.

– Черт бы побрал, Джефферсон, – начал Блэйк, – это была только шутка. Утром я выпишу вам чек…

– Жаль, что я немного вспылил, – сказал застенчиво второй буян. – Послушайте, мы должны пойти и тоже поучаствовать в поисках. Зачем глупые женщины таскают драгоценности на голове, я не понимаю?! Чего они этим добиваются?

Они вышли вместе, Блэйк с обезьяной на его плече. – Вы думаете, что это была шутка? – спросил Мургэтройд.

– Я не телепат. Спросите у них…

Судно перетряхнули до винтика. Диадему не нашли. И через некоторое время волнение утихло. Украшение было застраховано, таким образом, хозяйка не потерпела убытка. Все решили, что злосчастная драгоценная безделушка свалилась за борт.

На самом деле после трех дней об инциденте почти забыли. И единственные, на кого эта история повлияла, были Джефферсон и Блэйк. Друзьями они, конечно, не стали, но и запах убийства с судна бесследно улетучился.

Вообще, как мне рассказали, ночью перед тем, как Джефферсон вышел в Коломбо, Блэйк угощал его. Я не видел этого удивительного зрелища, но то, что мне рассказали об этом без особой иронии, уже о многом свидетельствовало.

Блэйк добрался до Сингапура, и, помня промах Берил Лэнгтон, когда она назвала его Стэнтоном, я не удивлялся их сближению. Я должен был очень сожалеть, если бы что-нибудь вышло из этого. Блэйк был ей не пара.

Но ничего не произошло: очевидно, это был невинный флирт, не более того.

И наконец, через определенное время, я проводил ее по сходням в Шанхае. Кроме того, на шлюпочной палубе ночью перед тем, как мы расстались… Однако это уже другая история…

Могу вообразить умного читателя, вопрошающего с изумлением: «О чем, черт возьми, все это? Какой смысл в этой истории?»

Вопрос вполне закономерен. И если бы не случилось так, что мой доктор прописал мне Карлсбад неделю назад, я не должен был тратить впустую свое время на написание, и вы не должны были прочесть эту незамысловатую историю. Но доктор направил меня в Карлсбад, и в первую же ночь, которую я провел там, я заметил пожилого человека, нелюдимого на вид, вокруг которого штат гудел, как навозные мухи. Это был Гуггенхаймер, немецкий миллионер.

Я наблюдал за ним, когда внезапно по холлу пробежало волнение. И причиной его была девушка с обезьяной, взгромоздившейся на ее плечо. Я пристально посмотрел на эту одетую с иголочки женщину из высшего света. На последнее увлечение немецкого магната. На… Берил Лэнгтон. И поскольку она прошла близко ко мне, я заметил, что она носила прекрасный браслет с алмазами и изумрудами.

Когда немец представлял своей пассии некоего джентльмена, я ощутил, что что-то тут не так. Но не мог понять, что именно.

Потом мой разум действительно начал функционировать. Поскольку то, почему было необходимо представить Марка Джефферсона Берил Лэнгтон, было вещью, которую было сложно объяснить…

Я мысленно вернулся к тому путешествию на Восток, и пазл в моей голове начал складываться.

Предположить, что Марк Джефферсон и Берил Лэнгтон, возможно, забыли друг друга, было абсурдно. Выходит, они были в сговоре.

Если они были в сговоре теперь, не было никакой причины, почему они не должны были быть в сговоре тогда. А Стэнтон Блэйк был третьим членом банды.

И если это было так, то эти трое околпачили всех!

Я зажег сигару, идею надо было обдумать. Они дурачили нас только с одной целью, чтобы привести к тому драматическому моменту в курительной, когда они украли диадему госпожи Делмортон.

Я вспоминал все сначала. Они знали, что госпожа Делмортон будет на борту. Они знали ее привычки, и они разработали план. И затем парочка клоунов отвлекла на себя внимание, а девица выключила свет.

Один из них, Блэйк, вероятно, стащил диадему. Но… Что, черт возьми, он сделал с ней? Куда они спрятали злосчастную безделушку?!

И внезапно я понял! Обезьяна. Игра на обезьяну ыглядела бессмысленной, если они были членами той же самой банды, если целью игры не было ввести животное в каюту совершенно естественным способом.

Именно обезьяна украла диадему! И если бы свет погас на долю секунды позже, именно обезьяну изловили бы в качестве воровки.

Умно, чертовский умно. Конечно, я могу быть неправ: возможно, диадема на дне Индийского океана.

Но Берил Лэнгтон, которая теперь называет себя Луизой ван Дик, не могла полностью забыть Марка Джефферсона, который теперь называет себя Джоном П. Меллоном. И она действительно носит прекрасный алмазно-изумрудный браслет. И она действительно изобразила искреннее изумление, когда я попытался заговорить с ней. И она действительно пришла в замешательство, когда я спросил ее о Стэнтоне Блэйке и ее дяде в Шанхае.

Конечно, я предполагаю, что должен по справедливости предупредить полицию или старого магната.

Но я не буду. Он – неприятно выглядящий человек. А она была совершенно восхитительна на шлюпочной палубе той ночью. Кроме того, я могу быть неправ, но у меня есть идея, что она могла бы…

Черт побери! Я приехал сюда, чтобы пить минеральные воды.

Перст судьбы

Самым забавным во всем этом было то, что я не очень хорошо знал Джорджа Барстоу. Был бы он мне по-настоящему близким другом, это наше дело могло бы показаться более естественным. Но это было не так: он был просто клубным знакомым, с которым у меня были обычные клубные отношения. Иногда мы встречались в комнате для игры в бридж, иногда вместе пили после обеда бренди. И на этом все.

Очевидно, у него было свое дело, приносящее хорошие деньги. Что-то в Сити, но это было дело, не требовавшее от него каких-то особых трат времени. Его выходные начинались в пятницу и заканчивались во вторник, и, как я понял, его были почти готовы принять в число игроков в гольф, имеющих право участвовать в любительском чемпионате.

Внешне он был ярко, почти агрессивно выраженным англичанином. Чисто выбритый и румяный, он обычно сидел, расставив ноги, на коврике у камина, спиной к огню. Пожалуй, держа в руке виски с содовой или кружку пива. По сути, это был типичный мужчина, однако он отнюдь не был против удовольствий, которые можно получить от случайных ночных вечеринок. Но он понимал, что они должны быть только случайными.

Ему было, я полагаю, около тридцати семи, хотя это был один из тех мужчин, возраст которых трудно определить. Ему запросто могло быть и сорок с небольшим. Внешность Джорджа была скорее здоровой, чем привлекательной: его физическая сила была заметно выше среднего. И чтобы закончить это краткое описание, добавлю, что он вступил в армию в первые дни войны и в конце концов дослужился до командира батальона.

Я узнал его, когда он был в сотне ярдов от гостиницы, возле которой я сидел за столиком. Он шел в мою сторону по дороге, засунув руки в карманы и опустив голову. Но его можно было безошибочно узнать по походке.

– Великий Скотт! Барстоу! – воскликнул я, когда он поравнялся со мной. – Что привело вас сюда в это время года?

«Сюда» означало маленькую деревушку неподалеку от Инсбрука.

Он вздрогнул и поднял глаза, и я был потрясен, увидев, как изменилось его лицо. Он выглядел совершенно изможденным.

– Привет, Стаунтон, – сказал он угрюмо, а потом издал робкий смешок. – Полагаю, это небольшая часть моего проторенного пути.

– Давайте выпьем вот этого, – предложил я. – Я пробовал и похуже.

Джордж перешел через дорогу и подсел ко мне, а я стал украдкой наблюдать за ним. Что-то совершенно очевидно было не так – причем серьезно не так! – но учитывая шапочность нашего знакомства, он должен был первым заговорить об этом, если бы захотел.

– Вряд ли август и Австрия – это обычное сочетание для вас, – сказал я легкомысленным тоном. – Я думал, ваша привычная программа – это Шотландия.

– Привычные программы имеют обыкновение расстраиваться, – коротко ответил Барстоу. – Так-то вот.

Он поставил стакан на стол и достал кисет с табаком.

А потом вдруг взорвался:

– Лично я считаю, что это проклятая страна!

– Но тогда, – мягко продолжил я разговор, – есть ли какая-нибудь существенная причина, по которой вы должны здесь оставаться?

Джордж не ответил, и я заметил, что он, прищурившись, уставился на дорогу.

– Существенная причина, – сказал он, наконец, – скоро пройдет мимо этой гостиницы. Нет, не оглядывайтесь, – продолжил мой собеседник, когда я повернулся на стуле. – Вы прямо сейчас увидите все, что только можно увидеть.

Сзади послышались звон колокольчиков и шум какой-то быстро приближающейся конной повозки. А через несколько секунд к дверям подъехал почти по-средневековому великолепный экипаж. Я намеренно использую слово «экипаж», потому что это не было похоже ни на одну английскую повозку, какую я когда-либо видел, и я понятия не имею о том, как такие повозки правильно называются в этих местах.

На кучере был алый костюм, и все лошадиные сбруи тоже были ярко-красного цвета. Но после короткого взгляда на этот антураж мои глаза остановились на человеке, которого окружало все это алое великолепие. Пожалуй, мне редко приходилось видеть более высокомерное и неприятное лицо. Однако это было лицо аристократа. Тонкогубый, с чуть крючковатым носом, он был типичным представителем того класса людей, которые в былые времена во Франции скорее приказали бы своим слугам переехать крестьянина, чем задерживаться.

Этот человек ждал, не двигаясь, пока лакей, тоже в алом, не бросился к двери и не открыл ее. А затем он вышел и поднял руку, чтобы убрать с рукава воображаемую пылинку. На мгновение мне пришла в голову дикая мысль, что он снимается в кино. Все это казалось нереальным.

В следующее мгновение появился хозяин гостиницы, согнувшийся почти вдвое, и мое изумление возросло еще больше, так что я даже забыл слова Барстоу о существенной причине моего пристального интереса. Аристократ медленно подошел к столу – хозяин отступил перед ним – и сел. В то же время лакей, копавшийся под одним из сидений кареты, подошел к его столику и положил перед ним кожаный футляр. Он открыл этот футляр, и я невольно вздрогнул. Внутри лежали два револьвера.

– Боже правый! – пробормотал я и взглянул на Джорджа Барстоу. В этом оружии не было ничего средневекового.

Но Джордж, казалось, не проявлял никакого интереса к разыгрывающемуся на наших глазах спектаклю. Вытянув перед собой ноги, он спокойно попыхивал трубкой, по-видимому, совершенно равнодушный ко всему происходящему.

Однако дальше последовали еще более странные дела. Лакей с большой торжественностью приблизился к дереву и принялся с помощью чертежной булавки прикреплять к стволу обыкновенную игральную карту. Это была пятерка червей. Закончив с этим, он удалился.

Сидящий за столом аристократ вынул из футляра один из револьверов и некоторое время взвешивал его в руке. А затем он поднял оружие и выстрелил четыре раза.

К этому моменту я уже ничему не удивлялся. Все это было так невероятно странно, что я мог только сидеть, разинув рот. Если бы этот человек сейчас встал на голову и выпил в таком положении бокал вина, я посчитал бы это вполне уместным. Но, по-видимому, представление еще не закончилось. Лакей снова торжественно подошел к дереву. Он убрал первую карту и приколол к стволу другую – пятерку пик. А его господин взял другой револьвер. Снова прозвучало четыре выстрела, и после этого стрелок с большой осторожностью откинулся на спинку стула, аккуратно проведя платком по ноздрям.

Он принял от почти коленопреклоненного хозяина бокал вина, а затем лениво протянул руку к двум мишеням, которые протягивал ему лакей, и осмотрел их с видом скучающего безразличия. По всей видимости, результат осмотра оказался благоприятным: он бросил обе карты на стол и продолжил пить вино.

Теперь я уже не могу точно сказать, в какой момент мое сильное желание рассмеяться сменилось странным покалыванием в затылке. Но вызвало эту перемену скорее то, как вел себя Джордж Барстоу, чем устроенная приехавшим в экипаже незнакомцем театральщина. С самого начала и до конца мой приятель ни разу не пошевелился, и это выглядело очень неестественно. Ни один человек не может спокойно сидеть в кресле, пока кто-то делает за его спиной восемь выстрелов. Если, конечно, это не обычная процедура, которая перестала быть интересной из-за постоянного повторения. Но даже в этом случае Джордж наверняка сделал бы какое– нибудь замечание по этому поводу: например, сказал бы мне, чего ожидать. Но он этого не сделал: с того момента, как из кареты вышел тот мужчина, Барстоу оставался погруженным в молчание.

Какое-то движение за другим столом заставило меня поднять глаза. Незнакомец допил вино и встал, собираясь уходить. Он сделал легкий жест рукой – и его слуга взял две простреленные карты. А потом, к моему крайнему изумлению, лакей подошел к нам с Джорджем и, совершенно неуместным образом, бросил их на стол между нами.

– Что за черт! – начал я сердито, но обнаружил, что говорю в пустоту.

Стрелок уже карабкался на свое место в задней части экипажа. И только когда звон колокольчиков затих вдали, я повернулся к Барстоу.

– Что, черт возьми, означает эта пантомима? – спросил я. – И часто он это делает?

Джордж Барстоу вынул изо рта трубку и выбил ее о каблук.

– Сегодня это было в шестой раз, – сказал он тихо.

– Но в чем тут смысл?! – воскликнул я.

– Не такой уж и глубокий, – ответил мой собеседник. – На самом деле, все очень просто. Мы с его женой влюблены друг в друга, и он узнал об этом.

– Боже милостивый! – ахнул я беспомощно.

И лишь тогда я впервые внимательно посмотрел на брошенные на наш стол карты. На каждой из них были прострелены все четыре угловых значка, обозначающих масть, и только центральные значки остались невредимыми.

– Боже правый! – пробормотал я еще раз. Фарс исчез: на смену ему пришло нечто очень похожее на мрачную трагедию, на главную роль в которой из всех людей был выбран Джордж Барстоу. Если бы кто-нибудь обыскал вдоль и поперек всю Европу, он не смог бы найти человека, менее склонного оказаться в таком положении. Машинально я закурил сигарету: надо было что-то делать. В чем заключалась проблема? Совершенно ясно было одно. Положение дел, ставшее причиной представления, свидетелем которого я только что побывал, не могло продолжаться. Следующим шагом в игре, вероятно, будет замена игральной карты на Барстоу. И никто не мог заблуждаться насчет способности того джентльмена стрелять.

– Послушайте, Стаунтон, – внезапно сказал Джордж. – Мне нужен ваш совет. Не то чтобы у меня был хоть малейший шанс последовать ему, – добавил он со слабой улыбкой, – потому что я прекрасно знаю, что это будет. Это будет точно такой же совет, какой я сам должен был бы дать другому человеку в моем положении. И все же – если вам это не наскучит…

– Огонь прямо по курсу, – ответил я. – И давайте выпьем еще графин этой дряни.

– Это началось в Париже три месяца назад, – начал рассказывать мой приятель. – Званый обед у Дельмонико. Нас было восемь человек, и я обнаружил, что сижу рядом с баронессой фон Талрейн. Наш утренний друг – барон. Ну, вы, вероятно, увидите баронессу раньше, чем уедете отсюда, – так что я не буду тратить время на попытки описать ее. Да и в любом случае я не могу этого сделать. Я могу дать человеку мысленное описание лунки для гольфа, но не женщины. Я просто скажу, что, насколько мне известно, она – единственная женщина в мире. Наполовину англичанка, наполовину француженка. Говорит на обоих языках, как на родных. И чтобы прекратить хихиканье, скажу, что я почувствовал себя конченым человеком с первого же мгновения, как увидел ее. Я не претендую на роль моралиста: я им не являюсь. Я и раньше бывал, что называется, влюблен в чужих жен, но всегда переживал этот опыт без особых трудностей. А теперь это было что-то совершенно, абсолютно другое.

Джордж сделал паузу на секунду и уставился куда-то вдаль над полями.

– Совершенно, абсолютно другое, – повторил мой собеседник. – Но если бы не одна вещь, это закончилось бы так же, как другие дела такого рода закончились в прошлом и закончатся в будущем.

Он задумчиво затянулся трубкой.

– О таких вещах вообще не принято говорить, – продолжил Барстоу, – но обстоятельства в данном случае несколько необычные. Вы же мой земляк: мы друг друга знаем и так далее. И, как я уже сказал, если бы не то, другое обстоятельство, вы бы сегодня утром не стали зрителем на этом представлении. Я узнал, что она влюблена в меня. Неважно, как: это было позднее возвращение на машине как-то ночью из Версаля. Ну, и этот факт полностью перевернул все в этом вопросе.

– Извините, перебью вас на минуту, – сказал я. – Вы встречались с бароном, когда узнали об этом?

– Нет, тогда еще нет. Он приехал дня через три. А она остановилась с друзьями в Булонском лесу. И за эти три дня мы ни разу не оторвались друг от друга. Глупо, я полагаю, – но как есть. Мы имеем дело с тем, что есть, а не с тем, что могло бы быть. И вот, затем прибыл тот экземпляр, что вы сейчас видели. А Элоиза настаивала, что мы должны быть ужасно осторожны. Она до смерти боялась этого человека – это был один из тех проклятых браков по расчету. И я полагаю, что был в таком состоянии, когда осторожность была невозможна. Я имею в виду, что в делах такого рода все становится явным из-за перехваченного взгляда или еще чего-то столь же тривиального. А может быть, дело было в том, что женщина, в квартире которой жила Элоиза, выдала нас: я никогда не доверял ей ни на йоту. Так или иначе, барон не пробыл в Париже и двух дней, как зашел ко мне в «Мажестик». Его провели в мою гостиную перед самым обедом, и я сразу понял, что ему обо всем известно. Он стоял у двери, уставившись на меня и проделывая свой обычный сложный ритуал с кружевным платком. А потом, наконец, заговорил: «В моей стране, мистер Барстоу, принято, чтобы муж выбирал друзей своей жены. Отныне вы не включены в эту категорию».

Джордж на мгновение замолчал, а затем стал рассказывать дальше:

– «А в моей стране, барон, – ответил я, – мы не признаем таких архаичных правил. Когда баронесса подтвердит ваше заявление, я немедленно подчинюсь. А пока…» – «Да, – сказал он мягко, – а пока…» – «Ланч предпочтительнее вашей компании». И вот дело дошло до конца. Полагаю, я мог бы проявить чуть больше такта, но мне не хотелось быть тактичным. Он получил от меня отпор с самого начала, и это помимо всего, что касалось его жены. И в тот же день я решил поставить на кон все. Я попросил ее поехать со мной.

Барстоу снова сделал крошечную паузу, прежде чем продолжить.

– Полагаю, вы считаете меня дураком, – сказал он. – Если бы я был на вашем месте, я бы точно так подумал. Но я хочу, чтобы вы осознали одну вещь, Стаунтон. Я не неопытный мальчик, страдающий от телячьей любви, я старый и довольно закаленный человек мира. И я сделал это с открытыми глазами, взвешивая последствия.

– И что сказала баронесса? – спросил я.

– Она согласилась, – просто ответил Джордж. – После значительных колебаний. Но колебания были из-за меня, а не из-за нее. Она боялась того, что он сделает, – не с ней, а со мной. Видите ли, этот человек – свинья первого ранга. И он как бы навязывает ей свое мироощущение. Вы его видели, так что можете судить сами. Представьте, что вы обречены жить с этим всю оставшуюся жизнь. Однако я успокоил ее, как мог: указал ей, что мы живем в цивилизованной стране двадцатого века и что он ничего не может сделать. И, наконец, мы договорились бежать на следующий день. И нет, мы не думали делать это украдкой: я собирался написать ему письмо сразу же, как только мы уедем. Ну, и она так и не появилась. Я получил только маленькую записку с жалкими каракулями, написанную, очевидно, в лихорадочной спешке. То ли он узнал, то ли просто заподозрил наши намерения, я не знаю. Но он уехал из Парижа рано утром, взяв ее с собой. Вернулся сюда.

Барстоу махнул рукой в сторону большого замка, наполовину скрытого деревьями, который стоял перед нами, возвышаясь над всей окружающей местностью.

– Сначала я был в ярости. Почему она не отказалась ехать? Вы не можете принудить человека делать то, чего он не хочет. Но через некоторое время гнев угас.

Я встретил одну женщину, ее подругу, и именно она рассказала мне то, чего я не знал об этом семействе. То, как он обращался с ней, Стаунтон, заставило меня покраснеть. И там, в тот момент, я принял решение. Я тоже приехал сюда. Это было неделю назад.

Джордж Барстоу замолчал и уставился на свои ботинки.

– Вы ее видели? – спросил я.

– Нет. В первый же день, когда я приехал, я поднялся к замку и позвонил в дверь. Вернее, сунул голову в пасть льва, – но я выше подобных пустяков. Он должен был знать, что я приеду: как вы видели по поведению хозяина, он в этих краях – Бог всемогущий. Как бы то ни было, в дверях меня встретил мажордом с тремя проклятыми огромными эльзасскими овчарками на поводках. Баронессы нет дома, сказали мне, и было бы хорошо, если бы я запомнил, что в следующий раз, когда я приеду, эльзасцы будут без поводков. А потом он захлопнул дверь у меня перед носом. И на следующее утро состоялось представление, которое вы видели сегодня. С тех пор это повторялось ежедневно. И это его позиция. Что вы об этом думаете?

– Ну, старина, – заметил я, – вы начали со слов о том, что не послушаетесь моего совета. И поэтому не так уж хорошо, что я вам его дам. Что я думаю об этом, так это то, что вы должны собрать вещи, положить их на заднее сиденье моей машины и запрыгнуть в нее. Мой дорогой друг, – продолжил я немного раздраженно, – такое положение невозможно. Простите мою холодную логику и явное отсутствие сочувствия, – но вы должны видеть, что дело в вас. Кроме всего прочего, она же его жена. И мне кажется, что у вас есть альтернатива: провести пять минут с тремя дикими эльзасцами или оказаться в положении одной из этих карт. Я вполне согласен с вашей оценкой этого джентльмена, но факты есть факты. И мне кажется, что у вас нет той опоры, которая могла бы поддержать вас.

– Черт, меня это не волнует, – упрямо сказал Джордж. – Я никуда не поеду. Боже правый! Друг мой, разве вы не понимаете, что я люблю ее?

Я пожал плечами.

– Не думаю, что сидение в этом трактире всю оставшуюся жизнь сильно вам поможет, – ответил я. – Послушайте, Барстоу, это не Англия. В этой стране у них есть свои обычаи. Как вы сами видели, этот парень – великий «мастер ба-бах» здесь. Что вы будете делать, если он вызовет вас на дуэль? Я не знаю, хороши ли вы в стрельбе из револьвера.

– В этом я безнадежен. Совершенно безнадежен.

– Что ж, я полагаю, что выбор оружия будет за вами. Хороши ли вы в фехтовании?

– Гораздо, гораздо хуже, чем в стрельбе. Я никогда в жизни не держал в руках рапиру.

– Тогда, – воскликнул я, – вы просто в очень завидном положении: либо убегаете, либо вас наверняка убьют! Мой дорогой старина, правда-правда, это совсем не хорошо. Мне страшно жаль вас и все такое, но вы должны понимать, что ситуация невыносима. Этот человек убьет вас без малейших угрызений совести и с величайшей легкостью. И здесь это будет считаться просто делом чести. Все сочувствие будет на его стороне.

Мой собеседник устало покачал головой.

– Все, что вы говорите, правда. Кристально-чистая правда. И все же, Стаунтон, я не могу уйти. Я чувствую, что здесь я в любом случае рядом с ней. Простите, что надоел вам своими проблемами, но я чувствовал, что должен.

– Вы ни капельки мне не надоели, – сказал я. – Только, честно говоря, Барстоу, меня бесит, когда я вижу, что такой парень, как вы, выставляет себя на посмешище. Вы ничего не выиграете и все потеряете.

– Если бы только я мог вытащить ее из этой страны, – повторял Джордж снова и снова. – Он плохо обращается с ней, Стаунтон. Я видел синяки от его пальцев на ее руках.

Я вздохнул и допил вино. Моему другу уже ничем нельзя было помочь. Внезапно он резко сел и уставился на крестьянскую девушку, которая делала нам какие-то странные знаки из-за дерева в пятидесяти ярдах от нас. Затем Джордж так же внезапно встал и торопливо подошел к ней. Я видел, как она протянула ему записку, а потом быстро отвернулась. И когда он снова приблизился ко мне, я понял, что с таким же успехом мог бы разговаривать с кирпичной стеной. Все его лицо изменилось: он забыл о моем существовании.

– Письмо от нее, – сообщил он, усаживаясь.

– Вы меня удивляете, – цинично пробормотал я. – По вашему поведению я подумал, что это счет от бакалейщика.

Но затем я замолчал – немного устыдившись своего дешевого сарказма. Потому что рука Джорджа Барстоу – флегматичного, бесстрастного англичанина – дрожала, как лист на ветру. Я отвернулся, когда он открыл конверт, гадая, какие новые осложнения могут возникнуть. И я недолго оставался в неведении. Он положительно издевался надо мной, так велико было его волнение. Тайком от мужа его возлюбленная сумела выбраться из дома в то утро и теперь пряталась в доме своей горничной в соседней деревне.

Полагаю, это было глупо с моей стороны, но думаю, что большинство мужчин поступили бы так же. И надо отдать ему справедливость, от Джорджа Барстоу не последовало многословной просьбы. Он просто смотрел на меня, и его слова сами всплыли у меня в памяти: «Если бы я только мог вытащить ее из страны!» А у меня была машина, и швейцарская граница была в шестидесяти милях от нас.

– Приступайте, Барстоу, – сказал я. – Собирайте свою сумку, и мы умыкнем вашу подругу.

– Черт бы побрал мою сумку! – воскликнул он. – Стаунтон, ты спортсмен.

– Напротив, я полный идиот, – ответил я. – И я умываю руки, как только мы будем в Энгадине.

– Ты можешь, – радостно сказал Джордж. – Юпитер! Но это же великолепно!

– Вот именно, – мрачно заметил я, впуская его в машину. – Но меня тревожит, друг мой, что об отсутствии вашей прекрасной леди уже известно ее мужу.

По боковой дороге, ведущей от замка, галопом неслось то же самое ландо, которое мы видели этим утром. Одетого в алое кучера можно было заметить за милю. Но главная дорога была хороша, а «Бентли» есть «Бентли». Мы миновали поворот, когда до барона оставалось еще четверть мили. А потом я нажал на газ, и мы рванулись вперед.

– Это гонка, мой мальчик, – сказал я. – Он раздобудет машину, как только сможет. И если мы проколем колесо…

– Не каркай, – ответил Барстоу. – Этого не случится.

Мы с ревом влетели в деревню, и там посреди дороги нас поджидало самое очаровательное создание, которое я когда-либо видел. Времени на сантименты не было:

каждая секунда была на счету. Но я все же сказал Барстоу: «Юпитер! Старина, я вас не виню». А потом мы снова тронулись в путь. И когда мы выехали из деревни, Барстоу, сидевший сзади со своей подругой, крикнул мне: «Он только что появился!»

К счастью, я один из тех людей, кто никогда не забывает дорогу. А через час и три четверти в поле зрения показалась австрийская таможня. Мои документы были в полном порядке, и пограничники порадовали нас своей добродушностью. А еще через четверть часа мы уже пересекли границу.

– Теперь можете представить меня, – мягко пробормотал я. – Это первый раз в моей жизни, когда я помогаю в таком развлечении, и я чувствую, что это надо отпраздновать.

И какое-то время мы вели себя, как трое глупых детей. Я знаю, что был почти так же взволнован, как и мои спутники. Тот факт, что половина моих вещей и все вещи Джорджа Барстоу исчезли навсегда, казался слишком ерундовым, чтобы переживать из-за этого. Все, что имело значение, – это то, что наша машина умчалась, как ошпаренный кот, и что где-то на дороге, в нескольких милях отсюда, крючконосый негодяй проклинал нас, грохоча, как старая жестянка «Лиззи».

Первой встряхнулась и успокоилась подруга Барстоу. – Мы еще не выбрались из леса, Джордж, – сказала она. – Он будет преследовать нас по всей Европе. Поехали дальше.

И вот мы двинулись дальше, – уже достаточно отрезвленными. Джордж и его любимая, несомненно, получили компенсацию за свои тревоги на заднем сиденье, но теперь, когда волнение от нашего стремительного броска закончилось, я начал спокойно рассматривать ситуацию со всех сторон. И чем более взвешенно я ее рассматривал, тем меньше она мне нравилась. Все это очень здорово – совершить безумный поступок под влиянием момента, но за этим приходит время расплаты. И твердым холодным фактом оставалось то, что если бы не я, Джордж Барстоу не смог бы похитить чужую жену. Именно к этому свелась ситуация, когда я отбросил всю романтику.

Когда мы въехали в Самаден, Джордж наклонился вперед и заговорил со мной.

– Смотрите, старина, – серьезно сказал он. – Мы с Элоизой хотим, чтобы вы оставили нас в Сент-Морице и убрались оттуда. Это несправедливо, что вы должны быть замешаны в этом.

Именно об этом я и сам думал, и этого, естественно, было достаточно, чтобы вызвать у меня полное отвращение.

– Идите к чертям! – воскликнул я. – В любом случае, мы не можем ничего обсуждать, пока не пообедаем. Все это безнадежно глупо и предосудительно, но я получил от этого огромное удовольствие. Так что мы разопьем бутылку, и я выпью за ваше здоровье.

Это, конечно, было глупо – оставлять машину на улице рядом с отелем. И все же, как оказалось, это было к лучшему. Встреча с бароном должна была состояться через некоторое время, и хорошо, что я был там, когда это случилось. А еще нам повезло, что мы опоздали к обеду: столовая была пуста.

Мы все забыли о бароне фон Талрейне на мгновение – и вот, внезапно, он уже стоял в дверях. Джордж Барстоу увидел его первым и инстинктивно взял свою даму за руку. Потом я обернулся, но барон не смотрел ни на кого, кроме Барстоу. Его лицо было похоже на застывшую маску, но нетрудно было почувствовать кипящую ненависть в его голове. Довольно медленно он подошел к нашему столику, все еще глядя на Джорджа Барстоу, который встал, когда он подошел. Затем он взял бокал с вином и выплеснул его содержимое в лицо моему другу. В следующее мгновение кулак Джорджа угодил ему в челюсть, и барон исчез у нас из виду.

Но он тут же поднялся на ноги, все еще внешне спокойный.

– Я убью вас за это, – тихо заметил муж Элоизы.

– Возможно, – так же тихо ответил Барстоу.

– Я вызываю вас на дуэль, – сказал фон Талрейн.

– И я принимаю ваш вызов, – ответил Джордж.

Я услышал, как баронесса ахнула от ужаса, и уставился на своего друга в полном изумлении.

– Боже правый, парень! – воскликнул я. – Что вы говорите? Уверен, вопрос может быть решен и без этого.

Но Барстоу заговорил снова.

– Я не вернусь в вашу страну, господин барон, – сказал он. – Мы найдем какое-нибудь нейтральное место для этого дела.

– Как вам будет угодно, – ответил его соперник ледяным тоном, но я заметил блеснувший в его глазах триумф. – И прежде чем, – продолжил Джордж, – оставить детали на усмотрение наших секундантов, было бы неплохо прояснить один или два вопроса. Я люблю вашу жену, а она любит меня. Единственная причина – я признаю, что она важна, – которая втягивает вас в это дело, это то, что вы ее муж. Иначе вы не были бы достойны даже презрения. Ваше обращение с ней было таково, что вы перестали быть близким ей человеком. Тем не менее вы ее муж. А я хочу им быть. В жизни нет места для нас обоих. Так что один из нас умрет.

– Совершенно верно, – согласился барон с легким смешком. – Один из нас умрет. Предполагаю, этот джентльмен будет вашим секундантом.

И, не дожидаясь моего ответа, он вышел из комнаты. – Барстоу, – почти крикнул я Джорджу, – вы с ума сошли?! У вас нет ни единого шанса!

Элоиза же повернулась к нему в агонии страха.

– Дорогой! – воскликнула она. – Ты не должен, ты не можешь!

– Дорогая, – серьезно сказал он, – я должен. И я могу.

– Это убийство, – тупо сказал я. – Я категорически отказываюсь иметь к этому какое-либо отношение.

Но на лице Барстоу промелькнула слабая улыбка.

– Или я блефую, – загадочно заметил он. – Хотя признаю, это блеф на пределе моих возможностей.

И больше он не сказал ни слова.

– Я расскажу вам все, когда придет время, старина, – это было самое большее, что я смог из него вытянуть.

Теперь, я знаю, об этом деле распространились разные слухи. Связано ли с этим мое имя или нет, мне неизвестно, и меня это не волнует. Но в чем я твердо убежден, так это в том, что из простого изложения истины не может выйти ничего, кроме добра, когда я напишу об этом.

Я полагаю, что, строго говоря, Барстоу мог отказаться драться. Ведь дуэли запрещены законами Англии. Но он был упрямым парнем и, разумеется, не был лишен отваги. Кроме того, он чувствовал – и это было чувство, которым нельзя было не восхититься, – что обязан встретиться с бароном.

Элоиза, это бедное дитя, почти обезумела от страха. По какой-то странной причине Джордж не сказал ей, что у него на уме. Мой приятель выдал ей версию, что он неплохо стреляет, и я поддержал эту легенду.

И он не говорил больше ничего, пока не попрощался с подругой и мы не оказались в поезде, направляющемся, как он сказал мне, в Далмацию.

(Некий необитаемый остров у берегов Далмации должен был стать местом дуэли.)

У него, конечно, было право выбора оружия, и когда он впервые сообщил мне условия, на которых собирался сражаться, я почувствовал мгновенное облегчение. Но это чувство быстро испарилось. Поскольку то, что он предлагал, было верной смертью для одного из противников.

Они должны были драться на револьверах на расстоянии трех футов. Но только один револьвер должен был быть заряжен.

– Я вижу это так, – сказал мне Джордж. – Я не могу сказать, что хочу рисковать своей жизнью, полагаясь на волю случая. Я вообще не могу сказать, что хочу драться на этой дуэли. Но я должен это сделать. Будь я проклят, если я, англичанин, собираюсь показаться лишенным мужества в глазах какого-то иностранца. Но если он откажется драться на таких условиях, моя ответственность закончится. Именно он будет трусом.

– А если он не откажется? – поинтересовался я.

– Тогда, старина, я пойду до конца, – спокойно сказал Брастоу. – Мы делаем много забавных вещей, не задумываясь, Стаунтон. И хотя теперь мне снова следует сделать такую вещь из-за побега с Элоизой, я должен встретить это лицом к лицу.

Я невольно улыбнулся этому повторению моих собственных мыслей.

– Он ее муж, и здесь нет места для нас двоих, – добавил Джордж. – Но если он откажется драться, то, выражаясь его собственным языком, честь будет удовлетворена, насколько это касается меня. При таких обстоятельствах я могу настаивать только на одном условии: он должен будет поклясться развестись с Элоизой.

И поэтому утром я явился на место дуэли. Секундантом барона был маркиз дель Витторе – итальянец, превосходно говоривший по-английски. Мы отплыли с материка на отдельных лодках. Барстоу и я прибыли первыми и поднялись по крутой тропинке вверх по утесу к небольшому ровному пространству на вершине. Потом пришли остальные, и я помню, что в тот момент неосознанно отметил странную синеву вокруг губ барона и его затрудненное дыхание. Но я был слишком взволнован, чтобы обращать на это внимание.

Барстоу сидел на камне, глядя на море, и курил сигарету, когда я подошел к дель Витторе.

– Мое первое условие, – сказал я, – заключается в том, что ваш подопечный должен поклясться честью развестись со своей женой в случае его отказа драться.

Маркиз уставился на меня в изумлении.

– Отказа драться! – воскликнул он. – Но мы же именно для этого сюда пришли.

– Тем не менее я вынужден настаивать, – отозвался я.

Мой собеседник пожал плечами и подошел к фон Талрейну, который тоже изумленно уставился на него. А потом он начал смеяться противным смехом. Барстоу же посмотрел на него довольно равнодушно.

– Если я откажусь драться, – усмехнулся барон, – то, разумеется, дам клятву развестись с женой.

– Хорошо, – лаконично ответил Джордж и снова посмотрел на море.

– Тогда давайте обсудим условия, месье, – сказал мне дель Витторе.

– Условия были установлены моим подопечным, – заметил я, – на что он имеет право, будучи стороной, которой бросили вызов. Дуэль будет вестись на револьверах, на расстоянии трех футов, и только один револьвер будет заряжен.

Маркиз молча уставился на меня, а барон, с лица которого исчезли последние краски, поднялся на ноги.

– Невозможно, – резко сказал он. – Это было бы убийством.

– Убийством с одинаковыми шансами умереть, – тихо заметил я.

На какое-то время воцарилось молчание. Джордж повернулся и уставился на своего противника. Внешне он был спокоен, но я видел, как пульсирует его горло.

– Это самые невероятные условия, – сказал итальянец.

– Возможно, – ответил я. – Но в Англии, как вы, может быть, знаете, мы не деремся на дуэлях. Мой друг совершенно не умеет обращаться с револьвером. И поэтому он не понимает, почему должен делать то, что должно привести к его верной смерти, хотя он вполне готов использовать равные шансы. Его предложение не дает преимущества ни одной из сторон.

– Я категорически отказываюсь! – резко воскликнул барон.

– Великолепно! – обрадовался Джордж. – Тогда это дело закончено. Вы отказались драться, и я буду вам очень обязан, если вы начнете бракоразводный процесс как можно скорее.

И тут произошла одна из тех мелочей, таких маленьких, но так много меняющих. Барстоу улыбнулся мне: «Я же тебе говорил!» – означала эта улыбка. И его противник увидел это.

– Я передумал, – сказал фон Талрейн. – Я буду стреляться на этих условиях.

И снова наступила тишина. Джордж Барстоу стоял совершенно неподвижно, я же чувствовал, как мое собственное сердце зашлось в бешеном стуке. И теперь, оглядываясь назад, я иногда пытаюсь понять психологию того, что тогда происходило. Блефовал ли барон или он просто принял те условия в момент неконтролируемой ярости, вызванной этой улыбкой? А что думал тогда сам Барстоу? Ведь несмотря на то, что он никогда много не говорил об этом, я знаю: он не ожидал, что муж Элоизы будет драться. Это было ясно из того значения, которое он придавал своему первому условию.

А потом все внезапно изменилось. Теперь уже никто и ничто не смогло бы вмешаться в происходящее. Условия Барстоу были приняты – и ни один человек, называющий себя мужчиной, не мог отступить. Маркиз отвел меня в сторону.

– Можно ли что-то сделать? – спросил он. – Это не дуэль, это убийство.

– Так же, как и другие дуэли, – ответил я.

И все же это казалось совершенно нелепым – каким-то жутким кошмаром. Через минуту один из этих двоих будет мертв. Джордж, немного бледный, но совершенно спокойный, докуривал сигарету. Барон, белый, как мел, ходил взад-вперед твердыми маленькими шажками. И внезапно я осознал, что этого не может быть – не должно быть.

Дель Витторе дрожащими руками вытащил два револьвера. Он протянул мне патрон и отвернулся.

– Я даже не хочу знать, какой револьвер будет заряжен, – сказал он. – Протяните мне оба, когда вы закончите.

Я вернул ему оружие и оглянулся.

– Сейчас я подброшу монету, – сказал я. – Барон выбирает сторону.

– Орел, – пробормотал противник Джорджа.

– Это решка, – сообщил я. – Барстоу, вы возьмете револьвер, который у маркиза в правой руке или в левой?

Мой товарищ отшвырнул сигарету.

– В правой, – лаконично ответил он.

Я протянул ему один из револьверов, а второй дель Витторе отдал своему подопечному. Затем мы поставили обоих мужчин лицом к лицу. И внезапно у секунданта барона сдали нервы.

– Покончим с этим! – крикнул он. – Ради Бога, покончим с этим!

Раздался щелчок: фон Талрейн выстрелил. Его револьвер оказался не заряжен. Какое-то мгновение он стоял неподвижно, пока полностью не осознал, что все это значит. А затем он издал сдавленный крик страха, и его рука прижалась к сердцу. И внезапно его колени подогнулись. Он упал и остался лежать неподвижно.

– Что с ним? – пробормотал Барстоу. – Я не стрелял.

– Он мертв, – с глупым видом сказал дель Витторе. – У него сердце… очень слабое.

Джордж Барстоу отшвырнул револьвер.

– Слава Богу! Я не стрелял, – хрипло повторил он. И вокруг нас воцарилась тишина, нарушаемая лишь нестройным криком чаек.

– Результат напряженного восхождения на гору, – подал голос дель Витторе через некоторое время. – Именно это мы должны сказать. И мы должны разрядить тот револьвер.

– В этом нет необходимости, – медленно произнес я. – Он никогда не был заряжен. Ни один из них не был.

Тайный свидетель

Не знаю точно, когда впервые понял, что Майлз Стэндиш влюблен в Мэри Сомервиль. Как правило, мужчины очень ненаблюдательны в таких делах, и я полагаю, что не являюсь исключением. Однако все, что мне известно, так это то, что когда я осторожно упомянул об этом Филлис Данкертон, она звонким голосом заметила, что следующим великим открытием, которое я сделаю, будет то, что Земля круглая. Так что я предполагаю, что это должно было быть весьма очевидно.

Так или иначе, это было не настолько важно, за исключением того, что я хотел бы точно об этом узнать. Домашняя вечеринка у Сомервилей была в разгаре, когда я приехал. Для того, чтобы принять гостей по всем правилам, прежде всего появились наши хозяин и хозяйка – Джон Сомервиль и его жена. Джон был состоятельным человеком – что-то из области торговли хлопком, – который в сравнительно раннем возрасте достиг такого уровня достатка, что мог бы, если бы захотел, совсем отказаться от бизнеса. Но он предпочитал иметь какое-нибудь занятие и теперь, в свои сорок пять лет, все еще ездил в Лондон пять дней в неделю. Это был невысокий мужчина, худой и даже тощий, с проницательными задумчивыми глазами, от которых могло укрыться лишь немногое из того, что происходило вокруг.

Я познакомился с ним через Мэри, его жену. Она была моложе его на пятнадцать лет, и если когда-нибудь и возникал вопрос, почему эти двое поженились, то именно сейчас. Эта женщина была одним из самых очаровательных созданий, которых я когда-либо видел, – тот сорт девушек, которые могли бы выйти замуж буквально за любого, кого бы они ни выбрали. И пять лет назад она довольно неожиданно вышла замуж за Джона.

Лично я всегда считал, что немалую роль в этом сыграли деньги. Не то чтобы Джон был недостаточно приличным парнем, но сказав эти слова, можно было больше ничего не говорить. С невозможной натяжкой его можно было бы рассматривать как человека, способного вызвать романтические чувства в девичьем сердце. Он был чересчур эгоцентричным и чересчур деловым человеком, не говоря уже обо всем остальном. И все же Мэри, несмотря на многочисленных мужчин у ее ног, выбрала его.

Теперь же у меня создалось впечатление, что она начала жалеть об этом. Они с мужем очень хорошо ладили друг с другом, но это были очень сдержанные отношения. Мэри испытывала к Джону симпатию, а он невероятно гордился ею – вот и все. Этого уже было много для хозяев дома, где мы гостили.

Была среди гостей еще одна супружеская пара – Питер Данкертон и его жена. Питера можно было назвать самым настоящим троллем с языком гадюки, но он определенно был симпатичным и очень забавным собеседником.

Молодежь была представлена Тони Мерриком, младшим офицером артиллерии, и веселой миниатюрной девушкой по имени Марджори Стэнвей, которая проводила основную часть времени, отрабатывая новые танцевальные па в зале под музыку граммофона.

И, наконец, среди нас был человек по имени Майлз Стэндиш, единственный, кого я никогда раньше не встречал. Он был своего рода плантатором в FMS. Ему было около тридцати лет, и он, казалось, был везде и делал все, что угодно. У него был весьма ленивый, приятный голос и привычка поднимать брови, когда он говорил, что делало забавными самые обычные его замечания, а юная Марджори, к ярости молодого Меррика, открыто обожала его. А вот самая выдающаяся личность этого вечера, Мэри, в те дни все время отсутствовала.

Она представила меня Стэндишу, как только я приехал.

– Единственный, кого вы не знаете, Билл, – сказала она. – Майлз, это Билл Кэнфорд, который является почти неотъемлемой частью нашего дома.

– Очень приятное занятие, – небрежно заметил мой новый знакомый, и у меня сложилось впечатление, что у него были очень наблюдательные глаза. – Если бы я мог позволить себе стать частью дома, то выбрал бы для этого английский загородный дом.

Некоторое время мы вели непринужденную беседу, и он, разумеется, был очень интересным человеком. И очень рациональным. Его знания, касающиеся каучука и будущего этой отрасли, очевидно, приобретенные там, где он жил и работал, выдавали в нем человека, способного наблюдать и мыслить самостоятельно.

– А где же, – спросил я через некоторое время, – наш достойный хозяин?

– Мой дорогой Билл, – засмеялась Мэри, поднимая глаза от чайного столика, – у Джона теперь новая игрушка. Его теперешняя секретарша так страшна на лицо, что он не может находиться с ней в одной комнате. Поэтому у него есть что-то вроде фонографа, кажется, Джон называет его супердиктофоном, и он диктует свои письма в него. В этом приборе не нужно говорить в трубку, как делается в большинстве из них. Он стоит в углу и выглядит просто как обычная коробка. Ну и каждое утро секретарша приходит, снимает пластинки и записывает то, что он сказал.

– Может быть, ему стоило бы сменить секретаршу, – лениво заметил Стэндиш. – И все же он, без сомнения, очень счастлив.

Он наклонился к Мэри, чтобы зажечь ей сигарету, и я был потрясен ощущением физической подготовки, которое, казалось, излучал этот человек. Твердый, как гвоздь: без единой унции лишней плоти. Поистине это был довольно крутой посетитель в суровом доме.

Я предполагаю, что женщина заметила бы скрытую ложь в тот вечер после ужина. Теперь, в свете последующих событий, я осознаю, что напряжение уже тогда сгустилось среди нас, хотя сам я не чувствовал его. Это была просто мелочь – случайный обрывок разговора между двумя каучуковыми бизнесменами. Стэндиш тасовал карты, а его партнерша Филлис Данкертон сделала какое-то замечание о его превосходных способностях играть в бридж, которые не ухудшились из-за того, что он жил на краю света.

Он в ответ ухмыльнулся:

– Мы не все дикари, миссис Данкертон. Даже если у нас нет десяти заповедей, а человек может вызвать жажду.

– В данный момент, – тихо заметил Джон Сомервиль, – мы не находимся к востоку от Суэца.

На мгновение на губах Филлис Данкертон промелькнула слабая улыбка. А затем…

– Как чудесно Киплинг понимает человеческую натуру, не правда ли? – пробормотала она. – Мы с тобой, Билл… и оригинальный беструбочный фонограф… Для меня это повод для самых серьезных подозрений.

Да, напряжение начало нарастать. До какой степени оно выросло, я не знаю, но оно точно имело место. Как я уже сказал, я понял это впоследствии. Джон Сомервиль подозревал свою жену и Стэндиша. Не то чтобы он что– то сказал или даже намекнул на что-то в тот вечер, если только не считать одного замечания. Как всегда, Джон был превосходным учтивым хозяином, по крайней мере, мне так казалось. Хотя, когда пару дней спустя я обсуждал это с Филлис Данкертон, она посмотрела на меня с жалостью, услышав мои слова.

– Дорогой мой дружище, – сказала она, – вы, должно быть, отчасти нуждаетесь в разъяснении. В этом доме такая густая атмосфера, что ее можно резать ножом. Наш достойный Джон наблюдает за этими двумя, как кошка, следящая за мышью. Все это крайне забавно.

– Вы думаете, Мэри влюблена в Стэндиша? – уточнил я.

– Это ведь Моэм сказал в одной из своих пьес, что вокруг слова «любовь» всегда много ненужной суеты? Достаточно очевидно, что она безмерно увлечена Майлзом, – а кто бы им не увлекся? Я сама от него без ума. И, мой дорогой Билл, мне могло бы быть восемьдесят один год, я могла бы иметь вставные зубы, и он все равно оказывал бы мне внимание. Это крайне тяжело для достойной девушки. Вот есть у меня бедный Питер, который не заметил бы Альп, если бы они не были покрыты биржевыми котировками, и я все же напрасно набрасываюсь в своем тщеславии на этого грубияна Стэндиша.

– Интересно, как Мэри с ним познакомилась, – сказал я.

– В самом деле, Билл, – нетерпеливо воскликнула моя собеседница, – ты сегодня невыносимо глуп! Она познакомилась с ним, скорее всего, так же, как все люди знакомятся с другими людьми. Да и так ли это важно? Начало тут не имеет значения, что меня интересует, так это конец.

– Вы действительно думаете, что это серьезно, – заявил я.

Филлис пожала плечами.

– С такой женщиной, как Мэри, никогда точно не знаешь. Я не верю, что у нее мог бы быть настоящий роман с мужчиной, если бы она при этом продолжала жить в доме своего мужа. Но она вполне была бы способна сбежать навсегда, если бы достаточно сильно полюбила другого мужчину. Не унывай, Билл! – рассмеялась она. – Это не твоя забота. А то по выражению твоего лица можно подумать, что Мэри – твоя жена.

– Я очень хорошо отношусь к Мэри, – сказал я натянуто. – Мы знаем друг друга с тех пор, как были детьми.

В этот момент вошел молодой Меррик, и наш разговор прервался. Но я не мог выбросить услышанное из головы. То, что могла существовать хотя бы крошечная возможность, что Мэри сбежит с другим мужчиной, казалось, выбивало почву у меня из-под ног. И вскоре я обнаружил, что тоже наблюдаю за ней и Майлзом и пытаюсь измерить, насколько серьезен их роман. Была ли Мэри влюблена в него? Этот вопрос я задавал себе по дюжине раз на дню. То, что он влюбился в нее, было совершенно естественно. Но было ли верно обратное? Я изучал выражение ее лица, когда она не знала, что я смотрю на нее, и вынужден был признать, что она изменилась. Порой Мэри несколько мгновений сидела, погрузившись в свои мысли, а потом делала над собой усилие, чтобы взять себя в руки и быть веселой и жизнерадостной, какой она всегда была. Но это было вынужденное веселье, и я знал это: она не могла меня обмануть. А порой, когда она выходила из своего мечтательного состояния, если Стэндиш при этом был в комнате, ее взгляд на секунду останавливался на нем, как если бы она пыталась найти ответ на какой-то невысказанный вопрос.

Потом я стал наблюдать за Майлзом Стэндишем. Но по его лицу мало что можно было понять. Годы игры в покер превратили его в лишенную эмоций маску, которую Майлз надевал, когда хотел. И все же мне удалось застать его врасплох раз или два. Однажды после обеда, например. Он держал зажженную спичку, давая Мэри прикурить, и их глаза встретились над пламенем. И в его взгляде были такие сосредоточенная любовь и страсть, каких я никогда раньше не видел. Затем, через мгновение, все это улетучилось, и Стэндиш сделал какое-то банальное замечание. Но мне казалось, что правду об их любви только что провозгласили через мегафон.

А в другой раз это было еще более очевидно. Как– то я, не раздумывая, вошел в бильярдную, и они были там одни. Они стояли очень близко друг к другу у камина, разговаривая о чем-то с серьезным видом, и когда я открыл дверь, быстро отодвинулись в разные стороны. Поистине, это было настолько очевидно, что я чуть не совершил ужасную бестактность, извинившись за вторжение. А Стэндиш уже взял газету, после чего Мэри улыбнулась и сказала: «Почему бы вам двоим не сыграть?» Но правда снова как будто бы прозвучала с небес: эти двое были влюблены друг в друга. Чем же все это кончится? Собиралась ли Мэри сбежать с Майлзом или все это умрет естественной смертью, когда он снова отправится на Восток?

Я считаю, что более вероятен был второй вариант, если бы Джон Сомервиль не довел дело до конца. Это произошло после обеда, в тот самый день, когда я с удивлением застал влюбленных в бильярдной.

– Кстати, Стэндиш, – поинтересовался Джон, когда мы начали собираться для игры в бридж, – когда вы возвращаетесь назад?

– Я еще не решил окончательно, – сказал Майлз, закуривая сигарету. – Не в ближайшее время, я думаю.

– Хотите нанести визиты, я полагаю, и повидать всех своих друзей. А я вот только что вспомнил, дорогая, – повернулся Сомервиль к жене, – Генри Лонгстафф очень озабочен тем, чтобы приехать на несколько дней, так скоро, как мы сможем принять его. Нам с ним нужно обсудить довольно важную сделку.

Я взглянул на Филлис Данкертон: на ее губах играла улыбка.

Я взглянул на Майлза Стэндиша: его лицо ничего не выражало. Я взглянул на Мэри: она уставилась на мужа.

Потому что все трое, как и я, знали, что в доме нет еще одной свободной комнаты. Если Генри Лонгстафф, приедет погостить, кто-то должен будет уйти.

– Боюсь, мне придется свернуть свою палатку и очень скоро исчезнуть, – просто сказал Стэндиш. – Послезавтрашний день подойдет для мистера Лонгстаффа или лучше ему приехать завтра?

– Послезавтрашний день подойдет идеально, – сказал Сомервиль. – Жаль, что вы не можете задержаться подольше.

А потом мы сели за бридж в атмосфере, которая, как впоследствии описала ее Филлис Данкертон, заморозила бы печь. Больше, конечно, ничего сказано не было, но слова были не нужны. Маски были сняты, и все это знали. Майлза Стэндиша выпихнули из дома таким же вопиющим образом, как если бы ему указали на дверь. И мало того, это еще и было сделано в присутствии всех нас, что еще сильнее усугубило ситуацию.

– Я думаю, Джон – дурак, – сказала мне Филлис Данкертон перед тем, как мы пошли спать. – И притом вульгарный дурак. Никто не делает вещи такого рода перед другими людьми. На месте Мэри я бы устроила ему такой скандал, какой он бы никогда не забыл.

– Он очень злой человек, – заметил я. – Этим все объясняется.

– Значит, он должен был сдержать свою злость, – возразила моя собеседница. – Ну просто нельзя так делать. Сказать Майлзу это наедине было бы совсем другим делом. И запомни мои слова, Билл. Если я не сильно ошибаюсь, наш друг Джон добьется прямо противоположного тому, что он намеревался сделать. Он просто принудил их к этому.

– Вы думаете, она сбежит с Майлзом? – спросил я.

– Я думаю, сейчас для нее это гораздо более вероятно, чем было раньше. И если она сделает это, Джон будет очень сильно виноват. Завтра, пока он в Лондоне, будет ключевой день. Тогда будет принято великое решение.

Филлис горько усмехнулась, и ее глаза стали очень грустными.

– Боже! Как глупы женщины, – сказала она себе под нос. – Что за чертовы дуры!

Потом она ушла спать, оставив меня выпить последнюю рюмку перед сном. И когда я, последовав ее примеру, лежал в кровати и ворочался, будучи не в силах заснуть, мне никак не удавалось выбросить из головы одну картину: стоящих рядом Мэри и Майлза Стэндиша, склонившихся над кормой идущего на восток лайнера. И вот, наконец, они поворачиваются друг к другу и встречаются глазами – так мужчина и женщина смотрят друг на друга, когда любят. А затем они спускаются вниз…

Я должен привести в порядок свои воспоминания о событиях следующего дня. Филлис Данкертон была права: это был ключевой день. Но так или иначе, все кажется немного расплывчатым в моей голове. Я не уверен, в каком порядке все происходило.

Прежде всего речь шла о разговоре Мэри и Майлза Стэндиша. Я подслушал часть его – умышленно. Они снова были в бильярдной, а я случайно прогуливался мимо маленького окошка в одном конце комнаты, которое находилось высоко в стене. Оно было открыто, и я отчетливо слышал их разговор, хотя они и не могли меня видеть.

– Дорогая моя, – говорил Стэндиш, – это серьезное решение, которое полностью и бесповоротно изменит твою жизнь. Это решение, которое не может быть принято вот так запросто. Развод и тому подобные вещи кажутся сравнительно незначительным делом, когда речь идет о других людях. Но когда речь заходит о тебе самом, это дело уже не кажется таким ничтожным. Подожди, моя дорогая, подожди, дай мне сперва сказать свое слово. Ты собираешься стать тем, кому придется принести большую жертву. Это не повредит мне, это никогда не вредит мужчине. А в моем случае проблема будет даже меньше, чем обычно. Мой дом на Востоке: развод там не важнее моего щелчка пальцами. Но с тобой все иначе. Ты бросаешь все это: сбегаешь с человеком, который значительно беднее твоего супруга. Тебя ждет странная жизнь, среди странного окружения, – жизнь, которая может тебе не понравиться. Но это будет жизнь, которой тебе придется придерживаться, если ты все-таки уйдешь от мужа.

Да, он высказался очень справедливо, этот Майлз Стэндиш. Не было и следа мольбы или эмоций в его голосе: казалось, он старается изо всех сил сохранить все как есть. И из-за этого сила его призыва удваивалась.

– Мы оба не дети, Мэри. – Его тихие, размеренные слова не смолкали. – Мы знаем достаточно, чтобы не обращать внимания на крылатые фразы вроде той, что говорит, будто бы весь мир можно потерять ради любви. Это не так, и никто, кроме дурака, не подумал бы, что это так. И если ты пойдешь со мной, этого не будет – просто все изменится, вот и все. Но это будет большая перемена: вот что я хочу донести до тебя.

А затем, наконец, заговорила Мэри:

– Я понимаю, что это будет большая перемена, Майлз. Ты действительно думаешь, что это имеет значение?

Я понимаю, что жизнь там будет отличаться от всего этого. Ты действительно думаешь, что меня это беспокоит? Дорогой, меня заставили колебаться не какие-то материальные изменения в окружающей обстановке – это было что-то гораздо более важное и фундаментальное. Я не собираюсь смягчать свои слова: ты привлек меня с первой нашей встречи. Но моей самой большой проблемой были попытки понять, было ли это только влечением. Если так, то я была бы дурой, если бы пошла за тобой. Это важное решение, как ты и сказал, безвозвратное, и принимать его из-за мимолетной прихоти было бы безумием. Но вчера вечером, когда Джон сказал, как он поступил с тобой, я знала, что это не прихоть, с абсолютной уверенностью. Все мои инстинкты и мысли потянулись на твою сторону. Я никогда не любила Джона, а теперь он мне определенно неприятен.

– Этого недостаточно, Мэри, – серьезно сказал Стэндиш. – Я не хочу, чтобы ты ехала со мной, потому что тебе не нравится Джон, я хочу, чтобы ты ехала со мной, потому что ты любишь меня.

– Майзл, дорогой…

Я едва расслышал эти последние слова, так тихо они были произнесены. А потом наступило молчание. Я мог представить себе, как они смотрят друг другу в глаза: смотрят на неведомый путь, по которому им предстояло идти вместе. И слегка ослепленный этим зрелищем, я повернулся и ушел. Дело было решено: выбор был сделан. Хорошо это или плохо, но Мэри собиралась уехать с Майлзом Стэндишем.

– Билл, что с тобой? Ты болен?

Я с усилием взял себя в руки: Филлис Данкертон смотрела на меня с изумлением на лице.

– Ничуть, – ответил я. – С чего бы мне быть больным?

– Дружище, – беспечно произнесла она, – я отчасти ответственна за пузо Питера, но о вашем речь не веду. Я не знаю, почему вы должны быть больны, но вы выглядите именно так. Между прочим, я видела, как два наших пестрых голубка держали путь в бильярдную. Интересно, важное решение уже принято?

Я ничего не сказал: чувствовал, что больше не могу выносить этого беспокойства. Филлис Данкертон хороша в малых дозах, но бывают моменты, когда она просто сводит с ума. Поэтому я сделал какое-то дурацкое замечание и покинул ее, смутно сознавая, что на ее лицо вернулся удивленный вид. Хотя какое, черт возьми, все это имело значение? Разве что-нибудь имело значение, кроме того, что Мэри уезжает с Майлзом Стэндишем?

Теперь уже ничто не могло изменить этого факта: они оба были не из тех людей, кто меняет свое решение после того, как оно принято. И в тот вечер за обедом я поймал себя на том, что с любопытством наблюдаю за ними. Оба были более молчаливее, чем обычно, чему едва ли стоило удивляться. А Джон Сомервиль, которому, очевидно, еще ничего не сказали, переводил взгляд с одного из них на другого.

В том, что ему скажут, я был уверен. Идея сбежать тайком не привлекла бы ни Мэри, ни Стэндиша: это были люди не такого сорта. Но будет ли это сделано после обеда или отложено на следующий день? Или Майлз пойдет обычным ходом событий, предоставив Мэри сообщать новости Джону?

Точка была поставлена после обеда. Джон Сомервиль ушел в свою комнату писать письма, и внезапно я заметил, как Стэндиш многозначительно взглянул на Мэри. А затем он с быстрым кивком вышел из комнаты. – Как насчет прогулки, Кэнфорд? – предложил молодой Меррик, и я машинально встал. Почему бы и нет?

– Меня поражает, – заметил мой спутник доверительно, когда мы оказались вне пределов слышимости, – эта слегка мрачная и унылая атмосфера в старом родовом поместье. Лица Сомервиля за обедом было достаточно, чтобы масло прогоркло. И Стэндиш, кажется, довольно сильно изменился в эти последние дни.

– Когда мужчина, – заметил я, – влюблен в чужую жену, а ее муж узнает об этом, это не способствует праздничной атмосфере в доме.

Меррик остановился как вкопанный и уставился на меня.

– Господи! – пробормотал он. – Так вот в чем проблема, да? Что ж, будь я проклят. Я этого совсем не замечал. Но прекрасно знаю, кого из этих двоих я бы выбрал. Наш хозяин, хоть я и пользуюсь его гостеприимством, мне не очень нравится.

– Может быть, и нет, – коротко ответил я. – Но так случилось, что именно он – муж нашей хозяйки.

– Вы хотите сказать… – начал Меррик и вдруг схватил меня за руку. – Боже мой! Кэнфорд, посмотрите туда!

Мы были примерно в ста ярдах от дома. Из открытых французских окон одной из комнат на нижнем этаже лился свет. А комната эта была кабинетом Джона Сомервиля. Сам он стоял спиной к письменному столу и лицом к Майлзу Стэндишу, и было очевидно, что между ними нарастает серьезная ссора. Мы не могли расслышать ни слова, но поза тех двух мужчин говорила сама за себя.

– Черт возьми, давайте выметаться отсюда, – пробормотал Меррик. – Это весьма отвратительно, как думаете? Выглядит так, будто мы шпионим за ними. Я в любом случае возвращаюсь в дом.

Он побрел прочь, а я стал смотреть, как огонек его сигареты угасает в темноте. Затем мой взгляд снова прилип к окну кабинета: к этой мрачной, свирепой, вековой борьбе двух мужчин за женщину, борьбе, которая приносит в мир убийство.

И когда через десять минут я вернулся в гостиную, атмосфера там была не намного лучше. Мэри быстро подняла глаза, когда я вошел во французское окно, и ее лицо поникло, когда она увидела, кто это. Меррик скорчил мне гримасу, а Филлис Данкертон продолжала с набожным видом раскладывать пасьянс. Даже маленькая Марджори Стэнвей, казалось, почувствовала, что что-то не так, и суетливо возилась в комнате.

И внезапно это случилось. Дверь распахнулась, и в комнату ворвалась секретарша Сомервиля. Ее лицо было пепельно-белым, и она задыхалась.

– Миссис Сомервиль, – почти закричала она, – он мертв! У него в спине нож. Его ударили ножом!

Пару секунд никто не произносил ни слова. А затем Данкертон немного ошеломленно спросил:

– Кто мертв?

– Мистер Сомервиль, – всхлипнула женщина. – За столом.

И опять воцарилась тишина – как мне показалось, на целую вечность. Мэри с белым, как простыня, лицом смотрела на секретаршу, словно не осознавая, что произошло.

– Боже мой! – снова и снова бормотал себе под нос молодой Меррик, глядя на меня.

А потом, наконец, я услышал еще один голос:

– Мы должны вызвать полицию.

Этот голос был моим собственным.

– А тебе не кажется, что мы должны пойти и во всем убедиться? – пробормотал Данкертон. – Возможно, он еще жив. Но женщины не пойдут, конечно.

А потом, наконец, подала голос Мэри:

– Где Майлз?

Это был не более чем шепот, но звучал он так, словно его прокричали в мегафон в мертвой тишине. И в этот момент Стэндиш появился в окне. Секунду или две он стоял, переводя взгляд с одного из нас на другого, а потом заговорил:

– Что здесь происходит?

– Сомервиль получил удар ножом в спину, – серьезно сказал Данкертон. – Его секретарь говорит, что он мертв. Мы просто шли посмотреть.

– Удар ножом в спину! – воскликнул Майлз в изумлении. – Но кто же это его?..

– Мы не знаем, – ответил я, и взгляд Тони Меррика снова встретился с моим. – Пойдем посмотрим, можно ли еще что-нибудь сделать.

Но сделать ничего было нельзя: это было очевидно с первого взгляда. Джон лежал, скорчившись над столом, а его глаза остекленели и смотрели остановившимся взглядом. В спину ему по самую рукоять был воткнут нож, который я часто видел лежащим на каминной полке. Долгое время все молчали, а потом Данкертон взял себя в руки. – Послушайте, парни, это довольно страшное дело. Мы должны немедленно вызвать полицию. Я скажу дворецкому, чтобы он позвонил.

– Да, – тихо согласился Стэндиш. – Мы должны вызвать полицию.

Некоторое время его взгляд был прикован к ножу, а затем он с усилием повернулся и посмотрел по очереди на каждого из нас.

– У нас с ним была ужасная ссора сегодня вечером. – Он говорил с напряженным раздумьем, и Меррик снова посмотрел на меня. – Ужасная ссора.

– Ребята, дорогие мои, – неловко пробормотал Данкертон. – Побудьте здесь, а я пойду гляну, что там с полицией.

Он торопливо вышел из комнаты, и тут Меррик неожиданно взял быка за рога:

– Это довольно мрачное дело, Стэндиш. Видите ли, мы с Кэнфордом были там снаружи и видели, как вы разговаривали с… с ним.

– Значит, вы должны были видеть, кто это сделал, – нетерпеливо сказал Майлз.

– Я, к сожалению, не видел, – ответил Тони. – Мне показалось, что это ваше личное дело, и я вернулся в гостиную.

– И я вскоре после этого последовал за ним, – заметил я.

Снова воцарилось молчание, а Стэндиш уставился на мертвеца.

– У нас была ужасная ссора, – машинально повторил он, – а потом я вышел в сад через окно. Черт побери, – внезапно взорвался он, – вы же не думаете, что это сделал я?!

– Конечно, нет, дружище! – воскликнул я. – Конечно, нет.

Майлз с немного напряженным видом вышел из комнаты, а я повернулся к Меррику.

– А каково ваше мнение? – спросил я в конце концов.

– А ваше? – отозвался Тони. – Черт побери, Кэнфорд, если это сделал не он, значит, это был кто-то другой. Но если бы в саду кто-нибудь был, мы бы его увидели.

– Мы могли и не увидеть, – возразил я. – Если он прятался.

– В том числе за домом, – пробормотал Меррик. – Грязное это дело. Боже! Хоть бы полиция уже приехала!

И примерно через полчаса они приехали – инспектор и сержант, а с ними еще и врач. Причина смерти была ясна: нож пронзил сердце, и Сомервиль умер мгновенно. Затем настала очередь полиции, и вскоре стало очевидно, в каком направлении развиваются их подозрения. Стэндиш не пытался скрыть факт своей ссоры с покойным – впрочем, это было бы бесполезно, поскольку мы с Мерриком ее видели. Но он решительно отказался говорить, что было причиной ссоры, и полностью отрицал, что это он был убийцей.

– Никто не говорил, что это были вы, – строго сказал инспектор. – Вы слишком торопитесь.

– Чушь, – коротко ответил Майлз. – Я не чертов дурак. Если я жестоко ссорюсь с мужчиной, а через несколько минут его находят мертвым, не стоит говорить мне, что подозрение не падает на меня. Разумеется, падает.

А на следующий день подозрение стало уверенностью. Из Скотленд-Ярда прибыл эксперт по отпечаткам пальцев, и следы пальцев Стэндиша были найдены на рукоятке ножа. Это было неопровержимое доказательство, и единственное объяснение, которое Майлз мог дать, состояло в том, что в пылу спора он схватил нож с каминной полки. Но он все еще отрицал, что это он нанес удар. – Как тогда получилось, что только ваши отпечатки остались на ноже? – тихо спросил инспектор.

Я думаю, что единственным человеком, который в последующие дни верил в невиновность Майлза, была Мэри. Для нас же здесь все было мучительно, жутко ясно. Как я сказал Меррику в ночь перед судом, сложно было представить себе более очевидное дело – разве что имелся бы видевший все собственными глазами свидетель, которого можно было бы представить присяжным. И Тони согласился с этим. Мы с ним, конечно, стали двумя главными свидетелями обвинения, но наши показания были полностью излишними. Стэндиш совершенно не отрицал того факта, что они с убитым серьезно поссорились. И это, и отпечатки пальцев на ноже стали уликами против него.

Он так и отказывался говорить, из-за чего у них с Сомервилем случилась ссора, хотя мы все знали, что она касается Мэри. Но с точки зрения его невиновности или вины это было совсем не важно. Они с убитым из-за чего-то разругались, и Майлз схватил нож и ударил его в припадке неуправляемой ярости. Вот и все.

И все закончилось, когда обвинитель замолчал, сказав свою заключительную речь. Присяжные, очевидно, уже приняли решение: трудно было представить, как еще они могли поступить. А адвокат Стэндиша, сэр Джон Гордон, как раз поднимался, чтобы приступить к своей безнадежной задаче, когда его вдруг самым удивительным образом прервали. Странная, безумная на вид женщина с большой коричневой коробкой в руках ворвалась в зал суда и крикнула: «Стойте! Подождите! Ни слова больше!» Ее лицо показалось мне смутно знакомым, а потом я внезапно узнал ее. Это была секретарша Джона Сомервиля.

Все были настолько изумлены, что она сумела добраться до сэра Джона прежде, чем кто-нибудь успел остановить ее. И к тому времени, как к ней подбежали судебные приставы и служащие, она успела сказать адвокату достаточно, чтобы тот отмахнулся от них.

– Милорд, – сказал Гордон судье, – эта женщина только что сообщила мне самую важную информацию. Несмотря на нарушение порядка, я предлагаю поместить ее на свидетельскую скамью.

И затем Эмили Тернер была должным образом приведена к присяге и дала показания. А когда она закончила, стало так тихо, что можно было услышать, как в зале суда падает на пол булавка.

– Как я понимаю, ситуация следующая, – заговорил судья. – Ящик перед сэром Джоном – это инструмент, который убитый использовал, чтобы надиктовывать письма. Сегодня утром вы открыли этот ящик, о котором не думали с того трагического вечера. И вы обнаружили, что была сделана запись. Вслед за этим вы, если можно так сказать, проиграли запись и обнаружили, что разговор между заключенным и убитым был записан на пластинку. Все верно?

– Да, милорд, – ответила Тернер.

Тут внезапно со скамьи подсудимых донесся грубый голос:

– Разбейте эту штуку, говорю вам! Разбейте ее!

– Тихо! – строго рыкнул судья, и Майлз Стэндиш пристально посмотрел ему в глаза.

– Милорд, – сказал он, – я торжественно клянусь честью, что мой разговор с Сомервилем в тот вечер не имел к этому никакого отношения. Более того, это затрагивает третье лицо. Поэтому нужно ли обнародовать эту запись?

– Разумеется, она должна быть обнародована, – ответил судья. – Если то, что говорит эта свидетельница, верно, это значит, что только что обнаружилась жизненно важная улика. Включите машину.

Эта сцена все еще стоит у меня перед глазами. Майлз Стэндиш, бесстрастный и прямой, присяжные, напряженные и выжидающие, зрители вытягивают шеи на своих местах… И в центре всего – эта ничем не примечательная маленькая женщина, склонившаяся над коробкой.

Послышалось слабое царапанье, похожее на звук граммофона, а затем прибор заработал.

– Сэр. Со ссылкой на вашу последнюю цитату, я прошу заявить… – зазвучал голос Джона Сомервиля.

Боже! Это было нечто сверхъестественное.

Все начало расплываться у меня перед глазами. А Джон Сомервиль продолжал диктовать письмо.

– Можно вас на два слова, Сомервиль? – произнес затем голос Майлза Стэндиша.

По залу суда пробежал шумный вздох – мгновенно подавленный. Живые и мертвые заново возникали перед нами.

– Конечно, Стэндиш, – ответил голос убитого.

– Не стоит ходить вокруг да около, Сомервиль. Мы с вашей женой любим друг друга.

– Как это чрезвычайно интересно!

Как хорошо я знал этот холодный насмешливый тон Джона Сомервиля! Сейчас я словно наяву видел, как слегка приподнялась его верхняя губа. Да, я снова увидел этого человека, каким не видел его с той ночи, каким никогда не ожидал его увидеть. Он был мертв, черт побери, мертв, и этот проклятый инструмент снова вернул его к жизни. Но что же он говорил теперь?

– Я, разумеется, не могу помешать моей жене уехать с вами, Стэндиш. Но это будет немного неудобно для вас обоих. Бракоразводные процессы заставляют меня скучать, а я ненавижу скуку.

– Вы хотите сказать, что не разведетесь с ней, Сомервиль?

– Вы проклятая свинья. Вы вконец проклятая свинья!

Затем последовала пауза, после чего голос Джона со страхом произнес:

– Положи нож, дурак. Положи нож.

Я никому не говорил об этом – я держал это в тайне. На самом деле я видел, как Майлз Стэндиш поднял нож – видел собственными глазами. Как и сказал сам Стэндиш.

– А теперь убирайтесь, чтоб вам пусто было! – это снова был голос Сомервиля – ледяной, высокомерный. Как же я ненавидел его голос, как ненавидел эту тонкогубую свинью…

И тут я вспомнил.

– Стоп! – закричал я. – Остановите пластинку!

Люди изумленно уставились на меня, и внезапно я почувствовал ледяное спокойствие. Машина заскрежетала, а потом раздались новые звуки:

– А, Кэнфорд! Что вам надо? Я занят.

Это все еще был голос Сомервиля: он сказал это мне, когда я вошел в комнату.

– Какого дьявола… О! Боже мой! – вскрикнул этот голос.

Последовал короткий всхлипывающий хрип. А потом наступила тишина. Запись была окончена.

Да. я сделал это. Сомервиль всегда был мне отвратителен, а Стэндиш – еще больше. Потому что Мэри любила Стэндиша, а я любил Мэри. И когда Стэндиш промчался мимо меня в тот вечер, я увидел свой шанс устранить их обоих. Я обернул носовой платок вокруг рукоятки ножа, чтобы на ней не появились мои отпечатки пальцев.

Я все продумал.

Все, кроме этой проклятой машины.

Двусторонний переключатель

Как курорт зимних видов спорта, Дальценбург известен только избранным. Не той богатой элите, которая переодевается к обеду и отдыхает в Санкт-Морице, не надменным избранным, катающимся на коньках и делающим пируэты вокруг некрасивых оранжевых скал в Моргинше, и даже не помешанным на лыжах сливкам общества в Мюррене, а просто дальценбургским избранным. Год за годом одни и те же люди возвращаются в одни и те же комнаты в одних и тех же гостиницах, так что Рождество похоже на возобновление веселой домашней вечеринки, все участники которой близко друг друга знают.

Катание на лыжах, естественно, является главной темой разговора, хотя бобслей тоже может быть упомянут, как и катание на коньках. Что же касается керлинга… Ну, керлинг здесь в большей или меньшей степени табу. Несколько шотландцев с дикими глазами имеют привычку бормотать по ночам в углу бара мрачные вещи, касающиеся рукояток и судорог, но, как сказал Джим Уэзерби, когда люди проводят весь день, пуская кирпич по льду и преследуя его с ругательствами и проклятиями, их надо ублажить ночью.

У клиентуры, которая остается неизменной, есть преимущества, и их даже много, но есть и недостатки. В частности, есть неудобства для незнакомца, приезжающего на курорт в первый раз. Даже в самых лучших обстоятельствах люди склонны разбиваться на группы, и вновь прибывший оказывается вне этих групп, во всяком случае поначалу. Это особенно актуально, если отель небольшой. Скажу, однако, что в гостинице «Виктория» подобного меньше, чем во многих местах. Все, о чем просят старые обитатели, – это о том, чтобы новичок доказал, что он или она хороший человек, а затем, после короткого испытательного срока, «корпорация» старожилов открывает свои двери, и незнакомец поглощается ею. И дальше все идет хорошо, если только какой-нибудь кусочек новичка не окажется неудобоваримым…

Был вторник перед Рождеством, когда я приехал туда в сопровождении Джеффри Синклера. Он, по правде говоря, был чужим в нашей компании, но как только я поручился за него как за обладающего всеми необходимыми качествами члена нашего собрания, его сразу же приняли в свои ряды. И мы с ним оказались посреди возмущенного митинга, по горло в недовольных речах.

– Питер, прибыло кое-что мерзкое! – объявил Джим Уэзерби.

– Черный скользкий слизняк, – заметил Джонни Лэдлоу.

– Житель Соломоновых островов, – добавила Дейзи Фарбрейс.

– Который ест своих детенышей, – сказал Том Кир– тон с похвальной оригинальностью. – Шшш! Он идет.

Я поднял глаза, когда предмет этих хвалебных речей прошел через бар. Он, разумеется, не был приятным типом, но я видал гораздо хуже. Было очевидно, что перед нами даго, как и то, что его улыбка, когда он увидел нас, стала какой-то елейной. Но он не собирался вмешиваться в наши разговоры или присоединяться к нашей вечеринке, и, откровенно говоря, я подумал, что замечания моих друзей преувеличены, о чем и сказал им.

– Погоди, – мрачно сказала Дейзи. – Это тот тип людей, которые грохнут собственную мать!

– В таком случае, – рассмеялся Джеффри Синклер, – пошлите за мной. Я обещаю довести преступление до его сведения.

– Мой бедный друг, – объяснил я толпе, – пребывает в заблуждении, что он детектив. Он повсюду расхаживает с увеличительными стеклами и с собаками– ищейками.

– Как же это волнующе! – воскликнула Фарбрейс. – Раскопайте что-нибудь о нем, мистер Синклер. Можете начать с его имени – Педро Гонсалвес де Сильво.

Дни проходили за днями, и нам, разумеется, несколько сложно было понять, что привело Педро Гонсалвеса в такое место, как Дальценбург. Единственным способом развлечься для него было, насколько мы могли видеть, дважды в день сесть в сани и спуститься в деревенскую кондитерскую, где он съедал огромное количество тошнотворных пирожных. Он терпеть не мог холод и откровенно признавал этот факт.

– Тогда почему бы вам плавно не переместиться в тепло, мистер де Сильво? – с надеждой спрашивал его Джим Уэзерби.

Но Педро Гонсалвес только улыбнулся на это своей улыбкой и остался. И вскоре причина его пребывания в гостинице стала очевидной – это была Берил Карпентер.

Эта девушка была некоронованной королевой отеля. Во время бега на лыжах она была на много миль впереди любой другой лыжницы, – да что там, на самом деле даже мужчин, которые могли победить ее в открытых гонках, было всего двое. Одним из них был молодой Лэдлоу, другим – Милтон Блейк, о котором я сейчас расскажу больше.

Она была обворожительно хорошенькой, танцевала как ангел и была совершенно безупречной. Более того – и я думаю, что именно в этом заключалась основная часть ее шарма, – у нее была восхитительно целеустремленная манера слушать того, кто с ней разговаривал. Это не было позой: она действительно слушала, и слушала осмысленно. И даже если ей было скучно, она никогда этого не показывала.

И еще одной особенностью обладала эта девушка – она никогда не говорила о людях ничего плохого. В каждом отеле вокруг чьих-либо гостей обычно летают, мягко говоря, краткие комментарии, но Берил Карпентер всегда старалась найти в обвиняемом что-нибудь хорошее. Если же она не могла этого сделать, то вообще ничего не говорила.

По всеобщему признанию, в случае с Педро Гонсалвесом найти в нем хорошее было трудно. И если бы не то, что все объединились, проклиная его, я думаю, даже Берил подвела бы черту под желанием его защищать, потанцевав с ним. Но пока события развивались как старая история об униженной собаке, и Карпентер каждый раз становилась ее жертвой, защищая его.

– Бедный маленький зануда, – сказала она, оказавшись перед нашим «трибуналом», – он не может не быть тем, кто он есть. И вы, люди, устраиваете ему такую отвратительную обстановку.

Был канун Нового года, когда приехал Милтон Блейк. Лично мне никогда не было особого дела до этого парня, хотя он пользовался довольно большой популярностью и у мужчин, и у женщин. Это был мужчина лет сорока с чисто выбритым, почти орлиным лицом. У него был запас забавных историй, которые он потрясающе хорошо рассказывал, и вся его внешность говорила о том, что это очень славный малый. И все же…

Я спросил Джеффри Синклера – лучшего судьи, разбирающегося в человеческой природе, не существовало, – что он думает о Блейке.

– То же, что и ты, Питер, – заметил он. – Забавный клубный знакомый, но я не знаю, могу ли полностью доверять этому джентльмену. Кстати, есть ли что-нибудь между ним и этой милой барышней Карпентер?

– Совсем ничего, насколько мне известно, – сказал я. – Думаю, у себя дома она более или менее серьезно помолвлена с каким-нибудь мальчиком, у которого нет ни копейки. А почему ты спрашиваешь?

– Пустое любопытство, – ответил Джеффри. – Я видел их вместе в баре перед ужином, и меня очень удивило, что он кажется немного напряженным. У него есть деньги?

– Он всегда такой, – сказал я. – У него есть какие-то дела в Сити.

Но вопрос Джеффри застрял у меня в голове, и в течение следующих двух или трех дней я ловил себя на том, что наблюдаю за Берил и Милтоном, когда они вместе. И раз или два мне пришло в голову, что слово «напряженный» очень подходит для описания Блейка. Это был человек, который никогда не показывал своих чувств на лице – достаточно было только сыграть с ним в бридж, чтобы понять это, – но было очевидно, что тема его разговоров с Берил не относилась к обычному порядку гостиничной болтовни. И все же мне не казалось, что у него с ней любовь.

Возможное решение проблемы предложил Том Кир– тон.

– Жаль, что Тони Каррутерс не приедет, – заметил он. – Полагаю, ему это не удастся, пока его босс в отъезде.

– О чем речь? – спросил я. – Тони Каррутерс… Ты имеешь в виду парня, с которым Берил каталась на лыжах год или два назад?

– Да, это тот самый парень. Он работает в фирме Блейка. Я предполагаю, это его касается – то, что они все время что-то обсуждают в углу, – ответил Том, а затем доверительно понизил голос: – Не знаю, что ты думаешь, Питер, но мне кажется, что Берил в этом году несколько не в себе. По крайней мере, в эти последние дни. Она кажется немного задумчивой и обеспокоенной. – Это путь истинной любви, я полагаю, – ответил я.

– Боже правый! Старина, – сказал мой собеседник, – если ты имеешь в виду Тони, то шансы, что все пройдет гладко, невелики. Между ними ничего нет.

Он отодвинулся, и, как я уже сказал, мне показалось, что Милтон Блейк, возможно, посчитал, что он должен, как деловой человек, сказать девушке, что молодой Тони, скорее всего, никогда не станет Ротшильдом. Затем кто-то потащил меня играть в бридж, и я выбросил это дело из головы. И именно во время той моей долгой партии в бридж произошел первый акт трагедии.

Было очевидно, что что-то случилось, прежде чем мы закончили. Комната, где мы играли, была рядом с баром, и во время двух последних раздач мы с трудом могли расслышать собственные мысли. Казалось, там собрался весь отель, и все говорили одновременно.

– С меня хватит бриджа, – сказал я. – Это похоже на Бедлам. Что за волнения у вас там творятся, Джеффри?

Синклер сидел в дверях бара, когда я вошел.

– Очень неприятная сцена, – ответил он. – Только что в танцевальном зале сцепились наш мистер Педро Гонсалвес и Блейк. Не могу точно сказать, с чего все началось, – сам не знаю, но кончилось тем, что Блейк сбил его с ног в центре зала. А затем Гонсалвес, оказавшийся смелее, чем я думал, накинулся на него, как дикий кот. Оркестр прекратил играть, какая-то глупая женщина завизжала, и знаешь, Питер, это было адски сложно – оттащить их друг от друга. В конце концов мы их разняли, но это несколько нарушило гармонию вечера.

– Предполагаю, это что-то связанное с Берил Карпентер, – сказал я.

– Так и есть, – заметил присоединившийся к нам Джим Уэзерби. – Но пропади оно все пропадом, Питер, Блейку здесь надо винить только самого себя. Вы знаете, что я думаю о Педро Гонсалвесе, но в данном случае совершенно справедливо будет сказать, что это была не его вина. Я имею в виду, что если Берил выберет его в партнеры для танца, это только ее личное дело, и ничье больше.

– Так что же конкретно произошло? – спросил я.

– Берил и Педро как раз закончили танец, – стал рассказывать Джим. – Берил вышла, а Педро прошел через зал к своему столику, и тут Блейк подошел к нему и остановил его. Что он ему сказал, я не знаю, но Педро после этого стал ядовито-зеленым от ярости. «Идите к черту, мистер Блейк», – сказал он хриплым голосом. «Так что не смей больше этого делать, проклятый даго», – заявил Блейк затем. Было очевидно, конечно, что Блейк выговаривал ему за танец с Берил. «Я буду делать абсолютно все, что мне нравится, проклятый англичанин», – ответил Педро, после чего Блейк сбил его с ног. А потом они схватились за молоток и щипцы. Оскар, – позвал Уэзерби бармена, – дай мне виски с содовой. Я признаю, – продолжил он, – что услышать слова «проклятый англичанин» от Педро Гонсалвеса – это немного слишком, но все же остается голый факт: начал это Блейк. И мое личное мнение таково, что у мастера Милтона был только один шанс из восьми победить его.

– Это возможно, – сказал Джонни Лэдлоу, уловивший последнее замечание, – но настоящая проблема в том, что Блейк с Берил поругались. Я не мог этого не слышать – сидел за соседним столиком перед ее танцем с Педро. Блейк предложил ей потанцевать, но она отказалась. Сказала, что обещала этот танец «даго». Блейк сказал что-то, чего я не уловил, и тогда Берил вполне отчетливо и ясно заметила: «Я бы скорее танцевала с мистером де Сильво, чем с вами». Клянусь Юпитером! Лицо нашего Милтона было наглядным пособием, когда он уходил. Он был в дикой ярости: выглядел так, словно мог убить ее.

– Что ж, – вздохнул Джеффри, вставая, – это была неприятная сцена, но она окончена. А поскольку завтра соревнования, я иду спать.

– Я с вами, – сказал я, и мы вместе побрели к лифту.

– Молодой Уэзерби прав, – заметил Джеффри, – Блейк не имел никакого права делать то, что он сделал. – Из-за этого в отеле теперь будет немного неприятная атмосфера, если только один из них не уедет, – сказал я.

– Ну, старина, – ответил мой друг, – что касается меня, то мне все равно, кто из них уедет. С каждым днем этот парень, Блейк, нравится мне все меньше и меньше.

Было около трех часов ночи, когда я внезапно проснулся от звенящего в ушах женского крика. На мгновение мне показалось, что это сон, но потом за дверью, в коридоре, послышались шаги, и возбужденные голоса дали мне понять, что это реальность. Я набросил халат и открыл дверь.

Первым, кого я увидел, был Джеффри. Он разговаривал с маленькой миссис Пьюрфрой, которая, судя по ее взволнованному состоянию, и была той, кто кричал.

– Я случайно включила свет, мистер Синклер, – говорила она, – включила и увидела это. О! Идите и посмотрите, идите и посмотрите сами!..

Женщина сильно дрожала, и Джеффри, пробормотав какие-то успокаивающие слова, оставил ее и вошел в ее комнату.

– Боже мой! – пробормотал он. – Должно быть, это был небольшой шок.

В комнате перепуганной женщины рядом с кроватью стоял стол, и в центре этого стола была огромная красная лужа. Она растеклась почти до самого края, и пока мы смотрели на нее, с потолка в нее шлепнулась большая капля.

– Быстрее, Питер! – крикнул Джеффри. – Наверх, в комнату наверху! У кого-то кровотечение. Это кровь.

Мы бросились наверх и обнаружили, что обитателей этого этажа тоже разбудили крики. Все двери были открыты, кроме одной, и Синклер метнулся к ней. В комнате было темно, и сначала, когда он включил свет, мы никого не увидели. Кровать была расстелена, но того, кто в ней спал, там уже не было. А потом мы увидели его. Он лежал на полу, согнув колени, и лицо его было так искажено, что трудно было узнать внем Милтона Блейка. А в сердце ему по самую рукоять был воткнут острый кинжал. Это было не кровотечение из-за травмы: это было просто совершенно явное убийство.

– Уберите всех женщин из комнаты, – тихо сказал Джеффри. – Разбудите управляющего, вызовите полицию и врача. И не топчитесь на месте, парни: стойте спокойно, если хотите остаться.

Спокойная властность в его голосе дала мгновенный эффект. Приятный и добродушный лыжник Джеффри исчез: на его месте был человек, поглощенный тем, что было делом его жизни, – раскрытием преступлений, нацеленный на это.

– Он и в самом деле детектив? – прошептал кто-то мне на ухо.

– Наверное, самый блестящий в Англии, – ответил я. – Но тише!

Я уже видел Синклера за работой раньше, раз или два, и его действия неизменно были одинаковыми. Он неподвижно стоял посреди комнаты, и его взгляд медленно путешествовал вокруг, так что казалось, что он будто бы впитывает каждую деталь. На самом деле однажды Джеффри сказал мне, что после двухминутного изучения он может так точно «записать» в памяти расположение всех предметов в комнате, что сразу узнает, если даже самая маленькая безделушка будет потом сдвинута. Через некоторое время сыщик опустился на колени рядом с покойником и осторожно изучил нож, не прикасаясь к нему. А затем, слегка пожав плечами, он встал. – На первый взгляд это кажется совершенно очевидным, – заметил детектив. – Бедняга был убит, и убийца – владелец этого кинжала.

– Все не так просто, Синклер, – возразил Джим Уэзерби. – Я случайно знаю, что кинжал принадлежал самому Блейку. Я часто видел его лежащим здесь на столе. Блейк использовал его как нож для бумаги.

Но Джеффри, казалось, едва ли его слышал. Он уставился на выключатели у изголовья кровати с каким-то странным, целеустремленным выражением лица. Там был обычный выключатель для света, приспособление для вызова слуги или горничной, а также электрический прибор, с помощью которого дверь в комнату можно было запереть на засов или отпереть, не вставая с кровати. Это был двусторонний переключатель, и именно он, казалось, поглощал все внимание сыщика.

– Просто закройте дверь, – коротко сказал он.

Кто-то выполнил его просьбу, и детектив попробовал поставить переключатель в разные положения, запирая и отпирая таким образом дверь.

– Очень странно, – заметил Джеффри. – Поистине очень странно. Понимаете важность этого, Питер?

– Не сказал бы, что понимаю, – ответил я. – Они же есть в каждой комнате.

– Вот поэтому я склонен думать, что вы изучили их работу, – заметил мой друг.

– Боже правый! Синклер, – серьезно сказал Уэзерби, – разумеется, очевидно, что произошло. Я знаю, что не следует ничего решать, пока дело не закончено, но это дело кажется ясным. Я имею в виду, что после той ссоры сегодня вечером все стало ясно.

– Вы имеете в виду, что это сделал де Сильво? – спросил Джеффри. – Признаюсь, на первый взгляд это показалось мне наиболее вероятным выводом.

– Показалось, – эхом отозвался Джим. – А сейчас что же, не кажется?

– Есть одна или две маленькие детали, которые представляют интерес, – ответил детектив. – Однако тест на отпечатки пальцев все решит окончательно.

Он подошел к балкону и остановился, выглядывая на улицу. Комната находилась на четвертом этаже, и балкон был небольшим – на нем было лишь немногим больше места, чем требовалось для одного человека. С обеих сторон от этого балкончика, примерно в шести футах от него, находились такие же балконы, и Синклер так долго стоял, уставившись на них, что даже мне стало скучно, в то время как остальные уже откровенно посмеивались над ним.

– Бросьте это все, это же очевидно, как я уже сказал! – воскликнул Уэзерби. – Тот увалень пришел сюда, и у них была новая ссора. А затем он в слепой ярости схватил кинжал и ударил Блейка.

– Странно, что в деревянной гостинице, где можно услышать каждый звук, никто не слышал ссоры, – проговорил Джеффри, после чего вернулся в комнату и снова уставился на выключатель.

– Боже мой! Что я слышу? Мистер Блейк мертв! – раздался громкий голос, а потом все собравшиеся внезапно погрузились в молчание. Де Сильво собственной персоной стоял в дверях, все еще одетый в вечерний костюм.

– Он убит, – коротко сказал кто-то из нас.

– Убит! Но кто это сделал?! Кто мог хотеть его смерти? – Педро Гонсалвес оглядел комнату и внезапно все осознал. – Святая Матерь! Джентльмены! Вы же не меня подозреваете?

– Мы никого не подозреваем, мистер де Сильво, – тихо сказал Джеффри. – Но в то же время, учитывая то, что произошло в танцевальном зале прошлым вечером, вы поймете мое положение. Я вижу, вы еще не ложились.

– Нет. – Гонсалвес на мгновение заколебался, а потом, запинаясь, закончил: – Я не спал.

– Не спали, мистер де Сильво, – недоверчиво сказал Уэзерби. – До четырех часов. Где же вы были? В своем номере?

– Это мое дело, – сказал Педро и, повернувшись на каблуках, вышел.

– Что я говорил! – воскликнул Джим. – Этот парень, должно быть, сумасшедший, если думает, что мы поверим в такой бред.

– Пожалуй, соглашусь, – сказал Джеффри с коротким смешком. – И поскольку, кем бы этот человек ни был, он не сумасшедший, это еще больше меня озадачивает.

Он повернулся к управляющему, который только что появился и в ужасе заламывал себе руки в углу.

– Кто занимает комнаты по обе стороны от этой? – требовательно спросил его Синклер.

– Мисс Карпентер с той стороны, месье, и миссис Дентон – с другой, – ответил управляющий.

– Спасибо. Я буду в своей комнате, если понадоблюсь, – сказал сыщик.

Он поманил меня за собой, и я последовал за ним вниз по лестнице. Маленькие группки людей стояли вокруг, обсуждая случившееся, и когда мы проходили мимо них, имя де Сильво было у всех на устах.

– Нет-нет-нет, Питер, – сказал Джеффри, закрыв дверь. – Все говорит – да что там, все как будто кричит с небес! – что это был не де Сильво. Хотя если он не сумеет создать себе хорошее громоподобное алиби, его, скорее всего, арестуют.

– Откуда у вас такая уверенность, что он невиновен? – спросил я, но ответа не получил. Детектив стал ходить взад и вперед по комнате, заложив руки за спину, и я даже сомневаюсь, что он услышал мой вопрос. И через некоторое время я оставил его и ушел в свой собственный номер.

Дальше спать было невозможно, и я, одевшись, спустился вниз, чтобы обнаружить, что практически все остальные сделали то же самое. А поскольку бармен Оскар считал, что бизнес есть бизнес, независимо от того, произошло ли убийство или нет, с беконом и яйцами в тот день все было в порядке.

– Эй, Питер, – сказал Джим Уэзерби, увидев меня, – идите сюда, присоединяйтесь к нам. Ваш дружок может быть чертовски хорошим детективом, но на этот раз он ушел немного не в ту степь. Кто это мог быть, если не де Сильво?

– А где он? – спросил я.

– Думаю, полиция уже у него. Они наверху.

– Мистер де Сильво, сэр?! – Оскар с изумлением уставился на Джима с другого конца стола. – Вы имеете в виду, что это сделал мистер де Сильво? О! Нет, сэр, это невозможно.

– Невозможно! Почему невозможно? – с глупым видом уставился на него Джим.

– Давайте, Оскар, – сказал я, видя, что бармен заколебался. – Это должно было всплыть рано или поздно. Почему вы говорите, что это невозможно?

– Потому что, сэр, – только я предпочел бы, чтобы об этом не узнал управляющий, – мистер де Сильво всю ночь играл со мной в карты, – признался Оскар.

– Ну, будь я проклят, – пробормотал Уэзерби. – Это честный нокаут.

– Наш детектив зашел «не в ту степь» не так уж далеко, как ты думал, Джим, – усмехнулся я.

– Но часто ли он это делает, Оскар? – подал голос еще кто-то из нас.

– Почти каждый вечер, сэр, – ответил бармен. – Он обожает играть в азартные игры, и я думаю, он знает, что вы, джентльмены, не захотели бы играть с ним. Так что я беру его деньги, потому что он не может играть в карты… как бы это сказать… на орехи.

И снова Джим пробормотал: «Ну, будь я проклят!» – что, по-моему, выражало чувства всех присутствующих. Вина де Сильво казалась таким абсолютным, несомненным фактом – и вот в одну секунду у нашей уверенности было выбито дно. Это объясняло то, что он был в вечернем костюме, и его колебания, когда его спросили, где он был. И это неопровержимо доказывало его невиновность, так же как неопровержимо доказывало вину кого-то еще.

Кто? Кто убил Милтона Блейка? Теперь, когда предположение Джеффри было так триумфально доказано самим де Сильво, все нетерпеливо требовали вызвать сюда детектива. Чувствовалось, что ему, как эксперту, едва ли прилично было отсутствовать в такой момент, так что я вызвался пойти и попытаться привести его.

Я застал Синклера одевающимся. Он выслушал потрясающий рассказ Оскара почти что с нетерпением.

– Я рад за де Сильво, – сказал мой друг. – Иначе вся эта дурацкая болтовня непременно закончилась бы его арестом. Но что более важно, Питер, так это то, что на том кинжале нет отпечатков пальцев. С разрешения полиции я поднялся наверх и осмотрел его с помощью порошка и мощной лупы. Отпечатков нет, следовательно, убийца был в перчатках. Почему?

– Чтобы не появились отпечатки пальцев, – ответил я беспечно.

– Очень содержательный ответ, – заметил Джеффри. – И все же я удивлюсь, если окажется, что вы правы. Пойдемте вниз. Мне бы сейчас чашку чая…

Его появление было встречено градом вопросов, но он серьезно покачал головой.

– Вы ничего не слышали, я полагаю, миссис Дентон, – сказал Синклер, остановившись перед соседкой Блейка.

– Абсолютно ничего, – ответила она. – Я очень устала и заснула к одиннадцати часам.

– И вы заперли дверь?

– Да. Я всегда ее запираю.

– А вы, мисс Карпентер?

Берил покачала головой.

– Ни звука. Я натирала лыжи воском примерно до полуночи, а потом легла спать.

– И вы тоже заперли дверь?

Девушка кивнула, и Джим Уэзерби повернулся ко мне.

– К чему он теперь клонит, Питер? – пробормотал он. – Какое имеет значение, заперли они двери или нет?

– Спросите что-нибудь полегче, Джим, – сказал я. – Временами он слишком меня опережает.

И, разумеется, следующие два часа Джеффри пребывал в самом своем неприступном настроении. Выпив чаю, он снова уединился в своей комнате, и когда в восемь часов я поднялся к нему якобы для того, чтобы узнать, не хочет ли он позавтракать, а на самом деле чтобы посмотреть, не продвинулся ли он дальше в расследовании, он по-доброму и сердечно огрызнулся на меня.

– Извините, Питер, – извинился он затем, – но я чувствую себя полным глупцом. Проклятым глупцом к тому же. Где-то отсутствует связь, и все же этого не должно быть. Или я во всем ошибаюсь?

– Но если вы дошли до этого пункта, – воскликнул я, – вы должны кого-то подозревать! Кто это? Теперь, когда де Сильво не в счет, насколько я могу судить, это может быть кто угодно.

– Я молю небеса, чтобы вы были правы, Питер, – таков был его удивительный ответ. – Но я не могу оставить все как есть: я должен знать правду. Давайте снова поднимемся в комнату Блейка: я упустил что-то… Должен был упустить.

У стоявшего на страже жандарма не нашлось возражений против того, чтобы мы вошли. Мертвец, укрытый простыней, лежал на кровати, а больше в комнате ничего не передвигали. Но Джеффри направился прямо на балкон, где он долго стоял неподвижно.

Внезапно Синклер наклонился вперед, и на его лице возникло какое-то странное намерение. Затем он выхватил увеличительное стекло. Некоторое время сыщик изучал балконные перила, и я увидел, как он царапает дерево ногтем. Наконец, после того, как ожидание хоть какого-то результата от его действий стало невыносимым, он выпрямился.

– Так вот оно что, не так ли? – сказал он серьезно. – Глупо с моей стороны было не подумать об этом раньше. Но вам, Питер, я могу признаться: лучше бы я не думал об этом сейчас. И все же должна быть какая-то веская причина.

Синклер открыл дверь и, к моему крайнему изумлению, вместо того чтобы спуститься вниз, направился к комнате Берил Карпентер. Он постучал и, не получив ответа, сразу вошел внутрь, после чего снова двинулся прямо к балкону и поскреб перила, расположенные с ближайшей к комнате Блейка стороны.

– Для этого нужна смелость, – тихо заметил он. – Восхитительная смелость.

– Что вы забыли в моем номере? – Берил стояла в дверях и смотрела на нас с крайним изумлением.

– Входите, мисс Карпентер, – вежливо сказал Джеффри, – и, пожалуйста, считайте меня своим другом, так же как и Питера. А теперь – зачем вы это сделали?

– Боже правый! – чуть не закричал я. – Вы с ума сошли!

Но потом я посмотрел на Берил, и слова замерли у меня на губах, потому что ее лицо покинули все остатки красок, и она уставилась на Синклера, словно ее загипнотизировали.

– Позвольте мне рассказать вам, что произошло, – продолжил Джеффри все тем же вежливым тоном. – По той или иной причине вы решили зайти в комнату Блейка. Вы догадались, что его дверь заперта: возможно, вы подергали ее и обнаружили, что она не открывается. Тогда вы подумали о балконе. Возможно, вы могли перепрыгнуть с одного балкона на другой, но если бы у вас это не получилось, вы упали бы вниз и разбились насмерть, и даже если бы ваш прыжок был успешным, шум разбудил бы Блейка. И тут вы вспомнили о своих лыжах. Вы положили их рядом между двумя балконами, надев перчатки, потому что было холодно. Затем вы пересекли пропасть между балконами по лыжам и попали в комнату Блейка. Но дальше что-то произошло, и вы ударили его ножом. После этого вы отперли дверь, вернулись в свой собственный номер и забрали лыжи. Я прав?

Румянец вернулся на щеки девушки, и она спокойно посмотрела Джеффри в глаза.

– Совершенно верно, мистер Синклер, – сказала она. – Хотя откуда вы это узнали, для меня загадка.

– Не будем сейчас на это отвлекаться, – серьезно сказал Джеффри. – Я хочу услышать, почему вы это сделали.

– Прежде всего, я пришла в его комнату не для того, чтобы убить его, – начала Берил.

– В этом я уверен, – согласился детектив.

– Я пошла туда, чтобы достать одну бумагу из его записной книжки, – что это было, не важно.

– Простите, – перебил сыщик девушку, – но это важно. Это очень серьезное дело, мисс Карпентер, и если мы хотим вам помочь, мы должны знать правду.

– Очень хорошо, – сказала Берис. – Я расскажу вам. Я в некотором смысле помолвлена, как известно Питеру, с одним человеком, Тони Каррутерсом. Тони работает в офисе Милтона Блейка, и сейчас он остался дома. Короче говоря, Тони проиграл слишком много денег – денег фирмы, – и Милтон Блейк узнал об этом. Конечно, Блейк мог бы его уволить, но он не из таких людей. Он заставил Тони подписать признание и, вооруженный им, приехал сюда, чтобы предъявить мне ультиматум.

– Проклятая свинья! – воскликнул я, но Джеффри знаком велел мне замолчать.

– Ультиматум, который он мне предъявил, – продолжила девушка, – был выбором: либо тюрьма для Тони, либо мой брак с ним. В прошлом я смотрела на него как на друга, но с тех пор, как он оказался здесь в этот раз, мне пришлось узнать его в истинном свете. Я сказала ему, что не люблю его и никогда не смогу полюбить, а он ответил, что его это не волнует и что он попытает счастья. А вчера вечером мне внезапно пришло в голову, что если бы я смогла достать бумагу с признанием Тони, то, во всяком случае, сделала бы хоть что-то. Я могла бы потом не позволить Тони подписать еще одно признание, и это могло бы хоть в чем-то ему помочь. В общем, как вы только что описали, мистер Синклер, я вошла в комнату Блейка. И я как раз нашла его записную книжку, когда почувствовала, что его руки обнимают меня. Он… – на мгновение она заколебалась, но затем продолжила тем же ровным голосом: – …не оставил никаких сомнений в своих намерениях. Я думаю, что, возможно, он еще до этого был немного пьян. Он поцеловал меня и продолжал целовать, хотя я пыталась отбиться от него, а потом… Потом он стал толкать меня к кровати. И тогда я, не раздумывая, схватила первое, что попалось мне под руку, и ударила его. Его захват внезапно ослаб, и он соскользнул на пол. Несколько мгновений я не могла понять, что произошло, но потом мне все стало ясно. Я схватила бумагу, подлетела к двери и отперла ее. И это все. Кроме одной вещи. Если бы мистер де Сильво был арестован, я бы сказала полиции то, что сказала сейчас вам.

Некоторое время стояла тишина, а потом Джеффри встал и протянул Берил руку.

– В том случае, если полиция арестует кого-нибудь еще, мисс Карпентер, возможно, будет необходимость в том, чтобы то, что вы нам рассказали, стало всем известно. В противном же случае, я думаю, что Питер согласен со мной в том, что вы только что выдвинули удивительно оригинальную теорию, чтобы объяснить смерть Милтона Блейка, но мы не видим возможности принять ее. Сам я считаю, что это произошло случайно. Блейк читал допоздна, используя кинжал, как нож для бумаги.

Он заснул, и когда он перевернулся, кинжал пронзил ему сердце.

На мгновение Берил пошатнулась, и твердая рука сыщика обняла ее, а потом девушка взяла себя в руки.

– Это очень доброе дело с вашей стороны, мистер Синклер, – тихо сказала она. – И с вашей тоже, Питер. – Есть только одна вещь, которую вы должны сделать, мисс Карпентер, – сказал ей Джеффри. – Сотрите воск с перил вашего балкона.

– Так вот как вы это определили, – сказал я, когда мы спустились вниз.

– Это была последняя зацепка, Питер: я заметил воск еще раньше. В самый первый момент, признаюсь, я подумал, что это де Сильво. Дверь была открыта, и после вчерашней ссоры подозрение, естественно, пало на него. И вдруг я увидел одну жизненно важную вещь, которую вы все упустили, хотя я специально на нее намекал, – переключатель дверного засова. Засов был отодвинут, но переключатель был установлен в такое положение, чтобы он закрывал дверь. Я тут же попробовал поставить переключатель в другое положение и обнаружил, что он прекрасно работает, и меня сразу же поразило огромное значение этого. Конечно, вы сами теперь это видите. – Я, наверное, тупой, старина, – признался я, – но не могу сказать, что понимаю, о чем вы.

– В этих механизмах с маленькими засовами, – объяснил детектив, – ток очень слабый. И хотя они закрываются и открываются, движимые переключателем, их совершенно просто закрыть и открыть вручную. Другими словами, даже если переключатель указывает, что дверь закрыта, вы можете сдвинуть засов вручную, чтобы открыть ее. Именно таким было положение дел в комнате Блейка. А теперь скажите, была ли хотя бы отдаленная вероятность того, что Блейк, заперев дверь при помощи переключателя, после этого встал и открыл ее вручную? Откровенно говоря, мне так не кажется. И как только я это понял, это все изменило, потому что убедительно доказало, что тот, кто убил Блейка, не входил через дверь. Следовательно, вход был через окно. Я продвинулся так далеко, когда на сцене появился де Сильво, и все мои длительные сомнения в его невиновности развеялись. Уже одного того факта, что он был в вечернем костюме и признался, что не ложился спать, было достаточно, чтобы оправдать его. Ни один человек не мог бы быть таким в высшей степени полоумным, если бы он совершил преступление. Итак, я вернулся к окну и столкнулся со следующей трудностью. Как я уже сказал наверху, прыгать было бы слишком серьезным риском. Но как же тогда был получен доступ на балкон Блейка? Это была зацепка, которой не хватало, и она была чертовски важна. То, что это было сделано с ведома либо мисс Карпентер, либо миссис Дентон, было ясно. Но как? Миссис Дентон я выбросил из головы – она из тех людей, от которых всегда отмахиваются. Но вот у Берил Карпентер была совсем другая ситуация. То, что между ней и Блейком что-то носилось в воздухе с тех пор, как она приехала, было очевидно для всех нас. Но что это было? Более того, Берил Карпентер была девушкой с холодной головой и с нервами выше среднего уровня. Так что в глубине души я уже был убежден, что она знает об этом деле гораздо больше, чем говорит. Затем мы снова поднялись в комнату Блейка, и я увидел следы на перилах балкона. Я поцарапал их ногтем и обнаружил, что это воск. И у меня в памяти вспыхнуло ее замечание: «Я натирала лыжи воском до полуночи». При нормальном использовании воск, конечно, не стерся бы, но лыжи в этом случае и не использовались обычным образом. Когда девушка пересекала по ним расстояние между балконами, ее вес давил на них и заставлял их изгибаться вверх и вниз, а следовательно, тереться о дерево, из которого сделаны перила. К тому же воск был нанесен только что. И на этом, я думаю, все, Питер. Это просто показывает жизненную важность самых тонких нюансов. Потому что если бы дверной засов был открыт с помощью переключателя рядом с кроватью, правда никогда не была бы обнаружена.

– Я надеюсь, что она никогда и не будет обнаружена! – пылко воскликнул я.

– Не будет, если я смогу этому поспособствовать, – ответил Джеффри. – Она замечательная девушка – вот что. По правде говоря, я сейчас начну распускать слухи о том, что это был несчастный случай. Толстый швейцарский чиновник, вероятно, клюнет на это.

Примечания

1

Мсье полковник, мы совершили вынужденную посадку в поле репы, наша машина повреждена… Мы сели на брюхо, понимаете, полковник? (Здесь и далее франц.)

2

Но, мсье, у вас нет паспортов!

3

Вы понимаете, в Париж нельзя без паспортов.

4

Отлично, полковник, но вы понимаете, что мы разбились в поле репы – нет, почки…

5

Вы понимаете меня, мой полковник, не так ли? Да здравствует Франция! Мы разбились.

6

Ваше имя, сэр, пожалуйста?

7

Но да, но да, сэр.

8

Ты уже сказал мне, что плюешь в почки, [имя], но я хочу твоего.

Content

Герман Сирил Макнейл
Бульдог Драммонд

Бульдог Драммонд

Пролог

Глава первая, в которой капитан едет на чаепитие в отеле «Карлтон» и находит повод сильно удивиться

Глава вторая, в которой Драммонд отправляется в Годалминг, и игра начинается

Глава третья, в которой действие переносится на Хэлф-Мун-стрит

Глава четвертая, в которой Драммонд проводит тихую ночь в «Вязах»

Глава пятая, в которой проблема возникает в Горинге

Глава шестая, в которой очень старая игра происходит на Хогз-Бэк

Глава седьмая, в которой Драммонд час или два сидит на крыше

Глава восьмая, в которой Драммонд ночью отправляется в Париж

Глава девятая, в которой на Драммонда охотится первобытное чудовище

Глава десятая, в которой становится на одного немца меньше

Глава одиннадцатая, в которой Лэкингтон принимает ванну в последний раз

Глава двенадцатая, в которой игра подходит к концу

Эпилог

Рассказы

Алмазная диадема

Перст судьбы

Тайный свидетель

Двусторонний переключатель

Примечания