Саша Ино

Письма в пустоту

И СКАЗАЛ ОН, ЯКИ АГНЕЦ

Скука снедает душу и раскладывает ее на сотни песчинок серого бисера ожиданий и тревог.

Становится тошно от постоянного молчания и пустоты, возникшей неуязвимой стеной между двумя когда-то лучшими друзьями. И в тот самый момент, когда становится совсем невмоготу, начинает свистеть чайник.

Альентес встает и снимает кипящий гневом прибор с газовой плиты.

Движения у него быстрые, резкие, (всегда) выверенные.

Он разливает кипяток, неотрывно смотря красными, как поздняя вишня, глазами на пар, степенно поднимающийся от чашек.

Хочется спросить его о чем-нибудь, а лучше вскочить и тряхнуть как следует, отвесить пощечину, отрезвить… А потом начать болтать без умолка, рассказывая ему истории из нашего детства, напоминая о том, что он, кажется, забыл или заморозил в своем сердце.

Но я не стану так делать.

Не решусь.

Крест розенкрейцеров, висящий у меня на шее, нервно вздымается вместе с грудью. Я чувствую свою вину перед другом, мое взросление было легким и светлым, поэтому я никогда не посмею заговорить с ним о прошлом. Ни к чему… Быть может, даже к лучшему, если он все забыл.

Мы и без того встретились случайно, сведенные проведением и жребием, разыгранным в братстве. Это лишь случайность, прихоть судьбы, неисповедимый путь…

Завтра я выполню свою часть задания, и операция перейдет в завершающую стадию, где в игру вступит Альентес. Он справится, его холодный цепкий взгляд не оставляет сомнений.

Я уеду утром, и мы расстанемся не известно на какой период. Быть может, навсегда. Но это уже неважно, потому что человек, греющий руки о стеклянную раскаленную кофеем чашку, давно перестал быть моим другом. От прежнего Альентеса, с которым я провел все детство, в этом человеке не осталось ни грамма. Он стал чужой, холодный и невыносимый. В теле исчезнувшего товарища поселилась пустота.

— Сахар? — осведомился у меня Альентес бесцветным голосом.

— Да, люблю сладкий кофе, — я по привычке улыбнулся и бухнул себе три куска рафинада из пододвинутой ко мне сахарницы с русским незамысловатым узором.

Мой товарищ остается невозмутимым. Он отходит к окну и смотрит в серую даль промозглой улицы. Небо пересекают вороны.

На фоне серой мглы, врывающейся на кухню через стекла, Альентес в черной длинной сутане из грубой ткани выглядит совсем худым и обреченно одиноким.

— Я завтра уеду, если, конечно, все пройдет успешно, — продолжаю я, — Наверное, в монастыре сейчас скучно. Зимой всегда так. Только малышня радуется снегу. А что им еще делать? Забот и тревог у них пока нет, дети воистину маленькие ангелы!

Альентес не отвечает.

Он слышит меня, но упорно хранит молчание, остановив свой бесчувственный взгляд на детской площадке под окном.

— Ты сам справишься? — задаю, пожалуй, самый глупый вопрос из всех, которые могли прийти мне в голову.

Альентес отворачивается.

Я злюсь.

Ставлю чашку и ухожу в единственную комнату съемной квартиры. На более удобные условия проживания братство расщедриваться не посчитало нужным.

Начинаю собирать свои вещи. Их немного: мирской черный костюм, белая рубашка, красные кеды. Все пожитки прекрасно помещаются в небольшую черную сумку. В углу стоит белый полиэтиленовый сверток. Я разворачиваю его и в последний раз проверяю винтовку. Сегодня она мне понадобится, а потом утоплю ее стальное тело в холодных водах Москвы-реки.

А пока… Я дал ей имя Джоконда. Потому что только холодная сталь пуль знает, какой секрет скрывает ее нутро. Завтра все изменится, миссия завершится.

В комнату входит Альентес, в зубах у него дымится сигарета.

Только сейчас я замечаю, он не носит креста нашего братства.

Кажется, он не достаточно верен идеалам ордена. Может, он вообще ни во что не верит? Но тогда как мой бывший друг справляется с бесконечным числом тяжелейших заданий?

Неприятный озноб прокатывается по коже.

Мне, преданному адепту братства, тяжело выполнять свои не самые сложные обязанности, а уж Альентесу, который, по словам Рауля, всегда получает тяжелейшую работенку, должно быть вообще невыносимо. И как спасаться без веры? Но, смотря на него, я не могу понять, колеблет ли его вообще что-нибудь в нашем мире.

— Диего, — неожиданно произносит Альентес низким грудным голосом, посаженным сигаретами, — Я справлюсь…

В его глазах по-прежнему красная пустыня, но три слова от него — уже прорыв. К тому же он назвал меня по имени, а не сухо и официально «брат».

Хочется кинуться к другу и радостно обнять, но я не смею.

— Вот мы сегодня их прижмем, — усмехаюсь я и демонстрирую винтовку.

Альентес не отвечает, он снова закрывается, обрубая все нити связи. Садится на край кровати, где мы всю неделю спали валетом, и задумчиво перебирает пальцами бахрому покрывала.

Мой взгляд прикован к его гордому профилю: высокий лоб, наполовину закрытый короткой геометрически ровной челкой, большие глаза цвета спелой вишни, аккуратный римский нос, чуть пухлые губы, разделенные чувственными прожилками, и едва выдающийся вперед подбородок. Он симпатичен. Даже черные, как смоль, волосы, схваченные в строгий хвост, не портят его юношеского очарования. Хотя, пожалуй, кроме меня никто не находит Альентеса привлекательным, всех отпугивает его холодная суровость и безразличие.

Но разве он не копия своего наставника брата Игнасио?

Теперь он его точная репродукция.

Жаль, что так вышло.

Давно, в детстве, он был другим.

Альентес неожиданно делает рывок вперед и выхватывает из-под кровати длинную металлическую палку, заостренную с одного края. Это и есть страшное оружие брата Альентеса, которым он вершит священное правосудие. Напоминает лом.

Отработав выброс, мой товарищ вновь прячет мрачное орудие в недрах старой кровати. Сегодня оно ему не понадобиться.

Джоконда затмит собой всех и исполнит соло.

Я немного замешкался, наблюдая за Альентесом, но, вспомнив о времени, поторопился со сборами.

Пошел в ванную, быстро умылся, выкинул зубную щетку, причесался. На расческе остались мои волнистые пряди цвета меда. Интересно, увидев их завтра, Альентес вспомнит обо мне или, не обращая никакого внимания, просто машинально смоет водой в раковине?

Хотелось бы верить, что он все же не окончательно умер душой и где-то далеко на задворках своего сердца хранит тепло, хотя бы к нашему прошлому.

Когда я вышел из ванной, Альентес уже стоял у двери в прихожей и сжимал в руке черный чехол с тем самым ломом.

— Ты возьмешь Реновацио с собой? — удивляюсь я.

Альентес чуть заметно кивает.

— Ты не замерзнешь? — спросил я, глядя на неизменившееся облачение спутника.

Молчание.

Вздыхаю.

Беру в комнате сверток с винтовкой, запихиваю ее в такой же чехол и ставлю у дверного косяка.

Хочется одеть куртку, но на сутане она смотрится нелепо, а лишний раз привлекать к себе внимание совсем ненужно.

Решаю остаться в одной сутане, все равно она сшита из плотной махровой ткани, да и погода за окном почти плюсовая.

Смотрю на себя в зеркало. Завитки волос лежат ровно, глаза как обычно хитрые зеленые, нос выдает во мне истинного римлянина, а мужественный подбородок говорит о волевых чертах характера.

И почему я стал монахом? Даже жалко такого красавчика.

Это была мимолетная крамола…

Усмехаюсь своему отражению ровными белыми зубами.

Я не выбирал свой путь, его определили за меня, когда я был еще ребенком, беспризорником, брошенным на произвол судьбы. Тогда только братство позаботилось обо мне, взяв в свое лоно, обеспечив всем, что могло понадобиться мальчишке. Я бесконечно благодарен ордену за это.

— Время, — сухо напоминает Альентес.

— Ой, прости, засмотрелся, — хихикаю я и взваливаю на себя чехол.

Мой товарищ неожиданно срывается с места, исчезает в комнате и возвращается уже с перчатками в руках. Подойдя ко мне, он резко протягивает перчатки.

Я глупо улыбаюсь.

— Что б не сорвалось, — Альентес кивает на винтовку.

Все верно, руки не должны замерзнуть.

Я смущенно чешу затылок. Было глупо полагать, что мой товарищ станет заботиться обо мне, а жаль… прежний Альентес непременно бы стал.

Мы выходим.

Петляем по снежным ухабам до ближайшей остановки. Россия поистине славится своими дорогами, непременно ремонтируемыми в самое неподходящее время года.

Альентес мастерски лавирует по извилистым тропинкам, скрывающим ледяные западни, на которых легко загреметь.

Следую за ним по пятам. Не так конечно лихо, но тоже не падаю.

Добираемся до остановки.

Ловим маршрутку.

В салоне пахнет бензином и грязью, меня чуть укачивает.

Доезжаем до центра, то есть, до станции метро, где уже есть цевильные магазины, и публика не чурается двух невзрачных католикосов, коими мы с Альентесом являемся.

Ныряем под землю, в душные катакомбы, которые зимой греют не хуже бани.

В метро на нас смотрят с насмешливым подозрением, причем все: от мала до велика. Но за неделю в России я понял, что эти взгляды ничего абсолютно не значат, и на них не стоит обращать внимания. А поначалу меня трясло, мне все казалось, что вот-вот рассекретят.

Альентес же напротив, был спокоен, как удав. Его вообще ничего не может поколебать, ну, мне, по крайней мере, так кажется.

В центре на нас тем более никто не оборачивается. Действительно, подумаешь невидаль, два католических монаха в рясах и с черными чехлами за спинами, ничего интересного. А вот шествие кришнаитов или целующаяся лесбийская парочка куда более заманчивое зрелище.

Усмехаюсь.

Ныряем между домами, уходя с шумной Маяковки.

Альентес подходит к одному из подъездов и отпирает его заранее приготовленным ключом. Братство постаралось.

Мы поднимаемся на крышу, отсюда прекрасный обзор банка напротив.

Мой спутник надевает черные очки с круглой оправой, жужжащей механизмами. Это вовсе не защита от солнца, это рентген — универсальный поисковик оружия.

В следующие полчаса Альентес станет моими вторыми глазами, он будет вести меня. Сегодня у него вспомогательная роль. Я расчехляю винтовку и ложусь на огневую позицию, растягиваясь на крыше.

Альентес подходит к краю и застывает в шаге от бездны, смотря вниз.

Мы ждем.

Наконец стеклянные двери распахиваются и на улицу высыпают шкафы в черных костюмах, среди которых по странному обстоятельству затесался маленький азиат.

Люди закрывают собой рыжего толстяка, медленно передвигающего тучное тело к машине.

Это и есть моя цель. Предприниматель из Москвы, прочно связанный с Акведуком, боевой организации уличенной в связи с террористами и жаждой захвата власти во всем мире. Я убежден, их оружие — деньги и бизнес, их цель — зло. Братство розенкрейцеров, как боевой орден святой Церкви, противостоит Акведуку, срывая их богомерзкие планы и предотвращая злодеяния во имя Бога и жизни на земле.

— У переднего ряда всего по два пистолета. Пора! — голос Альентеса возвращает меня к реальности.

Я прицеливаюсь и ловко снимаю двоих охранников. Они не успевают даже опомниться. Зато коллеги начинают суетливо бегать, выхватывая свои пистолеты и автоматы.

— На том в очках бронежилет, — продолжает Альентес, не обращая внимания на свистящие рядом пули, — Бей в голову.

Выполняю команду.

Дальше больше, охранников не остается. Только азиат прячется за колесом черной машины, прикрывая толстяка-хозяина.

Неожиданно азиат вырывается вперед и вскидывает руки. Из его запястий, скованных металлическими браслетами, вылетает рой тонких игл.

— Черт, — шепчет Альентес, — Акведук…

Он молниеносно расчехляет свой Реновацио, и, беря меня за шиворот, швыряет позади себя. Я вжимаюсь в землю, обнимая винтовку. К сожалению, моя Джоконда сейчас абсолютно бесполезна. Ошибся я на счет соло своей Джоконды-то… Из передряги нас может вытащить лишь Альентес и его мастерство.

Мой товарищ отбивает атаку игл, отшвыривая их обратно в азиата. Его движения быстры и выверены, он словно танцует боевой танец, держа в руках бешено крутящуюся железную лопасть.

Я заворожено смотрю на его атаку.

Азиат предпринимает последнюю попытку нас уничтожить и выпускает новую волну игл, распадающихся в полете на большее количество тонких лезвий класса «Скрытая атака».

Альентес из последних сил отбивается, успешно возвращая сюрприз владельцу. В какой-то момент одна из игл проходит вскользь его плеча, оставляя тонкий разрыв на грубой ткани сутаны. Красные капли крови выплескиваются в воздух и орошают бетон крыши.

Я вскакиваю, и буквально подхватываю на руки Альентеса, свалившегося без сил.

— Яд, — тихо шепчут его губы, и мой товарищ закрывает глаза полные безмолвного страдания.

Меня бьет дрожь.

Мы не могли проиграть!

Я в ужасе смотрю вниз на землю… И мое сознание тоже грозит меня покинуть. Альентес умудрился в последний миг перед ранением прикончить и азиата и его хозяина, спася тем самым наше задание.

Взваливаю товарища на плечо, беру его лом и свою винтовку. М-да, ну и видок у меня…как у навьюченного осла, честное слово.

Надо торопиться, пока противники не опомнились. Тем более, если среди охраны толстяка были представители Акведука, то очевидно враги нас ждали и готовились к встрече. Значит, и сейчас они не дремлют, и может быть, в этот самый момент следят за нами, чтобы ударить в ответ.

Быстрым шагом дохожу до дороги и ловлю машину.

Останавливается старая шестерка.

Закидываю Альентеса в салон и лезу следом, надевая на лицо глупую восторженную улыбку туриста, которая в любом уголке мира действует безотказно.

— Куда? — спрашивает отнюдь не славянский водитель.

— Тушинская, там покажу, — отвечаю я на специально ломанном русском.

— Тысяча.

Злюсь. Вот же хитрые люди пошли. Думают, раз иностранец, то можно три шкуры спускать.

— Ладно, — отвечаю я, выбор-то у меня не большой.

Водила шмыгает орлиным носом, явно жалея, что не заломил цену побольше.

Мы срываемся с места.

— Что с ним? — возница кивает на Альентеса, рассматривая нас в зеркало.

— Русская водка! — отвечаю я, как можно радостнее и поднимаю большие пальцы вверх.

— А вам можно? — с подозрением спрашивает мужчина.

— Нет, но будет что рассказать на исповеди, — я подмигиваю и смеюсь.

Водитель тоже заливается смехом, блестя золотыми зубами.

— Ты должен был меня бросить, — неожиданно проговаривает Альентес, поднимая налитые сном веки.

— Вот еще, — шепчу я, — Не говори глупостей!

— Так требуют правила, — голос моего напарника совсем слабый, да и он сам беспомощен.

— Ты же не тяжело ранен, — отзываюсь, наблюдая в зеркало, как водитель с интересом прислушивается, — Сейчас приедем домой, я тебя быстро подлатаю.

Альентес недовольно что-то бурчит, но я не могу разобрать. Он снова теряет сознание и мне приходится его придерживать, чтобы не свалился с сидений на крутых виражах дороги.

Расплатившись с водителем, я вынес Альентеса из машины. Нас обдал морозный ветер, на улице холодало буквально на глазах.

Мой напарник поморщился и застонал.

Как-то сразу защемило сердце. Он был таким беззащитным и ослабленным. Сейчас, у меня на руках, побежденный ядом, он напоминал того самого Альентеса из детства.

Я прижал его крепче и скорее понес в дом, надо было срочно реанимировать это чудо природы, иначе точно, наша миссия обречена на провал.

— Сейчас станет легче, — говорю я и тянусь ослабить захват застежек сутаны. Альентес дотрагивается ледяной рукой до моего запястья и приоткрывает глаза. Он все еще в ядовитом бреду, хотя уже и в теплых объятиях одеяла кровати.

— Что? — удивляюсь я.

— Не надо… — слабым голосом отвечает Альентес и его брови сходятся в дуге страдания.

— Но… — я растерялся, — Но мне надо это снять, чтобы добраться до твоей раны.

— Пожалуйста, Диего… Не надо, — успевает сказать он, прежде чем бессильно уронить голову на подушку.

Мое сердце обдает горечью.

Почему он так отчаянно не хочет, чтобы я его раздел? Какие глупости… Неужели он стесняется?! Бред! Или это отзываются шрамы души? Не хотелось бы…

— Ладно, — бойко говорю я.

Решение приходит само собой. Я просто-напросто отрываю рукав сутаны Альентеса и обнажаю глубокий порез. Он кровоточит… Сильно.

Я нагнулся и впился губами в рану, высасывая яд. Во рту скукожился соленым сгустком железный привкус крови. Чужой крови…

Я сплюнул и снова пристроился к порезу.

Яд медленно уходил. Моими стараниями в крови Альентеса осталось не так много отравленной примеси, ему становилось лучше. Должно было стать.

Я укрыл этот трясущийся комок нервов одеялом, так что только кончик раскрасневшегося носа выступал наружу, и взял его в охапку. Альентес дрожал, я чувствовал волны лихорадки, и они передавались мне, заставляя мысли течь по болезненно медленному кругу. Я не мог ни о чем думать, кроме как о комке в моих руках, чье учащенное сердцебиение я так отчетливо теперь слышал.

Я не спал всю ночь, я прижимал к себе раненного собрата, моего друга детства, и следил за его состоянием, карауля каждый вдох. Я не знаю, почему меня так тронуло его состояние, может, в счет старой дружбы или необходимости завершить миссию, но… Я не знаю…

Утром, когда свет солнца стал медленно подкрадываться золотистой дорожкой к моему ложу, я провалился в спасительную дремоту. Сон был недолгим.

Прозвонил предатель-будильник, сотрясая мои виски болью.

Мне было пора покидать наше с Альентесом убежище.

Я поднялся на локтях и бережно отстранил раненного собрата, чтобы не потревожить его сон.

Мог ли я оставить его одного?

Мне не хотелось уезжать от Альентеса вот так… Но я был обязан. Братство поместило меня в жесткие рамки: был куплен обратный билет, оплачены расходы, да и номеров телефона наставника Рауля или любого другого куратора у меня не было. Издержки секретности. Я не мог сообщить о своей задержке, и не мог не приехать вовремя.

Я нехотя встал и начал одеваться.

— Все нормально, — послышался хриплый голос Альентеса. Как и прежде он звучал степенно.

Я обернулся.

Альентес сидел на кровати, прижимая к себе одеяло. Если бы не лихорадочный блеск его бархатных глаз, я бы и не подумал, что еще несколько часов назад мой соратник был объят жаром ядовитого забвения.

— Но… — вырвалось у меня из центра груди.

— Я в порядке, Диего.

— Да ты сегодня и шагу не сможешь ступить! Столько яда! У тебя же организм ослаблен…

Я осекся.

Альентес встал на ноги и продемонстрировал наглядно свои слова. (утверждение?)

— Диего, — Альентес не спускал с меня своего пронизывающего тяжелого взгляда, — Я справлюсь… Честно… И… спасибо тебе.

— Эмм, за что? — я невольно почесал затылок.

Альентес хмыкнул и снова забрался в кровать, не произнося ни слова.

— Аль, я… — мне хотелось что-то сказать, но я так и не смог, а мой бывший друг игнорировал мою личность и больше не собирался уделять ей и толики внимания.

Сегодня я уезжал, и ничто не могло мне помешать… но если бы он только попросил остаться!!! Если бы только…

ДЛАНЬ, СМЕРТЬ ДАРУЮЩАЯ

Диего… Милый мой, друг, брат и, наверное, первый серьезный конкурент. Странно, но все эти годы, проведенные в разлуке с тобой, хотя мы и были так близко, что казалось, крикни и ты меня услышишь, я обращался лишь мысленно к тебе. Я вел диалог… точнее нет, я писал тебе письма о своей жизни, обо всем, что со мной происходило и что со мной делали. Так было проще и легче, так я не чувствовал себя одиноко и смог пережить годы лишений и издевательств. Я был уверен, ты меня поймешь, хоть и знал, что мои ментальные послания до тебя никогда не дойдут.

Образ, который я сохранил в душе, — смеющийся мальчик с золотистыми волнистыми волосами, так похожими на мед в свете огня камина в обеденном зале монастыря. Помнишь тот зал?

Диего…

Мы разошлись по разным дорогам, когда нам было по четырнадцать лет. Все верно, настало время взросления и каждый из воспитанников ордена розенкрейцеров получал своего наставника, я бы сказал хозяина, но на такую крамолу лишь я имею право. Я заслужил… Ах, да, сейчас не об этом.

Помнишь, мы мечтали стать воспитанниками Рауля? Оба… Он ненамного был нас старше, и, казалось, больше годился нам в братья или друзья, но никак не в учителя. Он напоминал мне тебя, но только взрослого, таким я видел тебя в будущем. Смешно, а я ведь не ошибся… Хотя… Неважно. Рауль обещал, что возьмет нас обоих к себе в послушание, но только вышло все иначе. Я и не знал, что бывают очереди на детей… А они бывают. Честно…

Когда выяснилось, что у нас разные наставники, я разозлился на тебя. Но так и не смог возненавидеть… Ты был моим лучшим другом, и ты так расстраивался из-за меня, что казалось, это ты попал к Игнасио, а не я.

Помнишь, я всегда его боялся?…

Ладно, пропустим.

Сейчас, сидя на кровати и смотря на твой волос, мирно спящий на подушке, я вспоминаю прошлое. Воспоминания, все, что у меня осталось.

Закуриваю.

Приятно, когда дым режет слизистую оболочку горла.

Диего… Когда после столь долгой разлуки я увидел тебя вновь, то растерялся. Ты стал таким… взрослым, а ведь все это время ты представлялся мне тем же милым ребенком. И почему я не учел прошедших лет?! Я ведь поменялся… ага, я сильно поменялся.

Знаешь, когда я узнал, с кем мне предстоит выполнять задание, я ничего не почувствовал. Но стоило лишь увидеть тебя, такого взрослого, веселого, по-прежнему открытого всему миру, как мне стало страшно. Именно страшно! Забавно, да?

Ты, должно быть, ожидал от меня всего чего угодно, но только не страха. Верно? Но я испугался, хотя давно подавил в себе сие ненужное чувство.

А помнишь, я боялся завываний ветра?

В монастыре всегда так жутко воет сквозняк. Он свободно разгуливает по спальням воспитанников и со всей силы бьет свое невидимое костлявое тело об окна. Его песня напоминала мне могильные завывания голодных духов, охотившихся за душами людей. Я был таким наивным ребенком. Диего… Мы спали на сдвоенной кровати, когда я дрожал от ужаса, ты всегда обнимал меня, и только так страх утихал. Но нас разлучили, и я лишился твоей защиты. Мне пришлось обходиться самому. Вскоре я научился подавлять страх…

На задании мы снова встретились, и ты всколыхнул во мне давние чувства. Я растерялся, а ты, кажется, огорчился. Должно быть, ты ждал другой реакции. Я заметил. В твоих всегда веселых, зеленых глазах отразилось огорчение и отчаяние. Диего… Поверь мне, так проще. Я лучше напишу тебе письмо, где объясню все-все, и ты поймешь… Так ведь?

Да. Ты всегда был добр ко мне.

Поэтому я не злился на то, что ты попал к Раулю, в дружественную и теплую атмосферу. Да, как я мог! Злиться на тебя означало стать самым последним человеком… Знаешь, сначала я возненавидел наставника Игнасио. Сильно, потому что боялся. Он был молчалив, строг и даже жесток, слишком жесток…

Он такой.

Но если живешь в липкой грязи больше девяти лет, то рано или поздно тебе понравится ее сомнительный аромат. Хочешь посмеяться, милый Диего? Теперь я люблю его, честно. Он единственный важный для меня человек. Уж прости, тебя давно вытеснили из моего сердца. Но зато ты мое самое лучшее и дорогое воспоминание, и им я точно ни с кем не поделюсь, даже с учителем. Кстати, он так и не смог до него добраться…

Диего…

Я ничего не боюсь. Хотя нет, вру. Но я тебе не скажу… Стой…

Разве это не мои мысли?

Точно.

Значит, ты все знаешь без меня… Только с тобой я могу быть откровенным, ты ведь поймешь. Да, я боюсь потерять благосклонность Игнасио. Не хочу его разочаровать и заставить сомневаться в моей преданности. Я сделаю все, все, что он попросит. Я даже убью тебя взрослого… Ведь этот парень с мужественными чертами лица для меня чужой, поэтому я спокойно убью его. А вот тебя тринадцатилетнего мальчишку я бы точно не посмел и пальцем тронуть… Но все изменилось. Ты вырос в прекрасного мужчину, я тоже вырос… Но я ужасен!..

Ну, не буду об этом. Видишь ли, я себя ненавижу, и, пожалуй, больше себя я ненавижу только Рауля и Акведук. Я знаю, все знаю. Твой наставник ни в чем не виноват, он честно пытался меня отвоевать у Игнасио, но его жалость и его недосягаемость меня бесят. Всегда бесили… Ну, а Акведук я просто ненавижу, как главного виновника моей судьбы. Я уничтожу их!

Хмуришься?! Черные чувства не пристали душе брата ордена? Ты ведь так подумал?

Да, плевать я хотел на орден. Он меня не заботит, как и эти багровые кресты с розами у вас на шеях. Я раб Игнасио, а не распятия.

Разве ты не заметил?

Я не дал до себя дотронуться, точнее, обнажить свое тело. Ты не имел права, оно даровано другому человеку. Ты сам знаешь кому.

Мои письма всегда сбивчивы, прости.

Но я не могу иначе, я мыслю ощущениями.

До сих пор не могу выкинуть из головы, наше недавнее соприкосновение. Твои руки… они не изменились, ну ни капли. Они дарят спокойствие и защищенность. Странно, да? Ты не задумывался, может, это твой божественный дар? Святая искра? Ты мог бы врачевать и увещевать безумие. С твоими руками гаснет боль… Просто уникальный дар! Скажешь, пустяки? Вовсе нет. Мои руки отличаются. Раньше я собирал ими сиреневые цветы, что растут на склонах острова, где расположен наш уютный монастырь. Цветы потом долго стояли и не увядали. Таков был мой дар… Но теперь все изменилось… Свет потух. Смерть в моих ладонях. Я дарую лишь страдание, забирая чужие жизни.

Хорошо, что ты уехал…

Так легче.

Твой жалостливый взгляд невыносим.

Почему ты не можешь поворачивать время вспять? Ты бы сделал это для меня? Ты бы поменялся со мной местами? Диего… Я бы никогда не позволил тебе этого сделать. И время, и наши роли, — кесарю кесарево. Так?

А да, я сам не заметил, как уже оказался в маршрутке. Кажется, эти пропахшие насквозь бензином колымаги именно так называются…

Ну, да, ладно… Еще одно пустое задание и расправа над Акведуком. Мне не сложно. Ведь в моих ладонях смерть. Я прикоснусь к трепещущей жизнью душе, и она, обратившись в серый призрак, тут же завянет. Мое имя Альентес. Должно быть, я и сам стал тем завывающим ветром, что пугал меня много лет назад.

СОЛЬ ЗЕМЛИ

— Итак, ты виделся с Альентесом. Что ты почувствовал? — тихим ровным голосом спросил монах в черной сутане, сидящий на деревянной скамейке возле клумбы красных маков. Ему едва перевалило за тридцать, а морщины только начинали собираться сеткой в уголках синих глаз. Лицо у мужчины было спокойным, а положение тела расслабленным и даже несколько вальяжным. Дополняла впечатление небрежно заплетенная коса светлых почти белесых волос, свисающая до самой земли. Непослушные кудри, слишком короткие, чтобы оказаться в косе, покрывали лоб монаха и обрамляли овальное лицо завитками.

— Не знаю, Рауль, — произнес Диего. Он был печален и понуро опустил голову.

— Тебе вроде не очень весело…

— Да, учитель.

— Узнаю чахлую энергетику Игнасио, она заставляет всех страдать, — задумчиво произнес Рауль и подергал кончиком носа, — Наверняка, она передалась тебе от Альентеса.

— Он похож на всех учеников брата Игнасио…

— Ты имеешь в виду схожесть со Слепым Скитальцем?

— Да, наверное, — Диего пожал плечами.

— Так, что ты почувствовал?

— Когда я уезжал из России мои чувства перемешались, я был в смятении. Сейчас, здесь, в стенах Alma Mater под сенью вековых деревьев, я чувствую… боль от нашей с Альентесом встречи.

Рауль покачал головой, прикрывая глаза, ослепленные лучами заходящего солнца.

— Боль, — повторил он, — Странно…

— Альентес изменился…

— Не удивительно, он уже не мальчик, которого ты знал.

— Да, он вырос, стал другим. Совсем, совсем другим!

— Он первый боевой монах ордена, ты ожидал детского лепета и восторга?

— Нет…

— Тогда что?

— Не знаю…

— Ты ведь скучал по нему? Испытывал желание увидеть?

— Да, я так обрадовался, что наконец-то увижусь с Алем… Черт!

— Тс!

— Прости… — Диего потупил голову, — Я переживаю, как он там один.

— Справится!

— Не знаю… После яда?

— Яда?

— Да… Его немного зацепило иглой… Тогда, на задании, Акведук появились так внезапно. Мы и не ожидали, что они будут нас выслеживать. Впрочем, ты читал мой отчет. Рауль?

— Читал-читал, но про яд там ни слова, — Рауль сердито нахмурился, но по всему было видно, что он не серьезно.

— Я не хотел создавать проблем Альентесу.

— Понял. И как же вы вышли из положения?

— Я высосал яд, как и учили на занятиях в медицинском классе.

— Ощутил вкус его тела?

— Ч…что? — Диего запнулся и неожиданно для себя покраснел.

— Нет, ничего. Просто, ответь, что ты почувствовал, когда твои губы коснулись его кожи?

— Рауль! Ему было плохо! Что я мог чувствовать? Да, я даже не помню своих мыслей, ведь тогда все, что я хотел это лишь помочь Альентесу. Я должен был постараться облегчить его страдание. Как ты мог…

— Расслабься, — добродушно засмеялся Рауль, — Я просто интересуюсь.

— Ладно…

— Но ты так о нем печешься… как прежде, будто ты и не расставался с ним, будто не прошло десяти лет с вашей последней встречи, будто вы все те же веселые мальчишки без забот и тревог.

— Я бы хотел вернуть время назад!

— Невозможно. Как он выглядит? Я видел его лишь мельком, Игнасио никогда не любил публичности, поэтому охраняет от нее всех своих воспитанников. Так как он?

— Красивый, немного уставший, вымотанный, но все равно…

— Интересное описание!

— Чего?

— Когда мужчина говорит о мужчине «красивый» — это странно звучит.

— Ничего подобного! Я говорю так, как есть. Мирские шаблоны не применимы к нам, розенкрейцерам.

— Наверное…

— Рауль! Учитель! — Диего встрепенулся.

— Подумай на досуге об этом.

— Но!

— Мне пора.

Рауль кивнул своему ученику и, встав со скамьи, направился неторопливой походкой к главным воротам монастыря.

— Да погоди ты!

Диего резко сорвался с места и подбежал к своему наставнику. Однако как только они поравнялись, он замер в нерешительности.

— Ну, чего же? — Рауль с интересом смотрел на понурого парня, — Диего, ты всегда таким был. Ты готов бездумно ринуться на баррикады, рушить горы ради одной цели, а потом, на рубеже стушеваться и отступить…

— Я хочу к нему! — твердым голосом произнес Диего и вскинул голову, обжигая своего собеседника яростным взглядом.

— Вот так бы и сразу, — хмыкнул Рауль, тут же став серьезным, — Боишься за него?

— Да. Он там, в этой холодной России, совсем один. Альентес… Он держится, он бьется, но ведь он все равно, как и в детстве, такой слабый и беззащитный…

— Какие глупости! Диего, он уже взрослый мужчина и может за себя постоять. Да, какого черта! Тьфу! Святые ангелы! — Рауль сбился и раздраженно помотал головой, — Альентеса превратили в бесстрастную машину убийства. Не его надо стремиться защищать, а от него… Твоего друга, улыбчивого мальчика из детства больше не существует. Понимаешь?

— Броня.

— Что? Какая еще броня?

— Это… Броня. Для меня Аль навсегда останется мальчишкой, самозабвенно поющим грустные песенки, не понимая, как прекрасен его голос и нежен облик.

— Диего… — взгляд Рауля стал мягче.

— Учитель! Я хочу к нему. Здесь, оставаясь в неведенье, я сойду с ума.

Диего сжал кулаки и уставился в землю, ловя на себе непонимающий взгляд наставника. Но замешательство длилось лишь мгновение.

Рауль выдохнул и неожиданно рассмеялся.

— И что с тобой делать? — иронично спросил мужчина, скрещивая руки на груди, — Тебя ведь не остановишь, ты как трактор.

Диего промолчал.

— Парень, — с какой-то тоской в голосе протянул Рауль, — Ты хоть понимаешь, что Альентес обречен?

— А? — Диего вздрогнул.

— Воспитанники Игнасио долго не живут, это факт. Они становятся лучшим оружием ордена, но на очень недолгий срок. Их мощь угасает, и они обречены на смерть. Ты должен был свыкнуться с мыслью, что потеряешь Альентеса. Черт… Тьфу! Святые ангелы! Мне стоило оспорить твое участие в этом задании… Но кто знал, что твое сердце так отзовется?!

— Он не обречен, я спасу…

— Диего, ты не бог!

— А я и не соперничаю с ним, я лишь жалкая букашка, которая пытается защитить то, что ей дорого. Я виноват перед Алем, — Диего нахмурился, — Я искуплю свою вину!

— Ах, Диего, Диего, — начал нараспев Рауль, — Ничего хорошего из твоей затеи не выйдет. Уж поверь…

— Посмотрим, учитель. Но я не могу по-другому, я хочу быть рядом с Альентесом! — молодой брат ударил себя в грудь кулаком, демонстрируя всю решительность горячей юношеской крови.

— Ладно, трактору я не противник, — Рауль поднял руки вверх, — Сдаюсь! Обещаю поговорить с Лигой Старейшин о твоем дальнейшем участии в задании.

— Спасибо, Учитель! — Диего учтиво поклонился, при этом унимая дрожь радости, прокатившуюся по всему телу.

— Пустяки… Главное, чтоб ты потом на меня не злился, если все выйдет худо. А так и будет!

— Рауль, я…

— Да ну тебя! — Рауль картинно скривился, — Ты о Данте подумал? Как он отреагирует?

— А что Данте? — Диего даже как-то растерялся.

— Вообще-то, если ты не забыл, он твой названный брат. Он огорчится, и вы точно поссоритесь! Думаешь, я вас просто так вместе растил, как же…!

— На его месте должен был быть Альентес.

— Пути неисповедимы, я пытался… Но, ладно, ты все и сам знаешь. Однако Данте расстроится, он ведь любит тебя как родного брата.

— Он должен понять…

— Нет, твой побег выглядит, как предательство вашей с Данте дружбы. И как ему объяснять? — Рауль задумчиво постучал пальцем по кончику носа, — Он ведь тоже непослушный мальчишка с несносным характером…

— Моим единственным другом был Аль, — с силой проговорил Диего, — Данте никогда бы не смог его заменить.

— Эх, плохой из меня воспитатель, — заключил Рауль.

— Я… — проговорил Диего, — Я никогда не позволю Альентесу превратиться в Слепого Скитальца и также без вести исчезнуть!

— Хм? — Рауль с интересом приподнял бровь и долго не спускал с воспитанника взгляда.

— Аль мне напомнил Скитальца, — то же одиночество в каждом штрихе его образа. Вот почему мне так больно…

— Его звали Пабло.

— Кого?

— Того, кого вы так упорно называете Слепым Скитальцем.

— Так ты знал его? — изумился Диего.

Рауль отвернулся. Его взгляд блуждал по горизонту, рождая на синем дне глаз печальный огонек ностальгии.

— Конечно, он же был живым человеком, а не призраком. Мы выросли вместе, — после паузы, наконец, отозвался Рауль, — Он был неплохим товарищем. Я хочу заставить себя верить, что Пабло не умер, а бежал, и сейчас где-нибудь живет, радуясь тихим прелестям быта простого человека. Ладно… — наставник горько усмехнулся и потер лоб, как бы сгоняя с себя невеселые воспоминания, — Я подумаю, чем можно тебе помочь!

КАМНИ ВОПИЮТ

Пробраться в здание компании «Эконет» было несложно. Любые постройки в центре города, особенно если речь идет о старых домах, таят в себе массу лазеек и ходов, которые даже самая лучшая служба безопасности не в состоянии полностью контролировать.

Так вот, туристическая компания «Курортное приключение» базировалась как раз в таком доме. Официально она занималась туристическими перевозками в юго-восточном направлении, по факту же владелец компании Юрий Соломонович Штольц активно сотрудничал с террористами и перманентно поставлял им оружие, используя свою фирму как прикрытие. Седовласый бородач в аккуратных очках, так задорно смотрящий на меня с фото из личного дела и стал моей сегодняшней мишенью. Он был опасен, один из ферзей Акведука очень мешал ордену. Но, если бы Учитель Игнасио не приказал мне уничтожить Штольца, меня бы здесь не было.

Как-то я слишком сухо начал свое письмо, Диего.

Ну не обращай на меня внимания, ты должен был уже привыкнуть за столько лет. Моя экспрессия немного поражает, но все же будь снисходительным и не забывай, что я пишу в мыслях, а они не бумага, они имеют тенденцию сбиваться.

Так уж вышло.

Я научился думать письмами, все мое мышление — нескончаемое сочинение тебе, Диего.

А пока я пишу ментальное послание, я успеваю двигаться к цели. Я пролез по крыше и попал в здание через чердак. Реновацио застрял в узком коридоре старой постройки, пришлось немного пошуметь.

Как думаешь, Диего, мои враги заметили?

Полагаю, что нет.

Я дошел до конца коридора, впереди крутилась спираль винтовой лестницы. Металл ступенек обещал создать ненужный шум. Закусив губу, я прыгнул вниз, минуя пролет за пролетом. Почти у самого пола, я схватился за парапет и, сбивая скорость, спрыгнул на мраморный пол враждебного здания.

Диего, погоди минутку, я слышу голоса и мне, видимо, в срочном порядке придется разбираться с их обладателями.

— Эй! Смотри, это роза!!! — заорал один охранник, указывая на меня.

— Держи его! — отозвался криком его спутник.

Ну, вот, и первая стычка!

Розами нас называют сокращенно от розенкрейцеров. Должно быть, у адептов Акведука страсть к упрощению. Хотя, согласен, в экстремальных ситуациях куда проще кричать «роза!» нежели тщательно выговаривать помпезное «розенкрейцер!».

Охранники выхватили свои пистолеты, кажется, ТТ. В России вообще живут одни патриоты, уж очень здесь любят отечественного производителя, но мне вот больше нравится Берета, куда эстетичнее. Хотя не могу не признать, в огнестрельном оружии я полный профан.

Расчехляю Реновацио, он уже скучает по зною боя.

Мне эти простачки в камуфляже не соперники, это понятно… У них класс ниже, да и глупо это, сражаться с трясущимися от страха людьми. Тот, кто боится смерти никогда не победит.

Укладываю обоих. Реновацио сегодня в ударе, он разит без сострадания, разбрызгивая кровь по белизне мрамора.

Ну, вот, изгадил чужой дом. Как нехорошо.

Диего, это только начало, погоди чуть-чуть. Мы с Реновацио работаем, а потом, я сразу вернусь к тебе. Как ты думаешь, это ведь нормально, что я веду с тобой постоянный диалог?

Или я немного свихнулся?

Ну, да ладно. Мое психологическое состояние не столь сейчас важно.

Беспрепятственно отключаю камеры слежения, за пультом наблюдения никого нет… Уже. Хах.

Теперь у меня будет пять минут, прежде чем поднимут тревогу. Надеюсь, Акведук не приготовили нам подарок на подобии вчерашнего. Ладно, не проблема.

Врываюсь в приемную.

Главное, внезапность. Человеческий мозг соображает две первые секунды после нападения, лихорадочно стремясь рационализировать происходящее. Люди наивны, они никогда не верят в смерть. Так вот, внезапность дает преимущество в две секунды, за которые можно нанести решающий удар. Поэтому я предпочитаю ураганные атаки. Ведь как бы я отлично не владел Реновацио, против огнестрелки в руках Акведука мой класс проигрывает. Но хорошо, что пули не самое излюбленное оружие врага.

Итак, приемная…

Белые стены, золотые рамы и оправа мебели, ковры, дубовая стойка для секретаря. Секретарь, очкастая девушка в зеленой блузке.

Она не причем. Она так молода…

Но на зеленом фоне красные пятна смотрятся гармонично. Я убил ее быстро. Без боли. Хотя я склонен обходиться без ненужных жертв, у меня нет указаний оставлять свидетелей. Ненавижу кровь, но раз Учитель считает необходимым уничтожать лишние глаза, я повинуюсь его желанию, как верный слуга. Все же жаль девушку…

Выбиваю дверь кабинета.

Троица.

Два бойца Акведука и сам Штольц.

Неожиданно. Плохо.

Но времени на раздумья у меня нет. Одному парню из вражеской организации сразу сношу голову. Он не успел подготовиться к удару. Что ж за ошибки надо платить.

Второй, рыжий с веснушками мужчина получает фору. Он готов меня уничтожить. В его руках блестит катар, значит, ему необходимо подобраться ко мне ближе, иначе клинку никак не достать моего тела. У меня явное преимущество длинной в Реновацио.

С помощью Реновацио отталкиваюсь от земли и перепрыгиваю стол. Моя жертва прячется за спиной у веснушчатого мужчины. Сначала надо убить его.

Боец Акведука оказывается не так прост. Он прыгает мне на встречу, и за каких-то пол секунды оказывается прямо перед моим носом. Быстр, шельма!

И вот я уже обороняюсь. Реновацио негодует, он гневно побрякивает от соприкосновений с катаром. Надо брать все в свои руки, а то как-то я влип!

Диего, не переживай, я обещаю, что допишу письмо.

Изловчаюсь и откидываю рыжего в сторону. Мне повезло. Он падает на стол с такой силой, что тот под ним ломается. Отлично! У меня есть время выполнить непосредственно свое задание.

Я подбегаю к Штольцу, попутно отбивая пули, выпущенные им из припасенного заранее пистолета.

Глупо!

Выбиваю ТТ.

— Будь ты проклят, чертов роза! — произносит Штольц и в его злых глазах я не нахожу страха.

Протыкаю его сердце благодарным Реновацио. Мой враг сползает по стене, неестественно открывая рот.

Надо добить веснушку. Оборачиваюсь и фатально ошибаюсь. Острие катара буквально прокалывает мой бедный правый глаз. Какая неудача…

Ну, ничего.

Только крови слишком много. Мешает. В ответ я бью Реновацио и вспарываю брюхо ненавистному врагу, посмевшему лишить меня глаза.

Или не лишить?

Боль такая, что кажется мне еще и мозг задели, но это только обманчивое впечатление. Думаю, что я и глаз-то не потерял. Ну, буду видеть на 10 %, ничего страшного…

Выбиваю окно и выпрыгиваю из здания.

Четвертый этаж, невысоко, да и я обучен грамотно амортизировать.

Тороплюсь. Надо уносить ноги пока не набежало народу.

К тому же мне бы в больницу. Но нельзя. Что я скажу?

Реновацио мирно покоится в чехле на плече, он сегодня славно повоевал и теперь, сытый чужой кровью, отдыхает до следующей бойни.

Диего… Ты, должно быть, скривишь нос, увидев меня таким?! Или ты примешь мои увечья? Кто знает. Учитель Игнасио ненавидит шрамы, он вообще терпеть не может изъяны. Даже когда он укрощал мою плоть, он просил нанятых им отморозков не оставлять на моем теле следов. Игнасио считает, что человек подобие Бога, а, значит, обязан быть прекрасным. Оболочка должна быть наказана, но она не может быть изуродована. Игнасио признает только душевные шрамы, прошедшего через ад человека. Только так он вправе стать достойным воспитанником моего Учителя.

Я стал.

Знаешь, Диего, наверное, Учитель разозлится на меня за глаз. Я должен быть аккуратнее, ведь мое тело мне не принадлежит, оно чужое, а я испортил чужую собственность. Это плохо. Игнасио расстроится.

Не думай, милый друг, это не первое мое ранение. Я привык получать тумаки и раны. А иначе я бы не стал лучшим бойцом розенкрейцеров. Но, чтобы не огорчать Игнасио я всегда старался излечить свое тело. Я пил кучу лекарств и выливал на себя тонну заживляющей мази, на которую даже заработал аллергию. Но боюсь, с глазом все выйдет иначе. Тут уж рану не скрыть. Все, как говорится, на лицо.

Диего… Почему-то на меня пялятся люди. Ах, да… Кровь.

Захожу в аптеку, покупаю анальгин, воду и бинты с пластырем.

Выпиваю горсть таблеток и, не отходя от кассы, заклеиваю глаз. Бинт вмиг становится алым, пропитавшись насквозь кровью. Приходится менять повязку.

Боль утихает.

Теперь я могу думать более связно. Или как правильно сказать? Диего, ты всегда умел подбирать нужные слова.

В каком-то специализированном магазине, который нахожу в переходе, покупаю пиратскую повязку на глаз. Длинноволосый парень в кожаной куртке как-то странно при этом на меня посмотрел.

Наплевать. Они используют такие вещицы для фетиша, а мне действительно необходимо.

Повязка смотрится мрачно.

Подхожу к переходной развалке, где продают дешевую китайскую косметику. Белым лаком рисую на повязке крест. Продавец со сросшейся черной бровью и в смешной шапке с помпоном окидывает меня тревожным взглядом.

Я сую ему деньги, но лак не беру. Мне он незачем.

Надеваю повязку, так лучше. Боль уходит. Анальгин хорошее средство, но по тому, как начинает кружиться голова, я понимаю, что переборщил с дозой.

Скажи, Диего, я дурак?

В «Макдональдсе» я покупаю сок, для отвода глаз. Хорошо, что учитель Игнасио всегда дает мне деньги на расходы, а то бы туго пришлось. Тебе, Диего, кстати, Рауль не оставил денежного довольства. Он не доверяет тебе. У вас ведь совсем другие отношения, нежели у нас с Игнасио… ну не будем об этом.

В туалете я решаю посмотреть, как обстоят дела с глазом. Рана выглядит паршиво, но не так все плохо. Люди меня шугаются. Смываю кровь с лица, а вот сутану не спасти, но на черном баговых разводов почти не видно. Порез от брови до нижнего века. Зато приятная весть — глаз не вытек, а, значит, видеть я, возможно, буду. Но не сейчас.

Прихожу к одной бескомпромиссной мысли — все же надо показаться офтальмологу.

Снова залепляю глаз и устраиваю повязку так, чтобы пластыря с бинтом не было видно. А что? Мне даже идет.

Диего, я не напоминаю тебе Слепого Скитальца?

Нет?

Ну, хорошо. А то мне показалось, что есть сходство помимо общего наставника. И как он умудрялся быть самым лучшим бойцом, оставаясь слепым?! Для меня непонятно. Я никак не могу догадаться, что у него был за секрет. Неприятно…

Ладно.

Надо возвращаться. Надеюсь, Игнасио призовет меня к себе и я, наконец, покину чужую страну и вернусь в родную келью. Я хочу обратно в наш монастырь. Хочу к Игнасио… Пока он не взял нового воспитанника я остаюсь его главным собеседником. Кроме меня у него никого не осталось. Странно и почему все воспитанники Игнасио умерли или пропали без вести?

У остальных наставников целые кланы, а у Игнасио только я. Мой Учитель не переживает по этому поводу, ему безразлично.

Я как-то спросил у него, почему он не взял нового ученика, а наставник ответил, что ждет подходящего. Вот и хорошо. Пока он ждет, я для него самый близкий человек, хоть уже три года как вышел из его подчинения. Но это вполне нормально, если воспитанник остается подле Учителя. Куда я от него? Диего…

Я закуриваю.

Все же хорошо, что ты уехал. Мне спокойно.

Звонит телефон. Только один человек может со мной связываться.

— Да, Учитель! — отвечаю я.

Меня обволакивает приятный мужской голос с надломленной хрипотцой.

— Альентес, ты справился? — менторским тоном спрашивает Игнасио.

— Да, — почти благоговейно отзываюсь.

— Ясно.

Он никогда меня не хвалит. Ну и правильно, я обязан выполнять свою работу, я должен ему безропотно служить.

— Кажется, лишился глаза, — признаюсь я.

— Ублюдок, — бесстрастно заключает Игнасио, — Если ты станешь уродом, я откажусь от тебя.

— Не стану… Я вылечусь ради вас, клянусь!

— Ты меня понял, — Игнасио усмехается, — Мышонок, ты давно стал старым, ты должен понимать, что я держу тебя при себе только из милосердия. Так что старайся меня не огорчать…

— Да, Учитель! Я благодарен вам за все!

Он отключается.

Вообще-то неприятные слова, но я привык к тону Учителя. Он прав. Я давно вышел из возраста воспитанника, я больше не юный мальчишка, и Игнасио не обязан со мной возиться, ни в одном правиле ордена нет такого пункта. Всеобщая привычка не в счет. Так что только доброта Учителя… Тьфу! Какая доброта?!

Диего, ты ведь знаешь, что Игнасио садист? Так и есть. Жестокий, бессердечный мучитель, вот он кто. Но я его люблю.

Я ничего не могу с собой поделать. Его манипуляторские нити слишком глубоко под моей кожей, и никак не выпутаться. Он играет со мной, он ведет меня, он заставляет меня плясать под его дудку. И мне не отделаться от него, поэтому я заставил себя полюбить. Скажешь ужасно?

Да, Диего, это так.

Но где ты был, когда кукловод вшивал в меня командные нити? Где? Что ты делал, когда меня валяли в грязи, когда ломали и собирали заново, насквозь опутанного веревками манипулятора? А я отвечу, Диего. Ты был с добряком Раулем, ходил на речку удить рыбу, пил вкусный чай с монастырских угодий, вел светские беседы за ужином, жил жизнью простого мальчишки-подростка, опекаемого старшим братом. Вот что ты делал, пока я сидел в подвале, постигая истину бытия. Твой, Диего, наставник со своим либеральным подходом никогда не швырял тебя в подобные места, он не нанимал шайку отморозков, чтобы они над тобой измывались, он не делал ничего из того, что делал Игнасио. Поэтому заткнись?!

Понял!

Давай на чистоту! Когда мы встретились, мне стало тошно от одного твоего вида, милый товарищ. Я посмотрел в твою вечно смеющуюся рожу, и мне захотелось выбить тебе зубы. Но я не стал, Диего, из уважения к тебе, тринадцатилетнему мальчишке, которому адресованы мои письма.

Ты бы меня не предал, правда?

А этот, новый взрослый Диего предал. Мне Игнасио с упоением и подробностями рассказал, что Рауль взял вместо меня второго воспитанника. Данте. Как я ненавидел его. Да, мы чем-то похожи, поэтому я его так сильно невзлюбил. Он заменил тебе меня, он стал твоим новым другом, и твоя жизнь не изменилась с потерей меня. Меня заменили! До сих пор я морщусь от воспоминаний о дне, когда я узнал о Данте. А Игнасио тогда сказал, что видел, как вы смеетесь, и он думает, что ты счастлив. Мне было обидно, я плакал весь вечер, уткнувшись лицом в колени наставника. Учитель тогда смотрел на меня и усмехался. Ему всегда были приятны мои слезы.

Данте! Да, он посредственность. Разве нет? Диего, ты со мной согласен. А вот твой взрослый прототип явно души не чает в своем новом друге. Но мне не обидно, ведь у меня есть драгоценный Игнасио.

Наставник это все, кто меня волнует. Я его верный слуга, для остальных я камень. Пускай я пишу тебе, Диего, письма, но ведь это лишь форма мышления, ничего больше. Я прекрасно понимаю и осознаю это.

ВАЛТАСАРОВ ПИР

Мы сидим с Альентесом на траве и перебираем стекла, которые заготовили прошлым летом в тайнике на дне речки, огибающей монастырь. Она не глубокая, поэтому мы спокойно могли нырять и прятать на дне под камнем наши маленькие сокровища. Пришло время опустошать тайник. Пережив зиму в воде, стекла напоминали драгоценные камни и об их края совершенно невозможно порезаться.

Альентес берет один зеленый кристалл и рассматривает на солнце, прислонив к глазу.

— На изумруд похоже, — заключаю я.

— Ага, а белые напоминают бриллианты, — смеется Альентес, — Только жалко, что это все выдумка. Я бы хотел найти настоящий клад пиратов!

— Знаешь, даже перерыв весь остров, мы вряд ли что-то найдем кроме парочки скелетов.

— Это точно. Игнасио темной ночью явно закапывает тела замученных им воспитанников.

Я заливаюсь смехом, Альентес меня поддерживает. Ему идет смеяться, особенно когда он одновременно начинает лохматить волосы. Волосы у него в то время еще короткие, торчащие в разные стороны и от того небрежные в прическе. Нам по тринадцать лет и жизнь обещает быть прекрасной. Рауль уже дал слово нас забрать, и мы совсем не заботимся о будущем.

Я и Альентес, мы счастливы.

Как и все мальчишки, я не могу долго усидеть на одном месте, поэтому вскакиваю и срываюсь на бег. Альентес меня старательно догоняет, но он не в силах опередить меня. Его тело не столь сильно, зато с мощью голоса ничто не сравниться.

Я бегу через сад, где у речки раскинула свои плакучие ветви старая ива.

В глаза бросается фигура изможденного парня, сидящего на земле и прислонившегося спиной к стволу дерева.

Я останавливаюсь, Альентес еле успевает затормозить, чтобы в меня не врезаться.

— Смотри, — я указываю на парня пальцем, — Он снова пришел!

Аль ловит мой взгляд и тоже смотрит в сторону ивы.

— Слепой Скиталец, — шепчет мой друг, — Как думаешь, на этот раз он останется?

— Нет, — уверенно мотаю головой, — Он всегда уходит. Кто знает, почему он вернулся сейчас. Но он живет на заданиях, без отдыха и передышки.

— Он меня пугает и притягивает одновременно, — благоговейным шепотом отзывается Альентес, не сводя с парня глаз.

Я тоже смотрю на него.

Белая кожа, сухие мышцы, длинные и спутанные черные волосы, которые шевелит ветер, черное распахнутое пальто, под которым белеет торс. Лицо у него скорбно-задумчивое. Жилистые руки сжимают рукоять копья. Красный крест розенкрейцеров сияет на бледной груди. Только черные кожаные штаны и тяжелые ботинки не дают причислить Скитальца к монахам.

И еще… Самое главное. На глазах у него чернеет широкая атласная повязка, скрывающая страшные раны от оружия Акведука. Про то, как Слепой Скиталец лишился глаз сложено много легенд, но поскольку он не разговорчив, никто не знает правды.

— Говорят, он попал в плен и его ослепили, — замечает Альентес.

— А я слышал, что он вступил в бой с сотней бойцов Акведука, и победил, но взамен отдал богу войны свои глаза.

— Богу войны? Какая чушь.

— Кто знает…

— Я бы хотел разобраться. Скиталец таинственная фигура, но жутко интересная.

— Мне на него неприятно смотреть.

— Почему?

— Неприятно и все… И оружие у него страшное, копье… Мне как-то ближе автомат, а копья это так, пережиток прошлого.

— Только класс огнестрельного оружия в ближнем бою ниже, чем класс копья.

— А в дальнем и среднем нет. К тому же в руках мудрого воина даже пушинка смертоноснейшее из оружий!

Альентес заливается смехом.

— Ты сначала дорасти до звания мудрого воина!

— Кто бы говорил!

— Бе-бе! — мой друг строит мне насмешливую морду.

Видимо чуткий слух Скитальца улавливает наши веселые возгласы, потому что парень встает и медленно удаляется вдоль берега.

— Уходит, — разочарованно протягивает Альентес, — Проследим?

— Шпион! Готовишься к службе? — шучу я на свой манер.

— Нет, не готовлюсь. Просто интересно, — Аль пожимает плечами.

Мы крадемся через заросли за Слепым Скитальцем. Не смотря на то, что он незряч, парень безошибочно находит верный путь. Идет он прямо и уверено, будто все видит или знает местность наизусть. Учитывая обстоятельства, скорее второе…

Наконец он замирает, остановившись около небольшого пенька. Рауль рассказывал, что раньше здесь росло огромное дерево, на которое он со своими товарищами любил забираться и любоваться окрестностями с высоты веток.

Дерево спилили.

Теперь от могучего некогда ствола остался один пень, иссохшийся под лучами палящего солнца. И почему Слепой Скиталец сюда пришел?

Он задумчиво постоял возле пня, а потом присел на корточки, положив ладонь на скукоженную древесину.

— Для Скитальца пень много значит, — заключил Альентес и беззаботно откинулся на траву.

— Может, когда он был ребенком, он лазил на дерево, как Рауль?

— Ага, тогда он мог видеть, а, значит, наслаждаться видами монастырского парка.

— И как жить слепым?

— Не знаю, не хочу об этом думать, — мой товарищ поморщился, — Ты ведь знаешь, я вообще боль не переношу!

— Знаю, никто не любит боль.

— Диего! Да тебе она нипочем!

— Неправда! Просто я терпеливый…

— Ты сильный, я бы хотел когда-нибудь стать, как ты.

— Нет, Аль, оставайся собой! Ты, какой есть, мне очень дорог!

— Правда? — Альентес радостно засмеялся.

— Конечно! Даже не сомневайся! — я нагнулся к нему и бережно смахнул травинку, принесенную ветром на щеку моего друга.

Он заулыбался, щурясь на меня своими бархатными вишневыми глазами.

— Вы думаете, так будет продолжаться вечно? — нас атаковал безжизненный мертвый голос.

Альентес подскочил, на его впечатлительную натуру всегда производило сильный эффект что-то экстраординарное. Вот и сейчас он буквально оробел, увидев подошедшего к нам Слепого Скитальца.

М-да, этот человек умел подкрадываться незаметно. Признаться честно, я тоже был шокирован. Вблизи Скиталец выглядел еще более мрачно, а хуже всего был дух смерти, стоявший плотной стеной вокруг слепца. Аура обреченности убивала все живое.

Я увидел растерянность Альентеса, его полнейшее замешательство и даже вселенский ужас, застывший в вишневых глазах. Я взорвался! Никто не имел права делать неприятно моему лучшему другу.

— Что тебе нужно, брат?! — вскричал я.

Скиталец усмехнулся, откидывая безжизненные черные пряди со лба.

— Что ты имел в виду? Что не будет продолжаться? — продолжал я, постепенно выходя из себя.

— Все, — отозвался незваный собеседник, — Ваша беззаботная жизнь, ваша дружба…

Мы с Альентесом переглянулись, он показался мне расстроенным.

— Послушай! — я вскочил на ноги, — Кто тебе дал право вот так вмешиваться и говорить нам гадости?! Кто тебя просил пугать нас?! Тебе нравится издеваться над более молодыми воспитанниками?

— Пугать вас? — Скиталец покачал головой, — Ты не выглядишь испуганным, скорее встревоженным и обеспокоенным…

— Что ты лезешь мне в душу?!

— Я? Нет. Вы сами за мной пошли, не так ли? Я прекрасно уловил движение, особенно такое нелепое и неаккуратное. Вы жаждали со мной контакта, вот он я, — он развел руками, как бы открывая нам свою сущность.

— Тебе показалось, — буркнул я и сел обратно на траву.

Альентес молчал.

В воздухе повисло напряжение.

— А он слабее тебя. Даже не физически, скорее морально, — наконец, произнес слепец. Его рука качнула рукоять копья в сторону моего товарища.

Альентес испуганно ойкнул и схватил меня за рукав.

— Эй! Отстань от нас! И не трогай Аля! — заорал я.

— Сколько заботы, — фыркнул Скиталец, — Только вот слабейшие не выживают.

— У нас все будет хорошо! — с силой выговорил Альентес.

— У вас? Ты уверен?

— Да. Все определено.

— Ну, прямо Валтасаров пир, — усмехнулся парень.

В его змеиных манерах сквозила злоба.

— Уходи! — холодно и очень строго произнес Альентес.

— Хорошо, — легко согласился слепец и, пожав плечами, добавил, — Пойду, не я буду тем злодеем, что помешает вам в милой семейной идиллии.

Он ушел.

Я прижал к себе Альентеса и сказал ему ничегошеньки не бояться, ведь я смогу его защитить.

Тогда мне на самом деле так казалось…

ГЛАС ВОПИЮЩЕГО В ПУСТЫНЕ

Я вскочил на кровати и потер заспанные глаза. Сон меня одолевший оказался воспоминанием из детства. И как я мог все эти годы жить столь спокойно, зная, как страдал мой лучший друг? Я забыл о нем. Непростительно… Я отказывался думать об Альентесе, и каждодневной суетой забивал грустные воспоминания. Мне было тяжело, и я, будучи все же ребенком, постарался оградить себя от мрачных мыслей.

Шли года, а я привык избегать мыслей об Альентесе, будто ничего не произошло.

Мне нет оправдания.

Вообще, корни моего трепетного отношения к Алю кроются в детстве. Рос он чахлым ребенком, постоянно болел и нуждался в непрерывной опеке. В возрасте шести лет волей судьбы мне пришлось с ним сойтись — мы стали соседями по койкам в общей спальне. До этого момента я видел Альентеса лишь издали, но даже так он мне нравился и вызывал исключительно положительные эмоции. Наше сближение породило крепкую дружбу. Его чувство юмора и талант меня покорили, и я не смог отстраниться от этого болезненного мальчишки. Благодаря моей заботе, Альентес пошел на поправку и вскоре стал крепнуть на глазах. С тех пор мы были неразлучны.

Я любил его всей душой как родного брата. И пусть он был старше меня почти на год — ровно одиннадцать месяцев разделяли нас — я все равно считал его своим младшим родственником, нуждающимся в моей постоянной заботе.

Наша недавняя встреча взбередила мне душу. Мой привычный мир был вырван с корнем, а воспоминания, словно голодные хищники, накинулись на незащищенный разум.

Альентес… Это имя я готов шептать бесконечно долго, упиваясь сладким ароматом дорогих моему сердцу звуков.

От этого мне страшно.

А еще страшнее от голоса Рауля, витающего даже теперь в воздухе.

«Что ты почувствовал, когда коснулся его тела?» — вопрошает мираж Учителя.

Я не хочу отвечать, потому что ответ сводит с ума. Как только мои губы коснулись кожи товарища, я ощутил трепет по всему телу. Все прежние эмоции разом обрушились на меня. Это было похоже на сон, на опьянение, я сорвался на дрожь, и мне захотелось большего… Но чего? Такие непривычные чувства. Я не знаю, что мне делать. Я люблю Аля как брата, но эмоции, которые всколыхнуло во мне прикосновение, не были похожи на милое родственное единение, скорее на обожание дорогого человека, на страсть… но…

— Диего! — в мою комнату ввалился Данте и сбил меня с мыслей.

Он застыл в дверях, почесываясь и потирая босой ступней ногу. Его любимая розовая пижама с медведями выглядела сегодня особенно пошло.

— Что тебе надо? — с раздражением спросил я.

— Ты стонал во сне, — отозвался мой сосед и сощурил свои и без того небольшие глаза, — Ты же знаешь стенки тонкие, я не мог не услышать. Вот заглянул проверить все ли в порядке с моим драгоценным напарником. Данте щелкнул языком, что означало его язвительное настроение.

— Я так понимаю, ты имел разговор с Раулем, — первым начал я.

— Да, Диего, Учитель рассказал о твоих постыдных желаниях.

Данте прогарцевал по комнате и бесцеремонно уселся на мою постель, задирая ноги на простынь.

— И в чем же постыдность? Я хочу помочь другу.

— Я твой друг!

— Ты эгоист, — цыкнул я и отвернулся.

По-честному, Данте меня бесил с самого своего появления. Но, несмотря на его невыносимый, а попросту стервозный характер, он все же не был виноват в моем негативном отношении, просто меня злило, что этот мальчишка служил заменой Альентеса.

— И что? — Данте сладко зевнул, — В любви к себе нет греха.

— Разве?

— Да, а вот предавать друзей нельзя.

— Вот я и не предаю…

— Он тебе никто!

— Скорее ты…

— Рауль нас растил как братьев, ты не можешь игнорировать пожеланий наставника.

Сегодня Данте был в циничном настроении, от чего его карие глаза казались меньше обычного. Что касается общего описания моего напарника то фраза «лисья морда» характеризует все, и дальнейшие описания не требуются. Разве что, стоит заметить, что волосы у Данте были чернее ночи и колючее терновника, от чего торчали в разные стороны, как иголки у ежа. А еще на его губах постоянно играла гадостная улыбочка, выдающая насмешку над всеми окружающими, усиливал эффект противный вострый нос. Я давно прозвал Данте лисом, и считаю, что был кругом прав. Он такой, хитрый и злопамятный, но одаренный и смелый, поэтому считается одним из способнейших молодых братьев ордена.

Он младше меня на год, точнее на три месяца. Но разница в годе рождения определила его в младшую группу, поэтому изначально мы росли порознь.

Я молчал, Данте тоже. Кажется, он считал количество камней, мостивших потолок.

— Что ты от меня ждешь, Данте? — наконец, проговорил я, хмурясь.

— Ничего! — хмыкнул он, — Я лишь сижу рядом со своим братом, разве нельзя? Тебе не приятно мое общество?

— Я вообще-то спал…

— Врешь, я слышал, как ты проснулся, вскрикнув.

— Какое твое дело?

— Ты заставляешь меня ходить по кругам словесного ада. Я же уже объяснял.

— Ты ведь Данте вот и ходи по своим кругам.

Данте фыркнул и, спрыгнув с кровати, потопал обратно к себе, при этом гордо задрав голову. Он обиделся.

В отместку меня точно ждет какая-нибудь пакость.

Но я не хочу сейчас думать о Данте и его норове, скорее меня беспокоит Рауль и Лига Старейшин. Разрешат ли мне вновь сопровождать Альентеса?!

БЛАЖЕН, КТО ВЕРУЕТ

Маленький мышонок изо всех сил рвался к спасительной щелочке в стене старого коридора, ведущего в помещение библиотеки монастыря розенкрейцеров.

Пушистый персидский кот, подавляя свою природную лень, следовал по пятам за своей серой жертвой. Но тучность и неповоротливость мешали усатому охотнику настигнуть цель.

Казалось, мышонок спасен — ведь до норы оставался какой-то жалкий метр.

Но тут вмешался сам бог, точнее его верный служитель.

Худой высокий мужчина с нервическими чертами лица и такими же нездоровыми ужимками одним махом пригвоздил мышку к месту, прижав лакированным ботинком хвост бедняги.

Кот неторопливо настиг беглеца, а мужчина с довольной ухмылкой тонких губ передал чужую жизнь в руки мучителя. Кот забавлялся, играя жертвой в удушливом захвате белых лапок.

Мужчина сделал шаг назад и прислонился к стене. Он скрестил костлявые руки на груди и с довольным лицом стал наблюдать, как угасает жизнь. Черная атласная сутана монаха делала его кожу серой, и отбрасывала тень на возню кошки с мышкой. На лице незнакомца играла довольная улыбка, и тысячи мелких морщинок подчеркивали ее, сплетаясь в лик садистского наслаждения. Мужчине было далеко за сорок, но поджарость и худоба делали его моложе. К тому же он обладал густыми черными волосами, аккуратно постриженными и уложенными волосок к волоску. Короткая геометрически выверенная челка обрамляла мощный крутой лоб мужчины, зрительно делая его еще выше и круче, чем он есть. А квадратный подбородок с ямочкой придавал лицу неуловимую суровость. Из-под лидерского разлета черных бровей нездоровым блеском мерцали темные глаза. Но самым значимым в лице был орлиный нос, величающий профиль мужчины. Казалось, лик Мефистофеля лепили именно с этого монаха.

Торжество жестокости разбил Рауль, так неожиданно выплывший из-за угла и спугнувший кота, который по нерасторопности упустил мышонка, подарив ему жизнь.

— Э! — Рауль растерялся, — Забавляешься, брат Игнасио?

— Суешь нос в чужие дела, брат Рауль? — на автомате отозвался мужчина, выпрямляясь.

Рауля неприятно обдало сухим ветром опасности.

— Я шел на заседание Лиги…

— Я понял, как всегда опаздываешь. Все наставники уже там и возможно даже старейшины заняли свои почетные места.

— Ты тоже не вовремя.

— А я не тороплюсь, — высокомерно произнес Игнасио, улыбнувшись, что делало его худое лицо отталкивающе сморщенным.

— Как идет задание? — выпалил Рауль.

— О каком именно задании идет речь? — Игнасио приподнял левую бровь, сверля брата по ордену колючим взглядом.

— Я про Альентеса…

— Что с ним?

— Э, да ничего! Информации нет, вот… Я и интересуюсь, как он? — Рауль начинал сбиваться. Так бывало всегда, когда он оказывался под обстрелом невыносимых глаз Игнасио. Рауль ненавидел это чувство растерянности, в которое его ввергал старший наставник.

— Мышонок жив, пока еще, — равнодушно произнес Игнасио, — В нем еще есть энергия, думаю, эту миссию он завершит. А потом… Я жду его смерти, хочу посмотреть, как он сгорит. Зрелище обещает быть потрясающим.

Рауль нервно сглотнул.

От подобной дикости он просто напросто опешил.

Уловив замешательство собеседника, Игнасио рассмеялся низким неприятным, почти демоническим смехом.

— Не понимаешь, как Учитель может желать смерти воспитаннику? — спросил он, отсмеиваясь, — Рауль, ты так молод и наивен, что я удивляюсь, как ты попал в Лигу. Хотя ты всегда умел подлизывать нужную пятую конечность. Верно? Какой же ты тупой, мне даже жаль тебя.

Рауль хотел было ответить, но слова как назло вылетели из его головы. Лихорадочное и неразборчивое бормотание одними губами — все, что он смог выжать из себя.

— Э-э-э, да я смотрю, тебя всего трясет от ненависти, — Игнасио положил руку на плечо молодого наставника и всмотрелся в его лицо, — Ты так меня презираешь, так желаешь моего исчезновения. Но этого не произойдет. Пока я и мои методы воспитания нужны ордену, я никуда не денусь. И позволь напомнить, именно мои воспитанники становились самыми прославленными бойцами розенкрейцеров.

— Политика переменчива, — сумел пробормотать Рауль.

— Ну, да. Только мне все равно. Я служу ордену и счастлив, выполнять любую работу. Поэтому мне нет дела до политики верхов, я наслаждаюсь своей ролью, и знаешь, она чертовски приятна.

Рауль отвернул лицо от неприятного ему лика монаха.

— Все же ты, Рауль, бесконечно примитивен. Винишь меня? В чем же? — Игнасию наигранно поднял брови в удивлении, — Жалко моего мышонка? Но постой-ка! Прояви ты хоть капельку сознательности, Альентес сейчас был бы твоим воспитанником. Но ты ведь подошел к делу с присущей тебе безалаберностью и манерой все делать в последний момент. Конечно, когда оставался день до конца срока подачи заявок на воспитанников, ты очухался. Прости, я оказался быстрее, поэтому сейчас Альентес мой. Неужели ты винишь меня в своей расхлябанности, брат Рауль?

— Я… — осекся тот.

— Вот именно. Ты делаешь вид, что переживаешь за мышонка, но это лишь видимость. Переживай ты за него, Рауль, ты бы проявил рвение тогда, девять с половиной лет назад. Теперь же… Уже ничего не исправить, твои вопросы излишни. Альентес подарит мне свою смерть, и его кровь вдохнет в меня новую порцию жизни, как и в свое время случилось с Пабло…

Рауль вздрогнул и по его щекам растекся румянец алого негодования.

Игнасио самодовольно оскалился.

— Ты так снисходителен к Альентесу, он ведь тебе напоминает твоего друга, да? О, они похожи, поверь, я-то знаю. И твой Диего вылитый ты в молодости. Как трогательно! Ну, да ладно, — Игнасио убрал ладонь с плеча растерянного и психологически поверженного противника, — Я скажу тебе одно, — процесс разрушения уже начат.

— Что? — выпалил Рауль, непроизвольно сжимая в руках подол сутаны.

— Альентес сегодня лишился глаза, — Игнасио приправил новость гнусавым смешком, — Он сообщил мне это по телефону таким испуганным голосом. Боже! Он не хотел меня огорчить, он переживал больше за меня, а не за свое здоровье. Глупый мышонок… Ему даже невдомек, что мне наплевать, я лишь делаю вид, что злюсь. На самом деле мне доставляет удовольствие его лишний раз помучить. Когда я услышал его голос, полный боли, когда я представил его страшное увечье, я чуть не получил оргазм. И получил бы, если бы мог…

Сказав это, Игнасио торжествующе вскинул голову и, развернувшись, скрылся во мраке коридора.

Рауль выдохнул. Он смахнул дрожащей рукой пот, выступивший на его лбу.

— Старый импотент, — зло процедил мужчина сквозь зубы.

Игнасио его просто бесил, вызывая желание совершить самый тяжкий грех — убийство. Но монаха грызло неприятное ощущение правоты садиста. Ведь в случившемся была доля вины самого Рауля, он упустил сроки, он проявил невнимательность…

К тому же гнетущая тоска покрыла сердце молодого наставника, он снова с горечью вспомнил Пабло.

— Ты всегда защищал меня, — прошептал Рауль в воздух, — Как Диего защищал Альентеса, ты был таким сильным… Надеюсь, сейчас ты тоже кого-нибудь прикрываешь своей крепкой спиной. Я так хочу, чтобы ты был жив! Пожалуйста… Только живи…

Опустив голову, Рауль побрел по направлению к старой библиотеке, где заседала Лига. В синих глазах мужчины плотной пеленой стояли слезы.

И ПРЕЖДЕ БЫЛО СЛОВО

Рауль занял место в нижнем кругу Лиги Старейшин, где сидели монахи, произведенные в чин наставников. Игнасио тоже здесь присутствовал, он расположился чуть поодаль от Рауля с противоположной стороны нижнего балкона наставников и не проявлял никакого интереса к недавнему словесному противнику.

Зато остальные то и дело обращались к собрату с разными вопросами. Однако Рауль впал в беспросветный комотоз, судорожно соображая, как уломать Лигу допустить до задания рвущегося в бой Диего.

Наконец, раздалось тихое пошаркивание, и на верхний балкон, являющийся первым кругом Лиги, обрушился шелест старческих походок. Старейшины занимали свои места. Если наставников насчитывалось немного за тридцать, то умудренных опытом монахов всего семь. Старейшинами они признавались за невероятные подвиги во имя ордена, вот отчего седовласых мужей было столь скромное количество.

Самой заметной фигурой среди старейшин, пожалуй, являлся брат Сизиф, нынешний председатель семерых достопочтенных старцев. Выглядел он отнюдь не как умудренный опытом господин. Тучное тело, усталый взгляд маленьких заплывших глаз, толстый загривок, абсолютно седой ежик, густо покрывающий круглую голову, крупные черты лица и обвислые щеки, Сизиф скорее напоминал солдафона, выточенного паяльником из бетона, нежели мудрого старейшину. Но внешность обманчива, председатель слыл одним из первых праведников ордена розенкрейцеров.

Старейшины, замотанные по самые уши в пурпур, уселись на свои места и стали изучать гурьбу наставников, галдящую у их ног на нижнем балконе.

— Братья, наставники! — Сизиф сделал жест рукой и все присутствующие разом замолчали, — Мы собрались здесь, чтобы обсудить положение дел. Как известно активность Акведука в странах БРИК поражает своим размахом. Развивающаяся экономика — настоящий подарок для наших злейших врагов, война с которыми продолжается со времен возникновения католицизма. С божьей помощью нам удавалось отстоять основы добра нашего мира, но сейчас обстановка ухудшилась. Новые возможности современности предоставляют огромное количество сфер под влияние Акведука, и речь идет не только о поддержке терроризма. Враг ведет активную экспансию в сферу развлечений, культуры и государственное устройство разных стран. Наша миссия усложнилась…

Все браться розенкрейцеры согласно закивали головами, выглядели они при этом особенно озабоченными.

Председатель Старейшин продолжал:

— Братья, Акведук не дремлет, он как хитрый змей-искуситель совращает умы эпохи, подает сконструированные им же ценности и идеалы, как истинные, заменяя и вытесняя ими подлинные. Шоу-бизнес, политика, даже религия теперь развращены под влиянием врага. Это их цель — отуплять и властвовать над серой массой. Орден розенкрейцеров, сложившийся из рыцарей-защитников Святой Церкви, обязан, как и прежде, вмешиваться в губительный процесс. Мы должны приложить максимум усилий, чтобы помешать врагу одержать победу над силами добра. Вот и сейчас, нами установлено, что Акведук ведет свою гнилую политику на территории России, подрывая целостность государства. Они уже интегрировались в шоу-бизнес и со сцены пропагандируют низменные и похабные идеалы. Им осталось внедриться в правительство, и Акведук активно предпринимает попытки это сделать, подкупая влиятельных бизнесменов и чиновников. Мы не могли сохранять молчание. Для устранения основных вражеских фигур российского сектора нами была спланирована операция под названием «Гнев серафима», для выполнения которой в Россию направлены два наших брата, лучших в своем деле. Воспитанник наставника Рауля, брат Диего отвечает за устранение вражеского окружения, мелких пособников Акведука, которыми они успели обзавестись в столь проблемном регионе. Воспитанник наставника Игнасио, брат Альентес получил задание уничтожить двух ферзей, возглавляющих деятельность вражеской организации в стране. С первым из них уже покончено. Так ведь, брат Игнасио?

Игнасио кивнул.

— Но это не было сложной задачей, — продолжал Сизиф, кажется довольный ответом наставника, — А вот со вторым придется труднее, ведь это настоящий демон во плоти, досаждающий нам больше десяти лет. На его руках кровь не одного брата и тяжесть грехов грозит разрушить сам ад. Но будем верить, что брату Альентесу удастся справиться с заданием и раз и навсегда прервать сеть злодеяний, вершимых этим человеком.

— Он справится, — резко отозвался Игнасио, скрещивая на груди руки.

— Я же сказал, будем надеяться, — устало повторил Сизиф, — Как бы ты его не вымуштровал, брат, все же задачка у него не из легких. И, пожалуйста, не воспринимай мои слова как сомнение в твоем таланте наставника, я не имею за душой желания тебя обидеть, я лишь констатирую факты.

— А что это за фигура-то такая? — с интересом спросил один из молодых наставников.

Сизиф не разозлился любопытствующей дерзости, напротив, он достаточно спокойно произнес:

— Джордж Гленорван.

По залу прокатились сдавленные охи, а потом повисла гробовая тишина.

— Да, да, это именно он, — с лукавой усмешкой мясистых губ подтвердил Сизиф, — А вы думали, я шутил, когда говорил, что все слишком серьезно?! Главный змей Акведука ответственен за российское направление. Враг играет по-крупному. Род Гленорванов издревле находятся у истоков управления политикой Акведука, так сказать, семейный подряд. Теперь же Джордж, уже получивший дурную славу и зарекомендовавший себя одним из самых опасных членов зловещей организации, стоит на нашем пути. Пока он на виду, и активно ведет политику сближения с русской элитой, у нас есть шанс его устранить…

— А брату Альентесу точно по плечу такая миссия? — обеспокоенно спросил один из наставников.

Сизиф задумчиво почесал загривок.

— Ну, уж если первый ассасин ордена не сможет уничтожить Джорджа, то другим это точно не под силу.

— Верно! — закивали монахи.

— Но он только один! — настаивал все тот же обеспокоенный наставник.

— Внимание нам не к чему, — заключил Сизиф.

Рауль так и не смог высказать своего прошения, все шло против него. Наставники были чересчур несдержанны и говорливы, что раздражало Сизифа, да и сам старейшина казался не в лучшем расположении духа, а значит докучать ему с просьбами лишняя трата и своего и чужого времени.

Молодой наставник вздохнул, размышляя, как он будет утешать Диего.

— Моя информация заканчивается на этом, если есть вопросы, пожалуйста, задавайте, — Сизиф поспешно возвестил о завершении собрания с таким видом, что никто не решился и рта раскрыть.

— Ну, — старейшина оглядел оробевших братьев, — Нет?! Тогда все свободны.

Он замахал руками в сторону выхода.

Рауль совсем опечалился и под общие суетливые сборы, начал пробираться к дверям.

Неожиданно его остановила рука мальчика-служки, выполняющего функцию обслуги на подобных собраниях.

— Что? — удивился Рауль.

— Преподобный брат Сизиф желает вас видеть на верхнем балконе, — бесстрастно отозвался паренек.

— Меня? — еще сильнее озадачился наставник.

— Брат Рауль? — на всякий случай переспросил служка.

— Ну да…

— Тогда точно вас. Идемте!

Парень потащил шокированного и от того податливого Рауля к лестнице, ведущей в ложу старейшин.

Оказавшись на удобном деревянном кресле подле прославленного старца, Рауль чувствовал себя крайне неуютно и даже покраснел. До этого момента ему ни разу не представилось возможности не то чтобы поговорить, но и близко подойти к Старейшине, поэтому монах просто-напросто растерялся, осознавая, какая почесть на него так неожиданно свалилась.

— Расслабься, малыш Рауль, — Сизиф по-отечески подбодрил монаха, — Ты выглядишь, как манекен, так и застыл в ожидании. Неужели, мой воспитанник и твой наставник брат Карлос вырастил тебя скромником? Не поверю, с его-то бойким нравом…

Старейшина задумался о своем.

Рауль молчал, нервно сковыривая кожу с большого пальца возле ногтя.

— Итак, — наконец, очнулся Сизиф, — Я тебя позвал сюда… Наверняка тебе интересно зачем?

Рауль усиленно закивал, от чего его длинная коса спала с плеча вперед, оказываясь на коленях.

— Ладно-ладно, не буду тебя томить. Я, видишь ли, пока толкал свою речь, ловил на себе твой странный просящий взгляд, и у меня сложилось впечатление, что ты хочешь мне что-то сказать. Поскольку ты не отважился сделать это в присутствии братьев, я рискнул предположить, что речь пойдет о чем-то в крайней степени личном. Так вот, что же ты помышлял мне сообщить?

— Э, да ничего такого… — Рауль сконфузился.

— То есть хочешь сказать, что я ошибся? — Сизиф покосился на собеседника.

— Нет, что вы! — тот замахал руками, путаясь в своих волосах, — Ну, я на самом деле думал предложить кое-что, но так… Сущие пустяки! Не хотел вас обременять.

— Конкретнее, пожалуйста! — потребовал старейшина.

Такой тон мог означать только одно — он начинал уставать, а это плохо, хуже и быть не могло. Поэтому Рауль собрался с силами и, набрав в легкие воздуха, выпалил:

— Дело в том, что мой ученик Диего, просится обратно в Россию, помогать брату Альентесу!

— С чего вдруг… — Сизиф запнулся, — Постой-ка, они ведь были лучшими друзьями, пока их не распределили по разным наставникам?

— Да, так и есть. Видите ли, эта встреча всколыхнула в Диего давно забытые чувства и его душа теперь неспокойна.

— Плохо, если окажется, что и Альентес теперь не в форме… А кто позволил им увидеться?

— Жребий, вы сами его придумали, — смущенно пожал плечами Рауль.

— А, ну да, ну да, — протянул Сизиф, — Так, значит, твой Диего рвется в далекую страну к бывшему другу?

— Еще как! Как трактор!

Старейшина улыбнулся.

— И что послужило поводом для столь отчаянного беспокойства?

— Диего ужаснулся тому, во что превратил его товарища брат Игнасио.

— Столь кардинальные перемены? Разве удивительно, что мальчик вырос в мужчину? Изменения за девять лет не могли не произойти.

— Я о другом, меня, признаться тоже пугают методы брата Игнасио, — Рауль был в запале, готовый высказать все, — Мы все помним Пабло. А ведь именно брат Игнасио поверг его в море тьмы, он ослеп из-за него. И до сих пор неизвестно, куда пропал Слепой Скиталец!

— Ну-ну, не стоит так огульно обвинять брата Игнасио.

— Да, как же так??? Его методы… они… просто чудовищны!

— Разве ты был свидетелем?

— Нет, но я хорошо знаком с результатом его воспитания.

— Брат Рауль, — с мягкими нотками в голосе начал Сизиф, — Тебе ведь известно, что в ордене розенкрейцеров существует два абсолютно равноценных подхода к взращиванию детей. Один либеральный, дань меняющемуся миру, предполагает дружеский подход и участие без применения физических наказаний и психологического давления. Мне такой подход естественно ближе… но…

Сизиф вновь почесал загривок, потеющий под пышными пурпурными мантиями.

— Традиционный подход, — продолжал старейшина, — Тоже легален. Хоть он и предполагает деспотичность и жестокость к воспитаннику, пусть допускает даже насильственное мужеложство, но ведь подобные меры направлены на максимальное сближение наставника и ученика, что позволяет кроить натуру воспитанника в нужном ордену русле. Да, я согласен, это жестоко. Отчасти, даже несправедливо, когда ломают личность, но ведь взамен лепится новая, та, которая необходима братству в достижении поставленных целей. Цинично. Но доподлинно известно, что братья, взращенные в рамках традиционного подхода, намного быстрее усваивают знания и навыки, и впоследствии становятся лучшими боевыми монахами ордена. А пример послушников брата Игнасио лишь подтверждает сие наблюдение.

— Но дети… Они ведь страдают! — вымученно произнес Рауль.

— Да, печально. Поэтому я являюсь сторонником либерального подхода. И все мои воспитанники без исключения выросли в атмосфере спокойствия и дружелюбия. Честно, я искренне не понимаю, откуда в Игнасио столько жестокости, ведь он был таким милым ребенком, — Сизиф задумчиво прикрыл глаза, — Я всегда старался выслушать его и помочь. Да, он вызывал определенную жалость, поэтому я и взял его на послушание. Игнасио рос слабым. Перенеся в детстве тяжелую ангину, он навсегда заработал осложнения на сердце и репродуктивную функцию. Наверное, чувство своей ущербности породило в нем столь жгучее желание издеваться над другими. Ситуацию усугубило и то, что он не мог стать бойцом ордена из-за сердца, и был вынужден сразу пойти в наставники, конечно же, не без моей помощи. Видно, я где-то серьезно просчитался, раз мой ученик стал настоящим исчадием ада.

— Так почему вы его не остановите? — непонимающе выкрикнул Рауль.

— Он в своем праве, ведь за рамки традиционного подхода Игнасио не вышел. Пускай мое сердце раскалывает боль, но я не хочу вмешиваться. Видишь ли, я стою на том, чтобы в ордене существовал выбор… Я за выбор… Пусть каждый наставник сам определяет для себя, какой политики придерживаться.

— Но брат Игнасио в сущности натуральный костолом!

— Костолом? Интересное выражение. Ты прав, мальчик мой, но труды Игнасио приносят ощутимую пользу братству, а это многого стоит. Вот мой приемник Дедал тоже на меня шипит, мол, я покрываю бесчинства воспитанника, но… Если бы Пабло не попал к Игнасио, кто знает, смогли бы мы отстоять Рим.

При упоминании о Пабло по телу Рауля прокатилась дрожь негодования, и он не смог молчать.

— Сегодня брат Игнасио заявил, что хочет насладиться смертью Альентеса, — с чувством святого протеста выпалил Рауль, — Вы полагаете это нормально? Достойно брата святой церкви?

— Он играл с тобой, не более, — отмахнулся Сизиф, — Подобное поведение в репертуаре Игнасио, он любит доводить людей до белого каления.

— Но…

— Твой Диего, кажется, собирался в Россию, — старейшина не дал договорить собеседнику.

— Ну, да… хочет.

— Так в чем проблема? Пускай едет…

— Вы разрешаете? — удивленно прошептал Рауль.

— Тоже мне диво, — фыркнул Сизиф, — Хочет ехать, вперед! Хуже Альентесу не будет. Наоборот, думаю, Диего прикроет его в случае форс-мажора… А то и правда Джордж не простой фрукт.

— А Лига… Другие старейшины? Они согласятся?

— Командировать в Россию одного монаха я в состоянии и сам, без дозволения Лиги. Я это могу, — Сизиф недовольно прищурился.

— Спасибо вам! А то я и не знал, как мне Диего пришлось бы успокаивать!

— Не надо только долгих речей благодарности, не утомляй. Иди лучше восвояси.

Рауль вскочил с места и, учтиво поцеловав руку Старейшины, поспешил на выход, совсем не желая послужить причиной усталости почтенного старика, за которой всегда следовал необузданный гнев.

ИЩИТЕ И ОБРЯЩЕТЕ

Я открыл дверь покинутой недавно русской квартиры. Еще с улицы я всмотрелся в окна пятого этажа и увидел свет, Альентес был дома. Мое сердце заныло сладостной тоской в преддверии долгожданной встречи.

Я вошел в дом, и ринулся сразу на кухню, откуда струился свет уютной лампы. Альентес резко обернулся на звук шагов, при этом он выглядел опешившим от неожиданности. Замешательство продолжалось, пока из его рук, ударившись об пол глухим шлепком, не выпала черная плеть. Только тогда он перевел взгляд на мою дорожную сумку, как бы прикидывая про себя, что означает мой визит и надолго ли я намерен задержаться.

Но я был поражен не меньше него. Черная повязка на глазе Альентеса сбила меня с толку и ввергла в пучину горечи.

Через пару секунд оторопь прошла.

— Альентес! Господи! Что с твоим глазом?! — опомнившись, воскликнул я и кинулся к другу.

Но он не позволил мне приблизиться. Проведя точный прием, Альентес повалил меня на пол, а сам презрительно отвернулся.

— Мое тело принадлежит не тебе, не распускай руки, — хриплым голосом произнес мой собрат.

Он закурил.

Я кое-как поднялся, растирая ушибленный бок. Настроение резко ухудшилось.

— А плеть-то тебе зачем? — поинтересовался я, между делом поднимая и крутя в руках черный кожаный кнут, утяжеленный металлической пластиной.

Альентес не ответил, не счел нужным. Он стоял и курил, смотря через окно в сумрак ночи, а я невольно приковал свой взор к его спине. Через шерстяную ткань сутаны медленно проступали влажные пятна. Их было несколько и форму они имели продолговатую, как тень от хлыста. Я догадался, что это было и мне стало не по себе.

Альентес видел мое отражение в окне и конечно заметил перемену в лице, отразившую тревожившие меня мысли.

— Я был неаккуратен, — наконец, выговорил мой товарищ, выпуская изо рта плотный сигаретный дым, — И теперь я должен быть наказан. Я испортил чужую вещь, поэтому расплата вполне оправдана.

— Какую еще чужую вещь? Ты о своем собственном глазе что ли? — удивился я и уселся на облезлый табурет возле кухонного стола.

Альентес тихо хмыкнул.

— Я не понимаю, для чего ты себя уродуешь, — протянул я, нервно барабаня пальцами по фанерной крышке стола.

— Шрамов не останется, и, вообще, это совершенно не твое дело, брат Диего.

— Я же переживаю…

— Зачем ты вернулся? — перебил меня жесткий голос собрата.

— Я… ну… — растерялся я, забыв напрочь все придуманные в дороге оправдания.

— Хм, вот и я не понимаю смысла. Быть может ты агент Акведука, предатель, которого прислали за мной шпионить, — Альентес уселся напротив меня и монотонно стряхивал пепел с сигареты в дымчатое стекло пепельницы, — В таком случае, мне стоило бы тебя убить. Но, — он криво улыбнулся, — Зная, твой характер, брат Диего, могу предположить, что ты сам взял за горло того же бедолагу Рауля и таки заставил его отпустить тебя в Россию… Что-что, а докучать ты действительно умеешь.

Произнеся это, Альентес с чувством выполненного долга удалился в единственную комнату.

Я еще немного посидел, размышляя о своем невыгодном положении, а потом решил не оставлять товарища одного и направился вслед за ним.

Альентес сидел с ногами на кровати, прислонившись спиной к стенке, и механически водил кончиками пальцев по повязке на глазу.

Я присел у него в ногах.

— Все же, — начал он, — Раз ты явился сюда, то сделай одолжение, не мешай мне.

— Не буду, — пообещал я, мрачно насупившись.

— Теперь я почти спокоен, только на кровати опять станет тесно, а мне нужен отдых.

— Не волнуйся, я тебя не потревожу. Я буду спать на полу.

— Хорошо, ты все правильно понимаешь.

На этот раз не ответил я. С чего бы? Я так рвался к этому человеку, а встретил только язвительное неодобрение. Хотя… Был ли я вправе требовать от Альентеса другого отношения?! Конечно, нет. Я заявился сюда с таким видом, как будто спаситель пожаловал, а ведь этому человеку, так равнодушно сносящему все несчастья, совсем не до моих игр в благородного «друга». Вот, он сидит сейчас рядом такой спокойный, безразличный, старательно избегающий разговоров, но кто знает, что творится в его душе? Потерять глаз… А потом за этот сомнительный проступок стегать себя же плетью. В голове не укладывается! Что же должно происходить внутри, чтобы отважиться на столь губительное саморазрушение?

Мое сердце сжалось. На глазах выступили слезы. Я вспомнил Альентеса мальчишкой, и мне захотелось рыдать по разбитому образу милого трогательного ребенка.

— Диего, — неожиданно позвал меня мой товарищ. Я буквально подпрыгнул и за секунду оказался возле него у изголовья кровати.

Альентес с некоторым удивлением посмотрел на меня своим единственным глазом. Я тоже застыл и не сразу смог оторвать от него взгляда. Черная повязка с облупившимся рисунком креста едва закрывала бинты и их белые клочки неаккуратно торчали из-под жесткой материи. Стало невмоготу выносить общество друга, настолько печальным оказалось зрелище. Я вздрогнул.

— Посмотри, пожалуйста, что с моим глазом, — тихо произнес Альентес.

Меня тронула его просьба, столь противоречащая нарочитой самостоятельности собрата. Я кивнул и в мгновение ока оказался верхом на коленях Аля, принимаясь стягивать повязку с его лица. Он прикрыл глаз, откинув голову на спинку кровати.

Бинты с пластырем поддались не сразу, кровь слиплась и отходила вместе с кожей. Я двигался медленно и осторожно, боясь сделать Альентесу больно. Когда мне удалось снять пластыри, мое дыхание задрожало.

Под бинтами набухал диагональный порез, аккуратно прошитый черными нитками. Глаза видно не было, рана сильно опухла и гноилась.

— Надо промыть, — заключил я.

— И?

Не проронив ни слова, я достал из сумки аптечку и извлек пузырек с обеззараживающей жидкостью.

— Будет больно, — предупредил я.

— И? — так же равнодушно отозвался Альентес.

Я вылил жидкость на рану, она гневно зашипела. Альентес чуть заметно дернулся, но сохранил общее спокойствие.

— Ты был у врача?

— Да.

— Что там сказали?

— Там много не болтали, просто зашили рассечение.

— Ясно. Я не смогу добраться до глаза, все опухло. Не знаю, что с ним и не могу тебе сказать.

— Ты сделал все, что требовалось, — отмахнулся от меня Альентес, — Спасибо.

— Но…

— Я похож на Слепого Скитальца? — совершенно неожиданно спросил Аль.

Я вздохнул, стараясь победить в себе желание состроить скорбную мину.

— Нет, Аль, ты не похож на него, — как можно увереннее сказал я.

— Понятно. Все же есть одно значимое отличие… Глаз я не потерял, просто он сильно травмирован. Я буду видеть процентов на 20, лучше, чем я ожидал. А главное это не помешает моей работе.

Мне стало легче. Хорошо, что все же рана не такая серьезная!

Я быстрыми движениями залепил травмированный глаз и сам надел на Альентеса его пиратскую повязку.

— Тебе еще что-нибудь нужно? — ласково поинтересовался я.

— Да, слезь с меня, сделай милость.

Альентес нахмурился.

Я послушно последовал его просьбе и примостился на краю кровати.

— И еще, — Аль задумчиво склонил голову набок, — Если тебе не сложно, принеси мне анальгин и воду, ночью у меня поднимается температура, видимо из-за воспаления.

— Я все сделаю! Может антибиотик какой поискать?

Альентес не ответил, давая понять, что мое участие в данном вопросе должно ограничиться исключительно выполнением озвученной просьбы.

— Аль, хочешь, я смажу твои раны на спине? У меня есть в аптечке заживляющая мазь.

— Не требуется.

Альентес сполз вниз и устроился на подушке, поворачиваясь ко мне спиной. Я заметил, как изредка его плечо содрогалось от нервного спазма.

Я все понял.

Как можно быстрее я сходил на кухню и принес таблетки с бутылкой воды. А потом вернулся еще и за льдом.

Я больше не спрашивал Альентеса, помогать ему или нет, я просто начал это делать. Он, слава Богу, не противился. Через полчаса лед лежал на больном глазе друга, а он сам был укрыт одеялом и напоен тонной обезболивающих таблеток, предусмотрительно растворенных мною в воде для повышения их усвояемости в крови.

Сам я устроился на полу рядом с кроватью, так, чтобы слышать каждый вздох Альентеса, и в случае чего прийти ему на помощь. Мой расчет оказался верным. Всю ночь его колотила лихорадка и мучил бред. Мне приходилось то и дело менять спиртовую марлю на мокром от испарины лбу товарища. За все ночь я и глаза не сомкнул. Альентес наперебой звал то Игнасио, то меня, причем так жалобно и протяжно, что сердце сжималось от мучительной боли. Но подойти к нему или взять за руку я не отважился. Будь он в сознании, он бы мне не позволил этого сделать, и я не стал перечить его воле. Что ж, если этот человек хочет казаться столь холодным и недосягаемым, то пускай, я не стану ему мешать. Если это сделает его хоть чуть-чуть счастливее, пусть будет, как он вообразил.

Под утро, окончательно обессилив от ночного бдения, я пошел на кухню заваривать себе кофе. Было около семи часов. По телевизору шла очередная ерунда, сутра программы отличались такой же бессмысленностью, как и вечером. Выключив мусорный ящик, я не знал, чем себя занять. В квартире стояла тишина. Отмучавшись и вымотавшись болью, Альентес впал в глубокий сон и теперь мерно посапывал.

Я гулял по квартире, если конечно по 20 метрам можно совершать прогулки. Делать было совсем нечего…

Я скользнул в ванную. На полу валялась окровавленная сутана моего товарища, видимо, он не в силах был привести одежду в порядок и просто ограничился сменой балахонов. Вообще Аль не отличался разгильдяйством, наоборот ему сопутствовали чистота и порядок во всем. И тщательно выстиранное и аккуратно развешенное на веревках белоснежное белье лишь подтверждало мое суждение.

Я недолго думал, прежде чем наполнить таз водой с порошком и приняться за стирку. Сутана отстирывалась тяжело, застарелая кровь прочно въедается в ткань и потом крайне тяжело отходит. Вода окрашивалась в бурый противный цвет с резким и удушливым запахом. Но мои руки и нос не чувствовали отвращения, ведь это была кровь Альентеса.

Победив пятна, я повесил одежду на полотенцесушитель, а сам вернулся на кухню допивать остывший кофе. Только сев на стул, я понял, как сильно устал и как ломили мои кости от проделанной работы. Рассветное солнце безжалостно резало глаза. Я зажмурился и облокотился на холодильник. Приятный медовый цвет растекался под веками, а теплые лучи согревали кожу уютом. Мне стало так хорошо… Я совсем не заметил, как провалился в дремоту.

— Напрасная работа, — разбудил меня хриплый голос Альентеса.

Он проснулся и стоял напротив меня, сжимая в зубах сигарету.

— Ты о чем? — спросонья не догадался я.

Он не ответил, лишь подошел к окну и застыл, остановив свой взгляд на детской площадке.

— Я просто постирал от нечего делать, — наконец, до меня дошло.

— Я собирался ее выкинуть…

— Теперь не придется, — я улыбнулся.

Альентес не ответил, предпочтя закурить следующую сигарету, уже вторую по счету.

— Как ты себя чувствуешь? — побеспокоился я.

Он пожал плечами и небрежно кинул в мою сторону:

— Не видишь?

— Наверное, тебе надо выдержать постельный режим…

— Нет, все хорошо. Температура бывает только под вечер. К тому же, мне уже значительно лучше. В первые два дня действительно был повод для беспокойства.

— Что? — я подскочил, — Если свое состояние ты называешь «значительно лучше», то как же ты себя чувствовал? И почему никого не позвал на помощь??? Как это безрассудно!

— Не сотрясай понапрасну воздух.

— Ты бредил вчера ночью… У тебя был жар, может, имеет смысл передать задание мне?

— Самодеятельность строго запрещена, — отрезал мой сотоварищ.

— Но ты ранен, это факт. И тебе бывает дурно. Выполнение миссии под угрозой.

— Естественно мне бывает дурно, рана восполена, но на моей боевой форме это не отражается. И вообще, мне пока не сообщили плана дальнейших действий, так что время набраться сил у меня есть.

— А! — я хлопнул себя по лбу, — Забыл… Мне же передали для тебя конверт.

— Вместо того чтобы докучать мне своей суетливой заботой, лучше бы ты выполнял поручения в срок, — подметил Альентес и сердито нахмурил брови.

Я сбегал в комнату и принес конверт, доселе забытый на дне моей дорожной сумки.

Когда я протягивал послание Альентесу, наши пальцы случайно соприкоснулись, и мое сердце забилось быстрее. Было что-то родное и приятное в тактильном столкновении наших ладоней.

Мой товарищ резким движением распечатал конверт и извлек цветное фото. Мне стало интересно, кто намечен на повестку дня, но Альентес закрыл фотографию, повернувшись ко мне спиной. Однако попытки удовлетворить свою любознательность я не бросил. Наверное, просто из вредности и банального человеческого любопытства. С энтузиазмом шизофреника и такой же глупой улыбкой я вился вокруг Аля и пытался заглянуть из-за его плеча на снимок.

В конце концов, Альентес не выдержал. Он снова кинулся на меня с намерением провести свой уже апробированный на мне прием. Но на этот раз я не позволил себя повалить. Я перехватил его руку и теперь уже Альентес оказался поверженным. В отличие от него, упасть ему я не дал, удержав под локоть. Аль так и завис в считанных сантиметрах от земли.

Я засмеялся, смотря на его удивленное лицо.

— Ага, — проговорил я, — Не ждали?

— А ты не такой никчемный, как я думал, — спокойно ответил Аль.

— То-то же, — я подмигнул и выбил изо рта друга сигарету, — Бесит, что ты вместе с легкими сажаешь свой хороший голос.

— Может, отвалишь от меня?!

— Конечно, но только после этого… — я вырвал из рук товарища фото будущей жертвы.

— Ну… — поторопил меня Аль.

Я отпустил Альентеса и он развалился на полу, недобро на меня поглядывая.

— Я мог провести контр бросок, и ты бы горько пожалел о своем поведении, — произнес он, — Но я решил не перенапрягать глаз из-за мелкого раздражителя…

— Фу! Как тебе не стыдно! — я картинно покачал головой, — Я за тобой ухаживал всю ночь, а ты еще обзываешься!

— Я не просил.

— Это потому что ты гордец и дурак!

Альентес поморщился, ему стало неприятно напоминание наших детских обзывательств. Я всегда, будучи ребенком, дразнил лучшего друга гордецом, вот и сейчас он среагировал на старое прозвище. Но мне не хотелось его подначивать или заставлять нервничать, он и без меня вдоволь натерпелся за ночь.

Я решил сменить тему.

— Эдакий красавчик, — присвистнул я, демонстративно глядя на фото врага, — Голливуд льет слезы!

Если честно, я не врал, со снимка на меня смотрел с лукавым прищуром интересный мужчина в самом расцвете сил. Он был отлично сложен, стильно и дорого одет, а главное обладал внешностью, от которой трепещут все женщины. Глаза цвета океанской воды, волосы, укравшие блистательность солнца, аккуратно причесанные волны кудрей, улыбка Диониса, скрывающая запретное наслаждение и тайну. По всему было видно, человек на фото крайне умен и обольстителен, а поэтому чрезвычайно опасен.

— Все равно ему придется умереть, он наш враг, — низкий голос Аля привел меня в чувства и вернул в реальность среднестатистической кухни.

— Когда убьешь его? — поинтересовался я.

— Не знаю…

— Как?

— Ты многому научился, брат, но вот подмечать мелочи не умеешь.

— Чего?

— Оборот фото…

Я перевернул изображение. Гелиевой ручкой по глянцу было выведено «Джордж Гленорван, 36 лет, американец. Редиссон Славянская. Слежка. В случае отъезда из страны — устранить. Ждать дальнейших указаний».

Я присвистнул.

— Сожги, — Альентес кивнул на карточку.

Я не стал спорить и зажигалкой подпалил глянец, он недовольно скукожился, вспыхивая ядовитыми испарениями.

Когда с уликой было покончено, я потянулся к Альентесу с желанием помочь ему подняться.

— Не сиди на холодном полу, — при этом проговорил я.

Аль остановил меня рукой.

— Я серьезно! — стал настаивать я, — Тебе еще заболеть не хватало!

Товарищ помотал головой.

Я недовольно цыкнул и стал прохаживаться по кухне в надежде вызвать бурю раздражения в душе у вечно смурого друга.

Но он не реагировал.

Шли минуты, неслись секунды, часы тикали.

— Ты ведешь себя не по уставу, — задумчиво произнес Альентес, по-прежнему сидя на полу. Он снова курил.

Невозможно. Одна за другой летели сигареты, губя его легкие.

И что я так переживаю?

— Почему не по уставу? — вслух спросил я.

— Твои замашки неприменимы к брату старше тебя.

— Это ты-то старший? — я засмеялся, — Аль, мы росли в одной группе.

— Брат Альентес, надо так обращаться, — поправил меня товарищ.

— Пошел ты! Хватит из себя строить!!!

Я говорил несерьезно, что демонстрировала моя улыбка.

Альентес остался невозмутимым.

— И все же ты не можешь закрывать глаза на то, что я тебя старше почти на год, один месяц не в счет, — продолжал он.

— Вот уж нет, мы родились в один год, а, значит, равны. К тому же это мне приходится за тобой приглядывать и помогать.

Видимо я хватил лишнего, потому как мои слова зацепили Альентеса. Он вскочил на ноги и с немыслимой скоростью кинулся на меня. Я даже не понял, как все произошло, но я оказался прижатым к стене с передавленным горлом. Мастерство Альентеса поражало.

Он сжимал рукой мою шею и зло смотрел на меня своим бархатным глазом, в котором отчетливо читалось уязвление.

Я закашлял, теряя дыхание.

Противопоставить такому захвату я ничего не мог, и на ум пришло отчетливое осознание того, что в данном случае моя жизнь всецело находится в руках Альентеса.

— Ты просто никчемное убожество, брат Диего, — невозмутимо произнес Аль, всматриваясь мне прямо глаза, — Ты лишь тешишь самолюбие, навязывая мне свою заботу.

Его рука разжалась, давая мне свободу.

— Ты мне безразличен, — презрительно кинул Альентес и вышел в коридор.

— Ты мне тоже! Чертов истукан! — выдавил из себя я, борясь с кашлем.

Мне было неприятно, и в тот момент я на самом деле ненавидел этого человека, в котором не осталось ничего от моего лучшего друга, столь любимого мной много лет назад во времена веселой беззаботности детства.

ПЕПЕЛ ЗЕМЛИ

Диего, Диего… С каждым днем ты меня поражаешь все больше. Оказывается, у твоей целеустремленности нет предела. Ты и раньше был безрассудным чудаком, а сейчас вообще лишился остатка мозгов.

Ты чего приперся?

Прости. Не ты, мой милый друг. Я говорю сейчас о Диего-взрослом. Его забота раздражает, твоя же напротив, была желанной. Между вами огромная разница! Кажется, в психиатрии это называется раздвоением личности, но я не уверен, что я могу применить данный термин к суждениям относительно другого человека.

Итак, прошло три дня с момента убийства Штольца. Как раз тогда я лишился глаза. К концу того же злополучного дня я все же убедил себя обратиться к врачу, что-то мне не сильно нравилась моя рана, да и болеть начинала, невзирая на принятые обезболивающие таблетки.

В местной районной поликлинике, где стены пропитаны запахом спирта и мочи, меня направили к хирургу, хотя я настаивал на окулисте или офтальмологе.

Две обстоятельные матроны с лицами десятитонных катков сочувственно качали головами, рассматривая мою рану. Я спросил у той, что была добротнее и прокуреннее, буду ли видеть хотя бы на 10 %. Меня обрадовали, заверив в 20 % зрении. Я успокоился, а бабы не прекращали меня жалеть. Будто мне есть дело до глаза. Наплевать! Меня беспокоит лишь реакция Игнасио… По-моему, он был расстроен, по крайней мере, в телефоне его голос звучал удрученно.

Порез мне удачно заштопали, напоследок обкололи анестезией, и я вернулся домой.

Видимо, все это время я мог двигаться лишь под действием болевого шока и таблеток, ибо вечером, когда и то и другое закончилось, меня конкретно прибило. Похолодели руки и ноги, голова потяжелела, мысли стали похожи на стальные гири. Я ничего не соображал, кроме того, что у меня сильнейший жар. Лихорадка била мелкой дрожью. А самое поганое — усилилась боль. Нет, плохо сказал… Она не усилилась, она стала адской. Глаз болел так, как будто в него вбивали тупой гвоздь, и он, успешно пройдя сквозь мозг, уже стукался о затылочную кость. К ночи гвоздь успешно эволюционировал до отбойного молотка.

Начались глюки.

Я кое-как дополз до постели, но взобраться на кровать так и не сумел. Находясь в бреду, я видел искажающиеся картинки из моего прошлого. Из земли вырастали фигуры пятерых парней, которых постоянно нанимал Игнасио, чтобы издеваться надо мной. Фигуры качались и расплывались, теряя лица, но смех я слышал отчетливее своего дыхания. Парни всегда ржали. Лихорадка добавляла метаморфозы. У них вместо пальцев топорщились бейсбольные биты, которые превращались потом в члены и, наоборот, в общем, символизировали они тот пресловутый любовный кнут из времен моей юности. Пряником же становились прикосновения Учителя, когда он, привлекая меня к себе, обнимал и целовал как бы в награду за то, что я вытерпел с теми парнями.

Ну да, столь хилый пряник мне казался раем. А ведь Игнасио никогда меня не насиловал, он попросту не мог, поэтому подкупал уличных отморозков, готовых за деньги на любую подлость.

Диего… Тебе интересно знать, как это было? Брось! Ты ведь уже в курсе, я столько раз рассказывал. Ну, ладно, снова удовлетворю твое любопытство.

Все случалось, когда нас отпускали на выезды. Диего, ты ведь знаешь, что наставник имеет право вывозить воспитанника в город. Игнасио активно пользовался сей возможностью. Он считал уместным в качестве уроков жизни привлекать к столь познавательным «занятиям» других людей.

Ну да ладно… Тебе явно неинтересны подробности моего взросления, тем более я уже писал тебе об этом. Помнишь мое первое письмо? Меня тогда впервые изнасиловали. Столько слез и соплей я излил на тебя. Я был слишком наивен и все пытался бороться с обстоятельствами, не понимая всю безысходность своего положения.

Но ничего, дела давно минувших дней!

Итак, я бредил.

К утру мне стало лучше и я смог добраться до холодильника, чтобы перекусить. После первого кусочка хлеба меня стошнило. Прости за подробности, милый друг, но без них никак. Я же максимально точно хочу обрисовать окружающую меня действительность, без приукрашиваний и преувеличений. Так вот… Мой организм явно дал тотальный сбой.

Тогда я понял, дела плохи. К тому же возвращалась пульсирующая боль. Стало страшно. Я не хотел сдавать, иначе задание бы без сомнений поручили другому брату, а я расстроил и разочаровал бы Игнасио. Одна только мысль об этом наводит на меня гнетущую тоску.

Я радовался, что работа откладывается и мне пока ничего не сообщают. Благодаря промедлению у меня появлялось время собраться с силами и прийти в норму.

На второй день стало еще хуже. Я точно знаю, что орал в голос от боли. Причем делал это так громко, что даже соседи стали гневно стучать по батарее, требуя законной тишины.

Утром опять отпустило. И я на себя здорово разозлился. Я посмел допустить свое ничтожество, моя невнимательность повлекла за собой возможность срыва задания. Я наказал себя, как и учил наставник Игнасио.

Плеть рассекала кожу. С физической болью приходило успокоение, стало легче дышать. Кровь выпустила негодование на волю, унося его прочь. Я ненавижу себя, и с помощью кнута излил все эмоции.

Я заслужил. Полегчало…

А потом явился ты со своей идиотской улыбочкой.

Спрашивается зачем? С какой такой целью ты проделал столь длинный путь, споря с правилами нашего сообщества?

Для чего?

Диего… Как же я разозлился! Что ты ко мне прицепился? Альентеса, которого ты знал давно уже нет. Глупо заискивающе строить мне наивные глазки и широко улыбаться, я не понимаю твоих попыток со мной сблизиться. Излишне!

Я видел, как ты радовался, когда слышал свое имя, сорванное с моих губ в пылу бреда. Но Диего, позволь, я звал не тебя взрослого… Мужчина с волнистыми волосами медового цвета не мой Диего, он вовсе на него не похож.

Да, мне стало лучше. Твои руки хранят дар врачевать, а может, просто пришло время выздоравливать. Боль была не такая сильная, под утро я даже смог спокойно поспать. Но самое противное — осознавать тот факт, что мне становится лучше, когда ты рядом.

Диего!

Ты оскорбил меня своей жалостью. Где ты был, когда мне действительно нужна была твоя помощь?! Рауль полностью заменил тебе наше общение, а еще чертов Данте нарисовался! Ты был занят и забыл про меня! Наша дружба не была столь сильной и безупречной, как мы клялись друг другу. Хм, все кончилось с обретением наставников.

Кончено! Разве не ясно?!

Я так долго отвыкал от тебя, Диего, от уверенности, что ты всегда меня защитишь и не оставишь в беде. Каких трудов мне это стоило!!! А теперь, когда я свободен от зависимости, ты опять заявляешься в мою жизнь со своей навязчивой заботой и хочешь вновь приучить к себе. Глупо! В одну реку не войти дважды, всем известный факт.

Но по своему обыкновению ты не сдаешься, невзирая на очевидность и законы судьбы. Ты даже выстирал мою окровавленную сутану. Оскорбительно!

Ты носился со мной всю ночь, не смея даже прикоснуться или вздохнуть в мою сторону. Для чего?

Я не тот Альентес. Не заблуждайся! Ты должен был все понять, когда я тебя схватил за горло. Неужели ты не узрел в моих глазах необратимых изменений?

Ты хотел знать, какой я?

Так вот… Диего, я показал тебе. Я действительно стал другим.

Так почему ты еще здесь?

Диего, продолжаешь относиться ко мне как и прежде? Да. Ты с настойчивостью душевнобольного показываешь и доказываешь, что для тебя ничего не изменилось. Невыносимо осознавать это!

Нет сил.

Больно, мучительно больно, ощущать на себе твое давно забытое нежное участие. Ты бередишь мне душу, напоминая о том, каким я был и что однажды потерял. К чему… Ты вернулся, и стало тяжело. Прошлого не вернуть, я хочу забыть его, но ты мучаешь меня призраками ушедших дней. Прекрати! Диего…

Но постой. Я заговорился…

Ведь есть еще миссия, и она не терпит отлагательств.

Ты привез мне послание от братства, а значит, мое бесцельное времяпрепровождение обречено окончиться. Надо было срочно приступать к заданию, начинать выслеживать Гленорвана, чертового ферзя из Акведука.

Диего, ты снова влез не в свое дело, предлагая руку помощи. Ты порывался отправиться в отель, и разузнать в каком номере остановился наш враг и насколько он планирует задержаться. Ты объяснил свой порыв тем, что одноглазый монах с броской черной повязкой на лице, подозрительно интересующийся постояльцами гостиницы, обязательно вызовет массу ненужных вопросов.

Я был вне себя от ярости, но… Пораскинув мозгами, я пришел к выводу, что ты все же прав и доля истины сопутствует твоим незрелым размышлениям. Я согласился.

Мы договорились, что ты выведаешь всю информацию и передашь ее мне, а потом незамедлительно сгинешь с поля зрения.

Так и порешили.

Мы шли по улице в окружении толпы. Ты впереди, а я чуть поодаль, не привлекая к себе внимания. Ты переоделся, как я говорю, в гражданское — черный костюм с белой рубашкой, красные кеды и черная кожаная куртка по последней моде. Да, братья розенкрейцеры поистине любят хорошо одеться. Монахи в обход законов ордена вырывают из мирской жизни тот скудный максимум, что могут себе позволить.

Но ты и, правда, был прекрасен. Лучи заходящего солнца поджигали волнистые волосы, расплавляя оттенки меди по твоей голове.

Ты улыбался закату. Должно быть, улыбался… Мне так кажется, но я не уверен, ты ведь шел на шаг впереди меня. Люди, пораженные твоим очарованием, оборачивались вслед. И женщины и мужчины одинаково оказывались потрясены тобой. Мужчины оценивали безупречный вкус и с завистью цокали языками, отводя взгляд. Женщины краснели и заинтересованно улыбались. Я уверен, твой образ надолго западет им в сердце.

Диего, в моей душе тоже вспыхнула маленькая искорка, рожденная тобой. Признаюсь! Только увидев тебя в мирском облачении, я понял, насколько ты обворожителен. Я, как и люди вокруг, невольно залюбовался. Твой свет коснулся и меня, отразившись улыбками от лиц прохожих. На меня они и не смотрели, ведь я полностью потерялся на твоем фоне. Лучик солнца, пронесшийся по серой земле, вот кем ты стал для людей сегодня. Странно, когда ты в сутане ты наводишь на меня тоску, и я совсем не замечаю столь зыбкого, но в тоже время сильного очарования.

В отеле я притаился за колонной, изображая интерес к стойке с журналами.

Диего, а ты в этот момент любезничал с девушкой на ресепшине. Конечно, информация о постояльцах тем более такого дорогого отеля была закрытой. Но разве могла устоять молодая девушка перед твоей ослепительной улыбкой? Она раскраснелась и учтиво отвечала на все вопросы, как будто ее вежливость была гарантом твоего внимания. Диего, ты хоть сам понимаешь, какое впечатление производишь на людей?

Твоя красота обезоруживает. Страшный дар!

Находясь под впечатлением от столь проникновенной картины, я даже не заметил, как ты покинул девушку и, поравнявшись со мной, шепнул три слова:

— 405, три месяца.

А потом ты исчез за стеклянными дверями в нескончаемом потоке улицы. Я так и остался стоять заинтригованным, растерянным и немного сбитым с толку.

Неожиданно мимо меня пронесся яркий дух с красными крыльями. Аура мужественности и ослепительности вытесняла солнечные блики энергетики Диего, твоей, мой милый друг, энергетики.

Я встрепенулся.

Огляделся.

Девушка за стойкой казалась возбужденной и почти доведенной до экстаза. Мимо нее с надменной и снисходительной улыбкой прошел блистательный мужчина в дорогом костюме приятного бежевого цвета. Незнакомца нельзя было не заметить, он приковывал к себе взгляды даже такой искушенной публики, как постояльцы элитного отеля. Мужчина выглядел настоящим светским львом. Его глаза, отражая лазурные воды величайшего из океанов, поблескивали превосходством и осознанием своей безграничной власти над окружающими. Волосы цвета солнца лежали в аккуратной прическе, и даже их волнистость не выбивалась из цельного образа. Вся фигура незнакомца выражала собой эталон стиля и мужской привлекательности, блистая благосостоянием и лоском.

Бутон красной розы, красующийся на лацкане пиджака, напоминал оголенное сердце. Цветок и был тем самым ярким пятном, которое я сначала принял за краснокрылого духа.

Мужчина как бы невзначай скользнул по мне своим равнодушным, но в тоже время цепким взглядом, и безмолвно прошел мимо.

Я резко очнулся от мгновенного укола этих глаз, скинув пелену очарованности твоим, Диего, неожиданным преобразованием.

И тут меня осенило, незнакомец, столь лихо крадущий женские сердца, и был Джордж Гленорван. Никаких сомнений! Это он! Я хорошо запоминаю лица, мужчина на фото в конверте и постоялец отеля — один человек.

Черт…

Мне было от чего впадать в уныние. Гленорван видел меня, мы стояли в шаге друг от друга. Никаких сомнений враг узнал во мне бойца ордена розенкрейцеров, так же как и я узнал в нем Акведук. Да, на это и ума-то много не надо! Хоть на мне не было креста розенкрейцеров и руки не сжимали Реновацио, но сутана и повязка на глазу не могли не выдавать. Должно быть, Джордж сразу понял, что я пришел за ним.

Плохо!

Это конец…

Я должен был стать его тенью, находиться постоянно начеку, готовым к незамедлительному исполнению любой команды ордена, а я по глупой невнимательности выдал себя. Но отступить сейчас я не мог, слишком много было поставлено на карту. Игнасио… Его разочарование убьет меня, я никогда не прощу себе его печали. Поэтому я не имею права бросить начатого. Оставалось лишь понадеяться на счастливый случай — невнимательность Гленорвана, и продолжать задание.

Я выдохнул и двинулся следом за вверенным мне объектом.

ВОЗЛЮБИ ВРАГА

Джордж сидел возле окна в дорогом японском ресторане. Он вальяжно закинул ногу на ногу и курил Captain Black с ароматом ванили, при этом задумчиво потягивая саке. Мимо стеклянного окна, по совместительству играющего роль витрины, сновали толпы людей, усталых и утомленных извечными будничными проблемами. Гленорван взирал на людскую массу с неким добродушным презрением человека, волей судьбы освобожденного от роли офисного планктона.

В суетливом наполнении звуков ресторана приятной восточной мелодией зазвонил новенький телефон, явно недавно приобретенный Джорджем, причем с одной лишь целью — скрыться от назойливого преследования противоборствующего лагеря.

Американец неспешно отпил разгоряченное огнем и страстью повара саке, и поднял трубку. Его расслабленное лицо сделалось серьезным, от чего желваки, дернувшись, сразу напряглись.

— И что это за одноглазая дюймовочка меня пасет? — с насмешкой спросил Джордж вместо приветствия.

В трубке отозвались сбивчивым бормотанием.

— Ну, не знаю… Ассоциация такая возникла, какой-то мой убийца щуплый и жалкий. Мне ему посочувствовать захотелось, а не пулю в лоб всадить.

Собеседник взял слово. Гленорван слушал внимательно, изредка кивая головой.

— Как говоришь звать свалившуюся по мою душу розу? Альентес? Звучное имя.

Телефон прошипел.

— Смотрю, ты его не особо жалуешь. Хотя я не удивлен. В ордене всегда было полно ренегатов, и у каждого из них находилась тонна причин выдавать своих собратьев, но основной оставалась лишь одна — ревность. Видимо это побочный эффект вашего монашеского воспитания. Но ты, знаешь, — Гленорван хмыкнул, — В последнее время предателей среди роз все больше. Должно быть, королевство Добра дало трещину. Тревожный факт?

В трубке промолчали.

Джордж блеснул хитростью голубых глаз и заключил:

— Ну, думаю, столь ценную информацию ты не станешь передавать своим старикам, иначе возникнут неприятные вопросы.

Собеседник американца заверещал дерзостью.

— Так чего я должен бояться? — с невозмутимым видом осведомился Джордж, — Говоришь этот Альентес лучший боец? Воспитанник знаменитого Игнасио?

Из телефона донеслись угукающие звуки.

— Так это же замечательно! Мне уже доводилось работать с учениками вашего реинкарнировавшего Жиля Де Реца[1], и как видишь, я жив. Мне все равно, сильный этот мальчишка или нет, я не собираюсь с ним воевать…

Джордж улыбнулся, услышав, как замялся его собеседник.

— При всей исключительности воспитанников Игнасио, — продолжал он, — У них есть одно интересное сходство. Их души измучены, а сердца разбиты, что делает дух, при всей силе тела, очень слабым. Игнасио плодит на свет уродов, моральных калек, я удостоверился в этом столкнувшись с Пабло. Поэтому мне не составит труда убедить нашего одноглазого Джо, в том, что моя смерть излишня…

Собеседник поперхнулся и что-то отчаянно залепетал.

— У меня будет стимул доказать тебе обратное, — отозвался на реплику американец, — Я убедительно втолкую ему бессмысленность моего убийства, причем он поверит, что решил так сам. Вот увидишь, твой хваленный Альентес потерпит фиаско. Но… Я так полагаю, ты только обрадуешься его неудаче.

В трубке раздался звук, походивший больше на хрюканье.

— Хватит злорадствовать, брат святого ордена! — иронично отозвался Джордж, — Мне вот жаль мальчугана. Он показался таким потерянным, да и, наверное, неприятно лишаться глаза в столь юном возрасте.

В трубке недовольно пробурчали.

Джордж скривился:

— Вот те на, совсем вы розы озверели, детей-инвалидов на задания посылаете! Мои моральные принципы поколебались, мне же придется расправиться с ребенком! Как вам не стыдно, ставите меня в неловкое положение…

Собеседник смущенный столь завуалированной иронией американца поспешил распрощаться и положил трубку.

Гленорван едва заметно хихикнул. Он снова затянулся Captain Black, впадая в свою естественную задумчивость.

— Альентес, — произнес себе под нос американец, — Есть в тебе что-то необычное. Боюсь, ничего хорошего наша встреча нам обоим не принесет. Заранее прошу прощения, nothing personal.

Джордж утопил свой смех в глиняной стопке с саке.

Ему решительно было наплевать и на братство розенкрейцеров, и на ренегата, вызывающего лишь неприятное чувство презрения, и на Акведук. По жизни игрок, Джордж любил бросать вызов судьбе. Вот и сейчас его интересовал исключительно розенкрейцер, умело притаившийся на улице за ларьком с газетами и при этом неусыпно следящий за ним. Переиграть его — вот истинное наслаждение для потомка великого рода Гленорванов, ярых борцов с орденами святой церкви, как главными поработителями человечества и врагами прогресса. Не зря вся тайная организация называлась Акведук, символизируя своим именем функцию фильтра земли, предохраняющего ее от нечистот и закостенелостей, мешающих движению кристального потока познания.

В сущности, Джордж не был плохим человеком, по крайней мере, именно так он о себе говорил. Он не испытывал ненависти к своему будущему убийце, не желал ему зла, даже к враждебному братству американец не чувствовал негатива, его лишь умиляли догмы ордена и забавляли адепты, старательно следующие своим глупым правилам. Но, как только розы решали атаковать Джорджа, он превращался в смертоносную гадюку, разящую без промедления или раздумий. Мобилизируя все внутренние резервы организма Джордж умудрялся на голову обыгрывать врагов и в тактике и в стратегии. Почувствовав всю свою исключительность, Гленорван давно расслабился и перестал вообще чего-либо опасаться.

В окна постучал зимний дождик.

Погода таяла снегами, и небо решило последовать примеру подруги-земли, захныкав бесцветными каплями воды.

Джордж присмотрелся. За ларьком все еще маячил розенкрейцер, кажется, полностью игнорирующий дождь.

Американец хмыкнул.

— Замерзнет же, дурачек, — буркнул он.

Поднявшись с места и, подав официанту знак рукой, Джордж вышел на улицу через служебный выход. Промозглый ветер исподтишка заполз под воротник и ужалил тело неприятным холодом. Джордж укутался в пиджак и пожалел, что не накинул куртку.

Подойдя к киоску, американец осторожно выглянул из-за угла, чтобы не спугнуть монаха. Он зашел с обратной стороны, поэтому парень оказался к нему спиной, ничего не подозревая о партизанской вылазке объекта.

— И не холодно тебе? — с иронией осведомился Джордж у продрогшего и промокшего насквозь розенкрейцера.

Тот вздрогнул и резко обернулся. Его руки сразу потянулись к черному чехлу, мирно покоившемуся за плечом.

— Я не нападаю, — подмигнул Джордж.

Растерянный вид монаха его позабавил.

Так они и замерли, глядя друг на друга в нерешительности предпринять дальнейшие действия.

— Альентес, кажется? — хитро улыбнувшись, спросил американец.

Розенкрейцер сначала вздрогнул и удивленно поднял на врага свой единственный глаз, но потом резко успокоился, приняв равнодушное выражение лица и отдернув руку от чехла с оружием.

Выдержав паузу, видимо соображая как себя вести, парень, наконец, утвердительно кивнул.

— Шпионов у вас много, — пояснил Джордж.

— Ясно.

— Удивлен?

— Немного.

— А голос у тебя такой… Не подходит образу молодого парня.

— Гленорван, что тебе надо? — Альентес нахмурился.

— Встречный вопрос, роза.

Монах не ответил, предпочтя наградить врага яростным взглядом.

— Тебя послали меня убить?! — улыбнулся Джордж.

— Когда будет приказ, я сделаю это.

— О! Не сомневаюсь. Я, признаться напуган. А пока, значит, приказа нет?

Альентес не ответил.

— Понятно. Ну, раз нет приказа и между нами все очевидно, может, присоединишься ко мне за трапезой?

Монах удивленно уставился на врага.

— А что? — пожал плечами Джордж, — Ты меня убьешь, ты же уверен в этом?! Так ведь? Ну и что нам мешает просто посидеть в ресторане, переждать дождик. Смотри, ты весь продрог.

— Ничего подобного, — огрызнулся Альентес, непроизвольно хлюпнув раскрасневшимся от резкого ветра носом.

— Неужели есть правило запрещающее нам посидеть вдвоем? Я же не предлагаю тебе излить мне душу.

Джордж прищурился и разочарованно покачал головой.

— Нет, — тихо произнес Альентес и сглотнул слюну, вызванную запахами, вырывавшимися из дверей японского ресторана, — Нет такого правила.

— Ну, а в чем тогда дело? — Джордж хлопнул в ладоши, — Боишься меня?

Альентес покачал головой.

— Я убью тебя, когда мне прикажут, — повторил он.

— Уже слышал. Не оригинально.

— Я согласен… — пренебрежительно кинул монах и первым двинулся в сторону ресторана.

— Умница, — чуть слышно шепнул Джордж.

Они поднялись по кафельной лестнице и, пройдя по залу, сели за столик уже облюбованный американцем. Люди с беспокойным удивлением проводили взглядами одноглазого монаха, так диссонировавшего с легкой фигурой американца. Джордж опустился на стул, вытягивая из пепельницы пол сигареты Captain Black. Альентес сел напротив и сразу же закурил, пряча свои глаза за дымовой завесой табачных испарений.

— Я думал, вы ведете праведный образ жизни, — наигранно удивился Джордж.

Альентес молчал.

— Вот узнает твой наставник, голову оторвет.

— Нет, — отчеканил монах.

— Почему??

— Он сам курит.

— Неплохая марка, — Джордж бесцеремонно взял пачку красного Dunhill и повертел в руках, — У тебя есть вкус.

— У Учителя, — поправил американца Альентес.

— Вот как!

— Да, сначала я курил другие сигареты. Я прятался, так как не знал реакцию Учителя на мою дурную привычку. Но, когда меня рассекретили, он лишь отругал меня за неверный выбор марки и поделился своими сигаретами.

— Его не заботило твое здоровье? — с долей провокации поинтересовался Джордж.

— А должно было? Главное, чтобы я выполнял задания.

Альентес затянулся второй сигаретой.

— Убьешь сердце в хлам, — прокомментировал американец.

— Не имеет значения, — равнодушно отозвался Альентес.

— Разве? Настолько наплевать на свой организм?

— Да.

— Я вижу, доказательства передо мной, — Гленорван указал пальцем на повязку монаха.

— Ирония неуместна.

— Не обижайся. Я даже соболезную тебе в связи с потерей глаза.

— С чего ты решил, что я его потерял?

— Ты же в повязке, — ничуть не смутился Джордж.

— Ничего не значит. Я могу видеть… Просто пока глаз в плохом состоянии.

— Бедный Саламоныч, оставил он тебе знатный подарочек перед смертью, — мечтательно протянул американец, будто бы вспоминая, как самолично прикончил товарища по организации.

Альентес отвернулся к окну и замолчал.

— Закажешь что-нибудь? — неожиданно спросил Джордж.

— Чт-что? — встрепенулся парень, нечаянно выронив сигарету на стол.

— Да, не нервничай так! Я просто спросил, — американец засмеялся реакции противника.

Альентес потупил взгляд, на его щеках властвовал едва заметный румянец. Смотря на мальчишку-монаха, Гленорван поймал себя на мысли, что его умиляют юношеские реакции еще неопытного розенкрейцера, который только и знал, что учение братства, а к самой жизни приспособиться не успел.

— Я не умею есть японскими приборами, — виновато признался Альентес.

— Мы возьмем тебе вилку. Не скромничай, ты следил за мной весь день, и, должно быть, проголодался.

— Я… Нет, — Альентес замотал головой.

— Ну, раз ты не хочешь решать, я сам выберу, — на этих словах Джордж подозвал официанта и сделал заказ, не обременяя себя изучением меню. Кажется, он в совершенстве знал тонкости восточной кухни.

Когда американец вновь взглянул на своего сеттелита, то с удивлением обнаружил его полное замешательство. Альентес сидел, понурив голову, с пылающими от стыда щеками.

— Тебе здесь неуютно? — скорее сделал вывод Джордж.

— У меня не хватит денег на здешнюю еду, — признался монах.

Американец заливисто рассмеялся.

— Это точно! — подтвердил он, — Я и не думал, что ты будешь платить сам. Откуда у роз столько денег?! Вы же не люди, вы слуги интересов верхушки братства, поэтому на вас не станут понапрасну тратиться. Я заплачу за тебя, Альентес.

— Я не стану есть твою еду…

— Она не моя, она японская. Люблю, знаешь ли, восточную культуру.

— И?

Джордж не ответил, он сам закурил и принялся рассматривать лицо молодого монаха. Тот сидел молча, не поднимая глаза, и казался смущенным.

— Не надо переживать из-за того, что подумают о тебе все эти люди, — американец демонстративно окинул презрительным взглядом людей вокруг, — Они ничтожества. Ты их сильнее, к тому же сидишь с самым желанным мужчиной двух континентов.

— А чего не всего земного шара? — съязвил Альентес, поднимая колючий взгляд на своего врага. Теперь Джордж прочел в нем закоренелую ненависть. И в тот самый момент в голове Гленорвана родилась мысль, во что бы то ни стало изменить взгляд этого мальчишки. Новый вызов судьбе сулил путешествие по волнам жизни полное неожиданностей и сюрпризов. Джордж улыбнулся, он обожал намечать себе интересные цели и добиваться их.

Принесли еду.

Альентес даже не посмотрел на нее и естественно не прикоснулся.

Но Джорджу было наплевать.

— Странный цвет глаз, — проговорил он, изучая лицо Альентеса.

Тот промолчал.

— У альбиносов бывают такие глаза.

— Я не альбинос.

— Я вижу…

— Не о чем говорить, — Альентес поднялся, — Напрасно я с тобой пошел.

— Брось, — Джордж тоже встал, — Я заметил тебя еще в отели. К чему выдерживать излишнюю конфиденциальность, если тебя уже рассекретили?

— Моя ошибка, — розенкрейцер нахмурился.

— Не спорю, но раз так, то какой смысл делать вид, что ничего не произошло?

— А что предлагаешь? Пойти за руки в парк или вести долгие диалоги о превратностях судьбы?

— За руки? Милый мальчик, я предпочитаю женщин, — рассмеялся Джордж и снова уселся на место, поблескивая на Альентеса лукавым взглядом полным высокомерного снисхождения.

Мальчишка покраснел, как-то неестественно дернул плечами, испуганно огляделся, и хотел было кинуться к выходу, но вовремя взял себя в руки.

— Я ничего такого не имел в виду. Но я не удивлен, что твое сознание развращено, иного от Акведука я и не ожидал, — произнес он, и, наградив Джорджа укоризненным взглядом, спокойно вышел из ресторана.

— Ясно, — тихо проговорил Гленорван, когда его спутник ушел, — Игнасио постарался на славу.

ВЕРШИНА ДОБРОДЕТЕЛИ

Хоть я и не спал всю ночь, днем мне так и не удалось пополнить истощившийся энергетический запас организма. Как только я открыл холодильник, я понял, что продукты остались нетронутыми. Казалось, что Альентес вообще ничего не ел. Меня это опечалило.

Поэтому, напялив на себя фартук, я принялся за готовку. Сегодня Альентес поест у меня вдоволь! Провозившись у плиты добрую половину дня, я остался довольным. Фаршированная курица, рис, тушеные овощи, — мои кулинарные способности поразили даже меня самого. Вообще я не слишком люблю готовить и вести быт, но ради Альентеса я готов стать домохозяйкой. Бедные женщины… Домашняя работа одна из самых утомительных, я это теперь по себе знаю.

После кулинарного колдовства я принялся драить квартиру. Пыли оказалось немеренно, застарелая грязь чернела по углам, пришлось вычищать. В ванной я два часа стирал и отскребал кровавые разводы, оставленные сутаной Альентеса. После генеральной мойки настала очередь стирки белья.

С этим я справился куда быстрее, благо опыт у меня уже был.

Теперь квартира сияла.

Еще я погладил все вещи Альентеса, которые только нашел в ванной. Я радовался, что могу хоть чем-то помочь другу. Как он там на задании?

Как его раненый глазик? Болит ли? Беспокоил ли его?

Сердце было не на месте. Я страшно волновался за собрата и попросту не знал, куда себя деть. Неожиданно, проходя мимо ванны, я заметил краем глаза белоснежный носок, валяющийся на полу. Должно быть, выпал из кучи белья, когда я переносил ее в комнату. Я нагнулся и поднял вещицу.

Моего носа коснулся родной запах Альентеса. Носок был абсолютно чистым, стиранным, но все равно хранил в себе едва уловимый аромат хозяина.

Мое сердце сжалось, и я прижал носок к носу, жадно вдыхая запах. Я представил, как Аль надевает его на свои маленькие ножки, которые когда-то в детстве я мог уместить на ладони. Конечно, сейчас все изменилось, я понимал это, но образ вырисовался столь яркий, что я никак не мог оторваться от аромата исходящего от носка.

Глупо, наверное, выглядело со стороны.

Но мне было неважно.

Запах заставлял забыть обо всем, окунувшись в сладостные волны воспоминаний об одном только Альентесе. Сердце бешено колотилось, стучало в грудную клетку, и вызывало волну жара нисходящим потоком обрушивающуюся вниз живота. Я не мог понять, что происходило со мной, от чего я так возбужден и взволнован. Но все мое наслаждение концентрировалось между ног, смущая меня столь неожиданным проявлением.

Не в силах выдержать сладкого напряжения, я ворвался в ванную. Прижимая носок к носу, я расстегнул штаны и коснулся своего уже возбужденного полового органа. Я не соображал в тот момент, что я творю. Но в моей голове нескончаемым калейдоскопом рождались картинки нашего с Альентесом детства. Вот я обнимаю его, вот мы лежим рядом на кровати, вот мы раздетые плещемся в воде. Вскоре детские образы заменили фантазии реальности. Я представил Альентеса с распущенными волосами, ясно увидел, как он откидывается на постель, как я касаюсь его тела, как погружаюсь в него…

Голова закружилась, а голос сорвался на стон. Меня обдало раскаленным ветром. И тут я очнулся, отдышался и открыл глаза. Я стоял в ванной, а я с моих рук стекала сперма. Носок был тоже перепачкан моим семенем. Стало жутко стыдно.

Я наспех сполоснул руки и, бросив носок на пол, поплелся на кухню, обещая себе прибраться потом.

Сев за стол, я обхватил голову руками. Меня наперебой разрывали смущение и стыд. Ведь, если вдуматься я сейчас совершил постыдный поступок. Я мастурбировал на образ своего друга, используя при этом его вещи. Говоря проще, я подрочил на носок Альентеса.

Отвратительно.

И как мне к этому относится? Почему я так поступил? Что со мной происходит?

На эти вопросы я едва ли мог дать ответ. По спине пробежали мурашки, я вовсе не хотел оказаться извращенцем, да и раньше со мной ничего подобного не происходило. Если быть откровенным, мне всегда нравился Аль, я любил бывать с ним. Но разве ненормально испытывать приятные эмоции, находясь подле друга???

Вот-вот, мои чувства к Альентесу были обычными чувствами к другу, даже к младшему брату… Но… Недавно, когда я высасывал яд из плеча Аля, я впервые ощутил прилив страсти. Тогда я не предал этому значения. Зато теперь впору задуматься…

Хотя, во всем виноват Рауль со своими дурацкими расспросами. Не акцентируй он моего внимания на тактильных контактах, все было бы иначе! Я бы не загонялся так!

Да… Я убедил себе в том, что мое состояние вызвано не чем иным, как постоянными мыслями о провокационных вопросах наставника, к тому же наверняка сказывалась усталость и недосып.

Я выдохнул.

Безумно хотелось есть, но трогать приготовленный для Аля обед я себе не позволил. Еще во время готовки я твердо решил, что обедать мы будим вместе, когда Альентес вернется. Но вот сроки оставались неясны. Он мог вообще сегодня не появиться, ведь слежка за Акведуком обещала затянуться на долгое время, не делая скидок на сон и еду. Однако вопреки всему, даже здравому смыслу, я все равно пообещал дождаться собрата, и во чтобы то ни стало разделить с ним трапезу. А пока, чтобы убить как-то время, я достал лист А-4 и карандаш, начав выводить контуры знакомого и дорогого мне лица.

Я достаточно неплохо рисовал, мои успехи в классе изобразительных искусств всегда радовали Рауля. Я с любовью выводил каждую черточку портрета. Альентес получился задумчивым. Хотя ничего удивительного, ведь он всегда таким был. Челка прямой линией делит лоб пополам на белое и черное, глаза устремлены вдаль, а пухлые губы с волнующим изгибом линий чуть приоткрыты. Римский нос лишь придает лицу харизматичности, делая его привлекательным за счет непропорциональности. Особенно мне удалось передать прелесть маленьких чуть оттопыренных ушек Альентеса. Когда он был ребенком, кто-то из воспитателей внушил ему, что он лопоухий и неплохо бы скрывать свой изъян волосами. Вот поэтому Аль носил лохматую прическу, состоящую из торчащих в разные стороны прядей волос.

Сейчас, его прилизанная геометрическая прическа лишала уши прикрытия. Однако их озорная оттопыренность вовсе не портили Альентеса. Мне даже нравились диспропорции облика товарища. Ушки меня покоряли… Они были такие маленькие и хорошенькие, что я невольно умилялся.

Полюбовавшись рисунком, я отложил его в сторону. Солнце уже садилось, и город зажигал свои огни, поблескивающие нервным сиянием, словно прожекторы вышек. Без Альентеса я чувствовал себя одиноко. Мне по-прежнему было стыдно за свой недавний поступок и еще за то, что мой товарищ вынужден трудиться, а я никчемно просиживаю время на пятой точке.

Как жаль, что я ничем не могу ему помочь! Моя бесполезность меня уязвляла и ранила в самое сердце, задевая самолюбие.

Незаметно для себя я опустил голову на руки и провалился в дремоту, вымотанного переживаниями и трудом организма.

Проснулся я глубоким вечером от звука открывающегося замка. Я выбежал в прихожую и радостно заулыбался, увидев Альентеса. Он выглядел уставшим и измотанным.

— Наконец-то! — произнес я, — Я уже заждался.

Он молча вошел в квартиру, небрежно скинув ботинки у порога.

— Будешь есть? Там обед на столе!

— Возможно.

— Надо только разогреть!!! — я продолжал опекать собрата.

— Не требуется, — буркнул Альентес, садясь за стол и закуривая.

Я присел напротив него, любуясь, с каким аппетитом Аль поглощает приготовленную мной пищу. Ел он жадно и быстро, по всему было видно, что за день он здорово проголодался, а поесть так и не удосужился.

— Вкусно? — осведомился я.

Аль сохранил молчание, тщательно разжевывая пищу. В те секунды, когда он отрывался от еды, он затягивался сигаретой.

— Пусть ты и куришь, зато поешь нормально, — заключил я.

Альентес с раздражением скользнул по мне взглядом и съязвил:

— В этом фартуке ты похож на педика.

— Прекрати, чем тебе фартук то не угодил?! — рассмеялся я.

Меня не обидели подначки товарища, наоборот, я был счастлив, что он шутит. Или не шутит??? Я непроизвольно качнул головой.

Аль только фыркнул в ответ.

— Хорошие собачки, — я поднял подол фартука и начал его демонстративно рассматривать, — Такие миленькие.

Альентес отставил пустую тарелку и затушил сигарету. Кажется, он не замечал моих реплик.

— Как твое задание? Слежка окончена?

— Нет.

— Тогда странно! Раз все продолжается, зачем ты вернулся домой? Может объект наблюдений решит погулять ночью… Как тогда?

— Неважно.

Альентес встал, держа в руках тарелку. Он направился к раковине.

— Оставь, — воскликнул я, подскакивая, — Я сам вымою, ты ведь устал за сегодня.

Мой собрат лишь хмыкнул, но спорить не стал, небрежно опустив тарелку в раковину.

— Как твой глаз? — я начал мыть посуду.

— Нормально.

— Болит?

— Нет.

— Обезболивающее в холодильнике на верхней полке.

— Спасибо.

Альентес открыл дверцу холодильника, нашел нужное ему лекарство и, высыпав на руку горсть таблеток, закинул их в рот.

— Запей! — я не удержался от совета.

Аль презрительно поморщился.

— Я в ванную, — предупредил он и исчез.

Мои руки потянулись к дверце шкафа, чтобы положить отполированную до блеска тарелку на ее законное место, но внезапно я застыл в ужасе. Я совсем забыл о носке…

Тарелка полетела вниз. Стукнувшись об керамический бортик раковины, она разлетелась на мелкие куски. Но я не заметил маленькой кухонной аварии.

Меня пробила дрожь, и я почувствовал, как краснею.

Медленно развернувшись, я уставился на кухонную дверь, ожидая скорой кары за свой грех. Как же я сгорал от стыда!!!

Теперь Аль увидит, каким низким и испорченным я стал. Он разочаруется во мне. Моя беспечность будет стоить мне слишком дорого. Я потер переносицу рукой, душа погрузилась в смятение.

Альентес не заставил себя долго ждать. Уверенной походкой он влетел на кухню и швырнул мне в лицо носок. Выражение лица у него при этом было брезгливым, полным отвращения ко мне и моим действиям.

— В ящике еще много моих носков, — холодно кинул мой товарищ, — Если хочешь, можешь на каждый передернуть, только предупреди заранее. Я не собираюсь после тебя и твоих мерзостей их носить. И сделай одолжение больше никогда не трогай мои вещи, мне противно к ним прикасаться после тебя.

— Эй! Это уже слишком… — даже чувствуя свою вину, я разозлился на последнюю фразу Альентеса, уж больно он был несправедлив ко мне.

— Возможно, — кивнул он, — Тебе лучше убраться отсюда. Ты только осложняешь мне жизнь, я серьезно.

— И не подумаю! — фыркнул я.

— Не мешай мне.

— Я и не мешаю!!! Кроме того, что я прибрался в квартире, ничего плохого я не сделал. С носком, да, дурно вышло. Я не специально, извини. Постираю…

— Излишне. Просто выкини.

— Как скажешь, — я скорчил обиженную мину.

— И порви это… — Альентес кивнул на нарисованный мной портрет, прислоненный к чайнику на столе, — Учитель не давал тебе разрешения запечатлевать мой образ.

— А мне не нужно позволений, чтобы рисовать своего друга. Это мое право, а не сфера влияния Игнасио.

— Диего… — Аль замер, буравя меня болезненным взглядом, — Не заставляй меня наказывать тебя за неучтивость к Учителю.

— Прости, — сдался я, — Я сделаю, как ты просишь.

Я сделал вид, что собираюсь рвать рисунок.

— Вот и хорошо, — кивнул мой товарищ с бесстрастным выражением лица. После этого он развернулся и ушел в комнату. Я же сложил листок с портретом и засунул себе за пазуху в потайной карман рубашки. Конечно же, я и не думал избавляться от милого образа моего товарища и никакие своды правил ублюдочного извращенца Игнасио не могли заставить меня поступить иначе. Мой рисунок принадлежал только мне, не Альентесу, и тем более не Игнасио, а значит, решать, что с ним делать, буду только я. А мое желание — оставить образ друга при себе, у самого сердца, и так тому и быть!!!

Омен.

ПОРА ПОЖИНАТЬ ПЛОДЫ

Диего, ты уверен, что ты и этот юноша, носящий имя Диего — одно лицо?! А то меня тут начинают терзать смутные сомнения.

Конечно, я вернулся домой дико уставшим. Я скакал по всей Москве, неустанно следуя за Гленорваном. А, надо сказать, ферзь Акведука по-настоящему одержим идеей перемещений по злачным местам современного города. Где я только не был… И около стрип-бара, и возле кинотеатра, и, конечно же, недалеко от кафешек и ресторанов, где наш гусь заседал. Единственным приличным местом, которое он за сегодня посетил, стала выставка в музее. Но, приглядевшись к вывеске, я понял, что и она посвящена разврату и падению современного общества. Представляешь, теперь и в музеях стали выставлять пластилиновые фаллосы и глиняные экспозиции под незамысловатым, но претенциозным названием «Маленькая горошина путешествует по извилистым коридорам организма». И это искусство???

Ладно, проехали, не мне судить. Однако могу сказать, что политика Акведука предстала передо мной в своем полном обличии. Гленорван похоже специально водил меня по всем этим местам, чтобы доказать превосходство тактики его организации. Наглядная демонстрация удалась, теперь я неприятно поражен и подавлен.

Твой же, Диего, взрослый аналог добил меня окончательно.

И кто просил вытираться моим носком? Нет, ну это ни в какие рамки не лезет. Мало того, что он открыто онанировал, не удосужившись за собой прибрать, так он еще оставил на виду мой носок, которым пользовался за место салфеток. Или…

Если Диего, ты и вправду не смог удержать своего вожделения ко мне, то лучше тебе немедленно уезжать. Я ведь не шутил, когда говорил об этом на кухне. И так из-за тебя я попал впросак с заданием, еще не хватало, чтобы ты сам мучился от сплетения чувств. Я ведь знаю, как губительны подобные эмоции для молодого неокрепшего организма монаха. Не надо говорить, что мы намного отличаемся от наших сверстников, взращенных вне стен монастыря и не обремененных обязанностями послушников. Это ясно без лишних слов. При всей нашей гениальности, мы совершенно оторваны от жизни. Мы не можем ни вести себя в обществе, ни пользоваться благами цивилизации, ни нормально реагировать на простые вещи вроде приглашения пообедать вместе. Кстати, мне по воле случая именно сегодня Гленорван наглядно показал мою ущербность перед обычными людьми.

Но, милый мой Диего, обо все по порядку.

Для начала расставим приоритеты.

Твое душевное состояние сейчас для меня важнее всего. Поэтому… Я не шучу, если я действительно тебя смущаю и втягиваю в грех, собирай вещи и незамедлительно уходи. Ты ведь нормальный, ты воспитывался в любящей семье, окружающие тебя условия долгое время вызывали во мне черную зависть. Благодаря добропорядочности Рауля, ты вырос добрым, чистым человеком. Поэтому… не стоит связываться со мной.

Я ведь понимаю твои взгляды, и возможно, даже лучше, чем ты сам. Интересно, ты уже можешь объяснить то, что с тобой происходит? Полагаю, пока нет.

А посему, Диего, давай останемся в прошлом невинными детьми, связанными платонической любовью? Так проще, так лучше, возвышеннее что ли… Сейчас все сложно. Я раб Игнасио, а ты чужой мне человек. Довольно игр в друзей, настальгирующих по прошлому.

Это смешно.

Посмотри, как некрасиво выходит, ты уже меня обстирываешь и готовишь мне обеды. Плохо! Не достойно мужчины, по крайней мере, мне так кажется. Знаешь, ты ведешь себя неправильно, не надо стремиться получить мою роль, она не столь привлекательна. Я ненавижу себя, я грязный презренный червяк, я слуга и безмолвный раб, ты не должен обо мне беспокоиться, а тем более проявлять заботу. Она тебя порочит.

Возвращайся к Данте, он ждет тебя, Диего… Тебя невозможно не ждать, ты ведь свет. Я всегда, всегда ждал… Диего, но сейчас время ушло, не привязывайся ко мне вновь. Я умру, как только перестану быть нужным Игнасио. Хоть я все прекрасно понимаю, мне не горько.

Разве можно грустить, живя во имя любимого человека?!

Я не вру! Я люблю Игнасио, я выполню любую его просьбу и пожелание, лишь бы Учитель был доволен. Если наставник прикажет убить тебя, я убью, если он попросит предать орден, я незамедлительно подчинюсь, если он намекнет, что мне стоит исчезнуть, я без сожалений растворюсь в небытие в ту же секунду.

Такова моя воля и веление сердца.

Ты, Диего, не поймешь… Ты никогда никому не подчинялся, поэтому не сможешь постичь счастья слуги умереть во имя своего хозяина.

Но пока моя миссия не окончена, а значит, я остаюсь живым.

Не будем о грустном, ладно, Диего? Совершенно ни к чему тебе переживать. Я не достоин.

Тебе, наверное, интересно знать, как прошел первый день слежки?

Отвратительно…

Должен тебя огорчить, утром «ты взрослый» меня выбил из колеи, и я попал на глаза Гленорвану. Как только это произошло, я понял, что мышеловка захлопнулась, и кот отнюдь не я. Мой враг весь день со мной играл, а потом, воспользовавшись удобным моментом, совершил самый логичный и правильный в данной ситуации ход. Он пошел на прямой контакт. Так то! Смелости и дерзости ему не занимать.

Я, признаться и не ожидал ничего другого от ферзя Акведука. Учитель всегда говорил, что противник перестает восприниматься как враг после первого разговора. Вот и Джордж максимально постарался уйти от безличного противостояния, переведя нашу дуэль в личностную плоскость. Теперь он для меня не просто мужчина с фотографии, которого необходимо устранить, сейчас я воспринимаю его как человека со своими желаниями и интересами. Досадный просчет! Убивать конкретную личность гораздо сложнее, нежели просто незнакомую фигуру. Что ж по факту у нас с Гленорваном состоялась первая партия, где я, увы, не победитель.

Один-ноль.

Я оказался в западне, вынужденный, невзирая на потерю инкогнито продолжать задание. Джордж мастерски провел психологический захват, он вымотал меня, заведомо ослабленного ранением, долгими пробежками по Москве, а, когда я был в шаге от срыва, он сделал выпад в мою сторону. Печально сознавать, но даже этот момент я упустил из вида. А самое чудовищное, я вообще не слышал, как он ко мне подкрался.

Я, конечно, могу списывать неудачу на усталость, слабость в организме, усиливающуюся боль глазницы, но это все не оправдание. Я обязан заранее готовиться к хитростям Акведука. Если Игнасио узнаем о моем сегодняшнем провале, он снимет мне голову, а тело подвесит на ближайшем позорном столбе. И, видишь ли, я скажу ему только спасибо.

Я так перед ним виноват, что даже плеть не способна лишить меня чувства озлобленности на свою бесполезность.

Видимо Игнасио зря потратил свое драгоценное время, чтобы обучить меня мастерству убийцы. Я считаюсь в ордене лучшим, но при всех заслугах я, допускаю столь грубые ошибки, как с Гленорваном…

Ужасно.

Однако я выполню задание, Диего, я клянусь тебе! Я готов лишиться еще одного глаза, только чтобы не разочаровать Учителя.

Знаешь, я ни в коем случае не должен был общаться с Джорджем, но я проигнорировал здравую логику. Диего… Не волнуйся за меня. Вступив на скользкую дорожку психологических игр, Гленорван рискует не меньше моего. Ведь внедряясь в мое поле, он допускает меня и до своей личности. Так или иначе, я тоже получаю доступ к его тайнам и тонкостям натуры.

Хочешь узнать, почему я согласился пойти с противником под одну крышу ресторана?

Все просто.

Я замерз, у меня поднялась температура, усилился озноб, а глаз стал отдавать глухой болью, пульсирующей в мозгу. Я понял, если в скором времени не окажусь в тепле, попросту свалюсь на асфальт. Предложение Джорджа подоспело весьма кстати. Ну, естественно противник использовал учтивость, как предлог для более тесной игры со мной. Но не важно.

Признаться, ему даже удалось поколебать мое равновесие. В ресторане полном праздной публики, я, одетый в сутану и с уродливой повязкой на глазу, выглядел просто убого. От ощущения своей отрешенности от реальности, я чувствовал бесконечное смущение. Оно усиливалось под взглядом синих игривых глаз Гленорвана.

Не так уж прост этот американец! И, как только я взглянул в его глаза, я оцепенел от неумолимого осознания, что именно этот человек станет моей погибелью.

Должно быть, я сдался ему, не начав борьбы. Но не думай, я не отступлю. Диего, я не могу огорчить Игнасио.

Поэтому, допуская мысль, что Гленорван будет являться причиной моей смерти, заверю — он нежилец. Если потребуется, я умру, но заберу ублюдка с собой. Лишь бы Игнасио порадовался, лишь бы он гордился своим покорным слугой…

Диего… Твой взрослый тезка спросил меня, почему я вернулся домой так рано. Я не мог рассказать ему о моих неудачах, а тебе, естественно открою тайну. Какой смысл таиться от тебя, мой милый товарищ, живущий лишь в моем воображении?!

Возвращаясь к теме разговора, замечу, что я просто не нашел причин продолжать бесполезный на сегодня труд. Причина тривиальна. Гленорван решил завершить сегодняшний триумф надо мной типичной издевкой. Когда он скрылся в стенах гостиницы, я остался стоять на улице, размышляя о проведенном в сумасшествии дне и предстоящей бессонной ночи под открытым московским небом. Неожиданно из отеля выбежал парень в форме портье, повертел головой и, увидев меня, направился в мою сторону.

Я с интересом провожал его взглядом, догадываясь, что меня ждет розыгрыш от врага.

Передав мне записку, парень унесся прочь. Наверное, получил директиву не дожидаться ответа.

Я раскрыл скомканный клочок блокнотного листа и прочел на английском языке:

«See you later, my dear rose! I promise I won't go out during the night. You're free now, so have a rest. By the way, I have a date at 8 am, try not being late. See you tomorrow.

Sincerely yours, George.

P.S.: I like you very much, don't be shy».

Я выругался про себя. Мне решительно не понравился его понебратский тон. Мы враги, а никак не закадычные друзья. Но я прекрасно понимал, что он испытывает мою выдержку, нащупывает слабые места.

Диего, я дурень. Я сегодня дал маху. Джордж подловил меня на совершенно спонтанной ассоциации и попал на больную мозоль. К тому же я среагировал так явно, что мои сигналы не могли быть проигнорированы, тем более таким опытным змеем, как Гленорван.

Ох, переиграет он меня… видит бог.

Поясню.

Я имел неосторожность подшутить над американцем, точнее я сделал это осознанно, но вот хлесткую контратаку, бьющую прямо в цель, никак не ожидал. Естественно, я не должен был скидывать со счетов тот факт, что шпионы из братства снабжают Гленорвана информацией. Но что они могли знать об изломах моей личности? Ничего.

Секрет здесь кроется в другом! Диего, этот ублюдок прекрасно осознает свою притягательность, и я, конечно, не мог не подпасть под его влияние. Я нашел Джорджа блистательным образцом мужского поведения. Ничего больше, но и этого вполне достаточно. По-моему, он считал с меня информацию, и использовал ее, чтобы уколоть, выставив заинтересованным в его личности.

Ты понимаешь, о чем я?

Когда он сказал, что предпочитает женщин, я чуть не сгорел от стыда. Хотелось убежать как можно быстрее и как можно дальше, лишь бы не видеть нахальную морду врага из Акведука. Я ведь ничего такого не имел в виду, ни на что не претендовал, а он не преминул подцепить меня моими грехами! И главное, он продолжает по накатанной муссировать одну тему. Вот, даже в записке использует неоднозначные намеки.

Как глупо получилось…

Диего, я расстроен.

Если в бою мне нет равных, и это без ложной скромности, то в соревновании на хитрость я проиграю Гленорвану. Такова реальность, в интригах он опытнее меня. Я могу его убить, мне не сложно. Но только не переиграть на его же поле, это не мой стиль, а, значит, я уже заведомо слабее.

Но ничего.

Я говорил тебе, Диего, что не разочарую Игнасио ни при каких условиях. И пусть сам Дьявол бросит мне вызов, я уничтожу и его.

Уйдя спать, я долго не мог заснуть. Болел глаз, но я и вида не подавал. Забота, валяющегося возле кровати Диего-взрослого мне в тягость. Не хотелось лишний раз напрашиваться на его навязчивое участие в моей судьбе.

Диего, ты взрослый долго не спал, пыхтел, вертелся, поднимался и смотрел на меня, прислушиваясь, но потом все же сон тебя сморил, и ты наконец-то тихо засопел.

Я выдохнул.

Повернувшись на спину, я уставился в черный потолок. Тьма была подобна черноте глаз Игнасио, но полностью уступала ему в мистическом очаровании. Я заскучал по своему господину. Он давно мне не звонил, и я испытывал настоящий эмоциональный голод по его жестокости. Хотелось вернуться в монастырь, в свою келью. Признаться честно, я возможно даже хотел оказаться в комнате Игнасио.

Раньше постоянно, теперь по настроению, мой Учитель приглашает меня к себе. Он просит сесть на кровать и сам раздевает меня, а потом отходит к стене и смотрит. Я могу просидеть неподвижно несколько часов, пока мой хозяин не насмотрится вдоволь. Иногда я замерзаю, но не рискую даже шелохнуться, чтобы не помешать Учителю.

Диего, не морщься, это не самые мерзкие вещи, которые делал со мной Игнасио. Ты ведь знаешь…

В начале нашего единения, Игнасио отвозил меня в город и нанимал какого-нибудь придурка из местного населения. Я был тогда еще мал и неопытен, групповые игры с пятью парнями меня только ожидали в недалеком будущем.

Так вот, о чем я?

А да, Игнасио сам никогда не пачкал об меня рук. Он предоставлял всю грязную работу продажным и беспринципным отбросам из ближайшего города. Я частенько лежал на грязных простынях какого-нибудь обшарпанного мотеля, связанный, с кляпом во рту, чтобы не орать и не плакать в голос, привлекая нежелательное внимание. Тогда рядом со мной обязательно старался малоприятный тип, засовывая в меня, скажем, бутылки горлышком вперед, пока по ногам не хлынет кровь или я не потеряю сознания от боли.

М-да, неприятно тебе, Диего, слушать о моем прошлом?!

Понимаю.

Представь, как мне было неприятно все выносить на себе, а ведь тогда мне едва исполнилось 14 лет. Но не преувеличивай мои страдания, Игнасио контролировал каждый шаг купленного им изувера и не позволял перейти грань им же дозволенного.

Он объяснял, что подобные уроки куют мою выдержку и примиряют с болью, с которой я обязательно столкнусь в ходе своей работы на братство. Учитель оказался прав, он вообще никогда не ошибается.

Еще Игнасио подмечал, что, только испытав унижение, я смогу ценить его доброту ко мне. Так и произошло, наставник никогда не был со мной ласков, но я знал, одно то, что он обучает меня, говорит о его бесконечном милосердии. Иногда, правда его пробивало, и он мог угостить меня конфетой или не трогать один день, предоставив самому себе. А однажды, после того как парни немного перестарались и отбили мне почки, Игнасио провозился со мной целый день, слезно умоляя только не умирать.

Я тогда был покорен, как мне казалось, душа наставника раскрылась передо мной во всей своей божественной красоте. Диего, я все же был наивным ребенком, и именно ты виноват в моей столь неоправданной доверчивости.

Игнасио банально боялся последствий. Даже с его репутацией было бы сложно объяснить смерть воспитанника. А еще, вздумай Старейшины проверить мое тело, и уже пришлось бы придумывать оправдания моей изувеченности.

Неважно, я не умер и хорошо…

Вообще, благодаря Игнасио я стал лучшим бойцом и лучшим учеником ордена. Мои успехи во всех сферах поражали. Я занимал первые места в рейтинге учебных дисциплин розенкрейцеров. В той же математике, я возглавлял список отличников, тогда как ты, Диего, плелся где-то в низинах хит-парада. Даже по физкультуре я смог обогнать тебя, на тот момент лучшего учащегося по данному предмету. Прогресс был на лицо, так как до участия Игнасио в моей судьбе я являлся серой посредственностью, проигрывающей тебе, Диего, во всем.

Мой драгоценный друг, ты ведь понимаешь, что, скажем сидя в подвале, имеешь гораздо больше времени для анализа и самообразования, нежели веселясь на речке со сверстниками?!

Ты наслаждался солнцем, я же дрожал под давлением тьмы. Как видишь, разница между нашим взрослением огромна. У меня не было выбора и приходилось учиться. К тому же, Игнасио методично использовал систему наказаний за невыполненный урок или неудачу. Как раз посещение пяти парней являлось той самой карой, так что стимул стараться у меня был гигантский.

Диего, не переживай, все в прошлом.

Я уже делился с тобой, как мастерски научился избегать наказаний, угадывая логические ловушки, ловко расставленные Учителем. Помнишь, я говорил о книгах, которые мне задавали читать на три дня? Обычно стопка состояла из пяти томов, осилить их можно было только одним способом — непрерывно читая, не отвлекаясь даже на сон, еду и туалет. Халявить не получалось, качество работы проверялось специальным тестом, разработанным лично Игнасио.

Я буквально падал в изнеможении после такого обучения, но, если я не успевал прочесть книги или делал это невнимательно, меня ждали городские отморозки… Естественно с ними я хотел встречаться меньшего всего на свете. Получив внушительную мотивацию, я разработал настоящий алгоритм, позволяющий избегать наказания и выполнять работу в срок с минимальными потерями. Более того, я сумел научиться читать так быстро и вдумчиво, что у меня уходило на все про все два дня, на третий же я просто отсыпался, восстанавливая силы.

Правда, Игнасио догадался о моем успехе и проверил меня. Я, конечно же, попался на крючок. Учитель вместо пяти томов положил семь, и, по всем законам логики прочесть книги за один срок я не мог. Но когда я сделал это, Игнасио понял, что я скрываю что-то. Усадив меня напротив себя, он заставил признаться. Учитель меня похвалил за успех, но вечером все равно отвез к парням. Я был наказан за ложь и замалчивание результатов.

Вскоре Игнасио увеличил число томов до десяти, а отпущенное мне на чтение время сократил до двух дней.

Чисто физически я не мог выполнять нового плана. У меня даже случались обмороки, и кровь шла носом от перенапряжения. Но образы парней витающих дамокловыми мечами надо мной заставляли двигаться вперед, ища пути к спасению.

Вскоре я решил ребус. Видишь ли, вчитываться в каждую букву не обязательно, достаточно просматривать печатный текст по диагонали. Но… здесь есть один нюанс. Помимо зрительного понимания должно возникнуть внутреннее. Ты должен вгрызаться зубами в суть самого автора, в его личность. Поняв автора, ты совершенно точно сможешь спрогнозировать сценарии его книг, а, вычленив логику, ты сможешь предугадать язык и метафорические приемы, используемые писателем. Благодаря этому ни один тест Игнасио не казался мне сложным.

Вскоре, догадавшись, что я опять хитрю, Учитель повысил планку. Но я справился и на этот раз. После такого поворота событий Игнасио перестал меня нагружать чтением и оставил в покое, назвав мои успехи критериями гениальности. Конечно, все произошедшие со мной изменения Учитель приписал себе в заслуги.

Я не спорю, это он меня сконструировал. Только вот… Ладно, Диего, не хочу загружать тебя своими мрачными мыслями.

Знаешь, пусть ты и уступаешь мне в гениальности, но зато ты провел светлое детство и юность, а это компенсирует неумение быстро читать или владеть в совершенстве десятью языками. Твоих знаний тебе хватит с лихвой. Сама по себе технология обучения в ордене доведена до идеального абсолюта. Изыскания Игнасио всего-навсего его личный выбор и энтузиазм, которые излишни.

Я надеюсь, твой наставник был тобой доволен, а, зная Рауля, думаю, что так оно и было. Мой же учитель никогда меня не хвалил. Успехи воспринимались как должное или как его личные достижения, за неудачи я неотвратимо платил. Игнасио обучил меня всему, что я знаю или умею.

Владением Реновацио я так же обязан стараниям Учителя, который мастерски обращался с копьем, да и любым другим оружием ближнего или среднего боя. К сожалению, из-за слабого сердца ему отказали в звании бойца ордена, а напрасно.

Учитель стоил многих. Наверное, жутко обидно быть лучшим мастером боевых искусств, но при этом вынужденно находиться в постоянном резерве. Игнасио жутко уязвляла его судьба, он вообще подвержен быстрой смене настроения. Иногда хватало пылинке лечь не так, чтобы Учитель взорвался. Он мог то спокойно сидеть за книгой, не обращая на меня никакого внимания, то вскочить и начать остервенело хлестать плетью, снабжая действия страшными ругательствами.

Но я все ему прощал.

Лишь однажды я взбунтовался.

Ты помнишь эту историю, Диего?

Мне тогда едва стукнуло девятнадцать лет, оставался всего год до выхода из-под опеки наставника. Стояло жаркое лето, в воздухе томился плавящийся изнуряющий июнь, и, казалось, не было спасения от пекла.

В одно утро Игнасио сообщил мне, что собирается на несколько месяцев взять на поруки уже взрослого брата из дочернего монастыря. Вроде его наставник погиб, а парня некому приютить, поэтому на время пока не найдут ему нового покровителя, Игнасио берет его под опеку.

Я признаться честно, очень удивился столь неожиданной доброте Учителя. Вообще-то он никогда не впускал в наши с ним отношения кого-то еще. Он старательно избегал любого вида вмешательств, поэтому я даже не имел права общаться со сверстниками.

А тут, на тебе, пожалуйста!

Диего, я, конечно, догадался, что дело здесь нечисто, но что я мог?

Парня звали Гарсиа, он приехал из монастыря на Мальте и был младше меня на два года. Несмотря на это, выглядел он как типичный воспитанник наших широт, высокий, смуглый, мускулистый. Развитием тела он опережал свой возраст, и едва ли при взгляде на нас двоих можно было сделать вывод, что я старше.

Как ни странно, но с появлением парня Игнасио резко перестал проявлять ко мне внимание, доверив все общение с новым воспитанником мне одному. Я должен был учить Гарсиа математике, в которой он оказался полным и беспросветным нулем.

Вооружившись книгами, мы проводили целые дни напролет на свежем воздухе под сенью деревьев, спасаясь от неумолимой жары.

Он называл меня «Учитель», всегда при этом лукаво прищуриваясь. Но вел он себя со мной надменно, свысока, как будто это мне надо заниматься, а не ему. Отчасти он подавлял меня своей грубой мужественностью.

Гарсиа готов был говорить о чем угодно, только не о математике. Его интересовала моя жизнь, мои мысли, мои мнения и суждения, он постоянно провоцировал беседы на темы, отдаленные от предмета наших с ним занятий.

Я потакал ему.

Во-первых, я понятия не имел, как держать дисциплину, во-вторых, я мало общался с ровесниками и был лишен возможности наслаждаться юностью. Гарсиа стал для меня глотком свежего воздуха. Тем более он оказался единственным человеком, кого я интересовал.

Мне кажется, я расцвел с появлением Гарсиа.

Заложив книги под руку, я с радостью несся на наше с ним излюбленное место, лишь бы лишний раз поболтать обо всем на свете.

Сначала Гарсиа удовлетворялся исключительно общением, но вскоре он решил сблизиться со мной и телом. Когда он впервые ко мне полез, я жестко пресек его попытку. Но отчетливо, сознавая, что вскоре просто не смогу сопротивляться напору нового знакомого, я просил Игнасио разрешить мне оставить обучение Гарсиа. Наставник меня и слушать не стал, пригрозив наказанием.

Едва ли у меня был выбор.

Я естественно сопротивлялся домогательствам «воспитанника», но его натиск не мог меня не обезоружить. Я рос податливым человеком, разве я мог отстаивать свою сексуальную свободу? И не забывай, Диего, моей моделью поведения в постели на долгое время стали оргии в мотелях с парнями, нанятыми Игнасио. Я попросту не умел говорить «нет».

Вот поэтому я не роптал, я подчинялся рукам Гарсия. Я ловил на себе его высмеивающий взгляд, слушал реки нескончаемой пошлости, нашептанные мне на ухо.

Он звал меня «деткой». Ему льстило, что он смог соблазнить и овладеть более старшим товарищем, тем более учителем. А я сходил с ума от его нескромных прикосновений, от того, как он наваливался на меня сверху, разрывал сутану и пускался в поцелуи.

«Я развратил Учителя» — хихикал Гарсиа, когда я одевался после его бурных ласк. Или «Я подмял под себя старичка», — кидал он мне во время совокуплений, когда я потный и доведенный почти до пика наслаждения выкрикивал его имя.

Должно быть, было что-то унизительное в моем поведении, но я считал наш бурный роман, ничем иным, как настоящим чувством. Я влюбился в Гарсиа без памяти. И когда он завел разговор о побеге в наше с ним счастливое будущее, я не думая, согласился.

Ты хочешь знать, как же Игнасио?

Он не мог не замечать перемены, произошедшей со мной. Я ходил и улыбался, как дурачек. На моей шее розовели следы от жарких ласк Гарсиа, а румянец и блеск в глазах выдавали душевное волнение. Думаешь, всегда чуткий к малейшим переменам взгляд Игнасио упускал из виду мое воодушевление?

Конечно же, нет.

Но он упорно делал вид, что ничего не происходит, а я в свою очередь радовался тому, что могу быть с Гарсиа.

Однако, когда пришло время для побега и я твердо решил следовать за возлюбленным, все резко закончилось.

Меня застукали за сборами, склонившимся над вещевым мешком.

Учитель ничего не сказал, он лишь улыбнулся. Я сразу все понял. Но разве прикажешь надежде умереть?

Игнасио позвал в дом Гарсиа, он поблагодарил его за хорошую работу и отдал деньги. Я не помню, сколько купюр там было, но не так много. Моя любовь была оценена и продана.

«Прости, детка, но это жизнь» — сказал мне напоследок Гарсия и навсегда исчез из моей судьбы.

«Это был мой урок для тебя, мышонок» — с торжеством в голосе произнес Учитель, он смеялся, глядя на мои слезы. «На твое совершеннолетие, я сделал тебе бесценный подарок» — продолжал Игнасио: «Ты должен был давно осознать, что никому кроме меня не нужен. Но ты упертый мальчишка. Однако правду не изменить, ты, грязный носитель скверны, кому такой можешь быть нужен?! Смешно. Хоть теперь ты это понял?», «Да» — прошептал я, падая перед ним на колени. Игнасио лишь потрепал меня по волосам, и даже не стал наказывать.

Вместо него я сам себя покарал. Я хлестал себя плетью ожесточенно и остервенело, игнорируя боль и спазмы. Я бил себя с такой яростью и так долго, что даже Игнасио не выдержал. Он схватил меня за плечи и прошептал дрожащим от наслаждения голосом: «Хватит, мышонок, иначе ты себя убьешь. Остановись!». Я повиновался.

Мое тело бессильно упало в руки Учителя, и я провалился в забытье, чтобы проснуться на следующий день самым преданным и безропотным слугой своего хозяина.

Только Игнасио я был нужен… Только ему…

Только он от меня не отворачивался…

И я не могу позволить себе разочаровать Учителя, ведь так я потеряю его благосклонность, а для меня немыслим подобный исход. Слишком страшно и больно! Ты решишь, что я сошел с ума, но я, правда, не могу поступить плохо с наставником!!!

Диего…

Зачем ты приехал? Зачем ты подле меня? Для чего ты создаешь иллюзию, что я тебе небезразличен? Это ведь не так, неправда, тебе нужен Альентес из детства, твой друг, но никак не я. Я ужасен и отвратителен, и только Игнасио из милости терпит мое присутствие.

Диего, остановись! Прекрати заботиться обо мне. Не нужно… Не терзай мою душу. К чему твои старания облегчить мою участь? Излишне, напрасно. У меня все хорошо, честно. А ты только вносишь сумбур. Диего, ты и теперь этот Гленорван, вы лишь усложняете мне жизнь, сталкивая с тяжелым испытанием. Я не знаю, как мне быть. И я не хочу думать над этим вопросом. Я привык, что Игнасио говорит как правильно, а вы требуете от меня действий… Я не хочу, мое сердце рвется исключительно к Учителю, все остальное не имеет смысла.

Диего… Ты смущаешь меня своим видом.

А Джордж пугает силой.

Но надо спать, Диего, прости. Мое письмо окончено… Я должен выспаться, ведь завтра рано вставать. Я знаю, Гленорван меня не обманул, назначив встречу на восемь. Он играет со мной, и быть честным — это часть его плана. Я все осознаю, пожалуй, в этом его главная ошибка.

Эх, Диего, Диего, пожелай мне удачи завтра.

Мне нужна твоя вера в мои силы и успех!

СОЛОМОНОВ ВЫБОР

Джордж проснулся рано утром, обнимая бутылку виски, которые, впрочем, терпеть не мог. Он посмотрел на часы и проревел, проклиная спешность утра и быстротечность ночи. Гленорван нехотя встал, потянулся, прошелся по номеру, и, решив прикрыть наготу, накинул на себя махровый халат.

Приняв освежающий душ, Джордж разбудил девушку, мирно дремавшую на кровати, и намекнул ей на дверь. Спровадив свою ночную гостью, Гленорван опять посмотрел на часы. Было ровно восемь.

Американец вздохнул и подошел к окну.

В синем сумраке зимнего утра Джордж отчетливо увидел фигуру уже знакомого ему розенкрейцера. Парень жался к стене противоположного дома. И, если бы не уверенность американца в том, что монах его ждет, он никогда бы не обратил на парня внимания.

Джордж сладко зевнул и покачал головой, покидая свой обзорный пункт.

Он сел на кровать и открыл небольшой блокнот, всегда хранящийся у него под подушкой. На последнем листе плелась надпись, выведенная его же почерком:

«Достало! Нет никакого желания расправляться с мальчишкой розенкрейцером».

Джордж рассмеялся и размашисто зачеркнул надпись. Еще со времен японской компании Гленорван взял привычку вести дневник, куда он записывал вещи, приходящие на ум и волнующие душу. Потом через некоторое время он перечитывал свои мысли, и открывал в себе новые аспекты личности.

Подобную практику Джордж считал крайне полезной для самопознания.

Гленорван вновь скользнул взглядом по часам и, сняв трубку телефона, набрал номер решепшина отеля.

— Передайте, пожалуйста, монаху, что стоит напротив гостиницы, мои извинения. Попросите подождать еще чуть-чуть, я буду минут через пятнадцать, — и, подумав, добавил специально для услужливой девушки в трубке, — Спасибо, солнышко.

После разговора со служителями гостиницы, Джордж взял мобильник и спешно набрал номер на память.

— Итон, хелло! — протянул американец, растягивая губы в лукавой улыбке.

— Как жизнь? Как здоровье?

Итон активно что-то отвечал.

— Я тоже жив, тоскую здесь, в России. В этой стране нет и намека на мою любимую азиатскую утонченность.

Итон, к слову не последний человек в Акведуке и старинный товарищ Гленорвана, съязвил на свой манер.

Джордж не обиделся, напротив, поддержал шутку собеседника:

— Брось ты, ничего я не помешан на монголоидах. Просто скучно.

Из трубки донесся задорный смех.

— Знаешь, меня тут преследует монах розенкрейцер. Из одного гнезда с Пабло. Помнишь, он нам говорил, что его наставник завел себе новое животное, так вот, кажется, теперь я с ним встретился. И что мне так везет на подопечных этого самого Игнасио…

Итон заинтересованно что-то пробормотал.

— Нет, на Пабло он не похож. Альентес другой, во-первых, он моложе, а во-вторых, более сговорчивый. Он меня позабавил, сущее дитя природы. Интересный экспонат.

Собеседник снова сыронизировал.

— Да нет, не очаровался я им. С чего бы?! Просто в этом Альентесе что-то есть. Он особенный и, мне кажется, в глубине его души скрывается нечто столь сильное, что может взорвать этот мир. Я серьезно…

Итон и Джордж рассмеялись.

— Мальчик — не иначе как бомба замедленного действия. Не знаешь ничего о нем? Может, посмотришь в досье, если оно под рукой?! Хотя я знаю, что ноутбук с базой всегда при тебе…

Собеседник американца что-то недовольно буркнул, но было слышно, как клацают клавиши.

Джордж снова подошел к окну и, отогнув занавеску, взглянул на Альентеса застывшего в ожидании. Американец вздохнул.

Итон заговорил.

— М-м-м, любопытно, — протянул Гленорван, — Значит, предположительно его мать была цыганкой. Нагуляла вне табора ребенка и подкинула дитя местным жителям, положив под дверь с эмблемой розы, посчитав за знак судьбы, так как ее имя звучало, как Роза. И все?

Итон буркнул.

— Про Игнасио я знаю. Тоже забавный экземпляр. Интригует. Я бы с ним пообщался. Столько проблем нам его воспитанники доставили, что уж неизвестно человек этот Игнасио или сам Сатана. Я вот никак не забуду Пабло, — Джордж почесал подбородок, — Ведь, если бы не грамотная политика моего отца, один Пабло мог бы уничтожить все наше римское отделение. Он был огнем, очень сильным человеком, я всегда восхищался им. Честно. Слепец безошибочно разящий цели, потрясающе! Я верный поклонник режиссерского таланта Игнасио. Надеюсь, Альентес тоже меня не разочарует!

Оба мужчины захихикали, при этом Итон умудрился еще что-то произнести.

— Ну, да, — Джордж согласился с телефонной репликой Итона, — Роза тоже с одним глазом и в повязке. Представляешь, так и гуляет по городу в сутане и пиратском наглазнике. Смешной… Зато творческий подход, мальчишка неординарен — уже плюс.

Телефон затрещал интересом.

— Верно! Пабло тоже никогда не стеснялся своего внешнего вида, правда, он походил скорее на мстителя, ожившего с помощью духа ворона. По крайней мере, у меня возникали именно такие ассоциации. Как думаешь, старик, розы действительно ничего не знают о судьбе Пабло или замалчивают?

Итон уверенно что-то брякнул.

— И я думаю, замалчивают. Не каждый день лучшие бойцы роз себя поджигают на потеху врагам. Великое было зрелище, особенно когда он сказал, что ему больше некуда возвращаться. И уже объятый языками пламени он будто смотрел своими пустыми глазницами в небо, бесконечно призывая какого-то Рауля… Должно быть, кого-то, кто был ему небезразличен. Ну, ладно, забыли! Не хочу впадать в минор.

Итон инициативу поддержал.

— Ладно, старик, мне пора, — резко сменил тему Джордж, — Пойду, выгуляю розу по Москве. Хочу показать ему жизнь, пусть сравнит со своим убогим существованием.

Итон удивился.

— Да, все верно, ты угадал мои намерения. Постепенно я заставлю его разубедиться в правильности своей миссии, и, когда он усомниться, я нанесу решающий удар. Нет, я не стану его убивать, скучно. Он откажется от миссии, и его ликвидируют братья по розам, не прощающие колебаний. Такова жизнь и мой план, но ничего не поделать, хоть и жаль мальчишку…

Итон довольно промямлил слова одобрения.

— Спасибо за пожелание, старик, до скорых встреч в эфире, — хмыкнул Джордж и сбросил звонок.

Он не особо торопился с выбором одежды. Зато результат получился отменным. Синий костюм, шейный шелковый платок от модного европейского дизайнера, ботинки из светлой змеиной кожи и, конечно же, довершало ансамбль пальто из дорогого кашемира цвета песка.

Неожиданно затрещал телефон.

Джордж удивленно хмыкнул и снял трубку.

— Hallo, — протянул он своим сладким голосом соблазнителя.

— Простите, мистер Гленорван, — заговорила девушка с решепшина, — Тут монах вам просит передать, дословно, что он задолбался уже ждать и вам надо поторапливать свою североамериканскую задницу. Простите!

Девушка замялась.

Джордж тоже на секунду опешил, но потом сорвался на заливистый хохот.

— Не ожидал я, что меня можно так удивить, — произнес американец, давясь хохотом, — Ну, скажите нашему святоше, что я уже спускаюсь.

Джордж повесил трубку и плюхнулся на кровать, утирая глаза от слез смеха.

— Альентес, ты просто чудо, — не без иронии заключил Гленорван, заново обводя ручкой зачеркнутую надпись в блокноте.

Через каких-то пол минуты он уже спускался в лифте.

Альентес ждал своего подопечного возле выхода, выкуривая одну сигарету за другой. Джордж сразу его заметил. Он с напускной высокомерностью проследовал к такси, которое успел вызвать еще в номере, и которое теперь его покорно ожидало возле гостиницы. Розенкрейцер проводил врага рассерженным взглядом просчитавшегося человека.

Джордж усмехнулся и залез в желтое тело наемного авто.

— Вперед, — скомандовал Гленорван водителю и обернулся на Альентеса, мечущегося по тротуару и пытающегося поймать попутку.

— В воскресение утром задача неразрешимая, — пробурчал он.

— Что? — механически отозвался водитель, не оборачиваясь на пассажира.

— Нет, ничего, — американец заулыбался, махнув рукой, — Давайте, объедим здание кругом, нам надо будет забрать от входа еще одного человека.

— Как скажите, — пожал плечом возница.

Когда такси вернулось на исходную точку, Альентес удивленно приподнял брови, но в то же мгновение вновь нахмурился, демонстрируя готовность в любую минуту дать отпор врагу.

— Садись, нам по пути, — иронично воскликнул Джордж, распахивая перед монахом дверь.

Альентес не двигался, скрестив руки на груди.

— Не стесняйся! — снова дружелюбно протянул американец с насмешливыми интонациями в голосе.

— Тебе не кажется странным… — начал Альентес.

— Нет, не кажется, — смеясь, перебил его Гленорван, — Я не подвержен видениям. Плюхайся, я не кусаюсь.

— Ну, раз так, — Альентес качнул головой и прыгнул на сидение.

Такси двинулось.

— Собираюсь заехать в медицинский центр, глаза проверить, — хитро произнес Джордж, — Что-то видеть я стал неважно в последнее время.

Его спутник молчал, сидя на самом краю сиденья, и угрюмо глядел в окно.

— Тебя удивляет, что два человека из конкурирующих организаций могут находиться в одном помещении и не стремиться убить друг друга? — почесывая подбородок, осведомился американец.

— Я не так глуп, как кажется с первого взгляда, — отозвался Альентес, — Я могу здесь курить?

— Конечно! — живо ответил таксист.

Монах закурил.

— Часть игры, — выговорил он, одновременно выдыхая дым, — Наша поездка — часть твоей игры.

Американец с интересом посмотрел на парня и блеснул хитростью голубых глаз.

— Я и не думал записывать тебя в идиоты, — сказал он, — Хорошо, что ты все понимаешь, так интереснее.

Альентес промолчал.

Повисла пауза, перебиваемая дорожной суетой звуков и нытьем радио.

— Ты доволен своим наставником? — серьезным тоном спросил Джордж.

— Тебя не касается, — отозвался монах.

— Почему? Мне интересно… Я вот устал от своих обязанностей. Надоело…

— Я решу твою проблему.

— Вряд ли, — американец развел руками.

Альентес не ответил. Выбросив окурок в окно, он снова закурил.

— Зачем ты куришь? — полюбопытствовал Гленорван.

— Хочу.

— Меня интересует истинная причина.

— С чего?

— Праздное любопытство.

— Вот и сиди с ним.

— Нечего ответить? — подначивал Джордж.

— Возможно.

— Признайся в этом! У тебя нет ответа, да?

— Я курю, потому что мне так легче. Я удовлетворил твое любопытство, а теперь отстань.

Альентес выглядел раздраженным.

— Не злись, я не хотел тебя задеть, — хмыкнул американец, — Легче, значит… Я понял.

— Не думаю.

— Ты недооцениваешь меня, а напрасно. Я к тебе более благосклонен.

— Излишне.

— Хочешь, чтобы я тебя уничтожил?

— Так понятнее и привычнее. Но ведь это не твой стиль?!

— Да, ты прав.

— Хочешь, чтобы я не смог тебя убить? Ценишь психологические победы? Ты помешан на манипуляции и подавлении личности.

Джордж рассмеялся.

— Что? — удивился Альентес.

— Мне удивительно, — американец не переставал улыбаться, — Если ты все понимаешь, то почему еще здесь? На твоем месте я либо бежал, либо поскорее бы расправился со мной.

— Я не боюсь тебя, поэтому бежать или убивать нет смысла. К тому же не было команды, — бесстрастно ответил Альентес.

— Команды? Знаешь, они не всегда адекватны реальности.

— И?

— Что и? Тебе все ровно разумные у тебя поручения или нет?

— Абсолютно.

— А если от тебя требуют форменный бред, ведущий к смерти? — Джордж прищурился.

— И?

— Ты выполнишь?

— Безусловно.

— Ты так верен ордену?

— Ордену? — искренне не понял Альентес. Он даже как-то неестественно скривился.

— Хм, — американец пригладил волосы и посмотрел на дорогу.

Снова повисло молчание.

— Собачья преданность Игнасио просто поражает, — заключил Джорж.

— Ты ведь так же служишь Акведуку, — в свою очередь подметил Альентес.

— Сравнил! — насмешливо гаркнул американец, закидывая нога на ногу, — Я служу своей родной организации, да! Но я на вершине пирамиды, я потребляю блага и результаты наших общих трудов. В итоге у меня есть все, я живу полной жизнью и ни в чем себе не отказываю. А что есть у тебя? Команды? Распятие?

— У меня есть Игнасио, мне достаточно, — спокойно проговорил розенкрейцер, — А распятие оставь другим братьям, это их прерогатива обманываться пустыми идеалами. Я же служу одному человеку, и счастлив. А ты, — Альентес прищурился и глянул исподтишка на собеседника, — Скажешь ли так о себе?

Джордж помотал головой в такт незамысловатой мелодии, занудно терзающей радио. Он раздумывал над ответом.

— В детстве меня называли змеем, — отстраненно проговорил американец, всматриваясь в бегущую полосу дорожной разметки, — Я думаю, потому что я никогда не нападал первым, но… Стоило кому-то хоть чуть-чуть ущемить мои интересы, я без долгих колебаний уничтожал наглеца.

Джордж замолчал, прокручивая в голове воспоминания, его собеседник не нарушал тишины.

— Да, Альентес, я змей, я хладнокровный, и не понимаю, что значит слово «счастье». Я доволен жизнью, что еще надо?!

Парень ничего не сказал.

— Альентес… — протянул Гленорван.

— Что?

— Альентес… Долго произносить, может, есть какое-нибудь сокращение?

— Тебе не требуется ко мне обращаться, — невозмутимо кинул монах.

— Неужели и клички не было? Прозвища?

— Мышонок, — тихо проговорил Альентес и Джордж заметил как у его собеседника дернулась бровь.

Американец усмехнулся.

— Глупый маленький мышонок, отвечает ей спросонок, — произнес он.

— Что? — не понял Альентес.

— Стишок такой, детский. Не слышал?

— Нет.

— Я и не сомневался. У тебя в детстве были другого рода развлечения, — хохотнул американец.

— Не действует, — прокомментировал Альентес.

— Я не шутил и не провоцировал. Прости, если заблуждался.

— Ты не согрешил против истины.

— Вот видишь! А почему кстати мышонок?

— Не знаю.

— Из-за цвета глаз и лопоухости?

— Должно быть…

Альентес пожал плечами.

— Ты не пробиваем! — с интонациями ироничного восторга воскликнул Джордж, — Тебе на самом деле наплевать на себя?

— Да, я уже говорил.

— Но ты ведь личность, тебя должно хоть что-то задевать?

— Я не личность, и не человек. Я, — Альентес скользнул взглядом по водителю, — Я орудие своего господина.

— А! Молот ведьм!

— Да, можно и так сказать. Орудие для убийства, не больше.

— Смешно, — хитро улыбнулся Гленорван, — Мышонок…

— Посмейся.

— Что будешь делать с глазом?

— Ничего.

— Сломанная машина возмездия никому не нужна, — Джордж подмигнул.

Альентес не прореагировал.

— Я бы на твоем месте вернулся в орден и подремонтировался.

— Приказа не было, — все так же бесстрастно отозвался парень.

— Альентес в своем обыкновении. С вашими технологиями тебя бы быстро подлатали, — развивал мысль американец, — Розы жадные ребята. Вы тормозите прогресс, а сами владеете самыми последними разработками, оказываясь на шаг вперед всего человечества. Вот почему Акведук всегда боролся с розами… Мы полагаем, что технологии должны быть общедоступны.

— Не все новации могут принадлежать обществу. И прогресс частенько использовали во вред.

— Что я слышу!!?? — Джордж картинно всплеснул руками.

Альентес нахмурился, ожидая очередной подвох.

— Только что, — благоговейным шепотом проговорил Гленорван, — Только что свершилась эврика! Машина для убийства высказала свое, личное, человеческое мнение. Мистика!

— Утомляешь.

— Скажешь, что ты озвучил мнение Игнасио?

Альентес сохранил тишину.

— Кстати, — Джордж небрежно оглядел фигуру спутника, — Ты не хочешь переодеться во что-то не столь вызывающее?

— Нет.

— Тебе будет крайне сложно следить за мной, не привлекая внимания. Вот, скажи, как ты будешь вести наблюдение в ночном клубе? Тебя туда не пустят, а вариантов уйти незаметно у меня масса, поэтому ты обязан следовать за мной по пятам. На улице не удастся отстояться.

— Ночной клуб? — машинально переспросил Альентес.

— Да, я на днях собрался попить коктейлей, с девушками поразвлекаться.

— Решил втащить меня в рассадник разврата?

Джордж покатился со смеху, хватаясь за живот. Он отходил от услышанной реплики минуты две, а потом еще долго хихикал в руку.

— Я не умею говорить современным сленгом, — сердито буркнул Альентес.

— Э, нет, — Джордж постучал пальцем по колену, — Ты ведь на самом деле так считаешь!?

— Конкретнее? Что считаю? Что ты хочешь меня втянуть в движение чуждого мне города? Ну да, не сомневаюсь.

— Хитрец, но оставим эту тему.

— Оставим.

— Подумай про одежду, — повторил Гленорван.

— Нет.

— Упертый, как Пабло.

— М? — Альентес вопросительно уставился на американца.

— Он тоже отказывался восстановить зрение…

— А… — монах задумался, — Он привык жить во мраке.

— Ты о себе? — с вызовом произнес Джордж.

— Думай, как пожелаешь. Но Слепой Скиталец не стал бы столь мистической фигурой, отдай он себя под нож врачей ордена. Знаешь ли, враг мой, ходить с линзами на пол лица, торчащими на метр от головы, не слишком завидная участь.

— Это было второе мнение от брата Игнасио, — иронично подметил Гленорван, — Я смотрю он у вас настоящий мыслитель.

Альентес скептически покачал головой.

— Ладно, мышонок, умолкаю.

— Не называй меня так! — Альентес обжег собеседника яростью взгляда.

Джордж про себя ликовал, ему удалось добиться реакции от столь сдержанного монаха. В слух он лишь одарил парня своим заливистым смехом.

ПОДАЯНИЯ ФАРИСЕЕВ

Доброе утро, мой ласковый друг Диего!

Снова тебе пишу, отрываясь от будничных забот.

Чувствую, что просто обязан ввести тебя в курс своих насущных проблем, и просветить как идут дела с вверенным мне объектом. Что ж, обещаю не затягивать, играя твоим любопытством, а посему приступаю к повествованию.

Первое, что я заметил сегодня при встрече с Джорджем это аромат, который пропитал ауру вокруг него. Дерзкий, насыщенный запах неизвестной мне туалетной воды. Он поверг меня в оцепенение, заключив в душные объятия и заставляя трепетать от божественного благоухания. Гленорван, этот во всех смыслах, красивый человек, просто идеально подобрал аромат, который полностью соответствовал его образу.

Я невольно застыл, смотря на своего врага.

Это произошло, когда он вышел из отеля, а я, попав под дурманящее действие благовония, не успел среагировать. Честно сказать, я не сильно отчаялся, когда Джордж уехал в такси, я подозревал, что он обязательно выкинет фортель в своем стиле. Но он не мог никуда от меня деться, ведь для американца было важным мое присутствие подле него. Соответственно, он бы не позволил мне отстать или потерять его из виду.

Таковы правила игры, начатой Джорджем.

Мне же лучше! Я продолжаю выполнять задание, и меня ничто не сможет поколебать. Правда, если очень честно, то, оказавшись в одной машине с Джорджем, на одном сидении в непосредственной близости с чужаком, я ощутил огромное смущение и смятение.

Змей из Акведука так чертовски обворожителен, что я не могу смотреть ему в глаза, не начиная непременно мямлить и смущаться. Для меня вдвойне тяжело общаться с незнакомыми мужчинами, так как долгие годы волей Игнасио все мои попытки наладить связь с окружающим миром оканчивались связью иного характера, отнюдь не дружеского.

Ты спросишь, зачем тогда я лезу в пекло?

Ах, Диего, ты конечно прав. Я нелогичен и непоследователен, но я не знаю, как ответить на твой вопрос. Диего… Так вышло. Гленорван интригует меня, и мое сознание стонет по минутам, проведенным вне нашей игры. Да, возможно, я банально хочу переиграть Джорджа. Он так соблазнительно хорош, что я невольно тянусь к лучам его славы и блистательности.

Будь я нормальным человеком, я бы хотел походить на Гленорвна.

Он бы стал моим кумиром.

Диего, Диего, наставник вроде Джорджа — был предметом моих детских мечтаний. Но жизнь несправедлива, и, как говорит Игнасио, для такого отвратительного мальчишки, как я, бог не может устроить лучшей судьбы. Учитель прав и, безусловно, как всегда точен. Ведь будь я изначально чист, то мне бы не выпало на долю столько грязи и терзаний. Я ужасен, поэтому я вынужден довольствоваться раем с Игнасио, и о другой высоте не сметь и мечтать. Возможно, отслужив верой и правдой Учителю, я смогу отчиститься и тогда мой дух освободится от порока, обретя прощение и покой.

Я мечтаю…

Кажется, я заговорился.

Так вот…

К Гленорвану я почувствовал нечто похожее на чувства к Гарсиа. Этот американец так духовно силен, что я невольно восхищаюсь им. А как он элегантно одевается! Ты бы видел…

Он эталон и идеал.

Жаль, что мне не приказали убить его сразу. Люди подобные ему, змеи-искусители, не должны и дня задерживаться в Акведуке, иначе нам не выстоять в борьбе.

Диего, знаешь, что он устроил мне потом?

О, его насмешкам и высокомерности не было конца. Мы отправились в глазную клинику. Когда я услышал пункт назначения, у меня в душе все похолодело, я понял, Джордж не остановится, и его розыгрыши уйдут далеко за грань человеческой морали. Циничный ублюдок, он потешается над моим ранением, издевается… Ведь калеку уязвить и обидеть проще всего.

Вчера он намекал на мою развращенность, сегодня смеется над раной… Но я не обольщался на счет людей из Акведука, это нормально, что он меня добивает. Грамотно… Однако, мне бы так хотелось просто поговорить… Диего… Как ты думаешь, почему именно Джордж вызывает во мне столь бурные и яркие эмоции?

Да, ты прав. Он хороший пример для подражания, он настоящий мужчина, такой, каким мне никогда не стать. Я лишь смотрю со стороны и любуюсь своими упущенными возможностями, несбыточными образами…

Я… Диего, ненавижу себя… И ты не проявляй ко мне доброты, я не заслужил!

Итак, вернемся к повествованию.

Сейчас я стою в центре глазной хирургии. Джорджа нигде нет, я потерял его, когда он скользнул в кабинет томографии мозга. Но я уверен, что он рядом и не даст нам разминуться.

Видишь, как просто, я могу не прилагать особых усилий…

Постой, меня отвлекает медсестра.

— Вы Альентес? — доброжелательно спрашивает женщина, беря меня под руку.

Я изучаю ее немолодое, но приятное лицо и отзываюсь:

— Да. Что вам надо?

— Ваш дядя сказал, что вы будите ждать здесь. Не бойтесь, пойдемте!

Диего, эта женщина тащит меня в кабинет.

— Мой кто? — спрашиваю я, — Куда мы идем? Отвечайте!

— Мистер Гленорван говорил, что вы будите стесняться и протестовать, — медсестра ласково улыбнулась, — Я понимаю, что вы, как иностранец, тем более воспитанник монастыря, чувствуете себя неуютно, но ваш дядя о вас позаботился. Все будет хорошо.

Диего! Что она несет?

— Я спросил, куда мы идем? — я жестко оборвал ее, выдергивая руку.

— Да сюда, — женщина немного напряглась, но улыбка так и застыла на ее лице. Видимо она вообще приросла к губам на века, перестав быть просто выработанной привычкой услужливости.

Мы стояли перед кабинетом с железной дверью.

— Джордж там? — недоверчиво спросил я.

Она секунду колебалась, а потом уверенно кивнула.

У меня больше не осталось причин ждать в коридоре, я шагнул в черное помещение врачебного кабинета. Пахло лекарствами и техникой, фоном жужжали приборы. Американца здесь и в помине не было.

Но я не обольщался на сей счет.

Меня усадили на стул перед линзой аппарата. На другом конце машины восседала молодая девушка в белом халате и строгими чертами лица.

Она попросила меня снять повязку.

— Для чего? — спросил я.

— Пожалуйста, делайте, как я говорю, — вежливо, но нотками сгущающегося раздражения в голосе ответила врач.

Я стянул повязку.

Девушка кивнула медсестре, проводившей меня сюда, и она с услужливой быстротой стала снимать с меня пластыри. Когда женщина увидела рану, она ахнула и всплеснула руками, за что получила от врачихи неодобрительное цоканье.

— Позвольте мне, — строго произнесла девушка, приглаживая свои и без того прилизанные черные волосы.

Она подошла ко мне и, склонившись над раной, стала вертеть мое лицо в разные стороны, хмыча и угукая сквозь плотно сжатые губки.

— Грубая работа, — наконец заключила она, — Где вам накладывали швы?

— В поликлинике… — нехотя отозвался я.

— Ясно, думаю, швы можно снять.

— И?

Девушка неоднозначно на меня глянула, а потом кивнула медсестре. Та спешно принесла врачихе необходимые приборы.

Началась экзекуция над моим многострадальным глазом.

— Вам не больно? — поинтересовалась докторша, выдергивая из моей плоти очередной стежок ниток.

— Нет, — спокойно проговорил я.

Девушка отстранилась и всмотрелась в мои глаза. Неожиданно ее лицо приобрело мягкие черты сочувствия.

М-да…

Диего, я никогда не пойму женщин… Они нелогичны и, должно быть, прилетели с другой планеты. Их может растрогать такая сущая ерунда, как умение терпеть боль или разозлить совершенно справедливое вежливое замечание по поводу их работы или внешности. Нонсенс!

— Рана неплохо заживает, — продолжала врач, смазывая кожу вонючим медицинским раствором, — А вот про сам глаз не могу так сказать… Хотя, возможно, еще рано делать прогнозы, пусть кожа отлично регенерирует, но времени прошло слишком мало. Я честно поражена скоростью заживления…

Диего, я шокировал девушку! Но откуда ей знать о чудных лекарствах нашего ордена!? Пускай я останусь загадкой природы для российской медицины, но замечу только одно, это еще я долго поправляюсь. Обычно адепты братства, прибегая к технологиям розенкрейцеров, умудряются вообще не замечать ранений.

Девушке я ничего не ответил.

— Сядьте ровно, — приказала она мне, похлопав по спине, — Я посмотрю на ваш глаз через прибор.

Я подвинулся к линзе и подставил травмированный глаз.

Девушка покачала головой, громко цокая при этом.

— Так я и думала, — заключила она, — Вот, если бы вы сразу к нам пошли, мы бы смогли восстановить вам зрение процентов на 60 %.

— А сейчас? — я сбил ее с мысли.

— Двадцать в лучшем случае, и то с тенденцией к регрессии.

— То есть я ослепну?

Вот так новости! Но, Диего, признаться, мне наплевать… Я и сейчас-то вижу не больше белого расплывчатого пятна, к тому же глаз все еще заплывший. Так что, процентом больше процентом меньше, роли не играет.

Не волнуйся за меня, мой милый друг…

Тем временем докторша выносила свой неутешительный вердикт:

— Да, если не принять меры. Привыкайте, шрам у вас останется навсегда, да и на глазу бельмо будет… Нужна срочная операция, чтобы отвоевать вам зрение.

— Я все понял, — я поднялся.

— Куда вы? — опешила девушка.

— Ухожу…

— Я же сказала, вы слепните! Вам нужна операция!

— Нет, не беспокойтесь. Все нормально, — я двинулся к выходу.

— Вы что боитесь? Да, погодите же!!! Лазером не больно! — кричала девушка, догоняя меня.

— Послушайте, — я развернулся и посмотрел на нее в упор с долей презрения, — Мое здоровье касается только меня и… В общем, мне не велели заниматься самолечением, я не имею права распоряжаться своим телом и принимать подобные решения. Оставьте меня в покое, у меня все равно нет денег, чтобы с вами расплатиться за лечение.

— Но ваш дядя… Уже заплатил, — сбиваясь, затараторила врачиха.

— Джордж? — я почти не был удивлен.

— Да, господин Гленорван, — параллельно закивали врачиха и медсестра.

— Вот и хорошо, купите себе что-нибудь на эти деньги, — я подмигнул здоровым глазом и вышел в коридор.

Гленорван продолжал проделывать со мной злые шутки, ставя в неловкие ситуации и проверяя на выдержку.

— Мистер Альентес! Стойте! — за мной бежала знакомая медсестра, размахивая пакетом. Она приняла мое имя за фамилию, но я не обиделся.

Я остановился и смерил женщину пристальным взглядом.

— Вот, — она протянула мне пакет, пытаясь при этом отдышаться, — Чуть не забыла.

— Что это? — автоматически спросил я, беря пакет.

— Мистер Гленорван просил вам передать.

— Благодарю, — кинул я и, развернувшись, зашагал прочь.

На улице я раскрыл пакет и изучил содержимое. Деньги и билеты в Цирк… Хм… Я никогда там не был…

А еще записка, нацарапанная ручкой по визитке.

Я достал послание. Джордж даже не удивил…

Записка гласила: «My dear Rosy! I hope your eye is all right now. I wish it were truth! I'm going to have a good time in Russian Circus, please follow me, don't refuse. Sincerely yours, George. P.S.: Enjoy your time!»

Диего… Он меня просто бесит!

Кто дал ему право так походя и беззаботно с такой надменностью и превосходством ставить меня в положение должника? Я не позволю…

Только не говори, что сегодня счет стал 2:0… Игнасио! Зачем наставник так жесток… Он ведь знает, что я не в силах справиться с игроком класса Гленорвана. Я боец, я не интриган, я выполняю команды, а не разыгрываю хитрые партии на доске судьбы. Неужели Игнасио не понимает, куда я качусь? Неужели он специально… Игнасио… Почему? Не уж то и впрямь ему нужна моя смерть? Учитель…

Но не мне стенать на судьбу. Каким бы не было желание моего вероломного наставника, я все равно выполню его без колебаний.

Я готов принести себя в жертву.

Прости, Диего, я разочаровываю тебя. Но ведь и ты только фантом. Диего взрослый мне чужой, он пусть и выказывает заинтересованность в моей участи, но все равно далек. Возможно, даже подкуплен Игнасио. Диего! Не злись… Я ведь не о тебе, родной мой. Ты меня никогда не предашь, я знаю. А Диего взрослый — это не ты, он может оказаться кем угодно…

Прости.

Я закончу письмо, сейчас мне необходимо заработать хоть один балл в игре против Джорджа. Вот увидишь, в Цирке я сломаю программу противника!

Верь в меня, Диего!

ГОЛИАФОВО ОКО

В цирке всегда так жарко, Диего? Или это меня лихорадит?

Знаешь, тебе бы здесь понравилось, да и мне тоже, будь я 13-летним мальчишкой. Однако сейчас ничего кроме вони, усталого шепота народа и помятых артистов я не замечаю.

Джордж выбрал лучший цирк в Москве и достал билеты на VIP места. Вся его политика выдержана в духе насмешливого превосходства. Вот даже места он купил в стиле поддевки. Сам он сидит впереди, а я чуть сбоку от него, — идеальное место для наблюдения. Останься я изначально незамеченным, обязательно бы выбрал именно этот ряд для слежки.

Зрителей не так много.

Дети в основном.

Я чувствую себя неуютно, распугивая окружающих своим изувеченным глазом, который я теперь не прикрываю повязкой. Один мальчик, совсем еще кроха, показал на меня пальцем и разревелся… Неприятно.

Джордж тоже приковывает внимание, только в отличие от меня, он срывает восторженные взгляды. Дети улыбаются, мамаши строят глазки, папаши срочно фотографируют, чтобы подобрать похожий костюм из вещей подешевле.

Когда мы только рассаживались, Гленорвал обернулся и, найдя меня взглядом, довольно кивнул.

Я не ответил. Много чести.

Диего… Представление в самом разгаре, но мне невесело.

Клоуны вызывают скорее жалость, животные усталые и замученные, акробаты помятые, не думаю, что им всем нравится их участь. Хотя возможно я и заблуждаюсь…

В середине представления мне стало совсем невмоготу, тем более Гленорван мозолил взгляд своей горделивой осанкой победителя жизни.

Мне не хотелось потакать его стилю и принимать условия игры. Я собирался сорвать программу, выписанную в мозгу противостоящего мне стратега. Поэтому я встал и вышел в холл. Пускай теперь Гленорван попарится.

Пусть побеспокоится, ведь я не мог просто так исчезнуть. Быть может мне дали приказ, и я теперь затаился, готовясь нанести решающий удар Реновацио… Ха! Вот Джордж испугается! Ну-ну, так ему и надо, ублюдок. Нечего считать себя умнее других!

Я спустился в буфет и на жалкие крохи, оставшиеся у меня от карманных денег Игнасио, купил себе сок. Апельсин совершенно не чувствовался, пойло напоминало скорее подслащенную воду. Я поморщился.

Жаль, что в Цирке нельзя курить.

Диего, почему в нашем мире все не для людей? Сигареты — не самое большое зло, куда хуже обилие беспризорных никому ненужных детей, обреченных сгинуть либо в орденах на подобии нашего, либо в наркотической эйфории. Я бы предпочел второе… Но выбор сделали за меня.

Я не ропщу! Грешники вроде меня вообще не имеют право на голос… И за что мне была дана такая благодать в виде тебя, Диего?

Я не заслуживал. В детстве я полагал, что мы равны и наша дружба естественное проявление жизни, но только сейчас я понимаю, как далек от тебя. Я грязный мракобес, ты олицетворение света…

Нет, не говори, что это Игнасио сотворил со мной такое, вовсе не так! Он лишь показал мне мое естество, мою ничтожность, и, будучи в душе милосердным, простил и принял меня.

Диего, ты скажешь, что я нелогичен. Я, то называю Учителя садистом, то клянусь ему в вечной любви. Но постой… Я ни в коем рази не противоречу себе. Игнасио монстр, каратель, длань святого возмездия… И, если я был избран им в послушание, значит, я заслужил.

Помнишь, мы пели с тобой в хоре?

Ты напросился сам, хоть и не обладал голосом, да и слуха у тебя в помине не было. Но ты во всем хотел сопутствовать мне. Меня же считали, чуть ли не первым вокалистом монастыря. Я хорошо запомнил тот день, когда, выступая перед наставниками и старейшинами, я дрожал как осиновый лист и прятал глаза в нотную тетрадь. До того дня, я ни разу не видел столь важных и прославленных людей братства, поэтому сильно нервничал.

Ты, так чтобы никто не видел, держал меня за руку, что придавало мне уверенности. Я пел…

Не смотря на лица людей, не прислушиваясь к их шепоту, я пел древним сводам храма, топя свой голос в выси мозаик и фресок. Солнце, разливающееся по залу сквозь розу, ласкало мое лицо, концентрируя в своем тепле каждую ноту моего звонкого юного голоса.

Когда я опомнился, то заметил, что зал сидит неподвижно.

Мне показалось, что я напутал ноты или сфальшивил, чем расстроил благочестивых братьев. Но Сократ, тогдашний председатель совета, поднявшись, ласково мне улыбнулся.

Я заметил слезы в его глазах.

Стало не по себе.

«Твоим голосом говорил бог» — сказал мне старец.

Я не знал, как реагировать, поэтому убежал прочь в полном смущении. Помнишь, милый Диего, ты меня долго разыскивал по всему монастырю?! В конечном итоге, тебе удалось меня обнаружить на крыше. Я плакал. Скорее всего, я просто был напуган и перевозбужден событиями. Диего, твои руки всегда успокаивали… Ты обнял меня, и стало хорошо. Даже ливень, хлынувший из разверзшихся небес, не стал помехой.

Потом Игнасио мне заявил, что мой голос — проклятие, искус Дьявола, влившийся мне в глотку. Он считал мое пение порочной манипуляцией сердцами людей. Он запретил мне петь. Навсегда…

— Скучаешь? — раздался голос за моей спиной, и чья-то крепкая рука легла мне на плечо.

Прости, Диего, я отвлекусь…

Я резко скинул руку Джорджа и недовольно на него сощурился.

Он, как ни в чем не бывало, был весел и надменен.

— Я заметил, что тебя нет, решил проверить, куда ты делся…

— Занервничал, — подметил я.

— Нет, что ты! — хмыкнул Джордж.

— А зря, я мог получить приказ…

— Господи, это и был твой расчет? Ты хотел, чтобы я так решил и впал в панику? — американец рассмеялся во всю свою белозубость, — Мышонок…

Его тон казался ласковым, поэтому бесил.

Я ничего не ответил, прячась взглядом на дне стакана с соком.

— Ах, прости, — Джордж картинно изобразил раскаяние, — Ты же просил тебя так не называть. Больше не буду!

— Да-да, но мне все равно.

Нельзя было показывать свою уязвленность.

— Значит, ты решил меня немного понервировать, — усмехнулся Гленорван, — Альентес, я же сказал, что ты меня недооцениваешь. Будь у тебя приказ, я бы уже валялся мертвым с проломленным черепом. Это так очевидно, что даже непонятно, на что ты надеялся, играя со мной в прятки. Поступил, честное слово, как кокетливая девушка, заманивающая и дразнящая своего кавалера.

— Твои провокации на меня не действуют, — отозвался я.

— Ты про «кокетливую девушку»? — опять наигранно удивился американец и махнул рукой, — Не бери в голову, я ни на что не намекал. Просто игра слов и ассоциаций.

— Ну, конечно…

— Мне наплевать, — голос Джорджа на этот раз прозвучал холодно, — Наплевать веришь ты или нет. Думай, как знаешь, машина для убийств. Или мне называть тебя ручным человечком брата Игнасио, так тебе привычнее?

— Тебе наплевать и мне наплевать, — как можно бесстрастнее ответил я, хотя мои руки задрожали.

Я не хотел слушать Джорджа, он бил в цель и его уколы кровоточили.

Гленорвал пристально взглянул на меня, а потом словно выпустив напряжение, рассмеялся.

Я не стал спрашивать, что его так умиляло.

— Кстати, что тебе сказали в глазном центре? — как бы между делом осведомился Джордж.

— Что один американец лезет не в свое дело, — ответил я.

— Разве? Мне просто неприятно, что мой преследователь нагоняет больше шороху, нежели я. Ты не должен меня затмевать, а со своей повязкой а-ля Карибский пират, ты выглядишь столь нелепо, что невозможно пройти мимо, не посмеявшись.

— И ты решил мне помочь?

— Скорее себе. Люблю, знаешь ли, находиться в центре внимания. Так что было в клинике?

— Доктора, приборы, медсестры, люди… Что тебя интересует конкретно?

— Твое здоровье, — обезоруживающе улыбнулся Джордж.

— На твою беду, оно у меня отменное.

— Классно! Может, съедим что-нибудь? — игнорируя мою иронию, Джордж стал озираться по сторонам в поисках ассортимента угощений в буфете.

— Я откажусь.

— Да, ладно тебе, все равно плачу я, — американец пожал плечами.

— Излишне.

— Как же! Еще упадешь в голодный обморок, и что тогда? Я же со скуки умру.

— Мне не грозит, — я невольно заулыбался, вспоминая старания Диего-взрослого на кухне.

Моя реакция не ускользнула от голубых глаз Джорджа, он явно отметил её про себя.

— Я куплю нам бутербродов, — вслух сказал он.

— Я не нуждаюсь! — буквально прокричал я, хватая его за руку.

Странно, я думал, что одерну его, но вместо этого сам потянулся вперед, столь крепким оказался мой противник.

— Цепкие лапки, — хмыкнул Джордж, убирая мою руку, — Только не надо их распускать. Или ты потерял равновесие? Душевное, конечно.

Меня неприятно укололо испугом, такого превосходства Гленорвана над собой я еще не испытывал.

Я потупил голову, призывая всем сердцем твоей, Диего, поддержки.

Американец ушел за едой, а мне оставалось только бороться со своим нервным потрясением.

Джордж вернулся с целой кучей бутербродов, источающей аромат свежести и аппетитного вкуса.

Он подвинул тарелку к себе поближе и принялся есть.

Я же довольствовался только редкими взглядами, которые бросал на чужую еду. Больше мне никто не предлагал присоединиться к трапезе.

Покончив с бутербродами, Джордж демонстративно медленно вытерся салфеткой, высокомерно покосившись на меня. Его лицо выражало блаженство насыщения.

— А было вкусно, — заключил он, — Даже не ожидал, что в буфетах может быть настолько приятно питаться.

Я отвернулся, досадно сглатывая слюну. Жутко хотелось покушать… Но, Диего, ты ведь понимаешь, что принимать подачки от врага — последнее дело. Он же не с руки меня кормит, какого черта я должен… В общем, искусу я не поддался.

— Ты зря не согласился на операцию, — сухо произнес американец, — Полчаса и ты был бы как новенький.

— Мне подачки не нужны…

— Ну, вот, хотел сделать доброе дело, а меня упрекнули! — наигранно разочаровался Гленорван.

— Я и с одним глазом отлично справлюсь с заданием…

— Я уже вижу, — кивнул Джордж.

— Что?

— Твои шикарные результаты.

— Когда мне прикажут тебя убить, я сделаю это. Я убийца, а не стратег или игрок…

— Убийца не должен мастерски выслеживать жертву, оставаясь незаметным? — Джордж протянул фразу с интонациями неприкрытой издевки, — Поразительно! Всегда был уверен в обратном.

— Ты стал первым, на ком я прокололся.

— И последним?

— Надеюсь, — нечаянно признался я.

Джордж улыбнулся. Его улыбка мне показалась искренней, но это была лишь видимость.

Мы оба замолчали.

Люди сновали мимо пестрой разношерстной толпой. Антракт кончался, но Джордж не торопился обратно в зал. Мы стояли за высоким столиком, отвернувшись в разные стороны, и наверняка вызывали удивление у прохожих. Действительно, что может быть общего у блистательного светского обольстителя и меня, уродливого калеки в католической сутане?!

— Я тут подумал, — брякнул Джордж, — Ты ведь знаком с мифами?

— Какими? Их сотни, в каждой стране свои…

— О! Знаком… — кивнул Гленорван.

— Доводилось.

— Есть любимый?

— Нет.

— А-а, я забыл, прости. Ты же машина без собственного мнения.

Я вздохнул и пояснил:

— Мне нравится в целом мифология, я не вычленяю конкретную историю…

Диего, надеюсь, я не совершаю ошибки, если говорю с ним на абстрактные темы? Они ведь не касаются нашей жизни и моего задания, а, значит, ничего страшного!

— Какая мифология?

— Египетская…

— Да?

Я промолчал. Зачем повторять одно и то же.

— И почему тебе нравится? — не унимался Джордж.

— Нравится и все, не почему.

Я пожал плечами.

— Альентес, Альентес, — пропел американец, — Ты такой трогательный убийца! А мне вот нравится история про Давида и Голиафа.

— Чем же?

— Идеей. Когда есть воля к победе, можно одолеть даже превосходящего по силе противника. У тебя, роза, есть воля к победе?

Его вопрос остался без ответа.

— Я не согласен, — отозвался я, — Миф учит тому, что неважно, как силен враг, главное, что у него обязательно есть слабое место. Для победы достаточно его отыскать.

— О-о, — протянул Гленорван, — До моего слабого места ты вряд ли доберешься. Поэтому в твоем случае лучше принять мою точку зрения.

— Она неверна.

— Ты так серьезен, — усмехнулся мой враг.

— Мне нравится легенда о Беллерофонте, — проговорил я, катая пустой стаканчик по столу.

— Герой, седлавший Пегаса?

— Да.

— Вроде миф заканчивается печально. Я не помню.

— Поэтому и нравится. Там заложено все… И была любовь, и была ненависть…

— Стой! — оживленно воскликнул Джордж, барабаня ладонями по столу.

Я невольно вздрогнул и удивленно посмотрел на него.

— Что ты сейчас сказал? — тараторил Гленорван, — Откуда эта фраза? Восточное изречение?

— Название рассказа одного японского автора прошлого века.[2]

— И ты читал??? — Джорджа действительно объяло воодушевление.

— Да.

— И как?

— Что как?

— Книга…

— Это рассказ в сборнике японских произведений 20 века.

— Ну и?

Я с интересом глянул на собеседника, казалось, он был полон юношеской решимости заговорить меня на смерть.

— Интересно, поучительно.

— И все??? — Джордж вошел в раж, — Да, как так можно говорить!!!?? Это же верх мысли! Тонкость и грация в каждом слове, глубина идеи завораживает. А ты… интересно, поучительно. Тьфу!

— Ну, извини. Я не умею говорить красиво. А если честно, — я помолчал, — Сборник отличный, но рассказ мне не понравился.

— Не понравился?

— Нет, чересчур помпезно. Так не бывает, гипертрофированный подход излишен. Если надо показать раскаяние убийцы не обязательно наделять его нечеловеческой силой, достаточно подмечать мелочи.

Джордж застыл в оторопи. Он как-то изумленно на меня уставился, не в силах выговорить и слова.

— Что? — поинтересовался я.

— Нет, ничего, — собеседник замотал головой, — Я, кажется, круто ошибся. Пожалуй, ты вырос из уровня Цирка, а я ожидал детской восторженности. Нет, это не для тебя… Извини, недооценил. Я обещаю, — Гленорван хитро улыбнулся, — В следующий раз я обязательно подберу культурную программу достойную тебя.

Он щелкнул пальцами около моего носа и, двинулся к выходу из буфета, оставляя меня в одиночестве и недоумении.

Диего, как думаешь, что это было? Не понимаешь?!

И я не знаю.

А это плохо, ведь когда теряешь смысловую нить в действиях противника, жди беды. Я перестаю понимать мотивы поведения Джорджа и их скрытый смысл, а значит, я не смогу адекватно среагировать.

Скверно… Только неожиданностей мне не хватало! Я обязан знать заранее каждый шаг врага, а не теряться в догадках.

Диего… Я чувствую твое тепло возле сердца, мне легче от этого ощущения. Спасибо. Только благодаря тебе я жив, лишь ты меня питаешь силой.

ВЗЫСКУЮЩИЕ ГРАДА

Джордж легкой походкой свободного от проблем человека прогуливался по модному торговому центру. Народа было немного, поэтому его уединенной беспечности никто не мог помешать. Разве что Альентес, плетущийся сзади. Но и он не раздражал мирный настрой американца.

Джордж уже успел совершить пару дорогих покупок, о чем свидетельствовали увесистые коробки с эмблемами уважаемых брэндов.

Скользя мимо искусственных сакур, выставленных по периметру центра и по замыслу архитектора обязанных придавать зданию утонченность, Джордж отмечал про себя причудливое сочетание блеска и пошлости, одинаково характерных для этой чужой загадочной страны.

Окончательно соскучившись, американец набрал номер приятеля Итона.

— Hi, старый ловелас, — игриво начал Джордж.

— Ты меня с собой часом не перепутал? — голос у Итона был низким, серьезным, но при этом он немного картавил.

— Чего это?

— Да, так… К тому же я не старый. Мы с тобой погодки, — буркнул Итон, примеряя на себя покровительский тон.

— Почаще себе напоминай об этом, а то рискуешь совсем превратиться в синий чулок! — рассмеялся Джордж.

— Иди ты. Когда-то Гленорваны были верными вассалами Буденброков, поэтому мое покровительство тебе вполне уместно.

— И это притом, великий и ужасный Буденброк, что в детстве я отбирал у тебя конфеты! Куда мир катится!

— Оставлю твою иронию без внимания. Кстати, ты где сейчас, Джордж? — Итон казался обеспокоенным.

— Гуляю по магазинам, решил совершить shopping. Знаешь ли, шокирую русских размахом во время черного кризиса.

— В своем обыкновении соришь деньгами, — заключил Итон.

— Имею все права и средства! — задорно парировал Гленорван.

— Не спорю. Розенкрейцер при тебе?

— Как помет золотой рыбки.

— М?

— Японская поговорка, означает собачью преданность или неотрывное следование…

— Ясно. Ты таки помешан на азиатах.

— Не, я схожу с ума по Хайди Клум, не наговаривай! — Джордж притормозил у очередной витрины, рассматривая интересный костюм манекена.

— Ты все еще ведешь свою игру?

— С монахом-то?

— Да.

— Конечно! Он почти уже не хочет меня убивать.

— Почти? — заинтересовался Итон.

— Ага, только пока еще не знает об этом.

— Ты не исправим…

— И хорошо, — хмыкнул Джордж, заходя в магазин с приглянувшимся манекеном.

— Розы медлят… — подметил его собеседник.

— И я даже знаю почему, они джут приезда одного очень важного человека, хотят убить двух зайцев одним махом, точнее в нашем случае монахом, — заговорщическим тоном прошептал американец, — Интересно, что это за человек?!

— Ох, не знаю! Мы знакомы? — сыронизировал Итон.

— Вы? Нет естественно! Откуда? Ну, может, в зеркале пару раз встречались.

Оба товарища по Акведуку сорвались на хохот.

— И все же, — Итон пришел в себя и проговорил озадаченно, — Рано или поздно приказ будет…

— Тогда и решу…

— Мой совет — не откладывай. Сколько можно играть? Ты тешишь свое самолюбие, каждый раз сокрушая противника. Долго это может продолжаться?

— Пока не надоест, — пожал плечами Джордж.

— Лучше б надоело. Моя настоятельная рекомендация — заканчивай спектакль, пора избавиться от хвоста.

— Избавиться? — задумчиво переспросил Гленорван, ища глазами Альентеса.

Сквозь стеклянное окно витрины, завешенной разнообразным пестрым товаром и скидочными постерами, хорошо просматривался холл, где за раскидистыми ветвями искусственной сакуры виднелся силуэт розенкрейцера в черном одеянии.

— Да, Джордж, ты где-то в облаках витаешь, — Итон продолжал свою речь, половину которой американец элементарно пропустил мимо ушей.

— Послушай, старик, — Джордж сделался серьезным, от чего его голубые глаза потеряли привычный блеск, вмиг став пустыми, — Я пока не готов. Да и спешить мне некуда. Ну, уберу я этого монаха, ему на смену пришлют другого. Опять наводить мосты? Закидывать крючки? А с этим мальчишкой я уже более-менее разобрался.

— Я не понимаю, что ты носишься с этим Альентесом! — в негодовании воскликнул Итон.

— Он интересен, — отчеканил Джордж, усмехаясь.

— Давно я не слышал, чтобы ты так отзывался о розах.

— Давно не было таких экземпляров. Вообще, Пабло, пожалуй, единственный, но Альентес куда оригинальнее. Так что не мешай мне развлекаться!

— Я и не думал лезть в твои дела, — вздохнув, отозвался Итон, — Я лишь советую.

— Спасибо, старик, ты всегда умеешь угодить людям, — съязвил Гленорван.

— Интересы Акведука превыше всего, как бы высокопарно не звучало.

— Понял, понял, умолкаю. А все-таки, — Джордж огляделся, — Хорошее настоящее мы построили. Столько соблазнов.

— Да, мы старались. Не удивительно, что монахи все чаще отдают нам победу.

— А то! — воскликнул Джордж, прикидывая на себя между делом висящие джинсы, — Несмотря на то, что братья держат в своих руках все технологии, они же ими не пользуются. Они ограничили себя запретами, а жизнь то развивается.

— Да. Если раньше им было легко держать себя в руках, разрыв между их «духовной» жизнью и жизнью обычных людей был минимален, то сейчас он стал огромен. В прежние времена возможности, предоставляемые цивилизацией не вызывали столь жгучего желания овладеть ими. В наши дни человек подвергается соблазнительным провокациям ежесекундно!

Джордж оставил джинсы в покое и воодушевленно стал соглашаться:

— Точно-точно. Сейчас столько вариантов воплотить все фантазии в реальность, что нет смысла отказываться от них. Хочешь стать киборгом — пожалуйста, хочешь почувствовать себя героем — легко. Интернет, клубы по интересам, фан-арт, касплей, все, что душе угодно! Живи и воплощай! Вот девиз нашего времени!

— Монахи проигрывают в выдержке, — подтвердил Итон, — Какой смысл вести аскетический образ жизни? Ради чего? Их же юная поросль не разделяет идеалов старших товарищей.

— Да, это факт. Оставаясь столь неисправимо наивными, они не могут адаптироваться к изменчивому миру. А раз так, можно забыть о победе на нашем поле. Мы даем людям удовольствие и иллюзию свободного выбора. Толпа сыта, но попробуй отобрать у нее блага, она сожрет покусившегося на ее мифы. И пусть это все выдумка и иллюзии, люди все равно не видят обмана и отчаянно борются за обладание продуктами потребления.

— Розенкрейцеры не хотят совершенствоваться и меняться под переменчивым ветром эпохи соблазна, — заключил Итон.

— Старик, вот поэтому мне нравится этот мальчишка Альентес, — неожиданно признался Джордж, — Он не обманывается на счет ордена. Оставаясь душой почти ангельски невинным, он напоминает ребенка.

— Гленорван! — изумился Итон, — Твой Альентес лучший убийца братства. Ты ничего не путаешь?

— Нет, — безаппеляционно заявил Джордж, топнув ногой для усиления эффекта.

— Не понимаю…

— Я тоже, — весело отозвался американец, — Но ты его не видел. Честное слово, мышонок, лучше и не скажешь.

— Настолько слабый? — удивился собеседник.

— Ничуть, он умный, он упертый, он решительный, он трогательный и в тоже время податливый человек, полностью подавленный своим наставником. Слуга…

— И что здесь оригинального?

— Обертка проста, но то, что она скрывает, может оказаться восхитительным.

— И как ты собираешься им восхищаться? Да и зачем?

— Мне скучно. Я собираюсь докопаться до истины, понять, почему его выбрал Игнасио, и потом устранить, как того и требуют интересы Акведука… Оголенный душой, Альентес не сможет даже противиться моей воле. Он же привык подчиняться.

— Удачи, Джордж. Только смотри не перехитри себя, — подумав, произнес Итон, — Видишь ли, ты сам мог выдумать эту немыслимую глубину души розы, но на поверку окажется, что он элементарно пуст.

— В теории ты прав, однако я чувствую, любой из братства легко окажется духовным ничтожеством, но только не Альентес.

— Ладно, я понял, у тебя новая кукла. И пока ты от нее не устанешь, бесполезно что-либо говорить.

— Точно. Хотя я не расцениваю его, как игрушку. Мальчик, обычный мальчик, чье сознание не успело обрасти шаблонами и рамками нашего безумного общества. Прелестно!

— У него шаблонов в мозгу не меньше, там Игнасио постарался на славу.

— Угу, я бы с ним пообщался, — усмехнулся Джордж.

— Насколько тесно? — с нотками иронии отозвался Итон.

— Настолько, что мокрого бы места не осталось, — рассмеялся Джордж, — Задолбал штамповать лучших ассасинов ордена. Одни проблемы от него! Назойливое насекомое!

— Эх, повеселил, — Итон тихо посмеивался, — Но все хорошее заканчивается, надо прощаться. У меня, между прочим, куча работы. Это ты дурака валяешь, по магазинам расхаживаешь, а я не могу себе такого позволить.

— Не завидуй! Ты бы все равно не осилил разгуливать, устал бы и ныл, ища скамейку с гамбургером в придачу. Кабан!

— Пока, добрячок! — протянул Итон и отключился.

Поговорив вдоволь, Джордж упал в кресло наподобие трона, служащее магазину с одной только целью — элитного антуража. Сгонять, уставшего посетителя никто не стал. Консультанты, все как одна молоденькие девушки с горящими в поиске богатых любовников глазами, и подумать не смели, чтобы помешать столь шикарному мужчине.

Американец скучающим взглядом окинул магазин и, указав рукой на шарф, кивнул продавщице, чтобы та посчитала. Девушка тут же кинулась выполнять.

Джордж тяжело вздохнул и принялся вновь терзать кнопки телефона.

Абонент соизволил ответить только с десятого раза.

— Я же тебя просил никогда самому сюда не звонить! — разговор начался с недовольства.

— Не пищи в трубку, уши сводит, — равнодушно произнес Джордж, картинно отставляя телефон от уха.

— Чего надо? — голос собеседника стал более спокойным, но все равно в его интонациях сквозили истеричные нотки.

— Справиться, как здоровье! — пошутил американец.

— Ты издеваешься? — взревел собеседник всеми голосовыми связками своего юного голоса.

— Да, чуть-чуть, — спокойно признался Джордж и улыбнулся.

— Змей! — взвизгнул парень.

— Не спорю, но скажи-ка мне, любезный Иуда, можешь ли ты меня проконсультировать?

— Сам ты Иуда, — обиделся парень.

— Хорошо, не Иуда, мишка Гамми, пойдет?

— Отвали! В чем проконсультировать-то?

— Ну, в одном непростом вопросе…

— Давай быстрей, пока я могу говорить!

— Кто-то угрожает твоим оральным способностям?

— Гленорван!!!!

— Молчу, молчу, — шутливо стушевался американец, — В смысле, перехожу к сути.

— Давай же!

— Скажи, my dear информатор, у Альентеса есть хобби? Или что-то, что он любит?

— А тебе зачем? — растерялся парень.

— Изучаю противника во всех, так сказать, тонкостях. Хочу подцепить.

— А-а, не знаю я. Мы с ним не общались. Он был из старшей группы, — отрапортовал ренегат.

— Ну, а если подумать?! Мозгами пораскинуть? — Джорджа решительно не удовлетворил ответ шпиона.

— Да не знаю! Бесит он меня, с чего мне его хобби интересоваться?! И вообще, кроме Игнасио его никто не занимал. Он же его собственность.

— А до того, как он стал вещью наставника, неужели Альентес ничем не выделялся?!

— Нет, — зло буркнул парень, но тут же добавил, — Погоди-ка, кажется, считалось, что пел он неплохо. Хотя по мне ничего особенного.

— Пел? — переспросил Джордж, его глаза вспыхнули хитрым блеском.

— Да, пел. В хоре. Что тут такого? Мы почти все там пели.

— И он выделялся на общем фоне?

— Я так не думаю, но его все хвалили. Только вот после того, как он попал к Игнасио, ему было велено уйти из хора, и он никогда больше не пел. На людях конечно. Подробностей их интимной жизни не знаю.

— Да уж, не повезло.

— Тоже мне цаца. Выжил, не помер, прямо как таракан.

— Смотрю, Альентес тебя здорово задевает… — подметил Джордж.

— Бред! Просто мне не нравится, что ему приписывают кучу заслуг, только потому, что он воспитанник брата Игнасио. Альентес из себя ничего не представляет!!!

— Не буду спорить, — отстраненно отозвался Джордж, желания ввязываться в бессмысленный диспут у него, и, правда, не было.

— К тому же, — не унимался информатор, — Я не общался с Альентесом, он обитал затворником в северном крыле монастыря, т. е. в отдалении от жилых помещений остальных наставников. В северной стороне только архивы и склады…

— Погоди, я записывать не успеваю, — подколол американец.

— В смысле? Эй! Да ничего я тебе такого не сказал! Я сливаю информацию лишь по тем братьям, кто мне не нравится… Я свожу свои личные счеты!

— Загадка… И чем тебе так мышонок Альентес не угодил?

— Я уже говорил, его слишком превозносят. Хочу, чтобы Альентес завалил задание, тогда все увидят какое он ничтожество. Им уже никто не будет восхищаться!

Джордж брезгливо поморщился, его утомляла беспричинная злоба ренегата, даже больше, она его вводила из себя. Гленорвану хотелось поставить парня на место и объяснить раз и навсегда, что с товарищами по оружию, да и с людьми в целом, нельзя так поступать, тем более Альентеса предатель не знал, но легко судил о нем по косвенным признакам.

— Значит, он певец… Интересно, — Джордж перевел тему.

— Был, сейчас своим прокуренным голосом он и ноты одной не протянет!

— Ну и хорошо, решено! Опера, значит, опера. Пусть радуется.

Джордж задумчиво заулыбался.

— Чего? — не понял его собеседник.

— Ничего, будь здоров! — задорно произнес американец и сбросил звонок.

— Фух, — выдохнул Гленорван и тихо пробормотал, — Как рыбьего жира наелся!

Но упаднеческий настрой американца длился недолго, сменяясь обычной веселой иронией над окружающим, недостойным его величия, миром.

Посидев еще немного на троне, Джордж раскованной походкой направился к продавщице и, обезоруживающе улыбнувшись своей ослепительной улыбкой, заговорил:

— Вы не могли бы мне помочь, darling?

— Да, да, конечно, — просияла девушка.

— Мне нужно подобрать костюм, casual, но в котором не стыдно посетить ваш театр или оперу. Что-нибудь незамысловатое, но стильное, и в тоже время неброское.

У девушки вытянулось лицо, демонстрируя ее полное замешательство. Но длилось оно недолго, коммерческая жилка взыграла, беря вверх.

Продавщица кинулась к полкам и вешалкам, суетясь угодить клиенту.

— Мне не для себя, — засмеялся Джордж, — Sorry, sweaty, забыл сказать.

— А кому? — девушка выпрямилась.

— Племяннику, он, знаете ли, — Джордж с наигранным смущением заложил руку за голову, — Приехал издалека, из монастыря, где учился, и совершенно неприспособлен к жизни. Жутко боится общения, а особенно сильно стесняется таких pretty girls, как вы. Поэтому сам не в состоянии себе что-либо выбрать. Вот, — американец развел руками, — И приходится выполнять родственный долг.

Девушка зарделась и в смущении опустила глаза.

— Какой у него размер? — прошептала она.

— Ну, как-то не проверял, не знаю, и, чистосердечно признаюсь, абсолютно не стремлюсь узнать, — засмеялся американец, смущая девушку еще больше.

— А как тогда?

— Сейчас, — Джордж взял девушку под локоть и проводил к окну витрины, — Видите парня?

Дрожащая от возбуждения продавщица покорно проследила за рукой покупателя, и ее взгляд встретился с взглядом молодого симпатичного монаха.

— Он? — изумилась она.

— Он, — утвердительно кивнул Гленорван, — Мы непохожи.

— Да уж.

— Ну, так подберете ему что-нибудь? — Джордж не без удовольствия отметил смущение, разлившиеся красной краской по щекам Альентеса от взгляда девушки.

— Конечно, — уверенно кивнула продавщица.

Рука посетителя разжалась, и девушка упорхнула выполнять поручение.

Вскоре пирамидка из новеньких вещей была предоставлена на суд Джорджа.

— Вот, думаю, подойдет, — девушка снабдила демонстрацию своего труда уверенной репликой.

— Угу, посмотрим! — американец развернул первую вещь.

Это был черный джемпер на пуговицах. Джордж одобряюще улыбнулся, и взял следующую, белую рубашку в тонкую серую и голубую полоску.

— Гениально! — не удержался от восторга американец.

Девушка приосанилась и гордо взглянула на позеленевших от зависти подруг.

Гленорван тем временем закончил рассматривать штаны — черные классические брюки, и опять оказался в восторге.

Но неожиданно он сжал губы и помотал головой.

— Чего-то не хватает, — задумчиво протянул Джордж.

— Чего? — испугалась продавщица.

— Думаю… А! — Гленорван засмеялся, и кивнул на висящий недалеко ряд с поясами, — Дайте самый стильный.

Девушка с мастерством фокусника выудила из гирлянды узкий черный кожаный пояс с аккуратной пряжкой из матового светлого металла.

— Изумительно! — воскликнул Джордж, — Беру! Все!

Девушки на кассе, получив оплату карточкой, принялись услужливо паковать вещи в именной пакет. Гленорван по ходу событий снял с себя шейный платок и обвязался новым дорогим шарфиком, прежний же элемент своего гардероба он повязал бантом на ручки пакета.

— Спасибо за покупку! — хором пролепетали девушки, протягивая клиенту упаковку с обновками.

— Хм, you are welcome, babies, — сладко пропел Джордж, — А можно мне ручку и бумагу?

— Конечно! — опять хором отозвались разомлевшие продавщицы.

Как только необходимые вещи были вручены, американец быстрым движением покрыл бумагу узором синих букв, и, кинув записку в пакет, вышел из магазина.

Когда Джордж поравнялся с Альентесом, он аккуратно опустил пакет рядом с ногами монаха и лукаво подмигнул ему. Дальше, не обращая никакого внимания на возражения Альентеса и его раздраженные крики типа «Я не возьму», Гленорван заспешил к выходу из торгового центра, где его уже ожидало такси.

БЛАЖЕННЫ НИЩИЕ ДУХОМ

Рауль и Данте сидели за обеденным столом своего деревянного домика, находящегося на территории монастыря и стоящего в самой середине деревянных построек, служащих жильем для наставников и воспитанников.

Солнце стояло в зените, рассыпаясь сотней бликов по рябой поверхности реки, которая огибала монастырь извилистым водным рукавом. Из окна дома Рауля открывался чудесный вид на воду, подсвеченную солнцем, от чего по помещению бегали разноцветные солнечные зайчики.

Рауль помешал чай и вздохнул. Выглядел он расслабленным и слегка утомленным.

Данте крутил плюшевому медведю ухо, то, сбрасывая его с колен, то, водружая обратно на них.

— Тоскливо без нашего дорогого Диего, — на выдохе заключил наставник и упал на стол грудью, подпирая щеку кулаком.

— И какого хрена его понесло в эту чертову Россию!? — выругался Данте. Медведь полетел на пол.

— Не ругайся! — вяло одернул воспитанника Рауль, — Сколько раз говорить… М-да, слишком лояльный я к вам, вот вы и преподносите мне подарочки. Кто бы мог подумать, что Диего решиться!? Что его воли хватит ринуться в Россию, оспорив все возможные правила ордена!..

— Дурак! — брякнул Данте и, скрестив руки на груди, отвернулся.

— Я горжусь, моим дорогим Диего, у него хватило духу, и он сделал то, на что я так никогда и не решился.

Данте не ответил.

— Я напоминаю себе солдатскую мамочку, — засмеялся Рауль, отставляя чай, — Жду и волнуюсь за сына, а он за тысячу километров на суровой и праведной войне!

— А я тогда кто? — Данте блеснул глазами, полными обиды.

— Добрая сестрица, — ласково ответил наставник.

— С чего это!? — оскорбился его воспитанник.

— Ну, так… Ты же не на войне, значит, не брат.

— Но и не сестра… Стой! А Альентес тогда кто??? — Данте впился пальцами в поверхность дубового стола.

— Как кто? Товарищ по оружию… — Рауль с интересом посмотрел на ученика, — А причем тут Альентес?

— Диего к нему помчался. Думаешь, я не знаю!?

— Конечно, знаешь. Я уверен, Диего тебе сам сказал.

— Да.

— Я горжусь им, серьезно! Он проявил благородство, побеспокоившись о друге детства.

— Друг его детства я! — Данте вспыхнул, — А Диего меня бросил ради этого бестолкового парня! Какого-то Альентеса! Да, чем он лучше меня? Почему, почему Диего так печется о нем? Почему Альентес, а не я?!

— Да, что с тобой!? — огорчению Рауля не было предела, — Зачем ты так говоришь? Диего и тебя любит, я уверен, он бы сделал то же самое и для тебя!

— Вовсе нет! Рауль, ты заблуждаешься, — гнев Данте было не остановить, — Между мной и Диего всегда стоял призрак Альентеса. Диего никогда не пускал меня в свое сердце, потому что там царил этот мерзкий человек!

— Данте! — пораженно воскликнул наставник, — Что же Альентес тебе сделал, что ты так о нем говоришь??? Он всего-навсего бедный мальчик, по моей вине развращенный и замученный Игнасио.

— Вот оно! Вот! — завизжал Данте, запуская в стену чашку с чаем Рауля, — Даже ты, наставник, взял меня только потому, что этот придурок уже был отдан Игнасио! Я не замена Альентесу, я отдельная личность! А вы все только и делаете, что пляшите вокруг этого ничтожества! Ненавижу!

— Уймись, — Рауль подскочил и хлопнул ладонью по столу, — Твой гнев просто отвратителен! Обижайся на меня, но Альентес-то причем?

— Он забрал у меня Диего!!! — Данте готов был разрыдаться.

— Данте, — Рауль смягчился и с сожалением посмотрел на парня, — Не ревнуй. Диего вернется, как только миссия закончится. Вот увидишь, все будет замечательно…

— Почему так долго? — с отчаянием в голосе протянул Данте.

— Миссия затягивается, так бывает, — Рауль развел руками и покачал головой, — Лиге Старейшин сообщили, что скоро в Москву приедет еще один ферзь Акведука, даже я бы сказал король. Его род является основоположником тайной организации, противостоящей братству Розенкрейцеров. Поэтому в Лиге приняли решение дождаться его появления и пока ничего не предпринимать. Ведь, если устранить Джорджа, приезд может не состояться. А так у нас есть возможность ликвидировать целых двух лидеров Акведука! Представляешь?!

— Кто он? — от истерики Данте не осталось и следа, он выпрямился, успокоился и проявлял живой интерес в теме беседы.

— Не знаю, — честно признался наставник, — Имя противника в целях строжайшей конспирации не разглашается даже нам, наставникам. Кстати, Альентесу тоже сообщат в последний момент перед непосредственным приездом опасной шишки.

— Понятно, Старейшины думают, что так информация не уплывает…

— Наверное.

— Опасное задание, — Данте с силой потер лоб, — Надеюсь, Диего не полезет на рожон из-за Альентеса.

Рауль лишь вздохнул, опуская голову.

— Если с Диего что-нибудь случится, я не прощу этого Альентесу. Я убью его!

— Данте! Не разбивай мне сердце, — взмолился Рауль.

— А что? Скажешь, что я неправ??? — зло кинул парень.

— Диего молодец, он хоть чем-то пытается искупить мою вину перед этим мальчишкой, — Рауль опустился на стул и застыл, обхватив голову руками, — Я обещал ему патронат, но я обманул его. Я отнесся к своим обязанностям наставника безалаберно, невнимательно… Я думал, если я и не успею подать заявку, то мой приятель Сильвио сделает это, тем более он тоже собирался взять Альентеса к себе. Но все вышло скверно, — наставник горько вздохнул, — Сильвио, узнав о моих планах, любезно отказался от заявки в пользу меня… А я упустил…

— Подумаешь, — фыркнул Данте.

— Ты не понимаешь, именно я обрек Альентеса на страдания. Вина все эти годы грызет меня изнутри… И нет мне прощения! Игнасио страшный человек, и я боюсь себе представить, на что он способен. Ах, если бы Сильвио не отказался от своих планов, — Рауль покачал головой, — Мы бы поменялись по обоюдному согласию или он бы передал мне Аля. Да, вообще не обязательно! Мы бы с Сильвио вдвоем растили воспитанников. Как ни крути, Диего и Альентес воспитывались бы вместе, никогда не разлучаясь…

— Опять этот Альентес… — сквозь зубы процедил Данте.

— Он был таким чудным ребенком!

— Достал! — парень в сердцах пнул стул, — Я сыт по горло! Такое впечатление, что ты, Рауль, жалеешь о моем появлении!!! Я типа хуже Альентеса, плохой заменитель, а он бедненький такой хороший, но так пострадал. Ох! Ах! И прочий ужас! А как же я? Где место для Данте???!!

— Данте, да я всю жизнь борюсь с политикой Игнасио, лишь бы искупить свою вину перед Альентесом… И Диего тоже не может забыть друга. Но это не значит, что мы не любим тебя. Не будь столь эгоистичен.

— Ложь! — взвыл Данте, — Вам нужен только Альентес! Ну и пошли вы!

Молодой воспитанник вылетел из дома, громко хлопнув дверью.

— Эх, как скверно, — Рауль был в крайней степени опечален, — Плохой я наставник… Прости, Пабло. Я исправлюсь ради тебя, только живи… Живи…

КОЛОСС НА ГЛИНЯНЫХ НОГАХ

Сегодня пока Альентес торчал на задании, я опять провел весь день в домашних хлопотах. Бедный Аль, он так устает! Я не могу спокойно на это смотреть, хочется прибить Гленорвана и за руку отвести моего друга домой, в монастырь, где его ничего не потревожит, потому что я защищу его.

Приготовив обед, я не знал, чем себя занять, поэтому стал смотреть телевизор. Уйти из дома я себе не позволил, Альентес мог вернуться когда угодно, а я не хотел его прозевать. Пришлось довольствоваться глупыми дневными сериалами, в которых ответы на загадки сценариста понятны еще в первой серии. Незаметно для себя я заснул, организм пытался восполнить энергию. Недосып и нервы меня когда-нибудь доконают.

Сон я увидел пренеприятнейший. Точнее, это было почти утерянное воспоминание. Наш последний день с Альентесом вместе.

Мрак опустевшей спальни и мы бьемся в едином порыве отчаяния. Наставники уже определены, черная полоса очертила нашу прошлую жизнь, разделив на две разные стороны. Мы теряли друг друга.

— Доверие, я подарил его тебе, — сказал Альентес грустным голосом, — Это был мой самый ценный дар. Неужели, Диего, ты спокойно отдашь меня…

— Нет! — закричал я.

Альентес отвернулся.

— Но что мы можем, — шептал я.

— Бежать!

— Я не… Я не знаю! Куда?

— Диего, — Альентес покачал головой, — Мы не сможем, так ведь? Но, прошу, забери меня, не отдавай этому ублюдку!

Я схватил друга за руки и сжал его ладони в своих.

— Я заставлю Рауля… Он не откажет!

— Я не хочу с тобой расставаться, Диего, только не это! Я не вынесу…

— Мы будем вместе, обязательно! Мы ведь лучшие друзья! А пока Рауль не решил проблему, пиши мне письма. Ты ведь сможешь сделать это!? Воспитанникам не возбраняется.

— Письма… Для меня невыносимо мучительно и день без тебя прожить, тем более с Игнасио. Я боюсь его…

— Аль!

— Что?

— Я не отпущу тебя, никогда! Иначе мне не нужна жизнь.

— Не шути так!

— Я серьезно.

— Тогда давай убежим??!!

— Аль, но куда… Как ты себе это представляешь? Я не знаю…

— Диего, — Альентес выдернул ладонь из моих рук, — Значит, мы останемся здесь. Мы не можем решиться на рисковый шаг, потому что мы слуги… Наша доля подчиняться, это наш путь.

— Аль, не отталкивай меня!!! — закричал я сквозь слезы.

— Нет, это нас отрывают друг от друга! Но я не хочу, не могу, это все сон, — Альентес тоже плакал.

В какой-то момент он зарыдал в голос, бросаясь мне на шею. Я обнял его, крепко прижимая к себе, и заговорил сквозь рыдания и всхлипывания:

— Я клянусь, я сделаю все, чтобы мы вновь соединились. Верь мне, ладно!? Я никогда тебя не подводил, и впредь не буду! Ты ведь веришь?

— Да, Диего! Верю! Спаси меня, спаси… Я не хочу в руки Игнасио, я не хочу умирать! Я не хочу стать как Слепой Скиталец… Мне страшно!

— Все будет хорошо. Пиши мне и страх уйдет, потому что даже частичка меня станет тебе щитом, даже одна клеточка моей души будет ожесточенно биться за тебя! В любой ситуации! Аль, я люблю тебя больше всех! Верь мне!

— Я верю, верю, верю!!! Диего, только ты можешь мне помочь…

Мы оба зарыдали в голос, уже не стесняясь слез и своей слабости. Мы верили в лучшее…

Но только через 9 с половиной лет я снова увидел Альентеса.

От осознания глубины моей боли я вскрикнул и проснулся.

Ныло под сердцем, голова стала тяжелой, а ресницы слиплись от слез.

Я хотел выть, но взял себя в руки.

Чудовищно… Как я мог забыть о страданиях Альентеса и жить так спокойно все эти годы? Хотя, видит Бог, не было и дня, когда я не воскрешал в памяти светлый образ товарища или не рвался к нему всей душой. Но выхода не было, я не мог осуществить желания, поэтому приходилось забивать гнетущее чувство безысходной тоски обыденными делами. Но, когда с моих губ слетало имя «Альентес», я вновь погружался в вихрь красочных эмоций, то рвущих, то ласкающих мою душу.

Я до сих пор люблю Альентеса. Теперь это так очевидно.

Вот почему я здесь!

Вот почему, увидев его травмированного и мучающегося от боли, я прорыдал всю ночь тихо в валик, служащий мне подушкой, так чтобы никто не слышал.

Его боль — моя боль.

Альентес пришел поздно вечером. На нем просто лица не было. Выглядел мой товарищ подавленным и разбитым.

Швырнув какой-то глянцевый пакет на пол, он в довершении ко всему пнул его ногой, при этом смачно выругавшись.

— Что это? — удивился я.

Альентес не ответил. Он проследовал на кухню и, не удосужившись даже спросить разрешения, принялся за еду.

Естественно я не возражал. Ведь я для него готовил, и было бы кощунством вообще требовать благодарности за мои мизерные старания.

Я занял место напротив друга. Мне в глаза сразу бросилось отсутствие повязки на лице Альентеса и жуткий набухший рубец, пересекший багрянцем ровно по диагонали его веко и бровь. Опухоль еще держалась, но красный капиллярами глаз уже просматривался. Я вздрогнул, на зрачке столь любимого мной вишневого цвета отчетливо виднелось бельмо.

Я нахмурился.

Альентес понял мой взгляд и мою печаль, он развернулся вполоборота, так чтобы я не мог наблюдать его рану, и ничего не говоря, продолжал есть.

— Где твоя повязка? Где швы? — вскоре я не выдержал.

— Надо полагать, остались в глазном центре, — бесстрастно отозвался Альентес.

— Ты ходил к врачу?! Слава богу! Что тебе сказали?

— Ничего особенного.

— Все хорошо?

— Естественно.

— Как зрение?

— Нормально.

— Точно???

Молчание.

— Аль, я так переживаю. Рана зарубцуется, а шрам?

— Останется.

— Блин!

Альентес не прореагировал.

— Ты прав, — выдохнул я, — Главное, чтобы ты видел.

— Не требуется, я справлюсь и с одним глазом.

— Что? Ты на что намекаешь? Что это значит??? — испуганно затараторил я, теряя слова.

— Я ослепну на правый глаз, — сообщил Альентес тоном робота.

— Аль!!! — моя душа ушла в пятки, и я не мог сдержаться, чтобы не состроить скорбную мину.

— Все нормально, мне не мешает.

— Надо срочно в братство!

— Нет, не было приказа. К тому же я не позволю вставить мне в голову уродливую линзу, — бескомпромиссным тоном заявил Альентес.

— Но ведь… — попытался возразить я.

— Игнасио против протезов, они уродуют. Я покорно выполняю волю Учителя.

На этом разговор был окончен, и Альентес ни под каким предлогом не собирался его продолжать, бесполезно было даже пытаться.

Я застыл в печальной задумчивости, глядя сквозь стол в пустоту. Мои мысли стали тусклыми, и только горечь властвовала у меня на сердце.

— Можешь посмотреть, что в пакете, — проговорил Альентес, завершив прием пищи и закуривая сигарету.

— Да?

— И забрать себе…

Я принес пакет на кухню и выгреб оттуда новые явно качественные вещи.

— Откуда это? — изумился я.

— Гленорван.

— Что??? — мои глаза чуть ли не вылезли на лоб.

— Да. Он играет со мной. В записке написал, что в сутане я буду смотреться глупо среди светского бомонда московской оперы, куда он отправится завтра…

— Вы так тесно общаетесь?

— Он же рассекретил меня, — бесстрастно отозвался Альентес, приканчивая сигарету и принимаясь за следующую.

— Господи…

— Не нагнетай.

— Но!

— Излишне.

— Аль…

— Я все контролирую.

— Ладно, — я понурил голову, отчетливо сознавая, что с ним лучше согласиться.

Альентес встал и подошел к окну, всматриваясь во мрак улиц. Его зрачки отражали трепещущие огни блудного города. Я подумал, когда он так задумчиво смотрит — вечность в его глазах. Вот бы запечатлеть его таким на рисунке…

По моему телу пробежала дрожь и сердце, ужаленное не то сожалением, не то восхищением, застучало громче. Я сглотнул комок, и принялся разглядывать вещи по второму разу.

— А он прав, — протянул я, закончив осмотр.

— В чем? — Альентес глядел на меня в отражение оконного стекла.

— В сутане ты только внимание к себе привлекаешь. Я вот ношу ее лишь из солидарности с тобой, чтобы, когда мы идем вместе, не диссонировали.

— Я уже не хожу с тобой. Задание для тебя, брат Диего, окончено.

— Ну, не суть. Просто американец прав. Лучше переодеться в мирскую одежду.

— Тебе надо, ты и переодевайся, — хмыкнул Аль.

— Если Гленорван пойдет в оперу, тебя туда могут не пустить. Тем более ты постоянно с собой таскаешь Реновацио!

— Неверно, — равнодушно заметил мой товарищ, — Когда я ходил в Цирк, Реновацио покорно дожидался в укрытии, под лавкой. Мне не обязательно все время держать его при себе, в экстренном случае я могу убить и голыми руками.

— Я не сомневался! — сдался я.

Альентес промолчал.

— Но все-таки, почему он так добр к тебе? — я выдал свою обеспокоенность.

— Добр? — Альентес скептически приподнял бровь здорового глаза.

— Я не знаю, как правильно выразиться.

— Лучше молчи.

— Аль!

— Брат Альентес, — поправил меня мой собрат.

— Нет, ты для меня Аль и навсегда им останешься! — рассержено отозвался я.

— Возможно тот, кого ты зовешь Алем и останется для тебя таковым навсегда, но он не имеет ко мне никого отношения.

— Псих ненормальный! — я в сердцах ударил кулаком по столу.

Альентес не ответил. Он приподнял голову, от чего его профиль сталь необыкновенно горделивым, как у настоящего представителя аристократии.

Мое сердце сжалось, и гнев растворился в волнах нежности, вызванных одним единственным взглядом на Альентеса.

— Прости, — виновато прошептал я.

— Джордж делает все, чтобы я им очаровался, — отозвался Аль своим неизменно хриплым голосом, — Он хочет манипулировать мной, превратив в безропотную и податливую марионетку. Одежда, Цирк, Торговый Центр, больница, опера, все это направлено на меня, и только один бог знает, что еще наш враг изобретет.

— Ты справишься, — твердо заверил я.

— Нет, он переиграет меня. Если в скором времени мне не дадут прямого задания, то интриги меня опутают, парализуя сознания.

— Аль, о чем ты? — я в растерянности почесал затылок.

— Все очевидно. Джордж обхитрит меня, и я сам не замечу, как фатально ошибусь.

— Нет! Хочешь, я помогу тебе? Давай вместе выслеживать Гленорвана?!

Альентес покачал головой.

— Аль, мне решительно не нравится, что этот америкос вьется вокруг тебя! — воскликнул я.

— Диего, ведь это моя роль следить за ним, а не его…

— Неважно! Мне это не по душе! Я боюсь за тебя.

— Такова воля Игнасио и я следую ей, куда бы она меня не привела. Нравится тебе это или нет.

— Да как ты можешь!? — заорал я на товарища, еле сдерживаясь, чтобы не кинуться и начать его трясти, — Ты же живой человек! Не робот! У тебя есть своя душа и мысли, самолюбие… Ты не вещь Игнасио! Я не понимаю, как ты можешь так слепо прислуживать наставнику! Что он с тобой сделал, Аль, родной мой?!

— Твой? Родной? Что сделал? — Альентес уничижительно на меня покосился, — А кто ты такой, брат Диего?! Я ведь совсем тебя не знаю… Кто ты? Тот Диего, который был моим другом, остался далеко в прошлом, в детстве. А ты… брат из ордена, и больше никто! Вот и не смей лезть в мою жизнь.

Я не ожидал от него такого холода.

Меня пробил озноб, и щеки запылали гневом.

— Ты хотел сказать не жизнь, а существование!? — закричал я, — Ты ведешь себя как раб!!!

— И ты, — бесстрастно произнес Аль, снова переводя взгляд на ночную темень.

В воздухе витиеватыми узорами повис сигаретный дым.

— Что я? — на меня напало замешательство.

— Ты как раб в вечной кабале на братство. Между нами лишь одна разница, ты бездумно следуешь приказам ордена, я же служу лишь одному человеку.

— Это огромная разница! Я верен идеалам братства, несущим добро всем людям!

— Чье добро? — прищурившись, спросил Альентес. В его хриплом голосе отчетливо слышались нотки вызова.

— В смысле? — не понял я, — Всеобщее добро, ценности справедливость, божью волю…

— Слишком расплывчато. Справедливость какого бога?

— Аль, о чем ты? Единого бога! Его веления и законы…

— Чью же выгоду мы преследуем?

— Выгоду? Причем тут это? Мы воины добра, и про выгоду здесь говорить неуместно.

Альентес хмыкнул и впервые улыбнулся, только как-то вымученно и злобно. Меня вновь обдало холодом.

— О выгоде всегда уместно вспоминать, — проговорил он, — Ты так и не ответил, чьи интересы мы преследуем. Про бога оставь, я не видел в святом писании ни строчки, позволяющей адептам веры чинить расправы над себе подобными. Так что не надо!

— Но… но… — сбиваясь, возражал я, — Мы жертвуем своими душами ради других.

— Я и говорю, нас используют во имя чужих интересов. Ты ведь понимаешь, что братство существует на внешние инвестиции. Только чьи? Кто стоит за орденом? Очевидно, розенкрейцеры ведут политику конкретных людей, преследующих не менее определенные цели. Только не ясно справедливы ли они… Вас напичкали высокопарной ерундой о благословенной миссии и высоких идеалах, но на поверку выходит, что вы лишь исполняете приказы расчетливых манипуляторов. Весь орден — один только обман.

— Альентес! — я был в шоке.

— Да, я Альентес. И я служу не обману с распятием и розой на цепи, я подчиняюсь одному только человеку, принимая его идеалы и желания за истинный свет и благодать. Как бы он ни был неправ, как бы ни заблуждался или какими бы ни были его истинные цели, я все равно останусь его слугой. Такова моя воля и я счастлив ею. Любовью и благодарностью к Игнасио я живу, а не верой в привитые мне идеалы «групп давления».

Сказав это, Аль скользнул по мне бесстрастным взглядом и покинул кухню, оставив меня в полнейшем замешательстве и ступоре.

Я оказался слаб перед его напором, вся моя система ценностей не выдерживала критики перед целой системой аргументов Альентеса. Мои возражения выглядели неубедительно, а доводы казались лепетом полугодовалого ребенка, заладившего одно и тоже на свой манер. Логика Альентеса почти не терпела протестов, он мастерски показал всю мою ничтожность и незрелость. Рядом с ним я оказался презренной мошкой, отстаивающей песочные замки… Возможно, он прав.

Я и сам не знал, ради чего мы ведем столь ожесточенную войну.

Мы приняли на веру слова наставников как неписаные аксиомы, а если все это ложь?

Если, выйдя за границы своей морали и мировоззрения, я ощущу холод от осознания ошибочного пути, по которому я шел всю свою жизнь?

Стало страшно.

Но я заставил себя успокоиться. Ведь помимо сомнений веры, во мне жила любовь и благодарность ордену за мое благополучное детство. Альентес, Рауль, Старейшины, другие ребята, они все составляли меня. И я не мог отречься от своей жизни, от того, что грело меня все эти годы и стало семьей…

Альентес уже спал, когда я вошел в спальню. Он лежал поверх одеяла в своей черной сутане, заложив руки под голову. Даже перед сном он не освободил свои волосы от тугого захвата резинки. Аль был как всегда строг и аккуратен. Только лицо разгладилось от привычной серьезности, приобретя ангельское спокойствие и ощущение безопасности.

Я невольно дотронулся до его щеки и, едва касаясь, провел по ней рукой. Не знаю, как я решился на столь отчаянный шаг, ведь Аль мог проснуться и я бы вновь его расстроил… Но я хотел быть ему ближе… Если бы он позволил мне защищать себя!!! Если бы только позволил!!!

Я, как верный пес, упал на пол подле Альентеса и сразу же провалился в сон.

Утром меня разбудил свет, режущий глаза своей белизной. Я поднялся. Альентес уже встал, его кровать была пуста, а по тому, что с кухни раздавался побрякивающий звук чайной ложки, стукающейся о стенки чашки, я понял, что мой собрат дома.

Я глянул на постель, измятую сном Альентеса. На одеяле лежала записка. Должно быть, выпала из кармана товарища ночью, или он специально ее оставил для меня. Хотя на последнее надежды мало.

Я судорожно развернул записку, игнорируя все каноны приличия, и прочел чужое послание. Оно гласило:

«My dear rose! Надеюсь, тебе подошел мой подарок, и ты сейчас выглядишь великолепно, как и подобает благочестивому самаритянину. Сегодня я еду в отель, поить местных «капустниц» чаем, поэтому ты свободен. Have a rest! Завтра с 8 am я в спортзале, потом кафе, затем нас ждет опера. Думаю, тебе можно подойти к 3 pm, я распоряжусь — возле отеля тебе отдадут билеты, а я подожду тебя в Coffee на Пушкинской. Кстати, ты слышал Puccini «Madam Butterfly»? Божественно! Тебе понравится. Bye!

P.S.: Take it easy, be happy! Yours G.»

Записка была составлена на идеально русском языке, не считая английских вкраплений для выпендрежа. Создавалось впечатление, что Гленорван освоил образовательную методику ордена, позволяющую тратить на углубленное изучение иностранного языка всего один год. Альентес, к примеру, безупречно владел 10 языками, мне покорилось пять, и кажется, Гленорван от нас не сильно отстал.

Но бесило другое! Во-первых, манера обращения к Альетесу, тон в записке передавал снисходительное высокомерие Гленорвана к своему адресату. Ну, кто он такой, чтобы возвышать себя над Алем! Во-вторых, я категорически не разделял спокойствия Альентеса по поводу столь близкого общения с противником. Джордж явно делал все, чтобы подобраться к моему товарищу и причинить вред.

Разве я мог спокойно реагировать?!

Я пошел на кухню, где застал Альентеса за излюбленным занятием. Он, неспешно попивая кофе и жуя бутерброд, смолил очередную сигарету. К слову, в пепельнице набралось достаточно окурков для 10 часов утра.

— Альентес, — строго начал я, вставая в позу сварливой жены — руки в бок.

— Брат Диего, — перебил меня товарищ, — Я же просил никогда меня не трогать… К чему ты вчера дал волю своим рукам!?

Мое желание высказать претензии мгновенно улетучилось, сменяясь глубоким стыдом.

Уловив смену моего настроения, Аль кивнул.

— Я не спал вчера, — продолжал он, — Поэтому почувствовал твои прикосновения, не поступай так больше. Я сделал вид, что дремлю, лишь потому, что был уставшим, и мне не хотелось ввязываться в драку. В следующий раз я не окажусь столь лояльным…

— Извини, так вышло, — я уныло смотрел в пол, не смея поднять глаз на Альентеса, — Я не специально. Постараюсь…

— Нет, — оборвал меня Аль, — Старания мне не нужны. Диего, раз ты не умеешь себя контролировать, убирайся отсюда. Ты мешаешь мне и ввергаешь в смятение, а оно не идет делу на пользу.

— В смятение?? — меня накрыло радостное удивление. Неужели я все еще что-то значу для Альентеса???

— Да, я и не знаю, как реагировать на твои нездоровые порывы, — голос товарища поставил меня на место, лишив иллюзий.

— Говори, что хочешь. Но… Я не уеду! — твердо заявил я.

— Напрасно.

— Нет! Я остаюсь подле друга, это мой выбор!

— Блажь! Мы вовсе не друзья. Возвращайся к Данте, он ждет тебя. Ты нехорошо поступил по отношению к нему. Я не шучу!

— Какой Данте!? Аль, он мне не друг! — я замахал руками.

— Вы выросли вместе, — с заметным раздражением произнес Альентес, — Должно быть, ты делаешь ему больно подобными словами.

— Я нормально относился к Данте, пока не начались ревностные капризы законченного эгоцентрика. Я не обязан его терпеть, тем более он постоянно претендовал на первое место в моем сердце, а там навсегда засел Альентес… То есть ты!

Мой друг вздрогнул и замолчал.

— Я же тебе дал понять, — наконец, он начал говорить, но совершенно непонятные мне фразы, — Прежний Альентес ушел, он умер и похоронен. Но, признаюсь, Альентесу-маленькому понравилась реплика брата Диего… Будто Диего-маленький сказал… Ладно, выкинь меня из головы, я недостоин.

— Что? — я так и осел на ближайший стул.

— Неважно, — поморщился Аль, так его травмированный глаз выглядел просто пугающе, — Я вчера пока не спал, думал над нашим разговором.

— Поделись со мной! — оживился я.

— А я что делаю… Тебя так поразила моя покорность Игнасио, что я не мог не приоткрыть завесы тайны.

Альентес говорил… Я наслаждался только одним этим, ведь до сегодняшнего утра он удостаивал меня лишь парой дежурных фраз и лекцией об ордене.

— Давай!!! — закивал я.

Аль выдержал паузу.

— Видишь ли, брат Диего, есть два способа существовать в неблагоприятных условиях: бунтовать или приспосабливаться. По понятным причинам 14-летний мальчик не может идти против взрослого дяди, олицетворяющего божественный закон. Маленький Аль выбрал жизнь приспособленца, путем изменения отношения ко всему происходящему, — Альентес отвлекся на прикуривание, — Заставив себя поверить в праведность наставника и полюбить его, Аль вскоре на самом деле прикипел душой к своему мучителю. Теперь я по-настоящему люблю Игнасио, я понял его замыслы на счет меня, и могу сказать — я их одобряю.

— Бред! — не выдержал я.

Альентес чуть заметно качнул головой, но его губы не проронили ни слова.

— Я читал записку, — признался я, чтобы как-то забить тишину.

— И?

— Ну хоть сегодня отдохнешь, — я решил не высказывать своего недовольства.

— Нет. Я ухожу сейчас.

— Куда?

— Ты же не думал, что я дам Джорджу разгуливать полдня без присмотра?!

— Ну, он написал…

— Да мало ли! Пусто он честен, но не настолько же.

— Будь осторожен!

— К чему…

— Альентес, ты нужен мне, — выпалил я, краснея.

— Для чего? — холодно спросил он.

— Я люблю тебя, брат.

— Ах, вот оно что, — задумчиво произнес Альентес, — Пустое.

— Не смей так говорить! Не втаптывай мои чувства в грязь, — я вскочил, полный горькой обидой на нежелание Альентеса понимать меня.

— Почему? — совершенно искренне не понял собрат, — Кто-то же должен преподнести тебе урок жизни, раз твой мямля Рауль не смог.

— А Рауль-то тебе чем не угодил? Ты всегда отзывался о нем хорошо! Что он неверно сделал???

— Ничего не сделал, — криво усмехнулся Аль, — Но, смотря на тебя, даже моя ненависть к Раулю отступает. Ты так наивен…

— Ненависть?

— Да, — Альентес щелкнул зажигалкой, — Хоть что-то же должно было жить в моей душе все эти годы. Ненависть к Раулю не давала мне окончательно умереть. Существовало еще кое-что, но тебе знать необязательно.

— Рауль постоянно переживает за тебя, винит себя, — выговорил я с силой.

— Знаю, знаю, — Аль махнул рукой, — Его нельзя ненавидеть, он ведь сама простодушная доброта.

— Аль…

Мой товарищ встал и подошел ко мне. Посмотрев мне прямо в глаза, он отчеканил:

— Диего, чувства, которые я всколыхнул в твоей душе — ошибка. Уезжай и постарайся как можно быстрее забыть обо мне. Уезжай, пока не отравился.

Я ошарашено взглянул в лицо Альентеса, мне стало очень страшно за него. Я буквально ощутил крик его израненной души, как и тогда при встрече со Слепым Скитальцем, я уловил дыхание смерти в ауре слепца. Ко мне пришло осознание, что в вишневых глазах Альентеса нет ничего кроме безумия. Видит бог, он безумен!!!

Моя рука потянулась к белоснежной кисти Альентеса, но я тут же одернул ее, не смея дать волю порыву.

Альентес кивнул.

— Видишь, я заставляю тебя терять самообладание. Я ввергаю тебя в грех, — начал он, — Диего, убегай скорее. Я страшный человек, я проклятый и падший, я богомерзкое исчадие ада, губящее людей. Ты осквернишь себя, если не отвернешься от меня. Не надо, Диего, я не хочу приносить тебе несчастий. Я не хочу этого…

Он ушел, оставив меня в объятиях пустоты. Я несколько часов сидел на одном месте, обхватив голову руками, и не мог издать ни звука. Немота охватила меня, разлившись параличом по всему телу. Я так хотел остановить Альентеса, заключить в свои объятия и разубедить от всего того бреда, что вбил в его голову Игнасио. Но я не мог даже нужных слов подобрать… Я не мог ничего… Мое бессилие меня убивало, я был рядом с Альентесом, я смотрел на него, но ничем не мог ему помочь.

Стало невыносимо тяжело.

Захотелось убежать, скрыться от всего этого ада, но я не уехал. Я чувствовал, что обязан остаться ради моего единственного любимого товарища.

Я не покинул квартиры, зато Альентес не вернулся следующей ночью. Пришло время сходить с ума мне. Я безумно волновался за него, ведь этот Гленорван был способен на все. Мой Аль… Только живи… Сражайся за себя… Умоляю!

ГОГ И МАГОГ

Диего, опять ты устроил мне Голгофу. Хорошо, не ты, а твой великовозрастный клон. Мне даже пришлось объяснить ему простые вещи, элементарщину касательно ордена. Нет, ну это смешно…

Ладно, я обещал не критиковать братство. И не стану нарушать моего слова тебе, мой любимый друг.

Давай лучше расскажу о своих делах.

Я приехал к отелю, где остановился Джордж, к 12 часам дня. Прождав ровно час, я уже было решил, что американец уехал раньше, но неожиданно он выплыл из дверей гостиницы. Скользнув по моей сутане неодобрительным взглядом, он, впрочем, ничего мне не сказал.

Перед тем, как залезть в такси, он протянул мне билеты. Я сразу догадался, что речь идет об опере. Билеты я взял не сразу, мне не хотелось потакать желаниям Гленорвана. Но, пораскинув мозгами, я понял, что раз он все равно туда намылился, мне надо следовать за ним.

Я протянул руку, чтобы взять билеты. Меня ожидало первое прикосновение… Но я не сомневался, что Джордж пойдет на это. Совсем как Гарсиа! Хорошо, что Игнасио преподал мне тогда урок. Спасибо Учителю, благодаря нему я был готов к подлостям противника. Гленорван намерено коснулся моих пальцев, когда передавал бумажное тело предназначающегося мне билета.

Его рука оказалась теплой. Ничего особенного, обычная рука взрослого мужчины, привыкшего брать от жизни все.

Я ничего не почувствовал, но вот заметил, как дернулась щека моего врага при прикосновении к моей руке. Что же увидел Джордж своими голубыми глазами искусителя? Что так поразило его?!

2:1. Отыгрыш.

— Я не меняю своих планов, — кинул мне Джордж из открытого окна такси, — Жду тебя в Coffee, как и договаривались!

Авто улетело в серый промозглый туман. День сегодня выдался неприятный, похолодало, да и сырость вплеталась в воздух, лишая легкие свежести дыхания.

Я поежился и потопал к метро.

На такси моего денежного довольства уже не хватало. В ордене считали, что братья сами должны справляться с трудностями и находить оптимальное решение возникающим проблемам. Что ж не спорю…

Джордж ждал меня у окна, распивая кофейный напиток. Он занял самое удобное место на диване, в глубине зала, где не так много людей. Когда я вошел в помещение, на меня сразу начали коситься как на диво природы. Но я не реагировал.

— Лучше, — Джордж махнул рукой на мой глаз.

Я сел напротив него.

— Я видел, — все же решил отозваться я, попутно ища глазами пепельницу.

— Здесь не курят, — понял мой взгляд Джордж.

— Ты специально, — подметил я.

— Нет, что ты! — рассмеялся американец, — Я люблю здешний кофе только и всего. Вот тебе взял…

Он подвинул ко мне маленькую чашку с аппетитной пенкой.

— Нет, — ответил я, — Обойдусь.

— Как пожелаешь, — пожал плечами Джордж, — Пока ты меня догонял, я уже успел пообщаться с одним милым бизнесменом, он вот тоже отказывался. Говорит неполезно, но тебе ведь не интересы дела Акведука…

— Нет, нисколько. Я выполняю приказы, а не пекусь о политике.

— Пуля-дура, так? Куда выстрелили, туда и полетела.

— Да, — я посмотрел в окно. Старуха ковырялась в урне и выуживала оттуда стеклянные бутылки, складывая в потертую и истрепанную сумку. Я отвернулся.

— Не нравится? — осведомился Джордж.

— Не знаю.

— Нет своего мнения?

— Возможно.

— У тебя был брезгливый вид.

— Неправда. Я едва ли мог ее разглядеть.

— А! Я забыл, — хмыкнул Джордж, поигрывая ложкой в чашке, — Все же тебе стоило согласиться на операцию. Ты бы сейчас отлично видел. Какая разница кто предоставил тебе возможность извлечь для себя выгоду? В любом случае надо пользоваться шансом. От восстановления зрения выигрывал только ты, не я, не орден, и тем более не Акведук. Акведуку, наоборот, на руку ослабление противника.

Я ничего не ответил.

Диего, какой смысл мне распинаться перед врагом?! Все равно все его душевные излияния направлены мне во вред с одной только целью подавить меня.

— Ладно, ты ведь все равно не слишком болтливый, — с иронией протянул Гленорван, — Ты настоящий результат пагубного влияния розенкрейцеров.

— Я покурить, — я сорвался с места.

— Спасибо, что отчитался, — улыбчиво съязвил Джордж.

Я вышел на улицу и выкурил четыре сигареты подряд. Немного замутило и повело в сторону. Никотин ударил в голову, но я привык не обращать внимания на подобные мелочи.

— Легче? — с некой высокомерностью спросил Джордж, когда я вернулся.

— В смысле? — не понял я.

— Ты говорил, что куришь, чтобы становилось легче. Стало?

— Тебя это не касается, — буркнул я.

— Кстати, ты кажешься не таким изможденным, как при нашей первой встречи. Видимо хорошо питаешься?

— Какое твое дело?

— Нет, никакого, — американец задумчиво качнул головой, от чего его волосы, освещенные серым небом ранней весны, засверкали солнцем, — Просто, если ты в Москве не один, это сильно усложняет дело. Про прикрытие мне шпионы ничего не сообщали.

Я вздрогнул. О Диего-взрослом в Акведуке не должны были ни за что узнать. Это мой бой, а не его, поэтому нести расплату за свои ошибки должен только я.

— Чушь, — я качнул головой, хмуря брови. По моему мнению, так я выглядел убедительнее.

Джордж несколько мгновений всматривался в мое лицо, но потом усмехнулся и перевел взгляд на девушку, сидящую за соседним столиком с молодым человеком. Девушка ответила кокетливым взглядом обольстительницы, присутствие парня ее ничуть не смущало. Улыбка американца стала еще шире.

— Ты хоть my present померил? — Джордж оторвался от девушки и вспомнил о моем присутствии.

— Не к чему, — огрызнулся я, — Мне твои подачки не нужны.

— Сдаюсь, — нагло захохотал американец, поднимая руки вверх, — Пойдем, может, в кино? А то до оперы еще долго.

— Я тебе не девушка, чтобы меня в кино звать.

— Конечно, не девушка. Для меня то, что имеет размер груди от нуля до двух, девушками не являются.

Я не прореагировал. Подробности личной жизни моего противника волновали меня меньше всего.

— Ты не подумай, — Джордж отодвинулся от стола и мечтательно заложил руки за голову, — Мои предложения тебе не носят никого эротического характера. Даже не мечтай! Мне просто скучно…

Я разозлился! Ни о чем таком я не мечтал! Диего, ты же знаешь, как тяжело мне было принять свою испорченную сущность, как стыдно и горько осознавать свою грязь, и, конечно же, после всех усилий укротить дух, я и подумать не могу, чтобы культивировать греховные проявления.

— Не стесняйся, — ласково улыбнулся американец, выводя меня из ступора. Я почувствовал жар на щеках и понял, что покраснел.

— Иди к черту, — процедил я.

— Лучше в кино. Я твердо решил посетить сие заведение, как ты выразился, разврата. А сейчас хочу узнать, ты со мной? Или на улице посинеешь?

— Все равно.

— Тогда со мной, — хитро подмигнул Джордж, вставая, — Пойдем, здесь пять минут.

Я тоже поднялся. Мы двинулись к выходу.

Перед тем, как оказаться на улице, Джордж накинул мне на плечи свое пальто.

— Не хочу слышать стук твоих зубов во мраке кинозала, — он снабдил свой поступок ироничной репликой.

— Не требуется, — мой голос звучал робко. Я снова погрузился в душные запахи аромата Гленорвана. Его пальто источало благоухание уверенности и терпкий вкус силы, которая обволакивала меня со всех сторон и погружала в теплые воды защищенности. Мне сделалось дурно, закружилась голова, и ноги начали подкашиваться.

— Ты в порядке? — настороженно осведомился Джордж, останавливаясь и смотря на меня, — Ты весь позеленел.

— Забери! — рявкнул я, швыряя обратно в американца пальто.

— Ну, не хотел тебя смущать, — снисходительно проговорил Гленорван, залезая в кашемир, — У тебя сегодня были такие холодные руки, что мне стало даже тебя жаль. Наверное, в сутане сейчас не слишком комфортно.

— Мое дело.

— Не спорю, вперед, — Джордж открыл мне дверь, и мы очутились на улице.

Меня сразу обдало рябью сырого ветра. Я задрожал, кожа покрылась пупырышками, но я лишь выпрямился и бодро зашагал вслед за Гленорваном. Я слуга Игнасио и не мне сгибаться под дуновениями ветра, я сильнее мелких перипетий судьбы, а мое стремление угодить Учителю непоколебимо.

В кино все естественно шло по сценарию американца.

Зал был полупустой, фильм оказался глупым мультфильмом, ряд самым дорогим, а места VIP — по центру. Я не удивился, что Джордж привел меня на столь ерундовую картину, это в его наигранно ироничном духе.

Придурок!

Гленорван сидел рядом со мной, жевал воздушную кукурузу, и я чувствовал колебания его тела, потому что находился подле в соседнем кресле и наши плечи почти соприкасались.

Я был немного смущен, но в темноте зала Гленорван не мог различить моего лица, поэтому я не волновался на сей счет.

Я просто начал вспоминать свое прошлое.

Диего, я часто вспоминаю минувшее время, когда надо отрешиться от проблем реальности. Воспоминания — это все, что у меня есть, иногда они приятные, как те, что связаны с тобой, иногда просто чудовищны…

Я расскажу.

Всегда когда я оказывался в красной машине Игнасио, не дай бог припомнить ее марку, я резко начинал ощущать неотвратимое приближение бури, чего-то нехорошего. Красная машина с облупившимся от старости капотом и дорога, ведущая от монастыря, были для меня своего рода Гогом и Магогом. В такие моменты, словно черные крылья страшного предзнаменования простирались надо мной. Наверное, потому что я хорошо знал, что следует за подобной поездкой и что меня ожидает впереди, так сказать, в конечной точке нашего маршрута.

Диего, ты знаешь, куда я клоню.

Но сегодня я расскажу тебе историю, которую ты, должно быть, слышал уже сотню раз, но все равно я не могу не возвращаться к ней в своих воспоминаниях.

События берут свое начало в дни моего девятнадцатилетия, как раз за полгода до истории с Гарсиа. Этот день столь отчетливо мне врезался в память, что стал чуть ли не отправной точкой в моей дальней судьбе.

С утра шел дождь, а к вечеру распогодилось. В столь колеблющийся день я последний раз посетил парней, точнее единственного из оставшихся.

Но пока я ехал по направлению к городу, я и предположить не мог, что кошмар длиной в шесть с половиной лет окончится. Я не мог и поверить, ведь он был столь реальным. А главное у него были человеческие лица: Ческо (от Франческо), Пепе (от Пепино), Доме (от Доменик), Лучи (от Лучано), Паоло (имя такое), — их было пятеро, и я хорошо помню каждого из них. Бездари, бездельники, просто жестокие люди, не обременяющие себя работой и проводящие дни напролет в кутеже и сомнительных делишках.

Пепе — самый старший из парней, за деньги он был готов на все. Порой мне кажется, что заплати ему Игнасио достаточно, он бы поменялся со мной местами. Но не важно… Я хорошо его помню. Пепе носил щетину и черные очки, за ними не было видно глаз, только отраженная в темных стеклах беспринципность. Он оставил мне на память шрам в середине бедра. Бритва, кажется… Да, это было лезвие бритвы. Он не специально меня поранил, я просто резко дернулся… Не хочу вспоминать.

Доме и Луче раньше работали на заводе где-то на континенте, но их выгнали, потому что они воровали, а когда их проступок заметили вместо покаяния устроили дебош. Пришлось вернуться на остров. Они оба как-то рано облысели и обрюзгли, поэтому едва ли им можно было дать 27 лет.

Паоло подавал надежды в школе. Но после первого срока за кражу автомобиля его жизнь пошла, как любят говорить, под откос. Он жутко много пил и от него всегда разило перегаром. В целом, он не был плохим человеком, наверное, поэтому ушел первым. Через три года знакомства со мной, Паоло учинил скандал Игнасио, потребовав не то меня оставить в покое, не то денег ему дать больше. Фатальной же ошибкой для Паоло стала угроза рассказать все Епископу. Во-первых, у епископа нет прав соваться в дела розенкрейцеров, во-вторых, он не знал, с кем связался. Игнасио убил его, а тело сбросил в штормовое море… Я знал, потому что все видел собственными глазами из окна той самой красной машины.

Ческо, он казался мне изначально самым грубым и жестоким. Он действовал, как робот, его ничего не волновало. Именно поэтому он и продержался дольше других. Когда мы познакомились, ему только исполнилось 25, но выглядел он старше остальных парней. Шрам на щеке, отсутствие двух зубов и гладковыбритый череп — сделали свое дело, наделив мужественный облик почти демонической суровостью. У Ческо была семья, но жена, спасаясь от побоев, долгов и вечного пьянства мужа, бежала к родственникам, увезя с собой детей. От этого Ческо стал еще злее. Я боялся его.

В тот день меня везли к Ческо. Игнасио разозлился на меня за пролитый стакан молока. Я понимал всю абсурдность проступка, но возражать не мог. Таково было желание моего наставника. Он хотел видеть мою боль — он ее увидит, решил я.

211 — номер отеля. Я к нему привык. Хозяин гостиницы обычно встречал нас лично, и никого близко не подпускал. Он обо всем давно догадывался, но помалкивал. Постояльцев бывало немного, иногда никого, и дела у гостиницы шли скверно, а финансовые вливания Игнасио существенно продлевали дни ветхому бизнесу и пополняли семейный бюджет хозяина отеля.

— Я всегда узнаю тебя по запаху, — произнес Ческо. Он стоял и курил лицом к морю, отперевшись на подоконник. В номере носился свежий ветерок прибоя.

Я молча сел на край кровати.

Игнасио сегодня оставил нас наедине, видимо, не захотел смотреть. Такое редко случалось…

Ческо выкинул сигарету в окно и стал нервно ходить по комнате, то и дело бросая на меня странные взгляды.

С недавних пор мы сблизились. Диего, ты понимаешь, что я имею в виду не физику тел.

Знаешь, после некоторого времени проведенного вместе, парни постепенно привыкли ко мне, привязались что ли… Их побои становились не столь остервенелыми, удары не такими сильными, а в постели они вели себя аккуратнее и насколько умели нежнее. Как-то так…

Даже в них, в законченных отморозках с улицы, нашлось немного тепла и жалости ко мне. Даже в них, но в Игнасио никогда…

Он бесился, если узнавал, что меня жалеют.

Как я говорил, первым выпал из пятерки Паоло. На четвертый год Лучи. Говорили, что он под градусом полез на заброшенную стройку и расшибся насмерть, сорвавшись вместе с ржавыми лесами. Но мне кажется, с ним разобрался Игнасио. Ведь накануне Лучи и Доме притащили мне конфет и пока не видел наставник закормили до отвалу. Пожалуй, это было единственное, чем они могли облегчить мне мою участь. Я не могу знать, откуда Игнасио выяснил про конфеты, но поскольку ровно через месяц после смерти Лучи пропал и Доме, я уверен, что их смерть стала результатом того угощения.

На пятый год в пьяной драке погиб Пепе. Ну, тут мне просто повезло. Хотя иногда, очень редко и он демонстрировал человечность. Однажды на Рождество он притащил мне фигурку ангела. Она была крохотная, с половину мизинца. Пепе обещал, что ангел исполнит любое желание, ведь по уверениям парня оберег привезли со святых земель Мексики. Соврал. Желание не исполнилось, вместо Игнасио умер Пепе.

Остался один Ческо.

Но и он стал вести себя намного мягче. Мы часто просто разговаривали, любимой темой Ческо была его семья. Мне кажется, долгая разлука с детьми пообтесала крутой нрав парня, сделав его более сдержанным и чутким к чужим страданиям. Ческо часто приносил мне украдкой гостинцы, то яблоко, то жвачку, то еще что-нибудь. Он старательно избегал побоев, а когда не получалось, целился в самые нечувствительные места, так, чтобы я не смог ощутить удара.

В какой-то момент он обмолвился, что ему невыносимо так больше жить, что он хотел бы прекратить наши встречи и начистить Игнасио морду. Он намекнул, что совесть терзает его душу из-за всего, что ему приходилось со мной вытворять. Ческо, должно быть, видел во мне своих взрослеющих детей, потому как ему принадлежит фраза, мол, он не находит себе покоя вдали от семьи, и вдруг сейчас какой-нибудь подонок типа Игнасио делает тоже самое с его двумя сыновьями.

Он проклинал Учителя, я читал это в его черных глазах.

— Сколько мы знаем друг друга? — спросил Ческо, продолжая расхаживать по комнате взад и вперед.

Деревянный пол скрипел под его ногами.

— Около шести лет, — я не сразу ответил.

— Ты рос на моих глазах, — кивнул Ческо и остановился, — Когда ты впервые попал сюда, ты едва ли занимал четверть кровати, потому что был как тростинка, а сейчас ты окреп, вытянулся, что вполне можешь дотянуться носками до спинки.

— И?

— Да и я изменился, — вздохнул Ческо, оглядывая себя, — Я был молодым, сейчас я старый, обросший жиром мужик.

— Нет, ты несильно изменился, — я помотал головой.

Пара килограмм была не в счет.

Ческо сел рядом и положил мне на плечо руку.

— Ты ведь понимаешь, то, чем мы занимаемся неправильно?

— Так хочет Учитель…

— Я не могу! — заревел он, вскакивая и начиная вновь нарезать круги по номеру, — Когда мы встретились впервые, да и потом в течение двух лет тоже, ты был другим. Ты был живым, ты кричал от обиды, выл от ярости, ты пытался сопротивляться и плакал, когда проигрывал. Давай, соберись! Забудь обо всем! Ты не тряпка, борись за себя?

— За себя… — механически повторил я.

— Очнись! — Ческо со всей силы отвесил мне пощечину.

Я отлетел назад на постель, и застыл, свернувшись в комок.

— Я не намерен больше этим заниматься! Я не хочу! Никакие деньги мира не заставят меня еще один раз совершить подобную мерзость! Я не насильник… Блин, как поздно приходит раскаяние! Черт! Я убью Игнасио…

— Не получится… — пискнул я.

— Заткни свою пасть! — Ческо топнул ногой.

— Я серьезно, он сильнее…

— Он просто чертов монах!

— Нет, не лезь к нему, не делай себе хуже.

— Ческо ничего не боится! А уж тем более какого-то проклятого монаха!

— Он убьет тебя, а я не хочу этого.

— Он? Меня? Не неси чушь, мышонок.

— Ческо, — я заткнул руками уши.

Он бросился ко мне.

— Неужели тебе это нравится!? — кричал мне в ухо Ческо.

Я почувствовал его пальцы в себе, но ничего не сказал.

— Ну же, ответь! Нравится?! — Ческо кричал мне на ухо, впившись свободной рукой в плечо. Я понял, что он пытался мне донести, поэтому не огорчился столь грубому отношению.

Я продолжал молчать.

— Мышонок, ну скажи, чего ты хочешь? Скажи же! — яростно просил Ческо, — Тебе ведь противно, тебе не может нравиться! Тебе, не Игнасио. Скажи, чего ты хочешь на самом деле???

— Пожалуйста, Ческо, прекрати… — выпалил я шепотом.

Его руки мгновенно меня выпустили.

— Вот, — ласково проговорил Ческо, разлохматив мне волосы, — Всегда так говори. Я больше тебя не трону, обещаю. Зато Игнасио несдобровать!

— Не делай этого, Ческо! — я бросился к своему знакомому, хватая за руку, — Он убьет тебя!

— Бред! — рявкнул он, высвобождаясь, — Монах мне не соперник!!!

— Ты ничего не знаешь… Он убил остальных…

— Я велел тебе заткнуться, — Ческо улыбнулся, — Не волнуйся за меня.

— Ческо…

— Ческо спасет тебя, парень, — он подмигнул и дернул входную дверь на себя.

За порогом стоял Игнасио. Он смерил разъяренного наемника презрительным взглядом и, зло улыбнувшись, вошел в номер.

— Игнасио! — взревел Ческо, — Я убью тебя!!!

Он сжал кулаки, выставляя их перед собой.

— Попробуй, — пожал плечами Игнасио, — Мышонку будет приятно.

— Не при нем! — отозвался Ческо.

— Он стал так тебя волновать? А раньше ты не слишком переживал, когда, скажем, отбивал ему почки или трахал по десятому кругу.

— Завали пасть! Гниль! Ты гниль!

— Нет, я лишь предложил тебе деньги, а ты согласился их принять…

— Мне надо было платить алименты!!

— Работать не пробовал? — с вызовом спросил Игнасио.

— Да, моя вина есть, — пробормотал Ческо, слова Учителя немного вывели его из равновесия, — Но я все равно убью тебя! Ты, грязный извращенец!

— Извращенец? И кто мне это говорит! В отличие от тебя, я его и пальцем не тронул, — фыркнул Игнасио.

— Зато я тебя сейчас трону!!!

На этих словах Ческо ринулся на наставника.

Игнасио одним махом выхватил складное копье, которое всегда прячет в рукаве. Учитель называет его Вергилий, и оно состоит из трех частей, которые гнуться в разные стороны.

Ческо не смог и приблизиться к Игнасио, в его горле застряло острие Вергилия.

Кровь хлынула на пол, а потом на нее свалилось тело мертвого парня.

Игнасио спокойно подошел ко мне и, присев на колени, положил руку мне на макушку.

— Видишь, мышонок, что ты творишь с людьми!? — голос Игнасио был тихим и насмешливым.

Я потупил глаза, боковым зрением я улавливал расползающееся пятно крови и голову Ческо с широко распахнутыми глазами.

— Это ты его довел до такого, — продолжал Учитель, — Ты его совратил и развратил, он сорвался в бездну. Это ведь ты его убил. Развратный мальчишка! Сатанинский дух!

— Нет! Я не… Нет! — я замотал головой.

— Да… — с придыханием в голосе произнес Игнасио, — Ты виновник их смертей! Ты похотливый бесенок, ты соблазнил их и свел с ума. Нет, не они были агрессорами, они лишь хотели жить лучше и мои деньги предоставляли им такую возможность. Но ты носитель скверны, ты сожрал их души.

Я закусил губу.

Игнасио приподнял мою голову за подбородок.

— Хочешь сказать, тебе не нравилось?

Я молчал.

— Нет, мышонок, ты испорчен Дьяволом. Твоя ведьма мать совратила святого брата ордена по нашептыванию самого Сатаны. Ты противен богу, как бесовское отродье.

По моей щеке потянулась слеза.

— Смотри, мышонок, на результат своей работы, — Игнасио указал на мертвого Ческо, — Гордишься?

— Нет… — прошептал я одними губами.

— Как бы ни было гадко и противно твоему разуму, твое тело возбуждалось. Ты кончал от прикосновений других мужчин. Бес внутри тебя ликовал, получая новую порцию разврата. Ты испорчен… Теперь ты понимаешь?

— Да, Учитель, — голосом, дрожащим от ужасного осознания истины, выпалил я.

Игнасио поднялся на ноги, смотря на меня надменным взглядом. Его губы искривились в наслаждении.

— Но я добр к тебе, мышонок, как и учит святое писание, я прощаю тебя и принимаю со всей скверной.

Я кинулся на колени и обнял Игнасио за ноги.

— Я люблю вас, Учитель! Я благодарен вам за все! Я люблю… Люблю… — исступленно лепетал я. Слезы ручьем текли из моих глаз.

Игнасио сощурился и пнул меня ногой в грудь, отпихивая в сторону.

— Правильно делаешь, — менторским тоном произнес он, — Но не пищи мне тут. И запомни, тот, кто к тебе притронется, осквернится сам. Ты мерзость из преисподней, не порти людям жизнь. Понял?

— Да, Учитель… — я вытер слезы рукавом и тоже поднялся.

— Мой урок тебе удался, — захихикал Игнасио, — Едем домой.

Диего, прости, что напомнил и вновь рассказал. Но я не мог иначе…

Меня разбудил клаксон, я вздрогнул и подскочил.

Я сидел в машине, мчащейся по шоссе, сумрак уже спустился на город и мои глаза не сразу к нему привыкли. На мне лежало пальто Джорджа, а сам американец сидел рядом и смотрел на меня лукавым взглядом.

— Я что спал? — спросонья я задал глупый вопрос.

— Да, прикорнул еще в кино, — засмеялся Гленорван.

— Как я сюда попал?

— На автопилоте, не бойся, я тебя не трогал, — Джордж подмигнул, — У тебя поразительная способность механически совершать разные действия.

— Да, есть такое дело.

— Стоило приказать тебе встать и идти, ты сразу послушался.

Я промолчал, как-то неприятно стало от слов Джорджа. Ведь пока я был сомнамбулой, он мог со мной делать все, что хотел и американец не преминул намекнуть мне на это.

— Опять ты на меня свое пальто скинул, — зло проговорил я, смахивая с себя чужую вещь.

— Ты дрожал и звал какого-то Диего. Кто это?

— Не знаю, — соврал я, отворачиваясь. Я не хотел, чтобы Гленорван видел мое лицо.

— Ясно. А Гарсиа, кто?

— Что? — я аж подпрыгнул на месте и уставился на Джорджа.

— Ты звал его… Звал его сволочью, — оговорившись, американец улыбнулся.

— Не может быть… — я замотал головой.

— Ну, ты сказал так: «Джордж, ты как сволочь Гарсиа, я тебе не сдамся», — Гленорван хитро прищурился, — Мне польстило.

Моего ответа не требовалось.

— Еще чуть-чуть по пробкам и мы на месте, — заметил американец.

Я проигнорировал.

— Мне нравится Чио-чио-сан, и музыка, и история, и все… Люблю японскую культуру, — продолжал мой противник.

— Непонятно, — протянул я, задумавшись.

— М-м-м? — Джордж с интересом приподнял бровь и блеснул на меня глазами.

— Люби ты по-настоящему японскую культуру, ты бы сразу понял мою преданность Игнасио. Как раз там распространен культ подчинения господину, когда слуга счастлив лишь тем, что имеет возможность выполнять приказы хозяина, а смерть за него считает почетом.

— Извини, Альентес, но ты нисколько не похож на японца, в тебе скорее должны были взыграть цыганские гены и присущая им любовь к свободе.

— Цыганские? — переспросил я, ничего не понимая.

— А ты не в курсе? — на этот раз удивился Джордж, по-моему, даже искренне.

— О чем ты? — буркнул я, ожидая очередной колкости.

— Розы не сказали тебе, — осторожно начал Гленорван, — Твоя мать вроде была цыганкой!

— А-а-а, — протянул я, непроизвольно хлопнув в ладоши, — Вот почему Игнасио говорил мне, что я дитя ведьмы, совратившей святого брата. А я как раз недавно вспоминал! Теперь я разгадал последнюю загадку Учителя…

— Тебя не тронула новость о матери? — Джордж выглядел удивленным.

— Нет, — признался я. Меня действительно не трогало, ведь у меня был Диего, единственный, кто любил меня в детстве, и его тепла было достаточно.

— Стой, он говорил, что ты сын святого брата? — американец заглянул мне в глаза.

— Да, — кивнул я.

— Значит, ты сын монаха из братства. Ого… Интересно кого!?

— Не знаю, я не думаю, что это правда, — признался я, — Игнасио мог просто так закинуть якорь. Но я никогда не обращал внимания.

— Хм, — Джордж задумчиво почесал подбородок, — Интересно, чей же ты сын, если тебя так ненавидит Игнасио? Ты не замечал ни с кем сходства?

— Нет, — я начал уставать от пустого разговора.

— Действительно, ты ведь мог пойти в маму… Но твои глаза… Точно ни у кого нет таких же?

Я промолчал.

— Интересно, я мог бы быть твоим отцом? — засмеялся Джордж, — Вполне возможно, кстати, ведь у меня было много женщин, и цыганки среди них встречались. А, нет! — покачал головой американец, — Навряд ли я мог бы. Я слишком молод. В тринадцать лет я играл в железную дорогу и не помышлял о сексе. Я пускал паровозики, разводил их, сталкивал… Чух-чух, и бах. Я чувствовал себя всесильным создателем, богом, решающим кому жить, а кому нет. Я всегда любил эксперименты, а потом место железной дороги заняли люди. Но все-таки, — Гленорван цыкнул, — Чей же ты сын…

— Разве важно? — не выдержал я.

— Нет, совсем, — рассмеялся Джордж, — Мне просто скучно…

— Так я и думал.

— Скажи, — Гленорван опустил свою ладонь рядом с моей рукой, — Кто такой Гарсиа, которого я так напоминаю? Он столь же красив и обворожителен?

Меня больно укололо в самое сердце, и я сам почувствовал, как по моему лицу пробежала тень пережитой боли.

Джордж тоже заметил мое смятение.

— Видимо тот еще поганец был, — весело проговорил он, не давая мне ответить, и тут же, резко меняя тему, выпалил, — Вот же в опере ты повеселишь народ своим прикидом!

Я откинул голову назад на кресло и прикрыл глаза.

Диего… Видишь, как он мастерски играет со мной. Разве я могу противостоять Джорджу… Скорее бы Игнасио надо мной сжалился и приказал прекратить бездушный спектакль.

Диего, только ты меня любил… И сегодня, когда ты сказал, что по-прежнему любишь меня, я испугался за тебя. Не надо… Я напомнил тебе историю Ческо только чтобы показать, чем заканчивается для людей связь со мной, чем я плачу за доброту и привязанность ко мне. Нет, Диего, я не позволю тебе погибнуть из-за меня. Я не прощу себе, если твой свет будет испачкан моей грязью. Потому не люби меня, не говори мне о чувствах, не раздирай мне душу и не рискуй сам…

ЗВЕЗДА ОТ ЗВЕЗДЫ РАЗНСТВУЕТ ВО СЛАВЕ

На часах стукнуло ровно семь, когда желтое такси остановилось возле здания оперы. Из машины вышел Джордж, как всегда неотразимый и элегантный. На нем красовался белый костюм, а серая под сталь рубашка добавляла в образ изыска и утонченности. Альентес с черным чехлом на плече появился вслед за Гленорваном.

— Там металлоискатели, — заметил американец, косясь на дремавшее оружие противника.

— Я и не собирался брать Реновацио с собой, — фыркнул Альентес, спешно пристраивая черный чехол на заднее сидение авто.

— Ждите здесь, — приказал он водителю.

Джордж приподнял брови.

— А кто платит? — с нотками провокации поинтересовался он.

— Ты, — не моргнув глазом, отозвался парень.

— Нагло, но ладно, — Джордж пожал плечами, — Кстати, а почему братья монахи всегда выдумывают своему оружию имена?

— Традиция такая. Считается, что в нем дремлет живой дух, помогающий или мешающий в бою.

— И ты веришь?

— Простая традиция.

— Ты назвал его Реновацио?

— Да. Возрождение.

— Почему?

— Что почему?

— Такое имя…

— Просто так, красиво.

— Игнасио не возражал?

— А должен был? Ему все равно как называется мой боевой лом.

— Ну, хоть что-то, — Джордж задумчиво поморщил лоб.

Монах и американец вошли в здание оперы.

Праздная публика вальяжно прохаживалась по фойе и холлам великолепного здания, оформленного в торжественном стиле девятнадцатого века. Золотые рамки зеркал, дорогие диваны, занавески с позолоченной бахромой. Атмосфера торжественного шепота и изобилия жизни. Дамы, одетые в дорогие платья или изысканные деловые костюмы, пестрели россыпью драгоценностей на руках и шеях. Мужчины поражали лоском и экстравагантностью одежды, дорогие запонки на рукавах их рубашек соперничали в размерах камней, а галстуки соревновались в оригинальности.

Среди знатной публики сновали официанты с позолоченными подносами, на которых стояли утонченные бокалы с шампанским.

Сегодня давали премьеру.

— Привет, my friend, Кузнецов, — воскликнул Гленорван с наигранным акцентом.

Мужчина с лысиной и в ослепительно белом костюме обернулся, растягивая губы в слащавой улыбочке, но, увидев монаха возле иностранца, встрепенулся и сразу напрягся.

— Don't worry! — засмеялся Джордж, — Здесь все свои.

— А-а-а, — протянул Кузнецов и хитро блеснул на Альентеса своими маленькими глазками, — Понятно, шпионы Акведука.

— Сомневался в наших кадрах? — отозвался американец.

— Мистер Гленорван, что вы говорите!? Ни в коем случае, — мужчина залез во внутренний карман пиджака и протянул Джорджу тонкий конверт.

— Отлично, — одобрительно кивнул тот, не забыв уточнить, — Там все?

— Как и обещал, — отчитался Кузнецов.

— Приятного просмотра, my friend, — американец поспешил распрощаться с подельником по делам Акведука и увел Альентеса вглубь холла.

— Грязные делишки Акведука, — хмыкнул монах.

— Конечно, — легко признался Джордж, его лицо выражало насмешливую высокомерность.

— Мне нет дела, — буркнул его спутник, хмурясь.

— Подожди меня здесь, — попросил Джордж, указывая Альентесу на диван.

— Вот еще, — отозвался монах.

— Я прошу, — ласково протянул американец, — Или ты хочешь посмотреть, как я хожу в туалет?

Он засмеялся.

Альентес опять нахмурился и плюхнулся на диван.

— Спасибо, — отозвался Джордж и покинул своего спутника.

Он с легкостью сбежал по мраморной лестнице, ловя на себе заинтересованные взгляды женщин, обремененных стареющими кавалерами. Джордж щедро одарил всех страждущих ослепительной улыбкой, ему льстило столь бурное внимание, которое он находил занятным. Только в России женщины умели охотиться на мужчин так, что жертвы мнили себя охотниками.

Подойдя к зеркалу, Гленорван поправил свою и без того идеальную прическу и, подмигнув отражению, принялся набирать номер.

— Hi, Ithon! — сладко пропел он.

— А что так шумно? — захрипел собеседник помехами в трубке.

— Я в опере!

— С монахом?

— Еще бы!

— Джордж, я пошлю бойцов Акведука, они снимут наседку, — решительно заявил Итон, — Меня достала твоя игра. Ты сегодня должен получить пакет от Кузнецова, и ты собираешься светить им перед лицом розы? Ты часом не офигел?

— Ты что сегодня такой ворчливый, старик? — рассмеялся Гленорван, игнорируя выпады собеседника, — Тебя не покормили? Или врач выписал новую диету?

— Не начинай, — цыкнул Итон, — Я не намерен выслушивать твои подначки. Не сегодня.

— Да что такое???

— Во Франции розы ликвидировали Люмьера.

— Ясно, — Джордж нахмурился, — Он был дураком.

— Да, он тоже любил играть, и с каждым разом запросы становились все непомернее и непомернее. Прими к сведенью.

— Принял-принял, — отделался Джордж.

— Я серьезно, я высылаю группу.

— Не смей! — неожиданно гаркнул Гленорван, обращая на себя внимание окружающих людей и вводя собеседника в замешательство.

Джордж рассмеялся.

— Редко ты так бурно реагируешь, — протянул Итон, выходя из ступора.

— Я просто почти добрался до сути. Я, как хищник, уже почувствовал вкус крови. И я никого не подпущу к своим владениям, — Джордж блеснул глазами искусителя.

Женщина напротив, поймавшая этот взгляд, была ранена в самое сердце, прикрытое увесистой брошью из белого золота.

— До какой сути? — скептически буркнул Итон.

— Начнем с самого простого, — Джордж почесал подбородок, — Узнай мне, кто такой Диего и Гарсиа.

— Сейчас, — одновременно с голосом Итона раздались звуки вдавливаемых пальцами клавиш.

— Я жду, а опера нет, — намекнул американец.

— Диего — розенкрейцер, он воспитывался в одной группе с Альентесом. Потом перешел в послушание Рауля…

— Рауля? — живо перебил собеседника Джордж. В его взгляде читался живой интерес.

— Да… Ты подумал о том же, о чем и я?

— Пабло звал Рауля… Диего воспитанник монаха по имени Рауль, Альентес во сне шепчет имя Диего… Как хитро сплетена судьба, — задумчиво проговорил Джордж.

— Во сне? Вы что спите вместе? — сыронизировал Итон.

— Боже упаси, никаких «спите вместе». Альентес уснул в кино… — рассмеялся Джордж.

— Ну, ладно, тогда я спокоен. Кстати, не зарегистрировано никаких Гарсиа в базе итальянского головного монастыря роз.

— Да ну? — присвистнул Гленорван.

— Я что врать буду? Делать мне больше нечего, — не то в шутку, не то на самом деле оскорбился Итон.

— Откуда же Альентес мог знать Гарсиа, если он вне монастыря?

— Разве ты не в курсе, что наставники имеют право вывозить воспитанников в город…

— Ах, маленький шалун, — протянул Джордж, — Обзавелся знакомыми вдали от глаз братьев.

— Не думаю, что под надзором Игнасио все было так безоблачно.

— Конечно, не было, я просто шутил, — хмыкнул американец.

— Ладно, что-то еще?

— Да, вроде он сын кого-то из монахов…

— Серьезно??? — не на шутку удивился Итон.

— Похоже на то.

— И кого же?

— Я ДНК тест не проводил. А Альентес сам не знает, даже вряд ли думает, что это правда.

— Так может…

— Нет, — оборвал собеседника Джордж, — Игнасио слов на ветер не бросает. Это он рассказал Альентесу, что он сын цыганки и монаха. Думаю, наша Роза не просто так выбрала дверь с эмблемой братства, она точно знала, куда несет подкидыша.

— Возможно. Но нам-то что?

— Да вот, интересно, чей же сын Альентес, если его отдали Игнасио…

— Не совсем понял твоей логики. Объясни!

— Сдается мне, что Альнтеса просто удалили с глаз остальных монахов, отдав Игнасио в послушание. Как известно, Игнасио уединяется со своими воспитанниками, не допуская никого. Об Альентесе просто все забыли на добрые девять лет.

— Ты предполагаешь, что так сделали намерено?

— Да, я так думаю, — кивнул Джордж, — Розы известные бездушные твари, они не гнушаются грязными методами, — и, подумав, добавил, — Прям, как мы!

Итон хохотнул.

— Тогда здесь два варианта, — серьезно проговорил он.

— Какие?

— Либо он сын Сократа, либо Сизифа.

— Старички-ловеласы! Губа не дура с цыганками кувыркаться, — посмеялся Джордж.

— Смотрю, их лавры не дают тебе покоя.

— Ну, я бы своего сыне не отдал Игнасио…

— Если предположить, что Альентес ребенок Сизифа, то понятно, почему он его удалил с глаз. Не хотел проблем расчетливый мерзавец, он же удавит любого за свой трон. И сын под носом ему явно глаза мозолил. Сизиф вполне мог приказать своему воспитаннику Игнасио заняться мальчиком… Это выглядит логично.

— А если Альентес сын Сократа?

— Тоже все понятно. Сизиф был приемником Сократа, но Сократ вполне мог изменить свое решение и оставить преемственные лавры родному сыну, назначив Сизифа, скажем, временным главой Старейшин до вступления Альентеса в совершеннолетие. Тогда очевидно, почему Сизиф скрыл Альентеса в душных тисках деспотичного воспитания Игнасио. С глаз долой — из сердца вон!

— Да уж. Если бы вскрылось, что Альентес преемник Сократа, Сизиф бы потерял свое место.

— Конечно. Даже, если никакого завещания не было и в помине, то Сизиф совершенно небезосновательно опасался мальчишки. Только предположи, чтобы началось, вскройся факт отцовства Сократа.

— Интересно, а, если все-таки было завещание, то где оно?

— Уничтожено Сизифом, конечно же.

— М-да, вот где настоящий рассадник разврата, а с виду не скажешь.

Джордж рассмеялся, Итон его поддержал.

— Значит, — пробубнил собеседник американца, — Ты решил докопаться до истины?!

— Ага, меня все это крайне занимает.

— Будешь устанавливать отцовство?

— Ну…

— Не перестарайся там!

— Для меня это невозможно.

— Все же Джордж, помни, что ты обещал отцу перед его смертью всегда и во всем следовать интересам Акведука и защищать наши идеалы.

Джордж тут же помрачнел. По его лицу пробежала черная тень, и улыбка слетела с губ.

— К чему ты сейчас напоминаешь мне об отце? — холодно произнес он.

— Я не хочу, чтобы ты за всеми своими играми забывал о главной цели нашей организации, — спокойно отозвался Итон. В его голосе слышалась озадаченность.

— Ты намекаешь мне на необходимость избавиться от Альентеса?

— А ты сам не понимаешь этого?

— Понимаю, но пока рано.

— Джордж, тебе не обязательно его убивать…

— Подтолкнуть к шагу, за которым его ожидает смерть, тоже самое, что убить.

— Жалость? Я слышу жалость в твоем голосе?

— И что?

— Джордж, если тебе выпадет шанс устранить монаха, воспользуйся им. Слова друга, не главы Акведука.

— Если выпадет…

— Постарайся смонтировать, ты ведь отличный игрок.

— Итон, я…

— Я все сказал, — перебил его Итон и тут же повесил трубку, ставя точку в разговоре.

Джордж вздохнул и с силой потер глаза. Выглядел он мрачно.

Американец вернулся в холл, на его лице читалась мрачная удрученность столь не свойственная его образу. Когда он подходил к Альентесу, он невольно остановился, вглядываясь в фигуру парня. Монах сидел на диване, потупив голову и положив руки на колени. Он казался таким одиноким и печальным, настолько чужим среди сверкающей жизнью и достатком публики. Джордж нахмурился и помотал головой, но тут же растянул губы в своей неизменной соблазнительной улыбке.

Он подошел легкой поступью к монаху и, наклонившись над ним, резким движением заключил щеку парня в свою ладонь, откидывая его голову на спинку дивана.

Их глаза встретились.

На Джорджа смотрели распахнутые глаза Альентеса, в которых читался и испуг, и смятение, и что-то еще, что-то недосягаемое и завораживающее. Джордж вздрогнул и отпрянул. Какая-то святость пробежала во взгляде монаха, заставив американца испытывать угрызения совести за свое поведение. Его словно ударило током.

— Пошли, нам пора, — не своим голосом произнес Джордж и механически двинулся в сторону уже заполнившегося зала.

Альентес насупился, но без колебаний поплелся за противником.

Представление началось. Голубоватое сияние разлилось по сцене, заполненной хрупкими декорациями цветущих сакур, изображающих очарование японских садов. Актеры начали свою работу, лаская слух зрителей нежным пением.

Альентес заворожено смотрел на сцену, а Джордж неотрывно изучал лицо монаха, просветленное и свободное от вечного ожидания опасности.

Альентес шептал губами вслед за словами главной героини и изредка покачивал головой, он полностью погрузился в действо.

Джорджа искренне умиляло поведение мальчишки.

— Тебе понравилось? — спросил Гленорван, когда представление окончилось.

Альентес кивнул, выглядел он особенно задумчивым и грустным.

Американец остановился.

— Ты не заморачивайся, — кинул он со снисходительной улыбкой, — Перед преставлением на меня что-то нашло…

— Приказ командования? — отозвался Альентес. Говорил он, не поворачиваясь к Гленорвану стоя на шаг впереди.

— Проницательный…

— Я же говорил, что не деревянное палено.

— Ну, насколько ты не бревно я проверять не стану, — рассмеялся Джордж.

Альентес повернулся и покачал головой.

— Ну-ну, — лукаво прищурился Джордж, — С таким осуждением на меня смотришь, будто моя матушка, когда в очередной раз узнает, что я не намерен жениться.

— А что так? — ехидно спросил Альентес.

— Не нашел свой идеал, — пожал плечами Джордж, — Да и работа моя опасна и трудна.

— Не поэтому, — монах скрестил на груди руки, — Ты просто хитрый змей, который играет с людьми, как Пинкертон из оперы. Люди для тебя всего лишь марионетки, как и те паровозики из твоего детства, которые можно сталкивать или благополучно разводить. Вот и все.

Джордж пораженно развел руками.

— Браво! — заключил он.

— А опера просто замечательная, — Альентес сделал паузу, — Очень тонко…

— Альентес, — соблазнительно-сладким голосом протянул Джордж, — Еще слишком рано, я еду в клуб. Подбросить?

— В клуб? — в голосе монаха прочиталась тревога.

— Да. Не стесняйся. Есть огромный плюс — там можно курить.

— Ясно.

— Да не переживай ты так, — рассмеялся Джордж, — В сутане, конечно, ты будешь выглядеть странно, но я за тобой присмотрю.

Альентес не ответил.

В клуб они домчались в считанные секунды. Казалось, публика не изменилась, просто переоделась, переместившись из вычурного великолепия оперы в помпезные стены модного московского заведения.

На лицах у всех читалось одинаковое отупение, символизирующее веселье от принадлежности к высшему габитусу современного общества. Толпа сотрясалась в экстазе и кайфе, упиваясь эйфорией от собственной крутости и сногсшибательности.

— Мистер Гленорван! — молодой парень — администратор клуба, застрявший у входа, радостно кивнул американцу.

— Hi! — Джордж приветливо поднял руку вверх.

Впереди стояли угрюмые мышцы в костюмах.

Face-control с подозрением покосились на Альентеса.

— Он со мной, — обезоруживающе улыбнулся Гленорван, приобнимая монаха, — Племянничек мой.

Охранники нахмурились еще сильнее, ужимки американца явно на них не действовали.

— Пропустите, это же мистер Гленорван! — пропел парень-администратор и замахал руками, подзывая гротескную парочку.

Охрана расступилась как море перед Моисеем.

Попав в душное мрачное помещение клуба, взрывающееся от световых лучей и битов музыки, монах с замешательством начал оглядываться по сторонам.

— Совет, — громко заговорил Джордж в самое ухо Альентеса, чтобы он мог хоть как-то его расслышать, — Держись барной стойки. Я пойду, развлекусь с девочками.

Альентес ничего не понял, но инстинктивно нашел себе место там, где прочил американец.

— Что будите? — спросил жеманный бармен с бровью проколотой брильянтовым стразом.

— Ничего, — буркнул Альентес, закуривая.

Бармен наградил его презрительно-подозрительным взглядом и тут же потерял к нему всякий интерес.

Джордж затерялся в пестрой толпе молодых хищниц ангельской внешности. Но Альентес держал на нем прицельный взгляд, не выпуская из обзора.

— Привет, детка, — неожиданно раздалось над самой головой Альентаса.

Он обернулся и буквально врезался в черного от загара парня с диким начесом каштановых волос.

— А вблизи ты еще симпатичнее, — растянул парень, — Какие сладенькие губки… Я тебя еще издали заметил. Меня звать Гарик.

— Чего тебе надо? — недружелюбно буркнул монах, выпуская дым в лицо незнакомца.

— Ой, какой ты ершистый! Настоящий ежик, люблю таких, — Гарик закивал головой и развалился на барной стойке, — Но губки просто прелесть. Пухляшки!

— Да кто ты такой? — Альентес прищурился.

— Я? — возмутился парень, — Я модный и самый шикарный стилист! А что у тебя с глазиком? Так ужасно смотрится… но мне все равно. Меня покорили твои миленькие губки, и прическа очень идет… Кто автор?!

— Отвали…

— Какой ты грубый, святоша, и язычок игривый, — Гарик провел пальцем по груди монаха, — Любишь role-play? Вижу. Хулиган какой!

Альентес покраснел и мгновенно растерялся. Он хотел что-то сказать, но слова застряли во рту, потому что Гарик уже успел наклониться к нему и захватил зубами мочку уха.

— Пойдем в туалет, м-м-м? Покажешь мне свои губки в действии, — слащавым голосом шепнул стилист.

Смущенный Альентес зажмурился, мотая головой.

— Ну, я же вижу, ты уже согласен, — довольный собой, Гарик взял монаха за руку, — Пойдем-пойдем.

— А, ну отвали от него!

Неожиданно Гарика откинула крепкая рука американца.

— Что тебе надо? — взвизгнул модный стилист.

— Чтобы ты отстал от моего племянничка! — хитро улыбнулся Джордж, но в его глазах блестел холод лезвий.

Гарик громко сглотнул, дернул плечами и, скорчив презрительную морду, протянул:

— Как же, племянник, рассказывай.

— А, ну, пошел отсюда, — жестко бросил Джордж, не оставляя шансов словесному противнику, которого мгновенно и след простыл.

— Ну, что ты! — Джордж повернулся к Альентесу, — Тебя нельзя и на секунду оставить без присмотра.

— Джорджи, иди к нам! — молодая блондинка повисла на американце.

— Сгинь, — шикнул на нее Гленорван.

Девушка, не сильно расстроившись, мгновенно исчезла в людской лавине московских «олигархов».

— Из-за тебя я останусь без секса сегодня ночью, — пристыдил монаха Джордж, — Эй, Коля, плесни мне двойной бренди, и…

— Ничего, — опередил его Альентес. Выглядел он чересчур подавлено.

— Нет, так не пойдет, — решительно запротестовал Джордж, — Если ты не пьешь в клубе, ты выглядишь подозрительно, и потом к тебе цепляются разные ущербные персонажи.

— Я сам ущербный, — проговорил Альентес.

— Может, колы?

— Ладно… — монах вновь затянулся очередной сигаретой.

— Давай колы, — Джордж кивнул бармену, подавая условный сигнал.

Бармен Коля кивнул, и пролепетал кокетливым голосом:

— А раньше вы такой колой поили только девушек, мистер Гленорван. У меня есть повод для радости? Вы теперь на нашей стороне?

— Это другое, — отрезал Джордж, теряя всякий интерес к парню.

— Эх, каждый сходит с ума по-своему, — тихо крякнул парень, добавляя в колу виски.

— Что тебе от меня надо? — спросил Альентес, косясь на американца.

— Ничего! Я тебя спас, если ты не понял, — наигранно рассердился Джордж, — Вот неблагодарный мальчишка!

— Я не просил…

— Если б я не вмешался, ты бы сейчас отжигал в сортире с тем придурком.

— И?

— А! Так ты был напрочь, ну, извини, обломал тебя. Прости-прости!

Повисла пауза, забиваемая криком беснующейся в дрейфе толпы и громкой музыкой.

— Спасибо, — тихо произнес Альентес, отпивая из стакана, как он полагал с колой.

Джордж не ответил. Он нахмуренно расправлялся с бренди.

— Странный привкус, — заключил Альентес, принюхиваясь к своему напитку.

— Никогда не пил?

— Нет, я только слышал…

Гленорван подождал, когда Альентес допьет уже вторую порцию, которую услужливый бармен Коля не забыл поставить перед парнем.

— Там виски… — признался Джордж.

— Я так и думал. В твоем духе…

— Почему ты так легко поддался тому парню?

— Я не мог с ним разобраться здесь. Совершить убийство в клубе, переполненным толпой, глупо…

— Мог бы просто дать в морду!

— Я собирался… Просто он неожиданно полез целоваться, я не понял, что мне делать…

— Почему?

— Не знаю, должно быть, это бес, — протянул парень, его уже начинало вести в сторону. Организм с непривычки не мог справиться с алкоголем.

— Бес? Какой бред.

— Нет, — Альентес замотал головой, — Я страшный грешник!

Джордж вздрогнул и уставился на монаха, но потом резко расхохотался.

— Не смешно, — нахмурился монах, закуривая.

— Сколько тебе было лет, когда ты лишился невинности? — неожиданно серьезно спросил американец.

Альентес потупил голову и Гленорван заметил, как трясется его рука с зажженной сигаретой, тлеющей пеплом.

— Не отвечай! — воскликнул он, останавливая своей рукой дрожащую ладонь монаха.

— Нет! — Альентес вскинул голову, в его глазах застыла ярость обиды, — Я отвечу, если ты так хочешь. Мне не сложно! Тешь свое дальше самолюбие! Тебя, что интересует? Бутылкой меня лишили невинности в 14 лет, членом тоже в четырнадцать. Полгода разницы… Их было пять… Я всех помню, я все помню. Ну, ты удовлетворен ответом?!

— Тебе совсем нельзя пить, — протянул Джордж, качая головой, — Коля, не наливай ему больше.

— Нет, Коля, наливай! — заорал Альентес. Он кинулся вперед, перевесился через барную стойку и вырвал бутылку с виски из рук опешившего бармена.

— Ты же этого хотел, да!? — зло проговорил монах. Он опрокинул бутылку и за раз осушил ее наполовину.

— Эдак, развезло, — заключил Джордж, смотря на истерику Альентеса, — Коль, сколько же ты ему плеснул?

— Как обычно, — развел руками пораженный Коля. Он смотрел растерянным взглядом, виновато хлопая ресницами.

— Ясно… Ему просто категорически нельзя пить.

Альентес захохотал, роняя голову на стол.

— Ох, связался на свою голову, — со снисходительной улыбкой протянул Джордж, — Коль, вызови такси, повезу племянника домой.

— Конечно, мистер Гленорван, — бармен поспешил загладить свою вину.

— Хотя нет, не надо, — остановил его Джордж, — Я совсем забыл… Нас же Реновацио ждет в другом такси. Эх, какие траты!

Коля подозрительно прищурился, но ничего не ответил.

Американец расплатился с барменом, взвалил на себя пьяного Альентеса, и, забрав у него бутылку под яростные протесты, потащил к выходу.

В такси Альентеса страшно мутило, он корежился в кресле, изображая руками дикие пируэты. Он что-то непонятно мямлил, ругался и призывал неизвестного Джорджу Диего.

Поскольку таксист сильно нервничал за казенную собственность, больше отвлекаясь на происходящее сзади, нежели смотрел на дорогу, Гленорвану это вконец надоело. Он обнял Альентеса за плечо, а второй рукой придерживал за лоб. Парень успокоился и стал что-то напевать себе под нос.

— Меня ожидает многообещающая ночка, — шепнул Джордж своему отражению в стекле.

В отели Джордж появился поздно, держа Альентеса подмышкой.

Девушка на ресепшине удивленно покосилась на любимого постояльца своими заспанными глазами.

— У вас есть номер? — походя кинул ей Джордж, — Ему надо проспаться.

Американец покосился на Альентеса, изображающегося плывущую лягушку.

— Мне нужен его паспорт… — сонно произнесла девушка.

— Нет у него, я заплачу.

— Э… — девушка растерялась, — Я не могу, правила…

— Живо! Я плачу! — грубо приказал американец, его начинала злить вся ситуация.

— Простите, но я, правда, не имею права…

— Да идите вы в жопу со своими правилами! — гаркнул Гленорван и в сердцах скинул со стойки рекламную табличку.

Девушка чуть ли не плакала.

Больше не теряя время на перебранку со служительницей отеля, Джордж потащил Альентеса к себе в номер.

Еще в лифте розенкрейцера стало тошнить, выворачивая наизнанку.

Джордж был в ярости, но отчетливо понимал, насколько сам виноват в происходящем.

Придя в номер, он первым делом усадил Альентеса на диван и вышел на балкон. Ему было просто необходимо выкурить сигарету и успокоиться.

Альентес тем временем порывался уйти, он, то вставал с дивана, то падал на прежнее место, зависая в неестественной позе, готового прыгнуть вниз человека.

От свежего воздуха, гонимого ветром с юга, Джорджу стало легче, он успокоился и улыбнулся.

Гленорван вернулся обратно в номер, где было темно и тихо. В нос ударил запах алкоголя, столь ощутимого на контрасте со свежим воздухом за окном.

Альентес сидел на краю дивана, упираясь руками в подушку, обитую плюшем. Его волосы были распущены, они спадали вперед и едва достигали плеч. Прическа напоминала каре, только чересчур геометрически правильное и ровное.

— Тебе лучше? — спросил Гленорван.

Альентес поднял на него глаза, они были затуманены спиртным, но все равно сквозь пелену зеленого змия проступала ненависть.

— Ты, — произнес парень хриплым, срывающимся голосом, — Получил, что хотел…

— Да, наверное, — Гленорван отошел от Альентеса. Он остановился возле прикроватной тумбочки и достал из нее упаковку с лекарствами.

— Что сейчас будет? — спросил розенкрейцер, его голова дернулась.

— Не знаю, — шепотом произнес Джордж, странно смотря на упаковку в руках.

— Ты ведь специально… Так давай! — Альентес попытался подняться, но алкоголь слишком сильно владел его разумом, лишая всякой координации. Не успел он встать, как тут же не удержался на ногах, и свалился на колени.

— Гленорван!!! — громко проговорил Альентес, — Что ты хочешь? Чего тебе надо, а? А я знаю… — парень засмеялся, пряча лицо в ладонях, — Это ведь отель?

— Да, — Джордж ответил механически, он продолжал стоять на одном месте со странными лекарствами в руке.

— Верно, — закивал головой Альентес. Он закусил губу и настороженно огляделся.

— Все верно, — продолжал он, — В гостиницах всем нужно только одно. Ладно… Я сейчас ничего не соображаю, я не контролирую себя… Как ты и хотел… Тебе же нужно воспользоваться мной, да? А я знаю…

Он снова рассмеялся.

Гленорван на мгновение сощурил глаза, но с места не сошел.

— Смотришь так, высокомерно, — прошептал Альентес, начиная ползти по направлению к американцу, — Глазенки холодные… Злющие… — он снова рассмеялся, — Так привычно, я много раз видел такие лица.

Альентес сел.

— Ну, что ты стоишь, сволочь?! — остервенело воскликнул он, — Ты хотел… Ты намеренно. Так давай же! Сделай, что хотел!!! Воспользуйся этим телом, — Альентес с силой рванул ворот сутаны. Ткань разошлась, обнажая его грудь.

— Я привычный, Джордж, — прошептал он, — Не медли, а то тебя не поймут в Акведуке… Жалость… Излишне. Излишне…

Джордж отвернулся от розенкрейцера, он блеснул глазами на упаковку и с силой сжал ее в руках.

— Пошел ты к черту, Итон, — процедил он сквозь зубы.

Лекарства улетели в другой конец комнаты.

— Ты что там молитву бормочешь? — съязвил Альентес пьяным голосом, он снова сорвался на истеричный смех.

— Да заткнись ты, — холодно произнес Джордж.

— Я ужасен, да? Я погряз во грехе… Я развращен.

— Это же… — Джордж замотал головой, — Какая невыносимая параноидальная галиматья!

Он кинулся в сторону Альентеса, и, схватив его под руки, втянул на диван.

— Ты пришел взять меня, Джордж? — прошептал парень, упираясь руками в грудь Гленорвана, навешивающегося над ним.

— Ты псих, — покачал головой тот.

— Джордж, пожалуйста, остановись… — неожиданно вскрикнул Альентес и, зажмурившись, отвернулся.

— Господи, боже мой, — прошептал Гленорван, гладя парня по голове, — Что же это были за люди такие… Игнасио…

— Учитель святой! — выпалил парень, приоткрывая глаза и останавливая их на Джордже.

— Он? Он тебя тоже насиловал?

— Нет… Он не может, ублюдок импотент…

— Вот почему… Действительно ублюдок, — Джордж попытался улыбнуться своей обычной улыбкой, но у него вышла перекошенная мина презрения.

— Заткнись, ты не имеешь права так о нем отзываться, — Альентес был пьян, но он все равно продолжал защищать наставника.

Джордж не ответил. Он склонился над самым лицом монаха и покачал головой.

— Ну… Я в твоих руках, используй шанс насолить розенкрейцером. Один мальчишка не помеха… Бери… — почти требовал Альентес.

— Ни за что, — американец рассмеялся парню прямо в лицо, — Я никогда не стану спать с мужчиной. Это не для меня!

— Сволочь, не смей меня жалеть! — выпалил Альентес, приподнимаясь. Джордж не двинулся, расстояние между ними резко сократилось. Противники встретились взглядами.

— Умерь свой пыл, мальчик. Я не жалею тебя. И не смей меня совращать! Меня не возбудишь голубыми штучками! — Гленорван снова засмеялся.

— Я скверный… грязный, поэтому и совращаю… во мне бес, — уверенным голосом заверил Альентес. Он снова откинулся на кровать и прикрыл глаза.

— Нет, парень, ты чистый… Ты даже сам не знаешь насколько… — Джордж погладил Альентеса по голове, чувствуя как тот медленно начинает дремать, — В тебе нет лживости нашего мира, нет лицемерия… Ты самый чистый человек, которого я когда-либо видел. Видит бог, я так не хочу причинить тебе вред.

Но Альентес уже его не слышал, он спал, тяжело сопя носом, раздраженным дымом сигарет и алкогольными испарениями.

— Правильно, поспи, — Джордж чуть касаясь провел рукой по щеке парня, — Завтра тебе станет очень стыдно.

ГИЕНА ОГНЕННАЯ

Я проснулся от тяжести в голове и странного болезненного урчания в пустом желудке. Во рту властвовала дикая сухость, слепляя язык и небо в единое целое.

Я поежился на кровати, но не нашел привычного одеяла, которым меня накрывает Диего-взрослый.

Я плохо начал свое письмо, нежный мой Диего, но мне и самому совсем не сахарно.

Неожиданно я понял, что нахожусь отнюдь не в квартире подле Диего, а в номере Джорджа. Воспоминания прошлой ночи навалились на меня бетонной плитой потолка. Я вскрикнул от ужаса и подскочил.

Мои волосы оказались распущенными, сутана раскрытой до самого живота, поэтому естественно первым делом я себя ощупал.

— Все на месте? — ироничный голос Джорджа заставил меня вздрогнуть.

Как он меня бесит!

Гленорван сидел напротив меня в кресле, закинув ногу на колено — такая чисто американская манера. Он был одет в свой вчерашний костюм изрядно помятый, на его подбородке топорщилась щетина, а глаза краснели от недосыпа. Диего, этот козел не спал всю ночь, бог знает, что он делал со мной… Я ничего не помню!!!

У меня был повод беспокоиться, пусть он и выглядит усталым, однако надменная улыбочка никуда не делась. Какой он секрет скрывает за ней?!

— Почему у меня расстегнута сутана? — спросил я голосом инквизитора.

— Ты уверен, что хочешь знать? — Джордж облокотился на ручку кресла, подпирая голову кулаком.

— Да! — взревел я.

Я бы убил Гленорвана в тот момент, если бы только отдали приказ…

— Ты рвал на себе одежду, бил себя кулаком в грудь прямо как Кинг Конг, выдергивал себе волосы, — американец зевнул, — Короче много чего вытворял, тихоня роза.

— Зачем? — удивился я.

— Предлагал мне себя, причем так убедительно, что я испугался за свою безопасность, пришлось не спать всю ночь и бдеть, а то бы меня еще изнасиловали. С тебя станется! Псих…

Неприятно.

Но я не стал реагировать.

Я потупил голову и принялся считать квадратики на ковре.

— Я ничего с тобой не делал, — холодно проговорил Джордж, — Пока мне нет нужды причинять тебе вред. Я не хочу. Но как только Акведук решит убрать тебя с дороги, поверь, я не оставлю от тебя и былинки. Я могу быть жестоким…

— С Реновацио в голове не сможешь, — тихо отозвался я.

Гленорван хохотнул.

— Альентес, молись своим богам, чтобы тебе дали приказ раньше меня.

Я обвел его взглядом. Сегодня змей Акведука был явно не в форме. Или наоборот раскрылась его истинная сущность?! Диего, как считаешь?

Да, я согласен, ему верить нельзя. Он враг. Но все-таки, почему он не воспользовался моей слабостью вчера ночью? Он мог меня убить, унизить, взять в плен. Да что угодно! Акведук всегда славились своей изощренной жестокостью.

— Ладно, — Гленорван махнул рукой, — Ты в состоянии передвигаться?

— Конечно! — рявкнул я, резко поднимаясь. Почти мгновенно у меня потемнело в глазах, закружилась голова, и живот свело болью. Я плюхнулся обратно.

— Аспирин и вода на столике, — Джордж кивнул в сторону журнального стола возле дивана.

Я поспешил принять таблетку, перед этим прочитав надпись на упаковке. Знаешь, Диего, надо быть осторожным, а то ведь подсунут наркотик…

Я пригладил волосы. Непривычно мешали.

— Где? — произнес я.

Американец вздохнул и снял с запястья мою резинку для волос.

— Пришлось поползать по полу, чтобы найти ее, — заявил он, играя черным кругляшом в руках.

— Отдай.

— Лови, — Джордж швырнул в меня резинку, — Я, знаешь ли, фетиши не коллекционирую. Мне чужды извращения вашего долбанутого братства.

Я сделал привычный хвостик. На слова противника из Акведука мне было абсолютно наплевать.

— Где мой Реновацио? — с претензией в голосе поинтересовался я.

Конечно же, я ожидал подвоха!

— У меня, — Гленорван пошарил рукой сбоку кресла и выудил оттуда черный чехол. Он кинул его на пол и водрузил сверху свой ботинок.

Джордж продолжал говорить:

— Не мог сразу тебе отдать его, не был уверен в своей безопасности. Ты буянишь, когда выпьешь.

— Ты сам меня споил! — процедил я сквозь зубы.

— Ты обязан заранее готовиться к подобным ситуациям. Твоя ошибка…

— Я боец, я не игрок!

— А какого черта ты здесь делаешь? — грубо одернул меня Джордж.

— Я не знаю, таков приказ…

— Безмозглая кукла, — в голосе Гленорвана слышалась досада, — Я говорил тебе вчера, повторю снова, тебе категорически нельзя употреблять спиртное. У тебя что азиатский ген?! Ладно… проехали, запомни урок — ты и алкоголь плохие друзья. Я пощадил тебя вчера, но следующего промаха не прощу…

Я закурил, благо сигареты и зажигалка тоже лежали на столике.

— И, — произнес задумчиво Джордж.

Я посмотрел на него, но он выдерживал паузу.

— Что надо? — поторопил я.

— Больше никогда не предлагай себя другим мужчинам, — Гленорван прикрыл глаза, его губы сжались, — В такие минуты ты выглядишь омерзительно.

— Мое дело, — отозвался я, — Тебя не касается.

— Тогда пошел вон, — лицо Джорджа осталось прежним.

— Да с радостью!

Я поднялся и стал застегивать сутану.

Американец пнул ко мне Реновацио, который я тут же водрузил его на плечо.

На ногах я стоял плохо. Мозг все еще затуманивал алкоголь, а в организме улавливалось четкое ощущение ночного отравления. Все реакции были заторможены.

— Я, — Гленорван скользнул по мне своим взглядом, полным усталости, — Я взял на себя смелость вызвать такси.

— Не требуется.

— Поздно, я его вызвал, как только понял, что ты просыпаешься. Оно уже ждет, — Джордж улыбнулся. На этот раз более убедительно.

— Я не поеду.

— Заткнись, — тихо, но властно произнес американец. Он вытащил из кармана явно заготовленную заранее тысячу и кинул мне под ноги.

— Я не возьму подачки!

— Это мои извинения за вчера. Идет? — Джордж хитро сощурился. Голубые глаза сверкали как океанские пучины, губящие моряков.

— Пошел ты.

Я переступил через купюру и двинулся к выходу.

— Постой, — окликнул меня Джордж.

Я остановился, но поворачиваться не стал.

Голос Гленорвана звучал бесстрастно:

— Сегодня я весь день проведу в отеле, ночь соответственно тоже. Буду отсыпаться. Поэтому не дергайся. Лучше тоже отдохни. Завтра в восемь позвони сюда, я оставлю для тебя информацию…

— Вот еще. Я не верю.

— Я не вру, я не собираюсь никуда деваться. Остаюсь в России дожидаться Итона Буденброка, твою следующую жертву. Кстати, из-за него приказ по моему убийству откладывается.

— Что? — я был ошарашен, поэтому оглянулся и буквально вытаращился на противника.

— Говорят, глухота может стать результатом пьянства, — протянул Джордж, усмехаясь.

— Зачем ты…

— Сообщаю тебе? — догадался мой собеседник, — Все просто. Хочу привнести интригу. Так веселее. Тебе ведь поручили меня пасти, чтобы я не уехал из страны?

— Так…

— Я и не уеду, по крайней мере, пока не явится Итон. Мои дела с русскими тебя не волнуют, так?

— Да.

— Вот и отдыхай пока. Позвонишь в отель, тебе расскажут о моих планах. Если я снова решу повеселиться и разнообразить мою унылую жизнь общением с тобой, ты узнаешь об этом первым.

— Я не пляшу под твою дудку!

Джордж устало покачал головой.

— Я помню, ты собственность импотента Игнасио. Расслабься, Альентес, я лишь облегчаю нам сосуществование. А теперь, сделай милость, уберись из моих владений. Я утомился…

Я ушел, хлопнув дверью.

Улицы встречали холодными льдинками воздуха, асфальтное полотно дрожало от стука колес метрополитена, артериями пронизывающего Москву под землей. Воздух, беременный выхлопами, перегаром и ароматом разложения ласкал мои волосы. Это было обычное утро чужого мегаполиса.

Людей на улицах я почти не встречал, машины проносились мимо гораздо чаще. Должно быть, ими управляли такие же отравленные алкоголем люди. Мне стало холодно, сутана не грела, бил озноб. Проклятый Гленорван…

Я так перед ним оплошал. Понимая все свое убожество, я стер «вчера» из памяти. Я не был виноват, мне хватило одного глотка, чтобы потерять контроль, а бдительность я потерял еще раньше, привыкнув к тому, что Джордж мне не вредит.

Но в этот раз, Диего, твой друг Альентес стоял в шаге от бездны.

Однако… Гленорван пожалел меня, он не довел начатого до логического завершения. Я не мог бы сопротивляться вчера, алкоголь обнажил все мои чувства и сделал беспомощным, как калеку, коим я и являюсь на самом деле… Но! Этот чертов ферзь Акведука ничего мне не сделал.

Почему?

Почему, Диего… Ты думал над этим? Я да. Знаешь, возможно, Акведук не так уж плохи… Я не понимаю… Быть может, нам лгали, и мы снова выступили зазомбированными куклами, повинующимися приказам руки кормящей.

Мои мысли крутились вокруг сомнений, пока я не вспомнил Игнасио. Неважно, кто такие Акведук, что за мысли в голове у Джорджа, я все равно остаюсь верным Учителю. Не будь его, тогда вполне реально, я следовал бы за Гленорваном… Но у меня есть обожаемый Игнасио, к тому же Джордж не смог меня пока обуздать, а Учитель уже давно завладел моей душой, поэтому мне наплевать на все сомнения и, если угодно, истину. Я служу Игнасио вопреки всему. Он издевается надо мной, а я целую его руки, он топчет меня, а я припадаю к коленям, он убивает меня, терзая душу, а я говорю «спасибо за ценный опыт». Я не хочу ничего знать помимо его света, он принял меня, не прогнал, и я бесконечно благодарен за это.

Я — слуга, чего мне вполне достаточно знать.

Так я размышлял, пока не заметил смутные очертания фигур позади меня.

Они шли за мной достаточно долго, то крадясь и перебегая от угла к углу, то почти нагло игнорируя укрытия.

Я понял, меня преследовали бойцы Акведука. Их замешательство и быстрая смена тактики говорили об одном — они выбирают лучший момент для нападения.

Интересно, это их Джордж послал? Неужто хочет расправиться со мной так скоро и такими дешевыми методами? Диего… Я так не думаю, Джордж еще не закончил своей игры, змей не насытился, ему нет смысла сейчас от меня избавляться. Полагаю, Гленорван даже не в курсе, что его коллеги устроили охоту на избранную им жертву.

Удивиться же он! Обязательно расскажу, только надо сначала расправиться с преследователями. Хотя, ничего сложного для меня. Плевое дело! Их класс ниже моего. Я легко щелкну по носу руководство Акведука.

Расчехлив Реновацио, я принял решение напасть первым. А чего затягивать?!

Мое оружие встретило солнце радостным блеском пробуждения.

Я бросился на своих остолбеневших противником и в три счета настиг их. Меня ждало пять парней из Акведука, пять яростных ненавистников ордена и меня, как его сиюминутное олицетворение. Пять… Хорошее число! Знаковое…

Я ринулся на врагов. Первого я пробил Реновацио насквозь, он только и успел, что взвизгнуть. Остальные сгруппировались, приготовив оружие к бою. На меня полетели кинжалы, а я с легкостью лавировал, оттолкнувшись Реновацио от земли и переворачиваясь в воздухе. Один из парней швырнул в меня цепь с острым крюком, я мастерски обошел его выброс, подставляя под удар его боевого товарища, который как раз в тот момент подкрался ко мне сзади и хотел ударить топориком. Парень свалился пораженный в лоб. Его товарищ взревел от гнева. Я же делал свое дело, начиная вращать ликующего от скорости Реновацио.

Акведук не решались приблизиться. Тогда я сам скользнул вперед, обрушив гнев боевого лома на ребра одного из преследователей, он ухнул и упал замертво. Должно быть, сломанные кости впились во внутренние органы и разорвали их. Не повезло парню! Два его друга собрались совершить одновременный натиск. Логично! Один шел на меня с острым кинжалом, второй прицеливался метательной киркой.

Я усмехнулся.

Сделав вид, что ухожу от удара, я в последний момент пригнулся и, перекувырнувшись, выпрыгнул из-под занесенной на удар кирки. Я выполнил подсечку, но противник устоял. Его товарищ ударил меня кинжалом и попал в блок ловкого Реновацио, мой лом обиженно звякнул.

Я нахмурился.

Диего, не люблю, когда Реновацио незаслуженно обижают.

Возвысившись в прыжке над врагами, я дал им подойти ко мне на расстояние вытянутой руки, как раз так, чтобы я мог различить их глаза затуманенные злобой. Парни остервенело заорали, призывая победу и кидаясь на меня.

Только это мне и надо! Я вновь усмехнулся.

Приземлившись между ним, я раскинул руки в стороны, словно стал крестом, и прикрыл глаза.

Моей правой руки коснулась теплая влага.

Я поднял веки. Противник справа, пораженный Реновацио в живот, медленно умирал без сил и шансов мне отомстить. Я вырвал из его тела боевой лом, так умело крадущий жизни.

Второй парень застыл с поднятой над головой киркой. К его кадыку вплотную прикасались два моих пальца. В глазах противника застыл ужас. Я не обратил на него никакого внимания. Моя рука повернулась и раздался хруст. Противник захрипел, камнем повалившись на изрезанную трещинами землю.

Я смотрел на конвульсии агонизирующего тела, и мне нечего было сказать.

Разве что… «Извини, но такова жизнь».

Я пожал плечами, начиная двигаться в сторону дома. Я возвращался к Диего.

Очутившись в квартире, первым делом я отмыл Реновацио от запекшейся крови и уложил сытого друга спать в его черную колыбельку. Диего, не обращай внимания на мои мелкие чудачества. Реновацио для меня, как брат, мы ведь через многое прошли вместе. Он был со мной в самые тягостные минуты, разговаривая с ним, я успокаивался. Не суди строго… Относиться к Реновацио, как к живому, — всего лишь привычка из юности.

После купания боевого лома, настала моя очередь. Но для начала, я постирал свои носки, трусы и сутану. Они хранили смрад ночного клуба и моего позора. К тому же от них веяло вчерашним днем, а я ненавижу несвежие вещи. Еще один мой маленький бзик… Диего, только не смейся! Но я педантично аккуратен…

Я принял душ, оттираясь от липкого алкогольного духа, помыл голову, и сразу сделав хвостик, надел новую сутану. Мне всегда противно от прикосновений к собственному телу, оно мерзкое, но я привык себя ненавидеть, поэтому почти автоматически превозмог отвращение. Знаешь, чем чаще я моюсь, тем мне легче. Так я хоть чуть-чуть становлюсь достойным Игнасио, можно сказать, приближаюсь к его уровню.

Ну, да, бог с ним… Речь не обо мне или Игнасио.

Ты, Диего, то есть… ты взрослый спал на постели в неестественной позе. Я сразу понял, ты прождал меня всю ночь, но, все же, обессилив, под утро задремал.

Ты такой смешной.

Я покачал головой и улегся рядом, поворачиваясь к тебе спиной. Я слишком себя плохо чувствовал, чтобы спать на полу, к тому же у нас был уговор, что кровать всецело принадлежит мне, а ты, Диего-взрослый, мне не мешаешь… Поэтому пусть тебе взрослому станет стыдно! Сгонять я тебя не стал из милосердия, ты, должно быть, перенервничал за ночь, что с твоей неугомонной натурой совсем неудивительно.

Закрыв глаза, я сразу провалился в сон, который не смущала близость Диего. Странно, он совсем не доставлял неудобства… Наоборот, рядом с ним мне стало спокойно и я смог быстро уснуть.

БОЖЬЯ БЛАГОДАТЬ

Я не спал, когда Альентес вернулся, но предпочел притвориться. После ночных переживаний, я бы не смог адекватно воспринимать его ворчание, а сориться не хотел. Я слышал, как он перестирал все свои вещи, помылся сам. Вода так и лилась водопадом, как будто он там слона купал, а не свое худосочное тельце. Грязь вековую он что ли смывал?!

Но я лежал не шелохнувшись. Я помнил, что мы договорились о разделении спальных мест, но поскольку я прилег отдохнуть и усиленно изображал из себя спящего, дергаться было поздно. Альентес лег рядом со мной, аккуратно отодвинувшись, чтобы ни при каких условиях не докоснуться до меня.

Ну и пожалуйста…

Я чувствовал его дыхание и был счастлив одним этим.

Альентес под боком, вот и гора с плеч! Волнение как рукой сняло, мой товарищ благополучно вернулся домой, ему больше не угрожал безжалостный враг из Акведука. Стало спокойно на душе и даже как-то радостно. Солнце вторило моему настрою, растекаясь по комнате янтарной волной, заполняя каждый угол нашей скромной квартиры.

«Вот бы так всегда!» — неслось в моей голове…

Сладостная дремота охватила разум и унесла меня в просторные широты безграничного покоя.

Проснулся я от непривычной тяжести на груди. Я открыл глаза и увидел, что Альентес во сне перевернулся и прижался ко мне, положив руку на мое плечо. Я затрепетал. На меня нахлынули воспоминания. В детстве мы всегда спали обнявшись. Аль дико боялся ночных призраков, приносимых ветром, поэтому всегда прижимался к моей груди, а я накрывал нас одеялом с головой так, чтобы ничего не было слышно кроме нашего частого дыхания. Признаться меня тоже подтрясывало из-за зловещего воя ветра, но кто-то же должен был напускать на себя бесстрашие. И я отчаянно делал вид, что не боюсь никаких призраков, успокаивая товарища в объятиях. Сейчас, мне казалось, что ничего не изменилось… Не было долгих девяти лет разлуки, а мы все те же, мы всегда оставались вместе. Да, мы вытянулись, окрепли, возмужали, но мы по-прежнему оставались двумя лучшими друзьями Диего и Альентесом. Мне стало так хорошо! Я заключил руку друга в свою ладонь и прижал к сердцу.

Альентес… Если бы он только знал, как дорог мне. Если б я мог выразить словами, что я к нему чувствую!

Я с любовью посмотрел на лицо моего спящего собрата. Оно было расслаблено и столь прекрасно. Свободной рукой я легонько почесал Аля за ухом, так, чтобы его не разбудить. По крайней мере, когда он спящий он прежний… Радость захлестывала меня, я даже хохотнул в голос.

Я снова любовался лицом товарища. В глаза бросился его порезанное веко.

Рана Альентеса теперь была намного меньше, опухоль спала и превратилась в косой коричневый рубец. Он не портил его, в моем понимании. Для меня Аль навсегда останется самым прекрасным на свете. Пусть он упрямо не хочет исправлять вновь приобретенный изъян, пусть он отказывается от моей помощи, пускай продолжает изображать из себя слугу Игнасио, я все равно принимаю его. Я люблю Аля всем сердцем.

Я аккуратно положил руку ему под голову и обнял за плечо. Теперь мы были еще ближе, как раньше… Точь-в-точь. Мне наплевать, как изменился мой друг, для меня его прошлое не имеет значения. Однажды я поклялся сделать все, чтобы мы были вместе, и я выполню клятву. Я не забыл… Я брошу вызов самому Богу, если понадобиться, но Я верну Альентеса, я отвоюю его у лап безумия, в которое его вверг Игнасио. Я смогу, потому что я пылаю от любви, от бешеной страсти, которую даже не в силах понять и уж тем более описать. Но именно она придает мне сил, направляет и вселяет уверенность. Я защищаю единственное, что мне дорого в жизни, моего Альентеса. Да… Он моя жизнь, всегда ею был, я ни на секунду не забывал, я просто ждал своего часа. Альентес все для меня, все радости и прелести жизни, все краски мира и его суть. Он мой рай…

Да, он мой рай!

Я прислонился щекой к макушке спящего товарища. Запах дорогого мне человека ласкал нос, и я словно в опьянении снова погрузился в сладостную дремоту счастливого одурманенного радостью человека.

Когда я окончательно проснулся, на улицу спустился сумрак, и Альентеса уже не было рядом. Я испугался, что он ушел, но, услышав шаги на кухне, а потом, ощутив запах сигаретного дыма, я радостно отметил, что мой товарищ никуда не делся.

Я поторопился встать и присоединиться к Алю на кухне.

Альентес наградил меня суровым взглядом.

— Ты чего так тупо лыбишься? — строго спросил он, выдыхая сигаретный дым.

— Я отлично выспался, — потягиваясь и улыбаясь еще шире, ответил я.

— А у меня голова болит…

— Почему?

— Наверное, алкоголь… — отозвался Аль, сердито хмурясь.

— Ты что пил? — я аж остолбенел.

— Да.

— На задании? Так запрещено же строго-настрого!

— Гленорван подмешал, — прояснил ситуацию мой собрат.

Но меня это ничуть не утешило. Даже наоборот!!!

Я кинулся к нему и заключил в объятия.

— Что он сделал с тобой? Аль? Что? — причитал я.

— Да, отпусти меня, — озверел Альентес, но откидывать меня он не стал.

— Он причинил тебе вред?

— Нет, — хмыкнул Альентес.

Я выпустил его из своего удушающего заботой захвата.

— Тогда зачем он тебя поил?

— Откуда я знаю, можешь сам у него спросить.

— Точно ничего? — вкрадчиво уточнил я.

— Точно, можешь не пыжиться, показывая мне свою заботу.

— Слушай! — я рассвирепел, — Я ничего не показываю! Я люблю…

— Да, не ори мне на ухо, — гаркнул Аль, разворачиваясь ко мне затылком, — Голова болит, сказал же!

— Сейчас, дам тебе аспирин.

— Уже выпил…

— Тогда сиди и жди, когда пройдет, — вяло ответил я.

— А я что делал, пока кое-кто не прибежал?!

— Ну почему ты такой милый, только когда спишь!?

— А-а! — Аль приподнял брови, как бы вспомнив о чем-то важном, — Я предупреждал тебя… Еще раз меня тронешь…

— Надо мне было! — на этот раз нахамил я, — Сам ко мне прилип!

— Я? — растерялся Аль.

— Ну да, — я тоже немного замешкался.

— Прости, — мой товарищ грустно посмотрел в мою сторону.

Стало ясно, моя фраза его задела.

— Ну, что ты! — как можно ласковее проговорил я, чувствуя свою вину за резкие слова, — Я не возражаю, Аль! Ты мне так дорог! Ты даже себе представить не можешь!

— Диего, не надо… — Альентес прикрыл уши руками.

— Почему? Это правда!

— Ты чистый и светлый, а я сама развращенность и грязь, — холодно изрек Аль. Его глаза остановились на одной точке.

— Наоборот! Аль, мне наплевать, что с тобой делал Игнасио, для меня ты чище слезы младенца!!!

Мой товарищ поднялся на ноги, медленно затушил сигарету об пепельницу и бросил на меня испытывающий взгляд.

— Прошу, — тихо начал он, — Больше не говори подобные вещи.

— Буду! Потому что я так чувствую.

— Ладно, — Альентес расправил плечи, — Я предупреждал.

В одно мгновение меня захватили его цепкие руки и, заломив руку за спиной, опрокинули лицом на стол.

— Повторяю, — процедил мой товарищ сквозь зубы, — Ни слова больше! Ты отвлекаешь меня и сбиваешь. Потом я ошибаюсь на задании. Ты не понимаешь, что, напоминая мне о прошлом, выбиваешь из колеи? Ты так хочешь, чтобы я потерпел неудачу?

— Нет, — пискнул я сдавленным голосом.

Высвободиться сам я не мог.

— Отлично, — согласился со мной Альентес, — Но раз не хочешь, тогда не лезь ко мне! Не вводи в смятение, пустое… пустое!

Он выпустил меня и буквально выбежал в коридор.

— Аль, подожди! — завопил я, приход в себя. Горло болело от недавнего захвата.

Но он меня и не думал слушать. Хлопнула входная дверь.

Я не мог его вот так отпустить…

Поэтому опрометчиво, не надевая даже ботинок, ринулся следом.

Наш район, как я уже успел заметить, находился далеко от центра и дороги здесь не ахти какие замечательные, да и впрочем, дорогами-то их можно было назвать лишь условно.

Я бежал по грязному снегу, проминающемуся под моими ногами в зеленых тапках. Бархат домашней обуви быстро намокал, я начинал мерзнуть и спотыкаться.

— Альентес?! — заорал я паром.

Но его нигде не было. Я вертелся и озирался по сторонам, но вокруг царила унылая пустота, окутанная сумерками и огнем заходящего солнца. Иллюзии пожара, рожденные закатом, вылезали из окон многоэтажек.

Нервная обстановка.

— Альентес!!! — я снова позвал своего друга.

Неожиданно у меня под носом выросли две угрюмые фигуры. Двое мужчин шли на меня, и не думали менять направление.

Я отчетливо понял, незнакомцы представляли Акведук и мне они не соперники… Еще бы! Мой класс проигрывал их классу, тем более я так спешил, что забыл дома Джакомо, мой револьвер на экстренные случаи жизни.

Естественно, в противостоянии один на один с Акведуком я бы не выстоял. Ничего не оставалось кроме как бежать.

Вот я и помчался, теряя попутно тапочки и подметая сутаной улицы.

Но мои преследователи оказались намного проворнее. Они окружили меня и, кидая надменные взгляды победителей, достали свои боевые клинки. Да, это были клинки, небольшие, всего 10 см. в длину и едва ли 3 в ширину. Стандартное оружие для рядовых бойцов Акведука, но в ближнем бою я проигрывал их классу.

Я нервно сглотнул и попятился вбок, как раз прямиком на ледяную ухабину возле одноэтажного магазина. Без сомнений, в следующее мгновение я на ней навернулся, больно приземляясь на пятую точку.

Враги засмеялись.

Я стал отползать.

— Ну-ну, — протянул один из нападавших, облизывая рукоять клинка, — Тебе некуда бежать, роза.

— Сейчас мы тебя подрежем, — крякнул второй.

— А мы и не знали, что вас двое.

— А нам есть дело?

— Не-а, обоих прикончим.

— Точняк.

Я молчал. Они были меня сильнее, и бежать мне ровным счетом оставалось некуда.

Один из противников занес надо мной клинок, от чего я нервно сглотнул, но страха не показал. Вот еще! Я не демонстрирую врагам испуга и не тешу их самолюбие. Даже в смерти надо выглядеть достойно.

Пока я отключил сознание, настраиваясь на заупокойный лад, картинка стремительно поменялась. Противник, что замахивался на меня клинком, замер. Из его рта торчало острие копья, фонтаном била кровь, окрашивая снег. Он ошарашено выпучивал глаза и жестикулировал руками. Клинок валялся на снегу. Его спутник корчился от боли на земле, получив удар в живот.

И все это происходило в полной тишине.

Я вообще пропустил появление Альентеса. Но, однако, он был здесь и он меня спас. Одним махом высвободив Реновацио от умирающего человека, он с каменным лицом подошел к приходящему в себя второму противнику.

Занеся Реновацио над его головой, Альентес обрушил на беднягу всю мощь копья.

Я отвернулся.

— Диего, — меня позвал родной голос Альентеса.

Я поднял голову. Он стоял подле меня и протягивал руку.

Невольно я улыбнулся.

— Вставай, — проговорил Аль.

Я схватился за его руку, но завис в нерешительности, ловя взглядом глаза Альентеса.

— Диего, ты такой дурной, — тихо начал мой товарищ, — Я не гоню тебя, я ведь просто не хочу, чтобы ты пострадал, например, как сейчас… Если бы не я, эти парни на тебе бы живого куска не оставили. Думаешь, зная это, я могу сосредоточиться на работе?!

— Альентес… — только и смог выговорить я, открыв рот от удивления.

Я был в шоке. Так приятно и неожиданно!

Альентес рванул меня на себя, поднимая на ноги.

— Я так вечно стоять не собираюсь, — вмиг нахмурился он.

Наши ладони разжались.

Я растеряно глянул на свои босые ноги, по щиколотку утопающие в талом снеге.

— Ты спас меня, — шепнул я.

— Да. Я не мог пройти мимо. В конце концов, эти парни выслеживали меня, и ты не должен был пострадать.

— Нет, лучше я, чем ты…

— Ты собирался защищать меня тапочкой? — Аль кивнул в сторону потерянной мной обуви.

— Да, если придется, — рассмеялся я.

— Как непредусмотрительно, — Альентес покачал головой.

— Слушай, а где ты находился все это время?

— На крыше магазина! Наблюдал за преследователями.

Альентес закурил.

— Их класс был ниже твоего, — проговорил я.

— Нет, не думаю. Просто сыграл элемент внезапности.

Аль стал не слишком словоохотлив.

Я почувствовал дикий дискомфорт от мокрой одежды. Пришлось вертеться и крутиться, изучая себя.

— Смотри, это пятно на заднице, я словно надул под себя! — гневно проговорил я, напуская на себя рассерженный вид. Но признаться, мне хотелось смеяться, даже промокшая от сидения на снегу сутана не убавляла позитива от недавних слов моего друга.

Альентес улыбнулся.

Он улыбнулся!

— Аль! — взвизгнул я, простирая к нему руки, но боясь коснуться, — Ты смеешься! Я счастлив!

— У тебя был сейчас такой глупый вид… — проговорил Альентес, спеша стереть с губ улыбку.

— Ну и что! Зато благодаря нему ты улыбнулся…

— Ладно, у каждого свои маленькие радости, — Аль махнул рукой, — Пойдем в дом. Вдруг простудишься, а мне еще не хватало с тобой возиться.

Я закивал и двинулся вперед.

— Аль, — начал я, когда товарищ меня догнал, — А ты серьезно говорил, что боишься за меня?

— Естественно, — Альентес говорил с сигаретой в зубах.

— Я рад! — ликовал я.

— Мне не нужны проблемы с орденом, да и не хочу, чтобы потом меня вина мучила.

— Только поэтому? — с долей недоверия спросил я.

— А должна быть иная причина? — Аль прищурился.

Я опустил голову и прибавил шагу.

Аль больше ничего не говорил.

Признаться, я не тармашил его, лишь по одной причине, я все никак не мог взять в толк, почему он так упорно меня избегает и пытается оградить от себя?! Глупо, ведь кроме него мне ничего больше не надо в этой жизни…

Я теперь ясно осознавал сей факт, и даже не удивлялся своим столь крепким чувствам к другу детства.

— Ты есть будишь? — спросил я Альентеса, когда мы вернулись в дом.

— Давай, — кивнул мне товарищ.

— Сейчас… Только переоденусь.

Я быстро снял сутану, кинул ее в ванную и надел свой мирской костюм.

— Вот… — радостно протянул я, вернувшись на кухню, — Как я выгляжу?

— Нормально.

Альентес не разделял моего энтузиазма, и просто курил, сидя на табурете спиной к окну.

Я глянул в раковину — куча немытых тарелок бесцеремонно врезалась в глаза.

Я фыркнул.

— Понятно, — хмыкнул Аль, — Я тогда пока искупаю Реновацио… А то он обидится на невнимание…

— Это всего лишь лом, — напомнил я.

— Который в ближнем бою полезнее, чем ты, — подмигнул мне собрат.

— Я снайпер, а не боец! — обиделся я, приступая к мытью посуды.

Альентес удалился в ванную.

Почти одновременно с тем, как я закончил свою мокрую процедуру, на кухню вернулся и мой товарищ.

— Долго ты, — заметил я.

— Я еще твою сутану постирал, — буркнул Аль, затягиваясь очередной табачной отравой.

— Аль!? — я остолбенело вытянулся.

— Она была грязная…

— Не надо было! Зачем!? Ты и так устаешь!!!

— Так грязная же…

— Нет, просто мокрая от снега…

— Дурак! Там микробов тьма!

— Не думал, что тебя можно ими испугать, — рассмеялся я, трепля друга за плечо.

— Грязь раздражает, — буркнул Альентес, скидывая с себя мою руку.

— Спасибо за заботу, серьезно! — я улыбнулся, — А давай приготовим еду вместе?

— Вместе? — собрат удивленно приподнял брови.

— Ну да! Так веселее!

— Э, — Альентес потупил глаза, а по его щекам разлился румянец, — Я не умею готовить…

— А я, что умею? — замах руками я, — Просто делаю все, как Рауль. В монастыре обычно он и Данте варили еду. Я же помогал им накрывать на стол, а потом убирал.

— Данте… — чуть слышно шепнул Альентес, — Счастливая семья…

— Поварешки тебя не укусят! Решайся, Аль! — настаивал я с улыбкой.

— Хорошо, — он пожал плечами.

Я открыл холодильник, и отчаяние вздохом вырвалось из моей груди. Холодильник оказался пуст.

— Вот и поели, — озвучил мое разочарование Аль.

— Нууу, нет! — обижено протянул я, — Ты у меня сегодня нормально покушаешь, или я не Диего!

— Наколдуешь хлеба и рыбы?

— Нет! Мы пойдем в магазин!

— Деньги ты собираешься сам нарисовать?

— Я мог бы, но мне Рауль оставил чутка на дорогу.

— Понятно.

— Ну, что идем?

— Ладно, — Альентес равнодушно развел руками.

— Только не в этом, — я указал пальцем на его сутану.

— И этот гусь туда же, — фыркнул Альентес.

— Не, ну серьезно, ты реально хочешь распугивать местных алкашей своим видом? Они же грешным делом решат, что это сама смерть к ним пожаловала!

— И?

Алю решительно было наплевать.

— Тем более я иду в костюме, представь, как мы будем смотреться?!

— Я могу и дома посидеть.

— Аль, я прошу… — ласково проговорил я.

— А я просил не называть меня Алем, и каков результат?! — мой товарищ гордо поднял голову, надменно скосив взгляд в противоположную от меня сторону.

— Ну, я прошу, ну хоть один раз, ну давай просто пройдемся вдвоем, как будто мы обычные люди, а не монахи.

— Обычные люди? — переспросил Аль, переводя на меня свой вишневый взгляд. Правый глаз уродовало бельмо.

— Да, — уверенно кивнул я и зарделся, — Я хочу попробовать, как это…

Альентес несколько секунд соображал, а потом исчез в комнате. Я последовал за ним. Но не успел войти, как застыл на месте, медленно покрываясь краской. Альентес стоял ко мне вполоборота, его сутана валялась на полу у самых ног. Плавная линия спины подчеркивалась полумраком помещения, а хорошо очерченные мышцы рук сияли белизной кожи.

Сердце застучало быстрее, забирая дыхание.

Я растерялся, мое тело отозвалось пульсирующим томлением внизу живота. На короткое мгновение стало страшно от непонимания, почему Аль вызывает во мне прилив столь необузданных чувств. Я не просто любил друга детства, я еще находил его тело прекрасным, более того оно мне нравилось… настолько, что мне хотелось им обладать.

Я закусил губу, стыдясь своих порывов.

— Я тебя смущаю? — Альентес вопросительно смотрел на меня.

Я замотал головой, не в силах заставить свой язык шевелиться.

— Может, выйдешь?

— Я отвернусь! — неестественно весело воскликнул я, поворачиваясь к Алю спиной.

От стыда хотелось сгореть на месте, поэтому я вжал голову в плечи.

Послышался шорох пакетов и звуки надеваемой одежды.

— Так? — наконец, издал звук Альентес.

Я снова повернулся к нему лицом. Мой товарищ стоял с решительностью на лице и совершенно нелепо надетыми вещами. Рубашка вылезала из штанов, и под ней совсем не было видно ремня, джемпер ужасно некрасиво топорщился, а картину довершали бирки торчащие то там, то здесь.

— Альентес, ну ты даешь! — умилился я, — Позволь я помогу!?

Мой товарищ нахмурился, но утвердительно кивнул.

Я исправил все недочеты его нового облачения. Оставалось дело за малым — обрезать висящие бирки.

— Аль, ценники надо снимать! — я сделал внушение другу.

— Не надо! — бесстрастно отозвался он.

— Как это? — от удивления я всплеснул руками.

— Так. Я надел на себя этот кошмар только потому, что ты попросил. Вещи я потом сдам. Деньги пригодятся больше…

— Не говори глупости! — я рванул за первую бирку, — Тебе очень идет. Гленорван отлично подобрал, он прекрасно разбирается в моде!

— У Джорджа просто есть вкус…

Я насупился, стало неприятно, что Аль хвалит врага.

— Я готов! — мой товарищ развел руками, когда я закончил его ощипывать от ценников.

В джемпере и полосатой рубашке Альентес выглядел так здорово, а пряжка на поясе придавала его облику пикантности. Он походил на богатого студента или успешного менеджера крупной компании. С одной стороны костюм сохранил в себе чопорность формы английских закрытых колледжей, с другой стороны на Але он смотрелся крайне стильно и эффектно.

Невольно я залюбовался.

— Идем же! — поторопил меня друг.

— Бегу! — отозвался я, механически накидывая на Аля свою куртку.

— Эй! Что себе позволяешь!? — оскорбился он.

— У меня теплый пиджак, мне не холодно, а вот ты можешь закоченеть. Я не хочу этого, поэтому надень, пожалуйста.

Альентес прожег меня яростным взглядом, но артачится не стал. Я был спокоен. Ведь теперь Алю простуда не грозила!

Магазин оказалась в пяти минутах ходьбы. Как раз тот самый, около которого мой друг спас меня, прикончив Акведук. Трупы бойцов успели испариться, их коллеги уж чего-чего, а грамотно зачищать территории всегда умели. На снегу остались лишь красные разводы, но кто мог догадаться, чем же они были по-настоящему?!

Еще через стекло входной двери я увидел, что небольшое помещение магазина под завязку заполнено толпой людей, группирующейся в неприветливые повизгивающие друг на друга очереди.

Но я рванул на себя дверь, пропуская Аля вперед, и мы вошли в сию торговую клоаку провинциальности.

— Альентес, брат, — я переиграл просьбу друга, — Займи пока очередь.

Аль пожал плечами и направился к разношерстной людской змейке, где каждое звено намертво вцеплялось в свои продуктовые корзинки и тележки.

Сам же я отправился за продуктами.

Надо было купить как можно больше полезной еды, Альентесу витамины сейчас просто необходимы. Хорошо, что я приехал! Под моим чутким руководством Аль стал хоть нормально выглядеть, исчезла болезненная изможденность, и он наконец-то пришел в форму, достойную 23-летнего парня. Я надеялся, что в скором времени благодаря моей заботе наши с Алем комплекции перестанут розниться, хотя он всегда и был щуплее меня.

Я заполнил корзинку до отказа и двинулся к кассам.

Еще только приближаясь к очередям, я услышал странную возню и громкий бухтящий голос. Я сразу почуял неладное!

Рванув вперед, я увидел неприятную картину. Пьяный мужик толкал Альентеса в плечо, медленно выводя из очереди.

Сопровождал он все нечленораздельным мыканьем и недружелюбным ворчанием. Все сводилось к тому, что «нехрен стоять в очереди без продуктов», Альентесу предлагалось пойти, как все белые люди взять пуд товара, а потом встать в конец очереди.

— Понаехало тут тупорылых со своими обезьяньими порядками, — заканчивал свою пламенную речь мужик.

Аль стоял с непробиваемым видом человека, который не знает, что ему предпринять. Он, конечно же, мог с одного удара уложить нахала, но вот будет ли мужик жить после такого удара спрогнозировать никто не мог, поэтому Альентес оставался в задумчивой нерешительности.

— Ты меня понял, ушастый!? — тем временем продолжал мужик, — Свали, давай отсюда! Быстро!

Он посмел схватить Аля за ухо, как провинившегося школьника. Глаза моего товарища вспыхнули, я понял, еще чуть-чуть и мужик пожалеет о своем навязчивом алкогольном желании кого-нибудь унизить.

Но я не собирался ждать и секунды, никто не имел права трогать моего товарища! Никто и никогда!

Я буквально врезался в столпотворение, закрывая собой Альентеса, и откинул мужика пинком в бок.

— Не трогай его, ты, выблюдок вавилонской ослицы! — вне себя от ярости завопил я.

— А ты откуда взялся, кудрявый? — икнул буквами мужик. От него разило дешевым спиртом, а маленькие поросячьи глазки заплыли краснотой, утопая в толстых мясистых щеках.

Я отодвинул Аля и оказался лицом к лицу с его обидчиком.

— Отойди, — сурово приказал я мужику.

— Чего ты до мальчишек докопался?! — вмешалась продавщица, суетная тетка лет сорока. Ей надоел затор у кассы.

— А чего они самые хитрые? — разразился мужик, — Вот этот мелкий встал вперед и мешал мне… а сам ничего не покупает. Мерзота нерусская!

Пьяница снова потянул руки к Алю.

— Кому сказано! — гаркнул я, — Еще раз его оскорбишь, я тебе череп проломлю вот этой вот самой корзиной!

Для убедительности я сунул ему под нос свою увесистую корзину, отяжеленную продуктами.

Мужик смекнул, что со мной пройдет не все так гладко, но отступить не захотел. Алкоголь в нем требовал выхода задавленных обществом и проблемами эмоций.

— А что ты лезешь? А? Он, что сам не может за себя постоять? — мужик приблизил ко мне свою красную рожу.

— Тебя не касается! Понял?! Еще раз обидишь моего друга хоть словом, хоть делом, нос сломаю! — я нахмурился. Шутить мне отнюдь не хотелось, я говорил более чем серьезно.

— Какие неженки! — фыркнул мужик и снова потянул свои грязные, в прямом смысле, руки к нам.

Я оттолкнул его.

— Э! — недовольно крякнул он.

Я сжал руки в кулак, готовясь к драке.

— Диего, не надо, — Альентес взял меня под локоть.

От его прикосновения вся ярость улетучилась сама собой. Мне стало наплевать на пьяного идиота передо мной, на весь магазин со сборищем любопытной толпы, на задание и весь орден. Был только Альентес, он — мой рай, и большего мне не надо. Все меркло, когда он был со мной рядом.

Пьяный мужик выкрикивал ругательства и яростно жестикулировал руками.

Я оттолкнул его плечом, пропустил Аля вперед, прикрывая спиной, и прошел на кассу.

— Два тупорылых гомика, — понеслось нам в след.

Я рассмеялся.

Продавщица неодобрительно на меня покосилась, но продолжала пробивать товар.

— Диего, — произнес Аль, упаковывая продукты в пакеты, — Мы действительно сейчас выглядели смешно. Ты выпрыгнул так неожиданно и принялся меня так яростно защищать, что у всех сложилось ощущение неоднозначности.

Я расплатился.

— Тебя волнует мнение окружающих? — вместо ответа спросил я.

— Да нет, нисколько, — Аль пожал плечами, беря пакеты.

Я подхватил кульки вместо него, почти выхватывая их из его рук.

— Вот и хорошо, — я улыбнулся.

— Отдай! — Аль кивнул на пакеты.

— Нет, ты слишком много работаешь, я не позволю еще и тяжести таскать! Я должен о тебе заботиться!

— Я же сказал они два вонючих педика! — пьяный мужик никак не мог успокоиться. Теперь он указывал на нас пальцем и призывал общественность его поддержать в праведном гневе.

Аль резко остановился и обернулся. Он смерил нахала таким взглядом, что тот не просто заткнулся, нет, он побледнел, отпрянул назад, и даже как-то сразу сжался.

Мы повернулись и пошли домой.

Я уже нажал кнопку этажа на лифте, как мне захотелось спросить моего товарища:

— Ты как-то странно ведешь себя с простыми людьми. Ты что не мог достойно ему ответить?

— Достойно — это выбить той обезьяне мозги, — Альентес смотрел в пол, — Но в людном месте я не мог позволить себе подобной роскоши. А просто сотрясать воздух переброской ругательств я не люблю.

— Аль, — прошептал я, — Ты такой удивительный…

— Нет, Диего, — он качнул головой и посмотрел мне в глаза, — Это ты особенный, ты заставляешь меня хотеть жить…

— Аль! — воскликнул я, бросаясь к другу.

Я прижал его к себе, судорожно обнимая руками его спину и чувствуя, как под моими ладонями пульсирует живое тепло столь любимого мною человека. Хоть его фигура и не отличалась внушительными габаритами, зато мышцы на ощупь были крепкими как камень. Мои пальцы гладили изгибы и рельефы спины друга, и мое сознание утопало в неге наслаждения. Я застыл, держа Альентеса в своих руках, и ни за что не согласился бы выпустить из объятий это чудо, действительно чудо природы, любимое и родное.

Неожиданно моей спины робким движением коснулись ладони друга. Он ответил мне! Я прижался к нему еще сильнее и прикрыл глаза.

Казалось, время остановилось.

Лифт давно приехал и распахнул свои двери.

Пакет с продуктами валялся на полу, чья железная металлическая ребристая поверхность была усеяна яркими оранжевыми мячиками мандаринов. Они выпали из пакета и теперь, раскатившись по полу, напоминали десяток солнечных сфер, разукрашивающих убогий интерьер городского дома.

Мимо нас пронеслась женщина, она взглянула краем глаза, а потом, ускорившись, исчезла. Аль оттолкнул меня, не сильно, но я отпрянул.

На душе лежал осадком дискомфорт, как будто я перешел незримую черту, совершил, если не преступное, но точно греховное действо. Я ничего плохого не сделал, я лишь обнял друга, и я словно стер некую границу между нами, причем до прежнего уровня сближения мы с Альентесом были еще очень далеки. Но я все равно испытывал смущение и стыд. Не знаю почему… Не знаю, но догадываюсь. Чувство вины гложило меня изнутри, имел ли я право вновь обретать этот рай?! Рай дружбы и единения со столь прекрасным и светлым человеком.

Пока я витал в облаках на пару со своими мыслями, Аль собрал рассыпавшиеся продукты в пакет и, взяв кладь в руки, пошел к квартирам.

Со мной он больше не говорил.

Мы так и просидели оставшийся вечер в полном молчании. Альентес вообще от меня огородился, совершенно не реагируя на мои редкие попытки выяснить, в чем дело. Я никак не мог взять в толк, что не так, но только Аль курил чаще, заставляя меня лишний раз дергаться.

Спать мы легли четко по договору — он на кровать, я на пол.

АЛЧУЩИЕ И ЖАЖДУЩИЕ

Диего, доброе утро.

Когда я проснулся, на часах уже успело перевалить за шесть утра и стремительно приближалось к восьми, минуя цифру семь.

Я вспомнил — надо позвонить в отель и справиться о Джордже, точнее получить информацию любезно им предоставляемую.

Мне не хотелось возвращаться к заданию. Куда приятнее было проводить время с тобой, пускай уже совсем не маленьким Диего. Для меня как-то срослись ваши образы, точнее не так… Они перестали противоречить друг другу, и я нашел некий компромисс или, если угодно, баланс.

Я посмотрел на тебя спящего. Диего, ты взрослый такой смешной. Ты спишь, приподняв брови и растягивая губы в улыбке. Твои золотистые волосы цвета меда спадают на глаза, рисуя водопады завитков, но ты не кудрявый, нет, скорее у тебя на голове плещется медовое море с такими же волнистыми водами.

Свесившись с кровати, я провел рукой по твоей щеке. Тепло… Мне стало тепло.

Вчера я нарушил завет Игнасио, я позволил себя трогать без его благословения. Но в тот момент, в лифте, мне было очень холодно. Ты, Диего, презрел все мои просьбы и законы здравого смысла, потянувшись ко мне. Ты вступил в мой порочный круг и принял на себя часть скверны…

О боже, Диего, я так этого не хотел! Я боюсь за тебя, пример Ческо слишком реален, он так и встает перед глазами скорбным черным дымом. Уже Акведук на тебя нападают и все из-за меня.

Диего… Ты показал мне простую жизнь с тобой, обычный быт длиной в день. Как я был счастлив на протяжении скудных часов нашего отдыха. Просто быть рядом, как в детве. Я и забыл… Хотя нет, я все помню, просто не верю и не надеюсь вернуть украденного у нас счастья.

Диего, ты в прошлом. Надо признать это… Ты мое счастье, но уже минувшее. Я обязан оставить тебя в покое, причем по одной только причине, чтобы ты жил дальше и мое проклятие тебя не коснулось. Игнасио прав, я не имею права желать большего, нежели участи безропотного слуги.

Им я и являюсь.

С перечисленными выше мыслями я снял телефонную трубку и, не мешкая, набрал номер отеля.

После любезного ответа молодого женского голоса, я справился о Джордже.

— О, мистер Гленорван просил передать вам, что в десять часов собирается отправиться на прогулку по Москве…

— В десять? — перебил я.

— Да.

— Хорошо… — я нажал на рычаг телефона, продолжать разговор стало бесполезно.

Я быстро переоделся в сутану, скомкал гражданскую одежду и бросил ее в угол. Она мне была неприятна, она напоминала мне о жизни, которую я никогда не смогу прожить.

Взяв Реновацио, мою избыточную хоть и единственную боевую экипировку, я вышел из дома. Диего, ты не заметил моего исчезновения, ты крепко спал… Говорят, так беззаботно спят только те люди, у которых светлые души. Да, так и есть, Диего, ты свет, свет в этом ледяном мире. Хотя о чем это я? Для слуги нет различий в окружающей обстановке, есть только приказ хозяина.

До гостиницы я добрался без приключений, то бишь Акведук меня не потревожил, хотя хвост за собой я ощущал отчетливо. Чувство преследуемой цели ни на что не похоже, его ни с чем не перепутать. Возникает такое впечатление, что на твою спину капнули раскаленный воск, и он медленно плавит кожу пристальностью взглядов. Нервы скукоживаются и предательски щиплют, подавая тревожный сигнал. И в голове так и крутится: «Ты под прицелом, ты под прицелом».

Хм, я заговорился, да?

Ну, прости, Диего, у меня сегодня неплохое настроение, вот я и заболтался. Обещаю, подобное не повторится, не хочу быть тебе в тягость даже в мыслях.

Джордж появился ровно в назначенный час.

Погоди, я тебе расскажу все в красках…

Я стоял под козырьком отеля. С чего мне прятаться? В глубине души кроме стыда и презрения к самому себе мое задание уже ничего не вызывает. Я помнил мою позавчерашнюю ночь слишком хорошо, чтобы зациклеваться на ней, иначе мне оставалось только расписаться в своей некомпетентности и удалиться с позором в иной мир.

Да, я готов убить себя, если подведу Игнасио, или тебя Диего… Я не хочу быть лишним, помехой для дорогих мне людей.

Я слуга, а слуги должны приносить пользу, если же они не выполняют своей функции, они обязаны исчезать, за ненадобностью.

Итак…

Джордж царственно вышел из дверей отеля, в руках он держал охапку красных роз. Только после такого блистательного появления я заметил девушку за рулем красного спортивного авто, аккуратно припаркованного недалеко от гостиницы.

Гленорван с вальяжностью льва следовал по направлению к девушке, покорно его дожидающейся в автомобиле все это время. Неожиданно, он обернулся, делая вид, что только сейчас меня разглядел. На его губах появилась наглая улыбочка, он с легкостью фокусника выудил из букета одинокую розу и протянул ее мне.

Я отпрянул.

— Роза для розы, — подмигнул мне Джордж.

Он вел себя со мной как человек, посвященный в мои секреты. Так фамильярно, нагло, принижающе, что я не мог даже противиться или возмущаться. Его манера победителя и безраздельного властителя миром меня обезоруживала. Я бы подчинился ему… не будь вещью Игнасио, а вещи не выбирают хозяев. Но Джордж мог бы меня приобрести… Его сил вполне хватало.

— Убери, — прошептал я, сопротивляясь воле американца.

— Не жалей ни о чем, — Джордж тоже понизил голос, — Ты ничего ужасного не сотворил. Я удержал тебя…

Мое сердце неожиданно отозвалось болью. Я представил насколько низко и отвратительно выглядел, насколько я запятнал честь Игнасио, и мне стало отчаянно горько.

Невольно я зажмурился.

Рука Джорджа коснулась моей, вкладывая розу.

Пальцы покорно сжали стебель, отвечающий уколами колючки.

Боль заставила меня придти в себя, я встрепенулся и посмотрел в гневе на Гленорвана.

— Осторожнее, — мягко произнес американец, провожая взглядом струи крови, тянущиеся сквозь мою сжатую руку. Роза полетела на холодный камень асфальта.

— Одинокая красота, она умрет здесь, — задумчиво проговорил Гленорван, — Тебе ее не жаль?

— Не жалей ни о чем, — процитировал я.

— Альентес, — произнес Джордж в пустоту, — Извини, должен тебя покинуть, меня ждет прелестница Надя.

Он подмигнул, демонстрируя насколько, он меня превосходит. Я скользнул взглядом по девушке, даже через стекло авто я смог рассмотреть ее очарование. Да, она была красива…

— Нравится? — осведомился американец.

Я промолчал, пряча глаза за рукой, которой принялся усиленно тереть лоб.

— Брат монах, тебе нельзя, — иронично крякнул Гленорван, — Даже можешь не нацеливаться.

— Я не посмел бы! — неожиданно для себя я вскипел гневом.

— Хм, — качнул головой мой противник.

— Тебя ждут.

Джордж рассмеялся и, повернувшись ко мне спиной, затопал по направлению к машине.

— Мы будем в Рыбном Базаре, — задорно крикнул американец, помахивая рукой.

Знаешь, Диего, американцу невдомек как сильно он меня задел. Надеюсь, мое лицо не выглядело убедительной демонстрацией внутреннего волнения. Ты ведь помнишь наши детские разговоры о девушках? Мы с детства знали, что их мир для нас закрыт, монахи не имеют права грезить о грешных соблазнах, но тайно от чужих ушей мы с тобой, Диего, все же допускали разговоры. Ты убеждал меня в прелести брюнеток, а я возражал, доказывая тебе, что нет прекраснее существ с рыжими волосами.

У нас были свои мечты…

Возможно, ты все еще витаешь в облаках, воображая свою музу в сладких грезах. Но я уже нет… Я не достоин. Я слишком грязен и омерзителен. В моем случае, даже один единственный миг мечтаний просто неуместен.

Все же девушка Гленорвана была красива… Я все прокручивал в голове утреннюю картину пока ехал в метро, и, Диего, сам не знаю, почему к моему горлу подступал ком. Непонятная и необъяснимая обида теплилась во мне. Не только из-за девушки, но еще из-за вчерашнего дня, проведенного с тобой-взрослым, из-за сцены в магазине, из-за ночного клуба и выходки напудренного Гарика. Все события копились в моей душе и терзали ее тяжелым грузом обиды.

Но почему…

Почему мне так отчаянно хочется кинуться на землю и выть… Я должен был привыкнуть к своей участи, но мне до сих пор хочется хоть немного, хоть чуть-чуть, даже на пол секундочки, вырваться из своего плена…

Я вытер слезу рукой и вышел на улицу, покидая душное тело московской подземки.

Я быстро дошел до ресторана, благо там возле входа нашлось удобное местечко, где мог притулиться скромный монах вроде меня.

Я понятия не имел, приехал ли уже Джордж со спутницей, но красное спортивное авто, припаркованное с другой стороны улицы давало прозрачный намек на это.

Мне оставалось просто ждать.

Серое небо рождало кристаллы снега, странно, ведь в воздухе отчетливо улавливался запах весны.

Я присел на корточки и стал водить Реновацио по асфальту. Естественно не вынимая лом из чехла, иначе бы меня скрутили охранники.

Мимо пронеслась влюбленная парочка. Девушка, одетая в обтягивающие светлые джинсы и коротенькую синюю куртку, и парень в наушниках. Он нежно обнимал ее за талию, а пшеничные волосы девушки ласкали жесткую ткань пальто парня. Они выглядели такими счастливыми…

Не будь я столь мерзким и испорченным бесами, возможно, сейчас у меня тоже было бы все хорошо. Я бы гулял по улицам, смеялся солнцу, держал за руку любимого человека и проводил в беспечной радости день за днем.

Диего, если бы ты сейчас пришел и забрал меня… Оторвал от холодного мрамора крыльца ресторана… я бы так страстно желал этого…

Но я раб, послушный слуга, и у меня не может быть большей радости кроме скупой похвалы Игнасио.

— Эй! — меня окликнул беспокойный голос Джорджа.

Я поднял глаза.

Надо мной возвышался силуэт американца. Его немного вело в сторону, а в синих, вечно игривых и опасных глазах, улавливалось алкогольное безумие. Я догадался, Джордж уже разгорячен спиртным. И с чего это он с утра пораньше набрался? Хотя, какая мне разница… Мне же лучше, если мой враг выглядит взволнованно, словно все его скрытые порывы обнажились.

Джордж смотрел на меня с упреком.

— Что… — еле слышно произнес я, поднимаясь.

— Я не понимаю! — гаркнул Гленорван. Словно выстрел эмоций, его кулак уперся в бетонную стену здания.

Джордж смотрел себе под ноги, что-то бормоча губами.

Я молчал.

— Альентес, ты тупое животное, я не понимаю! — повторил американец, поднимая на меня свои рассерженные глаза, — Как тебе может нравиться, когда другой мужчина раздвигает тебе ягодицы?! Я никак не могу взять в толк, у меня в уме не укладывается, как ты можешь…

Я снова не произнес ни слова. Не было смысла, хоть я и понял, что имел в виду Гленорван. Знаешь, Диего, как раз поэтому я и не ответил. В моей словесной базе данных не нашлось достойной реплики, чтобы удовлетворить коварное любопытство противника.

— Ты, тупой скот, — сквозь зубы процедил Джордж и рассмеялся мне в лицо, — Как ты можешь так спокойно реагировать на то, что тебя делают не мужчиной? Неужели тебе действительно нравится? Я не могу даже помыслить, чтобы оказаться в твоем положении. Да на твоем месте, я бы убил себя!

— А ты и на своем месте, вполне справишься с этим…

— Я не договорил! — Гленорвал с отвращением оглядел мою фигуру, — И ты так спокойно принимаешь чужой пенис в своем теле? Да ты хоть отдаешь себе отчет? Ты вообще держишь связь с реальным миром? — американец пощелкал пальцами перед моими глазами, — Осознаешь, что происходит?

Диего, я просто не выдержал.

— Да, что я могу поделать? — буквально закричал я на Джорджа, ударяя себя кулаком в грудь, — Что? Да, я такой! У меня не было шанса выбирать… Какого ответа ты от меня ждешь? Да, я тупое животное… Я выполняю команды, так легче, легче, легче… Легче… — я перешел на шепот.

— Хочешь ее? — Гленорван качнул головой в сторону ресторана, я понял, что он намекает на свою спутницу.

Я отрицательно мотнул головой.

— Излишне. Я не доедаю крохи с барского стола.

— Какие мы гордые! — цыкнул Джордж.

— Жалость излишня. Я не имею права…

— Раб, — констатировал американец. И полный высокомерного презрения юркнул обратно в здание.

— Стоять! — исступленно закричал я, догоняя его у самого входа.

— Что надо? — он обернулся и в остервенении сморщил лоб.

— Да кто ты такой… — сорвалось с моих губ, я осекся, — Разве…

Я поднял глаза на Гленорвана, он спокойно ждал.

— Разве женщина, любая женщина… Смогла бы полюбить такого, — я провел по груди рукой, и мне стало омерзительно тошно от своего тела, — Такого…

— Ну, продолжай, Альентес, — холодно поторопил меня Джордж.

— Разве может полюбить женщина, такого мужчину, как я? — выпалил я.

Сначала реакции не последовало, Джордж замер, удивленно приподняв бровь, но через долю секунды из его груди вырвался смешок, сначала глухой, а потом нарастающий в необузданный гогот.

— Извини, Альентес, — проговорил Гленорван, утирая слезы смеха, — Но ты…

Он снова расхохотался.

Я даже отступил от него, мне стало неприятно, ведь ничего смешного я не сказал.

— Альентес, прости, но ты не мужчина… — Джордж снисходительно улыбался.

Мне хотелось ответить, но я не нашел нужных слов. Их просто не было… На меня вдруг обрушилась вся справедливость фразы моего врага, так запросто брошенная мне в лицо.

У меня внутри все сжалось, так больно… Нет, Диего, не подумай, я не нытик и не привык жаловаться, да я и сам знаю, что меня едва ли можно назвать мужчиной или причислить к сильному полу, но когда это говорят другие люди, так спокойно и надменно пережевывая слова, становится обидно…

Я не заметил, как осел на землю. Только глухой звук удара чехла с Реновацио об мрамор пробудил мое сознание. Получилось, что я стою на коленях перед своим врагом, подобно восковому манекену, и только холодный ветер лохматил мою челку.

Я словно замер в покорном подчинении, принимая его оскорбительные слова.

Гленорван не был моим хозяином, но он заставил меня преклониться перед собой. Да, Диего, он победил меня… Я понял это в тот самый момент, когда одной только фразой Джордж разделил нас бездной. Он действительно являл собой истинную мужественность, абсолют мускулинной энергии, а я… Я собака, раб, моральный евнух, всегда ниже и гаже. Диего, я воистину гадок…

— Не принимай близко к сердцу, — мгновенно протрезвевший Джордж теперь улыбался своей обычной ухмылочкой, — Я же твой враг, мне положено тебя поддевать…

Я отвернул лицо, снег на бордюре покрылся серой коркой от выхлопов проезжающих машин. Нет, окружающая картина меня не волновала, просто мне не хотелось смотреть Гленорвану в глаза.

Даже Акведук оказались чище меня, так унизительно…

— Знаешь, — задумчиво изрек американец, — Я сейчас расплачусь и мы поедим в другой ресторан.

Мне было все равно.

— Под «мы» я подразумеваю нас с тобой, — подмигнул Джордж.

— Что ты хочешь со мной сделать? — обреченно спросил я.

Гленорван рассмеялся, но в его голосе сквозили нотки наигранного веселья.

— Я? Да ничего. Мы же можем просто посидеть в тихом месте и поговорить. Разве один обед помешает нашим крайне недружественным отношениям? К тому же я не прошу предавать орден… Ну, что поехали? В счет твоего сегодняшнего поражения.

Я кивнул, прекрасно понимая, что он врет, замышляя очередную жестокую интригу, но я не собирался противиться. Я действительно проиграл и, как трофей, перешел в руки победителя.

— Вот и ладно, — кивнул Джордж.

На секунду мне показалось, что в его голубых глазах проскользнуло сожаление, но ведь это всего-навсего иллюзия моего отнюдь не здорового разума.

Диего, спросишь, почему нездорового?

Ну, на самом деле ответ очевиден. Смотри…

Из всех цветов я выберу ярко-малиновый, в тексте я сделаю пометки красным карандашом, в моем шкафу есть сторона сутан с торчащим ворсом, и сутан с приглаженным, носки я собираю пирамидками, и не дай бог, если одна из них покосится… Непорядок! Если мне выпадает сложное задание, и у меня нет возможности мыть руки каждый час, я нервничаю. Ко всему прочему, у меня тяжело прошел пубертатный период, я не осмысляю себя как личность и разговариваю письмами, которые бесконечным конвейером уходят в пустоту…

Как-то ненормально это… Не находишь?!

Ой, ладно, отвлечемся от моей личности…

Пока я просиживал время на асфальте ко мне с двух сторон подходили странные фигуры. Два парня в пуховых куртках и парочка в пальто. По глазам незнакомцев я понял, они из Акведука! Тайные лезвия, скрытые у них в рукавах, позволяли нанести мне незаметный, но смертельный удар. Мой же Реновацио ввиду своих габаритов не мог ответить взаимностью.

Я спешно ретировался во внутренний дворик.

Если с виду ресторан выглядел солидно, то двор отличался обшарпанной простотой столичного запустенья. Под прекрасной облицовкой фасадов скрывались потрескавшиеся бетонные строения, пугающие забытьем когда-то бурной эпохи.

Но рассуждать на тему быстротечности времени, я не мог. Акведук не дремали!

Ворвавшись во двор, я мгновенно расчехлил Реновацио, завывшего сталью по плитам бордюра. Диего, промедли я, и оказался бы мертв… На меня сразу обрушились два парня в куртках. Один из них оказался филиппинцем, или кем-то на подобии, за капюшоном я и не разглядел. Он атаковал меня крюком, который отражал его смешные, выступающие из-под верхней губы зубы.

Второй противник не отставал от коллеги. Его тонкий звонкий меч доставлял массу хлопот Реновацио.

Но мы с моим кровожадным другом не сдаемся.

Я понял стратегию противника. Не зря Акведук атаковали меня парой, по их расчету один должен был сдержать Реновацио крюком, второй нанести мне колющий удар прямиком в сердце.

Ха! Не тут-то было…

Я ловко схватился за крюк и потянул парня на себя. Законы физики мне помогли, враг по инерции повелся за моим движением. Напрасно! Мой локоть сломал ему шею. Не хитрая операция, учитывая вес, добавленный ломом.

Второй парень взвизгнул.

Он сделал вид, что отступает.

Я качнул на него Реновацио, однако противник оказался изворотлив. Парень проскользнул под моим железным мстителем и выскочил перед лицом, делая мечом выпад вперед. Моя реакция меня спасла. Я быстро, пока меч только совершал маневр, повернулся боком и, пропустив лезвие, погасил его удар, зажав между рукой и моим торсом.

Парень оказался в ловушке. Не теряя времени, я всадил острие Реновацио ему под ребра.

Теперь во дворе истекали кровью два трупа.

Ничего… тут не приходится выбирать. Или ты, или тебя… Ради Игнасио я должен побеждать.

Так-то, Диего.

Я озирался по сторонам. Чувство чужого присутствия меня не покидало.

Не зря.

Совершенно размеренной походкой, со стороны припаркованных во дворе автомобилей, ко мне подошел парень в пальто. Теперь его верхняя одежда была распахнута, и я увидел белое кимоно под ней. Образ довершала здоровенная катана, которую парень держал в руках. Однако его веснушки и курносый нос совершенно не гармонировали с утонченным боевым нарядом воинов востока.

Тем временем парень скинул пальто.

— Ты станешь моей 50-той розой! — грозно бросил мне противник.

Я отвел Реновация в сторону, сжимая его сталь двумя руками.

Диего, видишь ли, у меня принцип не болтать с врагами во время схватки.

— Готовься к смерти! — торжественным голосом грянул парень.

Он ринулся на меня с катаной наперевес. Я не собирался сходиться с ним. Реновацио звякнул по асфальту, и я ушел резко вправо, оказываясь сбоку от врага. Медлить было нельзя. Ударом ноги я оттолкнул парня, сбивая его атаку. Он вовремя спохватился, и умело сгруппировавшись, отпружинил от земли, бросаясь на меня с новой силой.

Я ушел от столкновения. Руки подняли Реновацио в воздухе, а сила плеч вытолкнула его вперед. Иногда я использую лом, как копье, метая его в неприятеля.

Парень пошатнулся и стал оседать, лом пронзил его в самое сердце.

— Ты убил меня… роза… — шептали губы умирающего человека.

Я пожал плечами и освободил Реновацио от телесного плена, искупав его сталь в ручье багрянца.

Диего, думаешь, я смог передохнуть?

Как же!

С диким воплем на меня обрушился новый противник. Белокурая девушка спрыгнула с козырька подъезда и, вооружившись двумя кинжалами, грозила с ходу меня пронзить.

Ее выпад был неожиданен.

Я едва успел отпрыгнуть.

Но моя противница резво взялась за мое убийство. Она неистово принялась наносить мне удары ногами. Сначала я блокировал ее выпады, отступая назад. Но, когда моя противница зарядила ногой с разворота, попав мне под дых, я не сумел ничего противопоставить.

Бухнулся я на самую пятую точку и тут же словил еще один удар коленом в ухо. Хорошо, что я успел сбить его скорость спонтанным блоком, выставленным в последнюю секунду.

Боль была адская… Но я привык.

Девушка уже торопилась праздновать победу. Она извлекла из внутренних карманов два кинжала и замахнулась на меня. Однако она не учла одного: в своем завершающем неистовстве она открылась мне…

Я не хотел ее убивать. Девушка все-таки, жалко ее…

Наши глаза встретились.

Карие глаза молодой кошки — моя противница дышала молодостью и красотой. Диего, но я не мог проиграть, мой долг перед Игнасио огромен и он превыше моих низменных чувств.

Я опередил блондинку, пронзив ее тело Реновацио. Лом вошел под грудь, девушка умерла мгновенно. Она даже не успела вскрикнуть, больше, она даже не почувствовала боли и вряд ли поняла, что произошло.

Я постарался не принести ей страданья.

Аккуратно прислонив тело девушки к оградке перед газоном, я принялся зачехлять Реновацио.

— Альентес! — рев Джорджа заставил меня резко обернуться.

Он стоял позади меня с перекошенным лицом и в жутко растрепанном виде. Его руки сжимали кольт, на секунду мне показалось, что он решил меня убить.

Я зажмурился, потому что уже ничего не смог бы изменить.

Раздался выстрел.

Глухой звук падения на асфальт догнал меня со спины.

Я оглянулся. На земле возле детской горки лежало тело парня. Его пальцы едва касались рукояти пистолета.

Я не заметил пятого противника. Если бы не Гленорван, я был бы сейчас трупом, вот таким, как этот парень.

Обернувшись на Джорджа я задал ему вопрос одним только взглядом.

Американец уже успел пригладить свои разлохматившиеся на ветру волосы, и одежда естественно тоже была приведена в надлежащий порядок.

— Итон полный придурок, — заключил Джордж, пряча кольт в кобуру, мастерски спрятанную под свитером.

— М? — протянул я.

— Послал группу для твоей ликвидации. Ну, разве я мог допустить, чтобы меня лишили такого веселого спутника. Ты мой персональный враг и я никому не позволю вмешиваться в нашу с тобой игру.

— Тогда благодарить тебе за спасение жизни бесполезно, — отозвался я, вешая Реновацио на плечо.

— Естественно, я пристрелил беднягу только, чтобы показать Итону, где его территория, а где моя. И пусть знает, — ему не следует соваться в мою вотчину, где я веду столь захватывающую партию.

Я кивнул головой, скорее механически, нежели осознанно. Просто надо было среагировать на всю эту тираду.

— Ты, кстати, в порядке? — в глазах Джорджа читалась непритворная обеспокоенность.

— Да. В полном.

— Вот и хорошо, — Гленорван улыбнулся, — Я ели успел. Если б Итон не проговорился за праздной беседой, я бы проворонил. И вообще тебе повезло, что я решил позвонить старому товарищу именно сейчас.

Я отвернулся, звук приближающейся скорой помощи занимал меня куда больше болтовни Джорджа.

— Дворники пожаловали, — подмигнул мне американец, — Поторопимся скрыться с их глаз?! Не стоит смущать работяг своим присутствием. К тому же нас ждет ресторан, — Джордж хлопнул в ладоши, — Ну, что идем?

— Ладно, — кивнул я.

ИДЕ ЖЕ БО АЩЕ БУДЕТ ТРУП, ТАМО СОБЕРУТСЯ ОРЛИ

Джордж не любил ходить в простые не разрекламированные места, но на этот раз сгодился кабачок обычнее обычного. Грубые деревянные столы в русском стиле, интерьер с аляповатыми картинками а-ля 30-е, лица официанток как в тяжкие годы коллективизации.

Но, несмотря на то, что Гленорван не особо тщательно подбирал место «рандеву», Альентесу было совершенно наплевать, что творилось кругом.

Сев за стол он остекленевшим взглядом уставился на папку меню.

Джордж чуть заметно поморщился, ему никогда не нравились шрамы, портящие лицо, а у Альентеса будь здоров какой рубец красовался на веке. Да еще и глаз с бельмом выглядел неживым, мертвым.

Американец закурил Captain Black. Терпкие сигареллы со вкусом ванили его успокаивали, а сегодня ему было просто необходимо взять себя в руки, которые то и дело изводили предательские мурашки. Но Гленорван не подавал и вида, что его мучает беспокойство, напротив, он улыбался еще хитрее обычного, соблазняя не только окружающих людей, но и все зеркальные поверхности кабацкого интерьера.

— Ты думал над своей жизнью? — с интонациями издевки спросил американец.

Официантка принесла заказанный кофе и апельсиновый сок, выбранный Джорджем для молчаливого спутника.

— Нет, — ответил Альентес после ее ухода.

— А почему? — Гленорван выпустил дым в лицо розенкрейцера.

— Не входит в обязанности слуги, — монах тоже закурил.

— Значит, ты ничего не испытываешь?

— В смысле?

— Ни боли, ни страданий, ни угрызений совести, ни обиды… — Джордж замолчал, крутя в руках сигарету.

— Если разочарую хозяина… Только тогда…

Альентес снова закурил, в его руках сигареты летали со скоростью болидов.

— И что будет, если это произойдет?

— Наказание.

— Игнасио тебя накажет?

— Неважно. Проигрыш и будет наказанием. Все, что со мной произойдет, завали я задание, станет достойной платой за разочарование Учителя.

— Чему он научил-то? — с вызовом произнес Джордж.

— Кто?

— Учитель твой.

— Всему…

— Кроме умения владеть ломом, что ты еще можешь?

— Все, что прикажет Игнасио…

Монах был тверд в вере в праведность своих слов.

— Ну, следить ты не можешь. Надо признать, задание со мной ты завалил.

Альентес потупил голову, его пальцы выписали на столе загогулину и остановились в кучке серого пепла, которым так щедро плакала его сигарета.

— Я отвечу за свои огрехи, — парень поднял глаза на противника, — Ты ведь сам заставишь меня заплатить, и тебе, Джордж, это известно лучше меня…

Гленорван на секунду прищурился и тут же рассмеялся, обнажая белоснежные зубы.

— Ты даже не сопротивляешься судьбе?! — продолжая улыбаться, подметил он.

Альентес промолчал.

— И тебе не будет обидно?

— Нет.

— Что бы не случилось???

— Да.

— Ну, тогда нет проблем, — американец махнул рукой, делая вид, что собеседник его успокоил.

— Я не думаю, что тебя станет терзать совесть, — на губах монаха появилось подобие усмешки.

— Я не обижаю слабых, не в моем стиле. А ты, прости, просто жалок… — Гленорван одним махом осушил чашку кофе.

— Не надо только так нервничать, — парень не спускал глаз с противника, — Твое снисходительное отношение ко мне излишне. Я убью тебя, если будет приказ…

— А пока можно делать с тобой все, что я захочу? — ледяным тоном бросил Джордж.

— Я же проиграл тебе в…, если уместно, интеллектуальной борьбе.

— Ты идиот? — совершенно спокойно поинтересовался американец.

— Хм, ни о чем не жалей, Джордж, это твои слова.

— Я не думал жалеть…

— Хорошо, потому как я не понимаю такого отношения к себе, особенно со стороны Акведука.

Гленорван отвернулся. Казалось, он заострил свой взгляд на двух миленьких подружках, расположившихся в конце зала за уютным столиком. Девушки поймали интерес американца и отвечали ему игривыми улыбками. Но Джордж не замечал девушек, его поведение скорее носило механический характер, отработанный годами.

На самом деле, он был погружен в глубокие раздумья.

— Расскажи мне свое самое яркое воспоминание, — неожиданно попросил он.

— Зачем? — Альентес чуть смутился.

— Просто так…

— Я не знаю…

— Ты ведь чувствуешь надвигающийся шторм? — Гленорван свысока посмотрел на монаха.

— Наверное.

— Время перед бурей самое тихое, добавь тишины…

— Не понимаю… — монах пожал плечами, — Чего тебе от меня надо?

— Хочу узнать, было ли у тебя в жизни хоть что-то запоминающееся.

— Мою жизнь лучше и вовсе забыть.

— Значит, не ответишь?

— Нет.

Альентес как-то неестественно дернул головой.

— Ладно, — хмыкнул Джордж, — Тогда я… Ты когда-нибудь пускал воздушного змея в небо?

— Я пускал змеям Акведука кровь.

Гленорван засмеялся, но продолжал:

— Я помню один день, мы тогда жили в Англии, шел дождь… Погода была явно не для запусков змея, но я хотел. Мама взяла меня за руку, накинула дождевик мне на плечи, и мы пошли на холмы. В тот день дул шквальный ветер, раскачивая деревья мокрые от дождя. Мне удалось запустить змея лишь с десятого раза. Видимо выше в небе бушевал настоящий шторм, потому как веревку от змея мотало из стороны в сторону, вырывая у меня из рук. Мне было восемь лет, и я не удержал… Змея сорвало и понесло на деревья. Я рыдал в голос и умолял мать вернуть мою любимую игрушку.

Гленорван замолчал, он отстраненно смотрел на пустую чашку кофе.

— Все? — поинтересовался Альентес, не вынимая изо рта очередной сигареты.

— Хм, нет, не все, — Джордж усмехнулся, — Мама сжалилась надо мной и полезла на деревья. И чем выше она залезала, тем я сильнее боялся, что она вот-вот сорвется со скользких веток вниз. Мне уже не нужен был змей, заискивающе пестревший сквозь крону, я хотел одного, чтобы мама поскорее вернулась обратно, только так я мог быть спокоен. Я снова заплакал, прося ее вернуться. Каково же было ее удивление! Но она все же достигла цели и забрала змея, а потом, стоя на земле, мама прижимала меня к себе и смеялась над моими детскими страхами. Я успокоился от ее улыбки, — американец сладко зажмурился, — Мое самое яркое воспоминание — улыбка моей матери, внушающая мне, что все хорошо, что гроза закончилась, и уже все-все хорошо… Но тебе, наверное, не понять моей радости, ведь матери у тебя никогда не было!

Альентес нахмурился.

— А мое самое ярко воспоминание — внезапно выпалил он, — Взгляды моих собратьев, тех с кем я вырос в детской группе, когда стали известны результаты распределения по наставникам. С одной стороны в них читалась жалость к моей судьбе, с другой бесконечная радость, что это не им выпала немилость судьбы оказаться учеником Игнасио… Такое тошное чувство возникает от их взглядов…

— Зависть?

— Злость…

— Ты способен чувствовать? — иронично произнес Гленорван.

— Нет, не способен. Устраивает?

— Меня вполне.

— Ну и все, — Альентес открыл новую пачку сигарет.

— Может, расскажешь, кто такой Диего? Ты так сладко его звал…

— Тебя не касается! — яростно выкрикнул Альентес. Его буквально свело гневной судорогой.

— Видимо это воспоминание ты оставил исключительно для себя.

— Тебя это не касается, — вкрадчиво повторил монах.

— Ладно, — Джордж рассмеялся, — Забудем!

— Тебе, что натерпится узнать подробности моей жизни? — с желчными нотками в голосе проговорил монах.

— Абсолютно неинтересно, просто, чем больше знаешь о противнике, тем легче его одолеть.

— Твой сегодняшний пассаж возле ресторана не был похож на элементарное выуживание информации! Скорее ты выглядел взволнованным!

— Да уж, смотрю на тебя все и думаю, как у тебя духу хватает быть таким спокойным…

— После всего, что со мной делали? Ты это хотел сказать?! — перебил Альентес.

— Тебе не к лицу доминировать в разговоре, — презрительно фыркнул Гленорван.

Повисло молчание.

— Все же, я не понимаю, как можно так низко пасть и ни во что себя не ставить, так, как это делаешь ты.

Джордж принял серьезный вид.

— Я? Меня не существует… Я слуга, обслуживающий персонал, вспомогательный механизм… Называй как угодно!

Альентес сдвинул брови.

— Поэтому ты сейчас так ревностно на все реагируешь? — рассмеялся Джордж.

— Я… — розенкрейцер невольно пригладил челку, — Не реагирую…

— Да, конечно! Ты просто смирился, тебе легче обозвать себя безропотным слугой, чем начать задумываться. А когда, что-либо вынуждает тебя анализировать, ты начинаешь отбрыкиваться и сердиться… Ты бежишь от правды.

— И?

— И ничего. Я понимаю причину такого поведения, это типичная защита, которая не дает сойти с ума. Но я не порицаю, я могу объяснить, почему так… и, если честно, сам бы я не выдержал.

— Ничего сверхпредельного… — тихо произнес Альентес.

Джордж принялся хохотать.

— Конечно, нет, — иронично продолжал он сквозь смех, — Тебя унижают и лишают человеческого достоинства, а тебе все нипочем. Ты готов сносить любые пытки ради Игнасио, только потому, что решил, что он твой Бог. Бедняга… Нет, ну действительно просто смешно!

— Смейся, — проговорил Альентес, нервно тыкая окурком в пепельницу.

— Остынь, — хмыкнул американец, — Мы все равно враги. Так?

— Да…

— Значит, без обид?

— Да.

— Альентес, — Джордж посмотрел прямо в глаза монаху.

— М? — парень ответил взаимностью.

— Что бы не произошло дальше, это не твоя вина.

Розенкрейцер хотел было ответить, но тут его телефон взорвался протяжным визгом.

Альентес подскочил, схватив трубку, и заметался по залу.

Джордж засмеялся, но насладиться комичным замешательством собеседника не успел, его собственный мобильник запел нежной мелодией востока.

— Итон? — весело отозвался Джордж.

— Гленорван, не пользуйся моим терпением… — рассерженный голос товарища заставил американца неохотно выпрямиться.

— Что опять? — нехотя спросил он.

— Испытываешь меня на выдержку?

— Ты же не коньяк…

— Джорджи! — гаркнул Итон, — Моя группа захвата мертва!

— А ты что ожидал?

— Монах убил их!

— Естественно… Он лучший асассин ордена. Иначе и быть не могло…

— Вот! Вот поэтому ты обязан от него избавиться как можно быстрее, — уже спокойно подытожил картавый лидер Акведука.

— Я же просил не влезать в мою игру, — свысока заявил Гленорван, — Но ты не послушался, видимо в организации лишних людей стало много.

— Джорджи, ты действительно потерял голову из-за маленького монаха?

— Ничего подобного, — отмахнулся американец.

— А, по-моему, я прав. Ты забыл отца?

— Итон! — глаза Джорджа вспыхнули яростью.

— А по факту выходит, что тебе все равно, чем ты клялся на его могиле! Твои развлечения тебе дороже чести рода и заветов родного отца, я теперь вижу истинное положение дел.

— Не говори так, Итон! — сурово ответил Гленорван, сжимая трубку в руке, — И не разводи меня на действия. Я и без тебя все контролирую и у меня есть план… А ты только мешаешь своими внезапными выпадами в виде отдельных группок захвата.

— Контролируешь? Этого мало! Действуй! Джордж, я серьезно, времени не так много! Орден не будет вечно ждать моего эфемерного появления, они скоро догадаются, что это была всего лишь дезинформация, так искусно тобой сфабрикованная для шпионов.

— Не зуди, старик. Calm down! — хохотнул американец.

— Джордж, не вынуждай меня принимать крайние меры.

— No problems, roses must die… Я понял тебя…

— Гленорван, твоя ирония неуместна, когда-нибудь ты за нее поплатишься.

— Но не сейчас, — равнодушно отозвался Джордж, — Пока, старик, борись лучше со своими килограммами, нежели с другом детства.

Не дав Итону ответить, Джордж отключил телефон. Совсем… с концами.

Он вздохнул.

Перед его глазами маячил Альентес с телефонной трубкой у уха. Выглядел монах просиявшим и радостным, по всему было видно, он долго ждал этого звонка.

Гленорван, пользуясь тем, что розенкрейцер его не видит, извлек из кармана маленький кулек из целлофана, так напоминающий подушечку жвачки Dirol. C одним только исключением: в нем белел подозрительный порошок. Нервно покрутив подушечку в руке, Джордж надорвал край целлофана ногтем.

Он, было, нацелился на стакан с соком, принесенным для Альентеса услужливой официанткой, но неожиданно отдернул руку.

В глазах американца стояло брезгливое презрение. Он снова глубоко вздохнул и уже без колебаний решительно высыпал содержимое пакетика в стакан.

Вскоре вернулся Альентес. Выглядел он странно, с одной стороны его щеки пылали румянцем, с другой в глазах читалась усталость и обреченность.

— Что случилось? — как можно спокойнее спросил Гленорван, пряча предательски дергающуюся щеку за ладонь.

— Все нормально.

— Я так полагаю, звонил Игнасио? Наш хмурый воспитатель?!

Монах утвердительно кивнул.

— Неужели задание отменяется?

— Нет, но мне приказали не торопиться.

— Ты рассказал, с кем время проводишь?

Альентес в момент помрачнел.

— Нет, — сердито буркнул он.

— От учителей секретов быть не должно! — Гленорван подмигнул.

— Я разберусь… Приказа все равно не поступило.

— Все ждете Итона?

— Да.

— Ждите, — надменно усмехнулся Джордж.

Альентес одним махом осушил стакан.

Американец заулыбался еще шире. Монах медленно перевел на него свой пристальный взгляд.

— Не обольщайся, — проговорил он, — Я все видел… И через сколько подействует?

— Ты хоть понимаешь, что там было? — озадаченно спросил Гленорван.

— Известно что, — пожал плечами монах, — Сыворотка правды, Акведук помешан на подобных вещах.

— Нет… — тихо протянул Джордж, снабжая ответ отрицательным покачиванием головы.

Альентес вздрогнул.

— В общем-то, все равно… — заключил он, — Если яд, то моя смерть лишь освободит дорогих людей от омерзительной обузы вроде меня…

— Там не яд, я не люблю убийства, — хмыкнул Джордж, замечая, как на щеках противника стал выступать нездоровый румянец.

— Не яд… — машинально повторил Альентес, отворачиваясь в сторону, — Знобит…

— Только начало.

— Я понял… Сейчас вся моя нервная система встанет на уши, а каждое прикосновение будет отдавать жаром. Ты приберег для меня тестостероновый шок?

— Можно и так назвать, — пожал плечами американец, — Не вини себя… Ты ведь не видел.

— Неправда!

— Не ври, особенно так неумело. Ты догадался уже после того, как выпил, — голос Джорджа звучал прокурорской обвинительной речью.

— Не выдумывай!!! — Альентес обхватил плечи руками, желая не то согреться, не то унять дрожь.

— Маленький гордец, — снисходительно усмехнулся Гленорван, — Ты понял по моей реакции, так ведь?

Розенкрейцер замотал головой.

Его дыхание участилось.

— Я ведь прав, Альентес…

Джордж взял из пачки сигарету противника и вложил ему рот, давая прикурить.

— Покури, напоследок, — хмыкнул он.

— Ты прав, — наконец ответил монах, его губы разомкнулись, и сигарета, медленно свесившись до подбородка, полетела на пол, — Я посмотрел в твои наглые глаза победителя и прочел в них всю мерзость извращенного ума змея Акведука.

— И это говорит мне парень, добровольно назвавшийся рабом, — Гленорван скептически покачал головой.

— Добрая воля, где она? — прошептал Альентес, срываясь на истеричный смех. Его всего трясло.

— Тебя уже ведет… Нам пора.

Американец поднял руку, призывая официантку.

— Что… — Альентес говорил, понурив голову почти до самого стола, слова давались ему с трудом, — Что ты собираешься со мной сделать?

— Разве тебе не безразлично? — Джордж притворился удивленным.

— Скажи… Будь чел… Разве сложно…

— Ничего из того, к чему ты не привык. Ты сам признал, тебе нравится унижаться. Поэтому у меня не было причин пощадить тебя. Раз ты так фанатеешь от своей сущности, что ж… не смею мешать.

— Ясно… — прошептал Альентес, последним усилием воли сдерживая дрожь.

— Пошли! — приказал Гленорван.

Он, не дожидаясь счета, кинул деньги на стол и, сорвавшись с места, повел Альентеса под руки к выходу.

— Ты, конечно, сразу начнешь обольщаться, но мы едим ко мне… — засмеялся Джордж.

— Сволочь, — отозвался розенкрейцер.

— Да, я такой, но благодаря хорошему настроению, я даже оставлю твой лом при тебе… Если сможешь обороняться, попробуй.

— Сволочь…

Альентеса сильно шатало, поэтому, чтобы не упасть на подкосившихся ногах, ему приходилось тоже искать помощи в руке противника.

В гостиницу они приехали через какую-то четверть часа, Альентеса к этому времени уже как следует трясло. Его щеки и глаза пылали, мышцы были расслаблены, и действительно каждое прикосновение к его телу отзывалось раскаленной волной возбуждения. Он тяжело дышал, сквозь сиплые вздохи изредка прорывались стоны, так напоминающие тихие всхлипывания детей.

Джордж держался сковано, на его лице образовалась каменная маска суровости, так что ни одна эмоция не просачивалась сквозь мышечный плен.

Американец вел свою жертву уверенной и решительной рукой, не ведая снисхождения или милости. Он точно знал, что уготовано молодому монаху.

Войдя в номер, Джордж швырнул Альентеса на пол. Потом Гленорван налил себе коньяк и принялся прохаживаться по комнате, причем в совершенно спокойной, неторопливой манере.

Как только часы над мини баром показали девять часов, американец словно ожил и вспомнил о своем пленники.

Он изучил его тяжелым и пронзительным взглядом.

Альентес сидел на полу, скрестив ноги и обхватив колени руками. Его худые плечи бесконечно сотрясались от внутреннего пожара, а глаза, распахнутые до предела, в ужасе прожигали одну точку на сером ковре номера.

Гленорван выключил свет. Монах не шелохнулся.

В свете огней города, его было отлично видно. Но Джордж все равно распахнул занавеску пошире.

— Ты понимаешь, что происходит? — холодно спросил Гленорван, поворачивая голову в сторону Альентеса.

Тот с задержкой кивнул. Тело его слушалось плохо, парень уже себя не контролировал. Джордж подошел к тумбочке, что возле кровати, и извлек из первого ящика небольшую капсулу и медицинские перчатки, которые с характерным звуком тугой резины легли поверх его рук.

— Тебе ведь не привыкать, — вслух размышлял Джордж.

Он присел рядом с Альентесом и, сдавив его лицо в руке, заглянул в глаза цвета вишни уже подернутые пеленой наркотического безволия.

— Мне приходится, помни об этом, — шепнул Гленорван, выпуская голову парня из рук.

Альентес прикрыл дрожащие веки.

— Правильно, не смотри… — одобрил Джордж.

Он принялся расстегивать сутану монаха, обнажая его грудь. При каждом нечаянном касании Альентес вздрагивал и морщил лоб, борясь с иглами возбуждения, прокалывающие его тело от малейшего соприкосновения с Джорджем.

— Как ты сильно возбужден, — хмыкнул Гленорван.

Он развел ноги парня и, немного помедлив, засунул руку ему под подол сутаны.

— У тебя уже стоит и ты сильно течешь… — заключил Джордж рассматривая свою руку в перчатке на которой красовались тягучие нити чужой смазки.

Гленорван встал и снова направился к ящику. Альентес так и застыл с раздвинутыми ногами. Он, конечно, пытался подвигаться, но у него не получалось. С обвисшей тканью сутаны, открывающей его худое тело, которое раскрашивали блики ночи, парень выглядел как раненный воробей навсегда лишенный крыльев.

— Я думал, тебя придется разрабатывать, хорошо, что я ошибся, — продолжал говорить американец, извлекая на свет камеру и фаллоимитатор из черной гладкой резины.

Вскоре вещи оказались на своих местах: камера на столике возле кресла, направленная в сторону Альентеса, а незатейливая секс-игрушка возле его ног.

Сам же Гленорван подошел к парню и, поставив его на корточки одним рывком, задрал сутану, оголяя его нижнюю часть тела для объектива камеры. В руках у Джорджа оставалась капсула, он покрутил ее пальцами, а потом деловито произнес:

— Ты сам себе засунешь? Или мне постараться?

— Что… это? — сбиваясь, прошептал Альентес.

— Это? — Гленорван задумчиво поиграл капсулой в бликах огней, — Возбудит тебя сильнее.

— Я сам…

— Вот и хорошо, а то мне противно…

Он вложил в руку монаха хитрое средство от «холодности», и отошел. Альентес с трудом, борясь с дрожью в руках, умудрился погрузить в себя капсулу. Казалось, его трясло все сильнее, потому как, потеряв равновесие, он растянулся на ковре. Однако возбудитель был уже в его теле и растворялся искусственной смазкой.

Джордж с отвращением цыкнул.

Он метнулся к распластанному монаху и грубым движением поставил его в исходную позу.

В комнате начинало пахнуть характерным сладковатым запахом человеческого наслаждения, смешенного с кислотой растворяющихся в теле лекарств. Альентес был на грани экстаза, по его ногам тянулись блестящие струи смазки, нехарактерные по своему объему для мужского организма.

— Лекарство неплохо работает, — отметил Джордж, наблюдая за картиной, — Твои мышцы расслаблены, ты полностью открыт, а препарат, растворяясь у тебя внутри, не только превращается в смазку, но и стимулирует выработку слизистой влаги.

— Помоги мне… — пошептал Альентес, смотря на американца с мольбой.

— Сам, у тебя все для этого имеется. Я никогда не смогу переспать с мужчиной, мне мерзко даже подумать о таком, — Гленорван кивнул на черный прототип полового члена, валяющийся в ногах у монаха.

— Я… не смогу… Руки не слушают… — протянул Альентес.

— Напрягись. Тебе не привыкать, — грубо бросил Джордж и сам вздрогнул от резкости своего тона.

— Ты прав, я мерзкий, даже в перчатках ты не должен пачкаться об меня, — отчетливо произнес парень.

Он поднял фаллоимитатор, непослушно выскальзывающий из дрожащих рук. Но он не сдавался, Альентес с настойчивостью робота стал засовывать в себя интимную игрушку. Руки дрожали все сильнее, движения сбивались, черный резиновый фаллос прерывисто входил в тело монаха, заставляя его плоть источать все больше и больше жидкости. Все ноги Альентеса и даже пол под ним превращались в переливающийся водопад. Парень жадно ловил воздух, срываясь на стоны.

Джордж снимал бесстыдство на камеру.

В полумраке номера сокращающийся в движении и конвульсиях Альентес напоминал странного причудливого насекомого, собирающего нектар.

— Странно, — отстраненно проговорил Джордж, откладывая камеру, — Даже в таком униженном положении ты не выглядишь пошло, и запах… Твой запах не отвратителен, он сладок… Поразительно!

Альентес отозвался протяжным стоном.

— Я не могу Джордж… — дрожащим голосом простонал монах. Фаллоэмитатор выскользнул из его рук и покатился по полу.

— М? — Гленорван отложил камеру, которая продолжала работать.

— Не могу… помочь себе…

— Ясно, твое тело ослабело, ты ничего не можешь удержать в руках, поэтому глубина проникновения не та…

Альентес вскинул голову и с мольбой в глазах вскрикнул:

— Джордж! Помоги мне!!!

Гленорван подошел вплотную к монаху и с высокомерностью уставился на него, валяющегося возле его ног.

Альентес из последних сил вцепился в полы пиджака американца, бесконечно повторяя одну фразу:

— Джордж… Прошу… Помоги мне… Я умоляю… Дай мне кончить, прошу, иначе я сойду с ума… — он запинался и всхлипывал, а потом, отдышавшись, продолжал, — Помоги мне… Сделай, сделай… Со мной…

Гленорван вздрогнул. Он зажмурил свои голубые холодные глаза, а потом резко отцепил Альентеса от себя.

— Нет, — процедил он сквозь зубы, — Я никогда не стану спать с мужиком! Не проси.

— Я умоляю, — шептал Альентес, сникая на ковер.

— Несчастное дитя! Уходи… Пошел вон! — Джорджа как подменили. Он схватил розенкрейцера, забившегося в его крепких объятиях, и выставил за дверь.

— Уходи! Ползи к себе! Может какой-нибудь добрый самаритянин тебе поможет!

Американец выкинул вслед за Альентесом его лом и захлопнул дверь.

Он с ненавистью шарахнул об стену попавшийся на пути стул, потом разбил вазу, запустив ее в злополучную тумбочку. Казалось, он разнесет весь номер, но нет, увидев пятно, оставшееся после Альентеса, американец схватил бутылку виски и вылетел на балкон. Свежий, даже морозный, ветер лохматил его волосы и обжигал острыми льдинками, кружащимися в воздухе, но Гленорвану не становилось лучше.

Душило отвращение и презрение.

Он сполз по стеклу двери и уселся на холодный пол, принимаясь осушать бутылку.

— Как мне все надоело, — прошептал Джордж, с силой потирая лоб, — Все достало…

Он схватился за голову, погружая пальцы в золотые пряди своих волос.

— Почему я должен… — Гленорван тихо рассмеялся, — Ненавижу все это! Акведук, Орден, Итона, себя, всех… Уроды! Твари! Один Альентес невинен, как ребенок, но и его умудрились развратить и изломать. Суки… Все кругом мрази, и я… Я!

Он продолжал смеяться, оскаливаясь, как кобра в момент броска.

КАИНОВО КЛЕЙМО

Диего, милый мой Диего…

Вот и закончена моя эпопея с Джорджем, моя заранее проигранная война. Что и следовало ожидать, коварный змей Акведука меня перехитрил. Завтра к вечеру шпионы принесут в орден видеозапись с моим позором. Игнасио увидит, насколько я жалок и, скорее всего навсегда отвернется от меня. Я не вынесу, но все равно, пока не пробьет час, я остаюсь его верным слугой, храня в сердце преданность Учителю.

Что касается произошедшего час назад в отеле, то тут я буду несколько категоричен.

Мне стыдно… Я стоял на коленях перед заклятым врагом, я удовлетворял себя на его глазах и умолял сжалиться над собой. Джордж выставил меня вон. Использовал, как средство мести розенкрейцерам, а потом выгнал проч. Он поступил верно, но лучше бы убил…

Меня ждет позор, в братстве меня им попросту заклеймят. Я бы ничего не желал больше, нежели смерти, лишающей бремени вины перед драгоценным Учителем и его идеалами. Я умудрился подвести человека, не отказавшегося от моей проклятой небесами натуры.

Диего, прости меня, я действительно гадок.

Теперь ты видишь, почему я так говорю? Почему ненавижу себя?

Во мне ни капли хорошего! Я убийца и мои руки по локоть в крови. Причем я отнимал жизни у таких же безропотных слуг как я, жаждущих лишь угодить хозяевам. А кроме того мое тело — сосуд разврата и похоти. Я спал с другими мужчинами, и моему организму это нравилось, а потом все мои любовники пострадали из-за меня… Все, пожалуй, кроме Гарсиа. Но с ним другое, его купили, и ему было непринципиально, что со мной делать.

Диего, почему ты полюбил меня? Такого отвратительного грешника… отброс божьего царства… Почему? Я могу объяснить лишь твоей бесконечной добротой, иначе никак.

Завтра…

Завтра меня придадут освистанию. Из первого бойца ордена я превращусь в главное разочарование и последнего мерзавца, которого держат лишь из милосердия. Но они сами меня послали в лапы Гленорвана… Я умолял сегодня по телефону Игнасио отозвать меня, я предупредил, что не справляюсь с чуждым мне уровнем противостояния. Но учитель имел иные соображения.

«— Мышонок, ты должен выполнять любую мою команду. Или ты забыл, кто ты? Хочешь отплатить мне за все добро в своей преступной сатанинской манере? О, я не сомневался. На мою милость ты всегда отвечал черной неблагодарностью».

Вот, что мне ответил мой наставник, и его голос даже не дрогнул.

«— Иди и служи мне, даже если мой приказ несет тебе смерть! Ты ничтожество, которое не вправе выбирать, что делать! Ты грех противный богу, ты живешь лишь благодаря его благочестивому позволению».

Так Игнасио закончил наш с ним диалог.

Он хотел моего падения. Учитель жаждал моей крови, чтобы насладится страданием в полной мере. Он всегда так поступал. Смотрел за мной и парнями, наблюдал, как я меняюсь из-за Гарсиа, упивался слезами, пролитыми по Диего в разлуке с ним, то есть с тобой, мой невидимый собеседник.

Но пусть так… Игнасио известный садист, он мой палач и мучитель, но я заслуживаю его бессердечности. Раз судьба меня погрузила в столь грустный омут жизни, значит, поделом мне. Судьба всегда справедлива, просто так она никого не обделит. Я грех… Я тьма… меня надо наказать и уничтожить.

Только ты, Диего, был моим сокровищем… совсем незаслуженно мне данным. Быть может, за счастье жить подле тебя все детство я и расплачиваюсь?! Что ж тогда плата равноценна!

По крайней мере, мое поруганное тело жестоко отвечает за каждую секунду, проведенную с тобой. И хорошо… Хорошо, что мне дают понять, я не должен тебя пачкать и докучать своим существом.

После лекарства Джорджа у меня все внутри щипало и жгло.

Дрожь чуть унялась, когда я выполз на улицу, холод остудил искусственную негу. Хорошо, иначе я бы не добрался до метро и, проходя мимо контролерши в стеклянной будке, не смог бы изобразить нормального вменяемого пассажира.

Мне удалось… Каждый шаг становился битвой. Я боролся с организмом как мог, мне хотелось упасть на пол и кататься, умоляя всех вокруг, пусть даже бомжа, помочь мне кончить…

Но я не мог себе позволить такого, я и без подобных выкрутасов унижен и разбит, дальше некуда… У меня нет гордости и самоуважения, но умолять незнакомых людей совокупиться со мной, слишком даже для меня. Я очерню Игнасио… Я огорчу тебя, Диего. Нет, мне самому противно… Ужасно противно, и проиграй я себе, отдайся я первому встречному, я бы точно не смог дальше жить с таким грузом.

Пусть я грешник, но… Я не знаю, как объяснить… Наверное, во мне проснулось запретное честолюбие. И хорошо, из-за него я выиграл.

Где-то на середине пути меня снова разморило.

Люди видели, как мне плохо, но не подходили. Должно быть, я напоминал наркомана в ломке. Я искусал все губы, разлохматил волосы, хватаясь за них в остервенении, я плюхнулся на пол и стучал Реновацио по полу вагона. Пойми меня правильно, так ужасно изнывать от вожделения, когда не в силах выплеснуть свое желание!

Я готов был сдаться, только оставалось одно «но».

Меня вел свет Диего, твой свет. Я знал, только ты мне поможешь, только ты останешься небезразличным. Я хотел скорее добраться до тебя, и попросить о помощи.

Но с другой стороны я не желал тебе грязи. Мне отчаянно хотелось избавиться от мучения, но не ценой твоей непорочности. Я решил, что попрошу помощи, потому что банально не удержусь, но я не скажу в чем ее суть… Я не хочу, чтобы ты догадался… Диего, я не позволю себе очернить твой божественный свет, ангельское сияние твоей души.

Я выполз из вагона, оставив мокрое пятно на полу. Чертово лекарство! Столько слизи от него… Фу! Люди, должно быть, решили, что я наделал под себя, но ничего… Я их больше никогда не увижу, пусть воображают, что хотят.

Новая волна накрыла меня при выходе из метро, лихорадя мое естество пульсирующей энергией страсти.

Я не помню, как я вышел, я лишь понимал, что до дома я ползу, из последних сил таща за собой Реновацио. Бросить лом я не мог… Друзей нельзя оставлять в беде, поэтому я держал Реновацио и полз к тебе, мой Диего. Ведомый только тобой я совершал неистовый марш-бросок на четвереньках. Холод уже не действовал, мышцы расслаблялись все сильнее и сильнее… Только бы дойти…

НОСИТЬ ТЯГОТЫ ДРУГ ДРУГА

Весь день я был как на иголках. Не могу объяснить, почему я так нервничал за Аля, но образ Гленорвана, злобно смеющегося за его спиной, меня не покидал.

Я весь извелся, даже все домашние дела переделал по два, а то и по три раза.

Но беспокойство не отступало, наоборот, с приходом вечера оно только усилилось. Козел из Акведука мог сделать все что угодно с моим милым другом. А я не готов вот так просто отдать ему на съедение моего дорогого Альентеса. Ну, в самом деле, Аль не мышонок, чтобы стать пищей удаву!

Я уже метался по комнате, когда услышал тихое царапанье в дверь. Это могло быть что угодно, но я не колеблясь ни минуты, бросился отпирать.

Когда я распахнул дверь и увидел, что за ней скрывалось, я подумал что умру от горечи. Мой Альентес сидел на тряпке для ног, грязный, растрепанный с расстегнутой сутаной. В его глазах застыло страдание, но он молчал. Его руки обхватили плечи, будто он сам себя успокаивал, хотя, вполне возможно, так оно и было, ведь Аля сильно трясло.

— Аль! Что с тобой!? — в ужасе вскрикнул я, кидаясь к нему.

Мой товарищ замотал головой. Его лицо раскраснелось от румянца. С мороза что ли?

Я поднял Аля под локти и попытался поставить его на ноги, но они его не держали.

— Помоги мне, Диего, — бессильно прошептал Альентес, часто и глубоко дыша.

— Как? — я смотрел на него и не мог понять.

— Помоги, умоляю…

Аль начал падать.

Если бы я только знал, как ему помочь!? Да я бы отдал все на свете, лишь бы облегчить его участь… Только как?

Я подхватил его на руки.

— Как же мне помочь… — внезапно я осекся. Моя рука коснулась его промежности, пульсирующей кровью и оставляющей мокрые следы на моей ладони. Я понял все без слов.

— Чертов Гленорван, что же ты наделал, — прошептал я, едва сдерживая слезы ярости, — Если бы ты только знал, Кого ты тронул…

Я понес Альентеса на кровать, прекрасно осознавая, что мне придется для него сделать. Он был так бессилен и незащищен… Мой Аль.

Сначала я распутал ему волосы. Черные пряди легли ровным рядом, едва касаясь плеч. Альнтесу пошло, волосы закрыли его оттопыренные ушки.

Мой друг сидел на кровати и не противился мне. Он напоминал мне куклу, лишенную чувств и эмоций. Только дрожь и дыхание заставляли меня верить, что Аль жив.

Мне стало страшно. Страшно, что он никогда больше не оживет. Но разум успокоил сердце. Альентеса опоили, и чтобы он освободился от плена дурманящих средств, я обязан ему помочь. Я и только я.

— Аль, все будет хорошо, — проговорил я, поворачивая его голову к себе.

Он смотрел сквозь меня жутким остекленевшим взглядом.

Я вздрогнул. Так горько стало на душе. За что… За что же страдает мой самый любимый человек…

Мой Аль. Мой лучший друг, который своим пением мог смягчать самые жесткие сердца, который так звонко и заливисто смеялся, что тучи на небе расступались, выпуская солнце. Он был таким ярким, хрупким, прекрасным… А главное, он никогда никому не пожелал зла… Чертова судьба! Да, какого хрена она так обошлась с моим Алем?!

Я закусил губу.

Стыд подступал к горлу комом. Кто и должен проклинать рок, так Альентес, а не я. Я вообще обязан заткнуться и помалкивать, ведь я не сталкивался и с половиной того, что довелось на себе вынести моему другу.

Я обнял Аля, притянув к себе. Его мгновенно затрясло еще сильнее, тело, обессиленное лекарствами, молниеносно отозвалось на нашу близость.

— Все будет хорошо, я рядом, — произнес я, смотря ему в глаза.

По-моему он кивнул.

Я стащил с него сутану и откинул его назад, на белые простыни нашего скромного монашеского ложа. А потом я нагнулся и поцеловал его. Сначала робко, почти не касаясь губ, но затем, я без стеснения скрепил нас настоящим поцелуем любовников, с проникновением и сплетением языков.

Я был уверен, что нарушаю все мыслимые обеты лишь ради Альентеса, но и мое тело вспыхнуло жаром, давая понять истинные причины безбожного поведения.

Запах моего Аля сводил с ума. Он заставлял меня гореть. Столь сладкий аромат его тела касался моего носа и обволакивал все тело неистовым желанием и сладострастной негой.

Я сел на край кровати, чтобы снять сутану. Альентес, должно быть решил, что я испугался и уйду, потому что из последних сил он приподнялся и уцепился за мою руку…

Глупый…

Я никогда его не брошу. Он часть меня, моя душа и моя жизнь.

Я схватил его за руку и притянул к себе. Мы снова поцеловались. Точнее целовал я, погрузив свои руки в мягкие волосы моего милого друга.

А потом я посадил Аля себе на колени. Он вспыхнул и отвел глаза, удивляя меня своей неуместной скромностью. К чему терзания? Ведь с ним был я, а не кто-то другой.

Интуитивно я понимал, что делать. Да и не сложно было догадаться. Нащупав рукой заднее отверстие друга, я вошел в него. Аль вскрикнул и застонал. А я… Я сразу понял через что ему прошлось пройти и, что с ним делали по приказу Игнасио, в то время пока я балдел от праздной жизни. Альентес оказался неприятно широким, что не оставляло никаких сомнений, я отнюдь не был первым.

Но разве это могло иметь значение?

Ммм… Да, безусловно. Я еще сильнее проникся к нему, мне во много тысяч раз больше захотелось ему помочь.

Мы задвигались в едином ритме соединения. Аль вскрикивал и громко стонал, напряжение, вызванное отравой медленно выходило. Комнату наполняли хлюпающие звуки, и по моим бедрам растекалось слизкое лекарство, которым истекал Альентес.

Но быть с ним, оказалось чертовски приятным занятием. Я весь полыхал от огня страсти. Я никогда не думал, что моя любовь к другу найдет вот такое выражение. Ну и что? Я был внутри Альентеса, соединяя нас еще сильнее, еще ближе прежнего. Теперь я мог выразить все свои чувства, для которых раньше не хватало слов.

«Мой Аль»… Данные слова перестали носить условный характер, теперь я в полной мере обладал им, придерживая руками за взмыленную спину, чтобы ему было удобнее.

Я любил его… Чем глубже я погружался от усиливающихся толчков, тем пышнее распускалась моя любовь к Альентесу, этому беззащитному и возвышенному волшебству нашего серого мира.

Я придерживал его, я ласкал его кожу, я возбуждался сильнее от его стонов, и я, безусловно, чувствовал, как сплетались наши души.

— Джордж! — неожиданно произнес Аль, совершенно неосознанно надо заметить.

Обида обожгла меня, но ничего. Я не имел права на эгоизм. Альентес слишком много пережил, чтобы еще и я предъявлял какие-то претензии. Для него я стану хоть самим папой римским, если Аль, конечно, захочет.

Я обхватил друга за плечи и рывком как можно сильнее прижал к себе, доводя его глубиной проникновения до судорог в ногах. В ту же секунду меня словно ошпарило, и я не смог удержать стона, знаменующего мое наслаждение.

— Помоги… — произнес Аль, смотря мне в глаза.

Я понял его. Мои руки коснулись его члена, налитого кровью и вожделением. Не успел я дотронуться, как Аль протяжно застонал и догнал меня в удовольствии.

Его голова бессильно упала мне на грудь, и я улыбнулся.

— Я люблю тебя, — искренне признался я шепотом, добавляя уже нормальным голосом, — Люблю тебя! Больше-больше всех!

Альентес не ответил, он медленно приходил себя.

Вскоре мы сидели напротив друг друга и молчали, теплые волны любовного единения плясали меду нами.

— Диего, — неожиданно проговорил Аль голосом еще хриплее обычного.

— Да, милый мой? — отозвался я, погладив его по щеке.

— Принеси, пожалуйста, воды.

Я поцеловал его в лоб и быстро сбегал за питьем. Аль действительно был обезвожен, лекарство забрало у него всю влагу, и стакан воды он выпил залпом за одно мгновение.

— Еще? — спросил я.

Аль отрицательно покачал головой.

Я присел ближе и снова притянул друга к себе. Наше дыхание стало единым.

— Ты не устал? — спросил я, ласково потирая пальцами мочку его уха.

— Если ты хочешь, то можешь снова меня взять, — кивнул Альентес.

— А ты?

— Я уже сказал.

Мои губы коснулись его губ в медленном поцелуе. Какими же мягкими были ласки Аля! Его пухлые губки лишали меня последнего разума, а заодно и контроля.

Я поставил Альентеса в собачью позу и снова проник в его тело. На этот раз мой друг не стонал, он лишь тяжело дышал, и его волосы качались в такт моим ритмичным толчкам. Альентес не был возбужден, а я действовал с какой-то механической методичностью. Это меня огорчило.

Но Аль не противился и он разрешал…

Я снова получил удовольствие, но меня снедало подозрение.

— Аль, ты… — начал было я.

Но Альентес не дал мне закончить, он сам обвил мою шею руками и поцеловал.

— Все нормально, Диего, — прошептал он.

В изнеможении мы оба упали на кровать. Я ощущал обнаженное тело Аля, и меня щекотало чувство непостижимого. И как мы с моим другом детства могли оказаться в столь близком контакте? Трудно поверить с первого раза… Но если честно, теперь я понимал, что любил Аля всегда. И мои чувства были сильнее и глубже простой детской привязанности к другу. Мое тело еще в далекие годы подросткового созревания уже начинало реагировать на Альентеса. Когда мы спали, обнявшись, мне становилось хорошо, и живот наливался тяжестью, когда я прикасался к нему. А когда мне доводилось заботиться или защищать Аля, я чувствовал небывалое, но приятное волнение восхищенного поклонника. Альентес для меня всегда являлся обожаемой высотой.

И вот сейчас я, наконец, смог выразить ему все свои чувства.

Я смог хоть чуть-чуть коснуться его святости, испытав неистовый восторг и счастье. И, несмотря на обстоятельства, я пуще прежнего хочу быть с Альентесом, чего бы мне это не стоило.

Я потерся носом о его плечо.

— Я люблю тебя! Алька! Люблю! Прости, что нам пришлось расстаться.

Альентес пожал плечами — невинная манера уходить от ответа.

Я пригладил его волосы и поцеловал в лоб.

— Люблю, — повторил я, ложась сзади моего друга и обнимая его. Мне снова стало необходимо продемонстрировать силу своего неземного обожания.

Утро касалось крыш домов ласковым дыханием лучей солнца. Глаза сильно резало, уставшие после ночного бдения зрачки отказывались встречать бойкие краски нового дня. Мы с Альентесом плечом к плечу сидели на кровати, облокотившись на ее шершавую спинку. Он курил, постоянно стряхивая пепел на пол. Я же кутался в одеяло, после ночи я лишился сил, и меня знобило, а вместе с тем и мышцы неприятно ломило. Наверное, Аль чувствовал себя еще хуже, но вида он не подавал, да и на его безразличном лице ничего нельзя было прочесть.

Мы молчали.

Этой ночью мы стали любовниками, и нам нечего было обсуждать.

У меня не осталось слов, все стало в миг понятно, вся таинственность рухнула, и оголились нервами эмоций. Мы пережили наши детские отношения и довели их до высшей точки. Странное чувство вины и потерянности теперь царило в моем сердце.

Я не перестал обожать своего лучшего друга, как могло бы показаться, просто я не знал, что мне делать дальше, и нужно ли было вообще что-либо предпринимать.

Я позаимствовал у Альентеса сигарету. Впервые в жизни я курил. Дым неприятно обжег легкие, усталые от стонов любви, наполнив их горьким привкусом никотина. Гадость! Больше никогда не стану курить!

Прошло еще полчаса полного одиночества в компании Аля. Солнечней шар уже полновластно хозяйничал на небосклоне. Машины шумели городской суетой пробок.

— Пора, — равнодушно произнес Аль, выползая из-под одеяла.

Он взял чистую сутану и исчез в ванной.

Мне показалось, прошла целая вечность, пока он там пропадал. От шума нескончаемого водного потока к сердцу подступила тоска, и без спроса взяла за горло. В тот момент я отчетливо осознал, как Альентесу должно было быть одиноко среди всей этой воды, бьющей его тело прозрачными каскадами и тяжестью брызг. Могла ли вода отмыть его душу… Боюсь, он и сам не знал, а мне так хотелось, чтобы он просто улыбался, ни о чем не думая. Но как не думать?! Случившееся слишком реально.

Мне страшно за Аля. Проклятый Гленорван…

Теперь из-за позора на провальном задании, моему товарищу грозило наказание. Один бог знал, что с ним сделают в ордене и будут ли снисходительны, ведь с таким наставником как Игнасио, пожалуй, не стоит ждать протекции. Но я пообещал себе, что скорее скручусь в бараний рог, чем позволю обижать моего любимого Альку!

Наконец, Альентес вышел.

Он скользнул на кухню и поставил чайник.

Услышав свист кипятка, я тоже подскочил, на ходу накидывая сутану. Она пахла вчерашним днем и телом Аля.

Войдя на кухню, я первым делом приобнял за плечи своего друга, курившего напротив окна.

— Как ты? — ласково шепнул я.

Он резко откинул мою руку.

— Не приставай ко мне, — строго заявил Аль.

Он сразу нахмурился, теряя взгляд в панораме городского пейзажа. Опять вечность поднималась со дна его вишневых глаз.

— Почему? — растерянно спросил я.

— Между нами ничего не изменилось. Ночь ничего не значила.

— Я думал…

— Ты ошибался, — Альентес бесцеремонно меня перебил, — Избавь меня, пожалуйста, от своих притязаний.

— Моих?! — вскричал я, вскипая от гнева, — Да, как ты можешь так говорить?! Как у тебя только язык поворачивается?! Да я же… Да, ты же сам меня попросил помочь… Я просто тебе помогал!

— Хм, — протянул Аль, поднимая глаза на небо, — Спасибо, что помог мне в первый раз…

— В первый? — не понял я.

— Ну, да, — отстраненно кинул Альентес, и тут же перейдя на тон ледяной надменности, добавил, — Потому что я не знаю, кому ты там помогал во второй и в третий раз. Ты снял мой приступ с первой же попытки. А потом, Диего, ты помогал себе, а не мне… Твоя была инициатива…

Я так и осел на табурете, в растерянности не зная, что ответить. Он огорошил меня неожиданным открытием, и я был погружен в пучину смятения и сомнений.

— Не принимай близко к сердцу, — покосившись на меня, продолжал Альентес, — Я же уже сказал, эта ночь ничего не значила. Я привык.

— Я не хочу, чтобы ты меня сравнивал со всеми остальными! Не так!

— А, ну конечно, — протянул Аль, прикусывая сигарету, — Ты же у нас особенный…

— Жестокость, с которой ты сейчас говоришь, совсем тебе не свойственна! — выпалил я, обескураженный поведением друга.

Он не ответил.

— Ты уходишь? — тогда поинтересовался я.

— Да.

— Куда?

— На задание, приказ пока никто не отменял.

— Но…

— Пройдет несколько часов, прежде чем запись Гленорвана попадет в орден и нас отзовут…

— Ты уверен…

— Что он обнародует материал? — снова перебил меня Аль.

Я кивнул.

— Нет сомнений. Он все рассчитал.

— Гнида…

— Все честно, я проиграл на его поле. Умом я понимаю, что конкретно делал неправильно, но меня обхитрили честно. Такова жизнь, такова война.

— Я рад, что ты не переживаешь… — прошептал я, — Потому что за тебя переживаю я. Безумно… Безумно!!!

— Ясно…

— Я не знаю, как ты будешь смотреть на Джорджа, и сохранять спокойствие. Я бы его убил… Не выдержал бы и всадил пулю промеж глаз!

— Приказа не поступало, слуга не имеет права действовать вне указаний.

— Но ты ведь человек! Неужели твое честолюбие молчит?

— Я и ты слуги… Забудь о своих желаниях, мы не имеем на них право.

— Аль… Ты заблуждаешься!

— Ладно, оставим бесполезный спор. Мне пора.

И СЕ АЗ УМИРАЮ

Джордж вернулся в номер глубоко за полночь, как только почувствовал, что пальцы от холода уже не слушаются, отзываясь тревожным покалыванием. Американец не хотел превратиться в калеку, поэтому, оставив недопитую бутылку коньяка на балконе, он вернулся в номер. В помещении было свежо, плохо запертая балконная дверь дала волю морозному ветру. Он щедро обласкал края мебели, покрывала и серебристую гладь кинокамеры, оставленной на столе.

К ней-то и направился Гленорван.

Вынув кассету, он задумчиво покрутил ее на пальце.

— Мышонок, — хмыкнул Джордж.

Он достал ноутбук из сумки, подключил к нему нужное оборудование и синий свет лучей монитора озарил мрак гостиничного номера.

Послышался торопливый стук клавиш.

— Позор, позор, — тихо напевал Гленорван с хулиганской ухмылкой.

Через некоторое время своих усилий, американец довольно потянулся и набрал номер.

— Hello, ни Лау, как дела?

— Нормально, — в телефонной трубке послышался смешливый и свежий женский голос.

— Ты еще не забыла своего верного почитателя?

— О, тебя забудешь, как же! — рассмеялась собеседница.

— Все еще выкрикиваешь мое имя в моменты страсти? — подколол Гленорван.

— М-м, я не хочу осложнить китайско-американские отношения.

— Ха-ха, — от души рассмеялся Джордж, — Ах, да, я и забыл, там же муж-посол страшно ревнивый. Bastard!

— Прекрати, змееныш, я пытаюсь красить ногти, а ты меня смешишь.

— Ну, прости, госпожа Лау, не смею мешать тебе наводить красоту! Твои ногти должны блистать, как и твоя нежная кожа.

— Льстец, причем наглый и самоуверенный, — рассмеялась китаянка, но тут же ее голос стал серьезным, — Говори, что хотел?

— Да ничего, — лукаво протянул Джордж, — Могу же я соскучиться по лучшей любовнице востока и хоть раз в жизни позвонить?

— Ой, только вот не надо прикидываться. Ты бросил меня пять лет назад и не сильно переживал по этому поводу. Уж я-то знаю, тебе явно понадобилось что-то от моего гениального мозга!

— Тебя не обманешь, baby! Ты не могла бы подъехать ко мне? Radisson…

— А что такое? — вмиг напряглась женщина.

— Будем снимать кино и монтировать. Одна запись есть… Но надо кое-что привнести…

— Очередные коварные происки Акведука?

— Наоборот, милая, наоборот… Казанова исправляется, — хохотнул Джордж.

— Змей, тебя исправит только могила, но это даже к лучшему. Мир осиротеет без такого блистательного интригана как ты!

— Люблю комплименты, darling.

— Я констатирую факты, не более. И еще… Бесплатно я не работаю, прошли те времена.

— Лау! Я мысли не допускал о халяве. Сколько?

— Попросила бы голову Иоанна крестителя, но, к сожалению меня, обидел совсем другой человек и он свою белобрысую башку точно не отдаст. Тридцать…

— Только не говори, что еще дуешься?! Тридцать?

— Ты ушел, не сказав ни слова, оставил в отеле чужого города. Да, тридцать!

— Так бывает, shit happens. Двадцать пять?

— Бывает, но я год жила на транквилизаторах и антидепрессантах. Ты обещал мне свадьбу, детей и домик на берегу океана. Я любила тебя до безумия, и сначала чуть не умерла от волнения за тебя, вдруг тебя убили или что-то еще… Тридцать пять!

— Ну, я должен был уйти. Любовь кончилась, проза жизни, а я не перевариваю слезных расставаний и долгих объяснений. Хорошо, тридцать!

— Все с тобой ясно! Мне хватило разочарований, когда я увидела тебя с другой женщиной, а ведь на тот момент я уже решила, что ты мучаешься в плену у Роз. Я плакала каждый день. Тридцать семь, за споры!

— Лау, тридцать семь.

— Договорились.

— Буду минут через сорок.

— Жду.

Гленорван отключился.

Он скользнул глазами по кассете и его веселое выражение лица в миг сменилось на мрачное.

— Альентес, — тихо произнес он, — Бездомная мышка… Не повезло тебе. Но я не Игнасио, Акведук тем и отличаются, что не безосновательно жестоки.

Джордж хмыкнул.

ВЛАСТЬ ТЬМЫ

Я был словно разоренная твердыня. Меня лишили прошлого, настоящего и всего, что до вчерашней ночи меня составляло.

Диего, ты… Могу ли я к тебе еще обращаться?! Я испортил тебя, вынудил совершить грех. И ты стал таким же, как все остальные… люди меня терзавшие. Я искупал тебя в грязи и заставил обожать скверну. Это я виноват, не ты… Просто из любви ко мне ты принял на себя ничтожество моего существа.

Я стал еще хуже в своих глазах и не мог найти оправдания. Я не должен был идти к Диего, к тебе, не должен был… Лучше б я умер… остался на улице и замерз под ревом ночной метели.

Да, так было бы лучше. Для всех…

Моим страданиям пришел бы конец, исчез бы позор, растворилась вина перед Игнасио, и все… Дальше тишина и покой, нет ни боли, ни обиды, ни переживаний. Я так жажду этой тишины, так смертельно устал двигаться, но я иду вопреки своим желаниям. Я не хочу себя убивать, потому что когда-то давно прочел книгу про реинкарнацию, и теперь верю в карму. Моя жизнь дана мне за прошлые грехи. Каждым днем своего жалкого существования я искупаю былые проступки. И я должен дожить, дотерпеть до конца, иначе в следующей жизни все снова повториться. А я не хочу… Моя душа мечтает лишь о покое, об освобождении от бесконечных мук.

Поэтому я не убью себя… Я выполню функцию слуги и умру, когда Игнасио решит, что мой час пробил.

Диего, прости меня, я так ужасен и мне так больно от осознания того, что я заставил тебя сделать. Мой нежный друг, думали ли мы в детстве, что все так обернется?

Мне еще больнее, когда вспоминаю нас маленьких…

— Тебе идет синий! — говорит мне Диего, завязывая платок на шее.

— Ага, — киваю я, вслед за ним привязывая синюю тряпочку к его запястью.

— Завтра завяжем их к рукам Марии и загадаем желание! — мечтательно произносит Диего, прикрывая свои зеленые ласковые глаза.

— Я не верю, но ради праздника всех святых обязательно последую давней традиции.

— А я еще как верю!

Нам по одиннадцать лет.

— Что ты загадаешь? — спрашиваю я, поднимая ногами брызги реки.

Мы сидим на стареньком деревянном причале, опустив ноги по колена в серую мутную воду. Светит ослепительное солнце, плавящее окружающий воздух. Зелень искрится от лучей, а сонные насекомые едва отлипают от земли в бессмысленных попытках оторваться и подняться в высь.

Диего скинул сутану по пояс. Его загорелое тело подставлено солнцу, и оно его не трогает, наоборот ласкает, как и медовые волосы, играющие на свету всеми цветами радуги.

Я же, хоть и сгораю от жары, не рискую разоблачиться. Мне легко обгореть, да и волосы нет да нет приходится смачивать водой из реки, чтобы не получить солнечный удар.

Нас медленно окружает пекло.

— Если я скажу тебе, — протягивает Диего, — Желание не исполнится. А я не могу допустить этого, поэтому не стану рисковать.

— Слишком продуманно мыслишь, — фыркнул я.

— Аль, скажи, — тихо произнес мой друг, — Если вдруг ты меня потеряешь, ты будешь переживать?

— Конечно! — выкрикиваю я, — Не смей даже так говорить! Мне не нравится!

— Прости, — Диего нагибается до реки и, зачерпывая рукой воду, обрушивает на меня шквал брызг.

Я смеюсь, я по-настоящему счастлив.

— Привет, ребята! — голос Рауля заставляет нас обернуться и запищать в приветливом восторге.

Рауль стоит с книгой в легкой черной сутане. Его бесконечные кудряшки, обрамляющие голову, выглядят, как свежий лен, почти выцветшими на солнце, а сзади, на затылке пушится хвост.

— Брат Рауль! — радуется Диего, — А мы тут сидим, болтаем.

— Это хорошо! Я пришел поделиться радостью, — искренне улыбается брат.

— Какой? — живо интересуюсь я.

— Сегодня получил статус наставника, вот!

— Ничего себе! Вам же только 21, - кричит Диего.

— У вас хорошая протекция, — заключаю я.

— Нет, просто Лига не возражала, я успешно сдал тесты. С сегодняшнего дня я начинаю деятельность наставника.

— Бог в помощь! — хором отзываемся мы.

— Я обещаю не оплошать, — Рауль хлопает в ладоши, — И еще, хочу, чтобы вы оба стали моими первыми воспитанниками.

— Ух, ты, — присвистывает Диего, — Оба!? Вот здорово! Мы только «за». Правда, Аль?

— Да! Да! — смеюсь я, — Брат Рауль самый лучший наставник! Лучше него и не придумать!

— Тогда через два с половиной года, я приду за вами, — таинственным голосом протягивает Рауль. Он обожает напускать на себя глупый вид и изображать смешные интонации. Дети за это его любят.

Неожиданно к нам подходит еще одна фигура, и кажется, солнце вмиг тускнеет. Черная фигура брата Игнасио излучает холод могил.

— Новоиспеченный наставник Рауль, — грубо и с заметной издевкой начинает он, — Вы забыли, что сегодня заседание?

— Ах, да! — Рауль хлопает себя по лбу и краснеет, — Я действительно потерял счет времени.

— Я заметил.

Игнасио переводит взгляд на нас с Диего и останавливает его на мне. Мое сердце в ужасе замирает. Он смотрит на меня, как хищник на свою жертву. Он медленно препарирует мое нутро своим острым, пробирающим насквозь взглядом.

Я вздрагиваю и опускаю глаза.

— Вы что-то хотели, брат Игнасио? — вступает Диего, который без сомнения заметил мое замешательство.

— Нет, ничего, — тихо произносит Игнасио, но не спешит освободить меня от гнета своих очей.

— Брат, а вы идете? — робко интересуется Рауль, переминаясь с ноги на ногу.

— Конечно, вперед! — Игнасио командует ему и первым уходит по направлению к монастырю.

Рауль наклоняется к нам и, хлопая по плечам, произносит:

— До встречи ребятки! И не обращайте внимания на этот засушенный овощ.

Мы все втроем приглушенно смеемся, опасаясь, что Игнасио нас услышит.

— А он классный, — признаюсь я Диего, когда старший брат уходит.

— Да! Здорово, что Рауль возьмет нас к себе!

— Угу, и мое желание сбудется…

— Желание?

— Ну, да.

Диего хохочет и принимается меня обнимать.

— Я хотел загадать возле Марии, чтобы мы никогда не расставались, до самой смерти.

— Ты украл мое желание! — наигранно обижаюсь я, тоже обнимая друга.

— Я больше этого хочу, так что оно мое!!!

— Ну и, пожалуйста, — хихикаю я, — Мы станем сморщенными старикашками и будем вот так сидеть, и обниматься, причмокивая беззубой челюстью.

— Да ну тебя! — Диего хохочет еще сильнее, — Я все равно буду любить тебя любым.

М-да…

Думали ли те дети, когда так беззаботно наслаждались летом, что их жизнь повернется в настолько извращенное русло. Диего вчера закончил нашу совместную эпопею, все кончено… Ни я, ни он, уже не будем прежними.

Моя чернь коснулась его души… Больно… Я не хотел, чтобы его затронуло мое убожество. Но судьба не пощадила Диего. Хуже, его не пощадил я. Пускай я понимал, что не должен втягивать Диего в свои проблемы, но, оказавшись беспомощным после лекарственной расправы Джорджа, я невольно и чисто инстинктивно потянулся к своему детскому другу. Только Диего был способен спасти меня, ведь он являлся единственным человеком, который говорил, что любит меня, существа, от которого отреклись даже ангелы. Поэтому и только поэтому я бессознательно тянулся к нему…

Но сейчас я не должен думать о прошлом. Мне предстояло вновь увидеть Гленорвана, одержавшего надо мной вчера безоговорочную победу.

Ну и что?

Мне стало безразлично.

Да, он меня сильнее, и? Что я могу сделать… В конце концов, я не по своей воле вынужден следить за ним.

Джордж вышел из отеля на закате первой половины дня. Он был мрачен и несколько степеннее обычного. На глазах у него красовались черные очки, наверняка, намоднейшей марки. При виде моего врага, мое тело отозвалось внутренним пощипыванием, напоминающим мне о вчерашнем лекарстве.

Джордж даже не взглянул в мою сторону.

Вот и славно. Его встретила девушка Надя, уже знакомая мне. Из обрывков фраз, долетевших до моего уха, я понял, они снова собирались в оперу. Опять в оперу… Ну и ладно.

До назначенного места я добрался на метро.

Внутри все горело, но я не обращал внимания. Джордж вызывал во мне нехорошие чувства, он победил меня, и я теперь ничего не мог ему противопоставить. Так обидно уступать Акведуку, когда выучен их уничтожать. Впервые в жизни я не властвовал на поле боя, и я растерялся.

Билета на представление у меня, конечно, не было. Денег, едва хватило на поездку в метро. Однако я не слишком расстраивался, я влез в здание оперы через соседнее строение. Проблем-то!

Реновацио я взял с собой, хватит блюсти приличия и оставлять его в одиночестве среди снега или хлама чердаков.

Я, по сути, людям ничего не должен…

Пока я крался по холлам оперы, боль внутри нарастала, разгоняясь комом снизу живота и разливаясь жгучей лавой по груди.

Не знаю, почему мне стало так плохо. Элементарно накатило.

Может, вчерашняя ночь меня подкосила, может Диего… Он или ты… Короче, все изменилось, а Гленорван остался прежним самоуверенным и самодовольным змеем. Он сломал мой мир, причем в тех местах, куда даже Игнасио не удалось добраться. Он изменил Диего…

Послышались струны увертюры.

Самое прекрасное — это начало.

Я набрел на зал с золотыми дверьми. Кажется, представление скрывалось за ними. Я вошел… Но нет… Свет прожектора освещал одинокую сцену, снизу смотрели красные кресла, голодные пустотой. Лучи света, спадающие на деревянный пол сцены, напоминали переливы солнечных лучей, прорывающиеся к алтарю сквозь храмовые розы.

Я вспомнил монастырь…

Диего…

Детство…

Я сам не понял, как оказался на сцене. Я поднял голову к прожектору, ловя его блеск. Свет наполнял меня, он вырывал всю боль и поднимал ее к горлу. Я словно освобождался.

Блики, ласкающие мое лицо, переполняли сердце тоской. Я будто горел без огня, но это пламя было отчищающим.

Мои руки поднялись к небу… Да, я смотрел на небо, не на потолок театра, а на небесную лазурь. Ласкающие кожу лучи принадлежали солнцу никак не прожектору. Меня окутывала райская мелодия, пускай и написанная Пучине. Ангелы пели струнами скрипок… Да, я словно вознесся. Боль стала острее, мое страдание вырывалось наружу.

И я нарушил еще одно обещание, данное Игнасио. Я запел…

Странно сигареты не изменили мой голос, он прорвался сквозь изувеченные никотином бронхи и плыл чистым звуком, заполняя весь зал. Я закрыл глаза…

Я пел и не мог остановиться, потому что моя боль не кончалась, питая голосовые связки звуками печального страдания…

— Ave, Maria, gratia plena, — звучали слова, покидающие мои уста с легкостью бабочек.

ПОКОРНОЕ СЛОВО ГНЕВ УКРОЩАЕТ

Джордж уже несколько минут стоял в полном молчании, наблюдая за одинокой песней Альентеса, чей просветленный лик обратился к рампе в покорном спокойствии. Монах раскинул руки, открываясь потокам света, и самозабвенно пел высоким, чистым, почти ангельским голосом. Но свет, льющийся во все стороны, принадлежал отнюдь не прожектору. Он шел от самого монаха. Альентес буквально светился изнутри, от чего в жилах американца стыла кровь, ведь в чудеса он давно перестал верить.

Гленорван ничего прекраснее в своей жизни не слышал и не видел. Он и подумать не мог, что вечно сиплый голос его противника преобразиться в столь абсолютное звучание юношеской песни. Да и светящийся лик, наводил благоговейный трепет.

Американец был ошарашен.

Он застыл, уронив на пол сорванные с глаз очки. На его щеке пульсировала нервная жилка. Мальчишка-монах заставил Джорджа ужаснуться своего вчерашнего поступка, да и вообще, он разрушил все барьеры, так мастерски и аккуратно выстроенные американцем в своей душе. Альентес не знал, но своей песней, он ударил по самому живому. Услышав прекрасную мелодию, доносящуюся из-за закрытых дверей, Гленорван не смог пройти мимо, теперь же он был пойман врасплох.

С детства, с самого своего юношества, Джордж познал все лицемерие общественной системы. И его единственным желанием было найти истинный свет, след бога, оставленный им в мире людей, как доказательство его подлинного существования.

Шли годы, но Джордж каждый раз разочаровывался, и уже потерял всякую надежду. Он отчаялся. И вот теперь, так неожиданно, словно перо ангела, в его бренную жизнь опустилось искреннее и действительно божественное существо, которое на его глазах безропотно принимало любое страдание.

Альентес.

Джордж вздрогнул, его подбородок задрожал, и слезы протаптывали себе русла по щекам, давно не ведающим соли.

— Альентес… — тихо произнес он, тронутый до глубины души очарованием душевной песни парня.

Монах неожиданно замолчал и обернулся.

Увидев Гленорвана, он сразу опустил голову. Свет померк.

Джордж кинулся к Альентесу, падая на колени перед врагом и обнимая его.

— Ты мой маленький Чио-чио, — затараторил американец, благоговейным голосом.

— Как ужасно, — отозвался монах, вмиг осипшим голосом, — Тебя обезоружил мой сатанинский дар. Игнасио прав… Я не должен открывать свой рот, я проклят.

— Ты не понимаешь, — выпалил Гленорван, обвивая руками колени монаха, — Ты само небо, ты свет… Ты святой! Мой святой! Альентес, прости меня, слышишь?!

— Джордж, ты спятил, — монах попытался вырваться, но американец лишь крепче обнял его.

— Прости меня… Прошу! — говорил он сквозь слезы.

— Какое же я чудовище, — простонал Альентес, жмуря от боли глаза.

— Ты великий мученик! Ты самый прекрасный человек! Ты… — Джордж потерял слова, он поднялся и заключил лицо парня в свои ладони, вглядываясь ему в глаза.

— Не надо, Джордж, не превозноси меня, — взмолился Альентес.

— Глупый мышонок, не видящий своей благодати, ты чист, как рассвет в Японии…

Джордж обнял монаха, прижимая к своему сердцу.

— Прости, Чио-чио, прости меня, — отчетливо проговорил он, поглаживая мальчишку по голове.

— Ты не Пинкертон, не фантазируй, — ответил Альентес.

— Да, я хуже, я жалкий обыватель, как и все остальные рядом с тобой. А ты святой! Подлинный божий ангел! Мой святой. Наконец, я увидел истину, и теперь я вновь верю, что вся наша жизнь неслучайна.

Американец взял Альентеса за руки и несколько раз приложился губами к его ладоням.

— Отпусти мне мои грехи, — попросил он.

— Я не могу…

— Скажи, что ты меня прощаешь за слабость и безбожность!

— Я не злюсь… Все хорошо.

— Господи! Как чисто твое сердце! — Джордж закрыл свое лицо ладонями монаха.

Неожиданно тишину прорезал писк телефона.

Альентес одним рывком освободился от Джорджа, откидывая его назад, да так ловко и сильно, что американец едва удержался на ногах.

Розенкрейцер наградил врага беспокойным, почти безумным взглядом, и пулей вылетел из зала.

— Проклятый орден, — со всей желчью, припасенной для братства, процедил Джордж, — Вы не достойны такого адепта. Этот мальчик сама чистота! Эх! Куда ж ты смотришь, Бог, допуская его страдания!? Почему же ты не остановил меня!!!???

Американец со злобой раздавил свои солнечные очки, разбрасывая осколки ногой по полу.

ГРОБ ПОВАЛЕННЫЙ

Все, что я мог сказать Игнасио, это бессмысленные слова сожаления.

Да, я не оправдал его надежд. Да, он разочарован или хорошо делает вид, ведь, по сути, он знал, что я проиграю. Поведение Учителя для меня не стало сюрпризом, я с самого начала знал, что меня отзовут с задания. Логичный и единственно верный ход.

— Мышонок, — бесстрастно начал Игнасио, когда я принял звонок, оставив Джорджа в расстроенных чувствах.

— Да, Учитель, — я был мрачен, так как знал, что последует в следующую секунду и как отразится на моей дальнейшей судьбе этот вполне ожидаемый разговор.

— У нас здесь кое-что произошло, — Игнасио ударил интонацией последнее слова, от чего мне стало совсем не по себе.

— Да, Учитель…

— Ты ведь догадался, о чем идет речь?

— Да, Учитель.

— Ты подвел меня и орден. Ты виноват, ты был очень плохим мальчиком, — с некой торжественностью изрек Игнасио.

Ему нравилось надо мной издеваться, он постоянно получал наслаждение, топча мою душу.

— Я виноват, — признал я, нервно приглаживая волосы.

Я понятия не имел, что конкретно Гленорван передал в братство, но догадывался, фигурантом компромата являюсь я. Нет, не так, я точно знал, неспроста же Джордж снимал мой позор на камеру, не для личного архива уж точно! Содержательное кино… Стыдно было, ведь мой позор видела Лига Старейшин и все наставники.

И как мне теперь смотреть собратьям в глаза? Хотя, какая разница. Слуга оплошал, но его не должно волновать мнение окружающего народа, только господина…

— Да, ты виноват, — усмехнулся мой Хозяин, — Ты разбил мне сердце, видеть тебя в таком положение для меня оскорбительно.

Какая ложь!

Нельзя разбить того, чего нет в природе. Это раз.

Игнасио видел меня еще не в таком положении, а намного в более изощренном, при этом Учитель получал удовольствие от созерцания им же смоделированных ситуаций. Поэтому ничего оскорбительного для него я не вижу! Это два…

А три, заключается в том, что Учителю на меня наплевать и чем, мне хуже, тем он счастливее. Такова уж сущность Игнасио, и тут ничего не попишешь!

— Простите, Учитель… — говорю я заученные фразы монотонным голосом.

— Простить? Мышонок, ты не совсем понимаешь, как много ты разрушил. Орден принял решение… Ты догадываешься какое?

Орден принял решение, бла-бла-бла…

Бесят! Сизиф сказал — никто спорить не стал, тоже мне решение братства! Да, я говорю сейчас крамолу, но я имею право. Пожалуй, смелость моих суждений — единственное, что я заслужил своей судьбой. Ни один адепт братства не смеет думать, как я. Но ни один мой ровесник не прошел через то, с чем пришлось столкнуться мне.

Поэтому заткнитесь все!

Странно… Я злюсь…

— Я догадался, — отвечаю я, подавляя гневный клокот в душе.

— Тебя и брата Диего отзывают в орден, Лига будет решать вашу дальнейшую судьбу.

— Нашу?

— Вашу.

— Диего здесь не причем…

— Диего? Так фамильярно? Хм, мышонок, ты меня неприятно удивляешь, хотя… После истории с Гарсиа мне стоило бы привыкнуть.

Сволочь! Бьет по самому больному… Зачем Игнасио? Зачем ты так со мной? Я никогда не решался спросить об этом прямо, но так хотелось… Я ведь ничего плохого тебе не сделал! Почему же ты так жесток? Хотя да… Что это я?! Я не имею права возникать.

Я закусил губу.

— Билеты получишь в камере хранения 221, Павелецкий вокзал. В ячейке будут еще деньги на проезд.

— Я понял…

— Не надейся на снисхождение.

— Да, Учитель. Я ни на что не надеюсь.

— Хм, ты провалил задание, ты мне противен, мышонок, — Игнасио решил добить разговор, а заодно и меня.

Он отключается, а я говорю в воздух:

— Моя печаль безгранична, Учитель.

Я вру. Мне жаль, что я оказался недостойным воспитанником и плохим слугой, но гораздо больше я скорблю по Диего… Только сейчас, через несколько часов после ночи, я начинаю осмысливать, что произошло. Опять возникает чувство, когда необходимо отмыться. Но, если говорить честно, то из всех с кем я был, Диего мне наиболее приятен. Пускай он сломал стереотип возвышенного и детского обожания, пускай разрушил образ милого друга, но все равно, он по-прежнему единственный, кто любит меня, и кого искренне понимаю я.

Но есть еще кое-что… Точнее кое-кто. Человек, который меня с легкостью одолел. Он мог бы стать моим новым хозяином, Джордж Гленорван. Он властвует надо мной, а я преклоняюсь. И он, если честно, будет гораздо более ласковым господином, нежели Игнасио. Вот только одна проблема, я не свободен.

К тому же, я немного не понял Джорджа, когда он нес ахинею в зале оперы. Что это было? Что за странные чувства я в нем рождаю? Если бы Гленорван только знал мою сущность, он бы тот час от меня отвернулся и даже бы не дотронулся.

Так то!

Я покинул оперу и ехал в назначенное место. Мы должны были вернуться в монастырь. Да, сегодня все закончится. Как-то не верится, я привык и к России, и к нашей квартире, где меня всегда ждет Диего, и к опасной опеке Джорджа. Может, я здесь счастлив?

Кто знает… Я не уверен. Я не привык принимать решения. Когда-то я мог мыслить сам, и я даже был способен к рисковым авантюрам, но сейчас, нет. Любой может получить надо мной контроль, как над автоматом или ножом. Я ведь оружие, инструмент, не более…

В бою я непобедим, в интригах и битве разума, увольте, у меня не столь могучая воля и сила характера. Надо признать, я размазня… хотя не так, я воспитан подчиняться и приноравливаться к желаниям хозяина. Меня, как личности не существует. Есть Альентес-слуга, как мой Реновацио или Джакомо, принадлежащий Диего. Наверное, моя жажда личного выражается в наделении Реновацио душой…

Только сейчас догадался…

Забавно.

Но все равно, мне не жаль себя. Я грешник и зло. Моя мать, как сказал Гленорван, совратила монаха. Я плод страшного греха. Конечно, я проклят небом. Мне не жаль себя, я просто устал страдать. Вот и все… Я изношенное оружие и скоро сломаюсь, т. к. по закону жанра я должен исчезнуть. Но мне не жаль себя. Я повторяюсь. Скорее бы все кончилось! Боже… Как же тяжело быть гадким, как же я себя ненавижу…

Диего, ну почему ты меня любишь? Я не достоин. Твоя любовь приносит мне лишь больше боли, ведь я осознаю, насколько я отвратителен и насколько я порочу тебя, а ты все равно добр ко мне. Так режет душу твоя нежная забота, особенно когда понимаешь, что не заслуживаешь и части твоего тепла.

Диего…

Мне было хорошо с тобой, честно. Но я не признаюсь, я не покажу чувств. Не обижайся, любимый друг, это все ради тебя.

Пойми меня правильно, но я не позволю бесу во мне испортить тебе жизнь.

ВЛОЖИТЬ ПЕРСТЫ В ЯЗВЫ

— Пум, тум, турум, — я тихо напевал песенку, думая об Але. Надеюсь, сегодня Гленорван ничего не выкинет, а то Альентес так незащищен перед ним. Но теперь я спокоен. Совсем. Я верю в Аля, верю, что он понял, как дорог мне и, что он не имеет права так легко сдаваться противнику. Теперь он просто обязан беречь себя, я больше не позволю ему так бездумно относится к своей жизни, не щадя ни тела ни души. Я не прощу ему столь беспечной непредусмотрительности!

Для начала, а день я провел насыщенно, я съездил к ближайшей станции метро и нашел Интернет-кафе. Там я просидел с четверть часа, исследуя вопрос наших непростых отношений. Я заботился об Але, поэтому хотел, чтобы он чувствовал себя комфортно, а значит, я должен соответствовать по уровню знаний и умений. Но умение приходит с опытом, а пока достаточно знать, как доставить Алю удовольствие.

Сегодня произошла смена парадигм в моем сознании. Я узнал столько всего нового!!!

На самом деле, было неприятно копаться во всей мало приличной информации, но, если отрешиться от напускного и внешнего, сопоставить с собой и образом Альентеса, то становится вполне приемлемо. Даже больше, я понимаю, что другого пути у нас нет, мне хорошо, когда я рядом с ним, остальное меня не волнует. Мужчина, воспылавший любовью к мужчине… Это про меня. Сколько я грехов вчера совершил? Прав ли я в своих чувствах? К черту! Я люблю и все остальное ерунда, суета сует!

Дальше я отправился в аптеку, накупил всего-всего, что нам потребуется.

Денег катастрофически не хватало, но я выложил все до последнего рубля. Я хочу, чтобы Алю было хорошо со мной. Пускай он лопочет, о том, что для него вчера ничего не значило. Как же! Он же не истукан. Я понимаю его, он боится, что опорочит меня, над ним довлеет его прошлое, но мне неважно. Его вины в произошедшем нет, он ничем себя не запятнал, и, учитывая ужасы его прежней жизни, я люблю его даже сильнее.

Он мой лучший друг и брат, я никогда от него не отрекусь.

После похода в аптеку, я вернулся домой и приготовил сытный обед. Я уже говорил, благодаря моей вкусной и полезной еде, Аль прибавил в весе и теперь выглядел, как нормальный человек, не умирающий от дистрофии! Все же приятно сознавать, я не бесполезен Альентесу.

Я так увлекся радостью по поводу обретения Аля вновь, что ненависть к Джорджу отступила на второй план. Нет, я не простил американца, поступившего столь ничтожно и жестоко с моим любимым другом, я выместил его за границы сознания. Сейчас мне было совершенно не до Акведука.

В моем теле поселилась легкость, зародившаяся на влажных простынях нашего с Альентесом любовного ложа. Легкость трепещущего сердца!

Под вечер пришел Аль. Он выглядел плохо, слишком подавлено.

— Мы уезжаем, — буркнул он, резко бросая билеты и деньги на кровать.

— Тебе сообщили?

— Естественно, не с потолка же я взял, — холодно заметил Аль.

— Ясно, — засмеялся я, — Пойдем пока поедим.

— Я не хочу.

— Аль! Так нельзя…

— Заткнись и собирай вещи.

— Не говори так со мной! — я насупился и поставил руки в бок.

Альентес не ответил, он лишь посмотрел на меня с плохо скрываемой досадой и, резко развернувшись, двинулся в ванную.

Щелчок замка ознаменовал наше отрешение друг от друга.

Я дулся.

И обижался до того момента, пока не услышал характерный шлепок, знаменующий удар кнута.

— Черт! — рявкнул я.

И снова мой слух ударил взмахнувший в воздухе хлыст.

— Аль, открой дверь! — заорал я, тарабаня в ванную.

Ноль реакции.

— А, ну открой! — не сдавался я, — Я ведь на хрен вынесу эту дверь! Альентес, впусти меня!!!

Но он не слушался.

Напрасно, я ведь не шутил. К тому же в состоянии аффекта, я способен на все, даже Эверест подвинуть. Зря что ли меня Рауль трактором зовет?!

Я одним рывком вынес дверь и ворвался в помещение ванной, душной от стоящего там пара.

Первым делом я вырубил кран с горячей водой, чтобы унять пар, и я смог дышать. Альентес стоял с кнутом в руках, сутана болталась у него на поясе, грозя вот-вот свалиться, а на его оголенной спине краснели два свежих рассечения. Один из них кровоточил, плача алыми слезами по нежной белой коже. Мне на секунду показалось, что это не раны от ударов кнута, а увечья от вырванных крыльев.

— Ты в своем уме?! — возмутился я, хватая Аля за плечи.

— В чем дело? — как ни в чем небывало спросил он.

— И где ты только кнут взял?! Ты же без него заходил…

— Тебе действительно важно знать? Он всегда со мной… Я обвязываю левое бедро.

— Олух царя небесного! — уже смягчившимся голосом выпалил я, — Аль, ну зачем ты так с собой? Бедная моя спинка, ну за что она страдает??

— Диего, ты такой… — Аль было усмехнулся, но тут же помрачнел, — Я виноват перед Учителем. Я действительно доказал свою никчемность и неблагодарность.

— Ты наказал себя из-за Игнасио?

— Не совсем так… — Альентес дернул головой, — Я наказал себя за омерзительную натуру. Я ненавижу это тело… ненавижу себя… Я ужасен и мерзок…

— Господи, Аль, — на выдохе вытянул я.

Мне стало больно и обидно, он не имел права так говорить о себе. Его вишневые глазки, оттопыренные ушки, волнующие губы, хрупкость и утонченность фигуры — как можно все это ненавидеть???

Я обнял Альентеса, закрывая руками рубцы на спине. Мои глаза болели при виде багрового безумия от самобичевания моего самого дорогого человека. Я принимал каждую его рану на себя.

— Аль, поверь, ты абсолютно вменяемый и нормальный парень, — начал я, — В тебе нет ничего омерзительного или отвратительного. Ты прекрасен…

— Угу, Джордж так же говорит, — тихо произнес Альентес, — И после ты скажешь, что это не бес вас путает?

— Я скажу, пускай и скрепя сердцем, что даже змей Акведука был вынужден признать непререкаемую истину! Хоть мне и неприятно, но я скажу, Джордж заметил твою чистоту, поэтому делай выводы! И хватит на себя наговаривать…

— Диего, ты так добр, — Аль чуть заметно усмехнулся. Но в этой улыбке заключалось больше печали, нежели веселья.

Я приподнял голову друга за подбородок.

— Я не могу иначе, Аль, — проговорил я, — Я не заслуживаю тебя…

— Диего, Диего, ты даже не представляешь, кого ты превозносишь. Какое гадкое и грязное существо сейчас обнимают твои руки! Я делал такое…

— Ты? Тебя заставляли! — возразил я.

— Ты ведь не знаешь, о чем я…

— Я догадался вчера, твое тело мне подсказало.

— Вот как… — Аль едва заметно разрумянился.

— Для меня ничего не значит… Ты не виноват.

— Мне нравилось. Не сразу, но факт остается фактом.

— Плевать, мне тоже нравилось вчера! С тобой… так хорошо!

— Я тебя испортил…

— Скорее это я, ведь утром ты открыл мне глаза. Я… Брал тебя почти насильно.

— Мне нужно себя наказать и за это! — глаза Альентеса вспыхнули, и он сжал в руках плеть.

— Нет! — воскликнул я, цепляясь за руку друга, — Не смей! Я прошу, не надо больше! Я не могу смотреть, мне больно, когда ты издеваешься над своим телом. Прошу не заставляй меня страдать!!!

— Ладно, — тихо согласился Аль, его рука разжалась, и плеть бесшумно упала на серый кафельный пол.

— Спасибо, Аль, мой милый друг, я так люблю, — я прижал его еще сильнее к себе, и мои губы легли на его шею. Я не мог находиться рядом с ним и не пытаться приблизиться хоть на сантиметр, моя страсть меня захлестывала жаркой волной. От одного взгляда, прикосновения, тембра голоса, я горел. Необузданная любовь вырывалась, заставляя меня срываться на неистовую ласку, которую я готов дарить своему объекту обожания хоть круглые сутки. Такова потребность моего пламенного сердца.

Моя рука сама скользнула вниз, задирая сутану Аля, и притянув его за ногу, я стал вести ею все выше и выше по бедру.

— Отпусти, — произнес Альентес, смотря мне в глаза.

— Аль? Я… — выдохнул я.

— Мы не успеем… Надо собираться.

— Мой… Аль, я быстро… Обещаю…

Мои пальцы были уже на его ягодице.

— Пожалуйста… я не хочу сейчас.

Мои руки прекратили свой пляс, выпуская Аля. Он мог меня откинуть, но он не стал, вместо этого он просил меня как человека и я не имел права сейчас разочаровать его.

— Я, кажется, переборщил, — виновато проговорил я.

— Да, твоя неукротимость поражает. Хотя… — мой товарищ пожал плечами.

— Давай поедим, и будем собираться, — я машинально пригладил идеально ровную прическу Альентеса и улыбнулся, настолько искренне и доброжелательно насколько только был способен.

— Хорошо, — согласился Аль.

Мы не торопясь поужинали, правда, в полном молчании, но ничего, в нем не было напряжения, наоборот царили спокойствие и комфорт.

Потом, не спеша, мы собрали сумки, причем пока Альентес не видел, я запихнул ему в поклажу одежду, купленную Джорджем, ту самую, от которой мой товарищ в свое время поспешил откреститься.

— Видишь, я взлетаю… И любовь теряю, — напевал я, пока мы ехали до аэропорта.

— Смотрю, ты пристрастился к российской попсе, — едко прокомментировал Альентес.

— Хорошая песня, лиричная, — ответил я, улыбаясь.

Мне виделись удивительные перспективы нашего пути. Я надеялся больше никогда не возвращаться в Россию, и тем более не допускать сюда Аля. Я планировал сделать все, чтобы оставить его подле себя в монастыре под сенью деревьев нашего общего детства. Он был свободен по факту и мог спокойно послать Игнасио, ведь с 20 лет он не считался его воспитанником.

Благодаря провалу задания Альентес и я получили возможность наверстать упущенное время. Разлука таяла на глазах, суля возвращение на круги своя. Я был счастлив. Неважно, какое наказание изберет Лига для Альентеса, главное он останется в стенах монастыря и тревоги уйдут. А наказание… Я разделю его с другом, теперь у нас все общее и судьба, и жизнь, и любовь, и кровать.

Путь наш пролегал через тысячи километров ближе к ласковому солнцу и весне. Вначале Шереметьево встретило нас обаянием стеклянных дверей и людским гомоном. Сегодня меня ничего не раздражало, поэтому я даже был рад обилию пестрой публики. На нас с Алем почти не обращали внимания, ну, монахи, ну и что…

Только официантка как-то странно покосилась на меня, когда я приобнял товарища поднося ему заказанное кофе.

Подумаешь!

А вообще на нас больше смотрели из-за глаза Аля. Я-то почти перестал замечать шрам и бельмо, они совсем не портили очарования моего друга, а зато на незнакомых людей действовали шокирующе. Вот же впечатлительные особи!

Все равно мой Аль лучше всех.

Пройдя таможню с редкими реликвиями, коими были обозваны наши боевые орудия, мы погрузились в самолет до Италии и на несколько часов выпали из общего времени, пересекая часовые пояса в крылатой ракете массового пользования.

После приземления мы отправились до вокзала. Надо отметить тайного… Походил он больше на заброшенный склад с рельсами, но это только на первый взгляд простого обывателя. На самом же деле ветхий амбар с полуразрушенной платформой был знаком каждому бойцу ордена розенкрейцеров. Вокзал служил отправной точкой в неизвестность или наоборот опорным остовом, памятующим о том, что тебя с нетерпением ждут дома. К покрошившемуся камню платформы стремились все братья, возвращающиеся домой. Здесь, под лучами итальянского солнца начиналась наша история, по рельсам, как по венам питающая сердца путников ностальгией и жизнью.

Мне вдвойне стало радостно вновь здесь оказаться. Все просто… Со мной рядом стоял Альентес, я мог в любой момент взять его за руку и не отпускать. В прошлый раз, когда я ехал из России, сердце ныло, ведь я оставлял его наиважнейшую часть у себя за спиной в холодной зиме чужого государства. Но сейчас, меня переполнял сладкий трепет.

Я потянулся к Алю и взял его за руку.

Он отошел.

Глупый… Ничего не изменить. Как бы он не бежал, стремясь защитить и огородить меня от дурного, по его неверному мнению, влияния, я не отступлю. Мое единственное желание — быть рядом с ним.

Я засмеялся, Аль курил.

Мы ждали поезда около двух часов.

Не удивительно. Паровозы здесь редкость и ходят они раз в день по строго определенному часу. Всего один вагон купе, всего один проводник, всего один раз на закате, так устроен мир роз, но зато у братьев никогда не спрашивают билета и имени. За нас говорят черные сутаны, алые кресты с розой наискосок, и обязательно оружие в черных чехлах. Мы воины справедливости… И мы, как птенцы, возвращаемся в родовое гнездо.

Так устроен мир.

Но в лучах заходящего солнца я понимаю, помимо войны есть еще и любовь… Сейчас, как никогда раньше, я чувствую это и хочу верить, что не обманываюсь.

Наконец, поезд «домой» подъехал. Нас встретил хмурый проводник в рясе. Он с осуждением поглядел на Альентеса сквозь низко опущенные седые брови и пропустил нас в вагон.

— Мой грех и позор уже всем известны, — равнодушно подметил Аль.

— Слухи опережают ход планеты, — ответил я, одаривая проводника яростным взглядом.

Он не имел права судить моего Аля. Ему никогда не понять тяжести бремени бойцов, ведь он обречен кататься в одиноком вагоне, а не бороться за жизнь в бушующем пламени взаимной ненависти. К тому же он не знает, что за участь выпала моему Альентесу, поэтому мнение проводника не стоило и гроша.

Мы заняли купе N 5.

Вдвоем… хотя спокойно могли и разделиться, вагон-то был пустой.

Наверное, проводник еще больше удивился, но мне нет до него дела. Наплевать. Сунется к нам, я одним ударом отобью у него охоту лезть в чужие дела.

Ехать нам предстояло целую ночь, до самого побережья, а там, на пристани нас ждал паром. Опять-таки жутко засекреченный, поэтому трухлявый и дребезжащий ворчанием старика-мотора. Белые борта с эмблемой братства рассекают морскую гладь, унося уставших от долгой дороги монахов в лоно скалистого острова Монтекристо, запретного места для туристов. Сам остров мал, его омывают воды Тирренского моря, а французская Корсика приветствует с правого бока.

Но нас с монастырем разделяла целая ночь.

Альентес уселся около окна и неотрывно смотрел за бегущей полоской земли. Я же разложил вещи по полкам, достал бутерброды, прихваченные из самолета, и бросил их на столик перед носом моего товарища, сам-то он не догадается попросить. Вообще его беспечность и пренебрежение по отношению к себе меня раздражали, но я сам прекрасно справлялся с ролью заботливого опекуна, поэтому не особо беспокоился. Ведь я сидел рядом, а значит, Альентесу ничего не угрожало.

Нет, конечно, он не был слабым или каким-то ущербным, пожалуй, он даже превосходил меня по мастерству бойца. Но дух у моего друга изломан, да и для меня он навсегда останется хрупким Алем, поющим в монастырском хоре и требующим как можно больше заботы и опеки.

Мы опять сидели молча.

В европейском вагоне уютно укачивало под стук колес. Я сидел рядом с Алем, любующимся видом за окном, и тоже любовался, но только не природой, а другом. В сонных лучах засыпающего солнца, мешающим в воздухе пыль как чаинки в чае, Альентес выглядел просто божественно. Нет, правда!

Римский профиль, отточенный бликами дневного светила, блеск короткой челки, делящей лоб на инь и янь, грусть в вишневых глазах, и припухлость рта, так трогали мое сердце, что я не мог оторвать взгляда. Я бы хотел рисовать столь любимее черточки, но Аль наверняка запретил бы, поэтому я просто застыл, поглощая глазами тонкую красоту моего вечного товарища.

Наконец, Аль заметил, как я на него смотрю. Он, не поворачивая головы, покосился на меня. Я отвел взгляд. И так повторилось несколько раз.

— Ты неотрывно пялишься вот уже час к ряду, — скорее констатировал Альентес.

— Прости, — я покраснел и потупил голову.

Аль резко вскочил и так же стремительно опустил штору из плотного пластика. В купе стало темно как ночью.

— Что? — спросил я у стоящего рядом с окном друга.

Его глаза блеснули.

— Диего, не надо кидать на меня таких взглядов… — обреченно произнес Аль.

— Я извинился.

Мне стало стыдно.

— Тебе помочь? — голос Альентеса не изменился.

— В смысле??? — я непроизвольно сделал вид, что не понял. Я не специально притворился, просто сначала не поверил собственным ушам, к тому же манера, с которой говорил Аль, напоминала механическую речь телефонного робота.

— Я должен отдать долг, ты же мне помог в прошлый раз…

— Ты ничего мне не должен. Наоборот это я взял больше, чем мне причиталось.

— Но ты не можешь себя удержать, я же вижу.

— Нет, могу! — протестовал я, — Я хоть сейчас уйду в другое купе…

— И вернешься через несколько часов, — перебил Аль.

Нет, его механичность меня убивала.

— Альетес, прекрати спектакль и открой окно! — бросил я, с силой подавляя желание.

— Нет. Не имеет смысла.

— Ты ведь не хочешь мне помогать. А я не посмею настаивать против твоей воли… Не сравнивай меня с другими!

— Излишне…

— Что излишне?

— Заботиться о моих желаниях. Для меня ничего не стоит… Воспользуйся мной…

Звонкая пощечина остановила этот поток бесконечного бреда.

Аль так и остался стоять с повернутой в сторону головой.

Мне стало страшно и совестно, я поднял руку на любимого человека… Но то, что он нес про себя оскорбило меня до глубины души.

— Не смей так говорить, ты не вещь, чтобы тобой пользоваться, — строго проговорил я.

— Ты заблуждаешься, — отозвался Аль.

— Ничего подобного! — закричал я, сжимая яростно кулаки, — Ты не имеешь права оскорблять того, кого я люблю! Понял?!

— Хм, у тебя тоже раздвоение личности…

— Убери этот тон Игнасио! — в конец рассвирепел я.

— Ты зол, — Альентес кивнул головой, — Ты можешь снова меня ударить, если хочешь…

— Что… — осекся я.

— Ну, если хочешь… Если тебе станет легче, ты можешь избить меня. Диего, я вовсе не возражаю.

— Ты больной идиот!

— Да…

— Ты, что невменяем???

— Да.

— Псих!!! Ты что себя совсем ни во что не ставишь?

— Да, да, да.

— Ты ведешь себя, как вавилонская шлюха!

— Да.

— Да замолчи ты! — рявкнул я.

Аль не ответил. Мне снова стало горько, горечь заползала под язык и проникала в грудь, разрывая ее кислой желчью.

Я не мог больше выносить ада.

Я кинулся к Альентесу и, хватая за плечи, швырнул на полку.

— Ну, раз так, я заставлю тебя уважать себя! Я покажу, что ты достоин любви и уважения! Я все сделаю, чтобы оживить тебя! Понял???!!!

— Диего, ты можешь взять меня, я разрешаю, — равнодушно кивнул Альентес.

— Нет, — я медленно откинул его на спину и навис сверху, — Я не возьму тебя… Я покажу свое истинное отношение, я займусь с тобой любовью.

— Ладно, называй как угодно, — тихо проговорил мой друг.

Он лежал подо мной с застывшим кукольным взглядом. Страшный остекленевший взгляд, он был ему свойственен в некоторых ситуациях.

Мой любимый Альентес…

Я раздевал его, покрывая тело поцелуями. Сначала лицо, каждый сантиметр, потом шея, грудь, оральная ласка чувственных зон, и ниже до живота. Аль плотно закрыл глаза, а я принялся целовать его ладони, локти, плечи.

Я сбросил свою сутану и сорвал одежду Альентеса. Мои руки развели его ноги, и я целовал пятки друга, поднимаясь губами выше по крепким мышцам к коленям, и еще выше ведя поцелуи по внутренней стороне бедра. Я любил его всего, я ласкал тело, измученное ненавистью жестокого мира. Аль почти не возбуждался, и тогда я принялся ласкать его промежность, срывая с губ друга сладкое дыхание.

— Я должен сделать тебя шире, — прошептал я на ухо Альентесу, мои пальцы были в нем. Но на этот раз он был напряжен, я едва ли смог расслабить его тело.

— Аль, расслабься, ты чересчур зажат, — произнес я, входя в него не больше чем на два сантиметра, дальше он меня просто не пускал.

Альентес закусил губу.

— Аль, любимый, ты слишком напряжен, ты сжат, расслабь себя. Прошу, раскройся для меня, как в нашу первую ночь!!

Я был почти в отчаяние, я не хотел делать ему больно. И тут меня осенило…

— Аль, — серьезно произнес я, — Не открывай глаз, представь кого хочешь вместо меня. Я стану для тебя любым…

Аль дернулся.

— Джордж… — прошептали его губы.

И тут же его тело стало мягким, распускаясь для меня.

Моя догадка подтвердилась, но мне было горько, хотя теперь я не имел права на эгоизм.

Я двигался в Альентесе, я был в своем друге. Мой маленький Аль, мой хрупкий мальчик, он отдался мне. Ничего не изменилось, мы были все теми же детьми, только выросшими и окрепшими, и мы занимались любовью…

Я поставил его на карачки, сжимая его маленькие крепкие ягодицы, и медленно проникал в него.

— Джордж… — снова простонал Аль.

Я снова сменил позу, посадив друга на свои колени, как в самый первый акт нашей любви. Он стонал, а я ласкал его кожу разгоряченными губами.

— Ческо, глубже! — воскликнул Альентес, откидываясь.

Ческо?! Кто же это… Хотя, неважно, мой мальчик вспоминал своих мучителей. Раз так, пускай, я буду для него каждым, я солью образы воедино, заменив все воспоминания одним собой.

Теперь я стоял на полу, касаясь липкого пола, а Альентес стоял на коленях на спальной полке и опирался руками на стенку. Я положил свои ладони на его руку, и мои движения стали интенсивнее.

Аль вскрикнул.

— Паоло! — слетело с его губ.

Мои руки обвили его за талию и подтянули к моему животу, мы были близки, как никогда.

— Доме, Лучи… — мой любовник снова звал призраков прошлого.

— Да, я сделаю, все, что ты хочешь… — проговорил я сквозь сорвавшееся дыхание.

Я снял его с кровати и поставил на пол, снова в собачью позу. Пот валил с меня градом, пик наслаждения уже будоражил мокрую кожу, но я сдерживался, я должен был доставить моему любимому удовольствие. Он просто обязан увидеть и понять, насколько сильно я люблю его.

Его руки опирались на столик, сбросив бутерброды, а тело сотрясалось от моих неистовых толчков.

— Пепе, держи меня… — взмолился Аль, и я тут же поддержал его за грудь.

Сколько имен… Когда же вереница списков кончится!? Как же мучили моего волшебного и нежного друга! Сволочи… Ненавижу!

Я поднял его над собой и насадил на пылающий огнем страсти член, он откинулся на вторую полку и опирался на нее руками. Мои ладони поднимали и опускали его бедра в неистовом движении и желании слить нас воедино. Стоны Альентеса стали громче, а дыхание взрывало его взмыленную грудь.

— Ты не устал? — спросил я.

— Немного… — прошептал Аль, облизывая пересохшие губы.

Я спустил его на пол и поставил спиной к себе. Подняв его ногу на нижнюю полку, я снова погрузился в тело друга. Мы были почти одного роста, что позволяло мне достичь максимальной глубины в этой сложной позе.

— Гарсиа… — произнес Аль, двигаясь в ритме моих проникновений.

Я провел рукой по его мокрому от пота лбу.

— Все хорошо, любимый, я с тобой, — прошептал я.

Мы снова упали на кровать.

Я задвигался в нем отрывистыми, но страстными из последних сил, рывками. Альентес уже не стонал, он снова молчал, тяжело дыша.

— Я люблю тебя! — крикнул я. Жар прошел сквозь мое тело и вырвался из меня, выплескивая страсть внутри Альентеса.

Мое тело содрогнулось в конвульсии, и я в изнеможении опустился на любовника.

Вскоре я отдышался и медленно остывал.

В маленькой полоске между рамой и жалюзи забрезжил рассвет. Моя страсть заняла всю ночь. Но Альентес, лежащий рядом и источающий свой сладкий запах сводил меня с ума, выводя за рамки сознания в бесконечную паранойю страсти.

Мое тело больше не могло любить, но сердце хотело снова слиться с любимым.

Я еле поднялся, но мои мышцы сами налились силой.

— Опять? — удивленно произнес Аль, приоткрывая бессонные глаза.

Нет… Это не глаза! Это стекла… Холодные и неживые.

Я резко вошел в мягкую и податливую моим ласкам плоть Альентеса. Он вздрогнул.

— На этот раз, — говорил я, свешиваясь над ним, — Ты почувствуешь мою любовь! Мою!

Но Аль снова зажмурился и отвернул лицо.

— Джордж… — слабым голосом произнес он.

Нет сил!!!

Мне стало так больно, что я готов был сдаться, но вместо этого я остервенело принялся сотрясать полку толчками.

Но Альентес не реагировал. Горечь подкатила, и я сорвался на слезы. Они катились по моему лицу, смешиваясь с потом.

— Аль! Альентес! — я остановился и схватил его за плечи тряся, как яблочное дерево, — Аль! Очнись! Любимый! Почувствуй меня в себе! Меня!!! Я люблю тебя…

Я снова задвигал бедрами.

— Аль, любовь моя единственная! — опять остановка и мои слезы летели сплошным потоком на его взмыленную грудь, — Ну почувствуй меня!!! — истошно вопил я, — Я, Диего, я в тебе! Аль! Я!!! Почувствуй! Ну, почувствуй!!!

Я опять наращивал темп соединения, но Альентес был как кукла.

— Почувствуй же! — я окончательно остановился и сорвался на поток рыдания.

— Диего, — прошептал Альентес, — Глупый…

Я одним махом вытер глаза и посмотрел на любимого. Его вишневые глаза приобрели осмысленность, изучая меня сквозь пелену наслаждения.

— Аль, я так люблю тебя! Тебя одного! Я умоляю, чувствуй меня!!!! — снова повторил я с трепетом.

— Диего! Да я всегда тебя чувствовал, — твердо проговорил Альентес, не отрывая взгляда, — Всегда! Всю жизнь! Вне зависимости от того, был ли ты во мне физически, как сейчас, или нет, но ты жил в моем сердце… Я каждый божий день тебя чувствую, тебя одного, я ежесекундно пишу тебе письма. Теперь, когда у меня настало просветление, я могу признаться…

— О, мой Аль, — протянул я из последних сил, — Я не получал писем!

— Правильно, — он засмеялся, приставляя палец к виску, — Они у меня в голове.

— Я люблю тебя! — повторил я, опускаясь к его лицу и целуя в губы.

— Тогда помоги мне, а то я не могу кончить… — шепнул Аль.

Мои руки принялись ласкать его между ног.

— Обманщик, — засмеялся я, доводя тело любимого до наслаждения.

— А ты?

Вместо ответа я доставил себе удовольствие всего двумя толчками.

— Прости, что в тебя… Надеюсь, ты не против, — произнес я, устраиваясь рядом с Альентесом.

— Все хорошо, — устало прошептал он, медленно засыпая.

Моя ладонь гладила его голову по мягким шелковистым волосам, провожая в сладостную дремоту. Ехать нам оставалось всего три часа.

Тело болело, но мое желание наслаждаться любовью Альентеса не проходило. Такова была моя любовь, мое обожание и страсть, бурные, как штормовой океан и неистовые, как ветер из тысячи ураганов.

Но я утомил Аля, ему теперь нужен был отдых, поэтому он дремал, а я охранял его сон.

Все же я тоже навестил Морфея. Когда я проснулся, Альентес уже успел подняться и переодеться в свежую сутану. Он сидел на краю кровати и начищал Реновацио до блеска.

Я потянулся, мышцы ломило, как будто меня вчера пропустили через мясорубку, а потом вдобавок ко всему кинули в производственную сушку. Все-таки кое-как кряхтя и бурча, мне удалось подняться и сесть на спальной полке.

Я посмотрел на друга. Альентес оставался как всегда невозмутимым и спокойным.

— Как ты? — спросил я, — Все хорошо?

— Да, — отозвался он.

— Давно встал?

— Я и не спал вовсе, так вздремнул пару минут, а потом ты мне на ухо стал храпеть, тут уж не до сна.

Я рассмеялся, потирая затылок.

— Надо же! А я и не заметил, что храпел!

— Логично, ты ведь спал, — равнодушно буркнул Аль.

— Ну да… Сколько сейчас?

— Достаточно, чтобы подняться и одеться. Через час прибудем.

— Ясно. С тобой точно все в порядке? Тебе было хорошо? Скажи мне, я хочу знать.

— Ты сам все видел, к чему разговоры, — Альентес пожал плечами.

— Мне кажется или ты расстроен чем-то?

— Проводник курить не разрешает, да и помыться здесь негде. Плохо.

— Ты бы завязывал с курением…

— Диего, излишне.

— Нет, я серьезно! Неполезно! — я принялся уплетать бутерброд. Оказалось, я был жутко голоден, как зверь.

— Я делаю много неполезных вещей, но до ста лет мне дожить тоже не светит. Поэтому не имеет значения, курю я или нет, к тому же, благодаря сигаретам у меня сформировался низкий голос, единственное, что роднит меня с мужским полом…

— Аль… — кусок хлеба выпал из моего рта, — Так вот почему… Не переживай, ты…

Слова застряли в горле кубиком сыра и не хотели двигаться.

— Диего, не нужно пустых слов. И я, и ты прекрасно знаем правду, так давай смотреть ей в глаза.

— Я не хочу, чтобы ты себя оскорблял, — настроение стремительно портилось.

— Вовсе не оскорбляю, это констатация.

— Аль, я люблю тебя и для меня ты самый лучший…

— Излишне воодушевлять меня словами, — Аль взглянул на меня пустым взглядом.

— Я искренне.

— Вижу.

— Аль!? Что я опять сделал не так? — я хлопнул себя по груди в искреннем желании понять, как мне стоит себя вести с любимым человеком.

Альентес отвернулся, принимаясь снова чистить лом.

— Тебе больно было или что? — не унимался я.

— Больно? Ты же сам сказал, что по моему телу все ясно… О какой боли может идти речь…

— Но вчера ты был сильно напряжен… И я подумал…

— Я немного стеснялся, — неожиданно признался Аль.

— Правда?! — его слова тронули меня до глубины души. Я подсел к нему ближе и взял за руку.

— Диего… — тихо произнес Альентес, — Не надо.

— Но… Чего ты стеснялся, Аль? Неужели меня?!

Он отдернул руку и отвернулся, подставляя мне под нос свой затылок.

— Не каждый день друг детства… В общем, я был не под наркотиками… И… — его бессвязное бормотание сливалось со стуком колес.

— Иди ко мне, а? — я попытался обнять друга за плечи.

— Не трогай меня, — взревел Аль, откидывая мои руки и вскакивая на ноги.

Реновациио звонко бухнулся на пол.

— Аль??? — я действительно не понимал, что происходит и к чему он опять закрывается от меня, когда, казалось бы, все преграды сломлены и нечего больше стесняться.

Он прислонился к двери и молчал.

— Ты опять бежишь от меня, да?

Молчание и тоска в вишневых глазах.

— Что, Аль, опять скажешь, что ночь ничего не значила?

— Скажу, — сквозь сомкнутые губы процедил Альентес.

— Бред! — разозлился я, в сердцах ударив кулаком по постели, — Ты вырываешь мне сердце! Понимаешь!? Мне больно, когда ты так говоришь!

— Вот видишь, — Аль откинул голову, прислоняясь макушкой к двери, — Я предупреждал, что ничего хорошего тебе не принесу… Я грязный и развратный, ты б отрекся от меня, пока не поздно. Диего… Я доставляю тебе одни страдание…

— Отказаться!? Ты придурок??? Да, как ты можешь мне такое говорить!? Аль!

— Легко, между нами ничего нет и быть не может. Я лишь выполнил твое желание, для меня оно ничего не значило. Я как инструмент ордена, исполняю приказы хозяев. Ты на какой-то момент стал моим владельцем, и я последовал твоей воле. Только и всего.

Я вскочил с полки и подлетел к товарищу, испепеляющему меня своими желчными словами.

— Не ври! — гаркнул я ему в лицо, — Не обманывай!!! Я не поверю, ни за что не поверю!

Аль смотрел в пол, не обращая на меня никакого внимания.

— Ты слышишь или нет???

— Диего, оденься…

— Нет, услышь мои слова! Я не поверю… — говорил я, кидая слова в бесконечность равнодушных глаз друга. Мои руки упирались в дверь рядом с плечами Аля, он был в ловушке, но не спешил из нее выбираться, хотя мог бы легко меня скрутить.

— Не поверишь, — Аль пристально взглянул мне прямо в глаза, — Не поверишь в то, что я стал таким? Но, Диего, я всегда был паразитом…

— Никогда! — я сердился.

— Да нет же, Диего, я использовал тебя как прикрытие в детстве. А потом, потом мне нравились все те гадости, к которым меня подталкивал Игнасио. Знаешь, у меня было много времени проанализировать свою жизнь, сырость подвала как-то располагает к анализу… Так вот… Я пришел к выводу, что получаю все муки вполне заслуженно, моя душа чернее ночи…

— Игнасио заставил тебя так думать!

— Естественно это ложное заключение, — печально хмыкнул Аль, — Учитель стал зеркалом, показавшим все мое убожество. Он ставил меня в непростые ситуации, и смотрел, как я себя поведу, а потом заставлял анализировать поступки. Да, он конструировал жестокие испытания, но ведь мне они нравились, меня никто не заставлял вести себя так, как я вел… Столь очевидна моя испорченность…

— Ты говоришь о моих предшественниках?

— Да. Когда я привык к грубостям, я стал испытывать наслаждение. Признаться, я кончал, занимаясь сексом с моими насильниками.

— Нормальная реакция организма в безвыходной ситуации… — фыркнул я, хотя и не был уверен на сто процентов.

— Ты себя утешаешь?

— Альентес! Игнасио полный козел!

— Я врежу тебе сейчас в нос… Еще одно слово!

— Постой-ка! — взорвался я, — Ты говоришь, что тебе Игнасио важнее меня????

— Да, он же мой хозяин.

Я в ужасе вздрогнул, тараща на друга глаза. Я был неприятно потрясен до глубины души.

— Почему… — медленно начал я, постепенно наращивая голос, — Почему? Почему ты от меня закрываешься!? Аль??? Ну, ответь! За что ты так со мной??!!! Я же честно хочу тебе помочь, любить, быть рядом!

— Диего… — Альентес опустил глаза.

— Не бойся за меня, — мое сердце смягчилось, я не мог долго злиться на друга, — Быть с тобой, это мой осознанный выбор. Иного мне не надо!

Я взял его за руки, притянув ладони к сердцу.

— Послушай…

— М? — Аль вздрогнул от прикосновения к моей груди.

— Послушай, как бьется мое сердце. Ты ведь слышишь?! Да? Правда? Сердце не обмануть, оно бешено стучит, когда ты рядом. Чувствуешь, вот-вот выскочит из груди, настолько… настолько сильно я люблю тебя!

— Диего, прекрати.

— Никогда! Это навечно!

— Но…

— Не спорь.

— Ты не понимаешь… Я раб другого человека… — он говорил голосом полным страдания.

— Мне наплевать, я заставлю тебя отказаться от бредовых мыслей, втемяшенных тебе в голову Игнасио. Я буду любить тебя и рано или поздно, ты вернешься к нормальной жизни. Я подожду сколько угодно.

— Наивный… Я не позволю себе, причинить тебе вред.

— Это мое желание! Мне наплевать, вредоносно оно или нет.

— Ты просто не понимаешь, с кем связываешься…

— Да что ты! — я обнял друга, — Я прекрасно знаю, кто передо мной! Ты — мой друг детства, добрый, талантливый, самый светлый и прекрасный человек. Ты все тот же Аль, который боится завываний ветра. Уж поверь мне, я-то тебя знаю лучше других, даже лучше тебя самого!

— Диего, что ты собираешься делать? — Альентес поднял на меня свои глаза.

— Ничего, просто жить рядом с тобой.

— Если ты собираешься со мной спать, то ты должен умерить свой темперамент. Честно признаться, он силен даже для меня, учитывая мое прошлое. Так что… Будь не таким необузданным.

— Аль! — я засмеялся, — Ты не мог сразу сказать! Вот же глупый, начал так издалека!!!

— М? — он сдвинул брови.

— Я вымотал тебя, да?

— Ну, я бы так не сказал, просто… Ты напомнил мне жеребца, в лучших традициях Итальянского народного эпоса.

— Может тогда уж быка-осеменителя?

Мы оба засмеялись.

— Ладно, я постараюсь, — я потер его щеку костяшками пальцев, — Но ты должен знать, рядом с тобой удержаться крайне трудно.

— Ты уж будь любезен…

— Ты точно в порядке? Мне уже стыдно.

— В полном, только нога болит… Я ее вчера потянул, когда… впрочем, не так важно…

— Я понял, можешь не продолжать, — я закивал, не пытаясь даже стереть с лица улыбку.

— Диего… Ты ведь понимаешь, это не продлиться долго…

— Дурачок, конечно, не продлиться, нам же ехать осталось совсем ничего. Кстати, сколько?

Аль достал мобилник и взглянул на электронный циферблат.

— Чуть больше получаса.

— Тогда, — я приблизился к его лицу, — У нас есть время… Я успею.

— Хм, Диего, я как раз это и имел в виду… Ты слишком…

Он не договорил, потому что мой поцелуй увлек его в сладостный мир нежности. Мы снова занялись любовью.

ВЗЯВШИЕ МЕЧ — МЕЧОМ ПОГИБНУТ

Джордж ликовал, еще начиная с ночи после изготовления компромата. Нервное возбуждение от волнующего предчувствия не покидало его. Гленорван чувствовал себя сорванцом, приготовившим шкодливый сюрприз и ожидающим реакции на плоды своих усилий.

Все было банально. Закончив запись еще ночью, он отправил файл своему хорошему знакомому архивариусу Центральной Британской Библиотеки, который по совместительству являлся контрагентом братства, точнее, двойным агентом, нет да нет выполняя поручения и той и другой стороны. Естественно за солидное вознаграждение. Джордж это знал, но его не сильно волновали пути получения денег мелкими сошками вроде библиотекаря, который вообще никак не вредил Акведуку. Поэтому он смело направил файл услужливому компаньону, приправив кино солидным банковским счетом.

Дальнейшая судьба шедевра Гленорванской мысли была хорошо известна.

Библиотекарь, получив электронную посылку, естественно с ней ознакомился и пришел в наилучшее расположения духа. Жадно потирая ладони и присвистывая, он набрал номер брата Лоренцо, британского наблюдателя за деятельностью ордена, тот примчался незамедлительно. Пересмотрев запись, монах серьезно озаботился и, искусав все губы в кровь, принял решение переслать файл брату Доминго, главе информационного обеспечения ордена в Италии. Доминго не славился великими лидерскими или аналитическими способностями, поэтому чтобы не сильно себя утруждать он сгенерировал передачу файла прямо на центральный компьютер монастыря ордена розенкрейцеров. Болтливый брат Винченцио, дежуривший в тот день на пункте, не стал хранить секрет и, кроме того, чтобы просто передать файл руководству, то бишь Лиге, растрепал на каждом углу об удивительной и скандальной записи, доподлинно и в лицах пересказав содержимое много тысяч раз.

На самом деле запись он не смотрел, так… одним глазком, зато додумал.

В монастыре началась настоящая беготня ошпаренных кипятком тараканов. Оголтелые монахи сновали по коридорам с выпученными глазами и, сталкиваясь друг с другом, начинали перешептываться. Секрет обрастал подробностями, как нарастает снегом спущенный с горы ком. Таким образом, к моменту, когда Джордж ехал в оперу, все братство уже стояло на ушах.

Лига объявила о спешном собрании, а наставники, затаив дыхание, мечтали воочию пронаблюдать уже легендарную запись.

Вот именно из-за этого Гленорван и ликовал.

Плюс обрадовал его и звонок шпиона, так неожиданно свалившийся ему на голову, когда американец мыл руки в туалете храма Мельпомены.

— Hi, my lovely cabin-boy! — задорно поздоровался Джордж с ренегатом.

— Привет. А чего ты меня юнгой обзываешь!!!??? — возмутился тот.

— Просто так, ты молод, решителен и… пожалуй все, — усмехнулся Джордж.

— А-а, ясно, — отстраненно протянул предатель, — Слушай, у нас тут такая беготня, как при втором пришествии…

— Серьезно??? Я его не застал, — сыронизировал американец, поправляя прическу.

— Да, ну тебя! Нет, ты мне скажи, что там на диске?

— Не уж то уже орден тиражируют мое кино в массы…

— Гленорван, — обиделся собеседник, — Ну, скажи мне. Я хочу знать, как ты расправился с этим негодяем!!!

— Мечтаешь почесать самолюбие? Позлорадствовать?

— Хочу видеть его падение… Надеюсь, он унижен? Растоптан? Джордж, я же знаю насколько ты бываешь коварен и жесток, что ты придумал для Альентеса?

— Кое-что. Значит, говоришь у вас там паника?

— В какой-то степени, да. Весь монастырь гудит, никто не знает подробностей, но ходят слухи, что там нечто! Сейчас Лига заседает…

— Да ты что! Уже?! Какая честь для меня, — хохотнул Гленорван, — Мое творение оценят по достоинству.

— Рауль чуть ли не плакал, когда узнал, что речь пойдет про Альентеса…

— А Рауль-то здесь, каким боком? Тьфу, то есть, кто он? — Джордж тихо хихикал.

— Да так… — растерялся шпион, — Брат один…

— Ясно. И что говорят в монастыре?

— Ничего. Просто жужжат, что, мол, Альентес облажался, что братству нанесен сокрушительный удар, — парень помолчал, — Правда, я сомневаюсь, что из-за одного барана падет орден. Альентес не столько значит для розенкрейцеров, он ничтожество.

— Монолог от обиженного медвежонка, — заключил американец.

— Ничего я не обижен!

— Ну, у тебя же личные причины ненавидеть Альентеса…

— В каком-то смысле, не люблю, когда незаслуженно превозносят!

— А когда обижают… Незаслуженно, — голос Джорджа стал жестким.

— В смысле?

— Ты понял меня. Я так полагаю, ты ратуешь за справедливость?

— Да.

— Вот я и спросил, возможно, ли для твоей морали, допустить несправедливости по отношению к людям, неважно кому именно, просто абстрактно.

— Я не въезжаю…

— Тебя насиловали когда-нибудь? — на губах Джорджа появилась холодная усмешка змея.

— Э… ты чего такое говоришь?! К чему?! — затараторил обескураженный шпион.

— Просто ответь. Это вопрос и ничего более… тебя когда-нибудь насиловали?

— Нет, естественно! — фыркнул парень.

— А душу выворачивали наизнанку, заставляя ненавидеть себя за чужие грехи???

— Джордж, я не понимаю, что ты устраиваешь, — голос шпона приобрел испуганные интонации.

Он явно нервничал.

— Спрашиваю. Мы же беседуем, вот я и задаю вопросы.

— Никто со мной ничего не делал! — прокричал разнервничавшийся парень.

— Вот то-то же, — зло рассмеялся Гленорван, — Ты ничего не испытывал на своей шкуре, абсолютно ничего… А вырос маленькой гнидой. Все орешь о справедливости, а какая она для тебя? Уничтожить и без того растоптанного человека? Смешно. Видите ли, Альентеса превозносят. А сам не пробовал сделать хоть что-то, чтобы сравниться с ним в умениях? Может, стоило кинуть все силы не на месть, а на самосовершенствование, и тогда бы превозносили тебя. Не думал, нет? Славы хочешь?! Завидуешь ведь ему… Ты хоть подумал, чему там завидовать? Ты хоть понимаешь, что за ад он прошел?

На конце трубки раздались непонятные бормотания, мягко говоря, удивленного человека.

Джордж поправил лацкан пиджака и вздохнул.

— Мне жать Альентеса, — наконец, проговорил он, — Вот и все… И я не представляю, как тебе только хватило наглости его возненавидеть. Более незащищенного и беззлобного существа я не встречал. Ему только скажи ласковое слово, он сразу расцветет. А ты… Да вы все, вот почему ненавижу роз. С претензией на святость разжигают адский огонь. Гниды вы все…

— Это его работа? — как можно спокойнее произнес собеседник Джорджа, но по дрожащему голосу было ясно, он себя мало контролировал.

— Считай, как хочешь…

— Да, почему вы все на нем помешаны???!!! — взбесился парень, лопая барабанную перепонку собеседника своим тоненьким визгом.

— Кто? — равнодушно поинтересовался Джордж, отставляя телефон от уха.

— Все… Все… Для вас существует только Альентес, да что в нем хорошего? Почему не я? Когда же буду я? Вы все… Все!!!

— Ревность разрушает душу…

— Да, я ревную! Ну и что? Я живой человек! А он кукла! Никто, урод, нет… он же некрасивый… эти здоровые уши… А красные глаза? А нос! В конце концов, сначала нос заходит, потом через метр его хозяин! А фигура? Да он же анарексией болен!

— Ты что баба? — усмехнулся Джордж.

— А? — растерялся парень, сбившись с мысли.

— Что ты внешность обсуждаешь… Ты мне напомнил типичную обитательницу офисов с кожаными креслами.

— Я… я… Да иди ты! Если ты так его защищаешь, с какой стати компромат на него собирал???

— Боюсь тебя разочаровать, но отчитываться перед тобой я не обязан, — Джордж одним только тембром голоса растирал собеседника в порошок.

— Ты точно его уничтожил??? — вкрадчиво прошептал тот.

— Хм, как сказать. Посмотрим, какая реакция будет у вашего дражайшего и святейшего руководства. Я не могу предугадать…

— Черт… — в телефонной трубке что-то щелкнуло, американец догадался, шпион грыз ногти.

— Я встретил твоего врага сегодня, он спокоен, ни тени волнения, — вздохнул Гленорван, — Я смотрел на него, пока он не видел. Я-то в черных очках, совсем ночь не спал. Так вот, он напомнил мне Танатоса из греческой мифологии. Именно такой лик должен быть у бога смерти, потому что только не знающий жалости и сожалений к себе, может даровать справедливость…

— Меня твои философские изыскания порядком утомили.

— Не злись. Альентес и, правда, особенный.

— А!!!! — заорал парень, — Что ты сказал????

— Ты натуральное дитя. Я пришлю тебе игрушку, что хочешь? Медведя?

— Пошел ты! Я, значит, ребенок, а он бог греческий?!

— Да, тебе повезло.

— Сволочь, ты Гленорван! Сволочь хитрая!

— Переходишь границу, — подчеркнуто высокомерно отозвался Джордж.

— Гррр, — от избытка чувств зарычал парень.

— Надеюсь, мой поступок тебе помог, а, если нет, то извини. Большего я сделать не мог. Но я все же надеюсь, что всем будет хорошо… Я ведь не сторонник жестких мер, просто меня бесит ваше руководство. Убрать жирных и жадных тварей, и вы вполне сможете нормально жить, как обычные люди, а не как орудия системы…

— У меня другое желание, — твердо заверил шпион, — Хочу избавиться от Альентеса. Хочу уничтожить его и стереть с лица земли. Если бы он исчез, я бы был так счастлив! Он причина всех моих бед и терзаний! Он преграда для моего счастья!

— А бедный Альентес знает об этом?

— Какая разница?! — взъелся парень, но тут же закашлял, пряча слова, — Прости, все, идут… Пока! Тут что-то невообразимое твориться, слышишь!? Ладно, пока! Я позвоню.

И действительно на заднем фоне Джордж хорошо улавливал нервный визг и крики обеспокоенных почти доведенных до отчаяния людей.

Змей Акведука улыбнулся своему ослепительному отражению, и с грацией прирожденного аристократа отвесил себе поклон.

Он вышел из театральной «гримерки» общего пользования и направился в зал. Но не тут-то было! Не успел он проделать нескольких шагов, как его телефон вновь разразился приторной восточной композицией.

— А я сегодня популярен, — довольно подметил Джордж, пускаясь в новую беседу.

— Hi, fat Capricorn, — засмеялся он.

— Что-то новенькое! — присвистнул Итон.

— Ага.

— Единорог… Оригинально.

— А что поспоришь? Конечно единорог, не хочешь же ты сказать, что у тебя их два, рога-то. Хотя знаешь, думаю, ты давно свой рог не видел за складками многолетнего жира, вдруг там что и выросло… новенькое…

— Милый мой друг Гленорван, следите за своим рогом, и будет вам счастье, — иронично крякнул Итон, ничуть не расстроившись злой иронии.

— Я-то слежу, можно сказать, блюду, а то, знаешь ли, желающих покуситься хватает…

— Верю, с твоим-то поведением не удивительно. Но давай отставим разговор о превратностях жизни твоего рога и лучше обсудим наши общие дела.

— Oh, вот ты сказал, и я тебя так и увидел в кресле диетолога, записывающим новый рецепт.

— Угу, как там с монахом?

— Жив, думаю, что здоров, если только прием лекарства прошел без последствий…

— Так ты…? — обрадовано протянул Итон.

— Да.

— И как?

— Это ты о чем сейчас? — наигранно напрягся Джордж.

— Не о том, о чем ты подумал…

— А о чем я подумал?

— Достаточно! — Итону надоело, — Какое представление ты избрал для нашего малыша? Прилюдное унижение? Групповые пляски? Видео игра?

— Зачем? Не так жестоко… — протянул Гленорван, невольно отмахиваясь рукой.

— Хм. Джордж?

— Увидишь… Я приготовил сюрприз, мне помогала Лау…

— И она согласилась? — удивился Итон.

— Конечно, за сорок штук зелени любой согласиться, особенно провести время с таким красавцев, как я.

— Только не Лау, ей хватило твоего змеиного очарования, полагаю, на всю жизнь. Странно, что она тебе помогла.

— Возможно, у нее остались чувства, — Джордж потер подбородок.

— Да, женщины удивительные существа. Кстати, о женщинах. Ты поговорил с Хлопниной? Она обещала инвестировать наш проект по введению лимита на продажу жвачки…

— Угу, — Гленорван уже скучал.

— И что?

— Дура она шизонутая, crazy frog!

— Тебя так и несет сегодня на оригинальные эпитеты, — протянул Итон.

— Слушай, my friend, ну разве нормальный человек будет всерьез полагать, что от жвачки у подростков развивается тяга к суициду?

— Ха, тоже мне новость! А нормально нападать на страну из-за нефти, говоря, что мы несем справедливый мировой порядок? По-моему эта фигня намного хуже.

— Мир сошел с ума, а мы его раззадориваем.

— Часть стратегии.

— Конечно. Молодежь взвоет от новых запретов, в России будет нестабильно. Отличное время для нужных перемен, — несмотря на веселый тон, Джордж говорил без особого энтузиазма.

— Ты вроде недоволен? — это тут же заметил Итон.

— Я? С чего бы? — рассмеялся американец.

— Ну, меня тебе не обмануть. В чем дело? — сурово спросил лидер Акведука.

— Hey-hey! Все нормально, не выдумывай.

— Ты потерял былой запал… — заключил Итон.

— Люди так похожи, я устал от их непроходимой тупости, честно, — выдохнул Гленорван, признаваясь в тайных мыслях, — Никакой искренности, души, банального самоуважения. Слишком все мелко, мелочно, недостойно. What on earth nothing changes…

— Депрессия? Возраст сказывается? Может тебе жениться? — желчно поддел Итон.

— Если бы сказывался возраст, то жениться было бы уже поздно, — мастерски парировал Джордж, — Я же не спешу завести детей, пока мое пузо не перевесит задницу!

— Да, я и забыл, тебе веселее играть с мальчиками-монахами, — Итон ответил достойной колкостью.

— Мне хоть что-то интересно, а ты когда в последний раз засыпал с улыбкой на губах? Вспомни! Итон, старик, ты погряз в работе…

— Я не скажу, что люблю заниматься делами Акведука, утомительно слишком, но меня мой труд неплохо кормит.

— О! Это точно! — сорвался на хохот Джордж.

Итон, поняв, что сам дал сопернику крючок для словесного превосходства, раздосадовано хмыкнул.

— Ладно, не брюзжи, — примирительно протянул Гленорван, — Все будет хорошо, я узнавал.

— Говоришь заученными фразочками, — заартачился Итон.

— Я тебя порадую, — хитро бросил американец.

— Что ты еще натворил?

— Подкинул ордену настоящую бомбу!

— Какую? — с недоверием крякнул Итон.

— Пока не скажу, прости, но вынужден держать тебя в неведенье. Но… тем сильнее будет радость от эффекта разрыва моей чертовой штучки, ты поймешь все по последствиям, а они наступят… Уж поверь мне, да еще какие!

— Подождем, увидим.

— Хватит обижаться!

— Не льсти себе, ты не способен меня уязвить.

— В общем, ты веришь в мой успех?

— В чем-чем, а в интригах ты преуспел, my darling.

— Уже цитируешь?

— Нет, тешу твое непомерное самолюбие.

— Ты мной восхитишься, когда узнаешь все подробности…

— Я уже давно восхищен дальше некуда, так что пожалуй воздержусь, — Итон картаво хихикнул, — Но ты не расстраивайся.

— Нет, я буду плакать! — расхохотался Джордж, — Мне это так свойственно.

— Ага, я последний раз видел тебя со слезами на глазах лет в десять, когда твоя любимая кошка Лола угодила в бетономешалку.

— Тогда грех было не заплакать, на кошке красовался ошейник с пятью брильянтами.

Собеседники засмеялись.

Но неожиданно, проходя мимо дверей в одну из зал оперы, Джордж услышать дивное по своему звучанию пение. Высокий и чистый голос в чутких и трогательных словах мелодичной молитвы Ave Maria славил небо вместе с красотой мироздания.

Гленорван остановился как вкопанный, вслушиваясь в божественный напев.

Его душу пробирало насквозь, до самой глубины.

— Эй! Ты что замолчал? — требовательно затараторил Итон, — Эй, Джорджио?

Но американец остался глух к зову товарища. Он не мог отойти от дверей и опомниться от божественного наваждения.

— Гленорван, ты что там, mother fuck, делаешь?

— Извини… Итон, — на автомате выпалил Джордж, — Я перезвоню.

И не дав договорить товарищу, он скинул звонок, освобождаясь от пут бренной суеты.

Руки мужчины сами потянулись к ручкам двери, скрывающей невиданное диво, и Джордж вошел в полуосвещенный зал.

КТО СЕЕТ ВЕТЕР, ПОЖИНАЕТ БУРЮ

— Что-то у меня дурное предчувствие разыгралось, — пожаловался Рауль, поправляя косу.

Он собирался на срочный совет Лиги.

— А почему? — протянул Данте, пришивая любимому медведю лапу, которую сам же оторвал в очередной вспышке гнева.

— Не знаю, — его наставник растерянно пожал плечами, — Сердце неспокойно и все…

— О чем хоть совещаться будите?

Интерес Данте носил скорее праздный характер.

— Сказали, речь пойдет об Альентесе, что-то нехорошее в Москве произошло…

— Да-а? — воодушевленно протянул Данте, радостно округляя глаза. Неожиданно он накололся пальцем на иглу и взвизгнул.

— Черт!

— Данте… — вяло одернул его Рауль, потирая лоб.

— Ну, извини, я укололся! До крови! Проклятый Альентес, все из-за него!

— Просто надо быть осторожным, — наставник уже собрал сумку с бутербродами и готов был двигаться на неизвестно насколько долгое собрание.

— Бе-бе! — передразнил его Данте.

— И не стоит так радоваться из-за неудач собрата, мы же делаем одно общее дело…

— Прекрати его защищать! Из-за Альентеса, Диего в опасности… Разве ты не переживаешь?!

— Ну, конечно, — протянул Рауль, — Но и за Аля я тоже волнуюсь, он хороший мальчик. Не хочу, чтобы с ним случились неприятности.

— Он уже далеко не мальчик, он старый!

— Он? А я тогда кто? — ласково улыбнулся Рауль.

— Ты наставник, тебе положено, — буркнул Данте, высасывая из пораненного пальца кровь, — А Альентес старше и меня и Диего, при этом он вынудил моего названного брата за ним ухаживать. Если он так слаб, нечего было лезть в первые ряды бойцов!

— Данте, ты еще такой ребенок, — мягко протянул наставник, — Забота нужна любому и Королю, и бизнесмену, и нищему. К тому же Диего сам вызвался ехать в Москву.

— Как же! Неспроста же, — Данте кисло сморщился.

— Конечно, нет, Альентес ему дорог.

— Надоедливая прилипала! Чума на мою голову! — парень швырнул медведя на пол.

— Потеряешь иглу, наступишь, умрешь, — выдал нравоучение Рауль.

— Подумаешь… Вы меня не замечаете, какая вам разница, есть я или нет!?

— Данте! — огорченный Рауль подошел к воспитаннику и потрепал его по волосам, — Ну разве можно так говорить! Я и Диего очень дорожим тобой! Ты для нас очень важен!

— Не говори за всех! Диего плевать хотел на факт моего существования! Он совсем не замечает меня, — парень чуть ли не плакал, — В его сердце всегда был только Альентес! Чертов Альентес! Только он для Диего важен… А я так… Так… Так люблю его!!!!

Данте ударил кулаками по столу, его голова бессильно упала вниз, разбрасывая жесткие пряди волос по шершавой поверхности.

— Не переживай, — Рауль понимающе погладил воспитанника по плечу, — Диего ценит тебя, но разве он не может любить кого-то еще? У нашего Диего доброе и большое сердце!

— Нет, — пискнул Данте, — Не так! Он его любит по-другому! Сильнее всех…

— Никуда не выкинуть того факта, что они с Альентесом лучшие друзья детства. Поэтому Аль так дорог Диего.

— Но прошло столько лет, неужели он не мог забыть…

— Если действительно любишь, неважно, сколько проходит времени, ты все равно ждешь, — Рауль с тоской взглянул в окно на реку.

— Только живи, — чуть слышно прошептал он в водную даль.

— Ты сейчас о себе… А Диего должен был сто раз забыть этого поганца!

— Данте, если ты правда любишь Диего, ты должен принимать его выбор… Альентес много значит для нашего Ди, так заем же ты растишь в своей душе ненависть?

— Да потому что! — Данте вскочил, его глаза запылали яростью, — Потому что это я должен быть на месте Альентеса! Меня должен любить Диего! Я ненавижу красноглазого поганца за то, что он разрушил и отнял мою мечту! Моего Диего! Моего!!!!

— Данте, господи, — Рауль всплеснул руками, — Зачем же ты так себя мучаешь… Ты же…

— Да! Я схожу с ума от ревности! Я безумно люблю Диего, я ослеплен этим чувством!!! И меня бесит, что его сердце принадлежит кому-то еще. Уничтожу соперника!

— Ты не…

Рауль не договорил, в дом нетерпеливо постучали.

— Кто там? — Рауль подскочил к двери.

— Фабрицио, — отозвался низкий голос, — Брат Рауль, я решил зайти за тобой, чтобы ты как обычно не опоздал. Ты идешь? Готов?

— Да, да, — заторопился Рауль, бросаясь за узелком с бутербродами, — Данте, прошу, успокойся и возьми себе в руки! Не разрушай себя, насильно мил не будешь…

— Иди уже, а то опоздаешь, — недовольно буркнул парень.

— Прошу, береги свою душу… — напоследок бросил наставник и скрылся за деревянной дверью.

— Вот придурок, — с ненавистью кинул ему в след Данте.

КТО СЕЕТ ВЕТЕР, ПОЖИНАЕТ БУРЮ — 2

Медленно плыло время, наполняя своим тягучим естеством все вокруг: и мебель из добротной древесины, отполированной, словно зеркала, и уютный свет зеленых ламп, и книжные стеллажи свободные в своей бесконечности, и верхний балкон с удобными креслами, ожидающими своих господ из Лиги Старейшин.

Зал Центральной библиотеки заполнялся временем.

Наставники уже успели занять свои места и теперь нетерпеливо вертелись, не в силах усидеть на месте. Им катастрофически недоставало информации. Все уже успели наговориться и посплетничать про «скандальную запись» и поэтому градус обострившейся информационной жажды нарастал.

Послышались звуки шагов Лиги. В руках у Дедала блестел диск, Сизиф задерживался.

— Вот, смотри, это та самая запись, — с придыханием в голосе произнес Фабрицио на ухо Раулю.

— Точно! — кивнул тот, — Но меня больше беспокоит, где Сизиф.

Словно в продолжение его слов, появился и сам председатель. Шаркающей походкой он перетащил свое тучное тело на кресло и плюхнулся, расправляя одежды и кряхтя при этом. Он равнодушно покосился на диск и как обычно скорчил уставшее выражение лица.

— Он ее не видел, — невольно произнес Фабрицио.

— Тсс, — сидящий напротив Игнасио подал сигнал недовольства.

— Ну, братья розенкрейцеры! Начнем наш экстренный совет, — Сизиф дал привычную отмашку.

— Нам поступила запись, кхм, ну вы явно уже все в курсе, — робко начал Дедал, круглолицый мужчина пожилого возраста. Он успел стать совершенно седым и был подстрижен ежиком, от чего его голова словно обрисовывалась серебристым сиянием.

Обычно Дедал вел себя подчеркнуто спокойно, даже строго. Но сейчас он нервничал, верхняя губа подрагивала и в глазах читалась тяжесть.

— Запись от змея Акведука? — нехотя осведомился Сизиф.

— Да, — мужчина потупил голову, — Ничего хорошего.

— Ну, что ты резину тогда тянешь? — заворчал старик, — Мы разве здесь собрались не для предметного разговора??

Наставники одобряюще загудели. Ситуация напоминала те, когда любопытство подчиненных накладывается на усталость руководства и получается замечательный коктейль под названием «всех все устраивает».

Два наставника, самые молодые, протянули огромный проекционный экран длинной в стену библиотеки, а Дедал принялся колдовать над проектором.

На экране возник претенциозный символ — змея опутывает розу.

— Символично, — брякнул Сизиф.

— Прежде чем я запущу, хочу отметить, что к фильму приложила руку Лау Тен, в замужестве Конрад, главный специалист Акведука по информационным войнам. То есть можно говорить о воссоединении давних напарников Гленорвана и Тен.

— Чушь, ничего это не значит! Я вообще сомневаюсь, что кино о каком-то безродном щенке, пусть и главном нашем бойце, способно вызывать такую… такую бурную реакцию, как у тебя Дедал, — крякнул Сизиф и оперся толстой щекой на пухлую руку.

— Ну… Тогда я включаю.

— Давай, уж, будь любезен, не тяни, говорил же уже, — фыркнул Сизиф.

Пауза исчезла, и на дрожащем экране в синем свете ночной съемке проступил вполне узнаваемый силуэт монаха.

Рауль вздрогнул.

Молодой монах сидит на полу, опираясь руками на жесткий сдирающий кожу ворс ковра. Сутана расстегнута, обнажая невинную белизну груди. Монах бормочет что-то губами, должно быть слова спасительной молитвы. Его худые плечи дрожат, а распущенные волосы геометрически выверенной линией закрывают лицо. Но Раулю достаточно одного взгляда, чтобы понять, кто перед ним. Начинает тянуть под ложечкой, неприятный поток желчи впрыскивается в кровь, заставляя мучиться от жжения, так напоминающего скорбь.

Альентес…

Рауль потер лоб. Бедный мальчишка попал в руки хитроумному змею Акведука. Как печально. Остальные наставники взирали на запись с чуть уловимым разочарованием. Они-то ждали нечто особенное, бомбу, а никак не унижение очередного брата, пусть одного из лучших. Это не ново, скорее банально, наставникам тысячу раз доводилось наблюдать схожее зрелище.

Но Раулю оказалось больно. Чувство вины и досада на свою безалаберность нагнетали душевную тяжесть.

Зрелище продолжалось, теперь в руках у Альентеса виднелся вытянутый предмет известной формы. Раулю сделалось дурно, он уже ожидал, как разорвется его сердце при следующем кадре, но тут изображение резко остановилось. Альентес замер, уже занеся руку под край сутаны. Продолжение не вызывало сомнений, но вражеский режиссер решил иначе, он своевольно пресек ленту унижения.

По библиотеке пронесся вздох удивления.

Неожиданно!

Но самой большой неожиданностью стало кресло, проступившее на передний план. Обычное красное кресло с высокой спинкой. Под задорное пение великого Фрэнка Синатра, в кадре с бокалом коньяка прогарцевал Джордж Гленорван, одетый в ослепительно белый костюм, соперничающий лишь с его очаровательной улыбкой торжествующего победителя.

Сизиф искренне напрягся, почесав при этом висок. Дедал, уловил жест «босса» и удрученно кивнул. Игнасио облизнулся.

— Всем привет, особенно тебе Сизиф, — Гленорван уселся в кресло, вальяжно закинул ногу на ногу и, раскачивая в руке бокал, устроил в нем круговорот коньячного цвета.

— Я думал учинить расправу, да, да, с этим мальчиком, — Джордж обернулся на фон, будто мог видеть застывшего монаха, — Хм, вот скажи Сизиф, тебе его не жаль?

Сизиф вздрогнул, но попытался скрыть свое замешательство за покашливанием.

— Посмотри на него, — продолжал Джордж, — Посмотри внимательно. Ты видишь в нем угрозу? Нет, правда…? Вглядись, в это лицо полное боли и страха, в эту фигуру, истощенную страданиями. Его безмолвный крик не стучит в твоих висках? Сизиф, как ты спишь по ночам?

— О чем он, — растерянно проговорил Фабрицио.

— Погоди! — взмахнул рукой Рауль, полностью поглощенный зрелищем.

— Сизиф, — Джордж и не думал останавливаться, он закурил сигару, что означало его воодушевленный настрой на очень долгую, крайне долгую беседу, — Ты всегда восхищал меня! Нет, правда, — смех, — Твоя целеустремленность, заточенность на результат, вера в победу. Они поражали. Я и не сомневался в том, что ты станешь новым главой Лиги. Папа тоже так полагал. Так очевидно…

Джордж пожал плечами.

— Ты мастерски устранял всех, кто бы мог хотя бы косвенно встать у тебя на пути, на пути к креслу председателя старейшин. Интриги, сплетни, козни, сталкивание лбами, — какой разнообразный набор. Мы следили за тобой, пристально и жадно. Чуть ли не на тотализаторе играли.

Джордж отпил из стакана и медленно облизнул губы.

— Сизиф, Сизиф, — напевая, протянул американец, — Вот скажи, почему, когда тебя принимали в Лигу старейшин, ты получил имя Сизиф? Все наставники меняют имена, вы говорите, что это повышение духовной сущности, ее переход на новый уровень. Ну, что ж… Розы щедры на бредятину такого рода, но… Я могу понять имя Сократ, типа мудрый, я могу понять имя Дедал — создатель, ну и прочие из списка. Но Сизиф, наказанный грешник… Согласись, странно!?

Сам председатель Лиги нервно пожал плечами и что-то невнятное пробормотал губами.

— Какой же ты камень тащишь в гору? — задумчиво и хитро изрек Джордж, напуская на себя философский вид, — А может, ты хотел обмануть судьбу? — американец изобразил театральную паузу, показывая, что сам-то он склоняется как раз ко второму варианту.

Все безмолвствовали, наслаждаясь театром одного, причем надо сказать совсем неплохого, актера.

— Сизиф, я решил порыться в прошлом, не люблю грязного белья, но… — Гленорван поиграл коньяком в бокале, — Иногда можно, правда, ведь? Ха. Так вот, мои раскопки прямо или косвенно касались мальчишки, которого вы все, дорогие розы, лицезрите у меня за спиной. Корни в нем. Я прав? Кажется, да. Он олицетворение вашей лжи, вашего лицемерия и жестокости, как раз того, в чем вы обвиняете нас!

— Да, как он смеет! — Игнасио поднялся с места и испепелял экран своим черным взглядом.

Никто не ответил.

Тот, кто мог остановить запись, отдав приказ, сейчас сидел побелевший и спавший с лица. Казалось, Сизиф действительно похудел. Зато Рауль понял, Гленорван бил прямо в цель и вот-вот перед наставниками откроется во всеуслышание одна из тайн ордена.

— Вы спросите, зачем я все это устроил? «К чему шоу, подлый Гленорван!» — воскликните вы! — Джордж взмахнул рукой, — Хех, все просто, я решил поиграть, мне жуть как захотелось сорвать маски, и с ордена розенкрейцеров, и с вашей насквозь лживой морали, и конкретно с Сизифа. А, да, ну и конечно не забыть его псину Игнасио. Ничего личного, но мальчик должен быть отомщен, — американец неприятно засмеялся, потирая подбородок, — Сизиф, ты когда-нибудь препарировал мышь? Уверен, что нет. Хотя… Вот смотри, она еще жива, мышь-то, но вроде как и нет. Она уже смирилась с судьбой, потому что для нее человек — это олицетворение силы, бога, да чего угодно из высших инстанций. И вот мышь, она перед тобой. Ее красные глаза смотрят на тебя и не просят о помиловании, потому что она понимает, как бесполезно просить. Начни она вырываться, это лишь раззадорит человека. И ты берешь скальпель и медленно, сантиметр за сантиметром, разрезаешь ее грудную клетку, потом брюхо, доходя до половых органов. Тебе все равно, возможно, ради интереса ты прорежешь и дальше. Просто так, без цели и смысла. Потом, ловкой рукой ты подденешь мокрую от раствора шерстку и снимешь ее. Кровотечения нет, все наружу. Ты действуешь осторожно, никуда не торопясь, и в твоей голове нет мыслей, что, отнимая жизнь не надо растягивать. Мышь умирает медленно, ты удовлетворен. У мыши вспорот живот, ее органы обнажены, они кровоточат, но слабо… Тебе не жаль, ведь ты даже не вспомнишь, что еще день назад эта мышь ластилась к твоим рукам, принимая мучителя за покровителя. А так оно и было, ты кормил ее, наливал воду в поилку, гладил иногда. А потом распял на столике из пробки, покрытой белоснежной полиэтиленовой пленкой фильтровалки.

Джордж замолчал, наблюдая, как кружится золотистый коньяк в прозрачном бокале.

Наставники робко переглядывались, сбитые столку речью врага.

Только Рауль тяжело дышал, его глаза были устремлены в одну точку на столе и не могли сняться с этого незримого якоря. Похоже, он все понял и теперь старался не разрыдаться, как девчонка.

— Ладно, мышь не имеет никакого отношения к тебе, Сизиф. Ты просто защищал свою власть, так ведь? Ха! Именно. Цыганка Роза давно покинула Монтекристо. Да, да, я все выяснил. Тоже мне секрет с таким-то щедрым обилием шпионов. Сизиф, а точнее брат Мартино, тебе ведь знакомо это имя? Роза, шестнадцатилетняя дочь цыганского барона. Ах, как ты засматривался на ее смуглые ножки! Но тебе опередили, Сократ знал вкус в женщинах, он любил их…

По залу пронесся ропот.

— Я аж почувствовал, как негодуют розы, — иронично заметил Джордж. Хотя его речь и была записью, он прекрасно знал какой эффект вызовут произносимые слова.

— Ну, и черт с вами. Я продолжаю, — Гленорван затянулся сигарой, — Роза… Она забеременела от Сократа, и этот страшный секрет знал лишь его первый помощник, слуга воплоти, ты брат Мартино. Ты ненавидел старика, мечтал о скорой его смерти, но больше ты ненавидел его за Розу. Однако по иронии судьбы именно тебе было получено решить сию проблему. Скажешь, какой бред?! Логично, я бы на твоем месте тоже так сказал. У тебя нет выбора, ну не сознаться же, в самом деле. Но я нашел ее, Розу-то. За одну ночь.

Джордж отпил коньяк, причмокнул и ухмыльнулся.

— Она жива. Влачит свое жалкое нищенское существование в Палермо. Мне мой человек в Палермо прислал ее фото в те годы. Знаешь, я понимаю Сократа, я бы точно не удержался. Красотка! А глаза… Нет сомнений Альентес ее сын, одного невооруженного взгляда на эти глаза было достаточно, чтобы не потребовалось никаких доказательств. Он ведь и на Сократа похож. Нос, уши, лоб… Если присмотреться, вылитый бывший председатель, только утонченнее.

Гленорван хмыкнул.

— Мой человек поговорил с Розой. Надо признать, лично мне это влетело в кругленькую сумму. Как только она услышала о розах, ее перекосило. Вы для нее хуже Сатаны и, по-моему, она сделала все, чтобы стереть о вас воспоминания. Ее сын ничего не значил, отец не позволил оставить мальчишку в таборе, да и сама Роза не желала видеть отпрыска монаха. Она не говорила, но мне сдается, что Сократ принудил ее к близости. Но утверждать не стану, достоверно не знаю. Далее… Отдав ребенка тебе, Сизиф, Роза испарилась с острова. Бежала от братства. Однако ребенка вполне оказалось достаточно, ведь если вещественное доказательство скрыто за стенами монастыря никто ничего не узнает. Да, брат Мартино, ты отвечал за Альентеса. Именно ты принял дрожащий сверток из рук доведенной до отчаяния цыганки, именно ты, стоя с младенцем в руках под гербом креста и розы и смотря в его лицо, уже тогда понимал, что от дитя необходимо избавиться.

Джордж снова отпил коньяк и покачал головой.

— Сократ не мог признать малыша своим сыном, — неожиданный переход мыслей американца, заставил Рауля на секунду выйти из ступора и прислушаться с большей охотой.

— Его бедная мать, — продолжал американец, — Перед тем как мой человек ее оставил, спросила лишь одно. «Как он там? Он хорошо ест?» — прошептала Роза, странно ей всего 39 лет, а она вся седая и сморщенная. С чего бы… Неважно, в конце концов, она не единственная кому орден сломал жизнь. Его, — Джордж мотнул головой в сторону Альентеса и голубые глаза американца вспыхнули яростью, — Вы измучили гораздо сильнее.

По залу скользило дыхание тревожного ожидания, такое ощущение сопутствует великим моментам.

— Измучили… И Сократ своей любовью, скрытой глубоко в сердце, и ты, Сизиф, своей ненавистью. Ты ведь боялся Альентеса, само существование ребенка заставляло тебя, брат Мартино, дрожать от страха и злости. Бессознательное опасение, что сын вождя займет его место, тебя не покидало. Как же, как же… Он обязательно покусится на то, что принадлежит тебе, твою власть, вкус которой ты так ясно почуял, получив статус приемника. А меж тем мальчик рос, ты жаждал, что он умрет, будучи слабым здоровьем, но этого не случилось. Наоборот, Альентес окреп. И, нет, чтобы он вел себя как тихоня, не попадаясь на глаза, нет, он был заметен. Голос, дарованный свыше, заставлял трепетать все самые черствые сердца от необъяснимой радости и восхищения. Все! Но только не твое. Сизиф, и откуда столько зла к невинному дитю!? Твой разум, должно быть, отступал перед страхом утерять трон. И ты решил избавиться от ребенка… Любыми путями, лишь бы он больше не мешал и не возникал. Столько усилий потрачено в борьбе с малышом Альентесом, вот почему ты так смертельно устал…

— Бред! Это бред! — вскричал Фабрицио, но рука Рауля отдернула его за мантию и монах сел на место.

А запечатленный на экране Джордж продолжал:

— Ты, брат Мартино, перерыл все ящики и архивы в поиске завещания, но так и нашел. Ни одного намека на то, что Сократ оставит после себя наследника, ни одного упоминания о новом приемнике, — Джордж засмеялся, скаля зубы, — Ты хоть бы подумал головой, своей пустой башкой, что чисто из логических соображений он не мог открыть факт своего отцовства всенародно. Иначе Сократ рисковал повредить свое безупречное реноме, расписавшись в преступлении. Даже после смерти, он желал остаться незапятнанным. Проступок подобный упомянутому мной выше пошатнул бы равновесие в братстве. Сам посуди, как это звучит, председатель Лиги Старейшин нарушил одно из правил монастыря и ордена, совершив ужасный грех. Прелюбодеяние, — Гленорван для пущего эффекта произнес последнее слово по слогам.

— Итак, — Джордж хлопнул себя по коленке, — Я перехожу к самому интересному. К трактату о доброте. Естественно о доброте ордена. Прошу запомнить, Акведук обвиняется в нескольких основных вещах, обходя разную несущественную мелочь. Первое — зло. В стиле баек про сатану. Акведук творит зло. Пишем-пишем, господа наставники, — американец похлопал в ладоши, явно входя в раж и начиная куражиться, — Второе, жестокость. Третье, развратность. Упс, кажется, третье к вам тоже имеет отношение, как мы видели детей вы плодите за здорово живешь. Ну и четвертое, беспринципность. Черт, и опять попадание…

Гленорван наигранно откашлялся.

— Приступим к развенчиванию мифов. Первое — зло. Зло! — Джордж присвистнул, — Я пропущу мостовые, усеянные трупами людей, избегу разговора о странах, утопленных в крови лишь бы насытить розы и придать их лепесткам алый цвет. Я не упомяну об испытаниях разных форм нового оружия, по эффектам сравнимым с тайфуном, топящим в морях острова. Я промолчу о том, что рак давно лечат, но сыворотку держат братья ортодоксы и люди умирают просто так. Я лишь заикнусь о том, что первая заповедь гласит «не убий», и этого вполне достаточно, чтобы вся ваша деятельность была признана вне законов веры, которой вы так усиленно и старательно прикрываетесь. Скольких вы убили? Своими руками, руками взращенных вами роботов с головами, запудренными ерундой про благочестие. Неисчисляемые потоки крови орошают кусты роз вашего монастыря. Неужели я это говорю? Да. Мы Акведук не отличаемся, мы такие же, но мы никогда и не претендовали на место святой церкви, как вы. И еще… Мы никогда не сотворим с невинными детьми, вверенными нам в руки, того, что вы сотворили с Альентесом, да и не только с ним. Но как мы договорились в самом начале, именно он послужит сегодня живой иллюстрацией к нашей милой беседе.

Джордж пригладил свою идеальную прическу и, блеснув глазам на всех присутствующих, будто видя их воочию, продолжал:

— Вот, со злом не вышло. У вас у самих не все безупречно и не подпадает под общую концепцию ордена. Но, я-то вас, лисиц, знаю, вы объясните все священным пожертвованием своими душами ради всеобщего блага.

Американец тихо смеялся, хотя вроде ничего забавного он не говорил.

— Продолжаем срывание масок, — наконец, проговорил Джордж, утирая слезы веселости, — Я не люблю беспредметных толков, поэтому с примерами! Сизиф, ты готов? Я так уже давно, сразу, как вы убили моего отца, взорвав вместе с любовницей в Шанхае. А ведь он долго умирал, с обожженными легкими, гноящейся кожей, он все шептал одно: «Не прощай их!», и я поклялся отомстить, — глаза американца снова блеснули жестокой искрой ярости, — Грех номер два… Жестокость!

Слова отразились глухим эхом от многовековых и многотонных стен библиотеки, настолько все было хорошо слышно, настолько все боялись шелохнуться.

— Альентес стал для тебя, брат Мартино, ныне Сизиф, занозой в… ладно пожалею ваш слух, святоши. Страх тебя снедал изнутри. И даже, когда несчастный Сократ помер, то есть, извините, отдал богу душу, и ты стал главой, ты никак не успокоился. «А вдруг» — кричало тебе твое гнилое нутро, — «Вдруг завещание все-таки есть. Вдруг это заговор против тебя и, скажем, Дедал замышляет посадить Альентеа на твое место, как только мальчик станет совершеннолетним». Правда, звучит как форменный бред?! Ага, я о том же. Но у тебя свербело… И тогда на шахматную доску ты вывел новую фигуру. Очень полезную фигуру… Преданную тебе фигуру и до безумия верную. Угадали, господа наставники, кого он привлек?

— Игнасио… — тихо прошептал Рауль, будто следуя попятам за мыслями американца.

— Не знаю, не знаю, может, есть у вас там проницательные ребята, — продолжал насмехаться Джордж, — Я скажу сам, так как все равно вас не услышу, должно быть сейчас я очень далеко и наслаждаюсь жизнью. А вы завидуйте, монахи!

Гленорван отпил коньяк.

— Так вот этой фигурой стал Игнасио, — хохотнул Джордж, вытирая уголки губ от терпкого спиртного, и продолжил, — Игнасио даже не пес, он добровольный раб, который получает удовольствие, прислуживая Сизифу. Он раб Властелина, а это, я вам скажу, покруче звания директора мира! Именно с такой установкой и живет наш гордый наставник. Я не стану говорить, что он болен. И без меня все знаете! Но его ненависть распространяется на всех без исключения, на всех, кроме Сизифа. Его бывший наставник для него, как пример подражания, тот тоже никогда не перед чем не останавливался. Игнасио же превзошел сомнительное величие воспитателя, он действовал даже как маньяк, выбирая себе жертв одинакового типа. Что Доминго, первый воспитанник Игнасио, что Пабло, что Альентес, они все одного типажа, причем сходного с типажом самого Игнасио. Интересно, он им мстит за свою ущербность?

Рауль перевел взгляд на Игнасио, но тот сидел с каменным лицом, на котором была выточена чуть уловимая усмешка надменности. А в остальном, ноль реакции, что нельзя сказать о Сизифе, который поменял белоснежную оторопь на лиловый ужас. Его мир стремительно рушился…

— Черт с ним, с Игнасио, — протянул Джордж, махнув рукой, — Вы верно еще не понимаете связи между ненавистью Сизифа к сыну бывшего босса и психикой его великовозрастного воспитанника. Все просто… Приручив маленького двинутого на голову мальчика, Сократ вырастил из него закоренелого мерзавца. Он поощрял каждую отвратительную выходку мальчишки, он сравнивал его с остальными учениками и подчеркивал отличия, не в лучшую сторону. Он хвалил и унижал. Сизиф возвеличил Игнасио и в то же время культивировал ненависть и вседозволенность. Игнасио благодарен учителю за все. Но тут не только закоренелая преданность. Вовсе нет, — американец излучал насмешку, — Кто так подумает — истинный дурак. Эти двое сошлись в расчете. Сизифу нужен бездушный и безмолвный исполнитель, а Игнасио нуждается в покровителе, который станет замалчивать все его выходки. Так и есть, Игнасио служит Сизифу, так как власть его наставника обеспечивает ему свободу действий. И Сизиф покрывает бесчинства воспитанника, так как тот держит в своих железных тисках главного врага и угрозу для нынешнего председателя.

В зале повисла гнетущая тишина.

Джордж встал в кадре и сделал несколько дефиле, бросая тень на изображение за спиной. Белый костюм раздражал глаза наставников своей чистотой.

— Сизиф, — Джордж застыл и выставил руку вперед, как бы призывая старика, тот дернулся, — Я ведь прав. Ты знал, что творит твой полоумный ученик, ты знал досконально точно. Но ты не шелохнулся, и пальцем не пошевелил, чтобы остановить его. Ты дал ему полный карт-бланш, ты закрывал глаза, и убеждал себя, что ничего не происходит. Я надеюсь, все же тебе приходилось это делать через силу, иначе ты не человек. Ты покрывал делишки Игнасио лишь бы он держал Альентеса подальше от братства, лишь бы он устранил угрозу твоей власти, олицетворением которой был этот мальчик, а какими методами он добьется цели, тебя не волновало. Смешно! Ты извел себя переживаниями, абсолютно бессмысленными и беспочвенными, и устал… Сгорел… Сейчас ты мумия, простой старик, получивший желанный трон, но не испытывающий удовольствия от обладания своей мечтой.

Джордж снова плюхнулся в кресло, закидывая лодыжку ноги на колено, американская манера.

— И вот теперь, скажи, тебе не жаль погубленного тобой мальчика? — Гленорван говорил с прищуром, наклонив голову на бок, словно вплетаясь взглядом в нутро слушателей, — Жестокость… Ты спокойно засыпал, зная, что четырнадцатилетнего пацана в тот самый момент насилуют взрослые ублюдки, а ты, Сизиф, им за это платишь. С твоего безмолвного позволения, твой верный воспитанник Игнасио осыпает преступников деньгами ордена за то, что они уничтожают детскую душу. Невинную, Сизиф, душу, любящую, Сизиф, душу, жаждущую просто жить, как все обычные подростки.

Рука американца дернулась, и янтарь коньяка пролился, расплескиваясь по креслу.

Гленорван молчал.

— Мне интересно, — тихо начал он заново, поднимая глаза прямо и не сводя их с одной точки перед собой, словно прожигая экран, — Брат Мартино, что ты чувствовал, когда видел Альентеса на следующий день после их с Игнасио выезда в город? Что рождалось в твоей душе, когда твоему взору представал ребенок, да еще ребенок, хромающий, ели стоящий на ногах, держащийся за живот и спину…? Что, Сизиф? Тебе не было его жаль? Или власть дороже? Эфемерная ведь власть… Я смотрел в глаза Альентеса, знаешь, хорошо, что он сошел с ума, иначе я не представляю, как бы он все вынес. Видишь, даже мне закоренелому лицемеру, бессердечному подонку, признанному змею Акведука, стало его жаль. Да я просто не посмел пустить эту запись в ход. Рука не поднялась, хотя я и законченный циник. Но ты на протяжении девяти лет спокойно взирал на убожество и жестокость своего воспитанника. Хотя даже нет… Больше, пускай Игнасио перешел с Альентесом все границы, но ведь с предыдущими воспитанниками он тоже не церемонился.

Джордж замолк, приподняв голову наверх. Он будто что-то усиленно обдумывал.

Сердце Рауля клокотало и рвалось наружу, он взглянул на Игнасио. Мужчина сидел неподвижно, лицо как маска, только с губ тянулась блестящая слюна.

Приступ тошноты согнул Рауля пополам, и он вцепился ногтями, сжатых в кулак пальцев, в кожу на ладони, раздирая ее в клочья.

Тошнота отступила. Пришло едкое чувство вины, заползающее в поры и оккупирующее каждый уголок сознания.

— Вот-вот жестокость, настоящая, в своем истинном воплощении, — заключил Глнорван, — Грех же прелюбодеяния, то есть разврата, рассекречивается просто. Эй, розы! Сколько у вас там парочек? Ладно, не напрягайтесь, речь не о вас.

Американец подпел Фрэнку Синатре, все еще звучащему, как сопровождение занимательной актерской игре.

— Итак, Сократ имел связь с Розой, Игнасио платил пятерым извращенцам за секс с Альентесом, тот же Альентес спал с Гарсиа… Кстати, к слову сказать, шлюхой с соседнего острова, которую наш знаменитый Игнасио нанял, чтобы влюбить в него своего воспитанника. Я все разузнал. Не было никогда никакого брата Гарсиа с Мальтийского отделения, хоть в монастыре и существует запись о приезде подобного монаха. Но это выдумка, бредовая идея, которую провернул Игнасио. Он заплатил грязной шлюхе, чтобы тот показал Альентесу, чего стоит его любовь. Он трахал его в стенах святого монастыря, а Игнасио пускал слюни. Еще чуть-чуть и меня вытошнит, честно… и после всего этого вы можете называть себя святым братством? Тьфу, да вы рассадник заразы!

В глазах Гленорвана стояло презрение, а губы кривило омерзение, будто мужчина видел собственными глазами все, что так старательно расписывал.

— А самое смешное, все ради одной цели, глупой цели, — спасти власть, на которую никто не покушался. Сизиф, он же брат Мартино, твое самое ужасное преступление — беспринципность. Ты олицетворял то, к чему не имеешь ни малейшего отношения. Ты подавал пример окружающим своим напускным благочестием и божественной лживостью. Тебя почитали, а в этот момент с твоего благословения брошенного всеми мальчика втаптывали в грязь, жестоко надругиваясь над его личностью. И он был совсем один в аду, подаренном тобой, главной святого ордена.

Джордж захлопал в ладоши.

— Беспринципность, — протянул он, — Вы, братья розенкрейцеры, всегда ею славились. Пожалуй, из вас из всех, лишь испанец Торквемада блюл свои законы, но он был извращенец похлещи Игнасио, поэтому усатый старичок тоже плохой пример. Вы заврались, розы. В вашем мире нет ничего настоящего, чистого, святого. Фу! Мое большое вам «Фу!».

Гленорван демонстративно затушил сигару в остатках коньяка.

— Я даже как наяву вижу толстого Сизифа, крадущегося в зал для подачи заявок… А! Преамбулу потерял, увлекся, sorry! — Джордж наигранно расшаркивался, — Как только Сократ отбросил коньки, — американец пощелкал пальцами, вроде как демонстрируя упомянутый процесс, — Брат Мартино решил действовать. Прошел год, его грозный враг вступал в первое совершеннолетие. Грозному врагу исполнялось 14лет, пшшш! Трепещите! — театрально поиздевался Гленорван, жестикулируя руками, словно волшебник, плетущий заклятья, — И Сизиф решил, во что бы то ни стало передать вражину в руки верного воспитанника, призванного огородить святого брата от скверного мальчишки. Wow! Great! The greatest idea!

Джордж снова развалился в кресле.

— Так вот, мое воображение прямо так и рисует картину, как боров Сизиф на толстых сардельках-цыпочках крадется в зал, где лежат заявки. Он замирает над ящиком с бланками, крутит шеей, насколько позволяет второй подбородок, плавно переходящий в грудь десятого размера, хы, удостоверяется, что никто его не застукает и быстро подкладывает бланк Игнасио первым на очередь.

Гленорван смеется.

— Нет, конечно, все не так было. Просто все заявки кроме заявки Игнасио были проигнорированы, все равно правом подписи обладает лишь Сизиф, ему и карты в руки.

Джордж злобно хмыкнул.

— Поэтому, прекратите себя винить, братец Рауль, — от внезапного адресного обращения Рауля пробил ток, и он аж подпрыгнул, жадно впиваясь в экран влажными от слез и резкого света глазами.

— Да, да, — Гленорван наигранно просто замахал руками, — Я все знаю, столько шпионов болтается возле меня. Я в курсе ваших маленьких трагедий. Наставник Рауль, мы не знакомы, поэтому на Вы будет удобнее. Я много слышал о Вас… Хм, я знаю, вы хотели забрать Альентеса в послушание, но проворонили. Да, вы, мягко говоря, облажались, но верьте мне, если бы вы подали заявку самым первым, за год раньше, и дежурили бы у дверей зала с бланками круглые сутки, демонстрируя небывалое рвение, ничего бы не изменилось… Вы ничего не могли поделать. Факт! Когда решают верха, правила не работают. Беспринципность. В память о Пабло, не мог вас, Рауль, не утешить…

Рауля качнуло, будто земля ушла из под ног, и он в одночасье стал маятником. Заветное имя прозвучало так живо, — вот она долгожданная весточка! Монаха затрясло. Одно только имя Пабло повергло его в пучину трепетного волнения.

— Эй, розы! — но Джордж спешил разочаровать вечно ожидающего Рауля, он сменил тему, — Вы, должно быть, думаете, что я говорю здесь без доказательств, иными словами, лапшу на уши вешаю, — Гленорван оперся на руку и хитро заулыбался, — Ваше право. У меня нет доказательств… Точнее есть, но я их не использую. Я мог бы с легкостью продемонстрировать истинность заявлений об Альентесе, но я не хочу. Understand? Я не желаю… Я же не вы, беспринципные твари, — американец произносил свою речь с лукавой улыбкой, — Мне достаточно было лицезреть молодого парня, доведенного до исступления, полагающего, что он вещь и умоляющего его трахнуть. Да, я сам его подтолкнул к позору, нашпиговав афродезиаками. Ну и что… Я вовремя остановился, вовремя понял — достаточно ему страданий. Гленорваны не добивают раненных. Это глупо… Еще раз повторю, я мог бы доказать, но не стану, из-за Альентеса я не посмею. Точнее, я не позволю себе поступить низко, потому что слишком уважаю и ценю себя.

Джордж вздохнул и растянул губы в еще более высокомерной улыбке.

— Сизиф, ты узрел свою ничтожность? — спросил он в пустоту, — Как же… Не думаю. Раз ты пошел на препарирование живой мыши, тебя вряд ли тронут мои слова. Скорее ты испугаешься потерять кресло председателя, струсишь перед всеобщим порицанием, ведь ради власти и признания ты истощил себя, измучил нервными переживаниями и склонами эмоциональных гор. Ты пер такой тяжелый камень всю жизнь, но вот загвоздка, зачем? Твой враг был так далек от борьбы за власть… Тебе стоило расслабиться, и возможно, сейчас ты бы наслаждался тем, к чему так отчаянно стремился. Дурак! Старый дурак!

Гленорван смеялся.

— Ты уничтожил ребенка, каков герой! Ха-ха! — сквозь смех тараторил американец, — Знаешь, твой Игнасио тебя достоин. Беспринципность… Странно, но ваши воспитанники были, наоборот, в противовес вам, воплощением принципов. Альентес отдельная песня, но вот Пабло… Простите, Рауль, не могу не сказать…

— Скажи же! — не выдержал монах, сжимая на груди кулаки.

Фабрицио обеспокоенно глянул на коллегу.

Джордж протянул мгновение и соизволил заговорить:

— Я знал Пабло, интересный оказался человек. Мы вроде как считались врагами, но я его уважал, да и он меня. Нормально, между прочим, для достойных противников. Он ненавидел орден, он бы предпочел жить одними заданиями. Он не уходил, потому что не был предателем. Но он всегда возвращался в монастырь… шел в сердце Содома и Гоморры противное ему. Шел… Лишь ради одной встречи. Думаю, кому надо тот поймет. Вся его причина вернуться состоит в одном человеке. Пабло показал мне истинную силу, силу верности, доблести, храбрости, любви, если угодно… Но желчь Игнасио разрушала и его. Пускай Пабло был слепцом, но он утверждал, что без глаз острее чувствует окружающий мир, особенно дорогого ему человека…

Гленорван замолчал.

Сквозь тишину смятения прорывались сдавленные всхлипы Рауля. Он больше не мог терпеть.

— Только живи… — беззвучно шептали его губы.

— Эта парочка, Сизиф и Инасио всегда уничтожали все прекрасное. Извращения нарекали традиционным подходом, издевательства воспитанием, да не только они. Вы все розы! Вы потворщики зла, жестокости, разврата и беспринципности! И все это в обертке красочной лжи. Сизиф, а ведь на твоих руках кровь… Остальные даже не догадываются о судьбе некоторых братьев, доведенных жестокостью Игнасио до точки кипения. Давай расскажем!? Прольем свет?

Все замерли, казалось, даже сердцебиение монахов резко остановилось.

Джордж смахнул со лба прядь волос.

— Рауль простите… Я убью вас сейчас, но… — американец сделал паузу, — Игнасио, подлая тварь, это ведь ты довел Пабло до suicide? Ха! Пусть он любил, но он жил на пределе. В конце концов, его гордость и честолюбие не выдержали того, что с ним сотворил наставник. Даже любимый человек не вдохнул в Пабло жизнь, он устал… Вот и все. Его глаза уничтоженные серной кислотой, видели гораздо больше, чем могло показаться. Пабло узрел финал и потянулся к нему. Когда он поджег себя на глазах бойцов Акведука, нас охватил священный ужас. Мы подумали, неужели все бойцы роз такие… Неужто нам настал конец… Game over. Но нет, Пабло был Пабло… Он горел, смотря в небо. Он звал лишь одно имя… как молитву, как песню, как истину. Я похоронил его на Бостонском кладбище, могила 34785. Рауль в любое время…

Джордж не договорил, да и не требовалось вовсе. Он чинно поклонился и свет померк.

На экране белым цветом высветилось одно слово: Truth.

Сначала было тихо.

Потом вопль Рауля сверг время с его книжного трона, пробудив спящее эхо.

— Неееет! — орал монах, — Пабло! Неееет!

Он метался из стороны в сторону, представляя из себя ужасное зрелище. Все вокруг были и без того шокированы, но дикий вид всегда кроткого брата, поверг розенкрейцеров в настоящее оцепенение.

— Мертв! — Рауль выплеснул боль легкими, разорванными криком, — Пабло! Ааааа!

Мужчина с ревом кинулся на Игнасио. Брызжа слезами, соплями и слюной, Рауль стал отвешивать ненавистному монаху звонкие пощечины, размазывая его слюни по лицу. Рауль впал в глубокую истерику. А в ней никто не красив.

Игнасио смеялся ему в лицо.

— Хватит! Рауль! Умоляю, не надо, — наконец, очнулся Фабрицио, хватая товарища в охапку и оттаскивая от избитого, но счастливого Игнасио.

— Нет! Нет! А-а-а! Нет! — не унимался Рауль, тарабаня по груди Фабрицио кулаками.

— Поплачь, поплачь, — только и мог нашептывать растерянный монах и без того рыдающему как извергающийся гейзер собрату.

— Все… Все он! Сволочь! Нет, Пабло! Живи! Нет! — повторял, задыхаясь, несчастный Рауль.

Он упал на колени и выл в голос.

Объятия Фабрицио оказались теплыми, такими добрыми, уютными, Рауль чувствовал тепло, исходящее от товарища, его сострадание и сочувствие. Но от этого становилось еще больнее. Ведь это были объятия не Пабло…

Рауль вскинул голову, пустота в его сердце ныла. Из души только что вырвали значимый кусок, и она фонтанировала болью. Глаза полные ненависти нашли на балконе старейшин трясущегося зелено-желтого Сизифа.

— Ты! — проревел Рауль, не обращая внимания на пузыри собственных сопелей, — Ты! Убийца! Проклинаю! Будь ты проклят!!!!!

— Не надо! — взмолился Фабрицио.

— Проклят! За все! За Пабло! За Альентеса! За Диего! За меня… Проклят!! Ты сломал нам жизнь!!!

Со всех сторон послышались слова одобрения и поддержки.

Сизиф, понимая, что его власти пришел конец, в ужасе затряс щеками. Его руки выписывали в воздухе немыслимые жесты.

— Вы! — Сизиф вскочил. Но тут же вскрикнув и схватившись за сердце, с неимоверным грохотом полетел на пол. Его туша звучно шмякнулась об паркет библиотеки.

Но на первом этаже возня не утихла. Тело Рауля сводили конвульсии, он по-прежнему кричал, только теперь его рот закрывала ладонь Фабрицио, который не мог позволить товарищу навлечь на себя гнев Лиги.

— Достаточно, — холодный голос Дедала подействовал лучше ледяного душа.

Преемник председателя высился над негодующими наставниками.

— Посмотрите, что вы натворили. Разве так можно! — речь Дедала приводила всех в чувства, — Змей Акведука ввел вас в заблуждение, он добивался раскола. Скажете, ему это удалось?! Мне стыдно за вас.

Наставники замолкли и виновато понурили головы.

— Я прекращаю заседание, — голос Дедал был суров, он остановил недовольный взгляд на Рауле, но тут же перевел на другого наставника, — Уходите. Расходитесь! И вызовите сюда, в монастырь, братьев из Москвы.

Наставники легко покорились воле первого заместителя.

— Помогите Сизифу, надо отнести его в лазарет! — преемник уже хлопотал над телом «босса», рядом со сложным лицом вился Игнасио.

Фабрицио не спешил отпускать Рауля, он по-прежнему сжимал его рот рукой. Но теперь между его пальцев струилась кровь. Монах позволил товарищу сжать свою ладонь зубами, и Фабрицио из последних сил терпел боль. Но он знал, что справится, он так себе пообещал. Ведь боль этого всегда веселого тридцатилетнего мужчины, который постоянно успокаивал Фабрицио в детстве, была в тысячу раз невыносимей.

ВАВИЛОНСКАЯ ТОСКА

Я помог Альентесу сойти с поезда, хоть он и промедлил принимать мою руку помощи. Проводник теперь смотрел на нас с осуждающим смущением.

— Кажется, мы немного пошумели вчера, — хохотнул я.

Мы сели на паром и в полном молчании пересекли теплые воды средиземноморья.

Остров встретил нас утренним воздухом и ласковыми, еще не обжигающими, лучами весеннего солнца.

До монастыря предстояло топать на своих двоих около двух миль.

Аль не отвечал мне. Он шел рядом, немного прихрамывая на левую ногу.

— Прости, — я легонько коснулся его плеча рукой, — Я не сильно вчера сдерживался…

— Ты вообще не сдерживался, — нахмуренно брякнул Аль.

Чем ближе был монастырь, тем мрачнее становился мой любовник.

— Прости, сильно ногу потянул?

Я беспокоился.

— Ерунда.

— Ничего не болит?

— Диего…

— Ну, не раздражайся! — взмолился я.

— Зачем тебе знать, что у меня болит? Ты ничем не поможешь.

— Просто в следующий раз я буду осторожнее.

— Лучше не таким темпераментным, — Аль чуть заметно улыбнулся, — Спину тянет… и немного живот.

— Прости! — я резко развернулся и заключил любимого в объятия.

Мы замерли посередине проселочной дороге под звенящими листьями молодых деревьев. Впереди виднелся серый камень стен монастыря.

— Все! — Аль отбрыкнулся.

— Я люблю тебя, — шепнул я, смотря ему в глаза.

— Ага, а лубрикат ты заранее приобрел, от большой любви!

— Я лишь заботился о тебе, не хотел причинить боль. Нам обоим должно быть приятно, не прощу себя, если ты не получишь удовольствия…

Аль фыркнул и, поправив черный чехол Реновацио, двинулся вперед.

— Ты обижаешься? — я плелся подле него с сумками.

— Нет.

— А я вижу! — я настаивал.

— Просто ты знал заранее…

— Глупости, я лишь… — я сбился, — И вообще, чем ты недоволен?! У нас за одну ночь полпакета средств ушло… А представь без них?

— Мне не надо представлять. Я пробовал. Так что не стоит беспокоиться.

— Ты такой холодный сейчас. Опасаешься грядущего? Монастырь так на тебя действует?

— Хмм, — Альентес почесал подбородок и зажмурился, — Позволь признаться…

— Да! Конечно! — оживился я.

— Я немного не ожидал, что ты так вырастишь, — Аль чуть покраснел, — Я имею в виду не только рост, но и… ты стал совсем взрослым. Я не… Для меня пока сложно принять и осознать тебя… таким, новым для меня.

— Тебя смущает наша вчерашняя ночь?

— Чуть-чуть.

— Я люблю тебя!

— Слишком часто говоришь…

— Что??? Не сомневайся!

— Мне все равно, — Альентес вновь стал закрытым и равнодушным.

— Аль!

— Надо признать, ты хорошо подготовился… Столько поз, столько движений и страсть. Испорченный ты, Диего, испорченный мной!

— Эй! — вскричал я, — Да как ты!

Но я осекся. По лицу Альентеса стало видно, что он останется непоколебимым и непробиваемым.

Черт…

— Аль, я действительно так сильно люблю тебя! — с чувством произнес я.

— То, что ты со мной вчера делал, называется по-другому.

— Да как!!!??? — заревел я.

— Позволь по-русски.

— Матом? — догадавшись, прошептал я.

— Ага, ты меня вые… Вот что…

— Ты не смог произнести вслух?

— Игнасио не велел ругаться…

Альентес снова шел впереди меня. Бедный мой любимый.

Интересно он заметил, что сделал мне больно своими словами?! Надеюсь, нет, не хочу его беспокоить и огорчать.

В монастыре нас встретила сырость старых камней, от них веяло прохладой. Пока мы ждали брата-дежурного, я даже успел продрогнуть. Альентес не подавал вида, что его хоть как-то беспокоит холод. Может, мой любимый не замечает? Ну и к лучшему, пусть его ничего не тревожит.

Нас пропустили, описав оружейный инвентарь и занеся в регистр.

Знаете, так здорово возвращаться домой, когда на душе спокойно, когда ты ничего не оставил позади себя, точнее никого… Душа в ладу с окружающим миром!

Пышные деревья, каменистые дорожки с поднимающейся от них пылью, тренировочные площадки и скамейки для отдыха — вот он дом!

— Я кину сумки в свой домик? — спросил я Аля.

— Обе? — с подозрением осведомился он.

— Ах, да… Могу и обе, потом заберешь… Или, ты сразу…

Я не договорил, мне не хотелось расставлять все точки над I, мне не нужен был ответ, который меня не удовлетворит.

Альентес пожал плечами и кинул:

— Да, все нормально, все равно нам для начала стоит отметиться у Лиги, они вроде как вызывали…

Аль казался расстроенным не меньше меня.

— Да, сходим в секретариат, — кивнул я, ставя сумки на землю. Вещи можно было оставлять без присмотра, в монастыре-то все свои, никто и не подумает украсть.

Аль закурил. Признаться честно, он уже успел прикончить пару пачек пока мы шли до монастыря и плыли на пароме. Никотиновый голод сказался.

— Я не хочу с тобой расставаться, — тихо проговорил я, рисуя ногой на земляной дороге волнистые узоры.

— Ну… не думаю, что Игнасио разрешит. К тому же, я не совсем соответствую тебе. Ты знаешь…

— Да плевать на Игнасио! — воскликнул я, — Чего ты сам хочешь? Ты ведь уже не его воспитанник, ты свободный брат розенкрейцер, ты волен сам выбирать, что делать. Я вот на пример живу в доме наставника по собственному желанию, но теперь, когда у меня есть ты, мне легко позволят покинуть «отчий дом». Никто и слова против не скажет.

— Это ты.

— Так разницы никакой нет. Аль, у тебя одинаковые со мной права. Просто реши сам, чего ты хочешь!

— Сам… — задумчиво протянул мой любимый друг.

— Да, самостоятельно. Загляни в себя и реши, чего ты желаешь больше всего!

Альентес дернулся и нервно провел рукой по щеке.

— Диего, не лезь ко мне, — огрызнулся он, хмурясь.

— Аль! Да что такого я сказал???

— Ничего! Забудь!

— Что забыть?

— Все!

— О таком не просят.

— А я требую.

— Никогда. Как ни старайся тебе не удастся стереть из своей жизни наш поезд и ночь в нем.

— Замолкни.

— Я могу и помолчать. Но факт не изменить, это произошло!

— И?

— И ничего, тебе придется считаться с реальностью.

— Попробуй, заставь!

Мы оба были на взводе, глаза горели бешенством и взаимным раздражением.

— Аль, ты обязан думать своей головой! Ты не вещь!!! — воскликну я.

— Приказы мне будет отдавать Игнасио, а никак не ты!

— То есть я тебе никто? Да!? После всего, я для тебя пустое место???

— После чего всего? Не наделяй глубоким смыслом банальные вещи.

— Банальные?? Ах, для тебя это банально? Да!?

— Да.

— И ты готов вот так вот спать со всеми подряд?

Я был вне себя от ярости, и вряд ли понимал, что несу. Но его неуважение к себе, меня бесило.

— Да, если прикажет Игнасио, — таков ответ Альентеса.

— Не пори чушь!

— Ты действительно слишком хорошо обо мне думаешь.

— Вот уж нет, это ты себя принижаешь! Ну-ка, очнись! Ты все такой же, как и в Москве, как в поезде, как на пароме. Этот монастырь тебя никак не меняет! Аль, ты личность, увидь, наконец, это!

— Ты так добиваешься меня… Диего, неужто и впрямь твое желание столь велико?

— Хватит твердить одно и тоже. Мое желание — выражение любви к тебе! Прекрати, прекрати меня обижать!!!

— Я прекращу, когда ты поймешь.

— Дурак! Это ты никак не поверишь в меня и в себя…

— Раз я такой дурак, перестань со мной возиться.

— Я уже говорил, никогда! Никогда тебя не брошу…

— Потому что я хороший, — передразнил Альентес. Он стоял, скрестив руки на груди, и выглядел вполне себе воинственно.

Хотя, думаю, я не уступал ему в грозном виде.

Когда я злюсь, у меня встают дыбом волосы и глаза наливаются кровью, то еще зрелище! Аль в этом отношении просто душка, его утонченной, едва уловимой красоте, никакая ярость не в состоянии повредить. Румянец злости, который разливается по его щекам, наоборот лишь украшает лицо моего товарища. Вот только глаза… Если бы не ужасный шрам, мой Аль выглядел бы неотразимо. Но для меня он в любом виде самый лучший.

— Вот… — я развел руками, — Огрызаться ты умеешь, и никакой Игнасио тебя не заставляет.

— Ты закончил? Если да, тогда я пойду в секретариат, надо отметиться.

— Не требуется, — раздался режущий слух голос Игнасио.

Мы оба резко повернулись вправо, откуда он доносился.

— Учитель! — воскликнул Аль и даже улыбнулся.

Я нахмурился, мне он не дарил так легко своей улыбки. Обидно… За него обидно, не за себя.

— Оставь формальности и не смейся, — холодно отчеканил Игнасио, — Сколько раз повторять, что ты, мышонок, должен быть серьезным. С таким отношением к делу как у тебя, неудивительно, что ты не справляешься.

— Простите, Учитель, — Альентес сник и опустил голову.

Он стоял перед глубоко противным мне человеком, как провинившийся ребенок перед родителями, хотя совершенно точно, Аль ни в чем не был виноват. Уж я-то знаю!

Мои руки невольно сжались в кулаки, но я промолчал.

— Простить? — задумчиво изрек Игнасио, — Ты верно не в курсе, что происходит. Из-за тебя пострадало светило братства, сам Сизиф!

— Как? — Альентес вздрогнул.

— Твое падение убило его. Он при смерти, — Игнасио сжал губы.

В его черных, как гуталин, глазах читалось явное желание унизить моего друга. Но я снова сдержался, чтобы не влезть, Аль бы не одобрил моего вмешательства.

— Ты глухой? Вроде тебе глаз выбили, а не ухо.

Игнасио усмехнулся.

Альентес промолчал, сжавшись всем телом.

— Господи, ты так уродлив, — продолжал, с позволения сказать, наставник, — Ты и без шрама страшный, а с ним так вообще омерзителен. Но это показатель божьей немилости, значит, ему есть за что тебя наказывать. Твоя скверна на лицо!

— Да, Учитель, — прошептал Аль.

«Не соглашайся с ним, ты прекрасен!» — подумал я, передавая мысль другу.

— Ладно, я не намерен с тобой тут болтать, ты абсолютно бесполезен. Я хочу расписать тебе твое убожество, чтобы ты, наконец, соизволил понять, где твое место.

Аль сжал губы, я хорошо видел, как он волнуется, и мне было горько.

— Гадкий грешник, что ты устроил перед нашим злейшим врагом? — Игнасио сурово сдвину брови, — Омерзительно, ты весь пропитан скверной и развратом.

— Он опоил меня… — пробормотал Альентес в свое оправдание.

— Что? Ты еще смеешь препираться? — монах злобно сверкнул глазами, — Ничтожество! Тебе нет прощения, даже я отворачиваюсь от тебя, ибо настал моему терпению предел!

— Нет! — в ужасе вскрикну Аль. Его глаза наполнились страхом.

— А чего ты ждал? Ты опорочил орден, ты не заслуживаешь прощения. К тому же ты принес Сизифу болезнь, ты вогнал нас всех в траур, мерзавец! Какой же наглостью надо обладать, что бы надеяться на помилование!?

— Простите, Учитель! — жалобно взмолился Альентес, вставая на колени перед Игнасио, — Заклинаю… Умоляю, не отворачивайтесь от меня! Только не вы! Я не вынесу!

Его голос дрожал.

— А мне-то что? У меня уже новый воспитанник. Чистое дитя не в пример тебе, грязный ублюдок.

Игнасио самодовольно улыбнулся.

— Новый… — повторил в ужасе Аль, он мотнул головой, — Нет, прошу, Учитель!!! Не отрекайтесь от меня… Вы самый дорогой для меня человек, я умру за вас. Игнасио, умоляю! Не бросайте меня…

— Самый дорогой, говоришь? А этот, — Игнасио качнул головой в мою сторону, — Кто он для тебя? Вы уже совершили скверну? Ты успел его развратить?

Аль поник еще сильнее, почти касаясь грудью земли.

— Простите меня, Учитель… Я не ведал, что творил. Меня опоили наркотиками…

— Врешь, от тебя несет им, вы недавно… совсем недавно… От тебя пахнет его спермой за километр, — Игнасио засмеялся.

— Да, Учитель…

— Ты грязен, гадок и пошл, — утвердительно кивнул наставник.

— Да… — шепнул Аль.

— И что ты чувствовал, когда он раздвинул тебе бедра, когда пронзил анус своим половым органом? Опиши мне.

— Я чувствовал стыд за свою испорченность, мне было противно, когда мое тело получало удовольствие от греха.

— Зачем ты отдался ему?

— Я не смог отказать, я слаб. Бесы меня одолели.

— Бесы?! Понятно. Значит, брат Диего никто для тебя? После богомерзкого греха, ты не испытываешь к нему чувств, подобных чувствам к Гарсиа?

— Нет, он ничего не значит… Только не оставляйте меня… Я исправлюсь.

Я закусил губу, кровь хлынула в рот и разбавила слюну. «Я ничего не значу» — повторил я себе и не поверил. Альнтес мог утверждать, что угодно, но я познал его сердце, поэтому теперь меня не обмануть словами.

— Ты никогда не исправишься! — проревел Игнасио, — Ты, дьявольское отродье, не имеешь права на снисхождение. Ты проклят и гнил насквозь. Неужели ты думаешь, мне нужен такой воспитанник? Да ты позоришь меня…

— Нет! Учитель! — Аль вскинул голову и посмотрел в лицо наставнику широко распахнутыми невинными глазами.

— Да ты омерзительный и богомерзкий урод, посмотри на себя! Я отказываюсь от твоей прогнившей натуры! Ты мое главное разочарование.

Игнасио сжал губы в строгую линию жестокости.

— Неправда! Я так старался для вас, — вскрикнул Аль, — Не надо, только не это… Не отворачивайтесь от меня, без вас я один… Совсем один… в пустоте.

— Мне нет до тебя дела. Я был добр к тебе, я приручил тебя, я пытался воспитать и вложить тебе ценности братства, ведя изо дня в день ожесточенную борьбу с твоей сатанинской натурой. Но все нипочем! Я признал свое поражение, ты воистину мерзок. Ты мне больше не нужен! Ты бросаешь на меня тень своего непростительного позора!

— Игнасио! — закричал Альентес, подползая на коленях к наставнику, — Учитель! Не губите меня…

Он ухватился пальцами за край сутаны монаха.

— Я же сказал, ты мне безразличен, — жестко проговорил Игнасио, — И не смей трогать меня своими грязными руками!!!

Он с силой пнул Аля в грудь ногой.

Мой товарищ растянулся на земле. И тут я не выдержал.

— Эй! Полегче! — закричал я, — Не смей его бить и достаточно уже обижать словами.

— Не лезь, — прошипел сквозь зубы Альентес.

Он едва поднялся на руках.

— Ты делаешь ему больно, тупой маньяк! Да ты болен! — меня было не остановить, — Только попробуй обидеть его! Игнасио, ты скотина, ты…

— О, кто подал голосок! — наставник растянул губы в надменной улыбке, — Совращенный Диего, игрушка в руках развратного демона.

— Еще раз его оскорбишь, я тебе морду начищу! — заорал я, показывая кулак.

— Смотри, мышонок, — Игнасио не обращал на меня внимания, — Вот так и начинается падение, отравленных тобой агнцев. Ну и за что ты так с ним поступил?

— Да причем здесь он! Хватит выворачивать факты!!!

— Слышишь? Он весь в огне… Мышонок, ты последний негодяй, грязь и похоть, раз сотворил с ним такое… Вот оно твое нутро.

— А ну заткнись! — я ринулся на Игнасио с кулаками.

Я только и успел заметить, как глаза наставника блеснули злорадной ненавистью, и он засмеялся.

В одно мгновение передо мной выросла черная фигура Альентеса с Реновацио в руках. И когда он успел расчехлить лом?

Острие уперлось мне в горло, едва ли не прорезая кожу. Мой товарищ рассчитал верно, его оружие не поранило меня, но стоило мне сделать шаг, как я остался бы без сонной артерии.

— Ты что… — растерянно произнес я.

Аль испепелял меня ненавистным взглядом.

Я закусил язык, друга точно было лучше не злить в этот момент.

— Не смей так говорить с Учителем, — отрывисто произнес Альентес, — Ты не смеешь, жалкий глупец! Только попробуй на него замахнуться, и я вскрою тебе горло!

Его рука была необычайно тверда, я кожей почувствовал всю серьезность слов Альентеса и не хотел проверять их справедливость на практике.

— Я… Это же я… Диего, — только и смог проговорить я.

— Мне наплевать.

— Все равно, — самодовольно растянул Игнасио, — Можешь сколько угодно демонстрировать мне преданность, мышонок, но ты мне больше не нужен.

На лице Аля отразилась боль, но он не двинулся, продолжая сдерживать мой натиск.

— Ты понесешь свое наказание, мышонок, — продолжал наставник, — Лига решит, в чем оно будет заключаться, свой же вердикт я уже вынес. Твоя грязь даже меня отвернула от тебя. Прощай, теперь у меня есть новый добрый воспитанник, ангелок, не-то что ты.

Игнасио развернулся и гордо пошел прочь.

Альентес опустил руку только, когда его наставника и след простыл. Он защитил мразь Игнаио от меня, любящего его всем сердцем человека.

— Зачем? — собравшись с силами, спросил я.

— Тебе не понять, — он курил.

— Он причинял тебе боль и унижал тебя.

— Не лезь в наши отношения!

— У вас нет никаких отношений!!! Вдруг ты не понял, но ты фактически получил свободу! Если тебе было мало возрастного фактора, то твой чертов Игнасио только что сам отпустил тебя… Ты волен выбирать, какой будет твоя жизнь! Отныне ты не отчитываешься садисту! Аль! Ты больше ему не принадлежишь!!!

— А я не хочу. Что ты пристал — твоя жизнь, твои мысли, твой выбор. Я не хочу! Мне нравилось, когда решал Игнасио. Я его слуга и мое место подле хозяина!

— Ерунда!!!! Ты свободный человек и не служишь…

— А орден? Где здесь свобода, Диего? Я уже говорил, нет разницы между нами, только я подчиняюсь конкретной персоналии, а ты эфемерному ордену. По мне, так мое рабство честнее.

— Я служу истине, Аль, а не мерзавцу, который меня втаптывает в грязь.

— Хозяев не выбирают…

— Но ты не животное, чтобы так жить!

— Разница невелика.

— Опять бредишь, — я скривился, — Оскорбляя себя, ты и меня заодно унижаешь.

— Диего, ты тормоз, — фыркнул Аль.

— Потому что люблю тебя, хотя ты мне готов глотку перегрызть за своего драгоценного Игнасио?

Я был обижен, но Альентес и не думал прекращать поток словесных иголок.

— Ты такой же, как и он, — рассудил он, — Тебе и нужно только одно, мое тело! И ты фактически накидываешь на меня поводок, трахнув пару раз. Тоже метишь в хозяева?

Я густо покраснел.

— Если ты такого мнения обо мне, то зачем вчера признался, что пишешь мне письма в своей голове? А?

Альентес вздрогнул и удивленно отшатнулся.

— Я не… — произнес он, — Когда?

— Тогда, ночью, когда получал удовольствие, от, как ты выразился, греха… Сам не помнишь?

— Я мелочи не запоминаю!

— Ах, вот как?!

— Да.

— Значит, я мелочь, да?

— Естественно, причем еще и по возрасту.

— Эй! Мы одного года.

— Да, пролез все-таки в последний момент в одну группу со мной! А лучше б с Данте родился в одно время, смогли бы дружить все детство без всяких препятствий вроде меня.

— Да, о чем ты говоришь? Мне Данте нисколько не интересен!

— Пойди ему скажи об этом, предатель!

— Я никого не предал! Человек, которого я люблю, стоит передо мной, и я его не предавал.

Альентес снова презрительно фыркнул.

— Ты выдумываешь, сам себя убедил в любви ко мне. Я же навсегда останусь слугой, не Игнасио, так кого-нибудь другого, кто сильнее меня, кто сможет меня покорить.

— Прости, разочарую, но из возраста воспитанника ты три года уже как вышел.

— И что?

— Ничего.

— Вот и заткнись!

— Сам заткнись!

— Нужен ты мне был, чтоб с тобой беседовать. Тупая посредственность.

— Ну-ну! У тебя все тупые, кроме твари Игнасио.

— Вовсе не все!

— А кто еще? Давай, скажи, выдумай! — проскрипел я, наигранно низким голосом.

— Зачем мне выдумывать, я глупостями в отличие от тебя не страдаю.

— Вот как ты запел!? Тогда давай, говори! Или ты сейчас судорожно копаешься в голове, сочиняя несуществующие имена…

— Гленорван, — Альентес легко перебил поток моих поддевок.

— Чего???

— Не чего, а кто! Джордж Гленорван.

— Это…

— Это ответ на твой вопрос.

— Ты идиот?

— Да!

— Почему?

— Я люблю его и готов быть его рабом!

Меня пробила дрожь негодования.

— Как же бесит твое упрямство! Ты не вещь и хозяев у тебя быть не может, ты не можешь превозносить врагов и любить извращенца, опоившего тебя и заставившего делать грязные вещи. Просто такого не должно быть. В уме не укладывается!

— У тебя его нет, вот и негде информации укладываться.

— Зато у тебя он больно мудрен.

— Ты мне надоел!

— А ты мне нет, но меня бесит твоя навязчивая идея о рабстве!

— Конь!

— Кто?

— Конь, жеребец, такой же… Ну, такой… — Альентес прищурил глаз, — Не остановишь!

— Трактор! — поправил я.

— Как хочешь.

— Я хочу быть с тобой!

— Мой хозяин Игнасио!

— Он тебя бросил.

— Не твое дело!

— Спорите??? Прямо, как в старые добрые времена! — нас снова перебили.

На этот раз показался мой наставник Рауль. Говорил он как обычно весело, с улыбкой на лице, но что-то подсказывало мне, его радость скорее напускная, нежели реальная. Выглядел Рауль уставшим, осунувшимся и его взгляд не горел. Будто у моего вечно задорного и доброго наставника что-то отняли и эта потеря невосполнима.

К тому же его глаза показались мне заплаканными, но не из-за Сизифа же он переживал!?

— Рауль! Я так скучал! — я радостно обнял наставника.

Альентес наоборот отошел от нас и насупился. Он буравил Рауля исподлобья отнюдь не добрыми глазами.

— Вы вместе, — продолжал Рауль, — Как будто и не было злосчастных девяти лет разлуки!

Напрасно он так сказал.

Реакция последовала незамедлительно.

— Для тебя, Рауль, возможно девять последних лет прошли незаметно, но не меряй всех по себе.

Альентес был сегодня скор на словесную, да и не только, расправу.

— Аль, — кивнул Рауль, — Ты так вырос… Ты верно делаешь, что намекаешь на мои ошибки. Я виноват перед тобой…

— Я не намекаю, я просто не люблю обманщиков. Я не просил давать мне обещаний, которые ты не в силах выполнить. Своим безрассудством, ты подал мне надежду, которую впоследствии отняли.

— Ты злишься на меня?

— Дело не в этом, — Аль нахмурился, — Нет, я не злюсь, я даже уже тебя не ненавижу, хотя раньше позволял себе так чувствовать. Ты олицетворяешь для меня ложь. Вот, так правильнее сказать…

— Прости.

— Не нужно извинений. Не требуется.

— Я ничего для тебя не сделал… — Рауль печально помотал головой.

— Только не жалей меня, я не нуждаюсь в твоих сожалениях.

— Но я пытался… Но этот Игнасио…

— Замолчи! — Альентес сжал руку в кулак, — Игнасио в тысячу раз лучше тебя! Не смей его оскорблять! Только не ты, Рауль! Мой Учитель всегда говорит правду, какой бы она горькой не была. Да, он садист без намека на мораль или совесть, но зато он не притворяется лучшим другом и заботливым братом. А ты лживый и двуличный. Не нравятся мне люди вроде тебя.

— Все верно, ты прав.

— Хм, — Аль удивленно поднял брови, кажется, он не ожидал подобной реакции от собрата.

— Из-за меня ты хлебнул горе, твоя обида вполне уместна и мне она понятна.

— Нет никакой обиды! — запротестовал мой возлюбленный, — Есть факты и умозаключения. В сыром подвале развивается склонность к анализу, поэтому я давно сделал выводы касательно тебя, Рауль.

— Бедный… — мой наставник протянул руку, чтобы коснуться лба моего Аля, но такой безвредный жесть стал чуть ли не фатальной ошибкой.

Глаза Альентеса широко распахнулись, а руки выпустили Реновацио. В следующий момент Аль нанес удар Раулю и тот отшатнулся.

— Не прикасайся ко мне! — холодно бросил Аль.

— Извини… Я не знал, что так все обострено, — Рауль не обиделся, ему наоборот стало грустно, что выразилось в нервной морщинке у самой переносицы.

— Ты никогда ничего не знаешь, — парировал Альентес.

— Я мог бы догадаться… После вчерашнего собрания, я даже не могу смотреть тебе в глаза.

— И не смотри.

— Аль, позволь я посоветую? Не отпускай Диего, не откидывай его от себя…

— Закрой рот! — Альентес со всей силы ударил Рауля по щеке.

Его трясло.

— Я потерял Пабло, может, у вас… Может, после всех страдай, вы дождетесь счастья…

Альентес отступил, он встал скрестив руки на груди и прищурившись окидывал взглядом Рауля. Сейчас он напоминал Игнасио. Неприятно кольнуло в сердце.

— Продолжаешь ждать своего Слепого Скитальца? — с издевкой поинтересовался мой друг.

Рауль помотал головой.

— Больно? — улыбка, — Мне тоже было больно… Кстати, он мертв, твой Пабло.

— Ты знал?

— Конечно, только такой дурак как ты мог не догадаться. Пабло давно умер… Мы с ним похожи?

— Нет, но у тебя мысли в словах сбиваются.

— И?

— Ты прав, что делаешь мне больно. Я заслужил.

Рауль потерянно огляделся.

— Что тебе от меня надо? — нахмурившись, прошептал Альентес.

— Я желаю вам с Диего счастья, хочу, чтобы вы обрели покой.

— Я грязен для Диего, не кидай его в мою смрадную койку!

— Альентес… Как же Игнасио поиздевался над твоей душой! — Рауль ударил себя в грудь.

— Не лезь к моей душе, — Аль злился.

— Прости. Я только хочу помочь…

— Помогать мне надо было девять лет назад.

Рауль шагнул на встречу Альентесу, желая обнять. Мой наставник всегда нас так успокаивал, но он не учел одного — мой любимый не похож ни на одного из воспитанника ордена.

— Рауль, не надо… — я поднял руку, желая остановить учителя, но не успел.

Альентес с легкостью откинул Рауля, нанеся коленом удар в живот. Мой наставник выстоял, ведь он тоже был братом розенкрейцером и подготовка у него о-го-го.

Однако отвечать он не собирался.

— Защищайся! — крикнул Аль.

Вместо этого Рауль лишь мастерски уворачивался. Но против Альентеса не было спасения. Мой любимый со свойственной ему быстротой и резкостью сплел пару приемов воедино и в какую-то секунду уже обвил шею Рауля его же собственной косой. Дернув рукой на себя, он затянул узел. Рауль закашлял, давясь теснотою удавки.

— Я гадок, Рауль, — Альентес говорил совершенно спокойно своим прокуренным и низким голосом, смотря в глаза раскрасневшемуся от удушья противнику.

Я молчал.

Вмешиваться сейчас было непозволительным действием. К тому же я бы никогда не пошел против Аля, сделать ему больно означает для меня конец света. Мой рай гневался, но я видел его душу, Раулю, вряд ли что-то угрожало. Да и выбирая между ними, я делаю выбор в пользу Альентеса, и пускай потом говорят, что я самый неблагодарный воспитанник. Верно, так и есть. Но мой любимый для меня все, и ничто с ним не сравниться даже человек, вырастивший меня. Я грешник, я, никак не Аль.

— И меня, грязное животное, ты собрался подложить под своего Диего? — продолжал Альентес, не спуская глаз с Рауля, — Ты плохой наставник, раз желаешь меня в любовники столь светлому мальчику…

Рауль захрипел.

— Видишь, я скверна земли, — Аль отпустил руку.

Мой наставник, сорвавшись на кашель, припал на колени.

— Извини, — бросил Альентес, закуривая, — Я простил тебя очень давно.

— Аль! — окликнул я.

— Тебе стоило вмешаться, — он развернулся, — Это же твой Учитель.

— Постой!!! — крикнул я.

— Прости…

Альентес припустил вперед и, перепрыгнув через куст придорожных акаций, исчез в парковых зарослях.

— Диего… — мою погоню сорвал Рауль.

Я помог ему подняться, мой наставник все еще давился воздухом.

— Нам надо поговорить, — прошептал он.

— Давай, я помогу тебе! — предложил я, ведя Рауля к лавке.

— Нет-нет! — вымученно улыбнулся он, — Лучше посидим на земле. Зелень сейчас молодая, мягкая, солнце согревает ее.

Мой наставник уселся на траву, развалившись на солнце. Он подставил лицо небесному светилу и зажмурился. Если бы не красные разводы под глазами, я бы решил, что он сейчас наслаждается жизнью.

— Рауль, ты не обижайся на Аля, он не со зла, — виновато произнес я, присаживаясь рядом.

— Нет, что ты! — наставник махнул рукой, — Он заслуженно на меня сердится. Я плачу за свою ошибку. Он еще милосерден.

Я закивал головой. Мне ровным счетом нечего было ответить.

— Тебе не интересно, почему вас вызвали? — Рауль вгляделся в мое лицо.

— Я понимаю «почему», но мне не хотелось бы вдаваться в подробности, — я сжал руками колени, — Меня трясет от одной мысли, что вы все видели Альентеса в состоянии слабости.

— Мы не видели…

— Что? — вздрогнул я.

— Джордж Гленорван не показал. Нам представили только первый кадр, было понятно, что произойдет дальше, но само действо мы не видели.

— Почему… — пробормотал я.

— Он объяснил все жалостью, — пожал плечами Рауль.

— Ясно, но Альентес…

— Сказал, что любит его? Я слышал, мне довелось стать невольным свидетелем вашей перебранки, — мой наставник откашлялся.

— Он не соображал, что несет. Я так думаю!

— Возможно. У Альентеса серьезные отклонения в психике, я понял сразу, как увидел его сегодня. Совершенно неадекватный взгляд и суждения, которые противоречат друг другу.

— Он не сумасшедший, — обиделся я.

— Тебе лучше известно, — согласился Рауль, — Но его трагедия на нашей совести, я имею в виду братство.

— Игнасио виноват!

— Да, но и он инструмент политики.

— Что ты мне хочешь сказать?

— То, что и сам узнал только вчера. Странно, рупором правды стал наш злейший враг… бывает же такое! Оказывается, он общался с Пабло и уважал его. Мой Пабло! Он действительно заслуживал почтения.

— Ты сказал, что Джордж не показал позор Аля, но тогда что? — мысли никак не могли прийти в порядок.

— Он разложил всю низменность нашего ордена по полкам. Хитрый змей!

— Э?

— Ты ведь знал, что Игнасио воспитанник Сизифа?

— Что-то такое слышал, но… постой-ка, он тут причем?

— Диего, к сожалению, орден давно стал представлять собой скопище гадюк, интригующих за власть. Я понятия не имею, как так вышло, и для меня вчерашний день стал днем открытий.

— Конкретнее! Рауль, прошу! — я сгорал от нетерпения.

— Джордж вывел Сизифа и его гнилую политику на чистую воду. Оказалось, наш председатель только и грезил властью и его не останавливали ни законы ордена, ни нормы морали. Испугавшись огласки, Сизиф так понервничал, что схлопотал сердечный приступ.

— Ничего не понимаю. Не темни, Учитель!

— Я начал с самого начала, — Рауль откинул косу, — Но можно и в лоб. У Сократа был сын.

— Чего? — заорал я, приподнимаясь от избытка чувств.

— Тихо, Диего, не в ухо… — наставник поморщился, — У Сократа был сын, и Сизиф знал об этом. Будучи приемником, он крайне опасался, что Сократ изменит свое решение о наследовании должности в пользу родного ребенка. Власть он терять не хотел.

— Его сын Альентес? — мрачно пробубнил я.

— Да.

— Вот, значит, почему Аль попал в лапы Игнасио!? Это был приказ Сизифа?

— Да…

— Сука!

— Диего! Святые угодники! Ты же в монастыре! — наставник укорил меня за ругань.

— Но это ни в какие рамки не лезет!!!

— Конечно, ты прав. Сначала мне сделалось легче, вина перед несчастным мальчишкой отступила. Но потом, на душе стало по-настоящему гадко! Получается, мы все стали немыми свидетелями морального преступления, и промолчали… Мне страшно думать, что в стенах нашего святого монастыря творились столь ужасные вещи. Диего, я должен тебе сказать, пролить свет на прошлое Аля, но, прости, не могу. Не хочу разбивать тебе сердце…

— О чем ты?

— Я услышал вчера ужасные вещи о жизни Аля…

— Гленорван уже пронюхал о его прошлом?

— Ты знал? — удивился Рауль.

— Смотря что… Не в подробностях…

— Ну, что Аля подвергали насилию, когда Игнасио вывозил его в город…

Рауль оказывается отличался излишней тактичностью, уж слишком мягко он выразился.

— Значит, это происходило на выездах, — задумчиво проговорил я, — Понятно. Я догадался.

— Хм? — Рауль приподнял бровь, все еще не понимая очевидного.

— Забудь, — я махнул рукой. Секрет касался не только меня, поэтому я не рискнул посвящать в него наставника.

— Аль столько пережил…

— Да. Несправедливо! Ненавижу Игнасио!!!

— Я тоже… — Рауль нахмурился, — Клянусь, я сделаю все, чтобы устранить его из штата наставников. Он не получит больше ни одной детской души. Диего, я прекрасно понимаю, каким безалаберным и нерадивым я был все эти годы, но обещаю, меня хватит на то, чтобы избавить орден от грязи Игнасио. Теперь такова моя цель, и я не отступлю. Я должен оправдаться за свою слабость и хоть раз в жизни совершить достойный поступок.

— Рауль, брось. Ты хороший человек.

— Я размазня, — с горечью выговорил наставник, — Я даже не смог защитить того, кого так сильно любил.

— Слепого Странника?

— Да. Ты знал, что он мертв?

— Не трудно было догадаться, но я вместе с тобой надеялся на лучшее.

— Диего, ты всегда умел сопереживать. Наверное, это твое главное качество.

— Рауль, как он погиб?

— Пабло убил себя.

Я вздохнул. Невольно поставив на место слепца Альентеса, я испытал неприятное чувство тождественности. Но я уже давно поклялся себе, что не допущу ничего плохого и не отпущу Аля.

— Почему он не хочет поставить линзу на глаз? — Рауль сменил тему.

— Ну, Аль видит пока что…

— Нет, — уверенно качнул головой мой наставник.

— В смысле?

— Он ничего не видит правым глазом. Я понял сразу, столкнувшись с ним сегодня. Когда я подошел к вам, он стоял ко мне правым боком и, чтобы увидеть меня, он не просто повернул голову, он развернулся корпусом. Его правый глаз ничего не видит, это точно…

— Черт! Действительно… А я ведь не замечал, точнее не анализировал. Он не морщился от солнца, светившего в окно поезда, он не заметил чайки, пролетевшей мимо нас, когда мы плыли на пароме… Столько мелочей! А я и не сопоставил!!!!

Сердце застучало, сжатое в тиски болью и горечью за моего любимого.

— Диего, не кори себя…

— Я должен быть внимательнее к Алю!

— Просто никогда не бросай его и не отпускай.

Рауль грустно улыбнулся.

— О чем речь!!! Я никогда не выпущу его из рук, он мой рай!

— Рай?

Я покраснел.

— Всегда тобой восхищался, Диего. Твоя манера бороться за то, что тебе дорого достойна уважения. Ты смог сделать то, что оказалось мне не под силу. Ты бросил вызов всему нашему порядку ради любимого человека. Если бы я обладал твоей силой… Возможно Пабло был бы сейчас жив…

— Рауль, я соболезную…

— Лучше оберегай Альентеса. Он нуждается в тебе, потому как только ты сможешь его вывести из мрака затуманенного сознания.

— Да… Не переживай, для меня больше нет другого пути, мы навсегда связаны.

— Хорошо, желаю вам счастья.

— Сложно будет, он где-то далеко…

— Насколько вы близки? — неожиданно спросил Рауль.

Я почесал затылок, чувствуя, как краснею от ноющего возбуждения в паху. Но мой наставник ждал ответа.

— На очень, — наконец, я решился на искренность.

— Я так и думал, — Рауль тоже показался мне несколько смущенным, вообще ему всегда давались с трудом подобные разговоры, особенно когда мы с Данте повзрослели.

— Ну… — протянул я.

— Не смущайся, я не стану порицать, только не я, — покраснев, хмыкнул наставник, — Ведь мы с Пабло тоже зашли достаточно далеко.

Я не нашел, что сказать, к тому же похоже было, что Рауль сам намеревался солировать, движимый желанием выговориться.

— Знаешь, он был таким смышленым и не по годам взрослым. И откуда он в 14 лет мог знать столько всего про отношения между людьми? — Рауль в искреннем замешательстве пожал плечами, — У нас все случилось в последнюю ночь в детской группе. Наутро нас уже разобрали наставники. Меня выбрал Кортес, Пабло — Игнасио. Последняя ночь вместе… Такая тоска накатывает!

— Мне знакомо чувство тоски… Я прошел ровным счетом через аналогичную ситуацию.

— Да, да, я понимаю… Мы стали близки в ту ночь, в 14 лет… Скажешь я грешник?

— Я? Как же… Ничего я не скажу, сам не лучше, — я улыбнулся.

— Хех, что верно, то верно. Но я любил Пабло, и сейчас продолжаю хранить в себе чувство безграничного обожания. Думается, он отвечал мне взаимностью. Да, несомненно. Ведь он приходил в монастырь только ради меня.

— А! — до меня неожиданно дошло, — Вот куда ты исчезал во время появлений в монастыре Скитальца! А я все голову ломал, почему совпадают его визиты и твои частые ночные отлучки!!!

— Да, — Рауль виновато потупил глаза, он улыбался, вспоминая былые дни, — Я был хулиганистым наставником… Эх, Пабло… Я так тоскую по его объятьям, губам, его голосу. Он всегда защищал меня и заботился, как о хрупком цветке.

— Не расстраивайся, — я похлопал наставника по плечу, и тут же сам понял, какую чушь сморозил.

— Прости, — шепнул я, — Я не знаю, как мне тебя подбодрить, просто я даже не могу представить твоего состояния…

— И даже не думай такое представлять! — твердо заявил Рауль, — Лучшее, что ты можешь сейчас для меня сделать — помочь Альентесу. Я буду счастлив, если увижу, что хоть у вас с ним получилось достичь гармонии с миром.

— Я обещаю! Я все сделаю ради него!

— Я знаю, ты ведь трактор, — взгляд наставника стал ласковым.

— Точно. А можно я спрошу?

— М-м-м? Конечно.

— Ну, это… — я закинул руку за голову и глупо рассмеялся, — Ну, а кто из вас это…

— Был лидером в отношениях? — на свой лад выразился Рауль.

— Наверное, я не знаю, как точно назвать.

— А сам как думаешь, кто? — не без кокетства в голосе отозвался наставник.

— Э! Я не хочу гадать, мне немного стыдно.

— Я вот точно знаю, что у вас с Альентесом в паре лидер ты, — подмигнул мне Рауль.

— Блин… Проницательный ты!

— Святые угодники! Не ругайся! К тому же много ума не надо, чтобы видеть столь простые вещи.

— Это все опыт!

— Не правда, я верен лишь Пабло, он мой единственный. Никто его не заменит!

— А у меня Аль. Плевать, что у него я не первый, меня не задевает. Я же знаю, что все подстроил гад Игнасио.

— А если бы нет?

— Все равно. Я люблю и этим все сказано. Я принимаю Аля любым. Мысли о любовниках Альентеса я стер из его памяти вчера ночью своей огненной страстью и любовью.

— Действительно, вы прекрасная пара.

— Нет, мы развратники, — я развел руками, — Но я ничего не могу с собой поделать, я люблю Альентеса сильнее, чем свою жизнь.

— Диего… Береги свое чувство! Береги волшебство между вами…

— Естественно. Ты ведь тоже самое просил у Пабло, так ведь?

— Да, — Рауль кивнул, его щеки полыхали румянцем, — Ты все верно понял. Он был лидером…

— Я лишь вспомнил, что ты называл себя нашей с Данте мамой, хе-хе, вот и догадался.

— Не смущай меня!

— Ты слишком взрослый, чтоб так легко робеть!

— Я чувствительный…

— Рауль, спасибо!

— За что? — удивился он.

— За то, что, борясь с горем, с тяжестью на сердце, ты все равно думаешь, обо мне и пытаешься утешить, подбодрить как-то. А ведь это я сейчас должен проявлять участие…

— Нас с Пабло уже не спасти и не вернуть. Поэтому я ограждаю любимого воспитанника от повторения моей участи. Таков мой священный долг!

— Скажи, а что за наказание изберет Лига?

— Какое?

— Альентесу… За позор…

— Бог с тобой, о нем никто почти не помнит, да и за что наказывать?! Сейчас все в оторопи и эмоциональном анабиозе. Сизиф при смерти и в монастыре царит легкая анархия вместе с паникой…

— Он не выкоробкается?

— Кто знает, — Рауль дернул плечами, — В его интересах умереть, не познав презрения. Если он выживет, начнется бардак. Я лично покину орден, если нас снова возглавит этот человек.

— Ого… — я аж присвистнул, непривычно было слышать столь громкие заявления от всегда кроткого наставника, — И каковы шансы? Шансы Сизифа?!

— Ничтожно малы… Сердце старика отказало.

— И нельзя заменить механикой?

— Весь организм изношен. Начни братья медики операцию сейчас, и Сизиф точно вытянет ноги, его тело не выдержит.

— Значит, остается ждать…

— Именно, либо ему станет лучше, и врачи ордена смогут провести операцию, либо он умрет.

— А что Дедал?

— Брат Петручио нервничает.

— И все?

— Откуда мне знать…

— Интересно, что он предпримет, если прейдет к власти?!

— Ужесточит все правила. Он точно не потерпит ничего подобного. Дедал в любом случае получает права председателя в трудный для ордена момент. Диего, наша вера иссякла. Причем давно. Джордж Гленорван лишь выступил в роли катализатора.

— Но…

Рауль не дал мне договорить.

— Когда у руля люди, не верующие всем сердцем в справедливость законов и правил братства, никакой веры и тем более победы и быть не может. Банально, но рыба гниет с головы.

— А Дедал верит?

— Кажется. Если кому и уготована участь спасти розенкрейцеров, так только ему.

— Я боюсь…

— Чего?

— Вся эта чехарда, может отразиться на Але… А я так хочу, чтобы его просто оставили в покое. Мечтаю спокойно жить рядом с ним.

— Диего…

— Ладно, проехали. Знаешь, я теперь разочаровался в ордене. Не подумай, не в тебе или моих товарищах, а в самой системе. Она была жестока к Альентесу, человеку, которого я люблю. Мне не близко то место, где так легко играли жизнью дорогого мне существа.

— Я понимаю, но только мы можем изменить ситуацию, помогая Дедалу, мы сможем вернуть орден в святое русло.

— Возможно… — я кивнул, хотя сам для себя я четко понял, что мне ничего кроме любви Аля и не нужно.

— Диего, люби Альентеса и прощай за все…

— Я никогда на него не обижался. Бывает больно лишь, когда он ругается и наговаривает на себя. Он самый чистый… Он мой рай…

Рауль обнял меня за плечи и по-отечески потряс.

— Не теряй его! — прошептал он, — Я, узнав вчера о смерти Пабло, чуть руки на себя не наложил. Не дай бог испытать одному из вас подобного чувства.

— Надеюсь, Данте повел себя не как эгоистичный придурок и поддержал тебя?

— Данте? Ах, нет, — Рауль смахнул кудряшки со лба, — Он играл в футбол с другими воспитанниками. Со мной рядом остался Фабрицио, он добр ко мне. Я вчера впал в беспамятство, кричал на Сизифа, но я не жалею… Если бы не Фабрицио, кто знает, как бы далеко я зашел.

— Он давно около тебя вьется, — заключил я.

— В смысле? — изумился Рауль, — Он добрый брат, хороший человек.

— Ты тоже ему нравишься…

Я подмигнул.

— Брось! — отмахнулся наставник.

— Ничего не брошу. Фабрицио так и хочет обратить на себя твое внимание. Каштановые волосы, бородка, голубые глаза, — он красив. Нет?

— Диего, и когда ты стал таким испорченным??!!!

— Ха-ха, — я искренне рассмеялся, хотя на душе царила грусть, — Рауль, ну не смущайся.

— Ты говоришь глупости. Фабрицио старше вас всего на год! Он не может ничего такого ко мне испытывать!!!

— Правда?! Рауль, а ведь он уже не ребенок.

— Брось!

— Ты ему нравишься, и он ухаживает…

— Прекрати, — мой наставник помрачнел.

— Весна пора любви. Нет желания начать все с чистого листа?

Я желал Раулю добра, мне тяжело было видеть его грустным.

— Диего, — неожиданно строго отозвался он, — Для меня существовал только один мужчина, Пабло. Я люблю его и мое чувство вечно. Даже, если он мертв, я верю, что его дух где-то рядом хранит и оберегает меня. Поэтому не говори глупости. Только представь, что Альентес исчезнет, разве тебе будет нужен кто-то еще!?

— Нет!!! — закричал я, подскакивая, — Извини! Я сказал не подумав. Прости…

— Все хорошо…

— Закинешь сумки в дом?

— А ты?

— Я должен найти Аля.

— Даже не поздороваешься с Данте, он так скучал…

— Сейчас главное состояние Альентеса. Неизвестно, что он задумал, после того, как его бросил Инасио.

— Ну да… Тогда иди скорее, найди его.

Я кивнул.

— Спасибо за понимание.

— Диего… Будь счастлив. Данте я передам привет.

Я с благодарностью улыбнулся мудрым глазам наставника и сорвался на бег в одном только желании отыскать своего любимого Аля и больше никогда не отпускать его из своих нежных рук.

КАК НОЧНОЙ ТАТЬ

Диего, прости…

Я должен извиниться за свое ужасное поведение, ведь я наставил на тебя острие Реновацио. Но иначе ты бы ничерта не понял. Я не могу не признать, что люблю тебя и хочу быть рядом, но в нашем мире нет места подобным чувствам. Мы оба несвободны, мы оба вынуждены выполнять строго отведенные нам роли, и эта кабала вечна, до самой смерти.

Да, когда-то мы могли находиться подле друг друга, но те времена прошли, унеслись с ветром юности. Сейчас сама судьба разделила нас и развела по разным дорогам. Они не пересекаются, можешь даже не пытаться пробить ко мне путь. Ты еще не осмыслил, но все предрешено.

Я люблю тебя… Правда. Я осознал прошлой ночью в поезде, насколько сильно мое чувство к тебе. Я люблю тебя! Мне было больно говорить тебе жестокие слова, но я не мог поступить иначе. Надо разорвать ошибочную связь между нами. Ты, Диего, я уже говорил, слишком для меня непорочен, за это я и проникся к тебе. Но я желал бы остаться в стороне, лишь наблюдая за твоим святейшим путем. Моя дорога во мраке.

Прости, Диего…

Твои слезы, пролитые в момент пика страсти, горят на моей груди ярче звезд на небе. Я оставлю их себе, как память. Но больше не плачь из-за меня, я не достоин.

После того, как мы с тобой разошлись, и я оставил тебя с Раулем, я затерялся в здании монастыря. Без цели и смысла я шатался по каменным и сырым проходам, не имея желания прийти куда-нибудь конкретно.

— Эй, Альентес! — меня окликнул брат Винченцио. Я как раз проходил мимо монастырской медиатеки, а он опять торчал на дежурстве.

Я кивнул собрату.

Винченцио нервно пригладил свои белые волосы, свисающие сосульками на лоб, и смущенно улыбнулся.

— Быстро ты приехал, — протянул он, немного шепелявя.

Странно Винченцио не намного меня младше, разница всего в три года, а выглядит как 17 летний послушник, даже манеры недоразвитого подростка.

— Чего хотел? — без особого интереса осведомился я.

— Ну… — он растянул лицо в улыбке, — Ого, ого… А что у тебя с глазом?

Я отвернул от него обезображенную половину лица.

— Не болит? — продолжал монах.

— Уже нет.

— Слушай! Ты, верно, слышал о вчерашнем собрании?

— Верно-слышал, — в одно слово повторил я.

— Знаешь, что там было?

— Догадываюсь. Ты по этому поводу так сияешь?

— Ну, нет, конечно. Хотя ты очень фотогеничен, тебе говорили?

Я нахмурился.

Винченцио выглядел слащаво-довольным, чем меня жутко напрягал. Вот уж не думал, что он станет так бесхитростно и незатейливо ко мне подкатывать. Хм, и что с людьми делает гормональный всплеск! Неужели этот тупица думает, что если Джордж Гленорван принудил меня к падению, то и ему, Винченцио, такое под силу? Что за глупость.

Простому и ординарному брату ордена никогда не стать моим владельцем. Я, безусловно, раб и вещь, но не столь дешевая, чтобы якшаться с малолетними нахалами. Прежде он должен меня подавить.

— Ты меня слышишь? — Винченцио уже чуть ли не скакал перед моим носом, желая обратить на себя внимание.

Видимо погрузившись в свои сложные мыслительные умозаключения, я выпал из разговора.

— Ты такой болтун, что я уже отключился, слушая твою монотонную речь, — съязвил я.

— Тебе хочется узнать, что вчера было? — продолжал докапываться Винченцио.

— Не особо, — честно признался я.

— Как?

Монах даже растерялся.

— Я знаю, что вам вчера показали. Ведь это происходило со мной.

— Хе-хе, — Винченцио заговорщически потер руки, — А вот и нет.

— Хм?

— Я могу показать, — кокетливо растянул слова собрат.

— Давай.

— Ура! Ура! Идем! — он потянул меня за руку в помещении медеатеки.

Я мог понять энтузиазм Винченцио, ему катастрофически не хватало общения, и он жаждал любого собеседника. Тяжелая ноша — маячить день изо дня в пустынном зале, служащем архивом видеоинформации братства.

Круглые столы с мониторами ограждались деревянными скамейками, на полу крупные плиты мрамора зеркалили потолок с фресками, высокие своды монастыря украшали бордовые драпировки. Несмотря на внешнее великолепие, медиотека дышала пылью и запустеньем. В архивах всегда немноголюдно даже в столь современных.

Я уселся за свой любимый компьютер, ближайший к окну. Иногда мне приходилось работать с электронными книгами по наставлению Игнасио и я облюбовал себе уединенное местечко.

Винченцио порхал возле меня, уже успев разжиться диском.

— Давай сюда, — проворчал я, вырывая у него из рук диск.

Компьютер загудел, заглотив порцию пластика. Пошло изображение.

Я вздрогнул. Сначала оцепление от кончиков пальцев до пяток, потом тотальный ступор.

Как-то непривычно и неприятно видеть себя со стороны на экране. Даже понимая, что на диске запечатлены мои низкие поступки, которые творил я и никто другой, не можешь отделать от чувства откровенного разоблачения.

Я бы не хотел попадать в объектив камеры, но я не выбираю.

Диск продолжал бичевать меня информацией. Виченцио выдал мне наушники, теперь я напоминал авиадиспетчера за работой. Мой сеттелит стоял сзади и переминался с ноги на ногу, томясь ожиданием моей реакции.

Когда монитор потух английской надписью «Правда», я сорвал наушники.

Теперь я все знал…

Мерзко!

Значит, я привлек Игнасио только приказом Сизифа, значит, Сократ плакал не над моим голосом, а из-за чувства вины. Ну, хоть Диего ни в чем невиноват. А вот с Раулем дурно получилось, выходит, я его ни за что ненавидел. Я был несправедлив.

Джордж… Странный он человек. Гленорван вроде как стремился оградить меня и походу уничтожить моих обидчиков, но на поверку вышло скверно. Нет, я, конечно, не обольщаюсь, его поступок всего-навсего удар по братству с использованием обличающих фактов, а никак не забота обо мне. Но все равно, даже выжав из ситуации максимальную пользу, он не предал меня осмеянию. Джордж желал мне добра. Но…

Дурак!

Лучше б он завершил начатое. Я бы вынес подобный удар, но то, что теперь весь орден знает, как я убог, каким было мое взросление, по-настоящему меня убивает. Я не в силах принять этой правды. Мне больно и стыдно… Я хотел сохранить от всех в секрете наши с Игнасио отношения, и мое ужасное прошлое тоже. Наверняка теперь братья станут смотреть на меня с жалостью, как на калеку. Я не хочу…

Уже поздно мне сопереживать, их взгляды будут лишь напоминать о былом, о моей прошлой страшной жизни.

Видишь, Диего, с каким отвратительным бесом ты связался. Не хочу, чтобы тебя тоже коснулось мое проклятие. Теперь, когда все известно, нам тем более нельзя быть вместе! Я не позволю. Ни к чему тебе повышенное внимание братьев, ты должен просто жить и радоваться каждому дню, а не быть погружен в грязные истории друга детства.

Диего…

Любимый мой, прости меня. Не воюй за меня, иначе придется идти против братства, которое ты так любишь. А мне… мне нет здесь места, как Слепому Скитальцу, как Пабло. Игнасио меня бросил, отказался, как от испорченной вещи, и хорошо… Я разочаровал его. Непростительно, но все же я рад, что все так сложилось… Ведь теперь я не стану мозолить тебе глаза. Я накажу себя за недостойное поведение воспитанника. И заставлю ответить за грязь, в которой извалял тебя, Диего…

Ты увидишь, насколько я неисправим, насколько развращена моя душа. Ты откажешься от меня и забудешь, а я найду нового хозяина вместо Игнасио.

Вот так, так будет верно… я не стану тебе мешать. Я так люблю тебя, что не позволю обременять собой и окружающей меня скверной.

Прости…

Я посмотрел на Винченцио, он качался позади меня, довольный, что его компьютеры хоть кому-то сгодились.

Я поднялся и, прислонившись поясницей к столу, замер, смотря в глаза собрату. Мне хотелось поскорее убраться отсюда и где-нибудь в укромном месте совершить обряд очищения через хлыст.

Но монах настроился на долгое общение с моей скромной персоной.

— Ну, как? — промычал он.

— Здорово! Сильно! — отмахнулся я, — А сам, что думаешь?

— Хе-хе, — Винченцио засмеялся, забавно подрагивая головой.

Он явно задумал неладное. Смотрит на меня так, как будто у него не глаза, а аппарат рентгена.

Я погрузился в размышления о возможностях Винченцио, мне показалось, он темнит.

Очнулся я от прикосновения к себе. Такого знакомого и пошлого прикосновения, что я сначала удивился, не сон ли это. Но нет, Винченцио подошел ко мне вплотную и рукой трогал меня между ног.

Вот значит, что он затеял. Как низко! Я мог бы догадаться, он не просто так меня сюда затащил. Запись Гленорвана сняла все ограничения, невольно дав извращенцам вроде Винченцио зеленый свет. Этот монах действительно решил, что может меня просто взять и поиметь.

— Я думаю, ты просто милашка, — прошептал Винченцио мне на ухо, — А какая превосходная линия шеи. М-м-м, красиво!

Как пошло…

Я поморщился.

Диего, ты должен был увидеть насколько, я мерзок, насколько гадка моя плоть, поэтому я не стал отбиваться. Такая кара тоже сгодится…

Зачем, спросишь ты? Что ж, я отвечу…

Винченцио не хуже остальных. Сейчас мой секрет известен всем, поэтому я не смею возражать. Смотри, Диего, на мое убожество. Смотри же!!!

Меня повалили на стол. Сам Винченцио лег сверху, дрожащими руками задирая мою сутану.

Я зажмурился.

Диего. Прости… Но это мое настоящее место, в грязи и смрадном разврате, а никак не с тобой, поэтому я предаю нашу любовь. Я должен оставить ее в прошлом, чтобы тебе не было потом больно. Поверь в твоих интересах прекратить все сейчас… ради твоего блага я готов на все, даже отказаться от тебя!!!

Даже ранить тебя Реновацио…

Даже притвориться, что ты для меня ничего не значишь…

Даже переспать с другим человеком, использующим мое тело, как инструмент удовлетворения похоти.

И лишь по одной причине, ведь я люблю тебя!

Сам-то я ничего не стою, а ты… Ты божий свет, лети свободным и не заостряй на пустых местах свое внимание. Пусто место — стало быть, я.

Я очнулся под Винченцио. Он навешивался надо мной, резко и отрывисто двигаясь. Его пот падал мне на лицо, срываясь прозрачными каплями с белесых патл. Голубые глаза, закатившиеся от страсти, рот, оскалившийся нижними зубами, красные щеки, вот так выглядел мой случайный любовник.

Он держал меня за плечи, мешая двигаться и впечатывая мое тело в стол. Создавалось впечатление, он боялся, что я убегу. Ага, вот возьму и убегу… Как будто в моем положении это так легко сделать.

Винченцио не сильно церемонился, слишком резкими были его движения. Боль начинала концентрироваться между ягодиц. Какой неженкой я стал! Видимо я слишком быстро привык к ласке Диего…

Диего…

— Общественная шлюшка, — невольно процедил сквозь зубы Винченцио. Похоть владела его сознанием.

Но он был прав. Я постыдная и развратная дрянь…

С новым грубым толчком он еще сильнее вогнал в меня свой член. Я невольно вздрогнул. Мне стало по-настоящему больно. Кто бы мог подумать, что этот тихоня-малолетка обладает таким гигантским богатством между ног?!

Я скажу честно, из всех, с кем я был, Винченцио абсолютный рекордсмен по объемам хозяйства в штанах.

Черт…

Винченцио снова дернулся и на этот раз я познал его достоинство слишком глубоко. Боль стала невыносимой и такой острой, что заслезились глаза.

— Блин! Что ты делаешь? — закричал я, — Ну, нельзя же так резко!!!

— Еще не все… — прошептал Винченцио, объятый страстью.

— Нет! Хватит!

Я попытался вывернуться, но у меня ничего не вышло. Мой партнер обхватил мою голову рукой и буквально всадил в меня полностью весь половой член.

Я вскрикнул.

Омерзительно и больно…

— Надо же весь поместился, — довольно прокомментировал мой развратный собрат.

— Остановись, — прошептал я, — Мне же больно…

Винченцио упал на локти, теперь его губы были на уровне моего уха.

— Да, брось прикидываться, твой анус слишком широкий, чтобы принадлежать девственнику, — прошептал он, — Ты ведь привык обслуживать мужчин. Вот уж помоги и мне, я так долго ждал, чтобы лишиться девственности. Не буду сдерживаться! Даже если б захотел, уже не смог бы!

Он продолжал. Боль только нарастала, ведь и степень возбуждения Винченцио тоже становилась больше.

Я не стал унимать стоны, благодаря ним я хоть как-то мог отвлечься от физических мук.

— Ну, потерпи, Альентес, я уже скоро, — наконец, до Винченцио дошло, что я не играю.

Мои глаза захлопнулись, смотреть на происходящее совсем не было желания.

Диего…

Прости. Теперь ты видишь, какой я на самом деле!? Пойми же! Ты не можешь меня любить, и не прощай мне измены.

Когда Винченцио меня отпустил, я хорошенько двинул ему в челюсть.

— Да за что? — заорал он, прикрывая рукой разбитую губу, и забывая напрочь об обнаженных гениталиях.

Я нахмурил брови.

— Ты кончил в меня…

— Прости, не думал об этом! Да и ты не девочка, чтобы пугаться спермы, не залетишь, — язвительно протянул Винченцио.

— Мне неприятны чужие автографы. Ты должен был спросить…

— Нечего раздвигать ноги перед каждым встречным.

Тогда я заехал ему по уху.

— А сейчас за что???!!! — проревел монах.

— Ты был чересчур груб, так нельзя. Мне было больно. С партнерами так не поступают…

— Я думал тебе привычно и ничего с тобой не случится!

— Привычно… Вообще-то, я человек и мне тоже бывает больно… — сказал я, слезая со стола.

Каждый шаг отдавался глухой, тянущей низ живота, болью. Спина тоже ныла. Мое тело еще не пришло в себя после бурной любви Диего, а Винченцио все только обострил.

Я взглянул на мальчишку. В его глазах читалось сожаление, но больше вины и страха наказания, если я решу кому-то рассказать.

— Прости… — беспомощно прошептал он, — Тебе помочь?

— Ты уже помог, — усмехнулся я.

Я махнул ему рукой и вышел.

Боль…

Я должен был к ней привыкнуть. Теперь точно не отмыться, я поступил низко. Идти стало совсем тяжело, даже, несмотря на то, что я держался за живот, унимая столь нелепым жестом ощущение боли.

Диего, прости…

Надеюсь на этот раз достаточно оснований, чтобы ты от меня отвернулся?!

Диего, прими единственно верное решение — возненавидь меня! Прошу, ради себя, ради своего блага, пока я тебя не погубил!

Я не прощу себе, если из-за меня пострадаешь ты.

Так что лучше я тебя потеряю и оторву от сердца сейчас, нежели принесу несчастья в скором будущем.

Я справлюсь с болью, лучше я буду страдать, чем ты.

Но Диего… Мне так больно…

Диего! Диего… Я так люблю тебя, всю жизнь, всю свою чертову жизнь, я любил тебя. Но ради твоей жизни, я должен убить свою любовь. Прости… Прости! Прости!

Я как во сне доковылял до лавки, и упал на колени. Моя голова безвольно опустилась на сидение, а кулаки стучали по нему, будто в спасительную дверь. Глухой отзвук досок скрывал пустоту.

Слезы сами хлынули из глаз. Как давно я не плакал… после Гарсии ни разу.

Но сегодня можно, ведь я предал тебя, Диего, я отказался от тебя… Любимый мой… Я снова тебя потерял.

Когда я очнулся, над грешной землей уже царила глубокая ночь.

Слезы давно высохли, кажется, моя истерика прошла, чего нельзя сказать о последствиях соития с Винченцио. Тело до сих пор ныло. Неприятно.

Я сел на лавку и поправил одежду, а потом и прическу.

Сигареты летели одна за другой, на каждую у меня уходило меньше времени, чем достаточно стрелки на часах, чтобы описать круг.

Неожиданный шорох за спиной не заинтересовал меня. Кто бы ни шел, мне было абсолютно наплевать.

— Альентес?! — окликнул меня тонкий и злобный голосок.

— А, Данте… — догадался я.

Когда мы учились в младших группах, мне доводилось с ним встречаться. Ничего особенного, только голос раздражающий и капризный, такой небыстро забывается.

Парень, похожий на лисицу, появился из-за деревьев. В руках у него красовался чехол с Реновацио и моя сумка, в подмышке он зажимал плюшевого медведя.

Не думал я, что в таком возрасте еще возможно играть в игрушки. Развели детский сад, честное слово. И это будущий наставник ордена?! Хотя не мне судить… Я хуже… Намного хуже, ведь на мне еще свежи следы недавнего греха.

— Вот мы и встретились лицом к лицу, — без радости заметил Данте.

Я не ответил.

— Что делаешь?

Глупый вопрос, какой смысл на него реагировать? Я промолчал.

— Я что не достоин твоего внимания?

В точку. Озвучивать я не стал.

— Какое высокомерие для простого слуги, — хмыкнул он.

И чего он так злился?

— Вот не понимаю, — прокряхтел Данте, бросая мои вещи на землю и становясь руки в бок, — Что в тебе нашел Диего? Да он буквально помешан на тебе и не замечает людей вокруг, его родных, между прочим, которым он небезразличен!

— На какой ляд тебе мои вещи? — грубо спросил я закуривая.

Данте вздрогнул, я его пугал.

— Рауль притащил, — он быстро нашелся, — А мне в доме не нужны твои грязные шмотки. Вот нес отдать, думал бросить в твоей келье, но встретил тебя раньше! И хорошо, не придется из-за тебя напрягаться и переть такую тяжесть по лестницам! Ты не заслуживаешь!!!

— Спасибо, весьма кстати, — кивнул я.

— Я это сделал не ради тебя!!! — Данте сразу вызверился.

— Я понимаю… У тебя не найдется ручки и бумаги?

— Эм?

— В твоих интересах… — кивнул я.

Порывшись во внутреннем кармане, названный брат моего возлюбленного достал огрызок карандаша и старую открытку.

— На, — небрежно кинул он.

— Спасибо.

Я быстро начал писать небольшое послание, мое первое настоящее послание тебе, Диего.

— Готово! — через минуту я протянул Данте сложенный в десять раз клочок бумаги.

— А мне к чему??? — парень от негодования аж топнул ногой.

— Я больше тебя не побеспокою и не помешаю, — я попытался улыбнуться, — Диего теперь только твой. Не буду вам мешать.

— Снова задание? — плохо скрывая радость, взвизгнул Данте.

— Да.

— Вот ты собачка Игнасио! Послушный, послушный! — злорадствовал парень.

— Да.

— Но я не стану передавать, обломись! — Данте самодовольно улыбнулся.

— Пожалуйста, — тихо повторил я, — Это моя последняя просьба. Мне надо объясниться с ним, не хорошо уходить без слов. Передай, там нет ничего, что могло бы помешать тебе… Наоборот…

— И не подумаю даже! — злобно выкрикнул Данте, корча мне рожу.

Бедный парень, он так заботится о Диего, так его любит… Если бы не я, ему бы не приходилось так переживать и мучить себя. Я плохой! Я приношу людям только страдания. Диего, Игнасио, Рауль, Сизиф, Сократ, моя мать, любовники из отеля и даже этот парень, они все обожглись, прикоснувшись ко мне…

— Я больше не появлюсь здесь, — проговорил я, прикрывая глаза и пропуская через нос жар табака, — Передай записку…

— Никогда? — удивленно пробормотал Данте.

— Обещаю. Только передай…

— Ну… это…

— Считаю за «да». Просить «не читать» не стану, понимаю, бессмысленно.

— Конечно!!! Ишь чего захотел! Мало ли, что ты там настрочил, я, что попало Диего носить не стану!

— Вот-вот, я о том же…

Я поднялся и, взяв свои вещи, двинулся прочь.

— Эй! — окликнул меня Данте.

— Что? — обернулся я.

— Ты такой урод!

— Я знаю.

Больше я не смотрел на него, даже его реплика: «Чтоб ты подох!» оставила меня равнодушным.

Передо мной лежали безлунная ночь и длинный тяжелый путь, путь к моему новому Господину.

ДАЖЕ ЕСЛИ ВСЕ ОТРЕКУТСЯ, Я НЕТ

— Альентес?! — я был выбит из колеи и беспомощно звал своего товарища.

Я оббегал весь периметр монастыря, но так его и не нашел. Теперь сил не осталось, я покрылся пылью и грязью от ушей до пят. А хуже всего, я был потным и голодным.

Поискав еще чуть-чуть, я вернулся в дом Рауля.

— Где вещи Аля? — первым делом выговорил я, входя в помещение и понимая, что там нет ни Реновацио, ни дорожной сумки друга.

— Диего?! — Рауль, отставляя тарелку с супом, вопросительно на меня посмотрел.

— Где его вещи??? — свирепел я.

И без того поиски пошли впустую, а тут еще такое… Никаких нервов не хватит.

— Успокойся, присядь, ты весь в пыли и выглядишь вымотанным! — засуетился наставник, наливая мне чай.

Напиток пришелся в самый раз. Я за секунду осушил стакан и потихоньку успокоился.

— Сумки Альентеса забрал Данте, он буквально 15 минут назад понес их в его келью. Вы должно быть разминулись.

— С какого? — насупился я.

Данте не может быть доверия! Этот паразит готов замыслить что угодно, а Альентесу так легко причинить боль… Он ведь совсем беззащитен перед людской ненавистью. Мой Аль винит себя, а не других, в себе он видит зло… дурачек… Не прощу Данте, если он причинит вред Алю!

Я невольно сжал чашку в руках.

— Эй, Диего, не кипятись! — Рауль, трепетный до домашнего скарба, выхватил чашку у меня из рук.

— Я не нашел его…

В полном отчаянии я буквально упал на стул и опрокинулся корпусом на поверхность стола. В таком положении я смахивал на готового алкоголика.

— Не переживай, он может оказаться где угодно… Я уверен, Альентес появится, он бы не ушел без разрешения.

— Его не было под нашим деревом… Я чувствую сердцем что-то неладное! Игнасио отказался от Аля, теперь он свободен. Что же щелкнет в его голове?

— Диего, не накручивай себя.

Рауль безуспешно пытался меня утешить, но он и сам не верил в справедливость своих слов, поэтому получался обратный эффект. Я нервничал гораздо сильнее.

— Рауль, — проговорил я, сквозь смятение в грудной клетке, — Моя любовь похожа на пожар, но… Я так отчаянно, безумно и страстно люблю, как будто в последний раз, как будто моя любовь обречена, и я скоро ее потеряю… Рауль, мне страшно…

— И это слова из уст Диего? — с ухмылкой ласки переспросил наставник, — Ну, нет. Я знаю своего мальчика, он никогда не сдается! Он твердо верит в свое сердце, поэтому всегда идет вперед. Я бы сказал, прет танком.

— Ты умеешь воодушевить, — я распрямил спину, — Но я и не думал отступать от цели… Просто я слишком сильно опасаюсь потерять Альентеса.

— Диего, борись за него.

— Конечно! Только где он… И с чего Данте занялся чужими вещами?? Прохиндей!

— Ты знаешь Данте, он слишком эгоцентричен. Он ревнует тебя…

— Ревнует? С чего бы! Мы с ним не пара и уж тем более не давали друг другу никаких обещаний. Откуда такое чувство собственности???

— Он влюбился в тебя, безответно… Ему больно и одиноко, — удрученно проговорил Рауль.

— Ему? Выросшему на всем готовом? Да он с жиру бесится!!!

— Он чрезвычайно импульсивен. Пойми его, он так надеялся на твою взаимность…

— Рауль, ты хочешь, чтобы мы с тобой поссорились?

— А? — не понял наставник.

— Ты что сейчас пропагандируешь? — я не на шутку разгневался, — Можно подумать, ты и взял нас двоих лишь бы вырастить парочку.

— Не говори так… — кажется, Рауль оскорбился, — Ты помнишь, как я старался вернуть Альентеса, я действительно хотел, чтобы вы росли вместе. Вы мне напоминали меня и Пабло, но… Я взял Данте, чтобы у тебя появился брат и верный друг, который поймет твою печаль и разделит тоску. Мне казалось, я поступаю верно… Но я был таким эгоистом, думая только о своей мечте дать жизнь нашей с Пабло любви. Я совсем не учел желаний Данте.

Рауль выглядел подавленным и расстроенным.

— Прости, я не должен тебя обвинять, я знаю, ты делал все, что мог… Ты искренне желал нам с Данте добра. Просто этот парень не захотел принимать твои наставления. Он воспринимал все в негативе под углом болезненного самолюбия.

— Не говори так, в душе Данте неплохой. Он способен на любовь…

— Извращенная у него любовь!!!

Рауль вздохнул.

— Да, я никак не могу объяснить ему, что ненавидеть Альентеса глупо.

— Что?! — я сжал руки в кулак, — Ненависть??? Да как он только может? Аль ему ничего не сделал, он вообще ни сном, ни духом о душевных терзаниях Данте. Как можно ненавидеть столь безвинного человека, который готов себя обвинить во всех смертных грехах и который прошел через такие страдания… Данте идиот!!!

Я ударил кулаком по столу.

— Он доведен до отчаяния, ревность снедает его изнутри.

— Вместо того чтобы изводить себя идиотскими мыслями, пусть пойдет и займется полезным делом, дерево на пример посадит. И вообще я никогда не воспринимал Данте, как сексуальный объект… Немыслимо просто! Я ему и повода ни разу не давал…

— Любовь не спросила разрешений, — Рауль развел руками, — Данте мне дорог так же, как и ты, и сейчас, оказавшись между двух огней, я испытываю неимоверную душевную тяготу. Я замечаю, какие нехорошие перемены происходят с Данте, мне трудно видеть его страдания. Но я так же понимаю, что он абсолютно неправ в отношении к Алю, у Альентеса была страшная жизнь, и он не заслуживает нелюбви или презрения.

— Знаешь, как бы я ни уважал тебя, но, если Данте причинит вред Алю, я его на куски покромсаю. Я серьезно…

— Диего… — вымученно протянул Рауль.

— Учитель, моя любовь безмерна, она душит меня, но… даже если я поставлю на чашу весов весь мир, любовь к Альентесу его перевесит.

— Так любить нельзя, слишком страшно… — прошептал мой наставник, берясь за лицо руками. Невольный жест шока.

— Я знаю, знаю… Но я схожу с ума от одной только мысли, что я снова его потеряю.

— Диего, все будет хорошо, — как можно увереннее проговорил Рауль, — Ты не я, ты отнюдь не мягкотелый и безвольный человек, тебе под силу свернуть горы. Если угодно оспорить даже решение небес.

— Правда так считаешь? — всерьез удивился я.

— Да. Меня всегда в тебе это поражало, как и в Данте неприятно удивляла его безудержная мстительность…

— Обо мне сплетничаете??? — мы с Раулем так увлеклись беседой, что не заметили прихода Данте.

Он стоял на пороге с кислой миной, держа перед собой плюшевого медведя, своего верного и потрепанного спутника.

— Данте… — еле слышно выговорил Рауль.

Мы оба знали, что последует за этим.

— Опять у вас Данте самый плохой! — высоким голосом протянул Данте.

Ох, как он был зол!

Всегда ненавидел его внезапные вспышки неконтролируемого гнева.

— Заткнись! — рявкнул я, — Ты мне надоел. То, о чем мы говорим с Раулем, тебя не касается.

— Ну конечно! Только мое имя прозвучало, а значит, еще как касается!

— Ребят, хватит! — взмолился Рауль, мечущийся между нами.

Но я проигнорировал просьбу пускай и уважаемого мной человека, я был не на шутку заведен, а Данте явно планировал и дальше испытывать мое терпение.

— Диего! — взревел мой собрат, — Я всегда любил тебя больше всего на свете! А ты плевал мне в душу! Отворачивался от меня!

Данте стиснул в руках медведя.

— Придурок! Мне что следовало тебя трахнуть??? — я сжал кулаки, — Не беси меня. Я никогда не проявлял к тебе подобного интереса. Да, это просто смешно. Ты часом не забыл, что находишься в монастыре и обязан блюсти его нравственные законы…

— Ох, — выдохнул Рауль, хватаясь за голову.

Данте истерично рассмеялся. Мы впервые выясняли наши отношения так открыто.

— Тебя-то устав монастыря не сильно останавливал, да и его тоже, — Данте кивнул на нашего наставника, — Так почему один я должен что-то соблюдать?! Значит, ты будешь лобызаться со своим Альентесом, а я по боку… А Данте заткнись? Диего, ты его уже трахнул, скажи? Или ты остался один из монастыря, кто не познал его податливого тельца?

— Данте! — я снова ударил кулаком по столу, да так сильно, что даже Рауль подпрыгнул вместе со стулом, на котором сидел.

— Ты не смеешь так о нем говорить! — продолжал я.

— Почему? Если это правда! Вы сейчас изображаете из себя благодетелей, а сами… Сами вы не лучше Игнасио. Да я для вас всегда был пустым местом. Рауль даже взял меня как замену этому козлу Альентесу. Я каждый день чувствовал, что лишь заменяю его. Думаете так легко? А чем я-то хуже???

— Я никогда не воспринимал тебя как замену Альентесу, — я чуть смягчился, — Ты изначально был мне как брат, но твой ужасный характер отвернул меня от тебя.

Данте расщедрился на хохот.

— Конечно, я не стал заменой! Ведь у меня есть характер и гордость, — парень демонстративно выпрямился, — Я бы не позволил использовать меня и дальше. Но меня бесило, что мои самые любимые люди видят во мне лишь копию. Используют меня, чтобы забыть боль и разочарование от потери Альентеса. Да я чувствовал, как напрягаю вас только тем, что не могу на него походить!

— Глупости…

— Нет, ты ведь Диего, желал, чтобы на моем месте был Альентес. А до моих чувств тебе не было дела, а я ведь так любил тебя. Даже сейчас…

— Данте, дело не в тебе! Я признаюсь, Аль мне дороже всех. Понимаешь, абсолютно всех!!!

— Вот видишь я прав!!! — глаза Данте вспыхнули ненавистью, — Я был твоей игрушкой!

— Ты такой глупый…

— Диего, скажи, — Данте оскалился, но его глаза стали выражать мольбу, — Ну, чем я хуже? Смотри на меня… Я симпатичнее, моложе, я еще девственник и буду принадлежать только тебе. Не то что он…

— Замолчи! Не смей его оскорблять. Альентес не виноват, что попал к извращенцу Игнасио, который заставил его вытворять все те мерзости, на которые ты так усиленно намекаешь.

— Нет! Я все-таки не могу понять, чем я хуже. Что ты нашел в Альентесе? Почему он вам всем так важен! Он, а не я? За что вы меня сделали плагиатом на грязную шлюху!!!???

— Что ты сказал?! Да, как ты смеешь?! — я подлетел к Данте и, схватив за грудки, начал потрясывать.

Данте прищурился. Его лисья морда стала еще более отталкивающе злой.

— А ты не знаешь? — ехидно протянул он, — Весь монастырь так о нем говорит… Знаешь, как его называют? «Общественная шлюшка». И, мол, если приспичит снять напряжение, то надо прямиком к Альентесу… Он не откажет, он готов перед любым раздвинуть ягодицы. Понял, Диего, чего стоит твой драгоценный Аль?!

— Завали пасть! Никто о нем не смеет так думать! Это бред!

— Думают, теперь, думают. С моей легкой руки, я позаботился об этом. Ты ведь знаешь, я мастер сплетен!

— Больной, — я отшвырнул от себя Данте.

Мне стало мерзко, хотелось отмыться. Даже стыд появился, за то, что Данте был моим соседом по дому.

— Это ты больной гомик! — огрызнулся Данте, сжимая в руках медведя, у плюшевой игрушки вылезали на лоб пуговицы-глаза, — Я так поступил, чтобы доказать тебе, что я лучше Альентеса. Чтобы ты и все окружающие увидели его истинное нутро, поняли, какой он на самом деле. И прекратили восхвалять, ведь он не лучший боец ордена, не чистейший голос монастыря, да он даже не достоин называться человеком, он дерьмо… половая тряпка, об которую только и нужно, что вытирать ноги.

Я стиснул зубы.

— О! Ты покраснел?! — заверещал Данте, — Неужели я тебя так задел?! А, понимаю, ты с ним уже переспал. Небось, воспринял это как нечто особенное, да очнись ты, Альентес готов со всеми. Интересно, чьи имена он выкрикивал, когда ты его трахал?

Лучше б он этого не говорил.

Я уже был готов порвать его на начинку для плюшевых медведей, которые Данте так любил, но неожиданно между нами встал Рауль.

— Хватит! — в отчаянии крикнул он, — Вы посмотрите на себя. Диего у тебя в глазах сатанинская ярость, Данте ты говоришь очень нехорошие и несправедливые вещи.

Я послушно отступил. Рауль был прав, мы оба вели себя недостойно.

Но Данте явно не собирался униматься:

— Да, что ты постоянно лезешь? — с досадой выжал он, шваркая об пол медведя, — Ты уже достал своими соплями! Да какой ты наставник, так, глупая пассивка!

Я аж онемел.

— Ой, — Данте растерялся.

Но отнюдь не из-за крепкого словца в адрес человека его воспитавшего. Взгляд моего буйного собрата был устремлен на медведя.

Мы все проследили за ним.

На полу рядом с игрушкой лежала открытка, свернутая в несколько раз. Она вывалилась из лопнувшего шва. Все бы ничего, обычная бумажка, но по реакции Данте, я понял, что дело здесь нечисто.

Данте тоже понял, что я понял.

Он с криком рванул к медведю, но я его оттеснил, буквально бросившись всем корпусом на плод раздора.

О Рауле мы забыли, наставник едва успел отскочить от столкновения двух непримиримых ураганов.

— Отдай! Мое! Мое! — орал и трясся Данте, безуспешно пытающийся выхватить у меня открытку. Выглядел он, как будто наступил Армагедон и все пропало. Его реакция лишь подогрела мой интерес и укрепила веру в подозрения по поводу клочка бумаги.

Я быстрым движением развернул открытку и тут же обмяк, душа, словно ушла в пятки на вечное поселение. Данте тоже отступил, он виновато насупился и нервно поправлял сутану.

По мере того, как я читал послание, ярость во мне вскипала как адское варево.

— И когда ты мне собирался это показать? — рявкнул я на Данте.

Он вздрогнул.

— Не собирался…

— И ты воспользовался чужим письмом, чтобы распустить грязный слух?

— Он заслужил, он предал тебя…

— Это мне решать.

— Диего, разве ты не видишь? — в глазах Данте стояли слезы, — Он тебя не заслуживает, он глист на теле планеты. Люби меня, а не эту грязную шлюху!!!

В следующую секунду я уже лупцевал Данте кулаком.

Я всерьез намеревался его убить, ведь, кто и был глистом на теле планеты, так это только он.

— Остановись, Диего, — мой кулак перехватил Рауль.

Я взглянул на наставника. Его лицо заставило меня остепениться, столько боли, столько страдания проступило на нем.

— Извини, Рауль, — прошептал я, прижимая к груди послание моего возлюбленного, — Я должен наказать еще кое-кого, кто воспользовался болью Аля…

Я пошатнулся, но, поймав равновесие, бросился прочь из дома, ведомый одной только ненавистью.

— Данте, — тихо позвал Рауль своего воспитанника.

Данте приподнялся на руках, а потом встал пошатываясь. Из разбитого носа шла кровь.

— Данте, горе мое, разве так можно… — Рауль ласково попытался обнять мальчишку, но тот грубо его оттолкнул.

— Не подходи, — зло прорычал он, — Я ненавижу тебя! Это все ты виноват! Ненавижу!

— Но…

— Пошел ты!

Данте поднял с пола медведя и тоже выбежал на улицу.

Холодный ночной ветер теребил его волосы и обветривал ссадины, оставленные столь отчаянно любимым человеком. Парень дошел до лавки, где час назад расстался с Альентесом, и присел на самый край.

— Ран, — прошептал он, поднимая морду медведя на уровень глаз, — Почему все так несправедливо? Я люблю его… Эта страсть меня убивает, но ничего не могу поделать. Он такой величественный, недосягаемый, что с каждым днем я хочу его все больше. Ох, какая безумная любовь…

Данте покачал головой.

— Но почему? Почему он отворачивается от меня… Я ведь могу дать ему намного больше, чем придурок Альентес…

Медведь молчал, взирая пуговицами на хозяина, которого начинали душить рыдания.

— Ран, почему все против меня? Почему меня никто не любит? Даже таких гнид, как Альентес касается любовь… И чья! Моего Диего… Моего! Ран, я так одинок… Так одинок, — слезы текли по щекам парня, и он не мог унять рыданий, — Только ты со мной, Ран. Только ты меня понимаешь и любишь.

Данте прижал к себе медведя, и его плечи затряслись с новой силой.

— Ты прав, Ран, во всем виноват этот негодяй Альентес. Он совратил Диего! Он забрал его у меня. Мы отомстим, мы обязательно отомстим…

Я вернулся домой через полчаса. Мой праведный гнев много времени не занял. Зато ныли костяшки рук, окровавленные чужой кровью.

— О! Господи! Черт… Святые угодники! — Рауль встретил меня разнообразной палитрой удивления, — Что стряслось?

— Все нормально. Я наказал ублюдка, воспользовавшегося минутной слабостью другого человека.

— Ты об Игнасио? — с опаской спросил наставник, бинтуя мне руки.

Оказывается, себе я тоже рассек кожу. Неудивительно, я не церемонился.

— Его я не нашел, — честно признался я, — Но хотел…

— Слава богу, — выдохнул Рауль, — Но я знаю, что не нашел, иначе ты бы не вернулся. Игнасио сильный боец. Его класс превышает твой, тем более ты стрелок, а он специалист по ближнему бою…

— Значит, я стану мастером ближнего боя, — отчеканил я.

— Диего…

— Где Данте?

— Убежал.

— Я вспылил, не стоило его избивать. Я лишь руки свои об него испачкал. Извини, Рауль, но Данте вырос конченной мразью.

— Он не виноват, это я слишком плохой наставник…

— Нет! — я обнял Рауля, — Вовсе нет! Пускай ты не обладаешь железной волей и мертвой хваткой, но ты научил нас главному… Добру, уважению, любви к окружающим… Пониманию…

— Научил? Разве? Нет, я такой безалаберный и безответственный, что не смог даже приучить вас относится друг к другу с уважением.

— Рауль…

— Данте вырос капризным мальчиком, который не знает слова ответственность и не несет ее. Это моя вина…

— Надо было пороть его, но я счастлив, что моим наставником стал именно ты. Я же сказал, меня ты научил главному, и хорошо, что ты такой, какой есть.

— Но Данте… Может, мы и правда с ним нечестно поступали?

— Смотри… — я сунул Раулю в руки записку Альентеса, — Вот на этом Данте сыграл…

Наставник пробежался глазами по тексту.

— Читай вслух, — проговорил я, опуская голову на руки.

— Уверен?

— Угу…

Рауль откашлялся и зачитал:

«Милый мой Диего, — я так и видел мелкий ветвистый почерк, плетущийся как узор по открытке, — Мое первое настоящее письмо тебе… Так необычно, хотя ничего нового, ведь я миллион раз писал тебе послания. Хочется улыбнуться, но я не могу. Слишком грустное оно будет. Прости. Все, что я могу сказать.

Прости…

Но между нами не может быть связи. Я… Я не имею права на твою любовь. Я приношу одни огорчения и неприятности, всем, даже неблизким мне людям. Знаешь, я встретил Данте, он так заботится о тебе, он по-настоящему к тебе привязан душой, а я отнял у него тебя. Я нехороший человек. Моя натура сама, бессознательно творит зло, как бы я ни противился. Так уж вышло, во мне бесы. Смой скорее мои следы на своем теле, оно слишком чисто и свято, чтобы носить мою скверну.

Я до последнего лелеял надежду, что смогу быть с тобой. Снова, как в детстве. Но… По приезду в монастырь, я понял, что не смею даже заикаться об этом. Игнасио вернул меня на землю. Видишь, я столь ужасен, что даже он от меня отказался…»

Рауль поперхнулся.

— Читай… — поторопил я.

«И как я могу с тобой быть после такого? Диего, я знаю, что твое желание все еще сильно, но ведь в этом виноват только я. Я развратил тебя, как многих других из моего прошлого, и, знаешь, ничего кроме смерти они не получили. Сизиф тоже пострадал. Я нанес удар по ордену, меня приютившему. Пускай я призираю ложь розенкрейцеров, но поступать гадко, как предатель, я не имел права.

Мне довелось смотреть запись, что сделал Джордж. Гленорван меня не выдал, зато обвинил орден в том, что со мной происходило. Опять я всем помешал, смотри, мною даже попрекают! К тому же все теперь знают, что происходило со мной на протяжении девяти лет послушания у Игнасио. Мне так стыдно…

Я не позволю тебе расхлебывать мои проблемы, ты слишком высоко паришь над греховностью бытия, над сточной канавой, где я обитаю. Твой свет останется чистым. Обещаю…

Я гадок, Диего. Серьезно! Я совершил поступок, после которого ты точно от меня отвернешься. Ведь ты не простишь мне измены? Секс ничего не значит для меня, ни с тобой, ни до, ни после тебя… Какой же я врун… Но, Диего, как бы там ни было, заметив, что брат Винченцио заинтересован в моей персоне, я потакал его желанию. Я переспал с ним… Да, это правда. Я переспал с ним прямо на компьютерном столе медиатеки. Мне и без того было плохо, ведь я должен был отказаться от тебя, так что мой поступок никак особенно на мне не сказался…

Винченцио назвал меня «общественной шлюшкой», он прав, я ничуть не обижаюсь. Мое поведение достойно данного определения. Мое тело не отчистить даже святой водой… Оно не может принадлежать тебе. Только не тебе… Нет, не потому что я не люблю тебя.

Ты единственный, кого я впустил в душу и к кому привязался! По-настоящему привязался, понимаешь? Как же тяжело даются слова.

Но, Диего, ради тебя, я откажусь от своих чувств. Прости… Прости за все! Сейчас я навсегда покину монастырь. Я выбрал себе хозяина, и это Джордж Гленорван. Я заставлю его взять на себя ответственность за все, что он сделал с нашей судьбой. Я стану служить ему… Если он потребует, я буду с ним спать. Потому что именно такого отношения, я и достоин.

Прощай.

Я люблю тебя.

Твой всей душой, Альентес».

— Диего, — деликатно начал Рауль, — У меня серьезные опасения, что Альентес… Что его психика серьезно пострадала…

— Я бы посмотрел на тебя… — я стиснул руками голову, — Но он не псих.

— А я и не говорил, — пожал плечами наставник, — Винченцио хоть жив…?

— Да, наверное. Я выбил ему зубы…

— М-да, неприятно.

— Меня убило то, как он обратился к Альентесу.

— Тебя не коробит, что Альентес…? — Рауль потупил глаза.

И почему принято недоговаривать подобные вещи!?

— Ни сколько! — твердо заявил я, — Если у меня выросли рога, я их спилю нахрен. Эта измена для меня ничего не значила, да и не измена это никакая… Аль поступил так ради меня, глупыш. Я все равно от него не отрекусь, чтобы он не делал! Пусть хоть все его заклеймят позором, я буду с ним рядом. Да я носы всем разобью за нелицеприятные отзывы об Але!!!

— Я поговорю с Данте… Он не должен был обнародовать чужое письмо.

— Бесполезно.

— Я верю…

— Рауль, я верю в тебя, — я вымученно улыбнулся.

— Что теперь?

— Разве есть выбор…

— Перехват?

— Именно, я верну Аля. Хватит ему решать за меня, я сам знаю, что для меня лучше.

— Трактор…

— Помоги мне, я же должен как-то добраться до Москвы.

Рауль кивнул.

— Значит, я был прав, что собирал эти вещи.

Он поставил передо мной коробку с бутербродами и бланк разрешения на выезд в Россию.

Я аж подавился слюной.

— Когда ты успел? — ошарашено вытаращился я.

— Ой, бутеры делаются за пять минут, когда ты убежал, я нарезал хлеба…

Рауль умело прикидывался невинной овечкой.

— Да, я не об этом. Я о бланке, его же надо за неделю подавать.

— Ты забыл, что твой наставник невнимательный разгильдяй? — Рауль потрепал меня по полосам, — Мне приходилось раз десять переписывать все эти бланки, чтобы вышло без ошибок. Конечно, остались черновики, которые я не зная, зачем сохранил. На этом разрешении я немного напачкал чернилами, но это такая ерунда! Хорошо, что я бросил в середине заполнять, поэтому дату не успел проставить. Видишь, — наставник показал на число внизу бланка, — Мне оставалось лишь вписать сегодняшнюю дату…

— Рауль, ах ты старый хитрец!!! — выпалил я, восхищаясь наставников.

— Не трать время на похвалу своего никчемного наставника.

— Да, надо собрать вещи…

— За дверью… Я собрал. Я ведь знал, что ты ринешься за Алем, куда бы он не пошел. А слухи по братству распространяются быстро, его заметили возле монастырских стен. Фабрицио сказал. Вот я и решил все подготовить…

— Круто!

Я вскочил, взял свой паек и сумку, разрешение спрятал в нагрудный карман.

— Спасибо тебе, Рауль, спасибо за все! — сказал я, останавливаясь в дверях.

— Брось, лети скорее за своим Алем. Вы должны быть вместе, поспорь за любовь с проведением. Я на твоей стороне!

В глазах Рауля стояли слезы.

Мы обнялись.

— До встречи! — произнес я, — Вернусь не один! Спасибо за все!

— Удачи.

Через секунду я летел навстречу неизвестности, споря со временем ради единственной любви, своего ненаглядного Альентеса.

ЯКО ТАТЬ В НОЩИ

Я мог выбраться из монастыря двумя путями. Первый вел до парома, второй в город. Но паром сулил встречу с братьями и долгие разговоры о том, что делает монах вне пределов монастыря без разрешения ордена. Мне это было ни к чему! Никакой шумихи! Я и так пользуюсь моментом, пока царит всеобщее замешательство и пофигизм из-за отсутствия фактического руководства.

Тем более чтобы добраться до Москвы нужно было разрешение… И деньги.

Я выбрал второй путь, в городок, лежащий на другой стороне острова. Там у меня существовала возможность раздобыть денег, а проблемы с разрешением на перелет я планировал уладить непосредственно в аэропорту. Как говорится, я полагался на судьбу и счастливый случай.

Точнее сказать, ведь ты меня знаешь Диего, я не задумывался о том, что могу не улететь в Москву. Я просто кинулся в омут с головой, я бежал, не оглядываясь и мне было решительно все равно, что меня ждало впереди. Так то…

Город я знал неплохо, да и он отвечал мне взаимностью.

Стены монастыря я покинул без проблем, прошли те времена, когда я с замиранием сердца смотрел на стражу, пугающую суровостью лиц и прямотой выправки. Сейчас я прекрасно знаю, что на вахту ставят не самых лучших бойцов, которые мне не ровня. Тем более, когда Сизиф при смерти, братья активно отлынивают от своих обязанностей.

До города я дотопал достаточно быстро, конечно не так, как на машине Игнасио, но путь оказался не столь длинным, как казался в детстве.

Красться под покровом ночи в спящий город, как вор, так захватывает!

Свобода… Был ли я на самом деле свободен?

По коже бежал приятный холодок, нервы на пределе, адреналин в крови, я почти чувствовал прилив счастья. Диего, но стоило мне только вспомнить тебя, как свет померк. Я ощутил дрожь, потому что обнажились свежие следы прикосновений омерзительного для меня человека. Мой поступок давил на меня, да и внизу по-прежнему болело.

Ночной вор пришел в город, который мирно спал. Только мужские пьяные голоса где-то в подворотнях будоражили спокойствие пыльного сна.

Здесь всегда царило спокойствие, даже днем. Город закрыт для туристов, слишком их тут мало, под надсмотром братства не каждому дозволят ступить на каменный берет Монтекристо. Сюда приезжают лишь разочаровавшиеся птенцы, когда-то пикнувшие Alma Mater, как Доме и Луче, которые вылетели с работы на заводе, как Ческо, отсидевший в тюрьме. Все население Монтекристо, это либо отбросы общества, либо оседлые обыватели, так и не решившиеся попытать счастье на материке.

Я четко знал свой курс.

Кто бы мог подумать, но я шел в ту самую гостиницу, где меня насиловали все детство. Диего, я тебе рассказывал много раз смешную историю, случившуюся со мной чуть больше года назад.

Игнасио послал меня в город передать конверт новому управляющему отеля, старый как раз умер. Я думаю, там находилась солидная сумма денег за оказанные услуги. Верх цинизма было посылать меня, но я не спорил и не роптал, воля Игнасио не терпела пререканий.

Дверь отзвучала колокольчиком.

— Доброй ночи, Мигель, — я поприветствовал парня-управляющего.

Сын того самого человека, который покрывал деяния Игнасио. Мы встречались с ним один раз, в детстве, тогда он выглядывал из-за спины отца и буравил меня интересом серых глаз. Мигель старше меня на год. Когда умер его отец, он стал владельцем гостиницы, и еще… Он знал все, что происходило в стенах его вотчины.

Стоило мне принести конверт, стоило только переступить порог, как Мигель чуть ли не на коленях просил у меня прощения. Тогда я не поверил, но этот парень выказал столько уважения и раскаяния.

Сейчас я мог проверить искренность его извинений.

— А… Аль… Альентес?! — вскочил Мигель, протирая сонные глаза.

Белая рубашка, небрежно накинутая на загорелый торс, гармонировала с черными штанами, а медальон мадонны соблазнительно пленил шею. Мигель мне чем-то напоминал тебя Диего, может, прической. Такие же смешные и небрежные волны волос, даром, что не медового цвета, а глубокого черного оттенка.

— Ты что здесь делаешь? — удивился Мигель своими серыми глазами.

Я сглотнул комок в горле.

— Ничего, — пожал я плечами.

— Все в порядке? — он так трогательно беспокоился за меня.

— Вполне.

— Хочешь воды?

— Нет, — я даже улыбнулся, — Я ушел из монастыря.

— Что? Ах-ха-ха, слава богу!

— Хм…

— Этот придурок тебя отпустил?

— Да, я же больше не воспитанник.

— Куда теперь?

— В Москву.

— Ого, чего там… Хотя не мое дело, — мне показалось, Мигель приуныл, — А не хочешь остаться здесь?

— С тобой? — в лоб спросил я.

— Нет, конечно, — наигранно рассмеялся парень, — Но было бы неплохо. Мне нужен помощник.

— Разве? — я огляделся.

В гостинице с хозяйством управилась бы и половина человека.

— Одному все же скучно…

— К чему тебе проблемы. Меня искать будут, я же сбежал.

— И пришел ко мне, как тать в ночи?

— Точно.

— Покурим? — Мигель раскурил сигарету, я ему вторил.

— Знаешь, всегда не понимал отца, как он мог так спокойно делать вид, что ничего не происходит. Он ведь знал, что те парни тебя… Блин. Бесит…

— Ты мне напоминаешь одного человека, когда так говоришь.

— Хорошего?

— Несомненно, — я печально усмехнулся.

— Это плюс. А то рядом с тобой всегда было так мало достойных людей.

— Одного Диего вполне достаточно.

— Диего?

— Имя человека…

— И мы похожи?

— Чем-то…

— Понятно, — Мигель затушил сигарету в пепельнице, — Почему он не с тобой сейчас?

— Он остался в монастыре. Так надо.

— Я понял.

— Я знаю…

— Сестра… Марика выходит замуж, — констатировал Мигель.

— Да? А колледж?

— Она не хочет, говорит ей не зачем.

— Напрасно, учеба — шанс вырваться отсюда.

— И я так думаю, но сестра решила иначе.

— А сам ты?

— А у меня никогда не будет семьи, — легко произнес Мигель.

— Почему?

— Да так… — он сжал в руке новую сигарету, разрывая ее пополам, — Просто я не хочу жить в страхе за родных. У меня не будет семьи, потому что если извращенец на подобии Игнасио явится в мой отель, я хочу ответить ему «нет» не рискуя дорогими мне людьми.

— Я понимаю, но ведь это не повод… — отстраненно произнес я.

— К тому же, — Мигель задумался, — Без любви строить семью глупо и нечестно.

— Любви?

— Да, мое сердце давно занято одним человеком.

— Так в чем проблема?

— В безответных чувствах и пропасти различий между нами.

— И нет никаких шансов?

— Шансов? — Мигель грустно улыбнулся, — А сам как думаешь?

— Откуда мне знать?

— Действительно…

— Мне нужны деньги, — я перешел к делу, — До Москвы долго ехать.

— А на материк? Как ты доберешься?

— Не знаю, возьму лодку. Украду и поплыву.

— Ты? В море? Один? — покачал головой Мигель, — Ты безумец, Альентес.

— Так ты поможешь, с деньгами?

— Конечно. Погоди…

Парень исчез в подсобном помещении. Через несколько минут он вышел с квадратной жестяной коробкой.

— Вот, — Мигель улыбнулся и протянул мне вещь.

— Что это? — я открыл коробку.

Ответа не потребовалось. На меня смотрели лицами президентов три пачки купюр, свернутых в трубочку и перевязанных резинкой.

— Здесь две тысячи, я собирал их для Марики на университет… Но сейчас не понадобится.

Мигель отстраненно пожал плечами.

— Столько много не надо, — я попытался вернуть.

Но Мигель сжал мои руки с деньгами.

— Позволь помочь тебе хоть чем-то.

— Мигель… — я даже растерялся.

Но его глаза излучали мягкость, заставляя поверить их обладателю.

Парень взял трубку телефона и набрал номер.

— Хай, Алехандро, тут работенка есть для тебя, поднимай свой зад с постели.

Я удивленно приподнял брови, но Мигель утвердительно кивнул, мол, все под контролем.

— Выводи свою лодку, отвезешь одного человечка на материк. Хорошего человечка. Моя личная просьба.

Как-то екнуло в сердце. Я поежился.

— Конечно, не бесплатно. Я тебе потом номер выделю, будет, где с Лурдес кувыркаться втайне от жены.

Парень рассмеялся.

Трубка легла на рычаг.

— Тебе надо торопиться, через десять минут он тебя будет ждать у причала… Ты знаешь, где это?

— Да, — кивнул я, закуривая.

— Тогда пора… — Мигель снял с моей сутаны пылинку, — Мне, наверное, надо пожелать тебе удачи.

— Спасибо…

— Глупости! Это минимум, что я могу сделать для тебя, чтобы смыть вину своей семьи. Прости нас, Альентес.

— Мигель, вы ничего не могли поделать. Игнасио страшный человек…

— Не будем о нем.

Неожиданно Мигель перегнулся через стойку и обнял меня.

— Мчись вперед, — прошептал он мне на ухо, — Обретай свободу! Ты заслужил.

Я опустил голову. Если бы только этот добрый юноша знал, к кому я следую и зачем. Но я не стал его огорчать.

— Вот, возьми, — Мигель снял с себя медальон с Мадонной и надел мне на шею, — На счастье!

— Хорошо, буду хранить, — я подмигнул, — Прощай!

Я засобирался.

— До свидания! — крикнул Мигель мне в след, поднимая вверх ладонь.

Диего, и почему он выглядел таким растроганным? Кто знает…

В Москву я прилетел только к вечеру следующего дня. Во-первых, я потратил чуть больше времени, чем планировал на переезд по материку, во-вторых, пришлось попыхтеть в аэропорту.

Меня без разрешения, конечно, не хотели пропускать, но я настаивал. Нет, я не скандалил, чрезмерные эмоции только бы помешали. Наоборот я проявлял стойкое безразличие, непреклонно диктуя свою волю.

— Я еду мстить за Сизифа… — первый мой пассаж.

— Документы предъявите. Разрешение, — отвечал таможенник, тоже сотрудник ордена.

— Какое разрешение? Сизиф в коме, он не может подписать, — второй пассаж.

— А Дедал? — грамотно парировал брат-таможенник.

— Брат Дедал занят более важными делами!

— Хорошо, но я звоню в приемную.

— Звоните.

Диего, я уже было решил, что случилась катастрофа, ведь в приемной подтвердят, что никакой брат Альентес на задание не посылался. Однако паниковать я не стал. Я просто молча сел напротив стойки таможенника и с маской невозмутимости ждал судьбы. Таможенник переминался с ноги на ногу, маялся с телефонной трубкой у уха, да и вообще всячески показывал, что ему до чертиков надоела его работа. Я ждал, когда ответят.

Но чем дольше таможенник не мог найти себе места, тем крепчала моя вера в успех. Случилось невероятное, в приемной не ответили. Брат скользнул по мне взглядом и выдохнул, видимо мое спокойствие сыграло решающую роль.

— Ладно, проходи, — кивнул таможенник.

Вот так я и улетел в Москву.

Такси брать не стал, решил ехать на метро, надеясь, что Гленорван еще не выехал из гостиницы. Вроде логических оснований для подобных мыслей не было, но вероятность действия закона подлости всегда сохраняется. Но все равно, даже если так, я достану Джорджа из-под земли, где бы он ни был.

Диего, я твердо решил стать его слугой, так твердо, что если он начнет отказываться, я заставлю его насильно меня принять. Пусть знает, что, открыв дверь в чужую душу, надо нести ответственность. Не характерно для меня, но в данном случае я выступлю в роли захватчика.

Когда я вышел из метро был поздний вечер. Суббота — всегда полным-полно народу, гулянки, пьянки, целующиеся парочки, шум и гам. Короче обычная яркая и неоновая ночь живого мегаполиса.

Промозглая погода середины марта заставляла сердце биться чаще, чтобы согреть тело, остуженное неприятным ветерком, сулящим скорое наступление весны, но намекающее на нежелание зимы покидать российские просторы.

Я медленно брел по улочке, петляющей к гостинице. Я свернул в безлюдье намеренно, чтобы не попадаться никому на глаза. Все же, как ни крути, монах в сутане с изуродованным глазом не самое ординарное и приятное явление. Мне не хотелось любопытных взглядов.

От длительной дороги мой организм окончательно расклеился. Хромать я стал сильнее, мышца бедра ныла, спина и живот тоже болели. Я испытывал неприятную глухую тяжесть, когда каждый шаг отдает болью. Немного вело, но это от общего недомогания.

В целом, я на себя плевать хотел. Не впервые мне так худо, день-два и я буду в норме, главное много не есть.

Чтобы дать себе хоть чуть-чуть передохнуть, я присел на металлическую оградку. Холод железного плетения растревожил мое тело еще сильнее. М-да, зря я садился на холод. Только хуже сделал, дискомфорт в теле усилился.

Я собрал всю волю в кулак и двинулся дальше. Диего, я просил тебя помочь мне дойти. Ты слышал? Сомневаюсь…

Впереди послышались веселые голоса.

Я сначала не обратил особого внимания, ну, голоса, ну молодые, ну и что? Компашка подростков возвращалась из клуба или шла туда. Они были уже в изрядном подпитии.

Ничего удивительного.

Я взвалил на себя потяжелевший от моего бессилия Реновацио.

Когда ребята увидели меня, они мгновенно притихли и остановились. Я тоже замер, разглядывая их. Три парня и девушка, у всей четверки виднелись удлиненные сумки за плечами, а у самого рослого парня на поясе висел бумеранг.

Акведук…

И повезло же мне нарваться на боевую группу противников! Они явно сейчас были на отдыхе и тоже не ожидали меня увидеть. Нам обоюдно не подфартило.

Я ушел резко в сторону в надежде на то, что нам не придется схлестываться в ненависти. Мне только разборок сейчас не хватало, да и не было в них никакой нужды, я ведь больше не служил ордену!

Вляпавшись в сугроб ногами, я почувствовал нарастающий холод, озноб усилился. Видимо, все-таки у меня поднялась температура, как-то слишком нехорошо я себя чувствовал. Да, уж Акведук вырисовался совсем некстати.

Я все еще питал надежду, что они отступят и не станут форсировать события. Почему бы не пройти мимо? Я ведь всеми своими действиями дал понять, что не настроен нападать. Но нет… Молодежь, разгоряченная выпивкой, не желала отпускать меня без боя. Юность жаждет адреналина и бурлящих событий, но мне не мне хотелось драться. Мне не нужны были их молодые жизни, я хотел, чтобы они продолжали так же непринужденно и радостно смеяться, как минуту назад, когда они еще не встретили меня.

Я бы мог сдаться, и меня бы убили… Но… какая-то непонятная сила, может доморощенный инстинкт самосохранения, заставила меня в одночасье расчехлить Реновацио.

— Держи его! — послышался рев.

На меня вылетел низкий парень в смешной вязаной шапке с помпоном. Еще совсем ребенок, но так решительно сжимающий в руке саблю, что сразу понимаешь не одна жизнь монахов братства у него на счету.

Понятно, класс ближнего боя.

Блокирую его удар, но он же тоже профи. Он бьет меня в живот, и я сгибаюсь пополам, задохнувшись кашлем. Зря он так… Если б я сейчас был в форме, я бы выдержал удар, но в данный момент, совсем некстати меня так лупцевать. Я поднимаюсь, оперевшись на Реновацио. Мой лом сердится, он хочет бури.

Надо взять себя в руки. На небе начинает плыть образ Диего, твой образ… Я уже так скучаю…

Размахиваюсь и бью с прямой руки, выбрасывая Реновацио вперед. Вязаная шапка слетает на землю, открывая ветру густые пшеничные волосы моего противника. Лицо парня вытягивается в удивлении, в глазах застывает неверие. Я вырываю Реновацио из его груди. Ничего личного, я просто оказался быстрее.

— Роберт! — кричит парень с черной бородкой, заплетенной в косу и венчающейся бусиной. Он настроен решительно. Похож на демона, особенно учитывая колючий взгляд черных глаз, длинные волосы, схваченные в хвост и огромные туннели в ушах, чернеющие резиновыми кругами. Модный парень, но я бы советовал ему не нападать в одиночку.

Мои мысли будто услышаны.

Рядом с ним выступает девушка. Короткая джинсовая юбка, коричневые унты, дутый голубой жилет и коричневый шарфик на шее. Такая молодая… Короткие черные волосы кокетливо разлохмачены, голубые глаза блестят детским азартом.

Я не хочу ее трогать, до дрожи в коленях не хочу!

Но они наступают.

У обоих класс ближнего боя. Тонкие шпаги блестят во мраке подворотни.

Я прищуриваюсь, выбирая нужное расстояние, а потом, когда глаз примеряет, я кидаюсь вперед. Лезвие шпаги девушки режет мне руку, но это ерунда, царапина. Я отпихиваю ее локтем в сторону, и она отлетает в сугроб.

Заминкой пользуется ее компаньон, он двигает мне кулаком в челюсть, но не попадает. Я успеваю отклониться. Хватаю его за ухо и тяну на себя.

Он орет, как резаный поросенок.

Должно быть, больно.

Размахнувшись со всей силы, он наносит мстительный удар в грудь. Меня кидает в сторону, и я едва успеваю откувырнуться, чтобы не встретиться с лезвием шпаги противника.

— Даниил! Посторонись! — орет рослый парень с бумерангом. Он высок, поэтому класс дальнего боя ему вполне подходит.

Парень прицеливается и его страшное оружие, заточенное по краям, летит прямо в меня. Реновацио слишком далеко, чтобы я мог воспользоваться им и отбить угрозу. Ничего не поделать… Я подаюсь вперед, цепляюсь за куртку Даниила, и тяну на себя, ставя его перед своим телом. Рука сдерживает его за шею, но он не вырывается. Парень понял мой замысел и, оцепенев от вращений приближающегося бумеранга, сдался. Брызг крови окрашивает мою щеку в алый цвет.

Я выпускаю парня, и он оседает на землю. Рогом из его лба выпирает бумеранг союзника.

— Ах, ты сука! — шепчет рослый парень и кидается на меня с кулаками.

Могу сказать, что удар у него что надо… Диего, посерьезнее твоего будет. Мне совсем не хочется попадать под такой кулак, он же может и череп легко проломить.

Я резко отскакиваю, видимо слишком резко, потому что боль внизу живота пробивает меня насквозь. Я приседаю на одно колено, держась рукой за живот, и выставляю вперед Реновацио. Ему не нравится мой вялый настрой… он жаждет крови.

Парень усмехается, видя мое состояние. Он бьет меня ногой, но я блокирую удар Реновацио. Острие вспарывает врагу ногу, он терпит, стиснув зубы, но устоять не может, как бы не пытался.

— Я не убью, я просто уйду, ладно, — говорю я, смотря врагу в лицо.

Он смеется, его крупные черты лица выражают теперь полное презрение.

— Умри! — говорит он, поднимая руку.

Мини пистолет. Как неожиданно…

— Бах!

Пуля входит в голову парню. С Реновацио шутки плохи, он — особый сплав, отбивающий пули.

— Фух, — говорю я вслух, держась для равновесия за лом, как за клюку, — Вот дурень.

— Ты ничего не забыл? — ко мне медленно движется девушка.

Я разворачиваюсь и выпрямляюсь. Мне стоит это новой порции боли.

— Давай прекратим, — прошу я.

— Нет, не могу, — в голубых глазах девушки сожаление, — Я буду драться.

Ее миниатюрные пальчики с аккуратным маникюром сжимают рукоять шпаги.

— Я не хочу!

— Придется, — она хмурится, — Не оскорбляй меня отказом.

— Бред, — я качаю головой, — Зачем?

— Так надо. Мы рождены для войны.

— Но я тебе не враг, я вообще сейчас вне ордена, а ты на отдыхе…

Немного стесняюсь говорить с девушкой. Для меня редкость оставаться со слабым полом один на один, точнее почти впервые, магазины и кассы аэропортов не в счет.

Девушка качает головой и выплетает стройные слова приятным голосом:

— Я Акведук, ты в рясе, значит, розенкрейцер. Все понятно без слов, наше предназначение истреблять друг друга. И неважно в отпуске я, в ордене ли ты, сути не изменит, ты розенкрейцер от мозга кости, а я Акведук.

— А для меня ничего не значат слова «орден» и «Акведук», я не хочу тебя трогать.

— Я нападу, тебе придется защищаться.

Боль идет волнами, бои меня сильно утомили и обострили повреждения в организме. Плохо. Я даже вздрагиваю от неприятных ощущений. Давно у меня такого не было, мне б сейчас отлежаться.

— Так больно? — отстраненно спрашивает девушка.

Она медлит.

— Да, наверное, — киваю я не без удивления.

— Роберт сильно двинул?

— Нет, давно случилось… И имя виновника звучало иначе.

— Понятно. А я думала Роберт.

— Нет.

— Как тебя звать?

— Альентес.

— А я Майя…

— Я не хочу делать тебе больно, Майя.

— А если я убью тебя?

— Не думаю, ты ведь новичок.

— Я заняла место брата.

Она опускает глаза. Я понимаю, ее тоже мучает боль, только другого рода. А вообще, она красивая, Майя-то. Ветер шевелит ее черные блестящие пряди, и они напоминают танцующие водоросли на морских глубинах. Ветер ласкает фигуру девушки, и мне не хочется атаковать ее. Наоборот, вся моя душа стремиться защищать столь хрупкую красоту.

— Не смотри на меня так, — просит Майя.

— Как? — теряюсь я.

— Не как монах.

— Я не могу так смотреть. Даже, если попытаюсь.

— Почему, Альентес?

— Так вышло.

— Тогда… Не отказывай мне в схватке, прошу, — Майя поднимает шпагу, — Я должна биться… Должна отомстить за брата. Таково мое желание и оно сделает меня счастливой.

Я огорчен, но она просит, значит, для нее действительно важно со мной сразиться. Ладно, Диего, пойми меня правильно, но я сделал все, что мог. Я взялся крепче за Реновацио, он загудел, предчувствуя веселье борьбы.

— Нападай, — кивнул я.

Лучше я стану обороняться, так честнее.

Майя прыгнула на меня, ветер взвизгнул замахом шпаги.

Я лишь отклонялся или блокировал удары негодующим ломом. Девушка начала уставать.

— Бейся! — приказала она, стиснув зубы.

— Не могу… — признался я.

— Не смей меня жалеть! Не смей! Мне не нужно твое снисхождение, я воин! Я не простая баба!

Меня словно ударило током. А ведь действительно, мое поведение унижало ее. Я отвел Реновацио в сторону, блокируя замах шпаги, а сам нанес удар кулаком в шею Майи. Такая гладкая кожа… И как моя рука только поднялась на удар?! Стало горько, но ведь Майя сама просила…

— Вот так, — одобрительно прохрипела она.

Не думая, она бросилась на меня всем корпусом, идя прямой шпагой. Я выставил вперед Реновацио, разворачиваясь чуть боком. Глаза закрылись сами.

Послышался тяжелый вздох, и Майя буквально упала в мои руки. Зажав ладонью ее раненный бок, я посадил девушку на землю, прислоняя к себе спиной. Надеюсь она уже не чувствовала холод земли, потому как я от него еще как страдал.

— Спасибо… — прошептала Майя слабеющим голосом, ее глаза остановились на мне, — Спасибо, Альентес. Ты мне враг, но я не ненавижу тебя.

Я взглянул на небо, оно как обычно оставалось равнодушным. Но Майя что-то в нем рассмотрела, потому что говорила скорее с ним, а не со мной.

— Так холодно, — жалобно произнесла она, дернувшись, — Обними меня, Альентес.

Я немного смутился, но, приподняв Майю, заключил ее в объятия. Ее голова легла мне грудь.

— Так хорошо… Уже хорошо, — прошептала она, слабея, — Спасибо, что убил меня… Теперь я буду с братом. Я так долго ждала…

Меня покоробила ее фраза, значит, она всего лишь искала смерти этой промозглой ночью. Как несправедливо! И как мы похожи…

Я вздрогнул и, не зная зачем, поправил Майины унты, немного сползшие с ног.

Девушка чуть слышно засмеялась.

— И почему, парни такие смешные существа? — спросила она, — Когда они не знают что делать, они совершают очевидно бесполезные поступки.

Я хотел было ответить, но понял, что уже бесполезно. Майя умерла. Улыбка так и застыла на ее юных нежных губах.

Я отпустил ее. Так жаль…

Майя совсем одна посреди улицы — невыносимое зрелище. Я открыл сумку и достал одну из трех запасных сутан. Я не мог оставить Майю просто так, запросто, как будто она никогда не существовали, и ничего не значила.

Я накрыл ее сутаной — так не холодно.

Оставалось идти дальше, к Джорджу. Мое состояние резко ухудшилось, внутри все горело, видимо, не стоило сидеть на земле. Но Майя была достойна такой мелочи, как мои мелкие проблемы, ведь я намного хуже, чем погибшая девочка. Я неважен.

— А-а! — буквально заорала девушка-метрдотель, завидев меня еще издали, — Вы куда?

Я не ответил, желая пройти мимо.

— Стойте!!! — голосила она. Охранники отеля услышали сей тревожный зов и словно пингвины потеснились в мою сторону.

— Я к Джорджу Гленорвану… Он ждет… — уверенно заявил я, награждая девушку самым суровым взглядом, на который только оказался способен. Точнее один-то глаз ни на что уже не был способен, зрение я таки потерял.

Но тебе, Диего, знать об этом совершенно необязательно. Я и без того усиленно скрывал слепоту.

— Ему позвонить? — с подозрением уточнила метрдотель.

— Нет, я знаю, где он живет, — отрезал я и двинулся дальше.

Только в лифте я понял, почему так безумно на меня смотрела девушка. Да я был весь в крови… Странно, что меня не остановили. Но видимо я произвел давящее впечатление, сковавшее волю обслуги. Так бывает, когда чем-то шокирован.

Через секунду я поймал себя на мысли, что нещадно барабаню в дверь. Никто не отвечал. Возможно, Джордж отсутствовал, суббота, вечер, чего я жду?! Но я продолжал, как заведенный механизм, сотрясать дверь ударами.

Диего, мне сегодня поразительно везет.

Сначала я услышал шорох за дверью, а потом она размашисто распахнулась, чуть ли не ударяя меня по лбу.

Я остолбенел.

Передо мной стоял Джордж, потный и злой. Он прикрывал причинные места одной простыней.

Но как только Гленорван увидел меня, он тоже растерялся.

— Ты…? — проговорил он, — Что ты тут делаешь?

— Кто там? — из глубины комнаты раздался капризный женский голосок.

Кажется, я серьезно помешал.

— Катрин, darling, я сейчас, — как можно спокойнее отозвался Джордж.

Хм… А я думал его подружку звать Надя, какой же он непостоянный.

— Так нечестно, — продолжала девушка.

— One moment!

Пока они пререкались, я успел рассмотреть фигуру Джорджа во всей красе. Да, он был красив, по-настоящему красив. Чуть загорелая кожа подчеркивала рельеф словно выточенных мышц. Американец не был перекачен, наоборот его тело дышало естественной красотой и здоровьем. Диего, он бы тебя тоже поразил. Ты видел статуи греческих богов? Аполлона на пример… Вот, вылитый Джордж, только у Гленорвана еще и ноги отличались стройностью и атлетической длиной.

В общем, я восхитился. По-хорошему, непошло, так же я любуюсь и прекрасной картиной, и оперой и любым другим произведением искусства, люди ведь не исключения.

— Сгинь! — процедил сквозь зубы Гленорван, обращаясь ко мне.

— Нет.

— Быстро!

— Нет.

— Что тебе надо?

— Войти…

— Ты в своем уме? Я с женщиной, — он злился.

— Какая разница, — фыркнул я, заходя. Джордж не смог мне помешать, он все еще придерживал руками простыню.

Пройдя уверенной походкой в комнату, я остановился напротив кровати. На ней в развратной позе возлежала знойная брюнетка с ярко-красным лаком на ногтях, между прочим, и рук и ног.

Она удивленно на меня взглянула и нехотя сдвинула бедра, закрывая обзор влажной от страсти промежности.

Я невозмутимо уселся на диван.

Джордж пришел следом. Он опустился на край кровати.

— Кто это? — раздраженно спросила девушка, — Почему он так бесцеремонно врывается к тебе в номер?

— Племянник, — без особой надежды бросил Гленорван.

— Ага, конечно, поэтому он так злобно на меня пялится своими красными глазами.

Странно в неосвещенной комнате она безошибочно различила цвет моих глаз.

— Ох, не кричи… — Джордж потер виски.

— Да, пошел ты, Гленорван! — брюнетка скривилась, — Сам-то ты удовлетворился, а я?

— Я сейчас его выпровожу, Cat! И мы продолжим…

— И с места не сдвинусь, — нагло проговорил я, скрещивая руки на груди.

— Альентес? — Джордж удивился.

— Ты должен взять на себя ответственность за все, что со мной сделал.

— Что? О чем он это говорит? Джордж, ты и до монахов добрался??? — Катрин аж подпрыгнула на постели, от чего ее объемная грудь смачно дрыгнулась.

Я поморщился. Девушка выглядела чересчур пошло.

— А я знаю, о чем он?! — возмутился Джордж, — И не надо мне мужчин приписывать.

— Знаешь, — кивнул я, прикрыв глаза, — Отлично знаешь.

— Я ничего с тобой не делал…

— Неправда. Ты опозорил меня.

Джордж откинулся на постель и замолчал.

— Эй! — Катерина вцепилась в плечо любовника, — Ну-ка отвечай, что ты с ним сделал!? Что ему надо? Эй! Ты меня слышишь? Что здесь творится?!

Но Гленорван лишь молчал посапывая.

— Ты оглох? — девушка стервенела на глазах, превращаясь в фурию. Ее перекошенное злобой лицо просто пугало.

— Я с тобой пошла только купившись на внешний вид! Я думала у тебя в штанах бизон… А ты! Да ты гомик оказывается, да? Молчишь?! Никто не смеет так со мной себя вести!

Катерина резко встала и принялась демонстративно одеваться.

— Как вы мне все надоели, — устало протянул Джордж, вообще не реагируя на девушку.

Я тоже не уделил ее персоне ни малейшего внимания. В моем сознании крутился невинный образ Майи. И, конечно же, твой, Диего…

Мне сделалось одиноко и грустно.

— Я больше с тобой не якшаюсь, понял?! — Катерина завершала свою гневную речь, — И не звони мне! Знать тебя не желаю. Пошел ты!

Она ушла, громко хлопнув дверью.

— Конченная сука, — расслабленно проговорил Джордж, — Но торнадо в постели…

— Она пошлая.

— Что б ты понимал.

— Да, ты прав, я ничего не смыслю в женщинах.

— Почему? — кажется, Джордж находился где-то далеко от нашего с ним разговора.

Я закурил.

— Иди на балкон, не воняй тут.

Я не двинулся.

— Ох, как же вы мне все на самом деле надоели, — Джордж растрепал волосы, продолжая валяться на постели.

— Ну, извини.

— Альентес, что тебе надо от меня?

— Теперь ты мой хозяин…

Гленорван расхохотался.

— Я серьезно.

— Я понял.

Американец, наконец, поднялся и принялся нехотя натягивать одежду на голое тело. Он больше не прикрывался. Серебристая рубашка, белые брюки, он даже не застегнулся. Потом он подошел к бару и осушил стакан с колой.

— Так, значит, тебе не понравилась Катя? — спросил он, небрежно облокачиваясь на барную стойку.

— Нет.

— И ты ничего не почувствовал, увидев ее голой?

— Нет.

— Эх, тяжелый случай.

Я промолчал.

— Тебя снова прислали меня убить?

— Нет, я сбежал. Игнасио отказался от меня, Сизиф в коме, нет причин больше оставаться в ордене.

— В коме… — усмехнулся Джордж, — А он оказался слабее, чем я думал. Получается, и без меня жил на пределе.

— А? Сизиф-то? Пошел он.

Американец с интересом глянул на меня.

— Негоже так о бывших руководителях, — насмешливо протянул он.

— Твоими стараниями, я видел запись.

— И что?

— Надо было показать, все как есть… Я не нуждаюсь в твоем сочувствии.

— Неблагодарный, — Джордж потянулся.

— Теперь они обо мне все знают… Постыдно!

— Ты это пришел мне сообщить?

— Я пришел передать себя в твои руки… — тяжело дались слова, но я их все же выговорил.

— Я счастлив, всегда мечтал. А отказаться я могу?

— Едва ли.

— Я не заслужил такой радости, — издевался Гленорван.

— Сам виноват. Ты меня подчинил, вот теперь отвечай за содеянное.

— Приходишь к взрослому мужчине и нагло ему навязываешься. Сам понимаешь, что делаешь? Кой-то бред сумасшедшего.

— Нет, я святой, сам меня так назвал, — я припомнил американцу его недавние слова.

— Точно, а я и забыл, что святые все были немного больными на голову…

Я снова закурил.

Джордж улыбнулся блеском Голливуда, невзначай бросая:

— Знаешь, не воспринимай мои слова всерьез, у меня бывает сентиментальное настроение.

Я не ответил.

— Мне бы хотелось, чтобы ты ушел, — на этот раз глаза Джорджа блеснули холодом.

— Нет.

— А я не спрашиваю, я настаиваю.

— Теперь ты мой хозяин.

— Не говори ерунды. Сам не свалишь, мне придется тебя выставить.

— Я проделал путь от Монтекристо до Москвы с одной целью, стать твоим рабом. И мне все равно хочешь ты этого или нет.

— Ведешь себя как террорист! Мне рабы не нужны. Если понадобятся слуги, я найму компетентных людей.

Гленорван говорил более чем серьезно. Но я не привык отступать.

— Теперь ты мой господин, — протянул я, — Можешь приказывать. Я все выполню.

— Убирайся. Это приказ.

Американец одарил меня высокомерной усмешкой.

— Я могу посидеть за дверью.

— Вообще убирайся.

— Ладно, значит, подежурю у выхода.

— Альентес, ты не понимаешь? — Джордж приподнял брови, — Ты мне больше не интересен, я вдоволь поиграл с тобой и я добился чего хотел. Все, your story is over.

— Поэтому я останусь.

— Ты мне ненужен. Какой непослушный бестолковый слуга, — надменность в чистом виде.

Я отвернулся. Не то чтобы мне было неприятно слышать подобные слова, все же я привык к грубости, просто Гленорван казался сейчас совершенно другим, не таким как два дня назад. И я не понимал, если я настолько ему безразличен, то зачем он пожалел меня и не показал видео?!

— Я люблю тебя, — выдавил я из себя.

Джордж расхохотался, до слез, поэтому, кажется искренне.

— Смотри-ка, — хмыкнул он сквозь приступ хохота, — Далеко хватанул. Размечтался.

Я снова курил.

— Что-то ты бледен, даже осунулся малек, голоден, небось?

— Нет…

— Я могу покормить тебя ужином, перед тем как выставить вон.

— Не надо, мне нельзя есть несколько дней…

— Ты на диете? — съехидничал Гленорван.

— Да.

— Может, выпьешь?

— Нет, спасибо. Если найдешь мне аспирин, буду признателен.

— Ты простыл?

— Нет… Ерунда, небольшое воспаление. Пройдет в течение нескольких дней.

— Какое еще воспаление? Заразное? — обеспокоился Джордж, но едва ли он был серьезен.

— Абсолютно нет.

— Аспирин купишь в аптеке, деньги я тебе дам. Только свали…

— У меня есть…

— Тогда встал и вышел, ты меня утомил, — впервые глаза Гленорвана смотрели на меня с таким уничтожающим презрением.

— Я твой раб и с места не сдвинусь, буду там, где ты. Если прикажешь, я пойду на любую мерзость.

Джордж стиснул зубы, но тут же рассмеялся.

— Я же говорил, — сначала тихо начал он, подходя ко мне вплотную. Его руки резко сдавили мне щеки.

— Я же говорил тебе, никогда не предлагать себя мужчинам!!! — рявкнул Джордж. У меня даже замерло сердце.

Но в тоже мгновение он уже ощупывал мой лоб.

— Э, роза, да у тебя жар, — протянул он, наконец, завершая осмотр.

— Я же сказал, небольшое воспаление.

— Небольшое? Ну-ка ложись в кровать, сон лучшее лекарство. Но завтра, чтобы твоей ноги здесь не было.

Я поднялся и, подойдя к оскверненной соитием кровати, стал стягивать свою сутану.

— Эй, стой! — резкий возглас Джорджа заставил меня вздрогнуть, — Я не стану спать с голым мужиком.

— Тогда я лягу в сутане.

— Чтобы микробов мне притащить!? — возмутился американец, — Посмотри на себя, ты весь в крови, и, надо думать, она принадлежит Акведуку. Ты не ляжешь в чистую постель в верхней одежде.

— Ладно, посплю на диване.

— Нет, так не пойдет, я не оставлю больного ребенка на неудобной лежанке. Совесть не позволит.

— Спи тогда сам, где хочешь.

— Будешь много говорить, из окна выкину, — хохотнул Джордж, — Погоди, я сейчас достану тебе одежду.

Американец скрылся в ванной и, пыхтя, долго там что-то перебирал. Наконец, он вынес клетчатую пижаму.

— На, одень, — Гленорван метнул вещи мне в лицо.

Я, ничуть не стесняясь, разделся догола перед своим бывшим врагом и влез в пижаму.

— Что за синяк у тебя на пояснице? — выждав время, поинтересовался Джордж.

Я пощупал себя, и, правда, на спине был ушиб.

— Ничего страшного, — ответил я, залезая в постель, — Об край стола, наверное, ударился.

— Точнее тебя ударяли… Несколько раз, на протяжении некоторого времени, — прищурив хитрый взгляд, заключил американец.

— Ты проницателен.

— Альентес, только попробуй пристать ко мне ночью. Я тебя наизнанку выверну, понял?

Джордж произнес это совершенно спокойно, но именно такой тон, заставлял верить в то, что он абсолютно серьезен.

— Да у меня все растянуто и воспалено внутри! — крикнул я, — Не буду я приставать.

Почему-то стало обидно, я отвернулся и закрылся одеялом.

Джордж вздохнул и принялся напевать веселую песенку.

Через добрые десять минут он заявил:

— Ладно. Пора спать!

Я услышал, как упала на пол одежда, а потом качнулась кровать. Джордж лег рядом, отбирая у меня часть одеяла и заполняя все мое пространство своей приятной мужественной энергетикой.

Я лежал тихо, едва дыша. Так непривычно…

— Ты почему дрожишь? — неожиданно спросил Гленорван.

Его рука снова щупала мой лоб.

— Да ты как печка, еще чуть-чуть и я тебе скорую вызову.

— Нет.

— Как нет? Мне в кровати трупы не нужны. Вполне хватает того, что я сплю с мужиком под одним одеялом.

— Скажи, почему люди хотят, чтобы их обнимали, — невольно проронил я, вспоминая Майю, — Действительно помогает?

— Ясно, — присвистнул Джордж, — Хочешь, чтобы я тебя обнял!? Ну, иди сюда.

Он сам потянул меня к себе, разворачивая лицом и устраивая на своей руке.

Я аж застыл, краснея как рак.

— Расслабься, — произнес Гленорван, — Я тебя не воспринимаю больше, чем младшего брата или кого-то в этом роде.

Я закрыл глаза. Рука Джорджа лежала на моем лбу, обнимая за шею. Его сильное плечо стало моей подушкой, и я мог слышать ровный стук сердца мужчины рядом.

— Так хорошо? — спросил он чуть погодя.

— Да, мне спокойно, — сладко выдохнул я.

Сон заполнял глаза, я засыпал. Только с тобой, Диего, мне бывало настолько хорошо и спокойно.

— Глупый мышонок, — цокнул Гленорван.

Может, он еще что-то говорил, но я не слышал, я уже спал.

ПРЕДОСТАВЬ МЕРТВЫМ ПОГРЕБАТЬ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ

Альентес медленно открыл глаза и провел рукой по голове. Его слипшиеся от испарины волосы лежали на подушке, словно черные макаронины. Монах тяжело вздохнул.

— Проснулся?! — спросил Джордж, сидящий на кресле в своей небрежной манере и потягивающий утренний сок.

— Да, — протянул Альентес.

— На тумбочке лекарства, сам знаешь, что тебе нужно. Выбери.

— Эмм, спасибо… — монах принялся изучать прозрачный розовый кулек с таблетками.

— Да не за что, ты мне спать совсем не дал, все бредил каким-то Диего, прощение просил.

— Ну, я… — Альентес сел.

— Нет, не рассказывай, я не хочу ничего знать и ни о чем не стану расспрашивать.

Американец снисходительно улыбнулся, однако в его голубых глазах отчетливо читалось подобие сострадания.

Монах уставился в сторону, будто боялся посмотреть на своего собеседника.

— Как самочувствие? — весело и непринужденно спросил Гленорван.

Альентес поелозил на постели и пожал плечами.

— Вроде ничего, — ответил он.

— Выпей таблеток, и еще там есть другие средства, ты понимаешь.

— Да. Джордж, я должен объясниться… — Альентес чуть покраснел.

— Я же уже сказал, я не вдаюсь в подробности твоей жизни, просто при мне веди себя нормально.

— Я…, я могу здесь остаться?! — удивился монах, еще не веря словам и не осознавая услышанного.

Джордж хмыкнул.

— Ну, можешь, будешь охранять меня от пламенного присмотра Итона, — американец лукаво подмигнул.

— В смысле? Ну, я готов… в принципе.

— Что значит в принципе? — театрально возмутился Гленорван, — Хорош слуга!

— Я немного не понял сути.

— Итон мой шеф, он слишком навязчиво меня опекает. Туда-сюда снуют толпы боевых групп, досаждающие мне постоянным вниманием.

— И?

— Что и? Ты так грамотно вчера избавился от одной из групп, что я просто готов снять шляпу и раскланяться.

— Уже знаешь… — задумчиво протянул Альентес.

— Естественно. Трупы в мешке не утаишь, или пословица была про что-то другое?! — Джордж рассмеялся.

— Они напали первыми, я не искал с ними встречи, — оправдался монах.

Гленорван махнул рукой, как бы останавливая речь парня.

— Мне наплевать, — уверенно заявил он, — Они нарвались сами, они и их руководитель Итон. Я просил сотни раз не лезть в мои дела и передать миссию всецело в мои руки. Но нет, так нет… Пусть теперь сам расхлебывает свою недоверчивую кашу. Перестраховщик.

— И тебе не жаль людей…

— Я уже как-то говорил тебе, мне наплевать. Бойцы Акведука простые сошки, на одного придется десять таких же смелых и отчаянных.

— Nothing personal?

— Да, моя любимая фраза, — Джордж прикончил стакан с соком.

— Простые сошки… — Альентес собрал волосы в привычный для него хвост, от чего геометричность челки лишь подчеркнулась, — Но Майя не выглядела безликим бойцом.

— А-а, Майя, ну, раз ты узнал имя, значит, без сомнения уже не воспринимаешь врага, как просто цель. Происходит своего рода персонализация.

— Я знаю, сближаться с противником опасно, его потом сложнее убить.

— Тогда с какой целью ты буквально вцепился в меня?

— Был приказ следить…

— Глупый приказ.

— Не мне судить.

— Ох, вот так всегда. И за что небеса послали мне такого вредного слугу?! — насмешливо протянул Джордж.

— За грехи твои смертные.

— Пф, как помпезно, — американец аж скривился.

Альентес не ответил.

Оба собеседника погрузились в свои собственные мысли.

— Где моя сутана? — первым отмер монах.

— Выкинул, — небрежно кинул Джордж.

— Как?! Там мои сигареты…

— Плевать. Она вся в кровище была, не солить же ее.

— Тогда где моя сумка?

— В шкафу.

— Скоро запасы кончатся…

— Кури на балконе, я уже просил однажды.

— Хорошо.

Альентес поднялся, сначала медленно, а потом, ощущая приток силы, рискнул даже прибавить резкости в свои движения.

Джордж с интересом наблюдал за оклемавшимся монахом.

— Чудесно выглядишь, — заметил с иронией американец, когда парень вернулся с балкона.

— Я думал о твоих словах.

— Каких именно? Я часто произношу вещи, над которыми стоило бы задуматься.

— Про Акведук. Почему вы, познавшие жизнь во всей красе, можете стремиться умереть?

Альентес выпил горсть таблеток, запивая остатками вчерашней колы из стакана Гленорвана.

— Пресыщение, — хмыкнул Джордж.

— Майя…

— Так запала в душу? — перебил американец.

— Наверное.

— Шевельнулось?

— В смысле?

— Ладно, проехали.

— Как скажешь…

— Жаль девочку?

Гленорван прищурился, внимательно впиваясь в лицо Альентеса, чтобы не упустить ни одной эмоции.

— Да, очень.

— Ты добрый. Надо же, ты даже не озлобился, после того, что с тобой сделали в ордене.

— Никогда не задумывался…

— Поражаешь меня.

— М?

— Я встречал на своем жизненном пути разных людей. Многие из них изводили себя желчью, пиная на мелочные обиды, которое принесла им жизнь. Такие слабаки… А ты нет, ты ведь даже не злишься, к тому же способен на сострадание.

Альентес покрылся румянцем смущения.

— А что удивительного? Все люди разные, — пробурчал он.

— Глупый, — Джордж чуть прикрыл глаза, — И даже у тебя находятся враги, причем среди своих…

— У Игнасио много недоброжелателей.

— Я не о нем, я о тебе лично.

— Лично? — Альентес, кажется, был действительно удивлен.

— Да.

— Как… Как может быть у орудия убийств личные враг?… Ну, кроме Сизифа, да и он не враг, он… Он охранял спокойствие ордена.

— Ты и его оправдываешь?

— Нет, но я могу понять. С точки зрения сохранения власти, он поступил верно.

— Нет слов… — Джордж покачал головой и развел руками.

— Послушай! — глаза монаха вспыхнули, — А что за враги?

— Тебе не параллельно?

— Да, — прошептал парень, — Конечно…

— Не надо тебе знать, ни к чему, — решил Джордж, — Не забивай голову ерундой. Особенно такой безмозглой шушерой, как твои бывшие собратья.

— Как прикажешь, — равнодушно проговорил Альентес.

— А если попрошу с балкона сброситься? — с провокацией уточнил американец.

Монах медленно поднялся и поковылял к стеклянной двери.

— Эй! — Джордж мгновенно метнулся к парню и оттащил его от балкона, — Ну, я же пошутил, не воспринимай мои слова всерьез.

Он усадил монаха на кровать, а сам плюхнулся обратно в кресло.

— Почему ты хромал? Опять болит?

— Немного, — бесстрастно признал Альентес.

— Ляг и лежи… Тебе вредно сейчас совершать разнообразные телодвижения.

— С чего такая забота?

— Я добрый хозяин, — хохотнул Джордж, — Наша семья вообще пользовалась большим уважением у всех слуг. Они считали нас благородными.

— Семья, — задумчиво повторил парень за американцем, — Что это?

— Институт общества, — высокомерно заявил Джордж.

— Нет, термин мне известен, я про другое, глубинное значение.

— Да понял я, понял.

— Так все же, что такое семья?

Джордж подался торсом вперед, навешиваясь коршуном над полом, и заключил руки в замок. Казалось, он всерьез раздумывал над ответом.

— Ладно, — наконец, произнес он, теребя мочку уха, — Ты ведь знаешь, не секрет, дети в Акведуке растут в семьях. Родных, конечно, у нас в организации клановое устройство. Их роль строго обусловлена статусом семьи, чем он выше, тем солиднее место они занимают в иерархии Акведука. К слову сказать, — Джордж самодовольно улыбнулся, — Гленорваны еще несколько веков назад добились одной из высших позиций в организации. Изначально мы были слугами Буденброков, клана чистокровных английских аристократов. Но потом мир сильно поменялся, новое время, обширные возможности, Клондайк, приключения, золото. Нам повезло. Мы стали отдельной веткой Акведука, возглавив Американский филиал. Сейчас английское и американское отделение едино.

— Познавательно, только я интересовался иной категорией.

Альентес почесал нос. Он сидел на постели, обхватив руками колени. В клетчатой пижаме монах выглядел на несколько лет моложе своего реального возраста.

— Суешь нос в мое прошлое?

— Ты ведь не обязан меня просвещать.

— Мне не трудно, раз ты такой любопытный, — иронично кинул Гленорван, — Спрашиваешь, что такое семья? Ну, для меня она началась с добрых и ласковых глаз матери. Отца я видел редко. Работа, он почти с нами не общался, только по общим вопросам. Мать всерьез увлеклась флористикой, цветы здесь, цветы там, летние и зимние сады, редкие орхидеи, и прочие разноцветные радости. Они заменили ей внимание мужа, окутав сладкой пыльцой забытья. Отец приходил поздно, так что они совсем не виделись… О том, что у него обязательные программы походов по любовницам, я узнал намного позже.

Джордж замолчал, автоматически перебирая ногтем волоски щетины на подбородке.

— В детстве мать для меня была всем, — произнес он после минутной паузы, — Но с возрастом, чем я ближе становился к Акведуку, тем сильнее отдалялся от матери. Она не хотела моего участия в деле семьи. 2 мертвых старших брата навсегда остались глубоким рубцом потери в ее сердце. Мать боялась снова потерять сына и испытать ту чудовищную боль, которые обречены хранить в себе родители, лишившиеся чад. Я понял ее, но я ведь был наследником рода, как я мог отказаться?! Да, и не хотел… Сейчас мать другая, не такая как раньше. Известие об изменах отца окончательно вынудило ее закрыться и превратиться в светскую даму с напускной радостью и любовью к пышной роскоши. Все наше с ней общение сводится к вопросу «Когда ты женишься?» или предложению «У меня есть такая девочка». Не то, чтобы она заботилась о моем благополучии или семейном счастье, нет, здесь исключительно прагматичные цели. Гленорванам нужен наследник. И чем быстрее, тем лучше. Я ведь не молодею, а угроз все больше. Так что могу умереть в любой момент, с моей-то популярностью у роз, — Джордж подмигнул, — Если Гленорваны останутся без наследника это станет сущей катастрофой. Я просто обязан выполнить функцию быка-осеменителя. Ха! Так смешно, глупо и мелочно, что мне хочется рассмеяться в голос. Но ведь весь сыр-бор касается меня, поэтому я злюсь.

— А почему ты не заведешь семью, пускай и в угоду родственникам? Раз уж служить интересам Акведука, так во всем, — подытожил вопросом Альентес.

— Знаешь, ты иногда бываешь чудовищно прозорлив. Но не в этом случае… — рассмеялся Гленорван.

— Велико разочарование, — ответил монах.

Джордж томно посмотрел вдаль, за окно, на московские улицы.

— Понимаешь, я ищу идеал. Не испорченное людским обществом сердце. Как Чио-Чио, она прошла через столько терний, но осталась чиста и невинна душой. Понимаешь?

Американец покосился на монаха, тот закрылся одеялом с ног до головы, кутаясь в нем, словно куколка бабочки в своей скорлупе.

— Ты чего? — удивился Гленорван.

— Ты назвал меня Чио-чио тогда в опере… — прохрипел Альентес из глубины своей тканой личинки.

— Так и есть, ты Чио-Чио, только в штанах, — подтвердил Джордж.

— Значит ли это…

— Нет! Ровным счетом ничего не значит. И что за мысли такие?! Я все еще надеюсь встретить свой идеал, девушку, которая вернет мне интерес к жизни. Но, даже, если я не найду, то все равно не поведусь на тебя… Для меня невозможно даже представить на секунду рядом с собой мужика…

— Ты заявлял, что я не мужик, — Альентес вынырнул из-под одеяла.

— И с чего такое оживление?

— Я цитирую.

— Да, сказал, ты не мужик, ты… Хм, андроген. Как Дэвид Боуи или Marilyn Manson.

— Я не понимаю, — махнул рукой монах.

— Да, сложно.

Снова комната наполнилась задумчивым молчанием.

— Ты действительно ничего не испытываешь к женщинам? — с дотошностью продолжал свою излюбленную тему Гленорван.

— Ну… Нет, — Альентес закурил, напрочь забыв о настоятельных просьбах Джорджа дымить на балконе.

— Совсем-совсем? Нет, так не бывает, — со знанием дела протянул на распев американец.

— Я напомню тебе, Джорджио, я рос среди мужчин в монастыре, и оценить свое влечение к женщинам не успел.

— А сейчас? Когда ходишь по улицам?

— Сейчас слишком поздно, меня сделали ненормальным.

— Не любишь секс?

— Нет! — нервно вскрикнул Альнтес.

— Вижу, не думаю, что это приятно… Я имею в виду то безобразие, которое ты творишь со своим телом.

— Да, я сплю с мужчинами, — монах потупил голову, — Такой я… Грязный…

— Только поэтому?

— Что?

— Ты ненавидишь себя только потому, что спишь с представителями своего пола?

— Не только. От меня одни неприятности у окружающих, я страшный человек. Даже не желания никому зла, я невольно его совершаю. Да и мое тело любит всю эту скверну, от которой так страдает разум.

Джордж приподнял брови.

— Значит… В душе тебе противно, а организм сгорает от желания по мужскому телу?

— Должно быть, — Альентес дернул плечами, — Чувствую себя проституткой.

— Погоди-ка, с чего вдруг? Разве не Игнасио тебя принуждал? Да он даже не спрашивал, отдавал на растерзание великовозрастным даунам.

— Но… Но… в конечном итоге мне понравилось… быть с ними… Мое тело…

Парень выглядел по-настоящему разбитым.

— Сколько времени им потребовалось, чтобы приучить тебя к себе? Как долго ты держался?

— Два года… Только боль и стыд.

— О, ну это долго.

— А?

— Тебя развратили в подростковом возрасте, когда только начинает складываться сексуальность. Совершенно нормально, что приноравливаясь к ужасной окружающей среде, твой организм выбрал наиболее разумное и полезное для твоей психики решение. Ты полюбил однополые отношения. Иначе ты бы сошел с ума.

— Ты действительно считаешь, что это нормально? — с надеждой произнес Альентес.

— Да. Абсолютно, здоровая реакция психики. Ты был ребенком, ты ничего не мог поделать.

— Но… Это я развратил Ческо и остальных…

— Заткнись, — не выдержал Джордж, — Они — мусор, что не достоин существовать на лице планеты. Ты их развратил? Что за чушь?!

— Джордж…

— Да, что такое? Альентес, ты ни в чем не виноват! Хватит себя ненавидеть и изводить, — раздраженно проговорил Гленорван, — Ты… Да ты чистейшее существо, ты сохранил в душе свет и искренность, несмотря на то, что с тобой сделали. Ты их даже не винишь… Господи… — Джордж помотал головой, — Сама наивность! Святой!

— Опять? Зачем ты меня так называешь?

— Имею право на личное мнение, — иронично хмыкнул американец.

— Но все не так, я… Я ужасен! — Альентес прикрыл глаза рукой.

— Глупый! — Джордж переместился на кровать, играючи разлохматив парню волосы, — Хочешь сегодня составить мне компанию?

— Где?

Монах, кажется, заинтересовался.

— Хочу прошвырнуться по городу. Обещаю идти медленно и неторопливо.

— Хорошо, я буду следовать за своим хозяином.

— Обзывай, как хочешь, только сутану не надевай. О большем не прошу, на то, что ты прическу поменяешь, я даже не надеюсь.

— Нет, не поменяю… Но переоденусь…

— О! Сохранил мой подарок?! Great!

— Да, случайно. Я заметил, когда доставал сутану.

— Кстати, зачем ты накрыл труп той девушки?

— Чтобы она не мерзла…

— Мертвая? — уточнил Джордж.

— Да.

— Блаженный, — улыбнулся американец, — А теперь в душ и одеваться!

— Мы? Вдвоем?

— Опять мечты тащишь в реальность?

Альентес не ответил.

— Быстро, встал и пошел, — изобразил суровость Джордж, но его глаза веселились.

Монах послушно проковылял до ванной.

Гленорван проводил его снисходительным взглядом полным сарказма и любопытства. Очевидно, его забавляло столь оригинальное общение.

— Забудь обо всем, Альентес, — проговорил Джордж в потолок, зная, что его никто не услышит, — Твое братство в прошлом, гори оно в аду со своими архаичными трупами и приданиями! Хах, как по католически прозвучало!

Он непринужденно и задорно рассмеялся.

ПРИНЕСТИ ЖЕРТВУ МОЛОХУ

— Ты знаешь, зачем я тебя вызвал к себе в кабинет? — с долей суровости спросил Дедал у брата Рауля, которого он не так давно пригласил на разговор, и который достаточно сильно отклонился от указанного времени визита.

— Нет, Старейшина, — Рауль стоял, виновато потупив голову.

— Ладно, — Дедал подошел к окну и оперся на подоконник обеими руками. В отличие от своего предшественника он обладал скромными, почти спортивными габаритами, к тому же никогда не улыбался, от чего походил на суровое серое облако, особенно, когда его короткие седые волосы отрастали и торчали во все стороны, создавая вокруг головы мираж ореола.

Оба мужчины молчали.

— Так зачем же вы меня позвали? — первым заговорил Рауль, хоть и смущался, чувствуя себя как под прицелом пистолета.

— Во-первых, извините. С этого тебе следует начать, — произнося свою реплику, Дедал даже не удосужился повернуться.

— Эмм, извините, я… А что я сделал?

— Опоздал, — пренебрежительно фыркнул зам главы, — Сейчас 13 часов, а я назначал на 12:30. Знай, брат Рауль, я не потерплю опозданий, или других нарушений дисциплины. Для меня внутренний регламент ордена одна из важнейших составляющих нашего успешного существования. Понимаешь?

— Да… Да, конечно, — закивал наставник, — Но…

— Без всяких «но», у розенкрейцеров в последнее время было слишком много послаблений. Все в либеральщину играем! — самозабвенно продолжал Дедал, — Совсем распустились, и ничего удивительного, что на нас свалилось столько проблем. Сплошные неудачи по всем фронтам битвы с Акведуком. Испорченность и напыщенность братьев просто убивает, ничего общего с нашими постулатами. Ничего… Поэтому, брат Рауль, имей в виду, тебе надо постараться, соберись и возьмись за ум, я расхлябанности не прощу. С завтрашнего дня ввожу систему наказаний за нарушение дисциплинарных правил ордена.

— Это, несомненно, отличная идея, но… — Рауль в задумчивости почесал затылок.

— Что но?

— Ну, как бы вам сказать, разве Сизиф не будет «против»?

Дедал развернулся и скользнул по наставнику суровым взглядом.

— Ты не в курсе? — строго спросил он.

— Что-то произошло??? — воскликнул Рауль.

— Да, но, похоже, ты все пропустил. Стыдоба! Сизиф сегодня умер, в 12 дня.

— Как…? — растерянно прошептал наставник.

— Надо думать, молча. Его сердце не выдержало, — равнодушно констатировал Дедал.

— И вы…

— Да, с сегодняшнего дня я председатель Лиги Старейшин, нравится это всем остальным или нет. И еще, я не позволю вам расслабляться. Мы здесь не отдыхаем, мы ведем ежечасную, ежесекундную войну за добро. Я не дам вам забыть о нашей святой миссии!

— Да, брат Дедал, — Рауль поклонился.

— Угу, ты понял мою политику?

— Несомненно.

— Вот и хорошо, но, — новоявленный председатель потер руки, — Мне хотелось с тобой обсудить нечто иное.

— А?

— Б! Я видел краем глаза твою реакцию на брата Игнасио…

— Ах, это, — Рауль залился румянцем и снова потупил голову.

— Стыдно?

— Я виноват, что не сдержал эмоций.

— Верно, но ты лишь выплеснул накопившийся у всех негатив. Игнасио превысил свои полномочия, да и, вообще, перешел грань дозволенного. Хуже всего, что Акведук в курсе. Недопустимо…

— Я немного не согласен, хуже всего то, что пострадал невинный человек, Альентес.

— Ну, да, ну да, — отстраненно кивнул Дедал, он заложил рук за спину и бегло изучал взглядом наставника.

— Почему вас так заинтересовала моя реакция? — Рауль осмелился задать вопрос.

— Никак не заинтересовала. Мне лишь показалось, что ты абсолютно прав, — хмыкнул Дедал, — Я давно наблюдаю за Игнасио, и мне он категорически не нравится, он мне неприятен.

Рауль почти ликовал, но внешне пытался остаться спокойным, чтобы не выдать столь личных эмоций.

— Как думаешь? — председатель почесал висок, — Что мне следует сделать?

— Решать вам… — с должной учтивостью отметил наставник.

— Мне хочется услышать твое мнение.

— Вы же знаете, я не хочу видеть Игнасио в рядах братства.

— И что ты предлагаешь?

— Я… Я ничего, я не знаю…

— Говори же, что думаешь! — приказал Дедал. Ни тени эмоции не пробежало по его лицу.

— Ну, будь на вашем месте, я бы засадил Игнасио в монастырские подземелья, как главного нарушителя спокойствия. Как преступника веры!

Глаза Рауля вспыхнули огнем праведного гнева.

— Да? Как интересно, — с тонкой, но уловимой иронией в голосе, протянул Дедал, возвращаясь в кресло, — А в чем состав преступления? На чем основаны обвинения в адрес Игнасио? На словах Гленорвана из Акведука? Слабовато, тебе не кажется?!

— Да…

— Хм, вот и подумай, что можно сделать с братом Игнасио, чтобы его устранить.

— Убить??? — ошарашено проговорил Рауль.

— Что у тебя за мысли голове! — строго фыркнул Дедал, — Я никогда не позволю себе пустить кровь собрату. Мои меры хоть и будут строгими и жесткими, но до смертей не дойдут. Обещаю. Я верну вам прядок, но только без казней. Они плохо влияют на микроклимат монастыря.

— Политика партии меняется, — под нос буркнул Рауль.

— Несомненно, — блеснул холодными темно-зелеными глазами Дедал. Оказывается, он обладал прекрасным слухом.

Рауль снова смутился.

— Так, далее, — Дедал постучал пальцами по столу, — Что мне делать с Альентесом?

— Как? То есть, зачем вам что-то с ним делать?

— Он сбежал.

— Я знаю… — выпалил, не подумав, Рауль.

— И ничего не сказал? Не сообщил, как того требует устав?

— Ах, ну… — наставник прикрыл рот рукой.

— Ладно, я все знаю, — покачал головой Дедал, показывая всем своим видом недовольство, — От вас станется.

— Простите…

— Твои извинения не изменят факта. Брат Альентес, в бывшем воспитанник брата Игнасио, сбежал. Вероломно воспользовался ослаблением братства и убежал. Предатель…

— Я так не считаю.

— Защищаешь?

— Если хотите, то можно и так выразиться, — уверенно заговорил Рауль.

— Интересно, к чему бы?

— Мальчик ни в чем не виноват. Орден принес ему столько страдания…

— Орден оставь в покое. Да, то, что произошло с Альентесом отвратительно. И ответственные уже или будут наказаны. Я имею в виду Сизифа и Игнасио. Но, на самом деле, я скептически отношусь к фигуре Альентеса. Он дитя, взращенное Игнасио, а значит, он перенял от него модель поведения, он впитал основы воспитания и теперь едва ли сильно отличается от наставника.

— Но вы его совсем не знаете! Зачем же так говорить?! — Рауль впервые в жизни так открыто с кем-либо спорил, от чего чувствовал дикий дискомфорт и у него тряслись колени. Однако он пообещал себе не отступать.

— Не знаю, да и не горю желанием узнать. Но спешу заметить, один факт его существования вносит смуту в ряды братства. Мало того, что раскрылось отцовство Сократа, что подорвало доверие и к Лиге и к нашей миссии, так еще и Альентес сбежал, предварительно опозорившись на весь Акведук.

— Едва ли Джордж станет анонсировать видео. Уж, если он нам не показал, упустив возможность посмеяться и позлорадствовать, то ему незачем тиражировать видео в кругу коллег.

— Все возможно, но, даже пропуская нелицеприятный случай с видео, Альентес нарушил регламент. И куда он вообще делся?!

— В Москву… — тихо произнес Рауль.

— Так-так, — Дедал снова побарабанил пальцами по столу, — Ты еще и это знаешь? Позволь полюбопытствовать, откуда?

— Аль оставил записку…

— Вот как… Аль, ни брат Альентес, ни просто брат, ни Альентес, а Аль. Интересно. С какого рожна он тебе записки пишет?

— Не совсем мне…

— Говори уже.

— Моему воспитаннику Диего. Они росли вместе и вот недавно встретились на задании.

— Все ясно. И что твой послушник?

— Эмм, — Рауль потерял дар речи, потому что он действительно не знал, что сказать. Соврать председателю он не мог, не позволяла совесть и монашеское воспитание, но выдать любимого воспитанника, к которому он относился как к родному сыну, он был не в состоянии.

— Только не говори, что он понесся следом?! — в проницательности Дедалу проведение не отказало.

— Так и есть, мне очень жаль, я плохой наставник, — затараторил Рауль.

— Да-а-а, не спорю, — председатель казался безучастным, — Но о Диего я уже знаю, мне донесли. И знаешь, я рад, что ты сам признался. Не без нажима, конечно, но все равно. Что делать будем, брат Рауль?

— Честно?! Я не знаю… Я отпустил Диего, потому что так велело мое сердце. Мне было невмоготу наблюдать за его страданиями.

— Проклятые бесы-искусители, да что же такое с этим братством!? — Дедал всплеснул руками.

— В смысле? — осторожно поинтересовался Рауль.

— Вот именно. Смысл? И что только царит в ваших головах, призванных быть чистыми и просветленными.

Наставник молчал, бессмысленно разглядывая герб розенкрейцеров, выгравированный на столе председателя.

— Вы развращены хуже обитателей древних Помпей. Пора прекращать бардак. С этого дня, если я только узнаю о парочках, если только хоть кто-то осмелится… Я буду рвать и метать! Но я отобью у вас охоту крутить любовь налево и направо. Бесстыдство! Срамота! Розенкрейцеры — воины добра, а не похотливые животные. Вы превратили наше светлое дело в клоаку!

— Мне очень жаль.

— Твоя жалость, наставник, делу не поможет. Ты посмотри, что у тебя с воспитанниками? Один втихаря строчит мне доносы на собственного наставника и брата, с которым вырос. Второй черт знает, где и что делает, без всякого дозволения руководства. А ты сам совершаешь подлоги и фальсификации, чтобы помочь послушнику бежать.

— Вы все знаете… — тихо прошептал Рауль, возражать он и не думал, — Я не справился со своими обязанностями, я запятнал свою репутацию. Лишите меня статуса наставника, я с удовольствием приму на себя любые вспомогательные обязанности.

— Полно тебе! У меня возник конкретный вопрос по ситуации, а не желание избавиться от тебя. Если бы я считал тебя бесполезным, то сейчас не тратил бы свое время.

— Но…

— Я прощаю тебе ошибки. Они есть у всех. Но я хочу услышать предложение по решению возникшей проблемы.

— Я не знаю.

— Плохо, а ведь должен.

— Но пока я не вижу смысла, что-либо предпринимать. Думаю, в скором времени Диего вернется обратно вместе с Альентесом. Он его вернет, вот увидите.

— Акведук будет безропотно наблюдать?

— Но ребята бойцы высокого класса, они справятся.

— У Диего класс средний, ты не можешь не знать. Он лучший снайпер, но на этом его достоинства заканчиваются. В ближнем бою он непригоден, как и любой середнячок.

— А у Альентеса высший класс.

— Да, но, как и все воспитанники Игнасио этот молодой человек имеет тенденцию быстро перегорать. Возможно, сейчас пришло время?!

— Нет! — бескомпромиссно выпалил Рауль.

— Судьба была жестока к Альентесу, но таков ее нрав. Уж, если выпало ему страдать, то ничего не попишешь. Нам остается лишь посочувствовать, но душу мальчишки уже не спасти. Альентес-ребенок и Альентес сейчас два разных человека. Если ты, Рауль, и дальше будешь воспринимать его прежним, то окажешься в неприятном положении. Ты рискуешь лишиться объективности.

— Я верю в Диего, он способен вытянуть Аля из болота зла и мрака, в которое его вогнал Игнасио.

— Интересно. Я и не думал, что можно вылечить психически нездорового человека.

— О чем вы?

— О тестах. Вопросы, на которые каждый год отвечают послушники. Я видел результаты Альентеса. Впечатляет! Его уровень IQ очень высок, но вот психика серьезно травмирована. Он не воспринимает себя как личность, он не в состоянии формировать собственное мнение или рефлексировать. Да, Альентес не осознает себя и свое «Я». Мне жалко его, но если он станет мешать, без сомнения, я смогу отдать приказ.

— Вы… Вы не можете его убить!

— Я не собираюсь. Но нейтрализовать буду обязан. Зачем мне при оздоровлении братства нужно сохранять больной элемент, тянущий всех назад?

— Как же жестоко!

— Пойми, — Дедал облизнул губы, — Я порицаю Сизифа за его нечистые деяния, но мальчишку уже извратили и испортили. Его сломали и все… Некого больше жалеть, там нет личности. Скорее милосерднее поместить его в палату.

— Я… Вы не лучше Сизифа! — яростно бросил Рауль, отчетливо понимая, что подобные слова вряд ли сойдут ему с рук.

— Ой, брось, — неожиданно нормально отреагировал Дедал, — Я лишь поделился своими мыслями. Я не собираюсь избавляться от наследства Игнасио, а вот от него самого напротив. Моя давняя мечта.

— Вы правы! Нам необходимо прекратить его бесчинства.

— Да, я рад, что нахожу сторонников. Игнасио, говоря образно языком простого люда, меня бесит.

— Ясно.

— Рауль, и еще… — Дедал выдержал паузу, — Я даю тебе год.

— Что… Что? Год? — испугался наставник.

— Да. Докажи мне, что можешь решать серьезные проблемы. Покажи, как ты взялся за ум, как чтишь дисциплину и регламент. Избавься от привычки все забывать и опаздывать. В общем, прояви ответственность и собранность.

— Я все сделаю, — Рауль выпрямился, демонстрируя стремительные перемены, — Только какова цель?

— Станешь достоин ордена…

— А… ясно.

— Шучу, — с каменным лицом пояснил Дедал, — Если ты себя покажешь, то через год я введу тебя в Лигу и назначу своим преемником. Пускай ты и молод, но я сторонник свежей крови. За молодежью будущее. Так я считаю.

Председатель с интересом глянул на Рауля.

Наставник стоял в оторопи, идя красными пятнами не то от нервного возбуждения, не то от смущения.

— Я не… — выдавил из себя Рауль бессвязным звуком.

— Ни слова больше. Ты свободен! — Дедал в барской манере махнул рукой на дверь, выпроваживая посетителя.

— Вопрос! — наставник робко приподнял руку вверх.

— Ну?

— Что с Диего и Альентесом?

— Ничего, — пожал плечами Дедал, — Я последую твоему совету и подожду. Если Диего действительно совладает с препятствиями и вернет Альентеса, — хорошо. Если нет, и что-нибудь случится нехорошее, то будем действовать по обстоятельствам, исходя из сложившейся ситуации.

— Мудрое решение! — искреннее заулыбался Рауль.

— Теперь ты свободен.

— Да!

Наставник в лучших чувствах вылетел из кабинета, невольно вильнув напоследок пушистой косой.

Дедал хмыкнул, облизнув большой палец.

— И это чудо в перьях любил мой племянник, — произнес он, глядя в потолок.

Новый председатель никому не рассказывал, но он рос в детдоме с братом близнецом. Судьба распределилась так, что брата усыновили, а он попал в монастырь к розенкрейцерам. Но память о близком родственнике осталась. Когда Дедал смог подняться по карьерной лестнице достаточно высоко, чтобы делать, все что посчитает нужным, он кинул свои силы на поиски родного брата. Они увенчались успехом, но радости Дедалу не принесли. Его брат погиб в автокатастрофе вместе с семьей, оставив после себя грудного сына. Мальчика звали Пабло, его настоящее имя стало именем и в братстве розенкрейцеров, куда его принял родной дядя. Дедал заботился о ребенке и желал вырастить из него лучшего воина, поэтому и только поэтому он позволил Игнасио воспитывать племянника. Но он не знал и половины всей правды о методах наставника Пабло… А когда узнал, предпринимать что-либо стало слишком поздно. Дедалу оставалось лишь молча наблюдать за падением с небес столь гордого и красивого человека, как Пабло.

После смерти родственника, Дедал поклялся отомстить. Теперь, когда Сизиф освободил дорогу, ему ничего не мешало свести счеты с виновником семейной трагедии.

Дедал улыбнулся.

«С Раулем или без, но Пабло будет отомщен» — прошептал председатель.

Спокойствие и радость разлились по сердцу пожилого человека, впервые в жизни он не был напряжен или скован мыслями. Будущее представлялось не как обычно серым и безрадостным, а наоборот, ясным и понятным лишенным и тени грозовых облаков.

СОБИРАТЬ НА ГОЛОВУ ГОРЯЩИЕ УГОЛЬЯ

— Ого, — Альентес постучал по стеклу вольера с обезьянами, — Такие смешные!

— Тебе нравится? — со снисходительным умилением взрослого человека произнес Джордж.

— Не особо, — одернул себя Альентес.

Он поплелся вперед, покидая крытые вольеры с обезьянами, и выходя на улицу, где уже за решеткой гулял жираф.

— Ничего себе! — восторженно протянул монах, задирая голову, чтобы увидеть морду животного.

Джордж улыбнулся.

— Вот, это да! Классно! Такой симпатичный!!! — Альентес потянул руку к жирафу.

— Слишком высоко.

— Я знаю… Я просто.

— Никогда не видел?

— Живого, конечно, нет. Откуда?

— И ты ни разу в жизни не был в зоопарке?

— Глупый вопрос. Естественно, нет.

— Просто невероятно.

— А чего вдруг ты в зоопарк приехал? Не похоже, что б тебя интересовали животные.

— Ну, — Джордж хохотнул, — Решил посмотреть, как в Москве обращаются с живностью. Разве запрещено взрослым мужчинам гулять по зоопаркам?

— Нет, не запрещено, только странно.

— У тебя догматичное мышление.

— Неужели!

— Точно тебе говорю.

— А-а!!! — громко протянул Альентес и метнулся к загону со львами, — Это же львы!!!

— Вижу, львы.

Парень состроил хищникам рожу.

Джордж покачал головой не переставая посмеиваться.

Альентес выглядел совершенно обычным парнем. Он сменил сутану на модную одежду, подаренную не так давно Гленорваном. В ней он смотрелся замечательно. Джордж внимательно наблюдал за Альентесом, и не только за ним. Утром, когда они прогуливались по торговому центру, по реакции людей на монаха можно было вылавливать из толпы поклонников нетрадиционной любви. На Альентеса засматривались. Можно сказать, он просто притягивал к себе внимание мужчин. И Гленорван четко понял почему. Модная одежда подчеркнула фигуру парня, а она у него была весьма хорошей. Если бы Альентес не изводил себя голодом и питался правильно, он бы выглядел просто идеально. Длинные ноги, круглая накаченная попа, широкие плечи и натренированные руки. Джордж по достоинству оценил достоинства спутника, но по его критичному мнению Альентесу стоило бы еще подзагореть.

— Фу, медведи, — монах скривился, проходя мимо загаженного вольера с бурым хищником.

— Не нравится запах? Или животное чем-то не угодило? — Гленорван слегка прикрывал нос рукой.

— Ничего не нравится, — буркнул парень, — Я устал.

— Давай посидим в кафе, я найду специально для тебя мягкие диванчики, — иронично предложил Джордж.

— Лучше я выпью таблетку.

— Хочу на аттракционы… — мечтательно протянул американец.

— В чем проблема? — Альентес закурил.

— Выкинь, тут дети, — строго кинул Гленорван на сигарету.

— И?

— Приказ.

— Пошел ты, — Альенткс выкинул дымящее курево.

— Как грубо, — засмеялся Джордж, — Но на аттракционы мы не поедим. У тебя задница разболится, как утром в магазинах.

Монах стушевался и покраснел.

— Пойдем, перекусим, — распорядился американец, беря курс на выход из зоопарка.

Джордж так поступил отнюдь не из-за голода. Он почувствовал на себе пристальный взгляд, затаившегося наблюдателя. Возможно, просто прибавилось заботливых пестунов из Акведука, а возможно и нет. Но по ощущениям, возникшим в душе чувством нарастающей тревоги, Гленорван сделал вывод, что складывалась враждебная атмосфера, о чем и сигнализировала его безупречная интуиция. Однако Джорджа совершенно не волновало, кто на сей раз пришел по его душу. Ему давно стало наплевать на мелочи жизни, да и уходил он от глаз наблюдателя только из-за Альентеса.

«Не к чему монаху сталкиваться с очередными трудностями жизни» — рассудил Джордж. Он понял, что все же симпатизировал потерянному и одинокому мальчишке.

МЕТАТЬ ЖРЕБИЙ ОБ ОДЕЖДАХ

Рауль шел по коридору монастыря твердой походкой довольного человека. Он был уверен, что справедливость, наконец, восторжествует. Дедал его здорово воодушевил настроем, хотя и оставил отношением к Альентесу осадок тревоги. Но ведь Раулю вроде бы удалось переубедить председателя, а значит, можно было сконцентрировать на главном. С Игнасио скоро будет покончено.

Рауль улыбнулся.

Внезапно за колонной, подпирающей своды коридора, вырисовался черный силуэт монаха. Казалось бы, ничего особенного встретить брата в монастыре, но аура ненависти и жестокости, окутывающая его, заставила Рауля стиснуть зубы.

Перед ним престал его враг, и наставник понял, пройти мимо вряд ли получится. Игнасио усмехнулся едва ли в доброжелательном приветствии.

— Сговор удался? — с вызовом спросил он, скрещивая на груди руки. Его морщинистое лицо растянулось в злобной ухмылке.

— Уйди, я не собираюсь обсуждать с тобой наш с Дедалом разговор, — холодно отчеканил Рауль, стараясь не смотреть в глаза оппоненту.

— Подумаешь. Секрет полишинеля ваш с ним разговор, — подмигнул Игнасио, — Я знаю, новый председатель не питает ко мне любви. Ну, что ж поделать, его воля. Со смертью прежнего вожака неизбежно изменится и политика ордена. Таков закон.

— Только не говори, что тебе безразлично! — выпалил Рауль, сам понимая, что попался на крючок известного провокатора, — От тебя избавятся! Клянусь!

— Как распустил перья, — качнул головой Игнасио. Выглядел он, как будто это его приблизил к себе председатель, и никак не тянул на опального брата.

Тем временем Рауль не преминул ответить:

— Да! Я рад! Рад, что наконец-то от тебя избавятся, и прекратятся твои бесчеловечные эксперименты над душами мальчишек братства. Пришел конец твоим изуверствам! Ты слышишь меня?

— О, ну естественно. Ты так орешь, не дать ни взять, истеричная сука.

— Не смей выражаться в приюте господнем! — Рауль сжал руки в кулаки.

— Подумаешь, литературное слово использовал. И я ведь не согрешил против истины. Ты настоящая баба, посмотри на себя. Бесхребетная, мягкотелая и податливая сука. Разве не Пабло тебя такой сделал?

— Грязный извращенец! — красный от стыда Рауль, нахмурился. Он был на грани.

— Ты о Пабло? — Игнасио надменно приподнял одну бровь, — Не спорю. Я выдрессировал отличного бойца и сильного слугу. Он даже умудрился из мужика сделать телку. Так ведь, Рауль? Вы были любовниками? Ты стонал от его прикосновений, и когда он похабно тебя ласкал между ног, и когда входил сзади? Ты ведь кричал от наслаждения?

— Замолчи! Ты мне сейчас устроил допрос от обиды, что тебя выкинут! Тебя бесит, что дни твои сочтены и пришел конец твоей безграничной свободе! Да, Игнасио, придется ответить за все свои деяния!

Обвиняемый брат ничуть не смутился, он только шире улыбнулся.

— Похотливая сучка, — тихо процедил он, глядя на Рауля, — Ты не достоин даже моих объяснений. Но я не могу не пролить свет на сию проблему, я благодушно выведу тебя из тьмы заблуждений.

— Ты? Да не смеши меня! Ты просто больной маньяк, — молодой наставник презрительно скривился. Его сердце бешено стучало в груди, запущенное в неистовый ритм одним только упоминанием о Пабло.

— Позволь, открыть тебе глаза, — Игнасио потер переносицу указательным пальцем, — Я служу ордену. И, если во благо ордена надо будет исчезнуть, я с превеликим удовольствием сделаю, что от меня требуют. Я испытываю наслаждение, служа розенкрейцерам.

— Нет! Ты испытываешь удовольствие только когда издеваешься над безвинными детьми. Ты жалкий психованный маньяк!

— Я? Издеваюсь? Ты заблуждаешься. Я усмиряю плоть маленьких безбожников. Я выращиваю из них настоящих рабов ордена. И все только ради всеобщего блага. Я выдергиваю из поросли братства грязные стебли, на которых сам сатана поставил свое каиново пятно, и отчищаю их, усмиряя бесов.

— Бред!

— Назови, как угодно. Твое мнение для меня ничего не значит. Ты не выше свиньи, наставник, — Игнасил гадко рассмеялся, — Твоя задача мала, удовлетворять похоти братьев. Скажи, а своих воспитанников ты уже сделал мужчинами?

— Ясно, — Рауль отступил на один шаг назад, — Больная тема. Да у тебя все мысли сконцентрированы исключительно вокруг близких отношений окружающих людей.

— Мои мысли принадлежат святейшим небесам. Но мои глаза подмечают вашу скверну, что поделать, если вы чересчур грязны.

— А сам? Посмотри на себя! Да ты слюной исходился, слушая, как страдал твой воспитанник! Разве нормально?!

— Я радовался, что небесное проведение бичует сатанинское отродье.

— Здесь только одно дитя сатаны и это ты!

Игнасию развел руками.

— Слова презренной ординарности. Знаешь, Рауль, мне было забавно наблюдать за тобой все эти годы. Ты так ревностно и верно ждал Пабло, человека от которого уже давно не осталось и следа, ни кусочка, ни былинки. Мне, конечно, хотелось прекратить твои жалкие потуги сравниться с верными женами, и рассказать о смерти твоего возлюбленного. Но я воздержался. Ты так смешно страдал. Что ты там всегда лопотал себе под нос? «Только живи», да? Такие слова?

— Не твое дело! Я благодарю и славлю небо, за то, что твои грехи наконец-то замечены. Тебе не на что надеяться! Можешь оскорблять меня как угодно, я расцениваю твой цирк, не иначе как мщение перед неизбежным финалом. Мне жаль тебя!

— Пожалей лучше себя, Рауль. Я-то в отличие от тебя доволен жизнью, и, не стенаю понапрасну о потерянной любви. Я с гордостью приму любую кару или решение Лиги, я выполню все ради будущего Розенкрейцеров. Но тебе не понять, ты слишком грешен.

— Я? — Рауль злился все сильнее и сильнее, — Игнасио, ты не заслуживаешь сутаны! Ты издевался над Альентесом! Страшно подумать через какие муки он прошел по твоей вине. Да тебя убить мало за то, что ты сотворил с его душой. А Пабло! Я никогда не прощу тебе его смерти! Никогда не забуду о той боли, что ты ему причинил!

— Пабло был слишком самолюбивым и не признавал авторитетов. Его сила нуждалась в хозяине, который покорил бы его неукротимую дьявольскую энергию. Ведь послушник должен быть послушным.

— Ты сломал его! Черт побери! Тьфу! Святые угодники!

— Видишь, скверна пропитала тебя, и вырывается вон, оседлав язык. Так и прет, — с наигранным укором произнес Игнасио, — Да, я сломал твоего ненаглядного Пабло. Он глупый гордец, так противился моему методу воспитания, так кричал проклятия в мой адрес, когда его насиловал нанятый мной бездомный. Для такого самовлюбленного человека самое страшное получать язвы на гордости. Хе-хе, я предоставил ему полный спектр подобных услуг.

— Мразь, — в ужасе прошептал Рауль. Внутри у него все бурлило, и он уже не сдерживался.

— Я думаю, Пабло не вынес позора. Неужели не понятно, Рауль, что ты ему нужен был лишь, как отыгрыш за оскорбление, нанесенное самолюбию. Он использовал тебя для самоутверждения.

— Он любил меня! Любил! Ты ничего не понимаешь, больной извращенец!!! — взбунтовался Рауль и кинулся с кулаками на Игнасио.

Но сделать ничего не успел, его враг среагировал раньше. Он нанес сокрушительный удар коленом в живот молодого наставника. Боль согнула Рауля пополам, и он упал на колени, держась руками на ушиб.

— Истеричка, — торжествующе изрек Игнасио, — Я позволил тебе хлестать меня по щекам только потому, что мне было приятно наблюдать за твоим исступлением. Неужели ты подумал, что я разрешу тебе снова прикоснуться к себе?!

Рауль сплюнул горькую слюну и откашлялся.

— Импотент! Ты мстишь людям за свою ущербность, — сдавленным голосом проговорил молодой наставник.

Игнасио залился хохотом.

— Да, я импотент, и тебе не обидеть меня напоминанием об этом, — он взял Рауля за волосы и запрокинул его голову назад, чтобы посмотреть в глаза противнику.

Рауль вздрогнул. В черных глазах врага ничего не было кроме всепожирающей и поглощающей пустоты. Монах понял, что имеет дело с существом, лишенным сердца, а, значит, все попытки воззвать к человечности или адекватности, были бесполезны. Рауль заведомо проиграл, вступив на хлипкий мост словесного поединка в рамках общепринятых норм и ценностей. Игнасио жил в другом мире, мире, где он прав и где властвуют совершенно иные боги.

Брат Игнасио удостоверился в произведенном на врага эффекте и продолжал:

— Да будет тебе известно, Рауль, я горжусь своим недугом. Небеса видят людей насквозь, и пока вы страдаете от смертного греха похоти, я лишен ее чар. Бог избавил меня от соблазнов, он дал понять, что мои деяния наполнены святым и благословенным смыслом. Поэтому не тебе, развратная гнида, состязаться с избранником небес.

— Много на себя берешь! — только и смог выдавить из себя поверженный Рауль.

Игнасио откинул противника.

— Наслаждайся, брат. Все еще думаешь, что победил меня? — проговорил он, с презрением наблюдая за попытками Рауля подняться.

Молодой наставник не ответил.

— Вот то-то и оно, — заключил Игнасио, наклоняя голову набок, — Ты слабак. Тебе не под силу переиграть меня, ни в политики, ни в божьем благословении, ни в бою. Ты ведь даже драться толком не умеешь, наставник. Поэтому и не начинай радоваться раньше времени, словно итог известен. Со мной еще не покончено.

Рауль по-прежнему молчал.

Игнасио с полным пренебрежением хмыкнул и, переступив через противника, удалился восвояси.

— Бедные Альентес и Пабло, — прошептал Рауль, хватаясь за голову, когда его враг удалился, — Что же пришлось им пережить… Я не выстоял и пяти минут против губительной силы личности Игнасио… Диего… Не отступай! Не повторяй моих ошибок. Пабло! Прости меня… Прости! Я должен был тебя спасти!!!! Ну, почему ты умер, Пабло?!

Из глаз наставника хлынули слезы, и он зарыдал, не стесняясь монументальных сводов монастыря, отзывающихся всезнающим и вездесущим эхо.

ИЗ ОДНОГО РТА И ТЕПЛО, И ХОЛОДНО

— Как кофе? Вкусно? — Гленорван медленно помешивал свой фруктовый чай.

Он привел монаха в небольшую кофейню, уютную и пустую. Посетителей в ней было немного — только две влюбленные парочки и мужчина в аккуратных очках с черной дорогой оправой, печатающий что-то на ноутбуке.

— Угу, — Альентес облизнул губы, а потом принялся, как ему казалось, эротично полизывать трубочку.

— Эх, и в кого ты такой, Чио-чио? — скептически проговорил Джордж, оглядывая монаха ироничным взглядом голубых глаз, — Прекрати меня соблазнять, а то мужик в очках слюной захлебнется.

— А? — Альентес резко повернулся в сторону соседа. Мужчина быстро перевел взгляд.

— Понял?

— Кажется, — пожал плечами монах, — И чего они ко мне липнут?

— А ты веди себя нормально. Я же говорил, не предлагай себя мужчинам.

— Какое твое дело?

— Ну, я же твой хозяин, — Гленорван театрально поправил прическу, — Вот и слежу за тем, чтобы тело, принадлежащее мне, не испортилось. Я ж ответственный за сохранность частной собственности и отвечаю за нее головой.

— Понятно.

Альентес помрачнел и принялся за Латте, изредка поглядывая с опаской на мужчину за соседним столом.

— Расслабься, в обиду я тебя не дам. Ну, по крайней мере, извращенцев отгоню, — подмигнул Джордж.

— Почему?

— Я отвечу, только с одним условием.

— А?

— Убери свою ногу от моего колена, пожалуйста, — Гленорван ослепительно улыбнулся.

Альентес опустил глаза на салфетку. Она его, конечно, не привлекала, но зато спасала от необходимости смотреть в глаза американцу.

— Спасибо, но я не понимаю. С виду ты такой тихий, забитый, кроме того, не так давно тебя изрядно потрепали, я бы даже сказал, разорвали пополам, а ты ведь никак не угомонишься. Ты с какой целью меня так открыто и безвкусно совращаешь? У тебя, что раны заросли? Ты мне скажи, я тебе быстро работенку найду.

— Я… Ну, я не знаю, — парень нервно дернул плечом, — Просто странно. Мы спим в одной кровати, ты меня кормишь, позволяешь жить подле себя. Ты даже принял меня в подчинение. Почему ты тогда не берешь меня?

— А должен? — рассмеялся Джордж, — Я женщин люблю, а ты, прости, совершенно не похож на них. Альентес, видишь ли, заниматься сексом мужчине с мужчиной неестественно. Выкини этот бред из головы, прошу тебя!

— Я не могу, мое тело…

— Вот значит как, ты хочешь меня?

— Нет, нет, не знаю… Нет! Я люблю тебя… — Альентес покраснел.

— Неправда. Нет в тебе любви ко мне, — проговорил Джордж, откидываясь в кресле назад, — Альентес, ты хоть знаешь, что это такое? Что ты понимаешь под любовью?

— Я раб, ты мой владелиц. Мое сердце принадлежит тебе.

— Значит, любишь как пес своего хозяина?

— Наверное.

— Глупость какая, — улыбнулся Гленорван, — Я же говорю, не любовь твои чувства вовсе.

— Если хочешь, я больше не стану так говорить.

— Сделай одолжение.

— Джордж… — неожиданно обратился Альентес к своему собеседнику.

Американец с интересом приподнял брови, выражая готовность слушать.

— Я знаю, что такое любовь.

— Ну, тебе повезло. Ты случайно не на Игнасио намекаешь?

— Нет, — парень криво усмехнулся, — Для него я являлся лишь вещью, которую не страшно потерять или сломать.

— Тогда я не стану гадать.

Гленорван поднял вверх руки.

— И не Гарсиа, как ты подумал, — продолжал парень.

— Хорошо-хорошо, мне неинтересно.

— И не тот человек, который меня травмировал.

— Послушай, мне все равно, мне противно слушать тебя.

Глаза американца из ироничных стали холодными.

— Я переспал с Винченцио, чтобы убить любовь… Так.

— И чья же на сей раз была воля?

— В смысле?

— Игнасио заставил?

— Нет, я сам.

— То есть, твоя воля?

— Ну, да… Я же сказал, я так поступил с одной целью, чтобы заглушить любовь.

— Хоть какое-то продвижение.

— Я не понимаю ни слова…

— Теперь ты хоть не утверждаешь, что безропотный и безвольный инструмент Игнасио.

— Разве? — Альентес задумчиво покатал в руках сигарету, а потом закурил.

— Ты и не заметил, — улыбнулся Джордж.

— А, я понял тебя. Объясняю… Игнасио меня выгнал. Мне пришлось действовать согласно установкам, которые заложил в меня Учитель.

— No! No! — Гленорван иронично погрозил пальцем, — Ты поступил так, как ты считал нужным. Твой выбор, понимаешь?

— Возможно, — Альентес выдохнул густой и тяжелый сигаретный дым.

— Хоть ты и действовал самостоятельно, вышло не очень-то удачно. Твой Винченцио не слишком аккуратный любовник.

— Хм, я стал для него лишь средством исполнения давней мечты. Он не отнесся ко мне, как к полноценному человеку. Наверное, он прав.

— Кто б сомневался. Ваше братство отличается любовью к ближнему.

— Вот поэтому мне странно, зачем ты заботишься обо мне, не требуя ничего взамен.

— Фантазер, Чио-Чио, — рассмеялся Джордж, — Расслабься. Еще не пришло время отдавать долги. Ты меня будешь спасать от поползновений ордена. Хорошо?

— Да, конечно, — закивал головой монах.

— Так легко соглашаешься пойти против родного братства?

— У меня нет обязательств перед розенкрейцерами.

— Вот и чудно. И прекрати меня соблазнять, мне, право, очень смешно. Understand, dirty babe!?

— Я и без тебя знаю, что грязен, — Альентес сдвинул брови.

— Oh, my God! За что мне все это?! Парень, я пошутил!

— В каждой шутке только доля…

— Альентес, если б я хоть одной извилиной считал тебя грязным, я б не пустил тебя в придачу с твоим щуплым телом и больным мозгом к себе в жизнь.

— Но я ведь совращаю тебя! И тебе не противно? — с интересом прошептал монах.

— Нет. Мне удивительно. В тебя сочетается наивность и святость вместе с развращенностью, к которой тебя приучили. Но даже в таком сочетании невинность твоей души не оставляет сомнений.

— Зачем… — Альентес сжал в руках салфетку, — К чему ты мне говоришь такие слова… Ты лишь бередишь мне душу…

— Мое мнение, не более. Never mind!

— Ты… Специально, да?

— Если так разобраться, ты ведь не ожидал, что я буду с тобой цацкаться?

— Нет.

— Ну и все, — подмигнул Джордж, — Почему бы тебе не выслушать комплементов?

— Лучше ударь меня или изнасилуй.

— Опять! — покатился со смеху американец, — Так бесцеремонно мне еще ни один товар не впаривали. Тебе бы в торгаши пойти, цены б тебе не было.

— Я серьезно.

— А я знаю, поэтому и смеюсь. Ты такой уникальный, Чио-Чио, я бы даже сказал, что ты особенный…

— И? — монах закурил.

— Усыновил бы, честное слово, — пошутил Гленорван.

— Ясно, — Альентес отвернулся.

— Не привык ты к похвале, — после паузы подытожил Джордж, — За всем подвох видишь. Правильно, my darling, никому не верь, даже мне.

Гленорван поднялся и с непонятным раздражением кинул деньги на стол.

— Мы уходим, — сообщил он.

Альентес послушно расстался с недопитым латте, последовав за назначенным им же самим хозяином.

СВОЯ СВОИХ НЕ ПОЗНАША

Сегодня целый день я ходил за Гленорваном. Он водил меня по разным местам современного большого города. Я не знаю, зачем он так поступал, возможно, следуя своей привычке развенчивать мифы о братстве, он желал показать мне жизнь отличную от той, которую я привык вести в монастыре.

Как глупо. Я в достаточной мере хлебнул ее с Игнасио на выездах. Но сегодня мне было так весело! Особенно в зоопарке, и в кино, да и в торговом центре. Я бы рассмеялся в голос, но, к сожалению, забыл, как это делать, банально разучился.

Все равно, где бы я ни был, все мои мысли о тебе одном, Диего.

Когда в кофейне Джордж, мой новый хозяин, спросил, знаю ли я, что такое любовь, я, не задумываясь, сказал ему правду. Я знаю… Я знаю твою любовь, Диего. Я ни разу не усомнился в искренности твоих эмоций, ведь ту нежность, что ты мне даешь, не сыграешь и не подделаешь. Всегда… Даже вдали от тебя, я ощущал твой дух рядом с собой, твои мысли и страхи за меня. Диего, спасибо. Если бы не ты и мои письма тебе, я не знаю, как бы я жил… и находил бы я смысл к жизни.

Диего… Пускай, я тебя не достоин, и в реальности нам никак не соединиться, но ведь письма-то я могу тебе писать. Моя жизнь вообще одно сплошное письмо тебе, Диего.

Любимый…

— Мне надо сделать кое-какие дела, — оповестил меня Гленорван, как раз когда мы ехали в лифте и я начал свое очередное письмо тебе, Диего.

— Я с тобой.

Естественно я не собирался оставлять Джорджа одного.

— Если не боишься поцарапать личико, — надменно хмыкнул американец.

— Хм, разве я барышня, что трепещет над внешностью? Да и с таким глазом, мне уже ничего не страшно.

— Как знаешь, — Гленорван пожал плечами. Он ударил кулаком по кнопке стоп, и лифт замер. Потом Джордж достал из кармана миниатюрный ключ и, вставив его в отверстие под панелью с кнопками, провернул несколько раз.

Лифт трухнуло, а кнопки замигали. Гленорван быстро, так что я даже не успел за мановениями его пальцев, набрал код. Мотор лифта тихо загудел. Мы снова двинулись.

— Думаешь, только вы хитрите с инновациями? — весело подмигнул мне Джордж. Его голубые глаза были способны разговаривать красноречивее губ.

— Мне все равно, — фыркнул я.

Двери распахнулись, и мы очутились в тесном коридоре, облицованном железными пластинами. Стало понятно, мы находимся в самом низу, под зданием отеля.

Мы прошли вдоль железного коридора до стальной двери. Джордж снова набрал код, и мы очутились в помещении, обставленном в стиле hi-tech. При входе висели мониторы, свисающие с потолка полукругом. В экранах пестрели картинки, изображающие происходящее в отеле и возле него. Чуть поодаль была обустроена переговорная, сооруженная из звуконепроницаемого пластика. Внутри коробки сидело четыре человека. Один, самый богато одетый, явно представлял российский бизнес, второй, гора в черном костюме, без сомнений выполнял функцию охранника предпринимательского тела. Ну, а еще двое принадлежали к Акведуку.

Завидев Гленорвана, один из его коллег вышел нам на встречу. Это был поджарый негр, с длинными дредами и в белом длинном плаще.

— Сурье! — поздоровался Джордж.

— Привет, — отозвался тот, скосив на меня подозрительный взгляд.

Я сразу не заметил, но за спиной у него виднелся лом, точь-в-точь как мой Реновацио. Напрасно я согласился оставить свое оружие в номере. Пахло жареным.

— Разве он не монах? — с интонациями недоверия спросил Сурье.

— А… Это? — Джордж отстраненно покачал головой, глядя на меня.

— Отойди!

Сурье рванул ко мне, разрезая воздух своим ломом. Я еле успел отпрыгнуть, благо место позволяло, но на пятую точку я все же смачно приземлился.

Боль пробила все мое тело, даже стон страдания невольно вырвался из моей груди.

— Остановись, Сурье! — Джордж заслонил меня собой.

— Он же монах!!! — ошарашено проговорил парень.

— Нет, больше нет.

— А кто он?

— Он… — Гленорван посмотрел на меня с сожалением, — Он мой младший брат.

Напряжение спало, как только американец расхохотался.

Все еще растерянный Сурье удивленно пожал плечами, но вроде бы с объяснениями смирился.

— Ты в порядке? — на ухо спросил у меня Джордж, помогая подняться.

— Ага…

— Точно?

— Не волнуйся.

— Делать мне больше нечего. Я сейчас в переговорную, а ты здесь оставайся с Сурье.

— Как скажешь.

Мне было все равно. Сейчас все мои мысли концентрировались на нарастающей боли, обостренного после падения организма.

Гленорван исчез в пластиковой коробке.

Я только и услышал, что слова приветствия:

— А-а-а! Господин Вяземский… — веселый и обворожительный голос американца.

— Садись здесь, — Сурье пренебрежительно кивнул на стул.

Я покорно присел.

Представляешь, Диего, а я-то наивно думал, что Гленорван проворачивает свои грязные делишки вне отеля, а на практике выходит, гостиница стала настоящей штаб-квартирой американца, куда подвозят нужного человека в назначенный срок.

— Впечатляет, да? — промычал Сурье, занятый наблюдением.

— Что именно?

— Забей!

— Здесь можно курить?

— Да, кури, на здоровье, — засмеялся всеми своими зубами боец Акведука.

Я задымил.

— Имя? Есть?

— В наличии.

— Может, скажешь?

— Излишне.

— Придурок.

Я промолчал.

— Кто тебе глаз выбил? — не отставал от меня Сурье.

— Какой-то рыжий парень, я имя у него забыл спросить.

— Ха! Если б не Джордж, я бы тебя раскатал по полу. Лом вещь страшная.

— Я в курсе.

— Я единственный, кто владеет техникой подобного класса. В Акведуке разумеется…

— Да, я о тебе ничего не слышал.

— Ха-ха! А должен был? Кстати, не знал, что у Джорджа есть младшие браться. Вы ведь не родственники?!

— Нет, мы любовники.

— Чего… — у Сурье враз челюсть отвисла, причем в прямом смысле этого слова.

Я не ответил.

Углубиться в тему нам не дал Гленорван, закончивший переговоры, причем по его сияющей мине, можно было сделать вывод, что вполне успешно.

— Пойдем, братик, — смеясь, кинул мне Джордж.

— Да, любимый, — отозвался я.

Мне показалось, что американец разозлится, но он только громче рассмеялся. Мы покинули шокированного на всю жизнь вперед Сурье и вернулись в номер.

— Вот значит, как ты свои дела ведешь… — сказал я, садясь на кровать.

— Конечно. Все под носом и без лишних телодвижений.

Гленорван переоделся в халат. Слабый запах гостиничной одежды обнажал соблазнительный рельеф на загорелой груди американца.

— М-м-м, понятно, — протянул я.

— Я в душ, — с иронией в голосе оповестил меня Гленорван и скрылся в ванной. Он, конечно же, понял мой взгляд. Должно быть, американцу льстило подобное отношение к его персоне.

Но Диего, если признаться себе самому, я ничего не чувствовал к Джорджу кроме благодарности и радости от близости с ним. Когда он рядом мне так спокойно… К тому же Гленорван спас мне жизнь, и я ему был обязан. А раз так, то я должен расплатиться с ним…

Быстро скинув с себя одежду, я залез под одеяло. Хочет того Джордж или нет, но он возьмет меня. Другого не дано! Он обязан пользоваться моим телом, как вещью, он не должен воспринимать меня иначе, чем инструмент исполнения его желаний и воли.

Гленорван вышел. Блестя на меня своим лукавым взглядом, он подошел к кровати и наклонился надо мной.

Прости, Диего… Я прикрыл глаза, готовый к известному продолжению.

— И что у тебя в голове? — протянул Джордж. Его большая ладонь тяжестью легла мне на лоб.

— Возьми меня, Гленорван. Такое развитие сюжета будет естественным…

— Ни грамма натуральности, — парировал американец, — Ты меня совсем не слышишь…

— Мое тело, оно запятнано позором и изнывает от желания… Позволь отплатить тебе благодарностью.

— У тебя опять жар. И как в таком состоянии, ты будешь платить мне? Ты соображаешь, что предлагаешь?

Не знаю, как на самом деле, но по голосу Джордж казался огорченным.

Я повернул к нему голову. Мои глаза скользнули по его обнаженной груди, на которой притягательной свежестью блестели капли воды.

— Гленорван, я не важен, пусть мое самочувствие тебя не останавливает… Всего лишь боль после падения…

Я протянул руку, чтобы коснуться груди мужчины, но американец остановил мою скромную попытку. Он сжал мою руку в своей ладони.

Странно, он не сказал ни слова. Только держал меня за руку, и гладил лоб свободной рукой.

— Почему? — простонал я.

— Сам не знаю, — с заминкой ответил Джордж, — Приходится ломать твое представление о жизни. Знаешь, Альентес, тебя отвратительно воспитали. Неужели ты действительно все, исключительно все взаимоотношения между людьми, сводишь к банальному расчету? И ты, правда, готов расплачиваться своим телом?

— Да.

— Чио-Чио…

— Джордж, не тяни время. Давай покончим со всем скорее.

Гленорван рассмеялся.

— Ты поражаешь меня все сильнее и сильнее. Ты говоришь столь пахабные и откровенные вещи, но их смысл, срываясь с твоих губ, не звучит пошло. Поразительно! Даже разврат не разврат, если он касается тебя. Святой, будь я проклят, но ты святой… Мой мученик…

Джордж склонился ко мне совсем близко и едва прикоснулся губами к моему лбу.

Стало так хорошо.

— А теперь, — Гленорван прошептал мне на ухо, — Надевай пижаму, и спать.

— Ты злишься?

— Конечно, нет! Какие глупости…

Он снова меня поцеловал в лоб.

— Разве можно на тебя злиться? Ты такой смешной.

— Да… Ты смеешься надо мной.

Я высвободился из рук американца, и дотянулся до стула, на котором висела моя пижама. Одевшись, я лег на противоположный край кровати и повернулся к Джорджу спиной.

Диего, он сам все сказал, он лишь развлекается. Он завел себе живого человека в качестве домашнего животного, и смеется над ним. Этот человек — я, но я не ропщу. Мо выбор стать Джорджу слугой. На сей раз это действительно исключительно мой выбор.

Поторчав на балконе некоторое время, Гленорван вернулся в комнату и лег на кровать. Халат с шумом упал на пол. Я вздрогнул, звук прошел по моей коже мелкой дрожью и возбуждением всех клеток. Я закусил губу.

Сильные руки американца повернули и притянули меня к себе. Джордж обнял меня, а я устроил голову на его мощной груди.

— Наивный Чио-Чио, — чуть слышно проговорил Гленорван, — Я никогда не воспользуюсь тобой. И дело не только в том, что мне претит сама мысль об однополых отношениях. Я просто не хочу поступать, как те извращенцы, которые тебе попадались на жизненном пути. Люди, Чио, они ведь разные…

— Да… — согласился я.

Мне стало так тепло. Диего, с тобой тоже тепло, но с Джорджем иначе. Он как мой брат, как отец что ли…

— Знаешь, я всегда мечтал о старших братьях, — продолжал Гленорван, — И очень переживал, что они не дожили до моего рождения. Но по прошествии многих лет, я понял, если нет возможности обрести идеал, не важно в семье, в любви или еще где, то ты сам вполне можешь стать идеалом, о котором мечтаешь. Быть может это кому-то поможет… Вот и сейчас, возясь с тобой, я воплощаю в жизнь свою собственную мечту о старших братьях.

Я слышал, что говорил Джордж, но ответить ему я уже не мог. Да и нечего мне было сказать. Я погружался в отчищающий и лечебный сон, уносясь мыслями к тебе, Диего.

Спокойной ночи, любимый мой, пусть тебя ничто не тревожит!

ТЕМНА ВОДА В ОБЛАЦЕХ ВОЗДУШНЫХ

Знать, что твой возлюбленный жертвует собой ради тебя не самое приятное информационное приобретение.

Два последних дня я все делал впопыхах, словно спешил на пожар. Ни присесть, ни поспать, ни поесть, ничего толком не удалось. А мне и не хотелось… Сердце в груди ныло, и я не мог думать ни о чем другом, кроме как о поступке Аля.

Нет, нет, я не злился на него и не винил в измене. Господи, да он же так поступил ради меня. Вот… Вот от чего мне стало так больно!

Зачем?!

Ну, почему Альентес не хочет принять моего участия в его жизни?! Бежит от моей любви?

Наши сердца переплелись, очевидно же, но мой собрат усердно отвергает очевидность. Он желает спасти меня? Вот глупость, я не хочу быть спасенным, я хочу утонуть в своей любви, чего бы мне это не стоило. Мне все равно, моя страсть выплескивается из меня, и я не в силах бороться с ее неистовым потоком. Я задыхаюсь от любви. Иногда даже в прямом смысле…

— Альентес, Альентес, Альентес, — шепчут мои губы раз за разом.

Как мне хочется прижать его голову к своей груди, обнять за спину, касаясь ладонью острых лопаток. Я жажду заключить его нежное личико в своих руках и целовать в губы, обжигаясь терпкой страстью любимого. Вдыхать его запах — вот, что мне жизненно необходимо, он мой кислород.

Когда я узнал, когда только прочитал письмо Аля, я помчался к придурку Винченцио. Я хотел с ним поговорить, объяснить, насколько он гадко поступил, воспользовавшись душевной болезнью и временным помешательством Альентеса. Но стоило мне только переступить порог медиатеки, как в глаза сразу бросился сияющий от радости белобрысый брат. Он, насвистывая веселую мелодию себе под нос, вытирал стол серой потрепанной тряпкой. На сером грязными разводами проступала кровь.

Не трудно было догадаться чья…

В душе все перевернулось, сердце неприятно закололо, а в голове повис немой вопрос: «Альентес, что же ты с собой сделал?».

Винченцио не успел и пикнуть, как я его уже пинал ногами и, что немаловажно, щедро приправлял тычки ударами кулаков. Во мне не было ревности. Я бил собрата по ордену за безответственность, беспечность и бесчеловечность. Мало того, что он воспользовался моим другом, он еще посмел не контролировать себя, как животное, честное слово.

Верх цинизма!

А в довершении ко всему, мои кулаки не могли не припомнить Винченцио грязных слов в адрес моего светлого товарища. Да как у него только язык повернулся?!

— Кто здесь общественная шлюшка? Отвечай! — орал я в исступлении.

— Никто… — слезно пищал Винченцио.

— Ты кого посмел так назвать?! Альентеса?!

— Нет, нет, не бей, — брат закрывался руками, сглатывая сопли и кровавые сгустки.

— Общественная шлюшка?! Да?! Я тебе покажу кто здесь настоящая шлюха!!!

— Не бей… Не бей… Я шлюха…

— Вот. Ты! А не Альентес. Запомни, осел плешивый!

Я не знаю, убил ли я Винченцио. Думаю, что нет. Гниды и твари вообще живучие существа. Но вот в одном я уверен, он надолго запомнит ярость моих кулаков и вряд ли еще раз отважится на похожую подлость. И пусть выбитые зубы послужат ему напоминанием.

Мой поступок выходит за рамки церковной морали. Но я себя не считаю виноватым, и думаю, что поступил правильно. Мое мнение — если не воспитали в детстве, значит, надо воспитывать по ходу пьесы!

Отомстив за честь Альентеса, я помчался вслед за ним.

Ничего не видя, ничего не замечая, я лишь шел к сияющему образу моего любимого человека. Он, словно сердце планеты, пульсировал во тьме моей жизни.

Я нашел его подле Гленорвана.

Альентес держит свое слово.

Сначала, меня заела ревность. Неприятно видеть возлюбленного с другим человеком. Но потом, в зоопарке, я увидел сияющее счастьем лицо Аля и успокоился. Он заслуживал умиротворения и спокойной жизни. И если он стал счастливым рядом с другим мужчиной, мое дело не вмешиваться. Раз я не смог сделать своего друга радостнее и наполнить его жизнь смыслом, то не мне сейчас обижаться и пинать на Аля. Пускай так… Пускай с Гленорваном, но лишь бы Альентес улыбался.

Как бы там ни было, я продолжал следить за другом и американцем, укравшем его у меня. Я решил контролировать ситуацию, ведь речи о доверии к Гленорвану и быть не могло. Мало ли! Я обязан быть начеку.

Но пока все шло гладко, Джордж явно не собирался предпринимать ничего подлого, это меня радовало, но не утешало. А хуже всего я воспринял новость, о том, что Аль и Гленорван жили в одном номере.

Я едва не вспылил и не ворвался в гостиницу.

Но сдержался, поднимать шум и гам с охраной я не хотел. Все равно дальше парадного меня бы не пропустили.

— Фух, Надо успокоиться, — сказал я сам себе.

Я зашел в «Макдоналдс» и в тамошнем туалете переоделся в гражданское одеяние. Так я выглядел обычным парнем и не привлекал лишних взглядов. Ну, разве что красные кеды заостряли на себе любопытные взоры городской публики.

Ночевать мне было негде, однако я по-прежнему не унывал. Крыши московских домов всегда пригодны для жилья, особенно если здание находится в непосредственной близости с отелем, где спрятался мой Аль.

Смотря на блеклое звездное небо русской столицы, и размышляя над прожитой жизнью, я отчетливо осознал насколько пропал в омуте любви. Но сожалений не возникло. Наоборот, я с огромной радостью смаковал свои чувства и воспоминания о нашей с Альентесом ночи любви.

Одно меня грызло.

Почему Джордж так легко завладел вниманием друга? Почему именно ему Аль дарит свою улыбку? Естественно, следуя общей логике, не мог не возникнуть вопрос: «А что я сделал неправильно?».

К сожалению, ответ нашелся довольно быстро. Я не уверен, что стоило форсировать нашу с Алем близость. Похоже, я поторопился. А может быть, нет. Возможно, Альентес действительно слишком дорожит мной и не хочет втягивать в свои проблемы. Но мне от этого не весело. С одной стороны выходит, что я поступил не лучше Винченцио, хотя у меня и не было злого умысла, и я действовал со всей душой, открывая свое сердце. С другой стороны, получается, поделившись теплом своей души, я не смог убедить Аля в его невиновности и, в общем-то, нормальности. Я в проигрыше по обоим вариантам.

Что же делать?

Что я могу, кроме как наблюдать и охранять со стороны?

К сожалению, на поверку получается, что ничего. Черт… Больно. Ведь мне так отчаянно хочется быть сейчас на месте американца, иметь возможность говорить и прикасаться к своему возлюбленному, наслаждаясь каждым мгновением, проведенным с ним рядом.

Но раз моя судьба столь жадна до благосклонности, я приму на себя роль молчаливого охранника, и выполню свое предназначение на все 100 %.

Аль, ты слышишь? Я не позволю тебе больше страдать! Клянусь!

НИКТО НЕ МОЖЕТ СЛУЖИТЬ ДВУМ ГОСПОДАМ

Завтрак выдался поздним. Джордж не выспался и теперь ходил ворчливым. Его организм всегда так реагировал на сбои в привычном ритме. Альентес находился рядом, сидел с сигаретой во рту, изредка потягивая виноградный сок. Сам Гленорван заедал раздражение свежайшим и ароматным круассаном.

— Шумно, — неожиданно заключил Альентес, оглядывая ресторанчик.

Праздная публика пестрела спортивными костюмами от кутюр, как новогодняя елка в столичном парке для бедных. Кругом царил шум и лязг тарелок.

— Да, уж, — фыркнул Джордж, нехотя разглядывая соседей, — В следующий раз ляжешь на диван. Ты мне совершенно не даешь выспаться…

Проходящий мимо прилизанный официант, услышав реплику, с интересом покосился на американца. Гленорван наградил парня уничижительным взглядом голубых глаз и того, как ветром сдуло.

— Как скажешь, — отозвался Альентес, закуривая новую сигарету.

— Ты брыкаешься во сне и постоянно разговариваешь. Надоел.

— Я не могу себя контролировать, когда сплю.

— Без пояснений ясно! — Джордж потер виски. К общей радости у него еще и голова разболелась.

Монах не ответил. Он опустил голову и принялся ногтем скрябать плетеную салфетку.

— Прекрати, раздражает! — кинул Гленорван.

Альентес опустил руки.

— Ладно, не обижайся, — протянул американец, уловив настрой розенкрейцера, — Я страшный ворчун, если не высыпаюсь.

— Угу.

— Чего «угу»? Не обижайся, говорят тебе.

— Я и не думал. Ты же мой хозяин, ты вообще не обязан со мной церемониться.

— Ах, да. Я и забыл, — хмыкнул Джордж.

Его снова никак не покидало чувство постоянной слежки. Чьи-то недобрые глаза так и буравили его спину, прожигая невидимые дыры в дорогом пиджаке с вплетением золотых ниток.

— Если хочешь, можешь меня наказать. Побить там, убить, покалечить…

— Изнасиловать… Так просто и легко звучит из твоих уст, — продолжил Гленорван с интонациями едкой иронии.

— Не только звучит. Ты все можешь… Делай со мной, что пожелаешь.

— Выйди на середину зала и прокукарекай, — серьезно сказал американец.

— Чего? — Альентес выпучил глаза, от чего его шрам стал заметнее.

Джордж едва ли не брезгливо поморщился.

— Ничего, забудь, — буркнул он.

— Ладно.

— Блин, god deamn! И почему же ты не такой покладистый, когда речь идет о приставаниях?!

Монах промолчал, точнее, помычал какие-то бессвязные звуки.

— Альентес, я все спросить хотел, да вчера забыл, — Джордж потер на этот раз идеально выбритый подбородок, — Ты с какой целью беднягу Сурье вчера до белого колени довел?

— В смысле? Не понимаю.

— Все ты понимаешь, не прикидывайся, — высокомерно осек парня американец, — Ты, я смотрю, совершенно не следишь за словами…

— Я пошутил, — робко признался Альентес.

Его фраза прозвучало настолько непринужденно, что вобрала в себя всю, какую только возможно, детскую непосредственность оратора. Джордж помолчал, а потом от души рассмеялся, вытирая слезы из уголков глаз.

— Да уж, можешь ты поднять настроение! — сказал Гленорван сквозь смех.

— Хм…

— Бедняга Сурье! Теперь не заснет ближайший месяц. Все будет думать над твоим пассажем. Бессонница гарантирована. Для него слишком сложно осмыслить услышанное. Альентес, ты маленькое циничное чудовище!

— Хм… — Альентес снова закурил.

В разговор вклинялся его величество случай. Раздался плавный напев восточной мелодии и трепет терпких струн японских инструментов. Гленорван озабоченно глянул в экран телефона и состроил обреченное выражение лица.

— Ну, только ее не хватало, — с наигранной скорбностью произнес он.

Его пальцы скользнули на клавишу «ответить».

— Hi, mum! How are you my darling lucky widow? — весело заговорил Джордж, пряча раздражение далеко в глубину сердца.

— Сынок, — нежный и неспешный голос прорвал тишину эфира, — Ты когда-нибудь бываешь серьезным?

— Да, на похоронах, — хохотнул Гленорван.

— Ну, тебя. Лучше скажи, как ты там в этой дикой Москве среди небритых варваров?

— Тяжело, кругом, дебри непролазные, еды нет, приходится охотиться и собирать грибы. А ты же понимаешь, так недолго и отравиться, или чего еще похуже, выпасть в другое измерение.

— Джордж! Тебе уже 37 лет, а ты все никак не остепенишься. Все ребячество у тебя на уме.

— Mummy, я прекрасно знаю, к чему ты плавно подводишь, — Джордж усмехнулся улыбкой хладнокровного искусителя.

— И к чему же? — голос женщины стал вызывающим.

— Кто на сей раз тебе приглянулся? Какую девочку ты снова приготовила мне на сношение? Я жажду услышать ее родословную, ну, и на зубы взглянуть не мешало бы.

— Джордж! Хватит издеваться и паясничать! — пристыдила американца мать, — Между прочим, Элизабет прекрасная партия. Помнишь Бернардов? Шведское отделение. Отличная и респектабельная семья, верная идеалам Акведука. К тому же они богаты.

— Хм, смотри-ка, а кобылка-то с препоной, — Джордж стал особенно язвителен.

— Сын, ты стал невозможен. Это все одиночество сказывается! Тебе давно пора жениться и обзавестись семьей, — гнула свою линию женщина.

Гленорван зевнул.

— Мама, прекрати меня сватать за денежные мешки. Они меня не возбуждают.

— А что? Что тебе все не нравится. М?

Джордж мигнул глазами Альентесу, который мгновенно спрятал всю свою заинтересованность в чужом разговоре под густотой ресниц.

Гленорван расплылся в хитрой улыбке.

— Мне нужно нечто иное, — лукаво протянул он в трубку.

— Да тебе не угодишь. Нет, чтобы остановиться на какой-нибудь девочке из хорошей семьи! Мало я тебе их сватала!?

— Я не могу, мама, — будто бы раскаявшись, выпалил Гленорван, но его хитрющая усмешка никуда не делась.

— Это почему же? Просвети-ка меня!

— Ну, не могу и все… Я тут не один.

— А с кем? С очередной плебейской девкой?

Джордж впился глазами в лицо монаха, теперь он играл для двоих зрителей.

— Я с любовником.

— Ну, вот как всегда! — по инерции заключила недовольная мать, но тут же осеклась и, заикаясь, прокричала, — Что? Что ты сказал? Постой-ка! Повтори!!! Я не ослышалась?

— Мама, — совершенно спокойно и даже как-то равнодушно произнес Джордж, — Я гомосексуалист. Прости. И да… Мне пора.

Он сбросил звонок прежде, чем у его матери нашлось что ответить.

— Альентес, если б ты знал, как ты мне помог, — Гленорван мгновенно расслабился и повеселел, — Твоя шутка над Сурье навела меня на любопытный вывод. Если людям говоришь, что гей, все вопросы к тебе сразу отпадают. Нет этих вечных «почему?», «а вдруг ты заблуждаешься?», «нужно захотеть», и прочее, прочее, прочее. Ты гений.

— Она расстроится, — произнес монах, снова закуривая. Он казался безучастным.

— Да. И поспешит наябедничать Итону. Старая манипуляторша. Кажется между ней и моей матерью из детства целая пропасть.

— Люди меняются.

— И всегда не в лучшую сторону, особенно с возрастом, — засмеялся Джордж.

Мобильный телефон упорно не желал давать своему владельцу покоя, он снова сорвался на сладостный напев.

— Поспорим, это Итон? — игриво хмыкнул Гленорван.

— Возможно…

— Скучно с тобой, — вздохнул американец и принял звонок.

— Hello, Ithon! So unexpected call, — довольно промурлыкал он.

— Брось прикидываться, мне уже леди Меридит позвонила, — сердито и строго произнес Итон, — Стоит мне отвлечься, как ты уже чудишь. Ты уже родную мать довел до того, что она мне жалуется. Скажи, что на этот раз ты выдумал?

— У меня такое ощущение, что мне снова тринадцать лет, — как бы между делом произнес Джордж.

— Твои ощущения меня не волнуют, Джордж, — продолжал лидер Акведука, — Мне не нравится, что у меня под носом творится черт знает что…

— Мне тринадцать лет и меня снова пытаются отчитать, как школьника, — не смотря ни на что, закончил свою речь Гленорван.

— Джордж, я тебя понимаю. Меня тоже доставали родители пока я не женился. Знаешь, нам, древним и надежным кланам Акведука, необходимо оставлять потомство, продолжать род, не разрушая костяк организации. Но твои экзерсисы уже перешли все границы.

— Почему? — с наигранной искренностью запротестовал американец.

— Потому! С какой стати ты начал родной матери нести ахинею про себя? Ты хоть о ней подумал?

— Итон, тебе не идет менторский тон, — съязвил Джордж.

— Хочешь сказать, я зря лезу?

— Отлично, раз ты сам все понимаешь, давай прекратим нашу бессмысленную беседу.

— Джордж, ты заигрался. Ты уже не видишь разницы между миром реальности и миром фантазий. Леди Меридит всерьез обеспокоена!

— Чем? Очередным зимним садом?

— Ведешь себя как эгоистичный и капризный отпрыск царей.

— По-твоему я обижусь на столь лестное сравнение?

— Ты? Да тебе ничем не пронять, я думаю, что твой отец был бы сейчас огорчен.

Джордж сдвинул брови.

— Отца не приплетай, сделай милость, — американец ясно дал понять, что тема ему неприятна.

— Тогда ответь мне, с какой стати ты родной матери заявил, что голубой? Что за чушь?

— Ну, а если я не врал? — с провокацией отозвался Гленорван.

— Ага, расскажи кому-нибудь другому. Но только не мне! Скорее небеса обрушаться на землю, нежели ты переметнешься во враждебный нормальным мужикам лагерь.

— Эх, Итон, от тебя ничего не утаишь, — устало улыбнулся Джордж.

— Хороший анекдот, твоя придумка, — не больше.

— Да, мне банально хотелось отвязаться от материнского навязчивого участия в моей жизни.

— Уймись, Гленорван, рано или поздно придется жениться. Почему бы не сделать это сейчас, а потом не мучиться. Сделаешь ребенка и живи себе спокойно, ходи по бабам, веди светскую жизнь.

— Как отец? — с вызовом произнес Джордж. Он застыл с неподвижным лицом и на статичной живой маске двигались лишь губы. Высшая степень концентрации.

Монах, хитро прищурившись, отметил новоявленную особенность своего знакомого.

— Так все живут, что тебе не нравится? Мир построен для мужчин, точнее, для богатых мужчин.

— Здорово, разумеется, но я предпочитаю никому не лгать.

— Ага, а матери давеча?

— Ну… Приукрасил немного, — хмыкнул Гленорван.

— Про любовника? Ты, между прочим, кого имел в виду?

— Никого конкретного, абстрактно.

— Однако ты не один сейчас?

— Я редко скучаю в одиночестве, — несмотря на новую маску беспечной иронии в глазах Джорджа засверкала тревога.

— Все шутишь, но я знаю, ты ведь обзавелся новым питомцем?

— К чему мне отвечать, Итон, ты и сам прекрасно все знаешь. Твои шпионы уже замусолили мне глаза.

— А что делать? У меня развитая агентурная сеть.

— Ага, и слабенькая…

— Ты про недавний инцидент с монахом? Ничего удивительного. Его класс был выше.

— Смысл тогда в твоих боевых группах? Зачем их присылать, если они элементарно не умеют постоять за себя?

— Они могли, но никто не ожидал, что ребята столкнуться с противником наивысшего класса.

Джордж скользнул взглядом по фигуре Альентеса, сидящего напротив него, и рассмеялся.

— Я вроде не анекдот рассказывал, — подметил Итон.

— Забудь… — отмахнулся его собеседник.

— Как там Альентес?

— Так, — поперхнулся Джордж, — Уже навел справки, сопоставил фотоотчеты?! Ясно. И стоило начинать разговор со столь отдаленной темы?

— Ты во мне сомневался?! — торжествующе хохотнул Итон.

— Ни капли. А Альентес замечательно, — с безразличием кинул Гленорван, заставляя своего спутника нервно поежиться в кресле, — Привет тебе передает.

Монах поперхнулся виноградным соком и недружелюбно глянул на американца, очевидно ожидая подвоха.

— Мне расцеловать его в обе щеки? — раздраженно огрызнулся Итон. Его взбесила откровенная и насмешливая наглость коллеги.

— Нет, не надо. Он тебя не поймет, начнет действовать, ты с ним явно не совладаешь, и все… Итон, потеряем тебя для нормального общества.

— Джордж, меня никак не заводит тема нетрадиционной ориентации, оставь сальные шутки для своего любимого монаха. Ему точно понравится.

— Неужели ты злишься, my darling? Говорят, слишком агрессивная реакция на секс меньшинства выдает ее латентных представителей, — с умным и самодовольным видом подметил Гленорван, — Итон, и не стыдно тебе в твоем-то возрасте?

— Стыдливость прерогатива юных девственниц, прости, но ею я не являюсь, — парировал Буденброк.

— А жаль, хоть польза была бы от тебя какая-то. А так, очередной толстый мужик на вершине финансовой пирамиды всея мира.

— Знаешь, Джордж, тебе Россия вредна, видимо, мозги совсем обморозил.

— Ну, зато килограммы не набрал, — едко пошутил американец.

— Я не гонюсь за красотой, в отличие от молодящихся, но, увы, уже переспелых красавчиков.

— Ничего не знаю, — рассмеялся Джордж, он и не думал обижаться, — Альентесу я нравлюсь.

— И зачем? — Итон мгновенно свел шутливый тон на «нет».

— Что зачем? Нравлюсь зачем? Понятия не имею. Должно быть, я настолько неотразим, что перед моими чарами не выстояли сами розы.

— Розы… Ты, конечно, молодец, что нейтрализовал Сизифа. Грамотно. Сейчас в братстве придет к власти Дедал, а он всецело сконцентрируется на внутренних делах. Нам лучше, мы выигрываем целые площади социального пространства.

— И дальше, что? Я гений, я знаю, — насмешливо фыркнул Джордж.

— Хех, — Итон отозвался не менее иронично, — Всегда существует злополучное «но».

— No way! — Гленорван продемонстрировал трибунный тембр голоса, полный вселенского трагизма.

— Мне с самого начала показалось странным, что ты не использовал съемку с монахом, — продолжал в непоколебимом духе лидер Акведука, — Не было никакой необходимости его жалеть. Но ты смиловался над пареньком. Ладно, проехали. Но сейчас ты вообще с катушек слетел, ты его еще у себя приютил. Вы же вместе живете, как сожители.

Джордж рассмеялся свежим и свободным смехом.

— Все веселишься? — с упреком отозвался Итон, — Ну, ну. Еще скажи, что вы спите вместе!?

— А-то, еще как спим, — подтвердил Джордж, почти давясь смехом.

— И ты хочешь, чтобы я верил? — в голосе Буденброка превалировал скепсис.

— Придется, потому как это правда. Спим, причем за милую душу. Правда, Альентес постоянно дрыгается и ворочается во сне. Совсем мне спать не дает.

— Каждый сходит с ума по-своему, иногда так безнадежно, как одноименные пожухлые светские львы, — заметил Итон.

— Я не переживаю из-за возраста, не пытайся нащупать мои слабые места, и уж тем более такими недоразвитыми, как вся твоя вегетативная система, методами, — вывел Джордж.

— Слабое место у тебя только одно, им ты и думаешь, — фыркнул лидер Акведука, — Но раз система дала фатальный сбой, и ты ударился в благотворительность, то я рискую предположить, что начался сказываться возраст. Ну, ты и сам знаешь про все эти кризисы средних лет.

— А что плохого, если у меня живет Альентес? — на сей раз Гленорван не шутил и спросил достаточно серьезно. Только вряд ли он сам не знал ответ.

— Все просто замечательно, и ты, разумеется, помнишь недавнюю историю с французским делегатом Акведука, Люмьером?

— So what? — безразлично поморщился Джордж.

— Nothing special, accept one thing. Альентес все-таки монах розенкрейцер, а ты уже не чувствуешь меры в своей игре. Нравится провоцировать судьбу?

— Он не опасен… Для меня…

— Естественно, а я и не трублю тревогу. Ты взрослый мальчик сам себя сможешь защитить. Я о другом… какова цель его нахождения подле тебя? Объясни мне смысл и КПД?

— Мне любопытно. Знаешь, Итон, мне действительно давно не было так интересно, каждый день мне преподносит сюрпризы. Я-то думал, что могу расколоть и спрогнозировать любого человека, но этот монах… Он — особенный.

Альентес покраснел и едва не выронил дымящую сигарету из рук.

Джордж усмехнулся несдержанной реакции спутника.

— Ты серьезно полагаешь, что я приму весь твой бред за чистую монету? Чего ты добиваешься, Гленорван? — раздраженно проговорил Итон.

— Можешь принять и за грязную, думаю, к черным деньгам ты давно привык, — отшутился американец.

— Ну-ну, все тебе смеяться и язвить. Только за всей этой маской веселой беззаботности перезрелого циника, ты ведь прячешь нежелание слышать и принимать правду. Ты не глупый человек, ты и сам без меня осознаешь, что происходит. Джордж, нельзя играть постоянно, 24 часа в сутки. На карте стоит дело всей нашей жизни, организация, противостоящая закоренелости ордена. Акведук — дитя наших семей, мы не имеем права рисковать им в угоду личной блажи.

— В чем риск? Говори конкретно.

— Разумеется в твоем отношении к делу, не в Альентесе же. Сегодня он, завтра еще что-нибудь эпатажное. В итоге страдает организация.

— В чем выражается ее вселенское страдание?

— Ты не последний человек в Акведуке, ты не имеешь права проявлять безответственность. Только вот все твои изыскания, лишают тебя бдительности и внимания. Ты теряешь сноровку.

— Факты, Итон, факты… Где они?

— Джордж не наседай! Я ради профилактики с тобой сейчас говорю, чтобы ты взялся за ум пока не поздно. А то получится как с твоим отцом… Не увлекись он той китайской актрисой, быть может, он бы заметил подвох и не сел в машину, начиненную взрывчаткой.

— Итон, какое к черту отношение имела несчастная женщина к убийству отца. Она вообще там случайно оказалась. Не начинай…

— Я-то не начинаю, ты смотри невзначай не забудь, что обещал отцу на смертном одре.

— Ни на секунду не думал забывать.

— Вот и хорошо, ты главное себе почаще проговаривай, в голове прокручивай.

— Разберусь.

— Не злись на меня, Джордж, я знаю, как ты болезненно пережил смерть родителя. Однако мои обязанности включают в себя непрерывный мониторинг дел организации, в том числе разбор личных проблем коллег. Мне приходится проговаривать неприятные и больные вещи. Неприятно, но что только не сделаешь ради будущего Акведука.

— Осталось только прибавить звуки фанфар к твоей речи и будешь, словно республиканский президент на инаугурации. Пафосно, высокопарно и лживо.

— Кто бы говорил, мачо ты наш потрепанный.

— Итон, ты утомил. Зависть не самое лучшее качество.

— Сказал его превосходительство вальяжный лев, специализирующийся на соблазнении, как на одной из главных форм борьбы с неприятелем.

— Пошло… — заключил Джордж, добавив, — Мне надоела наша беседа, честно. Я слишком устал от этого всего… Sorry, но я прощаюсь с тобой.

Американец напустил на себя надменный вид.

— Ну, пока! И не забывай, о чем мы говорили. Если сможешь, используй своего монаха по назначению… Имеется в виду для выгоды Акведука.

— Интересно, какая с него выгода… Ладно, я даже не хочу слушать твою пламенную, но неадекватную речь. See you, — Джордж вырубил телефон и устало выдохнул.

— Начальство… — скорее констатировал Альентес.

— И не говори. Иногда мне кажется Итон тиранит хуже, чем твой Игнасио. Такое мягкое и незамысловатое насилие.

Американец рассмеялся, а Альентес дернул плечами в знак безразличия.

— Хотя нет, — Джордж заложил руки за голову, разваливаясь в кресле, — Тебе довелось пережить гораздо более страшные вещи, нежели назойливость товарища по горшкам from the kinder garden.

— Излишне…

— М?

— Да, не стоит заострять на мне внимание. Неважно, что происходило со мной.

Альентес смотрел, как его пальцы гасили окурок, лишая последних секунд жизни тлеющий огонек.

— Я вот думаю, какая с тебя может быть польза?

— В плане?

Джордж лукаво улыбнулся.

— Итон просил отыскать в твоем существовании практическую полезность для Акведука. Я честно, затрудняюсь…

Монах вздрогнул и нахмурился.

— Может, использовать тебя в качестве будильника, все равно всю ночь крутишься и болтаешь, так, может, еще песнями будить начнешь? Ты же отменный певун.

— Я не пою больше… Тогда было случайностью, ты не должен был услышать, — Альентес проковырял дыру в соломенной подложке под тарелки.

— Ясно, похоже, кроме растрат, — Джордж многозначительно кивнул на испорченную вещь, — От тебя ничего не дождешься.

— Прикажи мне служить или отрабатывать, — запросто решил все проблемы монах.

У него вообще был один ответ на все вопросы, такая своеобразная панацея от вселенских бед, разработанная в стенах монастыря розенкрейцеров.

Джордж покачал головой, лукаво протянув:

— Каким образом, и каким местом? Фокусы на Арбате будешь показывать? Чудеса эквилибристики вместе со своим Реновацио?

— Если прикажешь…

— Это рабское фуфло я уже слышал.

— Что ты от меня хочешь?

— Я? — бодро удивился Гленорван, — Абсолютно ничего. Это ты ходишь за мной по пятам как рыбины экскременты. А я ничуть в тебе не заинтересован.

— Ложь, — отозвался Альентес, — Ты не признаешь, но я нужен тебе. У нас симбиоз, взаимовыгодное использование. Мне нужен хозяин, а тебе разнообразие в жизни. Ты даешь мне первое, взамен я обеспечиваю тебе второе.

— Решил поумничать? — с надменностью кинул Джордж.

— Видишь ли, Гленорван, сырой подвал способствует формированию аналитического склада ума.

— Не сомневался, дальше можешь не продолжать просвещение в красочные ужасы своего детства. Ими я тоже уже сыт по горло.

— И не собирался.

— Ну, раз ты такой умный и самостоятельный, тогда мое пожелание в силе.

— Какое? — удивился парень.

— Выйди на середину зала и прокукарекай… — американец выжидающе замер, скрестив руки на груди.

— Ладно, — пожал плечами Альентес.

С высоко поднятой головой и идеальной осанкой он вышел на середину ресторанчика и, приставив обе руки к щекам, протяжно прокукарекал. Под общее негодование и шок публики, монах гордо вернулся на место.

— Доволен, хозяин? — скорее с претензией в голосе спросил он у американца.

— Извини, не стоило тебя стебать. Выглядело отвратительно.

Джордж показался мрачнее тучи.

— Я что… — Альентес запнулся, — Для тебя важен? Какая разница, как я выглядел… Излишне думать обо мне.

— Важен? И не мечтай, — притворно хохотнул Гленорван.

— Да, так правильнее…

— Но, если хочешь знать правду, тебе удалось затронуть некоторые струны в моей душе. Причем не мне говорить, насколько это сложно сделать.

— Джордж? — на щеках монаха появился едва уловимый румянец, — Почему? Почему ты так хорошо ко мне относишься? Разве я заслужил…

— Стоп, не начинай свой монастырский упаднеческий напев. Он уже бесит. Про грязного, бесноватого и недостойного Альентеса, я уже вдоволь наслушался. Больше ни слова!

— Приказ? — механически осведомился монах.

— Он самый.

— Хорошо, больше ни слова. Спасибо тебе.

— За что? — Джордж на самом деле не очень-то понял столь спонтанной и неожиданной благодарности монаха.

— За все, поэтому я и люблю тебя…

— Не любишь, — отрезал американец, помотав головой.

— Чем доказать?

— Навряд ли ты способен хоть как-то подтвердить свои слова. А то, что ты полагаешь доказательством, меня не убедит, и я естественно откажусь.

Гленорван подмигнул, что вызвало едва уловимую улыбку на губах Альентеса.

— Мне нравится, когда ты смеешься, — американец уловил смену настроения собеседника, — Кстати, у меня дела в штабе, там, где мы вчера были. Составишь компанию?

— Конечно, я всегда за тобой…

— Ну, да, можно было не спрашивать, — Джордж бесцеремонно перебил парня, — Пойдем, порадуем Сурье. К тому же мне надо проверить кое-что… Догадка того стоит!

— Что? — Альентес поднялся вслед за Гленорваном.

— Прости, конечно, но мои дела тебя совершенно не касаются. Ладно? Запомнил?

— Да, все верно.

— Молодец, — подмигнул Джордж.

Они вышли из стеклянных дверей, распахнутых услужливым охранником перед посетителями. За неимением швейцаров ресторанчик обходился трудом невозмутимого секьюрити.

Пешком вдоль по улице Джордж и Альентес шли впервые. Американец ловил на себе восторженные взгляды обывателей, а Альентес не обращал никакого внимания на людей вокруг, они ему были глубоко неинтересны.

Неожиданно рядом с гротескной парочкой, отозвавшись визгом тормозов, остановилась машина, новенький синий Mini Cooper.

— Ух, — присвистнул Джордж, — Неужели сама Лилия? Oh, my sweet baby.

Из открытого окна показалось хорошенькое женское лицо в обрамлении непослушных рыжих локонов. Блестящая кожа и грамотный макияж, скрывал от невооруженного опытом взгляда любого потенциального кавалера истинный возраст Лилии. А ведь она отнюдь не была столь молодой и простой, как хотела казаться внешне. Черные смышленые глаза выдавали в женщине не дюжий и гибкий ум, склонный соперничать с признанными умами эпохи из мира мужчин.

— Джордж, how are you, my lovely lover? — ответила Лилия в стиле Гленорвана.

— Хотел бы повторить, — американец излучал сексуальность и опасный искус змеиного соблазнения.

— Залезай, поблудим немного, — Лилия кивнула на сиденье рядом с собой.

— Deamn, я не один, — Джордж в искреннем огорчении развел руками.

Альентес озадаченно почесал висок и качнулся в сторону американца, бессознательно напоминая ему о своем существовании.

— Твой товарищ? — кокетливо спросила Лилия, закусывая локон в уголках губ. Она бегло оглядела фигуру незнакомого ей парня.

— Мой брат, двоюродный, оf course, — хохотнул Джордж, демонстрируя белоснежную улыбку хищника.

— Может, он присоединится к нашему танцу страсти?

— Would you mind? — обратился американец к спутнику.

— Я не собираюсь участвовать в вашем разврате, — твердо заявил Альентес.

— Такой молоденький, а такая ханжа, — Лилия скривила свой аккуратный ротик.

Джордж открыл дверь и с легкостью запрыгнул в машину на переднее, что естественно, сиденье.

— Его дурно воспитали, — проговорил он, навешиваясь над шеей девушки.

— Эй, парень, давай к нам, — Лилия махнула рукой, зазывая монаха, ее ничуть не смутило поведение Гленорвана.

Альентес послушно опустился на заднее сидение. Он впервые в жизни наблюдал воочию, как соблазняют женщин, точнее, как мастерски делает это Джордж. Хотя, если разобраться, Лилию не сложно было совратить, ведь она сама жаждала паденья. Она как ночной мотылек летела на обжигающее пламя притворного душевного огня, источаемого Гленорваном. И не то, чтобы Альентесу не нравилось, нет, он всего лишь считал, что Джордж со стороны выглядит убого, пытаясь завлечь в свои сладкие сети недостойное его внимания существо.

— Он на меня злобно смотрит, — насмешливо произнесла Лилия, кидая на Альентеса лукавый взгляд в зеркало переднего вида.

— Don't pay attention, — не менее насмешливо отозвался Джордж, поглаживая даму по коленке в сетчатом чулке, — Мой братик ужасно ревнует. К тому же он еще не знал женщин.

— Да?! — оживилась Лилия, — Такой взрослый девственник, так редко встретишь нынче. Я люблю открывать людям новые горизонты.

— Неужели? По тебе не скажешь, что ты любительница молодой поросли.

— Они так наивны…

— Может, просветишь моего брата, — рука Джорджа резко скользнула девушке под юбку.

Она залилась смехом, сжимая руль.

— Гленорван, — тихо, но строго произнес Альентес, — Прекрати делать, что делаешь. Мне подачки не нужны. Ты мне сейчас напомнил свою мать, пытающуюся всеми способами устроить твою судьбу. У вас это явно наследственное.

Джордж обернулся на монаха и в упор посмотрел на него пристальным взглядом. Голубые глаза словно скопировали все потаенные мысли парня.

— Как знаешь, — хмыкнул американец, — Я хотел помочь тебе, но ты оказался слишком смышленым.

— Сможешь меня наказать за мою провинность.

— Уволь, я обойдусь. У меня есть дела поважнее, — рука Джорджа так и плясала под платьем Лилии, она же силилась не потерять управление, хоть и отдавалась почти целиком теплым волнам удовольствия.

С горем пополам, пропуская светофоры и подрезая другие авто, чудом избежав встречи с московскими вечно голодными ГИББД-шниками, троица таки добралась до отеля, где проживал Гленорван и по велению судьбы теперь и Альентес.

Лилия уже не отлипала от Джорджа, они так и зашли в отель четырехногим чудовищем. Гленорван в долгу не оставался, он щедро отвечал девушке на ласковые прикосновения столь же страстными щипками и поглаживаниями.

Потом чудовище из слившихся людей переместилось в номер. Альентес шел следом, не отставая, но и не смотря на своих спутников. В номере, прямо на полу, чудовище окончательно слилось воедино и стало выполнять сложные и в тоже время быстрые телодвижения, издавая при этом сладострастные возгласы. То и дело в разные стороны летели детали повседневного гардероба обоих полов. Альентеса даже чуть не задело блузкой Лилии, но он отскочил, брезгливо поморщившись. Когда же он, наконец, понял, что происходящее действо стало слишком интимным и откровенным, он бросил на ритмично содрогающееся чудовище презрительный взгляд и вышел вон, смачно захлопнув за собой дверь.

Через четверть часа Лилия заплетающейся и неуверенной походкой подошла к двери и распахнула ее. Она хотела прицепить табличку Don't disturb.

— Вау! — нечаянно выпалила она, удивленная неожиданным видом. Перед ее взором предстал Альентес, сидящий на корточках рядом с дверью.

— Деточка. И ты все слышал? — рассмеялась Лилия, облокотившись на дверной косяк всем телом, так, что через вырез на рубашке Гленорвана, которую она небрежно накинула, открылся зрительный доступ к обнаженной груди.

Альентес перевел свой взгляд с девушки на противоположную стену.

— Ты не хочешь смотреть на меня? — Лилия вызывающе соблазнительно провела руками по бедрам.

— А надо? — отозвался парень, не меняющий направления взгляда, — Тебе же должно быть достаточно.

— Откуда ты знаешь?

— Судя по звукам, что вырывались из номера, я все-таки прав.

— Стоило присоединиться к нам, негоже такому юному и полному энергии мальчишке скучать в одиночестве.

— Излишне.

— Ну, почему же? — Лилия наклонилась к Альентсу и провела кончиками пальцев по его щеке. Парень вздрогнул и вскочил на ноги. В его глазах застыло ожидание неминуемого подвоха.

— Не надо так нервничать, я не кусаюсь, — Лилия подошла ближе и принялась обтираться телом об смущенного монаха.

Ее руки скользнули по его груди к низу живота.

— Что? Никакой реакции? — осведомился, вышедший в коридор Гленорван.

— Нет, он остался равнодушен, — насмешливо бросила женщина, отдергивая от парня руки.

Альентес отвернулся от парочки, его глаза застыли на узорчатой ковровой дорожке.

— Ну же, Альентес, подай нам знак, — вставил Джордж. Его палец прошел дугой по груди монаха. На этот раз парень отреагировал, его щеки вспыхнули, а тело пробила дрожь. Он закусил губу.

— Ого, — протянула Лилия, — Какая бурная реакция на одно прикосновение! Ты его возбуждаешь гораздо сильнее меня.

— Я в курсе, мой брат ужасно воспитан.

— Ты говорил, а я думала, что ты просто подтруниваешь над ним.

— Нет.

Джордж взял Альентеса за запястья обеих рук и, подняв их над головой монаха, прижал к стене.

— Lily, ты ведь хочешь поразвлекаться? Действуй. Попробуй сломать программу.

— Конечно, хочу, — облизнулась девушка, и снова навалилась на Альентеса, давая волю своим ненасытным тонким пальчикам.

Парень закрыл глаза, сводя брови в линию неприятного ожидания.

— Ноль, чистый ноль, — разочарованно заключила Лилия, отходя от своей жертвы, — Меня еще никто так не обижал. Эдакая пощечина по моей репутации соблазнительницы.

— Брось, darling, ты неотразима. Это мой брат неправильный.

— Я заметила.

— В таком случае, позволь мне загладить вину семьи вместо брата?

— Ха-ха, — довольная Лилия растеклась сладкой улыбкой, — Я позволяю. Пойдем в номер?

— You are welcome? — Джордж учтиво приоткрыл перед девушкой дверь.

Она скользнула внутрь.

— А я? — тихо спросил Альентес, не поднимая глаз на своего «хозяина».

— А ты здесь лишний, — высокомерно выпалил Джордж, — Жаль, что не получается сделать из тебя нормального человека. Становится скучно…

— Ты прогоняешь меня?

— В данный момент времени, да.

— Джордж, я люблю тебя.

— Да заткнись ты, — Гленорван сдвинул брови, — Мне не нужна твоя развращенная и болезненная привязанность. Они напрягают, мне надоело с тобой возиться, ты хуже пиявки, честное слово.

Джордж был раздражен. Трудно сказать, чем именно, то ли действительно он устал от навязчивого и постоянного присутствия монаха, то ли его огорчало, что тот не реагирует на все попытки американца вдохнуть в него жизнь.

— Так накажи меня, вели исчезнуть раз и навсегда, — твердо проговорил Альентес, смотря на собеседника исподлобья.

— К чему… Ты забавный, ты меня развлекаешь, — нарочито без эмоций кинул Джордж, — Ты ведь сам говоришь, что ничего не стоишь. Пустое место, куда можно и следует плевать. Отстойник для грязи. Тебя ведь следует использовать именно для таких целей. Вот смотрю на твое лицо и так, и подбивает меня сделать тебе какую-нибудь гадость.

— Так сделай… — пожал плечами Альентес.

— Мне и трогать тебя противно. Ты ведь не Лилия, и вообще не можешь называться полноценным человеком.

Монах не ответил.

— Что? Все еще считаешь, что я добр к тебе? — холодно осведомился Джордж, искоса смотря на парня своими чарующими голубыми глазами, — Неужели и слова любви повторишь?

— Я никогда не отказываюсь так легко от своих слов, — кивнул Альентес.

— Дороги как навязчивые идеи?

— Возможно.

— И тебя все устраивает? Ты стерпишь мои оскорбления?

— Да… Хозяин.

— А если я прикажу переспать с Лилией?

— Я не смогу… Даже при твоем и своем огромном желании.

— А ты смоги! — жестко надавил голосом американец.

— Никак, не получится, я просто не могу… Физически. Невозможно…

— Ущербный калека, ты так многого лишаешься, — надменно рассмеялся Джордж.

— Я понимаю и осознаю свое положение, но я уже давно смирился.

— Ты как червяк, так же безволен и бескостен. Бесполезное существо, с жалкими потугами проявить свое собственное «Я».

— Ты прав…

— Неужели не хочется оспорить?

— Нет.

— Что и требовалось доказать.

— Наверное…

— Ты привык быть девкой, позорно выполнять роль самки. Вот твое место. Как низко! Никакой воли или самолюбия. Ведь ты даже готов отдаться любому, кто попросит. Как дешевая портовая шлюха.

— Попроси, Гленорван. Ты увидишь всю степень моего падения.

Оба собеседника излучали холодное равнодушие и бесчувственность. Ни одна эмоция не проступила на их лицах, скованных напускной суровостью.

— Ты оглох? — презрительно бросил Джордж, — Ты вызываешь у меня отвращение, рвотный рефлекс.

— Поэтому называл святым?

— Да меня тошнит от религиозных примочек.

— Я так и думал.

— No! Ты не способен. Твой мозг работает только, если получает команды извне.

— Конечно. Я инструмент.

— Многоразовый и многофункциональный. Правда, твое тело уже порядком износилось. Но это издержки производства.

— Все заканчивается…

— Какая шаблонная и избитая фраза, — презрительно усмехнулся Джордж.

— Ты ведь сказал, что я лишь инструмент, программа. А как иначе может изъясняться механика?

— Лучше заткнись и уходи. Не хочу сейчас тебя видеть. Мне хочется дотронуться до прекрасного, а ты просто отвратителен, особенно, если вспомнить, чем и как тебе приходилось расплачиваться за сытую жизнь в монастыре.

Альентес развернулся и пошел вдоль коридора.

— Эй, — окликнул его американец.

Парень развернулся, в его глазах вспыхнула едва уловимая и столь хрупкая надежда, которая, столкнувшись с каменным лицом Джорджа, тут же потухла и испарилась в вишневой бездне глаз Альентеса.

Гленорван швырнул в него кошелек.

— Возьми, придумай себе долгоиграющее занятие. Приказ! — кинул он и скрылся за дверью номера.

Погрузившись в круговорот земных страстей, Гленорван не скоро ощутил усталость. Но, когда все-таки это случилось, он поспешил выпроводить удовлетворенную на год вперед Лилию, и, приняв контрастный душ, улегся спать.

Все дышало расслабленной негой. Но Джордж почему-то нервничал. Его беспокоил Альентес, точнее их недавний разговор, который вышел весьма грубым и в целом, не отражал истинного взгляда Гленорвана на монаха. Наоборот, беззащитность и покорность Альентеса вызывали если не уважение, то желание защитить и уберечь уж точно разжигали.

— И что я нервничаю?! — пробурчал Гленорван себе под нос, кутаясь в одеяло, — Обычный монах, к тому же враг, какое мне до него дело? Я ведь по сути все верно ему сказал. Так они и есть… Монах для меня не может ничего значить. Это было бы слишком глупо. До смешного абсурдно!

Уняв свою совесть аутотренингом, Джордж погрузился в сладкую иллюзию долгожданного сна.

Сон действительно оказался приятным. Изнеженному женским теплом и лаской телу Гленорвана снова снились обжигающие объятия молодой женщины. На этот раз мулатки. Вскоре девушка трансформировалась сначала в азиатку, а после в цыганку, благо эфирное пространство сна позволяет происходить подобным метаморфозам. Джордж заулыбался.

Он лежал неподвижно на шелковистой траве, а девушка сидела сверху, двигая бедрами. Возбуждение возрастало и казалось настолько реальным, что Джордж во сне стал сомневаться, что он спит.

Волны удовольствия нарастали с новой силой, девушка приобретала более угловатые очертания, а свет солнца мерк. Гленорван понял, что он уже просыпается. Словно разряд тока ударили тревожные мысли, и американец распахнул глаза.

Реальность оказалась мрачным подобием яркого сна.

Верхом на спящем, до описываемого события, Джордже восседал Альентес. Единственное, что успокаивало американца, монах был в одежде, правда рубашка болталась, распахнутая на все пуговицы. На оголенной груди Альентеса, слева, где под слоем мышц и костей прячется сердце, черным пятном пульсировала свежая наколка. Даже в темноте глаз мог различить, как покраснела кожа от травмирующего рисунка. Но сам рисунок шокировал куда сильнее. Сердце величиной в аналог, с дотошно выписанными деталями органа, чернело на своем законном месте, словно рентгеновский снимок. Огромная змея, спускающая локоны своего хвоста далеко вниз, оплетала сердце в смертельном захвате. Ее острые зубы вгрызались в плоть нарисованного органа, вырывая из него куски. По раздвоенному языку змея стекала реалистичная кровь. Краски — мерцающие пятна боли, они бросались в глаза во вторую очередь. Черный змей и багровое сердце — страшное клеймо, которое избрал для себя Альентес.

— Стой, — Джордж взял монаха за плечи и остановил его несуразные подрыгивания.

— А ты твердый, — отстранено изрек монах.

— Мне снился эротический сон, — усмехнулся Джордж, — Но ты все испортил.

— А… да…

— Ты себе tattoo сделал? С какой стати?

— Просто, символизм, — в сомнамбулической манере продолжал отвечать Альентес.

— Напыщенно, — поморщился Гленорван, — Лучше слезь с меня.

— Тебе ведь приятно…

— Но не ты этому виновник.

— Ясно…

— Стало быть, змей это я, — американец провел пальцем по шершавой поверхности рисунка.

— Да, выедаешь мое сердце…

— И на что ты так неразумно потратился, — я иронией протянул Гленорван.

— Ты же сам сказал… Найти дело, которое бы заняло много часов. Я послушно выполнил твою волю.

— Да уж. Здоровый рисунок, на половину груди, а хвост вообще чуть ли не до ремня штанов доходит. И не жалко?

— Чего…

— Действительно, я порой задаю наивные вопросы, — снисходительно произнес американец, — Ты запросто распрощался с глазом, что тебе до кожи-то.

— Да… Джордж, ты ведь теперь не возражаешь… Давай?

— Что тебе вновь приспичило?

— Ты знаешь. Я не могу понять твоего отношения к себе. У меня в жизни такого еще никогда не было… Не укладывается в мой привычный сценарий взаимоотношений. Я должно все вернуть в нормальное русло.

— Чего там себе под нос лопочешь?

— Ты нарушаешь порядок… Отнесись ко мне как к вещи… Воспользуйся мной, иначе я окончательно запутаюсь и соду с ума.

Альентес схватился за голову и, впиваясь ногтями в волосы, с силой рванул их на себя. Прическа растрепалась.

— Ну, это тебе не грозит, — осторожно отозвался Гленорван, — Дважды разум не теряют.

— Я прошу… В темноте, без света, ты не почувствуешь разницы… Ты даже можешь представить вместо меня любую женщину планеты.

— А, ты все о своем, о наболевшем, — подытожил Джордж.

— Я… Ты должен…

— Да, ну?!

— Я же чувствую, ты не возражаешь.

— Ты хоть осознаешь, что тебе сейчас нельзя? Сегодня, по сути, первый вечер, когда тебя не лихорадит от жара. Процесс заживления только-только наладился.

— Неважно… Я неважен. Так надо.

— Ты готов на все? Даже, зная, к примеру, что я тебя не пожалею и не стану стремиться к аккуратности?

— Да.

— Тебя не пугает боль и последствия? Я же говорил абсолютно серьезно про изношенный организм, такими темпами ты долго не протянешь. Эй!?

Американец трухнул парня.

— Мне все равно. Просто сделай это со мной! — твердым голосом отозвался монах.

— Ладно, — Джордж злился и вложил в слова все свое раздражение, — Если ты так жаждешь, будь по-твоему, но с себя я снимаю всю ответственность.

Он скинул с себя Альентеса, опрокидывая его на спину, а сам завис сверху, навешиваясь над телом монаха. Его пальцы резко распахнули рубашку парня, и, казалось, Джордж на самом деле настроен решительно. Но, голубые глаза, скользнув по фигуре распластанного Альентеса, отразили иронию. Джордж остановился и расхохотался. Рубашка снова запахнулась небрежным мановением сильных рук американца.

— Знаешь, — Гленорван откашлялся после пронзительного приступа смеха, — Я могу увидеть на твоей груди все что угодно, но только не то, что заставит меня захотеть тебя. Если угодно я представлю известную улыбку самой Джоконды. Но все равно, как бы я не старался, даже она не способна вселить в меня вожделение к другому мужчине. Извини, придется мне тебя разочаровать. Ванная сам знаешь где!

Джордж устало откинулся на кровать.

— Не требуется, — с задержкой отозвался Альентес. Он все еще находился в своем сонном и заторможенном состоянии.

— Эй, — Гленорван, конечно же, подметил необычное поведение монаха. Он решил понять в чем дело, поэтому наклонился к лицу Альентеса.

Парень не отреагировал.

— Посмотри-ка на меня! — продолжал Джордж.

Вишневые глаза скользнули на лицо американца.

— Хм, что ты принял? Твои зрачки расширены и заторможенность реакций на лицо. Чем ты себя накачал?

— Не знаю, в салоне, где мне делали тату, сказали, что так я не почувствую боли.

— И ты принял?

— Да.

— Что ты принял?

— Не знаю…

— Ну, хоть как оно выглядело. Укол? Таблетка? Марка?

— Таблетка…

— Ясно. Сколько стоила работа мастера?

— Не знаю…

— Как ты расплатился?

— Я дал им кошелек, сказал, чтобы они взяли, сколько надо. Я не совсем тогда соображал и не мог сам рассчитать. Они не вернули бумажник…

— Тебя развели, — констатировал Джордж.

— Хм, стоило ожидать… Жаль бумажник.

— Да и черт с ним!

— Я подвел тебя?

— Забудь. Я не храню визитки и документы in my walet. На деньги наплевать, там были копейки.

— Я такой глупый…

— Что есть, то есть, — заулыбался Джордж, — Но давай оставим все разговоры до завтра, а сегодня просто отдохнем. Нам надо выспаться.

— Да.

Гленорван, еще не дожидаясь согласия монаха, взял его пижаму с близстоящего стула, а получив незамысловатое «да», он мастерски принялся переодевать Альентеса в клетчатый костюм морфея.

— Готово, — ознаменовал завершение дела, Джордж, — Теперь давай спать.

Альентес схватил руку Гленорвана и прижался к ней, закрывая свои уставшие и подернутые властью лекарства глаза.

Джордж вздохнул.

— Спокойной ночи, Чио-Чио, — прошептал он, целую монаха в лоб, — Прости меня за сегодняшние слова. Я так не думаю. Просто весьма обидно сознавать, что ты не в силах помочь важному для тебя человеку.

Гленорван прекрасно знал, что Альентес его уже не слышит, поэтому он так спокойно открыл истинные чувства. В любой другой ситуации, это было бы невозможно. Как бы там ни было, но только когда странный и чудной парень оказался подле Джорджа, американец сразу испытал чувство облегчения и спокойствия, простейшие эмоции сродни тем, что испытывают родители, когда их ненаглядные чада возвращаются после ночной гулянки домой.

ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ, И ВРЕМЯ ВСЯКОЙ ВЕЩИ ПОД НЕБОМ

Рауль, взяв впервые в жизни с собой папочку для записей, пересек порог покоев Дедала. Председатель неожиданно вызвал наставника к себе, и тот, на удивление явился вовремя.

Рауль сделал еще несколько шагов, прежде чем замереть, как вкопанный. Дедал сидел за своим столом и что-то писал, перед ним на деревянном стуле с высокой спинкой расположился Игнасио.

Рауль откашлялся. Его враг едва повернул голову в сторону молодого наставника, но и, не видя его лица, Рауль понял, что Игнасио улыбался.

— Я звал тебя, — Дедал махнул рукой, приглашая Рауля подойти ближе.

— С какой целью? — прозвучало слишком фамильярно.

Наставник замялся.

— Интересно, — протянул Дедал, — Ты ведь понимаешь, что из-за внутренних перетрубаций мы свернули почти все операции по всему миру.

— Ну, да, как-то так…

— Но все еще одна проблема остается.

— Альентес и Диего? — помрачнел Рауль.

— Да. Но не совсем. Гленорван и Буденброк. Я хочу продолжить попытку убрать их.

— Так этот сказал? — молодой наставник пренебрежительно кивнул на Игнасио.

— Нет, — тихо, но строго проговорил Дедал, — Он здесь по-другому вопросу.

— Простите…

— Хорошо, просто выбирай выражения.

— Простите, больше не повторится.

— Я уверен. Что скажешь по вопросу?

Рауль кинул взгляд на Игнасио, но тот молчал.

— Сейчас сложно. Я от Диего не слышал новостей…

— Вот поэтому я послал брата Сантьяго и брата Бернардо на обзор событий.

— Вы совершаете ошибку! — выпалил Рауль.

— Ну, хорошо, — пожал плечами Дедал, — Доверяю тебе. Игнасио, распорядись, чтоб они не выезжали пока, но были наготове. Ты, кстати, тоже, Рауль. У меня нехорошее предчувствие насчет Диего, впечатление, что что-то может произойти.

— Л…ладно, я буду готов, — выпалил Рауль и нервно пригладил косу. Он не был воином, и особо не учился мастерству ведения боя, поэтому перспектива выезда из монастыря впервые замаячила перед носом наставника.

— На Диего ты имеешь влияние, это может понадобиться, — закончил мысль Дедал.

— А в чем проблема?

— В Альентесе… Он сейчас с Гленорваном.

— Откуда информация? — Рауль негодующе посмотрел на Игнасио.

— Шпионы. У меня они тоже есть, — почесал висок Дедал, — Не только же Гленорвану нас удивлять.

— Но… Но…

— Альентес примкнул к нашему врагу.

— Он лишь бежал… Бежал от этого монстра Игнасио. И это не значит, что Альентес предал нас и не значит, что он будет действовать против братства!

— Интересно… — Дедал задумчиво покатал ручку по документу на столе, — Защищаешь… Кстати, Игнасио больше не наставник. Я усомнился в его компетентности, так как показывает практика, его воспитанники в переломный момент ведут себя неадекватно условиям.

Игнасио приосанился, будто его только что повысили до председателя, а не понизили в иерархии.

— Как… — проронил Рауль, — И все?

— Я же говорил, — хитро проговорил Игнасио.

— Я так решил, на сегодняшний момент, — подытожил Дедал, — Игнасио, твоя судьба еще будет решаться по мере развития событий в Москве. Теперь ты можешь быть свободен.

— Служу Розенкрейцерам до последней капли крови, — торжественно изрек Игнасио старинную клятву монахов ордена.

Он поднялся и гордой величественной походкой удалился вон.

— Возможно ты сейчас не поймешь меня, — хмуро произнес Дедал, — Но чем хуже сложится ситуация с Альентесом, тем нам легче будет избавиться от Игнасио.

— Вы хотите использовать мальчишку, как разменную монету, — грустно подметил Рауль, он схватился рукой за лоб, словно проверял на наличие температуры, — Не хватит ли ему страданий??? По мне так пусть остается Игнасио, нежели из-за него снова пострадает Аль. Я не хочу его кровью мстить за Пабло.

— Я тоже, — пожал плечами Дедал, — Я лишь констатировал факт, скажем так, пожелание. Я не собираюсь форсировать события.

— Надеюсь… — удрученный Рауль в глубине души хотел поверить председателю, но настороженность не пропадала.

— Не бери в голову. Может, Диего вернется уже завтра.

— Диего… У меня так сильно болит душа за ребят. Они ведь связаны, они как единый организм. Плохо одному и тут же плохо второму.

— Интересно, но я не одобряю подобные союзы, — Дедал отвернулся к окну и Рауль понял, что разговор окончен.

Он вздохнул и вышел.

Показательное выступление для Игнасио было окончено. Наставник неожиданно понял мотивы Дедала. Председателем подобно шекспировским кланам Вероны двигала месть. Но за что? Рауль не знал и даже не стремился понять, единственное, что его пугало — будущее его детей, Диего и Альентеса.

РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ НЕБЕСНЫЕ

— Дождь, — Альентес выставил руки вперед, давая тяжелым каплям упасть на его одежду.

— Да, — Гленорван тоже появился на балконе, но из-под козырька не вышел.

— Хорошо… — монах прикрыл глаза.

На его лице царило умиротворение, и даже черточка вечной напряженности на лбу разгладилась.

— Любишь дождь? — пришлось к слову Гленорвану.

— Наверное…

— Ты в порядке?

— Ага.

— Не жалеешь, что сделал наколку?

— Нет, а должен?

— Кто тебя знает…

— Ты.

— Вот уж нет спасибо, — отмахнулся Джордж, — Совершенно лишнее знание.

— Мы сегодня куда-нибудь пойдем?

— Да. Пойдем.

— Куда?

— Тебе действительно интересно?

— А… Нет, — рассеянно проговорил Альентес.

— Я б на твоем месте под дождем не стоял. Мне кажется, тату нельзя мочить.

— Все равно.

— Ну и дурак.

Джордж скрылся в помещении.

— Дождь отчищает… — тихо произнес Альентес, смотря на сине-серое небо, которое отразилось в его глазах багровыми лепестками капель.

— Идем, — скомандовал Гленорван через каких-то пять минут.

Парень покорно проследовал за своим новоизбранным господином. В такой скромной компании они спустились на лифте до секретных этажей, где вступал в свои законные права владельца Сурье и принимались ответственные решения для судьбы Акведука.

— А! Вы пришли! — темнокожий Сурье довольно помахал рукой, он казался весьма беззаботным и вроде бы отошел от шока дня минувшего.

— Нет, мы прилетели, — беззлобно съязвил Джордж.

— Кстати, Альентес, ты куда вчера ходил? — хитро спросил Сурье.

— Неважно, — буркнул монах.

— Я тебя видел на камерах.

— Он убежал в тату-салон, — хмыкнул Гленорван, — Захотелось великовозрастному ребенку испортить свое тело.

— Подумаешь, у меня тоже есть наколка, — фыркнул Сурье.

— Кругом одни извращенцы, — присвистнул Джордж, изображая праведный укор на лице.

Он опустился на кресло возле его коллеги, развернутое к мониторам. Альентес пристроился подле американца, оперевшись ладонями на спинку его кресла.

— Ты проверил, что я тебя просил? — весьма строго спросил Гленорван своего товарища по организации.

— Да. Вывести на камеру? — услужливо проговорил Сурье.

Джордж искоса взглянул на монаха, одарив его иронией голубых глаз хитрого змея.

— Выводи, — улыбнувшись, решил американец.

Сурье заработал пальцами, поочередно наказывающими щелчками клавиши белой клавиатуры. Мониторы ответили скорым морганием. На их цветных линзах отразился холл гостиницы, парадный вход, черновой вход и площадь территории гостиницы. Часть камер выполняла функцию партизан и дозорных, освещая округу за пределами элитной гостиницы.

И как показала практика не случайно. Возле гостиницы постоянно крутился какой-то подозрительный тип, парень с виду лет 25. Он, то прохаживался возле основного входа, то, суетливо и опасливо обходя охрану, забредал к подъезду, куда заезжает технический транспорт. Но и на этом его странные пируэты не заканчивались, он то и дело заглядывал в холл, а потом всматривался в один из балконов номеров для привилегированных гостей столицы.

С точки зрения шпионской тактики, парень действовал провально. Во-первых, слишком явно шпионил, во-вторых, обладая незаурядной и яркой внешностью, он попросту бросался в глаза. Рослый, загорелый и крепкий юноша с крупными итальянским чертами лица и волнистыми волосами, ослепляющими своим блеском, не мог не привлекать всеобщее внимание.

— Это он? — осведомился Джордж.

— Да. Именно этот экземпляр постоянно возле нас крутится и вынюхивает что-то. Думаю, и за тобой тоже он следил. Тип появился как раз в тот момент, когда у тебя возникло подозрение на счет слежки.

— Ясно… Сделай крупнее!

Джордж взглянул на Альентеса, тот отстраненно пялился на стену и не проявлял никакого интереса к происходящему на экранах.

Картинка стала четче и крупнее, наезд камеры на лицо таинственного незнакомца, приблизил его к скрытым наблюдателям. Теперь Джордж мог видеть выражение лица и взгляд шпиона.

Это было тревожное и мрачное лицо, а зеленые глаза словно принадлежали голодному хищнику, который обреченно ищет пропитание, выбиваясь из последних сил и находясь на пределе возможностей. Парень был в отчаяние.

— Альентес, посмотри, может это один из ваших? — ненавязчиво попросил Гленорван.

— Да, навряд ли, сейчас не время… — начал говорить парень и осекся, уставившись на экран.

В нем все будто оборвалось. Он остался стоять с полуоткрытым ртом и взглядом полным действительного ужаса. Джордж заинтересовано повернулся к Альентесу, таким он его ни разу еще не видел. Моментально равнодушный ко всему на свете человек преобразился до неузнаваемости. Шпион явно имел большое значение для монаха, причем такое, что Альентес не смог сдержать тебя в руках.

— Эй… — Джордж поводил рукой перед глазами застывшего парня, — Так вы знакомы?

— Диего… — невольно прошептал тот. Его била мелкая дрожь.

— А! Диего! — засмеялся Гленорван, — Вот, значит, как он выглядит. Я уже столько о нем слышал, наконец, вижу.

— Слышал? — удивился Альентес.

— От тебя во сне, ты же тараторишь, как самые профессиональные дикторы ТВ.

— Диего… — монах снова утонул мыслями в картинке.

— А он не обидится на твою наколку? — еще более иронично задался вопросом Гленорван.

— Не… нет, Диего не обижается… — механически отвечал монах, причем чистую правду. Он напоминал в тот момент оракула Пифию, бессознательно раскрывающую тайны судьбы.

Джордж провел именно такие параллели, поэтому решил шанс не упускать.

— И что ему здесь надо? — спросил он, — Новый абрек по мою душу?

— Я не знаю значения слова абрек…

— Диего пришел меня убить? — поправился американец.

— Нет, не думаю… Он не за тобой. Он за мной…

— За тобой? Почему?

— Потому что он люб… — Альентес осекся и вздрогнул. Его вишневые глаза наполнились болью. Он издал странный стон, слившийся с выдохом, и в туже секунду сорвался на бег, вылетев из секретного помещения.

— Постой… — только и успел выдать вслед парню Гленорван.

Сурье засмеялся.

— Бешеный он какой-то.

— Черт, я и забыл предупредить его о том, что это вчерашняя запись, — рассмеялся американец.

— Вот дурной, и чего он так распсиховался!?

— Любовь, — многозначительно произнес Джордж.

— Морковь, — не задумываясь, срифмовал Сурье.

— Нет, в данном случае она немного по-другому зовется.

Оба мужчины рассмеялись.

— Ладно, — махнул рукой Гленорван, — Яви нам сие чудо, посмотрим, куда он понесся. Все же я за него отвечаю.

Коллега кивнул головой, а вместе с теми и дредами, упавшими на клавиатуру.

— А зачем ты его при себе держишь? — спросил Сурье, колдуя над клавишами.

Мониторы по очереди просыпались и наполнялись реальностью.

— У всех свои причуды, — задумчиво изрек Джордж, явно не собираясь вдаваться в подробности.

— Это точно… Готово.

— Ха, бегает по территории, — Джордж постучал по стеклу монитора, в котором метался Альентес в поисках несуществующего Диего.

— Точно, смешной парень.

— Да нет, несчастный…

— Смотри, а это еще кто? — Сурье принялся стучать по клавиатуре, поймав в объектив одной из камер еще две странные личности.

— Где? — не уловил Джордж.

— Да вот же! — Сурье наконец-то удалось пленить в обзоре камер двух нарушителей спокойствия.

— Монахи, — кивнул Джордж.

— Ну, а кто еще?! В рясах-то…

— В сутанах, — поправил Гленорван.

— Да все равно! Полные придурки, кто ж так ходит. Вечно вырядятся в свои черные платья, аж за километр видно.

— Они тем самым наглядно демонстрируют, что верны традициям и для них нет преград. Их деятельность открыта и, значит, кристально чиста. В общем, нездоровая фигня.

— Полная ахинея, — со знанием дела согласился Сурье.

— Но меня больше беспокоит, что они тут делают… Альентес, Диего, и эти двое. Орден совсем ополоумел? Или Дедал не в состоянии контролировать своих подчиненных…

— Хороший вопрос! На миллион.

— Да нет же… — Джордж явно пришел к какому-то умозаключению, — Полагаю, Альентес, как и говорил, сам сбежал. Диего, кудрявый который, сбежал следом, то бишь следом за Альентесом. Уж не знаю, с позволения ли руководства он так поступил или нет, но думаю, что все-таки это была самоволка. А двое наших новых гостей — другое дело, их явно прислала Лига.

— А они движутся друг другу на встречу, — констатировал Сурье.

Гленорван сдвинул брови и озадаченно покачал головой.

— Плохо, у Альентеса его лом не с собой. А черт их знает, что они тут забыли и про чью душу пришли.

— Ты думаешь, они могу его убрать?

— Вполне возможно, а парень даже не сможет себя защитить. Я просил оставлять Реновацио в номере и не таскать с собой, а, следовательно, я ответственен за его судьбу и буду виноват, если с ним что-то случится.

Джордж поднялся и поправил кобуру, спрятанную на этот раз на голени под штаниной.

— Эмм, ты собираешься пойти туда?

— Да, придется, — пожал плечами Гленорван, — Пойду на перехват, они не должны встретиться.

— И дался тебе этот монах, — насупившись, промямлил Сурье, — Он же из вражеского стана. Выглядишь подозрительно…

— Прекрати! — рассмеялся американец, — Я просто не хочу быть виноватым в его смерти. Я и сам ненавижу проливать кровь. Мне хватает грехов, еще одно чувство вины я не потяну.

— Какая дешевая самокритика, — осмелел Сурье, — Нарываешься на комплемент?

— Не борзей, — подмигнул Джордж, и вышел.

Он спешил.

Сам, не отдавая себе отчета, Джордж стремился защитить молодого монаха. Главной идеей, пульсировавшей в мозгу американца, стало осознание необходимости не допустить встречи монахов ордена и Альентеса. Любой ценой.

Гленорван сам не понял, что потерял контроль. Он забыл и упустил из виду, что монахов могли подослать с целью устранения вовсе не Альентеса, фактически придавшего орден, а как киллеров для устранения ферзя Акведука, то есть, его, Гленорвана.

Он пересек дорогу для въезжающего транспорта и скользнул к стоянке, как раз оказываясь между Альентесом, которого пока не было видно, и недружелюбными монахами.

Американец вооружился. Раздался щелчок затвора. Гленорван был готов убивать. Если только потребуется…

Совершенно внезапно его атаковали первым. Монах, в черной рясе, развивающейся на ветру, словно расправленные крылья ворона, выпрыгнул из-за стоящей сбоку машины и, сжимая в руках небольшую секиру, кинулся на Джорджа. Его собрат так же явил себя взору, настигая американца с другой стороны. Он был готов атаковать здоровенным крюком.

Джордж сделал шаг назад, но его всегда рассудительно сознание, ясно почувствовало, что столкновения не избежать. Жизнь отсчитывалась секундами… Гленорван прикрыл глаза, на его губах появилась улыбка миролюбия.

Но погрузиться в ощущения надвигающейся смерти он не успел, его грубо оттолкнули назад, и он свалился на землю, больно стукнувшись локтем.

Когда Джордж открыл глаза, то он увидел Альентеса, вставшего между ним и монахом. Руки парня сжимали древко секиры, и он не отступал, несмотря на то, что лезвие старинного оружия ранило его руки.

— Альентес, уйди! — зло рявкнул монах, лишенный возможности убить американца.

— Нет, — хладнокровно ответил его мятежный собрат.

— Сантьяго! Помогай! — призвал монах своего напарника, который и без того был уже в двух шагах.

— Излишне… не поможет, — спокойно ответил Альентес, — Бернардо, Сантьяго, уходите.

— Размечтался! — взревел подоспевший Сантьяго и замахнулся крюком.

Удар Альентеса мгновенно откинул его в сторону. Получив ногой в живот, Сантьяго сорвался на кашель с примесью грубых ругательств.

— Уходите, — повторил Альентес, смотря Бернардо в глаза.

Его руки разжались, выпуская секиру, и демонстрируя тем самым нежелание драться.

— Ты помогаешь ему! — строго, даже с ненавистью, заговорил упертый собрат, — Он пролил кровь тысячи братьев! Мы росли с тобой в одной группе, а ты оказался предателем! Ты будешь проклят!

— Пускай… — Альентес опустил глаза.

В ту же секунду поднялся Сантьяго, и, заорав клич монахов, замахнулся крюком на Альентеса. Без верного Реновацио монах был безоружен и беспомощен против крюка. Металлический знак вопроса шел прямо на грудь парня, блестя своим опасным завитком.

Но глухой выстрел оборвал его движение.

Монах рухнул.

— Умри! — взревел Бернардо, видя, как его товарищ пал.

Он ударил Альентеса секирой, но тот оказался не таким профаном и умудрился избежать серьезной травмы, опять блокировав древко. Лишь новый порез окрасил кровью ткань рубашки парня.

— Остановись! — спокойно произнес он.

— Нет! Теперь нет! Вы убили Санти! — таков был ответ.

— Тогда, у меня не остается выбора. Мне жаль. Но… может, тебе действительно лучше умереть.

— Это решать лишь Богу! — дернулся Бернардо.

Но как бы он не силился, освободить секиру было невозможно. Альентес демонстрировал мертвую хватку. Джордж, расправившись с одним из монахов, не спеша поднялся, медленно и основательно отряхнулся, и продолжил созерцать происходящие. В битву на равных он уже влезать не хотел.

— Как скажешь, — тихо произнес Альентес. Он качнулся назад, притягивая к себе противника, и как только тот повиновался тяге, оторвавшей его от земли, Альентес ударил собрата ногой, перекинув через себя в момент падения. Оба монаха оказались на земле, но у Альентеса было преимущество и секира в руках. Бернардо засуетился, он принялся пихать своего противника ногой, но тот кинулся на него и, упав сверху, придавил шею древком секиры, прижимая руками с двух сторон.

Бернардо закашлялся.

Альентес не дрогнул, он дожал до конца.

До самого конца…

— Беспощадный, — тихо хмыкнул Гленорван.

Парень поднялся, по рукам у него струилась кровь.

— А ты лезешь на рожон, — кинул монах с долей пренебрежения.

— Я тебе жизнь спас, противный мальчишка, — рассмеялся Джордж. Он подошел к Альентесу и, взяв его за руки, принялся осматривать раны.

— Не требовалось… — ответил парень и отвернулся, скрывая порозовевшие щеки.

— Я волновался, — добил его Джордж.

Монах промолчал, пылая от смущения.

— Порезы глубокие… — заключил Гленорван, заканчивая осмотр, — Надо обработать.

— Нет, не требуется. Заживут сами.

— Вот же заладил, не требуется, излишне. Послушаешь, уши вянут. Пойдем обратно, пока нас рядом с трупами не застали.

Американец взял парня под руку и повел прочь от места кровавых разборок.

— А они… — хотел было спросить Альентес, но осекся.

Джордж пристально посмотрел на спутника, и, вздохнув, ответил:

— Думаю, Сурье уже вызвал чистильщиков. Я даже уверен.

— Чистильщики… Вот, значит, как они называются…

— Да. Акведук чистит этот мир.

— От нас…

— От розенкрейцеров и их догматичного бреда. Ты уже не роза. Ты свободен.

Альентес нелепо растянул губы в подобии улыбки, что не могло не умилить Джорджа, хотя свои эмоции он мастерски скрыл за саркастичной усмешкой.

С неба капал дождь, смывая с земли грязь и кровь, и превращая их в причудливый коктейль багрово-грязного цвета, как бы напоминая, что жизнь всегда связана с землей, а смерть с остановкой крови, с ее переходной стадией. Земля и кровь, а сверху серое и холодное, как сталь, небо.

ПЕСЬИ МУХИ

Я бы смог постоянно следить за гостиницей, если бы не треклятая шаурма!

Я отравился сей российской уличной закуской, причем жестоко. Живя на крыше, как в меру упитанный герой старой сказки, я помимо того, что замерзал, так еще и голодал. Денег мало. Но это все мелочи, рядом с огромной проблемой. Альентес…

В общем, все началось с моего чувства голода. Я, конечно, долго не обращал на него внимания, но потом не выдержал и съел аж два лавашных кулька с подозрительной начинкой. Было вкусно… Но потом… Короче, работники Макдоналдса ко мне успели привязаться, пока я там заседал в бесплатной кабинке «почета». Я даже не мог вырваться оттуда, банально, я боялся отойти хоть на метр от спасительного бесплатного туалета, чем и служит в России Американская бутербродная. К слову, в Чехии посещение заманчивой территории Макдоналдса оплачивается отдельно…

Но в России мне везет!

Я обожаю эту холодную страну, по сути, именно Россия подарила мне счастье…

Но! Из-за некачественного питания, я был вынужден забыть на один день о слежке. Даже хуже, я оклемался только к середине следующего дня, и понятия не имел, что за это время произошло с моим Альентесом.

Когда я собрал все силы в кулак и, превознемогая усталость и измотанность после бессонной ночи и отравления, все же выбрался из плена чердака, к слову, меня срубило на добрые 11 часов, я нашел Аля в наилучшем расположении духа.

Я увидел его стоящим в холле рядом с Гленорваном. На нем красовалась новая рубашка, которая была немного ему велика, поэтому я сделал вывод, что она принадлежала американцу. Меня расстроило внезапное открытие. С чего вдруг мой Аль одевает чужие вещи? Да и вообще, в каких случаях люди ходят в рубашках, принадлежащих не им??? Все это меня тревожило и беспокоило… Какие у них с Гленорваном отношения??? А-а-а, я готов был разрыдаться или прибить змея Акведука на месте!

Но я ни в чем не был уверен.

Да и какое право я имел на злость… Черт! Если американец дарит Альентесу минуты покоя и счастья, я должен самоустраниться и не лезть. Мое присутствие только повредит. Поэтому, даже находясь рядом с Алеем незримой тенью, я не посмею к нему подойти пока не пойму, что в этом есть прямая необходимость.

Один малейший намек на опасность и я закрою собой моего любимого, товарища и брата. Моего Альентеса…

Но пока меня одолевали мелкие неприятности. Отравление, неожиданно взявшийся замок на двери чердака, успешно обжитого мной, стремительно редеющий запас купюр.

Ну и ладно…

Я буду оставаться рядом с Алем до тех пора, пока смогу двигаться. А если мне суждено умереть от голода и холода, не беда! Я умру счастливым оттого, что каждая моя клеточка организма познала великую благодать любить самого замечательного человека на свете.

Я так решил!

Как говорит Рауль, я трактор, а значит, я буду двигаться вперед, пока у меня не кончится горючее.

ОТРЯСТИ ПРАХ ОТ НОГ СВОИХ

Характерный сигнал прибытия нового рейса отзвучал в динамиках аэропорта. Очередной самолет из США благополучно приземлился, черной росписью шасси оставив приветствие на сером покрытии посадочной полосы.

Народ повалил в здание аэропорта, кутаясь в свои легкие ветровки и морща носы от принизывающего ветра евразийского континента.

Очень тучный, без зазрения совести можно сказать, жирный, господин въехал в зал прибытия на модном во всем мире чудо самокате для ленивых пешеходов, заменяющий им ноги. К счастью, до России пагубная мода не успела докатиться, поэтому господин вызывал живое удивление у работников аэропорта и прочего персонала.

Толстяк опустил на пол свою скромную сумку и замер явно в ожидании встречающих. Его обрюзгшее полное лицо, богатое многослойным вторым подбородком и жиром, закрывшим и без того маленькие глазки, блестело потом. Мужчина тяжело вздохнул, даже такой короткий путь от самолета до здания аэровокзала на механическом самокате отнял у него кучу сил. Внезапно зрачки щелочек-глаз скользнули вправо, замечая едва уловимое движение фигур, будоражившее покой воздуха. Кто-то стремительно приближался, стараясь остаться инкогнито.

Толстяк настолько быстро, насколько позволяла его комплекция, развернулся лицом к приближающейся цели и начал отступать назад, уже вне платформы самоката.

В какой-то момент, не совладав с виражами, мужчина повалился на пол. Досадная ошибка толстых ног, впрочем, оказалась спасением, потому как ровно в туже секунду воздух разрезали два метательных ножа. Пронесясь со свистом над жирным животом толстяка, лезвия воткнулись в спинку кресла, стоящего позади неудавшейся жертвы.

Мужчина закряхтел.

Послышался визг и возгласы обеспокоенной толпы. В стороне, откуда шло нападение царило замешательство и нервное волнение, кто-то с кем-то сцепился и безмолвно боролся.

— Господин Буденброк, господин Буденброк, — суетливый худой мужчина в очках пробирался сквозь толпу зевак к толстяку, тщетно пытающемуся подняться, точнее сесть.

— Что это за хрень-то такая? — проворчал мужчина, которому уже успел прийти на помощь парень в очках.

— Эмм, мы его схватили, не волнуйтесь! — затараторил парень, поддерживающий своего начальника.

— Монахи?

— Да, да, но не переживайте, мы его скрутили.

— Вы только и делаете, что принимаете апостериорные меры.

— Что? Простите…

— Ничего, — Буденброк выглядел рассерженным.

Конечно, не каждый день лидер Акведука вытирает полы в аэропортах, валяясь на земле в своей лучшей дизайнерской одежде.

— Ох, дайте я помогу вам встать… — парень из кожи вон лез, чтобы угодить боссу. Он с огромным трудом, срывая спину и обливаясь потом, водрузил клокочущую тушу на ее законный механический постамент.

— Лучше объясни, откуда они узнали про мой приезд? Разве это не тайна века? Даже Гленорван не в курсе. И почему у меня нет сведений про то, что монахов отправили в Москву!?

— Э… ну…

— Что ты мямлишь? Ты мой личный секретарь или нет?

— Да, простите… Но…

— Что «но»?

— Видимо Дедал действовал прямо, без посредников. То есть это была его личная инициатива, и он скрыл ее ото всех.

— Отлично, блин. Но я же другое спрашиваю, — Буденброк сдвинул брови, от чего его физиономия стала напоминать свернувшийся в трек батон ветчины.

— Боюсь, у нас завелся шпион.

— В своем уме? О моем приезде знали единицы и все из них проверенные годами и статусом люди. Какие шпионы??? Я же специально ехал обычным рейсом, без охраны, не привлекая внимания. Безопасность была 100 %!

— У меня нет иного объяснения утечки информации. А наличие неблагонадежного канала на лицо, — парень развел руками, кивая в сторону кресел из которых торчали ножи.

— Срочно необходимо предпринять все меры… Мне такой хрени не надо! — гаркнул Буденброк и покатился вперед. Секретарю достались сумки и скромная роль носильщика.

Через пару минут, уже забравшись в BMW, лидер Акведука атаковал телефон потоком набираемых номеров.

— Прочистить местность! Ликвидировать всех! Нет, в плен! На пытки! Делайте, что хотите, но вытащите мне информацию о шпионе!!!

Самозабвенно отдавал приказы Буденброк.

Отряды Акведука наводнили город, рыская, словно безумные охотники в поиске загнанной жертвы. Их хищное желание будоражило горячую кровь прирожденных бойцов, а жажда мести за босса стирала все границы страха за собственную жизнь, растворяя его в едином порыве выслуживаться и убивать.

К вечеру они выволокли с крыши обшарпанного жилого дома, ничего не понимающего монаха, информацию о котором им любезно и своевременно предоставил Сурье, глава отдела по защите информации на территории Москвы.

Монах отчаянно сопротивлялся, но был не в силах победить снотворное, попавшее в его организм через отравленный дротик. Впрочем, брат розенкрейцер в короткой перестрелке успел уложить нескольких ребят из группы захвата, чем вызвал у противников непреодолимый гнев и пару хороших добротных пинков. Со сломанным носом и разбитой губой, монах был доставлен в здание тюрьмы Акведука, базирующейся на нулевом этаже одного из столичных НИИ.

Типичные бетонные казематы с сетью труб и вентиляций служили хранителями страшных секретов пыток, творимых Акведуком под молчаливым покровительством ученых.

— Имя! Говори имя! — кричал штатный экзекутор Акведука монаху, подвешенному за руки под потолок.

— Мое имя Диего, но это последнее, что ты узнаешь от меня! — гордо отвечал парень, вскидывая голову. Его зеленые глаза блестели решительностью и ненавистью.

Экзекутор лишь ухмылялся, он-то знал, что в его руках раскалывались и не такие персонажи. Не было ни одного человека, который бы вытерпел пытки и не выдал бы все как на духу, если конечно ему было что скрывать, а если нет, то он сочинял на ходу, настолько нетерпима и чудовищна была боль.

Поиграв немного с монахом для затравки, палач пошел принимать горячие ванны, которые так любил. Они его настраивали на спокойный лад, как раз то, что нужно перед пытками.

Однако Буденброк был по-прежнему недоволен результатами. Его гордость серьезно пострадала, и он жаждал сатисфакции.

— Пора заканчивать игры Джорджа, ни в какие ворота не лезет! Вьется возле него монах, так значит, необходимо его использовать по назначению! — проворчал лидер, набирая жирными пальцами номер Гленорвана. Он так нервничал, что процедуру пришлось повторить несколько раз, от волнения пальцы-сардельки промахивались мимо нужной кнопки, вдавливая в телефон совершенно лишние клавиши. Это злило Буденброка…

— Гленорван! — взревел он, как только дозвонился.

— Hey, hey! Ithon! What's wrong? — в шутливой манере отозвался американец.

Итон мгновенно представил насмешливую морду старого приятеля и пришел в тихое бешенство. Он не был готов воспринимать его шутки с должной адекватностью.

— На меня покушались!!!

— Да ты что? Ты уверен? Может, нечаянно задели… Ты же не маленький, места много занимаешь…

— Заткнись! Твоя ирония неуместна.

— Как скажешь, как скажешь, — равнодушно и весело среагировал Джордж.

— Меня хотели убить, — вкрадчиво начал Итон, — Ты это понимаешь? Совершено настоящее покушение. Монахи, черт знает, как они собрали информацию.

— А я говорил тебе не доверять ближайшему окружению, — хмыкнул Гленорван, — Одни прохиндеи, честное слово.

— Слушай! Раз ты такой умный… — Итон осекся, потому как он увлекся руганью, а продолжить мысль ему было нечем, — В общем, Джордж, я должен выяснить, кто предатель и сливает info!

— Само собой… И? Черт, я уже говорю, как он… — смеясь, поговорил сам с собой Гленорван.

— Вот как раз Его касается в первую очередь! — снова взбесился Буденброк.

— Оставь меня и мое домашнее животное в покое!

— Не наигрался? — съязвил Итон.

— Нет.

— А пора бы!

— Мне решать.

— А вот и нет. Он шастает за тобой бесцельно, так пусть от него будет хоть какой-то прок.

— Итон, ну он безвинен, вообще, какая от него польза?

— Ты забыл добавить, что твой безвинный, как ты говоришь, агнец Альентес номер один в списке бойцов розенкрейцеров!

— Подумаешь… Научился он махать ломом, ну и что? Ничего не значит.

— Зато он может много знать!

— Кто? Альентес? Не смеши меня… Ты больше него знаешь. Альентес вообще не интересуется делами ордена. Да и кто станет посвящать рядового бойца в секреты? Ну, право же не сходи с ума!

— Я не предполагал, что вопрос подразумевает какие-то споры, — жестко отозвался Итон, — Ты не можешь постоянно таскать за собой монаха, это безрассудно и опасно! К тому же Альентес, как воспитанник приближенного к Сизифу лица, вполне может быть посвящен в секреты братства. Не думаю, что шпионы менялись с приходом нового руководства.

— Итон, только честно, ты издеваешься? — вполне серьезно спросил Джордж.

— Нет, я серьезно. В Москве сейчас идут полным ходом облавы.

— Так ты в Москве, — несколько удивленно протянул американец.

— Да, — фыркнул Итон.

— А мне не сказал… Вот же! Доверился не мне, проверенному другу детства, а своему спесивому окружению, и вот результат…

— Не суть! Мы схватили монаха по имени Диего…

— Диего? — неожиданно перебил Гленорван с внезапно проснувшимся интересом.

— Да. Ты его знаешь?

— Слыхал, но не важно.

— Ясно. Мои экзекуторы быстро развяжут монахам язык. Я все узнаю, я не прощу ордену сегодняшнего эксцесса.

— Понятно, — американец явно сменил веселье на озадаченность.

— Джордж, я прекрасно понимаю, что можно играть с орденом, словно кошка с мышкой, — нарочито ласково начал Итон, — Я даже могу предположить, что ты заигрался и привязался к мальчишке из братства, но всему есть предел. Хватит! Хватит провоцировать бойцов Акведука на лишние пересуды и беспокойства, — Буденброк обреченно вздохнул, — Они ведь не щадят себя в борьбе с розами, а ты чуть ли не поселил у себя одного из злейших врагов.

— Почему же «чуть ли»? — лениво протянул Джордж.

— Гленорван, ты уже давно не ребенок, ты должен понимать подобные вещи. Ты, конечно, всегда инфантильно делал все, что хотел. Но иногда надо думать и о деле твоего клана, твоего отца…

— Не начинай, ладно? Я всегда угождал тебе и Акведуку!

— Себя только не обманывай! Ты совмещал дела организации и свое удовольствие. И вообще действовал в интересах Акведука крайне неохотно, через силу что ли… А да. Успокаивал совесть.

— Что за бред!

— Не бред, Джорджио, не бред. Однажды, дав обещание отцу, ты всеми силами пытался доказать самому себе, что хороший сын. Ты чувствовал вину? Наверное, ведь работай ты лучше, Мистер Эдвард Гленорван не умер бы так страшно… Поэтому вся твоя деятельность в Акведуке, ни что иное, как способ оправдаться перед собой и доказать, что ты достоин своего отца. Но ты ведь ненавидишь всю эту работу? О да… Тебе скучно. Единственное, что тебя удерживает в организации — обещание умирающему отцу служить Акведуку верой и правдой и отомстить ордену. Ладно, если тебе так сложно и тяжело, я, как один из глав организации, возвращаю тебе твои слова… Будь свободен, веселись с одним из тех, кто убил твоего отца. Ах да… Сейчас парируешь, что убийцей был не Альентес, что парень не причем… Ну, да, как знаешь. Просто сомневаюсь, если бы Альентесу дали приказ уничтожить твоего отца, он бы отказался ради твоей персоны. Подумай об этом…

— Что ты хочешь, Буденброк? — ледяным и пустым голосом отозвался Джордж после некоторой паузы.

— Изолировать твоего Альентеса от тебя. И допросить, конечно!

— Он ничего не скажет.

— Хм…

— Он не знает…

— Уверен, только честно?

— Нет… Я не уверен, — с усилием согласился американец.

— Вот и я!

— Но я сам хотел бы спросить… Ладно?

— Он должен оказаться в нашем расположении, если ты понимаешь, к чему я веду.

— Да… Я спрошу у него. Но принуждать не стану…

— Джордж…

— Я спрошу так, чтобы он согласился, — раздраженно брякнул Гленорван.

— А, понятно.

— Итон! — жестко произнес американец, — У меня будет просьба.

— Слушаю внимательно.

— Нет, ты не понимаешь. Меня не надо слушать! Выполни ее!

— Ну, я должен знать, чего ты хочешь.

— Розовых слонов с желтыми бегемотами… — съязвил Джордж, — Ничего запредельного я не попрошу.

— Иногда бегемотов проще найти, нежели удовлетворить твои желания.

— Удовлетворять меня не надо, все равно тебе не удастся.

— Святая прерогатива Альентеса? Что ж не вникаю… Даже не претендую на его место.

— Заткнись! — рявкнул американец.

Итон даже растерялся. Подобной дерзости он никак не ожидал.

Зато продолжал Джордж:

— Я прошу, Итон, не трогай Альентеса, ладно? Пускай, ты не можешь принять его присутствия рядом со мной, но… я иду тебе навстречу, монах пойдет под стражу. Так и ты сделай мне одолжение. Не трогай. Пусть пересидит в казематах, но главное прикажи своим неадекватным садистам не подходить к нему близко!

— Это любовь?

— Итон! — впервые Джордж повысил свой всегда веселый голос, — Я серьезно прошу тебя. Для меня важно! Нет, не любовь, и ничего такого. Просто… — американец удрученно вздохнул, — Сложно объяснить. Ты когда-нибудь смотрел на картину великого мастера, или наслаждался творением гениального композитора…

— Ну, естественно…

— Так вот, когда я касаюсь личности монаха, я словно приближаюсь к самому создателю. Передо мной открывается великое творение гениального вселенского разума…

— Иными словами, Альентес для тебя святой? — рассмеялся Итон, — Джордж, ожидал всего, но только не такой ахинеи. Что с тобой? Неужели тебя понесло, как многих светских львов, на поиски божественных откровений. Это так модно!

— Думай, как хочешь. Но обещай мне, не прикасаться к Альентесу. Если он пострадает, я буду зол. Я серьезно.

— Я понял.

— Говори…

— Эмм…

— Ну!

— Хорошо, хорошо. И пылинки не упадет с твоего дражайшего монашека, — наигранно испуганно проговорил Итон.

— Обещаешь?

— Да. Слово Буденброков.

— Будем надеяться, что оно для тебя не утратило своей значимости, — успокоившись, ответил Джордж, — Знаешь, хватит парню страданий.

— О чем ты только думаешь…

— О своей душе, Итон, как ни парадоксально звучит, но именно так!

— Хм…

— Я не монстр и не хочу им быть. Тебе ли не знать, насколько вся наша вражда надуманна.

— Не понимаю тебя.

— Ладно, проехали. Все?

— Да. Я пришлю за Альентесом людей… Сурье вполне справится.

— Я сам его отвезу.

— Как скажешь, хотел помочь другу избежать слезных прощаний.

— Претендуешь на оригинальность? Попытка не удалась. Тебе больше нечего сказать, а раз так, спешу не без удовольствия попрощаться!

Гленорван сбросил звонок.

— Попался, который кусался, — довольно подытожил Буденброк, — Стоит напомнить об отце, как наш Джорджио становится шелковистее лучшего китайского шелка.

— М-м? — удивленно вздрогнул секретарь.

— Ничего. Тебя не касается. Позвони начальнику тюрьмы, пусть готовится принять еще одного постояльца. А да, чуть не забыл, и намекни, что б без особой надобности не торопился пытать новичка. Пускай поставит на вторую очередь.

— Хорошо, будет сделано. Но… — парень замкнулся.

— Что еще за «но»? — недовольно поморщился Итон.

— Вы разве не обещали Джорджу…

— Не твоего ума дело. К тому же ради выгоды Акведука я готов пытать самого Джорджа и наша дружба меня не остановит. Поэтому мне дела нет до какого-то там монаха. Он расходный материал, и, если мне потребуется я готов сделать из него фрикадельки и накормить ими голодающих детей Африки. А Джорджу следует заниматься собой и своими непосредственными обязанностями, пока он не стал бесполезным. Не люблю стариков, знаешь ли, и маразматиков.

— Ясно, — коротко ответил секретарь.

— Вот и чудно. И больше не суй свой нос в мои дела.

— Я вас понял, господин Буденброк. Прошу простите мою назойливость.

— Штраф вычту из зарплаты.

Секретарь насупился, но промолчал, занятый выполнением указания шефа.

ОБОЮДООСТРЫЙ МЕЧ

Джордж отложил телефон и побарабанил пальцами по столу. Напротив него сидел Альентес и с блаженным видом потягивал апельсиновый сок. Их окружало простое очарование московской кофейни для среднего класса.

Гленорван смутился и перевел взгляд на проходящих мимо девушек, ему отчего-то стало невыносимо тяжело смотреть на спутника.

— Альентес… — тихо начал американец.

— А?

— Ты знаешь, сегодня совершили покушение на одного из лидеров Акведука.

— Странно, я думал Дедал приостановит все операции.

— Да, я тоже. Самое логичное для братства остановиться сейчас и осмотреться. Но, похоже, Дедал решил не упускать возможность убрать главные фигуры Акведука. На меня ведь тоже покушались…

— Угу.

— Ничего не знаешь об этом?

— О чем?

— О покушении на Итона Буденброка. Или, слышал, может, о шпионе?

— Нет. О каком шпионе?

— Ясно. Не обращай внимания.

— Ладно.

— Знаешь, Итон сейчас на нервах. Учудил проверки… Облавы. Чувствую, всю Москву прочесал. Он, кстати, здесь…

Джордж сделал паузу, наблюдая за реакцией монаха. Альентес вздрогнул. Гленорван продолжал.

— Да, вот поймали они одного парня… Я не знаю его имени, но он похож на твоего Диего.

— Как? Как он выглядит? — Альентес невольно сжал скатерть руками.

— Так и выглядит, один в один с изображения на камере наблюдения.

— Ошибки быть не может? — с робкой надеждой поинтересовался монах.

— Нет… Не может.

— Я… — Альентес захлопал глазами. Нервное.

— Хочешь к нему?

— Да, наверное… Но я ведь твой слуга и не должен тебя покидать.

— Я разрешаю. Но учти, его держат в тюрьме Акведука. Не самое приятное место.

— Я готов.

— И его будут пытать…

— Диего ничего не знает!

— Все равно будут. Итону не объяснить, что рядовые монахи не в курсе секретов Лиги. Он сторонник идеи, что для профилактики полезно предпринимать любые меры.

— Я готов…

— Уверен?

— Да, я ведь все понимаю.

Альентес казался равнодушнее прежнего.

— Что именно? — искренне заинтересовался Гленорван.

— Тебе приказали избавиться от меня. Отдать в руки Акведука. Ты не можешь поступить иначе, ведь так?

— Да, верно, — Джордж опустил голову.

— Раз моему хозяину для его блага необходимо так поступить, то я готов. Диего точно там?

— Точно.

— Хорошо. Нет проблем, не переживай, — Альентес попытался улыбнуться, но вышло страшно, шрам на глазу испортил весь вид.

— Альентес, все будет хорошо. Я распорядился, чтобы тебя не трогали.

— Излишне. Я хотел бы… Я… — Альентес отвернулся, его щеки окрасились румянцем.

Гленорван поднялся со своего места. Он подошел к монаху и, обняв его, сзади чмокнул в макушку.

— Так? — спросил он, смеясь.

— Не совсем, но сойдет, — отозвался Альентес. Выглядел он вполне умиротворенно.

— Поехали? Я отвезу тебя, — Джордж выпрямился.

Монах схватил его за руку.

— Не переживай, Джордж, я взрослый парень, я позабочусь о себе.

— Бред. В тюрьме никто не сможет тебя защитить.

— Ты ведь похлопотал?

— Да, конечно, — Гленорван не смотрел монаху в глаза, тщательно пытаясь скрыть свое недоверие и обеспокоенность.

— Тогда мне нечего опасаться, — Альентес вскочил на ноги и первым направился к выходу.

ГОЛГОФА

Диего, я шел к тебе. Мой хозяин, ведая о моих тайных желаниях, благодушно позволил мне присоединиться к тебе, милый друг. Тюрьма Акведука, я не думал, что когда-нибудь окажусь здесь, но мне безразлично ее бездушное каменное очарование. Разве моя прежняя жизнь не была тюрьмой? Так и есть. Только камень ее кладки гораздо прочнее, он соткан из страхов, приказов, психологического давления и непрекращающейся боли. Но я привык, а раз так, то какое-то жалкое подобие темницы Игнасио меня не страшит. Я ко всему готов…

— Заходи, — меня толкнули вперед в темную камеру с переплетениями труб на потолке, отдающих протяжным гулом бегущей по ним воды. Я оглянулся, в дверном проеме, горящего светом ламп коридора, остался Джордж и хмурый конвоир. Последний волновал меня меньше всего, а Гленорван… Странно, я так долго и тщательно старался доказать самому себе, что он недостойный и падший человек, что поверил в обратное. У меня ничего не вышло, и Джордж не позволил себе ни разу совершить гнусного поступка, порочащего его репутацию. А теперь, в синих глазах Гленорвана застыла грусть…

— Джордж, — я обернулся, но ничего не смог выговорить. Как-то неудобно выражать свои желания другим людям. Я сжал руками сутану. Да, я попросил Джорджа перед тюрьмой сначала заехать в отель, чтобы я мог переодеться и взять Реновацио. Он не стал возражать, правда, мое оружие уже успели экспроприировать.

— Альентес, береги себя, ладно? — по-отечески попросил американец.

Вот так всегда…

— Да, как скажешь.

— Я буду скучать.

— Я… Тоже.

— Не бойся, когда все уляжется, я вернусь за тобой.

— Почему? Зачем ты все это делаешь?

— Ты меня забавляешь, — подмигнул Джордж в свойской манере.

Я хмыкнул, он врал. Не знаю отчего, но его глаза выражали тоску, поэтому я не мог поверить, что Гленорван относился ко мне исключительно, как к увеселяющей его забаве. Нет. Но и поверить в то, что американец привязался ко мне и любит как родного брата, я тоже не мог. Такого не бывает! Да и с чего я должен рассчитывать на снисхождение столь достойного и прекрасного человека, как мой бывший противник. Мы ведь все равно остаемся по разную сторону баррикад, и никакого милосердия между нами не может возникнуть.

Еще раз нет. Не бывает в мире подобных отношений.

— Прощай! — твердо сказал я.

— До скорого Чио-Чио, — подмигнул Гленорван.

Дверь захлопнулась, и свет померк, отдавая меня на откуп темноте.

— Вы неплохо сошлись… — раздался столь родной голос, твой, Диего, голос.

— Диего! — в черноте камеры я на ощупь кинулся в сторону исходившего голоса. Почти сразу я наткнулся на тебя Диего, застывшего на одном месте.

— Осторожно, не качай меня. Мои руки привязаны к трубе на потолке.

Я обнял Диего.

— Аль… Что ты здесь делаешь? — грустно спросил ты.

— Разве не видишь? Стою подле тебя.

— Ну, это и без пояснений ясно. Я имею ввиду тюрьму.

— Меня сдали сюда.

— Джордж?

— Угу, мой хозяин.

— Альентес! Хватит говорить о себе, как о вещи… что значит сдали, что значит хозяин… Прости, но я не готов сейчас воспринимать весь этот бред спокойно. Меня он задевает и бесит!

— О, ты устал так стоять… Погоди, разомну твои плечи, — я принялся массировать затвердевшие от однообразного положения мышцы Диего.

— Спасибо, Аль, настоящий праздник для меня, — смягчился он.

То есть ты… Хм, я запутался, как мне писать письмо… Ну ладно, Диего, я продолжаю.

— Зачем ты приехал в Москву? — спросил я.

— Дурачок… Ты не понимаешь?

— Не требовалось. Я не хотел тебя здесь видеть.

— Извини, разочаровал! Испортил вашу с Гленорваном идиллию.

— Не понимаю, почему ты злишься. Для твоей безопасности правильнее было бы остаться в монастыре.

— А мне наплевать на пресловутую мою безопасность!!! — ты разозлился, Диего.

— Детское безрассудство.

— Нет! Аль! Это любовь.

— Хм…

— Неужели не понятно, что я злюсь, когда ты себя оговариваешь, когда спешишь оказаться с Гленорваном, а не со мной, когда болеешь или ранен. Я выхожу из себя только потому, что ты мне небезразличен, я люблю тебя, одноглазый дурачок.

— Диего, — я обнял тебя, — Я не заслуживаю… Ты не должен мне прощать ситуации с Винченцио.

— Не напоминай! До сих пор руки на него чешутся. Я ему зубы выбил!

— Диего!!!

— Аль, не удивляйся. Никто не смеет причинять тебе боль.

Неожиданно мне стало так смешно, что я не смог подавить смешка, нелепо вырвавшегося у меня изо рта.

— Ты смеешься… Жаль, что этому научил тебя не я, а змей Акведука… — с заметной печалью проговорил Диего.

— Я смеюсь, потому что ты делаешь столь громкие заявления, будучи прикованным к трубам на потолке, стоя в тюрьме врагов и фактически абсолютно беспомощным.

— Да, смешно прозвучало, — согласился ты, нарочито веселым тоном.

— Тебе Рауль помог попасть в Москву?

— А есть еще кандидаты на роль помощника?

— Вот он дурная голова. Столько проблем себе нажил.

— Да, я поступил эгоистично, прося у него помощи… Надо будет извиниться.

— Если выберемся отсюда живыми.

— Я пойду на все, чтобы спасти тебя! — рявкнул Диего.

— На что? — выразил я скепсис, — Разве ты что-то знаешь?

— В смысле? Знаю, о чем?

— О покушении на Буденброка… О нашем шпионе в Акведуке…

— Покушении? Как? Меня еще не допрашивали, я не в курсе произошедшего. Но…

— Что но?

— Я точно знаю, что все монахи были отозваны. Мне проболтался проводник вагончика.

— Значит, не все. Некоторые получили новое задание, как мы видим.

— Но я ничего не знаю…

— И я. Поэтому тебе не на что идти ради моего спасения…

— Аль!

Диего резко повернул голову ко мне и наши лица встретились. Меня ждал страстный поцелуй оголодавшего по душевному теплу человека. Но я не противился, не знаю почему, я предпочел подчиниться потоку чужого сладострастного желания. Точнее, вовсе не чужого, а твоего, мой ненаглядный Диего. Ведь я тоже люблю тебя…

Раздался тяжелый стук двери, и в камеру ввалились двое охранников, они скрутили меня и, снабжая свои действия издевками над увиденным действом, приковали к трубам на потолке точь-в-точь, как Диего.

— Не трогайте его! — завопил мой друг.

— Заткнись, кучерявый! — в ответ кинули суровые конвоиры и удалились.

Я прекрасно понял их. При Джордже никто не смел нарушить его просьбу, поэтому изначально со мной обошлись с долей обходительности, не как с пленником и злейшем врагом. Но стоило Гленорвану удалиться, как меня поспешили вернуть на мое истинное место. Как и полагается, я вновь стал грязным отбросом ордена «розы и креста».

— Аль, потерпи, главное не обращать внимания на затекшие плечи, — ты, Диего, пытался изо всех сил меня успокоить.

— Да все нормально, ничего страшного. Это не то, из-за чего можно и нужно переживать.

— Аль… Даже я вчера выдавил из себя слезу! Я знаю, как тяжело терпеть…

— Ты? — всерьез обеспокоился я, — Неприятная новость. Но я привык к неудобствам гораздо больше твоего, так что не волнуйся за меня. Тебе приходится гораздо хуже.

— Ничего подобного!!!

— А вот и да!

— А вот и нет. Для меня никого важнее тебя в целом мире не существует, даже я не в счет.

— Диего… Да я не заслуживаю и частички твоей любви.

— Брось. Выкинь эту ерундовину из головы! Я же видел, как ты улыбался тогда в зоопарке… И потом много раз, когда сопровождал Джорджа.

— Ты следил… Я знаю… Прости, что доставил тебе столько неприятностей.

— Прощаю, — Диего рассмеялся.

— Странно…

— Что?

— Неужели ты готов мне все простить? Так легко?

— Ты ничего не сделал…

— Ты действительно так полагаешь? Диего, но я ведь ушел из монастыря, бежал к врагу Гленорвану, я фактически предал братство.

— Которому никогда не служил? — с вызовом произнес ты, — Никого ты не предал. Ты ведь сам много раз говорил, что служишь только наставнику, гореть ему в аду, Игнасио. А значит, после того, как он от тебя отказался никаких обязательств перед братством у тебя и быть не может. Ты им ничего не должен!

— А Гленорван… Ты прощаешь мне Джорджа?

— Эмм, ну, признаться честно, я ревновал поначалу. Но потом, увидев тебя счастливым, я рассудил, что ты так долго страдал, что заслужил минуты радости, пускай и с другим человеком. Предъявлять тебе претензии было бы эгоистичным капризом.

— Диего… — мне стало грустно, — А Винченцио… Прощаешь и такой постыдный поступок?

— Забудь! — оборвал меня Диего. Тебе видимо тема была крайне неприятна, впрочем, как и мне.

— Так просто…? Ты не можешь меня простить за такое!!!

— Сказал же, забудь. Ничего не было и точка.

— Но…

— Все! Для меня так… Если хочешь себя терзать лишний раз, то делай это молча, и чтоб я не видел! Но я честно говорю, проблема яйца выеденного не стоит.

— Ты светлый человек, Диего…

— Но я тебя не заслуживаю, — перебил и продолжил за меня ты, конечно же, в шутку, — Да, слышал я уже. Уволь. Ты можешь быть хоть триста раз недостойным моего, как ты говоришь, света, мне все равно. Для меня ты навсегда останешься самым лучшим!

— Какой же ты… Упертый!

— Да. А знаешь почему? Я люблю тебя, и мое чувство придает мне силы. Понял?

— Хм.

— Теперь ты далеко, — недовольно протянул Диего, — Не могу тебя поцеловать.

— Конь… итальянский.

— Нет, трактор.

— Беларусь?

— Ха, шутишь… Мне так приятно, теперь даже легче стоять.

— Ты невозможен.

— Аль, скажи, что ты ко мне чувствуешь?

— Что за вопросы!

— Но мне надо знать. Очень важно.

Что чувствую… я задумался. А ведь я и, правда, не размышлял еще ни разу над этим вопросом. Я, вспоминая Диего-маленького, с замиранием сердца произношу слова любви, но к тебе взрослому, я и понятия не имею, что чувствовать. Да, конечно, в тебе есть мой любимый друг, он растворился в твоем сердце и пророс новой личность. Но ведь прежний Диего изменился, и все что произошло между нами в недавнем прошлом, лишний раз свидетельствует о моей правоте.

Так что же я все-таки чувствую?

Неприязни точно нет. Равнодушие? Не думаю. Когда мы рядом, мое сердце бешено стучит, когда мы дотрагиваемся друг друга я готов расплакаться от нежности твоих прикосновений и от счастья испытывать их на себе. Мне хорошо… И я не мыслю свою жизнь без тебя, ведь только ты на протяжении бесконечно долгих лет моей муки в руках Игнасио оставался путеводной звездой среди мрака и боли. Диего, ты дорог мне.

Похоже, на признание в любви…

— Аль, — ты перебил мои мысли, — Неужели, я настолько тебе безразличен?

— Э… ну… — я понятия не имел, как правильно себя вести, точнее как признаться в любви. В письмах я уже сто раз открывал сердце, но реальность не письма, рожденные моим сознанием, здесь я пасую.

— Раз так… Тогда прости меня… — опечалился ты.

— За что? Я? Тебя? Ты в своем уме?

— Да. Прости, что принудил тебя тогда в поезде… И до того тоже, нагло воспользовался ситуацией!

Принудил? Воспользовался? Не было ничего такого. Только не ты, Диего, к тебе нельзя отнести выдуманные тобой же определения. Ты не виноват… Это все я. Я сам… хотел…

Меня словно прошибло током, я вздрогнул.

Все так и есть, я сам хотел быть любимым тобой, Диего.

— Не смей извиняться, — строго приказал я, — Я не стою твоих сожалений. Ко всему прочему, не вижу твоей вины, я сам… Сам не был против.

— Аль! Это так? Правда? — кажется, ты был взбудоражен и обрадован.

— Я похож на любителя рассказывать басни?

— И вправду. Скажи же почему?

— Хм.

— Аль, умоляю, открой мне тайну своих чувств ко мне!!!

— Диего, я думаю… Я думаю, что я… В общем, мне кажется. Или нет… Я не вполне уверен, но полагаю, что… Что я тебя…

Снова распахнулась тяжелая дверь, обрывая все мои мысли и желание говорить.

В камеру ввалились пять экзекуторов, и я сразу понял, они пришли за одним из нас. Диего… когда я осознал всю глубину моих чувств к тебе, я ни за что не отдам тебя в руки палачей из Акведука. Только не тебя и не твой божественный свет!

— Что притихли, праведники? — с издевкой спросил один из экзекуторов, по всей видимости, главный, так как единственный носил черный брезентовый фартук и такие же высокие сапоги. Остальные были одеты в абсолютно серую робу под цвет фартуков.

— Пошел ты! — сквозь зубы прошипел Диего. Его глаза блеснули во тьме злобой.

Экзекутор отвесил моему другу звонкую пощечину. Я сдвинул брови.

— А что с вами разговаривать? — спросил я.

— Аль, не встревай! — вмешал мой заботливый Диего.

— Смотри-ка, оклемался, разговорился. Неужто обстановка сырой камеры тебе по нраву? — не без удовольствия подхватил тон беседы главарь палачей.

— Да уж лучше в темноте, чтобы не видеть ваши уродливые рожи.

— Аль, что ты делаешь? Не говори с ними! — выпалил ты, Диего, с совершенно испуганным выражением лица. Я-то к темноте уже привык, поэтому мог хорошо тебя видеть, особенно с учетом открытой двери, откуда лился нервозный желтый свет ламп.

— Вот, послушай друга и не нарывайся, — хмыкнул экзекутор.

— Ну, кого берем? — вмешался один из серой массы.

— Да кудрявого, кого же еще!

— Хорошо, — экзекуторы потянулись к моему Диего.

У меня захватило сердце, и я закричал:

— Эй, уроды, может, попробуете связаться с кем-то более сильным? Дайте мне лом, и я вам покажу вашу ничтожность. Ха! Да ваш Акведук настоящая клоака! Слабаки!

Я вложил в свою речь всю насмешливость и злую иронию, на которую только я был способен.

Экзекуторы переглянулись, напряжение повисло в воздухе тугим молчанием.

— Ты чего нарываешься? Жить надоело? — обратился ко мне главный каратель, поглаживая себя по груди в блестящем фартуке.

— Нарываюсь?! Ха! Да вы мрази, чего вас опасаться? Блохи песьи, не больше, — я произносил свою пламенную речь с едкой улыбкой, исключительно ради усиления слов, — И чего вы возомнили себя богами? Как же. Мясники хреновы. Да, вы пыль… И даже Акведук вас презирает. Сидите здесь безвылазно как крысы.

— Рот закрой! — вместе с грубыми словами экзекутора меня ударила рука в перчатке. Щека защипала жаром. Касание оказалось болезненнее обычной пощечины, но это за счет перчатки.

— А ну не бей его, — Диего принялся брыкаться и пихать стражников ногами.

— У! Выскочка! — взъелся ушибленный экзекутор и ударил Диего дубинкой.

— Вот! — вскричал я, — Вот о чем я и говорю! Вы только со связанными людьми тягаетесь, вот на что вас хватает…

— Аль, прекрати их злить! — почти взмолился Диего.

— Я их не боюсь! Чего мне мух жужжащих пугаться?! Разве что их назойливость раздражает.

— Кто здесь муха!? Повтори! — по суровому лицу главного экзекутора можно было догадаться, что чаша его терпения переполнена, а по тяжело опущенным надбровным дугам я понял, что он уже вне себя от ярости.

— Да ты муха! Нет, хуже, ты клоп! — я не унимался, провоцируя его еще сильнее, — Конечно, выбрали самого слабого, и давай его пинать. А вы попробуйте со мной связаться! Что? Кишка тонка? Ага, не каждому по зубам номер один в боевом ранге братства.

— Слушайте, этот балабол меня достал, — главный экзекутор угрюмо посвятил в ситуацию своих собратьев.

— Это точно, — хором согласились те.

— Давайте его… Достал уже языком молоть, а раз такой разговорчивый, может, как раз он нам информацию и сообщит. Поможем друг другу!

— Нет! — взревел Диего, — Не смейте! Только не Аля… Возьмите меня! Боже… Аль! Отстаньте от него! Он нездоров психически, он ничего не знает и несет чепуху! Вам нужен я!

Но моего друга никто не слушал, меня уже крутили и заламывали руки, выводя из камеры. Было приятно, что Диего вступается за меня, но еще больше меня радовало спасение друга, пускай и за свой счет. Диего, ты ведь намного важнее меня, ты должен жить…

— Альентес, почему? — прошептал ты, глядя на меня испуганными и растерянными глазами.

— Диего, не волнуйся. Я привык к боли. Видишь, уроки Игнасио не прошли даром, и я тебе пригодился. Я вытерплю пытки, а ты нет… Я не мог поступить иначе.

— Ну, почему… — по твоим щекам катились слезы.

— Потом что… Я люблю тебя, — признался я.

— Все заткнулись, иди уже! — грубые руки экзекуторов толкнули меня вперед, выпихнув из камеры. Тяжелая дверь захлопнулась, разделив меня и Диего стальным занавесом.

Должно быть, свет померк, потому что, не видя твой образ, мой любимый друг, мои глаза отказались смотреть на реальность. Я отчетливо понимал неизбежность следующего момента и того, что меня ждет в последующие часы. Ну и что? Я немного страшился грядущего, потому что не знал чего ждать, но на себя мне стало давно уже наплевать. Кто я рядом с Диего? Нет, из нас двоих, страдать должен я. Я вполне заслужил, и, не обладая и толикой душевной чистоты моего друга, не должен был позволить ему пострадать. Я сохраню твой божественный свет, Диего, сохраню, любой ценой… Пусть хоть так проявиться моя любовь к тебе.

— Давай его сюда! — грубый голос прозвучал гулким эхом из двери в конце коридора.

Меня втолкнули в полукруглую комнату из серых булыжников, обросших мхом. Веяло сыростью и гнилью, а еще к двум не самым приятным ароматам примешивался стойкий запах застаревшей крови.

Полуживые факелы, устроенные в нишах с двух сторон помещения, отзывались потрескиванием. Тусклый колеблющийся свет огня лишь нагнетал ощущение тлетворности.

Меня бросили на деревянный инструмент пыток, и спина встретилась с жесткой поверхностью допотопного агрегата смерти. Мои руки, вытянутые над головой сковали тяжелые и тугие кандалы, щиколоткам тоже не повезло оказаться в чугунных путах по разные стороны доски.

— Ну, что доволен? — злорадно подмигнул мне главный экзекутор.

Я не ответил. Откинув голову назад, на жесткое дерево моего нового ложа, я выдохнул. Перейдя в руки прорезиненного экзекутора, я удивительным образом успокоился. Мне показалось, что эта мрачная комната формой с подкову, станет точкой в моей жизни. Я мог умереть. Да, смерть стала ближе. Но в моей душе царил покой. Все словно умерло, эмоции, мысли, желания, все перестало иметь смысл, не было ни сожалений, ни страха, ни ропота на небеса. Все честно! Оставалось лишь протянуть время для тебя, Диего. Ведь тебя могли использовать вторым, после меня, а значит, я должен был всеми силами держаться как можно дольше. Да, именно так. Спасая тебя, Диего, я выполняю свое предназначение. Вот оно истинное счастье для любящего сердца.

Я закрыл глаза.

ПОМНИ ПОСЛЕДНЯЯ ТВОЯ

Рауль прислонил ноющую голову к холоду иллюминатора и прикрыл веки. Гудели двигатели самолетов, отдавая в висках жужжащей монотонностью. У наставника Рауля голова просто раскалывалась, а еще где-то в глубине души зрел страх полетов. В конце концов, он впервые оказался в самолете и не чувствовал матушки-земли под ногами, что только добавляло дискомфорта.

Однако собственные фобии заботили Рауля куда меньше всего остального. Его нервы были на пределе, именно поэтому он схватил стойкую и невыносимую мигрень.

Рядом в кресле сидел Данте, играющий со своим перештопанным медведем, на соседнем ряду расположились Фабрицио и парочка других монахов. Где-то в хвосте самолета летели остальные представители братства. Все они ехали в Москву. Орден направил целую группу, и все это ради одной только цели — переиграть Акведук и больно щелкнуть по носу его ферзей.

Правда, сам наставник летел немного с иной миссией. На первом месте у него стояло спасение дорогих людей…

Рауль обреченно вздохнул и потер виски. Он решительно перестал понимать Дедала. Еще утром его довели до сердечного приступа выкрутасы новоиспеченного председателя. Рауль никогда в жизни так не злился, да что говорить, он пришел в бешенство.

В голове монаха сама собой родилась картина раннего утра, когда по зову председателя он пришел к нему в кабинет.

— Можно, — скромно осведомился Рауль, явившись на суд председателя несвойственно для себя вовремя.

— Да, конечно. Впрочем, ты уже вошел, — бесстрастно произнес Дедал. Он сидел на софе, укрывшись клетчатым пледом.

— Вы в порядке? — учтиво побеспокоился наставник.

— Да. Ночь выдалась неспокойная, много всего произошло, — крякнул Дедал, но на его лице не было и тени беспокойства.

Зато Рауль занервничал.

— А что случилось? Ведь дело в московских монахах, так?

— Интересно… — протянул Дедал, слегка усмехаясь, — Догадливый ты. Я должен покаяться, для начала…

— Вы? — удивился наставник.

— Я, — подтвердил председатель, — Я немного слукавил. Точнее, я пренебрег твоими рекомендациями. Брат Сантьяго и брат Бернардо все же улетели в Москву…

— Как? — вздрогнул Рауль.

— О, погоди, это еще не все… Я планировал устранить Гленорвана и так же, получив информацию из достоверных источников, я отправил одного из наших братьев на устранение Буденброка, который накануне прилетел в Москву…

— Но вы же говорили, что свернете все операции и…

— Я никогда не отступал от плана уничтожения главарей Акведука, и сейчас я использовал шанс.

— И что в итоге? — Рауль нахмурился, он ясно ощутил груз негативных предчувствий.

— Все плохо. Покушение на Буденброка не удалось, мерзавцу помогло везение… Теперь наш брат схвачен и помещен в тюрьму Акведука.

— Плохо.

— Это еще не все.

— Что может быть хуже? — выпалил Рауль, и тут же потупил голову, отчетливо сознавая, что Диего и Альентес в опасности, а это самое ужасно.

— Поверь, может. Сантьяго и Бернардо мертвы, — Дедал произнес страшную новость с некоторой небрежностью.

— О боги! Их убил Джордж Гленорван?

— Нет, их убил не змей Акведука…

— Кто же? Люди Гленорвана?

— Можно и так сказать, — хмыкнул Дедал, он отчего-то тянул, — Один человек, служащий теперь Джорджу.

— Не может быть! — замотал головой Рауль, — Я попросту отказываюсь верить.

— Ты так пламенно почти с пеной у рта уверял, что он безопасен… Интересно! Бернардо и Сантьяго убил твой хваленный агнец Альентес. Что скажешь, Рауль? Как ты видишь, воспитание Игнасио не прошло даром.

— Нет, нет, он не мог… — Рауль еще пока не осознал услышанного.

— Приходи в себя, — кивнул Дедал, — Теперь Альентес стал отщепенцем, он больше не брат ордена. Он предатель. Его судьба нас более не заботит.

— Нет! Это несправедливо! — выкрикнул Рауль, вцепляясь в сутану на груди.

— Интересно… — промычал председатель, — Парень убивает собратьев, защищая врага ордена, а мое решение по выводу его из штата ты называешь несправедливостью. По-хорошему его следует устранить, как перебежчика. Но оставим его, все равно он уже наказан. Акведуку не нужны предатели, вчера его передали под стражу в тюрьму и сейчас, наверное, уже пытают. Хотя разве он может что-то знать…

— Пытают… Аля… — Рауль в ужасе прикрыл рот рукой.

— Да, а ты думал, что с пленными братьями будут делать? Ну не на руках же носить. М-да, — Делал задумчиво почесал затылок, — Есть еще кое-что… Тебя это касается в первую очередь…

— Что с Диего? — моментально догадался наставник, — Он мертв? Убит?

— Нет… Он тоже попал в плен.

— Боже… За что им все эти муки! — с надрывом произнес Рауль, глядя в потолок влажными глазами.

— Ну-ну, полно тебе драматизировать!

— Что? Что вы сказали? Повторите!!! — не отдавая себе отчета, Рауль бросился к Дедалу и, схватив его за грудки, начал нервно потрясывать.

Председатель немного опешил.

— Вы! Это вы виноваты!!! — кричал Рауль в бешеном исступлении, — Зачем вам кровь моих мальчишек!!! Вы не соображаете, да? Да, уничтожите меня за мое неуважение к вам, но я не могу молчать. Вы все сделали, чтобы Диего и Аль пострадали! И как мне прикажете быть??? Что мне теперь делать?! Они не заслужили, Аль — он хороший парень, это вы его толкнули на предательство. Орден виноват, что из-за ублюдка наставника, Альентес нашел счастье в обществе нашего врага! Ему было лучше с врагами, а не с родным братством. Куда это годится!!! Он не виноват, он просто защищал то, что стало ему дорого!!! Я чувствую… А Диего! Почему вы так равнодушны!!! Он чудный человек… Он… Эх, из-за вас он теперь в лапах Акведука… Что теперь будет!!! А!? Из-за вас погибли ребята!

Звонкая пощечина отрезвила Рауля, он замолчал и отступил. Дедал спокойно поправлялся.

— Ну, раз ты закончил, — равнодушно произнес председатель, укрываясь сползшим пледом, — То можешь собирать вещи… Едешь в Москву. Мы отобьем у Акведука своих братьев.

— А Альентеса?

Дедал приподнял бровь и, с интересом глянув в растерянное, но пылающее яростью лицо Рауля, проговорил:

— И его заодно тоже. Потом решим, что с ним делать.

— Хорошо. С кем я поеду?

— Я посылаю группу, предводитель у них Фабрицио. А ты держись его и возьми с собой Данте.

— Я бы не хотел рисковать еще одним воспитанником.

— А я не спрашивал. Данте понадобится.

— Зачем еще?

— За шкафом. Я не намерен посвящать тебя в свои планы, ты слишком неадекватно реагируешь.

— Я понял, — Рауль потупил голову.

— О, я совсем забыл, — председатель хлопнул себя по голове, — Брат Игнасио, хватит стоять под дверью, можешь войти.

Рауль в бешенстве оглянулся. В тот момент трудно было описать всю палитру его чувств, но, в общем и целом, она сводилась к жгучей ненависти.

Игнасио же напротив, отличался своим неизменным видом насмешливого превосходства.

— Вы звали меня, брат Дедал? — спросил Игнасио неспешным и несколько торжественным голосом.

Он встал рядом с Раулем.

Молодой наставник отшатнулся.

— Да, звал, — с плохо скрываемым раздражением ответил Дедал.

— Слушаю вас, — тихо произнес Игнасио, пряча гнусную улыбочку за учтивым кивком головы.

Рауль все сильнее заводился.

— Альентес предал братство, — холодно сообщил председатель, — Убил двух собратьев и перешел на сторону Акведука. Правда, теперь он томиться в их плену.

Игнасио растянул губы в улыбке, от чего его лицо сморщилось почти 100 % гармошкой.

— А я знал, что мышонок сорвется. Его кровь скоро прольется и насытит меня. Хотелось бы мне наслаждаться его лицом, перекошенным муками в момент страдания. Это потрясающее зрелище… А когда из его груди вырывается крик, то испытываешь священный экстаз…

Игнасио знал, о чем говорил.

— Достаточно! — Дедал грубо прервал речь наставника, — Мне противно тебя слушать.

— Простите, не сдержался, — Игнасио снова изобразил учтивость. Но Рауль отчетливо слышал, как тихо посмеивается его враг, насмехаясь над председателем.

— Ты не оправдал статуса наставника, — строго начал тот.

— И вы меня его лишили, — дополнил Игнасио.

Его ледяной выдержке можно было позавидовать, или, объяснить ее тем, что Игнасио действительно получал удовольствие от всего происходящего с ним.

— В связи с последними обстоятельствами, я принял решение перевести тебя, брат Игнасио, в филиал на Мальте…

— Выдворяете из монастыря? — уточнил Игнасио, хищно приподнимая одну бровь.

— Можно и так сказать, — не стал отпираться Дедал, он хмурился, — Я назначу тебя главным архивариусом тамошнего библиотечного фонда. Но тебе категорически запрещается общаться с воспитанниками или брать кого-то из них на послушание. Я хочу, чтобы от твоего тлетворного духа здесь не осталось и следа.

— Как пожелаете председатель, — Игнасио приосанился и гордо поднял голову, — Всю свою жизнь я служил интересам братства и делал все от себя зависящее, чтобы принести пользу. Что ж… времена меняются, главы приходят и уходят, сменяя друг друга, таков закон мироздания. Если мои методы стали неугодны ныне правящему председателю ордена, я не могу оспаривать его мнение и не желаю этого делать. Я безропотно приму свою участь и буду продолжать служить братству на том месте, на котором меня видит теперешний глава. Я счастлив кинуть свою жизнь в угоду Розенкрейцерам в независимости от своего статуса и полномочий.

Игнасио склонился в низком поклоне и, обхватив руками распятие с розой, висевшее у него на шее, повторил древнюю клятву братьев ордена:

— Служу распятию и розе до последней капли крови!

После, преисполненный благоговейной гордостью, Игнасио покинул кабинет председателя.

— Силен… — прошептал Дедал.

— Да, — подтвердил Рауль, потупив голову, — Его ничего не проймет.

— Всему свое время. Небо о нем не забудет. Я так считаю, по крайней мере, мне думается, что так и должно быть.

— Он переиграл нас…

— Нет.

Дедал отмахнулся, но его подбородок нет да нет подрагивал, выдавая в нем небывалое нервное напряжение.

— Теперь вы понимаете, что приходилось переживать его воспитанникам, точнее жертвам… А ведь они были совсем детьми.

— Хватит. Я все понимаю!

— И вы пожертвовали Альентесом только, чтобы отсылка Игнасио выглядела легитимно… Вы пожертвовали душой человека, безвинно страдающего человека, ради сведения счетов с умалишенным. В чем разница, брат Дедал?

— Разница?

— Да. Где различия между расчетливостью Сизифа и вашей?

— Я мстил за дорогого мне человека…

— Ох, ну почему… Почему ценой Альентеса?

— Брат Рауль, вы свободны, — Дедал резко оборвал диалог, не желая продолжать неприятную для него тему.

— Да, я свободен выбирать… Я не буду вашим приемником, ни за что на свете. Я не хочу стать таким же, я не хочу погрузиться в ложь.

— Что? — Дедал медленно приподнялся на ноги.

Серое облако в виде его головы с торчащими волосами гневалось.

— Вы слышали, — вежливо, но бескомпромиссно отозвался Рауль, — А теперь простите, мне надо собираться в дорогу.

Молодой наставник вышел, в его сердце пульсировала обида и чувство несправедливости.

С этими эмоциями Рауль встрепенулся, пробуждаясь ото сна.

Он по-прежнему сидел в самолете, но на этот раз в иллюминатор светило солнце и заглядывали любопытные лайнеры с соседних посадочных полос. Москва приветствовала очередной борт.

Рядом с Раулем застыл Фабрицио, Данте и остальные монахи мялись возле выхода.

— Ох, я заснул… Кажется, — протянул Рауль, потягиваясь.

— Да, ты так сладко спал, что я даже не решился тебя будить, — улыбнулся Фабрицио.

— Летать так утомительно, и немного страшно… — признался наставник, напуская на себя беззаботный вид.

— Да, я понимаю тебя. Для тебя ведь впервые выбираться куда-то, — Фабрицио чуть подался вперед, склоняясь над Раулем, — Ты словно хрупкий цветок, заботливо взращенный в стенах уютного монастыря под благодатным солнцем Италии.

Рука молодого монаха легла на плечо его старшего собрата.

В любой другой момент Рауль не предал бы значения подобному невинному жесту, но после недавних слов Диего о недетском интересе Фабрицио к наставнику, он подскочил как ошпаренный, и едва не путаясь в сутане, заторопился к выходу.

— Рауль! — окликнул его ничего не понимающий собрат.

— Ох, ну… Нам пора… А, да, то есть опоздать-то можем! — заливаясь краской, выпалил Рауль, шарахаясь от Фабрицио.

Удивленный монах смущенно пожал плечами.

7 КРУГОВ АДА

В тускло освещенный зал пыточной камеры неспешной походкой вошел главный экзекутор. Он скользнул приценивающимся взглядом по монаху, распластанному на деревянной доске так похожей на дыбу. На лице мужчины появилась кривая усмешка. Он поправил резиновые перчатки и подошел к приготовленной жертве.

Задумчиво постояв подле монаха, экзекутор игриво постучал руками по груди парня, будто он был не живой человек, а кусок дерева, принесенный столяру для оттески.

— Итак, приступим, — по-хозяйски буркнул палач.

Он проверил надежность кандалов, пересчитал свои рабочие инструменты и, взяв ножницы с мастерством профессионала, разрезал сутану парня. Потом он выкинул бесформенные обрезки на пол, и наступила очередь нижнего белья. Избавишь от всей одежды жертвы, экзекутор снова взглянул на уже обнаженного монаха.

Тихий смешок потревожил скованное унынием помещение.

— Может, сразу скажешь, все что знаешь? — без особого участия предложил палач.

Но парень не ответил, он лишь демонстративно отвернул лицо от своего мучителя.

— Что? Молчишь? А в камере такой разговорчивый был… Как там тебя? Альентес?

— Да, — тихо ответил монах.

— Ты дрожишь, хе-хе, правильно, — экзекутор смаковал каждое свое слово.

На реплики палача Альентес не обращал внимания, он лежал с плотно сомкнутыми веками и застывшим лицом, ожидающего смерти человека.

Мучитель нагнулся к лицу монаха и провел пальцем по его губам.

— Альентес, а ведь тебе будет очень больно, я постараюсь. Я не отпущу тебя, пока с этих пухлых губ не слетят слова истошных молитв и прошений о помиловании. Но даже тогда, я не прекращу… Я разговорю тебя, и ты выдашь мне все, даже самые свои сокровенные мысли. Я не шучу.

— Я ничего не знаю, — произнес Альентес.

— Что ж тогда начнем, посмотрим, как ты запоешь, когда с тебя слезет десятый слой кожи.

Экзекутор рассмеялся.

Он взял тонкий извивающийся хлыст, и, взметнув его в небо, обрушил на тело связанного монаха весь гнев своей души. Экзекутор вошел в раж, но Альентес не проронил ни слова, даже несмотря на то, что его грудную клетку изрешетила сеть кровоточащих рассечений.

— Смотрю, ты привычный, — прокомментировал изувер из Акведука, пренебрежительно отбрасывая бесполезную плетку, — Попробуем иначе…

Мужчина взял другой хлыст, венчающийся острыми крючками, так напоминающими лапу кошки. Пытка началась с новой силой. Крюки оставляли на теле парня воронки с вырванными кусками кожи, но даже такая боль, извлекала из груди Альентеса лишь тихие стоны.

Экзекутор был доволен, он утер пот со лба и усмехнулся. Ему доставляло удовольствие работать с неподатливым материалом.

Мужчина приблизился к своей жертве. Он погладил татуировку на груди монаха, рассматривая ее хитросплетения.

— Серьезное тату, — произнес он, — Выглядит заманчиво, должно быть, ты хотел показать всю свою силу… Может, уже сдашься и все выложишь, пока я не продемонстрировал тебе твое ничтожество?

— Я ничего не знаю, — простонал Альентес, мотая головой.

— А так… — лукаво повысил голос мучитель и засунул свой палец в свежую рану от крюка.

Монах дернулся и изогнулся, насколько позволяли тугие кандалы. Экзекутор усилил нажим, оскаливая свои пожелтевшие зубы.

— Еще… — проговорил он, — Говори!

Палец вошел еще глубже, и Альентес не в силах больше сдерживаться впервые вскрикнул.

— Ха, какой голос прорезался, — прокомментировал довольный мучитель, — Может, уже расколешься, я же вижу, тебе больше не хочется испытывать боль.

— Я ничего не знаю, — прокричал монах и снова откинулся на жесткую лежанку.

— Ну, тогда продолжаем, — пожал плечами мужчина.

Он извлек свой палец из раны, вытер его об брезентовый фартук, оставляя красные подтеки крови.

Подойдя к столику с инвентарем, экзекутор вооружился длинными тонкими иглами, походившими больше на острия шприцов, нежели на какое-то пыточное приспособление.

— Знаешь, что это? — с усмешкой поинтересовался палач у своей жертвы, — Это иголки из особо прочного сплава, они могут проколоть даже кости. Впрочем, сейчас твои ребра в этом убедятся.

И в подтверждении своих слов, экзекутор принялся за работу. На этот раз Альентес не мог вытерпеть, он истошно кричал и бился в исступлении, вырываясь из оков, но тяжелые кандалы лишь оставляли новые раны на его светлой коже.

— Больно? — с ехидной усмешкой осведомился палач Акведука, когда из каждого ребра парня торчало по одной игле.

— Больно… — тихо признался монах.

Из его глаз капали слезы, и он не мог унять дрожи.

— Дальше будет хуже, признайся лучше сейчас. Скажи, кто шпион ордена?

— Я не знаю… Ничего не знаю, — прошептал Альентес.

— Уверен? — экзекутор надавил на одну из игл.

Монах завопил, и его тело подкинуло судорогой, но нужного эффекта палач не достиг. Парень продолжал твердить, что ничего не знает.

— Ладно, не хочешь по-хорошему, будет тебе полный набор, — заключил мучитель. Он приоткрыл дверь помещения и отдал кому-то приказ. Через несколько секунд рядом с пыточной доской появилась перевозная печка с тлеющими в ней углями, в которых лежали разные металлические предметы, раскаленные докрасна.

Экзекутор приблизился к телу тяжело дышащего монаха и несколько раз слабо ущипнул его за соски.

— А ты оказывается такой чувствительный, — проговорил палач, наблюдая, как на щеках парня рождается румянец, — Жаль, наверное, будет, лишиться столь нежных органов.

Альентес страдальчески свел брови, предчувствуя, что его ожидает в следующий момент. А экзекутор с ледяным спокойствием надел махровые перчатки и, ухватившись за ручку щипцов, извлек их раскрасневшиеся клещи из печи.

Сначала он просто приложил инструмент к груди парня, который с нечеловеческим терпением выдержал жаркое прикосновение. Но затем он защемил сосок монаха и медленно стал прокручивать по часовой стрелки, когда пытка достигла своего апогея, умелая рука истязателя дернула инструмент на себя, вырывая пленный кусок человеческого тела. Крик, прорезавший воздух в ту секунду, был криком настоящей подлинной и бессознательной боли. Ради таких человеческих мучений, экзекутор и продолжал свой жестокий труд, только такая боль наполняла его счастьем.

Мужчина рассмеялся.

Он промокнул кровь куском сутаны, чтобы она не заливала его рабочую поверхность и не мешала вести пытку дальше.

Постучав Альентеса по щекам, экзекутор привел его в чувства и вкрадчиво спросил:

— Расскажешь? Хватит уже себя мучить, проще покориться.

— Я ничего не знаю… Правда, — срывающимся шепотом ответил парень.

Мужчина нахмурился. Вообще по закону жанра, монаху уже следовало заговорить, или хотя бы начать плести хоть какую-то более-менее связную ахинею.

Но экзекутор не остановился. Он повторил свою безжалостную пытку коленным железом. Однако ответа он не услышал. На груди парня вместо сосков зияли свежие рваные раны с обожженными краями, но слов о шпионе так и не было произнесено. Охая и бормоча проклятья, палач окатил Альентеса холодной водой.

— Давай, очухивайся, — гневно прохрипел экзекутор захлебывающемуся от воды парню, который успел потерять сознание.

Альентес еле откашлялся.

— И почему ты молчишь… Проще сказать! Давно я таких упертых не видел, — вполне искренне протянул мужчина.

Монах тихо простонал.

— Сам себе смертный приговор подписываешь, — хмуро заметил палач.

Но отступать он не мог, да и права такого не имел, ко всему прочему у него и в мыслях не было пожалеть розенкрейцера.

Со столика экзекутор взял новое приспособление — металлическую тонкую палочку с проводками тянущимися далеко вниз. Мужчина встал между ног своей жертвы и на секунду остановился, как бы размышляя над следующим шагом.

— Пожалуйста, — тихо прошептал Альентес, — Не надо…

Кажется, он понял раньше экзекутора, какая боль его ожидает.

— Тогда говори, — бесстрастно ответил палач, уже беря в руки половой орган парня.

— Но я ничего не знаю… Ни про шпиона, ни про другие дела ордена, — монах широко распахнул глаза и нервно покачивал головой, произнося отчетливо каждое слово, — Я клянусь, я ничего не знаю… Не надо…

Истязатель хмыкнул и принялся за свою работу.

Альентес задрожал всем телом.

— Не дергайся, — буркнул палач, — Поврежу уретру, в тысячу раз больнее будет. Хотя какое мне дело.

Введя приспособление, экзекутор нажал кнопку на проводке. Послышался тихий треск разрядов тока, и протяжный вопль монаха ознаменовал начало новой пытки.

Экзекутор ловко чередовал порции ударов током по нежной плоти свой жертвы и прикосновения к иглам, пронзившим ребра парня. Когда Альентес уже был доведен до лихорадки и, устав от крика, просто тихо скулил, экзекутор вынул из него иглы.

— Рано тебе еще помирать от болевого шока, — произнес он, — Зато пора все выложить, хватит уже шутки шутить.

— Чертов идиот… Я не знаю…ничего… — прохрипел Альентес.

— Как знаешь…

Экзекутор поставил прибор, все еще находящийся в теле монаха, на волновой режим, и парня сотрясли новые конвульсии от электрических разрядов.

— Наслаждайся, — хмыкнул экзекутор, — А я пойду готовить тебе новое развлечение.

Мужчина отошел от замученного им монаха и принялся колдовать над столиком с инструментами.

Когда он подошел и взглянул на монаха, то его лицо стало еще более напряженным.

— Все упрямишься, вот придурок, — проговорил экзекутор, склоняясь над лицом парня, — Все губы себе в кровь разорвал.

Он провел пальцами по истерзанным губам Альентеса, на перчатке остался кровавый след.

— Ради чего ты терпишь? Мог бы и соврать.

— Диего… — прошептал монах, тяжело сглатывая кровь.

— Шпион? Это имя шпиона? — обрадовался экзекутор.

— Дурак… Это тот ради кого я терплю, — на одном дыхании выпалил Альентес.

— А шпион?

— Не знаю…

— Тогда я не могу не продолжить.

Мучитель снова встал между ног своей жертвы. В руках у мужчины была белая пластиковая емкость с коричневатым мутным веществом, от основания которой тянулся длинный тонкий шланг.

— Это уксус, — мигнул глазами на раствор экзекутор, — Он прожжет тебя… Лучше скажи все сейчас, а то сам понимаешь, после уксуса дороги назад не будет.

— Нет… Не делай этого, — встрепенулся монах и даже приподнялся из последних сил, — Только не там… Не надо.

— Почему? — пожал плечами палач, — Не хочешь уксуса, тогда скажи мне правду…

— Ублюдок! Я не знаю…

— Ну и продолжай настаивать на своем.

Экзекутор резко засунул свои пальцы в задний проход монаха, и, приподняв брови, проговорил:

— О, да я смотрю, ты апробирован, так что не дергайся, а принимай подарочек.

По мановению руки изувера шланг скользнул в анус парня, экзекутор открыл заглушку в емкости и едкий раствор устремился внутрь человеческого организма.

Альентес опять раздирал легкие криком. Его тело изгибалось и извивалось на деревянной доске, но избежать пытки он, увы, не мог. Однако экзекутор не дал жидкости глубоко проникнул в тело монаха, шланг он вынул достаточно быстро.

— Видишь, я пожалел тебя, — констатировал мужчина, — Не выводи меня из себя, пойди на встречу. Скажи, кто шпион ордена в Акведуке!

— Идиот! Я понятия не имею… — срывающимся голосом прохрипел Альентес. Его била лихорадка, и зубы стучали из-за дрожи во всем теле.

— У тебя должно быть, все горит внутри, — подметил экзекутор, — Я могу добавить, если ты не скажешь. Но тогда уксус разъест все ткани, и ты умрешь, чем глубже он проникнет, тем хуже последствия. Ты готов?

— Но я ничего не могу поделать… Как ты не понимаешь, я не знаю! Ничего не знаю! — взревел Альентес, — И умоляю, убери ток… Я не в силах… не в силах больше выносить…

Он тихо заскулил, уже не пытаясь унять слез.

— Не знаешь? Я уже не верю, хоть ты и выглядишь сейчас очень жалко. У меня остался последний аргумент, и ты меня здорово разозлил.

Экзекутор резко выдернул из парня электрод, и полез за следующим агрегатом боли.

— Узнаешь? — насмешливо спросил палач, демонстрируя монаху его боевой лом, — Я засуну тебе его в задницу и проверну по часовой стрелке. Ты сам напросился!

— Не смей! — зашипел Альентес, дергаясь всем телом, — Только не Реновацио! Не оскверняй его! Умоляю… прошу не надо… Я умоляю, сжалься…

— Как ты запел…

— Я прошу… Нет! Нет! Только не это!

Альентес бессильно закатил глаза и уронил голову на лежанку. Он снова лишился чувств.

— Умоляй, не умоляй… — пожал плечами экзекутор, окатывая монаха водой.

Альентес пришел в себя, и сразу с пробуждением в его тело был бесцеремонно водворен пик Реновацио.

Парень вскрикнул.

— Говори! — рявкнул на него экзекутор.

— Не знаю… Прекрати! Вытащи!

— Говори же! — отозвался мучитель, вдавливая лом еще глубже.

Альентес уже не ответил, он не мог… Крик заполонил его легкие.

— Говори мне! Отвечай! — ревел экзекутор, уже не контролирующий себя. Он вводил лом все глубже и глубже, давя рукой на живот своей жертвы и доводя ее до новых болевых пределов.

Опомнился он только, когда по его резиновым перчаткам струилась кровь.

— Твою ж мать, — тихо выругался экзекутор, быстро вытаскивая из монаха лом. На пол хлынула кровь. Альентес беззвучно лежал на своем ложе, дрожа и вздрагивая, его дыхание стало прерывистым и тяжелым.

— Блин, — палач машинально вытер руки об фартук, — Я же разорвал тебя… Я же нахрен пробил твои внутренности… Чертов монах… но ты сам виноват! Какого ты меня злил?! Не надо было молчать…

Внезапно открылась тяжелая дверь и экзекутора тихо позвали. Он еще раз окинул тяжелым взглядом свою израненную и истерзанную жертву, заметил кровь, продолжающую пузырясь стекать на пол, и поспешил выйти вон, по освободительному зову коллег и начальства.

ВАВИЛОНСКИЙ ПЛАЧ

Вам доводилось когда-нибудь слышать крик возлюбленного и единственного дорогого на свете человека? Надеюсь, нет, и вам повезло. Потому что этот крик ни с чем не перепутать, он пробирает до кости, он вырывает сердце и сталкивает в бездну отчаяния.

Я хорошо, отчетливо и ясно слышал вопли Альентеса где-то внизу под моей камерой. И с каждым аккордом они становились все яснее и яснее, нарастали как боль в моей груди. Я погрузился в его страдание.

Мой Альентес… Как же я хотел вырваться к тебе, заключить в объятия и уберечь от мук. Ну почему ты жертвовал ради меня, любимый мой!? Разве не понятно, что ад для меня не пытка экзекутора, а бездействие в душной темной камере, когда тебя истязают, когда я отчетливо осознаю, что с тобой происходит, и ничего не могу поделать.

Как только я услышал крик Альентеса, а его голос я узнаю из миллионов, поэтому ошибки быть не могло, я сорвался в пучину безумия.

Я кричал вместе с ним, я рвался из кандалов, непроизвольно нанося себе увечья.

— Аль! — истошно орал я в пустоту.

Он отвечал мне воплем.

Хорошо, что оковы выдержали меня… Иначе я бы разбился об стены или дверь, которую точно бы не выломал. Я бился, как хищник в неволе, как рыба на крючке, страдая от невозможности облегчить Альентесу страдания.

Что же с ним делали…

Если даже мой неэмоциональный любимый не выдержал, то, что же за бесчеловечные пытки были нам уготованы!? Меня добила несправедливость. Кто угодно мог оказаться в лапах коварных палачей, но только не мой Аль… Чем же он так сильно прогневал небо! К черту… Зачем он спасал меня! Я… я винил себя.

Я считал каждую секунду его страданий и молил богов о скорейшем прекращении мучений. Я будто тоже испытывал руки экзекуторов на своем теле, и я отчаянно хотел взять боль Альентеса на себя.

И я испил ее сполна…

Я кричал с ним и за него, я рыдал и никак не мог поверить, что весь этот ад происходит на самом деле. Я звал его… Альентес! Мой друг, в последний момент признавшийся мне в любви. Ну почему он… Почему он так страдает???

Мои надсмотрщики, кажется, испугались моего безумства, они заглянули ко мне и в ужасе захлопнули дверь. Да… Моя боль не могла не рвать мою душу. Нет ничего страшнее и невыносимее, чем слышать, как терзают любимого человека. В тот день я прошел вместе с Альентесам по кругам ада. Он принял физическую муку, я же пережил самое страшное моральное наказание. Нас разделяли толстые слои прочного бетона, но я был с Альентесом рядом. Мы стали единым целым и содрогались от волн боли пронизывающих нас насквозь.

Когда все звуки стихли и моего мальчика оставили в покое, я обессилено повис на кандалах, лишившись остатков сознания.

После часов мучений, я провалился в мрачное море пустоты, оживленное лишь болезненной испариной. Я потерял счет времени…

Я умолял Альентеса выдержать все и жить…

ВАЛААМОВА ОСЛИЦА

Около полудня братья монахи уже расселились по квартирам и ждали дальнейших указаний. На сей раз, орден расщедрился и снял две квартиры на одном этаже в простом жилом доме. Не удивительно, ведь в Москву прибыла целая боевая группа. Фабрицио со своими подопечными занял двухкомнатную жилплощадь и превратил ее в штаб-квартиру, где развернули мобильный офис и обсуждали планы дальнейших действий. В однокомнатной же квартире было решено устроить комнату отдыха, ну и плюс ко всему поселить там Рауля с Данте, все равно на сцене театра боевых действий толку от них было немного.

— Мы пойдем с Фабрицио обсудим линию нашего поведения, — махнул Рауль Данте и исчез за дверью, оставляя воспитанника в полном одиночестве однокомнатного жилья.

— Да свали уже, — грубо, но тихо буркнул его послушник.

Данте сидел за столом на кухне и не сводил взгляда с плюшевого Рана, примостившегося на столе возле сахарницы. Слышалось тиканье часов.

Данте рассержено цыкнул.

— И что мне делать, где искать Диего… Жуткая несобранность, — протянул парень своему медведю.

Игрушка сохранила плюшевое молчание.

— И почему все так… — Данте откинулся на стуле, — Почему я всегда чувствовал себя лишним?! Несправедливо… Диего любил Альентеса, Рауль обожал Пабло… Причем им отвечали взаимностью, теперь я это точно знаю.

Данте нахмурился, вспоминая записку Альентеса.

— Даже сейчас… Диего выбрал плен Акведука, нежели наш уютный домик, и все ради того, чтобы быть с Альентесом. А Рауль, потеряв Пабло, все равно любим… Этот козел Фабрицио так и вьется вокруг него. Повезло им… И почему меня никто никогда так не любил??? Нечестно! Я так хочу, чтобы хоть кто-то меня полюбил и понял какой я на самом деле…

Данте шмыгнул носом.

— И чего это везет одним козлам, — он насуплено скользнул взглядом по медведю, — А я совсем один, мне так одиноко… Меня никто, никто не любит больше всех в жизни. Гадство! Я ведь заслуживаю… У меня даже мамы с папой нет, а есть только ты, Ран, — Данте заглянув в неживые глаза-пуговицы медведя, взирающие на него с мертвенным блеском, и сдвинул брови.

— Думаешь, я не понимаю, что это все обман? Выдумка моего тоскующего по любви мозга!? — истерично завопил парень и с негодование ударил морду игрушки, отшвыривая ее далеко от стола, — Да все я осознаю. Я сам выдумал тебя, Ран, чтобы не быть таким несчастным и одиноким. А я ведь неплохой человек, я… просто меня надо понять… И ведь Диего почти меня понял, он так радовался мне, когда мы только впервые встретились. Я был счастлив, я думал, что обрел того самого единственного на свете. Но во все вмешался этот чертов Альентес… Да, именно он все испортил. Он отнял у меня Диего!!! Будь ты проклят, Альентес… Сдохни и уступи мне дорогу!

Данте с чувством ударил кулаком по столу. Тут парню в голову пришла идея и он начал судорожно набирать номер на мобильном телефоне. Хорошо, что на таможне монахов не проверяют, а то мобильник бы точно отобрали, да и факт измены ордену сразу бы раскрылся.

— Давай, Джордж, сними эту чертову трубку, — рявкнул Данте.

— Абонент отключен или временно недоступен… — отозвались на другом конце телефона.

— Дерьмо! — истерично выпалил монах, тряся трубку в руке.

Все шло против него.

— И какого черта он вырубил телефон! — ругался Данте, битый час насилуя кнопки мобильника. Однако с проклятиями или без них ситуация не менялась, Гленорван оставался недоступен.

На исходе часа телефон неожиданно запищал резким и противным звонком, Данте встрепенулся, лелея в душе надежду, что это звонит Джордж. Однако номер оказался незнакомым.

Данте немного подождал, но телефон не умолкал. В конце концов, его писк стал невыносим и парень с опаской поднял трубку.

— Алло, — выдавил он из себя.

— Данте? Ведь так? — спросил картавый мужской голос.

— Предположим. А ты еще кто? — недоверчиво брякнул Данте.

— Доброжелатель, — интонация невидимого собеседника стала надменной.

— И что надо? Я ни с какими такими доброжелателями не хочу говорить.

— А зря, много потеряешь, братец Данте. Не каждый день тебе звонит сам Итон Буденброк, — мужчина высокомерно рассмеялся.

— Итон… — поперхнулся Данте, — Это что шутка такая, да?

— Да, конечно, я же устроился на полставки в штатные клоуны розенкрейцеров, — съязвил Итон, — Ты, наверное, сейчас туго соображаешь, и никак в толк не возьмешь, откуда я узнал твой номер…

— Э, ну… — монах окончательно растерялся и разнервничался.

— Все просто, я знаю Джорджа как облупленного, а его шпионскую картотеку и подавно. Так что для меня не составило труда тебя вычислить. Твой мобильный раньше принадлежал брату Моноло, нашему прежнему шпиону. Когда его раскрыли и пришли за ним, он дал деру, попутно избавляясь от улик. Конечно, стремительные розы не выпустили предателя из монастыря, только вот его наследство в виде работающего мобильного телефона нашел один маленький прозорливый монашек. Ведь им был ты?

— Да… — Данте нервно сглотнул. Его маленькие глазки судорожно бегали из стороны в сторону, выдавая бурный поиск правильной модели поведения в сложившихся обстоятельствах.

— Ты не поспешил избавиться от находки и не передал ее в руки Лиги. Должно быть, хранил как дорогое искушение, уже чувствуя в себе силы изменить братству. Нам стало любопытно, почему аппарат не ликвидирован, и тогда Джордж с тобой связался. Думаю, дальше рассказывать не имеет смысла. Я тебе убедил в своей осведомленности?

— Но ты можешь быть кем угодно… — из природной вредности заартачился Данте.

— Кто угодно — это ты. У меня есть к тебе предложение, и я уверен, ты не откажешься…

— А Джордж где? Я ему звоню целый день…

— Меня не волнует Джордж. Наш американский друг обиделся и выключил телефон. Так ты готов иметь дело со мной лично?

— Я слушаю… Все зависит от предложения, — деловой хватке Данте можно было позавидовать.

Итон чуть слышно хохотнул, его забавлял молодой предатель.

— Для начала, — серьезно проговорил Буденброк, — Скажи-ка мне, где базируется ваш штаб, сколько монахов приехало в Москву и какой у них класс.

— А что сам узнать не можешь? — грубо отозвался Данте, — Раз ты такой всезнайка, то пиллингуй давай!

— Зачем? — равнодушно брякнул Итон, — Лишняя трата времени. Смысл совершать избыточные телодвижения, когда у нас есть ты.

Буденброк снова злорадно усмехнулся.

— А с чего я должен тебе всю информацию выкладывать? Я шпионю только против ненавистных мне людей. А сейчас таковые меня не окружают. Я не стану выдавать тебе своего наставника, понял!?

— Значит, брат Рауль тоже в Москве… Но это очевидно.

— Послушай! — раздраженно проскрипел Данте, — Хватит издеваться! Я кроме как сволочи Альентеса выдавать никого не намерен! Ты верно не в курсе наших с Гленорваном договоренностей!

— Я-то в курсе. Только и я за интересующую меня информацию готов удовлетворить твои мстительные запросы.

— Что? — Данте заинтересовано прислушался.

— Хочешь свести счеты с ненавистным тебе Альентесом? Я правильно понимаю?

— Хочу, и что с того?

— Он сейчас в тюрьме Акведука, если ты постараешься меня порадовать, я разрешу тебе делать с ним все, что захочешь… Я отдам его тебе, и, поверь, никто не узнает, что ты с ним там сотворишь.

— Серьезно? — монах непроизвольно заулыбался.

— Не задавай глупых вопросов, не разочаровывай меня.

— Группа из 15 человек, плюс я и Рауль. Мы базируемся на Рижской. Дом 36, квартиры 18 и 20, этаж седьмой. Бойцы предпочтительно класса ближнего боя, четверо мастера дальнего боя, снайперы. Лидер группы брат Фабрицио, его оружие два топорика. Как ты понимаешь, класс и ближнего боя и среднего, так он их может метать. Ко всему прочему все браться вооружены пистолетами и очками рентгенами, которые позволяют сканировать противников на наличие боезапасов и оружия.

— Стандартный набор. Ты уверен, что монахов 15?

— Да! Я же с ними летел! Что за ерунды ты спрашиваешь!!!

— Ладно-ладно, не истерии, — осадил парня Итон.

— Я записываю… — тут же спохватился Данте и прозрачно намекнул на благодарность за предоставленные данные.

— Смотрю, тебе нетерпится свести счеты с соперником, — хохотнул глава Акведука.

— Да, руки чешутся отомстить ему за все!

— Проспект Вернадского, там спросишь, единственное НИИ и будет тюрьмой Акведука. Я предупрежу ребят у входа, тебя проводят.

— Я записал.

— Как предполагаешь отмазаться от братства и вырваться на расправу?

— Это мое дело, что-нибудь придумаю.

— О, несомненно, — Итон неприятно рассмеялся, — Спасибо за работу, ренегат.

— Гррр! — рассвирепел Данте, его укололо нелицеприятное прозвище.

Но Итона совершенно не волновала злость парня, он получил все что хотел и не стал его слушать, поспешив сбросить звонок.

Данте потер лоб.

— Что это все значит? — его окликнул родной голос Рауля.

Парень обернулся, в дверном проеме застыл наставник, бледный и растерянный. Он все слышал.

Данте так и обмер на месте. Телефон выскользнул из окаменевших рук и с грохотом стукнулся об паркет кухни.

— Данте, что ты творишь? — выговорил Рауль, пристально смотря на своего нерадивого воспитанника.

— Я… я… — Данте потупил голову.

— Так ты предатель… Ты предал братство… — наставник подошел к парню.

— Да! — неожиданно завопил тот, вскакивая и бросая на Рауля ненавистные взгляды, — Я предал! Вот такое вот я дерьмо! Ты это хочешь сказать, всегда добрый Рауль, это?

— Данте… — прошептал Рауль и в ужасе отпрянул от бушующего злобой парня.

— Я Данте! И что? Ты хоть знаешь, как долго Данте проклинал свое имя? Нет! Не знаешь! Где тебе, ведь тебя больше волновал твой Пабло, потом любовные переживания Диего и его Альентес, общественная шлюха братства. А на самом последнем месте был Данте! И то… он только и слышал что «успокойся», «не обращай внимания», «ты неправ». Ты усыплял его бдительность, а ведь он видел, что вы его не любите!!!! Он все понимал!!!!

— И поэтому ты предал… — Рауль скорбно поджал губы.

— Да! Моя душа в огне от ревности! Я не могу больше терпеть, я решил сделать все сам, своими руками вырвать у судьбы себе счастья. Я уничтожу Альентеса, и тогда Диего меня полюбит. Да и у тебя, Рауль, освободится больше времени на меня…

— Мой бедный, Данте, как ты ошибаешься, — наставник всплеснул руками, — Ты живешь в таком аду… Дитя, успокойся, иди я обниму тебя…

Рауль протянул руки к своему воспитаннику.

— Нет! — завопил тот, покрываясь краской гнева, — Мне не нужны одолжения! Ты сейчас так поступаешь, потому что не хочешь, чтобы я нанес вред ордену. Не из-за меня, ведь так!? Не трогай меня, мне уже не нужны твои ласки! Сейчас от них только больнее…

Данте оттолкнул наставника.

— Данте! — встрепенулся Рауль, — Как ты можешь… Зачем? Ты ведь нас всех погубишь!

— Тогда останови меня, — Данте криво улыбнулся и взял со стола кухонный нож, — Бери. Давай, уйми это непокорное сердце!

Рауль не смел и шелохнуться, окованный ужасом и смятением.

— Да, у тебя кишка тонка, милый мой наставник, — протянул Данте, — Вот и не смей меня выговаривать, моя дорогая мамаша. Баба ты, Рауль, и навсегда бабой останешься. Не задерживай меня своим пустым трепом! Данте идет за своим счастьем!!!

Задев Рауля плечом, Данте вылетел из квартиры, впопыхах забыв и о медведе Ране и о телефоне.

Спустя полминуты вошел Фабрицио, пришедший одновременно с Рулем и прятавшийся все это время в другой комнате.

— Ты… — растерянно произнес Рауль, смотря собрату в глаза и ища в них поддержки.

— Конечно, я все видел.

— Почему ты не остановил его? Из-за меня…?

— Нет, таков мой приказ.

Фабрицио виновато потупил голову.

— Что? — Рауль вздрогнул, — Не понимаю.

— Мы знали, что Данте предатель. И знали, что он свяжется с Акведуком… Прости, что не сказал тебе раньше, но ты такой эмоциональный, не смог бы скрывать от Данте…

— Вот значит, почему Дедал отправил Данте в Москву… И снова из моего воспитанника сделали жертвенное животное…

Рауль закрыл рот рукой, из его глаз покатились слезы. Он начал всхлипывать.

— Брат… — тихо произнес Фабрицио, кладя руку на плечо монаха, — Данте, возможно, сейчас едет туда, где держат наших людей. Ты ведь хочешь спасти ребят, Диего и Альентеса? Данте нас к ним приведет… Это была вынужденная мера.

— Да, да… Наверное, — Рауль закивал головой, стирая со щек слезы, — Сейчас надо думать о спасении братьев. Только я не понимаю…как… Как так все вышло…

— Не думай сейчас об этом.

— А ничего, что Данте нас выдал? Как же мы теперь ударим по Акведуку?

— Вот, деловой настрой мне нравится. Мы сейчас спешно сворачиваемся, пока не нагрянули ударные группы Акведука. Будем следовать за Данте. К тому же особого вреда его предательство не нанесло, он не знал истинной численности бойцов.

— А?

— Да, мы ведь предполагали, что Данте сольет информацию. Поэтому сразу после нас вылетел борт со сто пятьюдесятью бойцами ордена. Рауль, — Фабрицио сделал выразительную паузу, — Началась настоящая война. Акведук тоже готовы и ждут нас. Сейчас спор будет за превосходство в Москве, даже не за плененных монахов. Держись… Многие не вернуться, здесь будет настоящая мясорубка.

— Фабрицио… Я не уберег своих детей… Они попали в гущу страшных событий по моей вине. Это я… Я довел их до такого состояния. Я ужасный наставник…

— Да, так и есть, — на удивление легко признал Фабрицио.

— Спасибо, что не стал вежливо лгать, как другие, — Рауль вымученно улыбнулся.

— Ты действительно плохой наставник, — повторил монах, — Потому что слишком добрый человек. Я бы Данте убил…

— Брось… Не надо меня нахваливать, он стал таким из-за меня и моей невнимательности…

— Нет! — Фабрицио заключил Рауля в свои крепкие объятия, — Люди сами решают, какими им быть, хорошими или плохими. Они отвечает за свои поступки сами. Если б у меня был такой наставник, как ты, я бы стал самым счастливым человеком на свете!

— Ах, Фабрицио, — Рауль аккуратно избавился от объятий парня, — Я хочу расставить все точки над I, и объясниться сразу, чтобы между нами не возникло недопонимания, — наставник покраснел и смущенно потупил голову, — Я вижу, как ты на меня смотришь, я понимаю, что ты испытываешь… Но я не хочу, чтоб ты понапрасну надеялся. Дело не в тебе! Не подумай! И не в том, что мы оба мужчины… Просто я люблю другого человека и всецело принадлежу ему. Пускай, он мертв, но даже так… Моя любовь никуда не делась. Я верю, что дух Пабло рядом со мной и защищает меня… И поэтому, я не могу быть ни с кем кроме него… Мое тело навсегда принадлежит ему, и я вечно буду его любить. Пока жив, я не забуду Пабло.

— Знаешь, — задумчиво проговорил Фабрицио, — Поэтому ты мне и понравился… Ты замечательный порядочный человек, Рауль. Но я все давно понял и даже не надеялся на взаимность. Особенно после происшествия на собрании, когда ты избил Игнасио.

— Прости…

— Не за что извиняться, — цокнул языком Фабрицио, — Я все равно буду рядом с тобой, пускай только как друг.

— Да… Я не против.

Рауль улыбнулся.

— А теперь, нам надо торопиться. Нет времени на разговоры! — подмигнул Фабрицио, и, взяв собрата под руку, двинулся к выходу.

ПОКАЯНИЕ ДИСМАСА

Джордж сидел в своем номере и медленно спивался, точнее, приканчивал бутылку с коньяком. На сердце лежала непонятная тяжесть, и горький осадок сожаления и раскаяния при каждом следующем глотке алкоголя все сильнее раздражал язык.

Гленорван выключил телефон, все кто мог ему априори позвонить, его почему-то уже заранее раздражали и особенно Итон…

Американец с тоской посмотрел на клетчатую пижаму, сиротливо висящую на стуле, как раз ту, что носил Альентес. Джордж тяжело вздохнул. Да, ему недоставало странного существа, с которым он прожил бок обок некоторое время. Без Альентеса Гленорвану стало по-настоящему тоскливо. Так и чудилась легкая поступь монаха, так и казалось американцу, что на балконе чиркает зажигалка, он почти слышал тихий голос парня над своим ухом, а на постели в бурных складках одеяла улавливал силуэт спящего Альентеса.

Джордж снова вздохнул и разлохматил свои золотистые волосы.

— Чертов Итон, как же я развелся-то на твои интриги, — протянул американец.

Сердце нехорошо покалывало.

Он откинулся в кресле и осушил очередной бокал. Во рту стало противно холодно, холод пробежал вниз по пищеводу, сконцентрировавшись в середине груди. Джордж сразу не поверил своим ощущениям, но вскоре с интересом и удивлением отметил, что нервничал. Он на самом деле искренне переживал…

— И как меня угораздило привязаться к розе, — горько усмехнулся американец, — Что я психов, что ли не видел… Альентес, Аль… Нет, он особенный. М-да, и что с ним могут там сделать, — Джордж озадаченно потер переносицу, — С них станется, надо все проверять. Вдруг его перепутали и по ошибке сейчас… Уф… Не хочу даже думать о таком. Черт, сердце прямо не на месте. Давно я так не волновался… Даже смешно.

Джордж отставил бокал и устремил взгляд на окно. За занавеской просматривалось хмурое небо с тяжелыми облаками. Начинало смеркаться, порывы безумного ветра подгоняли ночь.

— Альентес… — повторил Гленорван, — Он ведь действительно святой, черт его дери.

Неожиданно что-то тяжелое ударилось об стекло и забилось в неистовой агонии.

Джордж вскочил и пулей выбежал на балкон. Там на белом мраморе лежала мертвая птица с расправленными крыльями.

Гленорван осторожно поднял птицу и тревожно посмотрел на ее тело, обдуваемое ветром и теплом его ладоней. Птица свернула себе шею, оставив на стекле длинную трещину.

— Синигами… — прошептал Джордж, припоминая что-то из японского фольклора, — Синигами, что ты хотел мне сообщить…? Печальный бог смерти, за кем ты прилетел и кого так отчаянно не хотел забирать? Дурной знак… Альентес в опасности…

Джорджа словно молнией поразило. Он откинул труп птицы и рванул в номер. Лихорадочно одеваясь, он все бормотал непонятные слова про бога смерти. Выпив отрезвляющие таблетки, вооружившись пистолетом, Джордж задержал взгляд на своем альбоме, про который напрочь забыл, пока с ним жил Альентес.

Американец схватил бумажный дневник собственных изречений и распахнул на последней записи.

«Не хочется причинять вред монаху» — несколько раз глаза Джоржда вдумчиво скользнули по недавней надписи.

— Альентес, я не позволю, — твердо сказал американец, отшвыривая блокнот, — Пошел ты к черту, Итон! Я не стану твоей пешкой, я не позволю отнять у меня моего персонального святого. Он святой… Я не отдам его в твои жирные руки, я не законченный мудак. Fucking shit!

Джордж кивнул своему отражению в зеркале и решительно двинулся в путь. Его бы не остановило даже внезапное торнадо.

ЕГИПЕТСКАЯ КАЗНЬ

Данте вошел в мрачную комнату, насквозь пропитанную запахом пота и крови. Как и говорил Буденброк, его легко пропустили и привели в тюрьму Акведука, Итон сдержал обещание.

Вообще в НИИ царили жуткое беспокойство и суета. По коридорам носились люди, кто-то таскал оборудование, кто-то оружие. Монах сразу понял, что в Акведуке не на шутку обеспокоены появлением ордена и лихорадочно пытаются подготовиться к встрече.

Но Данте мало волновала вся эта сумятица, он переживал лишь об одном, а именно, выполнит ли Итон уговор на счет Альентеса.

Когда парень только шел по коридору в сопровождении охранника, ему повстречался экзекутор в залитом кровью фартуке.

— Чертов монах, — с досадой в голосе выпалил экзекутор своему спутнику, — Он так ничего и не сказал…

Сердце Данте радостно застучало. Он пожелал, чтобы речь шла об Альентеса, и кровь на переднике мучителя из Акведука тоже принадлежала его врагу.

Данте страстно желал, чтобы с соперником было скорее покончено.

Как только его впустили в помещение, где пахло кровью и потом, Данте сразу увидел столь ненавистного ему человека. Распластанный на доске, измученный пытками Альентес слабо дышал, жадно ловя истерзанными губами смрадный воздух помещения.

От увиденного Данте непроизвольно вздрогнул, но тут же его губы растянулись в кривой усмешке. Зрелище пришлось ему по вкусу.

— Закован, как какое-нибудь жертвенное животное, — проговорил он, подходя к Альентесу, — А я смотри, жив и здоров.

Данте наклонился к лицу соперника и улыбнулся.

Альентес открыл веки и взглянул на собрата мутными глазами, подернутыми болью.

— Ну, привет, Аль, — протянул Данте, — Не ожидал меня здесь увидеть?

— Данте… — тихо шепнул парень.

— Ага, думаешь, я спасать тебя пришел?

Данте рассмеялся. Альентес сразу все понял и лишь снова бессильно закрыл глаза.

— Больно тебе? Да? — продолжал ехидничать Данте, — Представь, мне тоже было больно, когда Диего меня отвергал из-за тебя. А как больно было знать, что он спит с тобой, а не со мной, что тебе говорит слова любви, а не мне. И, чем ты лучше? Никак в толк не возьму… Смотрю на тебя, и никак не пойму, что в тебе такого?

Данте обошел пыточное ложе кругом и пожал плечами.

— Теперь ты совсем не привлекателен. Смотрю, тебя круто раздолбали, — злорадно проскрипел монах, — Даже лом твой задействовали.

Данте пренебрежительно пнул окровавленное орудие.

— А знаешь, я ведь тебя никогда не прощу…

— Знаю, — неожиданно ответил Альентес.

— Я ненавижу тебя! Ненавижу! — взвизгнул Данте, топая ногой, — Сейчас, когда ты связан и не можешь оказать мне сопротивления, я не упущу своего шанса.

— Убьешь? — в сорванном криком голосе Альентеса просквозила ирония.

— Да, естественно. Ты же не думал, Аль, что я спасу тебе и буду смотреть, как ты уводишь у меня из-под носа моего Диего. Ты помеха и я тебя устраню. Но сначала я вдоволь наслажусь твоим страданием, я заставлю тебя заплатить за всю ту боль, которую ты мне причинил. Я не прощу тебе… нет! Ты всегда был в сердце Диего, ты занимал все его мысли, думаешь, приятно мне было осознавать это???? Ты пожалеешь, что родился!

Парень с силой надавил рукой на живот соперника. Тот вскрикнул. Данте усилил нажим, с удоволствием наблюдая за струей крови, хлынувшей на пол. Понаблюдав за мучениями собрата, Данте все же отдернул свою руку. Альентес сглотнул и тихо простонал.

— Что не нравится? — зло спросил Данте, подходя к столику с инструментами, — А вот привыкай, сволочь, за все мне ответишь. Я своих слез никому не прощаю.

Парень взял в руки пузырек с красноватой жидкостью, и повертел его в руках.

— Но сначала я вколю тебе чудо средство, которое заставит тебя жить. Не хочу, чтобы ты подох раньше времени.

С мастерством профи Данте набрал шприц с красной жидкостью, благо всего было навалом у запасливых изуверов из Акведука, и всадил укол в вену на руке своего соперника.

— Вот так… Я постарался, чтобы было больнее, — довольно проговорил Данте, облизываясь.

Альентес никак не прореагировал на усилия монаха.

— Молчишь… — закивал головой Данте, — Ничего. Я быстро спесь твою поубавлю. Ты, подлая развратная тварь, совратил моего Диего. Но ничего… Знаешь, такие как ты не имеют права называться мужчинами. Тебе ведь нравится подчиненная роль, да?

Данте подошел к печке, в которой до сих пор тлели угли, разогревающие железные приспособления для пыток. На губах у монаха появилась искренняя улыбка изобретательного ребенка. Он надел перчатки, оставленные экзекутором, и извлек из печи широкий кусок арматуры, сияющий алым жаром разгоряченного металла.

— Альентес! — громко, почти торжествуя, проговорил Данте, смотря на арматуру, — Я сделаю тебя бабой, так как ты хочешь. Наверное, будет больно… Я надеюсь на это! О-о ты ощутишь всю мою ненависть.

— Чтобы ты со мной не делал, любовь Диего не изменить, — шепнул Альентес.

Данте даже показалось, что его враг улыбнулся.

— Мразь! — завопил он, и больше не колеблясь ни секунды, приложил раскаленное железо к промежности соперника.

Альентеса подкинуло наверх, он закинул голову, но все на что он был способен после пыток, это безмолвный крик распахнутых губ.

— Бедные яйца, — заметил Данте, прикрывая нос рукой от резкого запаха паленой кожи, — Не повезло им…

Он взглянул на своего соперника и тут же прут выпал из его рук.

Данте стал медленно отступать, на его лице рождалась гримаса ужаса.

На парня смотрел Альентес широко распахнутыми пустыми глазами с остеклевшим и неподвижно застывшим выражением. Его чуть распахнутые губы истекали кровью, делая рот пунцово красным. Лицо монаха стало похоже на фарфоровую маску. Но страшнее всего выглядели неживые кукольные глаза Альентеса, из которых текли непрерывным потоком слезы. Страшный завораживающий и вынимающий душу взгляд.

— Что за дьявольщина? Что же ты такое!!!??? — вскричал испуганный Данте, закрывая голову руками, — Не смотри на меня так! Не смотри!!!

Но Альентес даже не двинулся, ни одна мышца не дрогнула на его застывшем лице. Стеклянный взгляд по-прежнему был направлен на зажавшегося в углу Данте. Он словно смотрел сквозь него.

— Господи спаси! — промычал парень, — Прекрати так смотреть! Мне страшно… Что ты за существо???

— Зачем ты? — тихим хрипом вырвалось изо рта Альентеса, — Для чего ты так со мной? Почему?

Данте заорал и с силой зажал уши, мотая головой из стороны в сторону.

В ту же секунду дверь распахнулась, и в комнату ворвался растрепанный Джордж.

Не обращая внимания на скулящего в углу монаха, он кинулся к Альентесу.

— Mother fuck! — в сердцах проревел Гленорван, освобождая руки и ноги парня от кандалов, — Этого не должно было случиться!!!!

Альентес вымученно улыбнулся, и устало закрыл глаза, он радовался окончанию пытки.

— Теперь я с тобой, — ласково проговорил Джордж, дотрагиваясь дрожащей рукой до лба парня. Он смотрел на его увечья и никак не мог поверить своим глазам, даже губу закусил.

Но надо было действовать, и Гленорван принялся аккуратно оттирать тело парня от крови. Некоторые раны он обработал имеющимися под рукой экзекуторов средствами, на другие увечья Джордж предпочел даже не смотреть. Все равно залечить их он не мог.

Неожиданно громко послышалось поскуливание Данте, американец поднял глаза на монаха.

— А ты что здесь делаешь? — строго спросил он.

— Я Данте… Данте, — пролепетал парень.

— А… Так это твоя работа?

— Нет, клянусь!

— Как ты сюда попал? Кто тебя пустил, когда в Акведуке теперь наивысший уровень боеготовности?

— Итон… Итон отдал Альентеса мне…

— Буденброк!? Тварь! — проревел американец, в сердцах швыряя на пол кусок окровавленной сутаны.

Он приподнял размякшего Альентеса и прислонил к себе, прижимая к груди. Взяв со столика препараты, американец принялся поочередно вкалывать монаху спасительные эссенции.

— Почему ты его спасаешь? — опасливо пискнул Данте из своего угла.

— Не твоего ума дело, мразь, — грубо осадил парня Джордж, — Ты лучше объясни, почему у тебя перчатки на руках?

Данте испуганно покосился на руки и вздрогнул.

— Говоришь, не трогал? — сурово прорычал Гленорван.

— Я…я один маленький разик… Это не считается…

— Не считается?! Ты жалкое отродье обезьяны, ты про человека живого говоришь! Да как у тебя только рука поднялась? Отброс… Ты же не человек.

— Гленорван! — исступленно заорал Данте, вскакивая на ноги, — Ну почему даже ты его защищаешь!!!?? Почему? Он мусор, он ничтожество! Почему все только и говорили об Альентесе. А как же Данте, почему я всем по боку? Я тоже живой человек. Поэтому я отомстил гниде за свою боль, я заслужил сатисфакции. Ясно!? Я своими руками строю свое счастье, я уничтожу его…

— Да заткнись ты уже, — рявкнул Джордж, прервав тираду парня выстрелом.

Его кольт зашумел дымом. Альентес болезненно вздрогнул.

Из воронки, появившейся между глаз, потянулась тонкая струя крови, и Данте кашлянув багрянцем, стал тихо оседать на землю. Его глаза так и остались удивленно пораженными.

— Альентес, — тихо прошептал на ухо парню Джордж, — Сейчас тебе станет лучше, не бойся. Эта сыворотка, разработанная в братстве, мы ее уперли в свое время. Она чудо. Она реанимирует людей даже со смертельными ранениями, после нее они могут беззаботно бегать. Жаль, что эффект длится всего два часа… Но я успею довезти тебя до больницы, этого времени мне хватит с лихвой.

— Джордж, — тихо позвал американца Альентес, приоткрывая свои глаза, — Прошу…

— Чего, Чио-Чио? — с напускной веселостью отозвался Джордж, но его голубые глаза предательски дрожали от боли, выдавая истинный настрой хозяина, — Сегодня все что захочешь…

— Убей меня, Джордж… Я больше не могу… Прошу убей. Я сам бы давно, но иначе все повториться. Я не вынесу. Реинкарнация… не хочу. Убей меня, убей! Я больше не вынесу…

— От лекарства ты слишком болтлив! — Гленорван ласково погладил монаха по голове.

— Я умоляю…

— Убить, — протянул Джордж, — Я не смогу тебя убить, Аль, даже, если очень сильно захочу. Я не могу тебя убить, ты ведь мой святой.

Альентес тихо застонал.

Гленорван еще крепче прижал его к себе. Он ждал, когда сыворотка начнет действовать.

— Ну почему все так, — неожиданно проговорил американец, потирась подбородком о макушку монаха, — Такой жестокий мир. К этому мальчику жизнь была так несправедлива. Почему же позволили это высшие силы? Oh my God! Наши игры, наша безумная конкуренция, она выстроена на страданиях таких мальчишек… Не может быть. Как я оставался слепым так долго… Игры, деньги, превосходство, разве они стоят таких страданий, — Гленорван зажмурил глаза, — Альентес, ты мученик. Ты живое напоминание о моих грехах. Ты иллюстрация ко всей жестокости мира. Мира, который построили мы, Акведук и Розы. Мы наполнили его отвратительными вещами и продолжаем делать это, не замечая ничего вокруг себя… Ты явился показать мне все несовершенство звериной натуры людей? Ты мой кровавый мученик… Я буду молиться только тебе, Альентес…

— Мне… хочется… — проговорил парень.

— Чего? — встрепенулся Джордж.

— Отведи меня к Диего, я хочу на него посмотреть…

— Хочешь к Диего?

— А? Разве?

— Ты только что сам так сказал…

— Я так сказал?

— Да.

— Правда?

— Не думай ни о чем, — Джордж поцеловал Альентеса в лоб, — Надо же, ты до сих пор не понял себя…

— Мне уже не больно, Джордж, — голос Альентеса и правда стал более бодрым, к нему возвращались силы.

Гленорван накинул на плечи парня свое длинное черное пальто, и взял на руки. Альентес уцепился за шею американца и прижался к нему.

— Нам нужно убираться отсюда, — пояснил Джордж, поднимая лом монаха, — Сейчас тут будет жарко, мы должны успеть проскочить. Я увезу тебя. Ты будешь в безопасности, я не позволю больше никому тебя обидеть. Я устрою тебе жизнь полную комфорта, как того и заслуживает святой. Ты — мое персональное божество.

Гленорван вздохнул и, собравшись с силами, понес Альентеса прочь из ужасной камеры.

ПРЕИСПОДНЯЯ

Мою лихорадку разбил скрип железной двери, она с грохотом отворилась и яркий свет, от которого я уже успел отвыкнуть, ослепил глаза. Я устало уронил голову вниз, касаясь подбородком груди. Первая мысль, которая меня посетила «за мной пришли». Это было ясным и трезвым осознанием того, что наступила моя очередь отправляться в пыточную камеру.

Сказать честно, я даже обрадовался. Я больше не мог выносить душевной боли, и физическое мучение могло спасти меня, заменив и заглушив невыносимые внутренние переживания.

Но в камеру так и повалил народ, несколько вытянутых фигур в черном обступили меня со всех сторон. Они не особо напоминали экзекуторов, и это показалось мне странным.

Я прислушался.

— Это он? — приглушенный шепот обволакивал меня шипящими звуками.

— Кажется…

— Брат, иди сюда… Взгляни!

— Диего! — знакомый голос моего наставника заставил меня вздрогнуть.

— Рауль… — прошептал я, всматриваясь в темную фигуру, стоящую против света.

— О, господи! Диего, ты в порядке! Я места себе не мог найти, так волновался. Дай я тебя освобожу!!! — засуетился мой наставник и полез освобождать меня от кандалов.

— Как вы здесь оказались? — тихим голосом спросил я.

— Мы прорвались, но нас уже окружают. Пока не прибудут основные силы, нам придется держаться самим, — на этот раз мне ответил Фабрицио. Я узнал его по мужественному тембру голоса.

— Ясно, — я упал в руки наставника, не в состоянии пошевелиться. Все мышцы у меня окаменели и затекли.

И тут на меня вдруг нахлынул трепет, и я вскричал, хватая Рауля за рясу и притягивая к себе:

— Аль!!! Нам надо спасти его! Скорее! Он в пыточной… Его пытали, Рауль, мой Альентес в беде. Помоги ему!

— Фабрицио… — тихо попросил Рауль.

— Я понял, думаю, шанс есть. Надо только торопиться, а то здесь начнется…

Словно услышав слова монаха, со всех сторон раздались грохочущие песни орудий, и клокот взрывов окатил людей с ног до головы.

— Альентес! — прокричал я.

— Все, пойдем!!! Будем прорываться к нему и спасем парня, — решил Фабрицио.

Меня вывели на свет, глаза стали постепенно к нему привыкать, и я приходил в себя. Зато, как только я очутился в освещенном коридоре, мой наставник в ужасе вздрогнул и чуть ли не в слезах отвернулся от меня.

— Рауль, что такое? — мне было совсем безразлично.

— Ты… — чуть слышно проговорил наставник, — Ты весь седой, Диего.

— Плевать, я вдоволь наслышался криков Аля. Я бы предпочел оказаться там вместо него, а мои волосы — ерунда по сравнению с его страданиями. Такая плата ничтожно мала…

— Плата? — не понял Рауль.

— Он спас меня, вызвал агрессию на себя. Вот поэтому его и забрали…

— Аль… его истинные чувства всегда выражались в поступках, а не в словах. С самого детства, — с печальным сожалением проговорил Рауль.

— Да… Но я не могу так легко его потерять!

Мы помчались по извилистым катакомбам, изредка отстреливаясь и отбиваясь от бойцов Акведука. В мои руки перекачевал пистолет, и теперь я тоже изливал свою ярость и мстительный гнев на противника. Я должен был быть сильным ради Альентеса.

Гленорван с висевшим у него на плече Альентесом бежал к выходу из здания НИИ. С каждым новым шагом преодолевать расстояние становилось все сложнее и сложнее. То попадались бойцы Акведука, с которыми Гленорвану некогда было объясняться, то на встречу вылетали монахи из ордена, и тогда приходилось защищаться.

К моменту, когда здание сотряс взрыв и его коридоры наводнили отряды до зубов вооруженных монахов, Гленорван успел проделать только полпути и все еще находился в плену подземных этажей здания.

Благо Альентес вскоре пришел в себя и прекратил отяжелять плечо американца. Сыворотка подействовала, и он смог самостоятельно передвигаться, пока еще неуверенно переставляя босыми ногами, по которым струилась кровь. Запахнувшись и застегнув пальто Джорджа, Альентес скрыл алые следы недавних мучений.

— Как ты? — спросил Гленорван пока они пережидали в закутке наплыв очередной толпы монахов.

— Странная бодрость во всем теле, — рассеянно проговорил Альентес, — Я думал, что не выживу после пыток… И еще… Данте… Неужели я действительно так сильно его обидел…

— Не думай об этом, — твердо отчеканил Джордж, — У нас есть всего два часа, чтобы добраться до больницы. Сейчас твой организм держится только за счет сыворотки, она обманывает мозг. Но если мы не успеем, боюсь, ты просто истечешь кровью…

— Слушай, а ты серьезно говорил на счет святого и мученика? — Альентес с интересом взглянул на сосредоточенное лицо американца.

— Шшшш, не шуми! — проговорил тот.

Мимо закутка прошмыгнула пара монахов. Джордж на всякий случай передернул затвор пистолета.

— Прости… — шепнул Альентес.

— Это лекарство сделало тебя потрясающе воспитанным, — шутливо кинул Джордж.

— Нет, не оно. Просто… Ты спас мне жизнь, хотя, в общем-то, не должен был. Это странно, ты мне постоянно помогаешь, хоть мы и враги…

— Ну, я даже не знаю, как ты со мной рассчитаешься.

Гленорван юморил, но, скорее всего он просто пытался отвлечься от ситуации и не думать о плохом. К тому же соседство с изувеченным монахом хорошего настроения не прибавляло.

— Нет, — проговорил, наконец, Джордж, когда мимо пронесся уже десятый отряд монахов, — Нам тут не пересидеть.

Раздался взрыв и непрерывным градом посыпались пули. В какой-то момент Джордж и Альентес перестали слышать собственные мысли, утопленные в грохоте пальбы.

— Верно, — отозвался парень, когда наступила долгожданная пауза.

— Надо идти наверх, — решительно заявил Гленорван, — Придется несладко. Но это единственный способ, так мы только теряем время… Твое, Аль, время.

— Почему ты называешь меня Аль?

— Данте так к тебе обратился. По-моему удобно. Есть возражения?

— Да нет… Нету, — задумчиво произнес Альентес, приглаживая свои волосы.

— Тогда идем?

— Джордж… — монах коснулся запястья американца.

Гленорван удивленно приподнял брови, но даже не шелохнулся.

— Прости меня, ладно? — проговорил Альентес, отводя глаза, — Я пытался соблазнить тебя, чтобы доказать твою ничтожность. Но у меня ничего не вышло. Ты хороший человек…

— Ой, да брось! — улыбнулся Гленорван, и вмиг стал серьезен, — В том, что с тобой произошло, виноваты все мы. И я никогда не прощу себя лично… Дело не только в тебе. Я был слеп… Я считал себя умным и всесильным, даже благородным, я восхищался собой и своим всевластием. Мне нравилось играть с орденом, и ничего плохого в этих играх я не видел. За всей праздностью своей жизни, я упустил главное… мои развлечения выстроились на костях невинных людей, по сути детей, таких как ты.

— Я не закончил свою речь, — бесстрастно озвучил Альентес, — В конце концов, ты единственный, кто увидел бессмысленность нашей войны. Джордж, ты был добр ко мне… И не потому, что я твой друг детства или у тебя глубокие чувства ко мне, не потому, что хотел использовать или совратить, а просто так. Потому что увидел во мне человека, хотя я и сам давно об этом забыл… Спасибо тебя, — монах заглянул в глаза собеседника, — Но слов слишком мало… Поэтому, я хотел бы тебе отплатить…

— О чем ты говоришь?

— Нет, не о том, что ты подумал, — улыбнулся парень, — Ты ведь понимаешь, в одиночку ты меня отсюда не вытащишь. Скорее всего, ты и сам погибнешь…

— А я не боюсь смерти…

— Пожалуйста, дослушай меня!

— Ok, ok, no problems!

— Джордж, позволь мне сражаться за тебя? Разреши мне защищать тебя как хозяина? Прошу!

— В таком состоянии??? — Джордж даже ошарашено выпучил глаза.

— Я сейчас себя хорошо чувствую. Я в себе уверен и чувствую силы биться. Знаешь, все равно, если мы не выберемся, мы погибнем. Тогда, какой смысл меня жалеть? Давай попробуем, не думаю, что мне сильно повредят небольшие физические нагрузки. Я привычный…

— Альентес, — Гленорван внимательно вгляделся в лицо спутника, — Ты уверен?

— Да. Пожалуйста, позволь.

— Хорошо… — американец протянул монаху его лом, — Тогда бери и бейся. Я думал, лом пригодится мне, но раз ты готов показать все на что способен, то значит, я его не просто так захватил.

Альентес вздрогнул и отпрянул от окровавленного куска металла.

— Я не могу его взять… — растерянно прошептал он, — Реновацио теперь мертв… Его осквернили и убили. Я не могу его трогать, это больше не мой боевой друг.

— Осквернили? Аль, тогда бери не Реновацио, а этот кусок железа и с помощью него отомсти обидчикам за своего боевого друга.

— Ну…

— Не теряйся, прикоснись к нему. Пускай ваша боль соединиться. Мсти за себя!

Джордж почти насильно вложил в руки монаха лом.

— Ладно, — покорно согласился Альентес, хмуря брови, — Но я буду сражаться за Джорджа, я прикрою своего хозяина.

— Опять бред алтарный пошел, — ласково улыбнулся Гленорван, — Но, если хочешь, пускай будет по-твоему.

— Джордж… — Альентес удивленно уставился на американца, который присел на колено и коснулся губами подола пальто монаха.

— Тогда я буду сражаться за своего кровавого святого! Мученик, озаривший мой путь, покажи вновь дорогу, устланную твоими святыми страданиями! Расправь крылья, дарованные богом, и тогда по каплям крови, что сорвутся с их алых перьев, я проложу себе дорогу в рай!

— Гленорван, — Альентес покраснел, — Я и не думал, что ты способен так выражаться… Похоже ты немного сошел с ума.

— И хорошо! Быть нормальный среднестатистическим рационалом очень скучно, — весело подмигнул американец, поднимаясь с колен.

— Играешь в покаянного святошу?

— Решил записаться в шутники? Пойдем, хватит тянуть время.

— Да, пора, — Альентес сжал лом.

Оба, не сговариваясь, они ринулись вперед, подставляя свои жизни под пули бушующего боя.

Тем временем навстречу американцу и его спутнику двигались отборные отряды монахов, возглавляемых братом Фабрицио. Самым яростным бойцом, которым выделялся неистовостью и бесстрашием, без сомнения являлся Диего, разящий противников пулями, как огненным мечом без сомнений и колебаний. Когда у него кончились патроны, он не думая, отбросил пистолет и, подняв копье убитого сотоварища, продолжил стремительное наступление. Его ярость внушала всесилие.

— Впереди центральная аудитория! — проревел Фабрицио, подавая знаки собратьям, — Огромная площадь, два яруса балконов, шесть входов. Ученные проводят там всякие демонстративные эксперименты.

— Напоминает Колизей, — брякнул какой-то монах.

— И что? — гневно отозвался Диего.

— А то! Обходя другие ловушки Акведука, мы вышли прямо на этот зал, — как можно спокойнее разъяснил Фабрицио, хорошо понимающий чувства парня и сопереживающий ему, — Наверняка аудиторию уже заминировали. Но нам никак ее не обойти!

— Но мы же не отступим? — в разговор включился Рауль, занимающийся помощью раненным братьям.

— Уже нет! Это война! Пока не исчезнет последний боец Акведука, мы не уйдем, — твердо заявил Фабрицио.

В ту же секунду на монахов обрушилась новая порция выстрелов, и лавина пуль накрыла их с головой. Монахи отчаянно принялись отстреливаться. Только решительный Диего, игнорируя шквал свинца, ринулся вперед, громя все на своем пути. Воодушевленные смелостью сотоварища монахи тоже бросились в атаку, держа над головами свои смертоносные оружия.

Акведук и розенкрейцеры схлестнулись в рукопашной, медленно отступая к дверям монументального конференц-зала. Черные сутаны монахов и разноцветная повседневная одежда бойцов Акведука смешались между собой, напоминая круговорот бабочек и мух в порывах беснующегося ветра. Огненное зарево и густой дым лишь придавали сцене большей величественности, перенося людей на просторы адского царства.

Гленорван метко выстрелил, и монах упал ему под ноги. Американец находился в центре огромного помещения, в котором бушевал бой, не знающий ни пощады, ни снисхождения. В каждом ряду, на каждом метре земли кипело сражение, составляющее битву. Монахи, бойцы организации, всполохи от выстрелов и блеск металла — все перемешалось.

Джордж помотал головой, приходя в себя. Уши постоянно закладывало от взрывов и канонад. Где-то под потолком, на самой верхотуре балконов носился Альентес, царапая ломом пол. Он являл собой необузданную силу, вихрем проносящуюся сквозь жизни людей и забирающую их. Его лом не ведал снисхождения, разя и монахов и акведукцев, в общем, любого, кто был готов помешать им с Джорджем двигаться дальше.

— Лети мой воинственный ангел, — проговорил Гленорван, восхищенно наблюдая за необузданным движением черного силуэта Альентеса.

— Эй ты! — неожиданно американца окликнул чей-то яростный голос.

Джордж опустил глаза и осмотрелся. Напортив стоял абсолютно седой парень и недобро смотрел на него. Около двери, через которую вошел монах, сгрудились мертвые тела товарищей по организации. Монах был весь в крови, естественно чужой, и он держал небольшое копье в руках, казалось бы, насквозь омытое багрянцем.

Гленорван присвистнул, сразу поняв, кто перед ним.

— Тебя не остановить, — с иронией заметил он.

— Мне есть ради чего двигаться вперед! — яростно гаркнул парень.

— Диего, я так понимаю? Знакомы заочно, вот мы и встретились, — Джордж ухмыльнулся.

— Да, Гленорван, встретились. Я тебе отомщу!

— Смотрю, ты прическу поменял, — Джордж не обратил внимания на ревностный пассаж парня, — А что? Тебе идет! Старит, правда…

— Я никогда тебе не прощу боли Альентеса! — процедил сквозь зубы Диего.

— Я тоже… и что? Что нам теперь делать? Он, — Гленорван указал пальцем на сражающегося Альентеса, — Заслуживает самого лучшего. Думаешь, в своем сранном братстве ты ему обеспечишь должную жизнь?

— Что здесь делает Аль? — Диего не сводил глаз с возлюбленного.

— Я вытащил его из каземат экзекуторов. Но не смотри на его бойкость, я даже не знаю, выживет ли он со своими ранами… Я накачал его восстанавливающей сывороткой.

— Скотина! — рявкнул Диего, — Что ты задумал?

— Ничего, просто спасаю Альентеса от вас, — спокойно ответил Джордж.

— Как же! Это ты довел его до такого состояния! Это из-за тебя ему теперь так больно!!! И ты его еще заставляешь биться за себя! Ненавижу!

Гленоран, не переставая высокомерно усмехаться, взглянул в полные слез глаза Диего, и проговорил ровным тоном:

— Сражаться — выбор самого Альентеса. А вот до такого состояние его довело ваше братство, наша тупая верхушка власти и еще Данте добавил…

— Данте!!! — проревел Диего.

— Да, он был предателем. Думаю, ты и не знал, но не удивительно, ты ведь не особо обращал на него внимания… А зря, он был твоим преданным сталкером. Хотя это все в прошлом, я пристрелил мерзавца.

— Тебе не усыпить моего внимания! — неожиданно заявил Диего, — Ты, грязный извращенец, отдал Аля под стражу, а сам сейчас заявляешь, что заботишься о нем! Да ты права не имеешь к нему даже прикасаться!!! И в отличие от тебя, я искренне люблю Аля.

— Я тоже, только моя любовь человеческая. Она возвеличивает его, а не тянет в постель.

Диего густо покраснел. Слова американца укололи его в самое сердце, но кроме того еще и сильнее раздухарили.

— Ты все врешь! Хочешь использовать Аля, как оружие против братства! — Диего в негодовании ударил копьем об пол, — Я не позволю, понял?!

— Ничего такого я не хочу, — презрительно фыркнул Джордж. Он выказывал полнейшее равнодушие, но при этом не забывал держать пистолет наготове.

— Не ври!

— Вот еще! Я хочу просто забрать Альентеса в безопасное место! Я хочу, чтобы он жил вдалеке от мышиной возни ордена и Акведука.

— Это я хочу его спасти! Ты здесь не причем! Я до сих пор не понимаю, почему именно тебе он так счастливо улыбался тогда в зоопарке!!! Чем такая гнида, как ты заслужила его любовь…

Джордж искренне рассмеялся.

— Не ревнуй, Диего, — надменно кинул он, — Единственный, кого любит Альентес, это ты. Печально. Но я не отдам тебе этого парня, хватит с него извращенцев, жаждущих его тела. Он слишком свят для подобной любви.

— Завали пасть! — заорал Диего, — Я не позволю… не позволю тебе его отнять у меня! Ты не достоин его света! Я заберу его с собой, защищу от любого зла!

— О, соперники, значит, — хмыкнул Гленорван, — Ну, ладно. Как решим наш спор?

— Я убью тебя, подлец, только и всего!

— Давай! Только не успеешь, — Джордж выставил перед собой руку с пистолетом, направленным прямо в лицо Диего.

Парень не растерялся, он выпрямился и, отведя в сторону копье, был готов к незамедлительному прыжку. На мгновение глаза врагов встретились.

Яростью и презрением отзеркалили взгляды противников, а еще в них прочитывалась любовь к одному и тому же человеку, смешиваясь с безграничным чувством собственной правоты.

— Я убью тебя, — одновременно произнесли оба мужчины.

Но в туже секунду их разделила черная полоса. Альентес встал между ними.

— Хватит! — строго приказал он.

Его дыханием было тяжелым, а взгляд болезненно блестящим. Джордж увидел, что парень слабеет и выдыхается, эффект сыворотки стал отступать. Диего тоже вздрогнул и отступил назад.

— Не смейте этого делать, — снова произнес Альентес, поочередно награждая каждого из противников суровым взглядом вишневых глаз.

— Вот и хорошо, пускай Альентес решит, с кем он пойдет, — самодовольно кивнул Джордж.

— Ничего он не решит! — крикнул Диего, — Ты, грязный поддонок, промыл ему мозг.

— За такие слова я готов тебя изрешетить пулями, — холодно констатировал Гленорван. Он продолжал держать парня под прицелом.

— Я сказал нет! — Альентес закрыл собой Диего, а заодно и Джорджа.

— Уйди с дороги, Аль, — попросил его друг.

— Диего, — Альентес обернулся к парню, — Я прошу, не делай этого… Не дерись с Джорджем. Ради меня…

— Аль… — Диего вздрогнул, но словно повинуясь приказу, отбросил копье.

Альентес едва заметно улыбнулся уголками губ.

— Отлично, — хмыкнул Джордж, — Спасибо, Чио-Чио! Ты мне здорово помог. Я вот и не собирался отступать от намерения пристрелить этого выскочку.

Гленорван улыбнулся, как победитель.

— Джордж, нет. Не надо! — требовательно проговорил Альентес. Его руки невольно сжали лом. Впрочем, сей жест не ускользнул от хитрых голубых глаз американца, от чего его улыбка стала еще шире.

— Почему нет? Я делаю, что хочу или ты забыл? Милый мой, ты не можешь мне приказывать, я ведь твой хозяин.

— Я прошу! — настоятельно требовал Альентес.

— Не унижайся перед ним! — встрял Диего, — Пусть палит, только отойди!

— Чио-Чио, прости, но он меня раздражает. Я пристрелю его! — произнес Джордж, играя пальцем на курке. Казалось он вот-вот выстрели, ситуация обострилась на максимальный предел. Джордж выстрелил один раз, и пуля прожужжала мимо уха Диего. Оба монаха вздрогнули.

— А сейчас я выстрелю монаху в лоб, и Аль мне не помеха, — с пренебрежением кинул Джорж. Он прищурился и надавил на курок. В это самое мгновение, острие лома вошло в грудную клетку Джорджа, мастерски ведомое рукой Альентеса. Пистолет дрогнул, и пуля со свистом пролетела мимо.

Диего ахнул.

— Джордж, — крикнул Альентес, подхватывая оседающего американца, — Я не хотел… Я… Прости… Зачем ты!

— Глупый Чио-Чио, — Джордж улыбался, ловя глазами взгляд суетившегося над ним монаха, — Ты нашел во мне слабое место, как Давид из моего любимого мифа… Тебе удалось, молодец. Я просто не мог в тебя выстрелить.

— Гленорван, ты… Для чего ты так поступил? — голос Альентеса больше не дрожал. Да и он сам прекратил дергаться. Он уложил на колени умирающего Джорджа и просто смотрел на него потухшим взглядом.

— Зачем? Ты бы так ничего и не понял, — Гленорван судорожно облизнул губы, — Но зато теперь ты наконец-то сделал правильный выбор. С самого начала… Мне все стало ясно сначала…

— Чего ты несешь?

— Альентес, ты должен торопиться. Я не хочу, чтоб ты проворонил время…

— Я не брошу тебя! Ты меня всегда спасал, а я так с тобой поступил.

— Чио, есть еще один человек, который тебя всегда защищал. Он намного важнее меня. Ведь ты выбрал его, а не меня. Уходи с ним… А я… Ты даже не представляешь, как помог мне.

Джордж улыбнулся.

— Я так устал, смертельно от всего устал, — продолжал он, — Ты мне подарил свободу. Я счастлив умереть на коленях своего святого. Благослови меня, Аль.

— Я не могу…

— Давай…

— Нет…

— Это воля умирающего, — подмигнул Джордж.

В лице американца не была и тени тревоги или страха, он был спокоен и умиротворен.

Альентес тихо прочел молитву, перекрестил Гленорвана и робко коснулся губами его лба.

— Лучший подарок, — проговорил Джордж, срываясь на кашель.

— Гленорван! Не уходи! — прошептал Альентес.

— Нет, Чио, мне пора. Я ничего больше не хочу, и я рад, что все так вышло. А ты иди…

— Нет.

— Почему?

— Я останусь с тобой!

— Зачем? Ты ведь любишь Диего.

— Да. Поэтому и останусь, не хочу причинять ему большей боли. Ты видел, он поседел из-за меня, я не хочу, чтобы он продолжал страдать.

— Глупый святой… — выговорил Гленорван и остановился. Его взгляд потускнел. Мышцы моментально обмякли и стих стук сердца. Джордж умер, но на его губах играла счастливая улыбка отмучавшегося человека.

Диего так и не решился помешать столь трогательной минуте прощания, он просто не осмелился нарушить мгновения чужой смерти. Но его отрезвил грохот взрыва. С потолка упала огромная глыба бетона, разделяя его и Альентеса. Запахло паленой тканью и волосами. В огне метались люди, и уже нельзя было разобрать, к какому лагерю они принадлежат. Ад стал общим.

— Альентес!!!! — завопил Диего.

— Стой! — его схватила сильная рука Фабррицио.

Монахи только подоспели. Рядом возник и Рауль.

— Почему вы меня останавливаете?! — непонимающе взревел Диего.

— Ты можешь не успеть! — проговорил Фабрицио, — Мы выяснили, та сторона зала заминирована, нужно скорее уносить ноги. Кто-то заранее все рассчитал, нас хотят погрести под едиными развалинами. Братскую могилу строили, не иначе…

— И что!? Там Аль! — не унимался Диего, — Не трогай меня!!!

Парень вырвался.

— Аль! — завопи он, — Уходи оттуда! Сейчас взорвется.

Альентес вскочил на ноги, но не двинулся с места.

— Аль! Быстрее!!! Иди сюда!!! — орал в исступлении Диего.

Его друг виновато улыбнулся и, подняв руку вверх, помахал своему возлюбленному. В эту секунду зал озарился алым заревом, и страшный грохот ударил по людям. Фабрицио едва успел повалить Диего на землю.

Вскоре все стихло, только густая пыль и дым разъедали глаза. Диего яростно откинул от себя Фабрицио, которого довольно сильно посекло осколками, и вскочил на ноги.

— Аль!!! — заорал он, отбиваясь от пыли и освобождая себе обзор. Та сторона зала, где еще минуту назад стоял Альентес, чернела копотью и полыхала редкими очагами пожара.

— Не надо, — к Диего подошел Рауль.

— Нет! Я иду к нему!!! — прорыдал Диего.

— От Альентеса вряд ли что-то осталось, — с трудом выговорил Рауль, — Надо уходить…

— Мне не нужна жизнь без него! Он там… Я знаю, он ждет меня!

— Нет, уже нет… Его уже нет…

— Врешь!!!!

— Смотри, — Рауль оттащил Диего чуть в сторону, где пыль уже рассеялась и была видна вторая половина зала.

Диего залихорадило. Сквозь пелену серых песчинок просматривался пол, усеянный остатками конструкций и кусками бетона. Там среди мусора, на полу лежал Альентес. Диего отчетливо увидел белоснежное лицо друга, и то, кровавое месиво в котором он лежал.

Парня скрутили спазмы. Он судорожно пытался дышать.

— Пойдем… — тихо проговорил Рауль, поддерживая воспитанника под локти, — Ничего не поделать. Ему не помочь. Это говорю тебе я, человек, беззаветно верящий в вашу любовь. Поверь, все кончено…

— Нет, — сначала тихо произнес Диего и начал распрямляться, — Я не отступлю. Я его там не брошу! — в конце он уже орал.

— Оставь… нет смысла, ты все видел сам.

— Он жив! — Диего грубо оттолкнул наставника, — Я чувствую, понимаешь! Я его там не оставлю, я иду за ним.

— Подожди… — только и успел выкрикнуть Рауль, но Диего уже мчался вперед, минуя все преграды.

Он ворвался на изрезанный взрывом пяточек земли, где лежал его друг. Диего бросился к нему. Альентес действительно лежал в луже крови, но к его собственной прибавилась и кровь Джорджа, чье тело тоже было изувечено взрывом.

Диего упал на колени возле Альентеса. Он нагнулся и прислушался к дыханию.

— Аль!!! Альентес!!! — завопил он, уловив слабые дуновения выдыхаемого воздуха.

Диего лихорадочно принялся цепляться за раненного парня, пытаясь его поднять. Но он столкнулся с ужасной проблемой. Левая сторона тела Альентеса оказалась нетронута взрывом, но вот правая… Диего судорожно попытался собрать то, что было ногой его друга, но не смог. Черное пальто хорошо скрывало увечья, поэтому Диего не сразу понял, что и правой руки у его возлюбленного больше нет. Закусив губы, монах принялся ощупывать товарища. Он выяснил, взрыв почти лишил Альентеса правой стороны тела, но одно было хорошо, удар прошел по касательной и жизненно важные органы не сильно пострадали, а, значит, с технологией братства у парня был шанс.

— Я спасу тебя, мой единственный, — произнес Диего над телом возлюбленного. Он нежно коснулся его лба рукой, стирая сажу.

— Пойдем, нам пора домой, — кивну он, — Пойдем, любимый.

Осторожно Диего поднял обрубок, которым стал Альентес. Он обхватил его за шею и поддерживал за единственную ногу, так, чтобы не потревожить ран.

Тихо идя вперед, Диего уносил свою любовь к спасительному свету выхода, где его уже ждали браться монахи.

— Я люблю тебя, мой Аль, — не переставали шептать губы Диего.

ДОСТОИН ДЕЯТЕЛЬ МЗДЫ СВОЕЙ

Итон и его секретарь стояли на крыше высотного здания, взирая на полыхающее здание НИИ.

Буденброк лениво перебирал пальцами газетные листы, его секретарь следил за картинкой, транслируемой на экран его нетбука.

— Эмм, господин Буденброк, — опасливо обратился секретарь.

— Да, — Итон развернул свой электрический самокат к слуге, — Что тебе надо?

— Гленорван… Почему вы не помогли ему? — в глазах секретаря блестела печаль.

— А должен был? — устало пробормотал Итон.

— Не знаю, он же ваш друг детства…

— Дальше, что? Мне ему сопли подтирать?

— Ну, он ведь был лидером Акведука… Он много сделал для нашей организации.

— Был да сплыл. Джордж выдохся. Он бы рано или поздно сорвался, я не стал ждать. Джордж больше не нужен.

— Печально…

— Идиот. Ты ведь знаешь не хуже меня, что вся эта война надуманная история.

— Да, знаю. Но я так и не понял, для чего мы устроили сегодняшнюю стычку. Для чего заминировали здание?

— Обострение конфликта необходимо, — крякнул Итон, косясь на пожар под ногами, — Он нарушает равновесие и спокойное течение жизни. Нестабильность порождает новые возможности. Ты ведь знаешь, и у Аведука и у ордена общий хозяин. Когда ему надо мы сотрясаем общественное спокойствие войной. Тогда те, кто в курсе нашего противостояния начинает суетиться, совершать ошибки… Значит, хозяин заинтересован в изменениях.

— А Москва? Мы отдали монахам Россию???

— Ох, ну, Россия слишком нестабильный и непредсказуемый регион. Да и правительство зашевелилось. Я уже устал от этой страны, оставлю на потом. Сейчас мой интерес пролегает в Азиатском регионе. Там больше перспектив.

— Да, так и есть, — грустно кивнул секретарь.

— Ты что скис? — хмыкнул Итон, — Ничего неестественного не происходит. Орден создает иллюзию святости никому ненужным детям, они взрослеют и находят себе цель жизни. А Акведук предоставляет возможность для людей, считающих себя умниками, насмехаться над догмами общества, высеивать и ощущать свое превосходство. Игра… Не больше, наш мир лишь театр. Такова правда мира.

— Вы правы, — кивнул секретарь, — Жаль, что род Гленорванов прервался, все же они одни из тех, кто стоял у истоков.

— О чем ты? — Итон развернул свой самокат и медленно покатился к лифту, — Давай займись делом и подыщи маленького мальчика, хоть сколько-нибудь похожего на нашего Джорджа.

— А? Найти ребенка и объявить его незаконнорожденным сыном Гленорвана?

Будернброк резко остановился.

— Тебя что-то удивляет? Можно подумать старик Эдвард поступил иначе. Когда его родные сыновья погибли, он взял ребенка из приюта. Ха, а Джордж так любил отца, он и подумать не мог, что не родной. Высокомерный зазнайка! Мне с детства приходилось мириться с заносчивостью этого безродного щенка.

— Вот как…

— Что ты там лопочешь, букашка? Знай свое место. Работай!

— Да сэр, — секретарь с хорошо скрываемой ненавистью потупил голову.

Итон пока не знал, что нет ничего хуже скрытых обид в сердцах людей, от которых ты, так или иначе, зависишь.

ИСПИТЬ ГОРЬКУЮ ЧАШУ ДО ДНА

Из Москвы нас эвакуировали на вертолетах. Братство в виду особых обстоятельств расщедрилось на экстренные меры и, сославшись на совместные учения, небо России пересекли два военных вертолета. От НИИ ничего не осталось, из могучих отрядов братства едва ли набралось 40 человек, про Акведук ничего не знаю и знать не хочу.

В железном дребезжащем нутре летающей машины скопились люди, монахи сидели как один с мрачными лишенными надежды и смысла жизни лицами. Они прошли ад.

Я же его продолжал испытывать на себе.

Я склонился над своим изувеченным другом, сжимая его единственную руку. Врачи передвижного госпиталя братства, что колдовали над ним, изредка шикали в мою сторону, дескать, мешаю, но сделать со мной ничего не могли. Я не на шаг, хотя какой там, не на сантиметр не отходил от Альентеса. Хорошо, что Рауль летел на другом вертолете, он бы точно не вынес зрелища.

Кровоточащий обрубок, оживающий под взмахами рук врачей, вызывал смертельное чувство тоски и скорби. Аль, прикрепленный к тонне проводов и капельниц, лежал на полу вертолета и, изнывая от лихорадочной боли, отрывисто дышал. Бинты, что перевязывали его раны, вмиг становились алыми, и врачам снова приходилось их менять. Я бы не выдержал чудовищного зрелища, если бы не одно но…

Он дышал! Я слышал пронзительные сипы его легких, видел, как вздымается взмыленная грудь, и смотрел за ликами страданий сменяющими друг друга на лице Альентеса.

— Он будет жить? — я обреченно спросил у врачей.

— Кто ж его знает! Мы делаем все возможное, — ответил мне суровый брат из медицинского отдела.

— Ему больно! Сделайте что-нибудь…

— Уже, но у парня страшные раны, к тому же из-за сыворотки остальные лекарства действуют в полсилы.

— Черт!

— На его раны наложились и травмы, полученные во время пыток в тюрьме Акведука.

— Так не должно быть! — орал я, как безумный, — Сделайте же что-нибудь! Спасите его!

— Мы контролируем его состояние. Осталось потерпеть до монастыря, там подключим к аппаратам… Но знайте, после этого, все будет в руках высших сил. Если его организм пойдет на поправку — случится чудо.

Я несмело коснулся лица своего Аля, такая нежность нахлынула на меня, что я даже не пытался сдержать слез.

— Только живи, — шепнул я, — Мне больше ничего не надо… Только живи.

Когда мы приземлились и вышли на свежую траву монастырских земель, меня охватило смятение. Раненых в первый момент устроили, как придется, на земле, естественно положив на носилки. Я остался возле Аля… Но нервозность только усиливалась.

Когда ко мне подошел Рауль и Фабрицио, я тихонько, чтобы не разбудить задремавшего Аля, спросил:

— Чего ждем?

— Дедал обещал спуститься встретить нас, — отозвался Фабрицио, удрученно рассматривая уменьшившееся вдвое тело моего Альентеса.

— Аль слишком тяжелый… — гаркнул я, — Мы не можем здесь прохлаждаться по прихоти председателя.

Мои товарищи переглянулись. Очевидно, я был прав, но они не знали, что мне ответить.

Наконец, Дедал соизволил подойти. Он был одет в черную сутану простого монаха, которая подходила к обстановке куда лучше нежели великолепие лиловых одеяний старейшин.

Председатель с грустью оглядел поляну, устланную носилками с раненными бойцами, и подошел к Фабрицио.

— Как миссия? — буркнул он.

— Огромные потери, — глухо отозвался собрат.

— Я вижу. Диего и Томас отбиты у Акведука?

— Да…

Дедал скользнул взглядом по мне и телу Альентеса, возле которого колдовал медбрат, прилаживая очередную капельницу.

Лицо председателя сделалось суровым, губы превратились в крепко сжатую линию.

— И его? — небрежно осведомился он у Фабрицио.

— Да, — тот потупил голову.

— Вообще-то, Альентес нас не предавал. Он устранил врага номер один Джорджа Гленорвана, — неожиданно бойко вступился мой наставник.

Дедал задумчиво покачал головой и снова посмотрел на нас с Алем. Я ответил на его бесцеремонный взгляд. Нет, я не просто смотрел на Дедала… и не было в моих глазах мольбы. Я его испепелял! Если бы он только стал гнуть свою линию, я бы в одночасье свернул ему шею. Не в том состоянии я находился, чтобы смиренно сносить несправедливость к моему возлюбленному.

— Да, конечно, — внезапно заговорил Дедал, делая спокойное выражение лица, хотя я уловил в нем неожиданную тень сочувствия, — Он хорошо сработал под прикрытием. Пускай и пришлось для убедительности пожертвовать двумя собратьями, цель он достиг. Альентес устранил змея Акведука. Не понимаю, чего вы замерли. Окажите раненым помощь!

— И Альентесу? — вкрадчиво поинтересовался Рауль.

— Естественно, — раздраженно кивнул Дедал.

— Политика стремительно меняется, — отозвался мой наставник.

Председатель ничего не ответил, он распорядился об организации траура и удалился в свои покои.

Доктора братства засуетились, как пчелы, собирая раненых, словно нектар молодых цветов.

Альентеса забрали в первую очередь, его ранения ни в какое сравнение не шли с травмами остальных братьев.

Реанимация. Тяжелая дверь герметичного пластика, под ней я дневал и ночевал, пока мне не разрешили быть рядом с Алем. У него поочередно отказывали разные органы, мало того постоянно приходилось реанимировать сердце, да и аппарат вентиляции легких должен был оставаться всегда под рукой.

Мой Аль. Я видел только часть его тела, все остальное место занимали провода, приборы, капельницы. Он утопал в них.

Врачи разводили руками. Ничего не обещали, но и не давали повода окончательно сдаться. Все же Альентес держался.

Ему сделали немыслимое количество операций, я даже сбился со счета, настолько привык к нервозному состоянию. Я не ел, не спал, ничего не хотел и даже не обращал внимания на людей вокруг.

Альентеса перешили внутри всего. Весь правый бок был восстановлен с помощью технологий — пластичными материалами заменили уничтоженные ткани, срастив их с живыми. Фактически все внутренности представляли собой соединение искусственных имплантатов и живого тела. Врачи говорили, что это следствие пытки, когда Алю повредили большую часть кишечника, другие же органы с правой стороны пострадали во время взрыва.

На исходе второго месяца, у него началось воспаление.

Тогда ко мне пришел главный врач ордена и похоронным голосом сообщил:

— Диего, мне жаль…

— Что такое!!! — я впился ему в плечи, ожидая самого худшего.

— Дело в том, что нам, видимо, придется ампутировать часть половых органов… Он лишится правого яйца. Мы ничего не можем поделать.

Врач развел руками.

А я готов был его прикончить на месте. Ну, он в своем уме, так меня пугать!?

— Иди к черту! — завопил я, — Делайте, что хотите, лишь бы он жил!!! Мне все равно… Мне неважно… я люблю его любым. Любым…

Врач понимающе закивал головой, однако помочь мне он никак не мог.

В конечном итоге операция прошла успешно, одна из проблем была решена.

Тянулись дни, месяцы, Аль находился между жизнью и смертью. Но он держался…

Я обосновался у него в палате, спал рядом, ухаживал за ним, открывал окно, чтобы он мог насладиться пением птиц и ароматом монастырского сада. Я держал его за руку, гладил по голове, шептал ласковые слова, я хватался за все призрачные возможности, которые хоть немного сулили спасение Альентеса из лап смерти. Я хотел, чтобы он знал, он не один, я с ним рядом, и мы навсегда вместе.

Рауль частенько заходил к нам, проведать Альентеса и поболтать со мной, его верной сиделкой. После того, как он второй раз отказал Дедалу и вышел из состава наставников, перейдя в разряд воспитателей детских групп, у Рауля стало много свободного времени. Мне показалось, что за долгие годы, он, наконец, обрел некое подобие покоя. Дети его просто обожали, что и следовало ожидать, ведь так было всегда. А Рауль в окружении детской беззаботности и радости, сам погружался в легкость юности. Он забывал о своих неудачах и огорчениях. И, слава богу, я искренне радовался за наставника.

Однажды он принес медведя и положил на тумбочку у изголовья кровати.

— Его зовут Ран, — ласково произнес Рауль, касаясь рукой щеки Аля, — Теперь он будет охранять тебя. Смотри, не сдавайся, ты нужен нам живым!

— Знакомый медведь, — с презрением сказал я, косясь на игрушку.

Рауль опустился на стул рядом со мной.

Выглядел он подавленным.

— Это все, что осталось от Данте… моего дорогого Данте, — прошептал наставник.

— Не оскорбляй мой слух его именем, — фыркнул я.

— Диего… Я все понимаю, Данте сделал плохо Алю, и за это ему придется ответить перед страшным судом.

— Он не просто сделал ему плохо! Ты видел его раны? Видел?

— Диего. Я же сказал, Данте нет прощения. Но меньше его я любить не могу. Я видел, как он рос, я был рядом, когда он впервые научился плавать и радовался этому, пижама с медведями до сих пор висит в его шкафу, напоминая мне о нем… Я не могу просто так взять и забыть Данте. Он огромная часть моей жизни и моего сердца. Это я виноват, что так вышло.

— Как же… Почему я нормальный, а Данте…

— Он был неплохим в душе, только зачем-то отвернулся от добра. Он сгорел от ревности. Бедный мой мальчик…

— Вот, кто по-настоящему бедный, — я кивнул в сторону Альентеса.

— Аль… — вздохнул Рауль, — Как он?

— Вроде воспаление прошло, шов после операции зажил. Да и вообще, медленно его раны превращаются в шрамы. Я говорил с врачами о протезах…

— И что?

— Они сказали, что он сначала должен прийти в себя, поправиться. Тогда можно будет говорить о протезировании. Но у него сложный случай. Придется вживлять в тело, соединять с нервными окончаниями и мышцами, сам понимаешь, какая это боль… за что ему?

— Хоть бы все получилось…

Рауль сложил руки в мольбе.

— Да, доктора заявили, что шансы невелики. Они медлят. Мне кажется, они ждут его смерти…

— Не говори глупости… Все хотят, чтобы Аль поправился.

— Тут Винченцио приходил…

— Диего! Ты не…

— Нет, не тронул его, не бойся. Винченцио так правдоподобно стенал, что я оставил его в покое. Может, он и вправду раскаялся.

— Не иначе! Надо верить в хорошее!

— Мне все равно. Лишь бы Аль жил…

— Ты ведь понимаешь, что если он прейдет в себя…

— Без если!

— Хорошо. Когда он прейдет в себя, для него станет настоящим шоком его нынешний внешний облик.

— Мы справимся. А после протезирования проблема исчезнет. Он снова станет обычным человеком, пусть и с механическими железными конечностями. Подумаешь! Все равно его люблю…

— Надеюсь. Я горжусь тобой, Диего, ты смог отвоевать свою любовь у смерти. Теперь дело за Альентесом.

— Он не подведет!

— Но все же я боюсь того момента, когда он очнется. Тебе придется весьма сложно. С учетом характера Аля и его общим душевным состоянием, тяжесть только усилится.

— Я ведь знал, что люблю человека с проблемами, непростого, в общем. Но я добровольно с ним связался, поэтому не жалей меня, Рауль.

Я благодарно похлопал наставника по руке. Он вздохнул и положил голову мне на плечо. В палате тишину нарушало лишь тяжелое дыхание Альентеса.

Можно было бесконечно долго блуждать по бескрайней белой пустыне, в которой я очутился, не знаю и не помню как. Песок напоминал сахар, но попробовать его я так и не отважился. Меня постоянно поражало отсутствие звуков, абсолютное безветрие и растворенное солнца на небе, которое само по себе горело белоснежным светом. Конечно, я догадался, что находился за гранью реального мира. Я помнил взрыв и испуганные глаза Диего, что преследовали меня день за днем в редкие минуты дремоты. Умер ли я? Так ли выглядит мир мертвых? И как долго мне еще здесь блуждать? Я не знал… Не знал, что и думать. Если я попал в рай, то слишком уж он пустынный и мертвый, если в ад… то почему же здесь так спокойно и где расплата за мои страшные грехи?

Диего…

Я так хотел, чтобы ты взял меня за руку и вывел обратно на солнечный свет. Когда мрак Игнасио отступил, я хотел лишь быть рядом с тобой.

Должно быть, именно желание оказаться снова в твоих объятиях, Диего, заставило меня пытаться выбраться из белых песков пустынного плена. Я бегал по холмам, падал и звал тебя, мой любимый, Диего. Мой голос терялся в тишине, но я не переставал повторять заветно имя, словно превратился в заезженную пластинку патефона.

Когда отчаяние почти полностью овладело моим сознанием, неожиданная боль возникла в моем левом глазу. И так же внезапно хлынул яркий, режущий свет. А потом были утраченные некогда звуки… урчание приборов, грохот каталок, писк, гомон за окном, детский смех, ветер, трепещущий жалюзи, дыхание человека над самым ухом.

Я не соображал, что происходило. Тем более стало непривычно снова дышать. Я кашлянул.

— Альентес, — испуганно произнес ты, Диего, наклоняясь ко мне.

Ты был рядом, какое облегчение…

— Э… ну… — я попытался выговорить слова, но голос меня не слушался.

Наконец, здоровый глаз привык к свету, и я смог посмотреть на тебя, мой любимый Диего. Как все же хорошо, что ты был рядом!

Даже сквозь пелену слепоты правого глаза, я смог разглядеть тот свет неистовой радости, который воспламенил тебя в момент, когда наши взгляды встретились.

— Ты очнулся!!! — завопил ты, бросаясь на меня.

— Да… Я долго был в отключке? День? Неделю?

— Шесть месяцев…

— Дольше, чем я планировал, — я попытался улыбнуться.

— Ты меня здорово напугал. Аль, ну какого хрена, ты не убежал? Я же говорил, что рванет! Ты мог бы успеть добраться до меня, а там бы я уже тебя защитил!!! Так какого!!??

— Не помню, — отделался я.

— Дурачок, ты меня так огорчил!!!

Я попытался двинуться, но меня словно опоясала боль. Неприятно! В пустыне мне было удивительно легко, а здесь я снова вынужден ощущать муку слабой плоти.

— Все тело ломит… — пожаловался я, мотая головой на подушке.

— Аль… Я должен сказать… — ты, Диего, вмиг помрачнел. Ты ведь никогда не умел скрывать чувства, поэтому я сразу догадался, что ты скрываешь нечто ужасное.

— Валяй… — нарочито равнодушно отозвался я.

— Ты сильно пострадал, — Диего, ты отчего-то замялся, не похоже на тебя всегда бойкого парня. Мои опасения стремительно оправдывались.

— Фатально? Не смогу ходить?

Меня, если честно мало волновало мое состояние.

— Нет, сможешь, когда… — ты снова опустил глаза и зачем-то нервно прикусил нижнюю губу.

— Ух, ясно, — кивнул я и попытался приподняться, но моя правая рука не слушалась, хотя я и ощущал ее жгучей тяжестью вплоть до кончиков каждого пальца.

— Аль, не шевелись, не надо! — обеспокоился мой Диего.

— Брось. У меня, что рука сломана? Так болит!

— Ээээ, ты ее чувствуешь?

— Ну, да… Естественно.

Ты, Диего, почему-то побледнел.

Я вновь повторил попытку подтянуться наверх, но уже с помощью ног. Однако и моя правая нога осталась безучастна к моим порывам. Стало так больно, что я даже невольно ойкнул.

— Аль, прошу, не надо… Твой бок еще не зажил.

Диего меня обнял и, чуть касаясь губами, поцеловал в шею.

— Сильно, значит, посекло, — протянул я в качестве вывода.

— Точно.

— Откинь одеяло, я хочу посмотреть.

— Нет, Аль, не сейчас.

— Давай, говорю. Я имею права знать.

— Ну, плохая идея. Потом.

— Не корми меня «потомами», сейчас, — я продолжал настаивать.

— Эх, — протянул ты, и на твоем лице пробежала тень сомнения, — Аль, послушай, сначала тебе будет сложно принять, но мы справимся, обещаю. Мы все сделаем, чтобы исправить последствия взрыва…

— Ты начал издалека, — оборвал я бережную речь Диего, — Я что инвалид? Калека? Мне оторвало ноги?

— Да… да… — ты, мой заботливый друг, в отчаяние спрятал лицо в руки. М-да. Тяжело тебе пришлось со мной. Седая, как лунь, голова лишь подтверждала мою правоту.

— Ясно…

— Твоя правая рука и нога… В общем, их больше нет.

— Нет? Что ж… бывает. Сильно?

— Рука да… даже часть ключицы вывернуло… А нога чуть выше колена…

— Что с боком?

— Ну… Уже все хорошо. Ткани удачно срослись с имплатами, поэтому бок сформировался нормально.

— Какие-то еще сюрпризы?

— Твои внутренности… в общем, кишечник пришлось восстанавливать, он сращен с искусственным заменителем стенок.

— Ясно, во мне тонна синтетических трубок, которые выполняют функцию моей прямой кишки, так?

— Как-то так…

— Последствия пыток…

— К сожалению. И еще…

— Неужели, мало? — я вымученно засмеялся.

— Аль… У тебя было заражение и… врачи удалили одно… ну…

— Мне отрезали мужские органы?

— Нет, не все! Только правое яйцо.

— Забавно.

Я вновь тихо засмеялся. Ты меня не понял и испугался.

— Альентес…

Диего, ты так искренне переживал, хотя, в общем-то, не было повода.

— Скажи, — прошептал я, — Ну и зачем я такой тебе нужен?

— Придурок! — ты склонился надо мной и нежно заключил мое лицо в свои большие ладони.

— Ответь…

— Я же люблю тебя. Даже, если это прекрасное лицо, — мое лицо оказалось в тисках нежных, но жадных до прикосновений пальцев, — Даже, если бы оно все было в шрамах, или изуродовано до неузнаваемости, да, я бы не посмотрел на такую мелочь… Я бы продолжал тебя любить.

— И ты готов жить с калекой? — мой тон стал серьезнее некуда.

— Да!!! Черт возьми! Какую же ты ерунду иногда несешь. Конечно, я буду с тобой. Ты мой… Целиком и полностью мой! Вот увидишь, все будет у нас хорошо. С протезами ты даже не поймешь, настоящие ли у тебя нога и рука или нет.

— Ты настолько воодушевлен.

— Конечно! Главное ты жив! Мне больше ничего не надо. Моя жизнь всецело заключена в тебе одном.

— Диего… Ну зачем так. Я не заслужил, серьезно. Скверный я человек…

— Не надо, я запрещаю тебе так о себе отзывать. Ты принадлежишь мне, а значит, обязан меня слушать! — ты улыбнулся, — Знаешь, если даже и была в тебе скверна, то она вся отчистилась болью во время пыток, а потом вышла вместе с кровью, когда тебя ранило взрывом. Рука и нога достаточная плата за катарсис, как считаешь?

— Хорошо, как скажешь, — я улыбнулся.

— Аль… Ты снова со мной, так хорошо. Больше никогда меня не оставляй, я не отпускаю. Покинешь меня — и я умру.

Диего, ты прижался ко мне, и я почувствовал себя совсем маленьким ребенком, испытывающим чувство безграничной безопасности, оказываясь в крепких объятиях отца.

— Тебе действительно так дорого наше общение? — шепнул я, шевеля дыханием твои седые пряди.

— Да! Я весь мир отдам за одну только улыбку моего любимого. Тебя, Аль.

Я посмотрел на тебя и вздохнул, вспоминая всю прожитую жизнь.

Судьба подарила мне всего лишь трех близких людей. Игнасио, Джорджа и тебя, Диего. Каждый из них влиял на меня, так или иначе, оставляя в моей душе глубокую борозду памяти. Игнасио стер мою прежнюю душу, сломал меня и поставил на колени. Он приказывал, а я как слуга покорно исполнял. Игнасио был Дьяволом, испытавшим восторг от издевательств над ребенком. Он вбил мне в голову гнилую мораль, а я поверил и посчитал, что люблю его. Но хорошо, что опьянение ложью спало, как пелена. Игнасио в прошлом, и мне стоило бы его возненавидеть. Но сейчас моя душа спокойна, и я, наоборот, прощаю его. Пусть его судят иные силы, а я не хочу.

Из мрака пустоты, развернутой в моей душе Игнасио, меня вывел Джордж. Вот, кто стал моим истинным наставником. Он показал мне жизнь и вернул человеческое лицо и уважение к себе… Мне так его не хватает! Джордж… Он никогда не унижал меня, разве что однажды, но тогда он действовал согласно своим обязательствам в Акведуке. Без обид, я сам виноват. Джордж! Он не приказывал, он объяснял мне. И я слушал его, следовал за логикой и здравым смыслом. Гленорван научил меня многому, даже его последний час жизни стал мне уроком. Джордж открыл мне глаза и показал, что действительно важно для меня. Актер… Он устал жить, он заставил меня убить его… Печально, я скучаю по нему, но в тоже время, я рад, я счастлив, что Гленорван заставил меня услышать свое сердце. Если бы не Джордж, возможно, я никогда бы не решился следовать своим собственным желаниям, если бы не он, я бы никогда не понял, что по-настоящему люблю тебя, Диего, а главное хочу быть с тобой. Да, я не мог тогда, перед взрывом, пойти с тобой, но даже стоя напротив и смотря в твои обезумевшие от страха за меня глаза, я понимал, что мечтаю оказаться в твоих объятиях. Я принял себя. Спасибо, Джордж, спи спокойно! Надеюсь, ты обрел то, что хотел.

Диего, ты третий и самый дорогой мне человек. Ты сказал, что я твоя жизнь? Нет, ты не понимаешь, это ты для меня смысл бытия. Честно, я, как и Джордж, дико устал. Но лишь ради тебя я продолжу бег по времени. Ты для меня все, и я буду служить твоему благу. Человек, который никогда не принуждал меня, а наоборот, возвеличивал до незаслуженных высот, ты, Диего, постоянно доказывал мне мое право на счастье. Стоило тебе только попросить, и я готов был сделать что угодно, настолько твои просьбы проникали мне в душу. Диего, я стану тебе самым верным слугой, я кину свою никчемную жизнь на алтарь твоего счастья! Да, ведь это самая желаемая для меня участь. Я счастлив оказаться полезным тебе. Я буду жить ради тебя… Только ради тебя.

И теперь, когда мы, наконец, вместе, в письмах нет больше никакой нужды. Это мое последнее письмо, ведь сейчас, я могу сказать тебе все прямо и без утайки, сказать, смотря в твои зеленые глубокие глаза, глаза моего возлюбленного, тебя, Диего!

Он вдумчиво изучал меня, а потом, растянув бледные губы в несуразной улыбке, прошептал:

— Наклонись ближе, Диего.

Я кинулся выполнять его желание, припадая почти вплотную к его лицу. Тогда Аль обнял меня единственной рукой и уверенно произнес:

— Диего, если все обстоит так, как ты сказал, то… Я выкарабкаюсь, я сделаю все, чтобы выжить. Диего! Я буду жить ради тебя…

— Аль, мой дорогой, Аль… Я верю в тебя, жизнь моя, душа моя!

И не дожидаясь его ответа, я навязал ему свой жадный поцелуй.

Таким образом, мы подписали уговор на жизнь, и Аль его выполнил. С того дня он стремительно стал идти на поправку, удивляя окружающих и заставляя врачей лишь разводить руками. Мой Альентес победил судьбу, предрассудки и, если угодно, себя самого. Он жил, а я дышал в унисон вместе с ним.

Такова сила любви, и нет для нее преград на этом и на том свете, вовеки веков…

Пожалуй, Аминь.

Эпилог. ЮДОЛЬ ПЛАЧА

Шло время, монастырь менялся. Дедал закрутил гайки, и все монахи, словно отлаженный оркестр, ходили по струнке. Розенкрейцеры стремительно отвоевывали у Акведука потерянные некогда позиции. Во вражеской организации после смерти Гленорвана начались разброд и шатания. Кто ж знал, что змей Акведука вдохновляет стольких людей организации. Мне было приятно мстить Итону.

Но это не главное.

А главное жило со мной и подле меня, радуя каждый день своим присутствием.

Сразу после выздоровления Альентесу приладили протезы. Выглядел он как робот, железные рука с ногой, и бок, наполовину обвернутый металлическим панцирем, полностью повторяющим контуры тела. Техника братства поражала, не будь протезы железными, я бы подумал, что они настоящие конечности, настолько Аль не ограничивался в движении.

Казалось, Альентес не переживал, по крайней мере, он не показывал.

Но это не так, он просто не хотел меня огорчать. Я помню первый день после его выписки. Он едва успел отойти от изнурительных операций по вживлению протезов и выглядел крайне болезненно.

Мы встретились под раскидистым деревом, с которым нас связывали общие воспоминания.

— Аль, как ты? — спросил я, касаясь его плеча рукой.

Под черной сутаной холодело железо. Мне захотелось отдернуть руку, но я не пошел на поводу у эмоций, ведь они могли обидеть моего любимого.

— В порядке, — отозвался он, отводя глаза в сторону.

— Я сигарет принес. Будешь?

— Конечно. Теперь в них есть особая необходимость.

— Почему?

— Не хочу, чтобы голос стал женским.

— Аль, — я обнял его, — Не станет. Тебе ведь не все ампутировали.

— Диего…

— Ну что ты? — я поцеловал его металлическую ладонь.

Альентес поморщился.

— И тебе не противно? Я же калека? На мне не осталось ни одного живого места.

— Глупыш, я уже говорил, я люблю тебя любым. А твои шрамы лишь дороже мне, они не позволяют забыть о том, что твои обидчики до сих пор живы.

— Да как ты можешь… — Аль гневно взглянул мне в глаза, — Я же даже не полноценный человек. Диего, ну посмотри на меня, я кусок металла. Да, я живу ради тебя, потому что ты просил. Но… говорить, что любишь меня, целовать такое постыдное тело, это уже слишком. К тому же, после всего, что со мной сотворили палачи Акведука и мальчишка Данте, я же не мужчина… Я почти ничего не могу.

— Значит, я буду любить тебя, как женщину. И преступная греховность нашей любви перестанет таковой являться!

— Прекрати, — Альентес покраснел, — В конечном счете, твои слова меня унижают.

— Я не хотел, прости, — я коснулся в поцелуе его лба, — Даже если у тебя ничего не выходит, я помогу тебе. Мы справимся. Вот увидишь! Ага?

— Я не знаю.

Альентес попытался высвободиться из моих объятий, но я не позволил, прижимая его еще крепче к себе.

— Аль, — прошептал я, — Твое тело обновлено, оно абсолютно чисто. Давай забудем о прошлом, обо всем, что с тобой происходило до взрыва. Я готов все утопить в реке времени. Позволь мне стать твоим первым? Прошу?

— Диего! Ты думаешь, что ты говоришь? — Альентес нахмурился, но почему-то у него был счастливый вид.

— Да, я давно все обдумал. Хотя нет, тут не над чем голову ломать! Я хочу быть с тобой! Я хочу быть твоим возлюбленным во всех смыслах этого слова. Так позволь мне, прошу!

— Послушай, я не понимаю, как тебя не воротит только от одного вида всего этого железа, — Аль демонстративно задрал рукав сутаны, обнажая блестящую на солнце стальную конструкцию.

Я обхватил руками механическое запястье протеза.

— Металл теплеет от прикосновений, он словно живая плоть. Стоит закрыть глаза, как разница исчезает. Но… Я не закрываю их, мне не нужно. Я люблю каждую клетку тебя, я люблю, и буду любить. Мне больше никто не нужен. Понял?

— Наверное.

— Не противься мне. Ты, может, полагаешь, что ты заботишься о моем благе, убегая от меня. Но нет, ничего подобного. Аль, ты причиняешь мне боль, намеренно лишая и себя и меня счастья, — я вздохнул, набираясь смелости, — Ты будешь со мной? Ты станешь моим всецело? Ты хочешь принадлежать мне?

— Словно сватаешь меня, — буркнул Аль.

— Ответь.

— Я… — он взглянул на меня своими вишневыми глазами, — Я буду, стану и хочу. Но подумай о себе…

— А что тут думать! Я счастлив, — я рассмеялся и, заключив лицо любимого в ладони, поцеловал его в губы со всей своей неистовой страстью.

Я не сомневался, что мы будем вместе.

Так и получилось. Дедал, конечно, ерепенился, но все же согласился закрыть глаза на нашу с Альентесом любовь. В обмен на мое сотрудничество с Лигой, он отделил нам домик в углублении парка, в месте, куда редко забредают праздные гуляки. За право жить и любить, как я хочу, мне пришлось войти в состав наставников, заменив на этом посту Рауля. Он тоже очень за нас с Алем хлопотал и во всем поддерживал. Благодаря помощи братьев я справился. Конечно, работа в Лиге отнимала массу времени, но я должен был помогать Дедалу строить будущее, чтобы не было печальных повторений прошлых ошибок и не рождались новые Игнасио или Сизифы. Видя каждый день перед глазами живой пример губительной политики, я был обязан сделать все, чтобы больше никто не пострадал так, как Альентес.

И, прежде всего, я отвечал перед ним, человеком, которого больше всего на свете хотел сделать счастливым.

К сожалению, все оказалось не так безоблачно. Уступив нам в одном, Дедал больше не шел навстречу. С него хватило фактически легального признания нас, как пары. Скандала, конечно, удалось избежать, но кривотолки ходили еще долго, что стоило председателю пары-тройки седых волос.

Дедал всегда нервничал, стоило речи зайти о нас. Поэтому он крайне твердо настроился на вопрос о месте Альентеса в инфраструктуре монастыря, и строго-настрого запретил ему брать на себя функции наставника. Все сводилось к тому, что воспитанник Игнасио не может стать хорошим учителем подрастающему поколению. «Его надо держать от детей подальше, мало ли!» — реальные слова Дедала.

Бред!

Но оспорить решение главы я никак не мог. Председатель так же не разрешил Алю вступить в ряды Лиги. Мой любимый и сам не очень-то хотел и даже не знал, что я вынашиваю подобные планы. Но факт остается фактом. Дедал отказал мне, и никакие уговоры не действовали. Даже Рауля не послушал. У меня от всей несправедливости и выдуманных на ровном месте проблем опускались руки. Что такого крамольного я предлагал?! Ведь мне просто хотелось занять Альентеса хоть каким-то делом. По сути, от Аля отреклись и забыли, он резко стал ненужным. Потому что и бойцом он тоже перестал считаться. Ему было запрещено покидать монастырь. Логично. Ведь, если быть честным, пройти он мог до первого металлоискателя, а вид полностью механизированного человека вызвал бы кучу ненужных разговоров. Вспыхнули бы скандалы, неизбежно к монастырю привлеклось бы лишнее внимание. Подобное решение Дедала я еще мог понять, но Аль явно не заслуживал такого отношения. Его просто вынесли за рамки общественной жизни братства.

Продолжая оставаться лучшим бойцом, которым некогда восхищались все в ордене, он вел жизнь неприкаянного и никчемного человека. Альентеса фактически сделали недееспособным и не по физическому состоянию, а, что обиднее, лишь из-за предубеждений Дедала. Существование Аля сводилась к одной простой функции — жизнь со мной в те редкие часы, которые я мог урвать из занятости в Лиге.

Поначалу печальность всей ситуации была не так заметна.

Мы были молодыми и поглощенными страстью людьми. Но шло время. На исходе четвертого года разница в нашем положении стала катастрофической. Мы менялись, так или иначе, но возраст брал свое.

Я изменил свой внешний облик. Отрезал копну седых волос, не хотелось напоминать людям одуванчик. Моей прической стал короткий ежик, очень похожий на прическу Дедала. Аль, в свое время пошутил, что теперь в братстве новая мода держаться стиля лидера.

Но Альентес и сам изменился. Он распрощался со своими длинными волосами, ушел от геометрически ровной челки. На его голове появилась аккуратная прическа. Прямые волосы в естественном беспорядке прикрывали уши. Действительно, ему шло, когда оттопыренные ушные раковины прятались под прядями. Но я даже пожалел терять из виду их озорное кокетство.

Да, пережитые невзгоды сильно отразились на нашем внешнем облике. Аль постарел, хотя я выглядел еще хуже. Хорошо хоть кожа у него не так огрубела, как у меня, но это стало следствием затворнического образа жизни и отсутствия прикосновений солнечных лучей. Да и постоянные депрессии тоже накладывали свой болезненный отпечаток. Не могу не признать, как бы я не старался, я не смог до конца стереть из памяти и реальности последствия пятилетней давности. Раны Аля давали о себе знать. В дождливые дни его мучили боли, и он был вынужден пить гору таблеток. Иногда Алю снились кошмары, и тогда я укачивал его на руках, не выпуская ни на секунду. Утомительные техосмотры механизмов протезов становились все утомительнее для моего любимого, терявшего с каждым годом терпение. Он скрывал от меня свою боль, как и я, прятал в глубине души свои переживания, чтобы не травмировать друга и не взращивать в нем чувство вины.

Но я не мог смотреть без содрогания на то, во что превратили жизнь Альентеса. Пока я просиживал дневные часы на собраниях Лиги, Аль продолжал находиться в четырех стенах нашего скромного жилища. Я вставал на рассвете и уходил, а он оставался сидеть на подоконнике, любуясь всходящим из-за реки солнцем. Я возвращался, когда уже лежали сумерки, а небо золотилось закатными лучами, и я заставал Альентеса, сидящим на подоконнике в той же неизменной позе, как будто он и не двигался вовсе. Он редко выходил, а когда покидал дом, то старался обходить людей стороной. На его глазу появилась черная повязка, Аль прекратил скрывать свою слепоту и разбивал мне сердце своим отстраненным видом. Общаться мы стали меньше, да Аль и раньше-то не отличался разговорчивостью, но потом и вовсе потерял интерес к беседам.

Самый кошмар начался, когда он набрал в весе. Тогда, пережив новую операцию по подгонке протезов в соответствии с изменениями, Аль вообще перестал есть. За какой-то месяц он уменьшился до размеров, которые никогда не были ему свойственны, только если в ранней юности. Пришлось делать новую операцию, а потом еще одну, так как я не собирался смотреть на медленную смерть любимого от недоедания и откормил его до нормальных размеров. Меня, кстати, вообще не смущали его скачки в весе. Я их даже не заметил.

Все же, пройдя этап изменений, Аль принял решение продолжать тренировки, чтобы не терять боевые навыки и хоть чем-то себя занять. Я ему помог. Помня свое обещание Раулю научиться технике ближнего боя, я попросил Аля меня тренировать. На мою затею мне даже выделили время в Лиге. Так я смог проводить с Альентесом больше времени.

Однако у меня долго ничего не получалось, копья валились из рук, но я упорно шел к своей цели. Аль обычно сидел, облокотившись на дерево, и смотрел на мои жалкие потуги соответствовать его уровню. А я продолжал раз за разом повторять сложные элементы. В конечном итоге, я победил хитрую науку ближнего боя, и мне даже удалось одолеть Аля в шуточном спарринге. Но, думаю, он поддался.

— Как у меня получается? — спрашивал я Альентеса.

— Неплохо для старикашки, — хмыкал он.

— Сам ты старикашка!

— И я тоже. Смотри, у меня даже седые волосы появились и кожа под глазами в морщинах.

— А ты кури больше!

Аль только улыбался, засовывая в рот очередную сигарету.

Мы стали старше и оба хорошо понимали, куда катится наша жизнь. Мы продолжали меняться, и для Альентеса трансформации носили фатальный характер. Постоянные операции, невозможность работать на своем любимом поприще, загнанность в узкие рамки существования. Как все это отражалось на нем? Ведь не отражаться не могло.

Альентес стал взрослым мужчиной, сдавленным нереализованностью и безвыходностью своего положения. Он страдал, конечно, без сомнения страдал, будучи не в состоянии принять свою позорную участь слабого и ни на что не годного калеки. Точнее ему эту участь навязали. Да, что уж говорить… Мне самому иногда казалось, что Аль служит лишь инструментом моего удовлетворения.

Нет! Лично я так его не воспринимал! Ни в коем случае!

Но, смотря на ситуацию со стороны, я с ужасом понимал, в каком плачевном состоянии оказался мой возлюбленный. Ночь за ночью я овладевал его израненным и изувеченным телом, не давая покоя до самого рассвета, а потом оставлял на целый день одного в упадке сил и пустоте. Приходя вечером, я словно включал механическую куклу и использовал ее с единственной целью плотского удовлетворения.

Я ругал, я винил себя. Получалось, что Аль жил лишь для того, чтобы обслуживать мою похоть. Получалось… Но я никогда не вкладывал в наши отношения подобного смысла. Я любил Альентеса и никак не мог унять рвущихся из моего тела чувств. Занятия любовью стали для меня безмолвной иллюстрацией всей глубины моей привязанности к Алю. Я безумно и безмерно обожал его. Я проводил ночи без сна, будто хватаясь за каждую секунду, проведенную с Алем. Создавалось впечатление, что я рыба на суше и жадно глотаю последние капли влаги в душном воздухе. Я не мог остановить страсти до самого рассвета, я не высыпался и заливал в себя литры кофе, чтобы не заснуть посреди заседания Лиги, я изводил себя, доводя организм до изнеможения. Я вел себя так, как будто отчаянно цеплялся за ускользающее время и пытался как можно сильнее насытиться любовью, словно предчувствуя ее скорый крах.

Аль никогда не жаловался и не просил остановиться. Раз за разом он принимал мою страсть. А я лишь мечтал о том, чтобы ему было со мной хорошо, и изо всех сил пытался доставить удовольствие. Мне приходилось изучать его тело в поисках новых чувствительных мест, ведь прежние были изуродованы. Альентес любил жадные ласки по линии наколки, чернеющей на его груди, испещренной шрамами с одной стороны и блестящим металлом с другой. Он сладко стонал, когда я ласкал его ушки, покрытые тонким, едва заметным, пушком, проходил в поцелуях его шею, внутреннюю сторону бедра, ладонь. Я старался и ревел от восторга в моменты, когда бывал вознагражден за все труды.

Но иногда, блеск металлических протезов отражал слезы на глазах моего возлюбленного. Тогда я заключал его в объятия и жадно целовал, прижимая к себе. Я не жалея отдавал свое тепло, и когда механическая рука, обнимающая меня за спину, становилась теплее моего тела, я заставлял себя верить, что все в порядке. Но побрякивание стукающихся друг о друга протезов, не позволяли мне отделаться от тревожных мыслей. В такие моменты я принимался за новый акт любви и просил Альентеса кричать, так сильно, как он только умел, с одной лишь целью — выместить боль из его души вместе с криком не то отчаяния, не то любви.

В тот день стукнуло ровно 5 лет, 6 месяцев и 10 дней с момента взрыва, изменившего наши судьбы. Мы с Альентесом решили потренироваться на свежем воздухе. Ноги сами принесли нас к раскидистому дереву, которое вместе с нами успело измениться и постареть. Оно окрепло и развернуло свои ветви далеко в стороны от чего походило на ядерный гриб.

Стояла жарища, и мы задыхались от насыщенного теплом воздуха. Нас быстро сморило. И речи никакой не могло быть о продолжении занятий.

Альентес выглядел потрясающе. Капельки пота, выступившие на его коже, блестели в лучах солнца. Стекая по линии шеи, они смачивали ворот сутаны, и манили мой взгляд в тайное путешествие по изгибам тела моего возлюбленного. Я жадно сглатывал слюну, все сильнее пьянея от взглядов на Альентеса. Он же, ничего не замечая, кинул лом на траву и любовался солнцем, прищурив глаза.

Я подошел к нему вплотную и, стянув черную повязку, отрывисто поцеловал рубец на его веке.

— Диего, мы на улице, — Аль по обыкновению отстранился.

— И что? Братья уже успели привыкнуть.

— Угу, а если дети увидят?

— Все равно. Они побоятся подходить близко, я же здесь.

— Ты их совсем зашугал. Они тебя бояться и не любят, всегда на них кричишь и гоняешь. Не думал, что ты окажешься тираном.

— И ладно. Пускай я буду плохим и злым, лишь бы не смели над тобой смеяться.

— Оставь их. Детству свойственна бездумная беззаботность. Пускай смеются, пока могут.

— Ага, разбежались! Знаешь, как мне было неприятно, когда они окрестили тебя Железным Дровосеком?! Ели б я им тогда не устроил взбучку, так бы продолжали тебя дразнить.

— Я не переживал по этому поводу. Я тебе и тогда говорил и сейчас, дети на то и дети, чтобы безобразничать и хулиганить. Я на безобидные клички не обижаюсь.

— Зато благодаря мне они тебя зауважали и прозвали Рыцарем.

— Как же! Они меня так прозвали, потому что я за них всегда вступался. А тебя, если помнишь, ребятня окрестила Надзирателем.

— Пускай! Я готов стать самым плохим, лишь бы тебя не трогали.

— Диего, ты смешной.

— Нет, я просто люблю тебя.

— Перестань…

— Нет, в вашем прошении отказано.

Я резко развернул Альентеса спиной и нырнул ему под сутану.

— Прекрати! — шепнул он, краснея и прикрывая рот рукой, — Не надо там…

— Я уже пять лет тебя здесь облизываю, а ты все стесняешься, — отозвался я из-под подола.

— Диего… Увидят же!

— Ничего… Не увидят… Меня не узреть, я скрыт и замаскирован…

— Диего… — прошептал Аль.

Мои пальцы ласкали его изрезанное тело, а губы погружались глубже в развратные поцелуи.

Я плюхнулся на землю, задирая свою сутану, и посадил на себя Альентеса, медленно входя в его тело. Он изогнулся, упираясь обеими руками на мои плечи. Железная ладонь обожгла кожу холодом. Мы двигались, убыстряясь с каждым толчком. Аль закинул голову назад, распахнутые губы выпускали из груди тихие стоны.

Я опустил его лицо за подбородок и, глядя в глаза, попросил:

— Любимый, чувствуй меня, умоляю.

— Диего… — Альентес опустил голову и наши лбы соприкоснулись.

— Аль, чувствуй… — я медленно раскачивал его на себе.

— Я всегда… Клянусь.

Он подставил лицо для поцелуя, и я не заставил себя ждать. Жадно соприкоснувшись губами, мы зажглись в новом костре страсти.

— Диего, я почти… Помоги мне, давай покончим скорее… Прошу.

— Не бойся, нас не увидят, — прошептал я.

— Хах, Диего… Ты не слышишь?

Я остановился. Хотя страсть и не терпела промедлений, зато я смог отдышаться и отчетливо услышал тихий смех в кустах.

— Чертовы дети! — рявкнул я.

— Диего, — Аль обнял меня, — Мы сами виноваты, делаем все на виду. Не злись.

— Где они? — я завертелся по сторонам.

— Не надо. Хорошо хоть они подробно ничего не увидели… Благо сутана прикрывает.

— Прикрывает, прикрывает… — я не переставал высматривать нежелательных свидетелей.

В дальних зарослях я усмотрел три русых головы, притаившиеся без движения.

— А ну! Пошли отсюда!!! — заорал я, взмахивая для пущей убедительности кулаком.

Аль тихо хмыкнул, а дети молниеносно кинулись врассыпную.

— Видишь, ты только мой и я буду беречь нашу хрупкую мечту, — твердо сказал я Альентесу.

Я опрокинул его на траву и лег сверху.

— Диего, и тебя устраивает вечный бой? — шепнул Аль.

— Меня устраивает, что мы вместе.

— Но трудности…

— Плевать на них, я буду бороться, пока не откажет сердце.

— С твоим образом жизни достаточно скоро.

— Молчи, просто чувствуй меня, — приказал я нежным шепотом и вновь сорвался на неистовую страсть, доводя Аля до пика наслаждения.

Упав на него в изнеможении, я не разомкнул объятий. И мы нежились на солнце, не в силах оторваться друг от друга. Сладкая истома захватила наш разум и владела им, пока солнце не засобиралось за синий горизонт на заслуженный покой.

Альентес медленно и осторожно поднялся на ноги, в его глазах стоял непонятный свет, напоминающий просветление или отблеск пойманной истины.

— Аль, что такое? — встревожено проговорил я, беря его за плечи.

— Диего, — произнес Альентес с ласковой улыбкой. Он впервые так смотрел на меня, раньше я не видел столь глубокого и нежного взгляда.

— Что, родной мой?

— У меня будет просьба… — его тон стал озабоченно печальным.

— Какая? Все исполню! — шутливо брякнул я.

— Ты послушай, — Альентес растерянно приподнял плечи, — Диего… Я… Знаешь, давай без шуток.

— В чем дело? Что произошло? Я сделал что-то не так? — всерьез забеспокоился я, ведь когда Аль говорил тихим тоном с интонациями обреченности, это могло значить только одно — он что-то задумал.

Обычно ничего хорошего, очередной бред, вбитый в его голову мерзавцем Игнасио.

В принципе я уже привык бороться с призраками прошлого, но в этот день Аль был по-особенному отстранен, и поэтому сложен для понимания.

— Нет, нет… Ты не причем, точнее не так… — Альентес покачал головой, и снова принялся меня изучать своими вишневыми глазами, — Я ведь выжил только ради тебя… Ты знал?

— Да… ты говорил.

— Диего, милый мой Диего, — протянул Аль, прищуриваясь, — Сейчас я трезв, как никогда. Ясно вижу и настоящее, и будущее, и прошлое. И пока я снова не мыслю письмами, я должен сказать. Ты всегда был исключительно добр ко мне, ты был нежен со мной… Диего, ты сделал меня счастливым.

— Ух, ничего себе! Так непривычно слышать такое от тебя, — я покраснел и растаял.

— Тихо, — Аль приложил палец к моим губам, — Я должен сказать, если не скажу… Не прощу себе. Я люблю тебя, Диего.

— И я тебя, Аль! Ты ведь знаешь! — я попробовал его обнять, но Альентес отстранился.

— Знаю… Поэтому я счастлив… Правда! Серьезно! — совсем не весело отозвался он, — И я был счастлив все пять лет, пока мы жили вместе. Ты дарил мне радость.

— Почему в прошедшем времени? — сразу напрягся я.

— Выслушай меня.

— Да куда я денусь.

— Диего… Все это время я жил только ради тебя. Но посмотри на меня… Я словно домашнее животное, воскресаю время от времени, когда мой хозяин рядом.

— Да что ты говоришь?! Какой я тебе хозяин!?

— Хм, сейчас у меня просветление, я вижу все слишком ясно, чтобы упустить момент и не попросить тебя о том, чего давно хочу.

— О чем же?

— Диего, ты злишься, — Аль впился в меня взглядом, обжигая пронизывающим чувством откровенности перед ним, — Но послушай… Я ведь не живу полноценной жизнью, я недочеловек. Калека, что магнитит к железу. Нет, я хуже. Я и не человек, и не мужчина, и не личность. Так… Половина к половине… Разорванная тряпка, которая еще дышит…

— Ну, не надо так… — взмолился я.

— Нет, погоди. Разве я не прав? Диего, думаешь, мне легко жить? Искать каждый день смысл к своему существованию и оправдание каждому новому удару сердца? Я ведь живой человек… Я им был, по крайней мере. Судьба меня явно невзлюбила, но я не роптал, ничего, не всем же выпадает сладкая доля. Диего, долгие 5 лет я жил лишь тобой, я выполнил твою просьбу и не умер тогда, когда находился на гране.

— Аль… я не понимаю… Все же у нас хорошо.

— Да! Все чудесно, спасибо тебе. Диего…

— Но? Ведь есть же «но».

— Есть, — отстраненно признал Альентес, — Помнишь Джорджа?

— Предположим.

— Помнишь. Он умер, потому что устал. Я тоже хотел… тогда. Но ты не позволил. Я остался, я был с тобой так долго, сколько мог, и насколько хватало моих сил. Сейчас… Диего, я, правда, очень устал. Я устал… Устал выносить все это, — Альентес дернул воротник сутаны, и ткань освободила его израненную грудь, блестящую сталью протеза.

Я потупил глаза. Мне нечего было ответить и возразить, все слова умерли, потому что я и сам все понимал.

— Ты понимаешь меня, всегда понимал. Я уверен ты и сейчас прекрасно осознаешь, каково мне. Диего, поверь, я очень старался, но я больше не могу, я на пределе…

— Чего же… чего ты хочешь? — я с трудом выговорил слова, глотая ком засевший в горле.

— Диего… Я хочу уйти, я мечтаю о покое. Прошу… нет, не с того начал. Диего! — неожиданно воскликнул Альентес и в его глазах блеснули слезы, — Прошу! Подари мне покой! Подари своими руками, всегда такими любящими и заботливыми. Укачай меня в колыбели вечности. Я сам не могу, не имею права. Иначе вернусь, пойду на новый круг очередных, еще более страшных страданий. Я верю в карму, Диего. Поэтому боюсь сам… Помоги мне, успокой мою душу!

— Да, как ты можешь меня просить о таком!? — возмутился я, — Я боюсь и мысль допустить, что расстанусь с тобой хотя бы на секунду.

— А ты эгоист, Диего.

Я вздрогнул, холодная дрожь прошла по линии моего позвоночника. Сердце сжалось. Я не сразу отошел от первого шока. Неужели моя страсть и любовь, лишь эгоистичные попытки удержать рядом с собой дорого человека? Неужто я не думал о нем? О том, что он страдает и изо всех сил бьется с недугом и обреченностью? Какой же ад я устроил ему, желая принести счастья.

Я изумился и одновременно испугался. Небо обязано было меня проклясть! Мои поступки ужасали и отвращали от самого себя. Я не думал об Альентесе, я заставлял и принуждал его к мучительной кабале своей любви.

В порыве я сжал его лицо в ладонях и притянул к себе.

— Прости меня, Аль, прости, — шептал я, отрывисто целуя его, — Прости… Я вел себя как самовлюбленный мальчишка. Я был эгоистичен… Прости меня.

Мои руки скользнули на его шею.

Я еще не мог решиться, и меня охватила холодная дрожь, но взгляд на уверенное и полное надеждой лицо Аль, вернул мне силы.

— Я сделаю… подарю тебе покой, я люблю тебя. И прощаю за то, что ты заставил меня это сделать…

Я с силой сдавил его шею.

С пухлых губ Альентеса слетел хрип. Я смотрел на любимого, пока жизнь покидала его. По моим щекам текли слезы, но я не имел права останавливаться. Красные глаза моего возлюбленного гасли, но в них застывал свет благодарности, как и в смертной улыбке, легшей на его побледневшее лицо.

Когда мой любимый умер, я упал на землю, прижимая к себе его бездыханное тело и бессмысленно зовя дорогое имя.

Альентес умер.

Я убил его своими руками, так отчаянно и ревностно любившими его.

Я убил, отнял жизнь, у самого дорогого мне человека. Мои жуткие кошмары вырвались в реальность, и их творцом стал я сам.

Тот день отразился воздаянием небес за мои грехи и развращенность. Я заплатил слишком высокую цену, но получил сполна. Моя жизнь потеряла всякий смысл, она осталась лежать на траве под старым деревом вместе с распластанным телом Альентеса. Но отправиться вслед за ним я пока не мог. Мои грехи еще не были отмолены, а смерть стала бы слишком легким решением, которое я не заслуживал. К тому же в мире оставался, по крайней мере, один человек, обязанный понести наказание за все, что случилось с Алем.

Я должен был отомстить перед тем, как раствориться в небытие.

Вытерев слезы рукавом, я бережно прислонил Альентеса к стволу могучего дерева. Блики солнца прорывались сквозь резные листья кроны, освещая его лицо почти святым умиротворением.

Я закрыл его глаза, в которых на сей раз, действительно отражалась вечность с ее безмятежным танцем.

— Отдыхай, мой любимый, ты заслужил, — прошептал я, целуя на прощание Альентеса в лоб.

Поднявшись и осмотревшись, я сжал в руках лом моего возлюбленного и поспешил выполнять свою тайную задумку. Надо было торопиться, пока меня не заметили и не обнаружили под деревом столь страшную находку.

Но мне повезло, я успешно покинул монастырь. А потом я добрался до мальтийской земли и убил Игнасио.

Да, я смог его уничтожить. Мне казалось, что он останется непоколебим, и наказание никак не скажется на нем, но я нашел его обрюзгшим и дряхлым стариком. Лишившись живого питания в виде страданий воспитанников, он пожух, как полевая трава.

Убить Игнасио оказалось значительно проще, чем я думал. Я всадил лом ему в горло и оставил умирать. А потом я вернулся обратно в монастырь, потому что я и не думал прятаться. И еще я и не думал скрываться и отказываться от своих поступков. Мне хотелось в полной мере понести наказание за содеянное.

Меня встретили обезображенные ужасом лица собратьев.

— Диего, это ведь не ты? Не ты убил Альентеса? — с надеждой в голосе лепетал мой наставник Рауль. Он бился за меня, как мог, отстаивая невиновность. Но я не стал отрицать и не стал объяснять причин. Я лишь молча кивнул на вопрос «Ты убил брата Альентеса?». Мне не хотелось поблажек, я их не заслуживал.

Дедал разочарованно качал головой, наблюдая за моим безропотным принятием судьбы. А я в довершении ко всему сам честно признался, что лишил жизни Игнасио под далеким мальтийским солнцем.

Испуганным и недовольным возгласам собратьев не было предела. Меня клеймили позором и презирали все, кому не лень. В ордене начали опасаться последствий моих поступков и навсегда запретили любые намеки на нежные чувства между братьями. К радости Дедада молодая поросль даже создала группу по дисциплинарному надзору за поведением монахов. Возглавил ее Винценцио, который принял свое раскаяние слишком буквально и переквалифицировался в ярого гомофоба.

Но мне было все равно. Меня заперли в келье, где я безвылазно ожидал суда. Лишь Рауль не отвернулся от меня. Все еще не веря, что я мог убить Альентеса, он продолжал надеяться на лучшее, в глубине души убедив себя, что я невинно оклеветан. Он пробирался сквозь надзор охраны и часами разговаривал со мной, игнорируя строгие запреты Дедала. Однако я не проронил ни звука.

Еще только по приезду в монастырь я наложил на себя обед молчания.

Суд начался скоро, и также скоро завершился. Естественно меня приговорили к пожизненному томлению в самых глубоких казематах монастыря. Я обрадовался, мне предоставили редкую возможность искупить грехи, прежде всего перед Алем.

С тех пор, я живу во мраке сырой камеры, не видя белый свет.

Как только я очутился в звенящей тишине каменной коробки и все звуки и краски мира померкли для меня, я услышал нечто иное… Я ясно различал тихий голос еще юного Альентеса, читающего словно по бумаге мне историю своей жизни. Это были письма…

Те самые, которые он писал мне в своем сознании, воспаленном болезнью и несправедливостью. Теперь я понимал, они не были бредом. Письма отразились от пустоты и жили в ней, дожидаясь удобного момента достучаться до адресата. Наконец, я получил сумеречные послания.

Благодаря письмам, и только им, я и смог рассказать историю нашей с Альентесом любви. Я выгравировал ее на камнях своей тюрьмы, используя в качестве инструмента жестяную ложку. Меня вдохновлял карандашный портрет любимого, что хранился в моих обносках возле самого сердца. Он давно истлел и карандаш, должно быть, стерся, но я помнил каждую черточку дорогого лица, каждый нюанс обожаемого образа, поэтому портрет грел мое сердце, как живое подтверждение реальности нашей любви и жизни, оставленной далеко в прошлом.

Я просил одеть меня в чугунные вериги, чтобы я мог до конца испытать мучение, которые испытывал Альентес. Только так я получил хотя бы зыбкую надежду приблизиться к святому сиянию его души.

Альентес… Жизнь моя, душа моя. Не было и дня, когда бы я не думал о нем и не молился за его невинную душу. Как же мне хотелось вновь прикоснуться к нему, посмотреть в окрашенные вишней глаза, полюбоваться на улыбку, прижать к себе его измученное тело. Судьба отмерила нам всего 5 лет на счастье, как подарок за долгие годы страданий. Всего пять лет… Ничтожно мало. Мой Альентес своими муками, неужели он заслужил жалкие 5 лет покоя и радости? Теперь я понимаю, все это время я будто предчувствовал быстротечность нашего союза на земле и я каждой частицей своего естества радовался счастью обладать и быть подле моего обожаемого Аля. Мне и сейчас безумно хочется к нему. Но нет… Я слишком мало вытерпел, хотя я и не знал, как долго я просидел в казематах. Однако я уверенно чувствовал, я еще не искупил грехов. Терпение не могло меня покинуть, я запасся им вдоволь…

А времени, должно быть, прошло действительно много. Сменился ни один охранник, моя борода отросла почти до пальцев ног, и волосы свалялись в огромную копну, пластом волочащуюся за мной. Но я жил в ином измерении. Лишившись связи с людьми, я стал говорить с самой землей. Она сообщала все интересующие меня подробности.

Забавно, но жизнь в монастыре изменилась до неузнаваемости.

Дедал недолго правил братством. Он умер через три года после описанных мною событий, оставив на своем посту стремительно и неожиданно возвысившегося над всеми Фабрицио. Но брат Фабрицио оказался мудрее старого монаха. Он быстро понял, — через запреты не добиться желаемого результата. Жесткий прессинг заменили либеральным курсом. Монахам разрешили без ограничений пользоваться компьютером и неугодные сайты не блокировались, дозволялось читать любые книги, а главное, Фабрицио установил три дня в месяце, когда братья могли покидать монастырь и отправляться в город. Таким образом, проблема нестандартных союзов решилась сама собой. Никто и не помышлял о любви между монахами, ведь под боком были городские женщины почти всегда в свободном доступе. Но это тайна, небольшое негласное правило, которое не велено разглашать.

Жизнь розенкрейцеров стала ярче. Жаль, что мой Аль не потерпел еще немного, возможно, в новом мире ему бы нашлось место… Но сделанного не вернешь, таков был его выбор и я его уважаю.

Акведуку тоже достались годы перемен. Нет, они не проиграли. Война до сих пор идет, да и не закончится она никогда. Не выгодно. Только вот лидеры получи свое. Итон погиб при заговоре. Его организовал личный секретарь Буденброка, к слову сказать, старый шпион братства, который сотрудничал еще с Дедалом. Итона убили в номере отеля, застав сидящим на унитазе. Секретарь благодушно потерял ключ от люкса прямо на глазах бойца ордена.

Он получил свое, Итон Будерброк. Позорная смерть. И хорошо… Каждый обидчик моего Альентеса понес наказание. Оставался лишь я, но я не убегаю от перста божьего, добровольно принимая муку.

Говорят, известие о том, что я живу, как мученик просочилось через вековой камень тюрьмы и многие в монастыре стали называть меня святым. Глупости! Меня даже оскорбляла подобная дурость.

Кто и был святым, так это Альентес. Его могила высится аккуратным бугорком под сенью старого дерева. Там всегда уютно и спокойно. Мне приятно знать, что мой Аль не забыт. Каждый день заботливые руки постаревшего и скрюченного годами Рауля расчищают могилу от листьев и бережно кладут свежие маки, выращенные под синим небом Италии. Рауль ни на мгновение не забывать об Альентесе, он навещает его и говорит с ним, рассказывая новости и старческие горести. Спасибо наставнику, я никогда не сомневался в нем.

Эх… Я прикрываю веки… Глаза наполняются тяжестью. Я проваливаюсь в пустоту… Смерть обдувает меня своими прозрачными, как миражи пустынь, крыльями. Она совсем рядом, она шепчет на ухо приветливые слова. Неужели я прощен? О, какая же радость разливается по моей груди. Небо, наконец, готово меня принять и я вновь встречусь с Альентесом, чтобы никогда больше не разлучаться в вечности. О, небо! Создатель! Наконец, я получил прощение…

Потом люди скажут, что Диего умер. Сухая статистика отчеканит годы моей жизни, проведя черту на цифре 87. Никому нет дела до седого старика, нашедшего успокоение в веригах. Но все равно, я познал целую вселенную, я познал отражение лучей солнца и холод луны, я познал любовь и победил судьбу. Я жил… И я умер. Естественный круговорот природы свершился.

Пустота наполнилась смыслом, и в ней больше нет одиночества.

Примечания

1

Жиль де Лаваль, барон де Рец (1404–1440) — один из богатейших аристократов Европы, маршал, чья яркая военная карьера недостойно завершилась казнью за ритуальное убийство детей в своем поместье.

2

Японский писатель Кикути Канн 20 века, рассказ «И была любовь, и была ненависть».

Content

Саша Ино
Письма в пустоту

И СКАЗАЛ ОН, ЯКИ АГНЕЦ

ДЛАНЬ, СМЕРТЬ ДАРУЮЩАЯ

СОЛЬ ЗЕМЛИ

КАМНИ ВОПИЮТ

ВАЛТАСАРОВ ПИР

ГЛАС ВОПИЮЩЕГО В ПУСТЫНЕ

БЛАЖЕН, КТО ВЕРУЕТ

И ПРЕЖДЕ БЫЛО СЛОВО

ИЩИТЕ И ОБРЯЩЕТЕ

ПЕПЕЛ ЗЕМЛИ

ВОЗЛЮБИ ВРАГА

ВЕРШИНА ДОБРОДЕТЕЛИ

ПОРА ПОЖИНАТЬ ПЛОДЫ

СОЛОМОНОВ ВЫБОР

ПОДАЯНИЯ ФАРИСЕЕВ

ГОЛИАФОВО ОКО

ВЗЫСКУЮЩИЕ ГРАДА

БЛАЖЕННЫ НИЩИЕ ДУХОМ

КОЛОСС НА ГЛИНЯНЫХ НОГАХ

ГОГ И МАГОГ

ЗВЕЗДА ОТ ЗВЕЗДЫ РАЗНСТВУЕТ ВО СЛАВЕ

ГИЕНА ОГНЕННАЯ

БОЖЬЯ БЛАГОДАТЬ

АЛЧУЩИЕ И ЖАЖДУЩИЕ

ИДЕ ЖЕ БО АЩЕ БУДЕТ ТРУП, ТАМО СОБЕРУТСЯ ОРЛИ

КАИНОВО КЛЕЙМО

НОСИТЬ ТЯГОТЫ ДРУГ ДРУГА

И СЕ АЗ УМИРАЮ

ВЛАСТЬ ТЬМЫ

ПОКОРНОЕ СЛОВО ГНЕВ УКРОЩАЕТ

ГРОБ ПОВАЛЕННЫЙ

ВЛОЖИТЬ ПЕРСТЫ В ЯЗВЫ

ВЗЯВШИЕ МЕЧ — МЕЧОМ ПОГИБНУТ

КТО СЕЕТ ВЕТЕР, ПОЖИНАЕТ БУРЮ

КТО СЕЕТ ВЕТЕР, ПОЖИНАЕТ БУРЮ — 2

ВАВИЛОНСКАЯ ТОСКА

КАК НОЧНОЙ ТАТЬ

ДАЖЕ ЕСЛИ ВСЕ ОТРЕКУТСЯ, Я НЕТ

ЯКО ТАТЬ В НОЩИ

ПРЕДОСТАВЬ МЕРТВЫМ ПОГРЕБАТЬ СВОИХ МЕРТВЕЦОВ

ПРИНЕСТИ ЖЕРТВУ МОЛОХУ

СОБИРАТЬ НА ГОЛОВУ ГОРЯЩИЕ УГОЛЬЯ

МЕТАТЬ ЖРЕБИЙ ОБ ОДЕЖДАХ

ИЗ ОДНОГО РТА И ТЕПЛО, И ХОЛОДНО

СВОЯ СВОИХ НЕ ПОЗНАША

ТЕМНА ВОДА В ОБЛАЦЕХ ВОЗДУШНЫХ

НИКТО НЕ МОЖЕТ СЛУЖИТЬ ДВУМ ГОСПОДАМ

ВСЕМУ СВОЕ ВРЕМЯ, И ВРЕМЯ ВСЯКОЙ ВЕЩИ ПОД НЕБОМ

РАЗВЕРЗЛИСЬ ХЛЯБИ НЕБЕСНЫЕ

ПЕСЬИ МУХИ

ОТРЯСТИ ПРАХ ОТ НОГ СВОИХ

ОБОЮДООСТРЫЙ МЕЧ

ГОЛГОФА

ПОМНИ ПОСЛЕДНЯЯ ТВОЯ

7 КРУГОВ АДА

ВАВИЛОНСКИЙ ПЛАЧ

ВАЛААМОВА ОСЛИЦА

ПОКАЯНИЕ ДИСМАСА

ЕГИПЕТСКАЯ КАЗНЬ

ПРЕИСПОДНЯЯ

ДОСТОИН ДЕЯТЕЛЬ МЗДЫ СВОЕЙ

ИСПИТЬ ГОРЬКУЮ ЧАШУ ДО ДНА

Эпилог. ЮДОЛЬ ПЛАЧА

Примечания