Окно в доме напротив

Кирилл Берендеев

Корректор Светлана Тулина

Корректор Александр Барсуков

© Кирилл Берендеев, 2020

ISBN 978-5-0051-2992-5

Создано в интеллектуальной издательской системе Ridero

Предисловие автора

Непознанное окружает нас с самого детства. Непонятное, непостижимое, то, от чего отмахиваются взрослые, и что детскому уму не дает покоя. Со временем мы постепенно постигаем суть вещей, но некоторые вопросы все равно остаются. Фундаментальные или бытовые, однако, на них не в состоянии ответить разум, наука, да и просто наше сознание не способно постичь тонкую природу того или иного явления. Сначала мы спрашиваем об удивительных огнях в небе, а повзрослев, узнаем, что это метеорный поток или северное сияние. Потом интересуемся тайнами рождения и появления на свет, потом мы идем в школу, институт, работаем, и нас начинают волновать совсем иные вопросы – о зарплате, пособиях, соцпакете, новой машине, квартире, штрафах и шмотках. Мы перестаем быть детьми, чтоб задавать глупые, как многим кажется, вопросы. Но не все и не всегда.

Некоторые мучают нас всю жизнь – о жизни и смерти, о загробном существовании, о призраках и духах, о богах и нечистой силе, об обрядах и амулетах, о культах и местах силы. О магии, наконец, особенно, когда мы смотрим выступление того или иного фокусника или экстрасенса.

Тогда мы обращаемся либо в библиотеку, реальную или сетевую, чтоб там найти ответ на мучающий вопрос. Но куда чаще находим те же вопросы, на которые еще никто не может дать ответа. Мы начинаем сомневаться, пытаемся выяснить, может ли ответить кто-то еще, кроме ученых, и обращаемся к другим, тем, кто способен, как мы думаем, докопаться до простых истин. Ведь чем истина проще, тем легче ее принять. Так мы обращаемся к мистическому, считая именно это приемлемым ответом.

Да и наука не всегда ответит на наши вопросы. Начиная с банального – кто это шуршит и скребется на чердаке? – и заканчивая куда более странными: уж не колдун ли наш сосед, который то и дело пропадает в лесах, варит зелья и помогает, иногда даже бескорыстно, тем, кто приходит к нему за помощью, кому отказала медицина, не в силах даже поставить диагноз? Таких людей много, больше того, некоторые из них действительно могут проделывать вещи, именуемые мистическими – о чем, в конце концов, сдаваясь, сообщает сама наука, выдавая тот или иной сертификат. Но это если человек, владеющий даром непостижимого, решается пойти и открыть его. Обычно такие люди не стремятся выделиться, напротив, тщательно хоронятся, и всегда осторожны в выборе знакомых и посетителей. Ведь чаще всего за совершенное добро приходится расплачиваться. Не говоря уж о зле.

Непознанное окружает нас и ныне. Воспитанные научно-технической революцией, начавшийся с изобретения паровоза и телеграфа, мы, дети, инженеров и технарей, все равно сомневаемся, чутким своим пониманием тонкой материи, в правдивости рассказов, обоснований и теорий, предлагаемых нам учеными. И они не виноваты в том, опыт многих предыдущих тысячелетий наших пращуров сподобил нас самих объяснять непонятное через непостижимое. Через флер загадки, которой нет места в школьных учебниках. На этом часто спекулируют дельцы от магии. Таких шарлатанов всегда было и будет много, достаточно вспомнить, как вся страна в едином порыве смотрела на молчащего Кашпировского, «рассасывавшего» из студии в Останкино болезни, или ставила к телеящику баночки с водой и кремами, которые «заряжал» Чумак. В тот миг вся академическая наука была послана к чертям, все верили только в чудо, ниспосылаемое через голубой экран – и скажите, что вы, рожденные в СССР, в строгом атеизме, в вере в НТР и грядущее завтра не делали подобного? Спросите о том родителей и даже не сомневайтесь в ответе. Автор и сам проводил время у экрана, хотя да, вроде считал себя умным и взрослым и во всем сомневающимся человеком. Пусть и только закончившим школу.

Ответы на некоторые вопросы останутся с нами еще на тысячелетия или больше – трудно сказать, сколько протянет наша цивилизация и как далеко она уйдет по пути познания, не скатившись в очередные темные века. Что-то наука способна будет объяснить, но большая часть тайны останется неразрешенной загадкой. А некоторые вопросы априори будут за гранью нашего понимания. Что было до Большого взрыва, мы явно не узнаем когда-нибудь, ибо рожденные в этой вселенной, мы вряд ли хоть когда окажемся способны из нее выбраться. А вот посмотреть на нашу науку с точки зрения других существ, думается, когда-нибудь сможем. Когда встретим их, а я в том не сомневаюсь. Вот тогда наши теории и максимы пройдут самое жестокое испытание на прочность, если конечно, мы будем способны найти общий язык с пришельцами из другого мира, другого измерения, не суть важно. Ведь всего тысяча-другая лет развития окажется непреодолимым препятствием, разделяющим наши опыты, наши понимания, наши вопросы и ответы. Попытайтесь объяснить средневековому крестьянину основы квантовой физики, не дождавшись от него криков о колдовстве или ереси, и поймете, насколько далеко и за какой скромный промежуток времени способна продвинуться наука в разрешении вопросов, о которых мы не имеем вообще никакого понимания, а ответы на них поставят виднейших ученых нашего времени, даже не в тупик – в непреходящий ступор. А это всего пятьсот лет развития.

Иногда мы и сами пытаемся строить гипотезы, чаще всего рациональные, основанные на том, что проходили в школе. А потом вдруг понимаем с удивлением, что правила, к которым привыкли, что законы, с которыми живем с детства, не работают или работают как-то не так. Наука сама придумала слово, признающее собственное бессилие: антропоморфизм. Бездушный перенос человеческих понятий на явления, не имеющие к ним никакого отношения, повинующиеся иным законам. Ученые вдруг понимают, что все, что они делали ранее, оказывается ложным, ненужным, никчемным. Конечно, это больно, обидно, досадно, и требует большой выдержки, человеку обычно не свойственной. Самый последний и самый больной на текущий момент пример: настойки, мази и бальзамы из средневековых книг оказались куда эффективнее и надежнее нынешних дорогущих лекарств, именно потому, что неочищенными, неотделенными от своих изначальных носителей: коры, слизи, ягод или частей тела животных – они действуют эффективнее. Все похожие вытяжки, что применяли современные ученые, считавшие себя светилами медицины, не давали и сотой доли схожего эффекта и именно потому, что вытяжка разрушает связи изначального рецепта. Но нет, над тогдашними алхимиками смеялись, ведунов и травников и теперь почитают дикарями от фармакопеи. Видимо, придется пересматривать всю концепцию изготовления лекарственных препаратов. А ведь еще недавно казалось, что изобретение аспирина – это кардинальный прорыв, что дальше будет проще и легче. Но проще и легче как оказалось, инфекции лечат отвары и мази тысячелетней давности. А к нынешним лекарствам у многих вирусов и бактерий уже выработался иммунитет.

И мы снова возвращаемся в мир загадок, тайн и неведомого. Делаем крюк в несколько веков и начинаем заново. Оказываемся окруженными той же магией, что и в давнопрошедшие времена. А что так переменилось с той поры, кроме нашего к ним отношения? Мы и теперь понимаем, что наши познания о мире лишь капля в море. И что то, что нам предстоит познать, возможно, окажется не под силу всей нашей цивилизации, сколько бы тысяч лет она не протянула. Возможно, загадки нашей планеты следует разгадывать куда большее время, сотни тысяч лет. Кто знает. Точно не мы.

Нам лишь дано постигать еще только азы мироздания, путаться, уходить с торной дороги и возвращаться к истокам в сотый, в тысячный раз начиная с начала. А магия все равно останется с нами, куда бы мы ни направили свои стопы, как долго бы ни шли…

Автор тоже пытался разгадывать непостижимое, узнавать непонятное, давать собственные ответы на тревожащие вопросы. Он и сейчас не перестает это делать, возможно, несколько реже, чем прежде, возможно, больше времени посвящая другим важным делам. Вполне вероятно, его дорога не столь и прямая, не так и верна, но все, написанное им за последние пятнадцать лет, дает представление не только о нем, но и об обществе, его окружающем. О том, кто мы, откуда, куда идем. Что окружает нас и кто. О тайнах и загадках, пришедших с края земель или находящихся здесь, под боком, века или дни. О колдунах и ведьмах, вернее, о тех, кого так называют. О существах из иного мира, иной реальности, реальных или мнимых. Обо всем том, чего мы пока не знаем, но стремимся дать внятный ответ. Пусть это называется мистикой, но именно она придает нашему существованию большую глубину и смысл. Нашим мыслям направление, а нашим устремлениям надежду.

Надеется и автор. На то, что его тексты, собранные в этот том, глянутся вам, уважаемый читатель, заинтересуют, увлекут, обнадежат, встревожат или повеселят. Ведь не только про страшные тайны собрано здесь, но и про смешное в непостижимом. Когда мы смеемся, нам кажется, что все проблемы будут разрешены – рано или поздно. На том и стоит наш род. Так и продолжает жить, пугаясь и смеясь.

Приятного прочтения!

С уважением, Кирилл Берендеев.

Хоуп

В последнее воскресенье октября шестнадцатого года в гавань города Бар вошел потрепанный годами трехмачтовый барк. Паруса посерели от колких морозов и проливных дождей, небрежно залатанные, они шумно трепыхались на ветру. Им вторил поскрипывавший рангоут, жаловавшийся на судьбу, заставлявшую столько лет бродить по просторам всех пяти океанов – судно было китобоем и носило имя «Хоуп», никак не вязавшееся, или уж очень схожее, как посмотреть, с жалким внешним видом. Барк медленно подходил к пирсу, проплывая меж тяжелых портальных кранов, несмело выискивая место для краткой остановки.

Первым его увидел Иштван Галь; он давно проснулся и теперь стоял у окна, напитываясь морем. Паренек, до появления в Баре ни разу не видевший водных просторов, теперь вбирал каждое мгновение, проведенное в их созерцании, будто пытаясь не то породниться, не то разделить тринадцатилетнее одиночество – Иштван, едва родившись, стал сиротой.

– Парусник… – прошептал он будто в забытьи. – Настоящий парусник.

Барак медленно просыпался, мальчики задвигались, поднимали головы, потягивались и вставали. Первым к окну подошел Горан.

– Парни, ей же ей, парусник. Да еще какой! – крикнул он, немедля прогнав сон у всех. – Кровь из носу, если не китобой. Ивица, ты у нас дока, ну-ка, глянь!

Иштвана немедля отпихнули, всем хотелось поглядеть на судно, впрочем, для Иштвана чудо кончилось, он отошел и сел на кровать. Туман просыпался на улицы мелкой взвесью. Тучи наглухо закрыли небо, оставив воспоминания о солнце, тепле и лете. Не этом, – давнем, одиннадцатого еще года. Последнего предвоенного, растаявшего где-то далеко в прошлом, а в нынешнем одна война, сменяя другую, продолжается без перерыва уже четыре года и будет длиться еще невесть сколько. Кажется, можно приспособиться и к ней. Особенно тем, чей век очень короток и тем, чья злость, отчаяние, зависть, попеременно перекипев, оставили в юной душе то незнакомое опустошение, что не всякому взрослому доведется пережить.

Барк немедля оцепили. Офицер восьмого класса вместе с десятком солдат в трепаных синих мундирах взошел на борт, так и не дождавшись схода командира судна. Пробыв там от силы десяток минут, видимо, досмотр заключался в пополнении кошелька обыскивающего, майор вернулся на берег и стал отдавать распоряжения то подчиненным, то замершим неподалеку жителям. Но больше всего за судном следил десяток пар глаз, сменяя друг друга у маленького слухового оконца. Даже учитель Крстич, пришедший к ученикам, сам не мог оторвать взгляда от парусов. Покуда дверь склада, некогда переоборудованного под ночлежку, где прибывшие ожидали решения военных властей, не отворилась, и двое солдат не рявкнули что-то про приказ. В этот миг показалось: их, так и не нашедших в Баре подходящего пристанища, повезут обратно. Ведь в районе всего Скадарского озера вот уже две недели как проходила операция по поиску инсургентов. А господина учителя власти держали на заметке, – его брат, партизанивший в горах, давно стал занозой у оккупационных правителей. Крстича неоднократно вызывали на допросы, иногда затягивавшиеся до утра, но всякий раз отпускали. А в начале сентября, когда в приюте должны были начаться занятия, власти приказали оставить помещения под лазарет и отправляться сперва в один склад, затем другой, после вообще в Вирпазар, а когда выяснилось, что и этот город переполнен беженцами, дезертирами и саботажниками, уже в Бар. Как раз перед отъездом господин учитель попросил разрешения приюту покинуть страну через миссию Международного комитета Красного креста.

Поначалу имелась в виду Швейцария. Но Женева не дала добро, видимо, всех, кого могла или хотела принять, уже вместила в свои невеликие границы. Речь зашла о Североамериканских соединенных штатах, по слухам, охотно принимавших всех, кто захочет сменить разоренную войной родину на тихую, изолированную от всего мира гавань благополучия. Учитель Крстич, рассказывая об Америке, неоднократно поминал президента Вильсона, старавшегося положить конец страданиям простого народа – а хотя бы и бегством, как поначалу назвали свой грядущий переезд ученики.

Военком согласился. Американец прибыл на три дня позже, теперь ему надлежит быстрее освободить место для прибывающих мониторов и канонерок. Пусть проваливает в Нантакет, раз уж ни у Североамериканских штатов, ни у «Красного креста» не нашлось посудины поприличней. Солдаты смеялись собственным шуткам и приказывали шевелиться – барк получил разрешение пробыть в порте всего восемь часов.

Подростки спешно одевались и скучивались у входа. Их должно быть не менее семидесяти, но оккупационные власти предпочли отправить только старший класс, самых беспокойных. Приют расформировали, оставив во главе группы Крстича; младшие классы перевезли в Цетине.

Господин учитель задержался проверить, не забыли ли чего, но что можно забыть, если всех пожитков – заплечный мешок? Он оглядел склад и едва не наткнулся на Ивицу; подросток растерянно глядел на господина учителя, сжимая в руках котомку. Крстич смешался, Ивица с самого появления прилепился к наставнику, видя в нем куда больше, нежели просто воспитателя. Он-то в приюте не с малых лет, как большинство сверстников, а всего ничего. Ни к чему не привык, да и друзей не завел. Отца и старшего брата убили еще во время войны за независимость, мать умерла; его, девятилетнего, взяла на попечение двоюродная тетка, но после первых поражений королевской армии предпочла уехать, оставив Ивицу одного.

Так он и попал в подгорицкий приют, где, наряду с преподаванием, проводились и общественно-полезные работы, ведь до четырнадцатилетия ребенок принадлежал государству, а затем его вбрасывали в мир. В том приюте полагались на столярное дело, памятуя о самом знаменитом плотнике. Ивица в занятии не преуспел, зато стараниями господина Крстича влюбился в чтение, свободное время проводя в скудной библиотеке: этим став объектом насмешек среди товарищей. Вот и сейчас, когда все прочие поспешили к пирсу, он остался дожидаться учителя, в минуты тревоги боясь отойти от него дальше, чем на шаг.

Крстич молча закрыл двери склада, легонько подтолкнул Ивицу следом за другими и сам пошел к потрепанному барку. Нетерпеливый заводила Горан приплясывал возле сходен. Вечно сам по себе, пришедший в приют в восемь, – сбежал от родителей, – Горан не признавал авторитетов. Он и старшую сестру пытался увести из дому, но та отказалась; на сыне же свет клином сошелся, так утверждал сам Горан, отчаянно этим гордясь или пытаясь лишний раз выделиться – трудно сказать. Так же трудно, как и то, почему сошелся с Ивицей, почему сам поколачивал его, при этом никому не позволяя и пальцем тронуть. Больше всего этого не понимал сам Ивица, но разойтись с приятелем не мог, не то боялся, не то привык к колючему нраву товарища. Не разделял только отношения к господину учителю, ведь для «названого брата» авторитетом наставник никогда не был. Горан терпел его уроки исключительно для получения документа. Он и выглядел на добрые семнадцать, даже пушок на верхней губе появился. Без документа никуда, не раз говорил парень, а с ним устроиться можно подмастерьем, везде рукастые люди нужны. Ухватистый Горан мог хоть канаты плести, хоть ботинки подбивать, – лишь бы платили. Полной противоположностью ему был Борис.

Он никуда не спешил, шел последними, выказывая собственную независимость, покуда не заслышали звонкий перестук сапогов – по причалу быстрым шагом приближались четверо: оберлейтенант в новенькой серой шинели, очевидно, из штаба и трое таких же серых фельдфебелей. Сердце упало.

– Милан Крстич? – холодно спросил обер. Тот только кивнул в ответ, ком в горле не дал возможности говорить. Всякий шум мгновенно стих. – Вы задержаны на неопределенный срок для дачи показаний.

Сердце господина учителя остановилось. Ни звука в ответ, только кто-то толкнулся в бок. Ивица?

– Пройдемте.

– Вы его арестовываете, но за что!?

Офицер не посмотрел в сторону мальчугана.

– Вы задержаны, – повторил он. – Только сейчас пришел «воздух» из Вирпазара: ваш брат Милослав пойман, мы обязаны провести очную ставку.

– Но я не видел его два года, – господин учитель впервые растерялся, не зная, что ему предпринять. Ведь судно скоро отойдет, его ребята, как они будут, ведь… А Милослав… он и вправду всем сердцем желал бы увидеть, не при таких, конечно, условиях. Но, если брату нужна помощь…

– Заметьте, мы вас пока только задерживаем. Вероятно, после очной ставки вас отпустят. А они, – кивок, – подождут вас в Нантакете.

Добра он желал или кривил душой? Крстич неожиданно почувствовал новое прикосновение – в бок уперлось дуло маузера.

– Не дурите, Крстич, ваши воспитанники сами доплывут.

Побледнев, он кивнул. Обернулся к ребятам, те немедля окружили господина учителя, Ивица попытался встать меж ним и офицером, но Горан оттащил его. Учителя подтолкнули, споткнувшись, он обернулся, задрожавшей рукой помахал. Горан схватил Ивицу едва не в охапку, будто боялся, что тот мог броситься на выручку, – а ведь мог бы. Крстич прокричал, «держитесь, я скоро», подростки заорали в ответ и разом смолкли. Фельдфебели старательно загнали их на палубу барка и немедля покинули судно. Сходни попадали на причал. Издалека донесся властный голос: «Отчаливай». Снова начало темнеть, будто день уже закончился, а они по-прежнему одни, и теперь отправляются в неведомое. Протяжный гудок паровоза, на нем, быть может, увозили Крстича, тоскливо пропел в ответ. А меж пирсом и бортом ширилась полоска воды, дощатый помост резко закончился, корабль, почувствовав волю, стал уходить быстрее.

– Hey, boys, listen to me! – дверь скрипнула, послышался стук шагов по корме. Все это время стоявшие недвижно, они разом вздрогнули, осознав всю непривычность своего положения. Уже давно на барке кипела работа, взбегавшие по вантам матросы ставили паруса, поворачивали реи, чтобы барк скорее подхватил попутный ветер. Вся эта подвижность, немыслимое быстрое перемещение множества людей, напоминало работу муравьев. Странно, что за этим ни один из прибывших не наблюдал, подростки не могли отойти от борта, если бы не оклик капитана.

– Evening, boys, – продолжил он, крепко сложенный, невысокого роста, в помятом длинном сюртуке до колен и широкополой шляпе иссиня-черного цвета, матросских расклешенных штанах и ботинках, на высоком каблуке и с пряжками. Седые волосы выбивались из-под шляпы, мешаясь с черными, так что казалось, головной убор свой он никогда не снимал. – I shall…

И замолчал, понял, что его не понимают. Перешел на немецкий, поневоле заученный всеми:

– Вы, парни, переходите в мое распоряжение до конца путешествия. Проезд мне никто не оплачивал, придется отработать. Не волнуйтесь, без дела не останетесь. Если кто-то ходил под парусом, шаг вперед, – молчание, весьма продолжительное. Берег, медленно превращаясь в черную полоску, тонул в тумане. – Команда научит. Теперь два слова о правилах. Меня зовут Хоуп, обращаться либо «сэр», либо «господин капитан», и всегда отвечать, когда задают вопрос. Это старший помощник Стабб, когда меня нет, для вас он – это я. Все поняли? Не слышу.

Разноголосье стало ответом. Он потребовал повторить, с третьего раза «да, сэр!» вышло, на его взгляд, прилично.

– Кто-то мечтал из вас удрать в море? – Иштван зачем-то поднял руку. – Значит, радуйся, парень, твоя мечта осуществилась. Первое время будете драить и тянуть, а потом выясним, кто к чему годен. В Нантакете способные всегда пригодятся, – он зыркнул на Горана, словно ему адресовал последние слова и сойдя со шканцев, скрылся в каюте.

Стабб подошел к паренькам, молча позвал за собой. Сжавшейся, будто пружина, толпой, они двинулись вслед, постоянно озираясь. Не в силах привыкнуть к новому положению. Перед ними распахнулась дверь, обнажившая крутую лестницу в темные корабельные недра: один поворот, другой, третий, они оказались в кубрике, сейчас пустовавшем. Старпом молча покидал мешки собравшихся на свободные двухъярусные кровати, так определяя места отдыха, затем, по-прежнему без слов, повел в столовую. Познакомил с коком, тут только у Стабба обнаружился голос, сухой, надтреснутый, чем-то схожий с самим обладателем – узколицым, невысоким, но старавшимся выглядеть чуть выше: Стабб ходил и сидел так, что к спине хоть линейку прикладывай. А после обеда вновь поднял ребят на палубу.

Туман сделался еще гуще, «Хоуп» плыл в нем, как в вате. Одежда сразу промокла.

– Вы все новобранцы, а потому занятия дам простые: убирать, драить, найтовать. Кто-то умеет вязать узлы? Сейчас покажу.

К вечеру без дела никто не остался. Как ни старался Ивица, с Гораном его разлучили, так что до позднего вечера, когда рында пробила десять склянок – время отбоя, – с единственным товарищем не свиделся. А после отбоя говорить сил уже не оставалось. Оба намаялись, обоих разбросали по разным углам узкой комнатки, ужом извивавшейся в недрах барка, да какие тут разговоры, когда пришедшие матросы немедля затянули храповецкого? Ивица посидел немного на постели, с непривычки руки и ноги ломило от боли, увидел невдалеке Бориса, но тот уже спал. Лег и не заметил, как погрузился в тревожный, беспокойный сон, не то прорывавшийся временами явью, не то подававший сновидения о самом кубрике. А едва прозвенели шесть склянок, рожок вытряхнул его из постели.

Распорядок на судне поддерживался неукоснительный: в шесть подъем, в десять отбой, меж ними один перерыв на обед, и всегда, хоть в штиль, хоть в шквал, находилось уйма дел, которые надо непременно закончить. Поначалу казалось, капитан дает им нарочно столько заданий, чтоб пассажирами не ехали, чтоб матросы отдохнули. Но все работали много, а отдыхали мало. Больше молчали.

Хотя да, Стабб разбросал приютских по разным углам нарочно. Всех причин не понять, но верно, чтоб осваивались на судне быстрее. И то: команда немецкого почти не знала, первое время общаться приходилось жестами, объяснять руками и ими же поколачивать непонятливых. К подобному каждый из приютских сызмальства приучен, это только господин учитель волю рукам не давал, а все прочие пользовались деревянным метром исключительно в назидательных целях. Говаривали, будто в уставе приюта писано: непоротый ученик к познанию неспособен.

Здесь наука подавалась проще. Стабб заметил слабые мускулы Ивицы и отправил его в камбуз. Горана определили к плотнику, присмотрев его умения, Иштван стал в помощь кузнецу, их компания, и так не шибко сплоченная, дала новую трещину. И поговорить ни сил, ни времени.

Хоуп собирался остановиться на острове Пантеллерия, пополнить припасы, раз уж этого не дали сделать в Баре, прикупить пеньки и парусины побольше, октябрь наступил, а с ним в море пришли шторма, это сейчас незаметные, а при пересечении Атлантики неслабо потреплющие утлую посудину. Оставалось одно вакантное место, Стабб спрашивал, знает ли кто в достаточной степени английский, чтоб помогать ему вести дневник. Увы, не сыскалось. Было непонятно, почему он не подрядил кого-то из матросов, хоть команда «Хоупа» и представляла сборную солянку с половины планеты – от Аравии до Квебека – все владели языком в должной мере.

Но первую неделю не до вопросов, она, неясная и сырая, действительно проскочила как в тумане, что окружал их почти все время плавания по Адриатике. Только когда барк повернул на запад, дни стали проясняться, а ночи светлеть. Как раз в этот момент Ивица получил повышение: старший кок, увидев его усердие и даже увлеченность, стал посылать со стряпней в кают-компанию, разделив обязанность обносить экипаж снедью с молчаливым помощником-ирландцем. Оба – и хозяин кухни и его ассистент – многим походили друг на друга. Ивица, теперь находя время оглядеться, мрачно размышлял, что за месяцы пути заразится этой суровой немногословностью и станет схожим с ними. Чего не хотелось. Но ни с кем не поговорить толком, каждый спешит поделиться своим, а слушать – не слушает.

Вот только по прошествии недели, когда небо вызвездилось, а судно повернуло на запад…

Ивица принесся к Горану как на крыльях, хоть до склянок и оставалось порядком.

– Газета. Не поверишь, капитан читает газету.

Поначалу Горан не понял, потом посмеялся, затем посерьезнел, дал затрещину и потребовал объяснить в деталях. В другой раз Ивица надулся бы, но сейчас подзатыльник – как новое подтверждение отношений с «названым братом». И зачастил: когда только что уносил тарелки из кают-компании, вдруг заметил хрусткий номер некоего «Обзервера», из номера понял совсем немного. Да и времени не было, в комнату входил капитан. Успел прочесть два заголовка: землетрясение в Японии и захват Италией Корфу. Дату не успел посмотреть. Но главное, итальянцы все же выступили против австрияков, несмотря на тот ужас, что навел на них дредноут «Тегетгоф», заставивший взять слова об объявлении войны назад и сидеть тихо. Значит, живем. Горан еще раз перетряхнул Ивицу, точно, ничего не напутал? Это действительно новая газета? Действительно новая, отвечал приятель, сам смотри, пальцы в чернилах, когда взял. Но откуда? Телеграф, радио? А не все ли равно?

Оба неожиданно обнялись, вдруг охваченные позабытой в далеком Баре надеждой. После Горан рассказывал о захвате Корфу уже в кубрике, мальчики трепетали в неясном предвкушении чего-то прекрасного, что ждет их впереди. По обыкновению молчал только Иштван, но и он долго ворочался, вздыхая глубоко и легко. Радоваться вместе со всеми, как и печалиться, он так и не научился.

Наутро Хоуп собрал экипаж на носу. Коротко прошедшись перед матросами, он похвалил новобранцев за усердие и труд, а затем сообщил: барк не будет останавливаться на Пантеллерии, до которого всего ничего, Мальту они проскочили, теперь остановятся на Менорке или другом острове, он подумает, в каком из портов.

– Мы можем узнать причину вашего решения, господин капитан?

– Фамилия? – хрипло буркнул Хоуп, пристально разглядывая Горана. Тот представился по всей форме, капитан кивнул.

– Мне не нравится установившийся в Италии режим. Несколько дней назад они захватили греческий остров.

– Но ведь это значит, они наконец-то вступили в войну, – не сдавался Горан. Хоуп пристально посмотрел на него.

– Вот именно поэтому. Инцидентов по дороге мне еще не хватало. Все, вопросов больше нет, мы идем дальше, – круто развернулся на каблуках и поднялся на вахту.

День прошел в тревоге, мальчишки сбегали с работы, шепчась друг с другом и передавая слухи и домыслы от одного к другому. Продался австрийцам еще в Баре или раньше? И, если так, куда он их везет, может, не в США, а продаст работорговцам в Алжире? К вечеру страх стал паническим, спали плохо, наутро Стабб едва навел порядок, напомнив о долге. Иштван, всегда молчавший, вдруг возмутился – один за всех, – потребовал объяснений уже у старпома. Спросил, не поменял ли господин капитан маршрут следования. Стабб нахлестал его по щекам, холодно, размеренно, после чего потребовал заткнуться и работать – никаких перемен в маршруте не предвидится. Наказание получишь вечером.

После склянок Иштвана отхлестали прутом и отправили в кубрик приходить в себя. Но вот странно, несмотря на так и не прояснившееся положение, приютским стало легче. И в самом деле, еще несколько дней, всего ничего, они доберутся до берегов королевства, а там…

Три дня прошло в томительном ожидании. Судно проследовало мимо острова, вдали были видны скалистые уступы, остроглазый Ивица даже разглядел катера, курсировавшие у берега. Миновав Менорку, барк резко взял на юг, видимо, намереваясь пристать к какому-то еще из Балеарских островов. Прошли Мальорку, со стороны скалистой Драгоньеры, Форментеру, лениво купающуюся на ярком солнце, еще дальше.

Ивица под разными предлогами подольше задерживался в кают-компании, а стоило капитану и старпому покинуть ее, начинал лихорадочные поиски. Так нашел целую стопку «Обзервера», но какую-то странную, потрепанные листы за самое начало двадцатого века и даже конец девятнадцатого. Не подшивка, а разрозненные номера, покопавшись, он даты так и не нашел, только год, на некоторых месяц. Выходит, это ежемесячник? Но тогда почему его доставляют каждый день капитану? Да и откуда.

Горан с Борисом разбили барк на сектора, обшарили весь в поисках хоть какого-то приемника. Но ни скрытых антенн, ни тайных проводов, ни мимеографа, на котором могла прямо здесь, по сообщениям радио или телеграфа, печататься газета, они не нашли.

Вопрос отложили на потом – когда Ивица стал приносить известия о свержении короля Альфонсо Тринадцатого, вооруженных выступлениях на островах, мимо которых проплывал барк. Противостояние новоизбранному президенту Саморе стремительно усиливалось. Когда Форментера осталась за кормой, сперва в Астурии, а затем и по всей стране началось восстание. Последнее сообщение, полученное Ивицей из газеты, сообщало, что Италия вмешалась в гражданскую войну и захватила Мальорку. Эту статью Ивица прочитал насколько мог внимательно, благо время оказалось – в небольшой врезке внизу страницы рассказывалось, что за последние годы Италия в значительной степени расширила зоны влияния, захватив немало территорий: Ионические и Додеканесские острова, Корфу, Албанию, Далмацию, Сомали, Эфиопию, Эритрею… список вышел пугающим. Конечно, Англия и Франция могли похвастаться куда большими колониями, но не за такой срок и не в Европе. Да и не во время войны со столь мощным противником.

За стеной послышались шаги, у Ивицы оставались последние секунды, чтоб положить газету на место. Он и успел только глянуть на шапку «Обзервера», разглядеть дату издания, вздрогнув от неожиданности. Непонятную, нелогичную – май тридцать девятого года: «1939 a.d. May». Так и выскочил на палубу. Где столкнулся с Хоупом, бледным как рубашка, с искаженным лицом – он чем-то напомнил мальчугану скверного театрального актера, переигрывающего роль Мурада или Сулеймана.

Впрочем, все последние дни Хоуп выглядел худо. Если и показывался на глаза, то лишь для того, чтобы переговорить со старпомом и снова скрыться в каюте. Обеды стал пропускать, носить же еду капитану Ивице строго воспрещалось, это делал лично Стабб. Оставляя для мальчишки лишние минуты нахождения без присмотра в кают-компании: чем он и пользовался, когда охватывала безудержная, отчаянная смелость – старательно обшаривал помещение. Как в тот раз, когда нашел кипу старых номеров «Обзервера», или как сегодня, когда детально смог прочесть, пусть через слово, статью об основателе новой империи и великом председателе правительства Италии с неприятным лицом. Чем-то оно напомнило Ивице капитана, неприятно, до дрожи. Статья о премьере находилась на второй странице, паренек уж было решился перелистнуть, да шаги спугнули.

– Проклятая лохань! – ругнулся Хоуп, будто не видя Ивицу, но и не давая тому уйти. – Мы тут как в мышеловке. Не одна страна, так другая: не погромы, так революции. Нет, к черту их всех, идем в Алжир, – он глянул на помощника кока так, будто только его увидел. – Вам надо поразмять ноги, засиделись на корабле. А дальше в океан, только в океан, пропади эти моря и проливы пропадом.

Ивица содрогнулся. Алжиром его пугали давно, с времен тетки, вот ведь далекая французская колония, а дурная слава на всю Европу. Вздрогнув, он вдруг осмелился спросить у Хоупа об этом. Тот хохотнул.

– Мальчик, у меня и так недобор экипажа. Сам боюсь, как бы кого не стащили. Вот что, – вдруг наклонясь к нему, произнес он, – тебе ведь нравится здесь, вижу, нравится. Корабль у нас годный, и неважно, сколько ему стукнуло, экипаж спокойный. Подумай: может, останешься с нами? И друзей своих спроси. Подумай, – лицо приблизилось, Хоуп смотрел на него в упор, – время летит ох, как быстро. А я здесь всегда.

Паренек не заметил, как домчал до камбуза. Столкнулся с Гораном – ему сегодня ночью дежурить, капитан решил проверить мальчишек на пригодность, начав с заводилы. Принялся сбивчиво тараторить, позабыв про тарелки. Про Алжир, про рассказ капитана: Горан только плечами пожал.

– А по мне, почему бы нет. Место доброе, меня тут даже приветили. Посмотрим, как шторм пройдет, а то вдруг укачает, обидно перед сэром будет, – обращение к Хоупу в третьем лице в его устах звучало удивительно запанибратски. – И Иштван возражать не будет, он и в Подгорице никого не знал, кроме нас, на кой ему Нантакет… А когда сэр будет набирать, по прибытии или чуток позже? А ты сам? Ведь столько всего про корабли знаешь – и хоть бы раз себе помог. Ну что за дело, поваренок на кухне.

– В камбузе, – машинально поправил товарища Ивица и замолчал. В самом деле, в подгорицком приюте книги собирались больше на приключенческую тематику, а не только богословские трактаты и наставления старцев. Видно, прежний директор, да и сам господин Крстич старались хоть немного да потакать вкусам отроков, с малолетства оторванных от семьи и принужденных искать утешения в чем-то ином, кроме компании себе подобных. Стивенсон, Сабатини, Буссенар, Верн, Лондон, Миклухо-Маклай и другие авторы представляли новых друзей. Ивица особенно любил героев двух последних – одиночек, ищущих испытания для тела и спокойствия для души. Трудностей и в его жизни хватало с избытком, а за чтением можно представить, как, пусть нелегко, пусть непросто, но можно преодолеть их все, одну за другой. Больше всего имелось книг о море, они же и больше всего приходились по душе: потому, наверное, что у самого Ивицы путешествия на пароходе, до войны, с родителями, оставались самыми приятными воспоминаниями.

Не сказать, что его мечтания исполнились ныне – «Хоуп» походил на другой приют, для тех, кто постарше. Он не знал, что в его ждет в Нантакете, не особо верил в лучшее, как наверное, и все здесь, но предложение капитана оставило холодный отпечаток в душе. Да и Борис воспротивился

– Не буду я тут годы корячиться ни за грош. Из Нантакета махну в Нью-Йорк или Бостон, там, поди, работу получше сыскать можно, чем паруса трясти да канаты плести, – и усмехнулся собственному каламбуру.

Перед склянками Хоуп собрал экипаж. Был бледен, кусал губы. Словно получил еще одно послание, новую газету. Может, и так.

– Война расползается, – зло бросил он в матросов, оглянулся на Стабба. Тот стоял подле, на шканцах, изредка касаясь помятой куртки Хоупа, под которой виделась застиранная рубаха и кое-как повязанный шейный платок. Точно успокаивал этими прикосновениями. Капитана бурлило. – Вся лохань Средиземного моря ей охвачена. Америка пока не в войне, но не так давно крупно вляпалась, может вляпаться повторно. Я не знаю, как отреагируют на наш флаг, – махнул на изодранную полосатую тряпку с кругом звезд в синем крыже, – в Баре мне уже высказали пару ласковых. Я бы мог поднять испанский, это судно когда-то носило королевский штандарт, но сейчас там республика, а за неправильный флаг в любом порту могут вломить. Особенно ныне, – и прервав собственное, какое-то детское недовольство, продолжил: – Мы идем в Оран. Но если и там… поспешим.

Пробурчав последние слова, круто развернулся и бухнул дверью каюты. До самого порта его почти никто не видел. Да и не до него было – на следующий вечер Ивица утащил две газеты по настоятельному требованию Горана, который должен был сам своими глазами все увидеть и во всем разобраться.

«Бутафория», – буркнул поначалу Горан, заполучив номера, английский давался ему с трудом. Проще всего Борису, но тот, как всегда, когда просили, заломался. Пришлось напомнить, кто главный. Не совсем номера, пояснил тот, подборка статей с такого по такой-то месяц, потому газета и толстая, на тридцать две полосы. Может, капитан увлекается фантастикой? – тут много чего непонятного написано, особенно про передвижные цистерны с пушками, ракетные бомбардировки и много чего еще. «На Верна похоже», – произнес Ивица несколько разочарованно. И вспомнил, как господин учитель рассказывал: в Северной Америке любят фантастику, у них даже журналы такие выходят. Совсем другой мир, вот увидите, говорил не раз он. Иштван разглядывал номера последним, долго листал, прежде чем вернуть, пробурчал: «Все может быть». И добавил: «Я, наверное, останусь», сделав ударение на слове «наверное», чтоб стало понятно, с кем он теперь. Тем более, следующую ночь вахтовать ему.

Иштван вернулся поутру сосредоточенней обычного, на лице написано, что хочет многим поделиться. Но только натура не позволяла, оставшись один, Иштван забылся непамятным сном, а после разыскал Ивицу. Слова давались с трудом.

– Странный прибор видел. Что-то вроде шара. Господин капитан его каждую полночь проверяет, мне Вилл, рулевой, сказал. Не компас, не астролябия, там деления от одного до одной к тремстам шестидесяти пяти по кругу, вот так: один, одна вторая, одна треть, четверть… На «Кодак» похоже, помнишь, у господина учителя… – Ивица невольно вздрогнул, Иштван немедля продолжил: – Сам посмотришь, скоро тебе стоять.

– На скольких сейчас стоит? – вдруг спросил он. Иштван замялся.

– Одна двадцать четвертая.

– Как ты думаешь, насчет газеты, это правда? – приятель пожал плечами, и оба замолчали, не умея подобрать нужных слов. Ивице хотелось еще посидеть, но не получилось, так и разошлись, думая об одном, да порознь. Спускаясь в трюм, он видел, как Иштван подошел к борту и долго вглядывался в море, будто надеялся увидеть стремительно приближавшийся берег – барк шел ходко, крепчавший ветер раздувал паруса, подгоняя судно. Вечером перешел в шквал, но приказа снимать паруса или хотя бы брасопить реи не поступило. Судно рвалось на юг, подгоняемое колючим ветром. Поздней ночью на горизонте показалась земля, «Хоуп» буквально ворвался в порт.

Суета, шум, гам, матросы загрохотали коваными башмаками по палубам, стремительно взлетали по вантам, травили гики, выбирали фок и грот: судно теряло ход, истошно визжа под напором безумствовавшего ветра, направляясь к самому дальнему пирсу – бетонной скале, одиноко белевшей в свете быстро развидняющегося неба. Пара минут, начался и закончился восход, выпущенное из темницы светило стремительно поднималось по небу, спеша в зенит. Перед высыпавшими на палубу мальчишками открылась картина полупустого порта, чей век или уже прошел, или еще не настал: величавые портальные краны, сгрудившись, позванивали, жалуясь на долгий простой. Капитан крикнул портовым на скверном французском, его едва поняли, но швартовы приняли, сходни подали, кто-то из начальства поднялся на борт, объяснился, польстившись на золото, незамедлительно согласился на все и принялся отдавать распоряжения. Хоуп развернулся и стал командовать своими, новая беготня, в которой задействованы оказались все, включая и Стабба: старпом ушел в трюм и там руководил разгрузкой. Ивица уже не выбирался с кухни: капитан пригласил отобедать начпорта, а тот взял и свою семью и помощников, собственно, она семьей и являлась, так что коку и его поваренкам работы прибавилось вчетверо.

Все ждали вечера. Хоуп уже предупредил новиков: без его команды никто борт не покидает, только вечером, как работы стихнут. Но за работой мало кто смотрел на дразнящей устойчивой надежностью берег, нет времени: матросы меняли марсели и стаксели, принимали и найтовали груз. Хоуп распорядился с ходу сменить часть бегучего такелажа, пока хозяин Орана столь щедр. Истертые центнеры пеньки отправили в трюм на размотку.

К вечеру, когда гости убрались, экипаж едва держался на ногах. Зато Хоуп выбил у начпорта две недели спокойной стоянки, надо осмотреть судно от бушприта до кормы, проверить, поправить. Всем будет время прогуляться.

Наутро Ивица понес завтрак в кают-компанию, долго искал газету, так и не нашел, позвал капитана и старпома, чьи комнаты находились по разные стороны офицерской столовой, не дозвался. Услышал только странные сдавленные стенания из каюты Хоупа, мелькнула мысль, может, ему плохо. С сердцем, может, что, как у покойной матушки. Игла впилась в мозг, Ивица, не постучавшись, ворвался в каюту и замер. Хоуп сидел на кровати, покачивая головой, закрытой ладонями и…. плакал? Паренек уж не знал, что ему и делать.

Капитан поднял осоловевшие красные глаза, лицо багровело пятнами.

– Стабб ушел, – глухо изрек он. Встряхнул головой и болезненно куснул губы. – Еще ночью ушел в город.

– Надолго?

– Насовсем. Если ушел, то насовсем. Как я без него, что я… ведь он один тут взрослым, он мне с самого Бостона, с чаепития, он для меня всё. Не знаю, почему, не знаю, не знаю, – несколько раз повторил он, позабывшись, потом снова поглядел на закаменевшего Ивицу. – Не понимаешь? И я сначала не понимал. Видишь ли, мальчик, я тут, на корабле, с десяти лет обитаю. Не знаю даже, сколько лет прошло, сколько стран, морей, сколько. Самого себя не знаю. Первое, что помню: очнулся посреди океана, вцепившимся намертво в крышку рундука, ко мне подплывала лодка и люди махали, ободряли. Потом подняли на борт. Этот вот. Тогда «Хоуп» именовался иначе, неважно как, потом, когда я стал старше, намного старше, и прежний капитан ушел, я назвал его так – не в честь себя, я ведь лаже имени своего не знаю, да что имени, рода. Говорил на английском, вот и назвал «Надеждой». А как еще? Только ей и жив, – он поднялся, – Когда капитан ушел, было очень тяжко. Одному, среди таких же как я, пацанов, набранных по всем углам мира. Стабб стал мне как отец, он мудрый человек, он…. Он все-таки ушел.

Хоуп приблизился к Ивице, оглядел его с высоты своего роста.

– Сэр, я могу…

– Можешь. Идем. Новобранцам пора на берег, – и положив руку на плечо, повел Ивицу к борту. Сжав крепко, паренек съежился от боли, но виду старался не подавать.

Хоуп приказал созвать новобранцев, при этом Ивицу так и не отпустил, вгляделся в девятерых, вставших нестройным рядом перед ним, пробормотал негромко: «Мал у меня экипаж», – а затем разрешил сойти.

Единогласное «ура!» сотрясло судно – мальчишеские ноги в неудобных, не в размер, башмаках сотрясли сходни. Мчались по одному, по два, едва не падая на бетон пирса, норовя поскорее добраться до твердой земли, ощутить, почувствовать ее, прикоснуться. Ивица рванулся также, но захват не ослабевал. Хоуп очнулся.

– Иди, что ж ты, – и несильно толкнул в спину. Он побежал, споткнулся и замер у самых сходен. Там, на берегу, происходило что-то немыслимое. Сошедшие с корабля, начали стремительно прибавлять годы, проведенные в странствии, в считанные минуты возвращая позабытые дорогой десятки лет. Или не успевая потратить. Как Горан, что едва успел осмотреться по сторонам, как немедля истаял горсткой пепла, развеянного по ветру. Ивица будто услышал голос, прошелестевший в голове: взят вместе с Крстичами у Скадарского озера, погиб при попытке бежать. Еще один скончался в фильтрационном лагере от холеры. Другой, чуть позже, забит чернорубашечниками…

Невозможно оторвать взгляда, невозможно и смотреть. Ивица оглох и ослеп, не видел и не слышал. И нового захвата за плечо не почувствовал.

– Назад! – заорал Хоуп, что было сил. – Все на борт!

Подростки не успевали стареть. Двадцать лет, двадцать пять. Кто-то поехал освобождать Корфу, кто-то отправился на помощь республике в Испанию. Господин учитель воспитал достойных людей, свято верящих в идеалы братства и справедливости. Теперь за убеждения учителя им всем приходилось расплачиваться.

Борис и Иштван бросились к барку последними, кто еще оставался на пустынном пирсе. Иштван переселился в Венгрию, пытаясь хоть там найти родные корни. Его, убежденного коммуниста, сдали властям, обвинив в мятеже; по приказу регента Хорти Иштвана и еще двадцать сторонников расстреляли. Борис, единственный, кто обрел семью, переехал в Скопье, обзавелся собственным делом. После убийства усташами и болгарскими нацистами короля Александра Первого попал в сербский список как предатель своего народа; тяжело ранен во время погромов, а через три дня…

– Быстрее же, быстрее!

Борис споткнулся на последней ступеньке, грохнулся на пол барка, пятная его кровью. Ивица бросился к приятелю, нагнулся, пытаясь проверить пульс, щупая, но находя лишь тишину.

– Корабль Красного креста не дошел до Бара, – произнес Хоуп. – не то наткнулся на скалы, не то австрийцы потопили. Меня по дороге приняли за него, сообщили, я должен принять сирот и отвезти в Нантакет. Мне говорили о семидесяти, видимо, отпустили не всех. А раз так… мне нужен был экипаж. Первый раз останавливался во время войны, представить не мог, что она настолько затянется и затянет вас всех в жернова.

Борис вдруг резко поднял голову, Ивица даже отскочил в изумлении. Встряхнулся, поднимаясь на ноги – живой, невредимый. В чуждой одежде с чужой жизнью за плечами. И там, где никак не должен оказаться.

– Мне что, привиделось? – Хоуп кивнул.

– Ты умер и попал сюда. Я был должен отвезти тебя в Нантакет, но теперь ты точно преставишься, если сойдешь с барка. Тебе повезло, что успел подняться на борт до начала тридцать девятого.

– Значит, и газета, и что там Иштван наговорил про астролябию или как там…, – он вздрогнул всем телом, – говорил, все это… – Хоуп закивал.

– Я даже не знаю, сколько мне лет по времени судна. Двадцать, вряд ли больше. Последний раз я сходил с барка… задолго до Стабба и бостонского чаепития, – он наконец разжал руку на плече Ивицы. – Не будем ждать. Запасов много, денег на судне всегда найдется, так уж оно устроено, а куда плыть, узнаем из газет. Думаю, нам не стоит навещать Европу раньше, чем лет через пятьдесят. Но я надеюсь, вы будете отличной командой. Ведь я видел ваши жизни, – он замолчал, а затем, обернувшись, отдал сигнал к отплытию. Слова потонули в грохоте ботинок, эхом прозвучавшим над блеклыми от жары пустынными небесами.

К вечеру барк покинул акваторию Орана, а через несколько дней вышел в Атлантический океан.

Один из них

Мне снятся удивительные сны. Каждую ночь. Два с половиной года. Будь я писателем, я обрел бы неисчерпаемый источник вдохновения.

Но я коммерсант. И оттого мне становится жаль, что этот дар достался человеку неспособному передать его необычайную мощь и величие. Порой невыносимо жуткие, до мурашек по коже и учащенного сердцебиения, порой сладостно соблазнительные, порой захватывающие, видения приходят мне, стоит только голове успокоиться на подушке, а глазам закрыться, ощутив сладкую дрему.

Я просыпаюсь во власти увиденного. Но в суете рабочего дня краски снов блекнут и выцветают. И встречая объятия нового сна, я лишь мельком могу вспомнить о сне предшествующем.

Прежде я не знал ничего подобного. До переезда в Спасопрокопьевск лишь бледные тени нынешних видений, те, что обыкновенно люди именуют снами, посещали меня. Тусклые копии, как не похожи они на великолепные полотна, что неторопливо, с истинным величием ныне раскрываются предо мной в звездной тиши.

Я не хочу вспоминать то время. Ведь куда важнее настоящее.

В Спасопрокопьевск я прибыл из Москвы, убедившись в том, что все возможные дела в первопрестольной завершены окончательно и бесповоротно. С городом, в котором я родился и вырос, в котором родились мои родители, деды и прадеды, меня уже ничего не связывало. И причина не только и не столько в неудачах, свалившихся на меня, – да и разве на меня одного? – после августа девяносто восьмого. Год я сосредоточенно пытался выкарабкаться из тонущей лодки, но после того, как… нет, это слишком личное.

Недолго думая, я собрался и отправился в путь. Почему Спасопрокопьевск? – тоже случайность или опять-таки судьба подарила мне телевизионный сюжет об истории этого древнего города, о его жизни простой и неспешной, о нравах и обычаях нынешних обитателей его, мало изменившихся с давних времен и потому так не похожих на суетных и задерганных москвичей? На этот вопрос нет ответа.

Поначалу я хотел дать себе отдохнуть, присмотреться к городу, свыкнуться с его ритмом жизни. Но как-то незаметно, исподволь, Спасопрокопьевск втянул меня в неторопливое свое течение, и я, поддавшись ему, поплыл. Оставшиеся на счетах деньги потратил на покупку маленького предприятия и на долгосрочную аренду доходного дома начала девятнадцатого века, на первом этаже которого размещалась контора моей новообретенной промысловой фактории.

И вот тут я снова спрашиваю себя. Что было раньше: подспудное желание оказаться в комнатах старинного особняка за прошедшие полтораста лет существования не утративших и йоты прежнего очарования или жажда с выгодой развернуть дело, которое обитатели конторы по простоте душевной никак не могли сдвинуть с мертвой точки?

Теперь это неважно. Я взял управление в свои руки, наладил необходимые связи…. Но первым делом вселился в дом.

Особняк был выстроен в стиле классической помещичьей усадьбы. Двухэтажное светло-желтое здание с потрескавшимся фронтоном, рельеф который изображал герб древнего города, основанного на месте поселения древлян почти тысячу лет назад, и четыре ионические колонны с балюстрадой меж ними. Ощущение полной оторванности дома от цивилизации, на которую усердно напирал архитектор, усиливал и запущенный городской парк, отделенный от здания лишь узкой пешеходной дорожкой, по которой вечерами прогуливались одинокие влюбленные пары. Действительно, точно заброшенное дворянское гнездо. Лишь раз увидев дом, я понял, что не в силах избежать его древней волшбы.

Доходному дому повезло в жизни. Все отпущенное ему историей время, вплоть до тысяча девятьсот восьмидесятого года, когда его вывели в нежилой фонд, он добросовестно выполнял взятые на себя функции жилья для обеспеченных персон, почти не пустовал и всегда вовремя ремонтировался. Четыре квартиры его: две пятикомнатные на верхнем этаже и две четырехкомнатные на нижнем (и это не считая комнат прислуги) до революции принадлежали уездному купечеству, после девятнадцатого года, когда в Спасопрокопьевске утвердилась Советская власть, отошли в ведение руководства одного из наркоматов и оставались на его балансе вплоть до приснопамятного тридцать седьмого. Что случилось в ту роковую годину, я думаю, нет нужды рассказывать. В сорок шестом дом был отдан высшему командному составу, вернувшемуся из побежденного Берлина, затем тихо перешел их детям. И окончательно опустел лишь двадцать лет назад.

Когда я вселялся в особняк, он был все так же, как раньше, крепок и не нуждался в ремонте, разве что в косметическом. И пока рабочие заново красили здание и меняли кровлю, я торопился обжить выбранную квартиру на верхнем этаже слева, как раз над швейцарской – в ней уже поселился сторож с супругой. Соседнюю квартиру занимала контора предприятия, противоположная отошла под склад. И только апартаменты напротив моих оставались пусты.

Первый день я бродил по дому как экскурсант, веря и не веря в свою удачу. В то, что дом этот, пусть и на оговоренный договором срок, но все-таки принадлежит мне. Я разглядывал богатую лепнину потолков и старинные люстры, верой и правдой служившие многим поколениям жильцов. Часть мебели оставалась в пустовавшем доме с прошлых времен: в комнатах я встречал типовые конторские шкафы, мирно соседствующие с дряхлыми креслами фирмы «Чиппендейл», журнальные столики сделанные по моде советского авангарда и репродукции Бёклина и Сарьяна на стенах. Остались и вывезенные из Германии побрякушки и сувениры, сохранилась посуда, изготовленная Кузнецовым, и витые подсвечники местной артели «Красный чеканщик».

Все доставшееся мне богатство я перетащил к себе. И как ребенок любовался ими, перекладывая и переставляя с места на место в пустой квартире. Я торопился поселиться в доме, освоиться в нем, стать в ряд людей, что почти без перерыва на протяжении полутораста лет занимали эти помещения – стать одним из их числа.

Сон, приснившийся мне на новом месте в день окончательного вселения, я помню до сих пор.

Я бродил по бесконечным галереям, спускался по мраморным лестницам, подобным той, что вела на второй этаж, любовался игрой прохладных струй фонтанов, слыша в отдалении нежные звуки флейты и вторящую ей мандолину. Я знал, что этот бескрайний дом принадлежит мне, знал, но отчего-то сомневался в безоговорочности своих прав на эти владения. И, странное дело, неуверенность моя подтверждалась с каждым шагом. Я спускался по лестницам, шел по коридорам, но никак не мог выйти из дома в благоуханный сад, виденный мной в окна. Я дергал за ручки дверей комнат, всех, что попадались мне на пути, но ни одна не отворилась мне. Я шел, будучи уверенным в цели путешествия, но обнаружил внезапно, что позабыл ее.

И в миг, когда окончательно заблудился, увидел странного старика. Он облаченный в дорогой шелковый халат, расшитый перетекающими друг в друга изысканными узорами, молча сидел подле маленького фонтанчика для питья. Когда я приблизился, заговорил.

– Теперь ты стал хозяином дома. Прежний ушел за грань бытия, ты ему замена. Ведь место хозяина не должно пустовать. Стоит одному из вас уйти, тотчас же на его место подбирается новый, и сделать это предстоит до захода солнца. Иначе ночь станет единственным его властителем, – старик обернулся, оглядывая дом, – покуда время не утратит свою сущность. Или покуда не устанет считать прожитые тысячелетия дом.

Я жил немало, – продолжал старик, – но все равно не знаю времен, когда дом был бы иным, нежели сейчас. Он явился миру так давно, что сам не может вспомнить и счесть свои годы. И вас… я часто задаюсь этим вопросом… наверное, всех вас тоже не сможет вспомнить и счесть. Но ведь точный счет не имеет значения. Важно лишь само присутствие. А все остальное… смотри!

С этими словами он раскрыл книгу, лежащую на коленях. Только в эту минуту я заметил тяжелый фолиант, украшенный переливающимися камнями, вправленными в кованое серебро обложки. Узоры текли, охватывая камни, а те в ответ вспыхивали разноцветьем изумрудов и сапфиров.

Книга раскрылась примерно на середине. От толстых страниц, испещренных непонятными значками, мелкими, как рассыпанное маковое зерно, исходил пряный запах. Старик провел над ними рукой, и страницы очистились от шелухи слов. И осветились изнутри.

Сноп света рванулся вверх идеально ровной колонной. А в нем, выпорхнув из ниоткуда, заискрились, затрепетали неведомые создания. Крохотные человечки в разноцветных одеждах с серебряными крылышками за спиной, звенящими, точно колокольчики, спеша, порхали в неземном свете, то устремляясь вниз, то спеша вверх, ни на минуту не прекращая своего танца.

Они жили считанные мгновения. А прожив их, исчезали, сгорали в пламенном столпе, и хрустальный стрекот крылышек замолкал на миг, чтобы через миг послышаться снова – уже у другого, рожденного светом, живущего светом и умирающего от света.

И танец их все не прекращался. Они спешили исполнить его, бесконечно торопясь, случалось, я видел как мучительное напряжение пробивалось на их крошечных лицах, слышал тяжелые вздохи печали и ощущал возгласы радости. И все смотрел, не в силах оторвать взгляд, и пытался постигнуть, понимают ли они, эти удивительные создания, что в следующее мгновение их не станет, что сияющий столп поглотит их с тем же космическим равнодушием, с каким дарит им жизни. Да успевают ли они постигнуть свою жизнь, успевают ли понять, что это – их рождение, полет и гибель снопом рассыпающихся искр, совсем рядом от лица своего создателя, который, так же, как и я, не отрываясь, следит за бесконечными танцами в снопе света, и слабая улыбка трогает уголки его бледных губ?…

Я живу в доме немного меньше других его обитателей. Но, странное дело, они никогда не видели снов, подобных моим. Ни старик сторож, каждый третий день выходящий на дежурство, ни его жена, любезно согласившаяся наводить порядок в моих комнатах, ни их сын, работающий на моем предприятии бухгалтером и навещающий отца в его неспокойные ревматические дни. Я расспрашивал их между делом о здоровье и в ответ выслушивал пространные объяснения застарелых болезней, больше всего винился плохой климат и как ни странно, сам дом.

– Слишком много здесь людей жило, – говорила Лидия Тимофеевна, перебивая шум работавшего пылесоса, – слишком много печалей и горестей оставили они нам в наследство. А хоть и богатые, поди, тоже люди и тоже свое, особенное, несчастье имели. Вот оно и складывается: одно с другим. Неужто вы сами этого не чувствуете?

– Старый дом, – убеждал меня ее супруг. – В старости все дело. Мы, старики, к этому чувствительны, как говорится, рыбак рыбака. Не зря его в нежилой фонд перевели.

– Геопатогенная зона, – серьезно заявлял их сын, Лев Игоревич. – Не учли в свое время, что на разломе строили, а может, просто не знали. Вам ничего, а моим старикам худо. Да и я стал чувствовать; вот поживете с мое – тоже почуете, как земля шевелится.

Но уезжать с насиженного места старики Артемьевы не спешили. И с домом свыклись, и возвращаться в коммуналку, где и без геопатогенных зон худое житье, не хотели.

Послушав их рассказы, я и сам уже стал признавать, что, скорее всего, все дело в моем, пока на жалующемся на хронические хворости, организме. А еще, наверное, и в удаленности моих комнат от земли на добрых четыре метра, – быть может, тяжелые межэтажные перекрытия гасят негативную энергию, благоприятно воздействуя на верхнего жильца. Или существует и еще что-то между швейцарской и квартирой номер три, о чем ни я, ни мои соседи, не имеем ни малейшего понятия? Ведь должна же быть все объясняющая причина появления моих удивительных снов. И то, что находится она в самом доме, у меня не возникало сомнений.

В один яркий воскресный день, перед первой майской грозой, когда Игорь Станиславович, предчувствуя приближающееся ненастье, занедужил, сын, как обычно, приехал навестить его. Но на сей раз, визит его был несколько странен. Я нашел Льва Игоревича бродящим по первому этажу со странными Г-образными кусками проволоки, которые он держал в вытянутых руках. Лидия Тимофеевна следовала за сыном неотступно и делала какие-то пометки в записной книжке.

– Ищем ареал распространения аномалии, – охотно пояснил бухгалтер, поздоровавшись и прося разрешения пройти и по моей квартире. – Давно бы этим следовало заняться, да только сегодня руки дошли. Видите, как проводки дергаются? Смотрите… нет, это не руки трясутся…. Да вы сами возьмите и убедитесь…. Я уже выяснил, разлом наискось через дом проходит, вот так, – и он показал мне план, вычерченный в записной книжке. Жирная черта наискось пересекала угол швейцарской и уходила к противоположной стене дома. – На этой линии лоза прямо заходится. Попробуйте.

Я пробовать не стал, но внимательно следил за действиями Льва Игоревича и в итоге был вынужден признать, что это не мистификация. А бухгалтер, продолжая исследования, попутно рассказывал о своем увлечении:

– Я лозоходец опытный. Еще когда в Казахстане работал, в Акмолинске, на спор воду искал. И мог отличить, по поведению лозы, залегающие линзы пресной воды от соленой. Только там другая метода.

Он с удовольствием начал объяснять различия, но я слушал его невнимательно. Дело в том, что вычерченная Лидией Тимофеевной жирная линия, проходила аккурат через мою спальню. И хотя бухгалтер так и не решился зайти в нее, просто прошелся вдоль моего крыла по коридору, его доказательства меня встревожили. И чем больше я выспрашивал у него об опыте работы с лозой, тем более проникался беспокойством. Все же решил попробовать сам, и когда в моей руке лоза вздрогнула, не сомневался более. И вечером передвинул кровать к другой стене – от греха подальше.

Однако ночь прошла на удивление спокойно, а утром над городом пронеслась долгожданная гроза. Воздух заполнился озоном, посвежел, и всем сразу полегчало.

Бухгалтер подтвердил, что «с утра сегодня куда тише».

– Гроза еще повлияла. Земной электромагнетизм, – поспешил с объяснениями сторож, как по волшебству обретя прежнюю свободу передвижений. – Какая в нем сила, это себе представить немыслимо. Один разряд молнии – десятки миллионов вольт, а сколько их за прошедшие полчаса было. Вот и считайте сами, какой конденсатор разрядился.

– А мы свою обуздать не научимся. Да от одной грозы весь Спасопрокопьевск мог бы год бесплатно лампочки жечь.– вскользь заметил его сын. Помолчал немного, разглядывая лозу, которую все еще держал в руках и, наконец, глухо произнес: – Собственную планету до сих пор не знаем. Шутка ли, на Луне побывало в шесть раз больше народу, чем в Марианской впадине. Что, до Луны добраться проще? Вот и тут в точности та же ситуация. Я хожу по дому с устройством, которому десять тысяч лет, будто сложно составить карту на основе аэрокосмической съемки и не лепить дома, где попало. Я не про этот говорю. В том муравейнике, где нам с женой три года назад дали квартиру, уже стены трещат, и асфальт вокруг волнами, хотя каждую весну кладут. И это не дефект конструкции, просто дом выстроили на могильнике.

Лев Игоревич убрал лозу и обратился непосредственно ко мне.

– Я бы хотел завтра одного человека привести, для консультации. Если вы не будете против, конечно, – я покачал головой, и он продолжил: – Вячеслав Соломонович человек опытный в таких делах, он, в свое время, моим учителем был. На лозоходстве собаку съел.

– Граф вегетарианец, – усмехнулся его отец. – Вот только я в толк не возьму, зачем он тебе понадобился?

Этот вопрос оказал какое-то странное воздействие на бухгалтера. Лев Игоревич неожиданно замялся, забормотал что-то об отсутствии практики, о неучтенных возможностях и нехотя заметил:

– Разлом уж больно странный. За пределами дома я его не нахожу.

Отец с сыном немедленно заспорили о строении литосферных плит и их геоморфологическом составе, о точках прорыва, вроде того, что образовал Гавайи; по тому, сколь активно они обсуждали эту тему, спор возникал не впервые. Я обернулся к Лидии Тимофеевне:

– Ваш супруг назвал завтрашнего гостя графом, – я запнулся на мгновение. – Что он имел в виду?

– Титул, разумеется, что ж еще. Вячеслав Соломонович из рода Воронцовых происходит, удивительно, что за ним в свое время не пришли. Да он вам сам с удовольствием расскажет обо всех перипетиях фамилии, только попросите старика.

Граф прибыл сразу после завтрака. Лев Игоревич доставил его на своем потрепанном «Москвиче» и сразу провел в швейцарскую, где гостя поджидал и я. Нас представили.

Вячеславу Соломоновичу перевалило за девяносто, однако, по его стройной, худощавой фигуре и решительной походке, с какой он вошел в комнаты, этого никак нельзя сказать было. Держался он просто и с достоинством, ходил, не прибегая к помощи трости, точно прожитые годы никак не осмеливались взять над ним власть. Пожатие, коим граф поприветствовал меня, оставалось крепким и уверенным как, верно, в давно минувшие годы. С графом прибыл и небольшой чемоданчик, в котором хранилась замысловатая металлическая рамка, несколько коробочек, самого загадочного назначения и чертежные принадлежности. С привезенной медной конструкцией по дому ходил бухгалтер, граф только наблюдал за его действиями из парадной да изредка задавал вопросы, на которые Лев Игоревич отвечал односложно: да или нет. Все полученные показания по-прежнему заносились в книжицу Лидией Тимофеевной, как и в прошлый раз неотступно следовавшей за сыном.

Когда все замеры были сделаны, Вячеслав Соломонович подошел ко мне и, неловко обернувшись через плечо, произнес:

– Молодой человек, я хотел бы просить вас подняться наверх. У меня к вам имеется разговор.

И он прошел к парадной лестнице, не оборачиваясь, в полной уверенности, что я последую за ним. Одолев пролет, он остановился на мгновение, поджидая меня, как робкого гостя, мнущегося у порога. Граф сделал нетерпеливый жест рукой, я невольно заторопился.

– Судя по всему, – медленно заговорил Вячеслав Соломонович, добравшись до второго этажа и восстанавливая дыхание, – имеющее место быть явление, никак не связано с земной активностью. Я осмеливаюсь предположить, что речь может идти либо о конструктивных особенностях здания, выстроенного не совсем удачно, либо…

Он замолчал и торопливо прошествовал в мою квартиру.

– Вот план и вот график, – произнес граф, достав из внутреннего кармана потертого пиджака листок записной книжки с чертежами Лидии Тимофеевны. Худой палец уперся в косую черту, пересекавшую план. Под ней, как вид сбоку, была изображена высокая синусоида, пик которой приходился как раз на мою спальню, – куда граф и привел меня. – График изображает интенсивность обнаруженной Львом Игоревичем аномалии. При этом на первом этаже излучение несколько слабее, нежели на вашем.

Я несколько растерянно огляделся, неожиданно ощутив давно позабытое чувство незнакомости окружающей обстановки. И заметил, что Вячеслав Соломонович все это время пристально разглядывает меня.

– Вы понимаете, что я хочу сказать? Тогда слушайте внимательно. Я более чем уверен, что встреченная в доме аномалия, как и любой феномен подобного рода, может объясняться только лишь двумя причинами, а именно: дефектом конструкции здания, либо инородным включением. И мнится мне, что последнее наиболее вероятно.

Я нерешительно кивнул, по-прежнему глядя то в план, то на стену дома, через которую проходила невидимая в реальности жирная косая черта.

– Я не без оснований полагаю: в стене находится какая-то гадость, которой вы, молодой человек, по молодости лет еще можете с успехом противопоставлять свое душевное здоровье и жизненную энергию. Мои пожилые друзья, увы, сделать этого уже не могут. Да и ваших сил надолго не хватит. Вы в каком году в этот дом переехали?

Услышав ответ, он вздохнул:

– Скажите, вас кошмары не мучают?

– Нет, напротив. Я никогда еще не спал так хорошо, как сейчас.

– Видимо, это не более, чем ваша защитная реакция, – безапелляционно произнес граф. – И вы надеетесь, что эти благостные сны – всерьез и надолго? – не дождавшись моего ответа, он подвел неутешительный итог. – Вряд ли вас хватит более чем на год, не мне судить об изношенности вашего организма, это сделают врачи… потом, когда вы к ним обратитесь…. Но, по моему глубокому убеждению, было бы проще не бесцельно изучать построенные графики, а, по возможности скорее, докопаться до истоков. Лучше сегодня же. Если вы ничего не имеете против.

Он посмотрел на меня. Я отвел взгляд. Подошел к окну и настежь распахнул его. В спальню со свежим ветром, омытым новой ночной грозой, ворвались терпкие запахи молодой тополиной листвы из парка и нежный аромат сирени. Неумолчный птичий гомон заполнил тишину комнат. Я вздохнул полной грудью влетевший ветер, и мои колебания подошли к концу.

– Так что же вы решили? – поторопил меня граф. Вместо ответа я просто кивнул.

Через несколько минут в спальне появился старенький металлоискатель, предусмотрительно захваченный Вячеславом Соломоновичем и до поры до времени лежащий в багажнике «Москвича». Пользоваться пудовым прибором, более напоминавшим полотер, пришлось мне: сам же граф незамедлительно вытолкал всех со второго этажа, едва чета Артемьевых появилась на пороге квартиры.

– Еще неизвестно, что мы тут накопаем, – неприятно произнес он. И, повернувшись ко мне, добавил. – А вы не отвлекайтесь, молодой человек, ваше внимание нам ой как понадобится.

Металлоискатель неожиданно взвыл так, что я поспешил снять наушники. Осторожно поднес «полотер» к стене, подняв чуть выше – звук стал громче и пронзительней.

– Значит, здесь, – граф начертил карандашом ровный круг на белых алжирских обоях, наклеенных в прошлом месяце. – Снимайте Бёклина, будем разбираться. Символично, что вы повесили на стену именно «Остров мертвых», может, почувствовали что.

Я промолчал, с сожалением глядя, как Вячеслав Соломонович ножичком оголяет темно-красное пятно кладки, постепенно разросшееся до размеров футбольного мяча. В одном месте кирпичи не были скреплены раствором. Впрочем, щель была незаметна, так что я – в отличие от графа – не сразу обратил на нее внимание. Вячеслав Соломонович принялся расшатывать первый кирпич, я очнулся и пришел на помощь. Через несколько минут четыре кирпича были удалены. В отверстие потянуло влагой, – кладка закрывала отверстие воздуховода.

Я запустил обе руки внутрь и зашарил в отверстии, сам себе загораживая свет. Впрочем, совсем недолго, пока руки мои, заскользив по влажным кирпичам, не наткнулись на нечто, перегородившее ствол воздуховода. Тяжелый предмет, вытаскивая его на свет, я едва не выронил эту штуку. Но воображение не успело разыграться: металл царапнул о стену, предмет был извлечен.

Скорее шкатулка, чем сундучок, успел подумать я, оценивая размеры находки. И тут же услышал позади себя не то полузадушенный вскрик, не то всхлип. Мгновенно обернулся.

На графа было жутко смотреть. Лицо побелело, цветом став схожим с благообразной сединой волос, и лишь на щеках появились нездоровые багровые пятна. Вскрикнув, он отшатнулся, едва не упав со стула, и все продолжал крениться дальше от находки, не осознавая, видимо, этого, дальше к стене. И только руками взволнованно хватал воздух, пытаясь зацепиться за него.

Вячеслав Соломонович был на грани обморока. Я бухнул шкатулку на письменный стол у окна и бросился к графу. Едва подбежал, как он немедленно вцепился в меня, но как-то неуверенно, некрепко, пальцы скользили по рукаву. А губы все шептали неслышимое.

Я поспешил ослабить широкий узел галстука и расстегнул ворот рубашки. В ее кармане находился блистр с капсулами нитроглицерина. Вячеслав Соломонович пытался раскусить капсулу, зубы беспомощно стучали. Я бросился к шкафчику за уксусом, там же лежал мобильный – врача следовало вызвать незамедлительно.

Но граф не дал мне этого сделать. Увидев, как я метнулся к двери, он из последних сил замахал рукой, с трудом выдавив из себя «ни в коем случае», а затем произнес странное слово, заставившее меня остановиться.

– «Асмаранд», – сказал Вячеслав Соломонович.

Я все же дал ему понюхать уксус. Граф медленно приходил в себя. Как только он почувствовал улучшение, первыми делом произнес:

– Очень прошу вас, обо всем, что здесь было ни полслова Артемьевым. Скажите что-нибудь о найденном контейнере ртути, о радиации, о чем угодно, только не об этом. – Он махнул рукой в сторону шкатулки, так что я невольно перевел на нее взгляд. Да так и замер.

Ничего подобного ранее видеть мне не доводилось. Небольшая, но тяжелая шкатулка имела размеры кляссера: в ладонь толщиной. Поверхность ее буквально искрилась, даже годы пребывания в воздуховоде нисколько не повредили ей, серебро отливало в лучах солнца, дробясь чеканкой на мелкие сполохи. Крышку украшали самоцветы, вправленные в благородный металл. Центр занимал большой, карат в пятьдесят, алый рубин, жаром пылавший в свете разгорающегося дня. Вокруг него во все стороны веером расходились камни, тускнеющие по мере удаления от рубина: благородная шпинель, тускло мерцавший хризоберилл, подернутый изнутри тонким налетом гари. А по самым краям широким кругом располагались темные, почти непрозрачные пиропы, подобные золе, сквозь которую два теплятся отблески угасающего костра. Чеканка, окольцовывавшая каждый камень, расходилась и собиралась причудливыми узорами, плавно текущими к краям шкатулки, и заканчивающаяся изысканной бахромой окантовки. Похожие виньетки шли и по бокам шкатулки.

Мне пришло в голову, что узоры эти могут быть письменами. Я приблизился, пытаясь хотя бы определить язык, на котором они могли быть написаны. Может, разгадка находится внутри? Я подергал язычок, непонятно как державший крышку шкатулки наглухо запечатанной, однако, усилиям моим он не поддался. Я попытался еще раз, нажав, как следует.

– Немедленно перестаньте! – послышался резкий голос графа. Вячеслав Соломонович с усилием поднялся со стула. – Вы соображаете, что творите?

Я обернулся, непонимающе глядя на графа.

– Отойдите от нее! и не дотрагивайтесь более. Вы понятия не имеете о том, что перед вами… – при этих словах граф снова побледнел, но взял себя в руки и уже обычным голосом продолжил: – Окажите любезность, принесите из швейцарской мой чемодан. Мы с вами – ведь у вас есть машина? – увезем эту находку ко мне, от греха подальше.

Я принес чемодан. Моим соседям по дому не терпелось вызнать, докопались ли мы до причины аномалии и, если так оно и есть, в чем эта причина заключается. В ответ на все расспросы я принялся нескладно бормотать какую-то чепуху о радиационной опасности, исходившей от обнаруженного нами в стене контейнера, который удалось благополучно извлечь, и теперь осталось только доставить в службу радиационного контроля. Нелепая история эта, ничего толком не объяснив, лишь подстегнула воображение. Лев Игоревич тут же пожелал сбегать за дозиметром, промерить остаточный уровень радиации, а заодно и помочь довести опасную находку. Мне с большим трудом удалось удержать бухгалтера в состоянии бездеятельности, невыносимой для его натуры. Едва закрыв дверь швейцарской, я пулей взлетел по лестнице.

К моему приходу граф аккуратно завернул шкатулку в газету, а картина Беклина вернул на прежнее место. О случившемся напоминало лишь кирпичное пятно, неприятно выделяющееся на фоне белоснежных обоев. Перед уходом, я задержался ненадолго, передвинув шкаф, закрыл пятно. Мы спустились, по дороге мне пришлось продемонстрировать потяжелевший чемодан, в котором и находился источник опасности. Не думаю, правда, что демонстрация успокоила семью Артемьевых, – Лев Игоревич не вытерпел и поспешил домой за обещанным дозиметром. Покинули старый дом и мы, устремившись на окраину города.

– Усаживайтесь поудобнее, молодой человек, история длинная. Окруженная ореолом легенд и преданий, в которые вам все же придется поверить, ведь первооснову их вы видите пред собой. Если не откажетесь, я предложу вам чаю с пряниками, чай свежий, «Эрл грей»…. А какой, вы думали, будет еще у старого графа?

Я улыбнулся, с интересом оглядываясь, покуда Вячеслав Соломонович хлопотал у плиты. Старик жил один в маленькой квартирке ветхого кирпичного барака довоенной еще постройки без телефона и с удобствами в конце коридора. Все пространство квартиры полнилось ветхими книгами и потрепанными журналами двух прошлых веков, – Вячеслав Соломонович всю жизнь проработал в архивах, и работа эта была для него жизненной страстью. Как раз над моей головой находилась полка с экземплярами «Нивы» и «Ежемесячного приложения» за девятьсот второй год. Пока граф заваривал свой «графский» чай, я вынул одно из приложений и любовался именами его авторов.

Носик чайника негромко стукнулся о чашку, я вздрогнул.

– Наша семья очень долго выписывала «Ниву», вплоть до ее закрытия. Та репродукция Беклина, что висит в вашей спальне – одно из бесплатных приложений к журналу.

Вячеслав Соломонович налил чаю и, присев на стул напротив, принялся за долгий рассказ. А я невольно скосил глаза на шкатулку, лежащую на подоконнике: граф пока не решил, где ей место.

– В этом ковчежце, молодой человек, – голос Вячеслава Соломоновича зазвучал торжественно, – и я ни на йоту не сомневаюсь в своих словах, находятся пергаментные листы легендарной книги древности, именуемой «Асмаранд». В свое время я немало лет посвятил изучению мифологии доисламского Ирана. Книга, что находится внутри, бесценна, ведь этим текстам более двух с половиной тысяч лет. Согласно одной из легенд, письмена, составившие «Асмаранд», написал, – скорее всего, на авестийском языке – сам великий пророк Заратуштра. И хотя и он, и его последователи безвозвратно ушли в прошлое, все же редкие огоньки оставленной им веры еще тлеют в затерянных селениях Гуджарата. Но редко кто из нынешних приверженцев некогда могучей религии огнепоклонников знает об этой книге. Существование самого Заратуштры ставится под сомнение, что говорить о книгах, приписываемых ему.

Вячеслав Соломонович помолчал и продолжил.

– Но в существование «Асмаранда» теперь нет причин не верить. Легенда рассказывает, что в этой книге собраны истории появления на свет, культовые обращения, способы вызывания и, самое главное, подлинные имена всех духов и демонов, что встретились пророку во дни его искушения. Только вызнав их истинные поименования и, таким образом, познав их сущность, Заратуштра смог бежать плена князя демонов, которого называл Анхро-Майнью, что означало – «дух тьмы». Ведь знание подлинного имени врага дает вооружает вдвойне. Но и оно не спасло пророка от гибели. Заратуштра все же был побежден. Однако, убив пророка, те не нашли заветных письмен, – Заратуштра уже отдал их своему покровителю и последователю царю Бактрии Виштаспе.

Эту легенду об «Асмаранде» я прочел в труде «Могила Заратуштры» позабытого ныне иранского суфия тюркского происхождения Кямран-бея, жившего в одиннадцатом веке, известного собирателя преданий. Сопоставляя их с трудами мудрецов ушедших эпох, суфий надеялся постичь истинную картину ушедшего в небытие мира, и кто знает, удалось ли ему это. В книге Кямран-бея рассказан и дальнейший путь «Асмаранда» через века и народы. Праведный царь Виштаспа принадлежал легендарной династии Кейянидов, долгие годы правивших Бактрией. Последние цари ее – Дараб и Дар – отвернулись от религии предков и стали поклоняться тем самым духам и демонам, с которыми бились их пращуры, от которых некогда спас «Асмаранд» сам Виштаспа. Человеческие жертвоприношения в те времена стали самым обыденным делом. Походы против последователей пророка не прекращались. Бактрия погрузилась во тьму и хаос. А вскоре была завоевана Ахеменидами.

Надо отдать должное завоевателям: сразу после казни царя Дара, нечестивые культы были строжайше запрещены, оскверненные храмы очищены от идолов, а Заратуштра вновь стал почитаем верховной властью. Однако, окончательно выжить сторонников князя тьмы не удавалось, и тогда царь Ксеркс предпринял решающий поход. Остатки воинств были изгнаны из страны, храмы и капища уничтожены, а жрецы культов сожжены. С той поры даже само упоминание о царях Даре и Дарабе были запрещены под страхом смерти.

Но Бактрии это принесло лишь временное успокоение. «Асмаранд» в то время был утерян или похищен, и едва не каждый год границы государства осаждали орды диких племен Йаджудж и Маджудж, в чьи пределы бежало разбитое воинство Анхро-Майнью.

Долгожданное освобождение наступило лишь с приходом к власти царя Искандара, у нас именуемого Александром Македонским. Согласно преданию, покорив Бактрию, Искандар предпринял поход против племен Йаджудж и Маджудж, наголову разбил их скопища, а остатки прогнал в безлюдную пустыню на краю света. А дабы не возвращались они никогда, построил на месте выхода из нее великий вал, высотой до половины неба. С той поры каждую ночь запертые в пустыне кочевники роют подкоп под вал, но каждое утро песок заваливает все сделанное за ночь. Лишь в конце времен, когда поднявшееся море смоет великий вал, смогут выбраться они из пустыни, а как выберутся и выпьют воду, преграждавшую им путь, снова, ведомые духами и демонами, ринутся, сокрушая государства, изничтожая народы, в неутолимой жажде мести за века заточения.

Построив вал, Искандар же принялся за поиски «Асмаранда». Знал он, что сам Анхро-Майнью был бессилен причинить ей вред, ибо написана она была на освященных соком божественного растения хаомы пергаментных листах. Но удалось ему это лишь в самом конце своего царствования.

Когда увидел Искандар листы «Асмаранда», то пришел в ужас. Узрел великий царь, что не золотыми буквами была написана книга, а черными как смоль. Значило то, что духи и демоны сумели завладеть силой «Асмаранда» и саму книгу сделали подвластной себе. Столько раз вызывали их с помощью заветных текстов люди, не на бой, а на услужение, думая, что этим они сделают демонов своими верными слугами. Но случалось иначе: слабые да безвольные прибегали к помощи духов; слушали они сладкие речи и внимали им, а после стали по ней поклоняться – вот тогда и обратилась книга против своих сочинителей.

Легенды рассказывают, что Искандар повелел созвать всех великих чародеев и приказал создать ковчег для «Асмаранда» и заключить книгу в него до конца времен, когда обрушится вал, высвобождающий дикие племена Йаджудж и Маджудж на свободу, а с ними – и всех духов и демонов, коим поклонялись они, во главе с Анхро-Майнью. Тогда на помощь людям придет благословенный брат-близнец князя тьмы – Спента-Майнью, он освободит «Асмаранд» от власти преисподней, откроет ковчег и, назвав Анхро-Майнью подлинным именем, победит его.

Создали ковчег из серебра мастера чародеи и сложили в него книгу. А сверху, дабы не дать тьме силы выбраться из ковчега и не вызволить «Асмаранд», каждый из присутствовавших при том вложил свой камень в крышку, передал свою силу, чтоб не открылась она раньше времени. Первым вложил камень царь Искандар – алый рубин – и сей же час покинул покои, в коих находился ковчег, ибо должно твориться заклинанию лишь в присутствии сведущих толк в магии. А вкруг того камня выложены были другие, всех присутствовавших. Прочли чародеи заклинание, и закрылась крышка ковчега, а слова произнесенные навеки на ней отпечатались. И едва произнесли заклинание, как свалились вкруг ковчега замертво, – столь велика была сила того заклятия, что невозможно его пережить для духа человеческого. И сам царь Искандар вскорости умер, прежде повелев верным своим друзьям по походам отнести ковчег в пещеру горы Гибт, что находится на краю света. Что и было исполнено в точности.

Вячеслав Соломонович перевел дыхание и подлил себе чаю.

– Голос садится, – он прокашлялся. – Но и рассказывать осталось недолго…. Века прошли с той далекой поры. И вот однажды дух-искуситель людей Аль-Харис хитростью проник в пещеру горы Гибт, притворившись северным ветром, и вынес «Асмаранд». Но недалеко удалось ему унести добычу: на пути встретился ему монах Бахир, не побоявшийся вступить с ним в противостояние и сумевший отнять у истомившегося после долгого перелета духа серебряный ковчег. А сам отнес его в Герат. А уж оттуда великий воин Зу-л-Карнайн, встретив немало препятствий на пути своем, вернул «Асмаранд» в Хорасан, под надежную охрану самого шаха, туда, где и был он написан века назад.

– Это интересно, – заметил я, прерывая рассказчика, – но куда интересней другое. Как рассказанные вами мифы соотносятся с тем, что этот самый «Асмаранд» лежит у вас на подоконнике? Вы говорите, его вывезли в Хорасан, это реальное место, и, если так, где оно находится?

– Вы поспешили, молодой человек, и перебили меня как раз на том месте, когда от мифов и преданий, я начал переходить к задокументированной истории «Асмаранда». Да, у него есть и подлинно известная история и сейчас я вам ее поведаю. Что же до Хорасана, то, должен вас успокоить, это вполне реальная историческая область на северо-востоке Ирана, известная с третьего века нашей с вами эры.

Но вернемся к истории «Асмаранда». Документально известно, что, начиная с шестнадцатого века, книга хранилась в шахской библиотеке в городе Исфахане, прежней столице Персии, а позже, с переносом столицы в Тегеран, переехала туда.

– А как же она попала в Россию?

– Это исключительная история, – произнес граф, – и так уж распорядилась судьба, что связана она оказалась с родом Воронцовых. – Вячеслав Соломонович выдержал долгую паузу, перед тем как продолжить. Он неторопливо помешивал ложечкой остывший чай, задумчиво глядя на круговерть чаинок.

– В тысяча восемьсот двадцать восьмом году, тридцатого января в Тегеране произошло нападение толпы персидских фанатиков на русское посольство. В результате учиненного погрома обезлюдела почти вся миссия, число убитых исчислялось десятками. Среди последних был дипломат и полномочный министр государя императора Николая Первого Александр Сергеевич Грибоедов, более известный вам как автор комедии в стихах «Горе от ума».

Реакция России оказалась мгновенной. Правительство под угрозой вторжения потребовало от Персии ареста и суда над заговорщиками, а так же выплаты огромной контрибуции за погибших дипломатов. Империя, униженная недавними поражениями и значительной потерей территорий, вынуждена была выполнить все требования. Шахская казна опустела. В те времена ходил анекдот, будто для выплаты долга шаху пришлось даже срезать золотые пуговицы с парадного халата. А вместе с прочими ценностями вывезли в Петербург и «Асмаранд». Поначалу предполагалось часть контрибуции взять старинными исфаханскими коврами и лаковой миниатюрой, но вмешательство моего дальнего родственника светлейшего князя Михаила Семеновича уготовило эту участь библиотеке. Так в Россию попали и сочинения Кямран-бея, до сих пор, к сожалению, не переведенные с фарси. Случайно обнаружив этот трактат в фондах Ленинской библиотеки, я впервые услышал легенду об «Асмаранде». И не мог не заинтересоваться ей.

– Вы знаете фарси, – как-то несуразно заметил я.

– Да, персидский, арабский, пушту и авестийский. Несколько хуже арамейский, древнееврейский и ханаанейский.

Некоторое время я подавленно молчал.

– Что же было дальше?

– После революции «Асмаранд» исчез из библиотеки: был украден или подарен. Вы же сами знаете, как большевики распоряжались свалившимся на них богатством. Я могу лишь предположить, что украден он был кем-то или подарен кому-то из тогдашних властителей, ведь ваш дом, где и был обнаружен «Асмаранд», принадлежал тогда наркомату иностранных дел. Я ни в коей мере не желаю наводить поклеп на кого бы то ни было из жильцов, все же среди них были известные советские дипломаты. Однако факты…

– А в воздуховод «Асмаранд» был спрятан от НКВД?

– Вероятно, что так. Осенью тридцать седьмого дом обезлюдел, вывезли всех. В то время я жил на Стремянной улице и почти каждый вечер имел несчастье наблюдать, как к дому подъезжали черные легковушки «ГАЗ-А». Я не удивлюсь, если в тайниках стен обнаружится еще какая-то не менее ценная находка, ведь каждый из уехавших не оставлял надежды вскоре вернуться.

Мы помолчали. Вячеслав Соломонович предложил мне еще чаю, его слова немного развеяли сгустившуюся атмосферу. Поблагодарив, я отказался.

– Единственное, что я не могу понять во всей этой истории, так это причин вашего страха перед книгой. Да, легенды, рассказанные вами, довольно жутки, но ведь мы с вами серьезные люди. В наш век трудно верить мифам тысячелетней давности.

Граф внимательно посмотрел на меня.

– Вы молоды, – наконец сказал он. – Вам предстоит многое познать, на многое надеяться, во многом ошибиться. Ведь человек так устроен, что всю жизнь спотыкается именно там, где до него это же делали бесчисленные поколения предков.

– Но я не понимаю…

– Когда я был молод, я был наивен и мечтал изменить мир. Все об этом мечтают. Но я не был благонадежным гражданином по причине своего происхождения и потому не имел возможности совершить многое, что вменялось в обязанность другим. И тогда я избрал себе путь, на который никто не претендовал. Кто помнил о прошлом в стране строившей новое невиданное будущее? Все грезили светлым завтра, и я не был исключением, но я мечтал, вглядываясь в темные глубины тысячелетий, надеясь отыскать его там, будущее, канувшее в Лету.

Я прочел Кямран-бея, тогда я уже бредил Востоком. Узнал о таинственном «Асмаранде» и поклялся отыскать и раскрыть его тайны. Долго путешествовал по Средней Азии, Закавказью, после войны меня заносило в Иран, Ирак, Афганистан…. Однажды, пребывая в нищих селениях Гуджарата, я встретился с одним суфием. И после этой встречи я осознал, сколь безумна моя идея. И тогда я тихо уехал прочь.

– Отчего же безумна? Неужто вы полагаете, что мир переменится, открой мы ковчег сейчас?

Вячеслав Соломонович долго не отвечал, медленно помешивая ложечкой чай. И, наконец, произнес:

– Боюсь, что вы не поймете меня. Мои страхи кажутся вам нелепыми, еще бы, ведь они целиком и полностью основаны на легендах и преданиях Гуджарата и Хорасана. Я не смогу вам рационально объяснить свою веру, ведь важны не только фразы, но сама обстановка беседы. Тот мудрец многое рассказал о силе, запрятанной под серебряной крышкой ковчега. Просто рассказал, убедительно в той мере, в какой людям свойственно верить в невозможное, прибегнув лишь к помощи своего красноречия. К несчастью, я не смогу вас убедить, даже приведя его слова полностью, ибо вы заранее настроены отвергать мои доводы. В тех краях никогда не видели «Асмаранд», но верят в его силу, ровно как вы, никогда не видев электрона, верите в физику. Так что, – граф отодвинул чашку, – пускай мои сомнения и страхи останутся для вас простой причудой пожилого человека, недоступной пониманию окружающих.

Я вернулся в дом поздно, по пути завернул в ресторан и плотно поужинал, пытаясь под звон посуды и легкую музыку, льющуюся из ниоткуда, привести в порядок сумбур мыслей. Не думаю, что сильно преуспел в этом: к дому я подъезжал по-прежнему плохо соображавший. Граф непременно представал перед внутренним взором, стоило на мгновение закрыть глаза. Он что-то говорил, мерно размешивая ложечкой остывший чай, а когда останавливался, мне виден был хоровод чаинок, медленно оседающих на дно чашки, складывающихся в калейдоскоп причудливых узоров….

В подъезде меня дожидалась депутация ходоков с фактории, возглавляемая кассиром. Он любезно напомнил мне про обещание выплатить премиальные за май, к началу отпусков. Я слушал и не слышал его. Помню, в ответ только махнул рукой, мол, действуйте, как лучше, а затем поднялся к себе. Разочарованная депутация, приговаривая «а барин-то не в духах нынче», удалилась, тихо притворив за собой дверь. Отчего-то припомнилось некрасовское «и пошли они, солнцем палимы»….

Наверное, мне звонили в тот вечер. Не знаю, я заперся и отключил телефон, едва вернувшись. И не выходил их квартиры: сидел и смотрел в окно на чернеющие дерева и вслушивался в неумолчный шум листвы, словно звук далекого прибоя. А взгляд все время натыкался на передвинутый шкаф, прикрывший пятно, так нелепо выглядящий под покосившейся картиной. А следом за взглядом к пятну возвращались и мысли.

Мне было грустно, но я не понимал, отчего.

В середине ночи я проснулся. Несколько мгновений лежал, не понимая причин пробуждения. А затем будто ударило. Сны! Я не видел снов! Никаких. Будто внезапно лишился этого дара.

Несколько раз я порывался встать, но удерживал себя. Сердце неугомонно стучало, лоб покрылся холодным потом, точно я бредил наяву. Затем поднялся. Плохо соображая, что делаю, сдвинул на прежнее место шкаф, выпил воды и снова лег. Рваное пятно кирпичной кладки уставилось на меня немигающим оком. Я смежил веки, но оно не исчезло, все так же вперяясь в меня. Я хотел вернуться и задвинуть шкаф на место, но подняться не смог. Дернулся в постели и почувствовал, будто скован невидимыми нитями – ни рукой, ни ногой пошевелить невозможно было.

И с криком проснулся.

Пятно по-прежнему холодно разглядывало меня. Я повернулся к стене и лежал, беспокойно вслушиваясь в ночь.

И услышал. Едва слышное шебуршание по обоям, почти не различимое человеческим ухом. Поначалу едва заметное, но затем, все более громкое и раздражающе однообразное. Шурх-шурх. Ближе и ближе. Шурх-шурх. Совсем рядом.

Я снова повернулся, открыл глаза. Но пятна на месте не было. Неповрежденные обои подслеповато освещались далекой луной. Половинкой далекой луны. Полумесяцем. Оттого, наверное, и кривились так, и сами кособочились на сторону. Оттого и прогнали пятно.

Я лег на другой бок. И встретился с незваным взглядом. Пятно. Само приползло сюда. По полу, по потолку, приползло и устроилось рядом со мной, у самого изголовья кровати. Напротив лица.

Я отпрянул. И проснулся сызнова.

И увидел пятно на привычном своем месте. Которое медленно, надеясь, что я того не замечу, медленно, по сантиметру, все ближе и ближе….

Я вскочил на ноги. Тело била нервная дрожь, я трясся с головы до ног и чувствовал себя настолько разбитым и бессильным, что едва не упал, снова закрывая шкафом кирпичное пятно.

Закутавшись в халат, спустился в швейцарскую. Игорь Станиславович крепко спал и не сразу понял причину моего появления.

– Снотворное? – переспросил он. – Да, конечно. Сейчас у супруги спрошу.

Он ушел, а я присел в кресло. Ноги уже не чувствовали холода, совершенно заледенев. Долгая возня за дверью начинала действовать на нервы, мне хотелось войти и принять какое-то участие в поисках, только бы поскорее получить требуемое.

На пол упало что-то пластмассовое. «Барин прямо захворал после вчерашнего. Видно, граф его допек», – услышал я шепот Игоря Станиславовича. В другое время я улыбнулся бы, но сейчас сжал кулаки в бессильной и бессмысленной злости.

Наконец, сторож появился. Я торопливо запил таблетку и быстро, не попрощавшись, поднялся к себе. Снова лег. И непроизвольно вздрогнул всем телом: нервы были как натянутая струна, каждый мускул отзывался звоном на всякое движение.

Завтра же переставлю кровать, подумал я, снова вздрагивая. И тут же провалился в липкую пелену снов.

На работу я спустился с двухчасовым опозданием. Голова после мучительной ночи была чугунной, мысли едва шевелились, словно клубок зазимовавших змей. Все валилось из рук. Дел собралось много, но сосредоточиться оказалось выше моих сил. И потому я был зол и срывал свою злость на всех, кто появлялся в кабинете. Как-то бессмысленно поцапался с бухгалтером – Лев Игоревич являл собой столь здоровый и преуспевающий вид служащего, что перепалку я затеял с ним из одного только этого, прекрасно понимая, в какое положение себя ставлю.

Секретарша Надя зашла лишь раз, пропустив мое шипение мимо ушей. И лишь пожала плечами, услышав, что я уезжаю по делам, оставляя все под ее ответственность и до завтра не появлюсь.

Я вернулся домой.

Небольшой кусок алжирских обоев нашелся на чердаке. Немного повозившись, кирпичное пятно я заклеил. Получилось не очень заметно, если не приглядываться.

Вечером я позвонил бухгалтеру, извинился, едва подбирая нужные слова, и попросил подъехать с лозой. Он начал было уверять меня, что еще вчера все перепроверил сам, и причин для беспокойства нет никаких, но, услышав бряцанье металла в голосе, тут же засобирался.

Лев Игоревич долго ходил по всем комнатам, исследуя их вдоль и поперек, я, как тень, следовал за ним, надеясь увидеть хоть малейшее колебание медных прутков, но лоза оставалась равнодушна. Бухгалтер попытался мне объяснить причину скверных снов с точки зрения резко изменившихся полевых условий, упирая на то, что «к хорошему, как и к плохому, тоже привыкнуть надо». Я не стал слушать.

Перед сном снова зашел в швейцарскую.

– Доставай свои тазепамы, – бодро произнес Игорь Станиславович, и, пока супруга ходила за таблетками, доверительно прошептал: – А я в минувшую ночь просто как убитый спал. Лег и сразу заснул, если бы не вы, проспал бы как сурок….

Получив таблетку, я поспешил оставить сторожа наедине с нечаянной радостью. А сам бежал по лестнице, торопясь, словно надеясь. И так же торопливо накрылся одеялом с головой.

Искромсанные сны, которых я не помнил и в которые не верил, оставили меня поутру, их рваные полотнища, успокоившись, перестали хлопать на ветру ночи. Я поднялся с постели – тяжело ни не очень уверенно, только потому, что надо было, – чувствуя себя состарившимся лет на двадцать, и стал собираться.

А, одевшись, поехал к графу.

Он встретил меня улыбкой, будто заранее заготовленными приветствиями и приглашением к столу, если я еще позавтракал. Я не позавтракал, но отказался.

«Асмаранд» стоял в верхней из семи, поставленных одна на другую, книжных полок, там ему освобождено было немного места. Вокруг громоздились тома собрания сочинений Лескова, подпирая со всех сторон и придавливая крышку. Серый свет, льющийся из полураскрытых окон, предвещал скорый дождь. «Асмаранд» был темен и блекл, и только затейливая вязь неведомых букв чернела на фоне припорошенного углем серебра.

Я прошел в единственную комнату, опередив по дороге графа, и остановился подле ковчега. Не оборачиваясь, произнес:

– Мне он нужен. Я пришел, чтобы забрать его.

Вячеслав Соломонович не понял. Я молча указал на книгу. Взгляды наши встретились и долго не расходились, словно мешало что.

– Вы сошли с ума, – тихо, но твердо произнес старик. – Что вы говорите? Зачем он вам?

– Он мне нужен, – повторил я. Граф смотрел на меня в упор.

– Это исключено, – сказал, как отрезал, Вячеслав Соломонович. – Вы не понимаете, что просите, – и он добавил чуть мягче: – Посмотрите на себя в зеркало. На вас же лица нет. Это вы из-за него так переживаете?

– Как раз из-за него, – я едва сдерживался, чтобы говорить спокойно. Последние две ночи окончательно выбили меня из колеи, я был взвинчен настолько, что, сдерживая себя, чувствовал дрожь во всем теле. Отказа я ожидал, думал, что готов к нему, но собственная реакция меня удивила и испугала. Будто током ударило.

– Простите великодушно, но не понимаю я вас. Да вы сядьте, сядьте, голубчик. Успокойтесь. Что с вами произошло такого?

Он коснулся моего плеча, и в то же мгновения я сорвался.

– Что произошло?! Вы спрашиваете, что произошло? Будто сами не знаете! Книга, что же еще! Вы отобрали у меня книгу, и все немедленно пошло наперекосяк. Две ночи я провел в аду. Может быть лучше, если бы я не спал вовсе: с вечера до утра меня преследуют такие кошмары, что мало не покажется даже вам. Ничего не помогает. Ни снотворное, ни смена обстановки, ничего.

Я замолчал, переводя дух. Выпустив пар, я почувствовал, как немного успокаиваюсь. Граф молча стоял рядом, в глазах его застыло безграничное удивление.

– Первый день я думал, что все дело в каком-нибудь оставшемся отрицательном воздействии, в не успевшем перестроиться сознании, в подсознательных страхах, засевших в мозгу. Конечно, у меня были сомнения насчет книги, и окончательно рассеялись они на второй день. Эту ночь я провел в гостинице неподалеку. И что, думаете, в снятом на ночь номере «люкс» мне стало легче? Черта с два!

– Но это… абсурд, – прошептал граф и неожиданно замолчал. Лицо его изменилось, новое выражение, появившееся на нем, понять я не смог.

– Это вам абсурд, – я снова начал заводиться. – А для меня мука. Отдайте книгу, и на этом все закончится.

– Нет-нет, подождите, молодой человек.

– Вы боитесь за Артемьевых? За их ревматизмы и ишиасы? Да я отселю их к черту на кулички, они и дорогу назад не найдут.

Граф покачал головой.

– Я боюсь именно за вас. Подождите, дайте договорить. Я ведь с самого начала сказал вам, что это не обычная книга и что к ней нужен особый подход. Вы же посчитали мои слова…

– Да, сейчас я вам верю как никогда.

– Не ерничайте, молодой человек, вы ведь сами убедились в том, что легенды об «Асмаранде», не лгут. А в эти два дня уверился в ней и я, ощутив ее темную энергетику. Не знаю, какие кошмары преследовали эти две ночи вас, но я так же не был обделен иссушающими душу видениями.

Вячеслав Соломонович вздохнул и продолжил:

– Да, одно дело читать страшные истории об «Асмаранде», будучи твердо уверенным в том, что тебя это не коснется, и совсем другое – испытать малую долю их на себе. Из этого испытания я вынес кое-что. И потому говорю вам: бегите ее, ибо книга эта жаждет вас.

– Что? – я не расслышал, как слова сорвались с губ.

– Все мои ночные видения в течение обеих ночей были заполнены этой жаждой. В первую ночь навязчивые видения посылали меня с книгой назад к вам: в них я то возвращал «Асмаранд» со словами извинений за причиненные страдания, то дарил со словами напутствия, то подбрасывал, прокравшись в комнаты. Но, просыпаясь, я всякий раз вспоминал слова гуджаратского мудреца. Всякая близость к «Асмаранду», говорил он, начинается с искуса. Ничто в не имеет значения для книги, ни пол, ни возраст, ни чин. «Асмаранд» ищет в человеке ту малость, зацепившись за которую он может войти в душу, стать неотъемлемой частью его мыслей. И сон – главнейшее оружие «Асмаранда».

Вы не выдержали испытания. Не потому, что вы слабы или податливы – просто «Асмаранд» нашел лазейку в вас. Вам снятся замечательные сны, да, но ими повелевает «Асмаранд», и этим медленно, шаг за шагом устанавливает свою власть над вами. Сколь сильна книга, вы убедились прошлыми ночами. И вы снова не выдержали испытания, возжелав книгу, вы пришли за ней. Но не счастье это, друг мой, а проклятие. Отбросьте его, прошу вас, отриньте и… быть может, далекое путешествие и смена деятельности поможет. Но ни в коем случае нельзя вам возвращаться к ковчегу.

– А если нет? – тихо спросил я. Граф помолчал.

– Не знаю, – наконец, произнес он. – Но надо надеяться. Верить в себя, в свои силы…. Хотя… два года… – проговорил он с сомнением в голосе. – Не знаю…. Нет, все равно надо верить.

Последние слова но произнес, словно понуждая себя. Я молчал, не зная, что сказать.

– А за время вашего путешествия «Асмаранд» вернется в те края, откуда явился на свет. К тем, кто знает, как поступить с ним и что сделать. Я знаком с одним человеком, который поможет вывезти книгу. Намедни я звонил ему, и он клятвенно обещал мне предпринять все возможное для тайной транспортировки «Асмаранда» в последнее, надеюсь, путешествие в Гуджарат.

Я покачал головой.

– Вам легко говорить. Да, я признаю, что оказался слаб перед этой книгой. Но вы слышали, конечно, что есть наркотики, соскочить с которых, просто отказавшись от их применения, невозможно. Я боюсь, что «Асмаранд» может оказаться как раз таким наркотиком.

– Страх не лучший советник. Именно по страху бьет искус и разжигает его. Вам следует верить в себя, с верой этой жить и бороться за свое благополучное возвращение. А иначе нельзя, иначе…

– Значит, вы хотите обречь меня на безумие? Или смерть?

Граф побледнел.

– Да что вы такое говорите! Я не знаю, что сделал с вашим «я» «Асмаранд», но поймите, что его сила далеко не беспредельна.

– Моя так же. В таком состоянии, как сейчас, я не протяну и недели.

– Вера спасает, – строго произнес он. – Вы знаете «Асмаранд», поняли его силу, и это поможет вам. А я же обязан возвратить эту книгу, вы же видите, она губит всех, кто окажется с ней под одной крышей. Быть может, погубит и меня, как погубила всех, кто владел ею прежде, но я стар, мне недолго осталось…

– Зато мне осталось долго! И смерть в безумии мне не кажется желанной платой за возвращение «Асмаранда» на родину. Если на то дело пошло – я отвезу его сам, – мозг пронзила острая, как лезвие бритвы, боль, но я стерпел. – Вы же говорите, знающие люди найдут способ помочь.

Я скривился и затряс головой. Боль не проходила.

– Мне ваша жертвенность ни к чему. Поэтому я хотел бы забрать «Асмаранд». А что и как буду делать с ним – сообщу.

Не дожидаясь реакции графа, я подставил стул и потянулся к книжной полке. Вячеслав Соломонович помедлил лишь мгновение. Я почувствовал, как тонкие пальцы вцепились в рукав пиджака.

– Остановитесь, прошу вас! Вы сами не понимаете, что делаете. Вы все погубите! —причитал граф, пытаясь стащить меня со стула. – Да остановитесь же!

Я не слушал его. Пальцы нащупали ковчег, обхватили его, стали вытягивать из-под наваленного Лескова. Снимать книги было некогда – граф удвоил усилия, пытаясь оттащить меня от полок. Стул подо мной зашатался, чтоб не упасть, я вцепился в ковчег мертвой хваткой. Тогда зашаталась вся пирамида полок.

Мгновение, и «Асмаранд» оказался освобожденным из-под книг, тома, преграждавшие ему путь, посыпались с полки. Потеряв равновесие, я слетел со стула, упал, крепко стукнувшись спиною о стену. Падая, я неосторожно толкнул Вячеслава Соломоновича, едва не сбив с ног. Граф споткнулся, припадая на колено.

И в этот миг шесть полок, медленно отлепившись от стены, обрушились на него всей своей тяжестью.

Он не успел поднять руки, только смотрел в изумлении на книжную массу, с картинной медлительностью падавшей на него с трехаршинной высоты. Вячеслав Соломонович как-то странно вздохнул, словно успокаивая себя. А в следующее мгновение его не стало.

Сухая рука, покрытая старческими пятнышками, упала возле моего бедра; пальцы раскрылись, точно прося о чем-то. Превознемогая боль, я поднялся и торопливо отступил на шаг. И – минуту или мгновение – стоял, беспомощно глядя на распростертое тело старика, заваленное грудою разбитых полок, разбросанных книг, битого стекла.

Медленно, очень медленно по паркету потекла струйка багровой венозной крови. Черной лужицей она собиралась у десятого тома Лескова. Я отступил и пред ней. И тут только ощутил, что обеими руками с силой прижимаю к груди «Асмаранд».

Словно очнувшись от долгого сна, я выбежал в полутьму коридора. Тишина. Безлюдье. Никто не отозвался на грохот. Старый дом безмолвствовал, и лишь за окном, вдалеке, слышались детские голоса.

Стараясь идти ровным шагом, понуждая не торопиться, я вышел на крыльцо и оглянулся. С улицы темнота коридора казалась материальной – и потому безжизненной. В мозгу промелькнула мысль о «скорой», промелькнула и тут же исчезла.

Лишь отъехав от дома квартал, я осмелился выжать из автомобиля все, на что он был способен. Но пот заливал глаза, руки ходили ходуном, дрожали так, что машину бросало из стороны в сторону. Несколько раз я избежал аварии разве что чудом. И все же уменьшить скорость не мог.

Не помню, как добрался до дома. Точно в глубоком сне это было. Из которого вывел меня удар бампера в стену гаража. С трудом выбравшись из машины, я прошел наверх, рухнул, не раздеваясь, на кровать, и забылся беспамятным, радужным сном.

Мне снова снятся прежние удивительные сны. Каждую ночь. Волшебные, неземной красоты, восхитительные видения. И каждое утро я открываю глаза и с тревогой и беспокойством вглядываюсь в наступающей день. И жду. До самого вечера, до прихода нового сна.

Тому есть причины. Их две.

Прошло уже две недели со дня смерти Вячеслава Соломоновича, долгих четырнадцать дней. Но за все это время, исполненное волнениями и переживаниями, бесплодными метаниями и запоздалыми раскаяниями, граф ни разу не потревожил меня. Мой ночной покой под надежной защитой книги, «Асмаранд» не позволяет черным мыслям витать в моей голове, избавляет от дневных забот и дарит взамен сказочное волшебство сновидений. Я встаю поздно и ложусь рано. Я загружаю себя работой, однако, мысли мои заняты другим.

Девять дней назад ко мне первый раз наведался следователь. Пока как к свидетелю. Задал несколько банальных вопросов, вполуха слушая мои спутанные ответы, поинтересовался делами. А, уходя, посоветовал не выезжать из города. Пока нет твердой убежденности в несчастном случае, происшедшем с девяностолетним стариком. А она вызывает немало сомнений у органов правопорядка. И следствие хочет разобраться во всем до самого конца.

Для этого ко мне каждый день и приходит следователь. И задает вопросы. Они редко меняются, так же, как и мои ответы на них. На той неделе следователь доверительно сказал мне, что в квартире, кроме моих и Вячеслава Соломоновича, других отпечатков пальцев не обнаружено. Это значит, что для следствия я стал еще и подозреваемым.

Как и для семьи Артемьевых. Они покинули дом и оставили работу двенадцать дней назад. Замена нашлась небыстро, хотя безработных даже с высокой квалификацией в Спасопрокопьевске много. Вот только домработницы у меня по-прежнему нет и, наверное, не будет. Нелепое, глупое поверье, как тень, бродит по городу и отваживает охотников до несложной работы. Мой дом и я сам будто стали запретны для них, словно неведомый шаман наложил табу на все близкие со мной контакты. И только в контору на первом этаже еще изредка приходят люди. И только по служебной надобности, всего на несколько минут, обговорить условия или предложить услуги. Впрочем, мой новый бухгалтер уже подготовил место для скорого переезда.

А книга по-прежнему со мной. Лежит в шкафу, на нижней полке, прикрытая от глаз несколькими слоями старого тряпья. Стережет мой покой и мои мысли. Когда я задумываюсь о ней, мечтая отвести в Гуджарат, оставить тем, кто сможет избавить меня от нее, мои виски заливает боль, против которой бессильна фармацевтика. И тогда я начинаю размышлять, почему книга выбрала меня из всех обитателей дома. Ведь не может же быть дело только в расположенной подле тайника кровати. Семья Артемьевых жила в доме на год дольше моего, отчего «Асмаранд» не остановился на них? Или они сумели выдержать испытание? Значит, знали или догадывались о нем? А, если нет, то в чем же была их сила, противостоящая искусу?

Я размышляю, пока боль не становится нестерпимой. Я отпускаю терзающие меня мысли, и мне сразу становится легко и покойно. А, когда вечером приходит следователь, я стараюсь смотреть ему прямо в глаза и снова отвечаю на одни и те же вопросы. Я привык к этим визитам, они стали для меня чем-то вроде ритуала, от выполнения которого не следует уклоняться. В конце его следователь обычно спрашивает, не хочу ли я что-то добавить к своим словам, без протокола, конечно. Но в ответ я всегда качаю головой. И он уходит.

Я знаю, однажды этот ритуал прервется. Завтра, послезавтра, мни неизвестно, когда. И после… нет, лучше не думать об этом после. Так спокойнее – проживать каждый даденный день, как последний, и не ждать прихода нового дня.

Я знаю, у меня нет шансов на спасение. Вчера «Асмаранд» поведал мне о моем предназначении. В последнем из снов я увидел его. И, увидев, понял, что даже проблеск надежды не заискрится предо мной, и все попытки исполнить предназначение тщетны изначально.

В одну из ночей, в новолуние я должен – был или буду? – снять камни, удерживающие крышку ковчега, и произнести заклинание, записанное тонкой вязью вдоль стенок. Но читать его мне следует не справа налево, как писалось оно, а в обратном порядке. И тогда, если все будет сделано верно, если не будет ошибок в прочтении заклинания, если не помешают мне прочесть его, крышка ковчега откроется, «Асмаранд» освободится после тысячелетнего заключения, и мир переменится.

Но этого не случится. Я слишком слаб и не уверен в себе. Слишком многое потерял, обладая «Асмарандом». Слишком во многое перестал верить. И потому не мне открыть его крышку. Знает это и «Асмаранд». И ждет. Ждет нового хозяина, следующего из их бесконечного ряда, быть может, им окажется следователь, может кто-то другой, кто знает. Поэтому каждую ночь «Асмаранд» в утешение и на прощание дарит мне прежние сказочные сны.

А я, не надеясь и не вспоминая, смотрю их, неизменно прекрасные видения. И стараюсь не думать о будущем, не размышлять и не мечтать. Ибо теперь я постиг истину: знание это тоже оружие. Но сегодня, сейчас это оружие направлено против меня.

Добролюбов

– А, это вы, капитан, добрый день, – сержант хотел сказать «бывший капитан», но, к его сожалению, такого обращения еще не существовало. – Не узнал, богатым будете.

Ничего удивительного. Сержант в первый раз видел меня в штатском, за все время нашего знакомства. Тем более, последние три года – после того, как уволился из органов, – меня вообще не было в городе. Наверное, и в самом деле успел измениться.

А вот сержант практически нет. Разве что усы стали погуще, да появился намек на брюшко. В остальном… даже звание, и то осталось прежним. Я узнал его без труда, по одному зычному голосу, перекрывавшему возбужденный шелест двух-трех десятков человек, столпившихся возле подъезда жилого восьмиэтажного дома. Все, как один, смотрели вверх и недовольно ворчали, когда их просили отойти подальше, чтобы не мешать проезду.

– Давно вы тут? – поинтересовался я.

– Минуты две, не больше, – неохотно ответил он. – Сейчас муниципалы подъедут и служба спасения.

– Думаю, не сейчас. Сюда просто так не проедешь, после грозы на дорогах километровые пробки. Да еще и футбольный матч в нагрузку.

Сержант кивнул.

– Не представляю, сколько у него патронов. Он уже пару раз стрелял в воздух, а….

Видимо, его смутил мой изумленный взгляд. Сержант замолчал, так и не закончив фразы.

– Так вы не в курсе, – хмыкнул он. – Я думал, бравый капитан специально решил появиться тут раньше своих сослуживцев.

– Нет, разумеется. Я шел домой из аптеки, – не знаю, зачем я перед ним отчитывался. Должно быть, дает знать с некоторых пор укоренившаяся привычка подробно объяснять каждое свое действие, особенно перед людьми в форме. В бытность мою работы в органах такого не случалось, это все наслоения последнего времени. – Машину не взял, решил прогуляться дальней дорогой. Кто там засел?

– Шестой этаж, третье окно справа. Однокомнатная «меблирашка»; квартиры в этом доме снимают, в основном, молодые семьи, еще не обзаведшиеся детьми, и студенты в складчину из соседнего университета. Какой-то придурок, по словам консьержа, забрался в квартиру, снимаемую неким молодым человеком, по счастью, бывшим в отлучке, и уже несколько минут грозится свести счеты с жизнью, выпрыгнув из окна.

– И в чем причина задержки? – я произнес эту фразу спокойным голосом, но в душе что-то взбаламутилось. Три года, все же не такой малый срок.

– Толпа внизу. Как он говорит, боится упасть кому-нибудь на голову.

– Чрезвычайно предусмотрительно. А оружие?

– Просьба сопровождается демонстрацией револьвера. Я согласен, это довольно сильный аргумент. Пару минут назад, он высунулся в очередной раз и бабахнул – ему тут же освободили пол-улицы, правда, сразу воспользоваться случаем он отчего-то постеснялся. А теперь, сами видите, сцена может повториться.

Я кивнул.

– Застрелиться, конечно, сложнее, тут нужна особый настрой, некая решимость, не удивляюсь, что ему проще вывалиться из окна, нежели приставить дуло к виску и нажать на крючок.

Из окна, на которое указал сержант, неожиданно показалась черноволосая голова молодого человека, примерно лет тридцати. Он крикнул что-то неразборчивое и снова скрылся.

Сержант бросил взгляд на часы, чертыхнулся.

– Капитан, я, в самом деле, думал, вы прибыли раньше всех.… Судя по всему, подмогу ждать еще не скоро, а этот деятель….

– Я пойду, – резко, как отдавая команду, произнесли мои губы. К подъезду меня точно подтолкнул кто.

– Вы? – сержант, кажется, не удивился. Спросил скорее из вежливости, помнил, что когда-то это было моей специальностью.

– Где консьерж?

Старик протиснулся мгновенно, точно заранее почувствовал внимание к своей персоне.

– Номер шестьсот восьмой, – прошепелявил он. – Я всех уж вывел, как сержант велел, можете не беспокоиться. И лифт заблокировал.

Предусмотрительно, ничего не скажешь.

– Вам лучше всего с черного хода идти. Вот дверь.

– Номер семь, – пробормотал я, поднимаясь по лестнице.

Да, седьмой случай. Пять удач, одно поражение; вполне неплохо даже для окончившего курсы психологии.

– Осторожно, – донесся до меня едва слышный голос консьержа. Не прислушивайся я, ни за что бы его не услышал. – Он и по двери бабахнул, пока я всех выводил.

Вовремя предупредил, я уже успел подняться на пять пролетов, когда услышал голос старика. Хоть спускайся вниз и хватай с собой сержанта, если у последнего пистолет находится в кобуре, а не лежит в сейфе. Или, если он запамятовал выставить человека на этаже, на случай чего.

Нет, не забыл. Я наткнулся на человека в форме, стоявшего у входа в коридор шестого этажа. Патрульный докуривал сигарету, одним глазом наблюдая за злополучной квартирой. Меня он узнал тотчас же, я же его – далеко не сразу.

– Это вы, шеф? – удивление патрульного показалось мне, по меньшей мере, странным. Я успел заметить краем глаза, что рука его механически потянулась за пистолетом и тотчас замерла. – Вот уж не ожидал. Как вы тут оказались?

Он говорил довольно тихо, так что и я поневоле снизил голос, рассказав ему в двух словах предысторию своего появления. Патрульный улыбнулся, стараясь спрятать свою улыбку в редкие усики, и молча протянул мне свой револьвер, едва я заикнулся об этом.

– В барабане не хватает одной пули, – предупредил он в последний момент, указывая на дверь, соседней с шестьсот восьмой квартиры.

– Не понял, – я резко обернулся. Он смущенно посмотрел себе под ноги.

– Собака, – произнес он. – Кто-то выпустил. Агрессивный бультерьер, не знаю, как таких держат в подобном месте.

Значит, пальнул не тот молодой человек в дверь, а этот в собаку, хоть это немного успокаивает. На шум, запершийся в квартире, вероятно, обратил внимание, но вот как прореагировал – неизвестно. По всей видимости, мне придется выяснять. Я кивнул патрульному и двинулся к двери.

– Удачи вам, шеф, – прошептал он так, что я едва его расслышал.

Я кивнул в знак согласия, что-что, а она мне понадобится, а спустя несколько секунд уже стучал в дверь шестьсот восьмой квартиры.

Секунда тишины. Я уже собирался сообщить самоубийце о своем приходе, как необычно спокойный голос произнес:

– Заходите, – и, когда я открыл осторожно дверь и оказался внутри, добавил, – капитан.

Не входить, подождать, справиться с волнением, изменить выражение лица или схватиться за револьвер, заткнутый сзади в джинсы, было поздно. Я уже успел обнаружить, что при входе непосредственная опасность мне не угрожает, и, следовательно, все первые мои движения были предопределены сотни раз отработанными действиями за годы тренировок. Я успел осмотреть комнату, заметить в ней стоящего подле окна молодого человека, примерно одного со мной роста и возраста, держащего револьвер в правой руке дулом вниз, успел понять, что, кроме него, в комнате никого, а дверь в кухню закрыта и заставлена этажеркой. Он произнес свое последнее слово, выдержав трехсекундную паузу, именно тогда, когда я оценил степень опасности, исходящую от него и занялся, стараясь не упускать из виду его движений, осмотром квартиры; именно в этот момент он и подловил меня.

Молодой человек полюбовался сменой гаммы чувств на моем лице, внезапной скованностью моих движений и, видимо, остался доволен. Зато я убедился, что, даже если он не один в квартире, даже если это ловушка, я успею отреагировать на любое появление со спины, из ванной комнаты группы товарищей молодого человека. Эту сторону дела он отметил также и произнес вторую фразу спокойным и уравновешенным голосом, никак не вязавшимся с его намерениями, прежде чем я успел произнести свою:

– Не беспокойтесь, капитан, мы одни.

Я кивнул.

– Вынужден поверить на слово.

В ответ молодой человек улыбнулся. Или мне так показалось; самоубийца стоял спиной к свету, лицо его находилось в собственной тени и разглядеть выражение в ярких солнечных лучах, бивших из окна, было делом нелегким. Молодой человек выбрал очень удобную позицию для наблюдений за входной дверью, он видел ее от окна наискосок в проеме распахнутых створок, соединяющих комнату, практически лишенную обстановки, и крохотный коридорчик. Отсюда он мог, не беспокоясь о группе захвата, диктовать условия и решать проблемы, что привели его в эту квартиру. В течение долгой паузы, отведенной для ответа на мою фразу, мне подумалось, что, вполне возможно, квартира эта выбрана им намеренно, он мог быть здесь и раньше, скажем, составляя компанию тому студенту, что проживает здесь.

Пауза затягивалась, молодой человек улыбнулся и затем нервно дернул рукой с зажатой в ладони рукояткой револьвера: единственный признак, что он хоть в чем-то выдает свои чувства. Я боялся и не мог не смотреть на эту руку, она приобрела для меня куда большее значение, чем глаза собеседника, чем выражение его лица, ушедшее в тень. Мне было видно любое шевеление пальцев, любое сокращение мускулов пускай; я поднял правую руку на пояс, зацепив большем пальцем за часовой кармашек джинсов. На всякий случай сократить путь своей руке.

И тут только я осознал, что молодой человек одет точно так же, как и я. Первоначально это не бросилось в глаза – стандартное одеяние: светлые кроссовки, голубые джинсы, с кожаным поясом черная обливная кожаная куртка и белая майка под ней. Я застегнул свою кожанку под горло, на улице было довольно прохладно, а молодой человек расстегнул свою.

– Очень хорошо, что вы пришли, капитан, – произнес молодой человек резким голосом, скороговоркой, отчего я вздрогнул.

– Я вижу, вы меня знаете. И откуда же?

– А вы меня не узнаете? Впрочем, – он перебил сам себя, – я понимаю, почему. Извините, капитан, меры предосторожности.

Молодой человек сделал шаг в сторону и оказался рядом с открытой створкой окна; лицо его теперь осветилось, но рука с револьвером ушла в тень, создаваемую неуютными темными шторами, кое-где провисшими из-за обрыва поддерживающих их крючьев. Мне оставалось лишь всматриваться в его лицо, обрамленное черными как смоль волосами. Слишком обычное, сколько я не старался, но выделить характерные именно для молодого самоубийцы черты так и не смог. Оно было похоже на многие, виденные мною раньше лица; я узнавал в нем черты бывших сослуживцев, и преступников, и свидетелей, и в то же время оно не походило ни на одно из той длинной череды лиц, что пришла мне на память.

Я сдался. Молодой человек пришел мне на помощь.

– Вы в затруднении, капитан? Или вам трудно сделать выбор?

Я пожал плечами:

– Вы правы. Возможно, что я видел вас раньше, но вот…

– Это уже лучше. Извольте, я вам помогу. Нет, стойте, где стоите, вовсе необязательно разглядывать меня вплотную.

Впрочем, рука с револьвером не дрогнула. Я оказался на тридцать сантиметров ближе к нему, молодой человек не обратил на это внимания. Что ж, пускай говорит.

Можно предположить, что он знаком с кем-то, кто был когда-то обязан мне жизнью, уж своих самоубийц я помню, а, может быть, кто-то из них повторил попытку, а он был рядом и не ушел….

Хотел бы я знать.

– С такого расстояния трудно определить достаточно точно…

– Неужели вы столь близоруки? – он усмехнулся, – Я бы посоветовал вам неплохую лечебницу в центре. За пару часов вам подкорректируют зрение так, что ваши глаза будут как новенькие.

Я увидел ровный ряд молочно-белых зубов, непонятно, отчего он рассмеялся. А я продвинулся еще на чуть-чуть к молодому человеку.

– Быть может, я так и сделаю. Однако, если вы напомните мне…

– О, разумеется. После того, как вы вглядитесь в меня, определение места и времени нашего знакомства будут вторым этапом.

– Этапом чего? – осторожно спросил я.

– Понимания, конечно. Мы же должны ощутить некое единство взглядов, целей и способов их достижения, иначе ваша миссия, капитан, будет провалена. Тогда счет будет два против пяти, а это уже плохо.

– Вы и это знаете.

– Я знаю о вас многое. Да и вы обо мне немало наслышаны.

– Хоть это утешает. Вот только лицо…

Фраза осталась без продолжения.

– Стойте спокойно, капитан! – молодому человеку не понравилось мое поведение. – И отойдите к двери, иначе нам придется повторить все сначала. Мне не хотелось бы, чтобы нам мешали спецназовцы или кто-то еще, кто захочет влезть вместо вас в квартиру.

Револьвер в его руке качнулся, однако, направлен он был не в меня, а в него самого. Я покорно отступил на исходную позицию.

– Теперь продолжим, – оружие он опустил. – Я не назвал вам дату, капитан, что ж, теперь я сделаю это с большей охотой. Но прежде, – быстрый взгляд в окно. К дому подъезжала машина полиции; мне лишь было слышно ее появление под вой сирены. Внезапно звук оборвался, послышались резкие голоса, отдающие приказы освободить площадку перед домом. – Прежде я хотел напомнить вам кое-что.

Он снова замолчал, но на сей раз, не стал выглядывать. Новый, резко оборвавшийся вой, видимо, приехала карета «скорой». Буханье дверей, чей-то голос, произнесший мою фамилию и сообщивший, что «он еще там». Хлопнула входная дверь «меблирашки», с лестницы едва слышно доносились шарканье многочисленных поднимавшихся ног. Все затихло на нашем этаже. Но на улице возня еще продолжалась, судя по выкрикам, перед окном растягивали брезент.

Молодой человек присел на краешек подоконника и сообщил мне:

– Быстро добрались. Придется говорить в их присутствии. Надеюсь, своей возней они не помешают.

Кажется, он совсем забыл о своих первоначальных намерениях. Повернувшись ко мне, молодой человек произнес, задумчиво покачивая револьвером:

– Знаете, перед тем, как я назову вам время и место, я хотел бы сделать вот еще что. Я напомню вам кое-что из вашей жизни, и после мы оба бросим наш металлический хлам вон в тот угол, – он указал дулом в сторону узкой кровати. Я было дернулся, но револьвер оказался тотчас же направленным на меня. – Так как, капитан?

Не представляю, откуда ему стало известно о револьвере. Если не предположить только, что он слышал мой с патрульным разговор на лестнице. И все же ощущение на редкость неприятное, точно он видел меня насквозь. Я кивнул:

– Извольте.

Нет, одним из моих «знакомых» по работе он вряд ли был. Если только не пластическая операция. Но лицо узнать совершенно невозможно.

– Очень хорошо. Отравимся в прошлое. Недалеко, всего-то на тридцать шесть лет. И ходить-то далеко не надо, все случившееся произошло в доме номер шесть по Аптекарскому переулку, в квартире… может, номер квартиры вы скажете сами?

Я молчал.

– Не хотите, как хотите. Номер сорок три, это на последнем, пятом этаже дома. Подле входной двери в квартиру – лестница на чердак. Обычно люк был лишен замка, и потому долгое время чердак был тайным убежищем вашего старшего брата, а, затем, и вашей тайной. Вам тогда было семь лет, нет, еще шесть, когда вы впервые побывали в его «апартаментах», уж так получилось, что вместе с матерью: она догадалась о месте пребывания вашего старшего брата….

Молодой человек снова замолчал, затем заговорщицки улыбнулся и, посматривая то в окно, то на меня, продолжил:

– Конечно, речь у нас пойдет не об этом случае. Я использую его лишь для того, чтобы вы прониклись доверием к последующим моим словам. Впрочем, по вашему лицу я вижу, что вы не собираетесь мне возражать.

Я с трудом взял себя в руки.

– Не собираюсь. Хотел бы я только знать, от кого вам все это стало известно.

– От вас, разумеется, – небрежно, как бы отмахиваясь, произнес он, и, не дав мне и слова вымолвить, продолжил: – Теперь непосредственно о случае, прелюдия к которому только что прозвучала. Не слишком приятная тема для беседы: ссора с матерью, предательство брата, вернее, наоборот, но результат один – разлад в семье.… Какое сейчас имеет значение, что за чем последовало? – он наслаждался выбранной для себя ролью, мне же невыносимо захотелось заткнуть ему хотя бы на мгновение рот. – Вы почувствовали себя всеми брошенным ребенком, до которого никому и никогда не будет дела. Ну и так далее… – он уже обращался не ко мне, а к некоей воображаемой аудитории, точно адвокат в зале суда. – Ведь что вам было, всего-то без двух месяцев семь. Короче, вы стащили из темной комнаты коробку спичек, соскребли головки в стакан и, залив водой, выпили…. Мне думается, это случилось не без влияния Гарина-Михайловского, «Детство Тёмы», если не ошибаюсь.

– Я тогда не умел читать, – холодно ответствовал я молодому человеку. Это его разочаровало.

– Значит, ваш почин был самостоятельным. После этого были, конечно, ахи-охи, вызвали доктора, он прописал вам некое успокоительное, поскольку вся эта гадость так и осталась на дне стакана. На прощание заметил, что вы излишне возбуждены и являете собой пример чрезвычайно нервного ребенка.

– Может быть, хватит? – я скорее не произнес, выкрикнул эти слова. Молодой человек несколько смутился, замолчал, однако, через секунду-другую его замешательство прошло, и он снова улыбнулся, демонстрируя мне белые зубы и разглядывая, не без некоторого удовольствия, мое потемневшее от плохо сдерживаемого гнева лицо.

– Вы совсем не в форме, капитан, – ровным голосом произнес он. – Раньше вы были куда как сдержаннее. Я как чувствовал, что настала пора освободиться от начиненных порохом железок, особенно от той, что у вас за спиною.

Я столь явственно вздрогнул, что молодой человек пришел в истинное веселье и хлопнул себя по колену свободной рукой.

– Да, годы уже не те. Неприятности подкосили вас, капитан. Жаль, что все так получилось. Нет, я не о вашем далеком прошлом говорю, а о совсем недавнем. Ну, хорошо-хорошо, не буду.

Он поднял левую руку, пустой ладонью повернутую ко мне, как бы подтверждая отсутствие у него дурных намерений. Я продолжал молча смотреть за его действиями. Молодой человек отвел глаза и, бросив мимолетный взгляд за окно, уселся поудобнее на подоконнике и положил ногу за ногу. Шум внизу начал стихать, должно быть, собравшиеся зеваки узрели спину самоубийцы и посчитали это дурным знаком, знаменующим неизбежный провал моих переговоров. Чей-то голос внизу произнес:

– Тяни брезент, дубина.

– Итак, капитан, – молодой человек вновь смотрел на меня. – Возьмите, пожалуйста, свою «пушку» двумя пальцами за ствол, спусковым крючком к себе. Вот так… – он показал мне. Я послушно последовал его примеру, понимая, что разоружение будет только мне на пользу. – Вытяните руку… – убедившись, что я выполнил все, как он сказал, молодой человек проделал то же самое. Ясно, он не блефует. – Вторую руку за спину. Так. Теперь по счету «три» бросайте оружие вон в тот угол. Разумеется, я сделаю это одновременно с вами.

Я кивнул, выражая согласие. Молодой человек начал считать, и, едва произнес «три», как оба револьвера, сверкнув на солнце, полетели вправо и с грохотом упали на пол. На улице же наступило кратковременное замешательство, ропот пролетел по рядам зрителей, и, видимо, органов правопорядка. За стеной так же послышался приглушенный шум, непонятно было, отчего он происходит, но, чтобы избежать возможной свалки с группой захвата, молодой человек подал голос, и, одновременно с ним, я спросил:

– Что дальше?

– Все в порядке, капитан… Дальше? Я обещал назвать дату.

– Да, – я кивнул. – Дату. Я слушаю.

– Учтите, капитан, она будет двоякой.

– Не понимаю, – молодой человек явно тянул время, это уже больше раздражало, чем заинтриговывало.

– Сейчас объясню. Просто вы узнали об этой дате восемь лет назад почти день в день с сегодняшним, как вам еще одно совпадение?. Вернее, ощутили потребность заглянуть в туманную даль прошлого именно тогда, но на самом деле… Все началось куда как раньше, если быть точным, – он снова выдержал долгую паузу, пристально оглядывая меня, – в начале лета тысячу девятьсот двенадцатого года от рождества Христова.

Я ожидал услышать нечто более разумное и в ответ попросту расхохотался. Напряжение внезапно спало, мне стало легко и спокойно, все волнения, связанные с таинственной способностью молодого человека угадывать факты моей биографии, мигом улетучились; я даже допустил пару вариантов, где и при каких обстоятельствах он мог почерпнуть такие сведения. Вполне возможно, что я прав, осталось лишь сообщить ему об этом, сбить с толку, ошеломить, и тогда уже – взять голыми руками. Не уверен, что он попытается после этого сопротивляться.

Молодой человек смутился моей реакцией, но всего лишь несколько мгновений. Лицо его скривилось, рот дернулся. Но более никаких иных эмоций я прочитать не смог, оно вновь стало бесстрастно-флегматичным, и отстраненная улыбка вновь сморщила щеки молодого человека. Он сидел на подоконнике, привалившись к раме распахнутой половинки окна, отчего лицо его освещалось солнечными лучами лишь наполовину, погружая вторую в непроницаемый мрак. Кажется, он чувствовал эту удивительную черно-белую симметрию своего лица. Посидев в таком положении около минуты без движения – мой смех умер сам собой – он обернулся ко мне.

– Вы напрасно смеетесь, капитан.

– Вот как? Может, вы потрудитесь объяснить, отчего же.

– Узнавание, это долгий, мучительный, но необходимый процесс. Вы ищете себя во мне, меня в себе, мы медленно сближаемся, сходимся, начинаем понимать друг друга, осознаем сопричастность, согласие, сходство, идентичность.

Я покачал головой, но комментировать его слова не решился. Былой запал неожиданно испарился, еще минуту назад я собирался сообщить ему, что не верю его чепухе, что знаю, откуда он почерпнул свои сведения обо мне, что все представление, что он устроил передо мной не более чем грошовая комедия. Однако так ничего не сказал, почему-то захотелось дослушать молодого человека до конца.

– Я сделал шаг навстречу вам, вам же остается сделать нечто подобное.

– О чем вы?

– Давайте лучше вспоминать. Я говорил вам о двенадцатом годе, число помню плохо, уж извините, не то двадцатое, не то двадцать второе июня. Теплый летний денек, ясный, спокойный, ни ветерка, это я помню превосходно. Вы снимали тогда меблированную комнату на последнем, шестом этаже доходного дома госпожи Галицкой. Мерзкий захолустный тупик на окраине города, в двух шагах от Невы. Зимой эти доходные дома наводнялись крестьянами, отправляющимися в столицу на заработки со всех окрестностей, летом тупик пустел, поскольку вся босота отправлялась, напротив, в пригород. Вы оставались едва ли не в гордом одиночестве, вечный студент, играющий на бегах и подрабатывающий в артелях на строительстве; так, помнится, в восьмом году вы вкалывали на постройке моста, соединившего вашу глушь с центром города. Вы тогда читали репортажи со скачек в бульварных листках, скандалы, связанные с употреблением доппинга, так это называлось в те времена, сообщения о приеме на работу, бродили по городу и стучались в двери всевозможных забегаловок и лавок. А вырученные деньги пропивали в компании сундука, стола, и, если повезет, девки, которую обыкновенно не пускают на Невский господа сутенеры, дабы не пугала клиентов непотребным видом. Ей и оставалось что: полтинник с носа да штофчик на пару, чтобы не было мучительно стыдно. Или противно, уж как повезет.

Я дослушал его до конца. Молодой человек воздал должное моим рукам неплохого каменщика, заметив, правда, что подобный образ жизни никого еще не доводил до добра, после чего вновь вернулся к чудесной погоде того приснопамятного дня не то двадцатого, не то двадцать второго июля двенадцатого года.

– День был рабочий, это я хорошо помню. Надо было бы взглянуть в календарь, прежде чем с вами встретиться, – сокрушенно вздохнул он.

– Это верно. И особое внимание уделить моей биографии. Я отродясь не был в Санкт-Петербурге, не говоря уже о том, что и мои предки в нем не жили, в этом я уверен совершенно. Более того, я…

– Вы, тот, что говорит со мной сейчас, и не были, – прервал меня молодой человек. – А я говорю о вас том, что из Санкт-Петербурга шагу не сделал. О том, кто прожил двадцать восемь лет и не оставил после себя ни следа, ни памяти. О вечном студенте, всю жизнь проведшем в «меблирашках» подобной той, что вы снимали у госпожи Галицкой, и оставшемся после смерти ей должны за три месяца.

– Вы сказали, «до нашего знакомства», я не ослышался?

– Вы вспомнили, нет? – я покачал головой. – Жаль. Видимо, эта ваша жизнь каким-то образом напрочь отгородилась от предыдущей. Давайте зайдем с другой стороны. Вы не против?

Я был не против, хотя эта комедия начинала мне надоедать, несмотря даже на странный огонек интереса, все более и более разраставшийся внутри. Молодой человек продолжил:

– Многим вашим знакомым могло показаться странным ваше увлечение русской литературой конца XIX – начала XX века. Наибольшее влияние на вас имел Достоевский, особенно его повести и романы, относящие читателя в Санкт-Петербург, зловонный, полный нечистот и миазмов, чудовищ и святых в их обличье, гениев и безумцев, копошащихся на самом дне человеческого общества. Вам странно нравились их мысли, поступки, сама невыносимая жизнь в подвалах и под самой крышей. Вас притягивали пьяные и накурившиеся опия подонки в среде коих обитали герои романов писателя, вы подчас ловили себя на мысли, что все это – странно знакомо вам.

– И почему же? – поинтересовался я.

– В те времена вы тоже были социалистом. Курили дешевый опий, ругали статьи в газете «Речь», правительство, Думу, губернатора и мечтали все отнять и поделить. В итоге, вас изгнали из кружка социал-революционеров, и последние три года вы провели в тщетных попытках разобраться в причинах нынешнего падения, мечтали отомстить всем и вся, а затем задумались об отмщении и себе тоже. И если первое у вас не вышло, то на втором пути ждал некоторый успех.

– Любопытно, – заметил я, глядя как молодой человек чинно наклоняет голову, отвешивая мне долгий поклон. – Приятно, что меня хоть что-то ждало.

– Очень приятно, капитан. Я же говорил вам, что вы любили читать разного рода рекламы, это давало вам определенный настрой на день. Вы отмечали несколько объявлений в газете, потом завтракали в «зале», если так можно назвать комнатенку на первом этаже, где обыкновенно собирались два раза в день жильцы доходного дома, затем немедленно уходили. Знаете, капитан, я думаю, все наши проблемы заключались в том, что вы скверно и неверно питались. То морили себя голодом, доказывая себе зачем-то, что для подпольной работы сгодитесь, вот только уже не приглашал никто, а потом спускали все накопленное в загуле. Ежели бы вы ели побольше мяса, мы бы никогда не встретились.

– А вы знаете, сколько стоила тогда хорошая вырезка, нет? – неожиданно для самого себя выпалил я. – Это вам не копеечные обеды у госпожи Галицкой, фунт говядины мне обошелся бы…

– Браво, капитан! – он расхохотался. – Наконец-то вас прорвало.

Я отчего-то смутился и уже молча слушал восторженные разглагольствования молодого человека.

– Теперь у нас с вами пойдет как по маслу. Кстати, вы не в курсе, но меня снимают в прямом эфире уже три телекомпании. Быстро у нас нынче суетятся журналисты.

– Уж не думаете ли вы, что они нас прослушивают?

– Ни в коем разе, капитан, я вам верю. Я же знаю, что с пишущей и снимающей братией вы принципиально не связываетесь. Но давайте вернемся к нашим, с позволения сказать, баранам. Теперь вы для себя прояснили и любовь к русской литературе столетней давности и вашу странную привязанность к Санкт-Петербургу. Оттолкнувшись от этого, поговорим о нашей взаимной привязанности. Ведь когда вы прочитали мою рекламу, вы все поняли, хотя оно и было написано в определенном смысле эзоповым языком. Более того, вы почувствовали, как признавались позднее, внезапную и необъяснимую приязнь ко мне, мы с вами великолепно провели время первой встречи и условились встретиться еще раз. После этого вы не можете отрицать, что между нами установились теплые отношения. Я бы осмелился назвать их дружбой, если позволите, ведь именно из большой любви к вам я и сделал все, от меня зависящее.

– Что именно? – кажется, начал узнавать молодого человека. Вот только лицо… собственно, и вопрос-то я задал, потому, что стал припоминать…. Усы, бородка клинышком, аккуратный костюм-тройка, дорогая галстучная заколка.

– Моя фамилия Добролюбов, неужели не вспоминаете?

Я вздрогнул.

– Да, но я не…

– Бросьте, капитан, вы всегда звали меня по фамилии, равно как и я вас. Да и потом, мой рассказ, вкупе с вашими собственными воспоминаниями уже этой жизни, должны натолкнуть на более подробную информацию обо мне. Ну же, постарайтесь, прошу вас.

Он и вправду очень хотел этого, я почувствовал, как заметно задрожал его голос и медленно произнес два слова – ключевых слова нашей встречи – той и нынешней:

– Общество самоубийц.

Молодой человек обрадовано вздохнул.

– Наконец-то. Видите, как у нас с вами пошло. Мое лицо уже не кажется сборной солянкой из множества других.

– Теперь нет, – согласился я. – Тем более что ваш портрет был приведен на страницах книги «Санкт-Петербург перед сменой эпох».

– Да-да, я припоминаю эту интересную книженцию, – тут же закивал головой молодой человек. И бросил взгляд за окно. – Там о моем обществе самоубийц была помещена довольно интересная статья, жаль только, что факты не совсем соответствуют действительности.

Я пожал плечами.

– Что вы хотите, в итоге вас так и не нашли.

– Что верно, то верно. А мне пришлось побегать за вами, капитан, тогда, после несчастного случая.

Молодой человек замолчал, так что пришлось допытываться продолжения.

– Какого несчастного случая?

– От которого вы погибли. Ужасная смерть, а вовсе не то самоубийство, какое я вам обещал. Простите великодушно, свою миссию в двенадцатом году выполнить я не смог.

Он склонил голову, и мне на мгновение показалось, что лицо молодого человека обрело те знакомые черты, что я видел в книге: короткие усики и бородка клинышком. Помнится, ему, на мой взгляд, очень шла эта растительность, особенно, под серый пиджак с искрой, и атласный жилет бледно-желтого цвета, который он обыкновенно носил. Не помню, на портрете или в той, реальной прошедшей жизни. Я вздрогнул.

– Не знаю, что на вас нашло, – продолжал Добролюбов, – но вы решили выехать из города. Деньги у вас нашлись, выиграли пять целковых на бегах. Подфартило, что и говорить. На эту сумму вы могли бы добраться хоть до Сахалина, хоть до Лондона, морем ли, на «чугунке» ли, на «цеппелине» ли – не имеет значения. Я могу лишь предположить, что вы отправились на Финляндский вокзал, но по дороге попали под мотор и скончались в госпитале по прошествии полутора суток, от множественных повреждений внутренних органов. О вас писали в газетах, как же, такое событие – первый пострадавший от «Остина», до сей поры, попадали только под «Даймлеры» и «Рено». Так что я… – он грустно улыбнулся, – последовал за вами. Должно же соблюсти данное обещание.

– Очень мило с вашей стороны, – что мне еще оставалось сказать?

– Если бы не тот несчастный случай, если бы все пошло по моему плану, ничего этого не случилось бы. А так… вы проживаете лишнюю, не нужную ни вам, ни кому бы то ни было, жизнь.

Странно, но та половина лица молодого человека, то была освещена солнцем, в самом деле, приняла раскаявшийся вид. Добролюбов опустил глаза, как-то съежился, выдерживая долгую паузу; я даже заметил дрожание влаги над нижним веком.

– И вот я здесь, – глухо произнес он. – Еще раз прошу простить, что причиняю столько неприятностей. Простить и за тот прием, что устроил вам в момент нашей теперешней встречи, это было необходимо для пробуждения ваших уснувших воспоминаний, чтобы вы, наконец, вспомнили что за бессмысленный груз, неведомо зачем дарованной жизни, несете на себе.

Я машинально кивнул, вспомнив то, о чем говорил ему когда-то, – с восторгом и горечью, отчаянием и болью и радостью от того, что хоть один человек слушает и понимает меня, отвечая, что все не так плохо как кажется мне в этот злополучный миг. Память возвращалась урывками, разрозненными сценами, эпизодами, не похожими из виденного мной за последние годы, за годы, которые я знал прежде. Первым в памяти появился этот молодой человек, за ним следом стали открываться главы, связанные с ним, и самыми поздними селевым потоком потекли личные воспоминания, те, что принадлежали лишь мне одному.

– Эта ваша жизнь многое перевернула вверх дном, многое поставила под вопрос, внесла сумятицу и неразбериху. Но что говорить, более всего досталось, конечно, вам. Вы воспитывались с братом без отца, вечно занятой матерью, которой не хватало любви на всех, это наложило серьезнейший отпечаток на всю оставшуюся жизнь. Вам всегда было одиноко и никчемно в этом мире. И вы это выражали тем единственным способом, о котором помнили через пропасть прошлого. Про первый случай я вам уже рассказывал – и предотвратил ту попытку, кстати, тоже я. Вы меня тогда не узнали, хотя, по всем моим расчетам, обязаны были узнать, нет, не говорите, что ребенок ничего не помнит, еще как помнит связь с прошлой жизнью, особенно столь глупо оборвавшейся и столь безалаберно начавшейся. И очень хорошо в ней разбирается, подчас лучше, чем в нынешней. И многое мог бы рассказать, если бы его смогли заставить вспомнить… ну, как я вас заставил, скажем. Но вы оказались несчастным исключением, видно, та незаслуженная боль и еще более незаслуженное пробуждение повредили вашу связь с прошлым. Вы не помнили ничего, не узнали, как я не старался, меня, хотя со времени нашей встречи я умышленно ничего не менял в своем виде.

Я перебил его каким-то бессвязным восклицанием, враз вспомнив доктора, приходившего тогда по вызову, но молодой человек оказался проворнее:

– Ну, вот и восстановился еще один, основополагающий эпизод.

– Добролюбов, я не совсем понимаю вас…

– А теперь вы и говорите, как прежде. Не сомневаюсь, вы вспомнили наши встречи, беседы, споры того славного времени: то взволнованная, то неспешная болтовня, сопровождаемая шампанским и сигарами, коими я с удовольствием вас угощал…. Славное времечко, ей же ей, славное. А вы меня не признали. Если бы это случилось, уверяю вас, капитан, тотчас бы исполнил свой долг до конца.

Я переступил с ноги на ногу, разом почувствовав, как сквозит от входной двери. Почему-то вспомнилось, как я свернул ни с того, ни с чего в переулок и решил пройти через район этих трущоб – зачем? – спрашивал я тогда себя.

– Узнай вы меня тогда – хотя бы я прочитал бы это в глазах шестилетнего ребенка, немедленно дал бы яд.

Он резко замолчал и повернулся всем телом ко мне, встав с подоконника. Я вздрогнул, в замешательстве отступая на шаг, и уперся в стену. Страх сковал меня, множась на глазах: к страху, что я внезапно испытал к Добролюбову, тому рациональному страху узнавания добавился прежний страх, прошедший сквозь век, с июня двенадцатого года. Только сейчас этот страх настиг меня.

– Отчего вы так взволнованы, я не пойму. Я обещал помочь вам в двенадцатом, помочь именно свести счеты с жизнью, вы же на нынешнем опыте своем, капитан, знаете, как это нелегко, какое мужество и самообладание требуется от решившегося на этот шаг человека. За этим я явился и сегодня. Вам не мила эта жизнь, капитан, не разубеждайте ни себя, ни меня, я и без того прекрасно знаю, что вы мне сейчас скажете, какие избитые штампы приведете в оправдание прожитых долгих лет. Ни к чему. Да и поздно уже. Спустя годы, чувство, засевшее в вас, то самое, что было погребено под спудом проживаемых вхолостую лет вашей бессмысленной жизни, вновь воззвало ко мне. Это случилось в тридцать лет, два события наложились друг на друга – ушла ваша девушка, увы и ах, и вас турнули из полиции. А ведь там вы служили по своему призванию, до рождения полученным чувством руководствуясь, пошли именно в отдел, занимающийся спасением тех, кем были вы. И всех, кого вы спасли, вы спасли не зря, они живы и не помышляют о прежнем, а того, единственного, забрал я, ибо он, как и вы, был моим клиентом. Вы находились на нужном месте – шесть или семь лет я был вынужден мириться с этим. Но случилось то, что обязано было произойти: вы остались одни, вы разбудили на прежнее чувство, и оно указало вам, – во второй раз – путь к спасению. Я снова был с вами, я снова жаждал, чтобы вы узнали меня, хотя надеяться мне не следовало. Вас снова спасли, вы устроились, – заметьте! – продавцом в маленьком аптечном киоске на вокзале. Мне снова пришлось ждать, ибо вы теперь помогали мне завершать чьи-то судьбы. Так что счет не пять – один, капитан, но это к слову. Жаль, что вы все тянули и тянули со следующим разом, в сущности, мне не оставалось ничего другого, как решиться сделать шаг первым. Человеку не дано понять ни свое, ни, тем более, чужое предназначение, я осознал, что мне придется вмешаться и напомнить и о себе и об обещании. Вы призывали меня, чтобы уйти навсегда, я не мог вам отказать, как не могу более медлить. Поэтому вы здесь, капитан, и поэтому вы выслушали от меня все, что полагалось выслушать, и узнали меня, и теперь вам осталось сделать только один шаг. Выберите его сами, капитан.

Я плохо его слушал. Пока Добролюбов говорил, сотни мыслей стремительно проносились в голове, что-то нашептывающих: одно, другое, третье; они спорили и перебивали друг друга, не давая мне и секунды покоя. Как не давал покоя и страх, душивший всякое желание к действиям. Слова молодого человека текли мимо. Едва он закончил, и снова оглянувшись, повернулся ко мне, я бросил быстрый взгляд, разумеется, не ускользнувший от Добролюбова, в угол, туда, где лежали брошенные нами револьверы. Прежняя маска внимательности и сосредоточенности во мгновение спала с его лица, Добролюбов расхохотался уверенно, побеждающе, и смеясь, покачал головой.

– Капитан, вы плохо обо мне думаете. Все будет иначе, – он перестал смеяться и уже спокойно продолжил, – Я разбудил то ваше чувство, вы последуете ему – сейчас или потом – и все ваши треволнения кончатся раз и, поверьте, навсегда.

– Что вы намереваетесь сделать?

– Мы с вами поступим иначе. Проще и умнее будет, если я, – снова быстрый поворот головы, – попросту полечу вниз.

Пауза. Наконец, мне удалось разлепить запекшиеся губы.

– Что вы сделаете, Добролюбов? – спросил я каким-то свистящим шепотом.

– Смотрите, капитан, – он снова улыбнулся своей бесшабашной улыбкой и резко подался назад, в окно. Мгновение спустя кроссовки его стукнулись о край подоконника.

Я вскрикнул и бросился, бестолково размахивая руками, к окну. В тот миг мне казалось, что прошла вечность, прежде чем я пересек те три метра, что разделяли меня и молодого человека. Он продолжал по-прежнему улыбаться, каким-то чудом ему удалось удерживаться на подоконнике, но тело его все больше и больше кренилось назад, медленно выпадая из окна шестого этажа. Когда я достиг окна, тело его уже находилось на улице, лишь ноги все еще оставались в проеме рамы, продолжая неумолимое движение прочь из комнаты. На лице его по-прежнему играла знакомая улыбка, казалось, сам процесс доставляет Добролюбову неизъяснимое наслаждение.

Я выбросил руки вперед, одной стараясь вцепиться, пока еще не поздно, в куртку Добролюбова, другой – захватить для подстраховки раму. Но пальцы мои, готовые сжаться на рукаве, лишь схватили воздух. Нога предательски заскользила, ладонь прошла мимо рамы, лишь подушечки пальцев обожгло касанием о дерево, меня понесло в проем окна. По инерции я последовал, не поддерживаемый уже ничем, следом за молодым человеком.

Толпа ахнула. Улыбающееся лицо Добролюбова внезапно исчезло передо мной, точно его и не было, я услыхал смех молодого человека позади себя, а когда уже оказался на улице полностью, ноги мои беспомощно шаркнули по подоконнику. В этот миг до моего слуха донесся голос какой-то женщины: «Какой ужас, он все-таки выбросился». Тотчас, мозг мой перестал занимать себя проблемами спасения, я вспомнил одеяние Добролюбова. А затем все мысли разом испарились, тело, вспомнив навыки, принялось группироваться, готовясь к удару, в поле зрения попал жалкий клочок брезента, растягиваемый полудюжиной крохотных людишек. Они на глазах увеличивались, я извернулся, брезент послушно исчез, его место заняло здание доходного дома, стремительно уносящееся ввысь, и растущая глубина белесого выцветшего неба; в тот же миг до сознания донесся глухой удар, я всей спиной почувствовал невыносимо яркую вспышку боли от соприкосновения с брезентом, и толпа ахнула вновь.

Рукопись молодого человека

Он пришел ко мне около пяти; я как раз начал собираться уходить. Допивал остывший чай и, между делом, правил текст, повествующий о разделах Польши – для исторической странички нашего журнала.

Вид его был обыкновенен, даже зауряден: потертая, засалившаяся от времени кожаная куртка, прозрачно-голубые джинсы, стоптанные замшевые полуботинки. С выбором возраста я затруднился, всегда теряюсь в подобных оценках, где-то от двадцати семи до тридцати пяти по прикидкам. Слишком уж незапоминающимся, лишенным характерных черт было его лицо, глазу просто не за что зацепиться. Разве за прямой пробор коротких каштановых волос и тонкие, совершенно неуместные на узком смуглом лице усики и бородка, скорее не бородка даже, а сантиметровая щетина.

Перед тем, как войти, он робко постучал и, не дождавшись моего «войдите!», заглянул в дверь.

– Простите, пожалуйста, вы – редактор отдела поэзии? – голос молодого человека был удивительно хрупок, казалось, он физически не в состоянии говорить громко из опасения сорвать его.

– Да, – жестом я пригласил его войти и присесть в кресло, стоящее перед моим столом. Чашку с недопитым чаем я на время отставил в сторону. – Чем порадуете?

Молодой человек уселся на самый краешек кресла, папку, что он принес с собой, потертую из «крокодилового» кожзаменителя, положил на колени. Присев, робко осмотрелся. Я повторил вопрос, он вздрогнул.

– Да-да, – взвизгнула «молния», из папки была извлечена кипа листов примерно в палец толщиной. – Я написал тут кое-что, хотел с вами посоветоваться.

– Так это вы звонили днем?

– Я, – он покраснел. – Видите ли, мне пришлось задержаться на работе и… я вас не слишком обременяю?

– Нет-нет, у меня официально еще час рабочего времени. Давайте ваше творение.

Он неохотно протянул мне листы, но неожиданно отдернул руку. Я задержал свою над столом, не понимая, в чем причина заминки.

– Я вам не сказал… не предупредил по телефону. Видите ли, все это не совсем обычно…. Одним словом, – не в силах подобрать нужные слова, он снова протянул мне рукопись. На этот раз я оказался проворнее и мгновенно выхватил ее из рук молодого человека.

Сперва я подумал, что держу ее вверх тормашками, но ощущение это длилось всего несколько мгновений. Я дернул рукой, положил рукопись перед собой и быстро пролистал. После чего поднял глаза на молодого человека. Взгляд мой был достаточно красноречив, собеседник хотел что-то сказать, но так и не решился.

– Это поэма, я назвал ее «Бар-Рекуб и дева из Самаля». Писать пришлось от руки, – посетовал он, – извините, я не каллиграф…. Словом, покорпел. В компьютере таких шрифтов нет и быть не может, посему вынужден был писать так.

Кажется, он разговаривал сам с собой. Я еще раз взглянул на страницы, густо усыпанные значками, непонятными моему разумению.

– Послушайте, объясните мне, что это такое, и какое имею я ко всему этому отношение.

Он резко поднял голову.

– Это поэма…

– Я понимаю. Даже могу догадаться, что она о любви. Известного героя и писаной красавицы, любовь которой ему и предстоит завоевать.

Молодой человек радостно кивнул, широко улыбнувшись.

– Вы действительно хорошо знаете древнеарамейский, мои знакомые не ошиблись, порекомендовав обратиться по этому поводу именно к вам.

Я встретился с ним глазами. Кроме выражения незаслуженной признательности, ничего в них не прочел.

– Кажется, вы приписываете мне чужие заслуги. Я понятия не имею, ни что это за язык, ни, уж тем более, что написано в вашей рукописи.

Он изумленно воззрился на меня.

– Вы шутите?

Я покачал головой.

– Да, но как же вы сумели тогда догадаться о содержании моей поэмы? – выбросил он последний свой козырь. Я только рукой махнул.

– Оставьте. Поработаете с мое в редакции…. Лучше скажите, как вам удалось зашифровать текст.

Молодой человек посмотрел с удивлением. Ни с того, ни с чего, у меня появилось желание враз прервать наш странный разговор, выпихать литератора из кабинета и не вспоминать о нем более.

– Это древнеарамейский, примерно десятый-одиннадцатый век до нашей эры. В этот период еще не выработался, верно, знакомый вам алфавит, здесь еще присутствуют символы угаритского и финикийского письма. Вот, к примеру, этот знак, – он перегнулся через стол и ткнул пальцем в середину первой же страницы, – имеет происхождение от финикийского…

– Подождите минутку!

– Дело в том, что моя поэма написана на языке, который еще не был так распространен на Востоке, – договорил молодой человек и тяжело опустился в кресло, точно из него враз выпустили воздух.

Я взглянул на него повнимательнее. Теперь юноша смотрел в стол, избегая моего взгляда, он еще больше ссутулился, как бы ушел в кресло, видимо, чувствовал себя далеко не лучшим образом. Я помолчал. Нет, в сущности, самый обыкновенный с виду парень.

– Арамейский, – медленно произнес я вслух. Мой собеседник резко поднял голову, и тут же вновь опустил глаза. Мне как бесспорному, среди всей редколлегии, знатоку русского языка приходилось порой, пару лет назад точно, править многие из статей, выходящие в нашем журнале, а, поскольку основным направлением нашей деятельности считается история, понахватался я прилично. Правда, в такую древность залезать не приходилось. – Впоследствии стал государственным в Ассирии, если не ошибаюсь?

– Да, вы правы. Он встречался в Элефантине, Дамаске, Лагеше, Хамате и других государствах Передней Азии того времени. Позднее он распространился и в Междуречье среди ассирийцев, вавилонян…. Позднее его переняли евреи, ранние диалоги Талмуда были написаны именно на нем, я уж не говорю о том, что на него была переведена сама Тора, о книгах Эзры, Даниила. Как-никак, это был язык межплеменного общения всего региона. Да, – спохватился он, – позднее к ним добавилась книга Есфири…

Мне снова пришлось прервать его.

– Очень хорошо. Значит, вы перевели свою поэму на арамейский. А оригинал…

– На древнеарамейском, – поправил меня он. – Не перевел, написал. У меня нет оригиналов, нет и переводов на другие языки. Мне кажется, это было бы несправедливо.

Последнее замечание меня немало удивило.

– По отношению к кому? К арамейцам?

– Хотя бы и к ним. Понимаете, еще в школе я заинтересовался культурой Передней Азии. Той, что существовала до завоевания ее Вавилоном. Сперва мифологией…

– Легенда о Гильгамеше?

– Нет, ну что вы. Это же двадцать восьмой век до нашей эры, а я говорю об одиннадцатом.

Как я ни напрягал свою память, но ничего путного вспомнить мне не удалось.

– Каюсь, не знаю. Вы говорите, до вавилонского или ассирийского завоевания?

– Да. Мне самому был очень интересен своей загадочностью этот период. Понимаете, сохранилось очень мало документов, каких-либо литературных, исторических памятников. Вавилоняне, ассирийцы, персы, а затем и арабы камня на камне не оставили. Мне пришлось, чтобы досконально во всем разобраться, самому ехать в Сирию и Ливан – сирийский язык ближе всех находится к арамейскому, да и большая часть государств, народ которых говорил на праязыке, находилась именно в границах этих государств. Мне просто необходимо было свершить подобное паломничество.

– И вы выучили язык, написали эту поэму.

– Да, но я рассчитывал…

– На что, если не секрет?

Он надолго замолчал. Сперва разглядывал книжные шкафы, занимавшие большую часть помещения, затем перевел взгляд на меня. Я воспользовался представившейся возможностью.

– Сколько человек, по-вашему, сейчас говорит на арамейском… на древнеарамейском, я хотел сказать?

– Видите ли, – и снова пауза. – За этим я, собственно, к вам и пришел. Я рассчитывал, что вы сможете, но так получилось, что мои знакомые ошибались, называя вашу фамилию…. Я даже не знаю, как на нем говорить. Только приблизительно. Понимаете, я не в состоянии прочесть собственную поэму.

Мой взгляд, коим я одарил молодого человека, привел последнего в состояние полнейшего замешательства.

– Вы мне не верите.

– Знаете, после вашего появления, я готов верить всему, что вы не скажете. Так что не обращайте внимания на мои вытаращенные глаза и вставшие дыбом волосы.

Шутка оказалась неудачной. Молодой человек снова замкнулся в себе; вывести его из прострации мне удалось лишь через несколько томительных минут.

– Я ее закончил полгода назад, – наконец произнес собеседник. – А начал, наверное, года три с лишним назад, еще, будучи в Сирии.

– И вы еще знаете сирийский?

– Да, местные мне даже говорили, что неплохо, а так же иврит. Это довольно близкие друг другу языки, может, как польский и чешский. В конце концов, у всех них один корень. А, кроме того….

Я его не прерывал еще минут десять. Мне самому стало интересно то, о чем рассказывает мой собеседник. Потом все же решил встрять с новым вопросом.

– Извините, вы мне так и не сказали, почему вы не можете….

Молодой человек торопливо кивнул.

– Простите, увлекся. Просто для меня это очень животрепещущая тема, я могу говорить о ней часами. Еще раз извините, что я так отвлекся, – он взглянул на часы, – потратил драгоценное для вас время на, в общем-то, не столь важное дело, – и стремительно переключился с одного предмета на другой, не давая мне встрять с натужными «да что там, бросьте», – Дело в том, что квадратичное письмо, – а именно к нему относится арамейская азбука – принадлежит к так называемым консонансным. То есть, в алфавите отсутствуют гласные буквы. Дело в том, что эта традиция идет еще с финикийской азбуки, она и повлияла на все существовавшие языки региона. Весь алфавит, за малым исключением, представляет из себя упорядоченный набор согласных букв, к которым присоединяется некая, заранее оговоренная гласная, не указываемая при письме. В каждом случае своя, но бывают и исключения, как же без них. Они-то, на протяжении веков, совершенно запутали все подобные алфавиты. Интересно, что в том же иврите только в нашем веке была окончательно установлены и систематизированы все огласовочные знаки, а так же более четко разведены гласные и согласные…

– Подождите, давайте перейдем к вашей поэме. Так, значит, говоря грубо, прочитать вы не можете оттого, что понятия не имеете о правилах тогдашней огласовки? – молодой человек пискнул: «почти не знаю», – Однако же, поэму вы написали. Основываясь на чем, хотелось бы знать?

– Дело не в огласовке, – тотчас же возразил он. – Как и любой другой мертвый язык, древнеарамейский вполне достаточно изучен для того, чтобы определить почти со стопроцентной вероятностью, чему соответствует тот или иной символ, то или иное слово или понятие. Вовсе не обязательно знать, как они читаются, чтобы составлять из букв слова, а из слов – предложения. Вместо этого необходимо знать историю языка, его культуру, традиции и так далее. Моя поэма основана на языковых особенностях литературы того времени, где главное выдержанный ритм, а не слаженные окончания.

– Я уже заметил. Мне только интересно, каким образом вы можете понимать этот набор букв.

Молодой человек улыбнулся.

– Сила привычки. Так же, как и вы читаете текст на русском, я понимаю его на древнеарамейском. Не имеет значения, что абзацных отступов, запятых и точек пока еще нет. Существуют традиции в построении предложений, определенные синтаксические конструкции, штампы, обороты и так далее. Кроме того, некоторые знаки при написании в конце, середине или начале слова имеют различный вид, вот как этот, например, – он перегнулся через стол и ткнул пальцем в середину рукописи. – Это тоже облегчает понимание. А вообще, когда привыкаешь писать, перестаешь обращать внимания на такие мелочи. Я изучал этот язык больше десяти лет, кое-чего в нем достиг, раз уж смог написать «Бар-Решуба», – не без гордости закончил молодой человек.

Тысячи вопросов теснились в моей голове. Но мой собеседник вновь опередил меня.

– И, знаете, что бы мне хотелось больше всего? Не смейтесь, пожалуйста, просто услышать, как звучит моя поэма в устах хранителя этого языка, человека, думающего, разговаривающего и слушающего только его. Подарить ему это произведение, услышать его замечания и комментарии к написанному и услышать, наконец, язык, который мертв почти две тысячи лет.

– У вас единственная возможность, – широко улыбнувшись, заметил я, – отправиться туда, в ваш Самаль века эдак восьмого-десятого до рождества Христова и услышать.

Он кивнул в ответ.

– Разумеется, вы правы. Именно для этого первый вариант рукописи я начертал на пергаменте. Вам же предоставлен вариант на бумаге, пускай и мелованной.

Тон его слов показался мне чересчур уверенным, мысли, которые я гнал в течение всей нашей беседы, вновь заняли главенствующее место в голове.

– И что же вы сделаете с первым вариантом? – пытаясь все так же широко улыбаться, спросил я.

– Кажется, вы начинаете сомневаться в моем душевном равновесии, – мрачно изрек молодой человек, – Но на самом же деле, – нет, не надо оправдываться я все вижу! – на самом деле существует такая возможность. Более того, не далее как сегодня, я воспользовался ей, дабы попасть к вам.

Я ожидал, что он извлечет откуда-нибудь хитроумный приборчик, какую-то машинку, которая, по его словам, и позволила встретиться со мной, преодолев разницу во времени, в прямом смысле этого слова, но молодой человек ничего не показал, только широко улыбнулся.

– Вы ждете чуда, – промолвил он. – Вы всегда ждете чуда, всегда и везде, но не хотите просто верить словам, доводам, сколь бы не были они убедительны. В самом деле, что может измениться за столь короткий срок в человеке? Ничего.

– Нет, – попытался возразить я. – Отчего вы так…

Но молодой человек прервал меня взмахом руки.

– Я согласен, нет смысла верить всему, что говорят. Слова порой бездоказательны. Порой бессмысленны. Знаете, тогда, раз уж на то дело пошло, я хочу вам кое в чем довериться. Это связано с моим путешествием в Переднюю Азию. Только прежде обещайте сделать кое-что взамен.

– Если это будет в моих силах, – осторожно ответил я.

– Да. Разумеется, в ваших, иначе я никогда бы не осмелился потревожить вас своей просьбой.

– Так я вас слушаю.

– Видите ли, – молодой человек склонился ко мне, его невыразительное лицо оказалось буквально в нескольких сантиметрах от моего, – я хочу услышать имя бога.

– Какого бога? – не понял я.

– Того самого, единственного. Бога иудеев. Только не говорите, что знаете его настоящее имя. Яхве, Саваоф, Иегова, Шаддай – это все производные, имена имен, а настоящее имя произносилось только в запретной комнате Храма, и только первосвященник имел право обратиться с его настоящим именем раз в году, в день искупления, наступающий после «десяти дней страха», в Йом-Кипур. Остальным не дозволялось знать имя, лишь начертание и имя имени, которое следует произносить, когда встречается это начертание. То, что позднее греки назовут тетраграмматоном.

Он схватил ручку с моего стола и быстро начертал в углу своей рукописи четыре латинских буквы YHVH.

– Приблизительно тетраграмматон означает то, что обладатель этого имени был, есть и пребудет вечно, – быстро произнес он. – Именно эти буквы стояли в библейских текстах или в литургических песнопениях. И дабы не осквернять священное имя частым произнесением, было придумано имя имени – «адонай». Когда в тексте встречалось обращение к богу, правоверные иудеи восклицали: «адонай элохим!», то есть «Господь бог!». Правда, «элохим» множественное число, по традиции перешедшее из вавилонского пленения…

На некоторое время воцарилось молчание. Я медленно переводил взгляд с латинских букв на молодого человека, сгорбившегося в кресле напротив; он теребил пустую папку, не желая ничего добавить к своим словам. Наконец, я решился.

– Так что же я…

– Просьба очень простая, – тут же откликнулся молодой человек. – Я прошу вас сохранить эту рукопись до моего возвращения. И все. Положите ее в сейф, пускай она полежит там некоторое время. А когда я вернусь… я позвоню вам…. Ну, например, по этому телефону, – и он показал на черный дисковый аппарат. – Только, пожалуйста, дождитесь меня, обещайте. Я вам прочту эту рукопись.

– Хорошо, обещаю. Но вы же не знаете его номер. Да и к тому же это – «вертушка».

– Ничего страшного, это не так важно. Для меня куда важнее сделать две вещи: услышать свою поэму из уст песнопевца и узнать имя бога, надо только попасть в еврейское поселение во время Йом-Кипура. Иврит, кстати, очень много перенял от арамейского, особенных проблем у меня быть не должно.… Да, прошу вас, уберите рукопись.

Я повернулся к сейфу, открыл его, развернулся за рукописью и уже не обнаружил в кресле молодого человека. Он решил исчезнуть, должно быть, что бы оградить себя от моих новых вопросов. Рукопись я немедленно положил в сейф, теперь, согласно уговору, мне осталось только дождаться возвращения молодого человека.

Трудно сказать, сколько времени прошло с той поры. Много, очень много. Здание редакции снесли, сам журнал так же перестал существовать; изменился язык, на котором я говорил и говорю, наряды и обычаи, архитектура и культура, стала иной наука и религия, сменился и народ и город. А я все так же храню в своем проржавленном сейфе заламинированную рукопись на древнеарамейском и тот старый дисковый телефон, по которому мне должен позвонить молодой человек. Пускай аппарат и лишен шнура и штекера, это не имеет значения. Для посланца того, кто хочет найти свое имя, не нужно никаких средств связи, чтобы связаться со мной.

Мальчик Ося

Ося в первый раз остался дома один. Ему было четыре года и девять месяцев, но всем, кто спрашивал о возрасте, он гордо заявлял: «пять без малого», голосом подражая папе. И теперь, когда родители отлучились на рынок, Ося постоянно напоминал себе о «пяти без малого» и старательно храбрился, особенно, когда проходил, точнее, пробегал, темным коридором из своей комнаты в кухню. В коридоре кто-то жил, это точно, и всякий раз шебуршанием своим пугал мальчика. Нет, днем этот кто-то не показывался, но стоило солнцу спустится за горизонт, как он немедленно принимался за свое, шебуршился, упорно выказывая свое право пугать и не быть за это наказанным. Как такое происходило, Ося не понимал, а потому старался проскользнуть вечерний коридор как можно быстрее и желательно с мамой или с папой, лучше с папой, особенно, когда у того было хорошее настроение и от него не пахло вином. Когда же пахло, папа сам не подходил на роль защитника – он сильно уставал и сидел, похрапывая перед телевизором, или того хуже, пытался объяснить Осе, что бояться нечего, и что надо только набраться храбрости или выпихивал в коридор, чтобы Ося показал папе свою храбрость – ведь он сам-то никого не слышал. Слышала только мама – и то не всегда.

Вот и сегодня, выскользнув из постели, Ося первым же делом вспомнил, что ему одному предстоит преодолеть коридор, и что этот кто-то наверняка знает, что родителей нет, а потому, наверняка, ведет себя самоуверенно. Ося набирался храбрости, а потому долго одевался, и одевшись, стремительно пролетел коридор, добравшись до кухни, и закрыв за собой дверь. К его немалому удивлению кто-то не шебуршился зловеще, пока он летел по коридору, может, выжидал, а может, просто отдыхал от вчерашнего: мама очень громко ссорилась с папой, и папа тоже ссорился громко и, наверное, они оба не давали этому кому-то спокойно шебуршиться. И тот целый вечер молчал, к великой радости Оси.

Теперь, раз он попал в кухню, можно спокойно добраться и до ванной за стенкой, умыться, почистить зубы, а затем и поесть завтрак, оставленный на столе. Что Ося и сделал, и решил, раз уж он здесь, то тут ему и судьба ждать возвращения папы с мамой. Он еще с вечера оставил солдатиков, попавших в окружение, и теперь ему надо было позаботиться, чтобы те благополучно добрались до ящика. И первым делом узнать, как у них дела.

Но солдатики не жаловались на ночное отсутствие их генерала, они дожидались прибытия Оси там же и так же, где и как он оставил их – под буфетом, окруженные пустыми коробками минных полей. Теперь им всем вместе предстояло пройти через эти поля, да еще под огнем неприятельской кукушки – коли она высунется из часов, обнаружит цель и закукукает ее насмерть. Так вчера погибло несколько солдатиков, но Ося надеялся, что сегодняшний прорыв будет удачнее, и он сможет довести свою армию без потерь. Как папа в свое время. Он за такую же операцию, хотя и не был генералом, получил медаль и ранение, после которого его отправили с войны домой. Оси тогда еще не было, да и папа тогда был не с мамой, что само по себе уже странно – и что папа когда-то мог быть не с мамой, и что сам Ося не появился, а война прошла и кончилась.

Папой Осе следовало гордиться и брать пример. Когда от папы пахло вином, он всякий раз указывал Оси на это и пару раз отводил в коридор, чтобы показать, что ничего не боится, даже того, кто там шебуршится, потому как не верит в него. И в то, что шебуршится, тоже не верит. Один раз он приказал Осе шагом пройти одному по темному коридору, пока он будет смотреть из кухни, Ося испугался и заплакал, и папа назвал его позорищем, и неизвестно, чем все кончилось, если бы не пришла мама. Конечно, мама сразу встала на сторону Оси, и папа сказал, что ради спокойствия этой семьи он был ранен и получил медаль, и что знает, как воспитать в ребенке «качества», на что мама сказала, что он попросту тиранит дитя – и тогда они тоже поссорились. А в последний раз папа с мамой поссорились по другому поводу, но тоже из-за Оси, который не стал есть несоленый хлебец, который они сами ели совсем молча и откусывали по чуть-чуть, но очень серьезно, а он не смог есть и сказал, что это совсем невкусно, и тогда папа сказал, что Ося должен, потому как это его обязанность, даже у такого малыша должны быть обязанности, ведь ему «пять без малого». А Ося сказал, что не может есть несоленый хлеб, который еще как-то странно назывался, и мама сказала, что пусть попробует потом, а папа заметил, что ради возможности есть вот такой вот хлеб он и сражался, был ранен и получил медаль, и что пусть ест сейчас. Ося съел крошку, подавился, и побежал к себе в спальню, а папа крикнул, что это позор – бегать от трудностей, и что он в его возрасте, напротив, не бегал от трудностей, а даже уже дрался. А мама сказала, что это дурной пример. А папа…. Ося залез головой под подушку, как делал всегда при их спорах, и уже не разбирал слов, лишь голоса, папы и мамы. Мама как всегда победила и пришла к Осе и разобрала ему постель и сказала, чтоб он шел умываться и спать. Напомнила, что у них завтра тяжелый день, им рано вставать, а ему до обеда придется побыть одному – «ведь ты не испугаешься побыть один, верно?». Ося, конечно, кивнул, хотя и задрожал внутренне, и мама сказала, чтобы он не выходил во двор, чтобы не открывал дверь и просто сидел и ждал их за игрой, они быстро вернутся. Он даже может не заметить, как быстро они приедут назад.

Он так и делал, сидел и ждал, а попутно выводил солдатиков через минные поля, через пустыню к горам, к их лагерю, располагавшемуся на серванте. Это заняло немало времени, но кукушка не куковала, и только когда солдатики добрались до гор, где можно устроить привал, окошечко открылось и появилась зловредная гостья, но в горах она не была страшна, как в пустыне, и ее кукуканье никому не повредило. Разве что сам Ося испугался немного.

Потом он довел солдатиков до лагеря, где был устроен пир на весь мир. И пока шел пир, кукушка снова кукукнула, но всего раз, нестрашно совсем, и на нее не обратили внимания.

Потом Осе надоели солдатики, и он решил полистать книжку с картинками про рыцаря, которая ему очень нравилась, хотя папа говорил, что по ней нельзя воспитывать настоящих мужчин, но Ося все равно не умел читать, и просто разглядывал красочные картинки, которых в книжке было множество. Потом ему просто стало скучно, и он сидел и болтал ногами, глядя на соседских мальчишек, играющих в колдунчиков. Жаль, что ему мама запретила выходить на улицу.

Чтобы не жалиться, а чувствовать себя на «пять без малого» он снова отправил солдатиков в путь, но тут высунулась кукушка, и им пришлось бежать без оглядки в лагерь. И Ося подумал, что папа и мама долго не идут, ему и играть уже надоело, а их все нет. И еще он подумал, что проголодался, а на столе ничего не осталось, он все съел за завтраком. Запасы есть, но только в холодильнике, а там все холодное и невкусное, кроме молока. И он, решив стать совсем самостоятельным, достал молоко, налил в свой стакан, отломил хлеб и подождав, пока молоко можно будет пить, хлебнул, заедая хлебом. И снова стал ждать. А мама и папа все не возвращались. Даже несмотря на то, что кукушка снова принялась куковать, теперь уже совсем непонятно на кого. Впрочем, она так частенько куковала – не то сердилась на Осино присутствие, не то просто от скуки – ведь ей там, наверное, скучно все время одной в тесноте. Мама говорила, что всех можно понять – папа сердился, когда она так говорила, и вспоминал о своей медали – ведь ее дали именно потому, что он не понял тех, кто стрелял в него, как того требовала мама, а просто вывел свою роту из окружения, и не спрашивал тех, кто попадался ему на пути, почему они его не понимают. Из-за этого тоже как-то случилась ссора, правда, несерьезная, на несколько минут. Но Ося был согласен с мамой, хотя бы в отношении кукушки, и потому иногда думал, что и солдатиков его она не любит именно потому, что те никогда не задавали ей подобных вопросов – вообще никаких. Но ведь их тоже можно понять – они железные и разговаривать не умеют.

Оглядев своих солдатиков, он воскресил павших и решил снова покушать хлеб с молоком – мама и папа все задерживались. Теперь совсем непонятно, почему, и, наверное, надо было уже волноваться, Ося не знал, с какого времени следует волноваться, он пока еще не разбирал времени, но кукушка разбирала, как объясняла ему мама, и могла подсказать, что времени прошло много, и пора начинать беспокоиться.

Поев, он начал беспокоиться, так, как это делала мама – смотрела в окно, изредка вставала со стула и подходила к двери, а затем возвращалась на место. Но так волноваться Ося не умел, да и неудобно ему, мужчине, «в пять без малого» волноваться. Так ему объяснял папа. Вот когда мамы не было, и Ося начинал хныкать, потому что становилось темно, а мама где-то еще шла по темным улицам совсем одна, папа не волновался, показывая ему пример, который следовало перенимать, а «иначе неизвестно кем он вырастет». Вот и сейчас, молоко он выпил, хлеб доел, из всех доступных продуктов оставался только сахар в сахарнице, и хотя от него у Оси болели зубы, он все-таки съел несколько кусков, потому что был голоден, а никто не возвращался. Вообще-то в холодильнике имелся еще суп, но он был и холодный и с застывшими жирными каплями, неприятными на вид и вкус, и много банок, всякой всячины, но Ося не умел разогревать суп и не умел открывать банки, хотя наверное это просто – разогревать суп и открывать банки, ведь мама и папа делали это по тыще раз в день. К тому же суп следовало разогревать на плите, а плитою пользоваться ему без присмотра запрещалось. А потому Ося ждал и сидел голодный.

Зубы заныли, Ося почувствовал, что очень устал ждать. И побежал, через темнеющий коридор, к себе в комнатку, позабыв и солдатиков, и книжку в кухне. Но возвращаться он уже боялся, кто-то в коридоре зашебуршился при его пробежке. Он немножко поплакал по обоим поводам – и из-за солдатиков, и из-за зубов, а потом стало темнеть – он и не заметил, как стемнело, и он включил лампу, которую умел включать, ту, перед которой сидела мама, читая ему на ночь сказки про Геракла и про аргонавтов. Ося посидел перед лампой, достал книжку, которую ему читала мама, потом лег на постели – голова так и клонилась на подушку. И снова вспомнил, что по-прежнему один дома, а уже темно, и кто-то может войти в его комнату. И мамы нет, чтобы ему помочь. Он решил еще немножко поплакать, и еще он решил закрыться в комнате, но пока выбирал, лежа на подушке, что следует сделать сперва, а что потом, глаза закрылись, и Ося незаметно заснул. А когда проснулся, было уже очень светло, очень тихо, очень голодно, и от всего этого очень страшно. И он решил не выходить из комнаты – ведь должны же папа и мама вернуться за ним, и решил не кричать, боясь, что придет кто-то из коридора и не откликаться на чужой голос, помня наставления мамы. И забился за подушку и снова стал ждать. На этот раз можно было немножко поплакать, но только тихо-тихо, чтобы кто-то не услышал и не заскребся в его дверь.

В магазинчике покупателей не оказалось, продавец, завидев меня, приветственно кивнул:

– Доброе утро. Ну, как вам наш городок? – и усмехнулся, в ответ на мое невольное изумление.

– Так заметно, что я приезжий? – спросил я.

– Нет, конечно. Городок у нас маленький, все всех знают. Вы у меня третий раз, – я кивнул, – и каждый раз делаете покупки соответствующие статусу туриста. Могу предположить, вы где-то столуетесь, а все недостающее приобретаете у меня. К примеру, первый раз вы купили баночку сухого молока, блокнот и гелевую ручку. Вчера – коробку шоколадных конфет, крем для рук и чай в пакетиках. Судя по тому, сколько вы их взяли, я предположил, что ваш отпуск будет проведен в нашем городке полностью.

Слушая эти умозаключения, я не мог сдержать улыбки.

– Насчет отпуска вы правы.

– Этими покупками вы и выделяетесь среди горожан, особенно сейчас, не в сезон, – улыбнулся мне в ответ продавец. – Почему же так рано – не любите толп или не повезло с начальством?

– В сезон я работаю. Вы не поверите, но я служу в секретариате одной из турфирм, бронирую билеты и места в гостиницах.

Продавец от души рассмеялся.

– Вот уж действительно. Значит, ваша турфирма работает по стране?

– Как раз наоборот. По Южной Азии и Восточной Африке. Туда отправиться мне зарплата не позволит. Да и признаться, не стремлюсь я в эти дали.

– Домой не тянет?

Я покачал головой.

– Теперь нет. Не к кому.

– Извините, – продавец сочувствующе кивнул.

– Нет, все в порядке. Это уже в давно прошедшем.

– Здесь привычней?

– Вот именно. Я ведь родился в таком же маленьком городке, как этот. Потом переехал учиться в столицу, после удачно устроился – и пошло, поехало.

– Значит, я правильно подумал, что ваша коробка конфет предназначена кому-то из местных зазноб?

– Неправильно, – против воли я выдавил улыбку. Прошлое, невольно затронутое моим собеседником, мягко улеглось на сердце, сбивая его ритм, заставляя перейти на бег, чтобы справиться с новой старой ношей. – Просто я любитель сладкого. Не мог удержаться.

– Я вас понимаю. Мне показалось….

– Мне тоже, – ответил я, и чтоб сменить разговор, продолжил: – Знаете, я бы хотел поинтересоваться у вас каким-нибудь из успокаивающих травяных чаев. Или чем-то подобным.

– Плохо спится?

– Да, знаете ли… – помолчав, я все же решился сказать. – Странное дело. Вот уже третью ночь подряд я вижу один и странный сон. Я вижу дом, тот, квартиру в котором снял, знакомые комнаты. И мальчика, маленького, лет пяти, не больше, которого зовут Ося и который… – я помедлил, прежде чем продолжать: продавец пристально смотрел на меня, вернее, всматривался в мое лицо, словно пытаясь прочесть нечто большее, нежели то, что я собирался сказать. – Который остался впервые дома один и никак не может дождаться невесть, куда запропастившихся родителей. И так три последних дня, одно и тоже: весь распорядок дня мальчика от пробуждения и до….

Лицо продавца несколько побелело.

– Простите, я что-то не то говорю?

Молчание. Продавец спохватился и ответил, немного помедлив перед тем, как произнести первые слова – глаза его по-прежнему не отрывались от моего лица:

– Нет… нет. Дело не в этом. То есть… право же, не знаю, как вам сказать.

Новая пауза, которую разрядил бы приход покупателя. Но, увы, кроме нас, никого в магазине не было. Продавец по-прежнему молчал, разглядывая меня, мне его взгляд был неприятен, но я не решался выказать неудовольствие, не зная, что явилось его подлинной причиной. И в этом молчании, я смущенно стал рассматривать обстановку магазинчика, куда заскочил перед тем, как пойти пообедать в ресторан, расположенный очень удачно, прямо напротив дома, квартиру в которой снял четыре дня назад.

Магазинчик крохотный метров сорок общей площади, расположен в старом доме. Вероятно, функции свои по обслуживанию покупателей товарами первой необходимости – кому, что понадобится в данный момент – он исполнял еще и пятьдесят и сто лет назад. Менялись только покупатели и продавцы, но сам ассортимент оставался неизменным: кондитерская, бакалея, галантерея, разного рода хозяйственные мелочи – все это разложено на прилавке от стены до стены и по полкам по обеим сторонам крохотного помещеньица. Наверное, во время бойкой торговли магазин нес определенные убытки от мелких воришек. Хотя откуда здесь они, здесь воровать просто постыдно, ибо все на виду.

Я судил об этом по своей памяти, по возникающим в подсознаньи картинкам, приносившим мне и боль и радость, и светлую, не затушевавшуюся со временем грусть разлуки – бесконечной, к великому сожалению, разлуки с тем городком, в котором я родился и вырос, любил и отчаивался, и в который мне стало не к кому возвращаться. С ней, этой грустью, я приехал сюда, снял квартиру у одной женщины, поинтересовавшейся, женат ли я, и почему до сих пор нет – она серьезно спрашивала меня, незнакомца, о вещах, которые ей, в сущности, ни к чему знать. Затем мы расстались, она пожелала мне приятного дня, я ответил ей тем же, она улыбнулась и вышла, оставив меня наедине с нераспакованными чемоданами.

Как мало она взяла за постой, подумал я тогда, все еще меряя жизнь столичными ценами и забыв о продолжавшемся мертвом сезоне.

Скрипнула доска – продавец, неожиданно посмотрев на часы, вышел из-за прилавка и подойдя к двери, перевесил на ней табличку, поменяв ее сторонами – теперь слово «Закрыто» оказалось повернуто к стеклу. Запер дверь на щеколду и вернулся ко мне. Жестом предложил присесть на колченогий стул у шкафчика с прохладительными напитками и примостившись рядом на ящике, неожиданно произнес:

– Извините мне это неверие. Просто у нас постояльцы давно уже ничего подобного не видели, – и добавил, опережая мой вопрос: – Вы ведь на Озерной, семнадцать, остановились? Квартира пять, второй этаж, выход налево по коридору, последняя дверь от лестницы? – я кивал, подтверждая его слова. – Да, конечно, иначе и быть не могло, – и каким-то враз изменившимся голосом добавил: – Неприятная это история, знаете ли. Очень неприятная…. Столько лет прошло….

Он замолчал, уйдя в себя. После минутной паузы я все же решился потревожить его вопросом. Не глядя на меня, ответил:

– Нет, дело не во мне, вернее, не только во мне… – он сбился и начал сначала. – Двадцать лет назад, почти год в год, в квартире, что вы сейчас снимаете, жила молодая семья, Зонтаг их фамилия. Берл, глава семьи, воевал, был ранен, комиссован, вскоре после этого встретился с Марикой, женился. У них родился сын, Иосиф. Приветливый, хотя и немного стеснительный мальчуган, весь в мою племянницу… – он замолчал, на этот раз надолго.

В дверь стукнули – верно, покупатель, не приметивший таблички, или ей удивившийся, – но продавец не обратил внимания на стук, по-прежнему глядя прямо перед собой.

– Жили они недружно. Марика часто бегала ко мне, сперва рассказывала про мальчика, затем уже приводила его, когда он подрос – и всегда появлялась в моем магазине без мужа. Приходила, мне уже тогда казалось, чтобы отдохнуть от Берла. Не знаю, что стало тому причиной, может разногласия, может, память о войне, вы читали, наверное о подобном, но Берл начал пить. А когда человек начинает пить…. Нет, руку он ни на кого не поднимал, но свары в их доме стали делом обыденным. От них Марика и бегала, иногда вместе с Осей. Пока отец не заявился сюда и не запретил «портить мальчика» раз и навсегда. Был он в таком состоянии, что спорить с ним себе дороже. Родителям своим Марика ничего не рассказывала, не хотела тревожить. Надеялась, что со временем муж все поймет, а пока все прощала его пьяные выходки, прощала…. Может быть, по-прежнему любила? Наверное, так. Сердцу не прикажешь, банальные, конечно, слова, но что можно противопоставить им? Вот мне и нечего было ей ответить, – произнес он чуть медленнее. И покачал головой.

– Лучше не говорить, что было потом. Что-то вы и так знаете, а большего вам и незачем знать – ни себя, ни меня травить…. Осю долго искали. Все решили, что его взяли на ту поездку на загородный рынок. Да и на звонки и стук в дверь их квартиры никто не отвечал – ну кто мог предположить такое…. Это потом, когда на третий день нашли Берла, когда он сознался во всем…. Берл сам пришел, сел возле того места, где убил Марику и стал ждать, когда его найдут, сидел и плакал и по земле руками шарил, будто искал чего. Его допросили, все пытались выяснить, почему так произошло, он сначала молчал, потом прорвало: не хотел, поссорились, не выдержал, мальчика вконец испортила. Только тогда вспомнили об Осе. А когда выломали дверь… – снова тягучая пауза, – мальчик уж не дышал…. Асфиксия вследствие длительного стресса, так медицина сказала. Ведь он их три дня ждал, из комнаты не выходил, боялся. Он вообще, робким ребенком рос – наверное, из-за отца. Нет, не буду ничего говорить про Берла…. Ему дали восемь лет, – неожиданно закончил продавец.

Я переменил позу, стул тоненько скрипнул.

– Значит, он уже вышел.

– Вышел бы… два года в тюрьме протянул, а больше не смог. Сестра настояла, чтобы Берла похоронили как можно дальше от того места, где покоятся моя племянница и ее сын. Но у него могилы и нет, – несколько резко добавил он.– Отец получил прах и оставил себе.

Продавец тяжело вздохнул и поднялся с ящика, следом за ним встал и я.

– Теперь один остался, – едва слышно произнес он. – Из всех родственников – один…. Дом тот, уже пустой, купил Кислицын, стал сдавать комнаты туристам – их последнее время много приезжать стало. Не то экзотика надоела, не то тихие провинциальные городки вошли в моду.

– Наверное, последнее, – сказал я, – наша фирма…

– Да, простите, – перебил меня продавец. – Вам успокоительный чай был нужен. Сейчас дам. И мой совет, сходите к Кислицыну, скажите про Осю, он вам поменяет на соседний номер тотчас.

– Значит, не я один…

– Прежде, как он стал сдавать комнаты, приезжие порой жаловались на мальчика, который им мешал спать. Кто-то как вы, каждую ночь его видел, кто-то изредка, а кому-то он не являлся вовсе – не знаю уж, от чего это зависело. Квартиру эту то закрывали, то снова сдавали. Со временем все меньше становилось жалоб, а потом и вовсе прекратились. Сколько уж… да лет шесть никто не видел Осю. Вот только вы…. Вот ваш чай.

– Спасибо. Я только узнать хотел, – произнес я, глядя, как продавец открывает щеколду и перевешивает табличку. – Где Кислицын живет?

Продавец оглянулся. Неперевернутая табличка закачалась и замерла.

– То есть, вы не у него снимали.

– У женщины, она не представилась, но…

– Верно его жена, Роза. Или секретарша их.

– Я не знаю, я случайно встретил ее подле того дома на Озерной. Мы разговорились, я сказал, что ищу квартиру, она тут же предложила мне поселиться. Сказала, очень удачно, что я на нее попал, у нее как раз с собой ключи были, перед сезоном комнаты проверяла. Крупная, костистая женщина, около сорока, в какой-то размахайке и цветастом платке.

– Да это Роза, – задумчиво сказал продавец. – Она любит свое хозяйство проверять, по надобности, без надобности, все равно.

– А вчера, как я теперь понимаю, секретарша зашла, тоже проверить, как я устроился, не надо ли чего.

Он взглянул на меня несколько изумленно. Позабыв перевернуть табличку, прошел за прилавок.

– Это что-то новенькое. Его секретарша обычно за бумагами сидит или… хотя она ведь незамужем, а девушке за тридцать, – продавец покачал головой, грустно улыбнувшись. – Надо устраивать личную жизнь.

– Нет, она действительно сама пришла, утром, я еще только собирался позавтракать. Я бы дал ей не больше двадцати пяти: молоденькая белокурая девушка, с косой; сразу стала расспрашивать, как отдыхается, как спится и тому подобное. Очень симпатичная девушка, а эта коса. Я с детства не видел подобного: густая, толстая, такие разве на картинах старых живописцев можно встретить. У меня была знакомая, Лера, она ходила с такой же….

Странный звук отвлек меня от воспоминаний, которые я безнадежно тревожил, копаясь в памяти, выискивая подобия, словно вновь надеясь оживить ту светлую грусть, что возникла у меня при встрече белокурой девушкой, зашедшей узнать, хорошо ли я устроился. Я отвечал ей несвязными фразами, не в силах оторвать глаз от лица удивительной, какой-то неземной красоты, на котором лежала печать неизъяснимой грусти, той самой грусти, что встрепенула в моем сердце давно погасшие воспоминания. И я воскрешал их, бормоча бессвязные речи, надеясь этим подольше удержать посетившую меня незнакомку; но тщетны остались мои попытки, едва услышав, что ничто не тревожит меня, она удалилась столь же неожиданно, как и пришла. Я поспешил на лестницу, но уже не услышал шагов, верно, девушка очень спешила.

Я поднял глаза, пытаясь понять, что это был за звук. Посмотрел на продавца: лицо его было необычно бледно, а ладони, лежавшие на стойке, мелко дрожали.

– Это… дурацкая шутка, да? – кажется, он спрашивал меня. Я молчал, недоуменно глядя на него. – Не понимаю, с чего вы вдруг решили мне это рассказать, и знать не хочу. Но учтите, чтобы вы никогда не смели больше ничего подобного… – он задохнулся и замолчал, тяжело с хрипом выдыхая ставший неожиданно плотным воздух магазинчика.

– Что рассказать? – тихо спросил я.

– Вот это! – он ударил костяшками пальцев по прилавку. Верно, боли он не почувствовал. – О Марике. Неужели вы думаете, что хорошо посмеялись, рассказав мне о посещении вас моей племянницей. Это что, действительно остроумно – проверять, помню ли я о ней. Да я помню, как я могу… и как вы, вообще, смеете говорить мне об этом. – Он решительно пошел к двери, и только у нее обернулся на меня, все еще недвижно стоявшего у прилавка с пачкой чая в руке.

– Девушка, – произнес я, не глядя на продавца. – Она, в самом деле…

Лицо продавца исказилось. Он резко распахнул дверь – та с грохотом ударила в шкаф для прохладительных напитков.

– Вон! – выкрикнул он, и не в силах более сдерживаться. – Вон отсюда немедленно!

Я медленно вышел из магазина, все так же прижимая к груди пачку чая, продавец с треском закрыл за мной дверь. Потоптавшись на крылечке, я оглянулся, а затем тихо пошел вверх по улице, к дому на Озерной, который еще недолгое время будет считаться моим. Всего несколько часов – до отхода первого поезда, который выбросит меня из моего невозвращенного прошлого в настоящее, в сутолоку и гомон далекой столицы, – от которого, несмотря на все мои попытки, уже не удастся избавиться.

Конец пути

Здесь удивительно красиво. Той суровой таежной красотой, что встречается только за уральским хребтом. Спокойное величавое безмолвие. Человеческое присутствие, хоть и отмечено несколькими постройками да протянувшейся вдаль узкоколейкой, почти не ощущается. Только лес, могучий, величавый ельник, чьи дерева уходят вверх на многие десятки метров, наглухо закрывая небо, а хвоя не зеленая, как у обычных дерев, но с проседью, точно она одна отмечает в памяти и оставляет позади туманом века, прошествовавшие меж деревами. Лес темен и молчалив, подлеска почти нет, огромные почерневшие лапы закрывают от света почву, охраняя жидкие елочки, пробиравшиеся в долгий путь из-под угрюмого лапника, даже дождь, и тот едва смачивает почву, ведь ее засыпала хвоя густым мягким слоем ржавчины, в котором глубоко утопает нога. Редкие сосенки еще пытаются разбавить темный бор, тщетно, кажется, их посадила человечья рука, а потому жухлые деревца, не принятые, отвергнутые собратьями, обречены без постоянного людского участия. Лес пахнет прелью, особенно в дождливые дни, в солнечные недовольно источает терпкий колкий аромат смолы, медленно слезящейся с массивных стволов. Над головой только темная зелень, с земли почти не видно неба, оконца появляются лишь там, где рухнет многовековой гигант, освобождая место для спешащих к теплу и свету из вековечного сумрака своих детей или братьев, доселе уныло прозябавших в его тени. Но и эти просветы скоро закрываются торопливыми сородичами, измученными извечной темнотой – и вскоре на месте одного титана вырастает, закрывая лазурь, новая когорта. Бескрайний ельник смыкает свои ряды.

Человек пытается побороть его, пытается, но тщетно. Здесь, возле реки, у крутого ската, столь крутого, что и ступить-то трудно, лишь камни да осыпи и редкие кусты, кое-как держащиеся на склоне, именно здесь расположилась станция, вернее – полустанок. Короткая бетонная платформа упирается в одну из елей, не осмелившись смять дерево. По правому краю расположились несколько жилых строений, будка обходчика, склады. Когда приходит поезд, тут кипит жизнь, словно из ниоткуда появляются тягачи, спешно перебрасывают груз с состава по разбитому серпантину дороги вниз, к подошедшему сухогрузу. Природа воспрепятствовала воссоединению железной дороги с пристанью, и человек вынужден смириться, оставив все как есть. Тем более, поезда приходят редко. Несколько раз в месяц, а уж сухогрузы и того реже. Тихий край, тайга уходит за горизонт, обступая полноводную реку, испещренную то отмелями, то омутами. На островках, поодаль фарватера, тоже растут редкие ели, храня переданную им тишину и покой бора. Не знаю, добирался ли до тех островков хоть кто-нибудь.

Вряд ли, здесь никто не задерживается надолго. Точно не позволяет тайга. Разгрузив вагоны, обычно за световой день, ибо не так много надо сделать ездок вверх-вниз, вагоны загоняют на круг, локомотив заправляется, цепляет их сызнова и уезжает. Когда прибывает «кукушка» – тепловоз и полупустых три вагона, в них от силы два десятка человек, свободно размещающихся где понравится, пассажиры тоже редко прогуливаются по перрону или вблизи полустанка, обычно сразу покидают станцию и спешат продолжить путь до причала, устраиваются там, хотя до прибытия парома остается часов пять.

А зимой прекращает деятельность и сама станция: за работниками ее приезжает та же «кукушка» и поезд отбывает до весны, чтобы в марте, по первым проталинам, начать ремонтные работы: в морозы здесь очень часто лопаются рельсы, выворачиваются из земли бетонные шпалы, лишний раз напоминая человеку, что не он хозяин здесь. Всего лишь назойливый, надоедливый гость, с которым бескрайняя тайга очень хочет распрощаться и выпроводить подальше, вздыхая полной грудью в конце октября, когда последняя «кукушка» покидает станцию, всякий раз надеясь, что этот визит был последним.

Но человек возвращается, и все начинается сызнова. Порой я задумываюсь: а для чего же была построена эта ветка, на содержание которой каждый год тратится уйма средств, не проще ли проложить обычную «бетонку» прямо до причала. Видно, людей тянет сюда. Тянет, подобно магниту, и хотя тягостно это притяжение, но нетронутые серые дали завораживают, простором и волей своей, а еще, наверное, упорствованием человеку, и может, поэтому вновь и вновь приезжают сюда люди, и с такой неохотой уходят отсюда они?

Наверное, ведь и я сам приехал, затянутый тревожной красой. И открыв его для себя, остался навсегда. Независимо от смены времен года.

Моя могила находится точно в центре железнодорожного круга, который, окружая, охраняет и удерживает меня. Нет, он дозволяет мне бродить невдалеке, спускаться к причалу или подниматься на пару километров вдоль узкоколейки, но не более. И поэтому вот уже несколько лет я здесь. Не знаю, сколько точно, в себе я не замечаю перемен, и только след от моей могилы, отмеченный лишь горкой земли, затирается временем и дождями, вот уже холмик почти сравнялся с землей.

Не могу объяснить, почему стал таковым. Точно помню, как случилось; ничего необычного, как говорили те, кто хоронил мое обезображенное тело, – зазевавшись на рельсах, попал под колеса, такое бывает. Кажется, это не было самоубийством, но не было и неосторожностью. Видимо, это понимали и те, кто хоронил меня, и потому мне насыпали низкий холмик в центре круга, наглухо отрезав от кладбища невдалеке. Там спят те, кто привык ездить и возвращаться. Я не из их числа – и потому один.

Но меня не тяготит ни одиночество, ни невозможность покинуть эти места. Одним я был и прежде, а стены собственного дома, работы, города, не дали мне свободы большей, чем я обрел здесь. И еще – мне по-прежнему не надоедает величавый покой, быть может, он станет обыденным через десять или сто лет, но пока я все еще насыщаюсь, и не в силах насытиться им. Вечные странствия посреди вечного покоя – наверное душа того требовала, еще там, в далеком городе по ту сторону Уральского хребта, за тысячу километров отсюда, когда во снах я видел этот забытый, чуждый всему человеческому край, он так часто являлся мне, что я не мог оставаться в городе более. И, повинуясь зову и еще напутствиям прогнавшей меня женщины, которую я так любил, и которая никогда не отвечала взаимностью, я отправился на его поиски, ибо не сомневался, что найду это место. А когда нашел… даже не удивился. Встреча ощущалось как естественное завершения того пути, что я успел проделать, ведь билет на «кукушку» я взял в один конец, уже не задумываясь о пароме.

И теперь, пребывая в тиши и покое этих мест, завороженный и растворенный в их величии, мощи, в их суровом великолепии, я наблюдаю за рассветами и закатами, за сменой времен года. И еще изредка – за теми, кто прибывает сюда весной или летом, и исчезает осенью.

Порой мне нравится следить за суетой и быть среди этой сутолоки, безвидным, бестелесным, бессильным вмешаться в нее, но и не могущим оказаться насильно в ее круговерти. Сторонний наблюдатель, я каким был, таким и остался. Ныне лишь обретя еще не избытую возможность касаться неизвестных судеб на самое краткое время. И боясь и жаждая, что в этот раз, вот в этот, навигация закончится окончательно, и круг разберут. Чаще всего – когда приходит новый поезд.

Как в этот раз. Из трех вагончиков вышло лишь пять человек, осень выдалась холодная, совсем скоро дожди сменятся снегами. Наверное, это последний поезд, привезший пассажиров на паром, а следующий придет под конец, в снегопады, за смотрителями конца пути. И я снова растворюсь посреди зимы.

Прибывшие, горстка людей, по-прежнему остаются на платформе. К ним подходит обходчик, обстукивавший тормозные диски, что-то говорит, но его слова тонут в тиши, пытается говорить громче, кажется, предлагает уйти в зал ожидания, слова канут в небытии, смутившись, он замолкает.

И вот сейчас уже говорить, кричать хочется мне самому. Странно, в призрачном создании не должно оставаться чувств, но нет, они снова со мной. Снова спустя столько лет. И причина их – здесь. И я рядом с ней, не в силах отойти на шаг, ни тогда, ни ныне.

У нее в руке небольшой чемодан, из тех, с которыми отправляются на выходные на дачу; немного растерянно она оглядывает поезд, снова заходит в вагон и выходит с позабытой сумкой. Начинает моросить дождь, кто-то из сидящих в зале ожидания, высматривает небо, пытаясь понять, стоит ли переждать или напротив, поспешить, ведь скользкая дорога может разбухнуть. Тем более – такой крутой спуск. Она не слушает, заносит вещи в помещение и снова выходит. Словно ждет кого-то, пристально вглядываясь то в одну сторону, то в другую, не зная, откуда этот неведомый может за ней придти; как жаль, что я не могу дать знать о своем присутствии.

Или я ошибаюсь, и она не ждет неведомого спутника, а, так же, как и я, по приезду, просто вглядывается, оглушенная тишиной, потрясенная величием, ошеломленная бескрайним простором; теснящиеся прежде чувства постепенно высвобождаются, заставляя учащенно биться сердце. Она снова оглядывается, и на лице появляется странное выражение, коего я так давно не видел: безграничная усталость, словно путь, который проделала она – ничто в сравнении с тем, что ей предстоит, бесконечно долгий путь, конца и края которого не видно. Я рядом с ней, стою подле, как знать, в какие края отправляется моя возлюбленная. Какая мука увидеть ее снова, и узнать, что путь ее лежит дальше, всего лишь мимоходом через те места, где отныне привелось пребывать мне. Какая боль – неотступно следовать за той, что рассталась со мной так давно, той, которую я сам вроде бы выбросил из сердца, бежал прочь из тех мест, где обитали мы вместе, поначалу казалось, вместе, надеясь позабыть и забыться. И действительно, здесь я запамятовал, не помнил о ней до тех самых пор, покуда не увидел ее сейчас.

И теперь я бессильно проклинаю себя, железнодорожный круг, в который заключен навеки, глухую, немую тайгу, оставшуюся чужой, не пришедшую на помощь, я не отступаю ни на шаг от избранницы своей, и все жду с замиранием, когда она отправится к причалу и скроется в неизвестности, оставив мне лишь краткий миг воспоминаний, от которых, если постараться, если очень сильно пытаться, через несколько лет не останется переживаний в моей бесплотной груди.

Она резко разворачивается, проходит мимо, сквозь меня, в конец перрона, едва не поскальзываясь на оброненном листке. Вынимает из куртки тюбик, вытряхивает на ладонь таблетки, из всего две или три, глотает одну, и снова убирает в карман. И снова стоит под дождем, не усиливающимся, но и не замирающем, подняв лицо ввысь; я замечаю – она пытается ловить ртом капли, слезы небес. Словно ожидает, пока лекарство подействует. Лицо бледно, грудь быстро вздымается и опадает. Снова достает тюбик, проглатывает оставшиеся. И ждет, сжимая тюбик в руке, я только сейчас различаю название: у возлюбленной мучительницы моей слабое сердце.

В тот же миг она схватывается обеими руками за горло – тюбик падает и катится к краю платформы, издавая неприятный вибрирующих звук. Дыхание перехватывает, крик, не могущий прорваться, переходит в слабое сипение, а затем она валится на мокрый бетон. И лежит недвижно.

Никто не идет на помощь, верно, не услышали ее вскрика, тайга помешала им, никто не увидел и не видит ее лежащую. В зале ожидания все заняты, о чем-то договариваются со смотрителем, жаркие споры, не до того, чтобы смотреть в окно.

Я бросаюсь внутрь, я возвращаюсь к лежащей на земле, на губах пузырится торопливое мелкое дыхание, становясь с каждым мгновением все тише, все мельче. Пытаюсь поднять, позвать на помощь, мечусь туда и обратно, бессильный от собственного бессилия. Дождь моросит, смывая пот с ее побледневшего лица, единственное, что разрывает навеянную ельником тишь, – холодное отстукивание стрелки наручных часов, пробегающей по кругу. Она делает чуть больше оборота, прежде, чем кто-то из прибывших выходит на платформу, размеренно закуривая, и смотря на небо, все так же пытаясь понять, надолго ли зарядил. Опускает взгляд и замечает нечто странное у самого края платформы. Делает неуверенный шаг, а затем уже бежит к ней. Склоняется, щупает пульс. Тормошит, хлопает по щекам, ощупывает шею, расстегивая тугой ворот рубашки. Растерянно поднимаясь, зовет на помощь.

И я вижу – помощь уже не нужна. Ибо она, оставшись недвижной на бетоне, медленно, неохотно поднимается. Смотрит на подбегающих людей, не понимая, отчего они хлопочут у нее под ногами, не помогут встать. Растерянная, немного испуганная, разглядывает склонившихся над телом, пытается что-то сказать, но с языка слетают странные звуки, пытаясь откашляться, не помогает. Захваченная общим беспокойством, склоняется над кажущимся непостижимо знакомым телом. Враз замирая, не в силах поверить увиденному.

Я по-прежнему рядом с ней, но все еще не замечаем ею. По-прежнему неотрывно она смотрит на себя, освобожденная от бренного тела, сколь удивительно то зрелище, столь же и пугающе: она неслышно кричит и в ужасе бросается бежать, живые, спешащие на помощь, проходят через нее, как сквозь туман, может, и чувствуют что, но это не оставляет их внимания дольше, чем на мгновение. Ощущая в себе проходящих живых, снова кричит, криком слышным только мне, кричит долго, отбегает прочь, бежит к залу ожидания, не успевая затормозить, проходит сквозь камень строения, враз оказываясь внутри, камень холодный, осенний, спешно она покидает зал и мчится обратно. Я слышу лишь неясное бормотание, шорох мыслей, срывающихся с ее губ. Медленно возвращается к телу.

Кто-то из людей, должно быть, врач, просит всех отойти, подальше, не мешать. Ему подносят тюбик из-под пилюль, присмотревшись, он качает головой. «Это не то лекарство в приступ, оно только усугубляет криз», произносит, торопливо расстегивая рубашку и с силой давит на грудь, делая непрямой массаж сердца, рядом склоняется доброволец, помочь. По команде врач заставляет его дышать в опустевшие легкие. Она стоит подле, за спиной врача, рывками давящего на грудь, и доведенным до автоматизма голосом повторяющего: «раз, два, три – давай!», снова и снова. Пять минут, десять, пятнадцать.

Наконец, он встает. Усталый, медленно качает головой, одними губами говорит о сердечной недостаточности, о невнимательности к симптомам, самолечении. Дождь стихает, доброволец поднимается следом, снимает плащ, закрывая лицо. Собравшиеся вновь обступают тело, молча, не зная, что и как сказать. Изредка переглядываются. И она переглядывается, ища те же самые ответы на вопросы. Пока еще вместе с ними.

А затем замечает меня. Прямо напротив. В полуметре от толпы, вроде бы рядом, но чуть в стороне и чуть выше – она видит между моими ступнями и бетонной плитой свободное пространство.

Ее взгляд снова падает на толпу, переведя его на меня, произносит единственное слово: «Ты?». Я киваю. Будто не веря, не подходит, отскакивает, снова сквозь толпу; вся буря переживаний отображается на лице:

– Ты можешь говорить? Как ты? Почему ты здесь? – и тут же: – А как же тогда я? – и этом: – Как же я? Кто же я?

– То же, что и я, – медленно отвечаю, делая попытку приблизиться. Не дает, отступает, но не к толпе, в другую сторону, к дереву, оканчивающему платформу. Я развожу руки, пытаясь объяснить, успокоить, приблизившись, заглянуть в глаза, не дает, уходит. И снова спрашивает о себе.

Ее тело, укрытое намокшим плащом, поднимают и бережно переносят в здание. Она оглядывается на себя, безвозвратно ушедшую, хочет последовать, но я торопливо схватываю ее за руку, сам испуганный этим прикосновением, первым за долгие годы, отпускаю кисть. И схватываю снова: не почувствовав привычного тепла, как прежде, – только легкий холодок, мгновенно улетучившийся. Словно первым касанием я поделился с ней покоем наступающей осени.

– Не надо, – я поспешно освобождаю руку. Она молчит, и прибавляет медленно, точно в полусне: – Но почему я осталась? Ведь мне надо ехать дальше, я купила билет на паром, мне надо… – и резко замолкает. Повторяет сызнова: – Мне очень надо было ехать дальше.

– Куда?

– Дальше, – отвечает она тем же голосом, и я сдаюсь. Тело кладут на лавку, толпятся рядом, не решаясь отойти. Ни живые, ни мертвые.

Она вздрагивает, словно вспомнив, спрашивает:

– А ты, почему?

– Наверное, хотел остаться здесь, – медленно произношу я. – Наверное, ведь после того, как мы расстались, я…

– Ты уехал.

– Да. Мне снилось это место, часто, – странно, правда. И я хотел найти его. Этот железнодорожный круг, станция, ельник, насколько хватает глаз, крутой скат, выводящей к причалу на полноводной реке. Место покоя. Кажется, поэтому я и обрел его…. Я до сих пор не понимаю, как получилось. Узнал место, вышел, полюбоваться на ели, а в это время поезд дал задний ход…. Могила вон там, в самом центре круга. Символично, правда?

Она молчит. Долго.

– А я? Я ведь хотела уехать, убежать прочь из города, я даже представить не могла, что мой путь проляжет мимо тебя.

– Ты бежала? Почему? – хотел сказать иное, но получилось так.

– Я потерялась. Потеряла того, кого, кажется, любила, он ушел от меня к другой. А прежде настоял на аборте. Друзей, они медленно разошлись, как после похорон. Работу, где меня начали чураться, нет, оттуда я ушла сама, – она все еще пытается дышать, забыв, что отныне ей это ни к чему. – А раз уйдя, не могла остановиться. Верно я, – долгая пауза, – должна была уехать. Так лучше всем….

– Как и я.

– Я не знала, что ты забрался так далеко. Слышала от знакомых, что тебя нет в городе, но думала, мало ли, что случилось на самом деле. А ты… Ты мог найти другую, осесть в городе, мог переехать в соседний.

– Я не мог найти другую. Ты была единственной все это время и прошедшее. Когда я понял это… прости, сколько прошло лет?

Она спохватывается, пристально смотрит на меня.

– Девять… почти.

– Значит, одиннадцать, как мы расстались.

– Да. Я думала, – и замолкает. – А ты ждал.

Я молчу. Трудно говорить о том, что только сейчас начинаешь осознавать.

– Раньше думал, что нет, что освободился и растворился здесь и, сам не зная зачем, приходил на станцию. А теперь понимаю, что так и не смог без тебя.

– Нет! – внезапно вырывается у нее, – Нет! – и оглядывается на живых, осторожно завертывающих тело в брезент.

– Нас не видят и не слышат, – отвечаю на немой вопрос.

– Но почему, объясни мне. Ведь мы расстались. Я ушла от тебя, бросила, хлопнув дверью, наказав никогда не видеть и не слышать. Я сошлась с другим, я всегда отвечала тебе отказом, даже в мелочах, особенно в последние месяцы знакомства. Скажи, зачем тебе было все это?

– Я не знаю, – погода снова хмурится. Дождь, только переставший, опять крапает. Люди выходят из зала ожидания, навьючившись тюками и сумками, бредут по скользкому серпантину. – Я пытался, правда, даю слово. Я знал, что ты изменяешь мне, что играешь со мной.

– Именно, – жестко произносит она. – Между нами не было взаимности. Разве что секс. Но и это на пару месяцев, – не знаю, кому она сейчас делает больнее. Ведь я привык – еще когда – к подобным словам и не воспринимаю их, как в первые разы, с душевной мукой. Хотя и тогда все равно веровал, что влюблен взаимно.

– Но когда ты ушла, мы не расстались по-настоящему. Мне понадобился год, даже больше, чтобы понять. Все это время я почему-то надеялся.

– Напрасно. Ты мог бы понять гораздо раньше. Еще когда я сама сказала тебе об этом – тем летом на Волге, помнишь?

– Я понимаю, но все равно…

Качает головой, отворачиваясь.

– Чистое безумие, – шепчет она. Я киваю, мне нечего добавить к ее словам. Двое обходчиков берутся за тело, перенося его в подсобное помещение. Она пристально следит за каждым их жестом. Не выдерживает, отворачивается. И тут же резко:

– А что будет со мной? – в этот момент локомотив дает резкий гудок, отправляясь в обратный путь.

– У тебя были с собой документы?

– Да, паспорт, страховка. И адрес будущего места жительства в том городе, куда я хотела попасть. Если он правильный, этот адрес, – чуть слышно добавляет она. Локомотив, таща за собой три вагончика, медленно скрывается в ельнике. Через несколько минут его не видно и не слышно. – Так что же со мной?

Ответ приходит через несколько мутных свинцовых дней, теперь, лишенный привычного одиночества, я перестал их различать. Тело похоронили рядом с моим: второй холмик появился в центре круга. На погребении присутствовали лишь рабочие станции да мы вдвоем. Пять живых и двое призраков, заключенных в железнодорожное кольцо.

До этой минуты она не появлялась на виду, находилась неподалеку, но старалась не приближаться. Большую часть времени проводила на станции, среди строений. Я поджидал ее в ельнике.

Когда второй холм появился над землей, она решилась заговорить. Спросила, почему так. Голос дрожал, готовясь сорваться.

– Возможно, они приняли тебя, как и меня, за самоубийцу. У них тут есть неподалеку кладбище, – «я знаю», – едва слышно ответила она. – но может, там просто не хоронят чужаков, тем более когда есть подозрение…, – «я не самоубийца, эти таблетки я их пила всегда», – резко сказала она. – Они, как древние христиане, ощущают себя пред лицем божьим. И потому строго блюдут его заветы. Или как язычники, поклоняющиеся тому, что заведомо могущественнее их, этой беспредельной тайге, в которой немыслимо чувствовать себя хозяином. Значит, они тем паче стараются соблюдать все ее правила, – может, я несу околесицу, но иной раз самому хочется верить в слова утешения. А мне хочется утешить ее, как раньше.

– Я пыталась явиться им, – после паузы медленно произносит она. – И днем, и в темноте. Пыталась объяснить, чтобы меня забрали отсюда, или хотя бы объяснили, зачем им это – тут она резко замолкает и продолжает совсем уж тихо: – Кажется, меня никто не заметил… Хотя, я вижу, ты даже рад.

– Я не могу быть рад тому, что тебе неугодно.

– Я так и думала, что так скажешь. Даже здесь, сейчас, ты не изменился. – «Видимо, так», – отвечаю я едва слышно. – Вот только это ты и можешь говорить, поддакивать, соглашаться, угождать. На протяжении даже года, проведенного вместе, это стало невыносимым. А сейчас вечность. Вечность – с тобой!

– Наверное, должен быть способ, – начинаю я, она тут же прерывает.

– Оставить меня? Ну конечно! Ты чувствовал, что я буду проезжать мимо, не знаю, как, но чувствовал, ты сделал все, чтобы я снова оказалась с тобой! И тайга не отпустит меня от тебя. Ты же часть ее, так она будет защищать пожелания своей части! До последнего будет, до скончанья времен, пока ее к чертям собачьим не повырубят всю! – каждое слово отдается хлопком кулака по моей груди.

Я молчу, не зная, что ответить. Рабочие медленно расходятся, оставляя нас наедине.

Неожиданно она обмякает, точно ее враз придавливает к земле. Вспышка окончилась. Она уходит прочь.

Сколько времени прошло, прежде чем она вернулась – час или день? Не знаю, течение времени перестало ощущаться вовсе.

– Не понимаю, – едва слышно говорит она в ответ на мои извинения за ее прошлую вспышку, – документы отдали начальнику станции, он даже звонил несколько раз, сестре, мужу, тетке. На погребение никто не соизволил приехать, не знаю, что они говорили начальнику станции. А если и приедут, то когда, весной? Но весной это так нескоро. А тайга к тому времени затянет окончательно. Неужели им сюда невозможно добраться?

Для тех, кто не знает этой дороги, не работает на ней или по соседству, вполне возможно, ее как бы не существует вовсе. Подъезжая к узловой, я случайно узнал об идущей сюда «кукушке», прождал в гостинице два дня, а все это время искал полустанок, связывающий магистраль с веткой. И еле успел на поезд, уже тогда почувствовав, что цель, столь желанная, так близка. И необходимости двигаться дальше в ее поисках уже нет.

– Это… жестокая шутка, – медленно произносит она, выслушав мой рассказ.

– Может быть, твои успеют приехать до снега, забрать назад, – делаю я робкую попытку. Она качает головой, медленно, словно преодолевая незримое сопротивление.

– Назад? Нет. Я оттуда бежала, была изгнана, я и в путь этот собралась, чтобы больше не видеть никого из прежних знакомых. Порвала с ними всеми Так неужели ты думаешь…

Небо снова хмурится. Темнеет, начинает моросить мелкий нудный дождичек. Такой может продлиться и день и два, и три, а затем перейдет в первый снег.

– Приедут ли, навестят. Да и как дать знать, что ты не там, а здесь, ведь я бежала… я даже не связалась с сестрой, хотя она одна, кто поддержал мое решение уехать. Дала деньги и адрес. А я… будто потерялась по дороге… – долгая пауза. – Сестра должна приехать. И перевезти куда-нибудь, только не назад, куда-то. Ведь как же иначе?

Я молчу, не находя нужных слов, почти как прежде. Даже сам этот разговор, он так похож на те, прежние, когда она готовилась уйти от меня. Или, когда я осточертевал, уходила на несколько дней к сестре. Или к другому… наверное.

– Сестра должна приехать. Станция закроется не скоро, не раньше, чем через месяц, – наконец, произношу я, едва слышно, но она, отдалившись, не слушает или не слышит. Дождь усиливается, холм едва заметно блестит набухшей перекопанной глиной.

Окно в доме напротив

Она не сразу открыла мне. Шаги затихли у двери. Наконец, решившись, щелкнула замком.

– Не ожидала тебя увидеть, – Ксения неприязненно разглядывала мою фигуру.

– Извини, я не вовремя.

– Ты всегда не вовремя. Что на сей раз – новые извинения? По-моему, не обязательно валяться в снегу. Впечатления ты не произвел.

Я принялся нерешительно отряхивать пальто.

– Да, я понимаю. Пожалуйста, впусти.

– Зачем?

– Прошу, пожалуйста, – я уронил перчатку и нагнулся. Когда поднял голову, Ксения нехотя растворяла дверь. Кивком пригласила следовать за ней и прошла в гостиную. Села в кресло, указав мне на диван.

– Если можно, покороче. Прошла всего неделя с нашего последнего разговора. Я еще не успела от тебя отвыкнуть.

– Я понимаю, – я сел на краешек дивана и взглянул на супругу. Действительно не вовремя, но больше не к кому идти. Ксения выразительно посмотрела на часы. Я вздрогнул, поторопившись начать.

– Мне надо рассказать одну историю об окне…

– Что?

– Не перебивай, пожалуйста. Лучше вспомни. Конец сентября, жаркие погожие деньки. Ты догуливала последние дни отпуска. Я вернулся с работы позже обычного – юбилей начальника. Ты заждалась, была нежной, ты соскучилась и хотела… – ее губы сложились в подобие улыбки, тотчас, впрочем, исчезнувшей. – А после близости, я подошел к балконной двери и долго смотрел сквозь стекло. Ты спрашивала, что я вижу, я так и не сумел ответить тебе. Ты обиделась и ушла, а, вернувшись, снова застала меня стоящим у окна, смотрящим в окна трехэтажного административного здания, выстроенного напротив дома. Из наших окон хорошо видно, что происходит в кабинетах. Там до позднего вчера горит свет, служащие входят и выходят, посетители толкутся в коридоре и робко заходят в приемные. Прежде, когда здание только обживали, я с интересом следил едва не за каждым, кто входит и выходит из кабинетов, как разговаривает по телефону и распоряжается бумагами начальство. Возможно, не приглядывайся я так никогда не увидел и не узнал одну из просительниц, пришедшую на прием с десятилетним сыном.

Я, должно быть, как-то особенно выделил последние слова. Ксения подняла на меня глаза.

– Я так поняла… – начала она и замолчала на полуслове.

– Да, – ответил я. Ксения все подобралась в кресле, выпрямилась, вытянулась как струна. – Десять с небольшим лет назад мне стукнуло восемнадцать. Случившееся тогда знакомство можно отнести к разряду праздничных подарков. Подарков случайных, на ту вечеринку я попал в последний момент..

Ксения по-прежнему молчала.

– Ту девушку звали Анной. Внимательная, остроумная собеседница, она как-то сразу выделил меня среди прочих. Или это я потянулся к ней?

Неважно. К ночи ближе я вызвался ее проводить, она возражать не стала. Мне казалось, что ей интересно со мной, несмотря на разницу в возрасте – Анна была лет на десять старше, до сих пор не знаю, кто позвал ее, и почему согласилась придти. Впрочем, это интересовало меня тогда менее всего. Голова кружилась, а ее улыбка пьянила меня сильнее вина.

Она жила на окраине города, на первом этаже, в первой квартире: так удобно, чтобы не сбиться с пути. Пока Анна отпирала дверь, я несмело обнял ее – со мной это было впервые, – она не стала возражать. Вечер был промозглый: дул сильный ветер, моросил дождь; снимая ветровку с плеч Анны, я поцеловал ее в шею. Она вырвалась и, обернувшись, привлекла к себе….

Много позже, Анна понудила меня прощаться, заторопилась выпроводить, но, я все равно выпросил номер домашнего телефона. Когда вышел на улицу, предрассветный холод сковал сентябрьскую зелень: я продрог до костей, но не замечал этого. Вернувшись, решил, что она будет моей женой.

Ксения хотела что-то сказать, но промолчала.

– Все дальнейшее очевидно. После того вечера, я уже не встречался с Анной в той же дурманящей обстановке, вообще не встречался. Она упредила единственным телефонным звонком. У нее муж, конечно, как же иначе. Ей, им нужен ребенок… но слабость мужа не позволила мечтам осуществиться. Супруг тоже думал о наследнике, и надеялся, как это свойственно всем мужчинам….

По-своему Анна любила его. Или просто любила, без того желчного слова.

Я несколько лет не ездил в ее район. Но в разговоре со старыми знакомыми, часто вспоминал Анну, и всякий раз оказывалось, что с ней давно потеряна связь. Она словно вышла из нашей среды, плотно притворив за собой дверь. Я уже заканчивал обучение в институте, готовил дипломную работу, когда снова встретил ее. Одну. – Ксения ничего не сказала в ответ на мое уточнение. Она по-прежнему смотрела мимо меня в сторону окна. Взгляд ее терялся за тюлевыми занавесками. – Анна совсем не изменилась, все та же девушка, встреченная на вечеринке. Она предложила зайти, я не отказался. Все повторилось, как в тот раз: и объятия и поцелуи. Только что-то, необъяснимое встало меж нами. Прошлый раз остался единственным. Мы лежали в объятиях друг друга, пытаясь вернуть покинувшие нас переживания. Потом Анна беззвучно заплакала и, одеваясь, отошла к окну. Я последовал за ней, обнял и привлек к себе. Она осталась глуха ко мне, безучастно смотрела в никуда.

Потом мы сидели за чаем, я спохватился, вспомнив о ее семье. Нет, отвечала Анна, давно без мужа, одна с сыном. Его зовут Олег, добавила она и неожиданно замолчала. Затем проводила до остановки – надо было зайти за Олежеком в садик. Что-то кольнуло меня, я стоял на остановке, не отпуская Анну, и никак не решался попросить ее взять с собой. Подошел автобус – слова остались невысказанными. Я сам не знал, хорошо ли это.

Не один раз, после этой встречи, я порывался позвонить ей, зайти к ней. Но мне легко не выполнить своих намерений: учеба, сборы, затем работа, знакомство с тобой. Вспомнил совсем недавно, когда увидел Анну в окне дома напротив.

Ксения молчала. Она сидела в кресле, не шевелясь, пальцы крепко сжимали подлокотники.

– Тогда я впервые увидел ее сына. Своего сына, – я вслушался. Нет, нас по-прежнему обволакивала густая ватная тишина.

– Не могу тебе сказать, что я почувствовал в первый момент…. Что-то теплое и, вместе с тем, колющее такой крохотной булавкой; помню, мне показалось, что легким не хватает воздуха. Не знаю, сколько прошло времени, уже и ноги затекли, и глаза заслезились, – только тогда я осмелился сказать себе, что вижу своего сына.

Ты никогда не хотела иметь детей, – кресло скрипнуло. – А я не понимал, разделяю твои взгляды или безотчетно подстраиваю себя под них. Вот только Олежек, появившись в окне, все смешал и запутал.

То был ранний вечер золотого сентября, ты еще не вернулась домой. На Анне накинут легкий плащ, под ним бирюзовая водолазка; она только пришла. Посетителей не наблюдалось, что странно для учреждения, где персоналу всегда хватает работы. Девушка, вскоре подошедшая к Анне, взяла документы, а сама ушла. Мой сын сел через стул от матери, принялся играть с яркой машинкой, взад-вперед катая ее по кожимитовому сиденью. А я старательно разглядывал его, склонившего головенку рядом с окном. Рост Олежеку достался от Анны, зато пшеничные волосы от меня. Наконец, Олежек выглянул на улицу. Я словно смотрел на собственную фотографию семнадцатилетней давности. Мой сын и одет был похоже: коричневые брючки, темные кроссовки, болотного цвета ветровка, светлая рубашка. Примерно так мама одевала и меня, во что-то мне, несомненно, идущее, когда отправлялась, захватив для верности и меня, в какое-нибудь казенное учреждение. Малыш так же виделся мне заботливо приготовленным к этому торжественному моменту. Новые, не совсем привычные вещи, одетые Анной, заставляли моего сына сидеть спокойно и играть тихо; в точности так сидел я, покорно ожидая очереди на прием к начальнику, «самому главному дяде», которые даст маме бумажку, и мы пойдем домой.

Дверь, наконец, раскрылась. Несколько минут я их не видел, затем мать и сын снова появились в коридоре; Анна напоследок долго говорила с девушкой, Олежек безучастно стоял в сторонке смотрел в окно, мне все казалось, что на меня, ожидая, когда можно будет уходить.

В тот день, они тоже побывали в здании. Но совсем недолго, появились и исчезли. Не знаю, почему я не рассказал тебе тогда… или еще раньше.

Рассказывая, я обращался к стоящей предо мной стенке и лишь изредка бросал взгляды на Ксению. Лицо ее было бледно, словно гипсовая копия.

– Я часто видел их в окне, Анна приходила регулярно и неизменно брала с собой сына. Всего несколько раз он оставался в коридоре, обычно, Олежек заходил вместе с мамой, и тогда он исчезал для меня: иной раз на короткие минуты, иной – на полчала и больше. Анна всегда ждала у одной двери: обычно, ее приглашала виденная мной в первый раз девушка, и всего дважды немолодой седовласый мужчина, видимо, тот «дядя самый главный начальник», встречи с которым она так долго добивалась. Кажется, моего сына не смущали эти частые визиты; в отличие от меня, он не чувствовал на себе отсутствие внимания, поглощенный возней с машинками. Он гонщик, и в неравной схватке с трассой неизменно выходил победителем. И еще… он всегда подавал маме плащ, когда она выходила из дверей.

Я смотрел на него, все яснее ощущая поразительное сходство между нами. Мечтал о том дне, когда отрину извечную нерешительность и приду к ним. Ведь Анна звала меня, может, и теперь еще ждет, а я все опасаюсь, размышляю, стоя у окна…. Прошло столько лет, разделивших нас еще больше. Сколько времени понадобится, чтобы найти друг друга? Будет ли оно у нас, это время? Да и сможем ли мы существовать втроем? И кем я стану на самом деле для своего сына?

Ксеня молчала, но в увлажнившихся глазах, блестел мягкий свет люстры, горевшей над головами.

– И еще эти затянувшиеся визиты. Прошение Анны, застряв в кабинете у окна, не имело дальнейшего хода. Визиты ее в последние недели превратились в напрасную трату времени. Она приходила, просиживала долгие часы в одиночестве и, никого не дождавшись, уходила. А стоило ей уйти, коридор, как и до ее прихода, вновь оказывался заполненным просителями, чья очередь медленно, но верно двигалась по направлению к кабинету.

Странность этого факта не сразу стала понятна мне, хотя приходилось видеть подобное довольно часто. Хотя я ни разу не встречал Анну в обществе других просителей, иной раз я старательно разглядывал равнодушную толпу, выискивая знакомое лицо, тщетно. Они будто оказались отгорожены пустотой от беспокойной людской озабоченности, и свои печали и надежды никогда не делили с другими.

Всякий раз коридор мгновенно пустел, стоило им переступить его порог; я не замечал ухода толпы, видел лишь начало и конец: вот очередь заполняет свободные пространства, а вот коридор пуст. И они появляются, одетые всегда одинаково, даже в последние дни, когда заметно похолодало, и снег не собирается таять. И занимались всегда одним и тем же: садились и ждали, а, не дождавшись, уходили. Исчезали в конце коридора, и следом за их уходом гас свет.

Я все же позвонил ей, две недели назад. К телефону никто не подходил; несколько раз в течение дня я набирал номер, слушая долгие пустые гудки. По прошествии дня, странно волнуясь приехал к ее дому. Вошел в подъезд, поднялся на лестничный пролет. Но не позвонил. Увидел на двери полоску белой бумаги с круглыми синими печатями на обоих ее концах.

Горло сдавило, я прервал свой рассказ. Ксения молчала.

– Не веря в увиденное, скорее, не понимая того, что вижу, я поспешно вернулся домой. А вечером, как и накануне, как и многие дни подряд, стоял на привычном месте у окна. И снова наблюдал за ожидавшей приема Анной, и моим сыном, играющим с машинкой.

Я снова перевел дыхание.

– Следующие дни я потратил на поиски, бесплодные вплоть до сегодняшнего утра. Последний звонок дал ответ на мои вопросы. Вежливый голос в трубке сообщил о моем опоздании. Олежек и Анна не значились среди живых. С двенадцатого сентября сего года. Автомобильная авария.

Я уже не помню, что делал, чем занимался, день выпал у меня из памяти. Мне вспоминается лишь его окончание. Ненастный вечер, время около шести. Окна в доме напротив погасли. А затем, по прошествии получаса, неожиданно зажглось то самое окно.

Я оделся и вышел на улицу. Окно в доме напротив продолжало светить, я шел, не в силах оторвать от него взгляда. Неподалеку от черного входа возвышалась груда мусора. Я влез на вершину, заглянул в окно.

Анна собиралась уходить, она торопилась, спустя мгновение мне виделась лишь ее спина. Они уходили, и я испугался, что уже навсегда.

Я крикнул им, испугавшись, что не слышат меня, выворотил из земли обломок кирпича и бросил в окно.

Пауза. Долгая-долгая пауза. Тишина, что давно поселилась в комнате, стала сейчас осязаемой, она давила на плечи пудовой тяжестью, я чувствовал это, и видел, что не одинок в своих чувствах.

– Стекло разбилось, – продолжил я, понимая, что не смогу прогнать тишину. – Осколки посыпались вниз, звонко стуча об асфальт. А наверху остался лишь черный квадрат оконного проема. В котором я уже не видел ничего, только густую смоль промозглой ноябрьской ночи.

Тишина с новой силой навалилась на плечи. Ксения ссутулилась, но все так же молчала. А затем неожиданно резко повернулась ко мне.

– Ты пришел ко мне, – медленно проговорила она. – Почему ты пришел ко мне?

Она знала ответ, я видел, но ждала его. Я посмотрел на Ксению, наши взгляды встретились.

– Вернуться домой… я уже не мог. А больше… мне не к кому идти, – глухо произнес я. – Ты же знаешь.

Она молчала. Минуту или больше. Не знаю. Кресло заскрипело. Ксения поднялась, сцепив на груди ломкие пальцы. Следом поднялся и я.

Она помолчала, прежде чем произнести новую фразу.

– Ужинать будешь? – чуть слышно спросила она.

Последний в очереди

Голодовка закончилась. На завод привезли деньги, бастующим приказали выдать обещанную зарплату за два года. Управляющий, предвидя эксцессы, просил меня, своего зама, сходить «проконтролировать процесс». Я кивнул и неохотно вышел из кабинета, заранее представляя, что меня там ждет.

Цеха располагались в отдалении от здания администрации, метрах в ста пятидесяти; по заметенному снегом плацу путь оказался неблизким. Как ни старался, ноги все равно промочил; и с неприятным ощущением холодка в хлюпающих стельках, ступил на крыльцо черного хода. Долго обивал мейсоновские ботинки, все не решаясь войти, затем обернулся, оглядывая пройденное.

Неуютная картина запустения: заметенный, заваленный мусором плац, на котором когда-то разгружалось до полусотни грузовиков за смену, окружен опустевшими цехами с фанерой вместо стекол и гулкими ангарами, – в их дырявых крышах завывала поднявшаяся метель. Зимний день стремился к исходу, четвертый час пополудни, и в надвигающейся темноте предприятие казалось жутковатым призраком, восставшим из небытия, призраком зловещим, пугающим безмолвной чернотой окутывающие здания, сиплым ветром, гуляющим в подворотнях, колким снегом, залетавшим за ворот.

Будущего у завода не было, это понимали все. Осталось лишь прошлое: стена с медалями, полученными при Советской власти. И еще – тени на стенах, от снятых агрегатов, силовых установок, станков, агитплакатов, от проходивших людей. Люди незаметно сливались с тенями, теми, что навечно были вмурованы в стены. Особенно после голодовки.

Последние годы мы еще как-то выкручивались: сократили на раза в четыре персонал, остановили несколько цехов, демонтировав и продав дорогостоящее оборудование за гроши. Так выплачивали зарплату и дивиденды рабочим. Ведь предприятие еще в начале девяностых стало закрытым акционерным обществом, так было удобнее в работе, так было проще в расчетах. А потом, когда выяснилось, что импортная продукция, заполонившая рынок, и дешевле и качественней, и когда последний постоянный покупатель ушел, не желая поддержать отечественного производителя, директор просил власти признать нас банкротом: не мучить и отпустить. Нам отказали: мы были последними в стране, кто производил то, что все давно покупали за рубежом; нами следовало гордиться, возможно, нами и гордились, но работавших на заводе это никак не касалось. Не оставалось иного выхода, как продавать то, что еще можно продать – гордость в продажу не годилась. Так опустели цеха и задули ветра в ангарах. Нам пришлось сдавать в аренду то, что можно было сдать. Так столовая стала бильярдной, клуб превратился в танцпол, библиотека в ресторан, аптечный пункт в винно-водочный магазин, архив стал автомастерской, и только душевая повысила свой статус до сауны. Все, что оставалось на предприятии – цеха, с оборудованием, построенным вместе со стенами и крышей, отделить одно от другого задача из разряда невыполнимых, разве сносить. Я потоптался еще, вздохнул, но все же ступил в один из таких цехов.

Шаги гулко отдавались от стен, дорожка мокрых следов протянулась по ковру из пыли. В окна, сквозь грязь десятилетний, еще виднелись быстро чернеющими призраками заводские трубы, некогда возмущавшие жителей частыми выбросами угарных газов; ныне они прекратили отравлять природу. А одна и вовсе демонтировалась: рухнув в сугробы плаца. Этого никто не заметил, на разруху давно не обращали внимания. Вид предприятия был таков, словно на его огромной территории шла долгая ожесточенная битва с тенями. Закончившаяся их полной победой.

Я поправил ворот кашемирового пальто, развязал шейный платок: одежду я покупал всегда одну, «Эсквайр», что соответствовало моему новому положению, и прибавил шаг, чувствуя на редкость неловко в своем одеянии. Недавний помбух, я вдруг, за какой-то год, оказался по другую сторону, в администрации, разом позабыв старых друзей. Перестал отвечать на звонки, разве что по делу, и почти не показывался в цехах. Разве что во время голодовки – меня вытащили из уютного кабинета и заставили ходить в актовый зал к протестантам, именно потому, что я мог быть одним из них. Мог, но не стал. И теперь снова на завод. За прошедшее время вроде бы огородился от него плацом, вроде бы навсегда. А прошлое все равно догнало и дало о себе знать.

В пустом цеху холод стоял такой же, как снаружи, он пробивался сквозь промокшие ботинки, замораживал ноги, расходясь тяжелой волной по телу. Вот и дверь, я с трудом открыл ее, поднялся на второй этаж. Здесь располагалась бухгалтерия и большой кассовый зал, где уже как сорок лет каждое пятое и двадцатое собирались сотни людей. Мне слышался гул голосов негромкий, подобный шепоту в больничной палате, он невольно заставлял ежиться и замедлять шаги. Страх встречи с бывшими товарищами, я будто перешел Рубикон, когда возвратился на прежнее место, где безвылазно оттрубил почти десять лет. Или второй раз вошел в Лету.

Две недели назад самопровозглашенный профсоюз потребовал от директора выплаты всей задолженности. В случае отказа обещал начать голодовку. Мы тогда предположить не могли, что на это предложение откликнется весь оставшийся коллектив завода. Потому отказали: завод приносил убытки уже шесть лет, кредиты на реорганизацию так и не выбили, более того, залезли в самую топь долгов. Бумаги, предъявленные лидеру самозваного профсоюза, только раззадорили его. Он кивнул в сторону окна, где у парадного стоял директорский «мерседес» и заметил, что продажа его одного покроет половину долгов по зарплате. Директор, конечно, возмутился, сказав, что этот автомобиль не имеет к заводу никакого отношения. Поддерживаемый сторонниками, набившимися в переговорную, лидер выпалил: машина куплена на деньги, полученные от аренды собственности завода. Директор сообщил, что компания, получившая право на сдачу собственности предприятия, сама является арендатором, она расплатилась по долгам, и каждый получил свою долю в качестве дивидендов еще два года назад. И снова показал бумаги.

Это подействовало на лидера профсоюза, как тряпка на быка. Через несколько минут его и всех приспешников пришлось выводить силами срочно вызванной охраны. Уходя, он едко заметил: «Мы будем стоять до последнего», и только после этого был выдворен из переговорной.

Голодовка началась на следующий же день. Вскоре прибыла пресса, телевидение, не остались в стороне и муниципальные деятели, а карета «скорой помощи» постоянно дежурила возле здания актового зала.

Все эти две недели директора вызывали на ковер в администрацию города, с требованием по-тихому прекратить безобразие, притушить страсти. Сначала финансовый директор, а затем и управляющий вместе со мной пытались вести переговоры. Но на одиннадцатый день был дан четкий и ясный ответ: один из бастующих влепил управляющему пощечину и добавил: «Мы обещали семьям принести зарплату, и мы ее принесем».

Управляющий в тот же день подал в отставку, забрал свою долю в компании-арендодателе и убыл в Карловы Вары, к семье. Охрана попыталась прекратить голодовку, разогнав участников – до сих пор не знаю, самовольно, или же следуя приказу – но исполнить задуманное не удалось. К тому же, подъехала вызванная кем-то милиция. В действия охраны она, конечно, не вмешивалась, но вместе с ней в зал вторглись представители СМИ. Они оккупировали подходы к актовому залу, – и последняя попытка тихо урегулировать кризис провалилась.

А позавчера случилась первая смерть. Инсульт у активиста, что залепил пощечину бывшему управляющему, оказался роковым. До больницы его не довезли.

На следующее утро мэр публично выделил деньги в кредит на погашение задолженности перед рабочими, кажется, это был транш пенсионного фонда. Прессы в актовом зале прибавилось в разы, все ждали разрешения кризиса, наверное, заранее писали болванки к победным статьям. Чтобы хоть как-то сохранить лицо, начальство и отправило меня контролировать процесс выдачи зарплаты.

Перед тем, как войти в зал, битком набитый людьми, я зачем-то снял и сунул в карман пальто галстук. Снова пауза, никак не решался взяться за ручку. И наконец, открыл дверь. Деревянно шагая под прицелами десятка телекамер, наугад приветствовал собравшихся, чьими ответами была гробовая тишина. Лица чудились бесплотными в ослепляющем свете софитов. Кое-как протиснулся в кассы, где уже открылись три окошечка, добрался до двери и немедленно захлопнул ее за собой. И только тогда выдохнул. Видеть и слышать пишущую братию сил уже не было.

Девушки продолжали пересчет, но я распорядился выдавать, сверяться после будем. Кассирши, бледные в тусклом свете неоновых ламп, заняли свои места. Толпа за окошками замерла. Купюры захрустели в руках. Разорванные банковские ленты хлопьями посыпались на пол; словно и в этот уголок забралась разыгравшаяся за окнами непогода.

Кто-то подходил к окошку, кого-то подводили или вовсе подносили, многим был прописан постельный режим, и, тем не менее, все единодушно изъявили желание получать деньги именно здесь, а не в актовом зале. Как лишнее свидетельство полной победы. Очередь, казалось, не имела края: немного помедлив, я сел на свободное кресло и открыл четвертое окошко. Меня тотчас увидели, блицы засверкали, но рабочие моментально оттеснили дармоедов и встали ко мне. Я все боялся увидеть знакомые лица, по счастью, вначале этого не случалось. А через час с небольшим почувствовал себя автоматом, биомеханическим придатком счетчика банкнот, бесконечно выдающим выигрыши. Попытался встряхнуться, отхлебнул еще минералки из полупустой бутыли, и продолжил рвать ленты, пересчитывать купюры и выдавать выигрыши.

Через два часа толпа упорядочилась, самые слабые обрели покой, расползлись по домам, стремясь в радости от обретенного позабыть двухнедельное противостояние, и потерю одного из товарищей. Через три часа незаметно скрылись уставшие, но довольные журналисты. Через четыре их примеру последовали и врачи, посчитав, что оставшиеся продержатся до конца и получат вожделенные сотни тысяч Джек-пота.

Через шесть часов очередь закончилась. Я отпустил последнего выигравшего, чье лицо показалось знакомым, – впрочем, после четвертого часа все лица, появлявшиеся в окошечке, выглядели одинаково знакомы и незнаемы, – через силу размял затекшие, заледеневшие ноги, с трудом разогнул спину, отряхивая с костюма обрывки оберточной бумаги, допил минералку и, шатаясь, вышел в зал. Мутило, ноги подкашивались, голова кружилась, и несколько человек, прижавшиеся к окошкам, мнились еще большими тенями, нежели в момент моего прихода.

Я привалился к стене, закрыл глаза. Мыслей не осталось, как-то незаметно я провалился в дрему, поглощавшую время, но не возвращавшую силы. Когда я снова открыл глаза, часы на стене показывали какое-то абстрактное время, я не сразу понял, что приближался одиннадцатый час.

Последний рабочий еще стоял у крайнего окошечка: бледная тень на серой стене. Я едва заметил его.

Ко мне подошла одна из кассирш. Очнулся я не сразу, только почувствовав прикосновение к плечу.

– У нас недостача, – тихо сказала она. Я обернулся: такая же едва заметная тень – как и все мы, расплачивающиеся за победу в этом зале.

– Большая?

– Двести двадцать пять, восемьсот.

Я потряс головой, пытаясь собраться с мыслями. Вспомнил себя автоматом, выдающим призовые всем, стоящим в ожидании перед окошечком, эдакой машиной счастья.

– Это моя вина, – медленно произнес я. – Я плохо считал.

– Нет, недостача в самом переводе. Мы проверили с девочками, – и добавила зачем-то. – А вы считали все правильно.

Они успели проверить и это, надо же. Я потер лоб, почему-то вспомнилось, что не так давно я ее устроил на работу. Или не ее, товарку? Голову закололо.

– Мне обязательно надо получить свои деньги, – прошелестела тень у окошечка, напоминая о себе.

– Конечно, конечно, – заверила его девушка. – Это просто ошибка. Мы с Валерием Михайловичем сейчас во всем разберемся.

Я набрал номер директора. Поначалу он не узнал моего голоса. Мобильный дрожал в руке, начинался озноб. Я едва разбирал слова, рассыпаемые динамиком, словно горошины.

– Кредит выходил с округлением в большую сторону. Чертов мэр! – зло произнес директор, барабаня пальцами по столешнице. Кажется, все это время он провел в кабинете. – Это он лишнее прихватил. Двести двадцать пять тысяч… однако. Мало тех полутора миллионов, что он и так вытащил из фонда, решил с нами поиграться. А как отдавать, своими, что ли? Сколько человек осталось без денег?

– Один.

– Не понял. Рабочий не может иметь такую зарплату. Это ошибка. Причем ваша, Валерий! – тут же сорвался он. Стоявшая подле меня девушка слышала наш разговор, во время паузы она принялась делать какие-то знаки. Я тщетно пытался понять их смысл.

– Не долларов, – наконец, сказала она. – Рублей.

– Рублей? – переспросил раздраженно директор. – Да вы издеваетесь? Нашли чем голову морочить…. Возьми из сейфа, – и связь оборвалась.

Я повернулся к бледной кассирше. Девушка сама все услышала и возилась с ключами. Звонкий щелчок отпираемого замка прозвенел точно выстрел, я вздрогнул всем телом и выронил телефон. Нагибаться и проверять, не было сил.

Их не было и у последнего в очереди. С трудом держа ручку в непослушных пальцах, он расписался в ведомости. Счетчик банкнот протарахтел последний раз и смолк. Кассирша буквально вложила в протянутые ладони купюры. Работяга неслышно пошаркал на выход, медленно растворяясь в чернильной темени. Исчезающий профиль снова показался знакомым. Я напряг зрение, вглядываясь, зря, голова стала кружиться сильнее.

У девушек все еще оставались силы просматривать ведомости. Они о чем-то спорили, когда я, войдя в помещение, привалился к стене и молча следил за мельтешней рук и страниц. Безумно хотелось забыться, закрыть глаза и открыть их только назавтра, в собственной постели, а не посреди мертвенного холода нетопленой кассы.

Кажется, я снова отключился. Из нового оцепенения меня вырвал голос одной из кассирш:

– Слушайте, я поняла, кажется. Вот, смотрите. Кто-то за Круглова деньги получил.

Я пошевелился.

– За Круглова?

– Ну, за того, который пощечину…. – она помолчала. – Мы его из ведомости не успели вычеркнуть. Кто-то и получил….

Я вспомнил. Отлепился от стены и выхватил ведомость. Пролистал ее, водя непослушным пальцем по строкам.

– Круглов взял свои деньги, – наконец, пробормотал я. Ведомость упала на пол, плюхнувшись в груду оберток.

– Но Валерий Михайлович, Круглов… он ведь умер… тогда.

– Но свои деньги он взял. Пообещал взять и взял. Сличите подписи, —Девичьи пальцы сомкнулись на моем запястье горячим наручником. Я попытался вырваться, чувствуя ледяную беспомощность, разливающуюся по телу.

– У вас жар, Валерий Михайлович.

– Да что подписи, вы сами ему выдали деньги. Да, вы. Он ведь был последним в очереди, неужто забыли его лицо?

Она вздрогнула. От моих слов или царапающего, словно наждак, воспоминания, не знаю. Комнатушка плыла перед глазами и никак не могла остановиться. Начинался бред.

Сер. Фев. 2005

Варенька

Тэффи

Серджио Вивиани приехал в Москву с заметным опозданием – пробки начались, как он выразился, еще в воздухе. И действительно, его частный борт продержали над «Домодедово» не меньше сотни минут по необъяснимым причинам. Не то действительно скопилась масса садящихся-взлетающих рейсов, не то пропускали «литерный» – очередную шишку, которой приспичило покинуть нерезиновую. А дальше были знаменитые пробки на шоссе перед въездом в город. Трасса возле моста МКАД сужалась на две полосы сразу, неудивительно, что заторы там случались даже в выходные и праздники.

Прибыл в свою резиденцию он в растрепанных чувствах, – перед отъездом получил известие о наезде налоговой на редакцию журнала «Иртыш» и домашнем аресте редактора. Возможно, Серджио опять должен был что-то подписывать и отчего-то отказываться. Последнее время власти деятельность Вивиани не жаловали, но несмотря на все претезнии, его некоммерческая организация отказалась регистрироваться иностранным агентом по новому закону, а нашла лазейку и финансировала свои благотворительные проекты через кипрские оффшоры. Ими как раз заведовал я. Империалистическую же деятельность сына разнорабочего, как Серджио называл ее, напротив, приветствовали, выдали за гроши землю под Питером на постройку завода про производству электроники класса «хай-энд» и всячески поощряли к дальнейшему развитию дел компании «Вива» в России. При этом умело блокируя все благие начинания успешного коммерсанта. На что Вивиани постоянно злился.

– Это уже шизофрения какая-то. Позавчера мне отказывают в визе, потому как на финансируемый мной журнал наложили штраф за какие-то недоимки за восьмой год – интересно, а где они были почти пять лет? А сегодня выдают визу, чтоб только вложился в вашу экономику, ибо намечается пафосный форум или закончились партнеры на переговорах.

– Умом Россию не понять, – шаблонно ответил я. – Не берите в голову, Серджио, обращать внимание на наши выверты себе дороже.

– Попробуй к ним привыкни. Хотя Россия конечно, похожа на Италию – тоже воруют все и всегда. Но у нас хоть не издеваются при этом. А то и деньги вымогают и еще просят помочь – это вообще нормально?

– Для нас – нормально, – я улыбнулся. В комнату вошла Ольга, предложила прервать бесконечные беседы об особенностях русского менталитета по Салтыкову-Щедрину и выпить кьянти. Серджио как-то сразу отмяк и согласился. Синьорина Бинда, путешествовавшая всегда и везде рядом с ним, оказывала на пожилого тирольца самое благоприятное воздействие. В ее обществе Вивиани становился, верно, тем, каким был до своего второго брака – жизнерадостным, простым, веселым любителем легкого вина и досуга человеком, который не прочь хватить лишнего, да хоть и в его годы, но потом и поработать на славу. Чем тирольцы, он всегда это отмечал, и отличаются от жителей Ломбардии или Венето, то есть северных итальянцев. Особая порода, хоть и близкая, но иная. Да и себя он только на приемах мог назвать итальянцем, а в иной ситуации ругал и Виктора Эммануила Второго, объединителя страны, и австрийцев, отдавших его край южанам и мировые войны, и еще много кого и чего.

Не знаю, были ли у них интимные отношения, но общность почти во всем читалась с первого взгляда. Вот и сейчас, стоило только разлить вино из знаменитой плетеной лыком бутыли по бокалам, как разговор немедля переметнулся на влияние итальянской культуры на русскую и обратно. Вивиани радовался, что земля наша не оскудела талантами, что в каждом номере журналов, которых он финансирует, непременно появляются одаренные авторы, которых он дополнительно поощряет грантами, чтоб им выбраться из глубинки, побродить по Вечному городу или напитаться воздухом Лигурии. Уже в шестой раз он собирал лучших для подобного путешествия, неизменно приглашая их на лекции мэтров итальянской литературы; прошлый раз им довелось послушать лекции Умберто Эко.

Похлопотать за редактора «Иртыша», которому запретили покидать квартиру, Ольга попросила общего знакомого Тонино Гуэрру, случаем находившимся сейчас в столице. Серджио подскочил, как же так, маститый сценарист и драматург уже старенький, за девяносто, а будет мотаться по кабинетам. К министру культуры разбираться пойдет сам финансист, а не его близкий друг.

– Вам надо не к министру, а сразу к начальнику налоговой ломиться. Можно и с Гуэррой. И я с вами пойду, раз налоговая приперлась. Только так можно понять, чего они хотят и зачем вообще кашу заварили.

– Вы так говорите, как будто Дмитрия в заложники взяли. И лучше не ходите, ведь тогда раскроется наш маленький заговор…

– Серджио, да все прекрасно знают, откуда деньги у «Иртыша», «Фантазера», «Родных берегов» или прочих изданий, которые вы финансируете…

– Не надо только говорить «прочих», прошу вас.

Мы еще немного пошумели, разбираясь, как лучше поступить, пока синьорина Бинда нас не успокоила, заявив, что тоже пойдет и поможет, чем сможет, убедит, благо русский, в отличие от Вивиани, она знает едва не в совершенстве. А убедить может, кого угодно.

– С этим не поспоришь, – согласился я, вспоминая как Ольга, худенькая, незаметная, с короткими каштановыми волосами, сидящая в компании здоровенных мужиков из ведомства, пробивала идею зарубежного финансирования детских домов – когда еще это дозволялось. С ней спорили, потрясали бумагами и пытались надавить, но бесполезно, неаполитанка с кровью древних норманнов всех быстро поставила на свои места. Обворожительно улыбнулась, будто запоздало дала давно желаемую мужиками взятку и, выхватив меня из их компании, удалилась победительницей.

– И не спорьте, – она хотела что-то добавить, но взгляд ее упал на Вивиани. Тот внезапно задохнулся, судорожно пытаясь глотнуть воздуха, наконец, тяжело, надсадно закашлялся и стал медленно сползать со стула. Ольга бросилась к нему, стремительно расстегнула рубашку, потребовала сумочку, где находилось все, жизненно необходимое, я подал, достала какие-то растирания, наполнившие комнату ароматом лаванды. Затем мы дотащили грузного Серджио до кровати. Тот по-прежнему только хрипел, налившись кровью, открывал глаза, тут же закрывал их и все пытался ухватить пальцами нечто, неподвластное рукам. Не то тщился схватиться за руку Ольги, не то видел уже совсем другие картины.

Меня передернуло.

– Звоню в «скорую».

– Нет, я сама, – она все делала сама для шефа, и тут не могла отступить от правил. Но прежде, чем набрать заветный номер, дала Вивиани понюхать английскую соль.

Странным образом это произвело действие. Тот на мгновение из забытья выбрался, приподнялся на подушках, оглядел нас и произнес на русском, едва шевеля языком:

– Варенька, милая моя…. Варенька.

И снова со всхлипом упал, разметав руки.

Прибывший врач потребовал немедленной госпитализации. К этому времени Серджио, если и приходил на краткие секунды в себя, то лишь для того, чтоб произнести это имя. Ольга бледнела, краснела, буквально пунцовела, при каждом таком пробуждении, и вцеплялась в Серджио, пытаясь напомнить ему о себе, о месте, где он находится, обо всем окружающем. Кажется, Вивиани ее не слышал.

Отвезли в бывшую цэковскую больницу, тотчас отправив в реанимацию, подключили к аппарату искусственной вентиляции легких, забрали кровь, лимфу, сделали соскоб – все отправили на экспресс-анализ, предварительно завалив нас вопросами. В палату заходить запретили, все дальнейшее время мы тенями слонялись по коридору, вместе с другими такими же, ожидающими приговора. Ольга приставала к врачам каждые полчаса, час, два часа, но ответа не получала. Сама предполагала варианты, даже совершенно несуразные, от отравления ядами до аневризмы. Ее внимательно слушали, кивали, соглашаясь. Снова проводили исследования. Кажется, медицина и сама оказалась в замешательстве: кто-то говорил о гипертоническом кризе, иной о микроинсульте, его останавливали, спрашивали нас об известных аллергенах, принятых алкалоидах, снова не то, искали, но никак не могли найти подходящую случаю причину.

Она не выдержала, села на жесткий скрипучий стул, впервые за долгое время нашего нахождения в больнице. Я осторожно обнял Ольгу, та только всхлипнула, но мгновенно взяла себя в руки.

– Кто эта Варенька? – осторожно спросил я. Она дернулась, но только для того, чтоб отстранившись, едва заметно покачать головой.

– Даже не представляю. Серджио, конечно, тот еще жуир, но последние годы… полагаю, у него никого… Да и возраст: почти восемьдесят.

– Может, до тебя? Я имею…

– Не знаю. Он нечасто бывал в России, но… нет, не представляю. И потом, почему именно сейчас?

– Бросил и не помог в трудных обстоятельствах, может такое быть?

Она дернулась, покачала головой.

– Он ловелас, но не настолько, чтобы…. Ты как будто его не знаешь, что глупые вопросы задавать.

Вышел врач: состояние удалось стабилизировать, но и только. Клинический диагноз поставить не смогли, причина столь резкого обострения все еще оставалась загадкой.

– Возможно, нам придется на сутки ввести его в состояние искусственной комы, – наконец, решившись, сообщил врач. – Вы его родственница, Варвара?

Ольга куснула губы, но покачала головой. Объяснила ситуацию, как смогла. Русский ей внезапно отказал. Врач тряхнул головой, немолодой, опытный доктор, за спиной которого немало самых необычных, сложных, почти неподдающихся случаев, неожиданно признался:

– Пациента хорошо бы к вам перевести, в Милан. Я не могу обследовать его достаточно полно, да еще томограф барахлит. А тыкать наугад не в моих правилах. Мы его подключили к искусственному сердцу, пока трогать не будем, отправим в седацию. Одно могу сказать, это не последствия шунтирования, не надпочечники, не лейкоцитарная…

Он замолчал внезапно, затем извинился. Ольга покачала головой, дыхание ее прерывалось, выходило из груди с трудом, будто она взяла на себя часть немыслимой ноши Серджио.

– Я попробую договориться с больницей, попрошу, чтоб все подготовили. У меня там связи, – она тихонько ругнулась, на итальянском, чтоб врач не понял, что это вдруг. Вивиани терпеть не мог всех этих связей, не раз говорил, что всю жизнь старался обходиться без них, иначе давно бы купил половину Турина, где расположены головные офисы его предприятий. И ведь не просто мог, предлагали, сами чиновники с удовольствием помогли, дай он им отступных. После такого Серджио обычно замолкал, мял пальцы и смотрел в пол.

Выходит, теперь без «борзых щенков» не обойтись. Ольга быстро нашла нужный номер, стала названивать. Потом ждала. Потом нам сообщили, что больного ввести в искусственную кому не удалось, внезапно проявилась острая реакция на кетамин, которой прежде, а в жизни Серджио чего только ни случалось, не было. Последний раз в медикаментозный сон его вводили после неудачной операции на легком, еще в девяносто третьем. Ольга рассказывала врачу, я стоял рядом, слушая, но слыша отрывками, вроде сидел напротив, но кажется, сам проваливался в небытие. Только потом понял, что в больнице мы находимся уже сутки.

К этому моменту зашевелилась пресса. СМИ прислали депутацию, вернее так: к нам прибыл исполнительный директор российского филиала «Вивы» и пресс-секретарь, а с ними замглавы ФНС. Передавал, что дело в отношении редактора улажено, ошибочка вышла, что как только все нормализуется, он снова явится, уже не один, медицина не подкачает – только тогда я сообразил, что вместе с налоговиком прибыли и газетчики. Вдвоем с пресс-секретарем пошли отбиваться. Вопросы задавались самые пошлые, кажется, ни одного приличного издания еще не спохватилось, только желтая пресса. А потому, памятуя о сравнительно недавней истории с Робертом Шекли, перепившем на фестивале фантастики в Киеве и от этого и скончавшемся, спрашивали о каких-то пьянках, любовницах, любовниках, скандалах и прочем, почему господин Вивиани мог оказаться в реанимации.

Ольга вышвырнула всех одной своей тирадой. Ее даже записывать не стали, прожженные мужики разом проглотили языки и молча покинули больницу. Разве что выезжать со стоянки не стали, ожидая новых известий от обслуги. Потом к нам еще кто-то пытался прорваться, потом не помню, я снова провалился в сон, потом, когда пришел в себя, рядом находилась Ольга. Впервые видел ее такой. И увидев, сразу все понял. Вздрогнул, попытался подняться, затекшие ноги чуть не подломились.

– Серджио?

Она только кивнула. Отвернулась, верно, заплакала. Никто никогда не видел ее слез. И не должны видеть.

Никто, кроме него.

Я подошел, обнял, она не повернулась, только плечи затряслись. Потом, через минуту взяла себя в руки, промокнула лицо салфеткой, сколько их уже брошено в урну рядом с бесконечным рядом стульев. Произнесла, как могла, спокойно:

– Милан готовил борт. Ты знаешь, они часто принимали Серджио, последнее время часто. Час назад сообщили, что могут вылететь со всем необходимым, – и после долгой паузы. – Все равно не успевали.

Мы помолчали. Когда поднял глаза на Ольгу, та сказала просто:

– Они в курсе. Борт прилетит, – и замолчала надолго сев рядом и глядя в пустоту коридора.

После снова набежали газетчики – кто-то из персонала больницы выдал им последние данные о состоянии Вивиани. Ольга пыталась прогнать их, голос подвел, нервы тоже. Я едва вытурил назойливых борзописцев. Кроме одной девчушки, пацанки лет пятнадцати, никак не желавшей уходить. Когда попытался вывести силой, она вцепилась в рукав, неожиданно заплакав, просила прощения за сделанное.

– Моя вина, я это убила его, господина Вивиани, я, поверьте.

Я ничего не понял, просто пожелал, чтоб она живо убралась вслед за остальными. Девчушка уперлась:

– Послушайте меня, пожалуйста. Я не нарочно. Я думала, так лучше будет, я ж не знала, что у гадалки…

– Какая, к чертям, гадалка?

Вышла Ольга, молча смотрела на нашу перепалку.

– Гадалка наша, поселковая. Я прочитала про господина Вивиани, какой он богатый и знаменитый, и старый. Подумала, недолго осталось, приворотить попросила. Но чтоб уж наверняка. Тогда гадалка самый сложный приворот исполнила, на крови. А он вот как сработай. Я не думала.

– Варенька? – не веря ушам, спросил я. Девчонка кивнула.

– Варя Соколова. Он обо мне поминал, да? Я ведь хотела встретиться, чтоб увидел, сразу заметил, чтоб потом покоя не находил, а не вот так. Хотела, чтоб увез, куда подальше, совсем далеко, от этого чертова места. В Италию. Я там бы ему служила, как могла. А потом получила бы хоть немного. Самую малость, все лучше, чем тут гнить в безнадеге, – видно, я так посмотрел на нее, что она тут же продолжила: – Вот вы не знаете, какого в России-то жить, а я здесь восемнадцать лет уже… в прошлом году в Москву переехала, да что толку, все равно не заработаешь. Одни хохлы да чурки, поди устройся, кому из Подмосковья тут места нет. Я ж с Рязанской области приехала, не с черта на куличках.

– Я сам русский, – холодно ответил я, желая прекратить разговор, кажущийся несуразным, нелепым. Глупым просто. Какая-то девчонка, гадание, приворот.

– Ну, русский, мало в Европе таких, поди?

– Я коренной москвич!

– Значит, вовсе не знаете, какого в России жить. Нам еще повезло, у нас сортировочная. Все заводы закрылись, полгорода к поездам приходит «Москва-Сочи» или еще каким, чтоб побогаче. Игрушками торгуем, да и то покупаем их у белорусов, своего ничего уже нет. Так и перебиваемся. А я детдомовка, мать бросила, сука беспородная, только ноги расставлять умела, в три года выкинула, потом брата родила. А его пожалела, ну или хахаль пожалел, короче, оставили его – а как поняли, что умом слабенький, тоже бросили. Я его выхаживала. Нас били, чтоб ели меньше, работали больше, а он… он не понимал. Плакал только. Я его с собой взяла, когда сбежала. Жила у тетки, работала на нее. Потом она меня послала в столицу, я худая, страшная, вот и вы на меня смотрите, как на чучело. Я в шаурме у Дурданы работаю, а братик, он, он дамочек ублажал. А что поделать, он не понимает, а им нравится, его хоть кормили хорошо. Он был счастлив, это главное. А я, ну бьет меня Дурдана, просто потому, что ее муж колотит, ну и что, я привыкшая. Мне главное, чтоб ему хорошо было. Потом, надоел когда, я вернулась, одной-то его не потянуть, ему таблетки какие-то нужны. Врач приходил, говорил, я ж не запоминаю, у меня тоже с этим плохо. Хорошо доктор записал. Вот тогда и вспомнила про господина Вивиани, решила к гадалке сходить, чтоб приворожил. Он ведь часто у вас, в Москве, бывает, может, снова приедет, увидит… Да я хоть в бойлерной жить буду, не привыкать, главное, уехать подальше, хоть немножко пожить. Да я и суке этой даже денег дам, даже Дурдане, чтоб от мужа ушла и сама пожила вволю, мне все равно тогда будет, не достанут. Мы вместе с братиком будем. Как вы поживем. Я ж не думала, что ваш дедушка такой слабенький, простите меня.

Ольга тем временем подошла, оттеснила меня. Кажется, последние слова Варвары относились именно к ней. Во всяком случае, она так поняла, а потому влепила ей с размаху пощечину. Девчушка не дернулась, перестала плакать и поблагодарила даже.

– Иди со мной, – потребовала она и потащила пацанку в соседний коридор. Я вышел следом, но они заперлись в кладовке. Голосов я не слышал, а потом и вовсе вернулся к поджидавшему врачу, выдавшему эпикриз с бессмысленной фразой о «необнаружимой инфекционной легочно-сердечной болезни, приведшей к летальному исходу».

Ольга задерживалась, доктор поинтересовался у меня, что будет с телом. Я сообщил насчет борта из Милана, завтра прибудет, вернее, уже сегодня. Двое суток протянулись, размазавшись по стрелкам, как несколько часов. Мы еще немного подождали помощницу Серджио, потом врач вручил мне листок с печатью, извинился и скрылся, поняв, что с Ольгой ему лучше не видеться. А я снова погрузился в мысли, теперь обретшие какое-то странное направление – виделась тупая, бессмысленная связь вот этой затюканной девчонки в грязной одежде и скорой кончины Вивиани. Показалось даже, что все сказанное Варей правда, что именно она…

Ольга внезапно вышла из-за угла, увидев в руках эпикриз, выхватила, прочитала стремительно.

– Как будто и вправду отравили, – вдруг заявила она. – Не находишь?

Я покачал головой, напомнив, что экспресс-тесты не выявили в крови или легких ничего подозрительного. Потом спохватился.

– А где Варя? О чем вы с ней говорили?

– Ты что, в самом деле, поверил ее словам?

– Я…, да неважно, врет она или нет. Что ты с ней решила?

– Не знаю, не могу сказать. Столько всего предстоит. Ничего не случится, если подождет. – она покачала головой. Хотела еще прибавить, но замолчала на вздохе. Куснула губы: все верно, все правильно. Забыли про самое важное. Верно, это хотела сказать, когда ее перебил звонок мобильного: борт вылетел, через четыре часа прибудет в «Шереметьево».

– Я к главврачу, договариваться о транспортировке, – произнесла она сухо, как-то отстраненно даже. – Ты со мной?

Зачем-то глянул на часы, кивнул. Холодными одноцветными коридорами мы прошли в соседний корпус и стали подниматься по пустым пролетам на четвертый этаж. Я удивился даже, увидев на стенах обои, а на входе, на журнальном столике, старый кнопочный телефон-трубку.

Зал ожидания

Я умер. Вот так просто и так странно: маршрутка подъехала к остановке, мы с двумя приятелями выбрались наружу, живо обсуждая покинутый нами всего полчаса назад юбилей однокашника. Рядом остановилась еще одна «Газель», оттуда выбрались двое в серых плащах, подошли и сообщили самую последнюю новость. И пригласили проехать.

Я не удивился, не огорчился, вообще ничего не почувствовал – ни в тот момент, ни позже; ровно так же отреагировали и мои товарищи. Словно разом села поддерживающая наши чувства и эмоции батарейка. Без недовольства, но и не задерживаясь, забрались в салон. За всю дорогу не перемолвились и словом, глядели в окно, избегая встречаться взглядами, лишь косо посматривая на серые плащи.

Проскочив перекресток, машина притормозила – и мы въехали на территорию перед странным зданием: некогда здесь находился институт, теперь растерявший все этажи, кроме первых двух. Нас пригласили внутрь; чуть задержавшись у крыльца, я прошел в холл.

Странное место: будто оказался на железнодорожном вокзале провинциального городка. Что-то вроде стойки касс справа и небольшого зала ожидания напротив. Народу немного, около трех десятков человек, разбросанных по площади в двести квадратных метров: кто-то сидит, скучая в пластиковом кресле, кто-то лениво прохаживается, кто-то у стойки заполняет бумажки или дожидается очереди. Освещение тусклое, свет исходит только из высоких, метра в три, окон, составляющих фасад здания, неприметное крылечко отсюда кажется нелепым наростом. И еще довольно яркий, изливается из прохода во внутреннюю часть строения, но быстро тускнеет, будто что-то в воздухе зала ожидания мешает ему светить по-настоящему.

Удивительно, что еще так светло, я взглянул на часы, уже двадцать минут десятого. Солнце село, и сумерки должны были поглотить зал. Но неяркий свет по-прежнему заливал помещение, и броуновское движение в зале продолжалось.

К нам подошла девушка в белой сорочке и серой юбке, моих товарищей пригласили к стойке. Меня, послушно двинувшегося следом, отделили и предложили присесть в стороне. Через минуту или две девушка подала мне ручку и длинный лист бумаги, некую форму, которую я обязан был заполнить. Я спросил про своих товарищей, она извинилась и напомнила о форме, – все объяснения позже. И друзья промолчали: не оглянувшись, подошли к стойке, получили небольшие квитки, синхронно расписались. И оба пошли, следуя за нашим прежним вожаком, безликим мужчиной в сером, в сторону сияния, еще миг я видел их, а затем блистающая занавесь поглотила обоих.

Снова ничего не почувствовал, даже сожаления. И покорно поплелся искать себе место среди пассажиров, поджидавших неведомое судно.

– Кир? – я резко обернулся. Вскрик потряс застоявшуюся тишь и мгновенно замер. В первый момент даже не понял. А потом ноги подкосились, я сделал неверный шаг и сел в ближайшее кресло. Марина Голубева, сокурсница. Сердце застучало бы дробно, кабы не остановилось навсегда совсем недавно. Только сейчас задал себе вопрос, а что с ним, моим сердцем, по какой причине остановилось оно?

– Я не ожидала увидеть тебя здесь. Милый мой, мне так больно и так… – она пристально смотрела в глаза, я вдруг опустил взгляд.

– Хоть встретились. И я тебя не ожидал… здесь.

– Да-да, это удивительно. Когда увидела, не поверила, мало кого и что тут можно увидеть. Подумала… не может быть, чтоб ты так рано.

Ее прохладная рука легла на мою. Я сжал ладонь.

– Я вообще не знаю, как со мной стало. К нам подошли, я был с приятелями, и сказали…. А потом повезли сюда. Что это за место такое?

– А что ты видишь? – вопросом на вопрос ответила она. Я рассказал, Марина кивнула.

– Похоже. Только у меня больше похоже на зал ожидания аэропорта. Вон там, – кивок в сторону стойки, – регистрация на рейсы, там, – рука махнула в сторону ближайшей стены, – пустая взлетно-посадочная полоса в мареве. Ведь лето.

– Просто потому, что ты… – разом замолк, не зная, как сказать, как вернуть слова назад.

– Я знаю, – она коснулась лица ладонью, притянула к себе. И замерла. Я сжал ее, вдруг нежданно испугавшись чего-то.

– Скажи, – она обернулась, решившись. – Давно я здесь?

Похоже на то, когда сердце пропускает удар. Я куснул губы.

– Прости, но здесь нет времени. А мне хочется понять, сколько…

– Три года.

Марина закрыла и долго не открывала глаза.

– Знаешь, – наконец, произнесла она, справившись, – я и думала, где-то около этого. Правда, чуть меньше. Полгода-год. Но все равно…

Кого она пыталась утешить – меня или себя? Или нас обоих? Потерявших друг друга и теперь растерянных нежданной встречей.

– Не знаю, почему так долго, – снова заговорила, едва слышно.

– Ты одна здесь столько?

– Наверное, нет… да я и не обращала внимания. Знаешь, а ведь мне всего одной бумажки не хватает, чтобы пройти туда, – она кивнула на световую портьеру. – То одной, то другой. Как нарочно. Сперва вроде бы собирались пускать, а потом выяснилось, не заполнена форма А-51. Пока я заполняла, устарела другая, потребовалась справка, еще одна, – она наклонила голову, и резко отбросила пряди волос со лба. Как прежде. – Я думала, все это случайно. Ведь многие проходят быстро, только формуляр подписать.

– Как мои приятели.

– Я видела. Но мне казалось, нет. Я вдруг поняла… – и тут же, не давая мне согласится: – Расскажи, как это случилось со мной.

Три года назад.

Мы сошлись через несколько лет после окончания института: я работал в типографии, она занималась фитодизайном, украшала цветами постылое офисное пространство. Наши пути снова пересеклись, мы решили, что это судьба. Два года не сомневались в правоте принятого решения, детей, правда, не нажили, но рассчитывали в самое ближайшее время, только поднимемся – и тогда сразу же. А тем временем, завели кота-мурлыку и украсили комнаты плющом, традесканциями, папоротником, душистой геранью – в ее руках и она цвела, бледно-розовыми нежными цветками. Так напоминавшими мне ее губы.

Два года пролетели как сон. И еще полгода, как похмелье. Что-то надломилось, надтреснуло, мы старательно пытались сперва не замечать его, потом так же усердно тщились склеить, до хрипоты, до ссоры. Марина стала уходить на денек-другой к маме, чем дальше, тем дольше, но всякий раз возвращалась: не могла вынести разлуки, как не мог расстаться с мыслями о ней и я. И в часы возвращения мы, жадно приникая друг к другу, осыпая тела поцелуями, клялись и обещали, давали зарок и объясняли что-то очевидное, что в прежний раз не могли понять, и только теперь стали постигать. Наверное, этот период и стал началом настоящей семейной жизни, когда любовь отошла на второй план, а на первый вылезли те, тщательно скрываемые разногласия, которые мы не замечали прежние два года. Мы старались жить сообща, получалось не очень, но мы и вправду силились. Хоть временами нас и переклинивало очень здорово.

Как, например, когда она в очередной раз поехала к маме, уже ничего не обещая. Неделя проходила за неделей, она не желала возвращаться. Мы устало переругивались по телефону, часами извиняясь, но неизменно оставаясь при своих. Наконец отчаяние взяло верх, я отгородился от мыслей стеной, я возвел против нее немыслимые преграды, я…

Потом позвонила ее мама и сказала, что мои труды не понадобятся. И все возводимые внутри себя укрепления, башни и запоры в тот момент распались в пыль одним коротким словом. Мертва.

Даже не больно. Казалось, весна, медленно стекавшая в лето, не кончится, что я потеряюсь среди однообразного марева дней, и это хорошо, я обрету долгожданный покой, как и та, которую зачем-то изгнал из своих мыслей, которой старался доказать недоказуемое и убедить в чем-то, о чем не хотелось даже вспоминать, но что еженощно по капле размеренно стучалось в череп, вроде бы надежно укрытый простыней.

Сейчас кажется странным, что я смог протянуть так долго один.

– Родной, – она коснулась щеки ладонью, пытаясь перечувствовать со мной мою потерю. В другой бы раз я ответил совсем иначе. Но я только взял ее в свою, поцеловал. Мы сидели, глядя друг другу в глаза.

– Мариша моя, – ответил я, неловко обнимая Марину. Она прижалась, привлекла меня к себе. Потом выпрямилась. Верно, почуяв то же, что и я – ничего. И перевела разговор на другое:

– Покажи свою форму. А-22, мне тоже давали такую в самом начале, давай, – вдруг она растерялась, и этим как-то отстранилась на миг, – давай я помогу заполнить.

Мы споро покончили с заполнением, я механически взглянул на часы, по-прежнему двадцать десятого. И теперь уж непонятно, утра или вечера. Мое любимое время – от двадцати десятого до без двадцати десять. Утром в выходные я, позавтракав, предавался неге предстоящего дня, вечером в будни просто заваливался перед телевизором; некогда это происходило вместе с той, что сейчас накрывает мою руку своей. Услышав о времени, Марина сказала, что видит свое, половина второго дня – на работе перерыв, в выходные – ты со своей неугомонной жаждой. Она вспоминала мою страсть с тихой улыбкой, в которой я не замечал ничего прежнего. Ни изначального желания, ни поздней усмешки.

Она предположила, что теперь мне выдадут схожий с ней комплект документов, но вышло иначе. Когда мы подошли к стойке, девушка выдала пропуск на второй этаж, только сейчас я заметил его. Или он только сейчас, по мере необходимости, появился – широкий балкон, нависавший над сияющим занавесом, куда я поднялся за бланками, которые надо заполнять на месте. Я еще несколько раз ходил туда – в безвременьи трудно отмечать, как часто или редко – Марина сказала, что это, верно, хорошо, что меня требуют туда, где она не только никогда не была, но и не может увидеть – значит, дело кончится быстро. А ведь у нее по-прежнему всего один документ. На этот раз просроченная форма сорок, не понимаю, как без времени можно определить, что документ надо переделывать. Наверное, он все же связан с внешним миром, ведь вопросы, на которые мы должны отвечать, касались не только нас, но и тех и того, кого и что мы оставили в прежнем. Давно или недавно ушедшем. Для каждого по-разному, даже внешнее время здесь текло неравномерно. Марина высчитала, что для нее проходят дни между каждой новой бумажкой в бесконечной бухгалтерии, у меня же часы. И то, что мы оставались вместе, не расходясь друг от друга, очевидно, возможно было лишь в зале ожидания. О сути которого я не раз спрашивал соседей по залу, даже администрацию, если так можно было говорить о старшей за стойкой, но так и не смог получить внятный ответ. Каждому виделось свое, и для каждого процедура приема, именно так называлось создание досье, оказывалась своя, даже представление о ней разнилось кардинально, что у заполнявших бланки, что у подававших их. И для каждого оказывался намечен свой срок, не известный никому другому. Даже серым плащам, что приводили новых посетителей и провожали к занавесу подготовленных.

Но и они, собиратели душ, не решались коснуться ниспадавшего света, закрывавшего путь – наверх или вниз, вдаль или вблизь – кто знает? Я хотел попробовать сам, но Марина отговорила, а вдруг это вычтется мне как-то. Тем более, мы видели, как торопыги пытаются преодолеть барьер, кажущийся лишь потоком фотонов, но встречавший их нерушимой твердью. Обычно это были нетерпеливые подростки, детей здесь нет, никого моложе пятнадцати. Вероятно, им уготован иной зал ожидания.

Когда я вернулся в очередной раз со второго этажа, Марина спешно заполняла маленький бланк, всего-то проставила ФИО и расписалась. Меня встретила улыбкой.

– Сказали, еще недолго. Первый раз это слышу. Знаешь, я подумала, как хорошо, что не успела все заполнить до твоего появления. Значит, теперь мы сможем оформить свои последние бумаги – а тут говорят, когда она последняя, и когда дело закрывается, что нас пропустят одновременно. Ведь вместе пропускают, ты видел. И тогда мы, и там сможем, как здесь. Как раньше… – она запнулась, пристально смотря на меня, я немедля кивнул.

Странно мы здесь сошлись, будто все эти три года не разлучались, напротив, приспособились, выработали иммунитет против прежних ссор, нашли свою общность, и вот теперь только стали тем, кем собирались еще пять с половиной, почти шесть лет назад. Будто только здесь и могли обрести так недостающее нам все прежние годы.

– Посмертная семья, это звучит, – она засмеялась, первый раз я увидел ее такой, первый раз здесь, в зале ожидания, я услышал смех. Мы снова обнялись и снова развели руки, смущенно. Но по-прежнему улыбаясь.

Немного успокоившись, Марина стала предполагать, что нас ждет за занавесом, я только кивал, видя как она переменилась, снова почувствовав прилив сил, – гладила мою руку и говорила, говорила, столько раз обговариваемое и прежде. И за одухотворенными словами этими я ощущал ту же пустоту и неуверенность, что и прежде, мы пытались убедить себя и друг друга, что дальше нас ждет что-то удивительно прекрасное, подозревая, что лишь зал ожидания дает нам шанс оставаться вместе.

Вот и сейчас я никак не мог собраться, мысли разбрелись кто куда, не слушал, скорее, внимал, как тогда, когда мы только заново знакомились друг с другом. Ведь здесь и сейчас мы действительно обрели себя заново. Пусть и не так, как хотелось прежде, но хоть как-то.

В голове вдруг настойчиво зазвенел колокольчик. Я подскочил, оглядываясь, Марина удивленно смотрела, не понимая: верно, не слышала. Я почувствовал прикосновение – девушка в сером попросила немедленно пройти с ней. Марина вздрогнула.

– Последний документ, – прошептала она, – точно говорю. Ты ведь подождешь? – она растерянно оглядывала зал, но к ней пока никто не подходил, – Ведь подождешь, да?

– Ну, конечно, – и поспешил, постоянно оглядываясь, за девушкой. Марина поднялась, прошлась вдоль кресел, вышла в проход. Заглядевшись, я едва не столкнулся с девушкой: мы шли не к стойке. На выход.

Я растерянно посмотрел на нее, та продолжала тянуть к прозрачным дверям, через которые я вошел когда-то: день, месяц или год назад. Наконец, спросил, что происходит. Ответила не сразу, короткая заминка, за которой последовал совсем нежданный ответ:

– Вас настоятельно вызывают обратно. Клиническая смерть заканчивается, вы возвращаетесь, – я не понял: – Обратно. Жить.

Кажется, она и сама была удивлена не меньше, но старалась не подавать виду. Бросила взгляд на бумажку, с коротким заглавием «Срочный отзыв». Я успел разглядеть имя и фамилию: Наталья Углёва. Ташенька.

Именно ей мое бесконечное лето перешло в смурной август, а следом и в промозглую, колкую ранними морозами осень. Таша вытащила меня, упирающегося в лете, переставшего замечать хоть что-то, кроме жарких ледяных узоров, покрывших сердце. Они стаяли только зимой, перед самым новым годом, отрезавшим жизнь прошлую от настоящей, поделив на две неравные части. Год назад мы расписались. Через полгода у нас должен родиться ребенок, мы заглянули в будущее – сын.

Я обернулся на Марину. Она смотрела не отрываясь, не понимая, что происходит, чувствуя неладное, глаза пытались найти мой взгляд, пытались.

Я забывал ее с огромным трудом, со всем напряжением Ташиных сил. Лишь недавно осознал, что мне удается более не думать об ушедшей, не поминать ее имени всуе, не пугать снами спящую рядом. Она терпела, мучилась, но упорно подталкивала к возвращению и отпраздновала победу. Ведь она любит столь сильно, что оказалась способна на все. Даже вытащить меня из зала ожидания. Меня, разом позабывшего о ней, обо всем, стоило снова увидеть Марину.

Наверное, я не смогу полюбить ее, тем более так, как любит меня она. Но не могу и отказаться от положенных к ногам даров, не могу, не ради себя, из-за Таши. Не прощу себе потери той, что вернула меня, передав частицу своей жизни, своей души, своего сердца. Разделив жизнь свою.

Значит, это не просто зал ожидания перед отправкой в небытие. Здесь ждут не приема, но окончательного забвения, оставления – теми, кто еще ждет, быть может, ни на что не надеясь, или веря в чудо, в немыслимое, невозможное. А Марина? Я вспомнил подписанный ей документ на продление. Выходит, она сама не может отправиться окончательно в путь, ждет, пусть, без чувств, без веры, без надежды, просто ждет того, кто должен рано или поздно к ней придти. И только этим одним сама себя держит в зале ожидания.

Или я сам все это время, упорствуя, держу ее там? Не веря в смерть, не желая отпустить. Жаждая не новой встречи, но возвращения к давно ушедшей. Той, которая не случилась, да и не случится более.

Не отпускаю и ту, что ждет, там, за дверью. Что вытащила раз и вытаскивает снова. И снова. И сколько еще бы ни потребовалось.

– Пора, – напомнила девушка. Я только на миг задержался, не выдержал и глянул. Соединившись со взглядом Марины.

– Я буду ждать. – послышалось мне. Страшно, больно, мучительно смотреть в эти глаза, разом припорошенные пеплом. Девушка торопила, я не слышал. Смотрел, пытаясь прошептать одно слово, которое когда-то не давалось нам обоим, а теперь лишь мне. «Прости».

И в то же мгновение дверь распахнулась, ослепив сиянием, я вздрогнул, ощутил себя лежащим недвижно на постели. И через силу поднял непослушные веки, открыв глаза. Милая моя Мариша. Если сможешь, прости, прости за все, за неслучившееся прошлое и за не вышедшее настоящее.

Единственная моя, моя самая дорогая на свете. Возвращения больше не будет. Прости.

Обязательность встреч

Завещание вступило в силу поздней осенью, последние формальности были улажены на исходе октября, а первого ноября я, как официально признанный наследник, вступил во владение всем доставшемся мне имуществом.

Мне не стоило бы произносить этих высокопарных фраз, годных для романов девятнадцатого века, но удержаться оказалось невозможно. Так уж повелось, что при слове «наследство» всякий вспоминает всё, прочитанное им в романах Коллинза или Диккенса и подобных им авторов. Воображение его, словно повинуясь условному рефлексу, начинает рисовать златые горы, томящиеся на чердаках и в подвалах старинных особняков, тенистые аллеи парков за высокой изгородью и пыльные пачки ветхих векселей, переходящих из поколения в поколение. Я вынужден был разочаровывать своих редких слушателей, если, при случае, разговор заходил на эту тему: говорил о том, что в их представлении никоим образом не сочеталось со столь значимым, почти мистическим словом. Золотые горы рассыпались в мелкую пыль, подрывая фундамент вековых поместий, сотканных из туманов фантазий. Собравшиеся послушать историю, будто пришедшую из темной глубины прошлого, завороженные поначалу потоком магических фраз, на кои я старался не скупиться, не дослушав, переводили разговор на другую тему, а порой оставляли оратора наедине. Еще бы, ведь упомянув эти священные мантры, я, словно в забытьи, заговаривал о каких-то десяти тысячах рублей на сберкнижке, о нескольких десятках акций давно обанкротившихся компаний, и о крохотной квартирке на последнем этаже старого дома, уже очень давно ждущего и никак не дождущегося капитального ремонта. Я разочаровывал своих слушателей… впрочем, я и сам был разочарован. Ведь в первый момент, когда я узнал о наследстве, мне, как и им, вспомнились классики.

Письмо, полученное из нотариальной конторы, было очень кратким. Констатация факта: вам необходимо придти по вышеуказанному адресу, по делу, которое представляет для вас интерес. И, тем не менее, иного повода получить повестку от нотариуса я не мог себе представить.

В итоге, я оказался прав; жаль, что чувство неизбежной правоты напрочь заглушило все прочие. Знаете, хотя нет, конечно, не знаете…. Просто долгие годы, проведенные в одиночестве, накладывают определенный отпечаток, странный знак на лицо, заметный издали, особенно тем, кто испытывал подобные чувства – горечь, напополам смешанную с надеждою. Этакую Каинову печать.

Я рос без отца, он покинул семью, когда мне едва стукнуло три года. Мама признавалась, что они не ладили, после моего рождения особенно, и одним вечером отец просто ушел, хлопнув за собой дверью. Раз и навсегда перечеркнув утомившее его прошлое, избавившись от него, чтобы начать строить фундамент на новом месте. По слухам, доходившим до меня изредка, по тому, что я мог понимать в те годы, по прошествии короткого времени, года или двух, после разрыва, он нашел новую супругу, а потом не то ушел снова, не то был принужден смириться с ее уходом. И с тех пор я не знал о нем ничего: ни как он жил, ни где, слышал только, что отец никогда не покидал город, и мы, быть может, встречались друг с другом на улице или в транспорте, но не останавливались, чтобы перекинуться словом, ибо оказывались обречены на неузнавание.

Отец покинул нас, оборвав все нити. Несколько лет спустя, когда первые воспоминания уже смогли отложиться в слабой еще памяти ребенка, я запомнил, как к маме приходила на огонек соседка снизу, и они, закрывшись на кухне, долго, порой часа два-три говорили о том, о сем. Иногда проскальзывало имя отца, и тогда я, стоявший под дверью, чтобы не пропустить словечка, приникал к дверной щели, напряженно вслушивался в разговор. Но почти ничего мне не удавалось выведать, кроме тусклых, пожухших фраз: «живет вроде ничего… я его встречала намедни… усталый он какой-то… нет, вроде один… и все хлопочет»…. Тогда я не понимал значения долетавших до меня этих пожелтевших обрывков, понадобились годы одиночества, чтобы постигнуть их смысл. Долгие, долгие годы….

Мама ушла, едва мне минуло шестнадцать лет. Я закончил школу и пытался поступить в университет, неудачно. Она тоже очень устала, время очень быстро состарило ее, будто каждый год она проживала как пять. Последнее время мама часто и подолгу болела и почти не выходила из дому, лишь изредка спускалась в магазин за покупками к ужину. Все остальные заботы по дому легли на меня.

Она ушла мокрой промозглой осенью, в конце сентября, сидя у окна и ожидая моего возвращения с работы. Я удачно устроился на своем первом месте, и в тот день должен был продвинутся по службе, должно быть, увидев из окна мое лицо, она поняла, что беспокоиться ей больше незачем. Когда я вошел в кухню, улыбка еще блуждала на ее побелевших губах….

На следующий год я все же поступил в университет, на вечернее отделение, окончил его. Устроился по распределению факультета, а затем еще дважды менял место работы. Нет, так и не женился – не смог, не сумел… или Каинова печать на лице не позволила мне сделать этого?

Не знаю. Возможно, я просто слишком привык к себе, такому, какой есть, каким стал, чтобы делить свою жизнь еще с кем-то. Привык обходиться малым, тем, что имею, и не ждать большего. Это оказалось не так уж тяжело. Куда тяжелее не вспоминать и стараться не надеяться. И лишь от снов оказалось невозможно укрыться. Они и сейчас еще, после стольких лет, порой тревожат меня. Тревожат несбыточными детскими ожиданиями.

Мне всегда думалось, что отец обязан вспомнить обо мне. Казалось, его непременно должна поджидать удача, что фортуна всякий раз улыбается ему, и он, исполненный этой обнадеживающей улыбкой, найдет время и отыщет меня в городе. Тем более, что это так просто: выкроить лишний час и вернуться в квартиру, когда-то покинутую им. За прошедшее время мы не сменили адреса.

Я надеялся на его успех, на его удачливость и везение, более всего потому, что не знал его вовсе. Мама в моем присутствии старалась не упоминать о нем, и негласное это табу распространялось на любой мой вопрос, так или иначе касающийся прошлой жизни; а более расспрашивать об отце мне не у кого было. И оттого, что не знал своего родителя, я мечтал, надеясь когда-нибудь присоединиться к нему, разделив его удачи и радости. Сердце екало и заходилось мучительно сладкой болью, когда я думал об этом, лежа вечерами в своей детской кровати. Ведь тогда я уверен был, что именно затем отец и покинул нас, чтобы, преуспев во всем, вернуться и изменить окружающий нас мир раз и навсегда.

Годы шли своей чередой, незаметные, но неумолимые, старательно выветривая, истончая и заметая детские надежды. И сердце уже не екало, и привычные мечтания приобрели серый налет повседневности. Последний раз затрепетало в тот день, когда прибыл к нотариусу – отметив день памяти похороненным надеждам, о которых и вспомнил-то смутно. Но, екнув, успокоилось тотчас, а когда я ознакомился с завещанием, и вовсе замерло. И уже не мешало пройти весь путь формальностей, необходимых для получения наследства.

Перечитывая лист бумаги, содержавший в себе мои несбывшиеся мечтания, я вновь и вновь задавался вопросом: почему, откуда во мне выросло и созрело непоколебимое убеждение в безусловной удачливости отца, в неизменных успехах всех его начинаний, в предприимчивости, да еще очень во многом. Во всем том, чего не имели ни я, ни моя мама. Может, ответ лежит в этом?

Не то, чтобы я был неудачником, нет. Дело скорее в другом, в отсутствии всякой веры в удачу, слишком часто отворачивающейся от нас и будто в насмешку изменявшей с другими. Наша с мамой жизнь всегда текла ровным ленивым потоком, медленные дни, похожие один на другой как стершиеся монеты, проходили чередой, месяцы неторопливо складывались в годы, и лишь редкие вехи – неожиданные покупки, «непоправимые» потери, вроде разбитых чашек, да болезни – отмечали долгий, но совершенно незаметный путь. Это поначалу я рвался, пытаясь доказать и себе и всем остальным, что путь, данный свыше, не нужен мне, что я с легкостью избегну его затягивающего влияния. Я старался хорошо учиться, один год окончил со всеми пятерками… кроме тройки по физкультуре – в этой дисциплине я всегда был слаб. Я участвовал во всевозможных конкурсах, программах и концертах, но был замечен лишь раз, когда занял третье место и получил безделушку в подарок. Оставшись один, я попытался в последний раз переломить судьбу, ответив ей на непоступление в университет получением должности секретаря в одной перспективной конторе, занимавшейся недвижимостью, и быстрым продвижением по службе в ней. Пока судьба не отомстила в своей византийской манере – мое преуспевающее, респектабельное предприятие в одночасье обанкротилось, просто перестав существовать.

На все попытки было заранее заготовлено противодействие, неудивительно, что со временем я оставил надежду свернуть с предначертанного пути, и осмеливался лишь мечтать о том, кто, избегнув его тлетворного влияния, захочет вернуться, чтобы спасти и меня. Иного пути я уже не видел.

И я заранее прощал отца, надеясь на его успехи, более того, я вменял ему это в обязанность. Теперь, как можно было с легкостью убедиться, успехи эти оказались столь же невесомы, как лист бумаги, дарующий мне осколки былых надежд и мечтаний.

Впрочем, они, осколки эти, вспыхнули еще раз, в тот миг, когда я, пытаясь совладать с непослушным замком чужой пока еще квартиры, повернул ключ и приоткрыл тяжелую металлическую дверь. То, что оказалось за ней, могло сравниться со слабым отражением детских мечтаний. И я, едва увидев открывшееся мне, сразу вспомнил о них, вспомнил, даже не осознав поначалу этого.

Квартира не производила гнетущего ощущения покинутости, только запах застоявшегося воздуха, да зашторенные в разгар солнечного дня окна наводили на мысль об отсутствующем хозяине. А он и в самом деле, отсутствовал, – причина смерти не была естественной: отца сбила какая-то легковая машина, когда он возвращался домой.

Случайность, нелепая, бессмысленная – мне же она не показалась таковой. О причинах говорить бесполезно, странное осознание некой справедливости этой «случайности» буквально преследовало меня. Случайности, просто обязанной произойти с человеком, сумевшим вырваться из медленного мутного потока, и хоть ненадолго, но почувствовавшим себя свободным от его тихих омутов. И, как следствие этого, способным с полным правом опасаться того, о чем ни я, ни мама не знали или не вспоминали никогда, опасностей иного характера и уровня. Редких, случайных опасностей, которые мы видели лишь на экране телевизора в сводках новостей.

Сама обстановка его квартиры говорила многое. Была в ней какая-то естественная простота и гармония: минимум мебели, на стенах – настоящие картины, пускай и купленные у безвестных художников, светлые, воздушные обои и полупрозрачные занавеси салатовых цветов. Узорные китайские ковры в тон дубовому паркету, крепкому, не вытершемуся и поныне. Немного книг на полках и статуэтки, разделяющие собрания сочинений. Видеокассеты и аудиодиски с классикой. Из бытовой техники – все, только самое необходимое, без чего в нынешнем мире трудно обойтись, все, что сильно облегчает жизнь одинокому мужчине. Простота во всем; я бродил по комнате, выходил в кухню и возвращался обратно не один раз, разглядывая новообретенное имущество, удивляясь аскетизму, столь несвойственному нашей захламленной прошлым квартире. И чувствовал – как-то неожиданно, преждевременно, что ли, – как легко будет войти в эти комнаты, и, главное, сколь легко выйти из моих прежних апартаментов, прихватив лишь самое необходимое, выйти с тем, чтобы никогда не вернуться назад.

Это удивительное открытие взволновало и, одновременно, успокоило меня. Прежде, до появления в квартире, я безуспешно решал вопрос, как поступить с ней: попытаться продать через агентство или по объявлению, а может, сдать в аренду какому-нибудь заезжему провинциалу, не знающему еще особенностей нашего города; теперь же, вопрос был разом решен.

Я оставался здесь.

Путь до работы немного удлинялся: автобус другого маршрута подвозил меня к дверям конторы за сорок минут, вместо получаса. В тихие дни, когда ветер дул с реки, промозглая сырость заползала в закрытые окна, пятнами оседая на обоях подле запотевающих стекол. О мусоропроводе в этом доме и не мечтали. Но все это не интересовало меня, именно здесь и нигде более, я ощутил себя вернувшимся домой.

Странно, но переезд не затратил тех усилий, которые я ожидал поначалу – я действительно ограничился лишь самым необходимым; как человек, отправляющийся в дальнее странствие, старался не обременять себя грузом, и за оба выходные справился с задачей. И теперь, подобно выбравшему на свой остров Робинзону, принялся обживать его.

Нет, я ничего не изменил в обстановке, вещи, перевезенные мной, не заняли много места, к тому же, я постарался сделать их присутствие незаметным. Лишь внимательный взгляд заметил бы происшедшие перемены, лишь мой взгляд – ведь гостей у меня не предвиделось.

Впрочем, в первые недели я и сам чувствовал себя гостем, пусть желанным, но все-таки гостем. И, чтобы избавиться поскорее от не слишком приятных ощущений, принялся разбирать оставшиеся от отца бумаги.

Я уже поминал, что постоянно чувствовал необходимость поближе познакомиться с ним, и вот сама судьба давала мне – пускай, столь печальным способом, – давно желаемую возможность. Сразу после переезда, когда все текущие дела были переделаны, и появилось немного свободного времени, я немедленно приступил к поиску весточек, которые могли остаться от отца.

То немногое, что мне стало известно после прочтения завещания, – а это, в свою очередь, намного превосходило все, что я знал об отце до тех пор, ныне стремительно пополнялось новыми подробностями. Порой, я понуждал остановиться, дабы перевести дух и не слишком спешить со скоропалительными выводами.

Мне с самого начала было известно, что отец, вскоре после торопливого ухода от нас, вновь женился. И я, разбирая пожелтевшие бумаги и старые газетные вырезки, большею частью объявления купли-продажи, которые находил запрятанными то в одном месте, то в другом, надеялся отыскать среди открывавшегося множества хотя бы одну фотографию его супруги, хотя бы один семейный снимок. Раз стены и полки квартиры не украшала ни одна фотокарточка, я предположил, что отец мой из сентиментальных соображений убрал все поглубже в ящики и доставал изредка, в минуты душевного неспокойства. Или старался не доставать вовсе, я помнил, что после шести лет замужества его супруга как-то неожиданно покинула отца. Хотя, почему, неожиданно? – ведь мне не была известна история их взаимоотношений, да и разве не сам отец в прежнее время….

Мои розыски не дали никаких результатов. Все найденные снимки, были очень старые, самые поздние – десятилетней давности, сделанные, по большей части, во время застолий и празднеств. Отца я не узнавал на них, мое сердце, вопреки ожиданию, молчало. Лишь сопоставив фото с карточкой, вклеенной в паспорт, я смог найти его среди других, незнакомых мне, лиц, вычленить из круга друзей и знакомых и лишь таким образом признать. Среди часто повторяющихся лиц были и женские, но ни одна из представительниц прекрасного пола не составляла на них компании отцу. Значительно позже, я выяснил, что вместе их связывал общий круг знакомств, знакомые служили неким передаточным звеном, позволявшим при встрече перебрасываться дежурными фразами о здоровье и близких в течение нескольких минут.

Ее: жены, невесты – на снимках не было. Сознательно? – я не мог ответить на этот вопрос до тех пор, пока случайно не наткнулся на дневник, – по крайней мере, так следовало называть старую тетрадку формата А4 в девяносто шесть листов, заполненную летящим почерком, до сладкой жути напоминавшим мой собственный. Первые записи были сделаны давно и велись нерегулярно, редкие даты, коими озаглавливались новые заметки, отстояли по времени иной раз на полгода и больше. Видно, отец, как и я сам, не был приспособлен к регулярному излиянию мыслей на бумагу, он доверял ей лишь в минуты крайней необходимости, когда иного способа выразить себя не находил. В свое время, я сам неоднократно начинал и бросал писать дневники, в этом плане отец оказался настойчивей меня. Возможно, в том помогла обретенная им свобода, ведь записи начались по прошествии двух лет с момента его ухода.

Последние листы в тетради, заполненные разными ручками, не были датированы вовсе, кроме самой последней записи, но уже по тому, как изменился почерк отца, превратившись из твердого, угловатого, резкого, в слабый, по-старчески плавный и хромающий, видно было, что на заполнение тетради ушли не года – десятилетия. И отец, я только сейчас подумал об этом, – надо же, только сейчас, – успел превратиться из молодого человека в… – я взглянул на крайнюю дату, – сколько же ему было лет? – да, почти в пенсионера. До выхода на заслуженный отдых ему оставалось два года.

Я впервые подумал о нем, как о пожилом. Эта мысль буквально потрясла меня. Я отложил дневник в сторону и долго сидел, глядя перед собой на настенный ковер, изображающий шишкинских медведей, но не замечал его.

В тот день мне был странный посетитель. Вернее, посетительница, соседка из квартиры напротив. Должно быть, она заметила, что опустевшая квартира вновь стала обитаемой и решила поинтересоваться, что да как. О моем существовании она, конечно, не слышала. Но и не удивилась, видно, за долгую жизнь, а было ей за шестьдесят, приучила себя ко всякому, вот и мои откровения приняла, как должное.

Она не представилась и сама не спросила моего имени. Поинтересовалась лишь, как мне здесь живется и, поскольку постольку разговор зашел об отце, сразу всплыла и авария.

– Павел Андреевич человеком был осторожным и рассудительным, – говорила она, пальцами автоматически разглаживая выцветший халат на коленях. – Я узнала, так поверить не могла. Все это на него совсем не похоже, совсем. Да и потом, – продолжила она, понизив голос, – что ему понадобилось на той стороне улицы, вот это я в толк не возьму. Я ведь и виделась с ним на выходе из квартиры, сама ведро выносила, а тут Павел Андреевич как раз пройтись собрался. Он мне так и сказал: до магазина и обратно, а вон он, магазин, в соседнем доме, до улицы ему в противоположную сторону идти надо было. А Павел Андреевич всегда в этом магазине отоваривался, да еще в одно и тоже время, как по часам. Все продавщицы это знали, еще шутили, помнится, по этому поводу. Очень, дескать, упорядоченную жизнь ведете.

Услышав эти слова, я невольно вздрогнул.

– А тут ведь как нарочно случилось, – продолжала соседка. – И пошел он часа на два позже обычного. И будто бес его какой толкнул в другую сторону пойти. Так получилось, что я, – на мгновение она замялась, – что мне необходимо было пойти тоже к остановке…. Ну и увидела.

Она содрогнулась всем телом и пробормотала чуть слышно: «ужасно, ужасно». Помолчала, но не в силах остановиться, заговорила вновь:

– Все, кто в этот момент на остановке стоял, все потом в один голос говорила: стоял человек на переходе, ждал просвета в потоке машин. Задумался вроде или не решался перебежать, хотя не так уж и часто автомобили шли. Да ведь темно еще было, одни фары и видны. Потом спохватился внезапно и побежал. Побежал, понимаете… и как нарочно….

Посидев еще недолго и отказавшись от чая, соседка засобиралась. Напомнила еще раз, если что не так, чтоб непременно обращался к ней. И ушла.

Оставшись с дневником наедине, я долго не мог решиться открыть его и начать чтение. Сидел и ждал, не то знака, не то мгновения. Но не дождался ни того, ни другого.

Телефонный звонок, странно, кто это мог воспользоваться новым номером. До этого дня я просто изредка стирал пыль со своего аппарата.

После недолгого перерыва последовал еще один звонок, и снова ошибка. Точно предупреждение. Я занялся другими делами, так и не раскрыв в тот вечер дневник отца. Долго смотрел телевизор, переключая каналы, пока очи не насытились зрением, и лишь после этого, с головой, отяжелевшей от пустых, смутных размышлений ушедшего дня, отправился спать. Мысли еще долго шевелились тревожно в черепной коробке, я выпил снотворного, чтобы успокоить их, подобно тому как, покрывая клетку непрозрачной материей, успокаивают расшумевшихся птиц.

Следующий день был выходным, субботой, весь его, за вычетом обязательной для холостяка прогулки в магазин, я мог посвятить дневнику отца. Позавтракав и переделав тысячу дел, которые мог бы отложить на неопределенное время или попросту забросить, я внезапно понял, что отчего-то боюсь читать его. Странное чувство охватывало меня, едва я вспоминал о дневнике, и заставляло перетряхивать зимнюю одежду, натирать и пылесосить полы, смазывать скрипучие петли в ванной….

Когда я прочел первое предложение дневника, шел третий час дня. Небо нахмурилось, в комнате неожиданно помрачнело так, что мне пришлось зажечь лампу. Поднялся ветер, забросавший в стекла крупные снежные хлопья.

«Странные ощущения преследуют меня, – писал отец, в тот день, когда мне исполнилось три с половиной года. – Их трудно передать словами, чувства не подвластны рассудку, сколько бы ни утверждали философы обратное, и рассудок, как следствие, почти не в состоянии ни описать их, ни, тем более, объяснить. Можно лишь попробовать; скорее всего, именно поэтому я и открыл, как когда-то в школьные времена, тетрадь, и рассказываю ему, единственному верному моему собеседнику, все то, что тревожит и волнует меня.

«Все это началось сравнительно недавно; не ошибусь, если одной из причин их появления назову осень, которую никогда не любил и не полюблю, осень и вечную ее слякоть, дожди, промозглые утренники, встречающие рассвет, и туманные вечера, приходящие вслед за заходом солнца. Да и солнце, кто и когда видел его за плотной пеленой облаков, разве что счастливцы, которым удавалось подняться выше них.

«Этого мне почти не удавалось за все проведенное вне прежних стен время. Я надеюсь, что у меня все еще впереди, надеюсь, как и несколько лет назад, и что первый шаг, хотя он и сделан так давно, не оказался последним, надеюсь на это с каким-то мальчишеским упрямством, ведь пока поводов к тому нет. В самом деле, я то чего-то выжидаю, разбрасываясь возможностями и временем со щедростью нищего, то, поглядывая на часы, составляю планы и подробно, до минут прорабатываю их – для чего, собственно? чтобы, забыв о них, перейти к другим или предаться апатии? Единственное, на что я решился за прошедшее время, – ушел с прежнего места работы, видимо, на волне новых чувств и ощущений, и устроился, довольно удачно, на новое, как говорится «с перспективами». Думал, что это будет стартовой площадкой для быстрого продвижения, пока не остыли мои чувства. Что ж, за прошедшие месяцы они успели остыть.

«От всего, обретенного с уходом, за эти месяцы осталось только… не знаю, осталось ли что. На место прежней эйфории первых недель свободы, пришло ощущение внутренней пустоты. Не знаю, как жить с ним. В этом не помогли и не помогут и десятки исписанных страниц дневника – вроде бы верного средства сделать правильный выбор. Но вижу, что покрыв их сотнями слов (читая рукопись отца, я заметил, что несколько первых страниц в ней отсутствовали) я ни шаг не приблизился к разрешению.

«Или он и вправду один, этот выход, и я знаю его и лишь бесполезно трачу время, играя с самим собой в психологические изыскания? Такой простой выход, очень простой.

«Вернуться…».

Рукопись снова обрывалась, листы были вырваны и здесь. Возможно, мой отец, написав их, что-то решил, а потом…

Он так и не вернулся, напомнил я себе, прежде, чем продолжить чтение. Все же, в его годы… Я взглянул на дату, проставленную в углу. Я, читающий его дневник ныне, был старше его, пишущего эти строки, на двадцать месяцев. Так странно, так необычно было сознавать это.

О чем я сам мечтал два года назад? Я не отвечу на вопрос, я запретил себе отвечать на него. Ответив, вспомнив, я окажусь или сторонником или противником своего отца; мне же нельзя ничего решать до тех пор, пока я не закончу чтение дневника, пока не спрошу у соседки – как, интересно, ее зовут? – пока не пойму, кем он был, прежний жилец сорок третьей квартиры.

Я продолжил чтение. Новый день, новое время – начало зимы. И новая ручка новым цветом выводит буквы знакомого почерка.

Я прочел всего две страницы и остановился. Слишком банальна, слишком проста, показалась мне причина, заставившая отца пересмотреть наметившиеся планы. Причина, будто нарочно списанная со страниц «дамских романов».

Отцу встретилась девушка…. Так сложно представить и так просто описать. Она заставила его во мгновение забыть обо всем предыдущем и начать строительство будущего заново и по иному сценарию. Кажется, этому обстоятельству, открывшимся новым возможностям, он был счастлив до безумия. Как школьник, влюбился отец в эту девушку и находил удовольствие в описании этого факта; он даже гордился им. А еще тем, что «подобные чувства человек переживает только один раз, и вот только сейчас он наступил для меня». Цитата из дневника.

А мне оставалось лишь безмолвно вопрошать у распахнутых страниц, какие чувства послужили причиной моего появления на свет? Или они тоже были «неизбывными и поразительными» – новая цитата – и тоже переживались один лишь раз?

Я не мог найти ответ; еще одна трещина пролегла меж мной и отцом, да и как быть иначе. Беспристрастный анализ, на который я, по глупости своей, надеялся, отстранившись, пытаясь понять мотивы поведения отца, оказался немыслим. В свои тридцать я все еще не влюблялся, не терял головы, не ухаживал, не признавался в своих истинных или мнимых чувствах. Их не было: ни чувств, ни желаний… а все мои отношения с прекрасным полом носили в лучшем случае, дружеский характер, сводящийся к обмену приятными услугами. Возможно, как я понимаю сейчас, наши отношения просто вязли в никчемных любезностях и условностях, и потому гасли и вырождались со временем самым естественным образом; возможно, они казались скучными и натужными моим спутницам, и те старались сами расторгнуть их, раз не в меру галантный, но вместе с тем такой робкий и нерешительный кавалер не стремится к их развитию или делает это слишком медленно, с постоянными опозданиями. Я понимал их – избранная тактика поведения утомляла и меня самого.

Но была и еще одна причина – мое чисто женское воспитание. Из-за него я с детства искал себе подруг более, нежели друзей, и так получалось, что в девичьей компании всегда слишком сходил за «своего», чтобы сверстницам моим можно было воспринимать всерьез мои попытки ухаживания, цветы и подарки, и нежные слова. Слишком свой – это почти никогда муж, скорее, хороший знакомый, с которым приятно провести время и которого несложно будет снова забыть до следующего неприятного часа или нового периода скуки. Я слишком часто был советчиком и утешителем, чтобы играть иную, более естественную для мужчины, роль.

Хотя бы ту, которую исполнял по жизни мой отец; я не знал ее, и потому не понимал, стоит ли завидовать ей. Как не понимал и многого, написанного отцом в дневнике, и оттого чувствовал себя подглядывающим сквозь мутное стекло за чужой комнатой и видящей лишь размытые образы и тени.

Девушку звали Лидия, она жила где-то неподалеку – отец не уточнил адреса, – и была года на три моложе его. Описание Лидии в дневнике не дало мне возможности составить точный ее портрет, за отсутствием фотографических снимков, сознательно убранных из квартиры. Создавая мысленный ее образ, мне приходилось полагаться на пышные метафоры и эффектные гиперболы, вовсю расточаемые отцом в адрес возлюбленной.

По всей видимости, Лидия была высока ростом, стройна, пожалуй, худощава, обладала пышной копной крашеных волос цвета блонда и бронзовой кожей от природы. Умна, начитана, за словом в карман не лезла, отец даже отметил в дневнике несколько фраз, произнесенных ею в разговоре. К этому следует добавить легкий характер, необыкновенную живость и изобретательность, а так же неутомимость во время физической близости, – качество, восхитившее моего отца особенно. Дневник, заполняемый в то время ежедневно, пестрел подобными замечаниями, едва не с первого дня их знакомства; я могу предположить, что близки они стали уже на второй-третий день.

Все свои дни отец старался проводить с Лидией, иной раз в ущерб работе. Она неохотно отпускала его от себя, видимо, желая занять его мысли и время максимально полно. Примерно через неделю после знакомства, Лидия уже окончательно переселилась к нему домой: это был незабываемый для него день. Мне пришлось перелистнуть, досадуя, две или даже три страницы, наполненные эротическими откровениями. Я же все ждал иного действия, которое просто обязано было последовать за переездом Лидии. Я искал его на страницах и нашел, почти между строк. Двумя неделями позже отец обмолвился о том, что получил «строгача» на работе за частые опоздания и прогулы. Он не придал выговору особого значения, отметив его как незаслуженное недовольство начальства.

Я отвлекся от чтения вновь: надо было готовить обед, о котором я совсем позабыл, а заодно вынести мусор. Возвращаясь с пустым ведром, у самого подъезда, встретил соседку, так же откуда-то возвращавшуюся; не воспользоваться ситуацией и не задать ей еще несколько, мучивших меня вопросов, было невозможным.

В ответ женщина обрадовано закивала, точно ожидая подобного.

– Да, Павел Андреевич давно здесь жил, – и обратив внимание на выражение моего лица, уточнила, – почти двадцать лет. – От меня не укрылось то, что она ни разу не сказала «ваш отец», говоря о своем бывшем соседе. – Вселился он как-то незаметно, почти как вы. Знаете, до него в вашей квартире свекровь моя жила, Катерина Семеновна, царствие ей небесное, так я узнала, что опустевшая после ее смерти квартирка вновь ожила, лишь когда увидела, как Павел Андреевич вещи вносит. А перед этим, почитай, десяток дней без малого прошел.

– Что же он, без всего приехал?

– Почти так. Мебели раз два и обчелся, все сумки да мешки. И при том, я бы не сказала, что он бедным человеком был, напротив. Да вы сами, должно быть, это знали, уж вам-то он… – и осеклась. Я не стал ее разочаровывать, кивнув в ответ.

– Вот видите, – продолжала она. – Что я и говорю. Он, видать, где-то высоко работал и при той власти, и при нонешней. И на совесть работал, скажу я вам: уходил-то он около семи утра, а возвращался никак не раньше восьми вечера. Субботу отдыхал, а в воскресенье хозяйничал.

– Не знаете, где работал?

– Я не спрашивала, а он сам не рассказывал. Получал прилично, я говорила уже: шутка ли, за полгода в квартире всю обстановку переменил, и видели, на какую. А у свекрови моей мебелишка была грязь грязью, прости господи. Ей, как молодой партийке при установлении Советской власти от наркомата какие-то последки царских времен достались. От прежних хозяев, словом. Так с тех пор у нее в квартире ничего и не менялось. А Павел Андреевич все на помойке пожег. После все коробки фирменные, огромадные из-под новых приобретений на улицу выносил, пока я не попросила мне отдавать, для парника на балконе.

– Он один жил?

– Да, – резко кивнув, ответила она. – Всегда один. Никого к себе не водил, точно, как в общежитии. Уж не знаю даже, были ли у него знакомства какие на стороне. Только я никого не видела. И еще говорила ему по этому поводу, мол, все один живете, Павел Андреевич, никак вы никого себе не найдете. А он не любил этих тем, похоже на то, что в молодые годы здорово обжегся. И всегда, как я ни заговорю о хозяйке в доме, непременно он на что другое разговор-то наш переводил, а то и вовсе к себе уйти спешил, будто не по себе ему становилось. Я буквально чувствовала, как от этого у него внутри будто щелкало что – тотчас менялся.

– Значит, никого.

Отец, когда переехал в эту квартиру, был почти на десять лет старше меня нышешнего. Но эти долгие годы разницы в возрасте не разделяли, а, как мне казалось, сближали нас.

Соседка кивнула, подтвердив.

– Никого. Что за душой у него лежало, не скажу, не знаю, но тяжелое что-то. Видный мужчина был, ну, не то, чтобы красавец, а вот сила в нем была какая-то: глянет он на тебя, – и чувствуешь эту силу. Я, скажем, как с ним случаем встречалась взглядами – так всегда первой и отводила, не могла выдержать. А и не скажешь, внешне он совсем не такой был. Да я говорила вам: тихий, скромный, спокойный, слова лишнего не скажет. Все больше «здрасьте» и «до свидания», частенько вот так общение наше и заканчивалось.

Последние слова она произнесла тихо, несколько смешавшись, словно не решаясь договаривать до конца. Я попрощался и вернулся к себе. Не совсем к себе – к дневнику. Пока готовился суп из пакетика, я быстро продвигался вперед, большей частью оттого, что читал мелко исписанные страницы по диагонали – слишком уж они походили одна на другую. Знакомые слова, ситуации, соответствующие им мысли и наблюдения. Отец, должно быть, писал, не замечая очевидных повторов, писал каждый день, а иной раз – и по два раза: утром и вечером, – когда у него оказывалась свободная минутка, и Лидия отпускала его ненадолго от себя.

Я снова оторвался от чтения, едва вспомнив о супе. Читалась рукопись легко, чем-то она все же захватила меня и не отпускала – я и не заметил, что потратил безмерно времени, рассчитывая скоротать минуты. Обыкновенно. так захватывают приключенческие романы, – впрочем, история отца отчасти и походила на подобный опус.

Кульминация его наступила как раз перед тем, как я отправился обедать. Отца уволили с работы. Только дочитав до этого места, я и смог отложить дневник в сторону, убеждая себя в справедливости случившегося. Как ни покажется странным, отец присоединялся к моему мнению. Более того, он находил в этом и приятные моменты, очевидные для влюбленного, впрочем, он умел всегда, в любой ситуации, увидеть хорошие стороны, об этом мне еще говорила мама. А уж после встречи с Лидией…. Жаль, что начальная часть дневника уничтожена, и я так и не смогу узнать своего отца до повернувшей его жизнь встречи, разве что методом экстраполяции, как следует очистив вычитанные мной сведения от влияния Лидии.

Которое, с каждым днем усиливаясь, становилось все значительнее, все очевиднее.

Кажется, отец и сам стал замечать его. Далеко не сразу, конечно, лишь мимоходом он обратил внимание одно странное свойство своей возлюбленной, – я не исключаю, что Лидия не всегда сама сознавала силу своих воздействий, – и описал в свойственной ему немного поэтической манере. Отец упомянул о глазах своей возлюбленной «желтых, как у большой кошки и пронзительных как у самого близорукого человека», взгляд которых проходил как бы сквозь собеседника, обращаясь непосредственно к его внутреннему я, минуя все внешние оболочки.

Но это был лишь первый звоночек. Прочитав о пронзительном взгляде Лидии, в следующем абзаце я наткнулся на нелестную характеристику начальника, подписавшего приказ об увольнении отца, и с некоторым удивлением убедившись, что отец не пал духом, а, напротив, вознесся им, пошел обедать.

Ближе к вечеру позвонила Валентина и пригласила к себе. Валя моя сослуживица, сокурсница, девушка, нет, все же женщина, которую я знаю долго и хорошо, и которая также долго и хорошо знает меня. Несмотря на общее место работы, встречаемся мы чаще в домашней обстановке, – обычно у нее. Валя работает в секретариате, и режим ее работы сильно отличается от моего. Впрочем, я иногда все же захожу к ней, по делу и, одновременно, как бы, в гости. Или она вызывает меня. Сегодня – из дома.

Дорога заняла полчаса, немного дольше, чем обычно. Валя скучала, оставшись одна – муж уехал в очередную командировку и обещал вернуться не скоро, вот она, решив развеяться, вспомнила обо мне. Я не был первым среди тех, кого Валя хотела бы видеть в этот вечер; она с этого и начала телефонный разговор, обрадовано вздохнув: хоть ты оказался дома. Слушай, сегодня ты ничем не занят, а то…. Я согласился, я почти всегда соглашаюсь развеять ее скуку, и поспешил собраться в дорогу.

Валя напоила меня чаем и долго расспрашивала о житье-бытье на новом месте: она любила спрашивать одно и тоже по нескольку раз, словно задавая одни и те же вопросы, надеялась тайно услышать что-то новое в привычных ответах. Я пообещал – в который уж раз – показать свою новую квартиру, прекрасно зная, что в гости она едва ли соберется – не ее это занятие. Потом позвонила Лера, ее приятельница, и отвлекла хозяйку на добрых полчаса разговорами о своих проблемах. Так получилось, я сидел рядом с телефоном и поневоле вслушиваясь в их беседу, с неожиданностью, ставшей едва ли не привычной в последние дни, вспомнил об отце. Приглашение его Валентиной в отсутствие мужа было бы вызвано совсем иными посылами и содержала бы прямо противоположный смысл. Мне интересно все же, что бы он делал, окажись в моем обличье дома у Вали. Валентина при мне ведет себя весьма вольно, если будет уместно употребить это слово: она не переодевается к моему приходу, встречая, как есть, в коротком китайском халатике или домашнем плиссированном платье, не доходящим до колен; всякий раз, когда она садится на высокий вертящийся стул у плиты – так ей удобнее и готовить и разговаривать – мне частенько приходится видеть ее белоснежное белье. Впрочем, Валя не замечает этого, скорее, я отмечаю эту случайную вольность про себя, как деталь привычного интерьера. Это как бы та условность, которая и сближает и разделяет нас, сводя наши отношения в определенное, раз навсегда обговоренное и установленное русло. И у меня никогда – как ни странно это звучит – не возникает желания что-то изменить… когда в очередной раз Валя поворачивается ко мне, и я успеваю заметить волнующую картину обнаженных сверх меры бедер.

Отец бы не понял меня. Будь он на моем месте, история закончилась бы или скандалом или союзом. В интимном плане Валю я не знаю совсем и не могу представить ее реакции на нескромное предложение. К сожалению, я до сих пор крайне плохо женщин с этой стороны, потому, исходя из чужого опыта услышанных сплетен и прочитанных романов, могу предположить самое пикантное развитие ситуации. Впрочем, если бы нескромное предложение сделал я, боюсь, она не поняла бы меня… посмеялась, как над неудачной шуткой и перевела разговор на более привычную тему.

А так… я не знаю, есть ли у нее любовник или любовники, довольна ли она супружеством, и почему, несмотря на семилетнюю историю их брака, они до сих пор не обзавелись детьми. Эти темы Валя благонамеренно избегает обсуждать в моем присутствии, переводя разговор на что-то иное, менее щекотливое и более мне привычное, умышленно, дабы не потревожить мое незамутненное представление о любви и семье. А о том, что у меня не было и нет девушки, Вале прекрасно известно. Известно это и другим. И так же, как и она, мои приятели и приятельницы оберегают меня от общения на скользкие темы. Внутренне смеясь или по-своему жалея? – я не знаю.

Сегодня на Вале было черное белье, которое она демонстрировала с обыденной непосредственностью, стремительно повертываясь на стуле влево, вправо и плетя бесконечную беседу с невидимой мне собеседницей. Полы халатика распахнулись, Валя не сразу вспомнила об этом… и обо мне. И вспомнив, немедленно сомкнула колени.

Домой я вернулся около десяти, оставшись поужинать. Надо отдать должное Валиной кулинарии… или это я так привык к пакетикам и полуфабрикатам, что всякое домашнее блюдо кажется мне небесной стряпней?

Отец бы остался с ней до утра, это очевидно. Проснувшись поздним утром – спешить некуда, впереди целое воскресенье – они бы продолжили чудный вечер, симпатичным им обоим днем.

Эта мысль, раз возникнув, уже не давала мне покоя, и я жалел, что не ушел пораньше, до того, как она посетила меня. Тем более, будто в отместку за что-то прошлое или настоящее, мы ужинали при свечах. Я, кажется, показался ей смешным, когда предложил распить бутылку шампанского, Валя рассмеялась, но не отказала мне. Позже мы смотрели какой-то занудную мелодраму, переходящую в трагедию, на видео, после которого мое время подошло к концу.

Перед сном пришлось выпить таблетку феназепама. Без нее было трудно заснуть: воспоминание о вечере и еще постоянные мысли об отце, беспокоили, не желая выходить из головы. Наутро, как следствие, проснулся поздно, с дурной головой и до двенадцати совершенно не знал, чем заняться.

А в двенадцать позвонил Вале и поблагодарил за вечер. Она была приятно удивлена: не то точностью моего звонка – она только-только встала, еще не умывалась даже, – не то моими словами благодарности. Уже прощаясь, я подумал, а не давала ли она, более от скуки, нежели по какой-то иной причине, мне повод; не ждала ли внезапного моего пробуждения?

Пообедав, я снова сел за дневник. И снова встретил замечание о желтых глазах Лидии, восприняв это как новый сигнал.

А отец, быть может, никак не воспринял. У Лидии были деньги: неизвестно сколько, неизвестно откуда, так что влюбленные не задумывались о завтрашнем дне. Эта синекура продолжалась месяца два – отцовы записи стали гораздо реже, видно, он и сам ощутил их однообразие. И теперь он, памятуя о том, что все семьи счастливы одинаково, свел свои заметки к механическому перечислению эротических причуд Лидии, на выдумки которых она была поистине неистощима.

А после – к моему несказанному удивлению – снова последовали вырванные страницы. Разница в датах была три месяца, и последняя запись недвусмысленно объясняла странный поступок: отец не выдержал гонки.

По всей видимости, фантазии Лидии все же исчерпали сами себя, или же новизна стала приедаться, – но неизменно тесное общение двух любовников внезапно начало давать первые сбои. Отец прежде упоминал, что выходит из дому, как крот из норы – высунет нос, и скорее обратно. Теперь он писал о долгих прогулках в одиночестве на свежем воздухе, рассказывал о них, как о чем-то новом, ему непривычном. Причина их, размолвки и ссоры, были отражены, наверное, больше на вырванных страницах: упреки – с ее стороны, ответные возражения – с его. Они мирились и ругались снова, с тем, чтобы вновь придти к обоюдному согласию и подпасть под влияние.

Кончилось тем, что Лидия просто ушла. Вернулась к себе, как писал отец; он имел возможность общаться с ней, но лишь посредством телефона. На порог моего отца Лидия не пускала.

А за этой последней размолвкой последовал калейдоскоп. Дневник отца стал читаться как мелодрама с неожиданной примесью детектива – в достаточно фривольное повествование вплелась новая линия; признаться, я ожидал чего-то подобного, но, прочтя об этом, был вынужден отложить рукопись с тем, чтобы прогнать собственные мысли на данную тему и успокоить потревоженное воображение.

Отец устроился на работу – после полугодового перерыва это оказалось сделать несложно: нашлась протекция через одного старого, к тому же влиятельного знакомого, да и работники его специальности требовались. В отделе кадров, уже при оформлении документов, он познакомился с симпатичной девчушкой, пришедшей в эту контору сразу по окончании института, такой юной, свежей, с широко раскрытыми глазами, совсем не похожими на тигровые очи его прежней пассии. Отец был нетерпелив – долгое воздержание после безудержной гонки подхлестывало его, а девушка – робка и пассивна. На следующей же день крепость пала, Оксана уступила его натиску, раз – во время работы, потом, дважды, у нее на квартире. Потом отец еще довольно долго начинал свои трудовые будни с физических упражнений в отделе кадров.

Пока снова не повстречал Лидию.

Теперь стало совершенно непонятно, кому он изменяет и с кем. Отец и сам не мог ответить, и с тайным удовольствием продолжал назначать свидания обеим. Кажется, он вошел во вкус, и подобная неразбериха привлекала его пряным запахом сокровенности, могущим открыться в один миг, путешествием меж двух непересекающихся прямых, каждая их которых манила его чем-то особенным, присущим только ей одной.

Евклидова геометрия закончилась на Лидии; закончилась неожиданно и страшно. Оксана возвращалась домой от подруги довольно поздно, время приближалось к полуночи. Засиделась, делясь девичьими секретами и, конечно, спешила. Когда она вышла из автобуса, ей оставалось перейти улицу, чтобы оказаться дома. Оксана перебегала перед близко идущим транспортом, тяжелым грузовиком, ей показалось, что она успеет. Но, увы, только показалось.

Она здорово поломалась, но, слава богу, осталась жива; позже в больнице выяснилось, что она была на третьем месяце. Ребенка, к великому сожалению, спасти не удалось, хорошо, врачи сумели вернуть здоровье девушке, вернуть хотя бы частично.

Они сделали все возможное и невозможное, но этого оказалось недостаточно. Повреждение спинного мозга наполовину парализовало Оксану, келоидные рубцы обезобразили лицо. Ее мир сократился до размеров малогабаритной квартиры, из которой не было выхода. С Оксаной теперь неотлучно жила приехавшая из пригорода сестра.

Отец не решился навестить свою любовь в ее доме, последний раз они встретились – и тяжело попрощались – в больничных стенах, при выписке. Неясные страхи не давали ему покоя. Но и к Лидии он не вернулся, ограничившись прежними редкими, раз в неделю, встречами, которые проходили у него дома… и со временем становились все чаще, чаще…

Год спустя он снова пытался бежать ее, снова по тем же причинам и, как прежде, самому себе боясь признаться в необоримой зависимости от этой женщины. И снова потерпел поражение. Еще более ужасное – нет, не неожиданное, дьявольски закономерное.

Год спустя он сделал новый выбор, и этот его выбор, Ольгу, вскорости постигла очень похожая судьба.

Они с отцом возвращались с загородной прогулки, машину вела хозяйка, отец сидел на пассажирском сиденьи. Наливался вечер, солнце уже скрывалось за горизонтом, и огни встречных машин, движущихся с востока, накатывая неожиданно из-за поворотов, на мгновение ослепляли.

Шоссе было узкое, однорядное, мокрое после недавнего короткого дождичка – я забыл помянуть, что история случались в первых числах июля, в жаркие душные дни, и ночи, не приносящие прохлады. Возможно, это хоть в какой-то мере сможет объяснить случившееся в дальнейшем.

На одном из бесчисленных поворотов Ольга слишком забрала влево. Оказавшись на встречной полосе, их новенький «жигуленок» со всего маху влетел в спешившую навстречу «Волгу», так же искавшую место посуше на пустынной в этот предвечерний час дороге. Траектории соприкоснулись, каждая из машин на полметра вошла в другую. Ольга не была пристегнута ремнем безопасности – лишнее напоминание о мерах предосторожности, – рулевое колесо смяло грудную клетку, разом остановив ее сердце. Та же участь постигла и водителя «Волги», и по той же причине. Как ни покажется странным, но мой отец был пристегнут, он писал, будто в оправдание собственной слабости, что, в отличие от Ольги, не любит больших скоростей, слабый желудок мешает воспринять ему удовольствие истинно русского человека. Он спасся, легко отделавшись, если будет позволено употребить эту фразу: сотрясением мозга и двумя сломанными ребрами.

Странно, но в той машине, в «Волге», тоже был пассажир, и он, вернее, она тоже была пристегнута. Будто знала. Точно предчувствовала….

Пассажирку «Волги» звали Лидия. Лобовой удар машин, убивший водителей, пощадил и ее; отец не рискнул утверждать с полной уверенностью, но упомянул, что ее везение оказалось куда большим, нежели его. Лидия отделалась синяками да ссадинами. Точно она все поняла и успела сгруппироваться, едва завидев вынырнувшую из-за поворота машину, враз ослепившую их огнями.

Так записано у отца в дневнике.

Отчего-то отец не решился спросить у Лидии, куда и с кем она направлялась в этот вечерний час. Или все же осмелился, но не оставил об этом памяти: перевернув страницу, я снова увидел неаккуратно, точно в спешке, вырванный лист.

Быть может, он понял эту аварию как неслучайность и высказал свое мнение о ней дневнику, а несколькими днями позже, (эта запись появилась спустя месяц после трагической аварии на шоссе) вымарал и вырвал повествующие о его потайных мыслях страницы. Неслучайно, ведь Лидия вернулась к нему, она появилась в его квартире на же следующий день по его возвращении домой из больницы. И конечно, она хотела быть в курсе всего, всех дел, чувств и мыслей своего любовника, как прежде, в те времена, когда отец боготворил ее и не делал попыток бежать чар ее желтых тигровых глаз.

Больше отец не пытался спастись от любовницы, сдавшись на ее милость. Все последующие действия лишь подтверждали мои худшие предположения. Он подал документы в ЗАГС, именно он, и по прошествии положенного месяца жениховства, вступил с Лидией в законный брак. На шесть долгих лет, как я вспомнил, прочтя дату регистрации их союза.

Теперь, по вступлении в брачный союз, отец был одного со мной возраста, я мог смотреть на него, как на равного себе, и как с равным сопоставлять себя с ним, сравнивать уже напрямую, без обычной для дневников вилки в возрасте, и пытаться понять.

Но мне не удалось этого сделать. Дневник отца прервался, как понял я несколькими минутами позже, на весь период брака, на бесконечные шесть лет.

Нет, записи, конечно, были. Отец сам написал незадолго до возвращения Лидии, что так пристрастился к дневнику, что решительно не видит себя без него, не записать что-то важное и этим пополнить свидетельские показания рукописи казалось ему вещью почти невозможной – ведь не один год он занимался его ведением, не мог отступить и теперь. Так что записи были: короткие, в несколько строк, писавшиеся регулярно каждое воскресенье. Но записи совершенно иного рода, чем прежде: примерный список намечаемых на неделю дел и список исполненного за прошедшую седмицу. И обязательный комплимент хозяйке дома – штамп, ставившийся после каждой записи и по содержанию не практически менявшийся: раз от разу я был вынужден читать его. Лишь изредка встречались фразы, относящиеся к праздникам, что прошли, не оставив иного следа, кроме сухого предложения в дневнике, и еще реже – к будням, что запомнились чем-то, но чем конкретно, отец не решался писать. Эзопов язык отца не прояснял ничего, я мучительно вглядывался с летящие бисерные строчки, порой до головной боли, но… как и прежде, они молчали.

Мне удалось узнать, что Лидия разрешила ему работать, – но неполную неделю и на новом месте, в двух шагах от дома, в конторе, которую было видно из окна. Отчего-то отец никогда не ходил пешком до нее, всегда пользовался автобусом, проезжая одну остановку.

Работал он неохотно, получал мало, сущие гроши, но это не имело ни малейшего значения для бюджета их семьи – отца по-прежнему содержала Лидия, не работавшая вовсе. Она старалась ни ему, ни себе, ни в чем не отказывать, откровенно балуя отца, так, как это делала бы мать, щедро одаривая своего сына за послушание и примерное поведение.

А отец, как с удивлением с примесью ужаса я осознал, пытался жить, без лишних вопросов и, тем паче, возможных ответов на них, пусть даже случайных, принимая все, как должное, более того, как свой крест, как плату за что-то прежнее, столь сильно растравившее душу, что никакой, самой суровой епитимьи, наложенной на самого себя, не будет мало.

Поняв это, я содрогнулся и постарался читать быстрее. Я специально отлистывал дневник вперед, ища конец одинаковым фразам, отлистывал и внутренне холодел – эти годы никак не хотели кончаться. Дежурные фразы и обязательные похвалы, не имеющие конца, невыносимо действовали на сознание, мне хотелось поскорей закончить чтение, но что-то, что было выше меня, заставляло не отвлекаться и продолжать, и я, подчиняясь этой неведомой высшей силе, был вынужден читать и читать штампованные слова, не в силах ни отложить, ни перелистнуть дневник к их окончанию. Словно хотел подсознательно, чтобы эти годы подействовали и на меня так же, как и на отца, из воскресенья в воскресенье вынужденного переписывать их. Или же он настолько смирился, что не замечал уже ничего из того, что повергало в дрожь и холод меня?

Только одна странная фраза из дневника привлекла мой взор дисгармонией с прочими клишированными записями. Коротенькая, два предложения, один абзац. «Вчера был у М., – писал отец, – и этим совершил кошмарную, непоправимую ошибку. Лишний урок мне, клянусь, больше такого не повторится».

Загадочной эта фраза оставалась еще долго – писана она была в середине этих бесконечных шести лет, скорее даже, ближе к началу их, и на протяжении последующего десятка страниц я ломал голову, ища расшифровку, но не слишком надеясь ее отыскать.

Однако, мои опасения оказались напрасными. Все встало на свои места, все получило вполне логичное, обоснованное, спокойное объяснение.

Но не раньше, чем ушла Лидия.

Тихо и просто, словно выполнив свой долг до конца или отбыв положенный срок брака. А может, получила все, хотела, и поняла, что продолжение связи уже не стоит затраченного на него времени.

Промозглым осенним днем, вернувшись с работы, отец нашел квартиру, где прожил долгие годы вместе с той, по которой сверял часы своей жизни, внезапно и безоговорочно опустевшей. Не было ни записки, ни знака. Ничего не было. Просто исчезли вещи, принадлежащие Лидии. Отсутствовала незначительная часть мебели: оттоманка, несколько стульев, жардиньерка и прикроватная тумбочка; оголили стены снятые картины салонных художников, проредили подзеркальную полку в ванной отсутствовавшие духи и лосьоны, в шкафах стало просторней и как-то голее. Стерся, выветрился за короткое время отсутствия отца даже запах ее, незаметно, но непременно наполнявший квартиру. Будто Лидии просто не стало.

Неделю он провел в томительном ожидании. В милицию не обращался, отец понимал, что помощь правоохранительных органов будет напрасной – при любом исходе их поисков. Он вообще никому не рассказал о случившемся, просто все эти семь дней ждал, привычной дорогой проезжая одну остановку до опостылевшей работы и точно так же возвращаясь обратно, ждал, поворачивая ключ в дверном замке, ждал, просыпаясь и засыпая, ждал, выходя на улицу, забегая в ближайшие магазины за продуктами…. Просто ждал, надеясь, и не веря.

И лишь по прошествии этой недели он осознал, вернее сказать, сумел убедить себя – ожидание бессмысленно. Он оставлен. Лидия не вернется.

И все же, что-то удерживало его. Сколько времени, я не знаю точно, может быть, месяца три, он все так же ходил на работу, пользуясь общественным транспортом, возвращался к вечеру и весь остаток дня и все выходные неизменно проводил в одиночестве. Жил он прежней размеренной жизнью, исключавшей все иное, что не было связано с пропавшей хозяйкой дома. Старательно писал дневник, заполняя его почти столь же по-деловому коротко, но отмечал в нем уже что-то свое, личное, никак не связанное с предстоящими или прошедшими делами. И так же как писал, размеренно и обыденно, проживал каждый последующий день, делая каждое новое завтра старым вчера. Будто не мог избавить себя от незримых стен, пропавших в одночасье когда-то, но, как и прежде, удерживающих его в прежних рамках и обязующих исполнять в неизменности установленные некогда ритуалы.

Лишь по прошествии полугода он смог заставить себя окончательно изменить прежним условным рефлексам, медленно освободиться от связующих его с прошлым привычек и заменить их на другие, те, что были ему ближе и приятней, или же те, что прямо противоречили прежним установлениям.

И все же, какой-то холодок оставался с ним еще долго. Нечто, не выражаемое ни словом, ни чувством, но оттого не менее значимое. Что-то, никак не дававшее ему прежнего покоя, вроде той затаенной фантомной боли, которую всегда боишься больше реальной, мучающей по-настоящему. И может быть, только благодаря этому затаившемуся в нем нечто, отец решился и, – вот он срок, отмеченный мной в полгода – разуверившись в прежнем стиле и слоге дневника, враз переменил его. Словно поняв, внезапно, что я, единственный возможный его читатель, все так же далек от него, как и прежде, в давно прошедшие годы, предшествующие дневниковому знакомству, будто осознав это, отец заговорил со мной совершенно по-иному. На том языке, что единственно был и остается понятным мне в течение всей недолгой, но утомительно однообразной, снулой и серой жизни.

И только тогда я по-настоящему понял его. Ведь имя этому удивительному языку – одиночество.

Да, это был единственный способ, самый верный и безотказный достучаться до своего читателя. Отец, перенесший пароксизм влюбленности и паралич брака, освободившийся от того и другого, и оставшийся, как в первые дни, недели и месяцы после ухода из нашей семьи, наедине с собой, неожиданно стал и ближе и понятнее мне. И, странное дело, даже почерк его изменился, став почти неотличимым от того, каким сам я выписываю буквы, когда —сам пока не зная, для кого или чего – пишу, в новой моей квартире, то ежедневно, то с перерывами, свой собственный дневник. Дневник в большой тетради на девяносто шести листах.

Он говорил, и я понимал его с полуслова, жадно проглатывая предложение за предложением. И порой, еще не дочитав до конца, не дойдя до середины абзаца, предчувствовал уже, какими словами кончится фраза, какие мысли завершат этот абзац – и оттого с еще большим вниманием читал все, написанное моим отцом.

Удивительное чувство охватило меня. Как объяснить его? – иначе, нежели метафорой, пожалуй, невозможно. Как если бы зеркальное мое отражение, в которое я смотрелся со всем вниманием, ища сходства, а находя лишь различия, внезапно, само по себе переменившись, протянуло руку навстречу моей руке, повернуло голову в ту же сторону, что и я, словом, вопреки всем прежним законам до мелочей став похожим на меня. И в то же время оно оставалось бы тем же, чем и было изначально, моим отражением. Двойником, но не сущностью.

Я понимал его и узнавал в своем отце себя, находил эти частицы себя во всем: в словах, делах, мыслях. Странное было это ощущение – я позабыл окончательно о давешних, лелеемых прежде, мечтах и надеждах, с какого-то времени, с какого-то момента они потеряли для меня всякую привлекательности. Я позабыл о том, что хотел видеть в этом человеке, ибо теперь его образ не имел с прежними мечтаниями ровным счетом ничего общего.

Может быть, потому, что я нашел в первой половине дневника того, на чьи умения возлагал робкие надежды, нашел и там же, в том же времени, и оставил. Перелистнул страницы, закрывая его в дальних коридорах памяти, к которым едва ли будет когда возврат, с тем, чтобы открыть иные листы. И обрести на них иного. близкого мне человека.

Отец снова сменил работу, – я так радовался этому, будто все, изложенное в дневнике, происходило и со мной. В нем, как в неплохом специалисте в своей области, все еще нуждались, и потому приняли без проволочек; и пускай его работа занимала куда больше времени и находилась гораздо дальше от дома, он не замечал ежедневных путешествий. А получив новое место работы и очень скоро продвинувшись по служебной лестнице вверх, отец сделал последний, такой необходимый для него шаг, – он переехал на новую квартиру. Туда, где живу сейчас я.

Что говорить, ему понадобилось очень много времени для полного освобождения от чар Лидии. Но наступить оно, окончательно и бесповоротно, должно было лишь после переезда на новую квартиру в старый дом – смешное сочетание, но оно так теперь в нашем с ним духе. Лишь оставив Лидию не только в прошлом времени, но и в другом месте, отец мой принялся открывать предо мной, неторопливо, постепенно, как полагается внимательному, осмотрительному рассказчику все шкафы и сундуки своего прошлого.

Я попытался немного отстраниться от нахлынувшего потока, попытался хотя бы перевести дух, немного придти в себя и приступить к чтению с новыми силами, чувствуя поддержку – столь необычную прежде – в каждой странице, с новыми ощущениями от каждой строки. Но возможности такой не было, дневник отца не дал мне времени ни на передышку, ни на сторонние сопоставления и размышления, он буквально приковал меня, оставив за пределами всех побуждений: оторваться от чтения я уже не мог. Мне осталось немного, и я лихорадочно дочитывал дневник, в котором каждая новая страница казалась мне все ближе….

То, что постепенно решался поведать мне отец, оставляло еще слишком много белых пятен, он закрывал их как мог и умел, отчасти догадками и домыслами, а отчасти, доверяя моим предположением и вовсе оставлял по-прежнему открытыми. Но всегда он делал это с той неторопливостью, которая возбуждала и зачаровывала меня, заставляя читать дальше и быстрее.

И первый же вопрос, на который он не смог дать ответ, касался финансового положения его возлюбленной. Сколь простым бы он ни казался поначалу.

Лидия была девушкой обеспеченной. Все шесть лет в браке она одна содержала их союз, доля отца оставалась минимальной – и в том определенная заслуга самой Лидии. Все эти годы отец втихую, порой, от самого себя, стремился получить ответ на беспокоивший его вопрос: где находилось, и какой суммой выражалось состояние его возлюбленной. Положение рантье, не имеющего возможности подвести баланс под своим семейным бюджетом, угнетало отца, и волей-неволей заставляло заводить вопрос о капитале. Но всякий раз, когда он делал это, столь бы тактично не подходил к вопросу и сколь бы издалека не начинал, Лидия холодно обрывала попытки, переводя разговор на что-то другое, как бы давая понять, что раз она занимается обеспечением семьи, то так будет и впредь, а если он хотя бы пытался возразить – я не говорю, настаивал, настаивать отец даже не помышлял – она резко вставала с места и уходила, оставляя его наедине с неосознанным чувством вины перед ней. Которого он боялся и которое всегда пытался немедленно загладить.

На свой страх и риск он искал самостоятельно – и так же безуспешно. Ни банковских карт или книжечек счетов, ни чеков, ни облигаций и ценных бумаг Лидия не имела. Перетряхнув не раз всю свою квартиру и, однажды, апартаменты Лидии, обшарив в них каждый уголок, отец не нашел даже намека на какие-либо вложения. Раз за разом ему попадалась лишь спрятанная под его носовые платки сумма в несколько тысяч рублей – ровно та, которую они в среднем тратили за неделю. И ничего не всплывало более. Не удалось найти ни единой зацепки.

А это весьма странное, если не сказать больше, обстоятельство, дало ему повод поразмыслить над другим, куда более значимым вопросом. Кто же такая Лидия?

И в этом случае расспросы и поиски оказались напрасны. Надо отдать ей должное, Лидия умела хранить свои тайны. И ее влюбленность в моего отца, если таковая имела место быть, никогда не являлась основанием для огласки интимных воспоминаний, переживаний, мечтаний…. Она говорила лишь о том, что хотел бы услышать от нее мой отец: о том, что касалось его, ее любви к нему, его любви к ней – ведь каждый из нас предпочтет разговор о собственной персоне, нежели поддержит беседу о ком-то ином, – а также того, что объединяло их, о семейной жизни, о мелочах быта, и прочем. И он слушал ее с удовольствием, забывая о том, что хотел спросить сам. А когда спрашивал, то не получал ответа. Лидии проще было говорить о чем угодно, нежели о себе. А после всех несчастных случаев, он уже не решался на подобные вопросы. Быть может, это послужило еще одним, дополнительным поводом для отца молчать, оттягивая откровенный разговор до самого переезда на новую-старую квартиру? Молчать, долгое время исполняя чужие – ставшие к этому времени причудливой странностью – ритуалы и обязательства, молчать, не возвращаясь к себе самому.

Да и вернулся ли он к себе? – я сильно сомневался в этом. Воздействие, оказанное на него Лидией, оказалось очень сильно, чтобы можно было противостоять ему, открыть или тайно, а отец, на первых порах, во времена своего жениховства и позже, когда не давал соприкоснуться двум Евклидовым параллелям своих любовных страстей, и не думал делать это. А после, с момента возвращения Лидии и начала их брака, стало слишком поздно и вспоминать о нем. Так что, когда я заговорил о начавшейся новой жизни отца, после исчезновения возлюбленной, мне следовало бы добавить: новой во всем.

Отец уже не помышлял вернуться к нам. Да и имело ли это смысл? – я не знаю. Ведь, с момента нашего расставания прошло столько лет. Я вырос, заканчивал среднюю школу, давно привык к утрясшемуся за годы порядку вещей, тому, что мы выстроили с мамой после его ухода; нежданное появление отца, все моментально бы изменило. Нам всем пришлось бы по мере сил перестраивать свои мирки заново, приводя их к одному, взаимосвязанному, но слепленному уже по сильно изменившейся с прежних времен мерке. Кто знает, готовы ли мы были к этому? Да и так ли, в силу открывшихся мне при чтении дневника обстоятельств, было необходимо возвращаться отцу под прежнюю кровлю?

Отец снова предвосхитил мои мысли. Несколько фраз о своей прежней семье, оставленной им когда-то в, казалось бы, незапамятные времена, появляются в его дневнике. Я взглянул на дату и горько усмехнулся: мне было тринадцать лет, вот-вот должно было стукнуть четырнадцать – самый разгар мечтаний о его возвращении, долженствующем привести нас с мамой в новую жизнь, в его жизнь, которая, как мне казалось в те далекие годы, была полна успехов, разочарований, надежд… стремительную, не стоящую на месте жизнь… впрочем, я уже довольно говорил об этом. Читая сейчас эти дневниковые строки и вспоминая свои мечтания, я невольно удивляюсь странному совпадению. Словно бы я почувствовал, что она, эта новая жизнь, все же пришла… пускай не ко мне, но пришла….

Лидия оставила отцу неплохой капитал, появившийся словно бы ниоткуда: отец нашел запечатанные банковские пачки купюр разного достоинства, когда убирал квартиру. Видимо, часть того странного, никогда не иссякавшего, капитала. По тем временам пятьдесят тысяч были огромными деньгами, плюс еще столько же он «получил» в валюте, обнаружив список со своего счета в банке, которого до сей поры никогда не имел, счета, как тогда было принято, в английских фунтах. И изрядное количество коллекционных монет и украшений. Одним словом, Лидия оставила после себя все самое необходимое для его нового старта, старта, уже в ее отсутствие. Будто в знак полного, окончательного расчета – не то компенсации, не то контрибуции. Оценив качества отца по всем параметрам и сведя их к денежному эквиваленту, Лидия просто выплатила его.

А он целых полгода сидел и ждал, не решаясь прикоснуться к наследству. Не понимал, считая жестокой игрою? Или все осознал, с самого первого момента, обнаружив первые же банкноты, перетянутые бумажными лентами с печатями?

Но все же не тратил их, оставляя дарованные ему сбережения на потом. Просто боялся?

Впрочем, он имел причины бояться и небезосновательные. О странных несчастных случаях, случавшихся с любовницами моего отца, еще до брака с Лидией, я говорил довольно подробно. И он, столь же подробно описывая их в дневнике, сделал очевидный вывод и смирился с единственной и неповторимой, которая все делала, чтобы стать для отца таковой. Единственной и неповторимой… во всех смыслах….

Я упомянул прежде об одной чудной записи в несколько слов, сделанной отцом в самом начале брака с Лидией, датируемой примерно годом после свадьбы: теперь же ее смысл был для меня открыт. Сколь же неожиданным, почти противоестественным, он оказался! И вместе с тем, единственно возможным.

Полагать иных объяснений ему я не мог, ибо полностью доверял отцу, а он, свидетель, переживший и прошедший через все, описанное в дневнике, не мог сам тысячу раз не усомниться в своих мыслях и чувствах. И не спешил с выводами, подвергая свою память сомнению, а потому далеко не сразу решился доверить сделанные выводы дневнику. Я прочел их уже на самом излете тетради. Если говорить о сроках, то по прошествии долгих двух лет, наполненных сомнениями и противоречивыми размышлениями, со времени расставания с Лидией, отец, наконец, поставил последнюю точку в их отношениях.

Наверное, слово «выводы» будет здесь неуместно, отец просто сложил и отфильтровал все известные ему факты, оставив поля для подведения итогов свободными. В дневнике по этому поводу у него встретилась одна фраза, довольно примечательная в силу изложенного ниже: «свое мнение я оставляю при себе, пускай бумага не будет иметь к нему никакого отношения». Дойдя до этой записи, я не мог не согласится с отцом.

Тот давний случай, о котором я говорил, означенный лишь крохотной фразой в дневнике, тот, что так взволновал и заинтриговал меня, логично был связан с первыми двумя, в которых роль отца, по собственному его горькому признанию, была не последней. Я говорю о частичном параличе Оксаны, секретарши из отдела кадров, с которой мой отец имел короткую, как он сам назвал ее «рабочую связь», столь трагически оборвавшуюся, и гибель Ольги, другой его приятельницы, в автокатастрофе на пустынном шоссе. Те два случая, происшедшие перед окончательным возвращением Лидии, которым он не мог ничего противопоставить, да и не посмел противостоять.

Некая Марина, отец не стал называть фамилии, стала близкой знакомой отца вскоре после его женитьбы на Лидии. Они тайком встречались, не слишком часто и не всегда охотно, скорее, по неясной им обоим необходимости хоть раз в неделю бывать вместе, встречаться, беседовать за чашкой чая, обсуждать все текущие дела или проблемы космического масштаба. И при этом каждый раз ожидая, что эти беседы в один прекрасный день перерастут во что-то большее, но во что именно, сказать было сложно. Сложнее, конечно, сказать было отцу, те ощущения, что он испытывал к Марине были сродни платонического удовольствия побыть в компании приятной девушки, не куколки, не милашки, той, с которой всегда найдется, о чем поговорить и над чем посмеяться – этакий по-своему изощренный способ бегства от Лидии: бегства к иному, с супругой никогда не испытанному. Правда, тут же добавлял отец, Марина не понимала причин его бегства, она была готова принять его таким, каков он есть, принять навсегда. К чему отец уже не решался стремиться.

И, тем не менее…. Марина уезжала на дачу, перед этим она снова встречалась с моим отцом, и снова их встреча проходила по привычному для них сценарию. Недалеко, в несколько километрах пути от дачного домика, на нерегулируемом переезде через железнодорожные пути, мотор ее старенького «форда» неожиданно заглох. Поздний сентябрь, середина дня, на дороге, пролегшей через пути – ни души. Сколько она простояла на переезде, пытаясь оживить машину, неизвестно. А потом на полотне, на котором застрял «форд», показался скорый поезд, в этом месте его появление видно издалека.

Как показала экспертиза, обе передние двери автомобиля отчего-то оказались заблокированными, трагическая, в общем-то случайность. Пока Марина перебиралась к задним дверям, открывавшимся легко и свободно, экстренно тормозивший электровоз уже успел преодолеть разделявшее их пространство пути. Визжа тормозами, он смял, скрутил и отбросил в придорожные кусты изуродованную до неузнаваемости старенькую легковушку.

Отец узнал об этом из утренних газет. И более не сомневался – ни в себе, ни в Лидии, коей с этого момента, вне всяких сомнений, принадлежал безраздельно. И уже, как мог, старался не перечить своей возлюбленной, почувствовав то неизбежное, что всегда следовало за Лидией, подчинялось и управлялось ей так же легко, как детская игрушка. Он лишь покорно ждал – чего-то, ему самому неведомого, но, безусловно, должного исходить от его нынешней хозяйки. Это последнее слово в абзаце, выделенное невольно дрогнувшей рукой отца, заставило меня горько вздохнуть и на несколько минут прервать чтение. Я просто смотрел в стену, даже не пытаясь разглядеть узоры на обоях, просто смотрел в стену, не замечая ее.

После этого случая союз с Лидией вошел в обыденную колею, знакомую мне по штампованным воскресным записям отца; иных доказательств необходимой верности до мелочей не потребовалось, ни ему, ни ей. И жизнь семейной пары полетела далее, ровная, несуетная и однообразно привычная, и продолжалась она ровно столько, сколько это было необходимо.

Лидии, конечно, Лидии.

Отец писал с горьким сожалением, что «она исчерпала меня до дна и морально и физически, превратив в ошметок прежнего человека». Фактически, ему предстояло осознать себя заново как личность, и приспособиться к отсутствию того, что было отнято его возлюбленной – до брака, в дни брака и позже, самим ее уходом.

Прочитав эти строки, я невольно вздрогнул. Ведь так получалось, так уж распорядилась судьба-властительница, что, не будь Лидии, неизвестно, как сложились бы мои поиски собственного отца и к каким результатам привели. Могу сказать наверняка лишь одно: со мною не было бы этого, охватившего внезапно и не желающего отпускать чувства сопричастности, чувства, которое мне так дорого, и которое именно сейчас я так берегу, проживая свои первые дни и недели в завещанной отцом квартире. Что было бы? – я надеюсь, что то изумление, с которым я начал читать дневник отца, не превратилось бы в неприязнь, а нашло приятие определенного рода, не понимание, ибо я не в силах понять его любовные похождения, а примирение с ними, как примирение с неизбежным.

Но разве мог отец знать об этом?

Он печалился об «упущенном навсегда времени», я, грешным делом, радовался этому. Он сожалел о «годах пустоты», проведенных с Лидией, я же ощущал их странную, страшную необходимость, всех лет пустоты, и его, и моих. Немного позже отец заговорил о необходимости наказания за дела прошлого; запоздало, но от этого не менее решительно и сурово он проводил параллели между своими первым и вторым браками, ища, как ему казалось, очевидные связующие нити, но, как ни старался, не мог найти. Не мог, и оттого оставил эту тему.

Я против воли улыбнулся, прочтя эти абзацы до конца: вот она, еще одна ипостась моего наследства, та о которой не подозревал мой отец, составляя завещание. Или осознавал, блуждая в темноте догадок, разбросанных там и сям по страницам его дневника, что не ему, а наследнику его, позабытому в далях прошлого и внезапно из них вынырнувшего, окажется дано понять и осознать ускользавшее от его пытливого взора.

Это не превосходство, как может показаться на первый взгляд. Это именуется сопричастностью. Пускай и возникшей сквозь годы.

До конца дневника осталось совсем немного, отец к этому времени разменял шестой, и так уж получилось, последний десяток. Он давно жил здесь, замкнуто и одиноко. Единственным человеком, с кем им поддерживался огонек отношений, была соседка, переставшая быть безымянной: Августа Гавриловна – я, наконец, узнал ее имя. Несколько первых лет их отношения были весьма тесными, впрочем, известие об этом меня уже не покоробило. Потом и они перешли грань чувственности, грань, возможно, означавшую для обоих эпоху осени жизни. Я вспомнил взгляд, которым моя соседка одаривала меня всякий раз при встрече, теперь я начинал понимать подлинное его значение.

Она ведь тоже искала, как и я, но только черты моего отца, во мне, и ее поиски, как и мои, тоже не были закончены. Перелистывая последние страницы, я подумал, что мне непременно следует зайти к ней, задать несколько вопросов, кое-что прояснить… да просто побыть вдвоем. С тем, чтобы и она получила ответы на свои, бережно хранимые под сердцем вопросы.

Последняя запись в дневнике, против предыдущих, оказалась датирована, число, поставленное в углу страницы, отстояло от последнего дня жизни моего отца на два месяца. Он писал, как обычно, о своих планах на ближайшее будущее, о недавнем праздновании дня рождения одного из коллег по работе, вспоминал какие-то удачные фразы…. Последние… да, годы, он писал в дневник редко и мало, словно экономил оставшиеся в тетради листы. Упомянул и о странных снах, который видел уже не раз. Ему, после многолетнего перерыва, вновь стала сниться Лидия. Сны были смутные, сумбурные, загадочные. И каждый раз отец просыпался со странной щемящей тоской, подчас пугавшей его самого. А потом засыпал снова и уже не видел этих странных снов.

В последнем сне, приснившимся ему за несколько дней до последней записи дневника, – отец записал его, – Лидия прощалась с ним, прощалась запоздало и не очень уверенно, все никак не решаясь произнести нужные слова, всякий раз уводила пустой, в сущности, разговор куда-то на общие воспоминания, на то давнее, что он все время старался забыть, а забыв уже, вновь против своей воли, возвращался в памяти, в снах, наяву, проходя мимо того самого дома, бывая в тех самых местах. Словно время, прошедшее после исчезновения Лидии затушевало все, кроме неясной, неосознанной, болезненной ностальгии. Именно той, с какой старость всегда вспоминает о молодости. Лидия все говорила и говорила с ним, воскрешая то одно, то другое в его воспоминаниях, он пытался сам окончить разговор, но отчего-то никак не решался этого сделать и все слушал…. Пока она не произнесла короткое «прощай!», а, произнеся, растворилась в темноте ночи. И сон оборвался.

В последних записанных отцом абзацах, он обмолвился о завещании, которое составил сразу после этого прощального сна. Он говорил о прощении и прощании, мой отец пытался понять, отчего ему снились эти тревожащие душу сны и почему именно сейчас с ним попрощалась Лидия. Именно сейчас, после стольких лет, когда он стал забывать… и все же не смог забыть окончательно. Потому что не мог простить…. А теперь…

Ему осталась только тоска, по былому и грядущему, тоска, ставшая почти невыносимой – отчасти из-за этого долгого прощания. А отчасти из-за того, что всколыхнуло это прощание, далекие годы, бесконечно далекие, они волнами поднимались в памяти, нестираемо хранившиеся в ней столько времени, поднимались, чтобы уступить место еще более древним годам.

И только когда последняя волна спала, отец отложил дневник и стал писать завещание. В постскриптуме к последней записи, сделанном, очевидно, тем же вечером, он отметил, что назавтра, в понедельник, собирается сходить и заверить написанное. Заметив, что этот его шаг станет завершающим в долгой цепочке всех предыдущих шагов. «А после этого наступит конец истории», записал отец.

Эти слова были последними в дневнике. За ними шли три чистые страницы.

Я отложил тетрадь и поднялся.

Надо будет немного пройтись, развеяться, проветриться… заодно купить хлеба и котлет на ужин.

На улице подмораживало, с хмурого вечернего неба сыпался дождь со снегом, поблескивающий в лучах далеких фонарей. Ветра не было, капли падали вертикально, окаймляя каждый фонарь колючим промозглым водопадом.

Собираясь, я надел отцовский плащ с подстежкой; он был чуть великоват, но для такой погоды годился как раз. К тому времени, как я спустился вниз, небо чуть оттаяло, пришло в движение, и водопады вокруг фонарей стали исчезать.

По дороге, на ступеньках, ведущих к входной двери, я встретил Августу Гавриловну, моя соседка возвращалась из магазина с тяжелой сумкой. Увидев меня, она резко остановилась и вздрогнула от неожиданности, мне показалось, что так напугал ее надетый мной плащ. Некоторое время мы стояли молча, всматриваясь друг другу в лица из полутьмы коридора, пока она не заговорила первой:

– Вы напрасно собрались на прогулку в такую погоду. На улице очень неприятно.

– Придется идти, – произнес я, словно бы извиняясь, – В доме из еды ничего нет. Я до магазина и обратно.

Августа Гавриловна поторопила меня, дождь может полить снова в любой момент, а зонтик я, конечно, второпях не захватил. Новая пауза, исполненная тишиной встретившихся взглядов, я смотрел и никак не мог оторваться от ее серых глаз, смотрел совсем иначе, чем день назад. А она внимательно разглядывала отцовский плащ, чуть великоватый мне.

Пауза закончилась. Моя соседка стала подниматься по лестнице, я поспешил спуститься с нее. Закрывая гремучую входную дверь, я увидел, как Августа Гавриловна стоит у лестницы и смотрит мне вслед.

Я пошарил по карманам, нет, перчатки, как и зонтик, остались дожидаться меня дома. Вместо них пальцы нащупали сложенный вчетверо клочок бумаги, очевидно, вырванный из блокнота. Дойдя до ближайшего фонаря, я развернул его.

Стихотворение, написанное выцветшими от времени чернилами на пожелтевшей бумаге, почерком, неотличимым от моего:

«Хлопья снега на ветру

исполняют танец свой:

то взлетают к небесам,

то спускаются к земле,

словно не поняв еще,

где пристанище их ждет».

Выйдя на улицу, я краем глаза увидел выворачивающий к остановке автобус. Я не стал спорить с судьбой и одну остановку до универмага решил проехать на общественном транспорте. Перебежал улицу и, запыхавшись, влетел в автобус. Салон его пустовал, лишь несколько человек согревали старый «Икарус» своим дыханием. Я прошел вперед и сел к окну. Автобус медленно тронулся с места, поехал вперед, набирая скорость.

Через мгновение услышал позади шаги: легкое постукивание каблучков, – и голос, заставивший меня вздрогнуть:

– Простите, у вас место свободно?

Я обернулся всем корпусом. Поднял глаза. И замер.

Лидия. А разве мог я сомневаться в обратном?

Такая же светловолосая, и бронзовокожая, столь же юная и свежая, как и двадцать пять лет назад, при первой встрече с моим отцом. Лидия стояла надо мной, ожидая ответа, а я смотрел в ее тигриные глаза, прозрачные как янтарные капли, словно пытаясь разглядеть в них нечто такое, что, если долго и пристально вглядываться в их солнечную глубину, наверняка можно увидеть.

Она ждала. Я не смог подобрать нужных слов, все они испарились куда-то, а потому просто отодвинулся к окну, кивнув головой на освободившееся место. Лидия медленно села, по-прежнему не отводя взгляда. И так же не мог оторваться от ее желтых глаз я.

Мы молчали. А автобус, в котором уже не было никого, кроме нас двоих, все катил и катил куда-то, не останавливаясь, в бесконечные, бескрайние дали.

Окончательный расчет

Божественный Свет есть тот непроглядный мрак, в котором, согласно Писанию, и пребывает Господь.

Ориген

Операция заканчивалась. Оставалось наложить швы, но этим займутся и ассистенты. Он отошёл от стола, мельком взглянул на монитор. Сердце билось уверенно, сокращаясь чуть медленнее, чем у обычного человека, лежавшего без сознания. Давление, температура в норме. Если в последующие сутки-двое ничего не изменится, можно будет вздохнуть с облегчением. Значит, прошедшая операция была успешной, а сердцу, бьющемуся пока всего час с небольшим, предстоит ещё сокращаться в течение десятков лет. Новому сердцу, вложенному в развёрстую грудь взамен старого, беспомощного, в последние два месяца не обходившегося без стимуляторов, лишь чудом протянувшего четырнадцать лет. Теперь оно валялось в пластиковом ведре, посеревшее, бесформенное – никчёмное.

Редкая группа крови, положительный резус. Каждый день в стране умирали сотни, тысячи людей, но их сердца не годились. Слишком старые, слишком молодые, изношенные алкоголем, наркотиками, транквилизаторами, страдавшие от аневризмов, дисфункций, паразитов, недостаточности, плевритов – бесплодный список можно продолжать и далее. Люди умирали, вроде бы здоровые, сильные люди: попадали в аварию, погибали в драках, их убивали, их давили машины, затягивали механизмы станков, они замерзали, кончали с собой – но сердца, сердца всё не было. Ставить искусственное – значит обрекать на жизнь, прикованную к тележке, к её аккумуляторам, к сокращениям сервомеханизмов, постоянно видимых взором, постоянно слышимых. Гарантия три-четыре года, больших нагрузок оно не выдерживает. Человек не способен пока создать столь же совершенный механизм, такой ранимый, такой беззащитный, незаметно стучащий в груди; удивительно, как он может, сокращаясь раз в восемь десятых секунды, простучать сто, а то и больше лет, не останавливаясь передохнуть, не нуждаясь в подзарядке аккумуляторов, сжимаясь и разжимаясь, бесконечно перегоняя через себя сотни тысяч тонн крови; сердце, работающее на износ и не знающее износа.

Но только если бог всё сделал правильно и человеку досталось хорошее сердце. Иначе… Он посмотрел на зажим-диссектор, который всё ещё держал в руках – капля крови упала на пол – и положил в чашку. Иначе в спор с богом вступает он, вмешиваясь в ход бытия, соединяя разорванные нити жизни и выдвигая свои счета и свои условия всевышнему.

Перчатки брошены вслед за сердцем в пластиковое ведро. Он стянул с лица марлевую повязку и развязал заляпанный кровью фартук.

Этого часа пришлось ждать очень долго.

Открывая дверь, он едва не столкнулся с медсестрой.

– Артур Олегович, – она заглянула внутрь, – хорошо, что вы освободились. Вас к телефону, срочно.

Когда же не срочно. Он поспешил за сестрой к кабинету дежурной. Всегда срочно. Как только что-то происходит, ожидание сдвигается с мёртвой точки – и тогда приходится действовать на автомате, на пределе скорости.

Девушке, подарившей своё сердце, было пятнадцать лет. Всего, но ей казалось – уже. Она жила в Ростове-на-Дону; все эти годы, и против них ушла из жизни, посчитав всё прожитое, перечувствованное, передуманное достаточным. Так она рассуждала, такой сделала вывод, и на основании него вынесла вердикт и… вовремя спасти её не удалось.

Но что оказалось не под силу врачам ростовской клиники скорой помощи, удалось осуществить здесь, в Москве. И, возможно, именно потому, что не сопутствовала удача ростовской команде. Ведь впереди были выходные, время отдыха даже для смерти, а ждать и надеяться оставалось все меньше: москвичку с плохим сердцем уже перевели в реанимацию. Последние песчинки оставались в верхней чаше, но не всё ещё нельзя было перевернуть часы её жизни. Пока не поступило долгожданное известие из Ростова-на-Дону.

Он размашисто шагал по коридору – шорох шагов едва слышен, все звуки остались в операционной; здесь, в преддверии её, ничто не должно нарушать покоя. Тишины, в которой решались вопросы, лежавшие вне полагаемых пределов смертных: вопросы судьбы и предопределения, бытия и небытия. Вопросы, всегда относившиеся к категориям абсолютным.

Ростовчанка отказалась от своих прав на жизнь, передав невостребованную – через вечную посредницу смерть – той, что желала её как никто иной. И он, кардиохирург, получивший контейнер с сакральным даром ростовчанки, поистине не знавшей цены даруемого, обязан был, и клятвою и нравственным законом, выступить вне пределов дозволения смертных, в места решения судеб и предопределений, дабы вмешаться в высшую волю, связать свой узел на разорванной всевластным нити жизни, вступив в новый спор.

Бог-ревнитель, мстительный и беспощадный к человеческому своенравию; ему он мог выразить неприятие одним способом: приняв дар, изменить судьбу этих двоих девушек, прежде навеки запечатленную в камне; он уже чувствовал над собой грозу негодования – бог не помилует и никогда не простит его; впрочем, ему не надобно ни милости, ни прощения. А месть ревнивца, на чью территорию он снова вторгся, казалась бессмысленной – после стольких-то лет. После десятков измененных судеб, чьё предназначение он выкраивал заново – угловатыми сосудистыми ножницами, зажимами-диссекторами и щипцами.

Возможно, будь он агностиком, он бы боялся – непредсказуемости, неизвестности. Но он верил, не будучи человеком религиозным, просто верил в бога-ревнителя, которого хорошо знал и потому ступал на его территорию, и потому менял предначертания судеб, исторгая из небытия, отправляя в небытие – производя замену, подобную той, что он завершил только что. Скальпелем и выкусывателем решая те извечные человеческие вопросы, на которые никто из смертных не хочет услышать ответ.

Ибо сама смерть была его помощницей, посредником и союзником. Ведь в его работе зачастую смерть означает новую жизнь, особенно удачная смерть. Иногда и смерть бывает удачной. Как в этот раз.

Впрочем, пока не стоит загадывать. Пройдёт двое суток – и только тогда можно будет подводить первые итоги его выступления на запретную территорию. Можно будет понять, ответил ли он ударом на удар. Подарил ли новую надежду – перенёс ли жизнь, дарованную ему смертью, в чужую плоть.

Он взял трубку старенького дискового телефона.

– Артур Олегович! Вас беспокоит полковник Колесников, служба безопасности. Видите ли, – собеседник замялся, прежде чем произнести следующую фразу, – дела принимают довольно скверный оборот. На контакты они не идут. Выдвигают условие: все переговоры хотят вести только через вас как посредника.

– Простите?

Пауза. Колесников кашлянул.

– Я о бандгруппе, захватившей сегодня утром «Макдоналдс». Вы ведь слышали новости: крупный теракт, больше полторы сотни заложников, в основном, дети….

– Я оперировал, – произнёс он, морщась, словно от внезапной зубной боли. Дальнейшие слова полковника очевидны, но отчего-то он хотел выслушать их.

– Простите, да, мне сказали, вы только закончили, – полковник заторопился. – Надеюсь, удачно?

– Я слушаю вас. Вы говорили о переговорах, – устало произнёс он. И прибавил зачем-то «сердце заработало», словно говорил ещё и с отцом девочки. Тот, верно, всё ещё сидел внизу, у регистратуры, ожидая исхода. Неприметный мужчина лет сорока в потрёпаном пальто; кажется, в самом начале, ему предлагали отправить дочь в Германию, возможно, там и донор найдётся оперативнее – что и чем он мог ответить на эти слова? Только промолчать и ждать чуда.

– Да, это хорошо, очень хорошо, – скороговоркой произнёс Колесников, а хирург подумал: и у полковника, верно, дети, невольное беспокойство за чужие жизни скрывает глубоко запрятанные страхи за собственных чад.

– Я слушаю вас, – повторил он.

– Сегодня в 11—00 в «Макдоналдсе» у станции метро «Юго-Западная» начался детский праздник, посвящённый пятнадцатилетию ресторана. Сегодня суббота, народу пришло очень много, – да, уже суббота, подумал он. Ожидание сжирало дни, подобно раковой опухоли. – В половине двенадцатого, в самый разгар праздника, к зданию подъехали боевики на четырёх «Жигулях», захватили его, убив трёх охранников, и загнали всех на второй этаж. Предположительно число нападавших – десять-двенадцать человек. Хорошо вооружены и совершенно без тормозов. До пяти часов не вступали в переговоры, не выходили на связь. А после неожиданно потребовали доктора Мэлия и немедля. Им наплевать, что вы оперируете, что вы спасаете жизнь…. Словом, они пригрозили убивать по заложнику до тех пор, пока…

– И вы всё это время молчали? Вы с ума сошли, полковник?

– Мы вели переговоры, пытались объяснить, что вы на операции, что сейчас никак нельзя и надо подождать.

– И во что это нам, – он подчеркнул слово «нам», – обошлось?

– Трое. У вас сложная операция, мы не решились отвлекать. И потом…

– Что потом? – ответа не было. – У вас странный способ обмена жизней, полковник.

И осекся.

– Машина у входа, – наконец произнёс Колесников. – Спускайтесь, пожалуйста, я сообщу штабу.

Мэлий повесил трубку, просто бросил её на рычаги и поспешил вниз, позабыв о сидевшем у регистратуры отце девочки, и только столкнувшись с ним на выходе, на мгновение замялся, но потом кивнул решительно. Мужчина заплакал, пытался обнять его. Мэлий торопливо похлопал того по плечу и, схватив в охапку пальто, выбежал на улицу.

– Всё в порядке, операция прошла удачно, вы же знаете, доктор умеет творить чудеса, – донеслись до него слова дежурной сестры, успокаивающей отца девочки. Шорох голосов заглушила захлопнувшаяся дверь.

Полковник сидел в служебной серебристой «Волге» со спецсигналом – круглой мигалкой, прилепленной к крыше со стороны водителя. Рукопожатие было сильным, взгляд пронизывающим, фигура плотной, крепко сбитой. И только мелкое дрожание пальцев во время отъезда со стоянки выдавало его – как прежде голос.

Рация лежала на лобовом стекле; вывернув на улицу, полковник произнёс в неё одно слово «едем» – и это коротенькое слово неожиданно добавило ему уверенности, голос, которым он обратился к Мэлию, менялся на глазах.

– Будем на месте минут через двадцать. Ресторан находится на пересечении улицы Покрышкина и проспекта Вернадского, одиноко стоящее здание в два этажа. Домов вокруг нет, только временные палатки торговцев метрах в ста. Единственные точки – крыша универсама «Тук-тук» и здание Российской академии госслужбы, там мы разместили наблюдателей и снайперов. Хотя и бандиты с самого начала всё это предусмотрели. «Макдоналдс» на пустыре, близко не подберешься.

Мэлий вслушивался в крепнущий голос, говоривший о вещах, привычных для полковника, и, поневоле, для самого кардиохирурга. Не первый и не последний теракт в столице. Мэлий слушал вполуха, вспоминая, что года два назад на этом самом месте, если он не ошибается, возле самого здания была взорвана машина. А говорят, в одну воронку снаряд два раза не падает….

– Командует бандой некто Исмаил Ваха, по прозвищу Муслим. Участвовал в рейде боевиков в Назрань прошлым летом, непосредственно контактирует с арабскими эмиссарами в самой Чечне, от них получает и деньги и приказы. Последний теракт на перегоне Грозный – Ростов его рук дело.

При упоминании Ростова-на-Дону, Мэлий вздрогнул. Машина вывернула на шоссе, взвыла сиреной, полетев по встречной полосе.

– Предполагается, что именно его люди два года назад подорвали машину с тротилом как раз у того «Макдоналдса». Прямых доказательство до сих пор нет, но судя по тому, сколь профессионально, – визг тормозов, отчаянный скрежет, снова рёв сирены, ударивший по ушам. Колесников ругнулся про себя, но отчаянной скорости под сто пятьдесят не сбавил. Где-то сзади, уже вдали, в остановившуюся в сантиметрах от пронёсшийся вихрем «Волги», ударила другая, – ехавшая следом и не успевшая вовремя затормозить, – … сколь профессионально был подготовлен захват, его люди ещё тогда прощупывали почву.

– Требования? – с трудом, на выдохе, произнёс он, проглотив тугой комок, подступивший к горлу. – Каковы требования?

– Никаких, кроме глупых. Независимость Ичкерии, немедленное признание этого факта Россией.

– Да, глупо, – согласился он. – Этим не торгуются.

Колесников обернулся, но ничего больше не сказал. Машину занесло, чудом она ушла от лобового столкновения. Переложив руль, полковник взял рацию.

– Подъезжаем, – бросил он в микрофон, не дожидаясь ответа. Мэлий кивнул, напряжённо следя за опустевшей трассой. Сердце тревожно екнуло, когда их путь перегородила вынырнувшая из-за поворота машина, но мгновение прошло, и он снова был спокоен и собран. Колесников взглянул на кардиохирурга, верно, подумав, что врачам подобной профессии нервы без надобности, встретился с ним взглядом и тотчас же отвёл взор, увидев в глубине иссиня-чёрных глаз бездну. Мэлий хмыкнул: полковник мог не волноваться за сохранность своего пассажира, лихачить и подрезать, обгоняя и проносясь на красный свет перед самым носом других машин, заставляя те истошно визжать тормозами. Ибо на этот вызов хирург обязан успеть. И это уже не заслуга водителя, а требование воззвавшего к нему.

Воззвавшего второй раз.

Машина миновала заграждения, свернула на улицу Покрышкина, и тут же затормозила. Мэлий покинул салон первым, замешкавшийся полковник выскочил следом и представил ему руководителя оперативного штаба генерала Запашного.

Рука генерал-лейтенанта была прохладной. Он обернулся и, снова кивнув Мэлию, произнёс:

– Ну всё, показались им и будет. Идёмте со мной, я вам всё объясню.

– Что? – устало спросил Мэлий. Странно, но именно усталости он в эти минуты и не чувствовал; напротив, был до странности свеж, бодр, будто не было долгой изматывающей операции и столь же изматывающего ожидания её. Будто где-то в самой глубине специально копились силы – именно для этого вояжа.

Усталый голос хирурга выдавал усталость души, готовящуюся к неизбежному. К тому, о чём пока даже боялись помыслить старшие офицеры, провожавшие Мэлия на верхний этаж универмага, где и находился штаб операции.

– Положение дел, – ответил Запашный. – И наши намерения, но это уж как пойдёт, сами понимаете.

Мэлий автоматически пожимал протягивавшиеся руки, оглядываясь по сторонам. Утром это было кафе: цветастые шторы на окнах, прилавки, под стёклами которых оставалось масса вкусного, стойка бара с батареей винных бутылок. И в тоже время: столы, сдвинутые и расставленные каре, заваленные портативными компьютерами, телефонами, факсимильными аппаратами, попискивая, выплевывающими листы с таблицами и убористыми текстами; за дальним столом находился проектор, сейчас выключенный, рядом разбросаны какие-то карты, схемы, графики, спешно набросанные от руки. Люди суетились, подходили к столам, что-то писали, смотрели на поступившие листы факса, копались в ноутбуках, через низ смотрели на происходящее у ресторана, и тут же вставали, отходя к прилавкам, в искусственной темноте что-то шёпотом сказать друг другу. Здесь же выслушивались рапорты, отдавались приказания, всё тем же полушёпотом; листы переходили из рук в руки. Кто-то из офицеров стоял за стойкой, торопливо разливая минеральную воду, он, видимо, только прибыл, поскольку ещё не снимал бронежилета.

Мэлий увидел себя единственным штатским, кому было позволено проникнуть в штаб проведения операции. Правда, в качестве части плана этой операции. Он почувствовал странную неловкость, неуместность костюма на фоне погон и мундиров. И ещё более странная мысль посетила его – словно доставив в самую сердцевину незримой битвы, о нём попросту забыли. Предоставили самому себе – по крайней мере, в первые две-три минуты.

Запашный, сразу, как вошёл, прильнул к экрану ноутбука, и только затем стал объяснять положение дел. С некоторым запозданием Мэлий понял, что слова произносятся, прежде всего, ради него.

– Во время штурма были убиты трое охранников, их тела выброшены из окон. О раненых нам ничего пока не известно, стрельба продолжалась около минуты, наверняка, есть, но нам не дают возможности забрать хотя бы их. На уступки не идут, на переговоры не соглашаются. По всей видимости, им это и не надо: все они смертники, я уже предполагал, что и вас они вызвали только для того, чтобы лишний раз подчеркнуть… свою значимость. Так же как и условие для вывода детей – предоставление независимости… – он поморщился.

– Итого шестеро убитых, – медленно произнёс Мэлий. – Я прав?

– Да, – неохотно ответил Запашный. – О других Муслим не сообщал.

– Послушайте, – не выдержал врач, – но почему вам сразу не принять условия, не сообщить мне, что и как….

Запашный покачал головой.

– Ещё неизвестно, во сколько бы это обошлось. Мы продемонстрировали необходимую настойчивость в разговоре, и тогда Муслим стал убивать заложников.

– Троих.

– Да, троих, – с нажимом произнес генерал. – Это резко поменяло планы, от силовой операции пришлось отказаться. Тем более, там дети, их вызволить почти без потерь крайне затруднительно. Нам пришлось пригласить вас, в качестве ответа на их требования.

– Значит, у вас есть процент допустимых потерь, – зло произнёс он.

– Не смотрите на меня так. Будто у вас такого процента нет. Мы по одному краю пропасти ходим. Вот только ваши потери списываются на бога, а наши нет….

Подавленный, Мэлий сел на первый попавшийся стул. Запашный продолжил стоять, возвышаясь непоколебимо над кардиохирургом, от этого, от всей нервозной обстановки, гула голосов и писка факсов, у Мэлия закружилась голова.

– Давайте разбираться со мной, – произнёс он, резко протирая лицо ладонями. – Нашпигуйте меня телекамерами, микрофонами, или чем там ещё, и отправляйте на встречу.

– Муслим пока не дал распоряжения.

– Так кто же здесь командует? – с вызовом бросил он.

– Это была изначальная договорённость. А теперь послушайте меня внимательно. Это вам пригодится. Ресторан на отшибе, к нему подобраться тайком немыслимо. Так что пока вы в «Макдоналдсе», мы вам помочь ничем не сможем. Точного плана террористов мы пока тоже не знаем, как и их точного числа, так что, как зайдёте, слушайте и запоминайте всех, кто там находится. Нижний этаж здания у них на просвете: обе двери и центральная и чёрного входа, закрыта металлодетекторами, окна на сигнализации, которую бандиты перекоммутировали на себя. Сигнал с любой из систем приводит в действие детонаторы, размещённые на поясах заложников, увидите, кило по пять каждое, плюс какое-то количество взрывчатки у самих террористов. Муслим подробно об этом рассказал и показал, и я ему готов верить. Так что помните: один неверный шаг – и всё здание взлетает на воздух.

– А крыша? – невольно вырвалось у него.

– Вы мыслите логично. Да, крыша не охраняется, но она закрыта, и попасть на неё быстро и тихо – проблема. Так что понимаете, какая ответственность на вас.

Мэлий потёр лоб.

– И ещё два момента. Мы не хотим, чтобы Муслим сыграл ва-банк. Поэтому сдайте сейчас все железяки, которые с вами, ключи, там, мелочь. Он может и не отключить металлодетекторы.

– Вы считаете его смертником?

– Он обмолвился об этом. Намеренно или непроизвольно, не знаю. Судите сами – Муслиму двадцать три года, а уже успел поучаствовать в четырёх крупных операциях, вместе со своими подручными шёл на штурм блокпостов, отделов внутренних дел, оружейных складов. Страха смерти у него нет. Так что пойми он, что мы играем, выгадываем, просто тянем время, он пойдёт на крайности.

– А другие?

– Пульт находится в руках Муслима, и все жизни – и заложников и подельников. Это его принцип, если хотите.

Мэлий выдохнул.

– Вы так хорошо знаете…

– Я ловил его в Назрани, – ответил Запашный. – Допрашивал смертников из отряда… – он помолчал и добавил. – Да и сам Муслим старался действовать везде одинаково. Приучал к своему почерку. Дерзил, если хотите.

Пауза. Мэлий кивнул, и только после кивка заметил движение своей головы.

– А вторая просьба? – медленно спросил он.

Запашный долго не отвечал. Наконец, взял кардиохирурга за руку, словно этим лишний раз утверждался в своей правоте, и произнёс, выделяя каждое слово:

– Там очень много детей. Попросите Муслима, чтобы он отпустил хотя бы часть. Попросите до того, как начнёте переговоры. Пускай это будет вашим условием.

– Условием чего?

– Диалога. Вы понимаете меня? Вас специально вырвали из клиники, вы…. А потом попросите о раненых, ведь столько времени прошло.

Он замолчал, впившись взглядом в Мэлия, ждал ответа.

Кардиохирург медленно поднялся и стал вынимать из карманов ключи, кошелёк, мобильный телефон. А затем всё так же неторопливо, принялся застегивать пуговицы пальто. Когда собрался окончательно и был готов к выходу, Запашный взял портативный металлоискатель и сам несколько раз провёл рамкой вдоль тела Мэлия. Что-то запищало, Мэлий поёжился, нервно обшаривая карманы – но ни в одном из них ничего не нашел. Он развёл руками, на запястье блеснули часы. Часы. Надо же совсем забыл о них. Как нарочно. Извинившись, сам не зная, за что, Мэлий положил их на стол и снова подвергся испытанию.

На этот раз металлоискатель молчал.

Едва он собрался снова сесть, как затрезвонил факс: Муслим. Он говорил с Запашным на ты, впрочем, генерал отвечал ему тем же, Мэлию на мгновение показалось, будто беседуют двое старинных знакомых. Запашный кивнул кардиохирургу, Муслим дал согласие на проход.

– Ещё раз предупреждаю, без сопровождения, – произнёс хорошо поставленный голос, в котором не было места ни акценту, ни выражению, обезличенное нечто, дающее команды и слушающее ход из выполнения. От этого голоса Мэлия пробрала дрожь. Можно было предположить, что Муслим общается при помощи дубляжа, через голосовой синтезатор. Или компьютер, довольно быстро набирая ответы на клавиатуре. Вот только зачем, разве что надеялся выйти из ресторана: живым и в одиночестве, вместе с освобождёнными заложниками. Ведь в картотеке Запашного, которую в момент прихода генерала листал один из сотрудников, не оказалось даже фоторобота – иначе рисунок террориста непременно показали бы Мэлию. Хотя б ради уверенности, что разговор будет вестись именно с главарем банды, а не с одним из подельников.

Запашный пожал ему руку на прощание, но ничего больше не сказал. Колесников проводил до выхода из торгового центра.

– Сразу же договоритесь о детях, – напомнил полковник. В руке он держал рацию, в тот момент, как они подошли к дверям, она заговорила голосом Запашного: «Внимание, объект выходит. Снайперам приготовиться». – Да и вот ещё что. Когда будете с ним говорить, старайтесь не вставать на линию огня.

Пауза.

– Вы будете стрелять? – одними губами произнёс Мэлий.

– Только когда увидим в его руках кнопку.

– Но как же вы узнаете его?

Колесников недобро усмехнулся.

– У нас свои методы. Так что, сразу по входе в ресторан, держитесь правой стороны. Запомнили? – Мэлий кивнул. – Снайперы находятся в палатках и на крыше центра.

– Странно, что вы не сделали этого раньше, – в ответ Колесников попытался снова усмехнуться, но на сей раз лишь скривил лицо.

– Увидите, почему это невозможно. Подойдёте ближе и всё сами поймёте. И ещё раз, прошу, будьте осторожны. Вы ведь не знаете, с кем вам придётся вести беседу.

Не прощаясь, Колесников повернулся и стал подниматься по лестнице.

И только когда он скрылся в лабиринте павильонов второго этажа, Мэлий медленно побрёл к выходу.

Двери сами распахнулись перед ним и безжалостно захлопнулись за спиной, отрезая саму возможность другого пути, другого выбора.

Впрочем, у него и не было этого другого пути. Давно уже не было.

Вдохнув колкий холодный, какой-то мертвящий воздух улицы, он повернул на свет фонарей, спотыкаясь в заледеневших сугробах; выбрался на площадку троллейбусного кольца и прибавил шаг. Несколько раз он поскользнулся на обледенелом асфальте но удержался на ногах.

Подойдя к улице Покрышкина, он посмотрел по привычке направо-налево. Ни души, только на въезде на проспект стояла милицейская машина, медленно мигая красными и синими огнями. Мэлий оглянулся окрест: за полосой улицы простирались голые, выжженные зимой просторы с редкими деревцами, вот только у ресторана их чуть больше, навезли, когда открывали. За невысоким зданием «Макдоналдса» виднелись массивным чёрным куском бетона корпуса академии госслужбы; ещё дальше – здания, невысокие, аккуратно скошенные под углом вычерчивались на покинутой им стороне улицы. И всё: за его спиной и прямо перед ним на многие сотни метров протягивалась пустыня, упираясь в проулок, за которым располагался какой-то институт. И лишь со стороны проспекта Вернадского, где в палатках сидели бойцы спецназа, горели огни, так же безучастно далеко – огни жилых строений. Убогие коробки человеческих обиталищ целиком, без малого исключения, освещались в этот поздний час светом люстр и бра, светильников и торшеров; находившиеся там, за пятнами окон, люди, ставшие невольными свидетелями затянувшейся драмы, никак не могли оторваться от вида тёмной улицы и едва заметного в ночной полумгле ресторана. Или сравнивали этот унылый вид с тем, что транслировало телевидение. И узнав, что доктор Мэлий отправился на переговоры, возможно, пытались выискать в бинокль его одинокую фигуру на фоне пустыря.

Мэлий снова обернулся. Когда они подъезжали с Колесниковым к месту сбора, он заприметил в конце проспекта холодно блеснувшую металлом куполов церквушку, ему показалось тогда, что он прибыл на погост. Он вздрогнул от этого мимолётного воспоминания и сделал шаг на узкую тропку, проложенную среди сугробов, к ресторану, идти по улице он почему-то не решился.

Первый этаж просвечивался фонарями насквозь, он действительно пустовал. А вот второй скудно освещался изнутри, и Мэлий, подняв глаза, встретился со взглядами, устремленными на него, множеством взглядов стоящих у окон людей: по всему периметру этажа. В основном это были женщины и молоденькие девушки, и все они пристально следили за его приближением. Стояли тесно, плечом к плечу, подняв руки; Мэлий с содроганием осознал, что стоят они так с самого захвата. И где-то позади измученных людей, под их надёжной защитой, должен находиться Исмаил Ваха, он же Муслим, призвавший Мэлия на переговоры.

Тропка кончилась, дверь перед ним была чуть приоткрыта. Мэлий зашёл внутрь, запоздало вспомнив о детекторах, лишь пройдя их, оглянулся, вздохнул – так незаметно он прошёл это малое испытание – и лишь потому, что думал об испытании другом.

Когда глаза немного привыкли к темноте, Мэлий сделал несколько неуверенных шагов вперёд, наткнулся на ножки опрокинутого стола – на первом этаже царил бедлам – и, остановленный этой преградой, неожиданно снова вспомнил холодный металл крестов недалёкой церкви, свои мысли о погосте. И заглушая их, хрипло крикнул:

– Ну, где же ты, спускайся.

– Я здесь, – ответил ему знакомый голос, без выражения, без акцента, лишённый каких бы то ни было человеческих эмоций, голос того, кто называл себя Муслимом.

– Я давно жду тебя, доктор, – произнёс он, выступая из тени. Встал так, что свет фонарей закрывал от Мэлия его лицо. А спина хирурга – траекторию движения снайперских пуль. – В штабе больно долго копались, вот и пришлось вас подогнать.

– Я оперировал.

– Знаю. Ирина Карпова предоставила сердце для Анфисы Мельник. Ты помог этой благостной жертве осуществиться. Отец девочки ещё долго будет благодарен тебе, уж поверь на слово.

– Не сомневаюсь, – холод охватил всё его естество, жуткий космический холод, исходивший даже не от слов Муслима, но от собственного ледяного спокойствия при этих словах. От невыносимого понимания того, откуда говоривший знает всё.

И в эту всепоглощающую бездну понимания проваливались слова и фразы.

Внезапно он вспомнил о просьбе Запашного.

– Прежде, чем мы будем говорить….

– Знаю. Я отпущу двадцать три человека. Двоих раненых, без тебя они не смогут выбраться, будешь им помогать. И детей.

– А остальные? – он едва смог проглотить комок, подступивший к горлу.

– У нас с тобой счёт, доктор, – спокойно ответил Муслим. – Если поднапряжёшься и вспомнишь, можешь подсчитать, как пройдёт операция по освобождению заложников.

Мэлий долго молчал.

– Почему ты не хочешь, – наконец произнёс он и, как-то обессилев враз, оборвал фразу на середине. Его начинало знобить.

– Не хочу, – просто ответил Муслим. – Будь ты на моём месте, поступил бы в точности так же.

– Но ты – не я.

– Именно поэтому нам и надо подводить счёт. За истёкшие два года. Тебе предъявить его – поимённо?

В руке обнаружилась бумажка, заблестевшая белым в искусственном свете, сочащемся с улицы. Без слов Муслим протянул её хирургу, начавшему различать печатные буквы, усеявшие обе стороны.

Руки Мэлий не поднял.

– Здесь слишком темно.

– Ты прочтёшь.

– Сколько?

– Сто пять. Включая Анфису Мельник. Девочка будет жить, я обещаю тебе.

– А раненые? – осторожно спросил он. Муслим отодвинулся, Мэлий почувствовал на себе его тяжелый всепроникающий взгляд.

– Ты хочешь их оперировать?

– Если я рискну….

– Ты прав. Тогда сто семнадцать. Но разве это твоя вина? – без паузы произнёс он, повышая голос. – Нет это твоя новая победа. Ты спас девочку, теперь ты хочешь спасти ещё двоих: если надо, ты спасёшь и их. Мне всё равно, – Мэлию показалось, что Муслим усмехнулся. – Тебе – нет. Твоя слава лишь упрочится от двух спасённых. Ведь оперировать придётся тут же, в ближайшей больнице, шестьдесят первой, там неплохой персонал, но квалификация – увы. Не твой уровень. Так что, если захочешь, спасёшь обоих. И это после двенадцати часов сложнейшего хирургического вмешательства, замены отмиравшего сердца на свежее. Удивительно, как твои руки не потеряют хватку, как твой скальпель будет точен, не ошибётся и на миллиметр, и диссектор в твоих руках… хм, ты едва не унёс его из операционной.

– Ты предлагаешь мне выбор, – прервал его Мэлий.

– Я не предлагаю выбор, у тебя его попросту нет. Я объяснил всё это ещё два года назад, при первой нашей встрече. Равновесие должно быть соблюдено, ты бессилен изменить моё правило. Не ты его придумал, не тебе и спорить с ним. Только соглашаться или же…. Вот тут можно выбирать: или поставить точку в своей карьере, или же продолжать и дальше. Но это единственное, что ты способен решить.

– Когда ты отпустишь детей?

– А что ты решил? – Мэлий вздохнул. Муслим наблюдал за ним, пристально разглядывая доктора. Глаза кардиохирурга устали от пристального вглядывания в беспросветную черноту, из которой доносились слова.

– Здесь неподалеку находится храм. Люди молятся в нём во спасение.

– А разве ты не спасаешь? Больше того, тебе ещё предстоит выбрать, сколько именно спасти: двадцать одну или двадцать три жизни.

Он отшатнулся. Пауза была долгой.

– Люди верят во спасение, – повторил он едва слышно.

– Они верят во всё, – оборвал его Муслим. – В тебя, в меня, в летающие тарелки и зелёных человечков. Искренне верит тот, кто верит без свидетелей. Как ты. Но вера не имеет значения, когда я спрашиваю тебя, Мэлий, сколько ты хочешь взять сейчас? Ведь нам надо подвести окончательный расчёт.

Сердце сжалось в комок, пропуская удар за ударом. Кровь, забытая им, остывала в жилах. Сколько прошло – минута, миг, прежде чем он услышал первый стук, громом ударивший в уши.

Мэлий опустил глаза. Чернота лица стоявшего перед ним казалась бездной.

– Разве можно так… – и не услышал собственного голоса.

– Ты подписался на это, Мэлий. Ты жаждал спасать жизни, отбирая их у меня, ты мечтал возвращать уже почти отобранных мной человеков, ты горел желанием покуситься на вечность. Я не стал препятствовать. Более того, отчасти я помогал тебе.

– Как в Ростове? – и содрогнулся от звука собственного голоса. Но Муслим покачал головой.

– Что для тебя Ростов? – почти то же, что и для меня. Единица. Галочка. Ещё один плюс. Ещё одна жизнь, за которой пришлось идти на чужую территорию, – Мэлий отступил на шаг. Муслим сдвинулся с места одновременно с кардиохирургом. – Имя в малозначащем списке, а ведь у тебя были списки и поважнее. Прежде, когда ты, ещё только получавший известность, оперировал уже именитых, вкладывая в их дряхлые, износившиеся тела молодые здоровые сердца, чьи обладатели сгинули так же безвестно, как и та, из Ростова-на-Дону, чтобы дать возможность лежащему на столе пожить ещё немного, лишний и для него и для близких его десяток лет. Ведь именно так становятся знаменитостями в вашем мире, – быстро и наверняка. Я дал тебе шанс возвыситься, дал возможность ухватиться за него обеими руками – и для этого открыл счёт. И однажды ты уже поравнялся со мной, отбирая из моих рук спорные, как тебе казалось, жизни. И тогда пришло время расплачиваться за первую партию спасённых.

– Бери, что хочешь, только плати за это, – одними губами прошептал Мэлий, повторяя нежданно пришедшую на ум испанскую поговорку.

– Именно поэтому я здесь, и я жду.

Пауза, заполненная движением сверху.

– Я отказываюсь, – хрипло пробормотал он.

– От лишних спасённых? Будь по-твоему.

– Нет! – он вцепился в руки Муслима и почувствовал, как промахнулся. Темно, рядом прошли пальцы. Или бестелесны оказались руки, к которым он так стремился?

– Я знаю. Просто мы не можем долго стоять на прицеле у снайперов. Ещё пять минут, и у одного из них сдадут нервы. Так что ты обязан успеть, Мэлий. Иначе не получишь ничего.

– И останусь жив, – обречённо продолжил он.

– Разумеется. Твоя смерть за горами. Я не хочу приближать её.

– Долго, – почему-то произнёс он.

– Далеко, – уточнил Муслим. – Возьми список, – в его призрачных руках появился свиток. – И сотри две последних фамилии, если хочешь.

Он покачал головой. Медленно, словно во сне, протянул руки к бумаге, отсвечивающей оранжевым с чёрными строками на поблёскивающем мелованном фоне. И тут же отдёрнул.

– Не могу.

– Значит, всё? – и добавил: – Три минуты.

Мэлий обречённо кивнул. Мгновением спустя, как ему показалось, в полумраке зала началась суматоха: шорох шагов, приглушённые голоса, выкрики на неизвестном языке, – всё это хирург воспринимал отстранённо, находясь одновременно, как бы и здесь, и наблюдая за происходившим далеко со стороны. Муслим ушёл, Мэлий не заметил, как и когда: просто ощутил, что собеседника не стало. Его место занял один из боевиков – ткнув в Мэлия ручкой ресторанной тележки, на которой обычно развозили еду, он приказал вытаскивать лежащих на ней как сможет. Тех самых, судьба которых решалась несколькими минутами раньше.

Он взял холодные ручки тележки и покатил её к выходу. Дверь распахнулась, дети, незаметные в темноте, слышные только по тихим шагам своим, обступили его, стараясь не отставать, не спешить. Быть всё время рядом с ним. Он оглядывался и снова смотрел за тележкой, по щербатому асфальту катить было неудобно, кто-то, мальчик лет тринадцати, взявшись за ноги одного из лежавших, шёл рядом, не давая раненому сползти. Позади кто-то упал, совершенно беззвучно, без всхлипа, Мэлий вздрогнул: дети так не падают, так падают тряпичные куклы. Его – или её – подняли, быстро, он не успел заприметить, кто же это был, мальчик или девочка. Только шорох шагов. И слабый вздох одного из раненых, нарушивший тишину неслышной поступи двух десятков спасённых детских душ.

А когда он прошёл метров двадцать, и до палаток оставалось совсем чуть-чуть, их окружили бойцы спецназа, прикрывая его и детей щитами, телами в бронежилетах, старательно прикрывали, помогая везти тележку, показывали знаками, что следует держаться деревьев, а не идти по стоянке, это опасно. Ещё несколько человек, вооружённых, подошли, когда они уже почти достигли палаток, выставив автоматы в сторону первого этажа, они прикрывали отход.

Он протолкнул тележку до самого проспекта, и только тогда у него попытались забрать его горькую ношу, зачем-то набросили на плечи одеяло, попытались вести в сторону торгового центра. Детей он уже не видел, мелькнули бледные тени – и исчезли в автобусе – и тот поспешно стал выруливать прочь, в сторону центра. Кто-то заговорил Мэлию прямо в уши решительным голосом о прекрасном исходе, о его личной заслуге, о спасённых жизнях, двадцать один ребёнок, можно сказать, счастливое число, кто-то оборвал его; затем все хором стали задавать вопросы: как он себя чувствует, какие условия выдвигал Муслим, что он хотел взамен, не боялся ли он говорить с главой банды…. Мэлий молча толкал тележку, уже защищённый от пуль стеной палаток, не слушая никого и никого не слыша.

Наконец, журналисты отстали, единственные, кто остался с ним, были двое спецназовцев и подошедший человек в белом халате, пытавшийся его растормошить; только тут он увидел огни кареты «скорой помощи».

– Я сам, – коротко произнес Мэлий.

И в этот миг позади грохнул оглушительный взрыв. Улица, проспект, даже далёкие дома вспыхнули яркими отсветами, само небо на мгновение покрылось разводами северного сияния. А по прошествии его немедленно погрузились в непроницаемую тьму. И лишь грохот всё падающих и падающих обломков ещё долго терзал его уши. Затем прекратился и он.

Мэлий очнулся, внезапно осознав себя в операционной палате шестьдесят первой больницы, произносящим фразу «а теперь зашивайте» и снимающим марлевую повязку с лица. Все прошедшее время для него превратилось в ничто, он едва помнил, как, с помощью доктора из скорой, уложил раненых в карету, забрался следом, провёл интубацию, проехал в лечебницу, а затем, превратившись в хорошо налаженный автомат, проводя параллельно две операции резал и зашивал, заменял и откачивал, командуя бригадой врачей, беспрекословно выполнявших его приказы. И лишь когда давление стабилизировалось, сердечный ритм вошёл в норму, дыхание наладилось и психомоторные реакции не вызывали нареканий, он произнёс эту фразу – и вернулся в себя; точно всё это время находился где-то далеко внутри – исподволь наблюдая за исполнением предначертанного, с холодной усмешкой следя за ювелирным мастерством автомата, в который он превратился на время согласованного спасения.

Затем всё было, как и прежде, как много раз подряд, словно перед ним прокручивали застарелую плёнку: пожатия рук, поздравления, благодарности, пожелания, слёзы на глазах, откуда-то взявшиеся цветы и вспышки блицев – это когда он вышел в коридор, – просьбы сняться на память, новые благодарности, поздравления и пожелания. Всё это продолжалось до тех пор, пока главврач больницы, обнявший его и дольше всех трясший руку, не попросил собравшихся разойтись, дать, наконец, покой, шутка сказать, ведь он почти сутки на ногах.

Сам Мэлий не заметил этого: усталость пришла, как и было обещано, позже, когда он, поддавшись уговорам, спускался по лестнице: его немедленно подхватили, осторожно усадили в машину и, высадив у дверей дома, бережно доставили к порогу квартиры.

Открыв дверь, он снял пальто, прошёл в кухню, попутно заглянув в комнаты, будто ища кого-то. Остановившись в кухне, он долго смотрел на накрытый стол, зашторенные окна и записку от домработницы, которую не мог ни прочитать, ни выбросить.

А затем прошёл в спальню. Не раздеваясь, повалился на разобранную кровать, мгновенно забывшись тяжким липким сном, долженствующим быть заполненным кошмарами, но так и не показавшим ни один.

Проснувшись, он услышал голос, вроде бы говоривший с ним. Мэлий поспешно поднялся, почти бегом добрался до кухни – но не встретил там никого. С ним говорил не выключенный с ночи, позабытый телевизор.

Не веря, он снова обошёл комнаты. Но нет, он был один. Как прежде. Как всегда.

«Операция заканчивается, – говорил с экрана голос дикторши, с хрипотцой, заметно усталый. – По данным на четырнадцать часов спасателям удалось вызволить из-под завалов ещё двоих, таким образом, число спасённых составило тридцать девять человек, более шестидесяти считаются пропавшими без вести. Судя по тому, как быстро служба МЧС разбирает завалы, вполне возможно ожидать, что будут найдены хотя бы несколько человек, оставшиеся в живых после взрыва. Министр по чрезвычайным ситуациям, прибывший на место трагедии на улице Покрышкина, расскажет нам самые последние новости. Итак, Сергей Кужугетович, вам слово…».

Мэлий не стал слушать министра. Когда результат известен заранее, даже смерть становится скучной. Он прошлёпал в прихожую, каждый шаг давался с трудом. Но слова телевизора доставали и тут.

«Безусловно, мы надеемся на благоприятный исход, – говорил министр, тщательно подбирая слова. „Тебе легче, ведь ты знаешь не всё“, – подумал в этот момент Мэлий. – За последний час из-под завалов спасателям удалось извлечь ещё трёх живых: ребёнка семи лет и двух женщин, одна из которых была обвязана поясом смертника. Этим вызвана нынешняя пауза в поисках, которая, я надеюсь, скоро закончится. Взрывотехники пытаются обезвредить пять килограммов тротила, закреплённые на поясе, полагаю, в ближайшее время разбор будет продолжен».

Он не выдержал, подошёл и выключил телевизор. Вернувшись в комнату, сел на измятую постель.

Голод выгнал его обратно, к ужину, ставшему теперь завтраком. Телевизор он включил снова: привычка, помогавшая ему засматривать неудавшиеся операции сериалами и новостными выпусками, приводя в чувство, успокаивая, в чём-то даже утешая.

Впрочем, сейчас он не смотрел телевизор. Слушал. Директор ресторана, в этот день бывший вне его стен, извиняющимся голосом, в котором слышались и нотки самоуважения, пытался объяснить, нет, не огромное количество жертв, это вопрос не к нему, но саму сутолоку и давку в «Макдоналдсе», предшествующую захвату.

«В этот день мы проводили благотворительную акцию для малоимущих семей, – со значением произнёс он и тотчас осёкся. – Обычно мы ежегодно устраиваем такие акции, но в этот раз мы праздновали пятнадцатилетие начала работы в России сети наших ресторанов, число участников увеличилось, выросли и призы для бедных семей, – он с трудом произнес слово „бедный“. – Признаюсь, мы не подозревали, что все придут только получать подарки по пригласительным билетам, а не сядут за столики, не послушают наших клоунов, не поучаствуют в программе…. Но вы же понимаете, у неблагополучных детей сам поход в ресторан уже праздник. Дети сразу же отправились за подарками, образовали огромную очередь, большинство захотело придти в первый же день акции».

Мэлий переключил телевизор. Но и на другом канале проходил новостной выпуск, редакторы с каким-то злорадным удовольствием снова и снова демонстрировали кадры изувеченных тел, извлекаемых из-под обломков. Само здание напоминало старый больной зуб, целой осталась лишь одна стена, дальняя от проспекта, остальное превратилось в руины, на которых копошились спасатели. Именно в этот момент было объявлено пять минут тишины, и диктор в студии вернулся, к рассказу о погибших и уцелевших во взрыве. А затем, повторив четырнадцатичасовые данные, добавил: «И вот только что по каналам „Интерфакса“ нам поступило известие с пометкой „срочно“. Президент только что подписал указ, согласно которому понедельник и вторник будут объявлены в России днями траура».

И снова, настойчиво повторил Мэлию о его вкладе в освобождение заложников, таком своевременном, столь долгожданном. Кардиохирург резко поднялся, бросил тарелки в посудомойку и поспешил вон из кухни. К телефону, но аппарат, будто сговорившись, упредил его.

Глупые, никчёмные слова поздравления посыпались как из рога изобилия. Недослушав, он бросил трубку. И тут же поднял. Снова те же слова, только голос другой. И снова, едва он дал отбой, услышал следующий восторженно-трагический голос: звонили из секретариата аппарата президента: его, доктора Мэлия, представили на получение ордена «За заслуги перед отечеством» какой-то там степени. За неоценимый вклад в дело борьбы с терроризмом….

Мэлий сорвался. Накричав на ни в чёем не повинную секретаршу, он схватил телефон и разнёс его крохотные мозги о стену. И какое-то время после этого метался, уподобившись зверю в клетке, среди собственных стен. Затем сокрушил сотовый, когда тот попался ему в руки. Снова заметался, жаждая выхода, отчаявшись покинуть это место, откуда бегство казалось невозможным.

И, тем не менее, попытку эту он сделал. На третий день заключения Мэлий не выдержал. Бежал. Никого не предупредив, не уведомив, он собрался в одночасье, словно только в эти минуты мысль о побеге могла пробиться сквозь наслоения запретов и заставила торопливо паковать чемоданы, выбежать из дому, вывести из гаража машину и запетлять по узким московским улочкам, чтобы через час с небольшим, наконец, покинуть столицу.

Он ехал без цели и остановки, просто на юг, как по приказу, никак не сознавая, что движет им, куда направляет. Ехал, пока машина не встала сама собой – кончился бензин. И только из-за этой вынужденной остановки он долго сидел, вглядываясь вперёд, словно пытаясь узреть и приблизить неведомые дали, ныне столь им желанные.

Безвольный «ниссан», стоявший на обочине, заметил патрульный автомобиль. Не узнав Мэлия, вышедший из машины старлей потребовал «документики», а узнав – и изменившись в лице, – немедленно предложил свою помощь. На буксире Мэлий был довезён до ближайшей по ходу заправки; и там, беседуя ни о чём с усталым человеком в синем комбинезоне, отдыхал и оглядывался. Немного поел в его обществе, пока заправка пустовала, а лишь только человек в синем вспомнил о московской трагедии, Мэлий молча поднялся и вышел. Продолжая бегство.

Отъехав от заправки, услышал голос телевизора, ведущий новостного выпуска зачитывал новое распоряжения президента, касающееся компенсации родственникам жертв и пострадавшим в результате взрыва на Покрышкина – недослушав он рассмеялся во всю силу лёгких. Выруливая на трассу, он хохотал, не в силах остановиться, над собой и над ними, подписавшими и огласившими указ, хохотал, поворачивая нож в разбередившейся ране собственной вины, поливаемой кислотой чужой невымываемой боли.

И смеясь, и уже не чувствуя солёной влаги на лице, снова утопил до пола педаль газа, разгоняя машину всё сильнее, и всё быстрее спеша на юг. Как можно дальше прочь, как можно дальше.

Он останавливался в дешёвых придорожных гостиницах с дальнобойщиками и проститутками, там, где его не могли узнать, не поверили бы узнаванию, если же гостиниц не оказывалось, ночевал в машине. И снова продолжал стремительное своё продвижение на юг, к дождям и туманам, за которыми и рассчитывал сокрыться от мира сего. Отчего-то очень надеясь сокрыться.

Мэлий догнал их ближе к вечеру удлинившегося и враз потеплевшего дня, то солнечного, то смурного. Он не мог сказать, на какие сутки беспорядочного бегства его машина, проехав далеко за табличку с перекрещенной надписью «Хоста», притормозила перед поворотом налево, всего в нескольких километрах от пограничного тупика. Продолжать движение на юг далее было немыслимо, машина свернула с широкого шоссе на узкую трассу, уходившую в горы, врезавшуюся в самый хребет складчатости Кавказа.

Тысячи километров остались позади, десятки часов, отданные им на растерзание. Сотни сменивших друг друга однообразных дум, отравляющих разум и отвлекающих одним появлением своим от дороги, Мэлий старался избавиться от одной, но на смену приходила другая, за ней третья, четвёртая, давая передышку лишь на время забытья. И только здесь, за поворотом, он оторвался от злопамятных дум, только здесь тёмные, как надвигающаяся южная ночь, мысли оставили его. И некоторое время Мэлий был поражён охватившим его полным безмыслием, странным, страшным, ласкающим, от которого не хотелось, и жаждалось избавиться. А затем пришло воспоминание. Вернулась память о прошлом, старательно отгороженная слоями прожитых лет, тех, что заставляли не вглядываться в грядущее дольше, чем на несколько часов. И когда машина, поехала по узкой трассу, он вздохнул легко и свободно, так, словно камень упал с души в пропасть горной реки, струившей свои воды совсем рядом, в нескольких метрах вправо и вниз. И, облегчённо вздохнув, повёл «ниссан» к уходившему в темноту перевалу.

Он был за этим перевалом когда-то, в далёкие годы, несколько раз. И, отправляясь из Москвы в стремительное своё бегство, быть может, сразу подсознательно остановил свой взор на этом повороте налево у самого конца пересекшей меридианально страну трассы, знакомом повороте, отложившим скатывание к нулю координат и выведшим на иную дорогу, надёжно укрытую мелким дождём и туманом. До конца её оставалось всего несколько десятков километров. Мэлий позабыл о том, что и эта торная тропа в прошлое тоже тупик, пускай немного длиннее его прежнего безудержного скатывания.

Дождь, судя по сгустившийся облачности, зарядивший надолго, то превращался в мелкую морось, то снова усиливался, когда Мэлий вёл «ниссан» в горы, уходя от одного прошлого, вглядываясь в другое, которое теперь сам начинал преследовать. Иное прошлое, бывшее с ним до начала отсчёта. До всего того, что даровано, и что отнято было – там в Москве.

Дождь моросил, и солнце, уже невидимое, стремительно падало в море за спиной Мэлия, предвещая наступление долгой ночи. Скорость «ниссана», и без того низкая, упала до черепашьей, машина едва влачилась по асфальтовой тропе, вгрызающейся в отроги горного кряжа, прижимавшейся к его могучим бокам галереями, не отходившей ни на шаг – ибо рядом была беспокойная река Мзымта, шумевшая в десятке метров за отбойниками. Единственная машина на всей трассе прорывалась сквозь непрожитые десятилетия к давнопрошедшим годам, увозя своего водителя всё дальше и дальше – в дождь и туман, казалось, навсегда истаявших лет.

Путь свой Мэлий рассчитывал завершить часам к десяти, уже в беспроглядной ночи. Трасса не имела фонарей, устав вглядываться, он включил фары, осветившие серпантин на сотню метров вперёд галогеновой вспышкой, вырывая из охватывавшего дорогу мрака отвесные стены скал и жалкие кустики, ютившиеся у отбойников. Затем был недолгий тоннель, а после дорога подошла вплотную к реке. И машина остановилась. Словно наткнулась на незримый тупик, окончательный и бесповоротный.

Мэлий вышел, дождливая пыль немедленно окутала его фигуру. Холода подступающей ночи он не чувствовал, лишь трепетное волнение, всегда охватывавшее его при проезде через это удивительное место – перевал «Господи, пронеси!». Прежде он никогда не останавливал здесь машину, теперь же что-то подтолкнуло исправить этот пробел.

Обрыв, вознёсшийся над рекой на сотню с лишним метров, отвесная стена, в которой киркой и лопатой век с лишним назад был прорублен путь – как раз посредине между небесами и бездной. На полпути меж перечёркнутым миром, запомнившимся ему указателем пройденной Хосты, и Красной поляной – целью его визита, горной долиной, вспоминающейся в эти минуты цветущей и благоухающей, с целебной водой бесчисленных ключей и хрустальными небесами, до которых, казалось, дотягивались устремившиеся ввысь остроконечные кипарисы.

А этот перевал – срединная точка. Место передышки. Мэлий взглянул на низкую пелену туч, задевавших брюхом за горы и изливавшихся мелким нудным дождём. На реку Мзымту в противовес неспешности движения неба, бешено бурлящую в бездне, запертую среди каменных уступов и оттого бессильную в своей ярости, завораживающей, притягивающей настолько, что глаз невозможно оторвать было. Холод пронзил его, знакомый холод, гонящийся за ним по пятам от самой столицы. Всё-таки разыскавший среди дождя и тумана в краю субтропиков, остановившийся рядом, всего в нескольких метрах от хирурга, заворожённо глядящего в бездну, в ответ столь же заворожённо разглядывающего его.

Бездна притягивает. Её безумие принуждает затаить дыхание. Её бессильная ярость заставляет сердце биться в тревожном волнении, в сопереживании, подчиняясь торжественному величию безумия или собственной ничтожности, в сравнении с ним – всё едино.

Мэлий вернулся в машину. Включил печку, пытаясь немного обсушиться. Но взгляд по-прежнему был прикован к расселине, к сокрытому от глаз безумству реки, на которое он столько времени смотрел, не в силах отвести взор. К серому мареву бешеной воды, бьющейся о бесчисленные скалы, по цвету ничем не отличающейся от волнующейся, царапающей о пики гор, трепещущей ртути неба. Казалось, это и было само небо, только в бескрайней бездне, там, с обратной стороны земли.

Он взглянул вперёд, сквозь лобовое стекло, залитое потоками влаги. Затем назад, на пройденный путь. Перевёл дыхание.

Странное чувство охватило его, непостижимое, непонятное. Будто эта краткая его остановка в пути ни что иное, как единственное место между двумя прошлыми, настигающим его и тем, которое он сам пытался настигнуть, точка, где силы разных прошлых, взаимоуничтожаясь, сведены к нулю. И сойдя с этого места, провалившись в любую сторону, он лишится той малой толики настоящего, что окружает его незримой оболочкой, будучи обречённым пребывать в том прошлом, что сам изберёт для себя.

И ехать куда-либо расхотелось. Он сидел, смотрел на руль, ссутулившись, слушал шуршание дождя по кузову машины и не шевелился. Время утекало, проходило сквозь него, Мэлий чувствовал это, но всё ждал и ждал. Не в силах ни двинуться вперед, ни развернуться, охваченный оцепенением, никогда прежде не нисходившим на него. И замерев, затаив даже дыхание, слушая стук дождя, в котором различал удары сердца, и разглядывая положенные на руль руки, крепкие руки хирурга, медленно повернул голову, словно впервые изучая салон «ниссана» в котором находился, той машины, что вынесла все тяготы пути, довезла его из первопрестольной, без заминок, поломок, до нынешнего заветного места, став миром, крохотным мирком его настоящего между двумя наступавшими с противоположных концов дороги прошлыми.

И в этом крохотном мирке, заточённым в непогоду, ему стало тепло и приятно. Мэлий откинулся на сиденье, закрыл глаза. Некуда спешить, незачем торопиться. Настоящее, его настоящее было с ним, наполняя удивительным успокоением, неведомым долгие годы. Оно не уйдёт, это настоящее всегда с ним, покуда сам Мэлий здесь, в его царстве, в крохотном мире меж преследователем и преследуемым, коконом отгораживая хирурга от них.

Сколько продолжалось это блаженное нахождение внутри настоящего – пять минут или час, – сколько бы ни оказалось, истекшее сквозь него время было для него единым мигом, с коим так не хотелось расставаться. Мэлий уже никак не мог представить себя соскальзывающим в прошлое, в любое из прошлых, ждущих его решения по обе стороны дороги. И по-прежнему оставался в этом крохотном мирке, словно он был единственный, что оставался ему, словно только он и оставался ему отныне…

Визг покрышек по мокрому асфальту, превратившийся разом в сочный гул, разнёсся по ущелью, грохотом прокатился по протянувшимся от бездны к бездне утёсам. Мэлий открыл глаза, всё ещё пребывая в настоящем. Странное это чувство – будто лишь здесь его убежище, здесь, посреди дороги, его истинный, единственно возможный мир, а не там, за перевалом, куда он так стремится, – оно не уходило. Мэлий потряс головой, вырываясь из цепких объятий завороженности. Но по-прежнему ощущал, что лишь здесь и сейчас столь нежданно стал тем, кого давно и безуспешно искал в себе, долгие годы, не находя, а, последнее время, и вовсе не надеясь найти. Но был ли то его истинный облик, внезапно высвободившийся из-под нанесённых слоев прошлого, различных прошлых, из-под боязни заглянуть в собственную душу, или же иллюзия, рождённая настоящим, рождённая только для того, чтобы Мэлий по возможности дольше не встречался ни с каким из своих прошлых, отвращающая от них, убеждающая в неверности пути, в неверности с самого начала (жаль, с таким запозданием убеждающая – ничего даже на этой дороге, изменить он был не в силах)? Он не знал этого.

А теперь ответ не имел значения. Грохот машины, вырвавшейся из-за поворота у скалы, резко усилился, ударил в барабанные перепонки, прокатился по перевалу. И, сливаясь с ним, возник острый, надсадный вой искрящего металла о каменные стены ущелья.

Фары полоснули по пропасти, метнулись из стороны в сторону, а затем уперлись в «ниссан». Машина, кажется, школьный автобус, скрипела истёршимися тормозными колодками, билась о скалу, замершие покрышки бессильно скользили по мокрой дороге, не находя сцепления с асфальтом через тонкий слой воды, разъявший, разделивший их. А может, это мороз, который за своими плечами привёз сюда, в субтропики, Мэлий? – сковав полотно тонким ледком, он и заставил машину на полной скорости, без надежды снизить её, мчаться в никуда, в бездну, до которой оставались считанные десятки метров и считанные секунды пути. И серебристый «ниссан» Мэлия, стоявший на траектории неуправляемого движения.

Автобус снова натужно заскрипел о скалы, видимо, водитель пытался затормозить хоть так, но новый удар просто отбросил машину, точно щепку, от вздыбившихся каменных глыб, не изменив направления пути. Мэлию казалось, он видит всю тщету попыток водителя удержаться на трассе, чьи движения с каждым истёкшим мгновением охватывала всё большая безысходность перед разверзшейся бездной. До которой метры дороги, бетонный бордюр, не способный выдержать прямого удара и стоявший «ниссан» на обочине.

У Мэлия было несколько секунд на то, чтобы выскочить. Две или три, их ему хватало в обрез, пожелай он остаться в живых. Вот только обретённое настоящее не отпускало. Но не только оно – ещё и слова его противника, о смерти за горами, почему-то именно сейчас Мэлий вспомнил о них. И вспомнив, во что бы то ни стало решил не дать всемогущему, жадно наблюдавшего со спины за разворачивающейся драмой, открыть новый счёт. И потому, сколь бы истошно ни кричал мозг о грядущей боли, мраке и забвении, как бы ни тщился разум разъять руки, вцепившиеся в руль, переложить их на ручку двери, Мэлий сумел побороть себя. В последний миг он успел сделать почти невозможное – оглянувшись, не то на автобус, не то на противника, стоящего за спиной, он одним резким движением вырвал ключи из замка зажигания и отбросил их в сторону. И усмехнулся в невидимое лицо Муслима, явившееся его внутреннему взору, в чёрный провал, в который низвергся он сам, через мгновение.

Автобус ударил «ниссан» в борт чуть наискось, точно в переднюю дверцу. Мэлия бросило на раскрошившееся ветровое стекло, а мигом позже завалило на пассажирское сиденье. Скрежет металла о металл оглушил его и тут же смолк. Бордюр был пробит, странное ощущение невесомости в последние мгновения поразило хирурга. Бездна неба смешалась с яростной бездной реки, мгновенно наполнив мир настоящего холодной всепоглощающей темнотой.

Операция закончилась. Время близилось к полуночи. В свете прожекторов серебристый «ниссан», изуродованный до неузнаваемости, груда искорёженного металла, был поднят. А вот опознать водителя не составило труда: к удивлению бригады спасателей лицо Мэлия не пострадало совершенно, лишь несколько мелких царапин от разбившегося ветрового стекла. Да и липкие от крови документы, находившиеся при нём, лишний раз подтверждали всю невероятность увиденного.

– Может, замок заело, – бледно прошептал водитель школьного автобуса, не в силах оторваться от лица хирурга, совершенно безучастного, сосредоточенно взирающего из бездны. Остекленевшие глаза никак не закрывались, взирая из бездны земной в бездну небесную.

– Не знаю, – слова водителя не требовали ответа, он просто излагал версии самого разного рода, с дюжину за последние полчаса, едва только увидел водителя серебристого «ниссана», поднятого со дна ревущей пропасти. – Экспертиза покажет. Вы бы прошли в скорую, вся рубашка в крови….

Вот и спасатель повторил те же слова, что говорил на каждую новую версию водителя, словно разговор этих двух людей и должен был вестись по замкнутому кругу. И водитель в ответ покачал головой, так, как делал и раньше, и продолжал всматриваться в лицо сидевшего за рулем.

– Вам повезло, что его машина на пути оказалась. Тяжёлая машина. Как знал, – снова всё то же самое. Кажется, неизбежно.

– Нам повезло бы, коли он из машины бы выбрался. Он же врач от бога. А тут четверо детей в тяжёлом состоянии… вы же видели, как скорая уезжала.

– И всё равно повезло. Тормозной тросик порвался прямо на спуске. Дорога скользкая, как ледяная горка. Вы делали, что могли, милиционер уже дал своё заключение.

– Да что заключение, – водитель махнул рукой. И начал новый круг: – Может, у него шнурок на ботинке развязался, а он случайно наступил на него, когда выбирался….

Спасатель ответил. В это время тихо подошёл врач. И тоже загляделся на спокойное лицо Мэлия. Разговор, шедший по кругу, внезапно прервался на полуслове, одним его появлением.

– С таким лицом не торопятся выйти, – медленно произнёс он, вглядываясь в Мэлия. А затем попытался отвести водителя в сторону, но тот отмахнулся. И снова:

– Может, он вздремнул на дороге, устал в пути, ведь неизвестно, где была его последняя остановка. Услышал шум, не разобрался, а когда понял… понял….

– А что с таким лицом делают? – неожиданно спросил спасатель, наконец разрывая круг.

– Ждут. Наверное, ждут.

– И, по-вашему, он просто ждал? Неизбежного свидания?

Тот вздохнул, снова поймав себя на том, что не отводит от лица хирурга взгляда.

– Быть может, – произнёс врач, понижая голос, словно этими словами боясь разбудить вечный сон. – Быть может, – повторил он, и потер лоб, отгоняя наваждение.

– Но это же ни в какие ворота.

– Само его появление здесь ни в какие ворота. Вопросов может быть тысяча, а ответ только один.

– Доктор, вы сами понимаете, это смешно. Дожидаться в машине, пока прибудет школьный автобус, причём по дороге лишившийся тормозов.

– Я же сказал, ответ только один. Узнаем ли? – трудно сказать. Я даже не представляю, что мы делать будем после того, как узнаем.

– Ну, знаете, с вашим взглядом на жизнь…

– Я ведь тоже хирург, – ответил врач, болезненно хмурясь. Лицо Мэлия притягивало неотрывно. – Я тоже пытаюсь в меру своих сил, вернуть человека обратно, на этот свет. И этим я тоже могу нарушить хрупкие законы другого мира. Того, откуда не должны возвращаться, но всё же возвращаются.

Спасатель удивлённо воззрился на него.

– Что же, по-вашему, и я… – он не договорил.

– Все мы под богом ходим, – жёстко сказал врач, не отвечая на вопрос. Или ответив с лихвою.

И в тишине, наступившей за этими словами, послышался голос водителя школьного автобуса.

– Может, у него печка сильно работала, ручка, она ж стальная, запотела, вот он и не смог с первого раза ухватиться за неё….

На сей раз ответа не было.

Темная сторона

Не знаю, что я почувствовал. Но то, что почувствовал, совершенно точно, на мгновение мной овладело то состояние, которое можно назвать «внутренняя напряженность». А спустя миг пальцы коснулись моего плеча.

– Простите, вы не Артем?

Я обернулся. Покачал головой.

– К сожалению, должен вас разочаровать.

В сущности, она не представляла собой ничего особенного. Обесцвеченные гидропиритом волосы, собранные в «хвост», узкое блеклое лицо с глубоко посаженными серыми глазами, выщипанные брови домиком, тонкий нос, губы в серебристо-розовой помаде – единственное яркое пятно – и невыразительный подбородок, упирающийся в поднятый воротник короткой куртки стального цвета. Ножки обтянуты серыми шерстяными лосинами и обуты в ботинки с высокой шнуровкой. Можно предположить, что она примерно одного со мной возраста, я дал бы ей четверть века, хотя больше восемнадцати давать и не принято.

Девушка смутилась, но лишь на мгновение.

– Извините, я подумала…. Вы похожи на одного моего старого знакомого. Особенно в профиль.

Интересно, сколько она наблюдала за мной? Должно быть, все то время, пока я, стоя на остановке, безуспешно пытался поймать машину. Ехать в Лефортово, на другой конец Москвы, не желал ни один из остановившихся передо мной водителей. На ожидающих автобуса по соседству я попросту не обратил внимания.

Последние свои слова девушка едва заметно подчеркнула, но так, что я против своей воли спросил:

– Давно не виделись?

– Да, – она кивнула, в ушах звякнули спирали сережек. – Почти с самой школы, – и, помолчав, добавила. – Вы и в самом деле на него похожи.

Разговор принял такой оборот, что я уже просто был вынужден спросить ее имя, назвать себя и поинтересоваться номером школы. Нет, ничего не говорит.

– Это недалеко, в Беляеве, – как бы оправдываясь, добавила она, упершись взглядом в мое пальто. – А вы где учились? – и замолчала, робко ожидая ответа.

Я мог бы не отвечать, по крайней мере, напрямую, мог бы сослаться на занятость и, извинившись, прекратить разговор. Способов развязывать начало знакомства много больше, чем соединять в диалог первые сиюминутные банальности. Способов действительно много, но я не воспользовался ни одним. Странная мысль помешала. Вот эта несимпатичная, некрасивая девушка Аня пытается воспользоваться одним из вариантов, быть может, поначалу и вправду меня за кого-то приняв. Ничего не случится, если я уеду, хлопнув дверью перед ее обтянутыми лосинами ножками, она пожмет плечами, привыкла. Она даже уже не завидует тем, кого ранее называла своими подругами и кто «доверительно», а по большому счету, из известной женской ревности, рассказывали ей о том, как вскидывались голосовавшие мужчины в дорогих пальто, стоило им обратить на себя каплю внимания. Она повернется и медленно пойдет назад, на остановку к безликим, неспособным на память пассажирам всегда переполненного общественного транспорта, в котором по нескольку раз в день растворялась сама.

Я поколебался мгновение, назвал номер своей школы и добавил к нему место расположения. И новый взгляд в лицо девушки Ани.

Мы встретились глазами, и она тотчас потупилась. Хотела что-то сказать, но замолчала на полуслове, произнеся лишь «жаль». Заготовленные ранее фразы оказались растеряны, она совершенно не знала ни, что сказать, ни что делать и потому нерешительно стояла, не глядя на меня.

Я неуверенно улыбнулся.

– Хоть познакомились.

За моей улыбкой последовала и ее, перед нами неожиданно остановилась «Шкода Октавия». Волею судеб мне была предложена роль, и я принял ее тотчас.

– Тебе далеко?

– На Третью Фрунзенскую.

Недалеко; тогда я, наклонившись к ветровому стеклу «шкоды» еще рассчитывал, сколько времени уйдет у меня на этот крюк до Хамовников и успею ли засветиться в нужном месте в указанное время. Еще рассчитывал, что прокручу спущенное мне дело в кратчайшие сроки и без последствий.

За рулем «шкоды» сидела дама: сухая, пожалуй даже чопорная женщина бальзаковского возраста; она разглядывала склонившуюся к стеклу фигуру в черном кашемировом пальто и стоявшую рядом переминающуюся с ноги на ногу девицу. Тем не менее, пожелала узнать, куда мы направляемся. На какое-то время я растерялся, несколько секунд мы просто смотрели друг на друга через открытую мною дверь.

Женщина согласилась тотчас же, едва я упомянул улицу. Мне пришла в голову мысль, что в крайнем случае, возьму машину там, на Комсомольском проспекте. Анна забралась на заднее сиденье первой. Едва я захлопнул дверь, как «Октавия» стремительно рванулась с места.

– Только, пожалуйста, не курите, – предупредила меня водительница, более изучая Анну, нежели меня. Женщина посматривала на нее всю дорогу, я видел ее холодные глаза, отраженные от поверхности зеркала заднего вида.

Едва машина тронулась, девушка расстегнула куртку, обнажив бледную шею, на которой посверкивала узкая цепочка с золотым двуглавым дракончиком, обвившим не то посох, не то скипетр, обе его головы смотрели в разные стороны, изображая таким образом букву Т.

– Симпатичная вещица, – произнес я, разглядывая дракончика. В зеркале заднего вида краем глаза я видел все тот же изучающий взгляд. Пальцы невольно потянулись к цепочке. Анна не протестовала, напротив, ее руки освободили дорогу, занявшись прической; сняв резинку, она принялась заново создавать свой «конский хвост», как-то особенно встряхивая головой.

Жест этот показался мне смутно знакомым. Как и последовавший за ним: резинка, удерживаемая на мизинце левой руки – Аня, видимо, была левшой – внезапно соскользнув, упала на сиденье.

Подавив дрожание рук, я коснулся дракончика, взял его в ладонь. Анна, продолжая заниматься «хвостом», принялась рассказывать об этой вещице, да, червонное золото, подарок, нет, не любимого мужчины, ваш пол подобные подарки вообще дарить не умеет.

Машина свернула на Обручева, едва притормозив на светофоре. И в этот миг дракончик выскользнул у меня из пальцев, буквально стек с них, точно размягчившись от тепла рук и вернулся на прежнее место, все так же безразлично глядя в обе стороны.

Моя рука бросилась за ним следом, пальцы встретили бездушную твердость благородного металла и невольно коснулись девичьей шеи. Аня едва заметно вздрогнула, отвела мою руку и не выпустили из своей.

– Ну, хватит…

Фраза повисла в воздухе, продолжать она не решилась, боясь все испортить. Рука ее все так же прижимала мою ладонь к сиденью, мне казалось, девушка спорила с собой о границах допустимого, сомневаясь и в вырвавшихся только что словах, и в позволительности моего любования дракончиком, приютившимся у нее на груди. Решится ли отыграть назад или не сделает этого, опасаясь, что испытанные минутами раньше муки близорукого разглядывания, а я уже убедился в том, что девушка близорука, с трудом заготавливаемые фразы на тот или иной случай и робкие прикосновения и первые успешные диалоги так и останутся ничем. Или посчитает необходимым соглашаться со всеми моими притязаниями, стыдясь своей уступчивости, но и побоясь потерять едва обретенное знакомство.

Для меня и самого уличные знакомства были редкостью, мы на равных не знали, как подойти друг к другу. Я посмотрел на ее лицо, перевел взгляд на пальцы по-прежнему сжимавшие мою руку.

В этот миг мне захотелось ее обнять.

Она и не думала возражать, подвинулась ближе и нагнула голову, давая возможность совершить задуманное. За секунду до того, как моя рука пришла в движение. Я понял это лишь когда ее затылок опустился на локоть, и плечо болониевой куртки мягко коснулось подушечек пальцев.

Мне стало тепло и уютно, как дома. И я перестал обращать внимания на взгляды, бросаемые водительницей в зеркало заднего вида. Аня произнесла несколько ничего не значащих фраз, я что-то ответил ей, весь путь до въезда на метромост мы провели в согласном молчании.

Затем Аня стала подсказывать довезшей нас женщине как лучше добраться до места: пересечение Третьей Фрунзенской и Доватора. Она наклонилась вперед, иной раз подсказывая рукою направление. Едва машина остановилась, девушка открыла дверь и выбралась наружу. Получив деньги, женщина обернулась ко мне и медленно произнесла:

– Поосторожнее, молодой человек, – машина тотчас же стартовала с места и умчалась в сторону Комсомольского проспекта, унося с собой все прежние прожекты и решения, связанные с несостоявшейся встречей в Лефортове.

Аня взяла меня под руку.

– Тут недалеко, – сказала она, кивая в сторону домов довоенной постройки. – Вон в том дворе.

И повела меня к невысокой ограде, опоясывавшей дома. В еле ползущем лифте, шахта которого частично находилась в эркере в одной из стен дома, она позволила снова себя обнять; закрыв двери и нажимая кнопку, она прижалась ко мне всем телом и не оставила выбора. Когда лифт добрался до нужного этажа, я уже не думал ни о чем другом, кроме нее. Ане так же нужно было спешить, и она торопливо стянула с меня шарф, и повесила черное пальто на плечики, и взяла за руку, и повела за собой в комнату, и захлопнула за мной дверь, отрезая пути к отступлению.

Я принял ее нетерпение и ее страсть и постарался заразиться ею. До той минуты, пока за мною не закрылась дверь спальни, я не чувствовал ничего, кроме дружеского расположения и участия, теперь же, когда ее щеки пятнами порозовели, когда она протянула ко мне руки и позвала коснуться обнаженной груди, я не чувствовал ничего.

Но и отступить не смог. Ее тонкая фигурка, ее низкие плоские груди, мальчишеские бедра, и золотистый пушок лона до странности безумно притягивали меня. Притягивали, но не волновали, как не волнует уже нечто, с детских времен ночною грезой оставшееся в памяти, за давностью лет по-домашнему знакомое и приятное в сумбуре проведенных снов.

Она упала на постель и раскинула объятия, и приняла меня в них.

И соприкоснувшись с ее телом, ощутив его запах вновь смутно знакомый, словно и в самом деле вернулся в далекие подростковые годы, почувствовав себя неопытным юнцом, которому все происходящее – впервые, и волнение и боязнь ошибиться и не показаться тем, кем должно и так хочется быть, становились для меня превыше влечения. Я чувствовал ее обручем сжимающие объятия, слышал ее стоны и вскрики; она горела, жаждала, понуждая меня выбиваться из сил, страсть захлестывала ее, накрывала с головой… и бессильно разбивалась, где-то бесконечно далеко от меня.

Я старался и доводил ее до исступления и чувствовал как ее пальцы впиваются в спину; я старался не смотреть ей в лицо, уткнувшись в подушку, в рассыпавшиеся гидропиритные волосы, старался вспомнить, воспроизвести в памяти ту девушку, с которой у меня все получалось, все, кроме совместной жизни, давно, два года назад, пытался, но никак не мог; неровное дыхание и вскрики и извивавшееся подо мной тело было чуждым, и картинка, столь любимая прежде, билась на осколки и исчезала. Мозг точно покрылся изморозью, застудившей желания.

Она протяжно, точно раненая стрелой, закричала, изогнулась с неожиданной силой, едва не сбросив меня и, враз обессилев, вновь разметалась на подушках. А я, не в силах остановиться, задыхаясь под громогласное биение бешено стучавшего сердца, продолжал бороться с оледеневшими чувствами. Анна не воспринимала меня уже, ее руки разжались, я остался один.

Едва слышно она произнесла, точно в беспамятстве:

– Нет, ты невозможен. Сколько можно…

В этот миг я узнал ее.

Мимолетные намеки сложились в воспоминания, словно фрагменты головоломки в картинку, ту, что много, десять лет назад, мечтал видеть, мечтал все полгода, пока встречался с ней, с Аней Плотниковой, ученицей одной из школ юга Москвы, мечтавшей поступить в институт и потому пришедшей на частные подготовительные курсы. Наша группа состояла из пяти человек, я приходил с приятелем, а уходил с ней. И только я, воспользовавшись моментом, украдкой целовал ее, она говорила то, что произнесла с негою в голосе мгновение назад и беззастенчиво подставляла накрашенные алой помадой губы. Как и сейчас.

Моему желанию оказалось есть за что уцепиться, и оно уцепилось, изморозь смыло обжигающей, душной волной, я исторг из себя полузадушенный хрип и замер, вконец обессилев, стараясь унять сотрясавшие меня биения сердца.

Аня удовлетворенно вздохнула, успокаиваясь, я почувствовал, как болит спина, в которую в порыве страсти впивались ее коготки.

Цепочки на ее шее уже не было, странно, что я заметил это, странно, что я вообще замечал что-то, кроме нее самой. Анна сладко потянулась, пятками сбивая простыню. Я хотел было спросить ее о золотом дракончике, как в дверь осторожно поскреблись.

От этого шелестящего звука я вздрогнул; мне и в голову не могло придти, что в квартире может находиться кто-то еще.

Аня подняла голову.

– Не обращай внимания, это Рэн. Моя, – она на мгновение замялась, – компаньонка. Что там?

Дверь приоткрылась на ладонь.

– Я все приготовила, – донесся из-за двери тихий девичий голос.

– Хорошо. Что-нибудь выпьешь?

Я вспомнил о намечавшейся некогда встрече в Лефортове. Отголосок мысли, точно пришедший из чужого сознания, ни к чему не обязывающий. Я потянулся и сел в кровати.

– Только кофе… с коньяком. Если коньяк хороший.

– Есть «Хенесси», устроит? – напротив кровати располагалась березовая стенка, Аня встала, открыла дверцу бара и достала на треть пустую бутылку. Внутри, перед стеклянной задней стенкой, располагались, ожидая своей участи, еще десятка два вин в основном те или иные «шато»; среди них белой вороной выделялась бутылка «Абсолюта». Дверца закрылась, Аня, все еще обнаженная, повернулась ко мне – вакханка пред алтарем виноградного бога. В этот миг она еще больше походила на ту, о которой я мечтал в такие далекие времена.

– Знаешь, мы с тобой и в самом деле встречались, – откинувшись на локти и оглядывая ее произнес я. Девушка замерла, бутылка, поднятая на уровень шеи, покачнулась во вздрогнувшей руке. Но она ничего не сказала. – Курсы у метро «Профсоюзная» помнишь? В девятом классе, – она резко, излишне резко покачала головой. – Как-то осенью я все приглашал тебя пойти в кинотеатр «Тбилиси» на «Греческую смоковницу», после курсов, ты упрямилась, потом согласилась, а в самый последний момент выяснилось, что я не захватил с собой бумажник. Ну? И ты тогда….

Она вспомнила. Но все так же молчала. Я поспешил привести еще примеры, считая, что она колеблется, выбирая между да и нет, напомнил ей про забавный случай с расческой; она медленно опустила бутылку и, поколебавшись мгновение, поставила ее обратно в бар. Затем повернулась к креслу, сняла со спинки шелковый халатик прозрачно-голубого цвета.

– Антон, – медленно произнесла девушка, – Да. я вспомнила, – и после паузы добавила. – Я с самого начала решала, ты это или Артем.

– Это я. А почему коньяк вернулся на место?

– В гостиной лучше. Пойдем, я тебя познакомлю с Рэн.

Рэн, молоденькая кореянка, которой на вид не исполнилось и восемнадцати, с блеклым усталым лицом цвета сепии, коротко стрижеными волосами, отдающими в рыжину, худая до прозрачности, – я столкнулся с ней на выходе из комнаты, она несла в гостиную поднос с кофейными чашками и сахарницей.

В гостиной мне была предоставлено место за столом напротив окна; пока Рэн хлопотала над сервировкой, я впервые смог оглядеться и познакомиться с квартирой, в которую меня занесло.

Но первым меня привлекло знакомое поблескивание: на груди Анны вновь появился двуглавый дракончик, я так и не понял, когда она успела надеть цепочку, буквально секунду назад ее шея была беззащитно пуста. Задать вопрос я не решился, просто поднял глаза на стену за спиной Ани.

Ее украшали два средних размеров полотна каких-то современных импрессионистов, нечто подобное продавалось на Кузнецком мосту. Под ними стояла горка, забитая посудой; рядом находился пузатый комод на котором стояли две полки, забитые розовыми романами и детективами в мягкой обложке. У самого окна притулился «Панасоник» с метровым экраном; еще один телевизор той же марки, но чуть меньше и в коробке, находился за спиной Рэн. Рядом притулился музыкальный центр, что-то класса «хай-энд». В углу уютно устроился нескромных размеров трехстворчатый шкаф, одна створка, дальняя ко мне, была полуоткрыта, и на свет показывались краешки пестрых платьев.

Рэн забрала у меня чашку, я от нечего делать, полюбопытствовал, какому заводу принадлежит это бледно-зеленое чудо, прозрачное на свет и украшенное позолоченными цветками. Перевернув блюдечко, обнаружил коричневый значок с двуглавым орлом и надписью по кругу: «Фабрик Гарднер в Москве» и медленно опустил антиквариат на стол. Затем взялся за сахарницу. Та же надпись. За поднос, засыпанный трюфелями; я действовал в спешке, неосторожно, и высыпал половину на стол. Обе девушки довольно улыбнулись.

Надпись оказалась иной, просто выдавленной в фаянсе: «М. С. Кузнецов в Твери», только орел остался прежним.

– Ты всю посуду переколотишь, – не выдержала Аня. – Успокойся, здесь все такое.

Мне поставили кофе под нос, и я успокоился.

– Сахар положить? – спросила Рэн, едва слышно, и быстро облизала пересохшие губы. Я кивнул и вспомнил об обещанном коньяке.

– Принеси «Хенесси», – распорядилась Аня, и Рэн тут же исчезла за дверью. Спустя минуту, она появилась с уже знакомой бутылкой, пустой на треть и плеснула щедрую порцию мне в кофе.

А через мгновение гарднеровская чашка полетела на пол, покрывая дорогой ковер черными разводами. Анна вскочила из-за стола и с яростью глядела на побледневшую Рэн.

– У тебя что, мозги совсем скурвились? Что ты льешь, бестолочь!? – орала она. – Это же не клиент, неужели не ясно?

Я медленно поднялся с места. Воздух стал тяжелым и с трудом пробивался в легкие.

– Ты сперва бы предупредила, – холодно, и все так же тихо ответила Рэн. – У твоих знакомых на лбу это не написано.

Бутылка со звоном была водружена на середину стола.

– Я предупреждаю, когда надо. У меня тоже свои запросы могут быть.

– Всех своих ты до этого момента совмещала с делом.

– Черт возьми, я же не вышибаю память твоих дружков, когда вы здесь обнюхиваетесь. Хотя очень бы хотелось не просто выкинуть их на улицу, а еще так, чтоб имени своего не вспомнили.

– А что с них взять?

Я медленно двинулся к двери. На мою персону уже никто внимания не обращал.

– Учти, Рэн, ты меня достала. Ты не только себя не оправдываешь, ты уже начала входить в минус. Я этого так не оставлю.

– И что, ты сама будешь травку варить и сама зелья добывать, да? Ну вари, посмотрим, какой коньяк выйдет. Много у тебя дрессированных самцов тогда появится? Рекой потекут с раскрытыми бумажниками и влюбленным взором.

Стараясь не шуметь, я вышел в коридор.

– Знаешь, милая, я вполне могу без твоей травки обойтись, у меня свои способы есть. Немного дольше, пусть, но так же прибыльно.

– От этой ящерицы двухголовой? Нашла себе приворот! Тетка подарила, надо же, радость. Ты на себя посмотри, твое личико одни завсегдатаи борделей…

Звук пощечины заставил меня вздрогнуть, схватить в охапку пальто и выскочить на лестничную клетку. Секундой спустя я уже бежал по лестнице, перемахивая через ступеньки. Пролеты внезапно кончились, я с некоторым удивлением обнаружил, что достиг первого этажа и едва не получил инфаркт, торопливо отыскивая кнопку отключения магнитного замка двери. Наконец послышался писк, я выскочил во двор.

На улице стемнело, наступил серый февральский вечер. Редкие фонари еще не зажглись, и оттого я не сразу сообразил, в какую сторону мне следует спешить. Сориентировавшись, побежал, на ходу надевая пальто, в сторону Комсомольского проспекта.

Позади меня в могильной тиши вечера, послышался шум заводимого двигателя. Мотор коротко рыкнул, автомобиль тронулся с места.

Мне вслед замигали фары. Не сразу, но все же я остановился. Тотчас же со мной поравнялась «шкода-октавия». Дверь открылась.

– Садитесь, – коротко приказала сидевшая за рулем женщина. Мне виден был ее точеный профиль, отдавая приказание, она смотрела вперед, руки ее крепко держали руль.

Я немедленно подчинился; и едва уселся в кресло, как машина сорвалась с места, помчалась, наращивая скорость, в сторону Комсомольского проспекта.

– Вы давно тут? – я не договорил, не понимая как она тут оказалась. Меня не слушали.

– И пристегнитесь. Я тороплюсь.

Дрожащими пальцами я искал замок ремня безопасности, голова кружилась и летевшие навстречу дома, казалось, исполняют отчаянный танец. Машина вывернула на Комсомольский, миновав сплошную разметку, тормоза взвизгнули, кузов чуть занесло. Я обернулся.

– Постойте, – спохватился я. Крымский мост остался позади, «шкода» подкатывала к Октябрьской площади. – Куда вы меня везете?

Лицо женщины я по-прежнему мог видеть лишь в профиль, мои слова не вызвали никакой ответной реакции.

– Моя племянница чистая, я за этим слежу. И не думайте о ней больше, завтра все пройдет, обещаю. Она еще учится, пытается, во всяком случае, – помолчав, сказала женщина. – Так что вы просто едете домой… Да, Антон, с вас еще пятьсот рублей за ожидание и экстренную доставку.

На еще лице, освещаемом сполохами неоновых фонарей, появилась едва заметная полуулыбка.

Старик

Первый раз я увидел старика на автобусной остановке – выскочил купить сигарет. Возвращаясь к старенькому прошлогоднему «Майбаху», я и натолкнулся на него. Старик глянул исподлобья так, что я ощутил холодок; впрочем, в его возрасте все так смотрят на обладателей дорогих иномарок, волей случая вынужденных соприкасаться с народом. Тогда он на меня особенного впечатления не произвел: обычный старец за семьдесят, седовласый, с коротко стрижеными волосами, взъерошенными на макушке. Одет в невзрачный костюм-тройку, темно-серого цвета и белую наглухо застегнутую косоворотку. Вот одеяние его я отметил, еще на бегу: действительно кровь не греет, коли застегнулся на все пуговицы в тридцатиградусную жару. Бухнув дверью, я окунулся в прохладу салона, нежно попахивающего кожей: этот запах меня всегда успокаивал. А затем рванул с места, оставляя старика жариться на автобусной остановке.

А уже у поворота к дому, буквально через четверть часа, снова встретил его. Снова на автобусной остановке, снова чуть в стороне от сгрудившейся массы. Он по-прежнему неодобрительно смотрел на меня, пока я медленно проезжал мимо него в пробке. И снова холодок под рубашкой, – старика я как-то сразу вспомнил. И подумал, как же он успел так быстро пробраться до этих мест, где, по словам бедных родственников моих знакомых, автобусы-то ходят через час по чайной ложке, и наравне с нами стоят в тех же бесконечных заторах.

В этот момент пробка сдвинулась с места, на меня загудели сзади, я бросил прощальный взгляд на старика и прокатив последние десятки метров, завернул на территорию дома, механически кивнув открывавшему ворота плечистому охраннику.

На другой день я вроде бы снова видел его: по дороге на работу, торча в пробке совсем недалеко от офиса; впрочем, в тот день мы устраивали пресс-конференцию, так что времени на кручение головой не оставалось. А последующие два дня лицезрел точно. Один раз, прямо у дверей банка, рядом с дюжей охраной, белая косоворотка и темный костюм буквально бросились в глаза. Затем наутро, выезжая из подземного гаража наших субподрядчиков – старик стоял неподалеку и одним видом испортил настроение на целый день. И около двух, в самый разгар рабочего дня, когда спешил на встречу с партнерами в уютный домик в природоохранной зоне Серебряного бора. У самого въезда вновь заметил старика. Он обернулся, услышав визг покрышек, и я сызнова испытал на себе его до мурашек пробирающий взгляд. Невольно подумалось, каким же чудодейственным образом он умудряется поспевать в те места, где оказываюсь я, и в самое подходящее для его взоров время. Но вот только на сей раз, ему не повезло, ибо я не выскочил из машины за пачкой сигарет, а прибыл на конкретное выяснение отношений, грозящее, судя по количеству припаркованных лимузинов, затянуться заполночь: еще две организации претендовали на аренду фитнесс-центра для сотрудников; в отличие от многих компаний, мы заботимся о своих подчиненных, управленцев среднего звена. Я просидел там до гимна над Красной площадью, но таки выторговал долгосрочную аренду. Слава богу, старик меня не дождался.

А вот пятый день расставил все точки над i в наших со стариком отношениях. Днем я съездил в ночной клуб, где получил контрамарки для наших топ-менеджеров на стриптиз с бесплатной консумацией, я же говорю, мы заботимся о своем персонале. А на обратном пути заскочил в министерство внутренних дел, получить долгожданные номера и спецсигнал, за которые было уплачено уже как три месяца, и все канителилось. На обратном пути подумалось: старика в пробках я точно не увижу, как не увижу отныне и самих пробок. И накаркал. Возвращаясь на работу и рассекая на всех парах мимо автострадальцев, я умудрился попасть в затор из себе подобных, уткнувшихся в преграду из от всей души поцеловавшихся «Мерседесов». И вот тогда я увидел старика снова.

Он стоял на противоположной стороне улицы, вернее, по той, где образовалась пробка из чиновников, снова рядом с остановкой, под проливным дождем, не обращая на разошедшийся ливень ни малейшего внимания, стоял, устремив на меня немигающий взор и медленно покачивал головой. Невольно опустив стекло от искреннего изумления таким упорством представителя народных масс, я с холодком, перешедшим в глубокий душевный трепет, осознал, что старик стоит совершенно сухой, его коротко стриженые волосы на макушке не прилипли к голове, а пиджак и рубашка не приняли на себя ни единой капли ливня. Он будто был защищен от непогоды незримым зонтом. Или же, – я приподнялся, высунулся в окно, и в этот момент пробка тронулась с места, и на меня сзади злобно крякнули, – дождевые капли проходили сквозь него.

Я изо всех сил сосредоточился на езде, но старик никак не выходил из головы. Даже во время конференц-связи с директором санаторно-курортного комплекса в Давосе, с коим я договорился об оздоровительном внесезонном отдыхе для руководящего состава, в том числе и для себя лично, – я же говорю, мы заботимся обо всех наших сотрудниках, – все равно прорывалась мысль о старике.

В ходе неспешной беседы с директором давосского санатория, я немного отошел от виденного по дороге, затем переделал еще кучу дел: самому себе подал прошение об отпуске, немедленно подписал следующим понедельником, забронировал билеты на самолет – домик в Давосе был готов к заселению, – и отправился домой. И вот уже в холле подъезда, рядом с разросшимся фикусом в кадке, вечно пыльным, и оттого меня раздражающим, я буквально натолкнулся на старика. Недвижно стоял он, вперяя в меня укоряющий взор. Седой пушок на его голове все так же топорщился, и рубашка все так же белела под наглухо застегнутыми пиджаком и жилеткой.

Я буквально задохнулся от подобной наглости. Развернулся на сто восемьдесят и бросился к вахте в подъезде, второму рубежу обороны дома.

– Какого черта! Да как вы посмели его пропустить! – заорал я так, что хрустальная люстра зазвенела. Охранники поднялись из-за столика.

– Кого, Евгений Тимофеевич? – спросил старший, оглядывая меня и холл наметанным взором бывшего десантника. – За последний час только вы и Исмаил Ахметович проходили.

– Вот этого старикашку, кого же еще, вот его, – я с силой ткнул пальцем в стоящего у фикуса старца. Охранник сделал шаг по указанному направлению и тут же поворотился ко мне.

– Простите,… кого вы имеете в виду? – тихо спросил он, внимательно разглядывая уже меня, взором скорее не десантника, но психотерапевта. И в этот момент старик совершил подлость. Он исчез! Просто взял да исчез, выключился, погас, словно изображение на огромном телевизоре, миг и его силуэт растаял на фоне развесистого куста.

У меня перехватило дыхание, а ком застрял в горле. Я рванул к кадке, обошел со всех сторон, пробежался к лифту, вернулся, к этому времени ко мне подошли оба охранника. Следом за мной стали вертеть бритыми затылками по сторонам, чем привели меня в дикое бешенство. Чудом не сказав в ответ ни единого слова, даже нецензурного, поехал на свой этаж. И уже там, в квартире, звуконепроницаемыми панелями отделенной от соседей и мира за окнами, дал волю страстям и чувствам. Потом осипшим голосом вызвал горничную убрать комнату, а когда она ушла, бессильно рухнул на предусмотрительно разобранную кровать и немедленно заснул.

А наутро, наплевав на собрание акционеров, встречу с французской делегацией и посещение паевого фонда, рванул к однокашнику, бывшему невропатологу районной поликлиники, с недавних пор ставшим ведуном высшего уровня. Я поначалу принял известие об отнятой им в ходе профилактической беседы с цыганкой ведовской книги как розыгрыш, однако знакомый открыл магическую контору, подозрительно быстро получив все необходимые разрешительные бумаги, а затем обзавелся уймой серьезных клиентов, в том числе и из моего круга, отзывавшимися о новоявленном колдуне самым положительным образом.

Обращаться по столь деликатному делу было больше не к кому. Если не как ведун, то как психолог со стажем он должен чем-то помочь.

Я промчался к нему через полгорода, по пути крякая безостановочно, и все выглядывал в окна проклятого старца. По пути подрезал сперва машину ДПС, мчавшуюся под двести, а затем, черный тонированный «Лексус», уходивший от преследования. К счастью, Кирилл оказался на месте, когда я бурей ворвался к нему в покои, минуя ошарашенную секретаршу, и замеревшую в гоголевском молчании очередь из пяти человек. Сбиваясь с пятого на десятое, я начал повествовать о старике; Кирилл внимательно слушал, методично выжимая из блистра таблетки аскорбиновой кислоты, бросая их в медную ступку и растирая пестиком. Закончив процедуру он достал бумажные пакетики с таинственными знаками и дозируя на глаз, стал рассыпать содержимое ступки видимо, для кого-то из заждавшейся очереди. Наконец, произнес:

– Все, что ты мне рассказал весьма необычно, не знай я тебя столько лет, отрядил бы в другую инстанцию.

– Я и сам хотел, но только единственный, кому я могу довериться…

– Дай договорить. Ты человек земной, прагматичный, и воображением не обладаешь. Не дуйся. Такому невыносимо трезвому взгляду на жизнь можно только позавидовать. И если это нервное расстройство ….

– Не расстройство. Я неделю назад проходил полное медобследование: намаялся на работе, мне порекомендовали покой хотя бы на полмесяца. С понедельника у меня отпуск в Давосе.

– Так ты и невропатолога прошел? С первого раза?… извини. Тесты сдавал, изучал пятна Роршаха, проверял запоминаемость слов и звуковые ассоциации? – я кивал как заведенный. – И после этой проверки у тебя появился старик? На следующий же день? Не кивай ты все время, ответь вербально… В смысле, голос подай.

– Все верно. Старик стал являться как часы, именно в тех местах, где я мог бы его увидеть. Вернее, обратить на него внимание. Сперва я как-то не очень обращал,… а потом… когда увидел его сухим под сильнейшим ливнем, понял, что здесь что-то не так.

Кирилл растрепал редкие волоски на макушке, побарабанил по столешнице. Почесав затылок, вышел в соседнюю комнату, долго там копошился, кряхтел, вытаскивая что-то из дальнего угла книжного шкафа и запихивая затем обратно, я еще предположил было, что это та самая магическая книга, отобранная у цыганки, если бы имел возможность в эти минуты предполагать.

– Вынужден скрепя сердце согласиться с предположением, что тебя преследует призрак, – наконец, изрек он. Я в очередной раз вздрогнул, есть от чего вздрагивать, когда другой проговаривает твои потаенные мысли. – А раз так надо выяснить два обстоятельства: кто он, и чего ему от тебя надо. Возможно, ответив на первый вопрос, мы получим ключи к самому важному: как сделать, чтобы он оставил тебя в покое, буде такое возможно.

– А что может быть и невозможно? – взвизгнул я.

– Не знаю, – хмуро ответил он, – тут еще выяснять и выяснять. Вот кстати, а ты никого не сбивал в последнее время?

– Ну, ты уж совсем. И, между прочим, не я первый начал: это пешеходы лезут под колеса, переходят улицу черт те где, как и когда, не успеваешь уворачиваться.

– Кажется, это единственный возможный случай, когда ты мог бы соприкоснуться с народом… Мда, задачка непростая. Тут почему еще сложно: у призраков, особенно, из народа очень сильна взаимовыручка. Скажем, кто-то кто по слабости, из нежелания с тобой лишний раз видеться, не может явиться, дабы укорить, и поэтому просит кого-то из знакомых, недавно умерших, и обладающих запасом прочности для выхода в качестве призрака, а те отпасовывают просьбу другим знакомым. И в итоге тот старик, коего ты очень часто стал видеть, может вообще не знать, решившего тебе отомстить. Впрочем, уж свою-то миссию он должен помнить назубок, поэтому, если ты припомнишь, кого бросил, кому остался должен или еще что-то, с этим выйдешь к призраку, и покаешься, то он, возможно, этим удовлетворится и оставит тебя в покое.

– Знаешь, если бы все, кому я остался должен, кого бросил или кинул, вызвали хотя бы по призраку на пару, то за мной бы ходили толпы.

– Ну а в личной жизни?

– А личной жизни у меня давно нет, и ты это прекрасно знаешь.

– А если копнуть далекое прошлое? Возможно, там в глубинах, сокрыта какая-то душевная травма, нанесенная….

– Кем? – возопиял я. – У меня нет ни друзей, ни подруг. Только коллеги по работе, деловые партнеры, готовые лгать, интриговать, топить и шантажировать, продать, купить и перепродать дороже родную мать.

– Ты прав. Хотя месть, это блюдо, которое подают холодным. Правда, долгое ожидание теряет смысл: объект забывает, ради чего все эти затеи. А вот такой призрак не может подсказать, потому как не в курсе дела.

– И что мне прикажешь делать? – Кирилл хмыкнул и снова побарабанил – на сей раз по макушке.

– Пока приглядывайся к призраку, может быть, он частыми появлениями в определенных местах подскажет смысл своих действий. А я выясню тип призрака и его возможности.

Я почесал затылок. Весь наш разговор жутко смахивал на диалог в чеховской палате номер шесть. Странно, что Кирилл этого не замечает. Хотя он, должно быть, привык и не к такому.

– Погоди, а что значит, «тип», они все классифицированы?

– Именно. Пойдем, спустимся вниз, может статься, и встретим его. Ведь должен же он выполнять свое предназначение. Можешь не волноваться, сюда пройти ему мешает зеркальная защита, а вот у дверей толочься он вполне в состоянии.

Мы спустились вниз, перед самым выходом Кирилл вытащил из кармана коробку: набор разноцветных камешков.

– Сейчас слушай внимательно. Как придешь домой, немедленно повесь напротив двери зеркало. Самое обычное, а над ним прикрепи вот этот оберег, – он выложил из коробки один камешек, самый замухрышный. – Призрак со временем обнаглеет, эдак у тебя в комнатах появится, но такое зеркало его не пропустит…. Ну а теперь поищем нашего старца.

Я выглянул из-за плеча приятеля и едва не вскрикнул, увидев старика возле водительской двери «Майбаха», – призрак нетерпеливо переминался и от делать нечего чистил ногти. Завидев меня, он немедленно принял знакомую позу и стал сверлить взглядом. Я беспомощно обернулся к Кириллу, тот невозмутимо кивнул, – старика он явно не видел, – и стал прикладывать к левому глазу один за другим прозрачные камешки из коробки. На четвертом ему улыбнулась удача, он в ответ улыбнулся мне, и убрал все магические принадлежности в карман.

– Ну что же. После проведенного осмотра могу тебя немного утешить. Это призрак шестого типа основного вида категории «Б» по классификации Брюса, так называемый призрак индивидуальный, самонастраивающийся, повышенной частотности, но пониженной видимости. В целом безвреден, если не считать настойчивости в появлении в любом месте и в любое время, в течение продолжительного времени. Иногда такие призраки подают голос, но это случается редко, и только в критических – для тебя, конечно, – случаях. Скажем, ночью у постели.

Я нервно сглотнул слюну.

– И что, мне так и ходить с ним?

– Необязательно Попробуй превентивные меры, самоотречение и очищение. Призраки из народа любят, когда их клиенты бросают все и вдруг занимаются благотворительностью. А я пока буду разбираться, откуда прибыл этот старик.

– Подожди, насчет самоотречения, – всполошился я. – Ты только представь себе, если я приеду на своей старой «тойоте», которую стыдно даже выкинуть, или появлюсь в отечественном костюме на заседании совета директоров в эту пятницу.

В ответ Кирилл только вздохнул.

– Ладно, я постараюсь побыстрее. Но все же будет лучше…

– Я понял, понял. Я… о, господи, приму меры. Но и ты поторопись.

– Позвоню через три дня, – он торопливо тряхнул руку и скрылся, оставив меня наедине со стариком.

Последующие три дня стали действительно решающими. В самоотречении я превзошел самого себя и поехал на заседание общественным транспортом.

Сказать, что это было ужасно, значит, ничего не сказать. На входе в автобус понаставили каких-то турникетов, и возможность протиснуться внутрь осталась только через переднюю дверь, а не как в фильмах, которые я просматривал накануне, где либо вообще такой проблемы не стояло, либо потом стояли над душой тетеньки-кондукторши. Там еще полагалось посчитать циферки на билетике и в случае удачи носить его у сердца, но когда я прибыл на место, было не до этого. Народу собралось преизрядно, и каждый норовил вломиться без очереди. Да и саму очередь периодически заклинивало, когда кто-то покупал талоны на проезд у водителя, а потом, – и это уже был я, – мучительно разбирался, каким же хитроумным образом их впихивать в щель.

В метро, где я последний раз был в глубоком детстве, нынешняя жара и духота едва не довели меня до потери статуса. Костюм оказался безнадежно помят, и лишен пуговицы на самом видном месте. Так что когда я вылез, весь мокрый и едва дышащий, на улицу, то еще долго приводил себя в порядок, и внутренне и внешне. Опять лезть в автобус не было ни сил, ни желания, до здания «Газпрома», куда был приглашен, я потопал «одиннадцатым номером».

Мое пешее появление в воротах вызвало у охраны настоящий шок. Они представить себе не могли, что кто-то когда-то пройдет мимо их поста на своих двоих.

К немалому изумлению, я прибыл на место даже несколько раньше запланированного. Впрочем о своем непривычно скором прибытии я смог узнать лишь по часам в вестибюле – мой «Ролекс» не пережил путешествия, и замолчал на девяти, насмерть стукнутый еще в автобусной давке.

Заседание продолжалось недолго, я известил о своих претензиях компании, мне снова пообещали, после чего долго жали друг другу руки, словно свершили великое деяние. Или стремились побыстрее разойтись, все же пятница, всем надо срочно в Куршевель уже для встреч с зарубежными партнерами, а не с теми, выносить которых даже в кондиционированном помещении сложновато.

Выходил я с территории, сопровождаемый кортежем автомобилей ручной сборки, ни один из которых так и не посмел крякнуть на меня, хотя движение я вроде как задерживал. А затем снова метро, переходы, лестницы, эскалаторы, толпы, чуть меньшие, но к ним теперь добавились совместно побирающиеся бомжи и собаки, от которых все дружно шарахались и издали бросали копеечку, искренне рассчитывая попасть. И, наконец, долгожданный уютный кабинет.

Немедленно пропахший вонью и грязью городских улиц и переходов. Я распорядился закупить мне с десяток одноразовых китайских или российских костюмов для выхода наружу и один нормальный «Бриони» для работы внутри, а затем, получив требуемое и переодевшись, стал готовиться к встрече с депутацией из Бельгии. Проштудировав документацию, я вспомнил о благотворительности и спустился вниз, к газетному киоску, где, раздраженно посоветовал убираться с глаз подальше застолбившему место у окошка призраку. Взяв с десяток номеров, я вычитал кучу душераздирающих историй о страдающих детях, жертвах хирургов, общества или родителей, и терпеливо записал на мобильный все счета, по которым следовало посылать деньги на их лечение. На лечение малютки требовалось в каждом случае примерно от семи до десяти тысяч долларов; я немедленно стал опустошать счет своего телефона, перечисляя деньги.

А вечером решился и не пошел на вечеринку, посвященную десятилетнему юбилею сети ресторанов и пятидесятилетию основателя, куда едва ли не специально для меня завезли мою любимую группу «Статус-кво», наверное, тоже специально собравшуюся в изначальном составе для клубной акции. Стиснув зубы, я самоограничил себя, ответив поначалу не очень решительным, но затем окончательным отказом на два звонка – сперва юбиляра, а затем российского продюсера группы, ведь получалось так, что музыканты напрасно возрождали свой прежний статус.

А затем позвонил родителям.

Думается, лучше бы я подготовил бы их к этому звонку заблаговременно, иначе маме не пришлось бы пить валидол, ни с того, ни с чего услышав мой голос, а отцу трясущимися пальцами по параллельной линии набирать номер Генри Резника. Я не общался с ними почти полгода, с той поры, как поздравил с новым годом и прочими, прошедшими и последующими праздниками оптом – тогда выдалась свободная минутка, вспомнил и звякнул, ну да это святое. А теперь, задолго до дня рождения их и своего…. Одним словом, мне немалых трудов стоило убедить родителей в своем здравии и обычном положении в обществе: мама долго пыталась расшифровать мой якобы эзопов язык, полагая, что звонок этот уже из Матросской тишины, но потом поверила и расплакалась. Трубку взял отец, которому я клятвенно пообещал заскочить хотя бы на немного в самое ближайшее время, а то маму ты знаешь. Позже хотел еще звякнуть своей первой, кажется, первой, любви, но вспомнил: она переехала не то в Омск, не то в Томск, так что в данный момент видела предутренние сны.

А на следующее утро, я снова трясся в автобусе, но на сей раз вместе со своим стариком-призраком – и даже уступил ему место; вообще, со мной в тот день творилось что-то из ряда вон выходящее. Для начала, впервые в жизни я поехал в костюме отечественного производства, из тех, что вчера накупила секретарша, ощущения, прямо скажем, непередаваемые. А во-вторых, в переходе меня остановил милиционер, заподозрив в моем открытом лице что-то понаехавшее без спроса, и требуя предъявить документы. Паспорта не нашлось, зато оказались права, выданные в качестве обязательного приложения к крякалке. Ими я несказанно поразил патрульного, не каждый же день ему приходиться живьем видеть в метро заместителя министра внутренних дел. Уходя, я заметил, как он сделал в моем направлении «козу», и пробормотал тихонько «чур меня, чур» – вот как ни насаждали тысячу лет христианство на Руси, а отношения с нечистой силой остались прежними.

В итоге, на работу я, стараньями народными, опоздал, и даже переодевшись, был несобран, раздражителен и наговорил кучу лишнего, переговоры, на которых я присутствовал, едва не провалились. И все из-за моего упертого нежелания лжесвидетельствовать – речь шла о компьютерном обеспечении сел Мордовии и Чувашии, все собравшиеся прекрасно понимали, что выделенный под благое дело миллиардный транш из министерства дальше Москвы не пойдет и рассосется прямо здесь, среди участников. Хотя бы по той причине, что села даже не электрифицированы. Но черт меня дернул ляпнуть об этом во всеуслышанье.

Меня вежливо выслушали, а затем обошли сзади, подняли со стула и, взяв под белы ручки, выпроводили от греха подальше. На моем возвращении никто не настаивал. Так что я, мрачный как туча, вернулся в свой кабинет и дабы немного развеяться, попросил секретаршу слетать за прессой, рассчитывая узнать, как сложилась дальнейшая судьба видимо уже прооперированных детей – из тех, чьи счета я оплатил вчера.

К вящему моему изумлению в большинстве газет продолжались все те же повествования о несчастной судьбе малюток и требования все тех же сумм. Ни на йоту не изменились и банковские реквизиты. Я стал обзванивать редакции. В половине меня просто не стали слушать, а все остальные плели какую-то ахинею, извинялись, сообщая, что никак не ожидали подобной щедрости, что такие статьи переходят из номера в номер и никому, кроме меня, не мешают. Но правду-матку зарезал один главред, честно сообщивший: по прихоти одного-единственного свихнувшегося богатея народ раздражать он не станет.

– Вы подаете дурной пример, – рубанул он. – Да, да, так я вам и скажу. Знаете, люди у нас жалостливые, если надо, последнюю рубашку отдадут. И будут счастливы, если кто-то другой сделает тоже самое. Но в своей же среде. А вы разрушаете стереотип, который давно укоренился в сознании народа. Сами посудите, что будет, если я сообщу, что один неизвестный богач внезапно взял и оплатил и операцию и лечение, вот, скажем, нашему Диме. Причем, в первый же день после выхода газеты. Кто поверит, что это от чистого сердца? – а ведь в том, из чего оно у вас, никто не сомневается. Да и не в этом дело, – продолжил он, едва я перевел дух, – вы подумайте только, скольких вы лишили возможности сотворить добро малой лептой? Махом отняли у них радость помощи ближнему своему, а может и само желание. Знаете, творить добро тоже надо уметь.

Связь немедленно оборвалась, я осторожно положил трубку на базу. А затем в приступе ярости разнес ее одним ударом кулака. И вечером, вместо фуршета у Юдашкина, я, все еще внутренне кипятясь, положил в карман, сколько влезло денег с текущего счета и отправился осуществлять благотворительность лично. В газетах, что оставались в кабинете, ясно было написано, сколько по Руси-матушке ходит бездомных детей – им я и решил уделить непосредственное внимание. Ближайшее место их дислокации – площадь Трех вокзалов, туда я и направил свои стопы.

Искать долго не пришлось. Они сами нашли меня, едва я завернул за ближайший коллектор. Там я принялся за раздачу, уговаривая их внимательно отнестись к даримым купюрам в сто евро и с толком потратить их, или вложить во что-то прибыльное, чтобы потом…. Слушали меня плохо, больше ссорились между собой, и слегка ошалев от привалившего счастья, требовали от «доброго дяди» еще и еще. Так продолжалось минуты три, пока на помощь беспризорникам не прибыли пронюхавшие о раздаче пьянчуги, наркоманы, бомжи, гастарбайтеры. В дело пошли кастеты, «розочки» и «бабочки», и в следующие четверть часа я, надежно прижатый к бетонному забору, думал об одном: как это удивительно, что я еще жив и здрав.

Последними прибыли милиционеры. Отогнав особенно нахальных, в очередной раз проверили документы и, видно, посчитав окончательно свихнувшимся от бурной антитеррористической деятельности, отпустили.

На третий день я, уже не заезжая на работу, и только завизировав цифровой подписью документы, сброшенные мне на мобильник, отправился на ближайший рынок. Там закупил партию мягких игрушек, нашел самого сухого водителя, погрузил все это добро в его «Газель» и отравился в ближайший детдом.

Но на пути детскому счастью неожиданно встала старшая воспитательница, руками перегородившая путь.

– Откуда подарки? С рынка? – она схватилась за голову. – Да вы соображаете, мужчина, что творите?! Это же китайские игрушки, я отсюда вижу, что китайские, да вы сами поглядите.

Я поглядел, но ничего преступного пока не увидел.

– Да, китайские, ну и что с того? У вас настолько патриотические воспитанные дети?

– Боже ты мой, да там свинец, ртуть, мышьяк, таллий, кадмий, полоний, да вся периодическая таблица. Вам за глаза хватит, не только малышам. Да что я говорю, вы на своего шофера взгляните, а я пойду «скорую» вызову.

И она, резко развернувшись, поспешила в главный корпус, оставив меня наедине с водителем «Газели», залезшим было в кузов, выгружать игрушки, да так и рухнувшим среди них без чувств.

Когда прибывшая карета «скорой» забрала несчастного, я отправился к директрисе, клянчить о вспомоществовании.

– Игрушки это конечно, хорошо, – наконец, произнесла она, придя в себя, – но понимаете, им… есть особенно нечего. Только каша да суп из пакетиков, – вздохнула она. – А детям витамины нужны. Фрукты.

Я молча выписал чек. А после обеда совершил еще одну попытку – вывел из гаража «Хаммер» и отправился вон из Москвы, в глушь, куда только на нем и доехать можно. Добрался до какой-то захудалой деревушки километрах в пятидесяти от МКАД, выехал на площадь перед колодцем, и жал клаксон, покуда вокруг меня не собрались неприветливые мужики.

– Мужики, – обратился я к ним, – скажите, что вам надо? Только не выпивки, не закуски, а, может, по хозяйству чего. Ну, там, трактора, веялки, молотилки, я не знаю. Вы только скажите, я сделаю….

Но мужики, хмурясь, молчали. Появились и женщины, и то лишь затем, чтоб отвести игравших неподалеку детей от греха подальше. Через минуту кольцо вокруг меня стало достаточно плотным, так что уехать без одобрения туземцев я бы не смог даже на своей мощной машине.

И в этот самый момент из толпы суровых мужиков стал пробиваться к заезжему внедорожнику местный старец, в застиранной серой рубахе без верхней пуговицы и черных штанах с пузырями на коленях, перевязанных бечевкой. Пока он протискивался ко мне, я все ожидал увидеть на ногах настоящие лапти с онучами, но нет, моему взору явились старые кеды, что меня сильно расстроило.

– Ничего нам от тебя не надобно, – скрипуче сказал старик. – Уезжай, москвич, обратно по своим надобностям. Зря бензин на дорогу потратил.

– Но я реально с помощью приехал. Что надо купить, плуг какой-нибудь, соху, – я не разбираюсь в хозяйстве, – скажите, я куплю.

– Зачем тебе это надо? – холодно спросил старик.

– Считайте, я посвятил себя этому.

Мужики стали перешептываться. Старик молчал.

– Блажной какой-то, – донеслось из народной массы. – Как есть блажной. А то был тут один, помнишь? Его еще посадили потом.

– Сажать меня некому, – ответил я, показывая «неприкосновенные» права. Мужики медленно сделали шаг назад, и лишь только старик оставался по-прежнему на месте. – И помогать я вам намерен бескорыстно.

– Не надо нам ничего, есть у нас и сеялки, и трактора, и молотилки. Не в них дело. Нам не рыба нужна, а удочки.

Старик стал говорить притчами, отчего привыкшие к подобному способу общения, мужики закивали, а я ошарашено воззрился на него. Тот устало вздохнул, но продолжил:

– Нам ведь еще тот, проворовавшийся, все подарил: и трактора, и сеялки, и молотилки. А они как стояли по сараям, так и стоят. Нет для нас законов ваших, чтоб на земле своей и сеять и пахать. Давно отобрана она, разделена под участки, вложена в банки и там, в банках этих, растет лишь только ее стоимость. Дожидаясь, когда богатые люди, выдавленные очень богатыми, приедут сюда, чтобы на этом месте обустраивать житье.

– А нас тогда и вовсе не будет, – крикнул кто-то. Женщины заплакали.

– Одного я не пойму, – без перехода продолжил старик, – почему ты именно в деревню поехал благодетельствовать, может статься, твоя работа как-то с нашей связана? – я покачал головой. – А чем же ты занимаешься?

Некоторое время я молчал, подбирая нужные слова.

– Занимаюсь перепродажей фирм. Когда у одной компании дела идут плохо, мы ее покупаем, реформируем правление, меняем структуру. А после продаем, как фирму с серьезной репутацией, вышедшей из кризиса.

Старик помолчал, пытаясь понять сказанное.

– А реального в этой работе есть что? – осторожно спросил он.

– Реального? – я подумал, как объяснить, и неожиданно вздрогнул. Неловко оглянулся по сторонам, словно ища поддержки. Или словно пытаясь не смотреть на себя со стороны. Старик прав, ведь даже миллиарды, которыми ворочает наша корпорация, существуют лишь в памяти компьютеров, перемещаясь в виде цепочки электрических сигналов с одного на другой. Не говоря о любых согласованиях, переговорах, конференциях и встречах – подавляющим большинством они проходят в мире ирреального, в тиши залов и кабинетов, куда быстро прикатывает и спешно укатывает очередная делегация, разглядывающая жизнь через окно лимузина или иллюминатор самолета.

Я хлопнул дверью, запираясь наглухо. Разом почувствовав себя стариком в наглухо застегнутой серой тройке за неведомой надобностью вывалившимся в ту жизнь, которую прежде сам считал лишь фантомом, чем-то вроде телевизионной картинки с новостями дня, случившимися где-то когда-то неведомо с кем, передающуюся неважно откуда, из соседнего города или с Марса: для меня было все едино. Но стоило свернуть с шоссе и углубиться в сельскую дорогу в поисках униженных и оскорбленных, как мой мир исчез, а я остался без точки опоры.

Тяжело рыча мотором «Хаммер» развернулся вокруг колодца и покатил меня прочь, пытаясь отыскать прежний мир, меня породивший. Наглухо запершись внутри надежного кокона, казавшегося до сего момента непрошибаемым, я размышлял, как можно вернуться в иллюзию, оставшись при этом реальным. Я лихорадочно соображал, кому можно позвонить, какие педали нажать, денежные потоки сдвинуть, кого подмаслить и ублажить.

Внезапно явившегося на соседнем сиденьи моего старого знакомого в наглухо застегнутой тройке я едва заприметил. Не обратил бы внимания, кабы он сам не обратился ко мне:

– Теркин Евгений Тимофеевич? – спросил призрак, поправляя ворот рубашки, немного торжественно, верно, давно не появлялась возможность говорить с живым.

– Тетеркин, – поправил я, вечная путаница с моей фамилией. Старик неожиданно смутился.

– Значит… Тетеркин. Я подумал, он заикался, когда произносил, ведь в жизни-то заикой был, вот мог по привычке и…. Так выходит не вы бросили Сергееву Алену Игоревну шестнадцати лет в состоянии беременности полгода назад.

– Я? – даже всхлипнул, не то от радости, не то от досады или обиды. – Да я последний раз с женщиной был… даже не помню когда

– А она вынуждена была сделать неудачный аборт, три дня находилась в коме, встречалась с отцом, тот, умер-то давно, пил много, потому не мог являться сам, вот и попросил меня, досадить Теркину…. Боже мой, как же я ошибся, как ошибся. А Теркин этот до сих пор не ведает, что ему полагается, а я честному человеку жизнь порчу…. Ради всего святого, простите меня, старого мертвяка, работа у меня тяжелая, много просят живых попугать, особенно последнее время, спутал я, прошу вас, простите.

Я расхохотался так, что призрак поспешил исчезнуть. Остановил внедорожник, слезы застили глаза, а я все смеялся и не мог успокоиться. Ошибка, надо же, ошибка. А этот шарлатан-приятель, заставивший меня опрощаться и каяться, а я дурень, на полном серьезе поверил и занялся… ну надо же, какая глупость, какая немыслимая нелепица. И мужикам хотел дарить всякие сохи да мотовила. Я снова засмеялся, на сей раз легко и свободно. Душа, освобожденная от тяжести не уготованного мне испытания, пела и ликовала. Я пришпорил «Хаммера», рванув назад.

Подъезжая к МКАД, почувствовал странное. Кажется, мне понравилось благодетельствовать, чушь какая-то, но понравилось. И уже не хотелось отказываться от этой блажи. Чертов старик, явившийся невовремя и не к тому, что ты сделал со мной? Как мне теперь возвращаться обратно?

Страшная месть

Автор благодарен Евгении Халь за возможность написать ответ ее миниатюре «Бабник»

Аля, милая моя девочка, ты такая замечательная, такая домашняя, ласковая, нежная. Хорошая хозяйка, верная жена. Всегда найдешь слова, которыми можно ободрить, поддержать. Или поставить на место, и такое бывало за прошедшие четыре месяца нашего знакомства. А еще тебе очень нравится, когда я легонько дую в затылок, а потом касаюсь его губами. Ты начинаешь едва слышно шептать в ответ, я даже не разбираю слов.

Мне правда, очень нравится проводить время с тобой, расставаться, ожидая новой встречи. Ты любишь читать эзотерическую литературу, веришь в людей-вампиров и людей-доноров, в перерождение, нумерологию и прочую ахинею. Ты удивительная, рыбка моя златокудрая. Но право, я от тебя устал.

В прошлый раз я дал тебе понять, что мы оба доноры, и просто изматываем друг друга, ты ничего не сказала в ответ, но, прощаясь со мной, все больше молчала. Потом я заговорил о заговоренных числах, если помнишь, мы познакомились двадцать шестого, в пятницу, а это слишком неудачный день, с точки зрения пифагорейцев, для долгих встреч. После того разговора ты еще видела нехороший сон про меня и потом плакала, рассказывая о нем, ровно сама готовя почву.

Право слово, мне непривычно столько времени тратить на расставание. Но я люблю, чтоб все прошло хорошо, мы остались хотя бы для внутреннего успокоения, друзьями, пусть и такими, которые больше никогда и нигде не пересекутся. Можешь называть это моей причудой, но так и есть. С другими: Катей, Олей, Женей, Валей, Таней, Ирой, ну и остальными, было попроще, хотя у тебя еще и папа начальник окружной прокуратуры, конечно, тут поневоле надо поосторожней.

Черт! Визг тормозов вывел меня из размышлений. Оказывается, механически передвигая ноги, я не заметил, как сошел с обледенелой дорожки на ледяную проезжую часть в самом для этого неподходящем месте. Легковушка, спешившая на последнюю встречу с любимым, чудом остановилась в метре передо мной, а вот массивный внедорожник в следующем ряду не сумел хотя бы замедлиться перед выскочившей фигурой в пуховике.

Последнее, что видел на этом свете – белое от ужаса лицо Али с округлившимися глазами. Рот открылся в безмолвном крике. Я еще успел подумать, мол, ну все, как в дешевом кино, прежде чем «кенгурятник» сломал мое тело, выбив из него душу.

Куда? Да кто знает. Во мраке, коему и описания-то не сыщется, я пребывал, может, миг, может, вечность. Но успел ощутить себя, постичь пустоту вокруг, простирающуюся, казалось, до бесконечности, в которую я был упакован как в кокон – да, вот такое странное ощущение – и услышать неведомый голос, не слишком старающийся походить на человеческий.

«Стандартная процедура воздаяния. Даю обратный отсчет: пять, четыре, три… – И немного менее бездушно: – Сбой системы. Перезагрузка параметров. Смена вектор-координат. Отказ фильтров, повторяю, общий отказ очистки пути. Возвращение к исходной точке. Отказ загрузки ядра. – И после совсем короткой паузы, несколько дерганно: – Внимание, возвращение к исходной точке в обновленной системе координат…»

Если б я еще понимал, что это такое. Впрочем, ответ пришел сам. Я очнулся. Попытался подняться и внезапно понял, что изменился. Нет, вроде ничего не болело, вот только ухо подергивалось и хвост чесался…

Лучше не описывать мои первые впечатления от обновленного себя. Этот кошмар растянулся на несколько дней. Просто скажу, что неожиданно оказался в теле кота, причем, не какого-то новорожденного, а вполне зрелого, по собственным прикидкам, лет трех-четырех, то есть в самом расцвете сил. Собственно, как и был изначально, но после этого «сбоя системы» или чего еще там случилось, переместился не туда, куда следует. Хотя стоит вспомнить, что мое тело явно не годилось для возрождения, последней сломанной косточкой понимал, еще когда был человеком. Возможно, мне таким странным образом кто-то дал второй шанс. А может, как я предположил немного погодя, просто поиздевался.

Ибо тогда и начался настоящий кошмар. Здорового пушистого котяру, коим я стал, никто не жаловал. Может из-за вида, ведь я вышел черным до самых задних лап, а они, хвост и брюхо оказались полосатыми, ровно у зебры. Может, из-за противного мява, издаваемого мной по любому удобному случаю. Но ведь в природе установилась поздняя весна, так что вы хотите от животного. А может, потому, что территорию, на которой я оказался, уже поделили трое здоровенных самцов и все, от кормящих их людей до живущих на чердаках и в подвалах кошек, принадлежало им.

Стоило только выбраться из загаженного мной же подъезда, как начиналось. Коты не давали шагу ступить, да ладно они. Подведомственные им кошки тоже не приветствовали мое появление, а стоило мне заинтересоваться их персоной или едой, устраивали темную. Совсем еще маленькие дети с площадки, видя во мне живую игрушку, старались усадить на стол и обрядить в какие-то обноски, а если я начинал царапаться, в ход вступали родители, сидевшие неподалеку. Подростки вообразили, будто я живая мишень, и загнав меня на дерево – удивительно, как легко я туда научился взлетать, как на крыльях, – устраивали тир из купленных карбоновых рогаток с лазерным прицелом. Про собак я вообще молчу, те либо пытались сожрать, либо требовали сделать это от хозяев. Доминошники просто лупили, если я оказывался поблизости от их столов. А дамочки очень боялись, что я испачкаю их или их авто, так что шугали, чем попало и от всей широкой русской души.

Как я прожил эти три недели, непонятно. Несомненно, потратил восемь жизней из девяти возможных. Только одна старушка стала на мою сторону, принося просроченные домашние заготовки и покупную дрянь из дешевого супермаркета – я раньше не понимал, как можно есть суповые наборы, где лежали только перемытые кости, а теперь именно они составляли основную часть моего небогатого рациона. Добывать еду иначе я так и не научился. Неудивительно, что на таком питании к концу третьей недели я едва держался на ногах. В кошачью мою голову приходили суицидальные мысли, но я их гнал прочь, ибо боялся еще одного перерождения, в какую-нибудь инфузорию или вообще дерево, а зная, как жители мегаполиса относятся к зеленым друзьям, лучше не думать, что я испытал бы при этом да при этом вовсе не имея возможности ни сбежать, ни ответить. Оставалось одно – выбираться из города, пока еще жив и более-менее цел.

Что и сделал. Чудом перебравшись через улицу, уйдя от трех собак и пяти машин, преодолел два квартала бегом и еще шесть в кузове старой повозки не менее древнего трактора. Наконец оказался в отдаленных, но смутно знакомых местах. Тут владелец винтажного транспорта заметил мое присутствие, остановил таратайку и вышвырнул лишний груз, явно замедлявший движение колымаги, куда подальше. Я кубарем прокатился по асфальту, шарахнулся от одних ног, других. Запутался в третьих.

– Ой, какой хорошенький, бедненький, – донесся до меня знакомый голос. Я поднял морду.

– Аля? – изумленно мявкнул я. Алина опустилась передо мной.

– Испугался, ясноглазенький? Не бойся, я тебя в обиду не дам. – Я вздохнул с облегчением, хоть одну знакомую душу встретил, которая действительно не обидит. – Совсем тебя замучили, вон какой тощий стал. Иди ко мне на ручки, я покажу, где ты жить будешь. – И, разглядев повнимательней: – Ой, а раскраска-то у тебя какая чудная. Красавец ты мой.

Аля легко взяла меня на руки, будто шарф – наверно, к этому времени, я и весил столько же, – и отправилась домой. Благо, до него оказалось совсем недалеко, минут пять ходьбы даже нынешнему мне.

Я выдохнул и на радостях замурлыкал. Аля еще сильнее обняла меня, открыла магнитным ключом дверь подъезда, поздоровалась с соседкой, покупавшей в булкомате у входа ватрушки. Обостренным своим восприятием, я почувствовал тонкий приятный запах и человечьей памятью вспомнил, что у старушки живет одна симпатичная, на мой нынешний взгляд, кисуня, которая часто выгуливается на лоджии. Не раз видел, приходя в гости к Але ее томный взгляд и необоримую скуку, холеную шерсть и… нет, это уже теперешние инстинкты заговорили. А у злопамятной бабки, что живет этажом ниже и вовсе таких скучающих целых четыре штуки. Так что перспективы мне виделись радужные. И любящая хозяйка, и свободный доступ на соседние лоджии по всей длине дома. Тем более, архитектура здания позволяла бы мне переходить по единому парапету от одной квартиры к другой без особых проблем. Масса замечательных приключений, но совсем иного плана.

– Назову тебя Гариком, – сказала Алина, отпирая дверь. – Чем-то ты похож на одного моего знакомого, который, которого… – она всхлипнула, но тут же замолчала. Я осторожно потеребил ее лапой. Она кивнула, улыбнувшись сквозь слезы. – Правда, похож. Такой же взбалмошный и нечесаный. Но ничего, я тебя приведу в порядок, станешь лучше прежнего. И будем жить вдвоем, только ты и я. Договорились?

Я мяукнул.

Когда Аля выкупала и высушила меня феном, я почувствовал, как жизнь налаживается, а когда она выдала мне рагу из холодильника, окончательно ощутил, что попал в кошачий рай. Как и предполагал изначально, едва увидев мою знакомую, ведь за Алей я как за каменной стеной. Тем более, опыт общения с мне подобными у нее был.

Через несколько дней, когда я отъелся и пришел в форму, мы отправились к ветеринару. Я ехал в переноске, довольно удобной и просторной, подремывал и вспоминал свои старые свидания с Алей. Она и раньше любила животных, да почему-то не заводила. Нет, помнится, до меня кошка у нее жила, недаром же на мне сейчас ее антиблошиный ошейник. Но я как-то не очень всегда относился к питомцам, наверное, поэтому Алина не хотела хоть чем-то портить наши отношения. А потом…

– Все, Гарик, прибыли, – прервала она ход моих мыслей. Машиной Аля, после того жуткого для нас обоих дня, не пользовалась, ездила общественным транспортом. Никак не могла решиться, хотя ее, как сама сказала, только в качестве свидетеля и привлекали. Но ей все помнилась скользкая дорога, я, выскочивший в неположенном месте, придумывающий, что и как сказать на последнем свидании. Кто ж знал, что до него нам не добраться. Я вздрогнул невольно, Алина, внимательно следившая за мной, тут же начала успокаивать.

В кабинете поставила меня в переноске на окно, а сама долго шушукалась с врачом, объясняя, что у меня не так и ей подозрительно. Я не вслушивался, увлекшись заоконном пейзажем. Потом сговаривалась об оплате. А после уже подошла ко мне. Вытащила из пластиковой коробки, посадила себе на колени, погладила.

– Знаешь, Гаричка, у меня раньше была кошка, Мусей звали. Очень добрая, ласковая. Но вот несчастье, большая любительница погулять. По дереву спрыгивала на улицу и уходила. Не домоседка, словом. А потом, незадолго до того, как я с одним хорошим человеком познакомилась, под машину попала. Я тогда так переживала, так дергалась, ведь, если б не я, она до сих пор… ну ты понимаешь меня, Гарик. И дальше так же скверно пошло. Мой Гарик, мой мужчина, тоже погиб, тоже глупо, и тоже из-за меня. Кажется, он будто почувствовал все это, даже какую-то теорию сочинил – про нехорошие числа, про обмен энергиями, но только я думала, обойдется, по-другому выйдет. А вот не получилось. Знаешь, Гарик, я очень не хочу, чтоб и с тобой что-то произошло. Поэтому я тебя больше от себя никуда не отпущу. Все у тебя будет, все, что захочешь, вот только… – она сглотнула комок, застрявший в горле. – Никуда ни к кому тебя не отпущу. Понимаешь?

Я не сразу понял. А когда сообразил, Алина уже передала мою сухонькую тушку врачу, моментально положившего на стол для обследования. Аля тепло улыбалась, глаза искрились, не то от слез, не то… вдруг мне подумалось, что она уже давно догадалась, кто находится в теле кота. Больше того, она обо всем знала, едва только глянула на пушистый клубок, ткнувшийся ей в ноги. И теперь действительно не хотела меня от себя отпускать. Никогда.

В этот момент мне что-то вкололи, я отключился.

Колдовское зелье

Журналист отдела новостей газеты «По родному краю» Иван Хохряков с утра сидел в редакции, болтал по телефону с Сонечкой из книжного: интересовался, как расходятся его первая книга и почему уже вторую неделю продан только один экземпляр. На этой почве он и познакомился с симпатичной продавщицей, все это время либо захаживал в магазин, либо созванивался с ней, а вот вчера сводил Соню в кино. Как убедился Иван наутро, книга от этого лучше распродаваться не стала, но на душе все равно было приятно.

Некоторое время он посидел, грея душу в приятных воспоминаниях, и совершенно забыв о статье, которую надо сдать до семи сегодняшнего вечера, устремив взоры в окно, где, за толстыми немытыми стеклами вовсю дышала зноем августовская природа. Там, в грезах, его и встретило время обеда. Спохватившись, Хохряков метнулся к шефу и отпросился на часок-другой: сегодня ему надо было навестить редакцию журнала «Фатум» – толстого ежемесячника мистической прозы, не платившего авторам ни копейки, зато известного на весь край. Или даже дальше – раз его редакция, скрепя сердце, высылала аж два авторских экземпляра по всей территории России.

Две недели назад, после знакомства с Соней, Хохряков пришел в газету с таким рабочим подъемом, что немедленно сел за компьютер и, не отрываясь, просидел за ним до позднего вечера – одним духом написав новый рассказ, название коего и вынесено в заглавие этого документального опуса. И затем отправил в «Фатум». Откуда сегодня утром пришел ответ. Довольно странный, если учесть специфику журнала. Письмо гласило: «Здравствуйте, Иван! Ваш рассказ был прочтен главным и в целом одобрен, осталось только проработать мелкие технические недоработки. Если Вас это не затруднит, подъезжайте сегодня или завтра в редакцию, желательно, не ранее 15—00».

Перед выездом, Иван еще раз пересмотрел рассказ, в поисках тех самых «технических недоработок», ничего не нашел и позвонил по указанному ниже в письме телефону. Ему ответила секретарша; представившись Юлией, сообщила: главный редактор журнала Герман Степанович Трисмегистов, на месте, приезжайте. После чего Хохряков и полетел: сперва к шефу отпрашиваться, а затем в редакцию.

«Фатум» располагался на первом этаже полузаброшенного здания в центре города. Весь этот квартал был застроен подобной участи строениями конца позапрошлого века, надежно защищенными от взоров любопытствующих туристов лубочными фасадами домиков в немецком стиле, приведенных в порядок к юбилейному дню города.

Зайти внутрь квартала можно было только в одном месте – юркнув в арку одного из домов, минуя будку мирно дремавшего вахтера. Поначалу Иван понадеялся на себя и, проходя мимо спавшего стража, не стал его беспокоить вопросами, решив, что и так найдет приметное трехэтажное здание красного кирпича с железной крышей, на краю которой выросла небольшая березка.

Однако, совершенно напрасно. Проплутав в крошечном квартале около получаса, и обойдя каждое строение по пять раз кряду, Хохряков сдался, вернулся к сторожу, – тот уже пробудился и пил чай из припасенного термоса – и робко попросил листок с маршрутом.

Тот молча выдал требуемую схему прохода. Несколько удивившись длине многократно изгибавшейся стрелки, Иван снова вошел в квартал. Следуя указаниям, он быстро обогнул одно двухэтажное здание желтой краски, прошел мимо второго, завернул за третье, дойдя до его конца – вообще-то, проделав сей путь, он должен был бы снова вернуться к арке. Однако, ничего подобного не случилось. Вместо этого Хохряков увидел два грязных пятиэтажных корпуса, ни разу за все время блужданий им не встреченных, прошел вдоль их, снова свернул налево, мимо полуразвалившегося деревянного склада, обогнул бойлерную, прошел мимо асфальтированной стоянки, где догнивал «АМО-Ф-15», добрался до пролома в заборе, ограждавшем какую-то фабрику, прошел мимо двух ее зданий, снова преодолел забор и выбрался на довольно просторный пустырь, протопав который, добрался до длинного ряда обветшавших ангаров; миновав их, обогнул два корпуса красного кирпича и внезапно уперся носом именно в тот дом, что и нужен был – трехэтажный с металлической крышей и березкой. За дверью с надписью «ремонт», написанную пальцем по пыли на стекле и находилась редакция.

Правда, сперва ему пришлось преодолеть длинный, метров пятнадцать коридор, освещенной одной лишь тусклой красной лампочкой, висевшей у самого входа. В конце него Хохряков буквально наткнулся на дверь, глухо бухнувшую железом, постучал в ее мягкую обивку, не дождавшись ответа, нащупал ручку и отворил.

Трудно сказать, что же он ожидал увидеть за дверью. Наверное, поэтому и не удивился ничему. Открывшееся помещение походило скорее на уютный загородный дом, посещаемый наездами: нехитрая, зато удобная, слегка потрепанная мебель, располагающая к отдохновению – диваны, кресла этажерка, засиженные мухами эстампы на стенах. В большой комнате, откуда вышла девушка, немедленно представившаяся Юлией, лишь стеллажи, с номерами «Фатума» напоминали о располагавшейся здесь редакции. Да, пожалуй, работающий компьютер, в самом уголке, у окна, рядом со столом, заставленным немытой посудой и пустыми коробками из-под печенья и кексов. За окном, к немалому удивлению Хохрякова, шумела волнуясь, природа какого-то пустыря или довольно запущенного парка: хилые деревца никак не могли войти в силу, и лишь робко постукивали в окна редакции.

Незаметно оторвавшись от Юлии, Иван подошел ближе к окну, разглядывая необычный, какой-то нездешний пейзаж. И только шум за спиной, означавший появление главного редактора, проникший в сознание Хохрякова, заставил того вздрогнуть всем телом и, очнувшись от дум, оборотиться на вошедшего.

К нему подошел невысокого роста плечистый мужчина лет шестидесяти с вьющейся шевелюрой и короткой бородкой, отчасти напомнивший Хохрякову знаменитую фотографию Эйнштейна. Однако, подошедший главред, в отличие от великого физика, языка не высунул, просто подал руку, здороваясь, указал на диван.

– Располагайтесь, – Иван присел на краешек, чувствуя себя в присутствии этого человека как-то не по себе. Словно заранее ожидал нагоняя. – Если не возражаете, сразу к делу. Ваш рассказ меня заинтересовал, скажу больше, заинтриговал, – Иван зарумянился, аки красна девица, тем временем редактор бросил взгляд на Юлию. Та сидела у компьютера, занимаясь своими обязанностями не поднимая головы, однако, взгляд почувствовала и молча протянула распечатку. – Да, спасибо…. Пишите вы хорошо, слог четкий, выразительный, не растекаетесь в определениях, держите интригу с первой строчки до последней. Вы, я понимаю, еще где-то печатались?

Иван кивнул и заикнулся про только что вышедшую книгу. Трисмегистов улыбнулся:

– Вот и признание заслуг. Однако, вернемся к рассказу. Я говорил о некоторых погрешностях, – в распечатке, как немедленно увидел Хохряков, красным маркером было расцвечено немало предложений. Да что же такого навыделял главред «Фатума»? – Вы описываете интересную ситуацию. У вас довольно опытный, хотя и еще молодой колдун уводит из-под носа приятеля девушку, прибегнув к магии. Главный герой, внезапно получая отказ от своей благоверной, потихоньку догадывается о колдовстве, и о том, кто за ним стоит, что, в сущности, действительно нетрудно, ведь героев всего два. А затем разрабатывает хитроумную комбинацию по отъему у колдуна его зелья, а заодно и самоучителя магии. Более того, наш хитрец заставляет самого колдуна изготовить, а после ненароком принять зелье, отшибающее память – так что тот уже никак не может ни произносить заклинания, ни готовить отвары, – Трисмегистов кашлянул, – Все это остроумно конечно. Есть только одно «но». Либо вы сознательно выставляете своего колдуна невежей и олухом, не чующим элементарных вещей, либо сознательно дискредитируете сами основы магии.

Вопрос застал Ивана врасплох. Он изобразил на лице неловкую улыбку, пожал плечами, потер пальцем переносицу.

– Да нет, что вы, – хмыкнул он, чувствуя предательское дрожание голоса. – Магия тут ни при чем. Это же все шутка. Гм, юмористическая фантастика.

– Значит, колдун глуповат, – уточнил редактор.

– Да, вроде того, – Хохряков смутился совершенно, никак не в силах уразуметь, почему прямого ответа на такой вопрос Трисмегистов столь упорно добивается.

– А на первых порах не заметно. У вас он с самого начала предстает высокообразованным магом, способным на многое. В самом деле, увести буквально из-под венца невесту, нежно любящую совершенно другого человека, и подчинить ее волю себе – на это не всякий колдун способен, уверяю. И вдруг такая промашка.

– Но рассказ-то юмористический, – еще раз пискнул Иван. Редактор только пожал плечами.

– Это не меняет сути вопроса. Герой рассказа вообще не знает магии, – и, тем не менее, умудряется одолеть опытного соперника на его поле. К тому же фактически, случайно найдя подсказку в книге последнего.

– Она открылась как раз на нужной странице. Это же шутка…. Вот….

– То есть надо понимать, и магическая книга пошла против воли хозяина.

– Именно. Он ведь с ней плохо обращался, я писал об этом вначале. Ставил тарелки с супом в наказание за первоначальную несговорчивость… – Юлия фыркнула и тут же отвернулась.

– А вот это совсем не смешно. Уважающий себя колдун на такое не пойдет, а задумается прежде, что от этого супчика с его желудком будет. Если бы колдун поступал так с самого начала, до поединка с героем, он бы просто не дотянул.

– Да он же зазнался, стал допускать нелепые ошибки, считая, что ему все позволено – попытался выгородить своего антигероя Иван. Голова у Хохрякова начала кружиться.

– Но в своих чародействах, заметьте, как нарочно, нигде не ошибся. Даже когда колдовал против себя. А ведь всякий колдун, даже начинающий юнец, прежде всего двадцать раз проверит возможную опасность, исходящую от приготовляемого зелья, а уж только потом начнет его варить. А у вас…, – Иван молчал, подавленный невообразимой аргументацией собеседника. Трисмегистов, посмотрев выразительно на журналиста, продолжил: – И потом. Сами заклинания.

– А что они?

– Вот именно – что. Они же подлинные. Настоящие. По ним можно работать. И вы все это хотите публиковать, не изменив ни буквы, ни слова, ни ударения хотя бы. Послушайте, откуда вы их выкопали? Ведь не сами же изобрели.

Редактор произнес последние слова таким тоном, что у Хохрякова мурашки пробежались взад-вперед вдоль спины.

– Подождите, – немедленно возопиял Иван, – я не совсем понимаю, какое отношение…

– Самое простое, – в голосе Трисмегистова прозвенел металл. – Вы пихнули в текст заклятие, и даже не удосужились проверить, а что будет, коли его правильно произнести. У нас тираж сорок тысяч – вы думаете не найдется любопытного, который попытается ляпнуть его вслух?

– Но ведь… ну, скажите, кто сейчас верит в магию.

– Все, – ответствовал Трисмегистов, хлопнув свернутой в трубочку распечаткой по коленке. От этого хлопка Хохрякову стало дурно. – Иначе не читали бы наш журнал и подобные ему. Не покупали бы всяких «основ обеих магий», «гаданий на каждый день» и подобной белиберды на развалах. Так я спрашиваю, откуда у вас книга?

Только теперь, с километровым запозданием, до Ивана начала доходить вся серьезность поставленного вопроса. Когда он снова попытался за шуткой уклониться от ответа, то получил дикую головную боль и открытый в корчах правильного ответа рот. Ноги уже готовились отправиться в поспешное бегство, но вот предательский язык, пометавшись по гортани, выложил название книги, купленной не так давно на домашней распродаже. Молодая хозяйка за бесценок распродавала нехитрые пожитки, пытаясь тем самым хоть частично компенсировать расходы на похороны своего дяди, жившего в старом полуразвалившемся доме долгие годы совершенным бирюком. Иван возвращался с задания редакции, увидел самодельную табличку на калитке; разглядев старинные фолианты, решил завернуть, а потом долго копался среди пахнущих пылью томов, пока, наконец, не наткнулся на этот. Самый толстый, в кожаном переплете, с застежкой. Буквально легший в руки. Тогда он расплатился с женщиной всем, что наскреб в карманах.

– «Окулюс мунди»[1], – прохрипел Хохряков. – 1598 год, издание второе, исправленное и дополненное, – после чего попытался натурально прикусить себе язык от чрезмерной говорливости – не получилось. Редактор аж крякнул, услышав это название.

– Так… значит, старик Гогенгеймов отбросил валенки. Странно, почему же я не узнал об этом?

– Мне еще предложили камень истины, – добавил Иван, по прежнему не в силах сдержать слов, – всего за пятьсот рублей. С таким указанием, – положить в ведро воды на пять минут, и через указанное время в ведре образуется водка. И не какая-то из Осетии, а самая что ни на есть кристалловская. Если колодезной воде дать настояться, то будет просто как очищенная молоком, мягкая, лучших сортов….

Редактор стукнул пальцами по губам, и Хохряков замолчал на полуслове. Более того, рот его скривился так, словно он съел ну очень незрелую хурму, да не одну, а с десяток. Говорить он все еще хотел, но уже не мог. Впрочем, сказанного и так было предостаточно.

– Ваш учитель, – заметила Юлия, скользнув взглядом по нервно дергавшемуся лицу Хохрякова. – От него вы, как лучший ученик, получили золотой кадуцей.

– Ну уж, – поморщился и Трисмегистов, – учитель. Ты же знаешь, насколько мы не сходились во взглядах, я рассказывал тебе о вечном его затворничестве и боязни всякого серьезного магического действа. Поэтому я и бросил старика Гогенгеймова, что он больше баловался, местным помогал, то дождь вызывал, то корову лечил, чем по настоящему пользовался своим колоссальным знанием. И вот дожил, бибиторский камень изобрел, голубую мечту всех алкашей и пьяниц, и назвал как – камень истины. Ну конечно, где ж ему оную еще-то искать… – и редактор выразительно махнул рукой.

– Я слышала, он был о вас очень высокого мнения, и очень сокрушался о вашем уходе и о начавшейся вашей практике…. Может, потому, что вы….

– Коли сокрушался – сразу отдал бы книгу, она мне больше нужна была, нежели ему, когда я только создавал вот этот дом, открытых в любую часть света дверей. И окон тоже. Я не раз приходил с поклонами, но нет. Держал до последнего. Уперся, старый дурак, умерев даже, сделал все, чтобы она попала первому встречному. Но только не мне, как ты говоришь, лучшему ученику.

– Я слышала, ему не нравились ваши устремления….

– А мне его, так что это взаимно.

После этих слов Трисмегистов стремительно повернулся к Ивану.

– Ты ее читал? – Хохряков кивнул. – Всю? – новый кивок. – И что уяснил?.. Ах, да…

Щелчок пальцами. Рот Хохрякова перекосился в обратном направлении, обретя привычные формы, и давая возможность говорить. Но Иван молчал. Лишенный возможности бежать, возможности увернуться от ответа, он задумал иное. Дерзкая мысль о сопротивлении нежданно завладела им. Насколько это будет возможным, против могучей воли главного редактора журнала. И именно эта мысль, как показалось Ивану, и не давала раскрыть рта по новому требованию Трисмегистова. И именно она помогла подобрать нужный ответ:

– Уяснил, что вы ее просто так не получите.

Трисмегистов, наверное, минуту сидел молча, откинувшись в кресле и вытаращив на Хохрякова глаза. Потом встал: в комнате разом потемнело, словно, редактор затмил собой солнце. Юлия испугано вскочила со стула и выбежала в коридор.

– Ты что же, за дурака меня держишь, мальчик? Шутки думаешь со мной шутить? Не-ет, ты сейчас же пойдешь к себе домой, возьмешь книгу, оттуда, куда ты ее спрятал, и принесешь мне. Живо! Дверь открыта. Я сказал, живо пошел! Ну!

Иван поднялся. Но и только. Перед его внутренним взором раскрылись страницы, недавно приобретенной и немедленно, за один тот самый вечер, прочитанной книги, на обложке которой был изображен глаз на фоне глобуса. Едва Хохряков коснулся этого странного символа, в ответ, книга, шелестя страницами открылась перед ним. И более, в течение нескольких часов он не мог отворотить взоров от пожелтевших страниц. Вот и теперь манускрипт распростер перед ним нужные страницы, на коих появилась всего одна строчка, с верно расставленными ударениями, придыханиями и возвышениями голоса произносящего заклятье. Именно ее необходимо было прочесть немедленно – ибо в руке редактора уже появился небольшой, поблескивающий червонным золотом кадуцей. Выделенная строчка увеличилась до тридцати пунктов, заняв весь внутренний взор Ивана. А затем натурально бросилась в глаза. Хохряков вздрогнул всем телом и произнес:

– Инклюзио ин протэктива сферам[2].

Затем быстро огляделся. Заклинание, прочтенное им, сработало незамедлительно – Хохряков оказался запертым в прозрачной сферической оболочке, чуть слышно потрескивающей статическим электричеством, и подергиваемой время от времени еле заметной рябью. Рябь усилилась и прокатилась волнами, когда главред нервно ткнул в нее кадуцей.

Затем он ткнул в сферу еще раз, куда сильнее. Затем размахнулся и шарахнул со всей силы, сферу заволокло белыми хлопьями, словно от свернувшегося молока, но и только, а вот кадуцей вылетел из рук Трисмегистова. Редактор недовольно затряс сведенной от удара кистью, потом рявкнул и произнес, буквально вдавливая слова в находившуюся меж ними преграду.

– Сапонэка весика.

Затем подобрал червленый кадуцей и легонько ткнул им. Хлопок – и сфера лопнула, разбрызгавшись по сторонам мыльной пеной. Иван отступил на шаг, но Трисмегистов легонько провел ладонью перед собой – и дверь за спиной Хохрякова разом исчезла, замазанная сдвинувшейся стеной. Теперь из комнаты был только один явно зримый выход – в полураскрытое окно. И на пути стоял главный редактор, легонько помахивающий кадуцеем.

Иван нервно сглотнул подступивший к горлу комок, и мысленно перелистнул страницы магической книги: чтобы отгородиться от Трисмегистова надо что-то мощное, непреодолимое, надежное.

– Гранитикус мурус.

Солнце исчезло мгновенно, сокрытое толщей огромных и даже кое-где замшелых гранитных блоков, разделивших пространство комнаты пополам. Иван быстро обернулся к стене, произнес полушепотом, просительно: «януа», – но дверь не появлялась. Хохряков вспомнил, что на нее было наложено дополнительное заклятье при помощи кадуцея, и обратился к книге, в поисках противодействия.

Но было уже поздно.

– Папирус, – едва донесся голос Трисмегистова до его ушей. Главред легким движеньем руки порвал монолитные блоки, бросил на пол обрывки и подошел к Хохрякову вплотную. Иван попытался вжаться в стену сильнее, но не вышло. Задним умом, который всегда у него был крепок, журналист понял, что надо менять тактику ведения поединка, что на подобные удары Трисмегистов всегда найдет ответ – и куда более мощный. Но вот только мысль пришла снова со значительным опозданием.

– Хоррибиле дикту! – рявкнул главред, и непреодолимый страх кляпом, закрыл Хохрякову рот. Строчки ответного заклятия, появившиеся немедленно, бросались ему в глаза, бросались, да уже без толку.

Увидев, что противник не может пошевелить прилипшим к гортани языком, Трисмегистов вздохнул с некоторым облегчением, прошелся взад-вперед мимо Хохрякова, помахивая кадуцеем, словно веером.

– Интересно, как же ты сумел с книгой договориться? – пробормотал он. – Надо будет потом выяснить. Хотя, что я говорю, ты ведь журналист, с кем угодно сумеешь договориться. Иначе не быть тебе в газете, – Хохряков скривил губы в подобие улыбки. Страх, сковавший его рот, начал потихоньку проходить. Главред увидел это, махнул рукой, и улыбка тотчас погасла. – Ладно, не хочешь по-хорошему, сделаем по-плохому. Поскольку книга тебе в память так хорошо впечаталась, мы ее просто оттуда извлечем. Прочтешь «Окулюс мунди» от альфы до омеги под запись.

Иван отвернул голову, но редактор успел прочесть неподдельный страх, мелькнувший в глазах Хохрякова. И скомандовал:

– Тэниа ад хэсива.

В воздухе из ниоткуда появилось толстое колесо скотча, которое немедленно размоталось и принялось слоями упаковывать Ивана начиная с самых кроссовок. Попытки избежать подобной участи оказались тщетны, лента скотча действовала значительно проворней метавшегося между редактором и стеной Хохрякова.

– Рапидэ! – рявкнул главред, и движения пеленавшей ленты ускорились. Когда первая катушка кончилась, ей на смену пришла вторая, покрупнее: к тому времени Хохряков был упакован наподобие мумии, до самого пояса. А чтобы не дать рукам, все тщившимся ухватить ленку, воли, новая катушка как раз и принялась с них, во мгновение ока примотав к куртке, а затем сложив на груди, как это и положено у добропорядочной мумии. Когда катушка закончилась, Иван мог только зло щуриться и недобро вращать глазами в ответ на улыбку Трисмегистова, уже не сходившую с его лица. Редактор подошел к творению рук своих, подергал ленту, убеждаясь в прочности, отошел на пару шагов, залюбовавшись с расстояния.

– А теперь разберемся с книгой, – произнес он и добавил авторитетно: – Инспицэ эт рецитэ «Окулюс мунди» аб инициис ад финэм.

Иван снова увидел книгу пред своим внутренним взором, полузакрытую. Пергамент листов сжался, подобно шагреневой коже. Робко шелестя страницами, она открылась на самом начале. Трисмегистов снова махнул рукой: перед ним оказался лист бумаги и вечная ручка, готовая выводить заклинания, проговариваемые Иваном. Следующая команда редактора немного запоздала, но Иван магическим чутьем, уже обретенным в борьбе, догадался, каков будет новый приказ: читать по слогам, без разбивки на слова и фразы, так, чтобы ни одно заклятие не было исполнено ни против говорившего, ни против слушающего. И перед тем, как произнести этот приказ, редактор, уверивший в свою безоговорочную победу, зачем-то выдержал мхатовскую паузу; во время которой, Иван, внове получивший возможность говорить, выпалил единственную фразу: ту самую, что настойчиво бросалась ему в глаза уже четверть часа, до полного одурения.

– Инверсия! – в отчаянии выкрикнул он. Мгновенно все замерло, замер от неожиданности и Трисмегистов. Заклинание относилось к разряду магии начального этапа высшего, третьего уровня, Хохряков, несмотря на весь благоприобретенный в прежних чтениях и нынешней схватке опыт, оставался всего лишь любителем, явно не готовым к произнесению столь сложных заклятий. Но, несмотря на это, спустя томительную секунду, с Ивана полезли, осыпаясь подобно осенним листьям, ленты скотча, медленно собирались на полу и поползли к главреду. В изумлении тот даже не махнул на них кадуцеем, когда ленты коснулись носка его ботинка.

И в этот самый момент заклинание все-таки сглючило. Скотч, поднявшийся с пола и упеленывающий ошарашенного Трисмегистова как невинного младенца, замер в удивительных спиралях, точно скульптура конструктивиста, застыл на месте, прикованный мощным ударом, буквально сотрясшим все здание. Грохот, смолкший было на самом пике своего звучание, неожиданно раздался снова, ударил по ушам нечеловеческой силы децибелами, темня сознание и затуманивая зрение. А затем земля, вернее, паркет, ушел из-под ног, все куда-то покатилось, полетело, стеная и посвистывая, поскрипывая и дребезжа.

Когда Хохряков проморгался, он понял, что сидит в кресле главреда, у самого окна. Сам же Трисмегистов, по-прежнему посреди сброшенной охапки скотча, рядом с ним, но спиной и всматривается в противоположную стену. И тут заклинание сглючило снова.

На этот раз глюк был краток, но существенен, и в конце новой порции кромешной тьмы, грохота, скрипа и дребезжания, комната оказалась вывернутой наизнанку. Нет, окно по-прежнему находилось рядом с Иваном, вскочившим было в перерыве между глюками, но снова оказавшимся в кресле. Но только подоконник его выходил во двор, а внутри оказалась голая кирпичная стена, пыльная, в потеках каких-то жидкостей, вероятно, выливаемых из окна за ненадобностью или из вредности. То же и с другими стенами: стеллажи исчезли, а заместо них на фоне светленьких в синий цветочек обоев образовались с одной стороны старенький диван, с другой пара стульев, один из которых занимала Юлия, внезапно перемещенная в эпицентр сражения.

Увидев преображенную обстановку, она вскочила, нервно вскрикнула. Трисмегистов обернулся, девушка проделала ту же манипуляцию с голосом, но на сей раз указуя на Хохрякова, благоразумно бросившегося к окну.

– Дэбилитас! – рявкнул главред, выбрасывая вперед руку с зажатым кадуцеем.

Иван вскочил на подоконник и собирался прыгнуть вниз, когда его скрутило последнее заклятье Трисмегистова. Да так, что он и пошевелиться не мог. Но к этому времени, центр тяжести Хохрякова, устремившегося всеми силами к свободе, уже находился вне пределов комнаты, так что Иван попросту вывалился из окна и рухнул в кусты жухлой волчьей ягоды. А пока он летел, видел, как главный редактор последовал за ним, но видно заклинание сглючило в третий, последний, раз: окно захлопнулось прямо перед носом подбежавшего Трисмегистова и не желало открываться.

Паралич, насланный Трисмегистовым, исчез, едва кроссовки покинули подоконник. С сознанием дела обстояли несколько хуже, не то от заклятья редактора, не то от трех подряд перезагрузок в разуме Хохрякова, но только книга, бывшая с ним прежде неотлучно, в результате всех пертурбаций оказалась вытряхнутой вовне внутреннего взора, и лишь частью своей еще держалась за сознание журналиста, последним заклинанием, слабевшим с каждой минутой. Внутренним взором Хохряков видел только слабый красный маячок в кромешной темноте, словно указующего на необходимость подзарядки.

Кряхтя, он поднялся и выбрался из кустов. Приземление было неудачным, он здорово ушибся, вывихнул ногу и к тому же, порезался о стекла, валяющиеся в кустах, кажется, от битых реторт и мензурок. Особенно пострадала правая рука, на которую он и приземлился. Прижав ее к груди, Иван огляделся в поисках дороги домой.

Только сейчас он сообразил, что находится далеко не в том месте, где должен был бы пребывать. Окна за его спиной не было, не то, что окна, вокруг не наблюдалось ни единого здания, ни куска асфальта, ни рассыпанного щебня, вообще ничего из того, мимо чего Хохряков проходил, добираясь до редакции. Только хлипкие осинки, полуживые березки, да ломкие кусты волчьей ягоды, в которые он и упал. Давно уже как стемнело, небо усыпали неяркие звезды. Хохряков долго вертелся, пытаясь понять, в какую сторону ему следует идти, чтобы выбраться к людям, но сориентироваться не мог, какая-то ущербная луна на небе, скорее сгущала вкруг себя темень, нежели пыталась хоть как-то ее разогнать.

Израненная рука раззуделась. Убаюкивая ее, Хохряков произнес вполголоса:

– Люкс ин тэнэбрис, – и тотчас маячок, мерцавший в темени его внутреннего взора, погас. Книга отсоединилась от его разума, отправившись к месту своего пребывания. Но, несмотря на явно сработавшее заклинание, света вокруг Ивана не прибавилось. Только в руке неожиданно обнаружился «вечный» туристический фонарик, который Иван тут же потряс здоровой рукой. Выработанной динамо-машиной энергии хватило на мощный пучок света, немедленно обнаруживший метрах в десяти от него заросшую тропку, тянущуюся куда-то вдаль. Он побрел по ней, не зная, в правильном ли направлении собрался. Однако минут через пять, убедился в верности принятого решения, услышав знакомое: «Стоять, милиция!», едва ли не над самым ухом.

Некоторое время Иван и двое молодых милиционеров просто освещали друг друга фонариками, затем старший по званию приказал предъявить документы и поинтересовался, что он тут делает в такой час. И главное, не так давно он это делает, судя по едва запекшейся крови, от силы четверть часа. А, кстати, чья это кровь на руке. Окровавленную руку, да и другую тоже, пожалуйста, за голову. Нет, в карманах мы уж сами посмотрим.

Через мгновение на свет фонарей появилось удостоверение союза журналистов, увидев его и сличив фотографии, стражи порядка приказали опустить руки и занялись оказанием первой помощи: разодрали рубашку Хохрякова на ленты и повязали бандаж.

– Где это вас так угораздило? – поинтересовался старший, и тут же задал второй вопрос: – Что, тоже маньяка разыскиваете?

– Маньяка? – переспросил Хохряков.

– А кого ж еще? Место здесь такое, да что я вам рассказываю, вы журналист, сами обо всех этих маньяках и пишите. О битцевском, например.

– Но, подождите, это же…

– Да, это не Битцевский парк, кто спорит. Но разве вы не в курсе, что и в Лосином острове, по всей видимости, действует какой-то упырь.. Здесь, на Бумажном просеке мы сами, да вот и ребята из соседнего отделения, не раз тела находили. Главное, без единого следа насилия. Будто шел человек, упал и умер. И все один диагноз, неважно, молодой, старый – сердце остановилось. И все жертвы все вечером или ночью и все только в этом районе.

– А еще, – мрачно добавил его коллега, помоложе, – тут по вечерам обычно туман ложится на тропы, вот сегодня его что-то нет. Так говорит, стоит в этот туман зайти, все, не выберешься. Некоторые вот так по неделе блуждали. А некоторые так вообще от истощения….

– Серега, не мели языком.

– Старожилы говорят, леший чудит, – распаляясь, продолжал младший. – А не какой-то маньяк, которого мы второй год ловим. Не по нраву ему, что по ночам в его владеньях чужой ходит – ну и разговор короткий, либо дорогу заплутает, либо сразу…

Где-то щелкнула ветка, все трое разом вздрогнули.

– Да, водит, – откликнулся Иван, вспоминая свое недавнее путешествие. – Я вот тоже из редакции, гм… вышел. И вот…. Послушайте, я после всего не соображу, не подскажете как до Фатьяновской улицы добраться, а то я тут…, словом, впервые.

– Не местный? – тут же загорелся младший, но старший его охолонул.

– До какой улицы? Я, считай, коренной житель, вот уже шесть лет здесь живу, а о такой ни разу не слышал. В каком она районе?

– В Девятинском. Это на севере.

– Мы сами на севере. А метро какое?

– Какое метро, вы что?

– Погоди-ка, а город?

– Вот именно, какой город?

Так Хохряков понял, что оказался в Москве. За шестьсот с лишком верст от своего жилья, почти без денег, без знакомых, с одним только удостоверением, мобильником и милиционерами, никак не могущими решить, куда его отвести вначале: в отделение, травмпункт или психдиспансер….

Через неделю, он голодный и небритый, на перекладных добрался до дома. Возвращение его вызвало бурю самого разного рода эмоций, особенно бурную у родителей, коллег и шефа, к слову, так и не дождавшегося обещанной к сроку статьи. А наутро Хохряков узнал интересный факт, вплотную касающийся его биографии недельной давности: оказывается, именно в тот день, когда Иван оправился в редакцию, та внезапно, без объявления, прекратила свое существование: телефоны замолчали, новые номера журнала не высылались ни авторам, ни подписчикам. Сам Хохряков, немного позже (снова отпросившись у шефа), окончательно придя в себя долго бродил по старому району, со старым планом, сохранившимся в кармане брюк, но так и не мог найти нужного здания с березкой на крыше. Поразмыслив, он решил, что окончательно сглючившее заклинание, все-таки заперло редакцию в вовремя оставленном им помещении. Этой версией он и утешился – сызнова наткнуться на Трисмегистова с кадуцеем ему не очень-то хотелось.

А книгу «Окулюс мунди», уже не вступавшую с ним в контакт через внутренние взоры, он благоразумно перепрятал подальше, рассказ же, послуживший началом всей этой истории и вовсе стер. После чего переключился на детективную прозу, с такими, порой, мистически жуткими описаниями баталий на страницах, что у читателей кровь застывала в жилах. Подобных книг он за неполных три года настрочил уже шесть штук, и выходят они на порядок лучше, и расходятся не в пример чаще, нежели прежние творения. Что значит приобретенный опыт.

Писатель и Шуб-Ниггурат

Эта леденящая душу история произошла с одним моим знакомым, тоже писателем, как и я. Он, молодой человек без малого тридцати лет, предпочтение отдавал, правда, готическим рассказам невеликой длины в большинстве стилизованным под опусы Говарда Филипса Лавкрафта; для тех, кто не знает, – был такой американский писатель, тоже безвестный и так же плохо печатавшийся при жизни. Оба они издавались во второразрядных журналах и газетах, публиковавших разные бредни о пришельцах, гуманоидах, вампирах и прочей нечисти. Одинаково скверно обеим платили гонорары. По этой причине оба были одиноки, печальны, сильно раздражены настоящим, отдавая предпочтение временам давно минувшим, и находили временное утешение лишь в написании своих жутковатых рассказов.

С этого и начинается сама история: несколько дней назад мой знакомый написал очередной опус, – в четыре машинописные страницы – с леденящим душу названием «Проклятие Шуб-Ниггурат». Для непосвященных в таинства Лавкрафтианской мифологии, думается, куда более леденяща первая часть названия, поскольку вторая не говорит ровным счетом ничего. А вот истовым же поклонникам Говарда Филипса много жутче вторая. Поэтому первой категории сразу поясню, что это богиня из созданного Лавкрафтом пантеона, отвечавшая, за… как бы попроще… одним словом, за экологию. Вроде страшнее не стало, но потому-то я и сел за ноутбук, чтобы…. Словом, читайте далее.

Написав свой опус, мой знакомый разослал его электронной почтой некоторым своим «электронным знакомым». И стал ожидать их реакции на свое творение.

Уже через пару дней они появились: позвонил один, написал ответ другой, я тоже не остался в стороне. Рассказ моего приятеля приняли не ахти как: да, интересно, но с долей прохладцы – мало кому нравилось его истовое подражание американцу во всем, в том числе, совсем уж непатриотичное помещение своих героев в созданные фантазией писателя с того берега Атлантики города Аркхэм и Иннсмут.

Прочтя и выслушав рецензии, мой знакомый расстроился. Чувства его растрепались, голова поникла. И в таком состоянии вчера вечером он сел за компьютер, дабы еще раз просмотреть последнее творение, и, может быть, внести кое-какие изменения, чтобы улучшить впечатление.

Тут-то все и началось.

Сперва писатель почувствовал странный запах, а повернув голову, обнаружил на противоположной стене быстро расширяющееся темное пятно, подсвечиваемое изнутри мутным багровым сиянием. Мне думается, что сначала появилось багровое пятно, начавшее распространять запахи неведомых пространств, но в тот момент моему знакомому было не до причинно-следственных связей. Пятно росло на глазах и буквально через минуту оно походило размерами на дверь; интересно, но писатель в этот момент, в силу специфичности своего воображения, подумал, что это гроб. Но из пятна шагнули, появляясь в его комнате, сразу двое, так что первоначальная версия моего знакомого отпала.

Первый появившийся был громаден – мужчина за два метра ростом, косая сажень в плечах, непробиваемая бронь мускулов на курчавой груди. Из одежды на нем присутствовала только набедренная повязка: дорогое, расшитое золотыми галунами опоясание, чьи концы с изящной бахромой спускались спереди и сзади почти до пола. Голову покрывала золотая каскетка с длинным козырьком и крылышками, защищавшими уши.

Поигрывая бицепсами обеих рук, мужчина сделал шаг вперед, этим шагом пересекши комнату, и вперил взоры в писателя, напуганного до совершенного онемения. Следом за батыром в комнате появился второй посетитель, куда хилее. Разглядеть подробнее нового пришлеца писатель не мог, тот до поры, до времени прятался за мощным торсом богатыря. Исходя из обилия волос, разросшихся на бронзовом теле вошедшего, особой формы носа и цвета глаз, мой знакомый почему-то решил, что имеет дело с представителем народов Кавказа, при этом способ появления оного его нисколько не смутил – писателей-фантастов трудно чем-либо смутить, – да и намерения прибывших не оставляли сомнений в неблаговидной цели визита. Вытянув вперед волосатую руку, гость гортанно изрек:

– Игорь Щёчкин, – это была констатация факта, но писатель все же нашел в себе силы кивнуть. – По твою душу пришел.

Писатель вздрогнул всем телом. А гость подошел вплотную к моему знакомому и, нагнувшись, внимательно разглядывал строки текста, отображенные на экране. При этом лицо его приобрело столь зловещие черты, что я нисколько не удивился бы, окажись в тот момент мой знакомый в глубоком обмороке – сам на его месте поступил бы также. Но писатель продолжал с ужасом вглядываться в обличье вошедшего, все еще уверенный, что перед ним абрек, посланный откуда-нибудь из Панкисского ущелья за головами неверных сочинителей.

Ткнув пальцем в монитор, «горец» хрипло хмыкнул:

– Вот она, улика. Сама в руки пришла. – и добавил весомо: – Ну все, Игорь Щечкин, сейчас я буду тебя в бараний рог крутить. – И, обернувшись, произнес: – Ниггурат, поди сюда. Это точно он.

Из-за его торса, наконец, показался второй прибывший – ей оказалась женщина. От одного ее вида, мой знакомый точно потерял бы дар речи – при более благоприятных обстоятельствах. Вошедшая была прекрасна, но ее поистине божественная красота омрачилась припухшими от слез глазами; она и сейчас едва сдерживала их, прижав к носу скомканный кружевной платочек. Ко всему прочему, прибывшая дама оказалась обнажена до пояса, вернее, обнажена полностью, но… тут мои пальцы замедляют бег по клавиатуре, противясь попыткам описать подобное. Выше пояса, Ниггурат была обнажена как женщина, а вот ниже, она, она… фу ты, пропасть, не хочет писать рука! Словом, вид имела в точности как козлица: ноги ее, покрытые черной тонкорунной шерстью, заканчивались раздвоенными копытцами, а позади, писатель смог увидеть это, когда Ниггурат повернулась в профиль, весело болтался вздорный хвостик.

Мужчина отвлек внимание хозяина от созерцания гостьи самым простым способом: тряхнул за ворот. И весомо изрек:

– Я Шуб-Халаш. Надеюсь, это говорит тебе что-нибудь?

Писатель, икнув, осмелился произнести первые за время встречи слова:

– Вы ее брат?

– Я муж Ниггурат. Шуб – это фамилия, – холодно заметил он.

– А… я думал…

– Ты нанес супруге моей несмываемое оскорбление, – продолжил греметь мужчина. – Своей нечестивой писаниной ты исказил прекрасный облик ее, более того, ты посмел утверждать, будто истинное обличье суженой моей именно то, что ты описал. Ты осмелился раздать сей грязный пасквиль знакомым своим, которые, по простоте душевной или черствости, восприняли черкание твое как должное. Людям все равно, во что верить, для их вера – лишь желание побыть в компании себе подобных, а отнюдь не благочестивое созерцание истин. Описанное тобой понравилось прочитавшим, а, значит, запало им в душу. И теперь имя супруги моей навек отождествлено с тем уродливым видом, что ты в бреду выдумал ей. Как тебе, ничтожеству из ничтожеств, вообще посмело придти в голову, что небесноликая Шуб-Ниггурат столь безобразна?

Писатель нерешительно замотал головой, более от того, что вопрошавший встряхивал его перед каждым вопросом.

– А, если не прочел, – продолжил Шуб-Халаш, – то отчего решился обезобразить ее своей презренной писаниной?

– Но ведь, – писатель попытался вырваться из железной хватки, но ему не удалось даже ослабить ее, – ведь были же прецеденты. Бог Пан, например. Или большинство богов Египта, они, напротив….

– К супруге моей эти непристойные домыслы не имеют ни малейшего отношения. Мы – другие боги. Вот своих египетских богов можешь описывать как угодно, им от этого ничего не станет. А мою жену трогать не смей. Не смей даже в мыслях, коли не ведаешь о ней ничего!

– Нет… видите ли, я… видел ее во сне. Всю ту сцену, что описал в рассказе, вот честное слово. Видел женщину с ногами козлицы, которую мужчины, поклонявшиеся ей, именовали Шуб-Ниггурат. Видел, как она благосклонно внимала их молитвам – о сути их желаний, пускай и нескромных – я тоже подробно описал. А затем богиня забрала с собой, всех шестерых, в неведомое и еще….

При этих словах женщина явственно побледнела и разом перестала плакать, испуганно вглядываясь в спину своего мужа и повелителя. Но тот, не имея глаз на затылке, не видел перемены и смотрел лишь на обидчика.

– Это твое последнее слово о моей супруге. Сейчас ты пожалеешь, что не умер пять минут назад, – при этих словах писатель, освобожденный из плена рук Шуб-Халаша, испуганно вжался в стенку, где хранились книги, оставшиеся с институтских времен. Пальцы стали шарить по полкам, ища фолиант потолще, перебирая «Органическую химию» Глинки, «Теоретические основы электротехники» Бессонова, «Последнее приближение числа π» в трех томах, «Властелина колец» Толкина. Опус последнего автора, невесть какими судьбами попавшего в подобное общество, оказался наиболее предпочтительным – в толщину книга достигала полутора вершков. Мой приятель незаметно выдвинул тысячестраничный том и приготовился к худшему.

Но тут ему на помощь совсем неожиданно пришла Шуб-Ниггурат. Она коснулась тонкими пальчиками мускулов на руке мужа и произнесла чудотворным шепотком:

– Не сейчас же. Пусть сперва исправит.

– Но я же видел вас… – пискнул писатель, и тут же благоразумно смолк, добавив: – На что править-то?

– На то, что я узрел при первой встрече с бесподобной Ниггурат. Моя жена пребывала в красоте своей от макушки до пяток, все прочие боги и богини преклонялись перед ее красотой. Пока ты… – он вперил в грудь писателя мощный указательный палец, размерами своими превосходивший писательский кулак. – Короче. Заново переписывай и рассылай по электронной почте всем своим друзьям. С уведомлением стереть предыдущую копию и обязательно заменить новой, рассылай всем шести. И на страничке своей в интернете тоже замени. Ну, шевелись же!

Писатель, внутренне пораженный образованностью прибывших к нему богов в человеческой технике, принялся торопливо править текст, руководствуясь отрывистыми фразами Шуб-Халаша и поглядывая искоса на его супругу. Затем он разослал исправленный и одобренный текст шести адресатам и заменил рассказ на сайте. Через десять минут – будто кто нарочно ждал, – в гостевой книге появился новый отзыв. Послание было коротким и простым как валенок:

«По-моему, то же самое, только сбоку. Вот за той я бы пошел, не раздумывая. А эта – банальная какая-то, уж не обессудь. Что у нас своих красавиц мало, чтоб еще за чужими невесть куда шляться?». Подпись была странная: Ихтиандр.

Прочтя отклик, Шуб-Халаш покачал головой.

– Сам мутант – вот и лезет. С ним я тоже разберусь, – и обернувшись к жене, прибавил: – Милая моя, тебе не кажется, что повествуя о прелестях твоих, перестарался наш графоман. В этом мире через этого дилетанта слава пойдет о Ниггурат как о фривольной и похотливой богине, что никак не соответствует подлинной твоей натуре.

– Да уж лучше, чем ничего, – ответствовала супруга. И тут же прикусила язычок. Шуб-Халаш медленно повернулся к ней. – Я только сказать хотела, что сейчас лучше, чем было. Ведь надо же такое написать…

– Но ведь Лавкрафт о вас писал, пусть и вкратце, – неожиданно осмелел писатель, не замечая, что влез в семейный спор и здорово выгораживает Ниггурат. – Он откуда о вас узнал?

– Книжки правильные читал, – произнес Шуб-Халаш, отвлекаясь от созерцания побледневшей супруги. – «Некрономикон» аль-Хазреда.

– А сам аль-Хазред что читал?

– Ничего не читал, не умел.

– Как… не умел?

– Так. Неграмотный житель сельской глубинки невдалеке от Дамаска. Обкурившись опия, видел сны, о коих повествовал, кому ни попадя. Сим поступком своим завоевал преизрядную популярность, особенно среди безработной молодежи. Время тогда было неспокойное, – не без удовольствия принялся вспоминать Шуб-Халаш, – пророки, безумцы и юродивые большим почитанием пользовались. А причины все на поверхности. Они и тебе, борзописец, известны, уже по нынешним смутным временам. И тогда происходило схожее: распад халифата Омейядов, чьей столицей и был Дамаск, на мелкие государства, бесконечные войны с соседями, продажность высших государевых лиц…. И закономерный итог: народное восстание под предводительством Абу Муслима, открывшее врагам ворота в Дамаск. Власть перешла к жестокому и коварному аль-Мансуру, из династии Аббасидов, силой воинства своего мигом справившегося с бунтом. Ну, скажи, как тут простому человеку, потерявшему последнее в распрях, не услышать голоса безумца, именующего себя открывшим истину.

Шуб-Халаш окончательно сменил гнев на милость и продолжал умиротворенным, насколько это для него возможно, голосом:

– Вскоре после падения Дамаска, и был написан «Некрономикон» – учениками аль-Хазреда, коих у него было во множестве. Мы с Ниггурат не вошли в сей труд….

– У нас был медовый месяц, – уточнила супруга, склонив голову на сгиб локтя своего мужа – выше достать она не могла. Шуб-Халаш оттаял окончательно.

– Супруга моя хочет сказать, что ни аль-Хазред, ни ученики его не знали о нас. Нет, конечно, о половине моей слухи ходили среди прочих богов, о красоте ее в особенности, я же, как и положено достойному мужу, старался держаться в тени. Когда же мы вернулись из далекого путешествия своего, оказалось, что аль-Хазред уже умер от передозировки своего зелья, ученики разошлись по городам и весям с повестями о таинствах иного мира. И потому в книге аль-Хазредовой я не помянут вовсе, а супруга моя – лишь именем своим да достоинствами. Которым ты осмелился придать эдакое невыразимо мерзостное обличье.

– Я больше не буду, – пообещал мой знакомый, решив завязывать с Лавкрафтианой и переходить к тихому и спокойному миру Средиземья. Шуб-Халаш, тем временем, хмыкнул.

– Мы посмотрим, – пообещал он. – Проверим искренность твою. Хорошо еще, что у странички твоей в сети так мало посетителей.

Мой знакомый, задетый за живое этими словами, опустил очи долу.

– Верно, дорогой, – прощебетала Ниггурат, – а то у людей такие извращенные вкусы, я тебе скажу. Простой красоты им давно уже мало, им, видите ли, изюминку какую-нибудь подавай. Истинная красота им, видите ли, приелась. Насмотрятся в своем интернете такого, что волосы дыбом встают, – так после их и не проймешь ничем, обязательно надо переплюнуть, тогда хоть вызывать и поклоняться начнут…

Шуб-Халаш снова повернулся к говорливой супруге. И смерив Ниггурат взглядом – под его тяжестью та слегка присела, – холодно произнес:

– На тему эту мы еще поговорим с тобой позже. Дома.

Мой знакомый неожиданно осмелел.

– Дело может и в изюминке. Но за свой рассказ я ручаюсь, что видел во сне все ритуалы поклонения молодых людей Ниггурат в описанном мной виде. И не в первый раз, – словно желая отомстить Ниггурат, сказал он.

Богиня подошла к писателю и отвесила ему звонкую пощечину. Писатель сжался ожидая повторного удара, но в этот самый момент шерсть с Ниггурат стала облезать, опадая буквально клочьями. Спустя минуту на пол с деревянным стуком упал задорный хвостик. По всей видимости, исправленный рассказ дошел до адресатов, и те прочли новую его версию, поверив в нее так же охотно и безразлично, как и в предыдущую. Ниггурат, разом превратившись в обыкновенную красавицу, взвизгнула, не то от радости возвращения ей привычного облика, не то по причине врожденной женской стыдливости, не испытываемой ранее под шерстяными покровами, и пробормотав нечто вроде «ну вот, все и обошлось», мигом скрылась в багровеющем проеме. Шуб-Халаш последовал за ней, но на самом пороге обернулся и процедил:

– Специально для тебя, настырного, повторяю. Даже коли ты и действительно что видел. Не лезь, куда не прошено.

И вышел, закрыв за собой проем.

– Понял, – пробормотал писатель, с трепетом наблюдая, как боги пропадают в темном багрянце и как исчезает, скрывая могучую спину Шуб-Халаша, сам багрянец, словно стираемый со стены невидимым ластиком. Когда же на стене не осталось ничего, кроме обыденных обоев в цветочек, писатель осмелился вздохнуть полной грудью и встать из-за стола. А затем пойти в кухню и налить себе сперва стаканчик кипяченой воды, затем рюмочку белого вина, затем две рюмочки рябиновой настойки на коньяке.

Трель телефонного звонка буквально подбросила его: мой знакомый едва не сломал стул, на котором принимал успокоительные средства все возрастающей крепости.

Звонила его давешняя знакомая Лена, литературный редактор журнала «Биология и жизнь», знакомая не просто давняя, но и близкая, настолько, что не так давно писатель едва не предложил ей руку и сердце, когда она попросила его «поговорить о чем-то новеньком». Но речь далее зашла – увы! – о литературе, и перебить, любившую поболтать, Лену своим предложением ему так и не удалось. И вот теперь – чем не повод для второй попытки.

– Сразу хочу тебя порадовать, – сказала она, едва мой знакомый успел донести трепещущей рукой трубку до уха. – Читала твой новый рассказ, «Проклятие Шуб-Ниггурат». Мне понравился, немного жутковато, правда, особенно эта женщина-коза. Но зато по нашей тематике. У нас номер посвящен мутациям от неблагоприятных воздействий окружающей среды. Я подсунула главреду твой опус, и он одобрил, хоть и поскрипел для порядка зубами. Сегодня номер ушел в типографию. Можешь заходить за гонораром.

В их беседу вклинился странный шум: что-то тяжелое свалилось, мешком упав на пол. А трубка, внезапно освободившись, стала негромко постукивать о ножку журнального столика….

Приехав через полчаса к писателю домой Лена застала его в кухне, приходящем в себя за новой порцией рябиновой настойки. А зайдя в комнату, дабы уложить моего знакомого на диван, она заметила странное: валявшиеся вокруг черные клочки тонкорунной шерсти и засохший обрубок козьего хвостика. Покачав головой, она только и смогла произнести:

– Видимо, не зря Игорек говорил мне, что пишет в жанре магического реализма.

P.S. написанный спустя полгода.

Вообще-то все кончилось хорошо. Только что отпечатанный номер «Биологии и жизни» с рассказом моего знакомого ни с того, ни с чего сгорел вместе с типографией. Лена внесла изменения в гранки, и в новой версии номера вышло уже обновленное «Проклятие Шуб-Ниггурат». А еще через три месяца она сменила фамилию на Щёчкина. Это обстоятельство несколько затруднило продвижение ее статей по биологии в английских и немецких научных журналах, с которыми она давно сотрудничала. Ну, сами представьте ее новую фамилию в латинской транскрипции: Shchyotchkina – и русскому-то человеку прочесть сложно, где уж какому-то романцу. Но в целом, семейка зажила мирно и счастливо.

Пока вчера вечером Лена не пришла ко мне в гости – ничего такого, просто занесла гонорар, ведь мои рассказы тоже печатаются в «Биологии и жизни». И не призналась в беседе за чаем, что вчера ее Игорек пришел поздно вечером с фонарем под глазом, причем совершенно трезвый, хотя ходил на презентацию своей долгожданной книги. Объяснить он ничего не мог, только упорно утверждал (чем довел жену до истерики), что у дома его поджидала парочка плечистых эльфов с намерениями отомстить за честь Галадриэль, что они немедленно и воплотили в жизнь. Так что следующую неделю писатель благоразумно проторчал дома. А затем занялся литературой – раскладывал на полу свечки и чертил многогранники. Она не стала ждать, чем закончатся его опыты, пошла на работу, а вернувшись, отпирая дверь, услышала женский голос, у которого ее ненаглядный супруг просил прощения за нелицеприятную прошлую историю, и который, в ответ на покаянные слова, пригласил Игоря в гости – когда дома никого не будет. Лена уверяла меня, что совершенно точно слышала слова женщины, обещавшей встретить Щёчкина в том виде, который им обоим так памятен и который пользуется бешеным успехом здесь – вот именно в этом….

– Когда я ворвалась и попыталась узнать в каком конкретно виде, Игорь был один и почему-то на коленях. Увидев меня, он неохотно поднялся и стал упорно утверждать, будто мне все послышалось. Ведь в квартире, несмотря на все мои поиски, никого не оказалось, – сказала Лена, и снова заплакала. А затем сунула руку в карман и протянув мне содержимое, разжала ладонь.

– А сегодня утром я собрала это на его трениках, – произнесла Лена, высыпая на стол содержимое ладони.

На скатерть упал большой пучок тонкорунной козьей шерсти асбестово-черного цвета.

Возвращение оборотня

Иван Сергеевич Романов – весьма известный, читаемый и почитаемый писатель-мистик. Разменяв пятый десяток, он успел написать семь книг: три сборника рассказов, один повестей, и три романа, – все как на подбор, леденящие кровь истории о призраках, оборотнях, ведьмах и колдунах. О последних Иван Сергеевич особенно любил писать. И, надо признать, выходило у него это столь непередаваемо ужасно, что раз на Гоголевских чтениях, проходивших близ Диканьки, он, озвучивая свой только что написанный опус, распугал аудиторию без малого в пару сотен человек. Когда Романов закончил последний абзац и, удовлетворенный, отошел от микрофона, обнаружилось, что большинство слушателей давно исчезли а те, кто по каким-то причинам не смог этого сделать, лежали в глубоком обмороке, ожидая окончания страшного рассказа. И только когда все прибывшие и очнувшиеся убедились, что Иван Сергеевич больше ничего читать не будет, автору устроили заслуженную овацию, а жюри, извлекая беруши, безоговорочно присудило Романову главный приз – билет на ближайший самолет, с глаз долой, обратно в Россию.

Этим происшествием Иван Сергеевич очень гордился. Хотя больше на чтения его не приглашали ни разу. Так что он приглашал аудиторию к сам. Состоявшую из верных друзей-писателей, людей с железными нервами, реагировавших на рассказы друга достаточно вяло: учащенным сердцебиением, охами и приглушенными чертыханиями. Вот их-то, закаленных почитателей его таланта в количестве трех человек, Иван Сергеевич и позвал в тот вечер.

Пришло в гости к Романову, правда, четверо, за одним из компании увязался поэт-лирик. Жил пиит плохо: стихи, хотя и писал он их во множестве, никакого дохода ему не приносили, ну кто, скажите, сейчас читает стихи? – вот он и вынужден был подрабатывать чернорабочим в котельной, где топил дома и слагал сонеты. Но из-за того, что оба дела делал он одновременно, первое его деяние исполнялось в двух значениях этого слова разом – и жильцы, приходили ругаться в котельную и вызывали аварийку, откачивающую воду из подвала. Впрочем, из уважения к поэту, квартиранты на него не очень сердились: до рукоприкладства дело ни разу не доходило.

Ничего удивительного, что лирик увязался за знакомыми: не столько послушать страшный рассказ, сколько посидеть за хорошим столом – об этой особенности романовских чтений ему давно было известно. К слову сказать, совсем недавно Иван Сергеевич отмечал пятилетний юбилей своей свадьбы, чем не повод отметить еще раз, постфактум.

Свадьба закоренелого холостяка вышла совершенно неожиданной. Ничто не предвещало ее, просто пять лет назад Ивана Сергеевича пригласили в Болгарию в качестве почетного гостя тамошнего фестиваля. Здесь его рассказы таким бешеным успехом не пользовались – читал Иван Сергеевич на русском, аудитория же собралась из местных жителей, лишь в общих чертах понимающая родственный язык. Впрочем, гостя это волновало не особенно, свой приз он получил, и, к тому же, за время проведения фестиваля успел посетить много достопримечательностей. И во время одной экскурсии в Родопы в маленьком городке, затерявшемся в приграничной глуши, познакомился, а через короткое время сочетался браком с Василисой Петровной Петровой, попросту Басей.

Супруга его была уроженицей этого городка, болгаркой… конечно, не в смысле пилой, а…. Хотя, как сказать. Например, компания, собиравшаяся частенько у Ивана Сергеевича, никогда ей не нравилась, о чем она не преминула многократно сообщить собравшимся откровенно. Но нынешний повод для писательского сборища Василиса одобрила. И согласилась ухаживать за гостями во время чтений – скажем, посуду переменить, или валокордину накапать.

Впрочем, годы этого брака протекали на мирно: Иван Сергеевич творил, а Василиса была при нем верной женой и помощницей, в том числе и в делах писательских – и как секретарша, и как неиссякаемый источник старинных легенд и преданий, кои она почерпнула от ныне покойной, мир праху ее, бабушки. Надо признать: после женитьбы, истории Романова становились день ото дня все страшнее.

В предвкушении этой жути гости прибыли всей компанией сразу. Иван Сергеевич радушно усадил гостей за богатый стол – с аванса за новый роман – и компания принялась за неспешную, под коньячок, беседу о горнем. Безмолвствовал только поэт, что неудивительно: стол его привлекал куда больше.

Но по прошествии часа, когда гости отодвинулись от стола, побросали салфетки, а за окном сгустились сумерки, беседа коснулась свежего рассказа, ради которого, конечно же, все и собрались. Романову дважды, нет, трижды сказали «просим» и он, довольный этим, поднялся и, подойдя к рабочему столу, некоторое время рылся в нем, а затем снял с кипы бумаг свежую распечатку. Снова усевшись, он некоторое время, как и положено истинному декламатору, выдерживал паузу. Тишина и так стояла мертвенная, только в кухне что-то скреблось и шебуршилось, но и это что-то вскоре стихло.

– «Возвращение оборотня», – прочел Иван Сергеевич заглавие и снова замолчал, чтобы подстроить атмосферу еще чуть. И продолжил:

– «Тишина стояла удивительная, такая, наверное, только и возможна в те ясные безлунные ночи, когда на море стоит полный штиль, и легкий бриз, волновавший воды после захода солнца, уже утих и не остудит разгоряченное лицо одинокого путника, бредущего по сырому песку вдоль узкой полоски пляжа, зажатой между отвесными скалами и бескрайним океаном, чьи воды, на горизонте сливаясь с небосводом, будто продолжают его бескрайнее дали, отражая свет ярких звезд, слагающихся в знакомые созвездия и над головой и у самых ног».

Иван Сергеевич читал негромко, но речь его была четкой и ясной, слова, слетавшие с губ, беспрепятственно проникали в сознание гостей, что с затаенным дыханием слушали хозяина дома. Оживив пейзаж и путника, Романов перенесся к его преследователю, неумолимо сокращающему расстояние с каждым пройденным шагом.

Лирик всхлипнул и тут же смолк. У всех остальных просто перехватило дыхание. Иван Сергеевич продолжал нагнетать, дрожь пробегала по спинам слушателей, переходя от одного к другому и возвращаясь обратно.

Вот уже и пляж оборвался, и скалы ушли в воду, отрезая измученному страннику путь к зыбкому спасению. Ничего не оставалось ему, как только, собрав остаток сил, начать карабкаться вверх, на отвесные утесы, надеясь, что преследователь его не отважится на столь безумный поступок.

– «И когда до края уступа, высившегося пред его затуманенным усталостью взором, оставалось не более метра, одно движение вверх, единственный рывок обессиленных мускулов, дрожавших словно туго натянутая нить от безумной боли тяжкого подъема, до уха его долетел чей-то голос, отчетливо произнесший следующие слова: „Дай мне руку“. Путник молчал, ошеломленно вглядываясь сквозь пелену усталости, окутавшую взор, в темноту ночи, но никого не видел на уступе: звезды уж исчезли с небесных сфер, и поднявшийся ветерок означал скорое наступление утра. „Дай мне руку“, – повторил тот же голос повелительно. И путник, не в силах противиться настойчивому голосу, вытянул, что было сил, вперед правую руку. Запястье сжали пальцы, и он крепко сжал незнакомое запястье. Сжал и вскрикнул в ужасе….».

Вскрик был наяву – это не выдержал поэт-лирик. Остальные быстро допили коньяк, остававшийся еще в бутылке.

– «То не человечья рука держала его, – невозмутимо продолжал Иван Сергеевич, – но шерстистая лапа зверя острыми когтями вцепилась ему в запястье. И с невыразимой силой тянула его наверх. Волна страха разом охватила несчастного, тщетно забился он, пытаясь освободиться от стального зажима. А рука оборотня все так же уверенно тянула его вверх.

«И внезапно когтистые пальцы разжались. И путника, отбросило от уступа, до края которого ему оставалось всего ничего, – не более полуметра отделяло его от благословенной земли, напоенной терпкими ароматами трав, иссушенных южным солнцем. И с изумлением, застывшим на лице, обрушился путник вниз – на мелкий песок пляжа, пропитанный океанскими водами. Неродившийся крик угас. Тело, дернувшись, застыло в странной позе человека, пытавшегося охватить весь мир распростертыми руками, а в кулаках были зажаты, словно обереги, горсти морского песка.

«Светало. Начинался прилив».

Иван Сергеевич окончил чтение и отложил распечатку. Но еще долго в комнате царила необыкновенная тишина: гости, замерев, по-прежнему вслушивались в отзвучавшие слова. Иван Сергеевич кашлянул негромко, весьма довольный. Все четверо вздрогнули, зашумели, налили, не стесняясь, из новой бутыли, выпили во здравие удивительного писателя и закусили: в самое короткое время в комнате сделалось шумно от произносимых похвал и звона хрусталя.

Гости хвалили новый рассказ столь искренне и с такой охотою, что Ивану Сергеевичу ничего не оставалось, как достать рукопись нового романа, еще не вычитанного и начать первую главу. А затем еще и еще одну, автор уже заразился всеобщим восторгом, и читал без остановок, будто сам торопясь узнать, к чему приведет героев следующая страница творения.

Именовался роман весьма загадочно: «Si tu non veneris ad me, ego veniam ad te», что переводилось приблизительно так: «Если ты не придешь ко мне, я приду к тебе». В тексте эта фраза составляла часть страшного заклинания, вызывающего разных нетопырей головы посмевших прочесть эту фразу вслух.

И вот тут, когда Иван Сергеевич прочел означенное заклинание: с чувством, с толком, с расстановкой, – и готовился продолжить чтение дальше, в кухне что-то явственно хлопнуло и запахло… серой, что ли.

Дверь в гостиную неожиданно приоткрылась. Но в темном проеме никого не было видно, лишь слышалось, как нечто не шибко великое, перевалив порожек, поползло в комнату, переваливаясь и пыхча.

Гости перевели взоры в направлении полутемного угла, откуда доносились мягкие шлепки и пыхтение. Шлепки уверенно приближались. И вот, наконец, приблизились настолько, что из темноты, показалась здоровенная, с армейский ботинок цвета хаки сорок седьмого размера, рогатая жаба. Она медленно переставляла лапы, толщиною с руку ребенка, а глаза ее, повертываясь в глазницах, впивались по очереди в каждого из пришедших, заставляя того замереть на месте и против воли вглядываться в нежданную гостью.

Подойдя к столу, жаба оглядела собравшихся еще раз, особенно долго разглядывая побелевшего поэта-лирика, а затем взглянула на переднюю лапу, приподняв ее к глазам – на запястье лапы находились изящные часики. Помолчав немного, грудным голосом жаба произнесла:

– Уж полночь близится, а Германа все нет…

И покачала головой недовольно.

Этого оказалось достаточно. Даже более чем: гости сорвались с мест, не слыша ни хозяина, ни криков друг друга, хватали с вешалки верхнюю одежду и спешно выбегали в коридор.

Зашнуровывали ботинки они уже у автобусной остановки.

Иван Сергеевич обернулся к жабе. Та улыбнулась в ответ, махнула лапой; тотчас ввысь поднялся дымный столп и распался. А из него вышла супруга, Василиса Петровна, складывая в пальцах жабью шкурку. Она подошла к шкатулке на серванте и уложила шкурку в особое отделение с надписью «рогатая жаба», рядом находились еще несколько таких, общим числом более двух десятков, каждая сопровождалась коротким пояснением: «жаба обыкновенная», «квакша», «лягушка веслоногая» и прочие.

– Бася! – возмущенно воскликнул писатель.

– Что Бася, – недовольно откликнулась жена. – Я уже триста лет Бася.

– Ну нельзя же так. Они мои друзья…

– Посмотри на время, а потом уж говори. Устроили свинарник, неужто ты убирать будешь? Вот именно, качай головой. И уборка, и готовка, и постель – и все я, везде я! Даже роман и тот вычитай. Ты человек занятой, – то диспут, то встреча, то фуршет.

– Но Бася, но нехорошо же вот так…

– Без разговоров. Помоги мне убрать со стола и марш спать. Я устала, как не знаю кто, а мне еще с правкой возиться.

Обреченно вздохнув, Иван Сергеевич понес вслед за супругой грязные тарелки. И только оставшись в кухне один, вздохнул тяжело, и мрачно пробормотал вполголоса:

– Как была жабой, так жабой и осталась.

И тут же натянуто улыбнулся и поспешил в гостиную.

Амурские волны

Автор благодарен Дмитрию Сошникову за идею использования музыки в мистических связях

Началось все с того, что я увидел сон. Нет, я иногда вижу сны, как и все: непримечательные, серенькие, заурядные. Но этот… я его сразу запомнил. И даже не в силу последующих событий, но как нечто удивительное.

Обычно мне снится всякая ерунда про жену или работу, а тут на тебе. Я оказался на балконе черного хода нашей многоэтажки, вечером холодного осеннего дня, хотя на дворе как раз стоял самый что ни на есть поздний май, а рядом со мной – жена моего давнего товарища, покойница. Честно, я не сразу понял, в каком она качестве, поначалу просто запамятовал. Мы с Власом не то, чтоб часто встречались, но отношения поддерживали. А с его половиной – да я почти и не знал ее, оба по привычке так и выкали друг другу. Какое ж это знакомство.

И тут она: в скромном платье, в платке, как в церковь собралась. Увидела и говорит, мол, слава богу, наконец, пришли, а то я с вами уже неделю пытаюсь связаться. И все через сны, понятно.

– Неделя тяжелая была, – зачем-то начал извиняться я, – товары не расходятся, склад забит, а еще отказы приходят. До пятницы пахал, как ненормальный. Какие уж тут встречи.

– Понимаю. Простите, что отвлекаю в воскресный день, но понимаете, – она надолго замолчала, а потом произнесла: – Я никак с мужем связаться не могу. А вы технарь, инженер, человек знающий. Да еще и работали по специальности, – это она на мои два года в НИИ систем связи намекнула. Но когда ж это было-то. – Я все перепробовала, но в голове знаний-то никаких, а вы совсем другое дело.

Вот тут только я сообразил, что говорю с умершей. И попытался проснуться. Какое там. Елизавета вцепилась в руку и, глядя в глаза, продолжила объяснять. В жизни бы вас не побеспокоила, но я все время, как мое дело сейчас решается, нахожусь в подвешенном состоянии, четыре месяца уже, вот и хотела с мужем пообщаться. Дело очень важное. Лично его касается и меня, но я-то, сами понимаете, где, а он…

– А я, подождите, я-то сейчас где?

– Вы спите. Но отражение вашей души сейчас освободилось от всего и находится в лимбе, вы это называете порогом чистилища. Души сюда часто заходят, повидаться с усопшими, да и просто осваиваются в послежизни. Многие сны как раз отсюда и приходят, особенно вещие.

– То есть, я что, умираю? – вновь попытался очнуться, и снова, ни фига. Кажется, даже холодным потом покрылся, не то от ледяного ветра, пробравшего до пяток, не то от самой мысли застрять с Власовой женой в этой непонятной осени до скончания времен.

– Нет, вы спите, а вот ваша душа блуждает. Я ее позвала, я долго ее звала. И она наконец, откликнулась, – Елизавета вздохнула. – Очень обидно, что ни Влас, ни его или мои друзья, подруги, не оказались таким, как вы, понимающим и внимательным.

На душе немного полегчало. Ментальная проекция, это еще ничего, главное, самому там не оказаться.

– А как вы с мужем связывались? – дурацкий вопрос, но мне надо было все расставить по полкам. Елизавета долго объясняла: шелестела занавесками, шумела в динамиках музыкального центра, потом пыталась воздействовать на домашний и мобильный телефон, планшет, ноутбук… тоже без особого толка.

– Вы человек нервный… в хорошем смысле, – закончила она. – Можете нам помочь. Власу очень надо это знать…

Пока она говорила, я вдруг про себя сообразил, что лимб штука подвижная, и очевидно, находится где-то здесь, у поверхности. Она часто повторяла, что сходила к мужу, значит, Вернадский был прав, насчет ноосферы. Лимб очевидно, низшая ее часть, содержащая сущности, по какой-то причине не влившиеся в общее сознание или как там у него. Черт, и о чем я сейчас думаю? А поскольку душа представляет собой слабое электромагнитное поле, очевидно, единственный способ конвертировать ее способности – найти нечто… проклятье моим преподавателям!

– Спасибо вам! Вы единственный, кто не просто обеспокоился моим исчезновением, но пытается помочь. Надеюсь, наладите связь. Вы умный, тонко чувствующий, я на вас полагаюсь.

И отключила меня от себя. А спустя мгновение, я проснулся, переполошив жену, встал, вытер лицо полотенцем, немного походил и снова лег и задремал. Впрочем, сон никуда не делся, тут же напомнил о себе. Позавтракав, я засел за свои старые платы, принялся подыскивать нужное напряжение в сети, перебирая в голове возможности. Вспомнил про то, что Елизавета говорила о динамиках, залез в интернет, а потом просто разобрал старый от музыкального центра, протестировал его.

– Совсем ума решился. В кои-то веки дома и снова за работу засел, – прошипела жена. – Одолжение приятелю делает, видите ли. Нет бы, в магазин сходили, а выходит, мне одной переть.

– У тебя машина.

– А от машины не переть, думаешь?

– Я тебя встречу.

С динамиком ничего не вышло, с женой тоже. Пришлось идти в универсам, закупаться необходимым на неделю, потом выслушивать попреки, идти с ней в другой торговый центр, искать ей обнову и мне спортивный костюм, а то этот, видите ли, уже стирать боязно, как бы до дыр не дошло. Я покорно следовал за супругой, сам себе удивляясь. В такой день мы бы уже поругались, помирились. А вечером я бы подобрался к ней под бочок и…

Чего из головы не идет эта Лизавета, будь она неладна?! Ну да, дал слово, но кому я чего только ни давал, а тут…

С другой стороны, меня никогда не просила покойница. Да еще вот так. Повторюсь, с ней я почти не был знаком, разве, с мужем. Общих интересов у нас не нашлось, а вот с Власом мы много лет общаемся, последнее время пусть редко, но не бросаем друг друга.

Власова жена ушла странно. Возвращалась домой вечером, в сумерках – город такой, фонари горят только у зданий начальства, – и в страшной спешке въехала в столб. Врачи несколько часов боролись за ее жизнь, а она все звала супруга. А того все никак не могли найти. Влас так мне потом рассказывал.

Вот почти все, что я знал о ней. Ну еще то, что работали они вместе, скорее всего, в торговле. Когда Влас первый и последний раз пришел почайпить, то так долго и щедро осыпал супружницу комплиментами, что, по его уходу, она как отрезала: «Торгаш чертов! И больше его в дом не приводи». На том и порешили.

А выведывать, чем он торгует, где и как у него дела в нынешний очередной кризис я уже не стал. Самому бы из него выпутаться. Это жене хорошо, выпускаемые ее фармкомпанией йод, валидол и пурген никогда не выйдут из употребления. Последний год только ее прибавками к зарплате и держимся.

Тут мой блуждающий взгляд упал на витрину музыкального магазина. Обычно такие я стараюсь обходить стороной, после того, как подарил племяшу бас-гитару. Но на витрине стоял классический терменвокс, причем, настолько классический, мне показалось, работы самого Льва Сергеича Термена. Сплошные катушки, реле и лампочки. Я подумал, антиквариат, нет, разработка питерского завода в рамках импортозамещения. А по виду, кажется, убрали табличку, что на ней играл сам Ильич. Хорошо, цену сбросили на семьдесят процентов, можно даже Власу купить.

Стоп, а что я ему буду говорить про терменвокс? Жена просила? Да он меня…

Как ни странно, Влас с большим вниманием выслушал своего, не слишком близкого, знакомого, с которым обменивался звонками раз в неделю. Больше того, сам начал разговор с супруги, оно и понятно, ушла в конце сентября, чуть больше полугода назад. Жили дружно, хотя и протянули целых восемь лет вместе.

Влас молча выслушал по телефону мою краткую лекцию о возможностях терменвокса, а еще, в качестве добавки, про колебания частот генераторов, про разностную настройку реле и ухватился лишь за слова о возможности управления без какой-либо затраты механической энергии, что для супруги очень важно. Удивительно, но мои слова о возможности связаться с женой, его ничуть не поразили. Будто ждал чего-то подобного. Даже слова похожие подобрал, как и Елизавета: «ты ведь инженер, человек знающий, тонко чувствующий». Как сговорились.

Он пригласил к себе, благо, жили по соседству, в паре кварталов друг от друга. Я приехал, показал ему на пальцах – и в интернете – принцип работы музыкального инструмента. Объяснил, как супруга может влиять на работу генераторов, понижая или повышая тоны, как сумеет издавать звуки – я еще помнил, что она неплохо играла на пианино, благо то занимало заметную часть гостиной. И конечно, за сколько можно купить, а, если в кредит брать, то выйдет всего в тыщу рублей…

– Да о чем ты! Если есть хоть малейшая возможность пообщаться с Лизой, я отдам любые деньги, любые. Ты не представляешь, как меня сейчас утешил. Одной только мыслью, что она здесь, рядом. Я ведь… – и другим голосом. – мне тускло без нее, как будто осень никак не кончится.

Терменвокс он все же взял в кредит на два года без первого взноса и переплаты. Пригласил меня устанавливать. Следующую субботу я провел у него. Сперва обсказал как установкой товарища Термена пользоваться, и ему, и супруге. В глазах Власа блеснули слезы, не то воспоминаний, не то радости, я быстро, как сумел, сварганил агрегат, кой-чего отвалилось, но я подпаял на месте, подкрутил, вывернув показатели мощности до минимума и включил. Лампочки загорелись нежно-голубым цветом, индикаторы ожили, осветив неухоженную квартиру вдовца.

– Играть тут просто, достаточно левой рукой изменять значения сигнала, а правой, поднимая и опуская ладонь…

Я ничего сделать из сказанного не успел. Да и Влас видел, что я только нажал пару кнопок и сделал шаг назад, чтоб дать супругу самому ознакомиться с диковинным аппаратом, созданным во времена становления Советской власти. А в этот момент терменвокс, будто приветствуя собравшихся, заиграл вальс «Амурские волны». Поначалу не очень уверенно, сбиваясь, но с каждым тактом все наращивая и наращивая звучание.

– Это… что? – враз осипшим голосом спросил Влас. Я только плечами пожал. – Это заставка у них такая?

Музыка сбилась. Терменвокс противно взвыл, как только он один умеет, у меня в ушах зазвенело, и снова заиграл, повторяя настойчиво сперва первый куплет, а затем, словно вспомнив, как там дальше, разойдясь, воспроизвел всю мелодию. Под конец я готов был ему аплодировать. Если это и впрямь продукт импортозамещения, то не перевелись еще умельцы…

– Пожалуйста, уходи, – едва слышно попросил Влас. Я не понял. Глянул на него, но мой товарищ, не отрываясь от терменвокса, весь сжался, и тихим голосом, в котором зазвенела сталь, повторил: – Уходи немедленно, понял?

Я вздрогнул, один его вид говорил многое, так что, спорить не стал. Взял пиджак и был таков. Даже из дому перезванивать не стал, мало что нашло на приятеля. Лучше не тревожить. До сей поры я его таким не видел. Да до сей поры меня подобными просьбами и не тревожили. На следующий день все порывался ему позвонить, но тут жена оказалась на редкость любезной, вошла в положение, – та неделя вхолостую прошла, безо всяких милых любезностей. Вот и решила возместить. Тем более, вел себя я хорошо, от приятеля пришел рано, и весь день ходил ушибленный. Что ни говорила, все делал. Такой я ей всегда нравился. Звякнул Власу только вечером, но телефон мне ответил противным писком и сообщением о недоступности абонента. Я пожал плечами, видимо, не хочет отрываться и разбирается с устройством. Я написал письмо Власу и залег на боковую.

А затем увидел Елизавету. Честно, не ожидал, вот так сразу провалился в сон и тотчас же снова на балконе, осенью и рядом с ней. А вроде засыпал в объятьях супружницы.

– Не знаю, как благодарить вас, – тут же вцепившись в меня, чтоб не ушел, начала покойная. – Наконец-то, после стольких недель, месяцев разлуки получила долгожданную возможность поговорить с Власом, успокоить его, порадовать. Передать, что со мной все в порядке, что я с ним, что я всегда с ним и никогда больше не брошу.

Последние слова меня смутили, больно страстно она их произнесла. Впрочем, им двоим виднее, что приятней слышать. Я только спросил, передала ли она свое послание. Елизавета закивала головой.

– Все в порядке. Он все понял и, надеюсь, поступит, как мы когда-то и собирались. Вы удивительный человек, еще раз спасибо вам огромное, – нежный неощутимый поцелуй и она исчезла а я снова оказался в своей постели в знакомых объятьях.

Я еще несколько раз связывался с Власом. Поговорить толком не удалось, он извинялся, что слишком занят по работе. Я спросил о супруге, в ответ Влас сухо поблагодарил и оборвал связь. Видимо, опять пошел общаться с ненаглядной.

А когда в следующий раз мы с моей пошли в торговый центр, я с удивлением увидел антикварный импортозаместитель Термена на старом месте – только пыль веков стерта моими стараниями еще при покупке. Да и цена снизилась еще на десять процентов.

Вечером Влас сам позвонил мне. Срывающимся голосом попросил об одолжении – найти адвоката. Любого грамотного юриста, ты ведь знаешь все ходы-выходы, к тебе на склад столько раз с проверками приходили, у вас трижды арестовывали имущество, а вы до сих пор на плаву. Ошеломленный таким оборотом дела, я попросил рассказать, что случилось, и если это связано с его работой…

– Да не с работой. Я с Лизой работал, а она меня… подставила она, зараза! – заорал он, так, что стекло зазвенело. Кто-то в чине офицера, это по голосу понятно было, приказал Власу закруглять беседу и не орать больше. Он подчинился. Снова попросил найти толкового законника и отключился.

Я тотчас вызвонил нашего юриста, спеца по правам и уходу от обязанностей, тот, немного поломавшись, согласился за двойную плату, после чего я взял женин «шевроле» и помчался сперва за ним, тот долго копался в каких-то печатях и размеренно прикладывал их к документам, а затем к дому Власа. Чудо, но его не стали запихивать в переполненный индивидуальными предпринимателями изолятор, на месте приговорив к подписке о невыезде. Для убедительности пластырем прилепили какой-то браслет на ногу, мрачно помигивавший красным огоньком. Юрист только головой покачал, увидев сие творение отечественного производства. Ну да, в тех же рамках замещения импорта. Затем пояснил, что на такую штуку батареек не напасешься, а если вдруг сядет, сюда приедет наряд и отправит, куда и всех. А затем брезгливо стряхнул крошки со стола и перешел к финансовому вопросу.

Я же молча шатался по квартире, делая вид, будто погружен в раздумья: полиция только потому и пропустила, что наш юрист обрисовал меня как своего незаменимого помощника, а поскольку его каждый следователь знал уж слишком хорошо и не решался связываться, то и я оказался в квартире Власа без лишних разговоров. И теперь ждал, когда они заключат хотя бы устный контракт.

Наконец, ударили по рукам, юрист стал расспрашивать о подробностях. Влас не скрытничал, несмотря на маячившие у двери серые костюмы. Впрочем, едва начались подробности, юрист попросил оставить нас наедине, вцепился в клиента – прям как покойница в меня – и принялся задавать вопрос за вопросом.

– Мы с Лизой давно этим занимаемся, – честно признался Влас. – Работаем в социальных сетях, под разными аватарами и в разных сферах. Выходим на богатеньких буратин, всяких бездельников, которые только тупо сорят деньгами. И стрижем купоны.

Юрист затребовал подробности.

Аферы особой сложностью или разнообразием не отличались, разве что подход к каждому тщательно выверялся. «Обычно этим Лиза занималась, у нее нюх на такие дела, – пояснил Влас. – А я делал черновую работу: общался, иногда встречался с ними, вытаскивал деньги».

– Много?

– Нет, десять-двадцать тысяч евро в каждом случае, не больше. Иначе бы они хватились и привлекли нас. А так только себя по лбу стукали. Мошенничали по-всякому: продавали астероиды и звезды, использовали нигерийскую аферу с оплатой перевода несуществующего наследства, несколько раз я работал эскортом для любительниц молодого тела среди дам бальзаковского возраста. Лиза считала меня способным к такому. Вот на этом и погорели. Последнюю я не мог… просто не мог обобрать. Мы с ней встречались, со Стасей, я уже закинул удочки, да, собственно, особого рвения не требовалось. Таким быстро надоедают дебильные качки, женщине под сорок всегда требуется иное – обходительность, ласка, чувство защищенности. Даже за деньги. Стася платила без разговоров, иногда, больше, чем надо. Я решил, что пора завязывать, но Лиза уговорила меня на последнюю аферу с ней. В сентябре как раз. Стандартный развод касательно непогашенного кредита. Да она бы и так дала мне тридцать тысяч, но Лиза… она почуяла жертву и захотела взять больше.

– Насколько? – бесстрастно спросил законник, стараясь не касаться локтями крышки стола.

– В пять раз. И тогда мы могли бы закруглиться. Денег скопили, да и…

– Но Лиза погибла.

– Она как раз спрятала только что отпечатанные документы в тайное место, хотела мне сообщить, но…, – он помолчал, – Там все находится, все, что нужно для моего якобы шантажа. Только даты проставить. Лиза просила меня продолжать. Я стал спорить, я больше не мог.

– Простите, кто просил продолжать? – юристу его спокойствие неожиданно изменило. Влас мотнул головой куда-то вверх. Законник поджал губы. Неожиданно те сложились в усмешку: – А вы что же?

– Я отказался. Мы… понимаете, мы до сих пор встречаемся. И тогда Лиза, она подставила меня. Она рассказала о нас все Стасе. А Стася такая, она терпеть не может даже недомолвок. А я ведь столько взял…. Ну да, в последнее время меньше, но… она не выдержала. Выгнала меня. А ее отец, он все еще считает Стасю своей девочкой, маленькой, слабой. Он вот устроил. Она бы не стала, но он…, – Влас помолчал, потом произнес: – Мне кажется, Лиза до него докопалась.

– Послушайте, может, хватит про Лизу, а? – Юрист не выдержал. – Давайте без дураков. Вы ведь все сами сделали, так? Не отпирайтесь и не валите на покойную, и так отмазывать сложно. Вы знаете, кто родители вашей Стаси? Тогда должны понимать, что никакая…

– Но я же говорю вам…

– А я думаете, поверю в месть с того света? Да и с какой радости?

Влас упорно качал головой, пытался объясниться, меня стал приводить в пример, злосчастный терменвокс, но стало понятно – поддержки не будет. Законник поднялся и выругавшись, выскочил за порог, остервенело крутя пальцем у виска. Забыв даже, что у него в квартире остался помощник.

Я подсел поближе к Власу. Сказанное им не укладывалось в голове. Но что до сего момента я действительно знал о своем неблизком товарище? Выяснилось: ничего. Теперь завеса начала спадать.

– И вы давно вот так? – положив руку на плечо, спросил я. Влас покачал головой.

– Нет, я до этого занимался другим, прокачивал персонажей разных ролевых онлайн-игр, это приносило небольшой доход, но и только. Лиза… она куда смелее меня, отчаянней и в то же время, сообразительней. Всегда умела найти подходящий способ. И безопасный уход. Я раз вляпался, она и предложила заниматься тем, чем занималась до этого, только без меня.

– То есть, ты половину прожитой вместе жизни…

– Нет, я знал, что она делает. Но не встревал. Да и она не лезла. Мы вообще странно жили, на самом деле. Как бы и вместе и порознь. Лиза считала, что так меньше вероятность надоесть друг другу. А вышло…

– Ты Стасю любил?

– И сейчас люблю. И она меня… наверное. Я только одного взять в толк не могу, как это она могла своим родным рассказать обо всем, да еще в таких подробностях. Не стала бы ни в жизни. Или я чего-то не понимаю в людях. Или совсем не понимаю. Разучился.

Внезапно заиграл телефон. Я вздрогнул: мобильный выводил знакомый вальс «Амурские волны». Влас не реагировал.

– Это что… она звонит?

– Нет. Не знаю, – безразлично ответил он. – Теперь все звонки у меня вот такие. Она научилась влезать в мобильный, менять там все, я… я просто не успеваю обратно переделывать. Да и без толку, через миг все становится прежним, как она хочет.

– А почему «Амурские волны»?

– Ее любимый вальс. Всегда его играла, когда настроение было, или когда не было. Хочет, чтоб и я не забывал. Ни на минуту.

Он помолчал какое-то время. Потом поднял глаза, уставшие, посеревшие. Хотел что-то сказать, но тут в дверь вломилась полиция, наконец-то недосчитавшись помощника юриста. Или сам законник вспомнил обо мне. Меня зажали в тиски двое служивых и начали выводить. Влас внезапно очнулся:

– Пожалуйста, поговори с ней. Что тут сделать, все кончилось. Она не может так поступать со мной. Мы давно уже чужие, скажи ей хоть ты. Может, послушает…

Телефон снова запилил ту же мелодию. Дверь захлопнулась, меня выставили в лифт и отправили вниз.

Какое-то время я бродил возле дома, покуда не пошел дождь, теплый, но уж больно сильный. Промокнув насквозь, добрался до своей квартиры. Жена только головой качала. Я не выдержал рассказал ей об аресте Власа. Пока умолчав о покойнице. Самому бы с ней разобраться. Супружница неожиданно поддержала мой порыв:

– Надо помочь парню. В переплет попал, это точно. Только особо не светись, а то потом менты затаскают с протоколами и показаниями. И неважно, что шапочный знакомый. Но то, что жене изменял – факт.

– Ты думаешь…

– Да чего тут думать, – она будто читала мысли Елизаветы. – Эта Лиза небось, почему так взъерепенилась, что почуяла, как у нее из-под носа благоверного уводят. Вот и впилила в дерево.

– Столб.

– Не суть. Изначально бы подставила, благо, у нее на мужа вагон и маленькая тележка.

– Она и подставила, – не выдержал я. Жена довольно усмехнулась, потом посмотрела на меня с недоумением, тревогой, сочувствием. Вспомнила про терменвокс и побледнела.

– Ты серьезно? – я кивнул. – Вот те на. И зараза ж редкая. Даже оттуда умудрилась достать. Но ничего, надо помочь. Тем более, с ним пока еще мягко обошлись. Эта… как ее… Стася, она еще заявление не подавала?

– Нет, судя по всему. Власа взяли превентивно. По настоянию родителей.

– А кто они?

Я рассказал. Жена покивала, потом сообщила, что «тут все может случится и без нас» – и как в воду глядела. На следующий день прибыл адвокат Стаси, очень модный и популярный в городе человек и, помахав перед полицией отказом в выдвижении обвинений, потребовал снять с того «гранату с мигалкой», как он выразился. Следователь, видя перед собой большого человека и великую его силу, незамедлительно прекратил дело. Влас собрался к Стасе домой, видимо, она сумела не просто нажать на родичей, но и что-то им втолковать. Те нехотя перестали сопротивляться общей будущности влюбленных.

А затем Власа взяли на пороге загородного домика любимой, когда он подбирал ключи. Нет, не по этому делу, – родители, смирившись с эскападой дочери, повторять ее ошибок не стали, – по одному из прежних. На этот раз его с ходу отправили в СИЗО. После дело обернулось кошмаром для Власа. Полиция ежедневно получала анонимки от некоего доброжелателя, собственно, только она не понимала, какого, я-то уже взял в толк. Находила тайники с документами, приобщала к делу, снова приобщала и еще. Потом на них посыпались электронные письма с объемистыми вложениями, те тоже распечатывались и подшивались. Дело пухло, если раньше Власу грозило полгода максимум, то теперь речь шла о десятке, как минимум. Его уже начали пока тишком, но затем и в интервью пока еще немногочисленной прессе объявлять матерым киберпреступником, вытаскивавшим влет деньги с карточек у представителей самых сливок общества, не считаясь ни с моралью, ни с устоями нашего общества.

Через месяц нагнетания страстей, мне удалось увидеться с Елизаветой. Вернее, она решила меня повидать.

И снова осень и промозглый ветер в лицо. Елизавета, бледная, худая, изможденная – прежде я ее такой не видел – стояла у края балкона, глядя на быстро бегущие облака и гнущиеся под злым октябрьским ветром деревья. Волосы ее растрепались, но не от борея, у меня сложилось ощущение, будто она сама постоянно впивалась в них пальцами, словно пытаясь хоть этим изгнать мучившую ее боль.

Завидев меня, вернее, почувствовав мое появление, она произнесла негромко:

– Сколько же можно упорствовать. Почему Влас так себя ведет? Почему не хочет больше…

– Потому что не будет больше. Простите, что говорю это, но вы мертвы и никогда не воскреснете. В том числе и для него. Он полюбил другую, мне кажется, первый раз в жизни полюбил. И она отвечает ему тем же.

– Мне кажется, – прошелестела она. – Много ты в этом понимаешь.

– Немного. Но бесполезно пытаться достать того, кто любим или считает себя таковым. И находит поддержку. Тебе их вместе не пересилить. – я неожиданно тоже перешел на «ты». Покойница наконец обернулась, впившись в меня взглядом, от которого мурашки пошли по коже.

– С ней я тоже разберусь. И с тобой, если посмеешь мешать нашему счастью.

– А оно было, это счастье? – не выдержал я.

– Не твое дело, придурок! – выкрикнула Лизавета и тут же смолкла. – Мне кажется, я любила его, – продолжала она едва слышно. – Или не любила, неважно. Главное, нам было просто и легко в нашем мире. А потом пришла эта стерва и…

– Ты же сама отдала его…

– Я послала его на задание. А он… он за все заплатит.

– Твои преследования ни к чему не приведут.

– Ему впаяют бесконечность.

– И что тебе до этого? – в ответ Елизавета усмехнулась:

– Рано или поздно, он будет моим. Я подожду, у меня есть возможность ждать. Очень много времени. А за этот срок я научусь еще кое-чему. Спасибо тебе, я применила все твои познания, но только в своем мире. Как видишь, небезуспешно. Неплохая я ученица, правда? Хорошо, что ты мне объяснил природу электромагнетизма, иначе я не смогла бы и половины всего освоить. А так… Влас, я знаю его, он долго не вынесет одиночества, а я постараюсь, чтоб его отправили в одиночку. И тогда он снова будет моим.

– Это если задержится в чистилище. А ты его как безвинного мученика сразу в рай загонишь.

– Нет тут никакого рая! – воскликнула она, обрушивая теории всех верующих мира. – И ада нет. Ничего. Только архив.

– Что? – не понял я.

– Просто набор бесполезных знаний. Кто хочет, тот их сдает и возвращается назад, – индуисты сейчас бы возликовали, – а кто не хочет, тот пребывает тут, пока может, – на это обрадовались бы мистики. – У меня много сил, чтоб ждать. А этот архив, он никому и ни для чего, просто набор знаний, ненужный, никчемный. Иногда он порождает новые души, если их перестает хватать на земле. Странные души, – ее передернуло. – Придешь, сам увидишь.

– Не увижу. Раз ты мне сказала, что у вас там, я соображу, как мне попасть в архив и уйти. И Власу скажу. Я же инженер, сама знаешь.

Она взъярилась и бросилась на меня. Я проснулся в холодном поту, еле разбуженный женой. Оказалось, сон мой длился даже по меркам этого мира слишком долго – почти сутки. За это время на земле много чего успело произойти. И самое важное – Влада внезапно выпустили. Прокурор, когда ему поднесли на блюдечке папки «киберпреступника номер один» едва прочитал первые страницы, как злобно бросил дело на пол, долго пинал его дорогущими ботинками, едва не сносив их окончательно и орал нецензурно на подчиненных, обвиняя их в крайней тупости и упертости.

«Бараны! – по слухам, орал он, – Идиоты и бестолочи! Вы что, не можете понять, за что еще можно взять подсудимого, а за что уже нет?! Все преступления этого взломщика кредиток датируются временем его пребывания в СИЗО. Он что, оттуда мог вести свою преступную деятельность? Как вы это на суде докажете? Да надо мной ржать весь город будет, вся область, страна. Меня лично президент в Магадан регулировщиком отправит работать. Вы этого добиваетесь, сволочи!?».

Власть плюнула на реальные дела Власа, убоявшись вала мнимых и на следующий день после скандала в прокуратуре, тишком отпустила его на все четыре стороны. Отправился он только в одну – к Стасе. Через неделю они покинули область, перебравшись сперва в Питер, а затем к знакомым в Роттердам. Там и зажили спокойно, все же, влияние покойницы хоть и было велико, но лишь в пределах нашей области и ощущалось. Я, как и обещал в гневе Елизавете, рассказал о загробном мире будущим молодоженам, поделился секретами и своими чисто техническими выводами, какие пришли в голову после суточного пребывания в гостях у Лизы.

Жена меня похвалила. И усмехнувшись, добавила:

– Жизнь она такая. Мертвым не одолеть живых, как бы ни старались. А потом, у нас есть армия, – кажется, моя так и не поняла, что из могил никто восставать не собирается, и мстить таким образом не будет. Но что поделать, ужастики о зомби ее любимые книги, почитает и скорей ко мне, обнимать, целовать, ласкать…. В ответ я только кивнул. Ну не разубеждать же.

Зазвонил телефон, выводя «Оду радости» Бетховена. Влас. Неожиданно мелодия сбилась, а затем до меня донеслась другая музыка. Хор Александрова, внезапно обосновавшись в мобильном, откашлялся и запел:

«Плавно Амур свои волны несет,

Ветер сибирский им песню поет.

Тихо шумит над Амуром тайга,

Ходит пенная волна, пенная волна плещет,

Величава и вольна».

Жена уперла руки в боки, усмехнулась и холодно заявила:

– Это мы еще посмотрим, кто кого. Давай телефон, я сама ей отвечу.

Азаил и последнее задание «сверху»

Все, изложенное ниже, чистой воды правда. И я настаиваю на этом, поскольку сведения, связанные с этой удивительной историей, я получил сразу из двух источников, заслуживающих… пускай, не самого высокого, но доверия. Особенно последний. Он, будучи в ясном, трезвом, не совсем трезвом, – после бутылки пива, – рассудке и доброй памяти, как на духу ответил на все вопросы. Рассказал даже о том, о чем я спрашивать его, в общем-то, не желал; тем не менее, он и это настойчиво изложил мне. И только убедившись, что сказанное им, улеглось в моей голове правильно, а пива у меня больше нет, отпустил на все четыре стороны.

Теперь я спокойно приступаю к повествованию, не с самого начала, а даже с небольшой предыстории.

Итак, однажды я познакомился с ангелом… правда, в этот момент он уже не был таковым, но прежде, буквально за несколько минут до нашего знакомства, – работал в небесной иерархии. Представился он мне как Азаил – так я на протяжении всего рассказа и буду его величать.

Азаил служил в должности ангела низшей категории, только-только прошедшим стажировку и утвержденным в штат. А посему на первых порах должность у него была самая малозначительная, какую на небесах сыскали, зато круг обязанностей и ответственности громаден, и отношение со стороны старших коллег по цеху совершенно никакое. То есть: приди на службу, получи задание, исполни, отправь отчет в трех экземплярах – для Отца, Сына, и Святого Духа в отдельности, получи добро и отправляйся для получения нового, которое надлежит исполнить в тот же срок и с тем же тщанием. И так каждый божий день до самой субботы, когда положено отдыхать, посвящая день Вседержителю. В субботний день ангелы старших чинов собирались группами по десять, руководимые серафимами, в кои-то веки разлеплявшими уши, прежде закрытыми третьей парой крыльев, чтобы слышать не только свое неизменное: «Свят, свят, свят, Господь Бог Саваоф», но и песнопения ангелов, собранных в хоры для исполнения торжественных гимнов. Откровенно сказать, хоры эти особым успехом не пользовались – не то от частоты повторений, не то от чрезмерного количества собранных. Всевышний ни разу не отметил старания своих подопечных, внимая охотнее новоприбывшим праведникам, рассаживавшимся вкруг Престола, внимательно и с неподдельным интересом расспрашивая о том, о сем, чему последние, естественно, были только рады, вызывая белую зависть у старавшихся неподалеку райских туземцев.

Сам Азаил в таких сборах участия не принимал в силу малозначимости своей персоны, но даже и после повышения, когда его перевели из разряда ангела на побегушках при архиве небесной канцелярии в палату мер и весов, он все равно остался без почетной обязанности. И вот по какой причине. Азаил, как и было положено ему по должности, перепроверял данные о поступавшем на небо праведнике, которого внизу, на грешной земле, объявили святым. Обычная процедура: измерить и взвесить его душу и доложить о полученных измерениях до того, пока оный сам не постучится в райские врата. Конечно, пускать душу ломящегося в рай или не пускать решал не он, а совет палаты, Азаил лишь измерял и взвешивал, а после докладывал постоянным членам о сделанных замерах. На основании их совет и решал – пускать, давать от ворот поворот или отправлять на испытательный срок в чистилище.

Так вот какая случилась с Азаилом промашка. В тысячу четыреста шестидесятом году умер рабби Израиль Иссерляйн. Азаил по случаю разбирал его дело, самовольно, в знак особого усердия, взял из иудейского отдела. И обнаружил, что стоящий у ворот рабби, имеет серьезную промашку перед святым Писанием. Однажды поступил он вопреки завету рабби Акибы, бессменно председательствовавшего в палате, и проступок по райским меркам был серьезен. Говорил рабби Акиба: «возлюби ближнего своего, как самого себя; но не больше, чем самого себя». А рабби Израиль нарушил и возлюбил ближнего, куда больше положенного, а именно: остался умирать в пустыне, отдав фляжку воды – как раз в обрез на одного – своему товарищу. Собственно, по этой причине он и стоял сейчас у ворот рая и требовательно стучал в них, ожидая ответа от замешкавшейся охраны.

Изучив дело, решил Азаил повременить с приглашением означенного в рай, направив того до поры, до времени в чистилище, дабы осознал он свою промашку и искренне в ней покаялся. Но с выводами своими опоздал: пока объяснял Азаил своему начальнику, почему хочет отказать стоящему у райских врат, все прочие праведники, квартировавшие в раю, дружно высыпали навстречу пришедшему, радостно приветствуя его; наконец, вышел и сам рабби Акиба, уставший от придирчивого ангела. Азаил, стоя во вратах, еще долго протестовал против произвольно принимаемого решения, – противу самих же установленных предписаний. В итоге же не успел посторониться от возвращавшейся в рай толпы праведников. У врат немедленно возникла страшная давка, сумятица и неразбериха, дороже всех обошедшаяся самому заварившему эту кашу, крепко, и кажется, не без задней мысли потоптанному в праведной толпе.

Но мало того, что его помяли возвращавшиеся от врат праведники – так еще и отчитало начальство. Не лезь, мол, не в свой отдел, тем паче, в свободное от работы время, занимайся христианскими душами, а по иудейские и без тебя ангелов хватает, умеющих правильно трактовать строки Талмуда и верно применять принципы обхождения подобных трудных случаев по своим дорогам.

Словом, Азаилу сделали нагоняй, после чего выперли из палаты, как не справившегося с собственным чрезмерным прилежанием, и снова отправили на должность курьера, в каковой он и пребывал с середины пятнадцатого века и вплоть до самого последнего времени. Пока и оттуда его не погнали, несколько минут назад – о чем Азаил и рассказывал мне, одновременно отставляя пустую бутылку из-под портера, печально вздыхая и горестно помахивая крыльями – в том числе и для равновесия, ибо сидел он на подоконнике, на каковой и приземлился только что.

Как и почему бывший ангел избрал для изложения своей душещипательной истории именно меня, осталось тайной за семью печатями.

Несколько дней назад, одним жарким летним утром, пока я стоял в кухне, дышал свежим воздухом у распахнутого окна и пил пиво, по обыкновению размышляя о горнем, послышался странный хлопок, затем свист, в самый последний момент – яростное хлопанье крыльев. И совсем неожиданно вышеозначенный ангел грузно плюхнулся передо мной на подоконник, тем самым едва не доведя меня до нервного приступа. А затем, пользуясь моим бессловесным и бездвижным состоянием, продолжавшимся последующие несколько минут, без спросу взял из холодильника бутылочку портера, заготовленную заботливо на вечер, выпил за один присест и, положив руку мне на плечо, несколько раз встряхнул, выводя из транса. После чего изволил вежливо представиться. И начал повествовать.

Закончив же с необходимым и только что изложенным мною предисловием, и вынув из холодильника вторую холодную бутылочку, приступил к основной части своего рассказа. К тому, за что его выгнали из небесной обители с такой силой, что затормозить он успел только перед моим окном на десятом этаже.

Последнее его задание «сверху» не было ни сложным, ни примечательным, подобных поручений Азаил получал за последние пять веков немало. Но исполнял он их с каждым разом все хуже, откровенно ленился и разве что не бастовал. Перспектив на той работе не было уже никаких, а обструкции устраивались по малейшему поводу. В таких условиях даже ангел начнет портачить. Или не укладываться в крайние сроки, что приводит к новому нагоняю. Что только вредит работе, что приводит…. Думаю, нет нужды продолжать.

В последний раз Азаилу поручили разыскать одного молодого человека, подающего надежды на попадание «наверх», как ни прискорбно, довольно скором. Впрочем, прискорбно это может звучать для нас, грешников, цепляющихся за земную юдоль именно потому, что небеса нас могут интересовать разве что с астрономической точки зрения. А вот тот молодой человек, вероятно, уже мог увидеть кущи. Правда, ему в тот момент было не до подобных мысленных экзерсисов; он и понятия не имел, что «наверху» кто-то подвел черту под его существованием, утвердился в благочестии и богобоязненности и решил подвергнуть почетному испытанию, которое должно утвердить высокие претензии сего смертного. А с целью этой проверки послать ангела, долженствующего задать один-единственный вопрос молодому человеку и подождать с ответом в течение разумных пределов времени, скажем, двух-трех минут. После этого испытание будет считаться завершенным, итог подведенным, а сроки отправки молодого человека на небеса окажутся совсем скорыми.

Для выполнения задания под руку подвернулся Азаил. Ему выписали наряд и отправили на землю. Как рассказал мне мой крылатый собеседник, еще в небесной канцелярии, заполняя необходимые формы, он восьмым чувством ощущал, что поручение это выйдет ему боком – а восьмое чувство, надо сказать, его ни разу не подводило.

Азаил получил подробные инструкции, расписался в книге прихода, запихал все полученные разрешительные и разъяснительные бумаги под подол хитона и слетел на грешную землю. В той стране, где проживал испытуемый, было лето, и жаркое, а потому Азаилу пришло в голову не бродить по коридорам в поисках номера семьсот сорок три, а сразу влететь в нужное окно. Сказано – сделано: Азаил впорхнул ласточкой в комнату и немедленно затормозил, беспокойно хлопая крыльями. К его вящему удивлению все сразу же пошло не по предначертанному плану. Дело в том, что Азаил должен был явиться к молодому человеку во сне и там спокойно его вопрошать и получать ответы, а затем, стерев всю информацию из памяти испытуемого о посещении того ангелом, улететь обратно. Однако, молодой человек, вместо того, чтобы видеть седьмой сон, сидел за столом, вцепившись в голову обеими руками, дабы она не упала на разложенные вокруг рукописи, учебники и методические пособия и красными от бессонницы глазами читал сразу из нескольких справочников, изредка отрывая руку от головы, чтобы сделать мету ручкой в самой толстой из тетрадей. Затем он снова подпирал утыкающуюся носом в стол голову и продолжал с поразительным упорством читать груду книг. На довольно шумное явление ангела он, занятый своей работой, не обратил ни малейшего внимания, что для последнего было более чем странно. Азаил попросту опешил и с минуту решал, что ему делать. Но сразу отвлечь от работы молодого человека не удавалось: ни покашливанием ни пошаркиванием, ни поскребыванием ногтями по стенам. А прямо беспокоить студента ангел не решался – да и не положено по инструкции, чтобы небесное создание трясло смертного за рукав, дабы привлечь к себе внимание.

По счастью проблема разрешилась сама собой. Когда, в очередной раз, неподъемная голова студента все-таки свалилась на стол, молодой человек вздрогнул, встряхнулся – и узрел прямо перед собой Азаила.

– Чего надо? – скрипучим голосом спросил студент. И неожиданно прибавил: – Пива больше нет.

Азаил неоднократно слышал об этом, крайне популярном среди смертных, напитке, однако не пробовал его и потому не понимал, что так притягивает в нем человеков. Так что я не вижу ничего удивительного, что, вылетев с небес, он первым же делом вспомнил о своем давнем намерении. А едва увидел меня с бутылочкой, именно поэтому спикировал на мой подоконник. Впрочем, на этой версии я настаивать не буду.

В момент же нашей первой встречи, впервые в жизни опустошив бутылку портера, любовно заготовленного мною на вечер, и немного отдышавшись, Азаил глубокомысленно заметил:

– Теперь я начинаю понимать ваше пристрастие к пиву. Пребывание ваше в земной юдоли столь же кратковременно, что и нахождение этого напитка в ваших организмах – неудивительно, что всем прочим, вы предпочитаете тот напиток, что более всего напоминает вас самих.

А в тот поздний вечер, еще не постигнув всей глубочайшей сути пива, Азаил, в ответ на замечание молодого человека просто молча таращил глаза, но затем, спохватившись, и вспомнив о своей миссии, покачал головой, в несколько слов обрисовав молодому человеку свое появление.

– Какое еще испытание? – хмуро пробормотал тот, – У меня два экзамена в девять утра каждый, а тут еще….

– Я задам тебе всего один вопрос.

– Между прочим, завтра мне тоже будут задавать вопросы. А у меня еще двадцать билетов невыученных.

– От ответа на него в твоей судьбе, смертный, многое может перемениться.

– В точности тоже можно сказать и в том случае, если я не отвечу на вопросы по матану и ТОЭ[3].

– Ответ на мой вопрос может заставить тебя иначе взглянуть и на эти экзамены и на все последующие за ним, – в порыве вдохновения произнес Азаил. Молодой человек недоверчиво хмыкнул:

– Ну конечно. Вот если я не сдам экзамены в последний день пересдачи, то жизнь моя самым глобальным образом переменится – на следующие два года точно. Буду драить полы и ходить строем по плацу. И вполне возможно, из-за одного неверного – тьфу-тьфу – ответа на вопрос.

– На мой вопрос ответ может и не быть правильным, – постарался успокоить его Азаил. – В любом случае он способен изменить тебя, а все грядущие испытания могут показаться тебе смехотворными или пройти стороной вовсе.

При этих словах молодой человек неожиданно оживился; однако, вместо того, чтобы выслушать Азаила, метнулся к стоявшей на соседнем столе ЭВМ, включил ее, и подсоединившись ко всемирной паутине, проверил почту. Увы, новых посланий на оба его ящика за прошедшие сутки так и не поступило, хотя испытуемый очень надеялся на это. Несмотря даже на тот печальный случай, что произошел с ним всего за день до ангельского явления. Отмеченный небесами студент сам поведал мне о постигшей его печали – в день нашей встречи, когда я приставал к нему насчет явления ангела. Он во всех подробностях изложил суть происшествия, голосом, в котором звучали ноты примирения с судьбой, столь несправедливо обошедшейся с ним.

Дело в том, что вот уже несколько недель он переписывался через всемирную паутину с одной девушкой, очень симпатичной, если судить по присланным снимкам, на которых оная сильно смахивала на Анну Курникову; кстати, тоже с косой и в тенниске. Познакомился со своей респонденткой молодой человек так же в сети, на одном из форумов, посвященных новинкам кино. Молодые люди быстро нашли общий язык и стали ежедневно переписываться, а их сближение прогрессировало такими темпами, что уже ко вчерашнему дню они договорились преодолеть барьер виртуальных отношений, перейти поначалу к визуальным, вербальным, ну, надо думать, в недалеком будущем и другим отношениям тоже. Встретиться договорились у зоопарка, со стороны Зоологической улицы, в восемь вечера. Место романтическое: тихий летний вечер, заполненный уходящим зноем жаркого дня, редкие прохожие, высокие дерева, едва непременный букет цветов в трепещущих руках и частое поглядывание на часы, близ которых, как и положено, назначена встреча.

Таким образом, исполняя письменные договоренности, молодой человек без двадцати восемь вошел на Зоологическую улицу и направился к указанному столбу, третьему от перекрестка. Там он стоял довольно долго, вглядываясь в редких девушек, проходивших мимо с тем неподдельным вниманием, что заставляло представительниц прекрасного пола либо краснеть, либо ускорять шаг. В восемь тридцать его стали мучить сомнения, через полчаса – подозрения, а в половине десятого, швырнув цветы в урну, он решительно зашагал в общежитие с твердым намерением выяснить, в чем дело.

Его уже поджидало письмо. Столь же гневное и требующее немедленного ответа. Знакомая по переписке простояла всего час у столба на Зоологической, и теперь, возмущаясь его вероломной нерасторопностью, требовала разумных – слово было выделено курсивом – объяснений. Этого же молодой человек сам попытался добиться от респондентки, заметив, как бы к слову, что прекрасно знает Москву, хотя прожил в ней всего два года, но отличить одну улицу от другой он в состоянии не только вечером, но и ночью – особенно, когда речь идет о центре.

«Москву? – переспросила знакомая. – Да это уже ни в какие ворота не лезет. У меня слов нет. Москву! Я родилась и живу в Киеве!»

Тоже столица, подумал молодой человек, выключая монитор. В принципе, именно так свой город он и именовал, равным образом в точности так же поступала со своим и его знакомая. Кто ж мог знать, что меж двух городов расстояние окажется больше тысячи километров?

Он послал извинительное письмо, написав что-то о возможности дальнейшей переписки. Но ответа не получил ни тогда, ни в день испытания, ни в момент нашей встречи.

– Ладно, – сказал молодой человек, тяжело вздыхая и оборачиваясь к Азаилу. – Спрашивай, раз приспичило.

Ангел приободрился и начал:

– Что ж, рад, что ты прислушался к моим доводам. Вот мой вопрос, смертный. Выбирай, что ты хочешь больше, выбирай честно и искренне, дабы выбор твой шел от самой души. Вопрошая, я предлагаю тебе на выбор три варианта ответа: хочешь ли ты беспримерной любви, что зажигает в небе звезды и сердца великих поэтов, или богатства, равного которому нет ни у кого на земле, или мудрости, ни с чем не сравнимой в этом мире? Выбирай, человече, и выбор останется с тобой до конца дней твоих.

Молодой человек сел, потупился и молчал так долго, что Азаилу стало уже казаться, что он снова заснул. Но нет, испытуемый, наконец, поднял голову и, воззрившись на небесного гостя, медленно произнес:

– Вот что я тебе скажу, ангел. Я не выберу любовь, что зажигает сердца поэтов; они, в нашем обществе стали существами столь же мифическими, как ты, например. Что же до самой любви, то ложью будет сказать, что с милым рай и в шалаше, если мне случаем не подфартит с богатой невестой. А на большее, чем этот однокомнатный шалаш, – при этом молодой человек обвел комнату рукой, – у меня нет ни средств, ни возможностей. Я бедный студент, приехавший в самый дорогой город страны, если не мира, и с трудом пытающийся свести концы с концами. А ты предлагаешь мне содержать и любимую и неизбежно возникающих плодов любви – наших будущих детей. Но даже если моя невеста окажется богатой, как яд на меня будут действовать собственные мысли: а любит ли она меня так же как я? – ведь ты, ангел, ничего не сказал об этом. Что если это прихоть богачки, могущей позволить себе все – в том числе и передумать в любой момент. А ведь в последнем случае мне действительно останется только пойти в Петрарки.

Я не выберу и богатства, ангел. Это предложение по нынешним временам и вовсе смешно: когда бедный студент, без гроша за душой, за час становится магнатом. В сей же миг моей персоной заинтересуются все, от налоговой полиции, до организованных или неорганизованных преступников. И в итоге я в лучшем случае разделю участь иных самых богатых людей нашей страны – окажусь в «Матросской тишине».

Не выберу я и мудрость. Я и так слишком хорошо познал мир, чтобы содрогаться всем телом от одной мысли о его чудовищном убожестве и несчастиях, злодеяниях и пороках, что сотворены за тысячелетия существования нашей цивилизации. Ты же предлагаешь узнать их досконально – скажи, разве кто способен выдержать подобное? Ответь, ангел, если я узнаю подлинную картину мира, разве я смогу жить с ней?

И вот что я отвечу тебе, крылатый посланец небес: я ничего не хочу выбрать из предложенного тобой, моего ума хватает, чтобы именно так ответить на твой вопрос. А посему не смотри на меня такими круглыми глазами, а лучше убирайся подобру-поздорову и доложи своему начальнику, что я не могу сделать выбор и считаю это лучшим из всех предложенных вариантов. Одно жаль, – добавил студент после недолгой паузы, – что ты отвлек меня от матана, ведь мне еще зубрить и зубрить.

И снова уткнулся в книги.

Азаил долго не мог придти в себя, чтобы вразумить испытуемого; бродил по комнате и шуршал крылами. Наконец, решился:

– Послушай, я скажу тебе кое-что. Обладая великой мудростью ты мог бы обойтись без зубрежки, гм… матана вовсе. Ибо познал бы его единомоментно – от альфы до омеги – разом и на всю оставшуюся жизнь.

Испытуемый поднял голову.

– Ты все еще здесь? Я давно велел тебе убираться и не портить мне настроения перед экзаменами. На кой, спрашивается, сдался мне матан в обычной жизни, я забуду его сразу после того, как сдам экзамен. Ибо никогда в будущем не будет у меня такой надобности, чтобы знать хотя бы единственную теорему или лемму из этого предмета.

Ангел тяжело сел на подоконник.

– Но прости, тогда я не понимаю, зачем тебе…

– А вот на этот вопрос тебе никто не сможет ответить. Поскольку по выбранной мной два года назад специальности – конструирование радиоэлектронных систем и устройств – я никогда не буду работать; полагаю, что с нашего курса все поступят таким же образом.

– Но почему?

– Да потому, ангел, что эта специальность никому давно не нужна. А нужна всего лишь корочка о высшем образовании в старейшем из университетов страны. С ней, этой корочкой, мне будет много проще устроиться на хорошую работу, которая никоим образом не связана с предметами, которым меня обучают. Важны не знания, важен диплом. А если б я действительно жизнь отдал матану, то ныне влачил бы жалкое существование величайшего из мудрецов, до которого нет дела государству, которого презирает жена, и над убеждениями которого смеются соседи.

– Выгляни в окно, ангел, – продолжил молодой человек, – посмотри, куда тебя занесло, а потом уже задавай свои дурацкие вопросы. Выгляни, – снова настойчиво повторил студент, и Азаил не мог противиться его словам. И высунувшись из окна общежития, выглянул на залитый неоном реклам город.

Он выглянул, и в этот момент испытуемый тихонько подошел к ангелу и со всего маху пнул небесного посланца по мягкому месту, придав ему первоначальное ускорение около полутора «же». Каким-то чудом в самый последний момент Азаил сумел выйти из пике с преизрядной высоты и в этот момент услышал последние слова испытуемого:

– И чтоб больше, ангел, я ни тебя, ни твоей братии здесь не видел! Да чтоб вы со своими расспросами…

Окончание фразы потонуло в грохоте захлопываемого окна. Азаил выровнял полет и стал неторопливо подниматься к небесам, внутренне смирившись с неизбежной нахлобучкой от проваленного задания «сверху».

А дело испытуемого, как сообщил мне напоследок бывший ангел, так до сих пор и лежит нерассмотренное в палате мер и весов, при том в самом дальнем шкафу – дабы на максимально долгий срок повременить с знакомством с бывшим испытуемым, который непременно – и при этом заседательствующие невольно вздрагивают – но решительно постучится в их обитель.

Азаил и Эсмеральда

Девушку звали Зайчук, Эсмеральда Викторовна. Родилась и прожила первые восемнадцать лет жизни она в государстве Украина, из них семнадцать – в городе Бахмач, кроме завода химического машиностроения и молококонсервного комбината среди других городков востока страны не выделявшемся. Хотя заводской восток Украины мало этим смутишь. Вот, правда, Тэффи в дни революционной смуты начала двадцатых написала о нем несколько строк, да и то неоднозначных, в свойственной ей иронической манере:

«– Слышали последние новости? Говорят, Бахмач взят!

– Кем?

– Неизвестно.

– А у кого?

– Тоже неизвестно. Ужас!».

Действительно ужас, ведь, более об этом городе так никто ничего и не написал. Безвестность Бахмача была просто пугающая. Поневоле всякому бахмачцу (или бахмачанину?) по прочтении Тэффи можно впадать в уныние.

Впрочем, к Эсмеральде это уныние образованного класса не относилось. Достигнув совершеннолетия, она решила поискать счастья в стороне далекой. И выбор ее пал, как это и полагалось в среде восточноукранских жителей, на Москву. Мечта о столице прежде советского государства, а ныне государства российского, как о прекрасной сказке, всячески культивировалась среди горожан; неудивительно, что зародилась она и у Эсмеральды уже с первых прочитанных строк Пушкина и Лермонтова: «Москва, как много в этом звуке…», и «Москва! Люблю тебя как сын…», нет, даже раньше, с песен, которые ей пела бабушка в качестве колыбельных, к примеру: «Москва – Пекин, Москва – Пекин, идут, идут, идут народы…».

Эсмеральда вообще слыла девушкой начитанной. Основу этой начитанности заложила мама, работавшая в абонементе: списанные ей из фондов книги, составили костяк библиотеки семьи Зайчуков. Именно по ним, по Тургеневу и Островскому, Бунину и Куприну, Эсмеральда изучала русский язык, зачитываясь классиками, и, открывая очередной том, с некоторым придыханием глядела на литеру М, размещенную перед названием издательства.

Ко всему этому Зайчук была просто красавицей. С первого же класса школы подле нее можно было видеть того или иного однокашника, провожавшего домой объект воздыхания и согнувшегося под тяжестью двух, набитых учебниками под завязку, портфелей и двух мешков со «сменкой», пыхтящего и едва поспевающего за воздушной походкой Эсмеральды. Девчушка изредка оборачивалась и одаривала незабываемой улыбкой кавалера, отчего тот переставал пыхтеть и некоторое время шел почти с ней в ногу. Иной раз кавалер удостаивался быть приглашенным в гости, делать вместе домашнее задание. Училась она всегда хорошо, без троек, а потому считалась ученицей прилежной, с задатками.

Именно благодаря означенным задаткам, она не пошла по простому пути, вдоволь насмотревшись, как выпускницы ее школы, вместе с мамами и бабушками загружаются в пассажирский поезд, с сумками и баулами до отказа заполненными семечками, салом, мясом, дешевой водкой и всем прочим, чему так обычно радуются москвичи, сметая сей товар на рынке у Киевского вокзала. В столицу она вознамерилась попасть иначе. Прилежность сослужила ей службу, когда Эсмеральда поехала в Чернигов, где поступила учиться на юриста и прекрасно сдала первую сессию в тамошнем университете. Чем обратила на себя особое внимание не столько преподавателей, сколько сокурсниц, ядовито заметивших, что ей следует не на юрфаке, а на подиуме задом вертеть.

Довод был разумен, и Эсмеральда незамедлительно воспользовалась им. И отправилась на очень кстати проходивший в Чернигове конкурс красоты. В процессе проведения коего была неоднократно провожаема до общежития – сперва одним членом жюри, потом другим, затем председателем; что говорить, звание «Мисс Чернигов» она обрела с подавляющим преимуществом перед остальными конкурсантками. А из призов: цельнометаллическую позолоченную корону со стеклярусом в вечное пользование и набор мягкой мебели местной фабрики, которую, правда, никто не захотел довезти до общежития. (Впрочем, куда бы она дела этот набор – диван, два кресла и четыре стула, – в комнате, которую делила еще с тремя сокурсницами?) Но самое главное, она получила путевку на всеукраинские смотрины.

Вот тут Эсмеральде не повезло с самого начала. На конкурс «Мисс Украина» она опоздала – все члены жюри, даже самые малоизвестные и непримечательные, были разобраны прочими конкурсантками задолго до ее приезда, а председателя делили и вовсе две конкурирующие группировки красавиц. Пробиваться пришлось одной своей красотой и задатками. И в итоге ей досталось лишь место третьей вице-мисс, корзину косметики от Диора производства местной фабрики, чек на круглую сумму в десять тысяч гривен и трехдневный тур в Москву, с оплатой стоимости проезда в плацкартном вагоне за счет московской турфирмы. Эсмеральде оставалось лишь вздохнуть, да немножко позавидовать победительнице, получившей в подарок такой же плацкарт, но только до Парижа, плюс к этому семиметровый «Запорожец» класса люкс с баром, телевизором, джакузи и многофункциональными подушками безопасности в цветочек производства местной фабрики, при лобовом столкновении наполнявшими салон запахом одеколона «Ландыш серебристый».

Впрочем, Эсмеральде и тут нашлось, чем отличиться от конкуренток. Она попала на страницы журнала «Огни большого города» в качестве модели, в стиле ню рекламирующей сотовый телефон местной фабрики (им она и прикрывалась, ведь журнал не считался эротическим, скорее, семейного чтения); съемки прошли прямо в раздевалке. А через несколько дней ей выдали гонорар. Правда, одними экземплярами этого еженедельного журнала, вручили целую пачку, чему она, отправляясь в первопрестольную, только обрадовалась. Особенно тому, как может показать себя со всех сторон уже непосредственно в Третьем Риме….

Это длинное предисловие я написал, дабы рассказать неподготовленному читателю, о какой девушке пойдет речь и какого рода испытания выпадут ей в столице. Впрочем, об испытаниях позднее, сообщу лишь, что они начались сразу по прибытии на Киевский вокзал.

Впрочем, еще одно отступление я сделаю. Московская турфирма, подсунула Эсмеральде билеты на поезд «Житомир – Москва», вероятно, предполагая, что чем больший путь проделывает состав, тем быстрее идет. Распространенное заблуждение! Сей поезд, в чем не раз убеждался сам автор этих строк, плелся настолько медленно, что пропускал вперед себя множество других пассажирских, товарных и прочих, а иной раз и электрички, если те слишком спешили по расписанию. К тому же он умудрился отстать даже от такого графика.

Словом, когда Эсмеральда окончательно потеряла веру в достижение своей цели и подумала, что путешествует уже по Транссибу, на горизонте мучительно неспешно стал вырисовываться вокзал.

Где ее встречали. Эсмеральду это нисколько не удивило, она была уверена, что человек в строгом черном костюме с крохотной розой на полутораметровом стебельке, стоявший на перроне с табличкой «Эсмеральда Зайчук» – представитель той самой спонсорской турфирмы, высматривающий ее среди приезжих, дабы сопровождать в путешествии по российской столице.

Она немного ошиблась, хотя человек в черном не стал ее разубеждать. Впрочем, он и человеком-то не был – перед ней предстал Азаил, бывший ангел, изгнанный с небес, а нынче демон по контракту. Когда я поинтересовался непосредственно у изгнанника о переходе на противоположную сторону, он лишь пожал плечами и заметил, что суть его занятия от перемены мест не меняется: Азаил по-прежнему, как и в дни службы в небесной канцелярии, а именно палате мер и весов, выискивает в людях недостатки и достоинства. И предоставляет право пройти испытание, прежде чем принять окончательное решение. Вот только выбранные души ждет иная судьба.

– Да и там меня принимать-то не хотели, – разоткровенничался Азаил, за разговором потягивая светлое пиво из банки. – У них тоже все места заняты, и даже очередь образовалась из жаждущих получить выгодную вакансию. Вот и приняли на работу по контракту. Прием душ поштучно, с отчетом о каждой сделке и предоставлением сметы на следующую. Все та же бюрократия. Вот народ и не верит ни в райские кущи, ни в адово пекло. Верить хочется во что-то сказочное, а раз и у них и у нас все одинаково….

Заметив это, въедливый Азаил, высушил банку и потянулся за следующей, перейдя теперь к беседе непосредственно об Эсмеральде Зайчук. Как я ни старался выманить из него хоть какие подробности выбора этой девушки из массы прочих, прибывающих в Москву на смотрины, он старательно уклонялся от ответов.

Как бы то ни было, но в назначенный час он вышел на перрон Киевского вокзала, с розой полутораметровой длины и табличкой с именем девушки, дабы уроженка Бахмача никак не могла пройти мимо. Разумеется, конфуза не произошло. Очарованный сам, как признался мне в беседе за той самой, второй, баночкой пива, Азаил незамедлительно вскружил голову путешественнице: взяв под руку, доверительным полушепотом, от которого так млеют представительницы прекрасного пола, обещал громадьё планов и возможностей. Эсмеральда верила и не верила ему. Не верила, лишь до той поры, пока он не вывел ее из толчеи вокзала к набережной. А потом….

К слову, он провел ее как раз подле знаменитого памятника «Похищение Европы», расположенной посреди площади этой самой Европы, бывшей Киевского вокзала. Знаменит монумент был не только именем скульптора, или числом столиц первого, второго и третьего мира, отвергнувших сие жутковатое изваяние. Но более образом быка – зодчий изобразил громовержца в виде хитроумного переплетения многометровых труб, происходящих примерно из одной точки и окруженными гранитными волнами светло-коричневого цвета. Знающие люди поговаривали, ежели подойти к этому памятнику под определенном углом, то среди нагромождения металлоконструкций может обнаружиться силуэт нимфы, похищаемой быком. К несчастью, скульптор никак не отметил то место и правительственная делегация, принимавшая в дар творение, долго нарезала круги вокруг да около. Злые языки поговаривают, что не нашла и до сих пор, хотя неоднократно приезжала в разное время суток впоследствии.

У Азаила проблем подобного рода не возникло – он проводил Эсмеральду в точности до нужного места, показал действительно прелестный силуэт нимфы, сделав при этом массу комплиментов гостье. Зайчук растаяла окончательно и безропотно позволила себя усадить в серебристый «бентли», невесть где и как добытый Азаилом, и провезти по Москве, до самой гостиницы «Украина», расположенной, правда, в десяти минутах неспешной ходьбы от площади. А затем демон по контракту провел ее в апартаменты люкс, выходившие на набережную Тараса Шевченко, откуда открывался дивный вид на дом правительства, знаменитый уже тем, что его, с перерывом всего в два года, сперва защищали, а потом пытались захватить обратно одни и те же люди.

Азаил, сославшись на позднее время, галантно откланялся, Эсмеральда же восторгалась обстановкой и сладко жмурилась часов до двенадцати – после чего усталость взяла свое и восторги пришлось отложить до утра.

Хорошенько выспавшись, девушка поразмыслила над вчерашней встречей и пришла к выводу, что восторги принимающего вызваны неспроста. А значит, от нее потребуется нечто особенное, раз уж льстивый красавец уверял, что и через три дня ее не вытолкают из номера и не посадят в плацкарт, возвращавший Эсмеральду в исходное состояние во всех смыслах.

Именно в это время в номер поскребся Азаил – точно учуяв неладное шевеление ее мыслей. Вошел, безупречно одетый, пахнущий духами «Ив Сен-Лоран», с новой розой, на этот раз бордовой, как шато «Мутон Ротшильд» урожая восемьдесят шестого года. Это сравнение, к слову, вместе с бутылочкой вина, бывший ангел позаимствовал у меня, ибо в алкоголе разбирался пока еще весьма слабо.

Азаил поздравил гостью с тем, что ее фотосессия, попавшая в руки демона по контракту, пришлась по душе директору одного московского модельного агентства, а по совместительству еще и владельцу известного журнала «Виктор». Вечером предыдущего дня Азаил встречался с ним за бутылочкой означенного выше шато и уговорил того (а заодно и бутылку) встретиться с девушкой на предмет съемок. Директор, человек, в общем, хороший, но душевно мятущийся, такими вещами сам не занимался, но едва Азаил извлек журнал, развернул нужную страницу перед собеседником и наполнил по новой бокалы, в нем произошло что-то непредвиденное, и глава агентства немедленно согласился на завтра на восемь вечера.

Конечно, это был план. И не простой, а коварный. Ибо Азаил просто так ничего не делал. Но я не буду торопить события, а предоставлю читающим самим проникать в суть хитроумного замысла.

Эсмеральда встретилась с директором в ночном клубе «Метелица», что на Новом Арбате, в четверти часа езды или ходьбы от гостиницы – все равно, ведь на улице одни пробки. На встречу красавица надела единственное имевшееся у нее шикарное платье, в котором дефилировала на подиуме в Киеве, и которое организаторы позабыли у конкурсантки отобрать, надушилась духами «Опиум», и небрежно обвила шею атласным платком, купленными демоном по контракту на рынке в ЦСКА.

В таком виде на директора она произвела и вовсе неизгладимое впечатление: по ее прибытии он незамедлительно вскочил, любезно усадил Эсмеральду за стул, налил бокальчик мартини и щелчком пальцев вызвал официанта. Голова у него шла кругом, это заметила и сама гостья. Которая только улыбалась загадочно, как ей подсказал Азаил, и все больше молчала, отвечая порой невпопад, порой сама задавая вопросы, от которых, часам к десяти директор совсем потерял закружившуюся в вихрях звучавшего со сцены вальса голову. Он проводил Эсмеральду до «бентли» и попросил прибыть завтра в полдень по указанному им адресу и, если после съемок она не будет иметь против небольшой экскурсии по Москве в его сопровождении, он охотно предложит ей свои услуги. «Только не забудьте, я буду вас ждать непременно», – добавил он в захлопывающуюся дверь, и в полупоклоне провожал взглядом медленно уползающий автомобиль.

И это при живой-то жене, с которой прожил, пусть не в мире и согласии, но десять лет.

А, возвратившись домой, директор долго бродил по комнатам роскошного пентхауза, вздыхал, капал валерьянку, отвечал невпопад на дотошные вопросы своей половины, но выбросить из головы образ Эсмеральды не смог. Ему постелили в спальне для гостей, ибо ревнивая супруга сразу заподозрила неладное и устроила молчаливый скандал, но и к подобной демонстрации директор отнесся стоически. И потихоньку грезил Эсмеральдой. Наконец, под утро – в очередной раз оторвав голову от подушки, преследуемый все тем же навязчивым образом прекрасной незнакомки, он пробормотал заветную фразу: «Я душу дьяволу продам за ночь с тобой», – услышанную недавно в каком-то мюзикле. Далее ему показалось, что он заснул и видит сон. Ибо едва он произнес заветные слова, как рядом с постелью из ниоткуда материализовался Азаил и протянул директору лист контракта, стерилизованную булавку и позолоченную перьевую ручку фирмы «Аврора» самого директора. Директор без звука уколол палец и подписал оба экземпляра, все еще не в силах поверить в происходящее. А когда поднял глаза от бумаги – один экземпляр Азаил, как и положено, оставил, – то заметил отсутствие своего делового партнера. И в ту же секунду провалился в глубокий сон.

Азаил же материализовался в номере люкс гостиницы «Украина», где, преподнеся очередную, на сей раз, алую розу, изложил свои соображения разбуженной его прибытием Эсмеральде. Выслушав их, она согласилась, понимая, что это только начало долгого пути. Чем немало вдохновила демона по контракту, – он пулей покинул номер, даже позабыв открыть на выходе дверь.

Эта его радость позволила девушке иначе посмотреть на свою дальнейшую судьбу. Размышляя над извечным для многих прибывших в покорять столицу красавиц вопросом, когда закончится «постельный сезон» и начнется триумфальное шествие, она подошла к окну и долго любовалась видом на дом правительства, а так же на площадь Свободной России, находящуюся подле сего здания и хорошо огороженную от внешнего мира многометровым забором с колючкой и охраной по периметру. Налюбовавшись, принялась готовиться к предстоящей сессии.

Тем временем проснулся директор агентства, выброшенный из постели телефонным звонком, напоминанием о встрече с деловыми партнерами, а так же снова замаячившим перед внутренним взором образом незабвенной Эсмеральды. Едва позавтракав, он уехал на подписание контракта. Последнее напомнило ему о странном сне, в котором он тоже вроде бы подписывал некий контракт, все время переговоров этот факи не выходил, из директорской головы. Улучив минутку, он бросился домой, изрядно напугав своим несанкционированным явлением жену, рванулся к тумбочке, перетряс ее сверху донизу, и умчался обратно. По пути назад едва не столкнувшись с приятным молодым человеком с букетом роз, стоявшим у дверей собственной квартиры. Интересно заметить, что в это самое время Азаил стоял с единственной розой, но точно такого же нежно-розового цвета, у дверей номера Эсмеральды. Однако, девушке его дар пришелся не по вкусу – как по мне, так ей надоели эти разноцветные розы. И меня можно понять – покупал это великолепие Азаил из моей заначки. Объясняя это тем, что демонические деньги, щедро выдаваемые ему адовой бухгалтерией, никак невозможно потратить на соседнем Дорогомиловском рынке. Искушенные торговцы за версту чуют их недолгое существование, всего неделю, после которой хрустящие купюры превращаются в пар, и связываться с таким клиентом, как бы он ни одевался, не хотят. В лучшем случае разберутся сами – в худшем, а бывали и такие, позовут подмогу. И тогда полетят перья из бывшего ангела – только собирай.

Преподнеся очередную розу, Азаил отвез Эсмеральду на Покровку, где находилась студия, и остался ждать. В это же самое время туда прибыл и снедаемый страстями директор и подглядывал за происходящим на площадке. В ходе съемок выяснилось: белье, столь тщательно подобранное девушкой, не понадобится. Это немного расстроило Эсмеральду, но не сильно. Следующие часа полтора съемок, она позировала под жаркими взорами, повинуясь хриплым командам оператора, с трудом удерживающего камеру в трясущихся руках. Материала было отснято номеров на сорок, не меньше, все имевшиеся под рукой карты памяти, оказались заполонены одной лишь Эсмеральдой, ради ее изображений стерли имевшийся на жестком диске архив красавиц отечественной эстрады, подготовленный к верстке, ну да это теперь мало кого волновало.

Гонорар ей выплатили, едва Эсмеральда вышла из артистической уборной. Пока же она там находилась, оператор, техники, осветители, и все прочие, торопливо копировали себе на диски только что полученные изображения, нервически вздрагивая и оглядываясь при каждом шорохе. Выбравшийся из-за декораций немного пыльный господин директор взялся проводить до машины госпожу Зайчук. Где и был остановлен взглядом сидевшего за рулем Азаила. Мгновенное узнавание, и директор трясущимися руками вынул из внутреннего кармана пиджака подписанный кровью контракт и вчитался в видные только ему одному строки. Да, речь шла только об одной встрече, всего одной, обещавшей подписанту «сладостную негу и неземную страсть», конец цитаты, директор поднял голову, отирая ладонью холодный пот с лица, но машина уже скрылась за поворотом.

Вечером за ним заехал Азаил. Когда директор сел в «бентли», чувство у него было такое, будто машина мчит его куда-то за город, а в багажнике лежит здоровенный нож для заклания.

Этим ножом директор маялся всю дорогу. Пустая мысль скрылась только, как и все остальные мысли, едва перед ним почтительно открылась дверь люкса, и директор узрел покрытую снегом простыней Эсмеральду.

Дальнейшее – молчанье….

Когда же директор очнулся, наступило утро. Эсмеральда куда-то исчезла, а взамен подле кровати появился до тошноты вежливый Азаил, выпроводивший директора. В коридоре он произнес одно слово: «Пора».

Директор, не успевший придти в себя после ночных грез, заметался было, но его опередили: Азаил просто вложил руку в грудь директора и вынул, отделив от ладони нечто полупрозрачное весом в двадцать один грамм. Скатал в рулончик, положил в специальный тубус, который незамедлительно убрал во внутренний карман. После чего откланялся, по обыкновению растворившись в воздухе. А обездушенный директор, внезапно ощутив внутри себя непостижимую пустоту, долго щупал обеими руками грудь через расстегнутую рубашку, затем догадался достать контракт. Но поздно – перед ним был чистый лист бумаги формата А4, буквы испарились и только подпись кровью оставалась еще несколько минут, пока тоже не скрылась с глаз, оставив подписанта наедине с угрызениями и мытарствами.

Домой он приехал совершенно разбитый. Ничего объяснять жене не пришлось, один вид говорил, что все это время он, как предупредил вчера, взаправду проводил на затянувшемся до позднего утра совещании, а трясущиеся руки мужа, коими он накапывал себе новую порцию валерьянки, навели ее на мысль о постигшем переговорный процесс фиаско.

Дальнейшая судьба обездушенного директора, насколько мне известно, весьма печальна и показательна для всех нас. Потеряв жизненный стержень, он покатился по наклонной, все выше и выше: связался с депутатами Госдумы, через них выкупил по дешевке контроль над сетью залов игровых автоматов по всей стране и контракт на поставку черной икры в Европу на сорок лет вперед, разбогател еще страшнее, чем раньше, и вскорости отправился в Англию завершать карьеру в качестве владельца какой-то футбольной команды, «Манчестера» там или «Ливерпуля» – для его исстрадавшегося сердца это уже не имело значения.

Азаил же сдал душу в душехранилище, отписался по инстанциям о сдаче, получил в адовой бухгалтерии комиссионные и давно обещанные подъемные. И в тот же день вернулся на землю, сперва ко мне, расплатиться по долгам, затем к Эсмеральде с новой розой, на этот раз чайной и очередными уверениями в невиданном успехе. В самом деле, машина, запущенная Азаилом, покатилась, как по маслу: через декаду вышел в свет номер «Виктора» с фотосессией Эсмеральды, и допечатывался четырежды, каждый раз все большим тиражом.

А директор, пока еще не связавшийся с депутатами, все это время провел как на иголках. Вконец измаявшись, он попытался найти хоть какое-то успокоение в церкви святой Троицы, что рядом с его домом. Но, о ужас! – войти туда он никак не мог, сколь ни старался. Ровно стена встала на пути. Покрутившись вокруг церквушки еще недолгое время, он бежал прочь, к авто, и оттуда, немного поколесив по Москве, постояв в знакомых пробках и успокоившись, позвонил своему хорошему знакомому, епископу Тамбовскому, за советом и немедленно договорился о встрече.

Епископ, тем временем, пребывал на нижнем ярусе знаменитого на всю Москву «сундука», то есть, восстановленного по новейшим технологиям храма Христа Спасителя. Находился он в мастерской при автостоянке, именовавшейся «У Христа за пазухой», где его «народной машине», как именовал ее сам епископ, «ауди А6», меняли обивку сидений и освежитель воздуха.

Не без опаски подъехал директор к автостоянке, где у него давно был абонемент. Но то ли тот факт, что вход в храм был небесплатным, то ли, что владела божьим домом частная контора, сыграло положительную роль – директор въехал в пределы храма, не ощутив никакого сопротивления.

Встретившись с епископом, он поспешил изложить тому все тревоги. И просил для убедительности принести крест или иконку. Епископ послал сперва за новомодными крестами из нитрида титана, что развешены в самом храме, а когда это не возымело действия, а директор продолжал упорствовать на своем – в магазин на Пречистенке, где торговали божественной утварью, с настоятельным требованием к послушнику, отыскать антикварную иконку.

После эксперимента, в котором все попытки приблизить икону к лицу директора не возымели ровно никакого действия, будто намагниченная она скрипела досками, крошилась левкасом, но не желала входить в биополе обездушенного человека, епископ побледнел, отбросил полушутливый тон. Немедленно пообещал свою помощь, поддержку здешнего священника, отслуживающего в храме элитные заутрени и вечерни, и всей братии, до которой сможет дозвониться в ближайшие часы. На несколько минут оставив мобильный телефон в покое, епископ вспомнил о самом важном – попросил директора дать ему номер с изображением «сатанинского порождения», для более качественного представления о новом облике врага человеческого. Директор без слов передал ему лежавший в бардачке экземпляр и с некоторым успокоением попрощался.

Епископ же, прошел в апартаменты, дабы полюбопытствовать. Раскрыл страницу – и только глас мобильного телефона, выводившего «Шуточку» Баха, напомнило ему о времени и месте.

«Действительно, сатанинское порождение», – пробормотал епископ, включая связь и так, не оторвавшись ни на секунду от журнала, проговорив минут десять с патриархом. Затем он еще поработал немного над бумагами прихода, привезенными с собой, но не очень охотно и довольно быстро отправился на покой в Даниловский монастырь, начисто позабыв об обещании, данном директору. Журнал вместе с ним оказался в сей обители.

Наутро епископ поднялся весь разбитый, с твердым решением встретиться инкогнито с девицей, дабы узнать, каким методом действовать против козней врага человеческого. Он позвонил директору, но тот уже укатил на встречу – вот на сей раз с депутатами. Тихонько чертыхнувшись и перекрестивши в испуге рот, епископ спустился во двор, бормоча молитвы, назначенные себе в качестве епитимьи за малое прегрешение. И не заметил, как натолкнулся на серебристый «бентли», припаркованный у самых ворот в обитель. Дожидавшийся у машины Азаил, заметил злосчастный журнал в руке, кажется, ни на минуту так и не покинувший епископа, немедленно обо всем догадался и предложил посильную помощь.

Узнав, что имеет дело с бывшим ангелом на побегушках, переметнувшимся на сторону врага, епископ даже рассмеялся в предвкушении скорого накрытия медным тазом всего сатанинского гнезда им лично, и охотно дал себя увезти в «Украину». В ресторане которого, его ждала Эсмеральда. Азаил усадил епископа, предложил каждому по карте вин и исчез.

Эсмеральда приветливо улыбнулась, епископ нервно сглотнул комок, подступивший к горлу, открыл рот, и… замер. Улыбка приезжей красавицы не только выбила из головы все заготовленные фразы, но и самым диковинным образом подействовала на него. Разглядывая Эсмеральду, он теперь никак не мог разглядеть в ней и следа нечистой силы, хотя выявлять ее среди своих прихожан был великий мастер. Когда же он заговорил, то с удивлением заметил, что речь его пошла совсем о другом: он советовал своей собеседнице выбрать цинандали и, вместо сомелье, ручался за неповторимый вкус вина.

Эсмеральда слушала его, улыбалась, кивала головой, взмахивала длинными густыми ресницами, поводила плечами и доверчиво наклонялась вперед, чтобы дать короткий ответ. Епископ был вынужден сильно превысить норму выпиваемого алкоголя – до полбутылки за один прием. И только затем распрощался с Эсмеральдой, на ватных ногах покинул ресторан, чувствуя, как вместе с оставляемой девушкой из него выходит жизненная сила. Он помедлил в дверях, еще раз обернулся, попытался улыбнуться в ответ, но тщетно, лицо превратилось в маску.

Вернувшись, он попытался запретить себе встречаться с Эсмеральдой, напомнив о судьбе обездушенного директора, обратился к хорошо знакомому архиерею с просьбой о вспомоществовании. Весь следующий день он провел в молитвах, перебирании четок, и чтении труда Боэция «Утешение философией». Не помогло: на другой день он был в «Украине» и говорил о каких-то пустяках, вглядываясь в милое лицо и вслушиваясь в бархатистый голос. И более всего боялся, что Эсмеральде прискучит его пресная болтовня, она выйдет из-за стола и уйдет, а он….

Это было ужасно, это было кощунственно. Сама мысль тиранила его сущность. Но после недели томления, после визитов в ресторан через день – каждый последующий он проводил то за Фомой Аквинским, то за Тертуллианом, то за Аврелием Августином – сломленный одним видом чужеземки дух епископа, прежде ждавший легкой победы над врагом, ныне сдался ему окончательно. Он возжелал улыбчивую обольстительницу, чей образ непрестанно терроризировал его, являясь перед внутренним взором даже во время прочтения Франциска Ассизского, и возжелав, произнес ту самую роковую фразу, с коей начал свой гибельный путь директор. И почувствовал явившегося на зов Азаила, протягивающего стерильную булавку, перо и два экземпляра контракта.

«Торквемада по мне плачет», – пробормотал епископ. Подписав, он разрыдался, как ребенок, на плече Азаила. Демон по контракту утешал его, как умел, накапал валерьянки, однако действие это возымело обратное – едва почувствовав знакомый запах, епископ вспомнил директора, и возопил из последних сил: «убирайся вон!». Что последний сделал тут же, ведь ему тоже было нелегко – находиться в обители, покровительствуемой святым Семейством, от которого совсем недавно был отлучен.

В номер Эсмеральды Азаил вбежал вприпрыжку и с нескрываемым восторгом стал расписывать предстоящую встречу, одна мысль о которой ввергла Зайчук в транс. Провести ночь с влиятельным владельцем глянцевого журнала – это еще куда бы ни шло, но с лицом духовным, да еще в лице епископа, переводя на военный язык, в чине генерал-майора. Тем более, по линии съемок ей стали поступать очень заманчивые предложения, от которых Азаил небрежно отмахивался, намекая на увеличение предлагаемой суммы гонорара. С не меньшим удивлением смотрела она, как демон по контракту подмахивает все приходящие счета, даже не озаботившись количеством проставленных нулей перед запятой и лишь улыбаясь той же таинственной улыбкой, которой сам и научил Эсмеральду. Особенно, когда она вопрошала демона по контракту о способах погашения долга, улыбка Азаила была особенно таинственна и чарующа – и этим заставляла Эсмеральду умолкать.

А тут еще священник!

– В принципе не пойму, какой смысл, кроме греховного, может быть в епископе для моей карьеры. Или ты хочешь скандала? – недоумевала хозяйка люкса, нервно выхватывая из рук Азаила очередную розу, белую, и бросая оную в вазу, к остальным. К удивлению демона, она попала.

– Не поймешь, пока не поживешь здесь с мое, – ответил он, отводя взгляд от цветов. – Это ведь Третий Рим, а не твоя Тмутаракань. Для успешного карьерного роста в любом деле, непременно требуется покровительство духовного лица, и чем это лицо…

– Толще, – язвительно заметила Эсмеральда, вспоминая епископа.

– Чем значительней, тем лучше. Как в плане светском, ведь нынче без присутствия духовного лица ни одно дело не начинается, так и поминая о горних материях. Подобное покровительство, через моления залученного в твои тенета епископа, выводит нас на помощь того или иного святого. В данном случае, покровителю карьерного роста.

– Назови хотя бы одного такого.

– Симеон Столпник, вознесшийся над толпою, и со столпа своего долгие годы раздававший благословения, – не задержался с ответом Азаил. В райской жизни он одно время работал в архиве, а потому знал всякого святого покровителя назубок. Крыть Эсмеральде оказалось нечем.

– Но зачем же обязательно доводить дело с епископом до крайности? Да и святой вряд ли услышит падшего епископа, – Азаил даже головой покачал над ее неосведомленностью.

– Их дело. Нам главное, под покровительство епископа попасть. А что до крайности – так куда же вы, сударыня, денетесь без этого в Третьем Риме? Может, вы знаете такую работу, чтобы начальник продвигал по службе за красивые глаза или особое рвение, и при этом не хватал за мягкое место или не устраивал «полежалки» после работы? Нет, конечно, можно устроиться и так… в ДЭЗ, скажем, или на дровяной склад, но ведь нас это не устраивает. Нам ведь красоту надо проявить. И через нее кормиться. И хорошо кормиться. На тебя заказы сейчас идут огромные, сама видела, но я всем отказываю, потому, как знаю, стоит только повременить, будут еще лучше. Путь твой, изначально предполагает пробивание стен обнаженными телесами – и на сколько их хватит при такой жизни – зависит от твоей расчетливости и хорошей скупости, – на этой эффектной ноте и завершил свою речь Азаил.

Эсмеральда вновь сдалась безукоризненной логике демона, ответившего речью на все невысказанные вопросы. И это обстоятельство преизрядно ее смутило. Как многое в своем покровителе смущало и прежде. Вообще же, госпожа Зайчук, хотя и уже не представляла дальнейшего обустройства судьбы без Азаила, стала его побаиваться. А больше всего ее пугала сама сложность игры, в которую играл с сильными мира сего Азаил, и к которой она никак не могла подступиться со своей мерой, – лишь с той, что предлагал ей хитрый демон. Она понимала, что знает далеко не все об этой игре, и что сама играет в ней какую-то роль, – не совсем ту, о коей рассказывает Азаил. Но какова истинная роль Эсмеральды – в этом ей только предстояло разобраться.

И разобраться она решила уже после визита епископа. Благо, Азаил помчался доставлять его в люкс «Украины». Когда к Даниловскому монастырю подъехал серебристый «бентли» епископ покорно поднялся и вышел из трапезной – было время ужина, – оставив братию недоумевать по поводу столь позднего визита, по пути бросив загадочную фразу: «Теперь только в „сундуке“ мне и служить».

Утром, после отдачи души, епископ вознамерился уйти в скит, где в тишине и покое доживал бы остаток жизни – хотя этот благонравный поступок и не изменит сложившейся загробной судьбы оного, но хоть просветит других: епископ вознамерился в уединении написать автобиографию и хоть таким образом подать пример. С этого он и начал свой визит к патриарху, с автобиографии, а что касается скита и прочих причуд,… патриарх прервал его, и высказался столь однозначно, что епископу невольно захотелось вытянуться во фрунт, и пойти выполнять задание.

В итоге, его даже перевыполнил. Через год книга «Деяния и наущения» стала лидером продаж, Первый канал собрался ставить по ней дорогостоящий боевик. А сам епископ, получив за заслуги внеочередной сан архиепископа, прочно засел в Москве. В отеле «Мариотт», где он отныне обретался.

Тем временем, число желающих попасть под влияние Эсмеральды только нарастало. Для претворения своего коварного плана, Азаил даже приобрел портативный душемер: этакий барометр-анероид, чья стрелка отклонялась в темную или светлую сторону на несколько процентных единиц в зависимости от суммы совершенных человеком благих или злым дел за период существования. Не шибко точный прибор, на всякий случай он даже проверил свое приобретение на мне. Стрелка осталась стоять на нуле, даже не шелохнувшись.

– Атеист ты, что ли, – нервно произнес новый обладатель душемера, пристально вглядываясь в показания. – Нет, просто повезло.

– Значит, не твой клиент, – ответил я, выдохнув с облегчением.

– Да, не мой, – вынужден был признать Азаил с некоторой неохотой. – А, к слову, атеистами и агностиками всякими у нас чистилище занимается. Там и распределяют. Вот только куда, не скажу, ни там, ни там я их не видел, – заметил демон по контракту, тыкнув поочередно в небо и землю пальцем, и тут же исчез, занятый поисками нужного человека.

А таковых, после выхода журнала и спецприложения к нему, с новыми фото Эсмеральды, оказалось немало. Азаил тщательно подбирал клиентов, раздавал авансы и обещания, стараясь никого не оставить в стороне, и используя душемер направо и налево.

Теперь и Эсмеральда почувствовала себя в кои-то веки нужной. Она вращалась в кругу именитых персон, обладавших и властью и толстыми кошельками, и уже никоим образом не возражала, что один из них оставался в ее люксе до утра – как не удивлялась тому, что наутро он раз и навсегда исчезал из ее жизни. Просто не успевала. Ее оценили, ей предлагали выгоднейшие контракты, ее с ног до головы засыпали предложениями – и Эсмеральда, послушная слову хитроумного Азаила, уже ощущала, как ее туфельки начинают неумолимо опускаться на первопрестольную, дабы ее попрать – до самого момента попирания оставалось всего чуть-чуть. И она уже выглядывала в этой среде своего принца, который умчит ее на белом «ламборгини» со скоростью под двести в сказку на Рублевском шоссе.

А то, что ее репутация в свете складывалась, как бы это сказать… не очень из той сказки, пока не смущало Зайчук. Ведь она только ищет своего принца, а как иначе найдешь его в толчее писаных красавцев одевающихся, обувающихся, пахнущих и пребывающих в интерьерах от Армани, в самом центре Третьего Рима? Вот когда она сыщет того, единственного, конечно, будет ему верна до гроба. А пока….

Пока за прошедшие после епископа четыре недели через ее люкс прошли еще пятеро подписантов, чьи души отправились прямиком в адское душехранилище. Эсмеральда, пристально приглядывающаяся ко всякому входящему, пока еще не узрела того, единственного. И большие надежды возлагала на следующего в очереди – с ним Азаил как раз вел переговоры. Азаил, после номера семь заскочив ко мне, пропустить по бутылочке пива, сообщил, что беседовал с самим демоном первой категории и тот удостоил собеседника дружеского похлопывания по плечу, слов «молодец, старайся дальше» и обещания подписать почетную грамоту.

Вот с этим восьмым в очереди на Эсмеральду, вышел занятный казус. Сама Зайчук познакомилась с ним на пять дней раньше Азаила, во время одной из вечеринок. И не без последствий: они встретились раз, другой, третий, и будущий номер восемь стал сниться ей с удивительной регулярностью. Более того, найдя его фото в одном из журналов – в репортаже об открытии какого-то ночного клуба, – она вырезала снимок, отчекрыжив от красавца приклонившуюся к нему, яко рябинка к дубу, какую-то блондинку. И после этого, ложась спать, орошала слезами фотографию, вскорости сделав ее совершенно непригодной к подобному употреблению.

Да, Эсмеральда влюбилась без памяти. Как это может только случиться с хорошенькими девушками восемнадцати лет от роду. Встречаясь с ним втайне от Азаила, она молча вздыхала, опускала глаза, отвечала невпопад, словом, вела себя именно так, как рекомендовал ей некогда демон по контракту, и как она вела себя прежде – но теперь совершенно бессознательно. А вот красавец оказался крепким орешком – на переговорах с Азаилом он проявил недюжинную стойкость, и только поторговавшись от души, согласился подписать контракт, дополнительно включив в него пункт о лишних встречах в течении последующей недели, буде на то согласие самой красавицы.

Азаил был несколько шокирован подобным торгашеством, но под влиянием душемера, указующим абсолютный ноль, даже в самый разгар ожесточенных споров, согласился на отступление от традиции. И молодой человек подписал контракт, эффектно накапав крови в вечное перо и украсив бумагу замысловатым вензелем.

Азаил удалился в полной растерянности – впервые за всю свою практику. По дороге он несколько раз прикладывал душемер к попадающимся ему по дороге смертным, и всякий раз убеждался в работоспособности последнего. Но только на том месте, где у смертного находится душа, у демона по контракту все равно кошки скребли.

В таком состоянии он прибыл к Эсмеральде, постучавшись, не позабыв о розе, но запамятовав про запертую дверь. Впрочем, не один он забыл об этом, сама Эсмеральда, находясь в сильном душевном волнении после новой тайной встречи с красавцем, не находила себе места. А когда Азаил рассказал о предстоящем свидании, и вовсе заметалась по комнате, пытаясь одновременно привести и себя и свои мысли в порядок. Сам же Азаил был больше занят душемером, уворачиваясь от проносившейся мимо него Эсмеральды, он все бурчал, поражаясь, как такому выжиге, бабнику и деляге удается держать соотношение грехов и добродетелей на нуле. И лишь восторженные восклицания, кои не могла сдержать девушка, натолкнули его на мысль, что и здесь что-то не так.

Вопросив, он увидел враз запунцовевшее лицо подопечной. И услышал, что она действительно очень рада приходу молодого человека.

– Я вижу, – мрачно изрек демон по контракту, – ты в него успела втрескаться. Только учти, девочка, по всем прикидкам, ты будешь ему интересна от силы неделю. И то – как нечто, из ряда вон выходящее.

Эсмеральда вспыхнула еще сильнее.

– Неправда! – и немного тише. – Мы еще посмотрим.

– Интересно, кто это «мы»? – фыркнул Азаил, но ответа не удостоился. Зайчук проскочила мимо него, рванувшись в ванную. Через минуту, сквозь плеск воды, он услышал, как Эсмеральда напевает пошлейшую любовную песенку, только что попавшую в эфир. Напевает, с усердием, достойным, куда лучшего применения.

И только вернувшись из ванной и немного придя в себя, спросила:

– Скажи, а о чем вы с ним договорились?

– Он возьмет тебя на подпевку в свой новый клип. По сценарию будет приставать, лапать и все такое, – грубо сказал Азаил. – Одним словом, как сегодня ночью.

– Так он мог бы сказать мне, и я с радостью…

– По счастью, он предпочел обговорить все детали с твоим протеже. Но если хочешь, сама ему все объясни.

– И объясню! И может быть, даже…

– Мой совет – не загадывай дальше недели.

Эсмеральда фыркнула и, вздернув нос, стала дожидаться ухода Азаила, а когда тот покинул апартаменты – назначенного свидания.

Незабвенный позволил себе опоздать на час, прибыть не совсем трезвым и прямо со съемок. Через пять минут откинулся на спину и захрапел, мешая запах сигарет и коньяка с лавандовым ароматом, наполнявшим прежде спальню.

Эсмеральда была потрясена, но не подала виду. Утром, дождавшись пробуждения красавца, – тот пришел в себя около полудня, – она провела с ним самостоятельные переговоры. Незабвенный, в поисках пива после вчерашнего, обещал подумать, зайти как-нибудь и обсудить все еще раз, после чего отвалил, стащив одну из последних азаиловых роз.

– Ну? – спросил Азаил, появляясь за спиной переодевающейся девушки. Та вздрогнула и обернулась. – Как прошла встреча?

– Где ты был? В соседней комнате, да? Очень мило.

– Я так понял, переговоры в постели еще продолжатся.

Она смутилась, но держалась стойко.

– Он… понимаешь, он еще не нашел во мне того, что искал. Правда. И потом… за свою жизнь он столько раз обжигался, бедненький….

Азаил только головой покачал.

Через пять дней Эсмеральда была вынуждена признать его правоту. Клип сняли, успех песни, при всем отсутствии хоть каких-то вокальных и артистических дарований незабвенного, был обеспечен появлением в кадре демонической красавицы. Повстречавшись в течение последующей недели еще несколько раз с Эсмеральдой, незабвенный напрочь потерял к ней интерес, переключившись на девицу из подтанцовки. Благо они менялись на каждом концерте.

Увидев новую пассию, Эсмеральда пришла в номер, завернулась в халат и зарыдала в голос. Азаил, прибывший как всегда вовремя, долго утешал отвергнутую любовь, напоминал о своих предупреждениях, успокаивал, гладил по головке и предлагал выпить успокоительные капли – странно, но кому бы ни предлагал их Азаил, успеха это никогда не имело. Когда же Эсмеральда перестала хлюпать носом, он отправился на встречу с красавцем, вполне довольный собой.

Правда, настроение его резко переменилось, едва он повстречался с молодым человеком и потребовал обещанное. Красавец хмыкнул, и распахнув халат, предложил поискать. Азаил так и сделал, и пока незабвенный курил сигару и попивал ликер, шарил минут пять тщательно, но тщетно.

Наконец, молодой человек не выдержал и расхохотался.

– Извини, начальник, ошибочка вышла. Не было у меня души, и нет. Такой облом.

Азаила передернуло от этих слов. И потребовал объясниться.

– Я же говорю, не было у меня души с рождения. Такой забавный дефект конструкции. Зато очень удобный. Сколько вашего брата ко мне переходило – и не сосчитать. И ведь каждый давал чего-то, в тщетной надежде. А то думаешь, я так бы влез в дамки? Пробей по своим каналам, начальник, небось меня уже в черный список внесли, а ты не знал, вот и обломался. Или коллеги подставили.

– А контракт? – непослушным языком пробормотал Азаил.

– А что контракт? Разрывай, пожалуйста. Интересно только, как я тебе компенсирую неполучение. Ведь и пункта такого нет.

Непослушными руками, Азаил вынул душемер и приложил к груди молодого человека.

– Ну-ну, сверяй с образцом, – комментировал, активно веселясь, молодой человек, – убеждайся в неправоте. То-то тебе от начальства будет.

Осознав все последствия своей ошибки, Азаил готов был сквозь землю провалиться. Хорошо вовремя вспомнил, что там его не ждут, а потому покинул квартиру певуна обычным путем, сел в «бентли» и рванул по встречной, презирая все правила дорожного движения. Ему надо было хоть немного придти в себя, вот он и гнал дорогую машину, на которую не смели обращать внимания постовые, подрезая, выскакивая на тротуар и прорываясь на красный. И лишь когда бензин в прожорливом авто подходил к концу, завернул к гостинице.

Там его ждал новый удар. За то время, пока Азаил отсутствовал, а это никак не более двух часов, Эсмеральда не только окончательно пришла в себя после пережитого, но и подготовила своему покровителю форменную взбучку, едва его вытянувшееся с горя лицо появилось в проеме номера.

– А почему дверь не забыл открыть? – спросила она демона по контракту, вкладывая в голос всю скопившуюся язву. Тот без сил плюхнулся на диван. – То все некогда было, а теперь, по лицу видно, уже сил нет. И тебя голубок этот обмишурил?

– Отстань. Скотина он бездушная, а не человек, – вяло отмахнулся Азаил, но унять Эсмеральду ему не удалось, напротив.

– Значит, все-таки об этом меж вами речь-то шла, да? А я как компенсация за проданную душу, да? Вот только милок облажал тебя по полной – видно, кто-то раньше успел ухватить душонку, да не предупредил такого находчивого, такого въедливого. Такого прохвоста одурачил.

Азаил вяло кивнул, и тут же спохватился. Соскочил с дивана, изумленно уставившись на Эсмеральду. То, что его подопечная узнала о махинациях демона по контракту, проводимых под прикрытием ее красоты, было для него как слежавшийся снег с крыши на голову.

– Что, не ожидал, любезный, что твоя дурочка все так быстро просечет? Думал, еще годика два дикарка из Бахмача будет в рот смотреть да послушно в постельку всех принимать? А вот фигушки тебе, красавчик, – Азаил вздрогнул, испугавшись, не читает ли Эсмеральда его мыслей, впрочем, спохватился поздновато. Его подопечная, конечно, не обладая таким редким даром, просто решила отыграться на всех своих печалях последнего дня на подвернувшемся под горячую руку демоне.

– Я давно поняла, что ты за птица, – явная неправда, но Азаилу от этого было не легче. – А потому перевернула с ног на голову всю Москву, по всем справочникам тебя искала. По всем открывшимся мне знакомствам прощупывала. По базе данных ГАИ, ФСБ, ФАПСИ, налоговой…. Да, пришлось раскошелиться на пиратские диски всех ведомств, которые народ считают – а ты думал, что я себе духи да косметику покупаю. Что же, по цене один флакон «Шанель №5», как одна служба и есть. Зато один молодой человек мне очень помог, как раз шестой в общей очереди ко мне, тот самый известный программист. Он один признался, что продал душу за возможность встретиться со мной. Сама не пойму, почему я ему тогда не дала возможность… Я ведь сейчас только поняла, что он за человек…. – Эсмеральда всхлипнула, но минутка расслабленности окончилась куда быстрее, чем того желал бы Азаил. – А ты…. Я посчитала бы все это дурацкой шуткой, если бы не множество странностей, сопровождавших наше сотрудничество. Если бы ты не появлялся, нежданно и не исчезал, когда другой бы ни за что не смог бы уйти. Если бы не эта странная любовь к разнообразным розам, которые не вянут, сколько недель ни прошло. Если бы не вечная твоя отутюженность и отглаженность – до тошноты. Если бы ты не…. Да я сразу почувствовала, что ты не мужик!

Азаил вздрогнул всем телом. Эсмеральда усмехнулась.

– Вот именно. Другой бы на твоем месте полез доказывать,… хотя уже поздно. Ты ведь всего лишь бывший ангел, нынче, стыдно сказать, демон, работающий по контракту.

– Я исполнял и исполняю одну и ту же работу, – сквозь зубы буркнул Азаил. – Благодаря мне в рай идут только достойные, выдержавшие проверку…

– … мной, – Эсмеральда горько рассмеялась. – Забавно, прежде ты пугал адовым пеклом, теперь туда таким калачом заманиваешь.

– Человеку должно бежать соблазнов, – пробормотал Азаил, пунцовея.

– Ой ли? Тогда стоит вспомнить, что без соблазна не было и рода людского. Ты книжку-то такую читал, Бытие называется?

– Там две версии приведены, правильная и неправильная. Вам, конечно, больше нравится так, где Адама и Еву выгоняют за грехи из рая. Это оправдывает в ваших глазах все собственные прегрешения и подвигает на новые.

– Безгрешных людей не бывает, – не отставала в теологическом диспуте Зайчук. – Даже сам Господь был объят грехом отчаяния в Гефсиманском саду.

– Но Он тоже… – и замолчал, не в силах произнести имя бывшего покровителя всуе.

– Язык не поворачивается, – злорадно заметила Эсмеральда. – Ладно, у меня повернется. Тот программист, по моей просьбе докопался до сути. Зашел на сайт Сатаны, сумел сломать коды закрытых страниц, и вытащил оттуда список всех служащих с фото и личным досье. Ты был в числе последних в списке. Оттуда я узнала и твое подлинное имя, и количество сданных в хранилище душ и почетную грамоту, подписанную неким Саббатаем.

– Значит, он все-таки подписал, – пискнул Азаил. И замолчал, уклоняясь от пролетевшей мимо тяжелой хрустальной пепельницы.

– Теперь я поняла, зачем тебе провинциальная дурочка с неизвлеченной душой.

– Тебе эту процедуру я и не предложу, – внезапно Азаила охватило бешенство. – Да, наивная дурочка, не нужна тебе эта процедура. Ты сама попадешь туда, где я сейчас подрабатываю. Это раньше в ад чуть не силком затягивали, любого, кто захотел в собственной крови бумагу испачкать, а теперь понимают – и так придут. И контракт предлагают только идущим вверх.

И он вынул из кармана душемер и приложил к груди Эсмеральды. Подобного странного приборчика девушка прежде не видела, но интуитивно поняла суть показаний его шкалы, проградуированных слева на черном, от минус ста до нуля, и справа, на белом, до плюс ста процентов. Она взяла душемер в руки. На обратной стороне было написано на универсальном языке, который некоторые ученые именуют «вавилонским» в честь знаменитого столпотворения, следующая фраза: «Душемер носимый модель ДН-2У многократного пользования. Внимание! При работе строго следовать прилагаемой инструкции. Во избежание порчи прибора, в лагеря строгого режима и монастыри ни под каким предлогом не вносить!».

Стрелка отлепилась от нуля и поползла влево. Когда она перешагнула отметку в десять процентов, Эсмеральда в ужасе отбросила душемер.

С минуту, а то и больше, в люксе стояла полная тишина. Затем Эсмеральда произнесла глухо: «Я ухожу», голосом, пробравшим демона по контракту с головы до пят. Новая пауза, Азаил медленно спросил:

– Куда? К новому покровителю?

– Да.

– И кто же тот счастливец, могу я поинтересоваться?

Эсмеральда бросила чемодан на постель и спешно стала набрасывать туда платья и туфли. Затем косметику и белье. А вот журналы из кармашков чемодана вылетели.

– Я ухожу в монастырь, – отчеканила она. Стрелка душемера содрогнулась вместе с владельцем прибора. Собрав два чемодана и сумку, девушка бросила ключи от номера раздавленному Азаилу. И с грохотом захлопнула за собой дверь, сотрясши здание постройки середины прошлого века.

Уже через минуту в люкс заглянула администраторша.

– Госпожа Зайчук выехала. Ваша подруга предупредила нас, что оплата счетов будет произведена вами. Распишитесь, пожалуйста. Деньги можете сразу передать мне.

Последняя фраза добила демона по контракту. Азаил рухнул на кровать без сознания. Гоголевская пауза продлилась минут пять, после чего прибыла милиция. И, как нетрудно догадаться, оплату счетов, в итоге, пришлось передоверить мне, все сто сорок две тысячи двадцать рублей – плата за наем и ресторан в течение последних, таких неудачных суток.

– Она действительно ушла в монастырь, – мрачно сообщил демон по контракту при новой встрече со мной. – В Даниловский.

– Как? – воскликнул я. – Ведь он же мужской.

– Это резиденция патриарха, – напомнил Азаил. – Во всех газетах пишут, как она рванула в обитель, и как ее тут же взяли на должность секретаря по связям с общественностью. Можешь себе представить, какое влияние теперь будет у церкви на массы, раз уж такая поп-дива, – он ошибся в слове, но, по сути, не сильно, – теперь работает по связям с общественностью. Общественность ею и так связана. Вон журналы «Виктор», «Хастлер» и «Максим», скооперировавшись, выпустили прощальную фотосессию Эсмеральды. И снимки с нового места…. Да, и душемер она у меня ухватила. Если Эсмеральда всерьез решила взяться за свое будущее и пойти по стезе добродетели, и ее, и моему бывшему начальству работать станет еще труднее.

– Постой, почему бывшему? Как у тебя прошла последняя встреча? – он хмыкнул.

– Как прошла…. Можешь себе представить. Начальник долго орал, стучал копытами, тыкал вилами, порвал грамоту…

– Нельзя ли потише, – шикнула на нас администраторша «Украины», снова сбившись и пересчитывающая мелкие купюры и монеты – последних было куда больше. Маленькая месть банка клиенту, закрывшему у них счет, была немедленно переадресована администрации «Украины».

– В итоге я остался без места.

Я поднял голову.

– Вот те раз. И куда же ты теперь?

– Не знаю, – сокрушенно покачав головой, ответил он, – вот теперь действительно не знаю. Ведь у меня ни работы, ни крыши над головой.

Он уныло оглядел дежурку сорок седьмого отделения милиции, куда был препровожден еще вчера до отдачи долга гостинице. Обшарпанные стены наводили на печальные размышления о бытие человеческом. Да и потустороннем тоже.

– И еще долг на мне висит, – я безнадежно пожал плечами, но он заартачился. – Нет, я обязан. Дело чести. Вот только… не сразу конечно, по частям, да и…. Слушай, а может быть, ты натурой возьмешь? – неожиданно воскликнул Азаил.

В дежурке воцарилась мертвая тишина. Все посмотрели на пришибленного судьбой, потерявшего лоск, пропахшего запахами КПЗ, небритого Азаила.

– Я другое имел в виду. В качестве консультанта – ты же все равно прозябаешь сейчас. Ну, сам посуди, кому нужен невролог из районной клиники, может, специалист и хороший, но мало берущий. А все люди ходят либо к психоаналитику из центра, либо, и гораздо охотнее, к шарлатану, именующему себя магом высшей категории.

– И ты мне предлагаешь стать этим самым шарлатаном?

– Ну а я-то на что? – воскликнул Азаил, довольный пришедшей на ум идеей. – Оба потусторонних мира за плечами – это не шутки. Это надо как-то использовать: мои знания, мои связи, мой опыт, наконец. Будешь единственным, кто действительно способен распознать действия любых потусторонних сил – и, возможно, что-то противопоставить им. Того же меня, например.

– Мне кажется, ты приносишь несчастья. Уж извини, но…

Он усмехнулся озорно.

– Знаешь, если меня в третий раз уволят, я вспомню вашу пословицу. Ведь Бог троицу любит, так, а?

Я махнул рукой, случайно задев администраторшу. Деньги выпали из пригоршни и раскатились по всей дежурке.

– Да что же мне, до вечера здесь ваши копейки считать? – не выдержала она. – Пятый раз сбиваете, сколько ж можно, наконец! Товарищ милиционер, разберитесь с ними.

Нас вывели в коридор под присмотр дежурного, нудно бурчавшего над моим ухом о штрафе за простой на работе. Я вздохнул, порывшись в кармане, нашел этот штраф из последних свободных денег. А затем, помедлив еще немного, протянул Азаилу руку.

– Уговорил. Согласен. До следующего привода в милицию.

– Не беспокойся, следующего не будет.

Я снова махнул рукой – на этот раз дежурный, пересчитывающий штраф, успел увернуться.

Азаил и неслучившаяся история

Вполне вероятно, так оно и было. В нашем мире все возможно. Даже самое, на первый взгляд, невероятное.

Жаль, но вот только проверить подлинность этой истории у меня нет никакой возможности, равно как и у любого из живущих на земле. Остается лишь уверовать в истинность повествования моего приятеля, бывшего демона по контракту, бывшего ангела на побегушках, Азаила и, положившись на его честность, выслушать удивительный рассказ.

Все началось… вернее, не началось…, но в тоже время происходило, точнее, не произошло, поскольку…. Вот странное дело, не представляю с какого бока подойти к этой запутанной истории. Расскажу лучше сперва о том, как я узнал об этой истории, а затем перейду к изложению сути не то случившегося, не то не случившегося, но все же имевшего место в анналах, хотя и оттуда вычеркнутого, происшествия.

Во время оно я только приступал к созданию собственного: магического салона и имел о его будущей деятельности весьма отдаленное представление – все больше из телевизионных передач, посвященных разным ведунам да целителям, да со слов самого Азаила. Однако, прельстившись обещаниями бывшего демона по контракту, уволился из районной поликлиники, где работал психологом, и пошел по накатанной дорожке собирать справки и подписи. Потратил кучу денег, но особо далеко не продвинулся, более того, обнаружил внезапно, что в третий раз подаю деньги в конвертике одному и тому же чиновнику, поставившему еще один свой автограф – под двумя точно такими же – на многострадальной истрепавшейся бумажке.

Когда я вернулся, Азаил находился у меня дома. Потягивал пиво, и смотрел телевизор, причем не просто так, а с пользой для кошелька – играя в интерактивный лохотрон, идущий по всем каналам с утра до ночи, он умудрялся неведомыми силами пробиваться в эфир и неизменно получать главный приз, доходивший порой до нескольких сотен тысяч рублей. Правда, все выигранные деньги уходили на взятки. Но Азаила это нимало не смущало. Как раз, когда я вошел, он, представившись ведущей Эмпедоклом, отгадывал, в каких трех воздушных шариках из двенадцати, выставленных на щите, находятся блестки. Разумеется, ни разу не промахнулся. Я плюхнулся рядом, переключил «ящик» на сериал, и показал Азаилу свое новое бессмысленное приобретение: бумажку с тремя одинаковыми автографами.

Он от души посмеялся, потом, спохватившись, тут же предложил мне кончать эту волокиту и предоставить все ему, как он и просил.

– Представляю, какой будет результат, – уныло ответил я. – Тебя выперли из двух инстанций, неужели ты надеешься справиться с третьей?

– Ты даже не даешь мне этой возможности, – энергично возразил он.

– Твои возможности я берегу на потом.

– А зря. Давай лучше сделаем так: после обеденного перерыва я пойду вместо тебя к Николаю Семеновичу, Алевтине Захаровне, ну и далее по списку. И если не уложусь до пяти вечера, можешь дать мне щелбан и считать по гроб жизни обязанным.

– Чьей жизни? – поинтересовался я. Он проигнорировал вопрос.

– А если мне удастся уложиться, возьмешь меня в компаньоны на равных. И сходишь за ста восьмьюдесятью тысячами, которые я только что выиграл. Вот паспорт.

Из ниоткуда он извлек очередной паспорт, по которым получал с телестудий деньги. На журнальном столике их накопилось уже лет на десять строгого режима.

С неохотой я ударил по рукам. Азаил просиял и немедленно помчался переодеваться. Из ванной я услышал его голос:

– Да, кстати. Чтобы ты не простаивал, предлагаю сходить за одной полезной вещью. Один человек приехал в Москву и продает любопытную книгу. Тебе будет небезынтересно ее почитать. Если подъедешь до Лубянки до трех, как раз успеешь приобрести.

– Почему до трех?

– Я упросил подождать. На такую книгу покупатели всегда найдутся. Только, когда купишь, не открывай по дороге, и не выпускай из рук. И, самое главное, не обращай внимания на ее причуды. Она должна привыкнуть к новому хозяину.

– Интересная, верно, беллетристика, – пробормотал я, почесав затылок.

– Владелец будет ждать на развале, у книжного магазина, рядом с выходом. Между продающими газеты монархистом в форме подпоручика и троцкистом в штатском. Словом, не промахнешься.

Я прибыл на Лубянку ровно в три. Троцкист и монархист сыскались быстро, левый продавал газету, правый раздавал листовки. Пожилой мужчина с букинистикой сидел на складном стуле прямо между ними. Вид у него был затрапезный, точно все свои фолианты он нашел на помойке, и сейчас ждет первого попавшегося покупателя, чтобы, отдав все за бесценок, бежать за пузырем. Но к нему никто не подходил, разве что за мной следом из метро вышел молодой человек, так же ткнувшийся в старинные книги.

Тот манускрипт, что требовался Азаилу, лежал с самого края. Отстранив любопытного молодого человека, я протянулся за ним, коснулся рукой кожаного переплета – мне показалось, что тот от прикосновения вздрогнул – и спросил о цене. Не торгуясь, выложил смехотворные три тысячи и спустился в метро.

В этот момент книга явственно дернулась и попыталась вывалиться на пол. Я вздрогнул, но не растерялся, ухватил покрепче – она затряслась в негодовании, и зловеще зашуршала страницами. Памятуя слова Азаила, я не обращал на ее поведение особого внимания. Правда, остальные пассажиры, ехавшие со мной в одном вагоне, обращали, отодвигаясь от меня как можно дальше. Увидев это, книга распоясалась вконец: плевалась жеваной бумагой, все время норовила укусить меня замком переплета, гадила непечатными буквами на брюки, тряслась и временами истошно гудела.

Но народ у нас в метро ездит терпеливый, вынесет и не такое. Посему помочь книге никто не спешил, с течением времени она затихла и лишь изредка тряслась, примирившись с судьбой.

До появления Азаила я так и просидел, не раздеваясь, с книгой под мышкой. Он пришел часов в семь, мрачный, с туго набитым полиэтиленовым пакетом.

– Все готово, – произнес Азаил. – Завтра зайдешь к начальнику, получишь разрешение. Кстати, я приобрел два диплома: профессора белой магии и черной. Какой больше понравится, такой на стенку и повесишь.

Тут он увидел книгу, обрадовался как ребенок, схватил в охапку, начал гладить, и что-то бормотать ей в переплет. Та молчала. Потом, после долгих уговоров, соизволила раскрыться, и что-то показать Азаилу, очевидно, довольно откровенное, раз он вздрогнул, не стал больше смотреть ей меж страниц, тут же захлопнул манускрипт и убрал в ящик стола.

– Все, – объявил он. – Завтра погладишь ее, извинишься, что купил, попросишь рассказать о себе – и она твоя.

– Не понял. Что значит, извинишься? Она что… да что она себе позволяет. Я не знаю, как доехал с ней…

– Просто она предназначалась не тебе, – тихо ответил Азаил. – Другому человеку.

– Секундочку, а продавец. Он-то ее продал именно мне.

– Он вообще не в курсе дела.

– А кто ж тогда в курсе?

– Я, – он снова вздохнул, – и она.

И принялся рассказывать.

Так получалось, что купить эту книгу должен был один молодой человек, видимо, тот самый, которого я отпихнул, поднимая фолиант. И вот с этого момента и начинается совсем другая история, о которой я пытался высказаться прежде.

В ней тот молодой человек купил фолиант, за те же смехотворные деньги. Отдав почти все свои сбережения, он приехал домой, склонился над книгой, изучая рукописные страницы, а та с охотой раскрывала перед ним свои многовековые познания.

Надо сказать, что этот юноша, человеком был порядочным и честным, а значит, очень бедным, но все равно с душой нараспашку и сердцем, которому своей боли всегда мало. Родители у него давно умерли, жил он одиноко, в тесной квартирке за окраиной города, в такой глуши, куда обычное метро даже и проводить не решались. Работал на одном крупном предприятии, неплохо на своих сотрудниках зарабатывающем, на должности самой малозначительной, а в связи с перечисленными его нравственными качествами – и вовсе без карьерных перспектив. Но работал, не жалуясь, иной раз, получая порцию похвалы от непосредственного начальника и, гораздо реже, материальное ей подкрепление.

Очень странно, что молодой человек купил такую книгу, тем более, на развале, сказать по правде, книг он почти не покупал, обходясь обширной библиотекой, доставшейся по наследству. А в тот раз будто что-то торкнуло, когда он, подошел к продавцу, долго вглядывался в старинный фолиант, взял в руки, изучая покрытые латинской вязью письмен страницы, и не пожалев последних денег, выложил столько, сколько просил торговец – всю оставшуюся зарплату. И бережно, будто малое дитя, понес книгу домой.

Не один день просидел над ней молодой человек, и не одну ночь. Латынь он знал неплохо, но, листая книгу, словно бы не читал ее, а постигал каким-то иным способом, ибо всякая прочтенная страница немедленно отпечатывалась в его разуме навеки.

Сидел над ней долго, не думая, ни о еде, ни об отдыхе. Покамест не закончил чтение, и не постиг множество тайн и загадок, что наполняли древний манускрипт. Тьма скрытых истин открылась ему, и он решил воспользоваться этой тьмой.

Я переспросил насчет тьмы, в каком именно значении употребляет его велеречивый мой приятель. Оказалось в обоих. Манускрипт принадлежал перу одного чернокнижника, чье имя, прежде известное, ныне оказалось канутым в Лету, даже Азаил не решился раскрывать его, ссылаясь на некий уговор. И снова стал рассказывать о молодом человеке.

Несколько месяцев просидел он над книгой, и многое понял и многое открыл. Не только в книге – в душе своей, и прежде неспокойной. А потому, дабы утишить мятущуюся душу, после долгих сомнений и мучительных раздумий, решил воспользоваться книгой, прибегнув к заключенным в ней могущественным заклинаниям. Нет, сперва конечно, для пробы и разминки, к заклинанием полегче и послабее, с которыми мог справиться без особого напряжения. Так он превратил ненавистный ему англо-русский словарь в двух томах в совершенное знание этого языка. И это имело далеко идущие последствия незамедлительно – его пригласили на высокооплачиваемую работу – теперь он переводил зарубежные платежки, сперва с английского на русский, а затем из одного банка в другой.

Не удовлетворившись одним уроком, он взялся за следующий и превратил только что выданную ему в конверте зарплату в сторублевых купюрах в стоевровые по магическому курсу – один к одному. А после на одну новенькую банкноту купил подержанный ноутбук и волшебным образом модернизировал его, увеличив и мощность системного блока и качество монитора. Затем, мановением руки обрел высшее юридическое образование – диплом выпускника Йельского университета, прямо в рамочке, шлепнулся к его ногам. А чтоб мало не казалось, следом упали дипломы Оксфорда и Сорбонны.

Теперь он был и морально и духовно готов к исполнению самого сложного заклинания в книге – о вызове того, чье имя не говорится вслух. То есть последнего, передо мной, шефа Азаила.

– В разных глупых книжках, – заметил в обширных скобках Азаил, – часто пишется всякая чепуха, примерно такая: какие-нибудь недоросли, нашли некий магический артефакт и с его помощью вызвали моего бывшего Шефа. На самом деле в таких случаях, если поступает соответствующий вызов от дилетантов, у распоследнего помощника Шефа загорается кнопка и он отсылает сигнал на появление первому попавшемуся демону низшей категории. Один раз таковым оказался я. Но первым делом, прежде, чем материализоваться перед вызываемым, всякий демон, пусть даже и по контракту, непременно изучит портативным душемером баланс добра и зла в душе вызывающего. Обычно он отрицателен, то есть, человек и так наш клиент, так зачем себя изводить выполнениями его желаний. У нас без контрактов мест нет, и это несмотря на то, что строительство новых многоуровневых жаровен идет с опережением графика. Уж больно много народу прибывает к нам ежедневно, – пожаловался Азаил и тут же поправился: – я хотел сказать, прибывает к моему бывшему Шефу. Да, быстро я у него в отставку вышел…

Но в данном случае, ни о каких проверках речи и быть не могло. Молодой человек настойчиво побеспокоил именно Шефа, и с этим уже ничего нельзя оказалось сделать. Шеф, конечно, взъярился, его не беспокоили больше двухсот лет, последним стал Фауст. Конечно, это не значит, что Шеф не любил путешествовать по земле и устраивать представления, но большею частью инкогнито, но и последнее его появление относится аж к началу прошлого века, к прогулке по Патриаршим прудам. Так что мало сказать, что он был вне себя – надо это «вне себя» было видеть. И лучше с безопасного расстояния.

Однако, ничего не поделаешь, Шефу пришлось откликнуться на зов молодого человека и предстать, хмурым, в помятом костюме, с незачесанной лысиной, перед звателем. Говорят, они долго смотрели друг на друга, прежде чем недовольный Шеф наконец-то вспомнил полагающийся этикет и потребовал задания – при этом у него свело скулы от произнесения подобной фразы. Молодой человек выступил вперед и четко произнес свое желание. Сразу два, чтобы потом Неименуемому не надо было бегать взад-вперед как второразрядному демону, исполняя то одну, то другую прихоть звателя. Во-первых, он пожелал известности и неиссякаемого богатства, на что Шеф только усмехнулся, но черкнул ручкой по пергаменту. А во-вторых, вернее, уже, в-третьих, – и тут вышел спор – молодой человек потребовал безукоризненного здоровья. Шеф немедля возразил, что подобное пахнет бессмертием, а на последнее он уж никак не может пойти, не та инстанция, да и потом, сами посудите («неслыханное дело, – пробормотал Азаил, – Шеф называл его на „вы“ и пытался отстаивать свою правоту») когда ж, в этом случае, я могу получить вашу душу?

Но нет, речь шла не об этом. Молодой человек решил застраховать себя от всевозможных неприятностей, от болезней до несчастных случаев, на сто пятьдесят лет вперед, то есть на срок человеческой жизни, не сокращенной бесчисленными немочами, преследующими человека от рождения и доводящими до могилы значительно раньше резервов организма. Шеф согласился на это, в самом деле, что для него лишние полтора века – и, подписав изящным вензелем контракт, протянул булавку и перьевую ручку молодому человеку.

Тот внимательно изучил контракт, с точки зрения обретенных знаний в римском праве, на основе которого и заключаются они две тысячи лет. Придрался к форс-мажорным обстоятельствам, и Шеф, к удивлению всего подведомственного коллектива, согласится на полное свое невмешательство в дела молодого человека.

Только теперь Шеф позволил выдавить на лице улыбку, с грехом пополам попрощаться и скрылся, позабыв про полагающиеся дым и серу.

В последующие две недели Шефа не видели на рабочем престоле, но никто из подчиненных, даже самых близких, не решался побеспокоить начальника. И только, когда он, наконец, появился на работе, и объявил сурово, что светлейшая душа земного мира принадлежит ему, все вздохнули с облегчением.

– Он не ошибался насчет светлейшей души, – заметил вскользь Азаил, – будучи лицом уже независимым, я в те недели как раз проверял молодого человека на предмет душевных качеств.

– Но тогда почему же этот практически праведник… – Азаил не дал мне договорить, щелкнув пальцами.

– Неплохое определение. Не перебивай, слушай дальше.

В день, следующий после подписания пергамента, молодой человек вместо работы отправился в город Александров, где нанял бригаду рабочих из туманной Белоруссии, жарящихся в непривычном для них зное Подмосковья, и скоренько выкопал, к дикому изумлению собравшегося вокруг раскопок города и мира, библиотеку Ивана Грозного. Шестьсот томов, где было полное собрание сочинений Гая Светония, включавшее знаменитый труд «О брани и ругательствах», казалось бы, навеки утерянный, драмы Пакувия, «Логику» Аристотеля и прочие потерянные книги. И это не считая множества сокровищ из золота, серебра и драгоценных камней.

От своих положенных двадцати пяти процентов за сокровища молодой человек не отказался, но библиотеку передал безвозмездно. А через день объявил – благо его имя уже не сходило с газетных полос и из новостных выпусков – об учреждении благотворительного фонда вспомоществования всем нуждающимся, и обратился с призывом принять в нем участия всех, имеющих средства и совесть.

На запрос откликнулись немедленно. Правда, западные инвесторы, привычно и с охотой понесшие деньги на благое дело. Минфин, генпрокуратура и налоговая, видя такой поворот, потирали руки, ожидая времени, когда будет можно поймать молодца за руку и предъявить уже сейчас выявленные нарушения в его фонде, чей капитал стал опережать ВВП страны. Первым нарушением, понятное дело, было сотрудничество с зарубежными компаниями и частными лицами в деле вспомоществования – как известно, это одно из необъявленных вслух, но караемых повсеместно тягчайших промашек всякого благодетельствующего. Молодого человека не обвинили лишь благодаря Шефу – он уговорил все вышеперечисленные органы потерпеть несколько лет, а уж потом, когда проклюнутся и другие роковые ошибки благодетеля земли русской, упрятывать оного, куда следует. Авторитет Шефа был настолько велик, что его с охотою послушали. И стали выжидать новых промашек. Благо, они не замедлили с появлением.

Ведь молодой человек разошелся не на шутку. На полученные деньги он создал мощный холдинговый центр, стал скупать обанкроченные или близкие к тому предприятия, вкладывать в них деньги, развивая передовые технологии, которые тоже скупал по всей Руси-матушке и окрестностям, привлекая самые передовые и свободно мыслящие умы страны и зарубежья, трудившиеся в поте лица своего и создававшие продукт, опережающий время. Отхватив по дешевке подряды на строительство муниципального жилья и инфраструктуры, он, к ужасу властей, не воруя ни копейки, возводил жилые массивы, больницы, детские сады и школы, прокладывал дороги, линии электропередач. И приглашал все новых специалистов по все новым, не известным в России доселе, отраслям. Его империя росла как на дрожжах: прошло всего два года, как безработица, охватывающая прежде до четверти работоспособного населения страны, куда-то исчезла. Молодому человеку пришлось перевести часть предприятий за рубеж, и начать обустраивать жизнь и там, поскольку в своей стране жизненный уровень он повысил столь несоразмерно сильно, что количество ввезенного французского коньяка класса «Икс-О» сравнялось с количеством выпитого отечественного портвейна.

И власти, видя, как куражится нувориш, и уже не дожидаясь отмашки от Шефа, перешли в наступление. По единовременному сигналу следователи генпрокуратуры завели дела по множеству статей, специально написанных для такого случая за последние два года, затем, в СМИ потоком пошли публикации о злоупотреблениях. Одновременно свой удар нанесла федеральная антимонопольная служба, начав проверку деятельности холдинга, после этого крупной дробью ударила налоговая, изыскивая незадекларированные средства, а под конец мощно вступили Счетная палата и Центробанк, заморозившие счета и заблокировавшие банки империи молодого человека.

Однако, затем случилось странное: вызываемые свидетели на допросах путались в специально подготовленных показаниях, или вообще говорили за других, вроде бы найденные улики исчезали, перекочевывая из одного дела в другое. Дела рассыпа́лись одно за другим. Налоговая и ФАС сумели парализовать работу холдинга на целую неделю, изыскивая необходимый компромат, но – к вящему изумлению начальства – инспекторы ничего не нашли. А после и вовсе дезертировали с поля боя, под дружное улюлюканье распоясавшейся прессы, разом переметнувшейся на сторону противника.

И тогда в ход был двинут самый последний и самый убедительный аргумент, который еще оставался у власти: ее армия. Вернее, так, двинуты были генералы от четырех звезд и ниже, исполнять приказ о захвате и национализации собственности молодого человека, превышавшей все разумные пределы и не поддающейся даже самому приблизительному подсчету. Генералы двинулись, но, кроме них, никто приказа перейти в атаку не исполнил – симпатии общества, да и не только российского, давно стали на стороне молодого человека, столь убедительно доказавшего, что даже невозможное возможно, и Россию оказалось мыслимым обустроить в пределах человеческой жизни, и одним только старанием безо всяких чудес. И в самом деле, для этой благой цели магии молодой человек не использовал. Да и к чему она нужна была, эта магия, когда объединившееся общество отправив взбунтовавшуюся против него власть в места не столь отдаленные, но надежно охраняемые, порешило привести самого молодого человека в управители.

Который, хоть и отказался от занятия высшего государственного поста, но вплотную занимался обустройством жизни человеческой уже в седьмой подряд стране, волею случая или по ниспровержению тамошних властей попавших в сферу его притяжения. Понятное дело, власти соседних стран, еще не свергнутые, понимали, что счетчик обратного хода для них включен, и флажок может упасть в любую минуту. А потому предприняли меры по недопущению подобного. Некоторые, как и в случае с бывшими властителями дум России, тоже пытались вводить санкции или национализировать предприятия империи, с тем же, впрочем, эффектом. Другие же пошли кратчайшим путем. И попытались убрать уже саму опасность – непосредственно главу холдинга.

Множество наемных убийц разной степени опытности, наглости и стоимости подослали к нему. Много покушений случилось. Однако, ни одно не достигло цели – молодой человек не только без единой царапины выбирался из раскуроченной взрывом машины, вертолета, самолета, из-под руин рухнувшей гостиницы, – всякий раз после проведенного неудачного покушения сила и влияние его возрастали непропорционально.

А ведь не прошло и десятка лет с начала его восхождения, как множество стран третьего мира – именно на их жителей обратил внимание в первую очередь молодой человек – стали полноправными членами империи, простершийся от океана до океана. Практически от любого до любого, ибо на каждом материке находилось немало стран, чьи жители, узнавая о деятельности холдинга и о тех благах, что он приносит на самые пустынные и иссушенные жадностью и непомерными амбициями властей земли, желали соединиться с его империей немедля.

В оппозиции остались только страны «золотого миллиарда» чьи доходы как раз и базировались на бесплатной рабочей силе и богатейших природных ресурсах стран третьего мира – с приходом в те края холдинга молодого человека, ситуация резко изменилась. Европу и Северную Америку, вынужденную заново учиться работать своим горбом, охватил системный кризис. Впрочем, поделать что-то оказалось поздно: видя бессмысленность всех попыток подавить не в меру кипучую деятельность молодого человека, оставалось лишь приспосабливаться к ней. И молить Шефа, чтобы он уже очнулся от своего десятилетнего транса и разобрался с практически неразрешимой проблемой.

И только по прошествии указанного числа лет, ожил и воспротивился столь вопиющему человеколюбию и добросердечию сам Азаилов Шеф. Причины такого его поведения самые прозаические и вытекающие из самой сути проводимой Шефом в своей сфере политики. Выбрав молодого человека как человека праведного, он не без оснований предполагал, что груз власти и денег непосильной ношей ляжет на плечи молодца, притянет к земле и сведет-таки с пути истинного на торную дорогу алчности и корыстолюбия, где всякое доброе намерение непременно приводит к посмертной встрече с Шефом, радостному потряхиванию рук и предоставлению индивидуальной антипригарной сковороды для жарки.

К несчастью Шефа, ничего подобного не случилось. Молодой человек как был, так и остался совершенно не от мира сего, хотя этот мир перестраивал с энергией просто фантастической. Вот тут он, чего греха таить, прибегал к магии, впрочем, отнюдь не запрещенной, ибо касалась она лишь его душевных и физических свойств – ну а куда те были направлены изначально, второй раз говорить не приходится.

– Праведник, он праведник и есть, – заметил Азаил, вздохнул тяжело. – И ничего с ним не поделаешь. И вот с этой праведностью, не покачнувшейся ни на малый градус за все десять лет трудов, и решил побороться мой бывший шеф.

– Я не совсем понял, – заметил я, – отчего ж с праведностью надо было бороться?

– А ты можешь представить праведника, продавшего душу в обмен на возможность начать всемирную праведную кампанию, – в аду, на соседней сковородке с теми, кто его пытался отправить в мир иной? Я нет, равно как и мой Шеф. Да само появление в царстве тьмы человека, чистого душой, несмотря даже на заклад оной по контракту, приведет к непредсказуемым последствиям. А не начнет ли он праведничать в чужой епархии? А если начнет, да с успехом, что тогда. Выгнать? – и куда выгнать?

– Подожди, но если душа чиста, то она должна вознестись…

– Контракт, – напомнил мне мой друг. – Согласно ему душа должна попасть в место вечной скорби. Но чистая душа туда попасть не может априори. Таков порядок, – Азаил разгорячился. – Такова изначальная договоренность. Праведники на небо, грешники в ад.

– Прямо как рекламный слоган.

– Считай, так и есть, – скривился Азаил. – После изгнания Адама из райских кущ была подписана договоренность и разделены сферы влияния. С тех пор не было случая, чтобы правило нарушалось.

– И, тем не менее, оно нарушилось.

– Да, подобные случаи не прописаны, ведь в те времена еще не составлялись контракты. А когда стали составляться, сверху махнули рукой на рассмотрение всех вероятностей, ибо, как считалось, человек изначально нечист, раз прибегает к такому приему и небесам не о чем беспокоиться. Короче, пустили на самотек. Посему Шеф и поспешил, не дожидаясь возможных неприятностей, ликвидировать праведность молодого человека раз и навсегда, чтобы заручиться контрактной душой стопроцентно.

Начал он с простого. Поскольку на удовольствия и прелестниц у молодого человека не было отведено времени, Шеф не стал загружать себя явно бесплодными попытками искушения, а вбросил в подконтрольные ему СМИ сам факт контракта. Видя, что правдивая информация из его уст действует неважно, собрал пресс-конференцию, на которой и обнародовал текст.

Правда, сперва ему пришлось долго убеждать собравшихся в своей реальности. Но затем, на следующий день, когда после долгих часов демонстраций разного рода доказательств, ему поверили, Шеф предъявил широкой публике контракт и подпись. И попросил прокомментировать сей факт владельца холдинга, который, будучи чрезвычайно занят, пропустил важнейший момент.

Молодому человеку ничего не оставалось делать, как отвлечься от дел праведных и опозданием собрать свою пресс-конференцию. К тому времени народы уже немного попривыкли к факту существования потустороннего мира и непосредственно посланца тьмы, как в былые годы на Патриарших, без видимого дела болтающегося на земных просторах и с нетерпением дожидающегося пресс-конференции. Так что появление в зале Шефа было воспринято как нечто само собой разумеющееся, тем более, вопросы все равно касались и его тоже. И они прозвучали практически сразу после краткого вступительного слова молодого человека, в двух словах рассказавшего об истории сделки.

«Но вы не станете отрицать, что таким образом приговорили себя к проклятию? – тотчас спросили его. – И, кстати, каковы истинные причины, по которым вы это сделали?».

«Разумеется, не стану, – отвечал он. – Я пошел на подписание контракта вполне сознательно. Для меня это был единственный способ…».

«Чего именно?» – поторопили замявшегося молодого человека.

«Исполнить свое желание, – в зале наступила тишина. – Собственно, я долго к этому шел, прежде не очень удачно… Вам, наверное, покажется странным то, о чем я говорю, – последовавшее молчание было красноречивее слов, – но я давно уже пытался сделать хоть малую толику ныне делаемого. Я не мог пройти мимо, старался помочь, знакомому, незнакомому, неважно. Меня так воспитали, – словно извиняясь, произнес он. – Это вошло мне в кровь и осталось со мной благодаря родителям, мир их праху. Но, будучи человеком бедным, я не мог помочь таким же, как я, а помогая, сам испытывал унижения, потому как снимал последнюю рубаху, а, значит, человек, получивший ее, ощущал себя должником. А быть обязанным в безнадежной ситуации – очень тяжелое ощущение, а потому я давно мечтал, чтобы никто и никогда не мог более испытывать сходного чувства. Мой контракт, я надеюсь, малая цена за отсутствие такого ощущения. Ведь он касается лишь меня и его, – он кивнул в сторону Шефа. Тот мрачно хмыкнул, подтверждая слова сидевшего за столом. – И никого более из всех. Никого, – горячо добавил молодой человек.

Аудитория оцепенела. А затем на интервьюируемого со всех сторон градом посыпались вопросы.

Да, отвечал молодой человек, отдав последние деньги, я приобрел магическую книгу у случайного торговца, вероятно, не знавшего ее подлинной стоимости, как не знал, но предполагал ее подлинную цену я. По ней выучился магии, обрел некоторые способности. И наконец, вызвал того, с кем заключил эту сделку. Что она дала лично мне? – самое главное: удивительное ощущение покоя и в тоже время сопричастности всему происходящему на земле. Ранее я не мог без оцепенения и комка в горле смотреть на страдания, щедро демонстрируемые новостными каналами, ныне я уверен: выход всегда есть. Это очень приятное чувство – дарить добро, его ни с чем нельзя сравнить. Тем более, когда даришь с лихвой, зная, что всегда останется, чтобы помочь другому.

И при этих словах молодой человек обернулся на Шефа, и тот впервые в истории залился краской смущения и поспешил выйти из зала. Речь его очень тронула, особенно последние слова, обращенные лично к нему. Трудно сказать, что он чувствовал в этот момент, но предпочел, чтобы об этом не узнали остальные.

Как известно, молодой человек обладал даром оратора, равного по силе воздействия (благодаря книге, понятно) Цицерону, Савонароле и Троцкому вместе взятым. Но не ораторское искусство возымело над аудиторией такое влияние. А бесхитростные признания самого молодого человека.

Оказалось, при нынешней загруженности, времени на еду, сон и прочие удовольствия все эти десять лет у молодого человека просто не было. Он держался исключительно на магии, и на ней собирался продержаться оставшиеся сто сорок лет – скрывать сроки контракта ни он, ни Шеф не посчитали нужным, – ею поддерживал в себе силы, а питался разве что духом святым, и, кажется, на небесах о значительной недостаче последнего начинали уже прознавать. Для создания царствия небесного на земле – а именно к этому стремился молодой человек, подписывая контракт и оговаривая условия, – волхвование ни к чему совершенно. Все в человеческих руках, – и на этих словах молодой человек обеими руками указал на собравшихся. Аудитория, расчувствовавшаяся предыдущими откровениями, была окончательно сломлена, многие, не выдержав, выходили в коридор, не скрываясь, плакали.

Результат превзошел все ожидания. Общемировые статистические выкладки говорили: число безоговорочно поддерживающих действия молодого человека по окончании конференции превысило девяносто процентов, и лишь три процента населения земли столь же упрямо отрицали полезность его действий – подавляющее большинство их жило в стремительно бедневшем североатлантическом альянсе. Молодой человек честно признался, что населением стран «золотого миллиарда» он планирует заняться в самую последнюю очередь, и это особенно обижало прежних властителей умов стран третьего мира. Остальные же его боготворили. А поскольку молодой человек строго-настрого запретил сотворять из себя кумира, молились про себя, перед сном и по пробуждении, и, собираясь тайно на квартирах или в закрытых на ночь конторах и лавках – все больше о его душе, вынужденной ради них всех отправиться в царство вечной ночи – в то время как сами они будут жить в княжестве вечного полудня, до смерти, и может, даже после нее. При этом храмы стремительно пустели и один за другим закрывались. Или использовались явно не по назначению верующими, тайком ставящими свечки и возжигавшими фимиам и курительные палочки за погубившего себя ради них; умолявшими непреклонного простить и успокоить молодого человека так же, как молодой человек успокоил их, принеся неслыханную доселе жертву.

И потому люди еще быстрее и охотнее потянулись за жертвенным агнцем, как отныне называли молодого человека. И такая позиция землян никак не могла утешить Шефа, уединившегося в своей резиденции и лишь изредка появлявшегося за новой мебелью и посудой, взамен изуродованной старой. Устав выслушивать неутешительные сводки, он попытался разрушить сложившийся жертвенный образ при помощи магии, и хоть так сломить своего клиента.

Шеф начал с пандемии гриппа, обрушив ее на восточную Азию. Волей-неволей молодой человек оказался вынужден вступить в единоборство с гриппом и раз и навсегда победить его, а заодно такие прежде неизлечимые болезни, как СПИД, рак, вирус Зика, малярию, чахотку и другие, попавшие ему под горячую руку. А затем, чувствуя в том насущную необходимость, один на один сразился с подпитываемой Шефом наркомафией и снова оказался на высоте, причем незаметно для последней. Просто в один не очень прекрасный момент выяснилось, что опийный мак, кока, конопля и даже табак перестали давать требуемое от них зелье раз и навсегда, что привело к чудовищному коллапсу всей налаженной структуры уборки, приготовления и транспортировки наркотического сырья. Крестьянами, из века в век сажавшими оные культуры и подсаживающимися на них, молодой человек так же поспешил заняться вплотную. Теперь его специалисты без зазрения совести влезали в дела других стран, если их еще можно было назвать таковыми, и переводили агрокомплексы последних на менее прибыльную для власть предержащих продукцию, но дающую надежный доход всякому работающему на земле, какого бы цвета она ни была.

У Шефа выбили последние козыри из рук, и он пошел с оставшихся шестерок. Выйдя к поясу астероидов, он начал швырять миллионотонные каменюки в сторону голубой планеты, а молодой человек не без успеха – за прошедшие месяцы его магические способности сильно развились в борьбе – их отводить от орбиты Земли, посылая либо на солнце, либо с глаз долой, в сторону пояса Койпера. Последнюю битву реально никто не увидел, лишь астрономы ошарашено наблюдали за то и дело проносившимися вблизи планеты астероидами, протирали смыкавшиеся от усталости глаза, пили кофе и все просили друг друга по телефонам приехать и ущипнуть себя, не в силах постичь, с чего бы это прежде налаженная система орбит дала такой сбой. К единому выводу они не пришли, и только убедившись, что больше никаких небесных камней в ближайший миллион лет с орбитой Земли не пересечется, вздохнули с облегчением.

И этот обстрел планеты астероидами, немедленно названной прессой «звездными войнами» и достойный ответ измученного молодого человека, после такой битвы – но это уже никому, кроме доверенных лиц, не было известно – проспавшего сто восемьдесят часов без перерыва, – все это привело человечество в самый настоящий восторг.

Впрочем, всего случившегося за истекшие три года и так было предостаточно, чтобы отношение людей к молодому человеку действительно переменилось. Причем кардинальным образом. Если раньше основатель холдинга представал глазам изумленных землян не иначе как жертвенный агнец, то ныне даже самые передовые либерально настроенные североатлантические газеты выходили с заголовками «Супермен вернулся!», толпы народа ломились в книжные магазины к знакомым с детства комиксам, а люди постарше скупали мифы древней Греции, перечитывая подвиги Геракла и Тесея и подспудно сравнивая и замечая: герои-то раньше были куда мельче.

Шефу ничего не оставалось делать, как признать свое полное и безоговорочное поражение. И возопиять, чего он никогда прежде не делал, к престолу, откуда прежде был изгнан, надеясь, что хоть небеса вмешаются и остановят вконец зарвавшегося благодетеля.

И, надобно сказать, это подействовало: небеса действительно отверзлись. Поначалу оттуда хотел снизойти Святой Дух, но, памятуя об оскудении последнего именно в связи с голодным молодым человеком, наверху решили не рисковать, а через посредников договориться о встрече на нейтральной территории. Оказалось, что и Сам владыка престола тоже имеет ряд претензий. Так что с Шефом ему было о чем поговорить наедине.

– На встречу позднее был приглашен и я, – гордо заявил Азаил. – В качестве независимого консультанта, чтобы не вышло как в прошлый раз.

– В прошлый раз, это когда? – поинтересовался я.

– Как с Адамом и его грехопадением, случившимся по наущению Шефа. Последний, как известно у вас по книге, так и не был выслушан Творцом, и в последующих прениях с Самим предпочитал опираться на независимых посредников. Или побывавших и там, и там, – добавил он.

Сам и Шеф сошлись на нейтральной стороне, в неопределенном месте между обоими царствами, вход на платформе станции метро «Кропоткинская», далее пешком. Первое время они беседовали без посторонних, но затем туда был приглашен молодой человек. Почти одновременно позвали и Азаила.

Когда молодой человек прибыл на место, его глазам предстал хорошо знакомый ему Шеф с одной стороны, Сам, прикрывающий Свой лик тьмой серафимов с другой и мужчина средних лет в деловом костюме строго посередине. Последний в двух словах постарался объяснить только что проснувшемуся благодетелю землян, зачем его отвлекли.

Молодой человек сперва просто слушал довольно напыщенную – ну еще бы, в такой обстановке, и по такой роли, – речь Азаила. Крутил головой то в одну, то в другую сторону. А когда речь окончилась, и наступила никем не прерываемая, а оттого особенно неловкая, пауза, неожиданно спросил:

«Прошу прощения, но я так и не понял причин моего прибытия. Может можно объяснить в двух словах, в чем заключаются мои промашки?».

Шеф фыркнул и объяснил, свою точку зрения: чистой душе в его владениях пребывать опасно. И он за последствия не ручается. Сам кивнул головой в ответ, молодой человек изумленно воззрился на него.

«Через нечестивое благое свершаешь, – произнес Сам устами ближайших к его устам серафимов. – В созданном Мной мире не может быть, чтобы раб Мой, добро творил, ко злу обращаясь».

«Да еще в глобальном масштабе», – поддакнул Шеф.

Молодой человек попытался возразить, но разве можно пререкаться с Самим? Вот и у него не вышло.

«Мало того, что пытаешься сотворить царствие небесное на земле, по Моим прикидкам ты его и создашь к концу срока, контрактом отмеченного. Жизнь наладишь такую, что о тебе великая слава пойдет по временам и землям. И о чем будут желать тогда праведники, попадая в Мое царствие? Что нового узрят они? Чем восхитятся и поразятся – ну, не считая Меня на престоле, вкруг которого сядут? Да и с чего пойдут они отныне в Мое царствие, когда храмы пусты, а слуги Мои либо разбежались, либо позорят себя твоим славословием. Некоторые и так уже отказываются входить во Врата. Создают альтернативу, понимаешь! – после паузы резко произнес Сам. Шеф немедля кивнул. – В Моих владениях и так волнения начались, да голоса, тебя защищающие, возвысились. Праведники десятками по дню на твою сторону переходят. Уж и пророки повернули. Намедни Магомет сказал Мне, что готов свой меч обнажить, дабы ты по нему в Мою обитель перебрался – как избранный. А Моисей божится быть проводником – и на этот не плутать, как Сусанин».

«У меня в точности тоже. Грешники возмечтали тебя увидеть. Платон бузит больше всех, прижимая к груди рукопись своего трактата „Государство“ – честное слово, не знаю, как пронес – жаждет услышать о новом царствии благоденствия, которое он сам описать пытался. Язычник, а уже многих недобропорядочных христиан, иудеев да мусульман, не говоря о прочих, подбил на встречу в первом круге – с цветами и пиром. И не только Ницше, его-то понятно, но и Толстого, и Аристотеля. Главное, как будто я там уже не указ!».

«Главное, как будто Я не указ, – рявкнул Сам так, что на некоторое время все оглохли. – Нигде, ни в одном писании, не говорится, чтоб человек способен был создать царствие земное да еще прекрасней небесного. Более того, сказано, блаженны нищие духом, только им, верящим в Меня без разумения, без оглядки, и будет предоставлено место одесную. Левшам – ошуюю. Но ему, видать, священные книги ничто. Все же решился – да еще с твоей помощью», – и зло ткнул перстом в Шефа. Тот едва успел увернуться.

«Если б я постиг, – жалобно ответил он. – Ведь Ты один обладаешь всезнанием».

«И еще вседозволенностью, – смачно добавил молодой человек. – Можно подумать, без меня все заглохнет».

Сам прозрел и это и холодно усмехнулся.

«Насчет вседозволенности ты прав. Но только это мой мир, и я его единственный полновластный хозяин. А тут нашелся кропоткинец, думающий, что он один способен мир, Мной задуманный и Мне подчиняющийся, от Моих ошибок исправить. Уволь, не выйдет. Я не собираюсь ничего менять в его устройстве. И никому не позволю, тем паче зарвавшемуся на добре рабу Моему».

«Я не раб Тебе», – спокойно ответил молодой человек.

«Вот уже как. Хорошо. Тогда Я сделаю так, что вы все разом забудете о деяниях его. Все всё забудут, отныне и навеки вечные».

«Постой, Владыка, а как же Завет», – вострепетав что было силы, пискнул Шеф, чувствуя, что еще чуть больше прогневайся Сам на род людской, и князь тьмы останется без работы.

Сам недовольно посмотрел поверх него. Помолчал, выдержав такую паузу, что Гоголю не по себе стало. Но затем кивнул.

«Да будет так. Не будем ничего решать заново. Все рабы Мои вернутся в храмы. И как прежде, будут усердно молиться, в надежде умилостивить Мой гнев об изначально запятнавшем себя грехопадением человечестве, веруя в Меня добросердечного, но куда больше в Меня ревнителя, хранителя и стража и жаждая получить хоть каплю Моей милости. Но только в Моем царстве! В Моем, а не твоем, раб Мой!».

И не дав ни молодому человеку, ни Шефу слова сказать, щелкнул пальцами. И тотчас все погрузилось во тьму.

А когда Азаил пришел в себя, то обнаружил, что стоит под знакомой дверью и пытается нажать на звонок. Время немного запоздало с началом движения, и потому Азаил несколько раз тщетно пытался тыкнуть застывшим пальцем в кнопку. И лишь после проклюнувшегося в сознании небесного гласа, прочитавшего ему инструкцию о неразглашении случившегося, время соизволило сдвинуться с мертвой точки. А Азаил, позвонив, но не дождавшись ответа, привычным образом, то есть, просочившись через дверь, попал ко мне домой, дабы, как ему и приказали, подначить меня на покупку книги.

– Тоже мне независимый наблюдатель, – хрипло произнес я, после очень долгой паузы. Внутри все кипело, руки сжимались в кулаки, хотелось, и смеяться, и плакать от великой досады. – Что же ты слова не молвил в защиту? Ты представляешь, как бы мы жили через десять лет?

Он только головой покачал.

– Нигде бы и никак бы вы не жили. Скажи спасибо, что Шеф побоялся остаться безработным – иначе история рода человеческого вполне могла начаться с райских кущ. Или ты так ничего и не понял?

– Понял, – снова помолчав, неохотно ответил я. – Что меня наглым образом использовали, отняв надежду у человечества пожить по-божески.

– Вот как раз сейчас вы по-божески и живете. И не дай вам никто свернуть с проторенной дорожки. А то, что было в другой истории, перечеркнутой Самим… – он махнул рукой. – Забудь. Плюнь и разотри. Многие знания, многие скорби.

Он поднялся и пошел к холодильнику за пивом. Я слышал, как Азаил ловко скрутил пробку, и махом употребил содержимое бутылки. И только после последовавшего довольного молчания, осторожно спросил:

– А я? – кем я был в той перечеркнутой истории?

Он помолчал немного.

– Через год нашу магическую контору прикрыли, и ты вернулся к работе психоневролога. Только и всего.

Я глубоко вздохнул и тяжело выдохнул. Настроения говорить на божественные темы больше не было. Да и о чем говорить – предмет наших разговоров все равно находился вне пределов досягаемости разума.

– Значит, действительно не судьба.

– Вот именно, – заверил меня Азаил. – И еще как не судьба. Только лучше об этом не думать. Потому как, если начать разбираться…

– Будь друг, принеси и мне бутылочку. Водки, она у окна стоит. Ну, как мне да не помянуть не светящий нам золотой век. – Азаил вошел с бутылкой, отвинтил крышку, разлил по стаканам. – Только не садясь и не чокаясь.

Он вздохнул.

– Тогда и не один раз помянуть. Ну, за неслучившуюся историю.

Водка обожгла горло. Я закашлялся, вытирая невольные слезы. Азаил допил стакан и молча похлопал меня по спине.

О боге

Случилось это в одной глухой сибирской деревеньке, настолько глухой, что до ближайшего села, коли что, ни докричишься, ни дозовешься, верст полтораста будет, – это ж какое горло иметь надо. Давно случилось, году эдак в двадцать пятом прошлого века, никак не раньше. Только в тот год по весне, в энту глухую деревушку, и добралась Советская власть, саму себя устанавливать. Советской власти прибыло четверо агитаторов, уж давным-давно по округе все села сагитировавшие и только теперь до той деревни добравшиеся – столь глухая была.

Ну, понятно, пришли в село, стрельнули из нагана в воздух пару раз, чтоб мужиков да баб из хат выгнать, а как народ вокруг них собрался, так и начали они народ этот агитировать. Агитировали часа полтора, посменно, сперва за Ленина, потом, спохватившись, за ленинизм, за власть трудящихся, то бишь за их самих, мужицкую власть, а к концу ближе, о вере заговорили. Тут-то шум и поднялся.

И о Ленине, и о Советской власти да об электрификации по невежеству да по темноте своей беспросветной послушали мужики, хотя и понимали через слово, с удовольствием, а вот как до веры дошло – загомонили. «Не может такого быть, говорят, чтобы Бога не было. Был, был, а тут, знать, уж нет. Куда ж вы его дели?» – «Да не было никогда Бога, – отвечают им агитаторы, – все это поповские выдумки, чтоб из вас, дуралеев, последние соки вытянуть на свои нетрудовые нужды. Вон у попа-то вашего изба какая, черепицей крытая, двухэтажная, все венцы кедровые, век простоит, ничего не сделается. У кого еще в селе такая?». Молчат мужики. «И сам он не вышел, забоялся с нами в спор вступить, потому, как знает, что правда на нашей стороне, и сказать ему нечего», – напирают агитаторы. «И церковь ваша на ладан дышит, потому как поп все под себя гребет. Впрочем, добавляют, коли, что ценное в церкви найдем, конфискуем, чтобы то народным достоянием стало».

Долго так спорили, и убедили мужиков. Пошли к церкви, закрывать, значит. Вынесли все ценное, ну, бабы, оно понятно, поплакали вволю, на то их бабская доля, в непонимании жизнь прожить, недаром же говорят – волос длинен, ум короток. Поплакали бабы вволю, перекрестились в последний раз и стали смотреть, как агитаторы церковь заколачивают. Забили агитаторы досками и окна и двери, – пришлось, чтоб доски для забивания добыть, крыльцо у церкви поломать. Ну да это неважно, говорят агитаторы, мы на месте церкви вам клуб организуем, будете там вечера в веселии проводить, нет, не пить, а культурно просвещаться, изба-читальня будет на этом месте. Правда, окромя попа мужики в деревне неграмотные оказались, но это уж дело десятое. Забили, короче, церковь, и только забили, сказал один агитатор: «Вот, мужики, видите, как оказалось, Бога-то и нет».

И только он сказал так, как надвратная икона оторвись да и упади ему на голову. Лег агитатор наземь, да и не встал. Зароптали мужики, да вовремя другой агитатор к павшему подскочил и молвил: «Случай это, а не знамение, мало ли что бывает, вот и за светлое царство и нам платить приходится». И добавил: «А Бог-то ваш и вовсе ни при чем».

И только сказал, как крест с церкви сорвался, здоровый крест, и аккурат ему в голову. И еще один агитатор лег.

Не успели мужики зароптать, как третий агитатор подскакивает: «Вот, мужики, говорит, насколько церковь-то ваша прогнила, что на честных людей от единого слова рушится. Вот так и вера ваша в Бога прогнила вся».

И досказать не успел, ан уж с церкви луковка летит. Обернулся агитатор, да так обернутым и лег.

А последний агитатор умнее был. Не стал выходить, среди народа остался. И говорил оттуда уже, прям в уши мужикам и бабам: «Вот, мужики, видели вы все, как единым словом мои товарищи, с местом принятия опиума для народа расправляются. И погибли они оттого лишь, что вера ваша лживая из сердец не выковырянной до конца осталась. Кабы разом вырвали поповскую веру, живы бы они по сию пору были. Ведь и в вашей книжке говорится, что в начале-то слово было. Так что и книжку вашу это слово завершать будет. Наше коммунистическое слово».

Не успел агитатор то слово произнесть. Нечему было в него сверху валиться, все уж с церкви ссыпалось. Так что покачнулась в нерешительности сама церковь, рухнула, – и агитатора и с полдюжины мужиков смяла.

И осталась деревня без агитаторов. Почесали затылки выжившие мужики, покачали головами, покряхтели, каждый на свой лад. Ан все вместе и порешили. Ведь правы, черти-агитаторы, подумали, не успел последний из них слово заветное произнесть, как и вовсе рухнула церковь. Вона оно какое слово-то у коммунистов имеется. Никто его перешибить не может.

Подумали так, да и пошли собираться, чтоб с заутрени в соседнее село ехать, в партию вступать, да гробы заказывать. И не заприметили они, расходясь, как сверху кто-то покачал головой, вздохнул тяжко, да и махнул на беспросветных мужиков дланью.

Динамическое равновесие

Человек умирал. Он знал это и чувствовал: люди, жизнь которых отсчитывает последние песчинки, пересыпающиеся с неохотой в нижнюю черную часть часов из светлой верхней, ощущают падение каждой. И порою могут сказать, сколько песчинок осталось – там, наверху.

Он знал. Когда утром у него прихватило сердце, сильно прихватило, не как в прошлый раз, и жена вызвала «неотложку», он уже тогда понял, что горсть песка наверху вскоре пересыплется без остатка, и никакая рука не будет способна перевернуть часы, запустив ход времени.

Он лежал и ждал. Слушал, как, неловко запинаясь, говорит с женой врач, только что вышедший из комнаты, бормочет что-то невразумительное о нескольких часах жизни, дарованной инъекциями атропина, объясняет, почему так мало и почему ни за какие деньги не может помочь. Жена слушает и только изредка всхлипывает, в паузах. А затем, из соседней комнаты, звонит и шепотом разговаривает с отцом Михаилом, просит придти. Думает, что он не слышит жениных слов.

Он поднял свинцовые веки и увидел стоявшего у изголовья демона. И не удивился ему, лишь сказал свистящим шепотом:

– Вот и ты явился, – или ему показалось, что сказал. Но демон в ответ охотно кивнул и шмыгнул носом.

Он снова закрыл глаза, а когда вновь поднял свинцовые веки, то увидел ангела, стоящего у изголовья.

– Значит, ты пришел за мной? – спросил он. Ангел кивнул, и зачесал выбившуюся прядь вьющихся волос за ухо.

Знакомое шмыганье отвлекло его. Он повернул голову и снова увидел демона, стоящего на прежнем месте, слева от постели, напротив ангела. Демон опирался локтем о сервант и задумчиво чесал подбородок. В другой руке у него был какой-то простенький приборчик: не то барометр, не то безмен, – бронзовый кругляш со стрелкой. И точно такой же прибор созерцал в эти мгновения ангел.

– Фигня, дружище, – изрек демон, довольно громко, тем самым заставив ангела вздрогнуть и отвлечься от кругляша. – Динамическое равновесие. Что делать будем?

Ангел укоряющее – такой арго и у постели умирающего – посмотрел на своего визави. Но демон никак не отреагировал на взгляд. Тогда ангел перевел его на запястье.

– У нас в запасе полтора часа.

– Без тебя знаю. И полное динамическое равновесие. Так до упора и будем торчать? Или, может, пока вообще разойдемся?

– Но если он успеет что-нибудь сделать до времени своего ухода, – медленно сказал ангел, не очень уверенный в своих словах. – Хоть какое-то действие, которое будет истолковано в чью-либо пользу…

– Не надейся, что именно в твою, приятель. Если он и обретет дар речи, в чем я шибко сомневаюсь, то заставит жену бегать за лекарствами, адвокатами и нотариусом.

– Жена уже вызвала священника, – демона передернуло:

– Еще неизвестно, что он ему наговорит. Тут ведь не на допросе в прокуратуре, тут дела посерьезнее.

– Предусмотрительная женщина. Если исповедь этого человека будет искренна и…

– Одного эта предусмотрительная не могла предусмотреть. Что ее благоверный… не очень благоверный, между нами, мальчиками, на всякое сделанное добро, равнозначно отвечал злом. Всю сознательную, до нынешнего бессознания, жизнь, все – сколько ему? – пятьдесят три года. И доиграется до нынешнего динамического равновесия души. И теперь она ни вверх, ни вниз. Ни вашим, ни нашим.

– Тогда в чистилище ему самое место. Либо на веки вечные, либо до скрупулезного уточнения всех совершенных дел…

– Притормози, друг, – хмыкнул демон и снов шмыгнул носом. На фамильярное обращение ангел только скорчил недовольную гримасу. – Тем парням сейчас ни до чего. У них торжества, на две недели лавочка закрыта. Ты серьезно не в курсе будешь?

– Я… – ошарашено пробормотал ангел, – да я…. А что там у них?

– Гулянка по поводу юбилея выхода первого полноценного путеводителя по загробной жизни. Под девизом: «Земную жизнь пройдя до половины, / Я очутился в сумрачном лесу». С участием всех перечисленных в путеводителе душ, состоящих у нас, у них, не знаю, как насчет вас, на учете.

Ангел пожал крыльями и, сдвинув нимб на лоб, задумчиво почесал затылок.

– Признаться, не припомню, чтобы слышал.

– Ха, да где уж вам. До вас доходит…

– Ну, знаешь!

– Слышь, сколько, по-твоему, грешнику добираться до нас? Разъясняю. Тринадцать секунд – и ты уже в аду. Наш рекламный слоган, кстати. А сколько праведнику ползти до вас?

– Двенадцать… гм… минут, – неохотно ответил ангел.

– Вот. Космонавт до небес быстрее добирается, чем святой угодник. И, между прочим, не на фук, а на целых три минуты. Может, стоит воспользоваться стартовыми площадками Байконура?

– Низвержение в любом случае происходит быстрее, хотя бы из-за гравитации.

– Да брось ты Му-Му пороть, – дружелюбно посоветовал демон. – Я так понимаю, что Ньютона вы в свою обитель по этой причине не пустили.

– Нет, конечно, но у него…

– Ах, простите, позабыл, он же яблоком на голову ударенный. Но ведь не райским же. Или вам поедатели яблок все бубновой масти? И главный среди них, конечно, Мичурин.

– Одного я понять не могу, – ровным голосом, несмотря на явное клокотание внутри, произнес ангел, – с чего вы решили, вы, и вслед за вами люди вообще, что в райском саду растут яблоки. Нигде этого не написано ни в одной книге, даже и в запрещенных. Даже в «Некрономиконе».

– Ух, ты, а мы и его читали. И как нас с небес не погнали.

– Мы обязаны знать все примеры враждебной пропаганды. Так что проходили и «Некрономикон», и «Пнакотикские манускрипты» и опусы маркиза де Сада и Берендеева, – еще на стажировке. Впрочем, я отвлекся. Древо познания добра и зла, на которое ты усиленно напираешь, не есть яблоня. Это просто Древо, у него нет имени, ибо всякое имя для него запретно. И, если на то дело пошло, в Ассирии сроду не росли яблони. А ведь, как известно по «Яхвисту», который позднее был скомпонован, вместе с более поздним «Элохвистом» и «Жреческим кодексом» в Книгу Бытия, – именно там первоначально располагался базовый рай номер один.

– Знаю, – буркнул несколько расстроенный нотацией демон. – Нас водили на экскурсию.

– Что и после этого не погнали из котломешателей?

– Надо же знать противника в лицо, сам сказал. Вот и проходили все ваши райские штучки. Изучали, читали: «Молот ведьм», и работы Блаженного Августина, и Бонавентуры – в обязательном порядке. Но особо, конечно, деятельность нашей прародительницы Тиамат, положившей начало энтропии и разбеганию галактик, по изгнанию людей из базового рая номер раз.

– Как видишь, нам и с этим еще приходится бороться, – примирительно произнес ангел. – Так чего ж удивляться, что до нас добираться дольше, ведь нам противостоит, помимо прочего, еще и первородный хаос.

– А мы на нем работаем. Используем в качестве двигателя для скорейшего прибытия в ад гравитационный коллапс одной черной дыры, не так давно нами со скидкой приобретенной. Очень удобная штука, доложу я тебе, засасывает, что твой пылесос. Правда, по прибытии разваливает на кварки – но кто из нас без недостатков. Кроме вашего начальника, конечно. Тем более, что это время для путешественника в коллапсар длится тринадцать секунд, а для нас, адских работников – вечность. Эйнштейнова разработка, к слову, вы ведь и его нам сбагрили. А за это время мы успеваем помучить каждого от души. От его души, надо понимать, нам-то с вами она не положена.

– Не вечность, – уверенно возразил ангел, не обратив внимания на новую попытку панибратства. – А до Страшного суда, в день которого Господь обратит время вспять Своей волею и восстановит всех грешников в первоначальном облике, дабы мерить их грехи истинною мерою.

– По-моему проще оставить их электромагнитным излучением. И мерить удобнее. Осциллографом.

Ангел посопел в ответ, но сдержал себя снова. И успокоившись, произнес:

– Вернемся к нашим проблемам. Если умирающий, ради которого мы собрались здесь, не придет в себя и не совершит до кончины никаких деяний, мы действительно вынуждены будем находиться при нем вплоть до открытия чистилища, дабы не дать свободным духам забрать его с собой в бесконечное странствие.

– Да, конкурентов никто не любит. А может, стоит применить к нему животворное зелье? У меня, как завотдела малых кар, всегда под рукой имеется заначка в пару бутылочек.

– Этого еще не хватало! – рявкнул ангел. – Перевес тогда будет заведомо на вашей стороне.

– Так надо же найти выход прежде, чем он сыграет в ящик, склеит ласты и отбросит коньки.

Ангел растерянно оглядел комнату, но коньков нигде не увидел.

– Не знаю, как скажутся эти действия на динами…

– Я сказал, пока он не откинется… усопнет, по-вашему. Тьфу ты, дубина нимбоголовая, нормального языка не понимает!

– Еще одно подобное оскорбление, и я…

– Что, побежишь за херувимом, охраняющим ваш Едемский сад, с жалобами? Чтобы он швырнул в негодника своим «пламенным мечом обращающимся» класса «воздух-земля».

Ангел презрительно смерил демона взглядом. Крылатый пришелец был на голову выше и куда шире в плечах, нежели представитель темной стороны.

– Знаешь, исчадие, как-нибудь сам справлюсь.

– Неужто у вас, прежде чем послать кого на землю, стали обучать боевому искусству? И как называется оно: «нимбооборона без оружия», да?

– Я тебя предупредил, – напомнил ангел, предусмотрительно становясь в стойку.

– Ах, как наш петушок раздухарился. Сейчас перышки полетят.

Секунду или две ангел молчал. Потом на ум его пришел истинный смысл произнесенной фразы, он вспыхнул, как маков цвет, и медленно ответил:

– Ничего, козлик, еще посмотрим, кто наверху окажется.

Демон среагировал мгновенно. Подпрыгнув, он метнулся в сторону ангела, стараясь попасть тому копытом в лучезарный лик. Ангел ловко блокировал удар, уйдя в сторону, и через бедро перебросил демона дальше. С ужасающим грохотом тот рухнул в аквариум, распугав всех его обитателей. Но тут же, вскочив на ноги, вновь атаковал ангела. На сей раз, посланец небес увернуться не успел – демон пустил в ход свой хвост, оплетя ноги, – и оба борца грохнулись на пол, увлеченно колошматя друг друга.

Умирающий отвлекся от своего занятия и с интересом наблюдал за нешуточной схваткой добра и зла. С конце концов сражающиеся закатились под стол и перестали быть видны умирающему.

В этот момент зазвенел мобильный телефон, лежащий у самого одра. Умирающий поморщился, звонок отвлек его от возвышенного, возвращая на грешную землю. А ведь ему осталось всего ничего – он скосил глаза на часы – минут сорок с хвостиком.

И все же, после третьего звонка, он с неохотой поднял руку, потянулся за неприятно трезвонящим аппаратом. Приложил холодеющими пальцами к уху. Прошептал: «Слушаю».

– Василий Петрович, это Романовский, – послышался взволнованный голос его зама, срывающийся от еле сдерживаемого напряжения. – Вы… если можете, пожалуйста, подъезжайте к нам в контору. У нас… несчастье случилось. Налоговая нагрянула. Опечатали кассу. Производят выемку документов в бухгалтерии. Вы представляете, что это значит?! Василий Петрович, вот ей-богу, ни сном, ни духом, как пить дать нас подставили. Я даже скажу, кто, да вы и сами знаете этого мерзавца. Родную мать не пожалеет, на все пойдет, на любую подлость, лишь бы утопить. А тут… ведь знал, когда прислать. Просто так инспекторы не выехали бы, не предупредив…. Василий Петрович, вы слушаете?

Он слушал. А потом неожиданно твердым голосом – и откуда силы взялись – ответил:

– Я еду. Буду через полчаса.

– Выручайте, Василий Петрович, – засуетился Романовский, – а то у нас уже… – в трубке послышался какой-то шум, будто кто-то ломился в закрытую дверь. Связь немедленно оборвалась.

Умирающий вздохнул поглубже и поднялся со смертного одра. Бросив на него телефон, он схватил со стула брюки и стал стремительно одеваться, не обращая никакого внимания на продолжающуюся потасовку под столом, на хрипы: «Рога пообломаю!» и на ответный писк: «уже…».

Когда жена вошла в комнату, умирающий одной рукой застегивал пиджак, другой набирая номер на мобильном.

– Господи, Вася, – ахнула она, не замечая просвистевшего в сантиметре от ее уха сверкающего, точно комета, нимба. – Ты что… да ты куда. Тебе же нельзя. Врач наказал….

– Умирать мне нельзя, вот что, – гневно отрезал он. – Только соберешься – сразу конец света. Работнички тоже… – отстранив жену, он столь же беспрекословно произнес в трубку: – Афанасий Михайлович, это Тенин. Что это ваши орлы вдруг к нам вороньем налетели? Да сегодня… нет, не поверю, что вы не в курсе….

Голос затих: умирающий вышел в коридор, нащупал в темноте туфли и, надев их, немедленно покинул квартиру. На пороге его выпустил отец Михаил, вовремя отскочивший в сторону. Не глядя на пришедшего по его душу священника, умирающий влетел в лифт и яростно ткнул кнопку гаража, продолжая при этом выговаривать невидимому собеседнику.

Поп боком прошел в квартиру, то и дело оглядываясь и изрядно походив по комнатам, нашел, наконец, супругу умирающего – в спальне мужа, у бара, за стаканом коньяка. В воздухе комнаты явственно ощущалась странная смесь запахов: серы и миро. Отец Михаил осмотрелся, но, кроме разлитого до половины аквариума, никаких следов чистой или нечистой силы не обнаружил; впрочем, ничего удивительного в том не было: второпях он позабыл дома очки и теперь подслеповато щурился на бутылку армянского коньяка, отпитую на треть.

– Ну зачем же вы так, – мягко сказал он, со второй попытки забирая бутылку и возвращая ее в бар. – Не надо. Видно, Господь, на его стороне, раз ваш супруг…

– Да в него точно бес вселился после звонка этого, – истерически вскрикнула женщина и зарыдала в голос. Батюшка осторожно взял ее под руку и поспешил вывести ее в другую комнату, подальше от бара. Где и продолжил наставительные утешения.

Под столом же битва добра со злом, наконец, завершилась: поднявшись, ангел побрел за отлетевшим нимбом, демон сунул отбитый рог в бутылку физраствора.

– Ну вот, весы и перекосило, – хмуро пробормотал он, языком ощупывая зубы. – Сейчас придет и наставит всех на путь истинный.

– Да взятки он начнет давать направо-налево, – каким-то плаксивым голосом возразил ангел, подолом хитона обтирая поцарапанный нимб.

– Не из своего же кармана страждущих оделять.

– Щас! – грубо ответил ангел. – Со счета жены возьмет. Он ведь по документам – голь перекатная, угла не имеет, на иждивении живет.

– С какого счета жены, когда она, после института палец о палец не ударила.

В этот момент откуда-то с потолка к ним обратился Глас. Услышал его, оба инстинктивно вострепетали.

– Динамическое равновесие не нарушено, – возвестил Глас. – А вы, оба бездельника, можете быть свободны. Без вас нашлась великая сила, поднявшая его на ноги. Я отпускаю его… – пауза, – до окончания празднеств в чистилище. Хотя… когда они еще на работу выйдут…. До окончания динамического равновесия…. И Мне еще надо с той силой разобраться, что без Моего ведома укрепила душу в теле раба Моего. Все! Расходитесь! Я сказал.

Ангел и демон, разом прекратив трепетать, поспешили разойтись. Спохватившись внезапно, они оба развернулись на сто восемьдесят градусов и побрели назад. А когда поравнялись, демон тихо шепнул ангелу:

– Может, зайдем на выставку, – беззлобно произнес он. – все равно тебе спешить некуда. Кроме нагоняя вряд ли тебе что на небесах светит.

– Светит, – хмуро изрек ангел, отнимая край нимба от фиолетового фонаря под глазом. Демон расхохотался. И хлопнул ангела по плечу.

– Да брось дуться, в самом деле. Пошли, проветримся. А там, глядишь, все и утрясется.

Ангел хотел возразить, но оглянулся на открытый бар, в котором заприметил непочатую бутылочку кагора. Вздохнув, он решительно махнул на все рукой и запихал ее за пазуху.

– Пошли, исчадие единорогое, – против воли улыбнувшись, произнес он. Демон довольно хохотнул и шмыгнул носом в знак одобрения.

– Ну пошли, дважды светоносец.

И оба, пройдя в стену, немедленно покинули квартиру.

Примечания

1

Око мира (лат.)

2

Автор сознательно искажает написание заклинаний, изложенных ниже, по причине, указанной выше.

3

Студенческие сокращения от «математический анализ» и «теоретические основы электротехники».

Content

Окно в доме напротив
Кирилл Берендеев

Предисловие автора

Хоуп

Один из них

Добролюбов

Рукопись молодого человека

Мальчик Ося

Конец пути

Окно в доме напротив

Последний в очереди

Варенька

Зал ожидания

Обязательность встреч

Окончательный расчет

Темная сторона

Старик

Страшная месть

Колдовское зелье

Писатель и Шуб-Ниггурат

Возвращение оборотня

Амурские волны

Азаил и последнее задание «сверху»

Азаил и Эсмеральда

Азаил и неслучившаяся история

О боге

Динамическое равновесие

Примечания