Эдуард Маевский

Приключения профессора Браннича

Как день перед Господом тысяча лет.

Псалом ХС

© ТЕРРА – Книжный клуб, 2009

© Северо-Запад, 2009

Часть 1

Глава 1

Карст

Начиная от Адриатического моря до самой Савы, кристально-прозрачного притока Дуная, тянется огромный, гористый, пустынный Карст. Вся эта область совершенно лишена растительности, и это грустное обстоятельство приписывается избытку извести в местных горах. А между тем и здесь когда-то зеленели дремучие леса, полные всевозможных зверей. Но все они исчезли с лица земли, безжалостно затопляемые в течение двух тысяч лет. Миллионы деревьев из этих лесов по сию пору подпирают гордые дворцы «жемчужины Адриатики»; миллионы их пошли на постройку кораблей для могущественной некогда Венеции.

Со времен ее владычества оголились цветущие холмы Истрии и Далмации, и лишь отдаленные от моря места еще отчасти удержали свои лесные покровы, сохраняющие рыхлую почву от быстрого разрушения под действием воды.

Даже дикие известковые скалы французской и немецкой Юры не дают никакого представления о подавляющих своей суровостью адриатических известковых горах. Карст и Динарские Альпы совершенно напоминают Норвегию, особенно над морем – но Норвегию теплую, солнечную, без гранитов и льдов. В стране этой, вдалеке от проторенных, ровных дорог, природа полна таинственности. Здесь река Лим, чарующая глаз мрачной красотой своих скалистых берегов, несет свои воды в Дрин; здесь природа умеет быть грозной и даже безжалостной; здесь родина холодных северо-восточных ветров, которые сеют бедствия и разгром на всем своем пути.

Карст местность известковая и с виду безводная, но вся поверхность ее, словно губка, напитана водой. Рыхлые хребты гор, бездонные рвы, быстрые потоки, каскадами стремящиеся вниз и пропадающие в мрачных пропастях, еще в далекие времена славились своей суровой поэтической красотой. Вода на всем земном шаре противоборствует со скалами, но нигде эта борьба не ведется так упорно, как здесь.

Здесь вода и скалы, можно сказать, борются не на жизнь, а на смерть. Ни один камень не поглощает такой массы атмосферной воды, как известняк, и ни один камень не растворяется с такой легкостью, как он, в воде, насыщенной угольной кислотой. Дождевая вода также содержит в себе эту кислоту, которую получает из воздуха. По мере того, как она проникает в нижние слои почвы, возрастает и количество, находящейся в ней кислоты. Восстав против скал, вода берет ее себе в помощь. Она проедает в скалах продольные трещины, растворяет камни и уносит их сотнями тысяч в море. Небольшие вначале трещины расширяются, углубляются, и коварно начатое дело разрушения завершают ливни и бури.

Сила воды, особенно в оврагах со значительным уклоном, не поддается описанию. Камни, несомые потоком, словно пушечные ядра, уничтожают все, что попадается на их пути. Они увлекают за собою наиболее рыхлые части русла, и лишь когда быстрота течения уменьшается, останавливаются при встрече с каким-либо препятствием. Здесь они ждут нового стремительного потока, чтобы продолжить свою разрушительную деятельность.

Одну из особенностей Карста представляют так называемые долины, которые, в сущности, не что иное, как ямы и котловины.

Геологи долго не могли понять, как они образовались; даже до сих пор многие котловины представляют собой загадку. Но доказано, что большинство их произошло от провала верхних слоев почвы в подземные пропасти и пещеры, которые в этих местах не составляют редкости. Случаи внезапного провала почвы, даже вместе с домами и обитателями их, тут очень часты. Вид почвы здесь так скоро меняется, что солдат, возвращающейся со службы, не может иной раз ориентироваться в родной ему местности, так как случается, что за его отсутствие села опустели, сады исчезли под грудами рухнувших скал, а дороги и тропинки сделались непроходимыми.

Некоторые пещеры в Карсте представляют собой подземные русла рек, овраги. Они только тем и отличаются от подземных, что берега их сходятся и образуют своды. Таковы многие известные гроты. Другие пещеры представляют собою настоящие подземные озера.

Часто вода, наполняющая эти резервуары, прокладывает себе новые стоки и покидает уютные помещения. Тогда полы и потолки последних начинают мало-помалу покрываться дивно красивыми сталактитами и сталагмитами. Некоторые из этих пещер и подземных ям некогда служили жилищами многим поколениям хищных зверей. В иных из них в доисторические времена даже жили люди, о чем свидетельствуют найденные обломки оружия и разные предметы из кости и кремня.

Из-за обладания этими красивыми уголками шла в те давно минувшие времена ожесточенная борьба между человеком и дикими зверями, к которым принадлежали исчезнувшие уже теперь пещерные медведи, львы и гиены. Чаще всего человек торжествовал над гиеной или медведем, но случалось, что он гибнул в этом опасном поединке.

Таков Карст, таковы более или менее пустынные Альпы Далмации, Герцеговины, Боснии и даже Албании. Все эти местности представляют собою хаос гор, скал и равнин, с той только разницей, что не все лишены в такой мере растительности, как местность, расположенная у самого моря.

Часть боснийских гор и низин до сих пор еще представляют собою дикие лесные пущи, в которых ютятся кабаны, волки, медведи и рыси.

* * *

В редко посещаемой туристами местности Карста, среди лабиринта скал и пропастей, вдоль мрачной цепи унылых плоскогорий, верхом на лошади ехал человек. Он останавливался то в одном, то в другом месте по несколько дней.

Его интересовали крутые склоны оврагов, берега рек и ручьев, скалистые обломки, но больше всего пещеры и пропасти. Он протискивался в самые тесные ущелья, чтобы достать оттуда то камешек, то кость и, удовлетворенный, продолжал свой путь на восток.

Порой его сопровождали случайные проводники, а иногда и целая толпа горцев. Но один человек неизменно ему сопутствовал, словно Робинзону Пятница, на небольшой, но выносливой боснийской лошади. Оба путешественника, несмотря на все трудности пути, казались вполне довольными своей судьбой.

В течение двух недель они уже перебрались за Динарские Альпы в Боснию, где последствия страшной катастрофы надолго задержали их.

Человек, о котором идет речь, был Лешек Браннич, профессор геологи и палеонтологии в Оксфордском университете. Он совершал научную экскурсию в обществе своего верного слуги Станислава.

Несмотря на молодые годы, профессор пользовался большой известностью и с мнением его, как ученого, считался весь научный мир. Для людей, далеких от науки, одного этого, конечно, было бы недостаточно для того, чтобы отметить его среди товарищей по профессии, если бы не одно обстоятельство. Профессор Браннич был не только хорошим другом нашего доброго знакомого доктора Гросса, но даже одним из лучших его друзей со школьной скамьи.

Эти двое старых товарищей, хотя и редко виделись друг с другом, сохранили, однако, свою дружбу и поддерживали переписку. Писали они друг другу, правда, нечасто и от случая к случаю, но чрезвычайно сердечно. Иногда проходил год-другой в глухом молчании; иногда же пространные письма встречались и летели одно за другим, и причиной такого необыкновенного усердия всегда была научная новость. Оба жили наукой и для науки. Она заключала в себе для них весь мир, ей они отдавали все силы своих дарований, все порывы горячих сердец. Один смотрел на свет сквозь очки энтомологии, другой сквозь очки геологии, и оба были вполне счастливы.

Положение Браннича отличалось от положения Гросса тем, что ему выпало на долю быть апостолом любимой науки. Как профессор, он имел возможность живыми волнами переливать свои знания и увлечения в молодые, алчущие знаний умы. У него было около двухсот слушателей, которых он учил ежегодно в течение восьми месяцев.

Подобно доктору Гроссу, Браннич отчасти принадлежал к породе поэтов-мечтателей. Он любил в часы досуга задумываться над неразрешенными загадками своей науки. Профессор мечтал тогда, философствовал и восполнял пробелы блестками своей богатой фантазии. Один лишь доктор Гросс был поверенным этой пылкой души, этого необычайно живого, пытливого ума. Он один, вместо того чтобы остудить пылкое воображение приятеля, лишь возбуждал его и вместе с ним ткал тонкую ткань смелых, поэтических мыслей. Он один отвечал на доверие доверием и, в свою очередь, поверял ему свои заветные мечты, связанные, правда, с другой наукой – энтомологией.

И вот теперь из глухой боснийской деревушки летело от нашего профессора пространное письмо к доктору Гроссу, заключающее в себе целый букет свежих, интересных новостей.

Глава 2

Слава лорда Кэдогана

Пусть письмо летит своей дорогой; мы же тем временем заглянем в Лондон. Там живет давнишний наш знакомый, лорд Кэдоган, прославившийся на весь мир своими приключениями в Татрах, отрогах Карпат.

Как вы помните, мы оставили лорда в Закопане вместе с поверенным по его делам, сэром Бигсом и доктором Гроссом, который спас лорда Кэдогана, рискуя собственной жизнью.

В Закопане все трое сердечно простились друг с другом, и каждый вернулся к своим занятиям. Доктор Гросс занялся прерванной монографией о редкой породе мух, сэр Бигс – к своим клиентам и шведской гимнастике. Лорд же Кэдоган, вернувшись в Лондон, счел первым своим долгом сделать в Клубе чудаков, председателем которого, как известно, он состоял, доклад о своих необычайных приключениях.

Что творилось в клубе после этого доклада, какие овации устраивали председателю, сколько спичей было произнесено в честь отважного путешественника – всего этого, как говорится, ни в сказке сказать, ни пером описать.

Было созвано чрезвычайное собрание, на котором в течение нескольких часов обсуждалась программа чествований и способы увековечить славное имя лорда Кэдогана.

В конце концов порешили напечатать описание приключений лорда тремя изданиями сразу, начиная с самого дешевого, доступного для всякого кармана, и заканчивая великолепной книгой, украшенной множеством изящных рисунков, исполненных известнейшими художниками.

Все это обсуждалось и решалось в строжайшей тайне. Пока книга не была напечатана, ни один слух о ней не должен был проникнуть за пределы Клуба чудаков.

Но на третий день по появлении книги в витринах книжных магазинов, во всех газетах появились отзывы о необыкновенном сочинении, и в течение двух месяцев было раскуплено пятьдесят изданий.

Лорд Кэдоган стал героем дня, и разговоры о его приключениях были у всех на устах.

Все говорили о президенте Клуба чудаков, припоминали его давнишние заслуги и единодушно признавали, что он превзошел не только всех товарищей, но и самого себя. Лорд был на вершине славы и известности. Но странное дело! Благодаря своему неслыханному успеху, он снова чувствовал себя несчастным. Со всех сторон посыпались к нему письма от приятелей, от знакомых и незнакомых поклонников. Первые дни он просматривал корреспонденцию не без чувства удовольствия, через неделю он уже скучал за этой работой. Правда он еще делал над собой усилие и рассеянным взглядом пробегал письма, громоздящееся на его письменном столе, но вставал из-за него с болью в челюстях от беспрерывной зевоты. Скоро он и скучать перестал, а начал злиться; наконец, в один прекрасный день вид писем привел его в исступление. Письма, конечно, остались нераспечатанными, а своему секретарю лорд торжественно заявил, чтобы отныне никаких писем с почты не принимать.

Но положение почтенного президента от этого ничуть не изменилось к лучшему. Куда он ни являлся, его повсюду забрасывали вопросами, вопросами без конца. Он затыкал уши и убегал от людей и знакомых, но были и такие лица, которых нельзя было не слушать, и он слушал их с улыбкой на дрожащих от досады устах. И эти-то лица были несноснее всех и на все лады терзали бедного лорда.

Вздумал он как-то заглянуть на скачки. Лишь только он показался на ипподроме, как к нему сейчас же подошел сэр Джемс Льюисбери, член палаты лордов, автор книги, повествующем о мрачном будущем, которое ждет человечество ввиду непрерывно увеличивающегося населения. Согласно своим мрачным взглядам на жизнь, сэр Льюисбери одевался всегда в черное и никогда не улыбался. И лорд Кэдоган немало удивился, видя его на этот раз в бледно-голубом костюме, с веткой сирени в петличке сюртука и с сияющим от радости лицом. Вместо того, чтобы молча, с похоронным лицом пожать руку лорда, как это он обыкновенно делал, сэр Льюисбери горячо и искренне произнес:

– Здравствуйте, лорд, поздравляю вас! В скором времени вы окажетесь величайшим благодетелем человечества.

Лорд Кэдоган удивленно приподнял брови.

– Я уже лет двадцать тщетно ломаю себе голову над изысканием средства, которое отдалило бы от человечества неизбежную катастрофу, которая явится результатом размножения людей, – продолжал сэр Джемс. – И вот я прочитал о ваших необычайных приключениях. Точно луч солнца, проникший в темницу, озарил меня. Ваш рассказ о чудесном напитке Нуреддина! Этот напиток спасет человечество, даст ему возможность жить в течение еще многих тысячелетий.

– Ничего не понимаю!

– Сейчас я объясню вам, в чем дело. Поверхность земного шара составляет около девяти миллионов квадратных миль. Из них большую часть занимают океаны, леса и горы, годны же для житья лишь около двух миллионов. Так как всех людей насчитывается около полутора миллиардов, то отсюда на каждую квадратную милю приходится около семисот пятидесяти человек. В настоящее время с таким положением вещей еще можно мириться, но население в течение десяти лет увеличивается на восемь процентов. Через сто лет, следовательно, на земном шаре будут жить уже шесть миллиардов человек, через два века – двадцать четыре миллиарда, через три – девяносто шесть. Это около сорока восьми тысяч душ на квадратную милю! Но до этого не дойдет. Уже нашим правнукам не хватит места и пищи на земном шаре.

– Все это очень хорошо – вернее очень плохо. Но какое же это отношение имеет к эликсиру Нуреддина?

– Самое близкое отношение! Эта драгоценная жидкость расширит почву под ногами. Ведь она уменьшает человеческий рост в двадцать раз, и, следовательно, каждая квадратная миля превратится для людей в четыре тысячи четыреста миль, и Земля для нас увеличится чуть ли не до размеров Солнца.

– Действительно! Поразительно простая мысль, – нетерпеливо прервал его лорд Кэдоган. – Желаю вам как можно скорее основать фабрику индийского эликсира…

– Вот тут-то я и рассчитываю на вашу помощь, лорд, – с жаром ответил Джемс Льюисбери.

– Чем же я могу быть вам полезен?

– Необходимо, видите ли, разыскать Нуреддина и вырвать у него драгоценную тайну. Мы много толковали об этом с доктором Тейлором и решили, что без вашей помощи мы обойтись не можем… Ах, вот и он, кстати! Счастливый случай свел вместе трех людей, в руках которых ключ к спасению человечества.

– Простите, один из них уходит, – торопливо возразил лорд Кэдоган и хотел было удалиться, но сэр Льюисбери удержал его за пуговицу сюртука и крикнул приближающемуся доктору Тейлору:

– Как вы кстати явились, дорогой друг! Мы сейчас говорили с лордом о нашем великом проекте. Как вы думаете, могли ли бы все народы в один и тот же день выпить эликсир Нуреддина?

– Отчего же нет? Могли бы! – важно ответил доктор Тейлор. – Конечно, это связано с некоторыми затруднениями… Нужно разумно организовать дело: разделить весь земной шар на области и разослать напиток в самые глухие местности, не исключая даже полюса.

– Это зачем?

– А затем, чтобы нигде не осталось ни одной пары людей, сохранивших свои нынешние размеры. В противном случае человечеству будет грозить страшная опасность. Размножившиеся великаны держали бы всех в вечном страхе, а один такой господин способен был бы в приступе гнева или веселья уничтожить в течение одного часа сто таких населенных городов, как Лондон. Да что я толкую! Один ребенок мог бы смело затмить славой Чингисхана и Наполеона.

– Совершенно верно, – заметил огорошенный сэр Льюисбери.

Лорд Кэдоган, прищурив глаза, поглядывал то на одного, то на другого ученого.

– Вы забыли, господа, о зверях, – серьезно заметил он, вступая в их спор.

– Вы совершенно правы! – воскликнул сэр Джемс.

– Этой беде можно помочь, – изрек доктор Тейлор, выпячивая нижнюю губу. – Надо в назначенный день схватить всех львов, тигров, медведей и волков, и всех их заставить выпить эликсир Нуреддина.

– Я думаю, не следует также забывать про змей, лягушек и тому подобных гадов, – с неизменной важностью заметил сэр Льюисбери.

– Что до меня, то я и на птиц не положился бы, – иронически прибавил лорд Кэдоган и хотел было уже проститься, но его опять остановил сэр Льюисбери.

– Лучше всего будет утопить всех вредных животных, – решительно произнес он, – а «умалить», если можно так выразиться, лишь полезных.

И он продолжал развивать свой смелый план.

Во время этого разговора лорд Кэдоган несколько раз пробовал удалиться – и всякий раз безуспешно. В конце концов ему все-таки удалось отделаться от увлекшихся спасителей человечества. Но на каждом шагу его останавливали знакомые и засыпали вопросами о его приключениях в Татрах. Один спрашивал, действительно ли мотыльковые яйца так вкусны, другой поздравлял его со счастливым исходом путешествия… и так далее и так далее.

Доведенный до крайнего раздражения, лорд покинул ипподром, и, не возвращаясь домой во избежание новых встреч и расспросов, вошел в ближайшую кофейную. Но едва он уселся в самом дальнем углу залы, как ему бросился в глаза его же собственный портрет на первой странице лежащей перед ним газеты. Взбешенный лорд швырнул газету в лакея, несшего ему чашку кофе, и поспешил к выходу. Не успел он однако сделать и двух шагов, как услышал позади себя:

– Гляди, гляди, вот прошел лорд Кэдоган!

– А, это тот, что был лилипутом. Как жаль, что ты мне раньше его не указал, – у меня к нему есть дело.

– Успокойся, мы еще можем его догнать.

Испуганный лорд почти выбежал на улицу, вскочил в первый стоящий у подъезда наемный экипаж и велел ехать как можно скорее.

– Нет, так дальше жить нельзя! – громко воскликнул он, когда почувствовал, что опасность быть вновь задержанным миновала. – Я уеду сегодня же, хотя бы на край света!

И тут лорд вспомнил о своем спасителе, докторе Гроссе.

– Неужели я мог забыть о нем! – воскликнул он, хлопнув себя рукой по лбу. – Решено! Я еду в Варшаву.

Глава 3

Лорд Кэдоган наносит визит доктору Гроссу

Четыре дня спустя лорд Кэдоган вступил в мирную обитель энтомолога. Можно себе представить, какой это был сюрприз для любезного хозяина.

– Скажите, друг мой, вы напечатали описание наших приключений? – был первый вопрос лорда.

– Да, – краснея, ответил доктор.

– И вы еще здесь! – с удивлением воскликнул лорд.

– Где же мне быть? Я, как видите, работаю над своей монографией.

– Значит, вам дают работать?

– Кто же может мне помешать?

– Кто? Вы спрашиваете, кто? Понятно, ваши читатели!

– Помилуйте!

– Значит вас не забрасывают письмами, поздравлениями, не устраивают в честь вас вечеров, маскарадов? Дамы и мужчины не наряжаются кузнечиками, бабочками, пауками? Портретов ваших не помещают во всех журналах и витринах магазинов; ваших автографов не добиваются, – одним словом, вас не терзают на все лады?

– Нисколько, нисколько!

– В скольких же изданиях разошлась ваша книга?

– Изданиях? – удивился доктор Гросс. – Я не уверен, разойдется ли когда-нибудь первое.

– Вы шутите! Неужели газеты обошли вашу книгу молчанием?

– Наоборот! Некоторые дали о ней самые лестные отзывы.

– Чему же приписать это спокойствие?

– Да у нас, видите ли, так много текущих вопросов, что некогда заниматься научными открытиями…

– Счастливый вы человек! – вздохнул лорд, качая головой. – А я думал, что здесь то же, что и у нас! Какой же это благодатный край! Вот где можно жить и наслаждаться жизнью! Как жаль, что я англичанин…

– В чем дело, лорд?

– О, я хочу быть как можно дальше от Англии, от ее блеска, суеты и Клуба чудаков! Дайте мне какую-нибудь работу, приказывайте, распоряжайтесь мною! Я буду работать, трудиться в поте лица, только бы мне забыть о своих приключениях. Довольно с меня! Я не могу, понимаете, сделать ни одного шага, чтобы не подвергнуть себя назойливым приставаниям своих читателей и почитателей.

– Это ваша вина!

– Скорее ваша, нежели моя! Следовало оставить меня в добычу жукам, муравьям и паукам. Я уверен, что все они вместе не причинили бы мне столько страданий, сколько я перенес за последние две недели.

– Но зачем вы огласили наши приключения? Если я не ошибаюсь, вы сделали это с целью увековечить ваш клуб, не правда ли? – улыбаясь, сказал доктор Гросс.

– Да, да, да! И вы сто раз правы! Я один во всем виноват!

– Несчастье ваше, впрочем, поправимо. Откажитесь от звания председателя и заявите, что все, что вы напечатали, не больше, как сон.

– Я уже подумывал об этом, но боюсь…

– Вы, лорд, вы, неустрашимый человек – боитесь?! Чего же?

– Они не поверят и заявление мое отклонят, так как сочтут его опять-таки за чудачество! Вы не поверите, доктор: у нас ни одного шага сделать нельзя, чтобы его не приняли за чудачество. Недавно сэр Спаррей во время танца вывихнул себе ногу. И что же вы думаете? Все единодушно решили, что это своего рода чудачество, и два-три члена нашего клуба при первом же случае также вывихнули себе ноги. Как видите, мне нет спасения.

– Как же быть? – доктор, придав себе озадаченный вид, прошелся по комнате. – А не желали бы вы пожить немного в нашем городе?

– Непременно! – радостно вскричал лорд. – Но только, умоляю вас, инкогнито! Я поселюсь вблизи вас и буду ежедневно посещать вас, если вы не возражаете. Хорошо?

– Буду очень рад вам, лорд, – ответил доктор Гросс. – Где же ваши вещи?

– На вокзале. Как только я найду квартиру, то пошлю за ними.

Не прошло и часу, как лорд Кэдоган уже устраивался в доме как раз напротив доктора Гросса. Приятели из своих окон могли не только видеть друг друга, но даже разговаривать между собою, приставив к губам сложенные рупором руки.

Но лорд не долго прогостил в Варшаве.

Спустя несколько дней по приезде, зайдя как-то к доктору Гроссу, он застал его погруженным в чтение газеты, причем вид у него был необыкновенно серьезный, озабоченный.

– Что случилось? спросил лорд.

– Разве вы, лорд, не читали газет?

– Я английских газет не получаю, а ваши я еще не научился понимать, – ответил тот.

– Значит вы ничего не знаете… Между тем случилась страшная вещь!..

– Говорите толком! Несчастье? Какое? Где, с кем?

– Землетрясение! Газеты переполнены страшными подробностями катастрофы, которая охватила южные и восточные Альпы, Карст, Штирш, Хорватию, Далмацию и Боснию. Началась она, по-видимому, в Карсте и Динарских Альпах… Населением овладела страшная паника. Поезда железных дорог переполнены семьями, покидающими родной юг. Триест весь в развалинах. В Загребе рухнули дома, люди живут на улицах. Местами почва до сих пор колеблется. Но это еще не все! Час назад я получил из Травника телеграмму от своего приятеля, профессора Браннича, в которой он сообщает мне, что едва не погиб под развалинами обрушившегося дома. Далее, в соседней с Травником деревне открылась бездонная пропасть, что-то неслыханное в летописях науки. Это событие это взбудоражило моего друга. Он телеграфировал своим коллегам в Швейцарию, Лондон и Париж, чтобы те немедленно приезжали. Он ждет великих открытий и чрезвычайно доволен, что попал как раз на место такой редкой и страшной катастрофы.

Лорд слушал с большим вниманием, и лицо его делалось все оживленнее. Когда доктор закончил, он предложил ему несколько вопросов, касающихся профессора Браннича, затем закурил сигару и со свойственным ему спокойствием и решимостью сказал:

– Я еще не был очевидцем землетрясения и потому желал бы увидеть воочию хотя бы финал его. Кроме того, я не прочь бы заглянуть и в бездонную пропасть. Я решил отправиться в Боснию и очень прошу вас, доктор, дать мне рекомендательное письмо к вашему приятелю.

Вечно жаждущей новых ощущений, лорд не замедлил привести в исполнение свое решение и в тот же день, несмотря на все предостережения доктора Гросса, выехал из Варшавы.

Глава 4

Встреча. – Открытие, едва не стоившее жизни лорду Кэдогану

Несколько дней спустя лорд Кэдоган со свойственным ему невозмутимо спокойным видом ехал рысью по направлению к единственной гостинице, находящейся в небольшой бедной деревушке недалеко от Купреша. Ему сопутствовал нанятый в Сараево переводчик. Кроме переводчика за необычайным гостем тянулась группа поселян, напуганных землетрясением, изнуренных голодом и бессонницей. Печальная свита засыпала переводчика рассказами об ужасах последних дней и о новом землетрясении, взбудоражившем накануне всю окрестность. Переводчик передавал каждое слово лорду Кэдогану. На отсутствие впечатлений лорд пожаловаться не мог. Не далее как вчера ночью он проснулся на земле, выброшенный из кровати сильным, неожиданным толчком. Но другие пострадали больше его – лишились крова, имущества, и этим-то несчастным лорд постарался оказать посильную помощь. Один из них, глубокий старик, тронутый участием лорда, разговорился с ним и поведал, что было причиной катастрофы. По его мнению, это была проделка дьявола.

Старое предание говорит, что недалеко от Урбаса есть вход в обширный грот, полный чудес и несметных богатств. Вход этот называется «адскими вратами». На сводах грота висят золотые и серебряные сосульки, а чудовища, живущие в гроте, питаются рудой, которая, перевариваясь, обращается в чистое золото. Грот один только раз в году открывается для всех, кто знает, как проникнуть туда. Во всякое другое время «адские врата» недоступны.

Но и в тот единственный день грозные чудовища, черные псы, жабы, пауки оберегают вход в грот и нужно знать «секрет», с помощью которого можно войти и выйти невредимым. Много смельчаков тщетно пытались проникнуть в пещеру; наконец, недавно нашелся один, который попал туда как раз в тот момент, когда пещера открылась, и вошел. С помощью каких чар он пробрался туда, неизвестно, но факт тот, что ему это удалось. Но «дьявол» взбунтовался, и земля затряслась с такой силой, что в самых отдаленных городах и селах обрушились дома и церкви. Даже скалы с грохотом сорвались со своих вершин, а в том месте, где были «врата», открылась бездонная пропасть. Кто не боялся, мог заглянуть в страшную пропасть, в которой что-то бурлило и кипело, и из которой темными облаками вырывались густые клубы пара.

Лорд Кэдоган внимательно выслушал рассказ.

– Мне все это уже несколько дней известно, спокойно сказал он. – Я затем, собственно, и приехал, чтобы проникнуть в пещеру.

Старик смерил его взглядом с ног до головы.

– Вы хотите войти в «адские врата»? – тревожно спросил он.

– Да.

– Зачем? Ведь раз это золото дьявольское, то вы его не найдете. К тому же уже дня два, как пропасть, слава богу, опять сомкнулась. От нее и следа не осталось!

Лорд Кэдоган не мог скрыть своего сожаления.

– Какое несчастье! – воскликнул он. – Как же к этому относится тот господин, который здесь находится? Он, вероятно, безутешен.

При этих словах, тотчас переданных переводчиком, старик впился суровым, испуганным взглядом в англичанина. Затем он в сердцах плюнул, перекрестился и отошел прочь. В одно мгновение кучка крестьян рассеялась и исчезла вскоре из виду. По-видимому, старик принял англичанина за колдуна или даже за самого черта, сообщника таинственного приезжего, который все еще шатался около «адских врат». Лорд Кэдоган не обратил на это внимания. Он думал лишь об услышанной досадной новости.

«Какая неприятная история! Воображаю, как профессор огорчен, что пропасть сомкнулась», – повторял он про себя.

Тем временем они доехали до гостиницы. Сумерки уже спускались, и бледные лучи месяца освещали глубокие овраги, начинающиеся тут же около гостиницы. Стоящий у дверей человек быстро пошел навстречу лорду и с принужденной веселостью заговорил:

– Приветствую вас! Как у нас говорят, друг моего друга – мой друг! Я уже третий день жду вас. Милости просим в комнату. В эту ночь она будет нашей общей спальней.

– К моему сожалению, я вижу, – ответил лорд, – что телеграф отлично исполнил свою работу и лишил меня удовольствия представиться славному мужу. Мне остается лишь подтвердить известное уже, должно быть, вам от нашего общего друга, а именно, что я весь в вашем распоряжении.

– Наоборот, это я в вашем распоряжении, лорд, и всей душою был бы рад развеять вашу тоску и помирить вас с жизнью.

– Благодарю вас! Вы очень любезны, профессор! Что слышно у «адских врат?» Я ведь приехал затем, чтобы заглянуть вместе с вами вглубь земли.

По лицу геолога пробежала тень.

– Вы напоминаете мне о печальной действительности, – сказал он, и на минуту воцарилось молчание.

– Ваше молчание, профессор, подтверждает печальную новость, которую я слышал…

– Ах… не растравляйте моей раны!

– Значит это правда, что отверстие закрылось?

– Увы, это правда!

– Но вы все-таки видели его?

– Видел, но только издали… Клубы пара тучами вырывались из земли и мешали близко подойти. Правда, следы разрыва остались и даже на довольно значительном расстоянии…

– И то хорошо!

– Да что мне из того? – сказал палеонтолог. – Проникнуть внутрь нельзя, а в этом вся суть. Мне говорили, – и это сильно смахивает на сказку, – что до моего приезда один смельчак спустился в открытое тогда еще отверстие и рассказывал чудеса о том, что видел там. Я даже сам говорил с этим героем, но разве можно в таком важном деле полагаться на чужие слова? Ввиду сказанного, я отсоветовал своим коллегам ехать сюда и теперь сам наблюдаю следы разрыва и ищу трещину, через которую можно было бы пробраться вглубь земли. Но я очень сомневаюсь в том, что мне удастся ее найти.

Лорд принялся утешать ученого.

– Отчаиваться не надо! – воскликнул он. – Если хотите, давайте вместе искать!

– Конечно, – ответил профессор. – Мы завтра, как встанем, немедленно отправимся на поиски. Разрыв, то есть, вернее, следы его, начинаются под самой деревней, почти около нашего дома в глубине оврага. Это место полно страшных легенд и преданий. Ни один из здешних жителей не говорит о нем без ужаса. И вы, лорд… Хотя, как мне известно, вы изрядно поднаторели в поиске всяких впечатлений и вас уже ничем на этом свете не удивишь, но и вы, вероятно, почувствовали бы нечто новое, очутившись в этом овраге ночью, когда лунный свет придает каждому предмету фантастические очертания. Итак, решено, – завтра мы вдвоем предпримем поиски. А тем временем, милости просим в комнату – вам пора отдохнуть и подкрепиться после утомительного пути.

Когда новые знакомые уничтожили незатейливый ужин и исчерпали все текущие темы, геолог открыл дверь и провел лорда в соседнюю комнату, загроможденную палеонтологическими экземплярами.

– Неужели вы все это богатство набрали в этой деревушке? – спросил лорд.

– О, нет! Коллекция составлялась мало-помалу, в разных местностях. Теперь я предметы сортирую и упаковываю для отправки в дальний путь. Большая часть уже в сундуках. У меня есть некоторые экземпляры, на которые я не натешусь.

– Что же, вы сделали какое-нибудь необычайное открытие?..

– Увы, нет! Я вношу лишь самую скромную лепту в сокровищницу науки. Я нашел несколько окаменелостей для нашего музея, и из них мне особенно дорог экземпляр пещерного льва.

– Когда же это в Боснии жили львы? – спросил лорд Кэдоган.

– Можно сказать недавно!

– Сколько же лет тому назад?

– Да всего несколько тысячелетий, – ответил профессор. – Сущая малость.

– Действительно, малость, – улыбаясь, проговорил лорд. Ирония, звучащая в этих словах, не ускользнула от профессора.

– Я говорю, – поспешил объяснить он, – о породе вымершей. Ныне живущие львы до недавнего времени были в Европе нередкими гостями. Классические предания гласят, что во Фракии львы чувствовали себя, как дома. Как известно, они не раз нападали на верблюдов войска Ксеркса. Возвращаюсь к моему льву и повторяю: все позавидуют мне, когда я выставлю его скелет в большом зале музея. Понимаете, все косточки налицо! Правда мой лев составлен из костей нескольких львов, но это уже не моя вина. Раз ни один из них не сумел сохраниться в целости, они должны были все вместе послужить к воссозданию их типа.

– Отсутствующие косточки вы, вероятно, без большого труда заменили косточками их невинных жертв – антилоп, лошадей…

– Перестаньте! – воскликнул геолог, с деланным раздражением затыкая уши. – Мой скелет безупречен. Если хоть одна косточка окажется чужой, я отказываюсь от своего звания ученого. Точность в науке – прежде всего, любезный друг. Минули уже времена таких ученых, которые складывали скелеты змей и драконов из костей медведей, ихтиозавров и мамонтов. Минули времена таких академиков, как Генриен, который доказывал, пресерьезнейшим образом что праотец наш Адам был вышиной в тридцать восемь с половиной метров, а Ева – тридцать семь! Минули уже времена Вольтера, который писал в своем «Философском словаре», что присутствие морских раковин на вершинах известковых Альп объясняется тем, что когда-то через эти горы проходили богомольцы в шляпах, украшенных раковинами, и что эти раковины по дороге осыпались с их шляп и остались там до нынешних времен… Минули времена ученых, уверенно и серьезно заявлявших миру, что окаменевшие рыбы – не что иное, как те рыбы, которых привередливые повара богатых римлян выбрасывали за окна кухонь[1]. В настоящее время мы не занимаемся хитроумными выдумками. Мы научились подходить к науке с трепетом и благоговением, и наш девиз – точность! Точность прежде всего!

– Не волнуйтесь, профессор. Я вовсе не думал делать неосновательных упреков вашей науке. Я преклоняюсь перед ней. Чему я удивляюсь, так это только тому, что вы так неохотно открываете перед непосвященными тайны прошлого. Хотя с другой стороны, я не могу не сознаться, что при всем моем доверии к науке и ученым, я все же недоумеваю, каким путем вы узнаете, что такая или иная косточка принадлежала такому-то зверю. Я не могу понять, каким образом вы воссоздаете целый скелет какого-нибудь животного, давно уже исчезнувшего с лица земли, и даже обстоятельно описываете образ его жизни. Ведь ни один ученый целого неповрежденного скелета этого животного не видел. И, тем не менее, я уверен, что вы говорите меньше, чем знаете…

– Благодарю вас, лорд, от имени всех моих товарищей за веру в могущество науки. Это поощряет к борьбе с препятствиями, которые мы встречаем на тернистом пути к познанию природы. Ах! Я должен с глубокой скорбью сознаться, что мы не уклоняемся от сообщения добытых истин. Мы говорим все, что знаем, но знаем пока, к сожалению, очень мало. Природа страстно оберегает свои тайны и охраняет их всеми мыслимыми и немыслимыми способами. Мы же теперь как огня боимся прежних фантазий. Если мы чего-нибудь не знаем, то имеем смелость в этом сознаться. Скажу больше: мы с гордостью, смиренно заявляем, что не знаем таких вещей, которым много лет тому назад произносились уверенные приговоры. Надо уметь отказаться от заманчивых предположений. Это, если хотите, жертва великого подвига, но жертва и подвиг необходимы: в них сила и залог наших дальнейших успехов… Однако вам пора и отдохнуть, лорд. Покойной ночи! Завтра утром мы возьмемся за работу.

– Покойной ночи, профессор!

* * *

Лорд Кэдоган не мог уснуть. В ушах его звучали слова знаменитого профессора о сомкнувшейся щели, и мысль его блуждала там, где народная фантазия строила причудливые замки таинственной красоты и поэтических страхов.

В комнате было душно. Из окна доносился шум насекомых. Какие-то таинственные звуки носились в воздухе, дразнили и манили наружу. Лорд Кэдоган вскочил с постели и вышел из гостиницы.

Перед ним лежал овраг. Свет луны скользил по его склонам, тщетно стараясь осветить разрытые стены, и манил за собою лорда. Он пошел за ним… Чем глубже он уходил в овраг, тем более он поддавался очарованию природы.

Овраг внизу был гораздо шире, чем наверху. Черные пятна на меловой поверхности скал казались в этом мраке недоступными свету луны входами вглубь земли, из которых вот-вот покажется какой-нибудь страшный призрак и спросит смельчака: «Зачем ты пришел смущать наш покой в столь поздний час? Это пора нашего владычества – иль ты не знаешь?». Лорд Кэдоган наслаждался новыми впечатлениями. То ему казалось, что за ним бегут не один и не двое, а тысячи, легионы людей: это был отзвук его собственных шагов, раздающийся во сто раз сильнее в ночной тишине. То ему казалось, что стены оврага сходятся в вышине и готовы замуровать его живьем. Он все более углублялся в лабиринты оврага, совершенно не думая о том, что вернуться, быть может, будет нелегко, и вдруг, не заметив крутого склона, полетел куда-то вниз. Пролежав несколько мгновений, он поднялся и огляделся по сторонам. По-видимому он покинул главное русло оврага, попал в какую-то боковую ветвь и дошел почти до самого конца ее.

Желая рассмотреть положение этой ветви, он уперся плечами в большой камень, высунулся наружу и залюбовался художественным лабиринтом скал. Он поднял глаза к небу, желая найти знакомые ему созвездия, как вдруг почувствовал, что подпорка его погружается куда-то, тонет… Он инстинктивно перенес вес на другую ногу и удержал равновесие. Затем быстро повернулся и увидел огромное отверстие на том самом месте, где перед тем лежал камень. В ту же минуту раздался грохот камней, срывающихся со стен пропасти.

– Вот оно опять – это счастье, которое везде меня преследует! – воскликнул лорд. – Двойное счастье: и шеи не свернул и случайно нашел то, что тщетно искал профессор. Я у таинственного отверстия!

Это была тревожная ночь. Сделав свое открытие, лорд Кэдоган немедленно разбудил геолога, и оба они тотчас же отправились в овраг, где убедились, что действительно лорд случайно нашел отверстие, оставшееся, должно быть, после второго землетрясения.

Глава 5

Станислав. – Минерало-геологическая лекция. – У «адских врат». – Подземная экскурсия

На следующий день лорд Кэдоган проснулся поздно. Было уже около десяти часов. Кроме него в комнате был еще Станислав, слуга и неразлучный товарищ геолога. Это был чудесный парень: в меру услужливый, в меру веселый и любопытный и чрезвычайно искренний и преданный.

Он еще мальчиком попал из родительского дома в услужение к профессору и быстро освоился с новыми условиями жизни. Он выучился чужому языку и вскоре стал правой рукой ученого.

В четырнадцать лет он из простоватого мальчугана превратился в дельного лаборанта и постоянного спутника в научных экскурсиях профессора. В то же время он был и его лакеем, поваром, секретарем и заботливым опекуном. Он чистил сапоги, жарил бифштексы, складывал и склеивал кости, приводил в порядок рукописи, но умел, в то же время, десять раз в течение одного часа навлечь на себя гнев профессора. В последнем отношении он был просто неподражаем. Нисколько не смущаясь вспышками геолога и резкими выговорами, он невозмутимо продолжал склеивать обломки костей пещерного медведя с обломками костей гиены, отдавал в переплет страницы разных рукописей и утверждал, что все содержится им в полном порядке.

О своих делах и делах профессора он говорил всегда во множественном числе: мы экзаменовали студентов, мы заплатили портному, мы открыли скелет обезьяны, нам удалось вступление к лекциям и так далее. Профессор ничего не имел против этого сотрудничества, лишь бы все было в порядке.

Справедливость требует сказать, что Станислав имел некоторое право на доверие, так как геология была ему отчасти знакома. Самой сильной его стороной являлась петрография. Минералы, которые ему по долгу службы часто приходилось разглядывать – ибо на нем лежала обязанность сметать с них пыль, приносить и уносить обратно в музей – очень его интересовали, и он приобрел о них препорядочные знания.

Палеонтология также не была совершенно ему чужда благодаря тому, что он очень любил читать надписи на разных окаменевших экземплярах. Но когда он произносил греко-латинские названия, было презабавно слушать, как он умудрялся их коверкать.

Таков был Станислав.

– Доброго утра, лорд! – произнес он, когда лорд открыл глаза.

– Доброго утра! – зевая, ответил тот.

– Как вам спалось, лорд? – непринужденно продолжал Станислав. – Я уже здесь часа два сортирую минералы. Поглядите-ка, какой прелестный образчик известняка…

– Известняка? Это что же такое, во имя всего святого?

– Это, лорд, такая осадочная порода, которая состоит из камешков, спаянных меж собой минеральной массой. Горные породы, как вам должно быть известно, делятся на осадочные и массивные или кристаллические. Первые образовались из осадков на дне морском и называются также слоистыми; вторые – как, например, гранит, лава, порфир, – происхождения огненного.

– Ты, как я погляжу, занятный парень, – заметил англичанин и сел на кровати. – Говоришь, словно книжку читаешь.

Станислав взял со стола другой камень и поднес его лорду.

– Это также осадочная порода, – продолжал он с возрастающим оживлением. – Именуется она песчаником, так как состоит из зерен кварца, связанных минеральным веществом. Если вещество это – глина, то песчаник называется глинистым; если же кремневая масса – то кремнистым.

– В самом деле? – проговорил лорд, с любопытством глядя на Станислава. Тот почувствовал, что произвел впечатление и небрежно прибавил:

– У нас полные шкафы таких песчаников… А вот, извольте взглянуть, аммонит. Полюбуйтесь… Что за дивный экземпляр! Видали ли вы что-нибудь подобное по красоте?

– Скажи лучше, где профессор, – буркнул англичанин, которому болтовня Станислава начинала уже надоедать.

– Ушел! Разве он может усидеть дома, да еще когда на дворе такая славная погода? Вероятно, забрался куда-нибудь со своим молотком и придет нагруженный, что твой носильщик. Сколько у меня потом труда с укладыванием в сундуки всех этих минералов, костей и окаменелостей, одному только богу известно. И вдобавок – за каждую мелочь выговор!..

– Куда же пошел профессор? – прервал его лорд.

– Разве вы не знаете? Ведь он нашел ночью отверстие.

– Это я знаю!

– Ну так вот он туда и пошел!

– Почему же ты мне сразу этого не сказал? – в сердцах воскликнул лорд и, быстро одевшись, побежал к месту своего вчерашнего открытия.

Там он застал небольшую группу боснийцев. Двое лежали над отверстием и внимательно прислушивались к чему-то. Несколько человек громко спорили и жестикулировали. Лорду показалось, что они чем-то очень встревожены и недовольны. Между ними находился и его переводчик, который объяснил ему, что профессор, несмотря на протесты собравшихся боснийцев, решил спуститься вглубь земли и обещанием щедрой награды соблазнил одного молодца спуститься вместе с ним. Оба уже часа два находятся в «адской дыре» и, вероятно, уже поплатились жизнью за свою смелость. Все это переводчик рассказывал в сердитом тоне, а боснийцы, хотя и не понимали по-английски, вставляли в его рассказ недовольные возгласы. Но прежде чем рассказчик успел закончить, один из лежащих на земле людей быстро вскочил и крикнул:

– Идут!

Он не ошибся. Через несколько минут снизу донесся шум и человеческие голоса. Лорд Кэдоган наклонился над отверстием.

– Победа! Радуйтесь, лорд! – крикнул ему оттуда профессор. – Трещина уходит глубоко в землю, глубже, чем я смел надеяться!

– Изменник, изменник! Ушли, ничего мне не сказав! – гневно воскликнул лорд.

– Вы так сладко спали, что мне совестно было будить вас, – оправдывался профессор.

– Неправда! Это из зависти! Вы хотели первым проникнуть в пропасть, и за это вы, как только выйдете, получите достойное возмездие.

– Но я и не думаю выходить, пока не доберусь до дна пропасти. Быть может, найдется другой выход, и тогда мы не скоро встретимся.

– Прекрасно, прекрасно, ищите другой выход, – здесь вы мой пленник…

Тут подбежал запыхавшийся Станислав и, услышав конец разговора, весело сказал:

– Вы забыли, лорд, что и я существую на белом свете.

Лорд почувствовал, как гнев его проходит.

– Далеко вы уходили, профессор? – спросил он, успокоившись.

– Я был на глубине трехсот метров! – донесся из отверстия голос профессора Браннича. – Теперь я нахожусь от вас на расстоянии примерно пятидесяти метров.

– А дорога удобная?

– Да, для мух – очень удобная.

– Подождете меня?

– Нет, вам, лорд, незачем рисковать здоровьем, а быть может и жизнью…

– Но ведь вы же рискуете! – не сдавался лорд Кэдоган.

– Я – другое дело. Я исполняю свой долг. К тому же для вас, как для человека неопытного в такого рода экскурсиях, опасность особенно велика.

– Вы, очевидно, меня совсем не знаете, профессор, – горячо заговорил лорд. – Я и не в таких ямах бывал. На острове Ява, где вулканов столько, сколько в лесу грибов, я посетил четыре неизвестных мне до того кратера. Я спускался в вечно клокочущий Гунунг-Гелунгун и не испугался даже вулкана на острове Сумбава.

– Как? Вы спускались в вулкан Тамбора, который в 1815 году встряхнул весь индийский архипелаг и покрыл его пеплом[2]?

– Да, я был на дне его кратера…

– Да вы после этого прямо герой, лорд! – воскликнул удивленный профессор. – Сдаюсь, сдаюсь… Я сейчас же выхожу наверх, чтобы нам вместе собраться в дорогу.

– Не трудитесь, профессор, – отозвался лорд Кэдоган. – Подождите меня там, – охота вам без нужды идти триста метров взад и вперед? Я сам принесу все, что нужно.

– Как пожелаете, лорд. Берите побольше масла для ламп, захватите съестных припасов, магнит и веревочную лестницу. Я пришлю к вам своего молодца – он понесет вещи и проводит вас ко мне.

– А про меня вы совсем забыли? – обиженно спросил Станислав, наклоняясь над ямой.

– Я не забыл про тебя, милый мой, но ты должен остаться наверху. Ты не вынесешь адской жары, которая ожидает нас на глубине.

Станислав чуть не прослезился и принялся так страстно уверять, что вынослив к жаре, что профессор в конце концов уступил и позволил ему спуститься вниз вместе с лордом.

Глава 6

На глубине тысячи метров

Ровно через час англичанин встретился с палеонтологом на глубине двухсот метров, считая от дна оврага. Термометр показывал двадцать один градус по Цельсию.

Для ознаменования счастливой встречи лорд предложил распить бутылку шампанского, после чего они втроем (босниец от дальнейшего путешествия отказался) в самом что ни на есть радужном настроении продолжали путь в мрачную глубину.

– Здесь совсем не жарко, – заметил спустя некоторое время Станислав.

– Что-то ты запоешь, когда мы спустимся метров на пятьсот пониже? Впрочем, прирост температуры не везде бывает одинаков. Обыкновенно полагают, что через каждые тридцать метров прибавляется один градус, но есть места, где температура возрастает на один градус через каждые восемьдесят, как, например, под Ливерпулем.

– А какой вы здесь заметили прирост? – спросил лорд Кэдоган.

– Мы в настоящий момент на глубине трехсот метров, – начал считать профессор. – Спустились, значит, еще на сто метров… Там был двадцать один градус, здесь двадцать три, – следовательно, на каждые пятьдесят метров приходится один градус. Прирост небольшой, но тем лучше для нас, потому что мы пойдем глубоко.

– А где мы теперь находимся?

– В меловых пластах…

– Но я здесь совсем не вижу мела! – воскликнул лорд.

– Меловые пласты не всегда состоят именно из мела, – объяснил профессор Браннич. – Именуются же они так потому, что отлагались в меловой период, получивший свое первоначальное название в Англии и Франции, где среди прочих отложений белый мел играет весьма видную роль. Во многих местах к меловым породам принадлежит известняк, содержащий раковины и кораллы, а также мергель – смесь известняка с глиной; в Литве – пластичная глина, в Карпатах – серый крупнозернистый песчаник, известный под названием карпатского песчаника. Из полезных ископаемых меловой системы известны: каменный уголь, асфальт, железные руды, нефть. Меловой уголь образует весьма тонкие пласты. Он по большей части очень смолист и образовался путем разложения не сигиллярий, каламитов и лепидодендронов, как уголь каменного периода, а саговых пальм и хвойных деревьев.

Путешественники при слабом свете ламп дошли между тем до следующих пластов, юрских. Здесь профессор поминутно делал какие-то измерения на стенах и вносил их в записную книжку. Его поражала необыкновенная мощность пластов этой системы. Он прошел мимо толстых верхних и средних слоев, известных под именем белой и бурой юры и остановился среди нижних, называемых черной юрой. Профессор весь сиял от удовольствия.

– Мы находимся среди самых старых отложений юрской системы, – сказал он. – В течение получаса мы ушли на миллионы лет назад в прошлое…

– В прошлое? – переспросил лорд Кэдоган.

– Конечно. Мы в катакомбах юры, и здесь каждая окаменелость, каждая мало-мальски сохранившаяся раковинка – драгоценный для науки свидетель прежней, давно угасшей жизни…

– А как отложения этого периода, – спросил Станислав, – одинаковы они на всем земном шаре или нет?

– Конечно нет. Как и меловые, и все другие, они в одних местах толще, в других тоньше, а в некоторых их вовсе нет.

– Чем же это объясняется? – поинтересовался англичанин, не на шутку заинтригованный.

– Объясняется это различным воздействием тепла, воды и воздуха, которым подвергались и подвергаются пласты. Во многих местах, например, верхние пласты настолько выветрились или размыты, что на поверхности земли оказывается очень древний пласт, и его можно было бы принять за молодой, если бы заключающиеся в нем окаменелости не обнаруживали его древности. Кроме того, здесь важно и самое происхождение ила на дне рек, озер и болот… Но довольно разговоров, друзья мои, вперед! Глубже мы найдем, быть может, вещи более интересные.

И путешественники наши принялись с большими усилиями, при помощи рук, щитов, канатов и лесенок пробираться дальше. Неутомимый профессор все время внимательно разглядывал стены, что-то соскабливал, растирал между пальцами, наконец, торжественно объявил, что они только что оставили за собой триас.

– Что это значит? – спросил лорд.

– Это значит, что мы миновали последний период мезозойской эры, соответствующей средним векам в истории земли, и теперь опускаемся вглубь веков древнейшей истории, известной в науке под именем эры палеозойской.

– Теплеет как будто, – заметил Станислав.

– Само собой, – отозвался профессор Браннич. – Мы находимся на глубине семьсот пятьдесят метров. Цельсий показывает тридцать три градуса!

Продолжая беседу, путешественники незаметно спустились еще на сто пятьдесят метров. Температура поднялась до тридцати шести градусов. Теперь они были среди красных песчаников пермской системы или диаса, прорезанных тоненькими слоями глинистого сланца, доломитового известняка и каменного угля. Среди этих отложений они дошли до глубины в тысячу метров. Здесь они остановились и немного отдохнули, после чего опять двинулись в путь и через некоторое время очутились среди мощных пластов каменноугольной системы.

Глава 7

На глубине тысяча четыреста метров

– Знаете, лорд, я бы эти врата назвал не «адскими»! Я бы назвал их «раем геолога», – с восторгом сказал профессор. – Земля, так ревниво оберегающая свои богатства, сама раскрыла радушно двери и приглашает нас полюбоваться ее чудесами.

Станислав с этим согласиться никак не мог.

«Странное радушие, – подумал он. – Я до крови исцарапал себе руки, а шишек, которыми украсилась моя особа, и не сосчитать».

– Мне это напоминает прогулку по подземному сказочному царству, – продолжал Браннич.

– А мне, – возразил Станислав, – прогулку по боснийской дороге в сумерках, когда не видать ям, в которых можно свернуть шею.

– Мы приближаемся к границе каменноугольной системы, от девона нас отделяет один только шаг, – сообщил профессор, словно не обращая внимания на его ворчание.

– Этого я не знаю, – важно заметил Станислав, – но зато чувствую запах нефти. Или горной смолы, который столь же мерзостен.

– Запах объясняется близостью верхних пластов девонской системы, – объяснил геолог. – В их пустотах и трещинах здесь, как и во многих других местах, имеются, очевидно, скопления жидких углеводородов. В некоторых местностях – как, например, на Кавказе и в Пенсильвании, в Америке, эти углеводороды пробиваются нефтяными ключами на поверхность земли.

– Вы утверждаете, профессор, что мы в девоне? – спросил лорд.

– Нет еще, но скоро будем там, – ответил геолог.

– Нельзя ли будет нам, профессор, сделать там маленький привал?

– Конечно, если вам этого хочется…

Они продолжали углубляться в какую-то узкую трубу и, наконец, достигли небольшой площадки, на которой и остановились. Здесь англичанин с изысканной любезностью поклонился профессору.

– Не чаял я, что буду иметь счастье так скоро приветствовать вас в моем отечестве, в родном гнезде, – сказал он улыбаясь.

Профессор тревожно посмотрел на него.

– О чем вы говорите, лорд? Как это «в вашем гнезде»?

– Кэдогантон, мое родовое владение, расположено именно в Девонширском графстве, давшем, насколько я знаю, имя девонскому периоду.

– А я думал, что вы бредите, – осторожно заметил профессор.

– Неудивительно, друг мой! Здесь жарко как в бaне!

– Да уж, не холодно, – отозвался Браннич.

– Я боюсь, как бы мы не задохнулись или не сгорели по собственной неосторожности…

– О, этого бояться нечего, – прервал лорда профессор. – Здесь нефти очень мало и она безвредна. Но я чувствую себя тут как в таинственных катакомбах. Нас окружают останки давно вымершего мира. Когда дюйм за дюймом образовывались эти толстые пласты, не было еще четвероногих животных, не было и пернатых, и царями нашей планеты были рыбы, эти…

– Рыбы – царями? Но это невозможно! – воскликнул лорд Кэдоган.

– А между тем оно было именно так!

– Каким же тогда жалким должен был быть свет!

– Да, несомненно, но только с нашей нынешней точки зрения. Нельзя же, однако, все мерить на свой аршин. Я уверен, что если бы девонские обитатели морских глубин умели мыслить и оценивать как мы свое положение, ни одна рассудительная рыба не придумала бы для себя лучших условий жизни, чем пребывание в море. Она только пожелала бы, чтоб в этом прекрасном море погибли все ее враги, и чтобы всегда было вдоволь пищи. Лишь какая-нибудь незрелая рыба-мечтательница предалась бы глупым фантазиям о другой стихии, более легкой, чем вода, о воздухе, например. Умей рыбы рассуждать, он и в то время считали бы океан своей неотъемлемой собственностью и даже думали бы, что он создан для них. И они были бы последовательны, рассуждая таким образом. В самом деле, дожди падали лишь для того, чтобы растворить в воде воздух, необходимый им для жизни, даже солнце лишь для них одних освещало мрачные глубины…

– Да, доктор Гросс был прав, называя вас поэтом, – произнес с усмешкой лорд Кэдоган.

Профессор хотел ответить, но вдруг раздался глухой треск, какое-то шипение и испуганные крики Станислава.

– Что там такое? – встревожился лорд. – Верно, какое-нибудь несчастье!

– Ах, беда! Беда! – отчаянно кричал Станислав, подбегая с каким-то шипящим предметом, который он бережно нес в руках.

– Что случилось? Говори же, наконец! – нетерпеливо крикнул профессор.

– Вино льется! – жалобно ответил Станислав и показал бутылку, из которой широкой струей вытекала шипучая жидкость.

– Ты разбил ее, чурбан! Давай скорее, спасем хоть сколько-нибудь…

– Она сама лопнула! Мы ничего не сохраним при этой адской жаре…

Не успел он выговорить этих пророческих слов, как с громким треском лопнула и другая бутылка.

– Давай ее скорее! – крикнул англичанин, и с никогда не покидавшим его спокойствием, достал из своего сака небольшой дорожный стакан.

Шампанское подкрепило и оживило путешественников, и они вновь пошли дальше. Каждый из них проявлял чудеса храбрости. Они побеждали препятствия с неустрашимостью альпийских туристов и приостановились, лишь когда очутились над глубокой пропастью. Для того, чтобы добраться до ее дна, нужно было размотать веревки и найти надежную точку для их прикрепления. В то время как палеонтолог распоряжался работой, лорд курил сигару и насвистывал мелодию из какой-то оперы. Наконец он швырнул недокуренную сигару и начал украдкой отдуваться.

– Сколько здесь градусов тепла? – спросил он минуту спустя.

– Сорок, – ответил профессор. – Это значит, что мы в тысяче ста пятидесяти метрах под землей. Вы представить не можете, лорд, как это меня радует.

– Сорок градусов жары, и это вас радует! – плутовато заметил Станислав. – В жизни своей не слыхал, чтобы жара была поводом к радости.

– Ну ты там, помалкивай! – шикнул на него профессор. – Меня радует не жара, а глубина, до которой мы дошли! Я чувствую, что мы заберемся так глубоко, как не проникал не только ни один человек, но и даже ни один инструмент.

– Можно подумать, что тысяча сто пятьдесят метров – это так много, – заметил лорд. – Вот если бы мы добрались, профессор, до центра земли, тогда было бы чем похвастать, а ваши тысяча сто пятьдесят метров в сравнении с размерами земного шара то же, что укус комара в поверхность большой дыни.

– Что правда, то правда! Но, тем не менее, я все же буду счастлив, если мне удастся спуститься хотя бы еще сотни на две метров. Несмотря на то, что шахты, как решето, изрыли земную оболочку, ни один человек пока глубже тысячи метров не спускался. Причиной тому не столько технические затруднения, которые приходится преодолевать при копании глубоких шахт, сколько температура. Насколько я знаю, на такой глубине нигде еще не замечена такая низкая температура, как в этом месте.

– «Такая низкая температура»! – вскрикнул Станислав. – Что же вы называете высокой температурой?

– Обыкновенно под землей температура растет гораздо быстрее, – ответил геолог. – В одной из самых глубоких английских шахт, глубина которой семьсот сорок пять метров, жара на дне достигает тридцати четырех с половиной градусов по Цельсию. В штате Невада существуют богатейшие копи золота и серебра. Несмотря на сказочные богатства, которые эти копи содержат, они разрабатываются очень мало, так как высокая температура делает их почти недоступными. В некоторых местах рудокопы работают там при сорока семи градусах по Цельсию, но более десяти минут никто не в состоянии там оставаться. Невзирая на все предосторожности, смертность там поразительная; нередки также случаи умопомешательства. Под Шперенбергом одну соляную копь с научной целью докопали до глубины тысяча триста семьдесят два метра, а затем пришлось остановить работу, так как жара дошла до сорока восьми градусов по Цельсию. Весьма сомнительно, чтобы удалось еще глубже раскопать эту копь.

– Простите великодушно, – сказал лорд Кэдоган, – я недавно читал в одной весьма интересной книжке, что какой-то профессор в 1863 году дошел до глубины тридцать пять миль под землей.

– Ничего подобного быть не могло! – с жаром возразил геолог – Если бы и существовал такой глубокий канал вглубь земли – что, конечно, совершенно невозможно, – то никто не выдержал бы жары, которая господствует на такой глубине.

– Но откуда же это стало известно? Вы же говорите, что никто на подобную глубину не проникал?

– Это доказывает непрерывный прирост тепла. Если бы температура поднималась на один градус не только через тридцать три метра, но даже через восемьдесят, то на глубине тридцати пяти миль температура бы достигла трех тысяч градусов – температура, совершенно незнакомая нам, так как физикам и химикам до сих пор удавалось получить лишь две тысячи градусов по Цельсию. В настоящее время электрические печи дают несколькими градусами больше, чего уже совершенно достаточно для расплавления всяких металлов, не исключая даже платины. Итак вы видите, что подвиг вашего профессора несколько сомнителен, потому что если бы он был даже весь из платины, то и тогда он расплавился бы на глубине двадцати миль.

– А так как мы не созданы ни из платины, ни из гранита, то нам придется скоро прекратить нашу очаровательную прогулку, – заметил лорд Кэдоган – Однако наше Девонширское графство в довольно жарком климате, как я вижу.

– Мы уже давно в силуре, – поправил его геолог. – А посему – вперед! Время не терпит.

Не успели они пройти нескольких десятков шагов, как узкий и низкий овраг из красного песчаника вдруг расширился в огромное пространство, заключенное в твердые, черные, блестящие стены. Температура здесь была значительно выше.

Тут Станислав стал уговаривать профессора вернуться, но слова его остались гласом вопиющего в пустыне. Геолог заявил, что он будет идти вперед до тех пор, пока у его хватит сил, пока белок в его крови не начнет свертываться; что он непременно должен добраться до кембрийских и даже архейских пластов. И с этими словами он двинулся дальше, а за ним волей-неволей поплелся и Станислав. Лорд Кэдоган вскрикнул «all right!» (ладно!) и догнал ученого.

– Нас, кажется, окружают антрацитовые стены, – сказал он.

– Конечно же! Мы находимся в богатейших залежах. Если бы они лежали несколько выше, их бы разрабатывали и они приносили бы миллионы; здесь же они имеют такое же значение, как песчаник или гранит.

Скоро цвет стен темной ямы начал понемногу меняться, и путешественники вступили в обширную пещеру, стены которой были сложены мергелем, доломитами и песчаниками. В стенах искрились кристаллы разных минералов, которые создавались здесь в течение многих веков. Наши путешественники ставили по дороге разные знаки для того, чтобы не заблудиться на обратном пути. Еще несколько десятков метров, и дорога начала круто спускаться. Профессор посмотрел на термометр и сделал какое-то вычисление.

– Тысяча четыреста метров! – вскрикнул он с торжеством. – До такой глубины никто еще не доходил! Вперед, вперед, пока есть возможность! Другого такого случая для научных наблюдений уже не представится.

– Профессор! – чуть не плача, проговорил Станислав, – умоляю вас, вернемся! У меня какое-то дурное предчувствие.

– Ну, полно, полно, мальчик мой! Это глупо, наконец!

– Я, право, боюсь, что мы в конце концов попадем в какие-нибудь расплавленные массы и утонем в них, как мухи в сметане.

– Ты говоришь глупости, вот и все! Слышал ведь, что для расплавления руды требуется две тысячи градусов тепла. Если бы даже через тридцать три метра прибывало по одному градусу, то и в таком случае твое опасение могло бы сбыться лишь на глубине девяти миль.

– А мы прошли всего четверть мили, – вставил лорд.

Между тем спуск становился все круче, и путешественники продвигались с величайшими усилиями. И вдруг произошло нечто ужасное…

Глава 8

Путь отрезан

Над головами путешественников раздался продолжительный грохот, словно эхо дальних раскатов грома. На мгновение грохот этот стал было тише, затем вновь усилился и, казалось, все более приближался. Через минуту наступила тишина. Путешественники поняли, что наверху оборвалась какая-нибудь скала. Впечатление было потрясающее; никто не мог двинуться с места.

Профессор первым овладел собой.

– Я опасаюсь, – проговорил он, – что теперь мы отрезаны от всего мира.

– Я убежден в этом, – отозвался лорд.

Станислав испуганно взглянул на профессора.

– Надо убедиться в размерах несчастья!

– Это не к спеху, – произнес лорд. – Если проход прегражден, то у нас до смерти достаточно много времени. Если же это не так, то мы успеем не торопясь вернуться домой.

Они подождали еще несколько минут, затем начали карабкаться по узкому каналу. Скоро под воздействием печальной действительности погас последний луч надежды.

Дно узкого, неудобного прохода оказалось загроможденным массой горных обломков. Некоторые при малейшем толчке скатывались вниз, причем каждый срывал за собой десятки других, и вся эта подвижная масса, опережая друг друга, подскакивая на пути, летела все ниже и ниже. Несколько выше проход был совершенно закрыт сдвинувшейся с места скалой. Внимательно оглядев место катастрофы, профессор решил, что ни малейшей надежды на спасение не осталось.

– Вы слишком мрачно смотрите на вещи, – заметил лорд Кэдоган. – Я уверен, что оставшиеся наверху не дадут нам погибнуть.

– А если они ничего не слышали?

– Все равно. Они заметят наше продолжительное отсутствие и будут нас искать.

– Утешаться нечем, – продолжал профессор. – При первом же усилии рудокопов спасти нас камни обрушатся с новой силой и задавят нас. Кончено, мы погибли! – прибавил он, и мрачные стены ответили ему глухим эхом.

– А все же следовало бы что-нибудь предпринять, – заметил Станислав.

– Что ж, будем терпеливо ждать где-нибудь внизу, в безопасном месте, – ответил профессор и первый начал спускаться вниз. Лорд и Станислав пошли за ним.

Некоторое время спустя они остановились в более удобном месте и стали ждать. Прошло несколько часов в смертельной тоске.

Станислав первым нарушил молчание:

– Как хотите, профессор, но я не намерен сидеть сложа руки и ждать смерти – я предпочитаю попробовать раскопать проход.

– Это ни к чему не приведет! Не советую тебе даже пытаться.

– Станислав прав, – процедил лорд. – Ожидание мучительно. Надо что-нибудь делать.

– Давайте искать другой выход, – предложил профессор, и все начали спускаться еще ниже.

Они шли в глубоком молчании долгие часы. Из экономии они погасили одну лампу и при тусклом свете одного огонька неутомимо шли вперед; все чаще и чаще из измученных, дрожащих уст срывались тяжелые вздохи, все чаще и чаще они вытирали холодный пот окровавленными руками.

– Полжизни за каплю воды! – сквозь стиснутые зубы прошептал лорд.

Профессор в лихорадочном возбуждении наблюдал за температурой.

– Скоро конец нашим мучениям, – сказал он. – Мы задохнемся от жары: термометр показывает сорок семь градусов!

– Скорей бы только, – простонал Станислав. – У меня сил больше нет.

– Да и я едва на ногах держусь, – отозвался профессор.

Тем временем погасла и другая лампа. Лорд хотел зажечь свою, но профессор сказал ему:

– Оставьте лучше ее на непредвиденный случай. Попробуем немного отдохнуть.

Они легли на землю, один подле другого и в полудремоте чувствовали, как приближается к ним смерть, самая жестокая смерть, побеждающая без борьбы.

Муки их росли с каждым часом. Страшная жажда томила их, воля слабела, угнетенность увеличивалась.

Профессору казалось, что какой-то огонь пожирает его внутренности, и он жадно лизал языком стены своей тюрьмы. Лорд Кэдоган прислушивался, не зашумит ли где-нибудь среди мертвой тишины подземный ручеек. Капля воды казалась ему спасением.

Как изменчив человек! Недавно, вчера еще они спокойно и мужественно смотрели смерти в глаза, теперь же, чувствуя ее близость, они дрожали при мысли о ней и всеми последними силами жаждали отдалить страшный призрак, всеми силами души желали жить.

– Пойдемте наверх! – вдруг вскрикнул лорд. – Иначе жара скоро убьет нас.

– Все равно, – прошептал профессор и дрожащими пальцами зажег последнюю лампу.

Они опять поплелись при тусклом желтоватом свете единственной лампы, которая, в свою очередь, должна была скоро погаснуть.

И свершилось чудо.

Они увидели перед собой две дороги. Одна вела вниз, другая, светящаяся множеством окружающих ее со всех сторон кристаллических минералов, вела вверх. Надежда опять согрела их остывшие было сердца. И силы у них появились неведомо откуда. Они с лихорадочной поспешностью взбирались по наклонной, неровной дороге, не отдыхая ни минуты, беспрестанно цепляясь дрожащими руками за жесткие стены.

Но, увы! Лампа гаснет.

Профессор замечает при неровном догорающем свете, что они находятся среди незнакомых ему пластов, и с тяжелым вздохом сообщает это своим товарищам.

«Печальный триумф! – подумал он. – Я хотел увидеть архейские пласты кристаллических сланцев, известняка, мрамора, гипса, быть может, содержащиеся здесь, не открытые до сих пор следы органической жизни, я мечтал добраться до совершенно неизвестных нам горных пород, находящихся под архейскими пластами, и вот мечта моя осуществилась. Я навеки остаюсь здесь!..»

Все трое молчали.

Профессор впал в дремотное состояние. Мысль его блуждала, в голове проносились названия геологических эпох, минералов и горных пород… И на пороге смерти он оставался верен своей науке.

– У меня в ушах звенит, – проговорил лорд, – и перед глазами огненные круги мелькают.

– И я чувствую то же, – отозвался профессор. – Жара сгущает кровь в моих жилах.

– Долго мы еще будем мучиться? – простонал Станислав.

Слова его остались без ответа…

Глава 9

Борьба со смертью. – Кембрийские трилобиты

Мы тщетно пытались бы отгадать, как долго наши несчастные путешественники оставались в оцепенении. Первым очнулся лорд Кэдоган. Он не сразу сообразил, что с ним и где он находится. Впрочем, это и не занимало его. Он не сознавал бы даже, что жив, если бы не муки, овладевшие им вдруг с новой силой. Не отдавая себе отчета в том, что делает, он приподнял голову и окликнул товарищей тихим ослабевшим голосом. Никто не ответил ему.

Когда к нему вернулось сознание и вместе с ним страх смерти, он решил поползти на четвереньках и отыскать своих товарищей. Заглохшая было жажда заговорила с удвоенной силой.

– Воды! Хотя бы одну только каплю воды! – с усилием прошептал он, и вдруг в голове его мелькнула дикая мысль. Запах теплой крови дразнил и раздражал его. Напиться этой крови казалось ему величайшим блаженством. Все равно, где бы ее ни взять, лишь бы освежиться!..

Увы! Напрасны все его усилия… Товарищей и след простыл. Они, верно, покинули его или, быть может, их уже нет в живых… «В таком случае, теперь настал мой черед», – подумал он и с равнодушием отчаяния стал ждать своей участи.

Вдруг он услышал шум шагов. По спине острым холодом пробежала дрожь. Он насторожился и с таким напряжением вслушивался в тишину, что слышал биение собственного сердца. Наконец он заметил невдалеке неясные очертания человеческой фигуры. Человек бесшумно приближался к нему. Поначалу лорду трудно было разглядеть его в темноте, но мало-помалу он стал различать черты лица и даже все подробности костюма. Это был сэр Рамблер в дорожном плаще, вице-президент Клуба чудаков. На одном боку у него болтался бинокль на длинном ремне, на другом – большая бутылка в кожаном футляре.

– Зачем ты пожаловал сюда, мой друг? – едва шевеля языком, промолвил лорд Кэдоган. – Ты жив, скажи мне, или это тень твоя?

– Зачем ты убегал от нас? – ровным, глухим голосом спросил сэр Рамблер.

Лорд жадно посмотрел на бутылку.

– Что это?

– Виски.

– Давай! Я умираю от жажды! – воскликнул лорд и быстро протянул руку к бутылке, но в ту же минуту его окутала какая-то непроницаемая, черная пелена, голова его свесилась на грудь, ноги подкосились, и он без чувств упал на землю.

В то же самое время в другой части подземелья отдаленные удары кирок о камни вывели из оцепенения профессора Браннича. Сердце неудержимо забилось в его груди. Он с восторгом вслушивался в звяканье кирок, казавшееся ему милей самой лучшей музыки, какую ему приходилось слышать на своем веку, и двинулся ощупью в направлении доносящихся звуков. На ближайшем повороте он совершенно неожиданно увидел при желтом, мерцающем свете фонариков несколько маленьких, но чрезвычайно крепких и плотных человечков с длинными седыми бородами. Они с остервенением копали землю, и чем дольше геолог всматривался в их подвижные, энергичные лица, тем труднее ему было их сосчитать. С каждой минутой число их увеличивалось. Скоро собралась огромная толпа, и звяканье кирок да грохот падающих обломков буквально оглушали профессора. Гномы работали, не переводя дух. Один из них, обративший на себя особое внимание ученого, прервал работу, обернулся к нему и взял его за руку.

– Я король подземного царства, – проговорил он. – Пойдем, я отведу тебя в мой дворец.

Профессор почувствовал, как волосы у него на голове поднимаются дыбом.

– Не пугайся, – продолжал карлик. – Доверься мне, и ты узришь чудеса, неведомые роду человеческому. Перед тобой у меня нет тайн.

Лоб профессора покрылся крупными каплями холодного пота.

– Какому же счастливому обстоятельству я обязан такой милостью? – спросил он, стараясь победить объявший его страх.

– Смерти! – спокойно ответил карлик.

– Смерти?! Но ведь я жив еще!

– Да, ты жив еще, – сокрушенно сказал старик. – Но блаженный миг твоего спасения уже близок. Ты останешься здесь, пока не удовлетворишь своего любопытства и любознательности. Ты всю жизнь свою старался проникнуть в тайны земли, лишал себя сна, радостей жизни, покоя во имя науки, и ничего не узнал. Когда ты мнил себя у цели исследований своих, ты был от нее еще очень, очень далек. Теперь ты убедишься, как мало ты знал о земле, на которой ты родился. В моих архивах ты найдешь историю земли, но далеко не такую, какая создалась в твоем воображении: более полную, просторную и правдивую. Ты увидишь и род человеческий, каким он был когда-то. Тебя интересует последовательное развитие животного царства, начиная от первой амебы, – я и с этим познакомлю тебя.

– Но я не хочу умирать! – воскликнул Браннич, рванулся вперед, вырвал свою руку из руки гнома, зашатался, упал и со всего размаху ударился виском об острый край камня. У него потемнело в глазах. Исчезли гномы, затихли кирки, и средь мертвой тишины он слышал опять лишь удары собственного сердца, бьющегося в груди, как испуганная птичка в клетке.

«Не думал я, что так тяжко умирать! А может быть… может быть, еще удастся спастись…»

И несчастный пополз на четвереньках вперед. Вдруг ему показалось, что непроницаемая мгла редеет. Вдали замелькало, словно вестник света, небольшое сероватое пятно. Браннич собрал свои угасающие силы и пополз быстрее. Серый туман рассеялся, мрак остался далеко позади. Луч надежды проник в сердце геолога. Наконец он почувствовал легкое дуновение ветерка, в то же время на сероватом фоне запестрели светлые пятна. Это был свет.

Сомнений больше быть не могло! Профессор едва не обезумел от радости. Он пополз дальше с удвоенной энергией. Еще один поворот, другой, и вдруг… дневной свет рассеял мрак пещеры. По-видимому, из подземелья был еще один выход. Хватило бы только сил добраться до него. В то же время обостренный слух геолога уловил шум воды, и запах влаги приятно защекотал его ноздри. Он быстро вскочил на ноги и нетвердыми шагами поспешил к выходу. Через несколько минут он вышел из туннеля в открытое пространство, залитое ослепительным светом. Он жадно, всей грудью вдыхал в себя влажный воздух. Еще несколько шагов, еще две минуты, долгих как вечность, и ноги его потонули в песке, а на ослабевшее тело полились обильные крупные капли настоящего дождя.

– Я спасен! Я спасен! – повторял он, жадно глотая стекающую по лицу воду. Он подставлял дрожащие руки, собирал полные горсти воды и пил, пил без конца.

Наконец он глубоко вздохнул и огляделся кругом. Насколько надвинувшиеся тучи, туман и дождь позволяли разглядеть предметы, ему удалось заметить с одной стороны отвесную скалу, с другой же взгляд тонул в безбрежном водном пространстве.

– Где я нахожусь? Здесь душно, жарко… – проговорил сам с собой геолог и направился к берегу. Маленькие волны ласкали желтоватую массу песка. Геолог зачерпнул воду рукой и попробовал. Вода была соленая. Он тщетно пытался угадать, что это за озеро. Около часу блуждал он вдоль озера в надежде найти какое-нибудь указание, какое-нибудь разъяснение о местности, где он находился. Но побережье было настоящей пустыней; он тщетно искал следы хоть какого-нибудь живого существа. Он скоро перестал бродить, – духота и слабость во всем теле пригвоздили его к месту, – и теперь лишь заметил кучу странных существ, неподвижно лежащих у берега и по внешнему виду напоминающих гигантских мокриц.

– Трилобиты! – испуганно воскликнул он, – или я сплю? Живые кембрийские трилобиты!

Никогда еще не изведанный им панический страх обуял его, когда он вспомнил о своих товарищах. Ему казалось, что он теряет сознание. Придя немного в себя, он подумал, что надо спешить им на помощь, и начал искать отверстие, через которое он вышел. Но, увы! Дождь размыл следы его шагов на песке, и он не мог попасть в подземный туннель.

Он начал звать, кричать изо всех сил, пока совершенно не охрип и силы не оставили его. Тогда он в отчаянии опустился на землю и вскоре впал в беспамятство.

Глава 10

Загадочное спасение. – Силурийские трилобиты

Иногда геологу казалось, что он пробуждается и при слабом сиянии месяца видит склоненную над собой фигуру Станислава. Ему казалось, что его принуждают проглотить что-то, и он не в силах был сообразить, во сне это или наяву. Наконец знакомые голоса вывели его из оцепенения. Он приподнял голову и оглянулся. Вокруг было пусто; через минуту, однако, он заметил с той стороны, откуда доносились голоса, тяжелой поступью приближающихся к нему лорда Кэдогана и Станислава.

«Ах, они живы значит», – подумал он, с трудом припоминая приключения вчерашнего дня.

– Здравствуйте, друзья! – радостно вскрикнул он. – Как вы себя чувствуете?

– Скверно. Голова у меня словно свинцом налита, – ответил англичанин.

– А мне воздуха не хватает, – усталым голосом прибавил Станислав.

– Как же вы попали сюда? – спросил профессор.

– Не знаю, – отозвался лорд Кэдоган, – спросите об том у вашего молодца. Это он вытащил меня из проклятого туннеля… Вы, верно, голодны, профессор? – добавил он, немного помолчав.

Действительно, помимо изнуряющей духоты, геолога мучило еще несносное ощущение пустоты в желудке. Организм его настойчиво требовал подкрепления. Товарищи угадали это, и лорд подал ему какую-то раковину.

– Возьмите, профессор, подкрепитесь, и уйдем скорей из этого места… Здесь душно, жарко, пустынно! Ничего лучше этих раковин мы найти не смогли.

Геолог взглянул на предложенную ему закуску и остолбенел.

– Откуда… это… взялось? – с трудом выговорил он.

– На берегу моря: я нашел ее в маленькой ямке, наполненной водой прилива, – ответил лорд Кэдоган. – Их там много.

– Невероятно! Непостижимо! – шептал геолог.

– Вас, видать, очень поражает вид этой дряни, – усмехнулся Станислав. – И мы над этим задумались, так как ничего такого раньше не видывали. Но голод не тетка, и мы ею преисправно закусили.

– Но ведь это типичнейший силурийский трилобит! – воскликнул геолог.

– Не понимаю, что в этом удивительного, – сказал Станислав – мало ли в море всяких тварей.

– Как ты счастлив, что ничего не понимаешь, – ответил профессор, потирая рукой пылающий лоб. – Если бы ты был палеонтологом, у тебя бы мозги повернулись под черепом. Да стоит ли, впрочем, с тобой разговаривать, – ведь для тебя живой силурийский трилобит то же, что первая попавшаяся раковина…

– Этого я не говорил, – возразил Станислав. – Он не так уж вкусен, этот трилобит, но за неимением лучшего…

– О, Боже мой! Как он понял меня! – прервал его выведенный из терпения геолог. – Я теряюсь в догадках, откуда мог взяться здесь миллионы лет тому назад выродившийся тип, а этого обжору занимает вкус его. Послушай же! Быть может, мне удастся объяснить тебе: вопрос идет о вещи первостепенной важности. Что бы ты сказал, если бы увидел сейчас перед собой живого пра-пра-прадеда своего?

Станислав подумал минуту, усмехнулся и решительно заявил, что, во-первых, он не допускает, чтобы это могло случиться, а, во-вторых, если бы он и увидел своего пра-пра-прадеда, то он никоим образом не догадался бы, кого видит.

– Как же я мог бы догадаться, что вижу перед собой пра-пра-прадеда? Ведь я никогда его не видел, а портретов своих он потомству оставить не догадался.

Профессор с отчаянием махнул рукой, а лорд Кэдоган весело расхохотался. Станислава нисколько не смутил ни трагический вид профессора, ни веселость лорда и, не теряя присутствия духа, он прибавил:

– Не обижайтесь на меня и не высмеивайте. Я всегда понимаю, если мне ясно объясняют. И прекрасно понимаю, отчего профессор так взволнован. Для вас, не правда ли, эта дрянь то же, что для меня тень пра-пра-прадеда. Но может, вы ошибаетесь, – мне кажется, эта дрянь…

– Сжалься над моими нервами, Станислав! Говори, по крайней мере, «раковина»…

– Это можно… – ухмыльнулся парень. – Итак, эта раковина, быть может, только очень похожа на то, за что вы ее принимаете.

Геолог улыбнулся. Это простое рассуждение понравилось ему.

– Ну, полно, не обижайся! – сказал он, дружески хлопнув Станислава по плечу. – Ты у меня славный малый и умная голова. Что до силурийских трилобитов, то я их отлично знаю, так как они часто попадаются в окаменелом виде в пластах силурийской системы. Но этот совсем другое дело; для меня он загадка. Она меня изумляет и волнует, как то, что я видел вчера.

– Признаться, – вступил в беседу лорд, – и я не понимаю ваших волнений из-за каких-то трилобитов. И зачем вы портите себе кровь, вместо того, чтобы поесть, что бог послал?

– Как? – ахнул профессор. – И на вас вчерашние и сегодняшние трилобиты не произвели никакого впечатления? А между тем ведь это факты просто непостижимые! Ведь это представители двух разных периодов: те жили в кембрийском периоде, а этот гораздо позже – в силурийском! Первые только крайне удивили меня, вторые же произвели в голове моей полный хаос…

– Во всяком случае, – сказал Станислав, – сокрушаться, мне кажется, не о чем. Наоборот, вы должны радоваться и потирать себе руки от удовольствия.

Профессор и лорд вопросительно взглянули на него.

– Запишите в свою записную книжку, – продолжал Станислав, – что такие-то и такие-то трилобиты в действительности не вымерли, а живут, мол, еще и поныне в морской воде. Когда вы вернетесь домой, вы эти заметки напечатаете и получите за них, пожалуй, больше даже похвал, нежели за находку кости какой-то обезьяны, наделавшую так много шума прошлой осенью.

– Клянусь Клубом чудаков, Станислав прав! – воскликнуть лорд. – Да здравствуют воскресшие трилобиты!

– Ошибаетесь, дорогой лорд, ответил решительным тоном профессор. – Трилобитов давно уже нет на земле.

– Откуда вы знаете это?

– Таковы неумолимые законы природы. Каждая порода, вид и род, как бы долго они не существовали, все же вечно жить не могут. Они имеют свое начало и свой конец. Трилобиты появились на земле в самом раннем периоде, в кембрийском, и в течение многих тысячелетий жили по-своему очень счастливо, так как были детьми своего времени и господствовавших тогда условий. Род их был в некотором смысле совершенством. Ни одно существо с ними сравниться не могло. Размножались они с непостижимой быстротой. Можно было думать, что, благодаря своим многим преимуществам и многочисленности, они никогда не утратят пальмы первенства на земле. Но понемногу подошли тяжелые времена. У трилобитов была одна слабая сторона, которой и воспользовались хищные головоногие, появившиеся в морях одновременно с ними. Дело в том, что тело трилобита, покрытое сверху твердой скорлупой, снизу было оголено. Первые головоногие, немногочисленные и мелкие, вначале нападали только на самых маленьких трилобитов. Когда же, благодаря благоприятным условиям, они окрепли и размножились, то стали нападать и на более крупных. Тогда в этой борьбе многие виды трилобитов выработали в себе способность при виде опасности свертываться клубком и подставлять врагу твердую, неуязвимую часть тела, и это надолго обеспечило за ними дальнейшее развитие. Действительно, в силурийский период они необыкновенно размножились и от главной ветви их отделились тысячи видов, но в то же время развились и другие незначительные до того морские породы, и трилобиты утратили свое исключительное положение. В морях наряду с ними и головоногими далеко не последнее место заняли цистидеи, граптолиты и кораллы, а также такие исполинские ракообразные, как стилонур, эвриптер и птеригот, из которых последний достигал иногда почти сажени длины. Несмотря на чрезвычайную долговечность первых типов, пришел конец и трилобитам. Численность их стала убывать, и хотя некоторые виды их пережили еще весь следующий, девонский период, в каменноугольном периоде их уже не было вовсе. Теперь посудите сами, откуда, по истечении стольких тысячелетий, мог здесь взяться уже выродившийся тип, да еще при условиях, совершенно непохожих на те, при которых он некогда жил.

– Конечно, понять это нелегко, – невозмутимо заметил лорд, выслушав лекцию. – А между тем действительность идет вразрез со всеми вашими научными доводами.

– Этого быть не может.

– В таком случае ваш трилобит – не трилобит.

– Да нет же! Настоящий трилобит, это не подлежит никакому сомнению.

– Довольно вам препираться, – вмешался Станислав. – Бог весть какой долгий путь у нас впереди, а мы даром время теряем.

– Ты прав, – согласился лорд Кэдоган. – Нам надо как можно скорее убраться отсюда. Здесь не только деревьев не видать, даже ни малейшей травки, стебелька – словно мы не в культурной Европе, а в безлюдной пустыне.

– Нам сегодня же следовало бы добраться до ближайшей деревни, – подхватил Станислав.

Ни геолог, ни лорд ничего против этого предложения не имели, но какая то страшная слабость приковывала их к месту. Между тем надвинулись тучи, засверкала молния. Воздух стал невыносимо душен. Путешественники печально глядели на мрачный горизонт и в бессильном отчаянии ждали грозы. Наконец, небо как будто разверзлось: дождь хлынул теплыми густыми струями, крупный град бил их по лицам и рукам, беспрерывный гром оглушал их, и, казалось, небо вот-вот упадет на них и убьет наповал. Доктор Браннич лихорадочно-нервным движением схватил лорда за руку и упал без чувств на землю.

Глава 11

Девонский период

– Конец, конец нашим страданиям! – радостно воскликнул на следующий день Станислав, вступая вместе с лордом и профессором в тенистую зеленую чащу. Лорд обрадовался не менее Станислава; один лишь геолог упорно молчал. Они были далеко от того места, где дождь накануне едва не затопил их. Лорд и Станислав начали спор о том, кого они раньше встретят, пастухов ли боснийских или пасущиеся стада, а профессор с изумленным видом вглядывался в зелень папоротников, лепидодендронов и каламитов. Погруженный в свои наблюдения, он машинально шел за товарищами, едва понимая, о чем они говорят.

– Местность напоминает мне девон, – произнес, наконец, геолог, внезапно останавливаясь перед лордом.

– Меня это мало интересует, – ответил тот. – Вы скажите лучше, скоро ли мы выйдем из этого леса и найдем какую-нибудь деревушку?

– Если это девонский лес, – возразил профессор, – в чем я еще сомневаюсь, то с нами произошло что-то непостижимое.

– Говорите толком: в чем дело?

– Но я и сам не могу этого понять, а если бы и мог, то не захотел бы. Я предпочитаю сомневаться! – вскричал вдруг геолог, все более и более возвышая голос. – Так как, если бы я перестал сомневаться…

– То что?

– То я должен был бы сказать вам, что вы не встретите ни пастухов, ни пасущиеся стада, хотя бы мы обошли кругом весь земной шар!

– Успокойтесь, успокойтесь, профессор, зачем так волноваться, это вредно, – проговорил лорд.

– Ах, Боже, да неужели же я с ума сошел! Вчера я нашел силурийского трилобита, сегодня я в девонском лесу… Но нет, я в полном уме и то, что я вижу, не сон, а действительность. Знаете ли вы, что вчера еще этого леса не существовало!

– Что?!

– Я говорю, что если трилобит был настоящим, то вчера совсем еще не было лесов на земле; от вчерашнего до нынешнего дня прошли миллионы лет, и в морях должны были образоваться отложения в двадцать тысяч футов толщиной! Но… лучше не думать об этом, так как и вправду можно сойти с ума.

Лорд Кэдоган ничего не ответил. Видно было, что он делает над собой неимоверное усилие, чтобы не расхохотаться. Оба молча пошли рядом.

– Вы, кажется, сказали, профессор, что вчера еще не было этого леса? – спустя несколько минут спросил Станислав.

– Конечно! – ответил геолог. – В силурийском периоде не существовало наземных растений, не было даже мхов. Тогда были одни только водоросли. На материках растительность создавалась очень медленно, и почва для появления более крупных, совершенных растений подготавливалась в течение долгого времени.

– А животные?

– Животные были только морские и весьма несложной структуры. В девонский период животный мир также сосредоточивался преимущественно в морях. Если бы ты мог заглянуть вглубь девонского океана, ты бы увидел небывалое в силурийском периоде количество кораллов и аммонитов, родственников современным наутилусам или корабликам. Далее, не говоря уже о том, что все породы трилобитов подверглись значительным изменениям, что число их значительно поредело, что появились в большом числе морские звезды и морские ежи, – в море произошло событие необычайной важности.

– Что же именно? – спросил Станислав, чрезвычайно польщенный тем, что профессор ведет с ним серьезный разговор.

– Появились новые существа, обладавшие позвоночником, – ответил Браннич. – Вначале они мало отличались от кольчатых червей, к которым более всего приближались по форме и строению, но с каждым тысячелетием сходство это все более и более уменьшалось, и, в конце концов, они превратились в животных, которых мы называем рыбами.

– Так значит здесь есть рыбы, по вашему мнению, и нам будет чем подкрепиться?

– Здесь есть рыбы, но они далеко не такие, каких ты привык видеть в рыбных лавках и садках. Рыбы девонского периода, милый мой, вряд ли придутся тебе по вкусу. Рыбы, известные поварам и зоологам, большей частью покрыты чешуей и имеют твердые кости, тогда как у девонских рыб скелет хрящевой и большинство их или покрыты костяными пластинками – панцирные рыбы, или только кожей – акулоподобные. Некоторые подробности анатомического строения сближают их с земноводными, амфибиями, которые появились гораздо позже. Немногочисленные современные представители хрящевых рыб – семейство осетровых – осетр, белуга, севрюга, стерлядь, – акуловых и некоторых других – не дают достаточного представления о внутреннем строении девонских рыб. Что было в них истинно девонского, не сохранилось до нашего времени. Бронированный гигант динихтис с подвижной головой, имевший метр в длину, спорил тогда за пальму первенства с крупнейшими из акулоподобных. Напрасно зоолог стал бы искать теперь таких странных и причудливых рыб, как птерихтис и многие другие, которые наводняли тогдашние моря. Голова и туловище этих удивительных созданий были покрыты плотными щитками, представлявшими собой плотный панцирь и защищавшими их от ударов врагов.

– Но ведь враги могли напасть на незащищенную часть тела, – сказал Станислав, видимо заинтересованный всем услышанным.

– Совершенно верно, – ответил профессор. – Но дело в том, что задняя половина их тела всегда была зарыта в морской ил, и, нападая и защищаясь, они всегда старались скрывать от врага незащищенную часть.

– Очень ловко! – восхищенно воскликнул Станислав. – Даже не верится, чтобы какая-нибудь глупая рыба, да еще девонская, умела так искусно изворачиваться. Одного я понять не могу, как это делается. Рыбе нужна чешуя, и она покрывается чешуей… Нужен панцирь, и он к ее услугам.

– Тебе все это трудно объяснить. Здесь и наследственность, и приспособление к внешним условиям, и многое другое.

– Довольно вам разговаривать о рыбах, – прервал их лорд, все время о чем думавший. – Мы от моря уже далеко и потому надеяться на то, что удастся ими полакомиться, нечего. Но если мы, как вы сказали, в девонском лесу, то нельзя ли рассчитывать на какую-нибудь дичь?

– К сожалению, нет, лорд, – ответил геолог. – В девонских лесах не водится дичи. Кроме паукообразных и кое-каких насекомых, вы здесь ничего не найдете.

– Так что же мы станем есть? – воскликнул Станислав.

– Ничего!

– Если мое предположение верно, – загадочно улыбаясь, произнес англичанин, – то завтра у нас будете, что поесть. Впрочем, не завтра, а через много тысяч лет, – прибавил он, выразительно глядя на профессора, – но ведь это одно и то же.

– Приятно, нечего сказать… – проворчал Станислав.

Глава 12

Предположение лорда Кэдогана

Лишь только занялась заря, профессор Браннич, несмотря на дождь и туман, быстро вскочил на ноги и с увлечением принялся рассматривать почки мелких растений, собранные Станиславом. Лорд Кэдоган еще спал.

По лицу ученого пробежали тени, на лбу его собирались глубокие морщины; он хмурился, пожимал плечами и, наконец, воскликнул:

– Черт возьми, каменноугольный!

Восклицание это разбудило лорда, Он открыл глаза и, зевая, спросил, что случилось.

– Ничего не случилось, – отвечал Станислав. – Профессор сказал только: «Черт возьми, каменноугольный»!

– «Каменноугольный»? – живо переспросил лорд.

– Да, – безнадежно проговорил профессор. – Я не верю собственным глазам, а между тем…

– Это, однако, нехорошо, – произнес важно лорд. – Мы продвигаемся не так быстро, как следовало бы ожидать.

– Я вас не понимаю, лорд, – сказал геолог.

– Удивительное дело, – заметил Станислав, – я до сих пор ни одного цветка не встретил. Все мхи, папоротники и какие-то совершенно незнакомые мне плевелы.

– До цветов нам, братец, еще очень далеко, раз мы только еще в каменноугольном лесу, – произнес лорд, и, обращаясь к ученому, многозначительно прибавил: – Что вы на это скажете, профессор?

– У меня в голове мутится, – признался тот.

– А у меня наоборот прояснилось. Я много думал над нашим загадочным предположением, и мне кажется, что я нашел разгадку, если только вы не ошибались ни сегодня, ни вчера, ни третьего дня. Мне кажется, что мы попали в бездонную пропасть времени.

– Времени? – пробормотал профессор, совершенно сбитый с толку.

– Несомненно. Мои объяснения будут несколько сбивчивы, но я вас прошу, профессор, выслушать меня. Вы не станете, конечно, отрицать, что время и пространство во многом напоминают друг друга. Они одинаковы, бесконечны, беспредельны…

– Да, конечно…

– Ну так вот: если можно в пространстве падать с высоты вниз или подниматься снизу вверх, то отчего же этот закон движения вверх и вниз не может быть применен и ко времени? Отчего не допустить, что во времени, как и в пространстве, можно пойти назад? Ведь тогда терзающая вас загадка объясняется очень просто: мы упали в пропасть прошлого, но, если так можно выразиться, до самого дна не долетели, так как случайно задержались на кембрийском периоде, а теперь движемся назад. Положение наше, нельзя не сознаться, необычайное, исключительное, и, если я не ошибаюсь, беспримерное… Я, по крайней мере, не слышал, чтобы кто-нибудь попадал в пропасть времени.

– Все это очень мило, – произнес профессор, внимательно выслушавший лорда, – но ваше предположение, лорд, не в обиду будь вам сказано, никакого смысла не имеет.

– Но у меня есть доказательства!

– Вы имеете, вероятно, в виду встреченных нами трилобитов и полагаете, что за одну ночь мы приблизились тогда на целый геологический период?

– Конечно.

– Но разве можно допустить, чтобы века мелькали, как секунды?!

– Что такое века в бездне времени? И затем – как вы объясните тот факт, что чуть ли не вчера еще не было материковых растений, а теперь мы окружены ими?

Браннич пожал плечами.

– Я не верю своим глазам. Здесь есть что-то, чего я пока понять не в силах; но с вашим предположением я все же никоим образом согласиться не могу…

– Подождем, – примирительно ответил лорд. – Быть может, дело прояснится.

– Выяснится, конечно, но не в пользу вашего предположения.

– Так лучше не будем об этом говорить, – в голосе лорда Кэдогана зазвучала обида.

– Да, это будет самое лучшее…

И они молча пошли дальше.

Геолог становился все мрачнее и печальнее. Англичанин мало-помалу успокоился, даже пришел в веселое настроение и развлекался шутливым разговором со Станиславом.

– Сколько лет прошло между силурийским и девонским периодами? – обратился он некоторое время спустя к геологу.

Профессор Браннич с трудом удержался от улыбки.

– Вы занятный человек, лорд, – сказал он.

– А что?

– Вы предлагаете один из самых сложных вопросов в геологии таким тоном, каким спрашивают, который теперь час?

– Мне бы очень хотелось знать хотя бы приблизительное число лет, разделяющих эти два периода.

– Наука не в силах удовлетворить ваше любопытство, – геолог развел руками. – Она не располагает для этого достаточными данными. Опираясь на толщину геологических пластов, мы можем лишь определить взаимное отношение трех последних эр из четырех, на которые делят прошлое земного шара. Старейшая из этих трех, палеозойская, была в четыре раза продолжительнее следующей, мезозойской, которая в свою очередь была много дольше самой младшей, кайнозойской. Известно также, что второй период палеозойской эры, силурийский, по крайней мере в три раза длиннее третьего, девонского. Но о продолжительности каждого периода в отдельности мы даже приблизительно судить не можем… Во всяком случае, продолжительность этих периодов настолько велика, что мерить их, как вы предлагаете, годами было бы то же, что считать расстояние между отдаленными странами на аршины вместо миль.

– Вы преувеличиваете, профессор.

– Нисколько не преувеличиваю. Вопрос о продолжительности минувших периодов давно уже занимает геологов и астрономов. Как те, так и другие согласны в том, что время это столь велико, что мы едва ли можем составить себе хотя бы некоторое представление о нем. Мы с трудом охватываем даже один миллион лет, а между тем история земли насчитывает миллионы веков. В этом не сомневается в настоящее время ни один человек, сколько-нибудь знакомый с геологией. Да и как сомневаться, если, например, в течение одного только силурийского периода кембрийские горы успели исчезнуть, и на месте их воздвиглись новые?..

И профессор умолк.

Все трое ускорили шаги и вскоре очутились в могучем каменноугольном лесу. Вокруг виднелись густые заросли каламитов и мощные стволы лепидодендронов, сигиллярий и древовидных папоротников.

Мало-помалу причудливая красота леса вновь пробудила в Бранниче естествоиспытателя, и, не обращая внимания ни на покрытое тучами небо, ни на дождь, забыв обо всех печалях, он со все возрастающим интересом вглядывался в окружающие его растения.

Глава 13

Земноводные каменноугольного периода

Занятый своими наблюдениями, геолог заметил, что лорд отстал от него на значительное расстояние, лишь когда услышал его громкий, тревожный окрик. Профессор и Станислав, увязая поминутно по колени в грязи, бросились к нему, и, приблизившись, увидели его стоящим над каким-то огромным, отвратительным животным.

Двое или трое таких же животных, но несколько меньшей величины, неподвижно лежали в болоте, выставив наружу свои широкие, длинные морды. Они напоминали отчасти лягушек, отчасти небольших крокодилов. Немного поодаль торчала из болота огромная голова, чуть ли не больше воловьей. Профессор, забыв о лорде, с жадным вниманием уставился на эту голову.

– Антракозавр, царь каменноугольного периода! – изумленно воскликнул он.

Но его возглас заглушил крик Станислава.

– Уходите скорей отсюда, скорей! – вопил парень.

– Что случилось? – встревожился профессор.

– Я наступил на огромную змею!

– Какую еще змею? – возмутился Браннич. – Здесь не может быть змей. Ты забыл, что мы в каменноугольном лесу!

– Уверяю вас, я отлично ее разглядел: толстая такая, длинная…

– Ты, вероятно, видел долихосому; она действительно похожа на змею.

Лорд тем временем приблизился к геологу и спросил, указывая рукой на животных:

– Это что за звери?

– Это так называемые лабиринтодонты, потомки пресноводных рыб, первые позвоночные животные, которые могли жить и вне воды. Их можно бы назвать наземными рыбами, или рыбоящерами.

– То есть, они те же гады, – сказал Станислав с ужасной гримасой.

– Гады-то гады, но еще не пресмыкающиеся, как ты, наверно, полагаешь, а только их прародители. Между лабиринтодонтами и пресмыкающимися большая разница. Последние, как, например, ящерица или змея, вылупившись из яйца, сразу же дышат легкими и живут на суше; лабиринтодонты же, подобно лягушкам и саламандрам, дышат в личиночном состоянии жабрами и живут в воде. Потому их не без основания считают первыми земноводными, амфибиями, хотя по строению и некоторым другим признакам они ближе к пресмыкающимся.

– Чем объяснить рождение подобных животных? – спросил лорд. – Не перенаселением же океанов, раз в воде недостатка еще не было?

– Конечно, в морях воды было довольно, – ответил профессор Браннич, – но рыбы кроме океанов жили в реках и озерах, где жизнь шла при совершенно других условиях. Пресные воды не могли вместить всех рыб, и наиболее мелкие, слабые их породы принуждены были уступить место более сильным и уйти в незаселенные еще небольшие водоемы и бассейны. Нередко случалось, что водоемы эти высыхали, и тогда миллионы мелких рыб, которые их заселяли, безвозвратно погибали. Выживали только немногие, наиболее выносливые. Они ползали по вскрывшемуся дну, искали углубления и ждали, пока дождь не наполнит водой их жалкое убежище. Подобный порядок вещей длился очень долго. Рыбы эти вели, конечно, мучительный образ жизни, но зато мало-помалу привыкали к воздуху и все легче и дольше выносили убийственное для других пребывание вне родной стихии. От рыб, дышащих жабрами, произошли при таких условиях рыбы двоякодышащие, то есть обладающие наряду с жабрами еще одним или двумя легкими. А из двоякодышащих рыб развились затем земноводные.

– Позвольте мне, профессор, сделать одно практическое замечание, – неожиданно вставил лорд.

– Я слушаю вас. Ваши замечания, как я заметил, всегда проливают свет на самые темные и запутанные вопросы.

– Благодарю за комплимент, – со скромным видом ответил лорд. – Мое замечание будет весьма кратким. Раз мы едим рыб и едим их не без удовольствия, то было бы крайне нелогично считать земноводных несъедобными. Ведь в сущности, это древние старые рыбы, которые вышли на сушу и здесь остались…

– Старые рыбы, – перебил его Станислав, – да еще такие, которые вышли на берег и там застряли?

– Само собой.

– Покорно благодарю! Я предпочитаю свежих и прямо из воды.

– Это, скорее, усовершенствованные рыбы, – улыбаясь сказал профессор. – И такое усовершенствование организации рыб повлекло за собой важные последствия. С тех пор позвоночные животные не ограничивались одной лишь водной стихией и завладели неизмеримыми материками и островами, изобиловавшими недоступным им и бесполезно пропадавшим кормом. Потомством их наполнились все леса, луга и болота от полюса и до полюса. Разнообразие же пищи и условий жизни создали с течением тысячелетий чрезвычайное разнообразие типов.

– Как же могли быть леса от полюса и до полюса? – заметил Станислав. – Ведь на тысячи верст вокруг полюсов лежат вечные льды и снега.

– Вечные льды не вечны, – снисходительно хлопнув Станислава по плечу, ответил геолог. – Давно, когда нас не было еще и в помине, на всей земле господствовал один климат, и на полюсах было так же тепло, как на экваторе. Затем пошло иначе. То один, то другой полюс покрывался льдом, что вело за собой коренные перевороты в одушевленном мире. Но когда земля впервые познакомилась со льдами – нам неизвестно. Однако можно думать, что гораздо раньше, нежели предполагали еще до недавнего времени. Очень возможно, что уже в каменноугольном периоде кое-где были льды. Вернемся, однако, к лабиринтодонтам, с которых я начал. В каменноугольный период они представляли очень большую группу, в которую входили самого разнообразного вида животные. Одни из них, как бранхиозавр, напоминали нынешних саламандр, другие – ящериц, а археозавр походил всего более на крокодила. Были между ними и животные небольшие и такое, например, внушительное, как антракозавр.

– Надеюсь, что не все рыбы каменноугольного периода превратились в земноводных? – проговорил Станислав.

– Конечно! Ты ведь слышал, что такая судьба постигла лишь обитателей мелких вод. Морские же рыбы и глубоководные так и остались рыбами.

– Значит в здешних реках должны быть рыбы!

– Непременно! – согласился профессор. – Даже в ручьях.

– Очень приятно слышать, – проговорил Станислав. – К вечеру я пойду наловлю рыбы, и у нас, ручаюсь, будет сегодня заправский ужин. А что, имеются у этих тварей – лабиринтодонтов, или как вы их называете, – зубы? – спросил он вдруг у профессора.

– И даже очень острые, хотя есть виды и беззубые. Впрочем, они в меру пользуются своими зубами, так как предпочитают заполучить добычу в целом виде. Ведь это беспримерно жадные и прожорливые животные…

Последние слова пришлись не по вкусу Станиславу, и он счел нужным осведомиться где эти чудовища преимущественно живут.

– Одни живут в реках и озерах, другие на болотах и в лесах; одни ведут ночной образ жизни, другие находят себе пищу днем или в сумерки; одни питаются рыбами и раковинами, другие разными червяками; некоторые питаются растениями, но есть и такие, которые поедают наиболее слабых особей своего рода и даже вида. Самое любопытное в жизни этих животных – это возврат их к стихии, из которой они вылезли. Им показалось мало суши. Когда они здесь совсем утвердились, они опять пожелали или вынуждены были вернуться к морю, хотя уже совершенно не были приспособлены к нему. С течением времени некоторые породы победили в себе отвращение к воде, научились плавать из рек в моря и, в конце концов, так освоились с новой жизнью, что потомки их не захотели вернуться на сушу и превратились в постоянных обитателей моря. С тех пор рыбы перестали царить даже в морях. Потомки лабиринтодонтов заняли первенствующее место на всем земном шаре.

– Ах! Я бы их всех утопил! Они этого вполне заслуживают.

– Поздно вспомнил. В настоящее время их уже нет. Они давно выродились, а живущие потомки их делятся на два различных отряда: на голых гадов, или земноводных – амфибий, к которым принадлежат лягушки, тритоны и саламандры, и на чешуйчатых гадов, или пресмыкающихся – рептилий, с их четырьмя семействами: черепахами, крокодилами, ящерицами и змеями. Первые подлежат еще некоторым превращениям, вторые же похожи на своих родителей уже по вылуплению из яйца.

– Пора, однако, на ловлю, – сказал Станислав. – Солнце уже клонится к закату – самое, значит, время.

И он направился в сопровождении профессора и лорда к ручью, катящему неподалеку свои хрустально-прозрачные воды по чистому песочному грунту.

Наш рыболов взялся ловить рыбу руками и действительно, после долгих усилий добился своего. Вечером наши путешественники сидели перед разведенным с большим трудом дымящимся костром и жарили на угольях пойманную рыбу, точно так же, как это в настоящее время делают дикари в бразильских чащах. Дружеская беседа окончилась далеко за полночь, и в эту ночь, благодаря Станиславу, всем снились приятные сны.

Глава 14

Протерозавр. Пермский период

Каменноугольный лес исчез бесследно. Во многих местах почва покрылась морскими отложениями до двух метров толщиной. Новую местность покрыли новые болота, пустыни и леса.

Наши путешественники очутились в унылой, мрачной местности. Бледное солнце обливало мертвым, блеклым светом песок и холодные обнаженные камни.

– Одна ночь – и такая перемена! – испуганно прошептал Станислав.

– И даже не целая ночь, – проворчал лорд Кэдоган. – Я долго не мог уснуть вчера и задремал под утро не больше, чем на пару часов. Когда же я проснулся, то увидел эту картину.

Геолог упорно молчал. Он не мог дать себе отчета, где они находятся, и ему приходило в голову, что в словах лорда, возмутивших его вчера своей нелепостью, была, пожалуй, доля правды. Оставалось лишь мириться со всякими неожиданностями, – другого выхода не было.

Всеми ими овладела сильная тревога. С самого утра уже можно было предвидеть ужасный день. В воздухе ни малейшего движения, на всем горизонте ни одного облачка.

Эта мертвая тишина была во сто крат страшнее оглушительного шума урагана.

– Что делать? Куда идти, как выбраться из этого ужасного места? – спрашивал Станислав, утирая пот, крупными каплями катящийся по его лбу.

– Я не знаю, – ответил лорд, – но я чувствую, что завтра мы можем и должны быть в нашем мире.

– Откуда вы это знаете?

– Не спрашивай! Довольно с тебя одного моего уверения. А теперь прибавим шагу! Быть может, мы найдем немного тени.

Однообразие утомительной ходьбы по дикой равнине, окруженной высокими скалами, сильно давало о себе знать, и потому можно себе представить радость наших путешественников, когда часа через три скалы начали редеть, и они вдруг услышали глухой шум. Они почувствовали прилив сил, несмотря на то, что дорога по-прежнему была усеяна скалистыми обломками и крайне затрудняла передвижение.

Так шумит только вода, когда, падая с крутой скалы, разбивается о дно пропасти. Они не ошиблись. Не прошло и получаса ходьбы, как они увидели у своих ног роскошную долину.

В нескольких шагах двумя широкими лентами бежал вниз, шумел и пенился водопад, брызгая во все стороны мириадами мелких капель. На пути водопад ударялся о выступ скалы, клубился, ревел, метал во все стороны сверкающие брызги и исчезал где-то в пропасти. Серебристый струйки покрывали мелкими бриллиантами темную зелень хвощей, окаймляющих водопад на всем его пути.

Наши путешественники спустились вниз по острым, мшистым обломкам и скоро очутились в тени хвощей, каламитов и древовидных папоротников, перемежающихся там и сям жалкими экземплярами лепидодендронов.

Это была скупая тень, так как папоротников было немного; тем не менее, путешественников охватило давно не изведанное чувство блаженства, когда они опустились на мягкий влажный мох.

Вблизи грелись на солнце несколько сонных гадов. Они были покрыты толстой, жесткой кожей, полопавшейся местами, вероятно, от старости, и напоминали отчасти больших ящериц, отчасти крокодилов. Апатичные, отвратительные, они лежали в непринужденных, небрежных позах.

– Мы уже скоро будем в наших краях, – воскликнул Станислав, указывая на деревья – Здесь уже попадаются сосны и ели.

– Это не сосны и не ели, – сказал профессор, – это вальхии и ульмании. Благодаря этим деревьям можно, наконец, понять, где мы находимся. Нас окружает диас. Со вчерашнего дня земля немного состарилась. Поглядите только на эти фантастические группы скал! Это остатки осадочных пластов. С течением времени воды размыли их и низвели до уровня лежащей перед нами равнины. Между тем когда-то поверхность их была там, где высятся теперь кое-где острые выступы скал. Время, потребовавшееся для такого превращения, незначительно в сравнении со временем, отделяющим нас от мира, виденного вчера.

– И, несмотря на это, вы говорите, что земля только немного состарилась со вчерашнего дня.

– Конечно! В жизни земли подобные периоды равны нулю. Даже растения, как видите, мало изменились. Правда, здесь нет сигилларий и некоторых других растений каменноугольного периода, но хвощи здесь даже красивее; не вымерли также еще лепидодендроны и каламиты. Мы видели здесь и земноводных, – в меньшем, правда, количестве, но пройдет еще много времени, пока они уступят пальму первенства новым видам.

В эту минуту один из неподвижных до того гадов высоко поднял голову, лениво оглянулся налево, медленно повел глазами, затем повернул голову направо и словно замер в этой позе. Наконец, он протяжно зевнул, показав белую, чуть-чуть только окрашенную пасть, и вновь погрузился в дрему.

– А поглядите-ка на это животное, покрытое чешуей, – сказал профессор, указывая на другого дремлющего гада. – Это самый юный сын земли, славный отпрыск земноводных предыдущего периода, лабиринтодонтов. Этот будет все крепнуть и в скором времени займет первое место среди позвоночных животных.

– Что же это за особа? – спросил лорд.

– Это протерозавр, первое пресмыкающееся. Он совмещает в себе черты ящериц, черепах и крокодилов. Из его рода произойдет значительное количество важных в истории земли пород, а когда-нибудь, в далеком будущем, от его потомков поведут свой род пестрые, веселые птички.

– Ого! Важная, значит, персона! – заметил лорд Кэдоган. – Когда подумаешь только, что видишь перед собой прадеда прелестного соловья, миленьких ласточек, великолепных орлов…

– Вкусных фазанов и жирных гусей… – прибавил Станислав.

– Как теперь не признать, что в жилах этого чудовища течет благородная кровь? – мечтательно произнес лорд Кэдоган. – Скажите, пожалуйста, профессор: если я не ошибаюсь, лягушки также в родстве с этим про… проте… протерозавром?

– Конечно, они могут постольку считать себя с ним в родстве, поскольку им дает на это право общее происхождение от лабиринтодонтов, – ответил геолог.

– А змеи? Это также их родственники? – спросил в свою очередь Станислав.

– С ними они будут в более близком родстве.

– Отчего же это «будут»?

– Оттого, что змей еще нет. Но почему это тебя так интересует, Станислав?

– Да так просто, – Станислав пожал плечами. – Дело в том, что мне пришел на память аист.

– Аист? Какое же отношение он имеет к нашему разговору?

– Да вот какое. Беда с ним, когда он видит своих «родственников» – лягушек. Ведь вы говорите, что он в родстве с ними! И вот вместо того, чтобы оказывать им почтение, он их всячески преследует.

Профессор Браннич покачал головой.

– Что же тут удивительного? Если птицы истребляют птиц, насекомые насекомых и так далее, то отчего бы аист станет щадить лягушку?

Разговор их прекратило появление огромного лабиринтодонта. Он медленно волочил свое отвратительное, блестящее на солнце тело. Большие глаза его, оживлявшие громадную голову, сверкали, как смарагды. Походка его казалась неестественной.

Когда животное немного приблизилось, путешественники заметили, что оно двигается только на трех лапах, так как четвертая была очень мала. Какой-то несчастный случай лишил его ноги. Если бы оно было высшим существом – птицей, например, или млекопитающим, – то навсегда осталось бы калекой. Но у гадов поврежденные органы быстро восстанавливаются. Маленькая лапка, по-видимому, заменила оторванную или искалеченную и мало-помалу должна была дорасти до величины утраченной.

Лорд Кэдоган, желая, как всегда, быть оригинальным, пожелал обстоятельно рассмотреть эту недоразвившуюся лапу и смело подошел к чудовищу. Профессор хотел было предостеречь его, но в это мгновенье лорд изумленно вскрикнул.

И было чему удивляться!

Весь бок животного оказался израненным и окровавленным, из огромной раны с одной стороны пузырьками выходил воздух из поврежденного легкого, а с другой выползали внутренности. Рана не была свежей, но еще не гноилась. Нельзя было смотреть на это без отвращения и ужаса.

– И откуда только у него еще сил хватает ползать? – сказал Станислав, отворачиваясь от ужасного зрелища.

– Если принять во внимание выносливость гадов, то рана эта еще не очень тяжела и может зажить, – заметить геолог.

– Быть не может!

– Ведь наши лягушки и саламандры выходят же невредимыми из огня – отчего ты не можешь допустить хотя бы такую же выносливость у их праотцов? Нервы у них малочувствительны, крошечный недоразвитый мозг воспринимает лишь самые грубые впечатления, и страдают они гораздо меньше, нежели мы думаем, судя по вашей впечатлительности. Даже самые тяжелые ранения кончаются у этих тварей вполне благополучно. Поверь: если бы данное чудовище, кишками которого уже наелись другие, нашло бы сейчас какую-нибудь добычу, то нелегко уступило бы ее сопернику…

Тем временем небо окрасилось в синевато-свинцовый цвет, и легкое, но продолжительное сотрясение вдруг всколыхнуло землю. Будь это в городе, можно было бы подумать, что тяжело груженый воз проехал по мостовой. Через несколько секунд сотрясение, сопровождаемое грохотом, повторилось с удвоенной силой.

Внимательно прислушивающийся геолог побледнел, но тотчас же овладел собой.

– Следует ждать какого-нибудь сюрприза, – проговорил он, стараясь придать себе спокойный вид.

– Лишь бы только он не был последним в нашей жизни, – пробормотал англичанин.

Геолог кивнул.

– Земная кора, как мне кажется, в настоящее время мили на две тоньше, нежели во времена человека, и легко может разверзнуться, и нас поглотить, – сказал он.

– Землетрясение! – вскрикнул Станислав, теперь только понявший весь ужас положения.

Слова его заглушил продолжительный грохот. Все трое зашатались. Станислав упал на землю и закрыл лицо руками.

После короткого перерыва снова последовало несколько сотрясений, и одним из них свалило с ног профессора. Тем не менее, он сохранил присутствие духа и даже поспешил успокоить Станислава, уверяя его, что ничего необыкновенного не случилось. Лорд и тут не проявил никаких признаков беспокойства.

– Прямо удивительно, – рассуждал он вслух, – как такое, в сущности, весьма нередкое явление действует на всех. Ведь никого не удивляет ни гром, ни град, – точно также не должны бы пугать нас и некоторые проявления внутренней жизни земли. Ведь трудно даже сосчитать, сколько земля уже перенесла землетрясений, и перенесла довольно счастливо. Я недавно читал статистику землетрясений. Клуге насчитывает во Франции, Испании и Италии две тысячи триста десять землетрясений, и это всего за четыре года, с 1850 по 1854 год, то есть в среднем числом пятьсот семьдесят семь землетрясений в год. В Греции в течение двадцати лет, с 1858 по 1878 год, случилось тысяча сто землетрясений, а в Германии и Австрии с 1875 по 1880 год – около четырехсот. А сколько же их было за это время в слаборазвитых странах? Если бы на каждый год приходилось хотя бы по одному сильному землетрясению, то и в таком случае люди, казалось, могли бы привыкнуть к ним.

– Как раки к кипятку, – мрачно прошептал Станислав.

Глава 15

Триас

Золотые лучи восходящего солнца пышным пурпуром окрасили небо и весело заиграли на зелени лугов и лесов, на зеркальных водах. Гигантские хвойные деревья слегка покачивались и склоняли свои вечно зеленые ветви, словно приветствуя друг друга. Тут же важно колыхались пушистые ветви саговых пальм, дивных деревьев, представляющих собой как бы слияние трех разных типов. Они напоминали и папоротники, и хвойные деревья, но больше всего позднейшие пальмы. Плоды в виде шишек с непокрытыми семенами, приближали их к соснам и араукариям. От папоротников они позаимствовали пушистые листья, вырастающие из верхушки ствола. Они не так стройны, как пальмы, несколько тяжелы и грубоваты на вид, но все же очень на них похожи. Рядом с гигантскими хвойными деревьями, они нисколько не терялись – наоборот, задавали тон картине, так как были самыми совершенными представителями флоры своего времени. У подножия их теснились кусты, травы, целый лес разных мелких растений триасового периода. Открыли глаза дневные животные, ночные же спешили укрыться в своих мрачных углах. Проснувшиеся путешественники были поражены красотой развернувшейся перед ними картины. Недоставало лишь оживленной, легкокрылой толпы высших насекомых и шумных птиц – иначе даже лорд Кэдоган мог бы решить, что они оказались в нынешнем тропическом лесу. Осторожные, подозрительные четвероногие прятались в тени деревьев, в кустах и травах, и трудно было даже заподозрить их присутствие.

Зато растительный мир являлся здесь во всем своем великолепии и красе. Путешественники долго бродили по прелестным рощам и лужайкам и, наконец, набрели на живописный берег реки, лениво катящей свои мутные воды.

Торжественную тишину нарушало лишь стрекотание жестких крылышек кузнечика, самого старого представителя крылатого царства и других насекомых, скрытых средь ветвей и в траве. Ни одно животное не попалось им навстречу. Приблизившись к берегу, они услышали какой-то странный шум и невольно остановились.

Из-за деревьев быстрыми прыжками приближался великолепный крокодил, рядом с которым самый большой американский аллигатор показался бы карликом. Каждым скачком этот широкий и плоский великан покрывал сотни две шагов, затем зигзагом сворачивал в другую сторону и опять стрелой пролетал двести шагов. Еще одна секунда, и раздался оглушительный шум. Плоскоголовое короткошеее чудовище бросилось в воду и с такой силой ударило по волнам своим могучим хвостом, что брызги взлетели чуть не на двадцать футов в высоту. Затем опять наступила тишина.

– Знатная штука! – заметил Станислав, который стал понемногу привыкать к всякого рода гадам и перестал их так бояться.

– Да, ничего себе, – буркнул лорд и, обратившись к профессору, спросил – Что это за животное?

– Это белодон, – ответил Браннич, – хищник, сеющий на своем пути страх и разгром. Ни один гад не решится приблизиться к реке, которую он избрал своим притоном.

– А на суше он не опасен? – спросил Станислав.

– На суше он часами лежит неподвижно и вынюхивает добычу. Почуяв ее, он с быстротой молнии бросается на нее и втаскивает в воду, где разрывает крепкими когтями своих передних лап и съедает. Он чрезвычайно ловок и неустрашим в своей стихии, на суше же несколько робок, неловок и неуклюж. Лишь страх может заставить его быстро двигается.

– Зачем же он вылезает из воды, если ему там лучше?

– Во-первых, он любит греться на солнце, а во-вторых, у него натура цыганская. Он не может долго оставаться на одном месте и переходит из одной реки в другую. Но это не самое крупное пресмыкающееся из обитающих здесь. На суше здесь водятся экземпляры гораздо крупнее.

– Неужто?! – воскликнул с удивлением и испугом Станислав.

– Именно. Не забывай, мой милый, что мы в триасе. Как и следующие два периода, это – рай пресмыкающихся. Они живут здесь бесчисленными легионами всевозможных пород и видов, на суше и в морях, являясь повсюду полновластными хозяевами. Необычайные размеры многих из них могут идти в сравнение разве что с чудовищным их видом. Особенно поражают своей колоссальной величиной некоторые сухопутные виды – из обширного отряда динозавров. Впрочем, кроме пресмыкающихся здесь достигают внушительной величины и некоторые земноводные, а именно из группы известных уже тебе лабиринтодонтов.

– И мы можем встретить всех этих чудовищ? – спросил Станислав.

– Ничего нет легче. Однако не пугайся. Мы для них совершенно незнакомые предметы, и они из врожденной осторожности будут нас избегать.

– А если мы встретим какого-нибудь голодного гада?

– Гм… Тогда, пожалуй, он примется за нас.

Станислав только вздохнул.

Больше оставаться в этом месте им было незачем, и путешественники решили отправиться далее. Они почти целый день плелись на северо-запад. Несмотря на то, что здесь было много интересных предметов для наблюдений, ими овладевало тоскливое, неприятное чувство. Англичанин сообщил геологу о том гнетущем впечатлении, которое производит на него эта местность.

– Ничего удивительного тут нет, – ответил профессор. – Для нас, существ с теплой кровью, впечатлительных, подвижных, мир этот ничего привлекательного представлять собой не может. Это ночное или сумеречное существование, это какая-то полужизнь или даже четверть жизни, если можно так выразиться.

– Все здесь как-то мертво, равнодушно, вяло..

– Еще бы! Природа еще так молода!

– Ну уж и юность, нечего сказать.

– И тем не менее! Класс позвоночных, несмотря на свои внушительные размеры, совершенно еще неразвит и очень, очень молод по сравнению с тем временем, которое ему предстоит еще пережить. Вспомните только позвоночных нашего времени и посудите, какая между ними громадная разница. Да от них больше и требовать нельзя. Они родились в тяжелой среде, под давлением морских волн, среди вечного мрака, – что же удивительного, что первые шаги их в новой стихии неловки, что блеск солнца им неприятен, что они не умеют пользоваться своими конечностями, что они с трудом ползают по сухой почве и охотно возвращаются в прежнюю стихию?

– Вы правы, профессор, – вздохнул лорд Кэдоган. – Без сомнения, это жалкие, несчастные существа.

– Вот именно, жалкие и несчастные. Природа вызвала их к жизни, дала им возможность пользоваться жизнью, но не дала им еще способности живо воспринимать впечатления. И вот они проводят свой век в полумертвом, словно оцепенелом состоянии. Они живут, размножаются, изменяются, совершенствуются, как автоматы. Они идут, словно послушные колонны дисциплинированной армии, толкаемой невидимой железной волей к невидимым и неведомым целям. Кроме монотонного писка пресмыкающихся, ни один звук живого существа не нарушает царящего на земле молчания. Не слышно ни звуков радости, ни вздохов, ни стонов. Единственными звуками являются шепот и шелест растений, колеблемых ветром, плеск дождя, шум потоков, раскаты грома и подземные канонады. Кажется невероятным, когда подумаешь, что ни одно из этих позвоночных ни разу не испытало ни радости, ни горя. Видел ли, например, кто-либо мимику рыб, этих бессловесных созданий, которые решительно ничего не способны выразить? Несмотря на свою гибкость и проворство, они носят какую-то маску, которой не снимают всю жизнь. И если бы черты их даже смягчились и сделались способными выражать ощущения гнева, горя и радости, то и в таком случае мы ничего нового не увидим, так как больше того, что они показывают, им, бедным, нечего и показать…

Профессор замолк и глубоко задумался.

– «Бедные», говорите вы, – заметил лорд. – Но, по-моему, мы можем завидовать им: они во сто крат счастливее нас. Он не знают, правда, счастья, которого так мало на земле, но не ведают и страданий – ни личных, ни чужих…

– Уж кому-кому, лорд, только не вам жаловаться на недостаточность счастья на земле, – сказал профессор.

Лорд вспыхнул.

– Что же из того, что я лично счастлив, что я могу пользоваться жизнью, как мне нравится? Но ведь я не глух и не слеп! Я отлично знаю, что в то время как я смеюсь, десять человек плачут, а сто молча страдают. И, конечно, счастье мое отравлено!..

Наступило долгое молчание. Все над чем-то крепко задумались.

– Если бы какой-нибудь философ с другой планеты спустился теперь на нашу землю, – начал лорд некоторое время спустя, – на ту самую землю, которая в будущем взлелеет человечество, людей-героев, людей с утонченными чувствами и великими мыслями, чтобы такой философ сказал о нынешней земле?

– Он мог бы охарактеризовать ее в немногих, но очень нелестных для нее чертах, – горько улыбаясь, сказал профессор. – Самые совершенные существа, населяющие земной шар, рождаются в болотах, живут и умирают там же и заняты исключительно добыванием пищи. Они прячутся от лучей солнца, спят по двадцать часов в сутки; луна для них – солнце, ночь – день, а тина – рай; они хищны, при своей лености прожорливы до отвращения, не знают ни радостей, ни горя, выносливы и терпеливы. Они не знают даже радостей материнства и не заводят дружбы ни меж собой, ни с другими породами; памяти у них нет, и они не пользуются своим приобретаемым в течение жизни опытом. Так прозябают они изо дня в день, пока не умирают или не гибнут от когтей врага…

– Довольно, профессор! У меня по спине мурашки бегают, – проговорил лорд Кэдоган. – Вы неумолимый естественник и не хотите оставить мне ни малейшей иллюзии.

– Но ведь это не мои слова, поймите! Это так рассуждает философ с другой планеты. Что до меня, то я сказал бы, что в сравнении с прежними типами животного мира, то, что мы видим теперь, чудо, прямо чудо!

– Бедный, жалкий триас! – вздохнул лорд. – Однако, – поспешно прибавил он, – мы так спокойно разговариваем, словно мы уже у себя дома. А между тем мы не знаем еще, что будет с нами завтра.

Геолог тяжело вздохнул. Терзающая его загадка опять предстала перед ним во всей своей сложности и ужасе. Лорд Кэдоган, видя его смущение и желая дать его мыслям другое направление, повел разговор на другую тему.

– Интересно знать, – сказал он, – может ли наука ответить на вопрос, как будет выглядеть завтра Европа, то есть, вероятно, в юрский период.

– Европы в том географическом значении, как мы привыкли понимать, вовсе еще не будет завтра, если мы действительно доберемся за эту ночь до юрского периода, – ответил геолог.

– Я об этом уже думал. Она, вероятно, будет меньше или больше… но как она будет выглядеть?

– Если говорить о пространстве земли, называемом Европой, то часть его будет выдаваться над океаном; если же вопрос идет о границах Европы, то ничего об этом сказать нельзя, так как, в сущности, тогда не было Европы, как не было Азии и других частей света.

– Ни одной части света? Что же было вместо них?

– Были моря и суши, имевшие совершенно другой вид, нежели в наши времена.

– Жаль, что в то время не было географов, – заметил лорд.

– Вместо тогдашних географов имеются нынешние геологи, – возразил профессор. – Благодаря их неутомимым трудам, мы имеем довольно ясное представление о расположении тогдашних материков. Их было три. Первый, неарктический материк тянулся от полюса до экватора, на месте теперешних Северной Америки и Гренландии. Он был так велик, что восточными границами касался бы нынешней Европы, если бы она существовала; но в то время на месте последней выступала из океана группа маленьких островков – Ирландский, Чешский, Западнорусский, Южнорусский, Уральский – и один большой, Скандинавский. Восточнее Скандинавского лежал также большой Туранский остров.

– Какой же вид имела нынешняя Азия?

– Азии в настоящем смысле этого слова, как я вам уже говорил, не было. Сибирь и Средняя Азия до Китая и Японии еще лежали на дне огромного Ледовитого океана. Океан этот был гораздо больше нынешнего Тихого. Остальная часть Азии входила в состав второго юрского материка, известного под именем Китайско-Австралийского. Он тянулся от южной окраины восточной Сибири через Китай, Японское и Китайское моря и Индокитай, обнимал почти всю Австралию, и, продолжаясь через австралийский архипелаг, заканчивался у Новой Зеландии. Третий, наибольший материк, Бразильско-Эфиопский, лежал к югу от Неарктического и отделялся от него так называемым Центральным Средиземным морем. На этом огромном континенте помещались вся нынешняя Африка, Южная Америка и дно Атлантического океана, который в настоящее время разделяет эти две части света; в состав его же входила и Аравия со значительной частью нынешнего Индийского океана, начиная от Мадагаскара до самого Цейлона и Индостана.

– Но это должен был быть колоссальный материк?

– Он был больше нынешней Азии, взятой вместе с Европой. В материк этот с севера врезался глубокий залив, в два раза больше нынешнего Средиземного моря. Из этого беглого очерка вы можете видеть, что вся природа развивалась тогда в других границах, нежели теперь, и что климатические и географические условия были совершенно иные.

– Как же выглядела Европа? Понятно, она имела вид архипелага, но все же она существовала; отчего же вы мне ничего о ней не сказали?

– Несколько островков, торчавших на месте нынешней Европы много тысячелетий тому назад, не имели никакого отношения друг к другу. Маленькие Англо-французские островки отделены были от Испанского морем, заливавшим почти всю нынешнюю Францию и большую часть Испании. Между островками Испанским, Чешским и Греческим также было море, покрывавшее нынешнюю Италию, Грецию и всю Среднюю Европу. Единственными обитателями Кавказа, Малой Азии, гор Армении, Месопотамии и иже с ними были морские чудовища, которые так же высоко реяли над ними, как теперь наши орлы. Подумайте только, как все было тогда иначе, нежели теперь: африканские животные могли сухим путем добраться до берегов Бразилии и Патагонии, китайские – до границ Новой Зеландии.

– Черт возьми! От прежнего, можно сказать, камня на камне не осталось.

– Считаю нужным прибавить, что со времени юрского периода произошло еще немало переворотов, несмотря на то, что период этот можно причислить к позднейшим. Природа не знает отдыха!

Разговор этот, увлекший наших собеседников, значительно облегчал им утомительный путь. Они шли впрочем, не давая себе отчета, куда они идут, так как не знали, какой путь выбрать, чтобы прийти к желанной цели.

– Пойдем ли мы по направлению к востоку или западу, результат будет один и тот же: мы будем одинаково далеко от нашего времени, – проговорил геолог. – Одна только ночь приближает нас к этой цели и помимо всякого нашего участия.

Но практичный лорд Кэдоган иначе смотрел на это дело.

– Жаль даром терять время, – сказал он. – Мы должны идти беспрерывно на северо-запад, по направлению к Англии. Правда, мы в течение дня пройдем немного, а все же день за днем… в общем, мы можем выиграть около двухсот миль.

Впрочем, они и без того каким-то непонятным образом каждое утро, просыпаясь, были все ближе и ближе к настоящему. Они с нетерпением ждали заката солнца и встречали ночь с большей радостью, нежели ночные животные.

Глава 16

Юра. – Динозавры

Наши путешественники очутились на новой земле. Она была в действительности той же самой, тем же путем описывала своей неизменный круг, нисколько не увеличилась и не уменьшилась, но она очень состарилась, безжалостные когти времени избороздили ее глубокими морщинами. Одни источники и реки высохли, вместо них образовались другие. Другие реки изменили свой маршрут и текли теперь новыми руслами. Терпеливо создавая углубления в течение многих тысяч лет, они скрылись под толстыми пластами песка и ила; даже многие моря покинули прежние берега.

Состарившаяся земля выхолила новые виды зверей. Материковая фауна превзошла триасовую, как количеством, так и разнообразием пород. В осоке во множестве укрывались гады, терпеливо выжидавшие в кажущемся оцепенении приближения ночи. Эти флегматичные создания страшились не какого-либо зверя, но такого же, как они, гада, который часто бывал сильнее и ненасытнее появившихся позже медведей и тигров…

Наши трое путешественников, измученные беспрерывной, многодневной ходьбой в душной, раскаленной атмосфере, единогласно решили прервать на время мучительное путешествие и в тени деревьев собраться с мыслями.

Они выбрали для привала прелестное местечко на живописном пригорке, покрытом тенистыми деревьями, над живописной речкой, тихо и ровно катящей свои хрустально-прозрачные волны.

Чуткий к красоте геолог пришел в восторг от окружающей его растительности. Давешние папоротники, дни славы которых миновали, смиренно прятались теперь в тени новых знаменитостей – саговых пальм и разнообразных хвойных деревьев. Каламиты, к которым уже попривыкли глаза путешественников, исчезли без следа, как и многие другие растения предыдущих периодов.

Станислав мирился со своим положением. Лорд же, видя, что они еще далеки от «настоящего» и раздосадованный своим ошибочным предположением, растянулся в тени и упорно молчал, не обнаруживая ни малейшего желания обмениваться мыслями.

Но геолог вывел его из этого равнодушного отчаяния.

– Минутами мне кажется, – сказал он ему, – будто то, что мы видим – лишь какой-то сон, волшебный сон.

– А между тем мы наяву блуждаем в безднах прошло, – отозвался англичанин.

– Вы настаиваете, как я вижу, на своем предположении, хотя оно лишено всякого правдоподобия.

– Докажите мне, что я ошибаюсь… – начал было лорд, но не успел он проговорить этих слов, как над их головами раздался странный шум, и они увидели падающего птеродактиля или летающего ящера. Он рухнул к самым ногам лорда Кэдогана.

Станислав при виде крылатого чудовища побледнел, как полотно. И было от чего побледнеть! Казалось, сам дьявол упал на землю.

В то время птеродактили занимали место не то птиц, не то летучих мышей. Они могли казаться красивыми, когда земля еще не знала оживленной толпы прелестных птиц всевозможных цветов и оттенков, соперничающих в красоте с бабочками и цветами.

В наше время птеродактили считались бы отвратительными чудовищами и внушали бы страх и омерзение. Они не были похожи ни на птиц, ни даже на летучих мышей. Летательная перепонка птеродактиля тянулась от бедра во всю длину тела до самого конца последнего пальца верхней конечности. Палец этот отличался необычайной длиной, превосходившей более чем вдвое длину туловища, и им птеродактиль управлял главной частью летательной перепонки. Остальные четыре пальца были гораздо меньше. Огромная голова, с заостренным наподобие клюва ртом, придавала птеродактилю еще более странный вид. Как же было не испугаться Станиславу при виде этого чудовища, ширина распростертых крыльев которого достигала двух саженей! Правда, в меловой период птеродактили достигали еще больших размеров, саженей до четырех, но и при двух они могли внушать страх и отвращение.

Именно эти чувства испытывали наши путешественники, глядя на распростертого у их ног ящера. Они поспешили удалиться из своего неудачно выбранного убежища и расположились несколько поодаль, у подножия небольшого, круглого холмика, окруженного зеленью. Кругом стояла полная тишина. Совершенно оголенный темно-коричневый холмик представлял значительный контраст с окружающей растительностью и, быть может, обратил бы на себя их внимание, если бы завязавшийся разговор не коснулся опять самого животрепещущего вопроса, вопроса о завтрашнем дне. Они решили бодрствовать эту ночь, чтобы узнать, наконец, каким образом совершаются их таинственные скачки из одного периода в другой. Профессор льстил себя надеждой, что несостоятельность предположения лорда в скором времени обнаружится; лорд же предвкушал победу.

* * *

Южная жара не так сильно чувствовалась благодаря прохладной тени деревьев и сыроватой почве. Путешественники наши разговаривали, спорили, и часы, отделяющие их от «настоящего», уплывали один за другим. Но им и на этот раз не было суждено спокойно провести время.

Треск ветвей оповестил о приближении какого-то крупного животного. И действительно, через минуту из прибрежных зарослей показался зверь, при виде которого кровь застыла в жилах всех трех путешественников. Он тяжелой поступью направился к воде. Ростом со слона, но в три раза длиннее его, с длинной шеей и огромным хвостом, он напоминал ящера. На конце гибкой шеи торчала крохотная голова. Конь с лисьей мордочкой или волк с куриной головой не могли бы выглядеть забавнее этого великана, весившего, по крайней мере, пятьдесят тысяч фунтов. Через минуту из воды показалось другое такое же животное, затем третье, и все три остановились шагах в двухстах от нашей группы.

У Станислава зуб на зуб не попадал. Ему казалось, что звери совещаются, кому из них он пойдет на завтрак. Геолог же сиял от радости и восторга.

– Какая досада, что нельзя хотя бы одного из этих колоссов приобрести для нашего музея! – воскликнул он. – Для него стоило бы выстроить совершенно отдельный великолепный павильон.

– Сколько может быть лет этим громадинам? – спросил лорд.

– Трудно сказать, – ответил ученый, – но, принимая во внимание долговечность животных, а также медленный рост их, я думаю, что им уже несколько веков.

– Возраст почтенный! Они выглядят моложе своих лет, – заметил лорд.

Бронтозавры, – это были они, – блестели на солнце своей мокрой кожей и медленно продвигались вперед, останавливаясь почти на каждом шагу.

Вдруг геолог хлопнул себя по лбу.

– Как это мне сразу в голову не пришло! – воскликнул он.

– Что такое? – спросил англичанин.

– Дело осложняется! – озабоченно проговорил профессор. – Мы оказываемся то в Европе, то в Америке.

– То есть… – на лице лорда Кэдогана мелькнуло замешательство, – как так?

– Ведь бронтозавры жили только в Америке.

– Что ж? Одним сюрпризом больше или меньше, не все ли равно? Мне это даже нравится! Вчера в триасе, нынче в юре, вчера в Европе, нынче в Америке, завтра невесть где…

Покорность лорда судьбе сообщилась и профессору. Он перестал ломать себе голову над неразрешимой загадкой и стал оживленно говорить о пресмыкающихся юрского периода.

– Юрский период, – сказал он, – справедливо называют «веком пресмыкающихся». Цари природы уже в триас, они достигают здесь наибольшего своего развития и распространения, и в меловой период начинают заметно вымирать. Современные формы этого класса могут дать лишь самое слабое представление о поразительном богатстве и разнообразии форм юрских пресмыкающихся и их могуществе. Им принадлежали моря и суша, озера и реки, болота и леса и самый воздух, так что они действительно, можно сказать, княжили и владели тогда землей. Наши крокодилы являются лишь жалкими потомками тех отвратительных чудовищ, которых мы рискуем встретить тут на каждом шагу. Один вид их должен вызывать содрогание, так как большинство их во сто крат противнее и ужаснее сказочных змей и драконов, порожденных самой пылкой фантазией. Мы имели уже счастье познакомиться с крылатым пресмыкающимся здешних мест, и я надеюсь…

– Хорошо счастье, нечего сказать! – проговорил Станислав. – Врагу бы не пожелал такого.

– Да, счастье, которое не выпадало на долю ни одному ученому. И я надеюсь, хотел я сказать, что оно не покинет нас и впредь.

Профессор проговорил это с большой убежденностью и затем увлеченно продолжал:

– Морские пресмыкающиеся юры заменяли наших китов; наиболее выделялись среди них ихтиозавры, плезиозавры и телеозавры. Ихтиозавры представляли собой огромных чудовищ, двигавшихся по воде с помощью плавников и хвоста. Они достигали сорока футов в длину и по внешнему виду напоминали дельфинов. Плезиозавры – существа необыкновенно своеобразные: голова ящерицы соединялась у них с зубами крокодила, шея страшной длины напоминала собой туловище змеи, а конечности были такие же, как у кита; по величине они не уступали ихтиозаврам. Телеозавры близко подходили к нашим крокодилам. Все эти животные владычествовали в морях и при своей быстроте и прожорливости не упускали ни одной жертвы. Достойными родичами их на суше являлись динозавры. Большая часть этих животных напоминала кенгуру и ходила на задних лапах; таков, например, громадный игуанодон, живший в лесах и питавшейся листьями деревьев; таковы и плотоядные представители этой группы, свирепые мегалозавр и цератозавр. Остальные динозавры ходили на всех четырех ногах. К их числу принадлежат самые колоссальные животные, которые когда-либо существовали на земле, а именно: бронтозавры – ныне вы имеете честь видеть их собственными глазами, покрытые панцирем стегозавры и исполины животного царства атлантозавры, по сравнению с которыми слон то же, что перед ним теленок.

Не успел профессор закончить, как бронтозавры, мирно играющие на берегу, тревожно насторожились, посмотрели все в одну сторону и бросились бежать со всех ног. В ту же минуту показался могучий мегалозавр. Он был меньше бронтозавров, но в каждом движении его чувствовалось столько смелости и какой-то хищной ловкости, что с первого же взгляда становилось ясно: что это животное не задумается, если понадобится напасть на врага. Мнимые цари пустыни, должно быть, знали это, так как, увидев пришельца, сочли нужным убраться поскорее. Но наш хищник не упустил их из виду, и, не теряя времени, бросился за ними вдогонку.

– Час от часу не легче, – боязливо прошептал Станислав. – Один враг ужаснее другого…

– Враг, говоришь? – процедил лорд. – Не преувеличивай, милый мой, своего значения. Для того чтобы быть чьим-либо врагом, нужно, чтобы враждующие были известны друг другу; я же могу тебя уверить, что эти почтенные великаны и не догадываются о существовании такого червяка, как ты.

Станислав не успел раскрыть рта, как за спиной его раздался громкий звук, напоминающий пыхтение паровоза и треск ломающихся ветвей. В то же мгновение профессор с криком «Спасайтесь!» вскочил и потащил за собой лорда. Станислав словно ошалел и бросился к реке. Все это было делом нескольких секунд. Когда лорд настолько пришел в себя, что в состоянии был подумать, что случилось и разглядеть, в чем дело, он зашатался и побледнел. По зеленому ковру, на котором они сидели перед тем, в четырех шагах от изумленного англичанина, полз тот самый темный холмик, у подножия которого они выбрали себе место для отдыха. Геолог схватил руку лорда и изо всех сил сжал ее. Он был еще испуган, но мало-помалу лицо его прояснялось и внезапно покрылось краской.

– Атлантозавр собственной персоной! – воскликнул он, и глаза его засверкали. – Хвала тебе, Боже за то, что ты дал мне возможность увидеть это чудо природы!

Самая пылкая фантазия не создала бы себе представления об этом царе мира пресмыкающихся. Чудовище было более чем в два раза длиннее бронтозавров; последние, несмотря на свои восемь саженей роста, казались перед ним карликами. Оно имело в длину по крайней мере саженей восемнадцать, но по строению тела, во всем, кроме головы, совершенно напоминало бронтозавров. В соответствии с величиной вес его должен был быть не менее десяти тысяч пудов.

Чтобы дать понятие об этой цифре, достаточно сказать, что гренландский кит средних размеров имеет длину около десяти саженей и весит около пяти тысяч пудов.

* * *

Англичанин первым нарушил молчание, наступившее после ухода исполина.

– Интересно знать, – проговорил он, – куда мы завтра попадем? Куда занесет нас злой рок? Периоды, через которые мы ежедневно перескакиваем, все сокращаются, и я начинаю сомневаться, чтобы нам удаюсь послезавтра вернуться в наш мир…

– Я знаю лишь, что впереди еще меловой период, затем кайнозойская эра – мир млекопитающих и птиц, – ответил профессор Браннич. – Геологи делят эту эру на два периода: третичный, подразделяющийся на эпохи: эоценовую, миоценовую и плиоценовую, и послетретичный или четвертичный. Но каждый из периодов, которые мы оставили за собой, гораздо длиннее этих двух вместе взятых.

– Четвертичный – это последний, новейший?

– Да, это эпоха человечества.

– Так значит, можно надеяться, что послезавтра мы наконец-то попадем в наш мир?

– Думаю, что так и будет. Но, поверите ли, лорд, я с сожалением возвращаюсь в настоящее. Путешествие наше сделалось настолько интересным, что я ничего не имею против того, чтобы оно продолжалось как можно дольше.

– И меня не тянет назад в девятнадцатый век! Я люблю все необыкновенное, а тут его вдоволь. Жаль, что я до сих пор так мало ценил наше положение.

– Мы пока что не дома. Не накликайте беду на наши головы, – мрачно заметил Станислав.

– Итак, завтра мы в меловом периоде, – сказал лорд и затем прибавил шутливым тоном: – Как жаль, что никто не догадался издать путеводитель для мелового королевства. Я люблю перед прибытием в чужую страну хотя бы бегло прочитать, что о ней пишут.

Глава 17

Грезы меловой эпохи

Ночь незаметно спустилась на землю и покрыла ее мраком. Профессор, утомленный впечатлениями дня, уснул как убитый. Но мало-помалу деятельный ум вышел из оцепенения, и в его воображении замелькали фантастические образы. Сперва туманные, хаотичные, они все более прояснялись и, наконец, стали проходить перед ним, словно наяву. Он видел белемнитов и аммонитов, достигших своего расцвета в меловой период и исчезнувших вместе с ним; видел первых крабов и раков, видел морских ежей и морских звезд, дошедших в тот же период до высшей точки своего развития. Он видел все более и более редкие на земле папоротники, роскошных представителей саговых пальм и разнообразные хвойные деревья жарких стран.

Он наблюдал, как постепенно исчезают в морях хрящевые рыбы, уступая место новым, костистым, как последние отступали перед могучими ихтиозаврами и плезиозаврами, которые в свою очередь выродились в течение мелового периода.

Перед ним мелькали, сменяя друг друга, иные животные, исчезнувшие с лица земли к началу кайнозойской эры. Вот новое пресмыкающееся мозазавр – гигантский «морской змей» чудовищного вида, достигавший десяти и более саженей длины; вот крупнейший из летающих ящеров птеранодон с размахом крыльев до четырех саженей; вот новый представитель динозавров трицератопс – сказочное чудовище с саженной головой, двумя громадными рогами на лбу, тупым рогом на носу и острым клювом на верхней челюсти, а рядом – свирепый мегалозавр. Вот игуанодон, бронтозавр и другие травоядные динозавры; они медленно двигаются в чаще растений, вспугивая бродящих здесь с важным видом птиц – зубастых гесперорнисов; вот, наконец, фороракос, гигантская птица, голова которой превосходила голову лошади, и еще более крупный бронторнис – он достигал двух саженей высотой, – нападающий на одного из динозавров.

Профессор долго наблюдал, как земля покрывалась зеленью настоящих пальм и современных растений. Рядом с исчезнувшими видами он узнал живущие поныне ивы, клены, вязы, дубы, фиги, магнолии и многие другие деревья. Но животные заметно не изменились. Только там и сям рядом с ихтиорнисами и апаторнисами, зубастыми птицами величиной с голубя, замечал он и настоящих, беззубых птиц.

Но вот показалась группа маленьких, жалких мышеподобных животных из отряда сумчатых, и затем все исчезло…

Профессор изумленно протер глаза. Со всех сторон его окружал глубокий мрак. Он ничего не видел, не слышал, и мысль его, невольно возвращаясь к игре фантазии, остановилась на только что виденных во сне животных, родственных нашим кенгуру. Это были млекопитающие мелового периода – весьма несовершенные, жалкие в сравнении с позднейшими, но все же превосходившие по своей организации тогдашних позвоночных, кладущих яйца. Род их, благодаря все возраставшей сухости атмосферы, постепенно укреплялся, тогда как созданным для влаги пресмыкающимся каждая незначительная перемена в этом направлении приносила неминуемую гибель. Выживали лишь наиболее выносливые, но и те в конце концов вырождались.

Некоторые же, благодаря неистощимой жизненной силе, дремавшей в них, еще раньше приспособились к новым условиям и примкнули к крылатому царству. В нынешней пестрой пернатой толпе трудно узнать потомков самой древней птицы, с огромным хвостом, появившейся еще в юрском периоде и известной под названием археоптерикса. Эта «первоптица» являет собой как бы переходную ступень между ящерами и птицами; она полуптица-полупресмыкающееся, подобно тому, как находящийся с ней в родстве компсогнат, скачущий динозавр юрского периода – еще пресмыкающееся с признаками птиц, а ихторнис и гесперорнис – уже птицы с признаками пресмыкающихся.

В меловой период были, вероятно, и другие млекопитающие, так как в эоцен, которым начинается кайнозойская эра, мы их видим уже очень много. Профессор однако не видел этих других, но он знал, что никто пока не нашел их в меловых пластах.

Грезы наконец рассеялись, и профессор вернулся к действительности. Он проспал весь меловой период.

Часть 2

Глава 1

Эоцен. – Разнообразие мира млекопитающих

Открыв глаза, профессор Браннич увидал вокруг себя магнолии, камфорные и коричные деревья. Великолепная драцена пряталась в тени огромного дуба, за которым зеленели акации и можжевельник. Здесь было смешение всевозможных растений, свойственных в настоящее время разным климатам. Здесь были растения Италии, Гренландии и недоступных нам полярных областей. Солнце сильно палило. В воздухе не ощущалось ни малейшего ветерка, на небе ни единого облачка.

– Где лорд? – спросил профессор Станислава.

– Он ушел в лес, очень грустный и недовольный.

– Что с ним?

– Он выследил стадо каких-то пасущихся животных и выходит из себя, что не захватил с собой ружья.

– Это меня ничуть не удивляет. И не у таких храбрецов, как наш лорд, пробудились бы здесь охотничьи наклонности. Ведь здешние животные еще не знают человека, не станут убегать от него и потому окажутся совершенно бессильными и беспомощными перед тем, кто пожелал бы их убить.

– А как же вы говорили, что тупоумные гады уступили место разумным млекопитающим?

– Конечно. Земля совершенно обновилась и усовершенствовалась, – недаром эту эпоху называют эоценом, то есть «зарей новой жизни» – но все же здешнему миру млекопитающих еще очень далеко до нашего. Правда, благодаря постоянным изменениям, они отлично приспособились к новым условиям жизни, но все же не забудь, что это первый млекопитающие и мозг их немногим больше мозга гадов.

Профессор был совершенно прав. В сравнении с нынешними млекопитающими это были жалкие существа, очень медленно продвигавшиеся по пути развития. Но все же с каждым тысячелетием мозг их увеличивался, и, что важнее всего, увеличивались полушария так называемого большого или переднего мозга, – а в связи с этим, значит, и ум животного, – за счет малого мозга, или мозжечка.

Сумчатые в эпоху эоцена играли уже второстепенную роль. Их отодвинули на задний план другие млекопитающие, которые все, за исключением нескольких переходных форм, принадлежали к существующим и поныне отрядам этого обширного класса животных. Примером такой переходной формы, такого сборного типа может служить фенакодус, соединявший в себе признаки копытных, хищных и насекомоядных. Особенно многочисленны были копытные, причем в начале эпохи преобладали непарнокопытные, а к концу – парнокопытные.

Непарнокопытные представляли собой огромное количество видов и паслись на тогдашних пышных лугах, в лесах и дубравах целыми стадами. Некоторые из этих животных были небольших размеров, некоторые же величиной с вола и даже больше. Строением тела и нравом большинство из них напоминали нашего тапира, которого смело можно считать последним представителем вымершего рода палеотериев.

Другое непарнокопытное, корифодонт, напоминало туловищем медведя, ногами же слона. В пасти его сверкали крепкие клыки. Несмотря на внешность, мало внушавшую доверие, это было самое мирное травоядное животное.

В средние века эоцена условия для развития млекопитающих были в Европе не вполне благоприятными, но в Америке последние представляли уже в то время большое количество видов. В Северной Америке жили тогда самые интересные животные, которых когда-либо знала земля: диноцеры и тиноцеры. По величине они мало уступали слонам, но отличались исключительным среди позвоночных строением черепа. Мозг их был очень мал, и они были воплощением глупости, дикости и неуклюжести.

В конце эоцена млекопитающие появились в больших количествах и на наших материках. К первым хищным животным, креодонтам, из которых некоторые достигали внушительных размеров и являлись сильными и жадными животными, присоединились представители семейств, известные и теперь, а именно – представители собак, хорьковых и вонючек, а также кошек, хотя последние играли еще второстепенную роль. Предки полуобезьян – лемуров – и обезьян, так называемые пахилемуры, нарушали порой ночной покой обитателей лесов. Но господствовали на материках парнокопытные, из их многочисленных родов и видов добрая половина принадлежала к роду аноплотериев и ксифодонтов. Первые представляли собой неуклюжих созданий с большим хвостом и равнялись по величине оленю; вторые, напротив, были необыкновенно стройны и грациозны и напоминали газель.

Профессор был очень доволен, что обстоятельства позволили ему воочию увидеть все то, что другим палеонтологам известно лишь по окаменелостям. День этот прошел для наших путешественников довольно приятно. В тени деревьев жара была не столь чувствительна; к вечеру же они вышли к извилистой, быстрой реке, окаймленной группами пальм и папоротников. С возвышенности, вдоль которой лежал их путь, рисовалась картина, достойная кисти художника; огромные палеотерии с короткими рогами брели рядом с аноплотериями по направлению к реке. Какая-то крупная птица, прикинувшись спящей, зорко следила за намеченной у берега рыбой. Две большие черепахи с деловитым видом быстро двигались к берегу. Путешественники облюбовали местечко и развели костер, около которого в веселой беседе провели остаток вечера и затем легли спать, не подозревая, какое страшное пробуждение их ждет.

Глава 2

Миоцен. – Мастодонт

Едва геолог закрыл глаза, едва серебристый свет луны залил полное таинственной прелести место, как земля внезапно задрожала и на головы спящим посыпались камни, сорвавшиеся с соседней скалы. Из трещин с шумом вырывались клубы пара и закрыли собой не только луну, но и свежие развалины. Затем хлынул сильнейший ливень.

В одну минуту вода уничтожила пласты, которые природа терпеливо создавала в течение тысячелетий.

Откуда же взялись эти белые облака пара, выходившие словно из открытого клапана парового котла? Откуда взялись они в глубине земли? Что заставило их оставить далекий приют? Причиной всего этого было внезапно уменьшившееся давление. Известно, как велико влияние воды на земную оболочку. Она проникает в самые плотные породы, размывает их, стекает все шире и шире, добирается до самых глубоких пластов и образует реки и целые подземные бассейны. Сообща с высокой температурой и давлением она преобразует все минералы, и чем глубже арена ее деятельности, тем она успешнее. В одном месте она выдалбливает огромные пещеры, в другом заполняет подземные щели и раздвигает их. Здесь она растворяет минеральные частицы, там осаждает их из раствора. Чем глубже она проникает, тем больше она нагревается и тем более увеличивается ее разрушительная сила. Там, где земная оболочка оказывает ей соответственное ее напору противодействие, она остается во внешне спокойном виде, хотя бы и нагретая до высшей точки кипения.

Но стоит только давлению верхних пластов ослабнуть, она мгновенно превращается в пар и происходит взрыв. Равновесие в давлении нарушено, и один взрыв ведет за собой другие, если только в соседстве имеются прочие водные бассейны.

На поверхности земли эти взрывы проявляются так называемыми землетрясениями. Внутри земли после каждого взрыва образуются развалины, пещеры, каналы, наполненные водой, которая неутомимо продолжает свое дело разрушения. Пагубная деятельность воды нисколько не уменьшилась и может прекратиться лишь тогда, когда совершенно иссякнут моря.

Сильная тяжесть в голове и острая боль в спине, которую почувствовал геолог, скоро уступили место блаженному сознанию того, что он еще жив. Он мысленным взором объял место катастрофы, и, когда белые клубы пара рассеялись, он заметил над серой треснувшей скалой маленькое облачко, смотрящее прямо на сияющий месяц.

«Это я, – подумал геолог, – как же мне хорошо!»

Мало-помалу облачко приняло вид человеческой фигуры и поднялось вверх. Профессор Браннич, освобожденный от материальной оболочки, умчался в пространство. Он не мог отдать себе отчета о странном положении, в котором оказался, и равнодушно смотрел, как земля, укрытая плащом темных туч, уменьшалась постепенно и, наконец, исчезла в ярком блеске солнечных лучей.

Профессор полной грудью вдохнул чистый воздух, который с каждым мгновением делался все холоднее и холоднее. Несмотря на ослепительный блеск солнца, в пространстве была темнота и мороз, о каких трудно себе составить даже приблизительное представление.

Земля падала в пропасть вселенной. На небе показались бледные звезды, и число их росло с каждой минутой. Профессор узнал среди них Сатурн по окружающим его темным кольцам. Он чувствовал, что быстро приближается к этой планете. Ему уже казалось, что он вот-вот коснется ее поверхности; но чем более он приближался, тем более она отдалялась, уменьшалась и вскоре совсем исчезла из виду. Миновав эту планету, что находится на расстоянии тысячи трехсот тридцати миллионов верст от солнца, он вскоре заметил одну из отдаленнейших планет, Нептун. Отсюда солнце казалось в две тысячи раз меньше, нежели с Земли, и мало отличалось от звезд, окружающих геолога. На бархатном темном фоне блистали созвездия Кассиопеи, Возничего, Большой Медведицы и Полярная Звезда; профессор разглядел также четыре ярких звезды Южного Креста, видимых только обитателям южного полушария.

Блистающая в самом зените Капелла увеличивала мало-помалу свое сияние и затмила как соседние Кастор и Поллукс, так и Альдебаран в созвездии Тельца и звезды Большой Медведицы. Геолог был ослеплен блеском этого шара, который сиял в двести пятьдесят раз ярче солнца. Ему казалось, что он сгорит в этом гигантском костре. Но понемногу последний стал уменьшаться, сравнялся с остальными звездами и, наконец, исчез на темном фоне неба. Геолог уносился все выше и выше к новым – белым, желтым, красным и голубым звездам, лучи которых лишь в течение сотен веков могут достигнуть Земли.

Все эти звезды в свою очередь казались сперва ослепительными светилами, затем уменьшались, бледнели и пропадали вдали…

* * *

В это время на далекой темной песчинке, на Земле, затерянной где-то среди множества светил и планет, не было еще и в помине человека. Посев Божий был совсем еще зелен, но жизнь, посеянная на Земле, умирая и вновь рождаясь, принимала все более и более совершенные формы.

Шел миоцен, вторая эпоха третичного периода.

На месте теперешней Европы еще в период эоцена образовался из островков обширный материк, на котором раскинулись степи, болота и дремучие леса. Но материк этот, соединенный с Африкой средиземноморской низменностью, существовал недолго. Океан вторгся в низменность и опять отделил нашу часть света от Африки. Над нынешней Баварией, половиной Испании и Францией сверкали волны вновь образовавшегося моря. На этом море выделялся прелестный Швейцарский остров, а рядом с ним Карпатский. Часть этого огромного моря под названием Средиземного существует и в наши дни.

Другое обширное, хотя и неглубокое внутри материковое море, известное геологам под именем Сарматского, покрывало все славянские земли. Оно тянулось от места нынешней Вены до самой Азии, через нынешние моря – Черное, Каспийское, Аральское и часть Монголии. Вся Босния, Словения, Венгрия, Штирия, Итальянская низменность, Мальта и Сицилия были пока под водой.

На берегах этого моря и в лесах тогдашней Европы красовались фиги, акации, пальмы и дубы наряду с кипарисами, лавровыми и мамонтовыми деревьями; вязы и ольхи росли в соседстве с миртами и магнолиями. Число растительных пород было необыкновенно велико – гораздо больше, нежели в предыдущее периоды.

Равномерность климата исчезла, и понемногу начали определяться времена года. Леса населяло многочисленное, разнообразное пернатое царство. Неизвестные ныне в Европе виды, как, например, попугаи, жили рядом с птицами, до сих пор обитающими в нашей части света.

В царстве животных также произошли значительные перемены. Появилось много новых видов. В жизни Земли наступил прекрасный момент. Мир млекопитающих заблистал богатством форм и окончательно утвердил свое господство на земле.

Креодонты, не умевшие приспособиться к новым условиям жизни, уступили место другим хищным видам. Их заменило жадное и коварное семейство кошек, а также новая группа животных, по строению своему представлявших что-то среднее между собакой, гиеной и медведем, так называемые амфиционы. Появляются также животные, иапоминающие куницу и выдру. Неуклюжий безрогий ацератерий, предок носорога, пасся рядом с тапиром и безрогим волом, а на обширных степях гуляли рогатые дикроцеры, первые антилопы и гиппарионы, предки лошадей. Совершенствовавшиеся копытные дали новых отпрысков – хоботных, которые сразу же заняли первенствующее положение на земле. Действительно, мастодонт и динотерий представляли собой самых громадных и могучих животных того времени.

Кроме всех упомянутых, появилась еще одна интересная порода, приспособленная исключительно к пребыванию на деревьях – четверорукие или обезьяны.

На огромном континенте Азии и в Америке появляются другие млекопитающие, поражающие своим внешним видом. Некоторые из них отличаются такими огромными, фантастическими головами, что напрасно было бы искать ныне на земле что-либо подобное.

Это были сиватерий и титанотерий.

* * *

Профессор Браннич, все еще находящейся в пространстве, вдруг заметил, что все звезды зашевелились и пустились в какой-то бестолковый, дикий танец. Прелестные огоньки вдруг превратились в сверкающие глаза страшных чудовищ, которые с рычанием гнались друг за другом и боролись не на жизнь, а на смерть. Дракон ринулся на Геркулеса, который в свою очередь бросился на него и на Луну. Лев осторожно подходил с тыла к Большой Медведице, на которую с другой стороны напала свора Псов. Чудовищные Змеи обвивались вокруг Центавров, а Скорпионы вонзали в них свои ядовитые жала. Небо сделалось пурпурным от крови и дрожало от шума, с которым изувеченные звезды падали одна за другой в пропасть.

У профессора волосы на голове встали дыбом и глаза вышли из орбит.

– Конец света! – прошептали его побледневшие губы.

Вдруг он заметил какой-то быстро приближающийся к нему шар. Еще одно мгновенье – и огромное тело, на котором он различал контуры материков и морей, всей тяжестью рухнет на него.

– Я погиб! – испуганно воскликнул он.

Глава 3

Лесная идиллия. – Мастодонт, царь плиoцена

– Что с вами, профессор? – раздался над его ухом веселый голос лорда Кэдогана. – Вы мечетесь и стонете, словно вас кто-то бьет.

Геолог открыл глаза и понял, что путешествие в пространство было не более чем сон.

В действительности же он лежал рядом с лордом на мягком ковре лесных трав.

– Я видел ужасный сон, – пробормотал он, придя в себя, и начал рассказывать пережитый кошмар.

Было еще темно. Вокруг стояла мертвая тишина. Вдруг где-то вдали раздался глухой, низкий звук.

Эхо принесло его в лес, где он, перекатившись насколько раз, растаял вдали. Вскоре этот низкий, протяжный звук повторился громче прежнего, а затем послышались плеск воды, храп и тяжелое дыхание. Они наполнили весь лес и разбудили крепко спавшего Станислава.

Геолог не мог объяснить себе, что значат эти звуки.

Храп, сопение и плеск воды усиливались, производя оглушительный шум. Казалось, что стаи буйволов, тигров и слонов борются в волнах реки. Лорд вслушивался некоторое время в этот шум, затем, взглянув на профессора и на Станислава, от всей души расхохотался.

– Самая невинная забава в семейном кругу, – произнес он в объяснение своему смеху.

– Забава?

– Да, да! Ведь и гиппопотамы имеют право забавляться.

– Но ведь это рычание съедающих друг друга зверей! – заметил Станислав.

– Это тебе так кажется, так как ты не привык к голосам свободных граждан дремучих лесов. Я их отлично знаю, этих гиппопотамов. Я две ночи охотился на берегу Нила на этих «сыновей ада и нечистой силы», как вежливо называют их арабы. В первую ночь мы несколько раз выстрелили из нашей лодки в лоб огромного зверя, но, как потом оказалось, пули засели в толстой коже чудовища и только раздразнили его. Вторая ночь была гораздо интереснее. Мы усердно выслеживали животное, не подозревая, что оно со своей стороны также будет весьма радо видеть нас. Гиппопотам бросился к нашей лодке с быстротой, которой от него и ждать было нельзя, принимая во внимание его размеры. Мы немедленно угостили его пулей, которая попала ему в самый лоб. Раненое чудовище в одно мгновение очутилось около нашей лодки и ловким движением челюстей расщепило несколько досок. Прежде чем лодка погрузилась в воду, мы успели пустить в чудовище еще пару зарядов. Затем мы очутились в воде. О, я отлично помню эту минуту! Это было презабавно! Мы к берегу, а гиппопотам за нами. Мы бросились в колючие кусты терновника и мимозы, и он туда же. Так мы минут пять играли в прятки, пока не добрались до безопасного места. Лишь там мы поняли, что в кусты терновника и мимозы могут бросаться толстокожие гиппопотамы, но не люди. От моего платья остались живописные лохмотья, окрашенные кровью в красный цвет, а руки и все открытые части моей телесной оболочки совершенно были лишены кожи. Это было презабавно!

– Но вы убили, по крайней мере, этого нахала? – спросил Станислав.

– Я даже и этого удовольствия не имел. Животное истекало кровью, когда гналось за нами, и его прикончил мой спутник, нубиец, также страстный охотник. Он после подарил мне на память четыре огромных клыка. Три я вернул ему, а себе оставил один, весивший около пяти фунтов, и сделал из него вешалку для своего платья. Года два спустя я имел счастье видеть целое семейство гиппопотамов на суше. Это очень редкий случай, так как они лишь в совершенно безлюдных местах отваживаются выйти из воды на несколько минут, обыкновенно же пребывают в воде в полусонном состоянии или машинально плавают, выставив ноздри на поверхность воды. Впереди всех шел тогда старый самец, который поднимал свою чудовищную голову и бессмысленно водил глазами по ветвям деревьев…

За охотничьей беседой путешественники и не заметили, как на траве замелькали пурпурные блики восходящего солнца. Геолог задумался, пытаясь определить период, в котором они оказались на этот раз. Это было нелегкой задачей. Гиппопотамы живут и в наши дни. Следовательно, с одной стороны можно предположить, что наступил конец их мытарствам и что они вернулись из далекого прошлого к настоящему. Но, с другой стороны, надо было убедиться, что те гиппопотамы, которые бродили в лесу, были современниками людей, а не принадлежали к третичному периоду. Растительность никаких подсказок не давала. Она мало отличалась от современной флоры южной Европы. Объяснение могли дать только местные животные, но здесь не было ни одного такого, которое своим присутствием определяло бы время. Путешественники миновали болото, несколько речек и ручейков и, наконец, наткнулись на ряд упавших деревьев. Их сломали не ветер и не старость, так как тут же белели среди мхов свежие пни, а сучья и ветви были так аккуратно отрезаны, словно над ними поработали пилой или топором.

– Наконец-то мы среди людей! – воскликнул Станислав.

Но геолог только внимательно осматривал пни.

– Наконец-то! – продолжал обрадованный Станислав. – Совсем свежая работа, а где работа, там и люди.

– Увы, ты ошибаешься, – ответил профессор, выпрямляясь. – Эта работа проделана четвероногими.

– Что вы говорите?

– Да, четвероногими. Эти деревья подрубило одно из смышленейших в настоящее время млекопитающих. Оно не умеет даже ходить как следует, но распоряжается всеми деревьями, находящимися вблизи воды; плавает как рыба, живет в воде и питается растительностью, но не травами и мелкими наземными растениями, а молодой корой, ветвями и листьями высоких деревьев.

– Как же оно, не умея ходить, взбирается на деревья?

– О, это животное действует проще! Оно подгрызает стволы, и тогда вкусные ветви сами падают к нему в рот.

– Бобры! – вскричал догадливый Станислав.

– Вот именно.

Присутствие бобров так же, как и гиппопотамов, не давало, однако, подсказки. Правда эти животные существуют и в настоящее время, но ведь они жили еще задолго до появления человека, еще в период миоцена и даже раньше.

Профессор не ошибся. В нескольких сотнях шагов от того места, где лежали упавшие стволы, обнаружилась целая поленица. Все они лежали верхушками к воде, так как предусмотрительные бобры подгрызают их со стороны, обращенной к реке. Когда деревья падают, сообразительным животным удобнее и ближе общипывать их и переносить в воду кору и листья. На самом дне реки расположилось поселение бобров, охраняемое плотиной, выстроенной во всю ширину реки. Нельзя было вдоволь надивиться на эту плотину, держащуюся в течение веков, несмотря на постоянный напор волн. Высотой плотина была в полторы сажени, длиной в десять саженей. Ширина этого огромного вала у основания была сажени три, у верхушки же не менее одной.

Основание плотины составляли тысячи толстых, длинных, гладко подрезанных колод, вставленных вертикально в дно реки и соединенных ветвями, глиной, песком и землей. Повыше плотины были построены жилища бобров, «хатки», высотой около сажени и от двух до двух с половиной саженей в окружности. В каждом таком помещении жила отдельная семья, состоящая из отца, матери и нескольких детенышей. Жилищ этих было несколько десятков. Снаружи они имели вид некрасивых холмиков, а вход в них был подводный. Кроме этих жилищ, каждая семья имела еще свою ямку, вырытую на берегу, или вернее, под берегом, и соединяющуюся с их домом подводной галереей, в полторы-две сажени длиной.

Эти подземные гнезда тщательно содержатся, выстланы сухим мхом, и травой и служат спальней для старших членов семьи и для новорожденных, а также хранилищем съестных припасов на зимнее время. Всякий посвященный в жизнь бобров знает, как развит общественный инстинкт у этих животных. Над каждым домиком работает только то семейство, которое будет в нем жить, но зато все работы, касающиеся плотины, исполняются общими силами, а усердие и количество работников увеличивается по мере важности работы.

В несчастных случаях, когда, например, вода убывает или наоборот, грозит затопить плотину, все работают без отдыха и проявляют поразительную смышленость и деловитость.

В интересах бобров, само собой разумеется, чтобы вода стояла всегда на одном уровне, но капризная природа попеременно огорошивает их то избытком воды, то внезапным обмелением. И вот приходится то открывать шлюзы, то затыкать бреши, пробитые волнами. А сколько труда с доставкой строительного материала! Подрезанное дерево, случается, упадет далеко от реки. Тогда надо тащить тяжелое бревно по земле или залить землю водой и по ней сплавить его в реку. Если же этого сделать нельзя, то к такому бревну отряжается несколько бобров, которые общими силами спихивают его на более низкое место. Иногда, когда поблизости нет подходящих деревьев, бобры отправляются на полмили вверх или вниз по реке, высматривают дерево, подгрызают его, затем делят на части, и, спустив на воду, гонят до самой плотины. При работе они пользуются своими крепкими зубами и передними лапами. Плавают они при помощи задних ног и лопатообразного хвоста, заменяющего руль.

Несмотря на обилие и тяжесть работ, они чрезвычайно чутки и ни одному животному не дают возможности близко подойти к себе. О всяком враге они знают, когда тот еще очень далеко, так как рассеянные по окрестности обитатели плотины издали дают знать свистом о малейшем подозрительном шорохе. Услышав эти сигналы, бобры принимают надлежащие предосторожности и в случае опасности бросают самое безотлагательное дело и бесшумно прячутся под водой. Все население не подает тогда никаких признаков жизни и погружено в глубокую тишину. Бобры не любят соседства других животных и выбирают обыкновенно самые глухие, пустынные места, Раз устроившись на каком-нибудь месте, они оставляют его лишь в крайнем случае. Поэтому одно жилище служить нескольким десяткам поколений, а для того, чтобы не оказалось перенаселения, родители выселяют взрослых детей и заставляют основывать новые жилища где-нибудь подальше, где нет недостатка в строевом материале и пище.

Бобры впрочем, не тратят много времени на подыскивание подходящего места. Они не смущаются даже недостаточным количеством воды и победоносно выходят из этого затруднения. Они умудряются посредством проведения каналов обратить самый скромный ручеек в ряд болот и прудков. Они заливают водой совершенно сухие лужайки и опушки лесов, чтобы облегчить себе доставку деревьев к месту постройки. В случае же излишка воды им опять приходится то копать рвы, то поднимать плотину в одном месте и опускать ее в другом. При всех многочисленных занятиях, у этих удивительных животных находится еще время для игры и забав, и кто не видал резвящихся на берегу реки бобров, тот и представления не может иметь о том, какие идиллии можно наблюдать в глухой на вид и унылой лесной чаще.

Путешественникам нашим пришлось бы долго ждать указаний насчет периода, в котором они находились, если бы не зоркий глаз и охотничий опыт лорда Кэдогана. Заметив несколько поломанных веток, на которые геолог не обратил никакого внимания, он предложил товарищам пойти за ним направо и вскоре показал им широкую дорогу, вытоптанную, по-видимому, ногами каких-то крупных животных.

Множество ветвей, поломанных или пригнутых к земле, совершенно застилали дорогу.

– Здесь проходило ночью стадо слонов, – объявил лорд.

– Вы уверены в этом? – живо спросил Станислав. – Быть может, это опять какой-нибудь атлантозавр или крылатый ящер.

– Этих животных давно уже нет… И как не стыдно говорить о летающих ящерах, когда ты уже видел бобров и слышал гиппопотамов! – заметил профессор.

– Я убежден, что это слоны, – повторил лорд. – Я отлично знаю их нрав.

В это время невдалеке послышался треск ветвей.

– Так и есть, слоны! – прошептал лорд.

– Идем отсюда! – воскликнул Станислав, но лорд без всяких церемоний зажал ему рот рукой.

– Тихо и смирно! От этого зависит целостность твоей особы!

Через минуту из-за деревьев показались желтые клыки и темные, косматые туловища тянущихся гуськом животных. Геолог, у которого перехватило дыхание, пожирал глазами великанов, которые, тяжело дыша, с достоинством и сознанием собственной силы проходили мимо них.

На лице англичанина отразилось недоумение.

– Эти слоны как-то непохожи сами на себя, – проговорил он.

– Само собой, – отозвался профессор. – Потому что это мастодонты.

– Неужели? Вымершая порода?

– Да! Животное из периода плиоцена!

Станислав тем временем считал проходящих мимо гигантов.

– Семнадцать, восемнадцать, девятнадцать…

Вдруг его счет прервало глухое рычание.

Не успело оно заглохнуть, как среди мастодонтов поднялся невообразимый шум и переполох, и они беспорядочно рассыпались по лесу. Со всех сторон затрещали ветви; тяжелое дыхание, сопение, хлопанье ушами, трение тел о стволы деревьев, глухое мычание и отрывистый рев слились в один страшный, оглушительный шум.

Путешественники поспешили укрыться за деревьями. Раз или два раздалось рычание, от которого кровь у них стыла в жилах и, наконец, шум несколько утих. Но вдруг земля задрожала, казалось, от топота ног сбившихся в кучу великанов и застонала от ужасных криков, вырывающихся из их пастей. В криках этих можно было разобрать и ужас, и гнев, и боль. Продолжалось все это около пяти минут; затем стадо быстро удалилось. Наступила тишина; только притихшие было от испуга птички вновь оживились и весело зачирикали. Вдруг до слуха профессора донеслось глухое, свистящее дыхание и какое-то движение в кустах, словно кто-то метался там. Они приблизились к месту, которое перед тем, вероятно, было свидетелем какой-то ужасной драмы, и увидели огромного мастодонта, который, опершись на передние ноги и два клыка, тщетно пытался подняться. Силы уже оставляли его, и смерть приближалась к нему быстрыми шагами. Из разодранной шеи обильной струей лилась темная кровь. Окровавленный хобот обернулся змеей вокруг раны, глаза умирающего животного с выражением тоски и муки смотрели вслед отдаляющемуся стаду, а голова его свешивалась все ниже и ниже.

Наконец он еще раз тяжело вздохнул, вытянул хобот и упал навзничь.

Вдруг Станислав заметил в нескольких шагах от мастодонта растерзанное, относительно небольшое животное. Его сразу трудно было отличить от темной коры пня, на котором оно лежало. Когда путешественники наши подошли к нему поближе, палеонтолог узнал в нем саблезубого тигра или махайроду. Эта великолепная кошка с ужасной пастью, в которой сверкали длинные клыки, кривые и острые, как сабли, была буквально искромсана и походила на кусок изрубленного мяса. Очевидно здесь разыгралась кровавая драма. Сильнейший и крупнейший из хищников, когда-либо существовавших на земле, уверенный в своей ловкости и железной силе мускулов, бросился на одного из мастодонтов. Но он, должно быть, плохо рассчитал свои силы, и ему не удалось уйти от мести разгневанных великанов. Обыкновенно мирные и спокойные, они лицом к лицу с врагом делаются жестокими до неузнаваемости. Тигр убил, правда, одно из самых больших и смышленых животных, но и сам был искромсан на куски.

Геолог глубоко задумался. Лоб его покрылся морщинами, глаза потемнели. Он, казалось, не видел двух огромных трупов, лежащих перед ним. Мысленный взор его блуждал где-то далеко-далеко. Какие-то неопределенные вопросы и сравнения мелькали у него в голове, а сердце, словно клещами, сжималось острой болью.

Лорд Кэдоган тем временем измерял длину плиоценового слона, а Станислав с любопытством разглядывал тело истерзанного хищника.

– Так ему и надо, негодяю! – произнес он.

– Отчего? – возразил профессор. – Чем виноват этот великолепный тигр, что природа взрастила его на теплой крови? Разве он виноват, что желудок его питается только теплой кровью? Чем этот кровожадный хищник хуже травоядного мастодонта?

– О, помилуйте! Какое может быть сравнение! Мастодонт никому не делает зла…

– Как знать? Он, правда, не убивает животных, но сколько же он уничтожает растений…

– Растения ничего не чувствуют.

– Но они живут! А затем, сколько гибнет под ногами этих колоссов улиток, насекомых и разных крохотных животных! Чем же он, в сущности, лучше тигра? И разве этот последний виноват в том, что растения, полезные для травоядных, для него равносильны яду, и что желудок его способен лишь кровь переваривать в кровь? Но конечно, это ужасно! И я с ужасом задаю себе вопрос, почему так, а не иначе создан свет? Отчего одни приносятся в жертву другим?

– Неужели так будете вечно? Неужели необходима эта тяжелая цепь мучений и жестокостей?

Но Станислав почти не слушал профессора. Его занимал один лишь вопрос: скоро ли конец их мытарствам.

– Здесь можно голову потерять, – сказал он. – Я было уже обрадовался, что мы благополучно добрались до нашего времени, и вдруг мамонт!

– Мастодонт, – поправил его лорд.

– Все равно!

– Далеко не все равно, – возразил профессор. – В плиоцене господствуют мастодонты и динотерии. Правда, один вид мамонта появляется уже и в этом периоде в южной Европе, но встречается редко и играет очень незначительную роль.

– А насколько далеки мы до девятнадцатого века? – спросил лорд Кэдоган.

– На этот вопрос, лорд, ответить очень трудно, – сказал профессор. – Но, тем не менее, могу вас утешить. Можно, я думаю, безошибочно сказать, что от нашего времени нас отделяют теперь лишь несколько сотен тысяч лет.

– Несколько сотен тысяч! – пролепетал испуганный Станислав.

– Милый мой, мы оставили за собой уже миллионы лет, и я совершенно не вижу причины пугаться такого пустяка.

– Хорош пустяк, нечего сказать! Я хотел бы уже сесть в вагон и знать, что мы едем домой.

– Охотно верю тебе, друг мой, но прежде, чем увидеть наших друзей и знакомых, мы должны еще пережить род мастодонтов и динотериев. Прежде должны пройти перед нами пещерные львы, прежде должны они выпить море крови несуществующих пока антилоп, жирафов, оленей и газелей. Мамонты должны размножиться и вымереть. Из Азии должны прийти пещерные медведи, туры, зубры и лошади…

– Довольно, довольно! – взмолился лорд.

Но профессор сел на своего любимого конька и в угаре увлечения ничего не слышал.

– В Англии должен появиться исполинский олень, – продолжал он, – в Южной Америке – гигантские ленивцы и гигантский броненосец, в Австралии – гигантская птица моа… В данный момент млекопитающие переживают эпоху своего высшего развития и царят над всем животным миром, но ни один из теперешних видов не доживет до нашего времени. Останутся роды, да и то не все…

– Сотни тысяч лет, сотни тысяч лет! – не переставал шептать Станислав.

– Да успокойся, наконец, и перестань ныть! – с досадой проговорил лорд. – Ты забыл, что ли, что для нас века мелькают, как секунды!

Глава 4

Век пещерного медведя. – Необыкновенная гусеница. – Ужасная встреча

Прошло еще триста тысяч лет. Мир нисколько не состарился. Состарились лишь немного планеты и небесные светила. На некоторых рассеялись обволакивающие их туманы, на других свет погас. На одних начиналась жизнь, на других она подходила к концу. На земле за такой короткий срок больших перемен произойти не могло. Несколько видов животных и растений вымерло, несколько новых зародилось, – вот и все.

Резкой разницы между климатом и временами года, какую мы видим в наше время, тогда еще не было. Климат Европы мало отличатся от климата северной Африки. Точно также мало отличались флора и фауна разных стран. Правда в Европе хоботные встречаются реже, но носороги и гиппопотамы водятся еще в большом количестве не только на материках, но и на островах. Махайрод очень редко смущает покой мамонтов, к тому же, так как число этих животных поредело, то кровожадные кошки стали ощущать недостаток в пище. Они еще встречаются в тропических странах, где они вынуждены довольствоваться кровью небольших носорогов, лошадей и даже антилоп. Для медведей наступили золотые времена. Они неограниченно царили на всей земле и наслаждались по желанию то растительной, то животной пищей.

Наши путешественники с большим трудом выбрались из густой, непроходимой чащи деревьев и растений и вышли на желтый песчаный берег зеленого, как смарагд, морского залива.

Лорд уже начал было взвешивать шансы увидеть вдали маяк, или башню, или колокольню какого-нибудь города, как вдруг профессор сделал маленькое открытие, рассеявшее все его мечты. Он обратил внимание на нагроможденные в одном месте раковины устриц и улиток и заметил среди них камень, при виде которого не мог удержаться от крика удивления. Для непосвященного глаза этот камень, имеющий форму огромного миндального ореха, показался бы таким же неинтересным, как и множество других, лежащих на берегу, но для геолога он не был обыкновенным булыжником. Для него это было что-то вроде важного исторического документа. На поверхности его виднелись следы сильных ударов каким-то инструментом, нанесенных, по-видимому, с определенною целью, так как камень был обтесан и на одном конце заострен. Геолог внимательно рассматривал его и поминутно переводил глаза на землю. Это обратило, наконец, на себя внимание лорда.

– Что вы там нашли интересного в этой куче мусора? – спросил он.

– Эта мусорная куча дороже столовой богача, – отозвался профессор. – Перед нами трапезный стол царственного дитяти.

– Что же это за животное? Насколько нам известно, ни молодые махайроды, ни мамонтята не едят устриц.

– Я и не предполагаю, что это они. Дни их господства сочтены. Престол земли переходит к другим.

– Невзыскательная династия, одно могу сказать! И царевич, говорите вы, питается этой дрянью?

– Он питается всем, чем только может утолить голод.

– Голод? Разве цари бывают голодны?

– Это царь будущего. В настоящее время он еще ничего собой не представляет. Он еще только гусеница, из которой впоследствии разовьется бабочка, великолепная, какой еще не видывала земля. Он затмит все царствовавшие до сих пор династии. До сих пор никто – ни бобр, ни мамонт – не глядел задумчиво на бледный лик луны, не задавал себе вопроса: зачем солнце всходит или откуда с шумом бежит ветер? Никто не пытался понять, что хорошо и что дурно. Он же очень любознателен и узнает многое; он в каждой пылинке будет искать разгадки тайны жизни; он узнает пути далеких звезд и планет, а сердцем своим будет обнимать весь мир…

– Это человек! – наивно воскликнул Станислав.

– Пожалуй, что это и в самом деле человек, – тихо проговорил англичанин.

– Скажите, профессор, ведь мы среди людей, да? – возбужденно спросил Станислав.

– Да, мой милый, – ответил ученый. – Но радость твоя преждевременна: наш путь еще не пройден.

– Но мы же среди людей!

– Люди эти – как дети: они только по внешности похожи на нас. Мы находимся у колыбели рода человеческого. Человек, бросивший этот камень, в значительной степени принадлежит к тому миру, на лоне которого создал его Творец.

– И мы можем увидеть, пожалуй, неиспорченное еще жизнью творение Божье? – произнес лорд.

Профессор горько улыбнулся.

– Вы знаете, лорд, – сказал он, – как я жажду увидеть человека четвертичного периода, но теперь… теперь я боюсь этой встречи.

Станислав испугался. Он был так убежден в храбрости профессора, и вдруг слышит из его уст слова опасения… Значит опасность должна быть очень велика.

– Куда же мы денемся, чтобы избежать этой страшной встречи?

– Отчего же страшной?

– Я думаю! Ведь могут же люди здешних краев прельститься нами и… препроводить нас в свои желудки.

– Откуда только берутся у тебя такие мысли?..

– Но ведь вы сами только что сказали, что боитесь встречи с ними.

– Ты меня не понял. Я не боюсь здешних представителей рода человеческого, но мне не хватает мужества взглянуть в глаза их жалкой доле. Они не страшны, эти люди, они только достойны жалости, – и, обращаясь к лорду, профессор прибавил: – Люди четвертичного периода представляют для нас громадный интерес: они – ключ к уразумению всей истории человечества.

– Понятно, – с оживлением сказал лорд. – Давайте искать человека! Вы не поверите, профессор, до чего мне хочется встретиться лицом к лицу со здешними обитателями…

– Я вполне верю, – отозвался профессор. – Но вряд ли нам будет от этого много пользы.

– Отчего же?

– «Отчего», спрашиваете вы? Оттого что обитатели здешних мест вас не поймут – точно так же, как и вы их не поймете.

– Я с вами не согласен, профессор! – с жаром возвратил лорд. – С человеком всегда можно столковаться, хотя бы это был бушмен.

– Но человек, которого мы встретим здесь – взрослый младенец в полном смысле этого слова. Существа, которые со временем наполнят весь мир, живут кучками по лесам в вечном страхе, с какими-то смутными, неопределенными мыслями, запуганные и преследуемые животными и стихиями. В светлые мгновения жизни они, словно дети в колыбели, ласково улыбаются миру и радуются всему, что видят, но гром, завывание ветра, мрак ночи, рычание зверей, блеск молний пугают их, удручают и делают их страдальчески-робкими.

– Как же так? – проговорил Станислав. – Ведь мы же знаем, что первый человек жил в раю, что он знал там всех животных по имени, и они его знали, что он был счастлив, разговаривал с Богом, был изгнан из рая и обречен на вечное скитание и горе только потом, после грехопадения.

– Я о первом человеке ничего не говорю, – ответил профессор. – Я говорю о человеке позднейшем, о человеке четвертичного периода, о котором мы судим по тому, что осталось от него в глубине земли и в подземных пещерах. И вот остатки эти показывают, что потребностей и желаний у человека этого периода было мало. Тепло – и он ходит нагим. Его окружают непроходимые чащи, и он живет на опушках или на берегах рек, где легче добывать пищу и спасаться от хищных зверей. Ни один из них еще не боится его, и он всегда уступает им дорогу. Он не рассчитывает, однако, исключительно на силу своих мускулов и всегда носит с собой толстую дубинку или палку. Кроме этого у него имеется орудие, с помощью которого он удовлетворяет все свои потребности. Вначале таким орудием служит ему просто острый обломок камня. Затем он начнет придавать камню известную форму, более удобную для руки и для работы. Таким образом, он создал себе драгоценное орудие, с которым не расстается уже ни днем, ни ночью. Он выдалбливает им себе в гнилых стволах ложе, где спит ночами, им же срывает кору с деревьев, чтобы утолить голод древесными червями, им же раскалывает орехи, вскрывает раковины, обтесывает дубинку и им же защищается от врага. Создавая это орудие, некоторые, более наблюдательные, делали открытие, значение которого не могли еще вполне оценить. Они замечали в темноте, что под ударами от кремня летят искры. Случалось, что от искр загорался сухой мох. Подобные случаи должны были пугать их, но несомненно, что некоторые, успокоившись, повторяли опыт. Прошло, однако, немало времени, прежде чем человек подчинил себе огонь и заставил его служить. Вообще первые шаги человека по пути развития были медленными, очень медленными, можно сказать, черепашьими…

Профессор замолк и глубоко задумался…

– Мне кажется, профессор, что вы ошибаетесь в своем взгляде на первобытного человека, – произнес спустя некоторое время лорд. – Вы считаете его каким-то тупым бревном, а в сущности, какие основания вы имеете отрицать у наших предков, на которых мы совершенно похожи, способности, которыми обладаем сами?

– Я и не отрицаю у них способностей, – ответил профессор. – Дело лишь в том, что они развиваются постепенно. Мы и теперь не все еще умеем, на что способны.

– Я это отлично понимаю. Но откуда та страшная медлительность, о которой вы упомянули? Она представляется мне неправдоподобной.

– Оттого что вы не знаете, из каких маленьких шагов, каким страшным трудом создается то, что мы кратко зовем «цивилизацией». Вам кажется, что наследство, полученное вами от минувших поколений, добыто легко. Еще бы! Вам оно досталось даром. Но какого труда это стоило первым людям! Ведь это были неумелые ленивые существа, которым малейший успех доставался величайшими усилиями. Леность и дикость – родные сестры. Во всяком дикаре труд возбуждает отвращение, так как он не способен к продолжительному напряжению воли, которого требует продолжительный труд. Человек с первых минут своего существования идет вперед, но при крайне слабо развитой воле путь этот кажется ему бесконечно длинным и тяжелым. Это нам, богатым и счастливым наследникам, прежнее тихое движение вперед может казаться застоем. Мы забываем, что нет ничего труднее начала пути.

– На всей земле, – продолжал профессор, – нет в настоящее время стольких людей, сколько их будет со временем в одной какой-либо столице. Все население нынешней Европы поместилось бы в любом городке нашего времени. В настоящее время на пространстве, где со временем будет жить пятьдесят тысяч человек, обитают едва ли десять, так как для двадцати не хватило бы уже пищи. Каждый человек четвертичного периода при его образе жизни занимает около тысячи десятин земли. Ведь человек, живущий одной лишь охотой, требует на свою долю несколько сотен голов различных животных, каждое из которых занимает, в свою очередь, от десяти до пятнадцати десятин. Можете себе представить, какое огромное пространство требуется для какой-нибудь кучки людей, состоящей из нескольких сотен человек! Вот почему дети здесь не всегда находятся при родителях, люди живут далеко друг от друга, соседи и родственники, вместо того чтобы оказывать взаимную помощь, вечно ссорятся из-за добычи, избегают один другого, а всякое недоразумение, возникающее между ними, заканчивается ожесточенными стычками и кровопролитием. Человек четвертичного периода сталкивается обыкновенно с несколькими такими же, как и он, суровыми, тупыми и жадными соплеменниками. Большие группы людей он видит очень редко, а сколько-нибудь большое скопление не встречает в течение всей своей жизни. Он окружен легионами разных животных. Одна половина его жизненных сил идет на то, чтобы не стать добычей диких зверей, другая – чтобы самому не умереть с голоду. Когда он сыт, его ничто не беспокоит, и он бессознательно копит новый запас энергии. Но он не умеет, как мы, разумно пользоваться этой энергией и при первой же надобности растрачивает ее всю, до последней капли. Какая же может быть при таких условиях быстрота развития, посудите сами!

– Да, конечно, – пробормотал лорд. – Если все это так, как вы говорите…

– Я еще далеко не все сказал. Трудно перечислить все неблагоприятные условия, в каких живет здешний человек. Мы знаем, например, благодетельное влияние опыта. Но здешний человек вовсе не пользуется им. Беспомощное, рассеянное население увеличивается очень медленно и до старости редко кто доживает. Человек в молодости, в полном расцвете сил гибнет в борьбе с животными и с товарищами из-за спорного куска; когда же он несколько стареет, слабеет, глаза его утрачивают зоркость, слух чуткость, а мускулы – ловкость и силу, тогда его ждет неминуемая погибель. Но, несмотря на все это, о застое и речи быть не может. При всем своем жалком состоянии человек четвертичного периода носит в себе неисчерпаемое разнообразие способностей, которые он еще не умеет проявлять во всей их полноте. Все совершенствуясь и совершенствуясь, он, в конце концов, склонит к своим ногам весь одушевленный мир… Но до этого, понятно, еще очень, очень далеко!

Слова профессора вдруг прервал крик Станислава, донесшийся из леса. Через несколько минут он сам прибежал оттуда запыхавшийся, в изорванном платье, с окровавленными руками и расцарапанным лицом.

Пока профессор беседовал с лордом, он, оказывается, пошел побродить по окрестностям и нашел вход в какую-то пещеру. Обрадовавшись, что можно будет сделать сюрприз профессору, Станислав зажег сухую ветку и смело вошел в пещеру, желая предварительно убедиться, насколько она представляет интерес. Но едва он сделал несколько шагов, как из глубины послышалось сердитое рычание, и перед ним предстал огромный, мохнатый медведь, какого ему еще не приходилось видать.

– Я решил, что пришел мой последний час, – рассказывал Станислав. – Я был совершенно безоружен – да, впрочем, будь у меня револьвер или даже ружье, они мало помогли бы мне против такого огромного зверя. Не помня себя, я бросился к выходу. Медведь заревел, да так, что задрожала вся пещера, и за мной… Я заслонился горящей веткой, которую все еще держал в руках, ударил ею медведя по лбу и упал на землю. Что тут произошло, не знаю. Я ждал, что вот-вот захрустят мои кости в пасти медведя, но вокруг меня было тихо. Я поднял голову, посмотрел во все стороны: медведя и след простыл. Я был в пещере один.

– Тебя спас огонь, – сказал профессор. – Медведь не меньше испугался, увидев тебя в своем гнезде. Вы оба одинаково дрожали друг перед другом.

– Преинтересное приключение! – заметил лорд Кэдоган.

– Бог с ним, с медведем! Вы думаете, я успокоился, убедившись, что медведя нет в пещере? Вовсе нет: я долго не решался выйти, так как боялся, что медведь поджидает меня где-нибудь снаружи, при входе. Наконец, решил: на все воля Божья, перекрестился и выскочил. И бежать, пока сил у меня хватало. Ветви хлестали по лицу и рукам, ноги вязли в болоте, но я летел как на крыльях и, наконец, совершенно обессиленный, упал на землю… Тут только я заметил, что бежал не в ту сторону, куда следовало. Тогда я собрал свои последние силы и, убедившись, что медведь не гонится за мной, не спеша добрался сюда.

– Преинтересное приключение! – повторил лорд и по-приятельски хлопнул Станислава по плечу. – А ты мог бы проводить меня в пещеру?

– В пещеру? В какую?

– В ту самую, из которой ты пришел.

– Что вы? Зачем? Слава богу, что я благополучно выбрался оттуда!

– И в другой раз благополучно выберешься. Я так же желал бы посетить пещерного медведя и выгнать его из пещеры горящей головней. Это должно быть так забавно!

– И оригинально! – улыбаясь, прибавил профессор.

– А вы пойдете, профессор? – спросил англичанин.

– Я не нахожу это таким уж забавным делом, – ответил геолог, – но тем не менее пойду.

– А я не пойду, – решительно заявил Станислав.

– Как хочешь, – пожал плечами лорд. – Можешь подождать нас здесь.

Станислав подумал с минуту, затем горько засмеялся и сказал:

– Теперь уже нечего надеяться на покой. Там медведь, здесь, быть может, что-нибудь еще похуже. Делать нечего – пойду и я с вами! Уже коли погибать, так вместе!

Они пошли. Их опять окружил густой тенистый лес, полный жизни и звуков. Где-то вдали громыхал гром, но закаленные в непогодах и бурях путешественники не обращали на это внимания. Профессор зорко смотрел по сторонам, замечая всякую мелочь, которая предоставляла какой-либо научный интерес.

– Поглядите, лорд, на этот воздушный домик! – вдруг вскричал он, указывая на огромное подобие гнезда, свитое среди верхних ветвей высокого дуба. – Ведь это, бесспорно, людское жилище!

– Так мы увидим, быть может, и самых хозяев его! – воскликнули в один голос лорд и Станислав.

– Вполне возможно…

И путешественники, подойдя близко к дереву, стали с большим любопытством рассматривать незатейливое обиталище первобытного человека. Оно не подавало, однако, никаких признаков жизни.

– Обратите внимание на эти грубо сплетенные прутья и ветки, – сказал профессор. – Каким ни жалким выглядит с нашей точки зрения это убогое жилище, но человек должен чувствовать себя в нем намного безопаснее. Большинство хищных зверей добраться сюда не могут; если же какая-нибудь лазающая кошка или медведь и возымеют желание отведать свежего мяса, то шелест листьев своевременно предупредит обитателей жилища о приближающейся опасности.

Прождав напрасно еще несколько минут – жилище или было покинуто, или хозяева его находились в отсутствии, – путешественники двинулись опять по направлению к пещере.

По дороге лорд, в угоду профессору, заговорил об окаменелостях, которые еще неизвестны геологам, но которые они, быть может, найдут в пещере.

– Скажите, профессор, – спросил он, – много ли еще осталось в земле неизвестных вам останков давнишних животных? Вы с такой настойчивостью и в течение стольких лет разыскиваете старые кости, что запас их, вероятно, скоро совсем иссякнет и утехам вашим наступит конец!

– О, лорд, как вы далеки от верного представления о богатстве вымершего мира! – ответил профессор. – Если бы ожили все четвероногие одного какого-либо периода, то они, я уверен, не поместились бы на всех материках. Но скелеты их давно рассыпались, всосаны растениями и вошли в состав глубоких пластов земной коры. Одна кость на тысячу, даже больше, одна на миллион уцелела, кое-как сохранилась в земле. Но мы и миллионной части этих остатков не добыли. Вы и представить себе не можете, сколько сюрпризов таит для нас земля, которая, в сущности, не что иное, как безбрежное кладбище. Нет такой пылинки, которая когда-то не была частицей живого существа, и нет пяди земли, под которой не скрывались бы сохранившиеся еще части живых когда-то существ. Что же касается пещеры, куда мы теперь направляемся, то она не доживет до нашего времени. Стихии уничтожат ее задолго до появления первого геолога на земле…

Тем временем путешественники подошли к пещере. Запасшись лучинами, они с соблюдением всевозможных предосторожностей вошли в нее. Медведя внутри не было. Они прошли длинным, узким коридором, поднимающимся в гору, и неожиданно очутились на пороге сказочно красивого белого грота, украшенного множеством белых, как алебастр, сталактитов и сталагмитов.

Сталактиты свешивались со сводов фантастическими висюльками, снизу же поднимались сталагмиты в виде окаменевших фигур самых причудливых форм или высоких заостренных столбиков. Некоторые сталагмиты слились со сталактитами в длинные колонны. Это была феерически красивая картина. Жалко было ступить ногой на эти прозрачные, хрупкие сосульки, из которых самая меньшая была, конечно, старше человека. И все же пришлось идти, ломая прелестные фигуры, так как в одной из стен грота чернела ниша, в которой могло быть продолжение подземелья. И в самом деле, к белому гроту примыкала огромная зала в тридцать саженей длиной и высотой около пятнадцати саженей. И здесь со сводов спускались сталактиты, а на полу высились сталагмиты; некоторые из последних, стоящие у одной из стен, напоминали коленопреклоненных людей, а над ними образовался роскошный балдахин, окруженный короной из тоненьких сталактитов. Посреди зала белел овальный алебастровый бассейн с чистой, холодной водой. Путешественники долго любовались этой залой, которую назвали «залой эха». Резонанс в ней был действительно необыкновенный: она чудесно повторяла каждый звук, и Станислав все время забавлялся эхом.

Профессор был в восторге, а лорд говорил, что он с удовольствием побывал бы здесь еще раз.

Но вот они пошли дальше. Почва стала неровной, многочисленные ямы и бугры сильно затрудняли путь. Наконец они наткнулись на огромный сталагмит, преградивший им дорогу. Они обошли его вокруг и очутились в гроте, превосходящем своей фантастической красотой все, что они видели до сих пор. Из этого грота они прошли в прелестную сталагмитовую залу, которую назвали «залой статуэток». Восторгам их не было конца. Они бродили по ней, пока у них хватало сил. Наконец они в изнеможении опустились на землю и вскоре погрузились в глубокий сон…

Глава 5

Первая ледниковая эпоха. – Век мамонта и носорога. – Доисторическая пещера

Первым проснулся геолог. Пронизывающий холод сковал его члены, и он совершенно не мог сообразить, где находится. Но непроглядная тьма и шум падающих капель воды напомнил ему, что он находится в пещере. Он вскочил на ноги и разбудил товарищей.

– Пойдемте! Мы слишком здесь задержались. Я совсем окоченел.

С этими словами профессор зажег ветку и повернул ее по направлению к выходу.

Лорд внимательно посматривал то на одну, то на другую стену пещеры.

– Мы не в ту сторону пошли, – заметил он.

– Нет, мы идем именно так, как надо, – ответил профессор. – Я отлично помню направление. Сейчас будет поворот направо, и мы войдем в «залу статуэток», а оттуда в «залу эха».

И действительно, вскоре они очутились на пороге «залы статуэток», но здесь геолог высоко поднял горящую ветку и начал с тревогой разглядывать стены.

– Где же ваши статуэтки, профессор? – проговорил лорд. – Плохой вы проводник, одно могу сказать!

– И все же я убежден, что мы не сбились с дороги, – возразил геолог.

Грот, в котором они находились, ничем не напоминал «залу статуэток». Во всю высоту грота вздымалось какое-то огромное здание, напоминающее своей архитектурой храм, с сотнями колонн, поддерживающих тяжелые своды. Сталагмитов здесь не было вовсе. Густой лес толстых колонн наполнял почти весь грот; пустого пространства было очень мало.

– Вернемся! – решительно сказал лорд.

– Погодите еще немного! Я не могу допустить возможность ошибки. Другого выхода отсюда быть не может.

– Но ведь ошибка очевидна! Этих колонн мы в первый раз не видели, – настаивал лорд.

– Быть может, мы их просто не заметили? Во всяком случае, прежде чем возвращаться, я желаю хорошенько разглядеть эту залу. Статуэтки же, вероятно, налево отсюда.

Но слева дорогу им преградила сплошная ледяная стена. Они пошли вглубь грота, где белели контуры знакомой уже пирамиды.

– Я не ошибся! – радостно воскликнул геолог.

– Что же означает этот лес колонн? И отчего мы не могли найти «залу статуэток»? – спросил лорд.

– Ничего не понимаю! А вы замечаете, насколько увеличилась пирамида?

– Да, раньше она была гораздо меньше. Притом она и по форме как будто изменилась, – ответил лорд.

– Конечно, это не та пирамида, – прибавил он, когда они подошли к ней близко. – Та была намного ниже и тоньше и столбиков этих по бокам там не было.

Лорд остановился и пристально всмотрелся в темноту.

– Посмотрите-ка направо, профессор, – проговорил он.

Повернув голову в указанном направлении, профессор увидел огромную колонну, соединенную со сводами в том самом месте, где он предполагал найти сталактитовые и сталагмитовые фигурки. Другая такая же толстая колонна, наполовину сломанная, примерзла к куче известковой массы.

Только теперь они сообразили, в чем дело, Они поняли, что проспали целую эпоху. Никогда еще переселение в новый мир не поражало их так, как на этот раз, потому что влияние времени ни разу еще не представилось им с такой ужасающей ясностью. Они проснулись в холодной могиле, по которой бесследно проходили века, отмечаясь лишь постепенным утолщением сталактитов и сталагмитов.

Сколько же веков должны были они проспать для того, чтобы пирамида стала чуть ли не в два раза толще, а маленькие сталагмиты превратились в целые колонны?

И все свершилось словно в одно мгновение, это чудо перенесения из одной эпохи в другую!..

Путешественники наши долго не могли оправиться от впечатления, произведенного на них внезапным открытием. Они молча шагали вперед, не обращая внимания на окружающие их красоты, и, наконец, очутились в «зале эха». На месте бассейна, которым они раньше любовались, виднелись какие-то грязновато-желтые комки. Сам грот, по-видимому, разделился на две пещеры. От прежнего великолепного резонанса не осталось и воспоминания, хотя в тишине доносилось журчанье какого-то далекого ручейка, уже лишенное той звучности и полноты тонов, которыми профессор и его спутники так восхищались раньше.

– Здесь был выход, – сказал геолог после долгого молчания, указывая на сталактитовую стену, имеющую вид застывшего водопада. – Мы вторично заживо погребены!

Вдруг чуткое ухо геолога уловило легкий шум, исходящий от стены, противоположной давешнему выходу. Он нисколько не напоминал шум воды и, очевидно, шел снаружи. Известковая стена была, следовательно, настолько тонкой, что пропускала звуки. Искра надежды придала им новые силы.

– Нам во что бы то ни стало надо разрушить эту стенку, – решительно заявил профессор.

– Но каким образом? И чем? – спросил лорд. Кроме тростниковых палок и складного ножа, при них ничего не было. Но тут Станиславу внезапно пришла в голову счастливая мысль. Он отломал кусок сталактита и стукнул им в нескольких местах по стене. В одном месте звук был полнее, словно с той стороны была пустота.

– Ну, теперь я знаю, что надо делать, – радостно воскликнул он и юркнул вглубь грота. Там сталактитом, находящимся у него в руке, он отломал другой, потолще и подлиннее. Затем уже этим сталактитом отбил верхушку огромного сталактитового столба и, вооруженный этим тараном, приступил к работе. Они втроем попеременно ударяли сталактитовым тараном в стену и, наконец, пробили дыру, в которую мог протиснуться человек. В отверстии была непроницаемая тьма.

– Утешительного мало, – уныло заметил профессор.

Станислав в отчаянии опустил руки, один лишь лорд не потерял присутствия духа.

– Я не узнаю вас, профессор, – проговорил он. – Почем мы знаем, что из этой дыры нет выхода? Темнота – это не доказательство. Быть может, снаружи ночь. Первым делом надо внимательно осмотреть отверстие, а предаться унынию мы всегда успеем.

Станислав зажег ветку, а лорд всунул голову в отверстие, но тут же отшатнулся.

– Какой отвратительный воздух! – воскликнул он. – Там дышать нечем.

– Очевидно мы имеем дело с закрытым со всех сторон пространством, – сказал профессор.

– Наоборот, – возразил лорд. – Раз есть запах гнили, значит грот не только открыт, но даже заселен.

Геолог в свою очередь заглянул в отверстие. Когда он обернулся к товарищам, лицо его, освещенное слабым пламенем горящей ветки, выражало и радость, и удивление.

– Там, должно быть, люди! – воскликнул он. – Я чувствую запах дыма.

Легко представить себе впечатление, произведенное этим открытием. Что теперь делать? Как выйти и избежать при этом встречи с обитателями пещеры? Что если по ту сторону стены, в этой непроницаемой темноте, их ждет засада? Но ничего больше не оставалось делать, кроме как войти в таинственное убежище. С помощью палки они обнаружили, что пол пещеры находится в пяти-шести футах ниже отверстия. Следовательно, пришлось спускаться вниз под страхом получить в это время какой-нибудь коварный, смертельный удар. Первым пролез в отверстие геолог, а за ним последовали лорд и Станислав.

Когда их глаза несколько привыкли к темноте, они разглядели светящиеся точки в одном углу пещеры. Это были уголья, тлеющие в горячей еще золе.

– Плохи наши дела, – сказал профессор. – Мы в обитаемой пещере и обитатели ее в данный момент, вероятно, наблюдают за нами и думают о том, как бы с нами расправиться.

– Они имеют право быть недовольными нами, – заметил лорд. – Мы вломились в чужое жилище и можем понести кару за подобное самоуправство.

– Как бы там ни было, нам надо найти выход отсюда, – перебил его геолог. – Пойдемте на свет.

– Зажигать огня ни в коем случае не следует, – сказал лорд, – чтобы обитатели пещеры не могли нас сосчитать и целиться в нас. Давайте искать какое-нибудь оружие, его, должно быть, здесь немало. Камни-то мы уж несомненно найдем.

Отвратительный запах затруднял дыхание, а страх и неуверенность превращали минуты в часы.

– Я нащупал что-то косматое, – тихо проговорил лорд. – Кажется, это какая-то шкура… вот и еще одна, а под ними мох и листья.

– Чья-то постель, – объяснил профессор.

– А вот какая-то кость, – продолжал лорд. – И что-то еще мягкое и холодное.

Между тем в пещере становилось все светлее. Свет проникал неизвестно откуда. Теперь было видно, что в пещере никого лет. По углам лежали кучи мха, трав и засохшие вонючие шкуры волков, гиен и разных маленьких животных, а также груды свежих ветвей – по-видимому, предназначенных для костра. Под ногами хрустели кости с остатками жил и мяса. Наконец геолог зацепил ногой за какую-то палку. Подняв ее, он увидел на одном конце каменное острие.

– Это копье! – воскликнул лорд, разглядывая грубо обтесанный широкий и плоский кремень, прикрепленный к палке скрученной кишкой и прилепленный какой-то твердой смолой.

– Мы, очевидно, в доисторической пещере, – сказал профессор.

В это время к ним подошел Станислав, стороживший до сих пор выход.

– Ну что? – спросили его лорд и геолог.

– Светло! Вероятно, скоро солнце покажется. Кругом пусто и глухо. Видны лишь кое-какие маленькие елочки, березки и кустики, но холод адский! Я весь продрог! Следовало бы развести огонь и немного погреться.

– Не здесь, не здесь! – поспешно возразил лорд. – Мне уже нечем дышать. Выйдем скорее на свежий воздух! Бояться нам теперь нечего: мы вооружены.

– Только осторожность, осторожность прежде всего, – прибавил профессор. – Правда у нас есть копье, но врагов здесь может быть столько, сколько нам и не снилось.

– В таком случае лучше всего перед самым входом в пещеру развести костер и от пещеры не отдаляться, – сказал англичанин. – Вход в нее такой маленький, что нам нетрудно будет отстоять его даже нашими слабыми силами.

– Так идем!

Но Станислав был недоволен этим планом и не переставал ворчать.

– Я едва держусь на ногах от голода, – проговорил он. – Чем прятаться и таиться около пещеры, лучше бы поохотиться – тем более что у нас и оружие есть.

– Это не так легко, как ты думаешь, – заметил лорд Кэдоган. – Нужно умение, чтобы управиться с каменным оружием.

– В таком случае, я обыщу пещеру – быть может, найду какой-либо недоеденный кусок.

И с этими словами Станислав зажег ветку и исчез во мраке пещеры. Скоро он наткнулся на груды обглоданных костей и косточек, кучи перьев и птичьих ножек, змеиных голов, скорлупу птичьих яиц и пустых черепов, как рогатых, так и безрогих.

Под ногами его хрустели камешки, и он то и дело спотыкался о недоконченные каменные копья. Кое-где валялись большие камни. Но ничего съестного он не обнаружил. Вдруг взгляд его упал на какую-то большую массу, от которой исходил запах разлагающегося мяса. Он подошел ближе, желая узнать, что бы это могло быть, и тотчас стремглав бросился к выходу.

– Что ты там открыл? – спросил профессор, глядя на его растерянное, изумленное лицо.

– Что я видел! Что я видел!

– Говори толком, в чем дело!

– Голова носорога!

– Носорога? Здесь? – вскричал лорд.

– Уверяю вас! Самый настоящий носорог, только огромный, косматый, словно медведь!

– Это невозможно! – пробормотал лорд и посмотрел на профессора.

Профессор, все время задумчиво молчавший, почувствовав на себе вопросительный взгляд лорда, покачал головой и тихо проговорил:

– Вполне возможно!

– Но носорог в этом холодном климате… среди елей и можжевельников…

– Да, – подтвердил профессор. – Но этого мало: здесь можно встретить не только носорога, но и его старого товарища мамонта с огромными бивнями. И не только мамонта, но даже пещерного льва, который собирает здесь подать с зубров и туров в виде теплой крови и мяса.

– Даже лев? В таком холоде?

– Даже лев! Благоденствует по-прежнему и пещерный медведь, который объедается здесь костями лошадей, диких свиней, исполинских оленей…

– А далеко ли теперь до наших дней? – спросил Станислав.

– Теперь уже немного: не более того, что отделяет нас от вчерашнего дня.

– Так что можно надеяться, что завтра мы будем читать газеты и есть ростбиф с гарниром? – сказал лорд.

– Сомнительно, так как мы с каждым днем все медленнее продвигаемся вперед. И я боюсь даже, как бы мы навеки не застряли здесь…

Хлестал холодный, пронизывающий дождь. Путешественники молча сидели у разведенного костра. Мало-помалу они опять прибодрились под влиянием живительного тепла, и у них завязался оживленный разговор. Но оставим их на время и посмотрим, что делается с настоящими хозяевами пещеры.

* * *

Несколько женщин, несколько детей и худой старик мирно спали в пещере крепким сном.

Борода старика и длинные седые волосы были пепельно-бронзового цвета от осевшей на них грязи и жира; густые взъерошенные брови, сходившиеся над переносицей, придавали лицу грозный, суровый вид. Только одна из женщин не спала и неустанно поддерживала горящий костер. Пещера была их давнишним жилищем. Ведь они родились в ней, и всю жизнь она верно служила им приютом.

Здесь они отдыхали от летнего зноя, здесь грелись зимой у костра, здесь они укрывались на ночь от хищных зверей, здесь протекали долгие часы тяжелого труда над охотничьим оружием и выделкой платья из звериных шкур, и часы томительного безделья.

Утомленные отдыхали здесь, раненые и больные приходили в себя или навечно засыпали беспробудным сном. Все кругом подвергалось переменам: бури вырывали деревья с корнями, земля покрывалась то снегом, то травой и цветами; одна лишь эта пещера всегда оставалась неизменной, тихой и безопасной. Ураганы, бушующие снаружи, не переступали за ее порог.

И вдруг женщина, сторожившая костер, услышала в подземелье какой-то глухой шум. Вначале она не поверила своим ушам, но когда проснулись, встревоженные шумом, еще две женщины, оказалось, что шум этот доносится сверху, оттуда, где даже во время страшнейших бурь царила невозмутимая тишина. Всех обуял неописуемый страх.

Начали припоминать вечерние рассказы стариков за костром о каких-то необыкновенных зверях, живущих в глубине воды, скал и под землей. Правда, никто не видел этих огромных и злых чудовищ, но все верили, что они должны быть. Ведь и на небе никто не видел зверей, а между тем от их ударов дрожит вся пустыня, падают деревья и скалы, а рев их заглушает рычание львов и мамонтов.

Удары таинственных зверей в стены пещеры разбудили и крепко спящего старца. Он быстро вскочил на ноги, инстинктивным движением схватился за каменное оружие и прислушался к отдаленным ударам. Женщины, сбившись в кучку и не смея вздохнуть, глядели ему прямо в глаза. Вдруг бесстрашный дед, столько видевший на своем веку, так много знавший, бросился на землю, съежился, как маленькое дитя, и закрыл лицо руками. Он глухо застонал и задрожал, словно в лихорадочном припадке. Тогда поднялся душераздирающий вопль.

Женщины кричали, плакали и рвали на себе волосы, спутанными космами падающими на плечи, дети ревели, и лишь старик глухо стонал, крепко сжимая руками свою седую голову.

Удары не прекращались. Старик вспомнил страшную минуту, когда однажды какие-то подземные чудовища хотели выйти на поверхность земли и громко, оглушительно рычали. Вся земля и скалы дрожали тогда. Но это длилось лишь одну минуту, и чудовищам не удалось выйти наружу. Старик был тогда еще ребенком, и с тех пор подземные великаны не повторяли более своих безуспешных попыток.

И вот теперь они вновь осаждают их жилище. Зачем? Вероятно, затем, чтобы съесть. Полунагой, худой, с морщинистым лицом и глубоко запавшими глазами, старик внезапно вскочил и властно крикнул. В пещере тотчас все смолкло. Старик обвел всех грозным, энергичным взглядом и хриплым голосом сделал надлежащие распоряжения:

– Стряслась беда! Убегайте как можно дальше и спрячьтесь на деревьях!

Это был первобытный говор, односложные слова, из которых каждое имело много значений и подкреплялось соответствующими жестами. Но обитатели пещеры поняли старика, и в одно мгновение она опустела. Старик остался еще на минуту, с сожалением посмотрел во все стороны, добавил дров в костер и вышел из пещеры. Несмотря на свои семьдесят лет и темную безлунную ночь, он быстро побежал за женщинами, которые несли на руках своих детей.

На одном дереве рядом со стариком оказалась молодая мать с годовалым ребенком у груди.

– Что будет с нами? – спросила она, щелкая белыми как снег зубами.

– Несчастье, несчастье! – отвечал старик. В лесу было тихо; на горизонте уже занялась заря; изгнанные из своего убежища люди дрожали от холода и страха. Даже старик, что носил на шее ожерелье из клыков волков, гиен и им же убитого медведя – и тот дрожал. Он дрожал, несмотря на то, что многочисленные рубцы на его жилистой шее свидетельствовали о том, что он не труслив и не раз встречался лицом к лицу с врагом. Мысли, одна мрачнее другой, мелькали в его голове. Что если мужья всех этих женщин вернутся, войдут в пещеру и встретятся там с подземными врагами? Как бы храбро они ни сражались, живыми им оттуда не выйти, потому что какое оружие может защитить человека от враждебных стихий, разрушающих даже скалы?

Обитатели пещеры просидели на деревьях до тех пор, пока не проснулось солнце, спавшее за горами и реками. Свет его придал храбрости старику.

– Пойду посмотрю, что там делается, – сказал он женщинам, – а затем встану на дороге, по которой ваши мужья должны вернуться с охоты. Я их предостерегу, чтобы они не подходили близко к пещере. А вы сидите здесь, пока я не подам вам знак.

Он крадучись подошел к пещере и, притаившись в сторонке, долго наблюдал за нашими путешественниками. На лице его попеременно отражались то страх, то изумление.

«Они похожи на людей, – думал он. – Правда, они безобразны и шкур не носят, но, тем не менее… Быть может, это вовсе не чудовища, а просто люди, но другого племени, более слабые, нежели мы. Быть может, нам удастся выгнать их из пещеры?»

В эту самую минуту Станислав чиркнул спичкой и зажег сухую ветку. Через мгновение вспыхнуло яркое пламя. Испуганный старик упал на землю.

«Это не люди, это какие-то страшные подземные существа, принявшие образ человеческий! Они в одно мгновение добывают огонь! Что за горе, что за несчастье!»

И он побежал сообщить притаившимся на деревьях дочерям и внукам о том, что видел.

Язык этих людей насчитывал каких-нибудь двести простых звуков, но для них этого было совершенно достаточно. В то время не было потребности в большем запасе слов. Убожество мысли вполне удовлетворялось этими средствами ее выражения; к тому же каждый звук подкреплялся жестами. Немалым подспорьем служило им также подражание голосам природы. С помощью этих простых и легких приемов один и тот же звук по мере надобности раз сто менял свое значение. Так, например, лису, волка, шакала, медведя и всех животных, которые мычат, воют, рычат, они называли одним звуком, дополняя остальное интонацией; жестами же они показывали, рогатое ли это животное или не рогатое, с хоботом или с рогом на носу, большое или малое, и так далее. Каждую, например, каркающую птицу обитатели пещеры называли просто «краа», но, зная все отличия и нравы птиц, они умели точно определить с помощью жестов каждый вид. Гром, стук, буря и гроза носили одно название, но в случае надобности мимика помогала людям объяснять, о чем речь идет в данную минуту.

Храбрый дед, сообщив женщинам, что он видел, еще раз вернулся посмотреть на странных и страшных гостей, а затем исчез куда-то в глубине дремучего леса, где ему было знакомо каждое деревцо, каждый ручеек, холмик, камешек. Нашим путешественникам и в голову не приходило, что они служат предметом чьих-то наблюдений, и, не подозревая столь близкого соседства человека, они мирно беседовали перед весело пылающим костром.

Лорд по-прежнему не мог примириться с медленным ходом развития первобытного человека. Люди, которых они жаждали видеть накануне, вили, словно птицы, гнезда на деревьях, питались червями, устрицами, падалью, лесными ягодами и, несмотря на то, что со вчерашнего дня прошла не одна тысяча лет, люди теперешние, судя по тому, что они видели, очень мало отличались от прежних.

На это профессор возражал, что времени, конечно, со вчерашнего дня прошло немало, но только на наш современный взгляд, и что до появления человека подобные промежутки еще меньше приносили с собой перемен, а потому о каком-либо застое здесь и речи быть не может.

Человек вовсе не терял даром времени. Стоит только несколько приглядеться, чтобы убедиться, насколько он стал смышленее. Сколько у него теперь духовных потребностей, сколько новых мыслей зарождается в этой взъерошенной, никогда не чесаной голове. Человек уже умеет считать по пальцам рук и ног. До этой мудрости ни одно существо еще не доходило. Несмотря на свою наготу, он уже не страшится зимы и, несмотря на тысячи опасностей, переживает эту жестокую пору, столь страшную для всего, что живет и дышит на земле. Правда и то, что нередко от какой-либо группы людей до наступления весны едва остается половина, но ведь и в наше время, в период полного расцвета человечества, зима слишком часто бывает губительна для многих городских и сельских жителей, лишенных крова и одежды. Несмотря на кажущуюся беспомощность, человек теперь уже сильнее мамонта, хитрее лисы, осторожнее бобра и ловче белки. Можно смело сказать, что настоящая эпоха есть уже начало господства человека. Недавняя гордость земли, великолепные, могучие четвероногие обречены на скорое исчезновение так же, как некогда динозавры и летающие ящеры. Правда человек ночует в объятиях ночи там где ночь его застигнет, а зимой, худой и голодный, с немой покорностью судьбе прячется в темных пещерах; он не знает, что такое нож и вилка, не имеет представления об искусствах, не скучает по газетными новостями… но будем к нему снисходительны. Ни от кого нельзя требовать невозможного. У него еще нет времени для тех занятий, которыми мы так живо интересуемся. Он живет еще на лоне суровой мачехи-природы. Все, что у него есть, он должен сам добыть и отделать; он должен непрерывно размышлять о том, что он будет пить и есть, а это нелегко. Быстрый тигр ловит антилопу, буйвол удовлетворяется травой, но человек с ними соперничать не может – инстинкты у него совершенно другие. Он принадлежит к беззащитному роду всеядных. Когда-то он довольствовался травами, ягодами, птичьими яйцами и изредка мясом небольших или околевших животных. И только оружие, которое он догадался сделать из камня, дало ему некоторый перевес и вместе с тем возможность улучшить несколько свое положение. Тем не менее, зимой, когда нет плодов, а животные спрятались или в свою очередь пали жертвой других, более сильных, люди, несмотря на свое превосходство, терпят мучительный голод… Голод этот – главная причина, по которой человек избегает себе подобных, вместо того, чтобы искать их общества. В поисках пищи человек видит в каждом чужаке одного лишь соперника и врага. Плохо вооруженный, он должен был днем и ночью быть настороже и остерегаться голодных зверей. Он проходит суровую школу, но многому учится. Пока он не знал холода, он был кротким существом с весьма ограниченными потребностями. Голод он ощущал нечасто и, следовательно, у него не было надобности убивать кого-либо. Но теперь, когда климатические условия так резко изменились, он начал проявлять и новые качества. Теперь он умеет даже быть жестоким. Его преследуют, и он в свою очередь преследует. Все в природе как будто обратилось против него. Климат делается все суровее и суровее, и человек познакомился со снегом. Вначале эти белые комки скорей забавляют его, нежели беспокоят. Но комки эти с каждым годом делались обильнее. Инстинктивно человек вместе с животными передвигается ближе к югу, но снегопады идут за ним по пятам и причиняют ему все больше страданий. И не только север покрылся льдом, который гнал от себя всякое живое существо, но и зеленые горы постепенно оголились и окутались блестящим покровом холодных белых кристаллов.

– В чем же причина этого охлаждения климата? – спросил лорд.

– Неизвестно. Это явление до сих пор необъяснимо, тем более что ледниковые эпохи, таинственно наступавшие, так же таинственно заканчивались. Во всяком случае, не охлаждение земли тут причиной.

– Так значит, эпох этих было несколько, и мы теперь находимся в одной из них?

– Да, в первой, если я не ошибаюсь. Было же их две или три – наука еще в точности этого не знает – и отделялись одна от другой кратким теплым промежутком. В промежуток этот или в промежутки толстая ледяная кора, покрывавшая всю северную Европу, отодвигалась к полюсу, с тем, чтобы через некоторое время опять заковать освобожденную землю. Последняя ледниковая эпоха длилась недолго и захватила меньшее пространство, нежели первая. В первую эпоху вся северная Европа, когда-то полная жизни, представляет собой вплоть до пятидесятого или пятьдесят первого градуса географической широты одну мертвую пустыню. Англия, Скандинавия, Дания, Немецкое и Балтийское моря, Северная Германия, Польша, средняя полоса России, даже часть южной, – о северной и говорить нечего, – были такими же ледяными странами, как в наши дни Гренландия. Ледяная кора, словно лава, двигалась от полюса все ближе и ближе к югу, и все утолщалась от падавших на нее снегов, но не таяла. На севере Европы толщина слоя замерзшего снега и льда достигала тысячи, а то и двух тысяч метров, южнее же не превышала нескольких сотен метров. Житель Средней Европы и не заметил, как оледеневшие горы отделили его от теплых краев. Животных с каждым годом становилось все меньше, они гибли целыми стадами. Такая же судьба постигла бы и человека, несмотря на всю его выносливость, если бы не его исключительные качества. Холодные зимы принудили его покрывать свое нагое тело, и он первым делом научился убивать зверей, чтобы сдирать с них теплые шкуры. Суровые условия жизни изощрили его также в выделке орудий. Он стал раскалывать камни, обтесывать их по краям, и они служили ему для разрезания разных вещей; ими же он выскребывал со шкур остатки жил и мяса. Он научился добывать из костей мозг для смазывания ими шкур, отчего они делались мягче. Заостренным камнем он продырявливал эти шкуры и, продев в дырочки кишки животных, завязывал их на себе. До всего этого он дошел собственным умом – правда, в течение многих веков. Таким образом, холод сделался причиной многих усовершенствований.

– Между тем шумные леса, – продолжал профессор, – мельчали под влиянием холодных ветров и непогоды, цветущие холмы и горы исчезали под снегами. Лед покрывал все большие и большие пространства. Теперь человек помирился с «ненасытным жестоким существом», которое с шумом раскалывает деревья и превращает день в ночь. Это злобное существо сделалось сторожем, слугой и благодетелем человека. С этих пор огонь защищает его от нападения ночных зверей; в огне он делает более съедобными мясо и дикие плоды. Когда-то охотник тотчас на месте съедал добычу, не думая ни о жене, ни о детях. Женщины сами должны были добывать себе пищу, чего они часто по слабости и нездоровью делать были не в состоянии. Костер преобразил образ жизни первобытных людей и оказался благодетельным для женщин, стариков, детей и вообще для всего рода человеческого. Развести костер было делом нелегким. Далеко не все умели приступить к этому делу. Но костер, раз разведенный, пылал долго; он не угасал в пещере иногда в течение многих лет. В то время как мужья охотились и добывали пищу для своих семей, пламя поддерживали женщины, дети и старики. Мужчины, продрогшие, возвращались с охоты, иногда на всю зиму, к родному костру. Здесь они отдыхали от своих трудов и питались вместе с семьями принесенной добычей. Костер продлил также жизнь человеческую, так как обессилевшие старики, на которых когда-то никто не обращал внимания, проводили свои последние дни в тепле и в кругу близких, причем старались быть им полезными своими советами и опытом. Костер таким образом сблизил людей, создал первобытную семью, а затем и понятие о племени, то есть группе семей, в силу кровного родства дружно живущих между собою. Всякий, кто сидел у костра, был уже не чужим, своим. Обладая большим жизненным опытом, старики естественным образом сделались главами семей, их вождями и руководителями, а с течением времени получили почетное звание мудрецов и прорицателей, волхвов. Недаром слово «очаг» с тех пор считается символом семьи, самой необходимой ее принадлежностью и в наше время. Древние римляне и греки считали огонь самым ценным даром небес, самым прекрасным подарком богов. В народных обычаях сохранилось множество следов благоговения, с которым когда-то люди смотрели на огонь, и это весьма понятно. Стихия, которой люди так много обязаны, не могла быть забыта. И теперь огонь представляет для людей чрезвычайную важность. Это действительно дар небес, который дал человеку возможность пережить тяжелые времена и подчинил себе всю природу.

Глава 6

Промежуточное время. – Охота на лошадей

Холодный климат постепенно смягчался; но обстоятельство это наряду с выгодами принесло и много страданий обитателям средней Европы. Возвышенные места, покрытые когда-то вечными снегами, обросли непроходимыми лесами, низменности же сделались весьма небезопасными.

Прежние русла рек и ручейков не могли уже вместить увеличившуюся массу воды, которая стекала с тающих снегов и льдов, накопившихся в течение тысячелетий.

Наводнения сделались частыми явлениями. Люди, спасаясь, убегали на возвышенности. Кого же весеннее половодье заставало врасплох, тот неизбежно должен был погибнуть. Таково было положение почти всей обитаемой Европы. Обширные леса населяли огромные медведи, дикие кошки, пумы и другие хищные звери. На равнинах, покрытых степной растительностью, паслись бесчисленные стада жвачных животных и диких лошадей с большими головами.

* * *

Наши путешественники проснулись именно в это время. Их окружал густой мрак. От пещеры, конечно, не осталось и следа. Из ста пещер едва-едва сохранилась где-нибудь одна, как памятник давнего прошлого. Лорд протер глаза и уставился на профессора.

– Я, кажется, заснул на минуту. Что это за шум?

Воздух был полон птичьих голосов и шелеста крыльев.

– Я не понимаю, что здесь творится, – ответил геолог, вставая с места.

Поднявшийся тем временем теплый ветерок рассеял окружающий туман. На месте вчерашнего холмика с отлогим скатом геолог увидел почти над самой своей головой крутую скалу, а перед собой вместо пожелтевших березок и елей свежую смарагдовую зелень и густую рощу на берегу быстрого ручейка, вившегося лентой среди гор, покрытых дремучими лесами. Над ручьем, у подножия высокой, крутой скалы реяли бесчисленные стаи птиц. Каркающая стая совершала трапезу над трупами. Он реяли в воздухе, опускались на землю, клевали трупы, каркали, хлопали крыльями, сбивались в кучки и вырывали друг у друга куски мяса из клювов. Вдруг из-за холма, заслоняющего наших путешественников, показалась человеческая фигура. Все трое замерли от ужаса. Небольшого роста человек, почти нагой, широкоплечий, словно отлитый из бронзы, с осторожностью кошки пробирался вдоль холма и блестящими глазами водил по соседним деревьям и кустам. Тот, кто один раз увидел это лицо и этот взгляд, забыл бы их не скоро. Станислав застыл. Лорд Кэдоган, не терявший хладнокровия при встрече с очковой змеей, почувствовал, как у него мурашки бегают по спине. Он не мог оторвать взгляда от этой взъерошенной головы и особенно от этих глаз, так дико, не по-человечески глядящих из-под низкого лба.

– Неужели это человек? – глухо спросил он. Он не мог наглядеться на атлетическую грудь, густо поросшую волосами и мускулистые ноги лесного жителя, на его широкие скулы и мрачные глаза.

– Господи, какое страшное лицо! – невольно прошептал он.

Тем временем с такой же осторожностью выглянул из-за холма еще один человек со шкурой леопарда на бедрах, и оба они одним ловким прыжком исчезли за деревьями.

– Хорошо, что они нас не заметили, – сказал Станислав.

– Этого сказать нельзя… Кто их знает, быть может, и заметили, – возразил геолог. – Какие типы! Мы, должно быть, еще очень-очень далеко от нашего времени.

– Так ледниковая эпоха уже миновала или нет? – спросил лорд.

– Я не заметил, были ли при них луки со стрелами, – ответил профессор.

– При них были лишь копья…

– Тогда я не знаю пока, в какой мы эпохе. Во всяком случае, ничего утешительного я вам сказать не могу.

– Почему так?

– Именно потому, что я не заметил при них луков.

– Какое же отношение имеют луки к эпохе?

– Самое что ни на есть непосредственное отношение! – воскликнул профессор. – Лук есть одно из позднейших изобретений человека.

– Как же охотники до сих пор обходились без лука?

– Точно так же, как позднее они обходились без огнестрельного оружия. Лук – очень важное для охотника оружие, но дойти до него человек мог лишь путем постепенных изобретений.

Лорд Кэдоган рассмеялся.

– Быть не может. Ведь это такой пустяк!

– Все уже сделанное кажется нам легким делом – как вы выразились, пустяком. Каждое изобретение требует известных способностей, напряжения ума; в противном случае каждый дурак, даже, больше – каждое животное делало бы изобретения. Люди долго, очень долго не могли догадаться, что из гибкого тростника и кишок животных можно создать чудесную вещь, убивающую зверей на расстоянии. И ничего удивительного в этом нет. Ведь даже теперь, в век скорострельных ружей и пушек, в век самых блестящих открытий и изобретений, существуют еще племена, не имеющие понятия даже о луке и не умеющие считать до пяти.

Во время этой беседы, на лужайке, по ту сторону ручья показался мамонт, за ним другой, третий, четвертый. Великолепные животные осторожными, бесшумными шагами двигались одно за другим. У ручья они остановились и долго, неподвижно вслушивались в тишину, пока предводитель не поднял хобот и не дал им знак. Тогда все они оживились, и, не соблюдая больше никаких предосторожностей, начали весело и шумно втягивать в себя воду хоботами и обливать себе спины водой; затем они вошли в ручей, и, бросившись на илистое дно, долго валялись, словно свиньи, испуская крики, напоминающие звуки металлических труб. Но вдруг они перестали резвиться и испуганно бросились бежать. С верхушки скалы донесся топот копыт и ржанье лошадей.

С каждой секундой шум все усиливался и все более смущал наших путешественников!.. Еще одна минута – над головами их раздался шум падающего тела, и в нескольких шагах от профессора грохнулась спиной оземь окровавленная лошадь. Вслед за ней упала другая, задев головой об острый выступ скалы. Умирающие животные, делая последнее усилие, вставали на дыбы, глухо хрипели и с тяжелым стоном снова опускались на землю. Теперь лошади падали сверху по две, по три сразу. Некоторые, уцелев каким-то чудом, вскакивали оглушенные, обезумевшие и дикими скачками топтали своих товарищей. В эту минуту в кустах, по ту сторону ручья, раздался оглушительный треск, после чего опять наступила тишина, прерываемая лишь стонами издыхающих лошадей. Путешественники не могли отдать себе отчет в том, что происходит вокруг, инстинктивно прижались к скале.

Тем временем из-за деревьев показалась кучка людей, охотившихся за табуном лошадей – отчасти ради мяса, но главным образом затем, чтобы добыть жир. Если бы не чужие лица, которые они уже успели заметить, они подошли бы с шумом и победными криками. Но смельчаки, отважившиеся встретиться им на пути, возбудили их любопытство и недоверие. Эта была дикая, страшная толпа. Каждый из полунагих охотников был вооружен дубинками – кто-то одной, кто-то двумя. За поясами у них торчали деревянные кирки с прикрепленными к ним посредством кишок животных каменными остриями, и искусно обтесанные каменные мечи, заостренные с обоих концов. Ни одна ветка не хрустнула под ногами рассыпавшейся полукругом кучки людей. Лишь лохматые головы, покрытые волчьими и леопардовыми черепными крышками, дико сверкающие глаза и оскаленные зубы порой мелькали из-за листьев и ветвей. Они переговаривались меж собой без слов, делая друг другу знаки едва заметными движениями дубинок. В тех местах, где зелень недостаточно скрывала их, они бесшумно ползли по земле, напоминая зверей, в шкуры которых были одеты. Таким образом, они выслеживали животных и направляли в них из своей засады меткие удары. Некоторые доводили подчас свою смелость и хладнокровие до того, что приближались на несколько шагов к спящему льву или медведю и наповал убивали его, внезапно вонзая ему копье в сердце или в глаз. И этот табун лошадей попался в ловушку лишь благодаря ловкости нескольких человек, находившихся по ту сторону ручья. Они в течение многих часов ползали по земле, терпеливо выжидая удобный момент, чтобы окружить все стадо, затем внезапным криком и воем огорошить животных и загнать их на вершину, с конторой для них была лишь одна дорога – вниз, в пропасть. Этот способ охоты, при небольшом риске, был гораздо выгоднее, нежели погоня за одним осторожным, быстроногим животным.

Лорд Кэдоган с чисто охотничьим интересом следил за охотниками, пока не потерял их из виду. Он напряженно смотрел на пустой берег ручья, надеясь опять увидеть дикарей, если только они решатся подойти. Лорду и в голову не приходило, что в это самое время из-за скалы выглянули две волчьи головы, и что две пары человеческих глаз следят с вершины за безоружными путешественниками. Три охотника, одетые в волчьи шкуры, скрываясь в зарослях, тихонько подкрались к ним сбоку и приготовились нанести удар. Зачарованный магическим блеском их глаз, лорд Кэдоган бессознательно повернул голову в их сторону и тотчас понял весь ужас своего положения. Дикари, очевидно, приняли незваных гостей за представителей незнакомого племени, пришедших из далеких стран, чтобы поселиться или охотиться на их земле. Лорд знал, что и в девятнадцатом веке путешественники, случайно заплутавшие в дебрях Азии, платят жизнью за подобную неосторожность.

– Мы обнаружены, профессор! – воскликнул он. – Бесполезно дольше прятаться.

В эту минуту один из переодетых волками людей встал, за ним другой и третий, и все с поднятыми кверху копьями ждали сигнала предводителя.

Лорд Кэдоган выпрямился во весь рост, заложил по-наполеоновски руки за спину и, высоко подняв голову, твердыми шагами подошел к первому охотнику. Шагах в трех от него он остановился, торжественно вынул коробок, зажег сразу несколько спичек и, не спуская глаз с дикаря, поднес их к самому его носу. Действие получилось изумительное. Дикарь хрипло застонал, далеко отбросил копье и упал лицом на землю. Лорд, не меняя своего внушительного, важного вида, с горящими спичками в руках сделал еще шаг, но, о диво, он никого больше не замечал: дикари словно сгинули. Можно было бы подумать, что они были призраками, если бы не первый дикарь, лежащий на земле и дрожащий как осиновый лист. Лорд наклонился над ним, провел рукой по его голове, затем отвернулся и отошел.

Лохматый сын пустыни боязливо взглянул на него исподлобья, и, не замечая в нем никаких враждебных намерений, стал быстро пятиться назад и вскоре исчез за деревьями.

– Ну, слава богу! Отделались, наконец, от непрошенных гостей, – облегченно вздохнув, произнес лорд.

– Я удивляюсь вам, – с восторгом прошептал профессор.

– Что за важность! – отмахнулся англичанин. – Это старая шутка. Я много раз таким образом спасал себе жизнь. Во всяком случае, мозолить глаза им не следует. Уйдем отсюда, пока они не пришли опять за трупами лошадей.

Глава 7

Вторая ледниковая эпоха. – Век северного оленя. – Король четвероногих свергнут

Наступило холодное, морозное утро. Голые ветки, поросшие мхом камни, пожелтевшая трава покрылись первым ранним снегом. Сероватобелый лес, казалось, спал или умер. Торжественная тишина усугублялась величественной картиной восхода солнца. Лишь липы и буки едва слышно шелестели оставшимися кое-где листьями, которые слетали с деревьев при малейшем движении воздуха. Дневные птицы стали просыпаться и с шумом вылетали из своих гнезд. Среди долины, окруженной поросшими лесом холмиками, под дуплистой вековой липой пылал костер, поддерживаемый ветками можжевельника и тиса. И вдруг лес оживился. Сонная осина зашумела своими оголенными ветвями, о чем-то заговорила береза. По инею замелькали золотые искорки. Откуда-то отозвалась кукушка. Из-за чащи деревьев выглянул лось; он поднял голову, глубоко втянул ноздрями воздух, запрокинув голову, почесал себе спину рогом и медленными шагами вернулся в лес. Из глубины леса донесся рев зубра. Профессор Браннич открыл сомкнутые на миг глаза, подбавил ветвей в костер и протянул к огню окоченевшие руки. Лорд Кэдоган при виде восходящего солнца оживился на минуту. Станислав опять начал сетовать на свою судьбу и на ненасытный костер, для которого нельзя вдоволь напастись ветвей:

– Нечего сказать, хороших мы дождались времен, – сказал он, обращаясь к лорду.

– Теперь зима, вероятно, или мы попали куда-нибудь на север, – сказал тот и бессознательно протянул руку к часам, покоящимся в его жилетном кармане. – Четверть шестого.

– Нет, теперь, должно быть, гораздо больше времени, – возразил профессор.

– Мой хронометр безупречен!.

Геолог посмотрел на свои часы.

– Да, удивительное дело! Я с трудом верю своим глазам. Надо было бы думать, что теперь октябрь, а между тем, как видите, сейчас лишь конец августа.

– И с чего же это можно видеть?

– В октябре солнце восходит между шестью и семью, сегодня же оно показалось за несколько минут до пяти.

– Ваше наблюдение подтверждает мою догадку, – проговорил лорд. – Мы, вероятно, где-нибудь на далеком севере.

– Это невозможно, – возразил профессор, указывая на стоящую вблизи липу. – Видите это дерево? И буки, хотя и низкорослые, доказывают, что мы в средней Европе.

– И, вероятно, уже в нашем времени, – прибавил лорд. – Этот лес сильно напоминает наши леса.

– Увы! Мы еще далеки от нашего времени, – ответил профессор.

Разговор опять прервался. Лорд пошел наломать ветвей для костра. Едва сделав несколько шагов, он заметил на покрытой инеем земле чьи-то следы.

– Следы слона! – воскликнул он.

Профессор быстро поднялся и подошел, чтобы проверить наблюдение товарища.

– Я нашел разрешение загадки, – произнес он. – Мы попали в век северного оленя. Следы же принадлежат мамонту. Со вчерашнего дня мы опять значительно подвинулись вперед. Теплый период давно миновал, и Европа опять в тисках льдов. Всю северную Европу снова покрывают тундры и снега, как в Лапландии и Сибири. В средней Европе климат нынешней Скандинавии. Большинство животных ушли отсюда в теплые края. Немногие оставшиеся львы, лоси, туры и зубры удалились на южные окраины Европы. Дольше всех здесь остался мамонт, но и он, в конце концов, не выдержит этого мертвящего холода. Терпеливые лошади, козы, антилопы, лани встречаются еще здесь кое-где. Но главное животное, оживляющее теперь обширные суровые тундры и леса, которое чувствует себя здесь, как в родной стихии – это северный олень, что кочует со свитой гиен и волков.

– Что же сталось с человеком, населявшим Европу?

– Он не испугался суровости климата, остался на прежних местах и вступил в борьбу со всеми преградами. Везде, где пасутся стада северных оленей, можно встретить людей, одетых в шкуры и отлично вооруженных оружием из камня, кости и оленьих рогов. Бедное растительное царство совсем не может отвечать их потребностям, и они обратились почти исключительно к охоте и рыболовству. Это тяжелое существование. Животные ради пастбищ беспрестанно меняют места пребывания. Как только мерзлый снег покрывает худосочные растения, северные олени уходят на юг, где зима гораздо мягче. Они углубляются даже в Пиренеи и Апеннины, и лишь весной, когда начинает таять белый снежный покров, опять возвращаются на прежние места. Группы охотников волей-неволей должны приспособляться к переходам своих кормильцев и ведут кочевой образ жизни. Но, несмотря на бесчисленные трудности и опасности, охотники веселы, деятельны, милы и добродушны. Неутомимые кочевники не знают ни зависти, ни злобы и помогают друг другу. Небо ли, вечно ясное, или звездные ночи будят в сердцах их светлые инстинкты; неизменность ли климата и тяжелый труд заглушают в них дурные страсти; или относительная легкость добывания добычи отдалила от них призрак голода, – но факт тот, что эти группы страстных охотников чувствуют себя счастливыми. О другой жизни они и не мечтают. Они любят свои родные леса, благоговеют перед мамонтом, любовно обращаются с северными оленями и другими мирными животными. Полные сил и отваги, они идут навстречу опасностям, и победа над четвероногими врагами наполняет их сердца восторгом. Природа для них – живая, вечно открытая книга. В ней они черпают мудрость, которую бессознательно претворяют в своих простых сердцах в добро и красоту. Эти добро и красота еще очень далеки от нашего представления о них, но для тех далеких времен этого было довольно. Единственным имуществом человека было оружие, несколько каменных и роговых орудий и инструментов. С этими вещами, при здоровье, которым он обладал в достаточной степени, он мог достичь всего, о чем мечтал. Обладать красивым оружием было наибольшим счастьем, но для того, чтобы получить такое оружие, нужно было самому сделать его. Поэтому наиболее искусные и одаренные художественным чутьем люди украшают в часы досуга свое оружие резьбой – изображениями животных, которые возбуждают в нас удивление своим удачным выполнением.

– Все это прекрасно, – прервал профессора лорд, – но мы замерзнем здесь в наших легких костюмах.

– Да, конечно, если не будем поддерживать костер до завтрашнего дня. Завтра мы будем уже дома.

Во время этой беседы в нескольких сотнях шагов от них разыгралась следующая сцена.

Бородатый мужчина с темно-коричневым лицом, раскрашенным белой и алой краской, одетый в шкуры, с меховой шапкой на голове, встретился лицом к лицу с огромным медведем. О бегстве или обороне, по-видимому, не могло быть и речи, так как вооруженный копьем, луком и палицей сын пустыни опустился на колени перед животным и, глядя ему прямо в глаза, начал молить его на своем бедном словами языке о пощаде. Его некрасивое лицо с широким, плоским носом и толстыми губами выражало беспредельный ужас. Он ударился головой оземь и затем растянулся перед медведем пластом. И странная вещь: страшный, лохматый великан посмотрел с минуту на человека, обнюхал его и пошел дальше. Человек долго лежал неподвижно. Наконец он поднял голову и посмотрел, в какую сторону направился медведь. Глаза его засверкали дикой радостью. Он схватился рукой за амулеты, висящие у него на груди, и прикоснулся к ним устами. Когда зверь исчез за холмом, он вскочил и рассмеялся радостным детским смехом.

Вдруг он остановился, как вкопанный. Издали донесся отрывистый, короткий свист. Он схватил костяную дудку, висящую на ремне у его пояса, и ответил таким же громким свистом, а затем быстрыми шагами направился в ту сторону, где исчез медведь. В казавшемся безлюдным лесу молча, словно из-под земли, показалось несколько таких же хорошо вооруженных людей, скрывавшихся до сих пор среди камней и за стволами деревьев.

В то же время послышался рев медведя, нарушивший тишину. Это был страшный рев. Великан упал в яму, скрытую под слоем мха и веток, покрытых свежим снегом.

Охотники пронзительно вскрикнули и стремительно подбежали к яме, на дне которой яростно метался медведь. Один из них вонзил в зверя копье, а вслед за ним то же проделали и все остальные охотники. Великан, истекая кровью, бешено рвал землю острыми когтями. Встав на задние лапы, он показывал из-за дрожащих губ свои страшные клыки, но тщетно старался вырваться из ямы, коварно вырытой охотниками на его обычном пути. На дне яма была шире, нежели наверху, и все его усилия были напрасны. Наконец он окончательно ослабел под ударами камней и палиц и замертво рухул на дно ловушки. Тогда охотник, первым вонзивший копье в тело животного, поспешил поклониться поверженному противнику. Он опустился на землю, застонал, затем спрыгнул в яму и поцеловал холодеющую голову медведя. Он закрыл ему глаза и вместе с товарищами затянул некоторое подобие песни без слов. Песня эта сменилась какими-то прыжками вроде танцев. Наступило дикое, шумное веселье. Охотники падали на землю, обнимали друг друга, взмахивали своими копьями и луками – одним словом, словно не знали, как выразить свою радость по поводу такого редкого успеха. Успокоившись немного, они начали сдирать с медведя шкуру. Разорвав ее острыми камнями на животе, они, не трогая мяса, засыпали медведя землей, поставили на этом месте знак и, опьяненные радостью, удалились в пещеру, служащую им временным убежищем.

Но на этом дело еще не кончилось. Вскоре должна была явиться большая толпа охотников, вооруженных самым лучшим оружием. Они должны были содрать с медведя ценную шкуру и вместе с черепом и клыками, считавшимися самыми могущественными амулетами, отдать ее тому охотнику, который первым выследил медведя. Мясо принадлежало всем. Радость длилась несколько дней, так как медведь был очень редкой добычей для этих охотников.

Путешественники всей этой сцены не видели. Они сидели у костра, и, плача от дыма, грели свои деревенеющие члены. Дождаться бы только вечера! Это было главной их заботой. Немало смущала их также полная безоружность.

– Я не могу простить себе, что не захватил с собой ружья, – сказал лорд.

– Кто же мог предположить, что нам представится случай охотиться под землей на львов, мамонтов и медведей, – заметил Станислав.

– Я более всего жалею о том, что у меня нет инструментов, необходимых для научных наблюдений, – заметил геолог. – Я не могу даже определить ни географической широты, ни атмосферного давления. Но самое обидное то, что я ничего не могу с собой взять отсюда. Столько научного материала – и я не в состоянии им воспользоваться!

– О да, – подхватил англичанин. – Можно было бы наполнить весь ваш музей экземплярами, которых мы встречали, не правда ли? И какими экземплярами! Неповрежденными, свежими и уж несомненной подлинности!

– Не разрывайте мне сердце, лорд!

– Взять с собой мы ничего не можем, и с этим придется смириться, – подумав немного, сказал лорд. – Но зато мы можем оставить здесь о себе вечную память.

– Что вы хотите этим сказать? – спросил Браннич.

– Сейчас, сейчас поймете, в чем дело. То, что я намерен сделать, на многие тысячелетия увековечит наши имена!

Профессор с недоумением смотрел на англичанина.

– Первым делом, – продолжал лорд, – надо выбрать скалу, но не какую-нибудь, а такую, которая нелегко поддается разным атмосферным влияниям. Сделайте милость, профессор, назовите мне такую породу.

Профессор охотно исполнил его просьбу и с удивлением смотрел, как лорд сломал камнем деревянную оправу своего единственного ножа.

– Предоставляю вам, профессор, предаваться вашим наблюдениям, – объявил англичанин, – а мы со Станиславом возьмемся за работу.

– Иными словами, вам надо отделаться от меня, – усмехнулся геолог.

– Вы очень догадливы – я хочу сделать вам сюрприз. Но скажите мне еще одну вещь: где мы теперь находимся?

– Очевидно в Динарских Альпах, близ Дуная.

– Покорно благодарю! Больше вас беспокоить не буду, – сказал лорд, показывая жестом, что он желал бы остаться один.

Профессор, заинтересованный, отошел в сторону.

Лорд Кэдоган в поте лица работал до самого вечера. Станислав помогал ему по мере сил и умения. Профессор, погруженный в свои наблюдения, не мешал им и явился лишь на их громкие призывы. Когда он подошел, лорд, стоя на лесах из ветвей и каменьев, вырезал тупым концом ножа последние буквы надписи на гладкой поверхности скалы. Профессор остановился и прочел следующие слова:

«К вечной славе Лешека Браннича, первого путешественника по Европе, который за несколько тысячелетий до P.X. посетил берега Дуная. Надпись сия сделана его верным товарищем лордом Кэдоганом из Девоншира».

Геолог невольно улыбнулся.

– Теперь вы понимаете, профессор, какой вы великий человек. Вы не только открыли Дунай. Вы и первый ученый, познавший Европу – и когда? За сколько веков до P.X.? Разве вы не заслужили этим вечной славы и лучшего памятника, нежели мое скромное произведение? Колумбу поставили несколько памятников, а между тем он открыл только Америку и то тогда, когда ее до него посетили другие, менее счастливые путешественники. Вы же открыли не только Европу, но и весь земной шар…

Профессор от всей души расхохотался и горячо пожал руку лорда.

– Жалко вашего труда и ножа, дорогой лорд! Несмотря на ваш памятник, мир ничего не узнает о наших славных открытиях. Прежде, нежели народится на земле существо, способное разобрать эту надпись, от нее и следа не останется.

– Как! Вы, палеонтолог и археолог, говорите подобные вещи! Кто же начертал изображения мамонта и многих других животных на костях и рогах северных оленей ледниковой эпохи? Ведь вы же сами говорили, что многие произведения художников тех времен дожили до наших дней. Отчего же мой памятник не будет настолько счастлив?..

– Там были исключительные условия, один случай на тысячу…

– Быть может и здесь произойдет что-нибудь исключительное, – произнес лорд. – И когда-нибудь, когда нас уже не будет, эта надпись возвестит миру никому не известный факт…

– Однако вы так усердно отстаиваете свое произведение! – со смехом сказал профессор. – Во всяком случае, спасибо за доброе пожелание. Теперь вернемся к нашему костру. Холод усиливается, и ночь близка.

Глава 8

Новый каменный век. – Жизнь за жизнь

После долгих, суровых, непрерывных зим опять пришло в Европу тепло, а вместе с ним вернулась и южная растительность. Не было, правда, носорогов и гиппопотамов, отделенных теперь от Европы широкими морями, ни кошек, которые преследовали бы их стада, но тянущиеся на сотни миль дремучие леса дрожали от рева зверей. Стаи птиц и насекомых стали многочисленнее, нежели перед тем. Бесчисленные породы их, всевозможного вида и величины, наполняли воздух, воды, траву и леса. Но число млекопитающих по сравнению с периодами миоцена и плиоцена было теперь гораздо меньше. Господство четвероногих быстрыми шагами приближалось к упадку. Великолепного мамонта и пещерного медведя постигла такая же судьба, как мастодонтов и махайродов со страшными клыками. Северные же олени, выросшие на жестких мхах, переселились к полюсу, а за ними и значительная часть европейцев, судьба которых издавна связана была с этими животными. Люди, переселившиеся на далекий север, никогда уже не возвращались в родные края. Те же, которые остались, скоро сжились с новыми условиями жизни. Это были мечтательные люди, чрезвычайно чуткие к красотам природы, и вели они легкий, счастливый образ жизни.

Слабо заселенные леса и степи недолго ожидали новых жителей. Люди другого племени, высшей культуры, пришли из далекой неизвестной нам страны и медленно расходились во все стороны. На западе они нашли совсем почти еще безлюдные пространства. Каждое поколение углублялось все дальше в глубину чащи, изобиловавшей зверями.

Пришельцы эти значительно отличались от первых европейцев. Ничего удивительного, что оба племени, встречаясь случайно, старались избегать близких отношений. Люди четвертичного периода, как кочевники, любили лишь вольную степь, беспрепятственно уступали пришельцам облюбованные последними места и уходили на запад и на север. Небольшая часть их осталась и покорно переняла новую культуру.

Племя, которое увидели наши путешественники, уже насчитывало много лет существования. Не считая тысячелетий, проведенных ими в своем отечестве, они уже многие века жили во вновь занятой стране. Это были пра-пра-пра-правнуки первых пришельцев. Образ жизни, мышление и обычаи новой расы, и старой, представители которой встречались еще кое-где на далеких окраинах, резко различались между собою. Первые европейцы, как мы говорили, вели кочевой образ жизни, пришельцы – оседлый. Первые жили охотой и не могли даже представить, чтобы из земли можно было извлекать какую-либо выгоду; вторые же взрыхляли землю при помощи кирки, которая может считаться первой сохой. Первые обладали лишь грубыми каменными орудиями, гнездились в пещерах лишь временами, так как постоянно переходили с места на место; вторые умели шлифовать камни и делали из них топоры, молоты, долота и другие орудия. Они всегда жили в пещерах или землянках и сажали в землю зерна растений, которые вывезли из своей родной страны. Давнишние туземцы жарили или сушили мясо; они не знали, что значит варить его, не имели понятия о гончарном искусстве. Горячую воду они приготовляли, бросая раскаленные в костре камни в кожаные мешки, наполненные водой. Пришельцы же умели нагревать воду над огнем в сосудах из кожи, древесной коры и в плетенках, облепленных толстым слоем глины. Мало-помалу они убедились, что глина при обжиге становится твердой, как камень. Тогда они научились делать горшки и разные сосуды из одной глины. Ржаные и ячменные колосья они жгли или рубили, а осыпавшиеся зерна сушили, крошили на кашу и готовили из них хлеб.

Прежние кочевники нисколько не заботились о своих покойниках, новые же оседлые жители старательно хоронили своих мертвецов, и некоторым, выделившимся при жизни какими-либо заслугами, начали воздвигать курганы и памятники из камней, так называемые дольмены. Кочевники, при всей своей суровости, были в значительной степени одарены чувством красоты и имели в своих сердцах поэтические грезы. Пришельцы же, несмотря на все свое превосходство, не обладали художественным чутьем и не воспринимали так жадно красоты, разлитой в природе. Они жили в достатке, так как привыкли к растительной пище. Хоти они не посвящали охоте так много времени, как кочевники, тем не менее, они всегда имели вдоволь мяса, потому что научились ловить диких быков, держать их в оградах и, что очень важно, охранять от волков и медведей. Неукротимые животные тосковали по свободе, рвали копытами землю, пока не умирали от стрелы или копья непрошенного опекуна. Позднее человек научился пользоваться молоком и маслом от животных, и эти продукты были почти единственными предметами питания пастушеских племен.

Род человеческий неограниченно царил на земле. Он господствовал над всем миром одушевленных существ. Он знал обычаи всех обитателей лесов и степей и умел извлекать выгоду из своих сведений. Все живущее боялось человека и подчинялось его силе и уму. Птиц и небольших животных он ловил в силки, крупных убивал в капканах и даже в открытом бою. Справедливость, однако, требует сказать, что положение человека упрочило одно животное, принадлежавшее к хищной семье волков и шакалов. Человек заключил с этим животным тесную дружбу и много извлек из нее. Союз этот дал ему больше, нежели могли дать ему все сокровища суши и моря.

Этот важный момент в жизни человека до сих пор покрыт мраком таинственности. Как это случилось и когда именно – трудно сказать. Вероятнее всего, что собака сблизилась с человеком еще в последние времена каменного века. Стаи собак долгое время на расстоянии сопутствовали людям. Он питались остатками человеческих трапез, не нападали на людей, но своим присутствием оказывали человеку услуги, когда тот даже об этом не догадывался.

Они отгоняли от людских жилищ волков и других хищных зверей. Такие полуприятельские отношения на расстоянии длились очень долго. Но мало-помалу человек оценил своих попутчиков. Собака все ближе и ближе стала подходить к пещерам и людским стоянкам и все менее боялась человека.

Взаимное недоверие исчезло и вскоре сменилось дружбой. Собака, так сказать, дополнила человека своим чутким слухом, обонянием, быстротой ног и многими другими качествами. Она совершила гораздо больший переворот в жизни человека, нежели в позднейшее время самые важные открытия, вроде книгопечатания, пара и электричества. Ни одно животное, даже лошадь, не заслуживает в такой степени дружбы и любви человека, как собака. Верная и покорная, она в течение многих тысячелетий была частью его существования, неизбежным условием его благополучия и успехов. С тех пор собака сделалась как бы нашей собственностью. Каждая собака принадлежит всецело своему «господину», приспосабливается к его привычкам, охраняет его собственность, угадывает его желания и предана ему до последнего вздоха.

Наши путешественники наблюдали счастливую группу людей, удобно и уютно расположившихся в дремучем лесу. Эти люди были счастливы избытком сил и здоровья, своими победами над окружающим миром и незнанием тех забот и печалей, которые отравят людям существование в нынешнее время. Их впечатлительные души были полны суровой поэзии и жажды знания. Не зная книг, они уже были философами. Они размышляли о чудесах природы: о буре, грозе, о мраке ночном, о золотистом восходе и пурпурном закате солнца, о радуге, облаках и дождях, о шелесте листьев и журчании ручейков, о почках, распускающихся в цветы и о плодах, вырастающих из цветов. Все их интересовало, все они умели объяснить и также непоколебимо верили в свои выводы, как мы в свои, научные, основанные на трудах и исследованиях величайших ученых. Они смотрели на всю вселенную с точки зрения своих грез и приписывали стихиям собственные качества и недостатки. Свет и мрак, деревья и животные, моря и реки, облака, гром и молния – все это, по их понятиям, жило и имело свой разум, волю, пороки и добродетели.

Погруженный в какую-то приятную истому, профессор Браннич качался на волнах озера, лежа на дне челнока. Взгляд его был бесцельно устремлен вдаль, туда, где водная поверхность сливалась с янтарным берегом. На горизонте маячили голубые силуэты гор, а над ними висели серовато-белые, фантастические массы туч. Челнок, уносящий профессора, был, собственно, не больше, чем корыто, искусно выдолбленное из толстого дерева. Два человека, одетые в козьи шкуры и подпоясанные грубыми ремнями, гребли длинными палками. Лица, руки и грудь этих людей были вымазаны жиром, смешанным с черной, желтой и алой краской, и блестели, словно бронза под лучами солнца. Профессор одним взглядом окинул их, и память его разом запечатлела все эти подробности. Он не отдавал себе еще отчета, каким чудом он очутился в челноке; взгляд его блуждал по синим волнам и, наконец, остановился на другом берегу. Там зеленели луга, опоясанные темными лесами. Около берега, среди водных зарослей поднимались несколько построек на сваях. Они были так близко, что геолог различал узкие мостики, соединяющие эти домики с берегом. Вид этих домиков сразу отрезвил геолога, и он в одно мгновение сообразил, что видит перед собой надводное поселение, так называемые свайные постройки нового каменного века. Вдруг взгляд его упал на пестрые лица молчащих гребцов. Он присмотрелся к ним и изумленно вскрикнул. Один из гребцов был лорд Кэдоган, другой его верный Станислав.

– Что значит этот маскарад? – воскликнул он. – Что вы с собой сделали?

На кирпичном лице лорда, раскрашенном кругами и волнистыми нитями, мелькнула легкая усмешка.

– Вот она, благодарность человеческая, – флегматично ответил он. – Вместо того, чтобы благодарить, вы нас подвергаете допросу.

– Куда мы плывем?

– Вот к той деревушке. Согласитесь, что явиться туда в наших костюмах было бы небезопасно.

– Что за шальная мысль! Вы выглядите, как дикари.

– Да и вы тоже!

Профессор взглянул на себя и оторопел. Он был раскрашен и одет в точности как и его товарищи.

– Зачем все это?

– Понятно, зачем. Являясь в чужую страну, надо приноравливаться к чужим нравам и обычаям. Я думал, что вы оцените наши труды. Мы затеяли этот маскарад главным образом для вас, для того, чтобы вы могли наблюдать вблизи дикарей. Это исключительный случай; нам удалось найти пустой челнок и костюмы на наш рост. Вас мы переодели во время сна и перенесли сюда. А теперь мы приближаемся к деревеньке, и в ней, притаившись где-нибудь вблизи, будем наблюдать доисторических европейцев.

Вскоре челнок причалил к берегу, в нескольких сотнях шагов от деревеньки, окруженной лесом высоких зарослей. Профессор уже не протестовал. Он пожирал глазами домики и ловил доносящийся шум. Лорд Кэдоган выскочил на берег и исчез в густых зарослях. Профессор не заметил даже его отсутствия. Он жадно смотрел и слушал; ему казалось, что он спит, и он боялся пошевелиться, чтобы не рассеять своих грез.

Посредине озера показался челнок, направляемый двумя гребцами к ближайшему домику. Полунагие гребцы, в козьих шкурах на бедрах, уже издали протягивали руки и громко смеялись, глядя на домик. Ослепительные зубы, блестящие живые глаза и быстрые гибкие движения свидетельствовали о молодости и силе и представляли удивительный контраст с длинными бородами и густыми всклокоченными волосами, никогда не знавшими гребня. Можно было безошибочно сказать, что они возвращаются с охоты. Навстречу им вышли на мостик две молодые женщины. Подплыв к мостику, один из гребцов достал со дна грубо свитую веревку и прикрепил ею челнок. Из домика, весело хлопая в ладоши, выбежали еще двое дикарей. Один из них с кошачьей ловкостью спустился в челнок по веревочной лестнице и начал разгружать его. На дне лежало много убитых молодых косуль, диких уток и разных птиц. Геолог перевел взгляд на другие домики. Ему бросилась в глаза целая куча предметов, жалкие остатки которых мы разглядываем в музеях, едва догадываясь об их значении. Профессор не мог вдоволь надивиться на людей каменного века и на их постройки, требовавшие столь огромного труда и терпения. Внезапный толчок вывел его из немого созерцания. Лорд Кэдоган вскочил в челнок и взволнованно крикнул:

– Злодеи! Негодяи!

– Что случилось? – недоуменно спросил профессор.

– Как хотите, а этого допустить нельзя!

– Да объясните вы, чем дело?

– Скорей за ними! Я потом объясню. Вопрос идет о жизни человеческой.

– Позвольте! Если мы отчалим от берега, они тотчас заметят нас!

– Послушайте только, послушайте! – волновался лорд, указывая рукой на деревушку. Оттуда доносился глухой шум, изредка какие-то властные окрики, удары топоров и молотов о дерево.

– Вы понимаете, в чем дело? Они строят новый дом и готовятся к церемонии вбивания.

Только теперь геолог все сообразил. В давние времена постройка должна была быть обрызгана человеческой кровью для того, чтобы злые духи не вредили ее обитателям. Умилостивленные человеческой жертвой, они становятся покровителями дома и выручают его из всяких бед. Верованья эти пережили тысячелетия и у многих народов сохранились в первобытной форме до наших времен. У некоторых они смягчились под влиянием культуры. Еще в 1843 году при закладке моста в Галле немецкие крестьяне говорили, что надо замуровать в основание ребенка, и тогда мост будет крепок.

В истории очень много примеров, когда детей и взрослых замуровывали в основание дома живьем с целью упрочения построек. Обряд этот до сих пор соблюдается в Африке, Азии и Полинезии при постройке мостов, городских ворот, а порой даже частных домов. В некоторых же местностях заменяют человеческие жертвы животными.

– Это действительно ужасно! – прошептал геолог, вспомнивший десятки подобных примеров из прошлого человечества, и взялся за весло-палку. Едва они отплыли на сто шагов от берега, как деревушка, построенная полукругом на высоком берегу и частью на воде, выступила вся, как на ладони. Большая часть домиков находилась на берегу к нескольких десятках шагов от озера. В одном месте собралась шумная толпа поселян, в жестах которых видно было ожидание и торжественное настроение. Над головами их высились две высокие сваи, вбитые на расстоянии десятка шагов одна от другой и соединенные толстой веревкой, посредине которой висело толстое бревно. Нижний конец его, почерневший от дыма, был несколько заострен.

Станислав греб, что было сил, и с каждой минутой деревушка обрисовывалась все яснее. Можно уже было различить лица людей, не замечающих за делом приближения челнока. Профессор искал глазами несчастную жертву. Ее нетрудно было заметить. На некотором отдалении от шумной толпы он увидел молодую девушку, облокотившуюся о плечо молодого дикаря. Девушка громко рыдала, а дикарь с мрачным отчаянием смотрел в землю. Общий шум, как и прежде, покрывал время от времени чей-то мощный, властный голос. Путешественники наши, предводимые неустрашимым лордом Кэдоганом, выбрались из челнока и очутились в самой середине деревни. Шум внезапно смолк. Поселяне заметили чужие лица. Лорд Кэдоган быстро подошел к девушке, и, положив ей руку на голову, другой рукой указал на сваи, выразительными жестами стараясь дать понять дикарям, что они должны отказаться от своего намерения. Минута немого изумления – и вдруг все заволновалось, зашумело, и несколько человек бросились на лорда. Станислав поспешил на помощь, но их обоих повалили на землю и связали веревками. Такая же судьба постигла и профессора. Дикарями овладела какая-то безумная радость. Они поочередно подходили к пленникам, плевали им в лицо и грозили им своими тяжелыми топорами. Наконец, по команде самого старшего один из дикарей взвалил лорда Кэдогана к себе на плечи и быстро отнес его к основанию постройки, под бревно; затем он взял таким же образом Станислава и геолога и посадил их в нескольких десятках шагов от лорда. Под аккомпанемент радостных криков девушка упала к ногам старика, который даровал ей жизнь и волю. Затем зазвенели бубны, и два рослых дикаря стали перерезать веревку, на которой висело тяжелое бревно.

– Друзья! – крикнул лорд, когда бубны перестали звенеть и дикие крики несколько затихли. – Я виноват перед вами, я повел вас на верную смерть. Простите меня, умоляю вас!

– Вы ни в чем не виноваты! – откликнулся профессор.

– Благодарю вас! Да спасет вас Бог! У меня к вам просьба, дорогой профессор. Если вы не погибнете, то сообщите, прошу вас, по возвращении в Лондон, Клубу чудаков, что президент их остался верен себе до последней минуты. Сколько лет еще до наших времен?

– Теперь уже немного, но все же считайте тысячами…

– Так вот, сообщите членам Клуба, что президент их умер с честью, защищая жизнь женщины за несколько тысяч лет до своего рождения. Я умираю! Да здравствует Англия! Да здравствуют долг и честь, и да хранит вас Бог!

В эту самую минуту бревно с оглушительным шумом упало. Жертва была принесена. Когда начали засыпать яму и утаптывать землю, двое дикарей подошли к геологу, и, убедившись, что оба пленника крепко связаны, ушли обратно. Вскоре рассеялась и вся толпа. Станислав тихо всхлипывал. Геолог впал в какое-то одеревенение и равнодушно ждал своей очереди. Солнце адски жгло их, голод и жажда невыносимо мучили. Геолог стеклянными глазами смотрел на предметы, которые прежде могли бы сильно заинтересовать его. Он видел ряды маленьких хижин, прототипы домов всех времен и стилей, скалу со священным деревом на вершине и несколько поодаль – грубо обтесанного деревянного идола. Он видел гончара, который с явным увлечением работал над украшением своей вазы по-детски наивными узорами. Он видел, как люди кропотливо трудились над выделкой шила или иголки из птичьих костей, над отделкой топора или молота. Он видел мужчин и женщин, носивших костяные и глиняные ожерелья, которые доставляли им такое же суетное удовольствие, как позднее бриллианты, жемчуг и драгоценные камни.

Им овладела глубокая печаль. Он понял, что видит перед собой зарю новой эры, в которую он сам родился. Он понял, что видит закат мира, просуществовавшего, несмотря на бесчисленные катастрофы, в течение миллионов лет. Сонмы четвероногих, прежняя хвала земли, уходили со сцены. Человек воцарился на земле и подчинил себе все живущее.

Страшная ночь наступила для пленников, убежденных, что с наступлением следующего дня их постигнет та же участь, что и благородного друга их, лорда Кэдогана. Но вдруг произошло нечто необычайное. Со всех сторон начались пронзительные крики, шум, движение, а над одной из хижин взвились огненные языки. Не прошло и пяти минут, как огонь охватил несколько других домиков. В эту самую минуту около пленников показалась какая-то фигура. Когда она подошла ближе, они увидели, что это высокий мужчина. Он наклонился над геологом и в одну минуту развязал веревки, врезавшиеся в его тело. Когда отблеск пожара упал на лицо мужчины, геолог узнал в нем дикаря, невесту или сестру которого спас лорд Кэдоган. Благодарный сын природы что-то лепетал, испуганно указывая на пожар, но профессор ничего не мог понять. Освободив профессора, дикарь развязал веревки и на Станиславе, затем дал им свою секиру, лук со стрелами и жестами посоветовал убегать как можно скорее. И в тот же миг он исчез, как призрак.

Геолог и Станислав опять остались одни и все еще не понимали, чему они обязаны своим освобождением. Но все скоро выяснилось.

Из деревушки доносился страшный шум. Ясно были видны челноки, наполненные людьми, метающими стрелы и копья. Там шла, очевидно, ожесточенная битва.

– Неожиданное нападение, – заметил профессор.

– Возмездие за смерть благородного лорда, – угрюмо пробормотал Станислав.

Глава 9

Новый царь земли

На земли настали удивительные времена. Человечество, еще недавно подчиненное окружающему его миру, расцвело, подобно яркому, пышному цветоку и затмило собой все живущее на земле. Еще недавно человек понятия не имел о счете и измерении – и вот он начинает пользоваться для этих целей собственными членами, а вслед за тем создает математику, физику, астрономию и химию с ее чудесами. Недавно еще он с трудом выражал устно свои мысли. Но вот он уже умеет излагать их на дереве или на папирусе, а вскоре научится удерживать их в памяти с помощью мертвых машин. Еще недавно он дрожал перед каждым крупным зверем – и что же мы видим? Он приручил лошадь, быка и сделал собаку верным своим слугой. Недалеко уже то время, когда он будет творить чудеса с помощью пара и электричества.

Каждое животное до последнего своего вздоха остается верным нравам и обычаям своих предков. Орел одинаково вьет гнезда во все времена, как он вил их при римских цезарях, точно так же он будет их вить и в девятнадцатом веке. Один лишь человек неустанно меняется и совершенствуется. Можно смело сказать, что в этом существе, созданном физически из тех же тканей, соединены все духовные проявления животного мира с придачей новых, неизвестных еще тому качеств и способностей. Он подчинил себе весь мир и пожелал быть самостоятельным во всем. С тех пор, как существует земля, не было еще примера, чтобы один лев был слугой другого льва и чтобы одному льву подчинялись тысячи других львов. И ясное солнце не видело еще, чтобы один медведь был во сто крат умнее другого, одна белка в тысячу раз богаче другой, чтобы одна антилопа носила в себе сердце тигра, другая хитрость лисы, третья благородство и мудрость слона. Ничего подобного еще не видела земля. И вдруг появился человек и явил миру все эти чудеса… Отныне историку земли нечего больше писать о животных. Земной шар покрыл род человеческий, и ему принадлежит теперь главное место в истории. Львы, гиппопотамы, антилопы, крокодилы, гремучие змеи продолжают жить в своих берлогах и болотах, но в поступках их ничего нового заметить нельзя. Они живут точно так же, как жили их предки тысячи лет тому назад. Чудо и венец земли теперь человек. Он царь земли! Он вызвал к жизни и заставил служить себе дремлющие силы природы, а его стремлениям и порывам не видно границ!..

Ах если бы он захотел быть так же добр, как он умен и могуч!..

Перед болезненным воображением геолога с мучительной ясностью мелькали картины из жизни человечества, уже вступившего на историческое поприще. Он касались всех веков и народов и были одна мрачнее другой… Бог весть сколько раз насилие торжествовало над справедливостью. Человек, это мягкое и забитое когда-то существо, не раз превосходил жестокостью все живущее на земле. Он не раз оказывался чудовищем, какого не видывала земля. У него оказались усовершенствованные когти тигра в виде кинжалов, мечей, ядовитых стрел и других смертоносных орудий. И это венец творения! Это существо, которое ставит себя над всеми животными и говорит: «Я – слава земли! Я ее гордость!..»

* * *

Среди мрачных картин, мелькающих перед профессором, он видел порой и иные, светлые, но они приносили ему мало удовлетворения. Он верил, однако, в конечное торжество добра над злом и света над мраком.

«Отчаиваться незачем, – говорил он себе. – Разве можно требовать от человека, чтобы он сразу победил в себе все дурные стремления? Разве мы не видим, что он облагораживается с каждым веком?..»

Так он утешал себя, не желая расстаться со своей страстной верой в доброе зерно человека, но какой-то насмешливый, неприятный голос шептал ему на ухо злые, едкие слова неверия и сомнения, и перед ним вставали вновь картины еще более мрачные, еще более ужасные…

Глава 10

Республика Униам-Веси

– Довольно! – вскричал наконец профессор и рванулся с кровати, но чья-то сильная рука с чисто женской деликатностью удержала его.

– Успокойтесь! – прозвучал над его ухом чей-то нежный, но настойчивый голос. Профессор почувствовал странную боль в висках и сомкнул глаза.

Когда он опять открыл их, то увидел наклоненное над собой лицо, поразившее его своим видом. Это было кроткое, в высшей степени благородное, одухотворенное лицо, с проникающим в душу взглядом дивных глаз. Таких глаз геолог никогда еще не видел.

Какое-то неземное очарование лилось из этих чудных глаз, ясных, как солнце, как первая юность. Геолог почувствовал сильную симпатию к этому существу. Он не мог дать себе отчета, мужчина это или женщина. Темно-пепельная кожа и совершенное отсутствие зубов и растительности на лице и голове возбудили его удивление и любопытство.

– Кто вы? – спросил он по-польски.

Незнакомец ответил ему очень мелодичными, но совершенно непонятными словами. Профессор заговорил по-английски, но не получил ответа.

По лицу незнакомца – или незнакомки – пробежал луч радости. Геолог настойчиво повторял свой вопрос по-немецки, по-французски, но все так же безуспешно. Незнакомец, по-видимому, не понимал ни одного из этих языков. Наконец, он отошел, добродушно улыбаясь, и вернулся тотчас в сопровождении дряхлого старика, у которого тоже не было волос ни на лице, ни на голове. Браннич обратился к нему с тем же вопросом.

– На каком языке вы говорите? – спросил старик на ломаном английском.

– На английском, – ответил профессор. – Но зачем вы спрашиваете, раз знаете этот язык?

– Я не знал, что он так называется, – наивно проговорил старик и, помолчав минуту, прибавил – Хотя вид у вас очень суровый, но я вижу, что вы человек и мужчина. Кто вы и откуда?

– Я поляк, профессор палеонтологии в Оксфорде.

– Я вас не понимаю, – ответил старик.

– Где же я нахожусь? – воскликнул профессор, испуганный не столько ответом, сколько выражением сострадания, которого незнакомец не суметь скрыть на своем милом лице.

Из ответа он узнал, что находится в Африке.

– Далеко от Лондона? – продолжал он свои вопросы.

– От Лондона? Вы произнесли удивительное слово. Ученые спорят о его значении. Оно встречается на многих остатках старинных предметов и памятников.

– Но ведь это пятимиллионный город! Это сердце Англии и даже всего мира, можно сказать!

– Вы говорите преинтересные вещи. Позвольте, дайте припомнить… Это, вероятно, тот город, следы которого открыты на сорок девятом градусе географической широты…

– Но там находится Париж! – прервал его Браннич.

– Париж? Я не знаю, что это такое.

– Вы не знаете, что Париж – столица Франции?!

– Я не могу сразу сообразить…

– Но где же в таком случае, где я нахожусь?

– Вы в республике Униам-Веси, в центре современной науки. Я исполняю обязанности директора Музея Северных древностей. Я вижу, что вы редкий лингвист, так как вы бегло говорите на одном из старейших, давно забытых языков. Пройдемте, пожалуйста, в Музей. Я покажу вам интересные памятники народа, который говорил на этом языке.

Профессор прошел вслед за стариком несколько зал, наполненных разными старинными предметами. Старик нигде не останавливался и, указывая на предметы рукой, говорил лишь:

– Это позднейшие периоды Европы – третье и четвертое тысячелетие после Pождества Xристова.

Наконец они вошли в комнату, где находилась небольшая коллекция золотых монет, печати, выгравированные на камне, могильные плиты с надписями, множество золотых вещей и остатки разных научных и ремесленных инструментов. На многих предметах были надписи по-английски. Старик обращал внимание Браннича на каждый предмет.

– Вы, по-видимому, знаете английский язык лучше меня, – сказал он.

– Да, я его знаю, как свой родной, – подтвердил профессор.

– А я думал до сих пор, что никто лучше меня этого языка не изучил. Однако вы все-таки не сказали мне, кто вы, необыкновенный языковед!

– Довольно вам шутить! – не без досады воскликнул Браннич. – Английский язык знает полмира, и я совершенно не могу понять, для чего здесь собраны эти предметы, а ваше неведение меня изумляет.

Только теперь африканский лингвист понял, что видит перед собой представителя давно забытой культуры. И он закидал Браннича вопросами.

– В ваши времена жили, вероятно, эти звери? – спросил он, показывая на золотой брелок, изображающей льва, нападающего на слона.

– Конечно!

– И они назывались «лев» и «слон»?

– Именно так!

– Значит, я верно разобрал надписи. А живых лошадей вы видели?

– Мы постоянно ездим на них!

– А быков?

– Я ежедневно ем их мясо.

При этих словах старик смутился и сконфуженно перевел разговор на другой предмет.

– Пойдемте дальше, – сказал он. – Я покажу вам остатки животного царства вашего времени. У нас в музее самая богатая во всем мире зоологическая коллекция.

Они вошли в обширную залу, где под хрустальными колпаками стояло несколько десятков чучел млекопитающих и птиц. Они были сильно повреждены, но геолог без труда узнал в них самых распространенных в настоящее время животных. Там были лошадь, собака, крыса, мышь, жираф, гусь, курица и воробей.

– Это все? – удивился он.

– Было больше, но много экземпляров рассыпалось во время сильного землетрясения. Эти же драгоценные останки стоят на особых приборах, застрахованных от всяких землетрясений.

– Но ведь это самые обыкновенные животные!

– Нет, что вы, – возразил старик, – теперь это бесценные редкости. Вот эта собака была последней на земле, и чучело ее три тысячи лет тому назад было набито в Австралии. Крыса моложе ее. Она еще встречалась две тысячи лет тому назад. Мы давно уже знаем этих животных лишь по старым книгам, рисункам и сохранившимся чучелам.

Геолог слушал его с все возрастающим удивлением. В голове у него мутилось, и по спине пробегала дрожь.

– Поверите ли вы, – сказал он, – что в мои времена на земле жило более двадцати четырех тысяч пород зверей?

– Когда же это было? – спросил старый ученый.

– В девятнадцатом веке после Рождества Христова.

Старик начал быстро считать.

– Теперь, – сказал он, – тысяча трехсотый год Господства всеобщей взаимной любви… Значит, по счету древних народов, одиннадцать тысяч восемьсот девяносто пятый год после Рождества Христова.

– Как! Значит, я на десять тысяч лет пережил свою эпоху? – воскликнул в испуге и страшном волнении геолог.

Затем, несколько придя в себя, он в немногих словах рассказал старику о своих необычайных приключениях. Тот провел его в свой кабинет, где в свою очередь изложил ему характеристику своей эпохи. Могущественная республика Униам-Веси издавна уже была центром высшей культуры. Все жители республики были равны меж собой. В этой счастливой стране царила любовь к ближнему, доходящая до самопожертвования. Все люди носили в своих сердцах эту великую любовь, и оттого их одухотворенные кроткие лица сияли таким лучистым светом. Такие лица встречались и во времена профессора, но очень редко. И кому хотя бы раз случалось их видеть, тот никогда их забыть не мог. Ученый вспомнил, что видел в своей жизни только раз такое лицо. Его оттенял белоснежный головной убор одной сестры милосердия.

Старик между тем продолжал рассказывать ему самые удивительные вещи. Войны на земле, по его словам, давно уже не было. Последние войны произошли между варварами, занявшими всю Европу, когда белая Европа начала вырождаться. Они вели воинственный и жалкий образ жизни. Часть этих людей постепенно смягчила свои нравы и, в конце концов, достигла высшей культуры.

– Вы не едите мяса? – спросил профессор, вспоминая недавний разговор.

– Мясо?

– Ну да, мясо животных – например, баранов, быков, свиней. Неужели вы не понимаете моего вопроса?

На лице старика на миг появилась неприятная гримаса.

– Если бы у нас и были животные, ни у кого не хватило бы жестокости убить живое существо и есть его мясо, – ответил он, не скрывая отвращения, которое возбуждала в нем одна мысль о животной пище.

– Чем же вы питаетесь? Вы, вероятно, вегетарианцы?

– О, нет! У нас слишком мало места на земле для растений. Мы с помощью химии производим вещества, необходимые для поддержания жизни. С тех пор, как человечество перестало есть мясо, исчезли многие болезни, терзавшие род человеческий, заглохли дурные стремления, державшие людей в животном состоянии, нередко толкая их в объятия преступления. Физических потребностей у нас мало, и мы стараемся иметь их как можно меньше. Оттого у нас много сил и времени для удовлетворения духовных нужд, для радостей служения ближним. Тяжелого труда мы не знаем. Мы пользуемся мертвыми, послушными силами природы. Вода, приливы и отливы морские, солнечные лучи и тепло, добываемое из глубины земли – вот неистощимые источники силы, заменяющие давнишних домашних животных и паровые машины. Каждый взрослый гражданин обязан исполнять в течение трех лет наиболее тяжелые и необходимые для общественного благополучия работы. Других повинностей мы не знаем. Мы все одинаково работаем и больше всего над познанием чудес вселенной. Музыка есть наша любимейшее занятие в часы досуга. Благодаря ей мы, словно на крыльях поэзии, уносимся в светлую область высоких наслаждений. Она дает нам предвкушение иной, более совершенной и счастливой жизни.

– Значит, и вы не совсем счастливы?

– Нет, мы счастливы. Но если бы мы не знали никаких забот, не имели высших желаний и утопали в безбрежном море довольства, мы скоро утратили бы представление о том, что такое счастье. Заботы и высшие желания облагораживают и возвышают нас. Более всего мы страдаем, когда не в состоянии помочь ближним и поднять их на желанную нравственную высоту…

Старик еще долго говорил, но это уже были вещи, которых геолог никак не мог понять. Наконец он решился прервать старика, тихий говор которого звучал, как дивная, мелодичная песня.

– Простите мою прозаичность, – сказал он. – Я умираю с голоду. Нельзя ли мне чего-нибудь поесть?..

Старик сконфуженно вскочил со стула.

– Простите великодушно, что я раньше не вспомнил об этом, – извинился он и таинственно указал на одну из стен, в которой виднелась небольшая дверь.

– Это что?

– Столовая. Войдите туда…

Геолог взялся за ручку двери, открыл ее, и глазам его представилась крохотная комнатка, в которой мог поместиться только один человек. Вдоль стен блестели ряды трубок и кранов с надписями, которые хозяин стал объяснять Бранничу. Это были химические соединения, составляющие единственные пищевые вещества усовершенствовавшегося человечества. Вещества эти не имели вкуса, но были чрезвычайно питательны.

Человечество давно уже перестало быть лакомкой. За общим столом давно уже перестали есть. Еда считалась грубым актом, который совершался в уединении, и который скрывали от глаз самых близких лиц. Утонченность чувств достигла высшей степени.

Геолог, подкрепившись этим необычайным способом, попросил старика еще раз показать ему самый старый отдел музея. Тот охотно исполнит просьбу и повел его в английский отдел.

– Отчего у вас так мало памятников этой эпохи? – спросил палеонтолог.

– Ничего удивительного в этом нет. На месте ваших городов несколько раз вырастали новые города и сменялись народы. Желтая раса стерла с лица земли белую и получила за это возмездие от самой природы. Суровые зимы и связанные с ними бедствия начали в пятом тысячелетии опустошать села и города. В шестом и седьмом тысячелетиях снега и льды на многие века сковали все северные и умеренные страны. Цивилизация перенеслась на юг. Еще позднее был целый ряд повальных болезней, опустошительных наводнений и резких климатических перемен.

– Что же удивительного в том, что после всех этих погромов памятники ваших времен сохранились в очень незначительном числе? – продолжал он. – Все это очень ценные предметы, которые добыты с большим трудом при разных археологических раскопках.

– И это все, что у вас осталось от тех времен?

– Нет, это только английские памятники. У нас есть еще предметы, на которых никому не удалось разобрать надписей. Пойдемте налево, в ту залу…

Геолог очутился в комнате, уставленной рядами стеклянных шкафов, заключающих в себе разные старинные предметы. Он жадно стал читать надписи. Они были на немецком, французском, итальянском и других европейских языках. Он читал знакомые ему слова, строфы любимых поэтов, имена родных писателей, и сердце его билось молотом в груди, а в висках стучало от сильного волнения. Вдруг он заметил золотой крест. Он не мог больше владеть собой. Горло его сжали спазмы и слезы ручьем полились из глаз…

Вдруг профессор услышал какой-то шепот.

– Он приходит в себя, – тихо сказал кто-то. – Слава богу, кризис миновал.

Геолог широко открыл глаза, глубоко вздохнул и увидел вокруг себя несколько знакомых лиц: лорда Кэдогана, Станислава и доктора Гросса. Счастливые лица приятелей вызвали улыбку на бледных губах профессора.

– Я спал? – едва слышно спросил он.

– Да, поспите еще немного, – ответил доктор, – это вас укрепит.

– Вы, значит, не погибли? – прошептал профессор. – А я уже вас оплакивал, дорогой лорд!

– Как видите, я еще на ногах…

Геолог вгляделся и заметил в англичанине перемену. Он похудел, а волосы его были коротко острижены.

– Вы больны, лорд, – сказал он, – И ты, Станислав… как ты бледен!

– Слава богу, все кончилось, – ответил лорд Кэдоган. – Мы спасены. Не думайте ни о чем! Усните!..

Геолог уснул крепким, покойным сном. Когда он проснулся, ему сообщили, что он был тяжело болен, что их всех троих откопали в пещере в бесчувственном состоянии и спасла их лишь немедленная энергичная помощь. Опаснее всех был болен геолог. Он в течение десяти дней боролся со смертью.

Вызванный телеграммой доктор Гросс все время не отходил от его кровати. Все, что геолог видел после того, как в подземелье погасла последняя лампа, было не больше, чем лихорадочный бред, вызванный мыслями о предмете его любимой науки. Лорд и Станислав бредили по-своему и страдали вместе с геологом. Когда последний выздоровел, все вернулись в свои родные города, к своим занятиям. На прощание профессор сказал доктору Гроссу:

– Картины, которые я видел в бреду, особенно последние, до сих пор проносятся перед моими глазами. Я их опишу, а затем приступлю к книге по палеонтологии. Это моя давнишняя мечта. Пожелай мне успеха!

Примечания

1

Статья об этих знаменитых рыбах вышла в Париже, в 1746 г. (Примеч. авт.)

2

Извержение вулкана Тамбора на индонезийском острове Сумбава, которое началось 5 апреля 1815 г. и продолжалось примерно до 15 апреля, считается наиболее сильным когда-либо наблюдаемым извержением вулкана. Оно непосредственно стоило жизни 90 тысячам человек. Массивный выброс пепла в атмосферу, составивший 150 км^2, вызвал эффект вулканической зимы в северном полушарии, который ощущался на протяжении нескольких лет. Для распространения пепла по земной атмосфере потребовалось несколько месяцев, поэтому в 1815 г. последствия извержения в Европе еще не ощущались столь сильно. Однако в марте 1816 г. температура продолжала оставаться зимней. В апреле и мае было сверхъестественно много дождей и града. В июне и июле в Америке каждую ночь был мороз. В Швейцарии каждый месяц выпадал снег. Необычный холод привел к катастрофическому неурожаю. 1816 год вошел в историю как «Год без лета», до сегодняшнего дня он остается самым холодным годом с начала документирования метеорологических наблюдений. В США его также прозвали «Eighteen hundred and frozen to death», что переводится как «тысяча восемьсот насмерть замерзший». (Примеч. ред.)

Content

Эдуард Маевский
Приключения профессора Браннича

Часть 1

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Часть 2

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Примечания