Добрый деловой человек

Что ни город — то норов.

Старинная русская пословица

1

И вот Базанов снова в Солнечном. Его встречала вся геологическая экспедиция и весь поселок.

И все уже, конечно, знали, что он не будет работать здесь и не будет руководить ими. Но никто ни словом, ни взглядом не дал ему почувствовать, что здесь, в поселке, он уже гость, а не хозяин. И это взволновало Базанова, поддержало в нем радостное, благодарное и одновременно тоскливо-щемящее ощущение. Он расставался и с любимым делом, которым занимался много лет, и с людьми, которые были ему дороги своей сопричастностью к этому делу.

В базовом поселке геологов Солнечном среди друзей Глеб провел всего сутки. И это было замечательное время: в своем кабинете, среди своих парней, которые словно сговорились — наверное сговорились! — ни слова о его болезни, о его долгом отсутствии в Кызылкумах. Вроде вернулся начальник из отпуска или затянувшейся командировки.

И даже беспорядочное сборище одноэтажных домов, складов и прочих весьма неказистых построек вызывало радостное и одновременно грустное чувство скорого расставания.

Как-то по-иному смотрелся нынче и смешанный магазин, в котором продавалось все — от иголок и переводных картинок до одеколона, селедки и шоколадных наборов; и столовая, похожая на ангар для дирижаблей; и почта, и школа, и сберкасса; и парикмахерская в саманной пристройке с рекламным фанерным щитом, на котором был изображен усатый и бородатый, набриолиненный красавец начала века; и газетный киоск, оклеенный внутри от солнца репродукциями кинозвезд из «Экрана».

Какой Пальмирой и Ниццей представлялся этот поселок всем людям, месяцами странствующим по пустыням! Какой святой землей был он и для Базанова! Все, что видел он, проходя «главной» улицей, радовало его…

Возвращались с уроков мальчики и девочки. Автолавка привезла картофель и виноград, и сразу же выстроилась возле терпеливая очередь женщин. Старая узбечка с допотопным безменом, как обычно, сидела возле клуба — продавала морковь, лук и разные приправы для плова. Губастый парень в модных башмаках на босу ногу старательно скреб на старой грифельной доске объявление о том, что сегодня будет демонстрироваться фильм… Хоть и нелегкий, но устоявшийся уже здесь людской быт — крыша, вода, электричество, чахлая зелень, что жмется к стенам домов и прячется за редким штакетником.

«Главная» улица переходила в накатанную дорогу. Дорога была отчетливо видна полкилометра, дальше она терялась в песках. Дорога вела на буровые.

Обычный маршрут Базанова. Теперь он выходил в новый маршрут — один, без своих старых и испытанных друзей.

Парторг строительства (огромный край, тысячи людей, поселки, шахты, карьеры, машины и механизмы, вода, дороги, электроэнергия и черт знает что еще!) — какие проблемы ждали его в пустыне, где все начиналось с нуля. Ради этого стоило собираться в новый, неизведанный и поэтому самый трудный маршрут. И Глеб готовил себя к нему, как готовился ко всяким другим маршрутам, ставшим обычными за эти годы. Не знал он лишь одного — кто будет с ним рядом. И это, пожалуй, беспокоило его сейчас больше всего.

Вечерело. Только что ушел Устинов, назначенный наконец начальником базановской геологической экспедиции. Унес приемосдаточные акты, толстые папки, распухшие от бумаг скоросшиватели. В голове у Глеба — молоточками по вискам — стучали слова: «пробурено скважин», «пройдено шурфов», «пройдено», «пробурено», «пройдено-пробурено». Он чувствовал себя погано: устал, видно, не успел акклиматизироваться. Взял с места серьезную нагрузку, сердце сразу и отозвалось.

Глеб хотел было прилечь, но в этот момент постучали, и, не дожидаясь ответа, кто-то распахнул дверь и, пригнувшись, шагнул в комнату. Человек был очень высок, худощав и, как все высокие и худые люди, сутулился. Пиджак свободно висел на его широких плечах и впалой груди, как на вешалке. Выражение лица у вошедшего было спокойным, замкнутым и чуть отчужденным.

Некоторое, совсем короткое мгновение он и Базанов смотрели друг на друга изучающе. Потом вошедший улыбнулся широко и доверчиво — серые глаза его при этом ничуть не помягчели, смотрели пристально-оценивающе — и сказал мальчишески-ломким, задорным голосом:

— Я — Богин. Пришел знакомиться.

Они пожали друг другу руки. Усадив гостя, Глеб поинтересовался, не хочет ли он чаю.

Богин сказал без улыбки:

— Коньячку бы — по случаю знакомства. Но вам нельзя. Наводил справочки, простите уж великодушно: надо знать всех, с кем придется работать, чтобы решать, от кого чего ждать и от кого чего требовать.

— Вы правы, — согласился Глеб.

— Считаю, повезло мне: приобрел парторга с жилплощадью. Этот ваш Устинов сговорчивым оказался, уж конечно, не без вашего нажима. Где это видано, чтоб со строителями домами делились! Правда, мы с вами жильцы здесь временные. Не жаль с геологией расставаться и из начальников в подчиненные идти?

— Жаль.

— Откровенно. Это я люблю. Тут характер нужен. Вы мне подходите. Я это и в ЦК доказал.

— Неужели?

— А что?! Рано ему, говорю, кабинетное кресло просиживать. Инфаркт — дело прошлое, я ему на стройке все условия создам. Мне крепкий вожак масс нужен. Ну и азиат старый. Лучше Базанова, говорю, мне все равно кандидатуру не подыщете. И что думаете? Выбил!

— Да и меня им не пришлось долго уговаривать.

— Уверен, сработаемся.

— Будем стараться, товарищ начальник.

Богин хмыкнул:

— Вы мне нравитесь.

— Это уже полдела, Степан Иванович.

— Ясно. Если половину моих дел на себя возьмешь — полный порядок будет. — Богин встал, прошелся по комнате — высокий, сутулый, похожий на цаплю. — Кстати, прошу завтра к девяти. Поедем место под город столбить. Первый колышек заточен. Исторический момент: «Здесь будет город заложен». Газетчики пронюхали уже, кинохроника. Так что ты в самое время подоспел. Готовься!

— Увидимся в девять.

— А чтоб ты не скучал, — незаметно они перешли на «ты», и оба почувствовали облегчение от этого, точно это «ты» как-то сблизило их, — пришлю двух деятелей. Один — умник, другой — архитектор. Они тебя просветят перед завтрашним интервью.

— Заблуждаешься, Степан Иванович. Завтра я буду нем как рыба — точно. И не из-за упрямства. Просто никогда не говорю о том, чего не знаю.

— Так не присылать?

— Почему — пришли, побеседуем. Особенно интересен архитектор. А первый-то кто?

— Начальник СМУ, который будет строить город. Предположительно. — Богин усмехнулся. — Хотелось бы, чтобы ты все же сказал что-нибудь. — И, махнув рукой, вышел так же внезапно, как появился.

2

«Газик» начальника стройки, переваливаясь, как утка, довольно резво бежал по пустыне. В отдалении шла небольшая колонна грузовиков и несколько тракторов тащили на жестких прицепах домики на салазках — «балки́».

Дул низовой холодный ветер. Нес пыль. Пробивал брезентовые борта автомашин, задувал в щели, забирался под телогрейку, морозил колени и кисти рук.

Глеб сидел позади начальника строительства, вспоминал вчерашние разговоры, — инженера, который показался очень симпатичным и деловым, и архитектора, не оставившего о себе никакого впечатления, и думал о том, что найти здесь золото было куда более легким делом, а вот начать строительство — задача, сотканная из сотен и сотен «нет», «немыслимо», «невозможно». Здесь не было всего того, что необходимо даже самой маленькой стройке. Не было дорог, чтобы принимать грузы, тысячи тонн грузов. Надо было срочно искать воду, тянуть железнодорожную ветку. Перебрасывать энергопоезда. Создавать карьеры и базу стройиндустрии, рыть котлованы, принимать технику и людей, думать о еде, спецодежде, крыше над их головами, их досуге. Надо было срочно рассматривать и правильно оценивать проектно-сметную документацию. Все это надо было делать одновременно и очень быстро, ибо все было взаимосвязано и взаимообусловлено.

Базанов невольно восхитился Богиным, его выдержкой и спокойствием. «Действительно, не хватает у него забот, — подумал Глеб, — надо подбирать еще и ключи к сложнейшей душе парторга, который ко всему еще и сердечник, любитель ежедневно измерять себе кровяное давление и десять раз в день в строго определенное время глотать свои пилюли и пить свои валерианки».

— Степан Иванович, а Степан Иванович, послушай, — доверительно сказал Глеб, наклоняясь к затылку начальника строительства. — Вчера я не очень разочаровал тебя?

— Нисколько.

«Не повернув головы кочан и чувств никаких не изведав», — подумал Глеб. — Суховат. Резок. Зажат. И не склонен к психологическим анализам».

И тут, будто опровергая мысли Базанова, Богин повернулся к нему всем корпусом и сказал просто, но без улыбки:

— Это потом, когда летопись стройки писать начнут, выискивать станут: как начальник с парторгом жили. Ладили — не ладили, а может, и борьба была плохого с хорошим или хорошего с отличным?.. Борьба у нас будет, Глеб Семенович, это я тебе обещаю. С планом, с природой, с выше- и нижестоящими начальниками. С разгильдяями, за длинным рублем сюда пожаловавшими. Да и мы с тобой — одного поля ягодки, — чую, иной раз сшибемся! И пусть, если по принципам. Хуже, если мы белье полоскать друг другу начнем. Знаешь, за что я тебя взял?

Это «взял» неприятно резануло Базанова, но он заставил себя смолчать: такова уж, видно, была манера разговора у Богина — незаметно вроде, будто оговариваясь, прижимать собеседника, ставить его на место, подчеркивать свое главенствующее положение. Глеб усмехнулся, давая понять Богину, что уже достаточно хорошо понимает все его «дебютные» ходы, и ответил:

— За неполноценность.

— Тут я ошибся, — Богин улыбнулся, и эта улыбка была еще незнакомой Глебу — широкой и по-мальчишески доверчивой. — А еще почему?

— Я здесь каждый километр песков и степи на пузе облазил и носом перепахал, а ты Азии не нюхал.

— Точно, — спокойно согласился Богин.

— Только ведь не стану я твоим личным консультантом по Азии, Богин. Должность у меня другая. Хотя и от консультаций не уклонюсь.

— Раз не хочешь спокойной жизни, что тебе предлагалась, будет должность у тебя людей стройки к бою готовить. Как ты это делать станешь — дело твое, но, по моему разумению, всего два способа в этом деле имеются, две меры воздействия — проповедь и исповедь. Не так разве?

— Грубо говоря… Хотя есть еще и главный способ.

— Нуте, — Богин по-мальчишески, с нескрываемым любопытством посмотрел на Глеба. Вблизи глаза у Богина оказались вовсе не холодно-серыми, а серо-зелеными, опушенными густыми и короткими ресницами. Богин, казалось, и не моргал вовсе — то ли родился такой, то ли путем долгих тренировок добился этого, — черт его знает! — поэтому, видно, и создавалось впечатление суровости его холодного, стального взгляда. — Нуте, — повторил Богин. — Интересно, что за главный способ?

— Партийная дисциплина и долг коммуниста — одинаковые и для рядового, и для начальника, — ответил Глеб и, помолчав, спросил: — А ты воевал, Степан?

И тут, неожиданно для себя, Базанов попал в самое больное место начальника стройки, в самое незащищенное его место, ибо Богин считал величайшей несправедливостью то, что он родился с некоторым опозданием и не пришлось ему с оружием в руках брать штурмом ну хоть не рейхстаг — пусть какой-нибудь безымянный фольварк, чтобы иметь право причислять себя к фронтовому братству.

— Нет, — ответил он сухо. — Не пришлось: мальчишкой на Урале оказался, в Челябе танки строил. Пятнадцать мне было, когда война кончилась.

— Пацан, — констатировал Базанов.

— Да, тут ты меня обскакал, — буркнул Богин.

«Далеко шагнул мальчик: ему и сорока нет, а назначен такой стройкой командовать, город и комбинат возвести и золото стране дать…»

— Далеко еще? — прервал размышления Базанова голос начальника.

Глеб ответил, что недалеко, но проедут они чуть больше часа, потому как предстоит им преодолеть неширокую полосу барханных песков, а ехать по ним труднее, чем по асфальту.

Богин назидательно заметил, что, по его убеждению, любая серьезная стройка должна начинаться с хороших дорог и с настоящей стройиндустрии, Север это, Азия или Дальний Восток — безразлично: плевать ему на экзотику, на специфику, как бы ее там ни называли. Потом сказал, что беспокоят и озадачивают его две проблемы и два их волюнтаристских решения, которые, к сожалению, уже утверждены во всех инстанциях.

Глеб ответил, что знает, о чем речь: разрешение на проектирование комбината, полученное более года назад, сразу после того, как были утверждены запасы золота, и одновременно — строительство города, на пятьдесят километров удаленного от промышленной зоны.

— Города! Удаленного! Наломали дров твои братья-геологи, а нам разбираться. Разберемся, а? — с вызовом спросил Богин.

— Пожалуйста! — принял вызов Глеб. — Я действительно имею некоторое отношение к тому, что ты называешь волюнтаристскими решениями. Начнем хотя бы с города…

— Дался тебе этот город! Впрочем, какая разница. Рабочие, которых ежедневно будут возить по сто километров взад-вперед, вряд ли скажут нам спасибо.

— Зато они будут жить в домах со всеми удобствами. Они и их семьи. А работать вахтами, как это практикуют нефтяники, — на случай, если мы не обеспечим их надежным транспортом.

— Метрополитеном?

— Метро вряд ли необходимо. И электричка всех вполне устроит — электрифицированная пятидесятикилометровая ветка. Железную дорогу нам все равно строить и ЛЭП тянуть. Электрифицируем дорогу — она окупит себя. Это меньше часа езды. И при комбинате не надо будет воздвигать бараков, времянок, бытовок. Хорошую и большую столовую, пожалуй: ведь там одна рабочая смена и никого лишних.

— Ты меня уговариваешь, будто я не знаю, что город все равно требовалось относить.

— Да, но каким будет город — вот в чем вопрос.

— Милешкин спроектирует, профессионал.

— У них в макетах все смотрится, а строят бараки!

— У каждого свои ГОСТы и свои проблемы.

— А мы с тобой на что?

— Меня уволь. У меня на шее комбинат подвешен. Или грудь в крестах, или голова в кустах! Предупрежден — вся проектно-сметная документация на выходе, вот-вот счетчик закрутится… Не о том я с тобой, Глеб Семенович, полемизирую. Надо мне, как только застолбим городишко, на железнодорожный разъезд прорываться и базу там создавать, грузы принимать.

— А людей где принимать собираешься?

— Там же на разъезде и в твоем Солнечном — на первый случай.

— Первый случай — зима. Она и здесь бывает… Почему-то многие стройки начинаются в самое неудобное время, как я заметил.

— И с производственного бардака? Неустроенности, нераспорядительности — это ты хотел сказать?

— Что хотел сказать — сказал.

— А мы давай попробуем оригинальными быть.

— Не возражаю.

— Сто двадцать балков нам отгружено. И дизельный энергопоезд. Сто тонн в этом вагончике. Протащим по пескам на салазках — тепло и светло в нашем поселке. И зимой не страшно. Это, пока тебя не было, мне пришлось о людях подумать.

— Что ж, хорошо, что подумал. Мне, выходит, и делать до лета нечего.

— Злоязычный мужик ты, Базанов. Лицо доброе, а характерец — не дай бог.

— Вроде твоего?

— Да ты что?! Я — ягненок, козлик! Ошибся я в тебе, Базанов.

И начальник стройки засмеялся. Смех у него был короткий и басовитый, неуверенный, словно он стеснялся смеяться.

«Газик» остановился.

Вокруг была голая, поросшая колючкой-фирулой, пустая степь, опоясанная по горизонту цепью гололобых холмов. Одинокая чабанская юрта возвышалась неподалеку и казалась большой, как собор Айя-София. Верблюд да малочисленное стадо овец не нарушали однообразия пейзажа.

Подтянулись балки, встали вокруг армейской палатки. Вылез Богин, за ним Базанов, подошли к группе ожидающих. Пожав некоторым руки, Богин представил Базанова.

— Знакомьтесь, наш комиссар, — и представил Глебу: — А это мой клан, проверенные товарищи… Главный инженер.

— Глонти, — отрекомендовался седой человек со щеточкой черных усов.

— Главный диспетчер, — показал Богин на высокого сухощавого, резкого в движениях и чем-то похожего на него сравнительно молодого еще человека.

— Прокопенко Афанасий Петрович, — буркнул тот и тут же отступил.

— Мостовой, завкадрами, — назвал себя угрюмого вида коренастый человек и, помолчав, добавил, словно после раздумья: — Федор Федорович.

— Мы уже знакомы, — выступил на шаг архитектор Милешкин.

— Зам главного диспетчера Ашот Азизян, — улыбнулся Глебу низкорослый парень с густой шевелюрой вьющихся волос.

— Глеб Семенович, — улыбнулся Глеб, пожимая протянутую руку.

— С остальными потом познакомишься, — сказал нетерпеливо Богин. — А попить чего у вас не найдется, братцы?

— Кушать подано, товарищ начальник! — шутливо ответил Азизян, приглашая всех в палатку.

В палатке на туристском раскладном столе под белой скатертью стояли стаканы в подстаканниках, на тарелках под салфетками — горки бутербродов. На краю, стыдливо, на всякий случай, тоже под салфеткой, — бутылка коньяка. Богин сурово глянул на Азизяна, и тот, как провинившийся ученик, пожав плечами, кивнул девушке в белой куртке. Девушка убрала бутылку и, поспешно открыв большой термос, наполнила два стакана чаем, протянула их Богину и Базанову, сразу определив главное начальство.

— Блаженство, — сказал Богин, отхлебывая крепкий чай и обжигаясь. — Значит, так, Глеб Семенович. Давай затвердим тезисы моего выступления. Не возражаешь?

— Нисколько. — Про себя Глеб удивился: ведь еще вчера Богин заставлял выступать его, но смолчал — какая, в сущности, разница, кто произнесет нужные, необходимые сегодня людям слова.

— Итак, меня прислали сюда дать золото, и скорее. Ради этого я день и ночь буду работать. Работать, а не вкалывать, — он обвел взглядом собравшихся. — Вкалывают те, кто работать не умеет. Главная задача — комбинат.

— И город, — вставил Базанов.

— Город, понятно. Не в таких же палатках будем жить. Это сейчас здесь плохо — прохладно, а летом о-го-го! — еще хуже будет!

— Надо сказать о городе без бараков и времянок, — добавил Глеб. — Ничто не бывает столь постоянным, как времянки. Соорудить их просто, а потом и вовек не сломаешь.

— Афоризм, хоть записывай, — улыбнулся Милешкин.

Глонти и Азизян переглянулись, и это не ускользнуло от Богина.

— Добро! — сказал он, пропуская и замечание архитектора, и взгляды Глонти и Азизяна. — Могу сказать, что мы с парторгом разделили сферы влияния. Ему город, мне — все остальное.

— Я надеюсь быть полезным вам и в других вопросах. Зачем же облегчать мне жизнь?

— Я думаю о твоем сердце, Базанов.

— Мое сердце — моя забота, Богин, — в тон ему ответил Глеб.

— А зря: с сердцем не шутят.

— Ты-то откуда знаешь?

— Журнал «Здоровье» выписываю.

— Давайте кончим об этом раз и навсегда, — строго сказал Глеб. — Договорились?

— Договорились. — Богин прошелся по палатке. — Видите, коллеги, — обратился он к присутствующим. — Голова кругом от дел: комбинат, база, дороги, кадры, вода, холод, а тут еще парторг с фокусами — сердце у него никудышное, характер жуткий и коньяка не пьет.

— А какого вы парторга хотели на стройке? — перебил его Глеб. — Чтоб не мешал?

В палатке воцарилась тишина. Богин строго посмотрел на Глеба, поискал глазами Азизяна, спросил:

— Можно начинать?

— Все готово, ждем, — ответил Азизян, чтобы разрядить обстановку.

— Тогда давайте, — и Богин, обняв Глеба за плечи, вывел его из палатки.

…Под крики «ура», вспышки «блицев» и торопливый с хрипотцой стрекот камеры кинооператора Степан Богин вбил в песок символический колышек на месте будущего города.

Трактора развернули балки и поставили их буквой «С», щитом от ветра. За стеной, образованной балками, натянули несколько больших палаток, выгрузили и сложили в штабеля складское имущество.

Начальник строительства, вспрыгнув на гусеницу, а затем на капот трактора, произнес речь. Он сказал:

— Скоро здесь, на месте колышка, забитого мною сегодня, будет стоять стела. Золотом высечем мы на ней слова: «По воле ЦК, руками советских людей здесь будет построен город Солнечный». Наш город, товарищи! Самый молодой и самый лучший город на земле! Но не ради города приехали мы осваивать эти места. Страна ждет от нас золото. Оно у нас под ногами. Взять его, построить карьер и комбинат — вот наша главная задача! — Богин оглядел собравшихся, потом посмотрел вдаль, на цепь сиреневых холмов по горизонту, к которым клонилось солнце, и, неожиданно ожесточась почему-то, крикнул, форсируя голос: — Сроки у нас жесткие! Очень! Мы должны быть требовательны к себе! Надо сплющивать время. Стратегия стройки такая — все срочно, все быстро, все разом! Три кита нашей стройки: производство, снабжение, быт.

«Вот и тронная, программная речь начальника стройки, — подумал Глеб. — Сознательно заостренная, мобилизующая, призванная продемонстрировать твердый характер товарища Богина и требующая — по цепочке — также подчиненности от всех его работников сверху донизу. Умеет говорить, умеет воздействовать на людей жестким приказом, который замаскирован под дружеский разговор».

И тут, словно подслушав мысли парторга, Богин заговорил о дисциплине и ответственности:

— Каждый из нас должен уметь мгновенно разбираться в обстановке и видеть главное. Уметь подставить голову, если уверен, что прав. Идти напролом, если уверен, что прав. Поднять обе руки, если не прав. Не мямлить, не озираться, не разводить пожиже — выполнять приказ! С первого дня проявлять в себе эти качества. Такие люди мне нужны, с такими я буду работать. Все иные пусть мотают побыстрей и подальше. И последнее — сухой закон. Объяснять тут нечего. Пьяниц гнать взашей, какими бы специалистами они ни были. Объекты у нас с вами особые, трудные, а зарплатный коэффициент — будь здоров! Народ сюда повалит, так что выбирать из кого будет, не волнуйтесь! Если и начальника какого пьяным увижу — пусть на себя пеняет. На всю жизнь биографию испорчу. А выпить захочется, невмоготу станет — командировку берите.

Среди толпы раздался смех и одобрительный говор.

— Молодежь! Комсомольцы! — продолжил Богин. — Я жду от вас самоотверженности. Комсомол был всегда на передовых и самых трудных стройках. Не ныл, не распускал слюни, а работал! Уверен, что у нас сложится коллектив, которому будут по плечу любые задачи!

Раздались аплодисменты.

— Ну, все! Теперь каждый может погулять и осмотреть окрестности. Места здесь, как вы убедились, весьма колоритные. — Богин ловко соскочил с трактора.

Строители, оживленно переговариваясь, расходились: «тронная» речь начальника стройки всем понравилась.

«Немножко демагогии, но все, в общем, правильно и добавить нечего, — подумал Глеб. — Говорил просто и ясно, прямо заявил, чего нельзя, что можно, постращал, пошутил немного. Нормальная речь». И впервые подумал о том, что будущий город начинается все же по каким-то правилам и планам, а не так, как большинство его собратьев в Азии — стихийно. Вот и место выбрано. Как говорил вчера этот архитектор Милешкин, пески здесь неподвижные, грунты непросадочные и не сейсмичные, роза ветров определена — западная, проект застройки рождается… С водой вот будет худо. Нужны водовозки. Придется срочно начинать бурение. А на худой конец можно будет поставить пару насосов и подсоединиться к геологам Солнечного, к Устинову, он-то даст водички, поделится на первых порах с соседями — Глеб сам учил их этому, не откажут…

Мысли Базанова прервал начальник стройки. Степан Иванович был в прекрасном настроении. Из-за его плеча выглядывал Милешкин с фотоаппаратом в руках.

— Есть предложение, парторг, — сказал Богин, — сфотографироваться на память о дне основания города. В группе первопроходцев и нам с тобой отдельно. Алексей вот гарантирует высокое качество работ, говорит, что это не архитектура, тут он мастак. Я и сам, если по правде, не люблю фотографироваться. Но тут и повод, и впрямь торжество. Так что давай шагай со всеми.

— Есть шагать! — ответил Базанов.

3

Вскоре Базанов вылетел в областной центр представляться первому секретарю обкома.

Собственно, секретаря обкома Глеб знал еще по университетским временам, тогда Лазиз Сафаров учился на истфаке, был секретарем комсомольской организации, затем комсомольским секретарем университета — так и не стал историком: после окончания учебы взяли его в аппарат ЦК ВЛКСМ республики. И вот теперь, спустя два десятка лет, Лазиз Сафаров — партийный руководитель области, а Глеб Базанов — геолог, парторг стройки, под началом у него. Снова скрестились их пути, их караванные тропы.

В кабинете Лазиз поначалу сделал вид, что не узнал Глеба, задавал обычные вопросы: кто, откуда, чем занимался, как представляет себе свои будущие обязанности? Потом не выдержал, рассмеялся, вышел из-за стола и обнял Базанова. Но потолковать по душам им, конечно, не дали: звонили телефоны, бессчетное количество раз входил помощник, что-то говорил, склонившись почтительно, приносил бумаги. Лазиз пригласил Базанова вечером к себе домой. Им хотелось побеседовать, вспомнить университетские времена.

Сафаров изменился мало. Как и двадцать лет назад, был похож на лобастого бычка. Только короткие, раньше черные до синевы, твердые волосы его поседели на концах и напоминали мех чернобурки, да пополнел он, полнота при его небольшом росте замечалась сразу.

Лазиз познакомил Глеба с женой и четырьмя детьми, по обычаю угощал пловом, который сам долго готовил. А потом, сидя на айване, мужчины не торопясь пили терпкий чай и рассказывали друг другу о прожитом и пережитом. Лазиз — о своей области, куда его перевели полгода назад из Ташкента, и о перспективах ее развития, Глеб — о золоте и стройке, о ее влиянии на экономику области и даже республики в целом.

И только в конце вечера Лазиз заговорил о партийной работе, о том, что забирает она человека целиком, все его время — и день и ночь, будни и праздники. Тут все или ничего! Каждый должен решить, способен ли он на такую самоотдачу.

— Зато почет, — пошутил Глеб. — Положение, машина и все такое.

— Положение, конечно, положением, но ведь и ответственность, — серьезно ответил Лазиз. — А потом, учти: партийный секретарь — эталон для людей. Живешь, как на витрине, слушай, — хитро улыбнулся он. — Народу все известно, народ смотрит, как секретарь одевается, как дом содержит, как он к жене, к детям относится. Как с людьми здоровается, как разговаривает. И даже слова просто не скажешь — крепко надо думать, прежде чем слово скажешь — что, кому, почему? Скажешь, например, луна сегодня яркая, а иной ретивый чиновник, слушай, ее полой халата полезет прикрывать: указание, мол, получено. Положением надо умело пользоваться. Партийная работа — как айсберг: восемь десятых ее под водой — не видно со стороны, и поэтому не для честолюбивых она людей. — И сразу же поинтересовался: — А ты честолюбивый, как думаешь?

— Думаю, в меру.

— Хорошо, если в меру. На партийную работу пошел, привлекло, значит, вкус почувствовал?

— Почувствовал: хочу с людьми, среди людей быть. Всю жизнь, понимаешь, геолог-отшельник. Мне в жизни сотни людей помогали. А я — единицам, так что должок остался.

— А что главным в работе считаешь?

— Наверное, хорошим психологом быть. Это трудно. Тут мне расти и расти. Опыта мало — одна интуиция.

— Все правильно! Но если мышление партийное, тогда и интуиция не подведет. Советуйся чаще… Почему со мной? — кинул хитрый взгляд Лазиз. — Я — далеко. По каждому вопросу не дозвонишься, не достучишься, да и неудобно: скажут, Сафаров протекцию дружку своему оказывает, под колпаком его держит, условия тепличные создает. Сегодня я тебя дома, например, пловом угощаю, завтра это всемирное событие оценивать станут. — Довольный шуткой, он засмеялся громко и заразительно, но тут же оборвал себя и закончил серьезно: — С кем советоваться, а? С одним, с другим! С собой и партийной совестью. Тогда все правильно будет… Хороших людей в обиду не давай, они-то все стройки у нас и возводят. Их больше, чем плохих, так что и волноваться тебе заранее нечего.

— А ты почему решил, что волнуюсь?

— Ну и плохо, что не волнуешься. Ты Богина давно знаешь, слушай?

— Богина? Недавно. А почему спрашиваешь?

— Очень уж он на твоей кандидатуре в ЦК настаивал. Он и у меня два раза успел побывать.

— И опять про меня говорил?

— Нет, не про тебя, про себя говорил. Очень любопытный человек этот Богин. Авторитетный человек. И молодой. Ему, видно, шагать и шагать. Его в республике ценят.

— Ну что ж! С таким и работать приятно.

— Еще бы! Как за стеной.

— Ты что-то недоговариваешь, Лазиз.

— Понравился мне Степан Богин, беседа прошла в официальной и дружеской обстановке. Очень знающий инженер и строитель, видно, хороший. И мнение о нем у всех такое — все может.

— Ну и?..

— Ну и, ну и!.. Чего ты меня пытаешь, слушай? Ничего не могу сказать! Хороший товарищ… Зря только, кажется, местоимение «мое» часто употребляет — вот что я заметил. Первое впечатление — не больше. Ты сам присмотришься — будет у тебя достаточно времени. Присматривайся, присматривайся: от ваших отношений атмосфера стройки зависеть будет. Да какой стройки! Главное — принципиальность. Мелкой свары не допускай, игры самолюбий не допускай. Иному, понимаешь, любимую мозоль только задень, и он сразу расширенный партком собирает.

— Намек понял, — улыбнулся Базанов.

— Намек, намек, — махнул рукой Лазиз. — Э! Должность человека большой властью наделяет. Каждый об этом помнить обязан. Я тебе это как историк говорю, учти. — Разговор, а вернее, то направление, которое он только что принял, уже начинал тяготить, видно, Сафарова. Он то улыбался, то хмурился, нетерпеливо поводил полными плечами и наконец сказал: — Хорошо задумано было, понимаешь, со старым приятелем за пловом спокойно посидеть. А что получилось? Инструктаж, понимаешь, получился. Честное слово — инструктаж, аппетит даже пропал.

Они посмотрели друг другу в глаза и улыбнулись.

«Не беспокойся, товарищ, я не стану докучать тебе и пользоваться старым знакомством, уж как-нибудь сам справлюсь», — говорил взгляд Базанова.

«Начинай смело. Будешь прав, я тебя всегда поддержу», — казалось, отвечал Сафаров…

4

Первые зимние месяцы стройки оказались морозными и снежными. Что ни неделя — обязательно метелит, обязательно пуржит. Степь и барханы замело снегом. Эта зима напоминала Базанову зиму сорок пятого, когда он впервые познакомился с пустыней и почувствовал, что это место, где не только очень жарко, но где бывает и очень холодно.

Целую вечность, казалось, гулял буран по степи. Крутил белые смерчи, наметал поверх барханов огромные снежные подушки. Ветерок да морозец — вот тебе и Средняя Азия! Ребята, большой группой приехавшие по оргнабору из Сибири, смеялись: «Погреться приехали, нашли теплое местечко!» — и шутя требовали пересоставления трудовых договоров с учетом увеличения зарплатного коэффициента за злодейский климат и громадные суточные перепады температур. Это в балках, в столовой, в закрытых помещениях шутили. На улицу нос высунешь — не до шуток! Темное серое небо над головой висит, ветер обжигает лицо и руки, сбивает дыхание, мешает идти. Снежные плотные заряды затушевывают все окрест. Но работать все равно надо: грузы прибывают, вагоны и платформы не должны и часа простаивать, за это Богину денежки придется поплачивать. А уж ни за что ни про что денежки поплачивать Степан Иванович Богин очень не любит! Вот и объявлен аврал. Трудятся абсолютно все, кто оказался в эти дни на железнодорожном разъезде. В четыре смены — по шесть часов кряду… Больше чем шесть часов при такой погодке даже самому закаленному человеку выдержать трудно. Тем более экипированы все оказались плохо: телогрейки и те не у всех, а ватные штаны, или тулупчик, или пальтишко на рыбьем меху — у десятка самых запасливых.

Графики все, естественно, к чертовой матери. Лицо у Богина цвета осенней степи стало. Посерел начальник строительства. Мотается по замкнутому четырехугольнику: Бесага (так перекроили на русский лад название этого места — Бешагач, что значит «Пять деревьев») — Солнечный — разъезд (к тому времени его уже станцией считать стали и Дустлик назвали — «Дружба» по-узбекски значит). И тут одно за другим два сообщения. Выехал Степан Иванович из поселка Солнечный в «город» и не доехал почему-то. А в самом «городе» тоже положение тревожное: продукты кончаются и печки топить нечем. Базанов выяснил: оказалось, два дня назад были отправлены из Дустлика пять машин с продовольствием и топливом. Видно, и они застряли в пути, а может, сбились и блуждают где-нибудь.

Базанов решил организовать колонну из тракторов и грузовиков. Пойдут медленно, зато с тракторами вернее. Нужны опытные трактористы. Особенно первый, который поведет за собой колонну. Одного такого Глеб знал, запомнил его еще месяц назад, при разгрузке: он, словно детской игрушкой, управлял тяжелой машиной. Оказалось, переведен на котлован в Бесагу. Второй, которого Глебу рекомендовал механик только создаваемого транспортного управления, был болен, лежал в больничном вагончике с воспалением легких.

— Выделяйте любого, поопытнее, — сказал механику Глеб. — Хорошо, если найдете северянина или бывшего целинника из Казахстана.

— Плохо я знаю их, дьяволов. Мое дело машины.

— Они железные и с ними проще?

Механик сокрушенно покрутил головой, но пообещал:

— Найдем кого-нибудь…

Ледяной ветер обжигал. И казалось, бил острым гвоздем в грудь. «Проникал в легкие и там посвистывал» — почему-то пришла на ум фраза. Глеб на ветру чувствовал себя всегда неважно, а сегодня — просто плохо. И уже дважды по-быстрому выбрасывал на ладонь крупинки нитроглицерина. Нитроглицерин помогал мгновенно. Надо было лишь на несколько секунд остановиться и постоять не двигаясь. Никто и не догадывался, что ему НАДО принимать такое лекарство, что ему необходимо помочь сердцу — срочно, в этот момент. Особенно тяжело приходилось Базанову, когда ветер был сильным. А тут еще и холод. От холода тела сжимаются. Сжимаются и кровеносные сосуды, как известно…

Глеб зашел погреться в барак, служащий временным пристанищем для прибывающих на стройку — вроде бы распределительным пунктом. Вокруг печки, сделанной из бочки, сидели люди. Базанова узнали. Подвинулись, пропустили к теплу.

— Может, чайку? — вывернулся из-за спин косоплечий мужик с полуведерным чайником и железной кружкой.

Глеб кивнул и, следя, как тот легко, не дрогнувшей от тяжести рукой наполняет кружку темно-коричневой, почти черной жидкостью, и думая о том, что человек этот очень силен, спросил:

— Откуда вы, товарищ?

— Сейчас прибыл или родом откуда? Родился в деревеньке на Орловщине, а сам из племени строителей-кочевников. Сегодня тут, завтра там.

— Где рубль длиннее, — насмешливо подсказал щуплый паренек.

— Примерно, — не стал ввязываться в разговор косоплечий. У него были очень длинные руки и глубоко посаженные, умные и спокойные глаза. Поставив чайник на бочку, он отошел и исчез за спинами сидящих вокруг огня.

На секунду воцарилась тишина. Потом тот же щуплый паренек, почти мальчишка, с лицом, заляпанным крупными веснушками, попросил:

— Дальше давай трави, Трофимыч. Чего замолк?

Глеб понял, что своим приходом прервал какой-то занятный рассказ, отхлебнул из кружки обжигающего чифиря и сказал поощрительно:

— Трави, Трофимыч. И я послушаю, если интересно.

Сидящий слева, недалеко от Базанова, человек смущенно поерзал. Узкое, нервное лицо его, на котором выделялся хрящеватый нос и длинный подбородок, выражало сомнение. Он сглотнул слюну, отчего вверх-вниз резко дернулся острый кадык, и сказал:

— Треплемся от нечего делать, товарищ парторг. Так, житейские байки разные на сон грядущий.

— Про женщин небось?

— Нет. Про женщин мы через месяц-другой начнем, не раньше, когда осатанеем в пустыне этой. — Он перестраивался на ходу.

По мимолетным взглядам Глеб понял это, но не показал виду и еще отхлебнул чифиря, чувствуя, как благостным теплом и свинцовой усталостью наливаются руки, ноги, спина и даже веки.

— Рассказывай, — сказал он, борясь с дремотой. — Не тушуйся. А я… тут у вас… посижу с вами… недолго, погреюсь. — Он устроился поудобней и закрыл глаза.

— Аут! — сказал щуплый. — Спит. Укатали сивку крутые горки.

— Говорили, болел сильно, — доброжелательно добавил узколицый. — Ему бы все же полегче работенку подыскать, в городе каком, в конторе.

— Ты и займись этим, Саня. Решено?

— Каждый может посоветовать. Ну, так я рассказываю…

Базанов слышал нудный, как дождь по крыше, скрипучий голос рассказчика, с бесконечными «так», «вот», «значит». И столь же бессмысленным и нудным был сам рассказ — история о молодой женщине, окунувшей в бензин испачканную плащ-болонью и не нашедшую ее там через какое-то время: растаяла болонья, растворилась… Впрочем, история на том не кончалась — бензин с растаявшей болоньей был вылит женщиной в унитаз, на который уселся человек с газеткой. Закурил, бросил под себя горящую спичку… В этом месте истории восторг рассказчика перед случившимся взрывом и развороченным унитазом достиг, казалось, предела…

Воздух в комнате стал совсем синим от табачного дыма — дышать было нечем. И тут еще эта бессмысленная скрипучая болтовня о болонье, бензине, женщине, взрыве — Базанов почувствовал, что ему совсем невмоготу. Дурнота подступила к горлу, он хотел уже вмешаться и остановить как-то эту идиотскую беседу, но тут его опередил косоплечий.

— Ну чему ты радуешься, дуролом? — спросил он беззлобно рассказчика. — Байка твоя старая и глупая, чего в ней веселого?

— Да уж, действительно, смешного мало. Глупая история, — решительно поддержал его Базанов. Он встал, поеживаясь, и добавил решительно: — А теперь послушайте-ка вы меня. Есть ли среди вас трактористы, хорошие трактористы?

— Я строитель, — сказал узколицый. — А еще — выше поднять и дальше бросить.

— А лично я шофер. Первый класс имею, — сказал щуплый парень. — Могу возить и высокое начальство. Лучшие рекомендации: по Москве гонял. Первый талон — ни одного прокола.

— Шофер — это хорошо, — сказал Базанов. — Но очень нужен опытный тракторист.

— А в чем дело? Тракторист-то зачем? — послышались голоса.

Базанов рассказал, что рано утром он поведет колонну. Метеосводки малоутешительные. Без тракторов им не пробиться, нужно хотя бы пять тракторов, самое малое. На трех экипажи есть, но ребята молодые и, как говорится, необстрелянные. Он не очень уверен в них. Поэтому и ищет опытного тракториста.

И тогда опять из-за спин выдвинулся косоплечий, который наливал чай Глебу, сказал очень спокойно и буднично:

— Поеду, если надо. Лысой моя фамилия.

Взгляд его умных и грустных глаз, сидящих глубоко подо лбом, был спокоен, уверенно-спокоен, как и голос. И Глеб сразу почувствовал твердую веру в этого человека и сразу решил: не подведет.

— Пойдемте со мной, товарищ Лысой, — сказал он и поднялся…

Колонна вышла со станции едва рассвело. Видимости никакой — ноль целых ноль десятых, как сказал Лысой, — и двигаться поначалу пришлось по компасу, с зажженными фарами. Впереди трактора, прокладывающие путь, сзади грузовики. В кабине машины, замыкающей колонну, ехал механик (и на случай ремонта, и в воспитательных целях), снабженный ракетницей. Базанов приказал держаться кучно, не рассеиваться, интервал метров пять — семь.

Часам к десяти совсем посветлело и ветер, будто растеряв силу, затих, потом стал налетать ураганными порывами, которые, казалось, задерживали и ход тракторов.

Базанов посматривал по сторонам, часто сверялся с картой: места вокруг казались незнакомыми, снежный буран уничтожил привычные ориентиры. Столько раз проезжал и проходил здесь Глеб за два десятка лет работы в пустыне, а теперь ехал точно впервой по неисследованному материку, боясь уклониться в сторону и заблудиться. И нервничал. В отличие от Лысого, который спокойно и деловито, с небрежным артистизмом — что приходит за долгие годы практики или рождается у некоторых людей сразу, «от бога», — как органист, тянул на себя и отпускал рычаги. Головной трактор, повинуясь ему, штурмовал немыслимой крутизны снежные склоны, лихо сползал вниз, уверенно, но с определенной долей осторожности преодолевал или обходил снежные козырьки и другие коварные места. Лысой, казалось, и не смотрит на дорогу, ведет трактор каким-то особым чутьем. Дважды он брал на прицеп и вытаскивал забуксовавшие ЗИЛы. Дважды пропускал колонну, а потом, словно застоявшийся жеребенок-однолетка, мчался на полном газу вперед — так, что снег веером летел из-под траков, — занимать свое место во главе колонны.

Они прошли взъярившееся снежное море — то, что еще недавно называлось полосой барханных песков. Выползли на небольшой такыр. Он и теперь был голым, снег не задерживался здесь, ветер не давал ему зацепиться, да и зацепиться было не за что. Глеб увидел триангуляционную вышку невдалеке и сориентировался. Колонна шла правильно. Геолог все же сидел в нем крепко, сидел навечно.

— Красиво работаете, Василий Васильевич, — сказал он Лысому. — Где наловчились так?

— На лесоповале, — с показным равнодушием ответил тот. — Трелевочный трактор водил, — и отвернулся, показывая, что не очень расположен к продолжению разговора на эту тему.

Глеб почувствовал это и не стал ни о чем спрашивать. Некоторое время они ехали молча, а потом Лысой, благодарный, что не пытают его из простого любопытства, сам заговорил и вернулся к вопросу Базанова, сказал, что он имел срок и был в колонии, но осужден он был исключительно по недоразумению и по своей всегдашней невезучести, которая ходит за ним следом и года не пропускает, чтобы не напомнить о себе и не ужалить.

По мелочам началось его невезение с тех дней, как он себя помнит. Сильно не повезло ему еще до войны, тогда в Москве только-только метро начали прокладывать. Он — совсем пацан еще — учеником бетонщика работал на будущей станции «Комсомольская». Ее открытым способом строили. Шел Вася Лысой на смену, спрыгнул на деревянный щит, а тот плохо закрепленным оказался. Перевернулся щит, и Вася вниз рухнул.

— Метров двадцать пять летел, — говорил Лысой. — Руки, ноги раскинул — лечу. Плечом зацепился, потом распоркой по бедру ударило, и пошел я молотиться в штопоре. Внизу бетон клали, ровняли его — еще и застыть не успел. Так вот, в него я и угодил. Сапогом резиновым, помню, одного парня по голове задел. Тот матюгом меня — и сообразить не может, откуда я взялся. Ну, поднялся, почистился кое-как. И сразу круги перед глазами пошли. Меня на руки, наверх и в больницу. Сотрясение, ушибы, переломы — отлежался я, а вот плечо неверно срослось, так косым и остался.

— А кто вы по профессии, Василий Васильевич?

— Строитель я по образованию и по профессии, Глеб Семенович. Человек у меня на участке погиб. За это я и сел — за так называемое отсутствие техники безопасности. Знаете, что это? Все и ничто — как повернуть. Для меня плохо повернулось. А иначе и быть не могло: невезучий я.

— Бросьте!

— А вы везучий?

— По-разному бывает, Василий Васильевич. Я не очень задумываюсь над этим. И вам не советую: себя жалеть начинаешь, а уж это никуда не годится, согласитесь.

— Везунчиков ненавижу, ненадежные они.

— Напускаете вы на себя сердитость. Семья есть?

— Замуж меня не больно берут. Ни рыла, ни биографии.

— А не поработать ли вам для начала бригадиром на строительстве? Покажете себя — станете прорабом. Вы же инженер!

— Нет уж, увольте. Я — механизатор. Этими вот двумя, — вытянул он вперед длинные руки с большими, как саперная лопатка, ладонями, — и работаю. В голове — ветер. Ни за кого я не отвечаю, сам за себя отвечаю, и баста! Грошей мне достаточно. Отработаю — и на боковую.

— Встречал. Теория малых дел — это удобная теория для некоторых. Вспомнить вот только нечего. А надо, чтобы было что вспомнить.

— Я-то хорошо помню, как меня судили!

— Вы и обиделись? На всю жизнь?

— А вы бы не обиделись?

— Не знаю. Я же не знаю, в чем дело.

— Я мост через Лиелупе — речонка такая возле Риги есть — строил. Сижу как-то вечером в конторе. Приходит бригадир, заявку на материалы приносит: подпишите, мол, товарищ начальник. «А где мастер? Где сменный инженер?» — спрашиваю. «Инженера в райком вызвали, а мастер на часок-другой отлучился». — «Как это с объекта отлучился? Куда? Кто разрешил?» — прижимаю я бригадира. Тот мнется, жмется, начальничка своего выдавать, конечно, не хочет. Только я уж и без его объяснений понимаю: отправился мастер в сельцо на предмет закусить. И пока он не закусит, а может, еще и с бабой не погуляет, если баба у него там имеется, — не вернется этот мастер на мост. И как там идет сейчас работа и идет ли вообще, когда и бригадир в контору пошел, никому не известно.

Идем мы к мосту. И уже на подходе вижу — толчея, суетня какая-то, крики: «Водолаза! Водолаза! Человек в опору упал!» Надо сказать, вторую опору мы уже сооружали — оконтуренный ящик с арматурой, шесть на восемнадцать и высотой метров пять. Побежали и мы с бригадиром. Я шинель, сапоги снял — и в октябрьскую воду. Вынырнул — нет никого. Кричу: «Где он?» — «В другом конце пузыри были», — отвечают. Поплыл я, руки развожу, нашариваю. И, представьте, с другой стороны опоры наткнулся, схватил. Мне веревку бросили, обвязал я его — вытащили. А потом и меня. Вылез, вижу, фельдшер подошел, искусственное дыхание работяге моему по всем правилам делает. Ну, думаю, будет жить. И бегом в контору: спирта глотнуть, переодеться, согреться. Возвращаюсь на мост — уже «скорая» там, двое в белых халатах хлопочут. Руки утопленнику крутят, трясут его, на грудь давят, только не получается у них ничего — ни пульса, ни дыхания. Все: умер бедняга. Погрузили в машину и увезли, а на другой машине следователь появляется и дело на меня заводит, потому что я — начальник, а техника безопасности у меня-де отсутствует, из-за этого и человек погиб. Начинает следователь крутить, вертеть, свидетелей запутывать. Вижу, с готовым решением приехал и никто ничего ему не докажет. Тут мост кончать надо, самое горячее время, а он меня ежедневно с пристрастием допрашивает и показательным судом в клубе судить собирается.

Лысой замолчал. Такыр кончился. Колонна вновь пошла степью, которая все больше холмилась к северо-западу, как раз в том направлении, куда им предстояло двигаться. Порывы ветра казались будто потише, зато налетали они почему-то с разных сторон, несли плотные снежные заряды, залепляли лобовое стекло. Базанов зябко ежился, его знобило. Лысой вел трактор временами вслепую, лишь чутьем выбирая путь, часто высовывался из кабины, чтобы помочь «дворнику» и скинуть рукой снег со стекла.

Пройдя по диагонали довольно крутой спуск и с хода форсируя заснеженный овражек между двумя увалами, Лысой вернулся к рассказу и закончил его коротко, будто и не прерывал:

— Следователь хитер оказался, но и я хитер, — точно насмехаясь над самим собой, сказал он. — Выпросил условие. Дайте мне, мол, мост закончить, потом что хотите делайте, никуда я не сбегу. Разрешили. Подошло время — два акта мне вручают. Один — акт комиссии о досрочной приемке объекта с оценкой хорошо, другой — и не акт вовсе, а протоколы допросов — я их не только не подписал, смотреть не стал. Не помогло: получил на полную катушку три года. Они не стали, признаться вам, лучшими годами моей жизни…

В этот момент сзади раздался резкий автомобильный гудок. Другой, третий — и сразу загудела отчаянно вся колонна. Не окончив фразу, Лысой лихо развернул трактор на пятачке и остановил его, не заглушая двигателя. Он и Базанов, каждый со своей стороны, вылезли из кабины на траки. Сзади стояли ЗИЛы — лишь три, остальных не было видно.

— Ну, что там?! — крикнул Лысой.

— А хрен знает, — ответил шофер первой машины, стоя на подножке. — Все гудят, и я гудю.

— Чудно! — проворчал Лысой. — Садитесь, товарищ Базанов, поедем, взглянем.

Никакой фамильярности, никакого Глеба Семеновича — словно и не было долгого разговора, установившего взаимную приязнь. В деловой обстановке отношения сугубо официальные. Лысой сразу показал эту черту своего характера, и Базанов отметил ее и, давая понять Лысому, что понял и оценил его деликатность, сказал подчеркнуто дружески:

— Смотаемся, Василий Васильевич.

Оказалось, ЗИЛ, груженный бочками с горючим, спускался с увала, водитель не рассчитал, видно, крутизны склона и специфики груза в кузове и завалился набок. Хорошо, что не перевернулся. Вполне мог перевернуться, запросто. Непонятно только, как все бочки в кузове удержались. Видно, приторочены и закреплены были на совесть.

Вокруг, увязая выше колен в снегу, толпились шоферы, размахивая руками, что-то, очевидно, советуя незадачливому водителю ЗИЛа, — их слов из-за шума двигателя и свиста ветра не было слышно.

Лысой повел свой трактор вниз — легко, точно по бетонке, и остановил его возле грузовика. Он был просто виртуоз — этот тракторист с высшим образованием.

Глеб спрыгнул в снег. В овражке между увалами неожиданно оказалось тихо: ветер гулял поверху, его порывы шли здесь перпендикулярно гряде увалов, били в противоположные их склоны. Увидев начальство, все примолкли, и только водитель ЗИЛа, прихрамывая, выступил вперед и, прикрывая платком саднившую скулу — видно, здорово ударился о стойку, — сказал смущенно:

— Бывает… С кем не бывает, товарищ начальник.

— Что будем делать, хлопцы? — спросил Базанов.

Послышались голоса:

— Разгружать и нагружать!

— Оставить его, нехай кукует!

— Провозимся тут дотемна!

— Пока бочки ворочаем — точно! — послышались голоса.

— Неужели все горючее на одной машине? — спросил Глеб у механика, который, ловко спрыгнув с гребня противоположного увала, проскользил по склону и оказался рядом, досадуя на себя, что начальник, едущий во главе колонны, оказался тут раньше него. Он не понял, что спросил Базанов, и ошалело посмотрел на него, ожидая разноса, угроз, размахивания руками и мата, к которому привык на прежней своей работе.

Базанову пришлось повторить вопрос. До механика наконец дошло, о чем его спрашивают, и он закивал:

— Да-да, горюче-смазочные погружены на одну автомашину. — И, как показалось всем, обрадованно подтвердил: — Надо снять груз, иначе машину не поднять. Это займет немало времени, но другого выхода нет, в городе ведь сидят без капли горючего.

Глеб, не выдержав, спросил, чему тот, собственно, радуется? Механик затравленно посмотрел вокруг и сказал, что ничему не радуется, а, наоборот, озабочен случившимся, а когда он озабочен или взволнован, у него тик на лице появляется, и всем кажется, будто он смеется.

— Придется разгружать, — сказал Глеб.

Но тут опять Лысой — светлая голова — вывернулся. Он уже трижды обошел завалившийся грузовик, что-то обдумывая и прикидывая, пока все столбами стояли, и предложил, снег пораскидав, тремя тракторами ЗИЛ на ноги поставить и до бочек не дотрагиваться, разве только еще покрепче их привязать к бортам и друг к дружке. Идея же его заключалась в том, что два трактора, зацепив тросы за раму грузовика с одной стороны, и третий, стоящий на противоположном гребне увала и зацепленный тросом за большую петлю, затянутую поверх груза, сработают разом и в разные стороны. Дернут, и должен ЗИЛ на ноги встать; главное только — чтоб все трое разом дернули, вот в чем задача. Для этого пусть кто-нибудь хоть ракету пустит. Попытка — не пытка, много времени на это не уйдет.

Лысой сам зацеплял тросы, показывал, где расставить трактора, куда тянуть — подробно и обстоятельно инструктировал водителей. Свой трактор он поставил на гребень увала: ему предстояло тянуть за верхнюю петлю — дело самое трудное, как отметил про себя Глеб. И еще отметил, как настойчиво, по нескольку раз уговаривал Лысой отойти всех подальше: неровен час, не выдержит трос, лопнет, полетит неизвестно куда, точно сорвавшаяся пружина. Убить может. «Научили, — подумал о нем Базанов. — Теперь у него на первом месте всегда техника безопасности будет, за что бы он ни брался, что бы ни делал».

Трактора разошлись, изготовились, натянув тросы. Базанов пальнул из ракетницы. Закричали шоферы. Бешено молотили по снегу траки. ЗИЛ качнуло, но действительно тут же отлетел один из тросов: петля развязалась, и операцию приостановили. Пришлось начинать все сызнова.

Со второй попытки ЗИЛ не только поставили на колеса, но и вытащили сразу же из овражка. Головной трактор занял свое место, и колонна тронулась. «Минут на сорок и задержались. А если бы пришлось выгружать и нагружать бочки? Часа три-четыре наверняка потеряли бы», — думал Глеб, с уважением поглядывая на человека, который сидел рядом с ним в кабине и вел трактор, выбирая путь колонне так же легко, ловко и спокойно, будто и не произошло ничего. «Что он — скромничает или хитрит? — задавал себе вопрос Глеб. — Простодушие ли это характера, выработанная способность всегда прийти на помощь товарищу или неукротимое желание проявить находчивость и смекалку, показать себя?» И, чтобы проверить правильность своих предположений, Глеб сказал:

— Вы очень помогли нам, Василий Васильевич.

— Знаю, — спокойно отозвался тот, словно не принимая благодарности.

— Спасибо.

— Ничего не стоит.

— Почему же? Так воспитаны?

— Более того — таким рожден.

— Значит, не скромничаете?

— Скромных нынче с перцем и горчицей едят.

Замолчали. Лысой все более привлекал и заинтересовывал Базанова.

Колонна снова вышла на ровное место. Снег летел косо. Он сыпал крупный и плотный, как град. Крупные градины молотили по брезентовой кабине трактора, точно пущенные пескоструйным аппаратом.

— Небо, — сказал Лысой, — посмотрите-ка, вон очищается.

Базанов посмотрел вперед и чуть направо. В серо-белой, низко висящей над головой мгле образовалось небольшое, кажущееся очень светлым окно. Оно растягивалось, углублялось. Выше появилась синь, а над нею клочок совсем белого облака, освещаемого сбоку золотыми лучами. И сразу стало видно, с какой силой и скоростью несет ветер над землей полные снегом тучи. Они мчались в несколько слоев, захлестывая и будто бы даже обгоняя друг друга. Окно уже затянулось, но вскоре, сразу в нескольких местах, стали возникать, открываться и закрываться светлые, голубые и освещенные солнцем проплешины.

— Что, кончается ураган? — спросил Лысой.

— Нет, повоюем еще, Василий Васильевич, — ответил Базанов. — Ветер прежний, не переменился, вот переменится — тогда.

И тут они увидели «газик». Он едва торчал из-под снежного сугроба. Колонна подходила, а — странно! — из «газика» никто не вылезал им навстречу, машина, по-видимому, была брошена людьми. Приблизившись, Глеб узнал: «газик» богинский. Где же начальник стройки, его шофер? Не случилось ли чего? Глеб выпрыгнул, подбежал к машине, рванул дверцу. Вначале ему действительно показалось, что внутри никого нет. Потом, присмотревшись, он увидел на заднем сиденье, в углу, под старым комбинезоном, протертым и рваным ковриком, кинутым поверх цветастого, из лоскутов, одеяла сжавшуюся в комок человеческую фигуру. Расшвыряв всю эту гору, Базанов принялся трясти шофера, средних лет тощего человека со впалыми щеками, которого начальник стройки взял к себе за поразительное спокойствие, прямо-таки олимпийскую невозмутимость и полное пренебрежение к спиртному.

Подошел Лысой и еще несколько водителей.

Шофер Богина проснулся наконец, широко зевнул и с недоумением и некоторой опаской даже оглядел обступивших его людей. Узнал Базанова, сказал, оправдываясь:

— Соснул я малость: угрелся.

— А начальник где — Богин?

— Ушел, — шофер опять зевнул.

— Алло, — Базанов потряс его, приказал строго: — Ну-ка проснись — говори толком. Что, когда, куда?

— У меня мост задний полетел. Засели на ночь глядя, а с собой три бутылки боржоми, а хлеба ни крошки. Диета! Мне-то хорошо даже, — шофер засунул руку в распахнутый ворот гимнастерки чуть ли не по локоть и с удовольствием поскреб себя под лопаткой. — А начальник, знамо, лютует.

— Так, — сказал Базанов, видя, что шофер настроился на долгий рассказ. — Куда ушел Богин?

— Сказал — в город.

— Когда?!

— Засветлело, он и пошел. Недавно.

— Когда недавно? Сейчас начало четвертого.

— Часов десять всего было.

— Ну ты, дядя, придавил! — сказал Лысой. — И начальника потерял. — И все заулыбались, кто-то хохотнул даже, хотя каждый понимал, что ситуация, в которую мог попасть начальник строительства, отнюдь не располагала к шуткам.

— По машинам! — крикнул Базанов. — И смотреть в оба, ребята! Думаю, за пять часов при такой погодке начальник недалеко ушел. Не заблудился бы. — И к шоферу: — Чего ж ты его одного отпустил?

— Я-то идти совсем неспособный, а его рази удержишь? Ему некогда: у него стройка, пошагал, как экскаватор, только голова мотается.

— Уволит он тебя. Как пить дать — уволит, — сказал один из шоферов.

— Виноват я, что задние мосты никудышные?

— И на это не посмотрит.

— Уволит — тебя посоветую ему нанять: место сахарное.

— Возьмите его на буксир, ребята! — сказал Глеб и снова крикнул: — По машинам!

Колонна тронулась.

— А с характером, видать, начальник стройки, — сказал Лысой уважительно.

— Хорошо, что с характером, — согласился Базанов. — Лишь бы догнать нам начальника засветло, не проскочить бы. А то поведет его влево или вправо — придется всей стройкой по пустыне искать. Самонадеянных, правда, пустыня любит, но тут уж как повезет…

Пройдя километров восемь, Базанов приказал перестроиться. Теперь машины и трактора двигались широким фронтом, на расстоянии видимости друг от друга. Это, конечно, замедляло их скорость. То одна, то другая машина начинала порой буксовать, трактора кидались на выручку, это задерживало всех, но зато, охватив довольно большое пространство степи, Базанов значительно увеличил шансы найти начальника строительства. Хорошо изучив пустыню, зная ее коварные повадки летом и зимой, осенью и весной, в холод и зной, в многоводье и безводье, Базанов понимал: если на пути в «город» они не подберут Богина, если он заблудился, его шансы пережить вьюжную ночь практически ничтожны, почти равны нулю. Глеб покривил душой, когда сказал Лысому, что пустыня любит самонадеянных. Это слово вырвалось у Глеба под влиянием настроения. «Смотри, Базанов, смотри лучше, — говорил он себе. — Где-то здесь бредет обессилевший уже человек. Его жизнь зависит от наших глаз, от нашего внимания».

Буран не унимался, хотя и ослабевал. Порывы шквального ветра стали реже, крупные хлопья снега падали плавно и не быстро, точно вата с театральных колосников во время спектакля. Заметно потеплело. И столь же заметно темнело. Машины и трактора переключили фары на дальний свет. Водители часто и без устали давили на сигналы. Базанов два раза пальнул из ракетницы — берег патроны, у него осталось их меньше десятка.

Прошло еще полчаса. Шансов найти Богина практически уже не было. Видно, разминулись, видно, погреб начальник стройки куда-то в сторону. До «города» оставалось километров пять, не больше. Придется сразу же поднимать людей и вновь отправляться на поиски, захватывая ими больший район. «Не терпелось ему. Сидел бы уж в своей машине: меньше хлопот было бы, — мелькнула сердитая мысль. — Знал, что искать станут. Тоже первопроходец-самоучка…»

— Вон он, вроде, — вдруг спокойно сказал Лысой, поворачивая трактор.

Они шли на самом правом фланге растянувшейся чуть ли не на километр механизированной цепи, правее их никого не было.

Световой столб дернулся, качнулся вверх-вниз — трактор тряхнуло на колдобине — и уперся не то в куст, не то в чахлое низенькое деревцо, песчаную акацию, вероятно. Возле нее сидел на снегу человек в телогрейке, заслоняя рукой глаза от света. Собравшись с силами, он стал с трудом подниматься, хватаясь за гнущиеся, пружинящие и слишком слабые, чтобы помочь ему, ветви. И все-таки встал, шатаясь. И ждал приближающегося трактора и ближайший грузовик, которые скрестили на нем свет своих фар. Это был Богин — живой, невредимый! Обессилевший донельзя и злой как черт. Злой на себя самого и на весь белый свет.

Базанов и Лысой кинулись к нему. Богин хотел сделать шаг навстречу, но не мог оторвать себя от куста. И вдруг закричал — неожиданно сильно, тонко, пронзительно:

— Тракторист! Гаси фары, твою мать!..

Глеб сказал:

— Это я, Базанов.

— Что — ты? Гасите свет — приказываю!

Глеб подумал: не в себе начальник, закрутил его ветер, помутил сознание — и такое бывает. Но Богин был, как ни странно, в здравом уме и твердом рассудке. И Глеб понял: Богин не хочет, чтобы люди видели его слабым, в таком беспомощном и глупом, с его точки зрения, состоянии. Он оберегал свой авторитет и прежде всего заботился именно о нем. Но еще раньше, чем Базанов, понял это Лысой. И когда Богин снова закричал на него, Василий Васильевич ответил ему с глухой яростью, что водку на брудершафт они не пили и он очень просит товарища Богина впредь обращаться к нему только на «вы», в противном случае все его команды исполнять не будет. И пошел к трактору.

— Зря, Степан. Благодаря этому человеку и мы здесь, — сказал Базанов. — Зачем обижаешь?!

— Считаешь, спасли? — возразил Богин заносчиво. — Дошел бы, сам дошел.

— Нет, Степан Иванович. Не дошел бы ты и не дополз. А как лег — заснул и кранты тебе, прости, пожалуйста. Замерз бы, как заяц. И снегом занесло бы так, что ни ночью, ни днем не нашли бы мы тебя, если даже всю пустыню перелопатили. Вот так, дорогой товарищ. Идем — доведу.

— Сам, — сказал Богин. Он оторвался наконец от куста, шагнул, упал лицом в снег плашмя и потерял сознание.

Таким человеком был Степан Иванович Богин. И никто и ничто не могло его ни изменить, ни переделать.

5

Богин словно доказывал всем, что пустыня его не испугала. Сменив шофера, он месяц мотался по пескам, не слезая с «газика» в любую погоду. Говорили, что его видели сразу в нескольких местах. Он был энергичным и неутомимым. Все высокие и тощие начальники неутомимы, но этот оказался просто джином, выпущенным из бутылки…

На Бешагаче экскаваторы царапали котлован под обогатительную фабрику. Будущий город потихоньку обрастал вагончиками, которые выстроились уже в длинную улицу, ей и название дали — Пионерская. Управление строительства росло и укрупнялось. Появлялись все новые и новые отделы, строительно-монтажные управления, прорабы и инженеры, возникла четкая диспетчерская служба. Но главное внимание и большую часть времени Богин уделял железнодорожному разъезду. Он считал — тут главное звено. И был прав, конечно. Десятки, а вскоре и сотни вагонов с грузами приходили на стройку: лес, кирпич, металл, механизмы. Не хватало путей, складских помещений, площадок для разгрузки. Богин кинул сюда лучшие силы и именно здесь создал первый строительный участок. Он повторял без устали и готов был даже, кажется, кулаками вбивать в голову каждого: принимать грузы «под откос» — преступление, хотите иметь бесперебойное снабжение всем необходимым — стройте хорошие склады. Прежде всего склады, склады, склады! И подъезды к ним, и дороги, дороги, которые удлиняют жизнь автомашинам. Богин потянул железнодорожную ветку от разъезда до Бешагача, к промплощадке. А параллельно ей ложилась бетонная автострада. Ложилась прочно — мимо будущего города и тоже к Бешагачу. Туда же должна была прийти ЛЭП. И вода. Для города, стройки и будущего комбината. Для комбината потребуется очень много воды.

Но воды пока что не было. Стройка сидела на голодном пайке. Пробуренные в разных местах артезианские скважины выдавали жесткую воду, совершенно непригодную для питья, содержащую три нормы солей. И как на грех, весна оказалась не дождливая.

Но стройка «пошла», как говорится. Стройка «начала дышать»…

Ежедневно в девять ноль-ноль Богин по селектору вызывал к микрофонам начальников объектов и участков, принимал их сообщения о плане работ на день, давал указания. В двенадцать ноль-ноль заседал оперативный штаб стройки.

Первым выступал главный диспетчер Афанасий Прокопенко — резкий в движениях и жестикуляции, похудевший и ставший еще более похожим на Богина. Прокопенко докладывал об основных событиях за сутки, о приказах сверху и особо важных рапортах начальников смен и участков. Иногда начальники смен и участков сами отчитывались и оправдывались перед штабом в упущениях, срывах. Богин подводил итоги. И тут он был беспощаден. Не всегда, может быть, и справедлив, но всегда всеми его поступками руководили интересы стройки.

Степан Богин был крут. Он с ходу, тут же на совещании, мог повысить или понизить в должности человека. Или даже снять его, уволить. Правда, он советовался с Базановым — заранее или позднее, — терпеливо доказывал необходимость своих действий, оправдывая каждый такой приказ, убеждал и добивался согласия со своими действиями. Отсюда, вероятно, и родилось общее мнение, что приказы Богина не подлежат обсуждению и что он не меняет их никогда.

Базанов понимал: начальник строительства проверял на нем, как на оселке, свои решения. Советовался будто, а на деле и его испытывал, всякий раз подчеркивая: видишь, мол, как я тебя ценю, как с тобой считаюсь, парторг, ни с кем не советуюсь, только с тобой. Зачем это ему нужно было? Боялся конфликта? Нет. Начальник стройки ничего не боялся. Он чувствовал себя крепко, «на взлете», и все понимали это, он давал всем это почувствовать. Его повседневная «работа» с кадрами должна была привести к созданию крепкого, спаянного «аппарата Богина», где все, объединенные общим делом, готовые разделить и общий успех, и общий провал, прямо-таки боготворили бы своего «шефа», своего «хозяина» и готовы были за него и в огонь, и в воду, и в медные трубы. Немалую помощь в этом оказывал Богину начальник отдела кадров управления строительства Мостовой, который представлялся Базанову человеком в некотором роде любопытным, хотя внешне и безликим. Он был упрям и молчалив, как несгораемый шкаф. Пять — десять фраз за полный рабочий день произносил, не больше. Кто-то назвал Мостового «кирпич», и это прозвище прочно прилепилось к нему. В подборе кадров Федор Мостовой руководствовался простым принципом: он хорошо знал, какие работники нужны Богину и что тот требовал от подчиненных в первую очередь (наряду с деловыми качествами, конечно): подчинения, подчинения и еще раз подчинения…

Алексей Алексеевич Милешкин, архитектор, представитель республиканского института «Горстройпроект», не нравился Базанову.

Правда, при первых встречах Глеб не смог составить определенного впечатления об архитекторе: во время общих разговоров Милешкин со скучающим видом помалкивал, но, когда очередь высказываться доходила до него, оживлялся и выступал, надо сказать, с блеском. Он бойко оперировал цифрами, называл проблемы, которые неизбежно возникнут у проектировщиков и строителей, и способы их преодоления, с пафосом защищал целесообразность проектов двух- и трехэтажных домов, простых для изготовления домостроительным комбинатом. И на макете, представленном Милешкиным, первый микрорайон действительно смотрелся довольно пристойно — Базанов, не погрешив против истины, должен был согласиться с Богиным. Но за последнее время мнение Глеба об архитекторе окончательно определилось. Алексей Алексеевич был достаточно опытным архитектором, но глубоко безразличным к своей работе человеком. Безразличным до цинизма. И не скрывал этого. Милешкин был худой, низкорослый и большеголовый. Голова его с остатками волос над ушами и на затылке напоминала скафандр. Сходство усиливали огромный, куполом вздымающийся над переносьем лоб и большие очки с толстенными линзами, скрывающими глаза. Милешкин напоминал муравья — какими их рисуют художники в мультипликационных фильмах.

Выслушав недавно рассуждение Базанова о том, каким ему видится будущий город, Милешкин усмехнулся и, не скрывая иронии, сказал:

— Когда у меня есть деньги, я иду в ювелирный магазин и приобретаю для любимой женщины бриллиантовое колье. Когда нет — я покупаю ей цветочки за рубль, дорогой товарищ Базанов. Мы с вами призваны соорудить еще один стандартный рабочий поселок, если, конечно, отбросить обертку из красивых слов и быть честными. Рабочий поселок, каких уже много построили и построим еще, бог даст. На создание гениальных строений у нас нет ни средств, ни времени. В Москве экспериментируют, создают сооружения, про которые с полным правом можно сказать: для торта слишком высоко, для дома слишком сладко. А ваш голубой город, — что ж? — не вы первый, не вы последний… О нем мечтал еще Корбюзье — самый великий и самый нелюбимый архитектор века. Да, совершенно верно, проект комплекса Лиги Наций в Женеве, жилой дом в Марселе, Чандигарх в Пенджабе — знание этого, простите, пожалуйста, делает честь вам, ибо в настоящее время даже мальчики и девочки, оканчивающие соответствующие институты, не знают конкретно, что же спроектировал гениальный француз. Вернемся, однако, к нашим баракам, простите за банальный каламбур. Тут дело не во мне. Милешкин — рядовой зодчий — тут ни при чем. Чтобы построить прекрасное здание, мало иметь талантливого архитектора, надо еще иметь талантливого строителя. Но и этого мало. Нужен еще и талантливый заказчик. Вы знаете, кто сказал это? Нет, не я. Это сказал Мартирос Сарьян. Мы же с вами реалисты, товарищ Базанов. Архитектор нынче не очень-то и нужен. Нужен контролер за типовым строительством, осуществляемым индустриальными методами. И лично я вполне согласен с уготованной мне подобной ролью.

— Но макет вашего первого микрорайона? Это что же, фикция, карамелька в дорогой обертке? — спросил Глеб.

— Почему же? Я и мои коллеги старались. Нам за это деньги ежемесячно платят. Да, дорогой товарищ Базанов, как бы хороши и пристойны ни были наши макеты и наши генпланы, как только они попадают в огненную печь нашей стройиндустрии — все летит в голубое небо через высокую трубу.

— Дело архитекторов следить за тем, чтобы их проекты…

Милешкин перебил Базанова:

— Все может милиция. Пожарники тоже могут все. Госавтоинспекция — много. Даже котлонадзор имеет право запрещать. И только архитектурный надзор практически не обладает никакими правами, никто с ним не считается и даже всерьез не принимает.

— Я обещаю вам полную поддержку.

— Ах, товарищ Базанов, товарищ Базанов! Спасибо на добром слове, конечно, но у вас будет столько других дел и других проблем! И когда у вашего кабинета выстроится очередь работяг с женами и грудными детьми, которым сегодня переночевать будет негде, вы, поверьте, с радостью отдадите им ключи от любого барака, не дожидаясь, пока закончится возведение прекрасного палаццо.

— Кое в чем вы правы, к сожалению, — сказал Базанов. — Но раз уж вы так любите ссылаться на авторитеты, позвольте и мне процитировать высказывание известного архитектора Фрэнка Ллойда Райта, построившего около полутысячи зданий. Так что он не только говорил, но и строил. «Мы, архитекторы, делаем дома, а дома делают людей», — сказал Райт. И разве в его словах не заключен глубокий смысл вашей работы, товарищ Милешкин? Архитектура призвана творить нравственные человеческие нормы. Город призван воздействовать на жителей — нравственно, воспитывать в них культуру, чувство товарищества. Так я понимаю.

— Правильно понимаете, товарищ Базанов. Но ведь это лишь теория, правильные идеи. Идеи! А на практике?

— Значит, вы говорите одно, а делаете другое?

— А вы?

— Я говорю, что думаю, и делаю то, что говорю.

— Простите, я в это не очень верю.

— Дело ваше. Впрочем, у вас, надеюсь, еще будет возможность убедиться в этом.

— Вы о городе?

— И о городе.

— Не все, как вы увидите, зависит от нас… Но я готов признавать свои ошибки. Правда, не так уж и часто мы с вами будем видеться, товарищ Базанов, к моему, поверьте, искреннему сожалению, — вы интересный собеседник и с вами было весьма приятно скрестить, фигурально так сказать, свою шпагу.

— Знаете, я никогда не предполагал, что мне придется убеждать специалиста в том, в чем, казалось бы, он должен был убеждать меня. Не понимаю в таком случае, почему вы оказались здесь?

И тут вдруг Милешкин почему-то испугался. Испугался как-то сразу. И не мог скрыть этого, даже и не попытался. Тихо пришепетывая и вертя головой, он принялся объяснять, что их беседа носила сугубо личный характер, характер свободного обмена мыслями, он выражал лишь свои, частные взгляды, его никто не уполномочивал на подобные высказывания, хотя он и является лицом официальным в данной обстановке — официальным представителем проектного института, командированным на место будущего строительства… Речь Милешкина становилась бессвязной, слова он произносил жалкие, тусклые, унылым голосом — пока окончательно не скис и не замолчал. Ничто не напоминало самоуверенного и циничного специалиста, который начинал час назад беседу с Базановым. Глеб не мог понять, чем вызвана эта странная метаморфоза: он ведь не пугал Алексея Алексеевича, не грозил ему, не обещал пожаловаться «куда следует». Впрочем, вдаваться в психологию человека, сидевшего перед ним в балке, Базанову не хотелось. Этот человек был неприятен Базанову.

Незаметно накатило лето — так всегда бывает в Азии. И шло лето жаркое. О коротких весенних дождях все уже давно забыли. Цветы сгорели враз, разнотравье высохло. Все вокруг было окрашено серо-желтым и желтым унылым цветом.

И, как предсказывали, проблемой номер один на стройке сразу стала вода. Она заслонила все остальные проблемы. Воду отпускали только самым важным объектам по строгой норме.

…Радиотелеграмма Богина догнала Базанова у изыскателей на трассе будущего водовода, который должен был, протянувшись более чем на двести километров, дать стройке воду из Карадарьи. Богин срочно вызывал парторга в Солнечный.

Глеб двое суток почти без остановок добирался до дому — еще довольно быстро! — и, в пыли, небритый, с потрескавшимися от солнца губами, вошел в кабинет к Богину.

— Что стряслось, Степан? — спросил он, глядя на осунувшееся лицо начальника строительства, на заострившийся подбородок и запавшие и словно потухшие глаза.

— Воды нет, — ответил тот. — Зарез. Поедем воду выбивать. Не достанем воду — все к черту! Через сколько можешь быть готовым?

— Через час.

— Устал?

— Неважно.

— Отлично! Через два часа вылетим. Придется за воду драться и на все педали жать. Ты ведь человек, можно сказать, местный — все ходы-выходы знаешь! — И пошутил грустно: — Ходов-то много, а выход у нас один. Что скажешь?

— А что говорить? Едем.

— Жду…

Они прилетели в столицу республики и с ходу пробились к министру водного хозяйства. Принял их министр приветливо, слушал внимательно — ни один мускул, ни одна морщинка на лице не дрогнула.

А Богин по большому счету разговор повел: золото, комбинат, город, всесоюзная стройка, всесоюзная забота.

— Не дадите воды, придется консервировать строительство, — так закончил свою речь Богин.

— Сколько воды требуется? — поинтересовался министр.

— Литров сто в секунду на летнее время, никак не меньше.

«С запросом, — мелькнула мысль у Базанова. — Много воды просит».

И действительно, погрустнел министр, головой покачал:

— Весна плохая была. Дождей мало, солнца совсем мало. Ледники в горах таяли плохо. Лето жаркое. Воды совсем мало, оказывается, товарищи.

— Ладно! — поспешно согласился Богин. — Пусть будет семьдесят литров.

— У вас золото, у меня вода, она дороже золота, — сказал министр. — Каждую каплю в республике считаем, на учет берем. Что будет, если на полив хлопчатника не хватит? — и сам себе ответил: — Урожай плохой будет, низкий будет — голову мне оторвут. А вы торгуетесь — сто литров, семьдесят литров, авторитетом союзной стройки козыряете. Разве можно так? Разве я мираб — своей водой торгую?

— До свидания, — решительно встал Богин.

— Желаю вам успехов, товарищи, — ответил министр.

…Вышли Богин с Базановым грустные: осечка получилась.

— Перестраховщик, — пробормотал Богин. Злой, как бес, желваки на скулах перекатываются — от бессилия. Таким его Глеб еще не видел.

— Зря ты осуждаешь его. Он за будущий урожай хлопка действительно головой отвечает, — заметил Глеб.

— А-а! Ты не осуждаешь?! — взорвался Богин. — Тогда, парторг, твоя очередь! Погляжу, как ты за интересы стройки болеешь. Иди, действуй! Иди в ЦК — выше некуда. Пусть решают: быть нам или не быть. Только надо, чтоб «быть», и ты давай стой насмерть!

— Пойдем вместе, — предложил Глеб.

Богин отмахнулся:

— Я в Совмин, может, там помогут.

Глеб пошел в ЦК, в отдел промышленности. Сказал заведующему отделом:

— Вы меня назначили, вы мне и помогайте.

Тот его спрашивает:

— А Богин где?

— На Совмин давит.

— Это факт, — подтверждает один из инструкторов отдела. — Видел его утром. Как страус, по коридорам из кабинета в кабинет носится.

— Разделение труда, значит, — усмехнулся завотделом. — Это хорошо…

На следующий день в ЦК совещание. Собрали всех заинтересованных лиц, точные расчеты запросили из Солнечного, все возможности взвесили и приняли решение — отпустить стройке воду через областное управление водного хозяйства, через магистральный канал ближайшего к Дустлику совхоза — но… пятьдесят литров в секунду. Ни грамма больше.

Победа, конечно. Быть, значит, стройке, расти, хоть и предстоит незапланированная, трудоемкая и поистине авральная работа — проложить путь воде по трубам от полей совхоза до разъезда Дустлик — Солнечный.

Все силы и вся необходимая техника были брошены Богиным на трубопровод. И пока директива из столицы республики через область к директору совхоза попала, трубопровод уже присоединили к насосу у магистрального канала.

Присоединились. Стали ждать воду. День, два, три. А воды нет. Понеслись телефонограммы по цепочке. Министерство водного хозяйства подтверждает: распоряжение области спущено. Область кивает на район. Районные боги воды клянутся, что вышестоящий приказ своевременно передан директору совхоза. А воды нет! Из труб и не каплет. Какие уж тут пятьдесят литров в секунду!..

Богин в ярости. Приказывает оседлать «газик». И мчатся они с Базановым в совхоз. Их встречает директор. Тучный, важный, флегматичный, в полувоенном костюме, каким и положено быть раису, председателю, сельскому начальнику в Средней Азии. Слушает вполуха и всем своим видом показывает, что вода — лишь одна из сотни его высоких дел и трудных обязанностей. Богин сбивает с него спесь всего одной фразой:

— Послушайте, директор, а не надоело ли вам тут работать?

Раис меняется на глазах. Становится подвижным и улыбчивым. Щеки его словно опадают. Он вызывает своего заместителя: где вода? Тот докладывает, что вода строителям отпускается ежедневно в положенной норме.

— Где ж она?! — ярится Богин. — Хватит говорить, поехали по трассе! — и на улицу. Все за ним.

Два «газика» двигаются вдоль магистрального канала.

— Стойте! — приказывает Базанов шоферу. И к Богину: — Смотри, Степан, задвижки у отводящих арыков подняты. Уходит наша водичка.

Дальше такая же картина. Уплывает бесхозная водичка, разбирает, видно, ее всяк, кому не лень: кто на полив своего приусадебного участка, кто «про запас», кто хауз, водоем, значит, спешит наполнить, под душем побрызгаться, а кто и так просто — для прохлады водичку вокруг дома гоняет.

Белый стал Богин. А раис словно кровью налился, испугался, засуетился. Все задвижки сам позакрывал, принялся Богина и Базанова успокаивать. Говорит:

— Есть у нас несознательные люди. Воду они беречь не привыкли, выходит. Очень крупно говорить с ними буду, ругаться буду, но порядок будет и вода для стройки будет. Возвращайтесь, дорогие товарищи. Ждите. И простите нас: недосмотр вышел. Все ошибки учтем, а на кого следует и строгое взыскание наложим.

И действительно — пошла вода. Но недолго, всего сутки, и опять — нет ее. Послали из Солнечного диспетчера для проверки ситуации. Возвращается, докладывает:

— Опять все задвижки подняты. Хоть часовых ставь!

Богин прямо взревел, стал носиться по кабинету, рвался, как упавший конь в постромках, грозился ехать в ЦК жаловаться.

— Постой из пушек по воробьям палить, — сказал ему Базанов. — Я еще раз в совхоз съезжу. Только теперь один, без тебя. Кричишь очень…

Собрали в совхозе общее собрание. Глеб выступил с рассказом о стройке, о золоте, которое даст стране комбинат, и только в самом конце — о воде. Объяснил что к чему. Оказалось, никто и не знал, куда воду от них насосы должны перекачивать, для каких надобностей. Люди ведь понимают, когда им объясняют. Пошла вода, и, хоть паек был невелик, голод, можно сказать, кончился…

Богин, которому всезнающий Прокопенко рассказал о совхозном собрании, заметил, что он и не ждал иного результата, убедился — этот бывший геолог умеет разговаривать с людьми, и, хотя, по его мнению, проще было как следует взгреть директора совхоза, он даже доволен, что руководители стройки действуют в одних целях разными методами. И в тот же вечер, встретив Базанова возле управления, не удержался и пошутил:

— А ты, брат, златоуст, оказывается. Вот уж не подозревал! Шутка ли! Одной беседой банду хапуг усмирил, комиссар. Учтем на будущее! — В тот момент у начальника строительства было благодушное настроение.

Базанов смолчал: плохо себя чувствовал, устал. Велика была нагрузка — поездка в совхоз, выступление, адская жара. Где уж тут думать о «щадящем режиме», которому так подробно обучал его в ташкентской больнице доктор Лев Михайлович Воловик! Стройка разворачивалась. И Богин, относясь безжалостно к самому себе, требовал того же от всех, требовал от всех подчиненных работы, работы, работы. А парторг, который шел с ним в одной упряжке — как любил часто повторять начальник строительства, — разве мог парторг призывать к одному, а жить по-другому, в ином ритме? Базанов не мог позволить себе этого. И жалеть себя ему было просто некогда. Каждый день требовал от него полной отдачи сил, ума, нервов, сердца. Да, и сердца. И еще сохранения каких-то совсем малых резервов, требующихся иногда для сопротивления Богину, для противодействия Богину — как было недавно при выдвижении бригадиром строителей Лысого, которого, как это ни парадоксально, своевольный Степан Иванович невзлюбил за то, что Лысой спас его в зимний буран. Вот поди ж, примирись с его характером!

Возникли разногласия между ними и по поводу застройки первого микрорайона. Богин считал: это забота Милешкина, с него и спрос будет, у парторга задачи общего характера — воспитание и мобилизация масс, наглядная агитация, соревнование. В свое время Богин попытался даже очень уж активно вмешаться в выдвижение кандидатов в состав парткома стройки. Базанов возразил, и сделал это твердо. Это было их первое столкновение. И вот теперь Богин пытался решить, чем заниматься и чем не заниматься парторгу.

— Ты думай, дорогой товарищ, как лучше энтузиазм масс в жару поднимать будешь! — не то серьезно, не то шутя говорил Богин. — Лекциями о вреде курения? «Голубыми огоньками» с привлечением сильно развитой художественной самодеятельности? Или проникновенными беседами с нерадивыми и отстающими? — Богин встал и зашагал по балку, не спуская пытливого взгляда с Глеба.

— Не понимаю, чего ты ваньку валяешь, — остановил его Глеб. — Сядь и поговорим. И нечего меня испытывать. Считай, я уже прошел испытание. Первое, во всяком случае.

Богин пожал плечами, глаза его смеялись.

— Историю стройки хорошо бы начать, — сказал он серьезно, свернув на другую тему, — с азов. Подыскал бы какого-нибудь писателя-летописца. А что?

— Возможно, и подыщем… Но сначала надо с городом разобраться, потом поздно будет, товарищ начальник.

— Да разве я против? Разбирайся на здоровье! Договорились ведь давно — твоя это сфера.

Вот и разобрались!.. А тут еще эта адская жара.

Летом Алексей Алексеевич Милешкин не столь часто появлялся на стройке. Но если каждое свое появление в Солнечном он старался обставить как можно заметнее (непременные визиты к руководству, широковещательные собрания, групповые обходы объектов), то уезжал архитектор каждый раз незаметно, словно на полуслове, будто бежал. Только что был здесь, говорил, приказывал что-то, шутил — и вот нету его. Исчез. Растворился. Может, и не приезжал, показалось.

Между тем дела на строительстве первого микрорайона совсем не радовали Базанова. Получалось все так, как и предсказывал в свое время Милешкин: приезжали строители, некоторые с семьями, балки были переполнены, людям жить было негде. Приближалась осень. Богин жал на строителей: «Давай-давай! Быстрее-быстрее! Всех под крышу!» Ему было неважно, под какую крышу, хоть под толевую. И архитекторы стали уступать. Милешкин без борьбы сдавал свои позиции, ради скорости строительства разрешал и отступления от проектов.

В результате вместо трехэтажного дома выросли из земли, как поганки, сразу два двухэтажных поселкового типа, с входами наподобие крылечек.

Во время разговора с Базановым Милешкин старался отшутиться:

— Еще ваш хороший знакомец Райт говорил: врач хоронит свою ошибку, архитектор может покрыть ее зеленью. Озеленим фасады, Глеб Семенович, все будет смотреться. Хотели провести экспериментик строители, по-быстрому. И меня уговорили. Вижу, не получилось. Учтем на будущее. — И исчез.

А пока его не было, строители подвели под крышу еще один двухэтажный дом. Вдалеке стали возводить другой, третий, четвертый. А между ними — стихийно — еще две двухэтажные поганки…

Глеб с грустью думал о том, что Милешкин вряд ли сумеет воплотить его мечту в камне: тому вполне достаточно возведения плохого типового поселка, и Глеб чувствовал себя виноватым, что мирится с этим потому, что мирится с этим Алексей Алексеевич. Упущенного не вернешь, построенного не перестроишь. Надо заставить себя находить время контролировать строителей ежедневно… Или?.. Почему, собственно, не поискать других архитекторов, которые тоже хотели бы спроектировать хороший город?.. Мысль показалась поначалу дикой — ведь город уже строился, но не отпускала, не уходила, возвращалась вновь и вновь…

Второй разговор с Милешкиным Базанов провел в кабинете, в присутствии Богина и нескольких членов парткома.

Милешкин крутился, как плотвичка на крючке, искал оправданий. Малоэтажная застройка-де имеет свои достоинства, выражает национальный характер, близка к земле, а значит — к воде и зелени, безопасна в сейсмическом отношении. И строить проще, и сроки сокращаются, значит большее число пустынников новый год в новых квартирах встретят. И ошибки свои, конечно, признавал. По-новому организовать дело обещал, архитектурный надзор наладить, контроль за строителями усилить. На объективные причины ссылался — столько молодых городов в республике, архитекторов не хватает, маленький их институт лихорадит, и у каждого человека всего одна голова да две руки, и работать больше восьми часов заставить его невозможно: советское законодательство не разрешает.

Богин в основном поддержал Милешкина.

Базанов сказал:

— Несколько лет назад, когда мы нашли в пустыне золото и газ и было принято решение о строительстве комбината, мы думали: будут люди, работающие на нем, жить в современном городе? Будут ли иметь все, что положено промышленному городу? Вот Ангрен, Алмалык, Газли — они как близнецы братья. Они шаблонны, мало приспособлены к существованию в условиях резко континентального азиатского климата и просто некрасивы. И мы решили: город Солнечный должен отличаться от них. А что получается? Стоит ваш особняк, Милешкин, открытый со всех сторон солнцу, и жить в нем очень трудно. Не говоря уже о стороне эстетической. Представляете, что получится, когда ваши бараки начнут вытягиваться в улицу, организовываться в микрорайон? Почему вы обманываете себя и нас, Милешкин? Почему обманываете мечты и надежды сотен геологов-поисковиков, которые много лет подряд — и зимой, и летом — работали в пустыне? И тех, кто будет работать здесь, на комбинате? Я считаю, партком не должен мириться с подобной практикой.

— А что ты предлагаешь? — спросил Богин.

— Поставить вопрос на коллегии министерства.

— Не понял! — вздернулся Богин.

— Поясняю: передать дело проектирования города другому институту.

Собравшиеся взволнованно и недоуменно загудели.

— Какому институту? Основания? — выкрикнул, не сдержавшись, Милешкин.

— Какому — еще не знаю, посоветуемся в Москве. А основания у нас есть, их более чем достаточно, — спокойно сказал Базанов. — Высказывайтесь, товарищи.

— Очень неожиданное предложение, обмозговать надо, — сказал Азизян, ставший заместителем Базанова.

— Давайте мозговать, — ответил Глеб. — Может, вопросы?

— Есть, — встал Мостовой. — С проектами товарища Милешкина как? Коту под хвост?

— На переплавку! — подал реплику Александр Трофимович Яковлев, бригадир строителей, тоже член парткома. — Больной зуб — рвать с корнем.

— К сожалению, этот зуб уже обошелся нам в копеечку, — возразил главный инженер Глонти.

— С зубом можно потерять и голову. Госстрой таких экспериментов не любит, — многозначительно предупредил Богин. — Ну, Базанов, завариваешь ты кашу!

— Я полагаю, нам никуда не уйти теперь от первого квартала и от проектов товарища Милешкина — дело крутится, но мы еще можем проследить за тем, чтобы строители делали все так, как спроектировано, если у самого Милешкина нет на это ни времени, ни желания, — Базанов замялся. — Я, товарищи, и сам еще не знаю: кто, как, каким образом? Но я знаю одно: так, как мы начали строить город, строить его мы не будем, не имеем права.

— Значит, в Москву? — раздраженно спросил Богин.

— Обязательно.

— Ну, раз у тебя на сегодняшний день более важных дел нет — езжай! Командировку надо? Хоть на Командорские острова, в Бразилию! Прикажут — выпишут! Там, говорят, городишко неплохой построили. — Богин явно злился и с трудом сдерживал себя. — Оставь заместителя и езжай.

— Считаю, вопрос поставлен на парткоме преждевременно и недостаточно подработан, — авторитетно сказал Мостовой. — Сразу такие дела не решаются.

— А почему, собственно? — возразил Базанов. — Ведь все тут на наших глазах происходит. Нужны ли комиссии, проверяющие, докладчики, когда нам день дорог? Не успеем подработать вопрос, как все по баракам разъедемся. И говорить не о чем будет…

Партком постановил: усилить архитектурный контроль за строительством (ответственный замсекретаря Азизян); командировать в Москву, в министерство, тов. Базанова Г. С. для согласования вопроса о дальнейшей проектировке и строительстве города Солнечного…

6

Рано утром, прямо из аэропорта, Базанов позвонил в Управление делами министерства. Ласковый многотембровый голос министерской Имы Сумак четко сообщил, что заместитель министра примет его в одиннадцать тридцать, что для него забронирован номер в гостинице «Москва» и вся канцелярия министерства желает прибывшему товарищу приятного времяпрепровождения в столице…

Кабинет заместителя министра был огромен и поэтому казался пустым, как взлетная полоса. Впрочем, у дальней стены стояли буквой «П» полированные столы, столик с разноцветными телефонами и несколько полумягких стульев.

Базанов прикрыл за собой одну дверь, потом другую, обшитую бордовым дерматином, и сразу почувствовал давящую на уши тишину. Обе двери словно сразу отделили его от суматошной Москвы, от шумных коридоров министерства и даже от деловой, размеренной жизни приемной, где незримо сталкивались и противоборствовали десятки людей, представлявших десятки важнейших строек страны и требующих — каждый к себе! — самого пристального, самого безотлагательного, самого большого внимания.

Заместитель министра — строгий, подтянутый, в темном, ладно сшитом костюме, белой до синевы сорочке и темном, в полоску галстуке — поднялся из-за стола и сделал несколько шагов навстречу Базанову.

«Молод, — подумал Глеб с уважением и даже с некоторой долей зависти. — Не больше сорока, а уже замминистра. Молодец».

Рука у замминистра оказалась крепкой. Ладонь — твердой, загрубелой. И это еще больше расположило к нему Глеба. Они сели за боковой стол и одновременно изучающе посмотрели друг другу в глаза. У заместителя министра были усталые глаза и набрякшие мешки под ними, резкие складки над тонким прямым носом и в углах прямых губ. Вблизи он казался лет на десять старше.

— Я внимательно прочитал вашу докладную, Глеб Семенович. — Баритон заместителя министра был ровным, сухим, не окрашенным какой-либо интонацией. — И дал возможность ознакомиться с нею ряду авторитетных товарищей для коллегиального решения всех вопросов. Мне лично ваши идеи близки, — он сделал паузу, улыбнулся, ожидая, очевидно, ответной реакции Базанова, но Глеб промолчал. И замминистра снова заговорил голосом лектора: — Однако некоторые опасения есть, и я должен высказать их вам, если не возражаете. Вот вы высказываете недовольство работой местных проектировщиков.

— Простите, но я вынужден перебить вас, — твердо сказал Базанов. — В докладной записке выражено не мое личное мнение, а мнение партийной организации стройки.

— Хорошо, хорошо, понятно, — бесстрастно произнес замминистра, и вдруг его голос дрогнул, добрая интонация зазвучала в нем: — А Богин? Начальник стройки поддерживает ваши планы?

— Скажем, нейтрален. Ему главное — комбинат.

— Я знаю, Богин — боец.

— Мы делаем общее дело.

— Дипломатничаете? Ладно. — Голос замминистра вновь стал глуховато-бесстрастным. — Итак, старый проект — дом, планировка, застройка — вас не устраивает?

— Неказистые двухэтажные дома: два крылечка, комнатки-клетушки, потолки на голове сидят. Сколько таких поселков под названием городов мы понастроили?

— Считаете, город Солнечный должен стать первым исключением?

— Мы считаем, люди должны жить в хороших условиях, в городе, а не в поселке, в домах со всеми удобствами, а не в бараках, которые нам вылепили незадачливые проектанты.

— Понятно, — согласился замминистра. — Но вот еще одно устоявшееся мнение. В Азии люди должны жить с зеленым двориком, огороженным глинобитным забором, возле небольшого водоема или хоть какой-нибудь канавки. Виноград разводить, помидоры там, розы.

— И традиционного барашка?

— Восток ведь, сами знаете. Обычаи, законы.

— Знаю! Прекрасный розарий, но отсутствие туалета и ванной, прохлада под виноградником и зловонные арыки. Восток — не переходящий в восторг! Город строят молодые, там будут жить и работать молодые. Им нужен современный дом и современный город. И много зелени и воды — в парке, в скверах!

— Убежденно говорите, хорошо. Но вы, надеюсь, представляете, насколько ваш город удорожит стройку в целом? Ведь важный объект не остановишь, раз кончились средства. Их, видимо, придется снимать с других строек, а это затянет и ввод их в действие, нарушит внутриминистерские пропорции. Это непросто, нелегко. Послушайте, кстати, один документ, присланный министерству из Госстроя. — Замминистра расчетливым движением согнулся к нижнему ящику левой тумбы, достал папку и, нетерпеливо дернув тесемки, вытащил бумагу с ярким грифом. — Вот, цитирую: «По ряду отраслей объемы капиталовложений, определенные на основе неуточненных сметных стоимостей строительства, могут оказаться (и оказываются зачастую, — добавил он от себя с усталой улыбкой)… не отвечающими их действительной потребности». — Отложив документ, он добавил: — Там совершенно справедливо ставится вопрос о проверке смет на строительство намеченных важнейших объектов, потому как за добавкой денег все обращаются уже после того, как плановый лимит на исходе. Объект строится полным ходом — попробуй откажи им в увеличении смет.

— Но ведь речь идет о городе! — горячо возразил Базанов. — Это не костюм, который можно через год перелицевать или перешить по моде! Мы строим навек, навечно — не боюсь этого слова! Надо, чтоб мы с вами гордились, а не стыдились Солнечного. Не так ли?

— Точно так. Убежденно говорите, — задумчиво повторил замминистра. — Но вот в том же документе подчеркнуто: только за прошедший год в Госстрое и Госплане Союза было согласовано увеличение сметной стоимости почти двух сотен строек.

— Так будет двести первая!

— Как раз и не вовремя это теперь, товарищ Базанов. Знаете, Главгос — экспертизу проектов при Госстрое? Организация есть такая весьма авторитетная. Тысячи специалистов! Экспертиза руководит экспертной службой республик, министерств, и у нас есть их представители, — так что без шума тут не проедешь, и «дай миллион, дай миллион!» тут не пройдет.

— Но новый дом и новый район, по нашему мнению, вовсе и не означают такое уж глобальное увеличение сметы. Излишества — башенки, загогулины, финтифлюшечки разные — нам не нужны, мы за рациональный дом, за рациональный район, против бараков и против дворцов! Мы за оправданные изменения сметы. Они будут не столь уж велики… И простите, товарищ замминистра, есть еще одно обстоятельство, которое, как мне кажется, имеет для нас немаловажное значение, очень облегчающее и ваше решение.

— Ну-ка, ну-ка, — замминистра поерзал, словно удобнее устраиваясь в кресле. — Расскажите, послушаем.

— Вы это все отлично знаете.

— Да? В чем же дело?

— В том, что, насколько мне известно, наше министерство переведено на хозрасчет. И имеет полное право вести строительство за счет той части прибыли, которую правительство оставляет в его распоряжении.

— Ну, вы прямо Мегрэ, Базанов, — засмеялся замминистра. — И совсем не так просты, как представляетесь. Но зачем же мы друг друга агитируем, а? Скажу вам сразу — я за вас и ваши идеи. И точка! Но ведь я не один решаю, решает коллегия. И потом, и у нас ведь так — просчитался в смете, разрешение на ее пересмотр тебе дадут, но поплачивай свои денежки: государственная казна не прибавит ни рублика. Коллегия этого не любит, ох не любит!.. Ну ладно, попробуем… А представьте, вы встретились бы с толковым архитектором или группой архитекторов. И призвали их воплотить то, что хотели пустынники. Как в трех словах сформулировали бы вы задачу — каким должен быть город золотодобытчиков?

— Красивым, целесообразным, экономичным, построенным специально для пустыни и способным противостоять ей во всем.

— Ясно, Глеб Семенович. Считайте, одного члена коллегии вы распропагандировали. — Замминистра взял телефонную трубку, нажал какую-то кнопку на пульте, набрал номер. — Кирилл Владимирович, ты? Удивительно, что поймал. Слушай внимательно: рядом со мной товарищ Базанов. Он хочет, чтоб ему по знакомству спроектировали город. Тысяч на двадцать жителей для начала. — Замминистра вежливо хохотнул. — Но ты его прими: он очень убедительно говорит… Нет, прямого отношения к архитектуре не имеет, но идеи правильные. Он? Парторг у нас, в Солнечном. Выслушай и помоги. Да, конечно, поставим на коллегию, думаю пробивать. Базанов фамилия. Будет. Ну хорошо, привет! — он повесил трубку и сказал Глебу: — Говорил с Ленинградом. Попов — директор нашего проектного института — архитектурный бог. Поезжайте в Ленинград. Если убедите его, поможет. Познакомитесь с товарищами, послушаете их и свои претензии выскажете, чтоб старые ошибки они не повторяли. — Замминистра встал, протянул руку. — Желаю успеха, Глеб Семенович. А мы пока что вашу докладную ряду товарищей передадим, будем коллегию готовить.

— Спасибо! — поднялся и Глеб. — Госстрой и Стройбанк — вот кого я боюсь.

— Дерзнем! — улыбнулся замминистра. — Завербуете Попова, начнем пробивать идейку одну, несколько фантастическую: считать Солнечный экспериментальным городом, что ли… Тогда вам и Госстрой не страшен будет…

7

Первым делом Базанов поехал на Васильевский остров. И, как только они проскочили под железнодорожным переездом, словоохотливый таксист принялся рассказывать о новостройках, крутил головой на цыплячьей шее — показывал Новоизмайловский проспект, новые кварталы Дачного и Купчина.

Машина выскочила на Московский проспект, прямой, как линия, проведенная рейсфедером по линейке. За парадным строем зданий виднелись и унылые коробки серых пятиэтажных домов — любимых детей типового проектирования, делающих города похожими друг на друга.

«Нет, — подумал Глеб, — этот новый Ленинград — очень нужный, целесообразный, просто необходимый, потому что помог расселить не одну коммунальную квартиру и переселить из полуподвальных помещений не одну тысячу семей, — все же не Ленинград. У него нет ленинградского лица. Как нет пока лица у города, за который я приехал сюда бороться». Глеб стал думать, как пойдет утром в проектный институт и как его там встретят, что он скажет и каким образом постарается навербовать себе сторонников, сумеет убедить их в том, в чем сам уверен и что уже становится смыслом его деятельности и, пожалуй, всей жизни — дней и ночей, что остались ему на этой земле. И, чтобы отвлечься от этих трудных, редко покидающих его теперь мыслей, Базанов принялся посматривать по сторонам и прислушиваться к словам ни на минуту не замолкавшего водителя, а на подъезде к Московским воротам попросил таксиста свернуть на Лиговку, чтобы доехать до Московского вокзала, а уж оттуда начать свою поездку по Ленинграду и повторить целиком весь тот маршрут, которым он прошел тогда, более двух десятков лет назад, по разрушенному войной городу.

— На Васильевский через Сенную и Исаакиевскую в момент выскочим, — сказал таксист, желая показать, что он парень честный и ему не пристало наживаться за счет клиентов, не знающих или забывших уже расположение улиц, пролегших кратчайшим путем между двумя точками. — А Лиговка нас в сторону поведет, да и грузовиками она забита.

— Я не тороплюсь, — ответил Глеб.

И по тому, как сказал это клиент и как чуть задумчиво и даже грустно взглянул при этом, паренек-шофер понял: в предложенном ему кружном пути кроется не просто желание покататься по городу, а нечто большее, связанное с прошлой жизнью этого понравившегося ему седого человека с молодым, коричневым от загара лицом. Шофер не стал ничего больше спрашивать. Сделав круг по площади у Московского вокзала, он тактично замолчал и молчал всю остальную дорогу, поняв, что обязан оставить пассажира один на один со своими воспоминаниями.

В этот погожий осенний вечер, каких в иной год немало бывает в Ленинграде, Невский был забит пестро одетыми людьми, — как всегда, если смотреть от вокзала, правый тротуар больше, чем левый. Так было всегда, и до войны тоже. Дома стояли подкрашенные, будто высвеченные. И проспект стал будто шире, трамвайные линии сняли, нет больше трамвая на Невском. Адмиралтейство замыкает перспективу — воздушное величественное, бело-желтое. И кораблик плывет в вечернем небе. И небо ленинградское, знакомое: розово-сиреневое, со свинцовым и золотым отливом, освещенное зашедшим уже солнцем, — таким и положено быть небу в погожий ленинградский вечер.

Такси миновало бульвар Профсоюзов, свернуло на площадь Труда — штакеншнейдеровский дворец серел справа, как горный хребет, — и, торопясь на желтый свет, выскочило на мост лейтенанта Шмидта.

И опять, как двадцать лет назад, у Глеба сперло дыхание: перед ним лежала земля его детства, его юности. Он увидел верфи и четко прорисованные на легких облаках, освещенных солнцем, громадные краны. Их ажурные хоботы висели. И теперь краны напомнили ему стадо слонов, пришедших на водопой. Сказочно белые большие и малые корабли, яхты и парусники возвышались у набережной. И старые чугунные кнехты, еще более вросшие в землю, стояли незыблемо; и Румянцевский сквер казался очень зеленым; и даже одинокая лодчонка любителя-рыболова, как в детстве и как всегда, болталась на легкой волне посреди Невы; и шел мимо против течения закопченный от клотика до кормы работяга буксир, надрываясь и плюясь черным дымом и волоча за собой целый караван барж, груженных песком.

Так Базанов снова вернулся домой, на свою родную корабельную сторону. Он отчетливо представил всегда сумрачные и холодные проходные дворы острова, знакомые подворотни с каменными, вбитыми в булыжник тумбами. Ему показалось, он отчетливо услыхал и как лениво шлепает о гранит набережной волна, облизывает позеленевшие от водорослей ступеньки спусков; он увидел место, где сидел тогда, в сорок пятом, дожидаясь рассвета, — растерявшийся мальчишка, вчерашний солдат, приехавший на пепелище…

У дома восемнадцать на Одиннадцатой линии Базанов попросил шофера остановиться. Тот проворно мотнулся к багажнику, достал чемодан, протянул его пассажиру и, совсем уже не в силах скрыть свое любопытство, спросил:

— Простите, а откуда вы в наш город прибыли?

— Из Москвы, — Глеб ответил, все еще думая о том прошлом своем приезде.

— В столице, значит, живете, а я думал — за границей.

— Почему ж за границей? Чудак ты, — улыбнулся Глеб, протягивая ему деньги. — Я — кумли. Знаешь, что такое кумли?

Шофер пожал плечами.

— Кумли — житель песков, понял? В пустыне прописан, навечно. — И, взяв чемодан, Глеб пошел к знакомой парадной…

Дом был старый, по-прежнему знакомый каждым своим окном, камнем, лепной завитушкой на фронтоне, балконом, козырьком над парадной. И лестница была знакома, ее, видно, так и не ремонтировали по-настоящему с войны: ступеньки посредине стерты, площадка второго этажа разбита, и камень местами искрошен.

Глеб поднялся выше и выглянул из окна. Посреди зеленого двора («Деревья-то какие большие выросли за двадцать лет!») стояло серое двухэтажное здание детского сада, а на площадке перед ним толпились смешные бетонные жирафы, слоны и медведи, служащие ребятишкам горками. Во дворе было многолюдно в этот час: азартные доминошники, юные футболисты и велосипедисты, бабушки с вязаньем, молодые папаши и мамаши с колясками, вынесшие на воздух самых маленьких ленинградцев. Глеб вздохнул и, подойдя к знакомой двери, позвонил. И сразу послышались шаги — тяжелые и небыстрые. Дверь широко открылась. На пороге стоял незнакомый парень. Он спросил:

— Вам кого?

— Моя фамилия Базанов, — сказал Глеб, думая о том, что сцена его прихода буквально проигрывается второй раз, только с очень уж большим временным разрывом.

— Проходите, пожалуйста, — сказал парень, пропуская Глеба, но по-прежнему не зная, кого он впустил в квартиру, что ему делать с гостем. Он крикнул: — Ма! Гость! — и тут, вероятно вспомнив фамилию Глеба, мучительно покраснел, засмущался, сказал: — Я вас знаю… Только не сообразил сразу, в чем дело, простите… Вы… Это ваша квартира?

— Была. Давно, — улыбнулся Глеб. — А вы?

Но тут подлетела Анюта, кинулась к Глебу, обняла, начала целовать. И заплакала, запричитала, как постарел и поседел Глеб, а потом, без всякого перехода, закричала, чтобы поцеловал сын дорогого гостя и бежал во двор за отцом — хватит тому костяшками греметь, — а оттуда в магазин за белой и шампанским. Это была прежняя Анюта, хоть и изрядно постаревшая. Со спины, правда, ничего нельзя было заметить: такая же стройненькая, проворная. Но узкое ее лицо, привлекательное в юности и очень худое тогда, после блокады, так и осталось худым, испещренным складками-раздумьями, складками-испытаниями настолько, что казалось маленьким — с кулачок.

Анюта, как всегда, тараторила без умолку. Пока они шли по коридору, она успела рассказать, что вся их жизнь в детях, всех они вывели в люди, поэтому и о себе могут без хвастовства сказать: прожили не напрасно.

— Мальчишки Саня и Сеня — тебя-то Сеня встречал, так они схожи, так схожи, что, бывает, и нам не отличить! — институты заканчивают. Сеня — университет, по шведскому языку, Саня — геологический. Наслушался рассказов про Базанова и про то, как в пустыне золото искал-искал да и нашел — с детства ему эти рассказы тетки Даши, соседки, запомнились, — и не стало для него иного пути в жизни: и я, говорит, тоже золото искать буду.

— Ну а тетка Даша сама-то? — перебил ее Глеб.

Анюта втолкнула его в комнату. И тут случилось еще одно чудо: тетка Даша поднялась навстречу — худенькая, маленькая, коротко стриженная, с трясущимся суворовским седеньким хохолком, но совсем не изменившаяся за прошедшие двадцать лет, будто время было уже не в силах больше состарить ее. Она кинулась к нему на грудь, обняла, заплакала, залепетала:

— Глебушка, Глебушка… Живой!

Тут подошла и встала рядом… молодая Анюта. Нет, эта была красивее той, прежней, из его юности. Она была красива — спокойной, очень уверенной в себе красотой. И звали ее Нина. Глеб никогда не видел ее, лишь знал из писем, что родилась девочка и назвали Ниной, потом пошла она в школу и хорошо училась. И вот теперь стоит перед Глебом красавица, и, глядя на нее, начинаешь понимать, сколько в твоей жизни годков ушло, да и каких годков — лучших!

Нина, смущаясь, протянула руку. Глеб обнял девушку, чувствуя ее сопротивление, и поцеловал в лоб. Подумал: «Назвали, как мою мать, и опять живет в этом доме Нина». И тут, словно прочитав его мысли, Анюта заметила, что имя девочке выбирали на семейном совете и что победила тетка Даша, потому как заявила прямо: «Назовете Ниночкой, буду за ней в няньках ходить хоть до самого совершеннолетия. И стану думать, что опять мы с Ниночкой Базановой вместе живем. А назовете иначе — и не подойду, на меня можете и не рассчитывать!» А на кого им было тогда рассчитывать? Анюта, отгуляв положенное, пошла в трампарк — тетка Даша сама ее туда и устроила, а Вася тоже обязан был о работе подумать, о такой, конечно, чтоб ему с ней одной рукой справиться. Хорошо, фронтовая дружба не ржавеет.

— В конце сорок шестого, — рассказывала Анюта, — встретил Вася бывшего полкового командира своего, тоже по ранению из армии подчистую уволенного. В одном бою их с Васей и ранило. А тут встретились. Вася из своей артели ковыляет — в артели он состоял, на ножном штампе работал, металлические пряжки печатал. Работа не пыльная, не денежная, но все при деле, и карточка рабочая, — а тот из автобуса вылезает. Узнал подполковник солдата своего, хотя, если прямо сказать, видок у Васи был бледный. «Как она, жизнь гражданская? — спрашивает. — Работаешь, служишь или так, как некоторые, по инвалидному делу вокруг базаров отираешься?» — «Тружусь, товарищ подполковник». — «Семья большая?» — «Жена и детей трое». — «Сколько же ты ногой вышибаешь? Может, помочь тебе другую работу подыскать?» — «А вы-то кем, товарищ подполковник?» — «Так я в райкоме работаю. Заходи при случае». — «Спасибо». И разошлись как в море корабли.

Рассказал про встречу Вася, я за голову схватилась: «Это надо — так ушами хлопать! Золотую рыбку, можно сказать, в море отпустил, вроде старика в сказке. Так не пойдет! Фронтовик, заслуженный и пораненный, ногой до кровавых мозолей на пресс давит. Пусть этим помоложе кто занимается. Имеешь право на должность более соответственную». Объявляю я это Васе, а он и слушать не желает, ругается безобразно: не хочет по знакомству должность получать. Ладно, думаю, мы и сами с усами. Я и без тебя, голубчик, все спроворю. Выпал у меня свободный час, отправилась в райком. Вы же знаете, Глеб, женщина я стеснительная, но ведь жизнь была какая? Все время ломать себя приходилось… Хорошо меня принял командир Васин, ничего сказать не могу. Выслушал, обещал во всем разобраться. А дней через двадцать — я уж отчаялась, — представь, к нам пожаловал. Мне и принять его нечем, хорошо, «малышок» у тетки Даши нашелся. У нее — и сейчас поищи! — чекушка всегда есть. Ну а я мигом картошечки подварила, селедочку почистила. Сел за стол подполковник, занятостью не прикрылся, нет. Помянули они с Васей дружков своих убитых, а потом командир и говорит: «По делу я к тебе, солдат, с назначением на новое место службы. Знаю тебя по совместной работе и поручился поэтому. Будешь ты заместителем директора магазина работать». — «Как магазина, какого?! — аж вскочил Вася. — Никогда подобным делом я не занимался, не по мне такое». — «Так ведь не советоваться я пришел, солдат. Это приказ, а приказы разве обсуждаются?» — «Проворуюсь, — рубит Вася. — Либо сам проворуюсь, либо меня кто под тюрьму подведет. Не согласен! — аж закипел, и то, что я его под столом за коленку хватаю, не замечает или не хочет замечать. — Я и своей работой доволен, другого не хочу».

Осердился тут и командир. Сейчас, думаю, про мой приход к нему брякнет, врежет мне Вася при свидетелях. Рука у Васи легкая, но вспыльчив — добрые люди часто вспыльчивые, — сгорит в нем порох, и опять человек он. Но под горячую руку не попадайся. Знаки я делаю подполковнику: не выдавай, милый, не знает муж про просьбу мою, не выдавай. Не знаю, понял ли он меня или не понял, только смолчал. Ни слова не сказал про нашу беседу и лишь покраснел, от злости, видно. Но сдержал себя — волевой, видно, товарищ был, — и более того: приказы свои отставил, упрашивать начал Васю моего: не умеешь, мол, — научим, поможем, подсобим, одним словом. Уговаривал, уговаривал и вроде бы уговорил. А прощаться стали, объявил: «Быть тебе завтра в райкоме к одиннадцати ноль-ноль. А не явишься, на себя пеняй. Однополчанам скажу — струсил!» — встал и пошел. Рассердился все же. А на меня, видать, особо: заморочила голову баба, сколько времени он потерял. Бряк дверью — только его и видели…

Всю ночь не спал мой Вася. Кряхтел, ворочался. Крепко, видать, думал, а со мной думами своими не советовался, да и я виду не показывала, что не сплю. Утром начал собираться, рубаху попросил, гимнастерку отставил. Значит, в райком, не в артель нацелился, полагаю. Но молчу, вопросы задавать не собираюсь. Не выдержал: «Тебе-то не противно будет?» — «О чем ты, Васенька?» — прикидываюсь дурочкой. «Да что не было специальности у мужа, да и это не специальность?» — «Нисколечко, Васенька. Должность почетная, конечно, а по нынешним временам, если сказать правду, и прибыльная». Зря это я сказала, не подумавши, чуть не испортила всю обедню: закусил удила, забил копытами: «Я еще и в должность не вступил и согласия не дал, а ты уже тянуть хочешь?» — «Что ж, по-твоему, все люди жулики, кто там работает?» — нажала я на него. Покричала, поплакала, о детишках напомнила. Чертыхнулся, ушел. Я-то знала — пошел в райком соглашаться, принимать должность.

А работать стал мой Вася как оглашенный. Ночь, полночь, а его дома нету. Все порядки наводил. Пообтерся. А потом на годичные курсы его отправили. Приехал обратно — и в директора. С тех пор и свирепствует — в том же самом гастрономе на Большом начальствует, и, надо сказать, неплохо, по-моему. А вот солидности у него не прибавилось, нет. Ну, где это видано, чтобы директор по вечерам с работягами в домино до ночи сражался? Сказала я ему как-то. Заругался: «Не больно велик начальник. Солдатом был, солдатом помру. А компаньон мой в домино знаешь кто? Капитан первого ранга! Полковник, по-нашему, по-сухопутному. Так что не дергайся: компания у нас — одни аристократы»…

Пока подошли мужчины, Базанов знал уже все о семействе однорукого, в котором общей любимицей была, конечно, Нина. Нина закончила музыкальную школу, поступила в консерваторию. Ее занятия и круг интересов были чем-то недосягаемым для всех остальных, непонятным, святым. Глеб с любопытством присматривался к ней: не стала ли общая любимица деспотом в семье, милым и избалованным тираном? Первое впечатление складывалось в ее пользу. Нина была спокойна, послушна без показной угодливости, сдержанна. На любовь близких отвечала искренней любовью.

Ужин был обильным. А атмосфера — дружеской, полной воспоминаний о том трудном, но славном времени, когда они, еще молодые совсем, встречались тут же, в этой квартире, и не знали, как сложится жизнь и как пройдут те десятилетия, которые отделяли их первую встречу от сегодняшней, второй.

Глеб чувствовал себя удивительно легко и свободно. Снялось напряжение, исчезла усталость, копившаяся где-то исподволь и навалившаяся в Москве. И пилось легко, а сердце не сигналило, вело себя пристойно, и это тоже радовало. И хоть не осталось в комнате ни одной старой вещи, относящейся к базановским временам — Вася и Анюта переменили всю мебель и люстру над столом повесили новую, шестирожковую, — Глеб чувствовал себя дома.

Они вспомнили, как встретились впервые, еще во время войны, в сорок четвертом. Встретились враждебно, и Вася признался, что порубил на дрова базановский буфет и продал кое-какие базановские вещи, и как потом — сообща, дружно и весело — собирали они Глеба в обратную дорогу. Анюта подгоняла на него костюм погибшего брата, тетка Даша стирала, гладила, подшивала — набрали полный чемодан вещей и белья, чтоб в Ташкенте не подумали, что ленинградец — сирота и жених без приданого…

И вспоминая это, уже веселое и смешное, Анюта вдруг заплакала теперь — без всякой, казалось, причины — беззвучно, неутешно, и слезы, хлынув из глаз и скопившись в глубоких морщинах, залили ее сморщенное маленькое лицо и закапали на белую накрахмаленную до твердости алюминия скатерть.

— Ты что это? — строго спросил Вася. Анюта виновато пробормотала что-то неразборчивое, невнятное, и муж еще строже переспросил: — Чего это еще жалко тебе? Мебели? Тряпья?

— Всех, — сказала Анюта, тыльной стороной руки вытирая глаза, но не успокаиваясь и продолжая всхлипывать. — Всех, Васенька. Дружков наших и родственничков, что не дожили до этого вот дня, не сели с нами за стол.

— За погибших и умерших выпить надо, — рассудительно и по-прежнему строго сказал Вася, разливая всем остатки водки. — Память о них вечно среди нас должна остаться. А мы помрем, вы должны о них помнить, — кивнул он в сторону ребят.

Чокнулись. Выпили. Помолчали.

Будущий геолог Саня умоляюще смотрел в рот Базанову. Несколько раз он приставал было к нему с вопросами, но каждый раз либо отец, либо мать обрывали его. А теперь в наступившей тишине, увидев обращенные к нему глаза, Глеб понял: настало время рассказа, его ждут все сидящие за столом. Ведь было за эти два десятилетия всего несколько писем, поздравительных открыток, телеграмм, и его друзья действительно мало знали о нем, да и как расскажешь им обо всем, с чего начнешь? Какой болью, какой радостью поделишься прежде всего? Рассказать, как погибла на Памире Ася? Но они даже не знают, что он был женат, помнится, он и не успел сообщить им об этом… Как искал он в пустыне золото и как его наградили орденом Ленина? Но этим-то он занимался почти все двадцатилетие, что они не виделись, и рассказывать об этом придется так, что потребуется еще двадцать лет, или не рассказывать вообще. Жаловаться на инфаркт, что свалил внезапно и сорвал жизненно важные планы? Но ведь Глеб благополучно выбрался из болезни и, хоть навечно расстался с геологией, стал заниматься другим нужным людям и стране делом — строить комбинат и город при нем. Рассказывать им о Солнечном? Но будет ли им это интересно, думал Глеб, продолжая мучительно искать тему разговора под удивленно-вопрошающими взглядами своих друзей. И тут пришла неожиданно на помощь тетка Даша, поинтересовавшись, а какие такие дела и добрые ветры, собственно, занесли его в родные края. Глеб ответил: город в пустыне. Но не тот, который уже строится вкривь и вкось, а иной, будущий, замечательный.

— Расскажите! Расскажите! — закричали Нина и Саня.

И Глеб, сдавшись, принялся говорить о городе — каким он виделся ему.

— Все так интересно, что и мне захотелось жить в этом городе, — сказала Нина.

— И я почти начинаю жалеть, что не стал строителем, — снисходительно заметил Сеня, филолог.

А Саня, будущий геолог, засмеялся:

— Они лирики, дядя Глеб. Импульсивные лирики. Не очень доверяйте им. Пока они станут собираться, я буду работать у вас. Вот посмотрите!..

Анюта постелила Глебу на диване в столовой. Это и теперь была парадная, праздничная комната. И на новом диване, матрац которого был обернут прозрачной пластикатовой пленкой, никто, конечно, еще не спал. Базанов оценил широкий жест Анюты, хотя лежать было не очень удобно: упругая, целинная поверхность дивана пружинила, точно батут, крахмальная простыня скользила при каждом движении и норовила сползти на пол.

Глеб раздумывал о завтрашних встречах в проектном институте: о том, что и там придется ему рассказывать о будущем городе, но зажечь своими идеями архитекторов будет неизмеримо труднее, чем детей Васи и Анюты; архитекторы видали разные города, разные проекты и разных прожектеров. Как отнесутся они к его мыслям и предложениям? Как передать им свою убежденность, уверенность в том, что будущий город Солнечный должен в полной мере оправдывать свое название? Не спалось. Он полез было в портфель за снотворным, но тут тихонько подошла тетя Даша, присела, спросила грустно:

— Завтра, поди, и съедешь, опять улетишь в свои Азии?

— Буду стараться, — так же тихо ответил ей Глеб.

— А торопишься-то чего?

— Дела, тетя Даша.

— Не увидимся мы больше с тобой, Глебка.

— Ну вот — придумала. Чего это ты?

— Знаю, засиделась, Глебушка, я на этом свете. Петр Никифорович, муж мой, и все товарки мои давно там, заждались. Да и я устала, признаюсь. Если б не Вася с Анютой, давно бы померла. А знала, нужна им — держалась. Нинка-то и моя, словно я родная бабка ей. Приятно — может, и от меня что хорошее к ней перешло. Хорошая семья вся, цельная, работящая — сам видишь. И меня поддержали они в моей-то старости. Так что, считай, квиты мы. Тебя вот мне жалко.

— Почему же, тетя Даша, жалеть ты меня вздумала?

— Одинок ты в семейном смысле. Неухожен. А вот почему — понять не могу: красивый, видный и пост, как я поняла, соответственный занимаешь.

— Был я женат, недолго. Погибла жена, утонула в горной речке.

Старуха скорбно покачала головой. Губы ее поджались, глаза закрылись и снова открылись. Она вздохнула, сказала жалостливо:

— Однолюб ты. Бывает. Одну любил, другую не встретил. Ну, встретишь, значит, — она усмехнулась. — Все твари на земле парами разобрались, один Базанов Глеб Семенович самостоятельно ходит. Не должно такого быть, попомнишь мои слова, когда меня не станет.

— Да брось ты, тетка Даша! Никто не знает, кого когда не станет.

— Оно так, конечно, — согласилась старуха. — Есть исключения, есть и правила. По правилу мой черед туда отправляться, так что давай-ка, Глебушка, попрощаемся. Рада, что приехал, навестил. Смотрю на тебя, седого, а мальчишкой вижу. Помню, смирный был. Красивый, а смирный. У нас в квартире, бывало, и во дворе бабы про тебя-то все как говорили: ну, этот, младший базановский, он-то голову не одной девке закружит. А вон оно как обернулось: седой, раненый, калеченый. Жизни вон сколько прошло, а ты один. И в края далекие от дома уехал, — старуха опять покачала головой и скорбно вздохнула. — Говорили тебе, оставайся. Уж женили б тебя, и детей имел бы наверняка. А ты вон… И не нашел, выходит, девку себе по вкусу.

— Нашел же, тетка Даша! Погибла она.

— Так давно ведь. А другую не нашел? Здесь мы нашли бы. Хоть твоих лет, хоть молодую… Теперь молодые скорей за старых выходят. Мода, говорят, такая. — Тетя Даша поцеловала Глеба в лоб коротко, словно клюнула, и сказала, поднимаясь: — Заболталась. Прости старую. Рано, наверное, тебе вставать, а я языком молочу. Спи, Глебушка, спи спокойно: в своем доме находишься. — Она шагнула, маленькая, бестелесная, как мотылек, и будто выпорхнула из комнаты. Только запах туалетного мыла остался.

Не спалось. Не спалось в старом своем доме… Глеб раскрыл портфель и достал снотворное.

8

Базанов получил пропуск и вошел в большой, заставленный белыми колоннами вестибюль проектного института. Наверх вела широкая и пологая беломраморная лестница. Светильники в виде больших белых шаров на длинных, под бронзу, ножках, расставленные симметрично и в большом количестве, многократно отраженные в мраморе и зеркалах, подчеркивали стерильную чистоту вестибюля и усиливали его сходство с вестибюлями клиник или других медицинских учреждений. От всего этого тяжелого великолепия попахивало безвкусицей, и Базанов вдруг усомнился: неужели здесь работают архитекторы?

За барьерами возвышались безработные в это время года статные гардеробщики в синих форменных куртках. Они подозрительно оглядывали каждого вошедшего: не оставит ли что-нибудь на вешалке. Киоскерша, продававшая с большого открытого прилавка газеты и книги, была под стать им — седая старуха, величественная, как белая колонна.

Базанов подошел к прилавку — у него еще было минут пятнадцать до встречи с директором. Листая журнал, он услышал разговор, доносившийся из-за колонны. Мужчина и женщина. Вышли, видно, покурить.

— Ждать, ждать! — возмущалась женщина. — А если мое дело стоит?!

— Максималистка ты, Натали. Целесообразность все высшую ищешь. Нет ее — высшей!

— А средняя есть? В чем?

— В том, что Попов примет нас с опозданием на час. И наше и его время займет какой-нибудь жлоб из глубинки, с челюстью, как задник кирзового сапога. Или очередной проверяющий, сдерживающий, направляющий.

— Но я-то при чем? Вместо меня мою работу никто не сделает.

— К тому же ты хочешь быть и неуправляемой. А ведь история знает немало случаев, когда сдерживающие и направляющие с пользой для дела наставляли и руководили… Интеллигенции нужна узда.

— Оставь, Иван! Подлости и в мыслях не терплю.

— Не подлые — мудрые, обыкновенно-житейские мысли, Натали. Вечером встречаемся?

— А куда ты потащишь меня сегодня?

— К Осе.

— К какому еще Осе?

— Приятелю моего приятеля. Ты не пожалеешь — будут звезды экрана, киношники, физики-теоретики, один поэт, кажется. Полный джентльменский набор. И все малознакомые друг другу любители повеселиться.

— Заедешь?

— Хочешь, чтоб у меня были неприятности с автоинспекцией?

Из-за колонны вышла женщина в строгом черном костюме. Черным и строгим он казался на фоне сверкающего белого вестибюля. Ее голос был слишком звонким для женщины лет тридцати трех — тридцати пяти, да и по тому разговору, что она вела со своим приятелем, Базанов решил, что она лет на десять моложе. Лица ее Глеб не успел разглядеть, только пышный и очень светлый ореол волос надо лбом. Женщина скользнула по нему небрежным взглядом и стала неторопливо подниматься по лестнице. Ноги у нее были красивые — длинные, стройные, с чуть полными икрами и тонкими лодыжками, — на ее ноги Глеб невольно обратил внимание. Шагая через несколько ступенек, женщину догнал ее собеседник. Он что-то шепнул ей на ходу, и оба, обернувшись, засмеялись — молодо и заразительно. Мужчина внимательно посмотрел на Глеба. Он оказался тоже не молод, хотя по-спортивному ловок, подтянут и модно подстрижен…

Глеб шел длинным светлым коридором. В окна его с левой стороны была видна река и старинный парк на другом берегу. Деревья стояли торжественные, одетые пышной золотой листвой. В разгаре была осень. В Ленинграде она, увы, не всегда оказывалась такой теплой и тихой, как нынче, и рождала у Глеба забытые и такие дорогие ощущения, которые и теперь настраивали его совсем не на деловой лад.

Справа в коридор выходили совершенно одинаковые двери без каких-либо надписей, только с номерами. Одна из дверей оказалась полуоткрытой, и Базанов увидел ряд кульманов и возле них согнутые мужские и женские спины.

Он зашел в приемную директора института и назвал секретарше свою фамилию.

Тут дверь распахнулась, и в приемную вбежал, нет, не вбежал, а внесся, влетел человек лет шестидесяти, с радостным лицом воина-спартанца, принесшего известие о победе при Фермопилах, в дымчатых очках, закрывающих глаза и даже часть лба, над которым буйно вились рыжеватые густые и, как казалось, проволочной твердости волосы. Он порывисто схватил Базанова за руку и, сжав ее, сильно потряс, от чего моток рыжей проволоки у него на голове заколыхался и будто загремел даже. И представившись, заговорил напористо, ведя к себе в кабинет:

— Серафим Михайлович звонил мне еще раз. Вы его распропагандировали окончательно. Это много! Поздравляю, поздравляю, товарищ Базанов… э… э…

— Глеб Семенович, — подсказал Глеб.

— Глеб Семенович, — повторил Попов радостно. — Прошу, прошу в мой цех.

Глеб оказался в большом, залитом солнцем кабинете. На стенах и специальных подставках размещались эскизы и макеты будущих районов и будущих городов. Глеб задержал на них взгляд.

— Новосибирск, Братск, Тольятти… И никогда не проектировали для Азии?

— Не приходилось.

— Тогда у меня задача совсем трудная — заставить вас заболеть Азией. Это потрясающая земля. Но в Азии мы строим плохо. А вместе с тем в таких городах, как Самарканд, Бухара, Хива, очень высока культура зодчества, ведь каждый правитель заботился об увековечении своего имени прежде всего с помощью уникальных сооружений. Гур-Эмир, Шахи-Зинда поражают меня, как поражали и своих современников. Купола и минареты пережили не одно землетрясение, не одну войну. Они стоят, как стояли много веков назад, и даже нещадное азиатское солнце не в силах заставить потускнеть их яркую глазурь, состав которой, увы, безвозвратно утерян… Так вот, — спохватился он, — вам разве не хочется запечатлеть нашу эпоху достойно — построить город в пустыне и гордиться тем, что его придумали ленинградцы?

— Выдумать, знаете ли, можно все — построить трудно.

— Но вы же, как я слышал в Москве, бог, Кирилл Владимирович! А ведь богам все можно. И Госстрой вас боится, мне Серафим Михайлович говорил.

— Льстите, льстите, Глеб Семенович! — Попов вскочил и снова сел. Ему некуда было девать энергию. — Нет богов, которых бы Госстрой боялся. — Он засмеялся, но тут же стал вновь серьезным. — А каким вы представляете себе город Солнечный? Что считаете наиболее важным, первостепенным?

— Я не специалист… Но, по-моему, город должен противостоять жаре и холоду, солнцу, пыльным бурям, знойным и морозным ветрам. Пустыня сера, желта, однообразна. Город должен быть ярким. Таких городов у нас в Азии пока еще нет, и диссертаций о них нет… Одни стихи есть.

— А ведь и хорошие стихи могут дать толчок проектантам, не так ли?

— Я готов засесть за стихи, пожалуйста.

— Вы молодец, честное слово! Агитируйте, агитируйте, я еще подумаю.

— Беда в том, что, пока я вас агитирую, город уже строят. И очень плохо. Но в ваших силах пересоздать его и соорудить таким, каким вы его задумаете.

— О, вы уже взяли меня в союзники?!

— Хочу… Есть ведь и еще одно, самое последнее, обстоятельство в цепи моих призывов к вам, учтите. Не все архитекторы и строители — далеко не все — имеют на практике то, что уже существует в системе нашего министерства. Я имею в виду комплексное освоение крупного промышленного района как единого целого. Территориально-производственный комплекс. Единый заказчик, единый подрядчик, своя индустриально-строительная база и один координирующий и руководящий центр — управление строительством, которое руководит созданием комбината и созданием города, прокладкой дорог, линий связи и транспорта, энергетики, организацией снабжения и соцкультбыта. Ну где вы найдете подобную картину, исключающую, по идее, неорганизованность, бесплановость, застройку города разными ведомствами и учреждениями по своему вкусу?

— Почему по идее? — настороженно перебил Попов. И тут же виновато поклонился: — Извините, перебил вас.

— Что вы, что вы! — воскликнул Базанов. — Я ведь не доклад делаю, я лишь агитирую вас. Что касается слов «по идее», скажу честно: стройка есть стройка. Особенно такая далекая, как наша. Бывает неорганизованность, бывает головотяпство. Хотя вам, архитекторам, будут созданы все условия для творческой работы и полная поддержка руководства и партийной организации.

— Короче, на меня придется лишь Госстрой? Недурно!

— Мне, к сожалению, не доводилось еще сталкиваться с этой организацией, о которой я столь наслышан, — Глеб усмехнулся. — Но, может, не так и страшно?

— Если во всем соглашаться с ними — не страшно. Чуть что — бьют бумагой и рублем! — Попов удовлетворенно потер руки, словно умывая их. — А почему вы улыбнулись?

— Вспомнил выражение: «Всегда найдутся эскимосы, которые вырабатывают для африканцев указания, как вести себя во время жары».

— Эскимосы? Ничего! — восхитился Попов.

Вскочил, зашагал по кабинету:

— А мы с вами кто? Мы и есть помогающие им! С чего же вы предлагаете начать битву гигантов?

— Если я сумею вытащить вас на коллегию министерства и вы поддержите нас — успех обеспечен.

Попов продолжал быстро ходить по кабинету, его рыжеватый чуб колыхался. Временами Попов бросал на Базанова короткие оценивающие взгляды.

— Нет! — наконец проговорил он. И после паузы повторил напористо: — Нет, не с этого надо начать! Начать надо с дома. С дома, целесообразного, — видите, я уже говорю вашими словами! — целесообразного в условиях пустыни. Да! — и, словно подводя черту под их разговором, прошел за стол, рухнул в кресло, четко сказал в микрофон: — Попов просит зайти товарищей Яновского, Морозову, Свирина.

В кабинете появились женщина, встреченная в вестибюле, ее спутник и парень в замшевой куртке со множеством молний, клапанов и карманов.

— Знакомьтесь, товарищи, — представил Попов. — Базанов Глеб Семенович, парторг крупного строительства в… в пустыне.

Женщина вскинула брови, представилась:

— Морозова Наталья Петровна.

Пышные пепельные волосы ее, подкрашенные лучами заходящего солнца, светились над головой наподобие нимба. Она была красива, эта женщина, спокойной, уже чуть увядающей, но все еще очень уверенной в себе красотой.

— Яновский, — протянул руку ее спутник. — Иван Олегович.

Лицо его показалось Глебу неординарным, с него не сходило выражение замкнутости и напускной многозначительности.

У Базанова не было сомнений: там, в вестибюле, они говорили о нем, его называли жлобом. «Хороши гуси», — мелькнула мысль.

— Свирин, конструктор. — Парень в модной куртке крепко сжал руку Базанова. Пожатие у него было поистине «командорским».

— Садитесь, пожалуйста, — сказал Попов. — Глеб Семенович приехал в Ленинград, чтобы втравить нас в грандиозную авантюру.

Он принялся рассказывать о существе дела, и Глеб поразился, как просто, четко и коротко излагает его мысли директор института.

— Короче — дом! — закончил Попов. — Новый, братцы, новый! Посмотрите, подумайте, порыскайте. Творчески! Но и не изобретая примуса. Ясно? В чем трудность? Трудность в том, что времени у нас мало. Коллегия через неделю-две, я думаю. И на ней мы должны преподнести хотя бы нечто. Для затравки, для веры! Мобилизуйте свои когорты, всех, кто свободен, разумеется. Плановые работы продолжаются, никто с нас их не снимет. А в данном моем приказе, что даже и не приказ — призыв: не посрамить чести мундира — во! И пока что на общественных началах, на общественных началах!

Архитекторы почтительно молчали.

— Я возьму, пожалуй, на себя сторону организационную — пока что, — безапелляционно заявил Попов. — А вы начинайте, начинайте, благословясь! Надеюсь, все ясно? Может, пожелания? Давайте, давайте!

— Думаю, было бы целесообразно собрать всех заинтересованных и поговорить, познакомить их с товарищем, — сказала вдруг, неожиданно и для самой себя, Морозова. — Послушать Глеба Семеновича, обменяться мнениями. Это не повредит, Кирилл Владимирович.

— Глеб Семенович, товарищи, согласны? — вскинулся Попов обрадованно.

«Хочет казаться деловой и заинтересованной, — подумал Глеб о Морозовой с непонятным для себя внезапным раздражением. — А сама ждет не дождется, когда работа кончится, чтобы на вечеринку ехать».

— Или вы предпочитаете иной вариант, Глеб Семенович? — забеспокоился Попов. — Несколько человек, узкий круг — главные специалисты?

— Да уж пусть будет по-вашему, — улыбнулся Глеб. — Пусть будет широкий и свободный обмен мнениями.

Глеб выступал в зале заседаний проектного института. Собралось человек тридцать — сорок. Зал вмещал двести, не меньше. Морозова и Яновский сидели в пятом ряду возле окна. Свирин — позади них.

— Это трудно, наверное, придумывать новые города на пустом, не обжитом людьми месте, — говорил Глеб. — Как вы, конечно, знаете, города стоят стране огромных средств. И зачастую устаревают уже в проектах. Простите, я не специалист и не хочу, чтоб мои слова показались вам обидными, но мысли и архитектора и строителя еще очень медлительны и, пожалуй, консервативны в определенном смысле. За это расплачиваются новоселы. Надо подумать и о следующем поколении, об их детях и внуках… Какими они будут? Какие проблемы будет решать наше общество в двадцатом, двадцать первом веках? Как решение этих проблем отразится на облике квартир, домов, микрорайонов и городов в целом? Тут надо думать сообща… архитекторам, экономистам, социологам, философам и нам, партийным работникам. Это несомненно. — Он почувствовал сухость во рту и потянулся к графину, но Попов, угадав его желание, поспешно налил воды и протянул стакан Глебу. Глеб выпил одним духом и сказал: — А хороша вода в Питере. Самая вкусная в мире, по-моему. — И то, как он сказал это и как жадно опрокинул стакан и по-ребячьи улыбнулся, сблизило его с аудиторией, заставило забыть об официальном характере их встречи. Глеб почувствовал внезапное удовольствие от того, что ему, возможно, еще придется встретиться с этими людьми, не год и не два работать с ними, и окончательно обрел душевное спокойствие.

Собравшиеся в зале действительно с интересом слушали его. Старые, молодые, пожилые лица. Ленинградцы, живущие среди воды — моря и залива, рек и каналов, — среди ансамблей, прославивших русскую архитектуру, что они знали о Средней Азии, ее традициях, обычаях ее народов, ее климате, ее безводных пустынях и степях? Да и как расскажешь обо всем этом за полчаса? Ведь не дома, за столом у Васи… Недаром говорится: лучше раз увидеть, чем сто раз услышать. Пусть приезжают и смотрят.

Подумав миг, Глеб сказал:

— Наш город, — он впервые сказал «наш», и это было принято сразу и молчаливо одобрено, — будет, пожалуй, первым. Таких городов нет. Вам, архитекторам, придется трудно: вы начнете на голом месте и в буквальном и в переносном смысле. Город должен быть сильнее пустыни. От города — от архитекторов в конечном счете — зависит прежде всего и адаптация человека к местным — ох и нелегким! — условиям. Будущее Солнечного надо предусмотреть сегодня. Вот почему, собственно, я здесь, среди вас. Надеюсь, мы еще встретимся. У нас дома, где вы будете гостями, а я очень ждущим вас хозяином. Нет, даже не так… Не хозяин, а просто человек, очень ждущий помощи от своих единомышленников. Простите, я хотел бы знать, кто готов к подобной командировке, и просил бы желающих поднять руки.

Руки подняли почти все. Глебу положительно нравился молодой задор работников института.

— Надо быть гением и атлантом, чтобы в наших условиях создать хороший квартал, — бросил с места Яновский и встал. — Я тоже готов ехать хоть на край света и помогать. Но как? Каким способом? Все мы знаем: теория — то, чем мы должны с вами заниматься, — тащится за практикой, которая и по сей день оставляет желать лучшего. Архитектура стала служанкой Госстроя. Он определяет стоимость метра жилой площади, и превысь попробуй, эксперткомиссия тут как тут!.. Скажем, я спроектировал некое общественное здание и, представьте, мой проект признан очень удачным, почти выдающимся. — Яновский сделал паузу, зал хранил молчание, и Базанов подумал, что, судя по реакции, Яновский действительно способный архитектор, который мог бы, вероятно, создать и выдающийся проект. — Всем понравился мой проект, — продолжал архитектор, — но никто не обратил внимания, что балки перекрытия там… ну, не знаю — двадцатиметровые. И ни один завод железобетонных изделий не примет мой заказ. Придется проект перерабатывать и усреднять. Всякая новая идея — новое изделие. Новые лишние хлопоты, лишний металл, рост номенклатуры. И все это отнюдь не способствует росту вала и выполнению плана. Госстрой у нас решает все и за всех. И за тех, кто проектирует города, и за тех, кто хочет построить столовую или поднять один этаж над какой-нибудь баней, клубом, не знаю уж чем. Госстрою шлют мольбы, с ним все увязывают, смиренно задабривают, все согласовывают. А он — этот великий ОН — представляется мне многоруким индийским божеством, ну, этот… вылетело из головы, как его?..

— Шива, — подсказала Морозова.

— Ладно, — кивнул Яновский. — Сидит этот гипотетический госстроевец Шива в Москве безотлучно и решает: утвердить или отказать и как лучше строить в пустынях и в районах вечной мерзлоты. — В зале зашумели, и Яновский поднял руку. И по тому, как сразу установилась тишина и исчезла только что родившаяся веселость, Базанов понял, что Яновский действительно незаурядный человек и его любят и уважают в институте. — Теперь у меня вопрос к нашему гостю, разрешите? Вот вы отвергли местный проект и обратились к нам. Хотите иметь красивый, современный и целесообразный — кстати, мне очень нравится это ваше выражение — город. Но представляете ли вы, что вас ждет? Точнее, нас, архитекторов и конструкторов, если нам поручат город Солнечный? Инфаркты, инсульты, выговора и грозные приказы — вот что!

— Зачем же так страшно, Иван Олегович? — подал реплику Попов. — Это наша повседневная жизнь и работа.

— А как с Правдинском было?! — крикнул кто-то из зала. — Пробили ведь!

— Я вот не хочу, чтоб так, как с Правдинском! — парировал Яновский. — Я хочу работать спокойно, а дерутся и борются пусть другие. Надоело.

— Хорошо, — вдруг спокойно вставил Базанов. — Вы будете работать, а мы драться и бороться, товарищ Яновский. Даю слово, мы поддержим вас. Несколько человек захлопало.

— Товарищи, товарищи! — гневно вскочил Попов. — Ну что бы, право… Серьезный разговор, а тут аплодисменты… Как на защите диссертации… Чепуха какая-то! У нас же весьма предварительный обмен мнениями. Я, конечно, рад, что идеи товарища Базанова находят отклик и их принимают так близко… Это меня радует, но давайте уж без лишних эмоций.

…Говорили долго. Надо было закрывать заседание, да и рабочий день окончился, но Базанова не отпускали, продолжали задавать все новые и новые вопросы о пустыне, ядовитых змеях, фалангах и скорпионах, о достопримечательностях Самарканда, Хивы и Бухары, о знаменитых восточных базарах, парандже и законах шариата, муллах и дервишах и прочих загадочных «ориентальных» явлениях, потому как готовили себя, видно, к встрече с Азией. Что-то юношеское, непосредственное было в этом. И Базанов, улыбаясь в душе и вспоминая свою первую встречу с Азией, сказал, что начинает чувствовать себя Афанасием Никитиным, который совершил путешествие за три моря и вернулся домой, к односельчанам. И в свою очередь спросил:

— А по-прежнему ли часты в Ленинграде наводнения?

Шутку поняли и приняли: нет, не часты, слухи о них сильно преувеличены.

— Так и в пустынях: не все очень страшно, — сказал Глеб.

В конце концов он все же откланялся, договорившись с Поповым завтра в десять встретиться снова.

…Базанов шел по набережной, вспоминал собрание и думал: все ли сказал он, не забыл ли что-то важное? И отвечал себе: да, он сказал все, как надо было, ни в чем не покривил душой, и о трудностях сказал, но и пугать не стал. А еще он подумал о том, что среди многих десятков вопросов — деловых и посторонних, наивных и иронических — не было ни одного меркантильного вопроса о том, сколько в пустыне платят и сколько люди зарабатывают, какой коэффициент, как увеличивается зарплата с каждым прожитым годом, бронируется ли площадь и тому подобное.

Никто не задал такого вопроса. И это было приятно, это радовало.

Вечер был теплым, сухим.

Недвижная вода в реке казалась покрытой слюдой, отливающей перламутром. На мосту, повиснув на массивных перилах, дремали с удочками рыбаки разных возрастов. Легко дышалось, легко было идти, и Базанов решил двигаться в сторону метро, пока не устанет. Решил гулять, не думая больше ни о делах, ни о сердце.

Новый, цвета морской волны «Москвич-408» обогнал его и тут же, помигав правым стопом, поменял ряд, стал прижиматься к тротуару и остановился. За рулем сидел Яновский в куцей, блином, замшевой кепочке. Глеб не сразу и узнал его, но тут задняя дверца открылась, высунулась Морозова и спросила подчеркнуто доброжелательно:

— Может быть, подвезти вас, Глеб Семенович?

— Спасибо, — сказал Глеб. — Решил идти пешком: уж больно вечер хорош, и делать — сам себе удивляюсь — нечего.

Наталья Петровна улыбнулась:

— А то довезем до Летнего сада, там и гуляйте. Вы в гостинице?

— У друзей.

— Я все забываю, что вы ленинградец. — И вдруг попросила: — Поедемте, а?

— Да вы ведь торопитесь, не стоит.

— Мы всюду успеем. — Наталья Петровна, улыбаясь обезоруживающе, посмотрела в сторону Яновского, и тот поспешил сказать, словно ждал лишь ее разрешающего взгляда:

— Прошу вас, товарищ Базанов, куда прикажете: никакого труда.

«Зачем ними зачем они мне? — подумал Глеб. — Они едут к Осе, я иду к метро».

— Спасибо, — сказал Базанов. — Спасибо за любовь и ласку. Пройдусь все-таки.

— Но ведь мы еще увидимся? — живо спросил Яновский. — Завтра увидимся, не так ли?

— Надеюсь.

— Тогда до завтра. Всего доброго, — сказал Яновский, будто поставил точку на их разговоре.

Морозова ничего не сказала. Только кивнула и резко захлопнула дверцу. Так сильно хлопнула, что водитель — бедняга! — поморщился. Недоволен был, но от замечаний воздержался, хотя водители частных машин, как известно, особенно ревниво почему-то берегут дверцы.

Яновский включил скорость и газанул с места. «Москвич» кинулся в левый ряд, пошел ходко, мигая бесстрашно левым фонарем, обгоняя другие машины, и вскоре скрылся за плавным поворотом проспекта.

Несколько устав, Базанов опустился на скамейку — они не часто стояли на бульваре, идущем вдоль проспекта, параллельно реке.

На скамейке сидел пожилой человек в мундире, но без погон, увлеченно читал «Неделю». Рядом моложавый, совершенно лысый мужчина лет тридцати писал что-то в толстой тетради левой рукой, толкая от себя и к себе широкую коляску, в которой не хотели засыпать двое младенцев. Мужчины изредка перебрасывались двумя-тремя словами, обмениваясь практическими советами по укачиванию детей в рекордно короткие сроки. И каждый ссылался на то, как это обычно делает бабка. Базанов понял: перед ним отец, сын, внук и внучка. Младшее поколение семейства не хотело спать. Сыну же предстояла публичная лекция, к которой он не успел еще подготовиться. Он патетически взывал к совести отца, который вполне мог бы успеть перемолоть все свои газеты и журналы и после окончания сегодняшних телевизионных передач, а завтра поспать позднее, благо торопиться ему все равно некуда.

Отставник сохранял олимпийское спокойствие, продолжая демонстративно делать вид, что читает «Неделю». Но потом завязался импульсивный диалог, который все более становился проблемным и удалялся от предмета спора и судьбы не желающих спать близнецов. Близкие родственнички уже совершенно не обращали внимания на Базанова. Кончилось все тем, что рассерженный донельзя сын, бросив коляску с детьми и подхватив записи, бежал, а дед, со вздохом откладывая «Неделю» и берясь за ручки коляски, сказал как ни в чем не бывало, обращаясь к Базанову:

— Статья вот убедительная, очень убедительная… Подымает голову нацизьм-то. Били мы его, били, а он поднимает, — и покатил коляску по бульварчику, нагибаясь к внукам и бормоча им нечто успокоительное.

Глеб встал и зашагал в противоположную сторону. И почти сразу же увидел Морозову. Она сидела на скамейке задумавшись и будто ждала кого-то. Они одновременно увидели друг друга. Наталья Петровна обрадовалась, поспешно и даже суетливо — что было так непохоже на нее — поднялась к нему навстречу и сказала:

— Знаете, я загадала. Была уверена, не дождусь. Мало ли — проглядела, сели в автобус, в такси.

Он не понял, спросил:

— А почему вы здесь?

И она ответила:

— Я же сказала, что загадала, — и в упор серьезно и внимательно посмотрела на него большими, широко раскрытыми глазами.

Ее лицо было близко — так что доносился тонкий запах духов, — и Глеб увидел, что глаза у Натальи Петровны не голубые, как показалось ему при первой встрече в институте, когда их подсвечивало солнце, а серые, светло-серые.

Он спросил:

— А ваш спутник, где он?

— Умчался на своей таратайке. Ну, почему вы удивляетесь? Я тоже захотела пройтись пешком. Послушалась вас: сегодня замечательный вечер. Зачем же наслаждаться им в машине?

— А что вы загадали?

— Этого я вам не скажу никогда. И не хватит ли вопросов, Глеб Семенович? Идемте.

Некоторое время они шли молча: каждый чувствовал себя скованно. Разговор не складывался, не получался. Впрочем, Морозову это не очень и тяготило. Молча так молча. Появилась скованность — пусть будет скованность. Вот и теперь, выскочив чуть ли не на ходу из машины, она не знала еще, зачем сделала это и нравится ли ей Базанов. Просто захотелось — и сделала.

— А как же поход к Осе? Отменяется? — спросил Базанов.

Морозова остановилась.

— Значит, вы слышали — там, в вестибюле? Я так и думала, — спокойно сказала она, глядя ему в глаза. — Я поняла это, когда, поднимаясь, обернулась и вдруг увидела ваше лицо. Разочарованное и обиженное. Вы обиделись?

— Нет, чепуха. Не люблю пижонской манеры приклеивать ярлыки к незнакомым людям.

— Я не пойду сегодня к Осе.

— Надеюсь, не из-за меня?

— Отчасти из-за вас, но главное — надоело. Каждый раз одно и то же: крутится пленка, поет самодеятельный бард, ведутся разговоры с приклеиванием ярлыков, как вы изволили выразиться, разматывается легкий флирт. Вы у себя там отвыкли, наверное, от подобного времяубивания?

— Я не привыкал к нему никогда.

— Так я и думала. Хотите к Осе?

— Только по приговору народного суда.

— Так я и знала. Значит, будем гулять, — и добавила после некоторого раздумья: — Я скажу вам, только вы не обижайтесь, пожалуйста, ладно? Я ждала вас потому, что, когда вы шли, когда мы вас догнали, у вас был вид страшно одинокого человека, которому некуда идти.

Глеб ответил вопросом:

— И вы предлагаете мне развлечься?

Это прозвучало грубовато. Оба почувствовали, что их разговор начинает принимать какое-то странное направление, к которому ни она, ни он не стремились, — и замолчали.

— Извините, — сказал Глеб первым.

— Вы колючий, — сказала она. — Острая, пустынная колючка. Да и я… Давайте начнем наш разговор сначала, на другой волне. Взаимно вежливо. Вы гуляете? Разрешите присоединиться к вам?

— Я буду очень рад. Сегодня прекрасный вечер.

— Сегодня прекрасный вечер, — сказала она. — Пошли.

— Разрешите взять вас под руку, Наталья Петровна?

Она ответила, подражая его интонации:

— Сегодня совсем не скользко, Глеб Семенович. Не стоит.

Они посмотрели друг на друга.

— Торжественно обязуюсь спрашивать только о пустыне, — сказала она.

— Торжественно клянусь спрашивать только о Ленинграде, — сказал он. — Не быть назойливым, не ухаживать за вами.

— Убейте меня, если я дам вам хоть малейший повод.

Глеб стал рассказывать ей о стройке — и увлекся. Как начинали они на пустом месте — ставили первую улочку из вагонов; с каким трудом забрасывали первое оборудование; как двенадцать тракторов, цугом впрягшись в санный прицеп, потащили по песку стотонный вагон дизельного энергопоезда, как выбирал трассу и руководил всей этой ювелирной операцией бригадир Лысой, первостатейный тракторист, потому как малейший перекос саней — и энергопоезд опрокидывается, а лежать ему тут долго: поднять его нечем. Все надо было делать сразу, одновременно — город, станцию, карьер, пути-дороги. Каждый день чего-то не хватало — специалистов, материалов, технической документации. Главный лозунг — «вперед, только вперед, назад оглядываться некогда!» — тоже был необходим тогда.

— И, конечно, призывы к романтике? — спросила Морозова.

— В самые первые месяцы, — ответил Глеб. — Но вскоре мы, представьте, перестроились. Прекрасное слово «романтика», но затерли его, а безобразия, неорганизованность нашу привыкли им прикрывать. Как еще бывает? Кинули людям палатки, а за брезентовым пологом минус сорок — романтика! Не привезли вовремя продукты, люди грызут сухари с ягодами или на одних песнях в маршрут идут, жара — тоже романтика! А производительность труда у таких романтиков? Как призыв романтика — понятие незаменимое, но, если ежедневно служит оно для прикрытия равнодушия, превращается в нерентабельное, неэкономичное понятие. Надо, чтобы строитель отлично и в тепле выспался, калорийно поел и работал в удобной спецодежде. Тогда у него и трудовые показатели будут. А как у нас строителя агитируют? Построим дома — и палатки забудем, по-человечески заживем! Забывая при этом, что строители соорудили объект, закончили жилища и на другую стройку — опять в палатки и бараки. Да еще и с семьями, с детьми. Вот она — изнанка романтики!

— А ведь вы недавно стали партийным работником, Глеб Семенович?

— Как вы определили это? Неопытен?

— Почему же? Женский глаз остер. Не хватает в вас непререкаемости, что ли.

Он не понял, шутит она или говорит серьезно, и промолчал. А она спросила:

— А раньше вы были геологом?

— Геологом.

— А еще раньше?

— Солдатом.

— Так я и думала. В чинах войну закончили?

— Да, сержантом.

— Смотрите-ка…

— А вы?

— У меня все просто: дитя блокады, но с относительно благополучной судьбой. Потом школа, потом — с перерывом по некоторым обстоятельствам — ЛИСИ[1] и проектный институт Попова, известный вам.

— Безвыездно?

— Не ужасайтесь и не стройте стереотипа: приспособленка, мол, не хочет оставлять Северной Пальмиры. Опять у меня все просто. Есть сын, Антошка. Сначала был маленький — не оставишь. Теперь — уже не маленький — и подавно не оставишь… Ой! — спохватилась Наталья Петровна. — Мы же договаривались! Я нечаянно. Бейте меня!

— Я оставлю за собой это право, — пошутил Глеб. — А вот вопрос по моей теме. Где поблизости можно перекусить, знаете?

— Знаю.

— Вы не поужинаете со мной? Очень захотелось мяса. Какое-нибудь тихое место. И уговор остается в силе. По куску мяса съедим, поговорим про Питер и пустыню и разойдемся. — И поспешно поправился: — Я, конечно, довезу вас домой, Наталья Петровна. Согласны?

Она кивнула. Подумала: с ним интересно.

Они шли по Кировскому проспекту. Народу в этот час было уже повсюду полно. От светофора к светофору, срываясь с места, неслись, как стадо разгневанных носорогов, машины и автобусы. Короткие очереди, по трое-пятеро любителей выстраивались у газетных киосков в ожидании «Вечерки». На подходах к кинотеатру спрашивали, нет ли лишнего билетика, — первый день в городе демонстрировался итальянский боевик.

— Может, и мы в кино? — вдруг предложила Наталья Петровна. — Потерпите с мясом: авось попадем, и фильм хороший.

— Только кусок мяса! И сегодня — обязательно! — Глеба вдруг порадовала ее непосредственность и умение так вот просто придумывать и стараться выполнить свое, очень будничное, желание.

— Ищите билеты — не теряйте времени! — крикнула она и тут же исчезла, растворилась в толпе.

Базанов потоптался на месте, беспомощно оглядываясь, а потом, сойдя с тротуара на мостовую, пошел в обратную сторону, удаляясь от кинотеатра и время от времени выкрикивая:

— Билеты! Нет ли лишних билетов? — осознавая всю бесперспективность своего поступка, потому что рядом с ним и навстречу ему двигались люди, столь же бесцельно выговаривающие и выкрикивающие тот же текст.

Какой-то чудак, правда, объявил, что есть у него один билет, но к нему кинулось такое количество ловких парней и девушек и такая куча мала закрутилась водоворотом, что Глеб даже и не рискнул приблизиться. Он пошел обратно и встретил Наталью Петровну. По огорченному лицу ее он понял, что и ей не удалось достать билеты, но она улыбнулась ему азартно и опять нырнула в самую толчею, сказав, что есть еще время, а у нее твердое предчувствие, что они увидят сегодня этот детектив. Очень хотелось в кино Наталье Петровне. А может быть, ее занимал сам процесс доставания билетов, игра в везение, лотерея «выйдет — не выйдет». Глеб вспомнил, как она сказала на бульваре, встав со скамейки, «я загадала», и пошел к администратору.

Неприятно было ему стучать в закрытое окошко, неприятно разговаривать с низкорослым человечком с оливковым лицом негоцианта, торговца колониальным товаром, который и слушал его вполуха и смотрел из-под прикрытых век. Не хотелось доставать удостоверение министерства: никогда Глеб этого не делал, только на службе. А тут достал. И незамедлительно получил два билета. И все больше удивляясь себе, пошел искать Морозову, чтобы посмотреть, как она обрадуется. А она и не очень-то изумилась: будто он заранее взялся обеспечивать ее билетами. Но взяла вдруг под руку, заглянула в глаза и сказала: «Ого, какой вы везучий!..»

Фильм, однако, не стоил тех усилий, которые на него были затрачены. И не детектив вовсе — цветная мелодрама с убийством, из жизни высшего общества. Утратив интерес к происходящему на экране, Глеб косил в сторону соседки. Наталья Петровна ерзала, явно скучала, но терпела, собрав все свое мужество: неудобно было перед Базановым за его напрасные хлопоты.

— Скучно? — спросил ее Глеб шепотом.

— Безумно, — ответила Морозова и вдруг попросила жалобно: — Давайте смоемся, а?

Пригибаясь и наступая на чьи-то ноги, они стали вылезать из середины ряда — администратор постарался уж и посадил их на лучшие места. Они выскочили в фойе, а оттуда на улицу, словно за ними гнались.

— Не сердитесь. Я больше не буду, — уже на улице сказала Наталья Петровна. — Но какое счастье, что у вас сговорчивый характер.

— От двух частей этого фильма у меня вчетверо повысился аппетит. И теперь вам придется подчиниться мне. — Он остановил такси. — К «Европейской», пожалуйста, — обратился он к шоферу.

— Может, «Кавказский» лучше? — предположительно сказала Морозова.

— Я ведь по воспоминаниям давних лет. «Европейская» да «Астория» — самые светские места, так мне казалось.

— Молчу. — Она достала из сумки зеркало и светлую помаду.

Глеб посмотрел на Наталью Петровну. В этот момент профиль ее показался ему смешным: высокий лоб, небольшой нос, полные губы.

— Никогда не смотрите на женщину, когда она наводит красоту, — сказала Наталья Петровна, будто читая его мысли.

— Не подумал.

— Знайте, — Морозова сухо щелкнула крышкой пудреницы и, вздохнув, сказала: — Женский инстинкт — быть всегда в форме. Если бы не наш уговор говорить только о Питере и пустыне, я произнесла бы сакраментальную фразу. Она у меня на кончике языка.

— Говорите, бог с вами.

— Нет. Потом, может быть.

— Не забудьте!

— Не забуду. Мы идем на «крышу»?

— Так я думал.

— Прекрасно.

Сквозь вертящуюся дверь Морозова прошла в вестибюль, независимо подняв голову, четко стуча каблуками. И тут Глеб снова, уже в который раз залюбовавшись ее волосами, отметил, что волосы тугим жгутом красиво уложены на затылке, и подумал: тяжелый, оттого и голову несет она слегка запрокинув, а кажется надменной и чуть-чуть позирующей. Он все еще держал себя с ней настороже: не мог определить своего отношения. Она то нравилась, то чем-то раздражала его. Молодая, самоуверенная. Ребенок, муж — и вот поехала с ним в ресторан. Собиралась к Осе. Почему? Дома ее не ждут? Но разве спросишь об этом? И надо ли спрашивать, договорились ведь: никаких личных вопросов, лишь то, что касается Питера и пустыни, пустыни и Питера.

Старый, дореволюционного еще производства лифт, с зеркалами, обилием бронзовых бляшек и стенками под красное дерево, плавно и бесшумно поднимал их наверх. Пожилая лифтерша, поглядывая на Базанова чистыми и бесцветными, как у младенцев, глазами, шепталась с коридорной дежурной. И Наталья Петровна смотрела на Глеба. Глеб, несколько раз повторенный в узких полосках зеркал, чувствовал себя под общими взглядами манекеном на витрине мужской секции универмага «Гостиный двор». На последних метрах подъема старый лифт начал поскрипывать и постанывать. И наконец остановился, чуть дрожа. Глеб отворил обе половинки двери, пропустил Морозову.

Гордая и чуть насмешливая ее улыбка явно предназначалась всем посетителям ресторана.

Официантка провела их к столику под окном, в углу. Через раскрытое окно видны были близкие и далекие крыши, они горбатились, словно застывшие морские валы. На бело-сером небе северным сиянием играли отсветы вспыхивающей и гаснущей рекламы на Невском.

— Глеб Семенович, ау, — позвала Морозова. — О чем задумались?

Чувство, которое овладело в эти минуты Базановым, было странным и зыбким. Он все хотел как-то оценить его, назвать, сравнить с чем-то привычным. Он сидел в хорошем ресторане с красивой женщиной, от которой ничего не хотел и к которой не испытывал никаких чувств, кроме благодарности за ее присутствие. Да, именно она рождала ощущение необычной приподнятости, радостного волнения, ожидания какого-то чуда.

…Вот медленно гаснет, бледнеет огромная люстра и весь огромный театральный зал погружается в темноту. Неясными пятнами угадываются лица зрителей. Тускло, желтоватыми блеклыми пятнышками горят маленькие лампочки над пюпитрами музыкантов. Сейчас неслышно пойдет занавес и с огромной, как площадь, сцены дохнет в зал холодом… До войны Глеб очень любил балет. Всегда заранее ждал этой встречи: она неизменно была радостна, чуть-чуть загадочна и очень торжественна. Сегодняшний вечер, Ленинград, эта женщина, серое небо, играющее красными, белыми и голубыми отсветами рекламных огней, — да, все это почему-то напоминало те юношеские ощущения, предшествующие встрече со зрелищем, с прекрасным миром балета, борьбы Добра со Злом, миром заколдованных принцесс, волшебников и волшебниц, творящих чудеса. Сейчас неслышно пойдет занавес и начнутся чудеса…

Будто очнувшись, Глеб посмотрел вокруг. Мужчины с соседних столиков разглядывали Морозову с нескрываемым восхищением.

— С вами невозможно ходить в ресторан, Наталья Петровна, — сказал он.

— Отчего же?

— Мужчины…

— Вам это мешает? Плюньте, Глеб Семенович, — сказала она очень просто и очень искренне. — Ну какое нам дело? Съедим по куску мяса, как вы говорите, побеседуем и уйдем.

«Вот чертовка!» — подумал он. И спросил:

— А что вы пить будете?

Она ответила тем же вопросом, и Глеб сказал, что сегодня он готов пить разве только боржоми, хотя, вероятно, это и нарушает ресторанные порядки, но пусть Наталья Петровна не обращает на него внимания — он старый и больной человек — и пусть пьет все, что ей хочется.

— Ну, Глеб Семенович, это будет странно, согласитесь. — Наталья Петровна пожала плечами. — Что скажет наша официантка?

— Да нет, я себе тоже буду наливать, — попытался оправдаться он.

Это прозвучало так горячо и так наивно, что они одновременно рассмеялись, а Морозова призналась:

— Я немного страшилась этого застолья. Думала, начнут мелькать бутылки, начнутся многозначительные разговоры — бр-ррр! Но непьющий мужчина в наше время?.. Вы меня все больше озадачиваете, Глеб Семенович.

— Может, у меня действительно такая задача? И я опытный тактик.

— Вероятно. Я вас боюсь. И буду пить боржоми.

— Ну и договорились. Да здравствует трезвость!

— В наших отношениях, — подсказала она, будто у них уже завязывались какие-то отношения. И вдруг покраснела — ярко полыхнули щеки, и вмиг огонь охватил все лицо, даже лоб, казалось, — покраснела так, как краснеют только блондинки. И сразу стала беспомощной, беззащитной.

Глеб даже пожалел ее, поспешил прийти на помощь и, чтобы отвлечь, принялся говорить о своих ленинградских впечатлениях. Наталья Петровна слушала его с интересом, но щеки ее по-прежнему горели, а в глазах металось нескрываемое смятение. Хорошо, официантка принесла целый поднос закусок, и Наталья Петровна принялась помогать ей расставлять все на ставшем сразу маленьком и тесном столе.

— Можно, я за вами поухаживаю? Вы же хотели есть? — спросила она. — Я буду вас кормить, а вы рассказывайте.

— Про что?

— Про пустыню. Знаете, вы хорошо рассказываете. Вы меня сразу сагитировали. Я хочу в пески. Я поеду в ваш Солнечный с первой же группой. И никто и ничто меня здесь не удержит.

— Буду очень рад, Наталья Петровна, — ответил Глеб, а сам невольно вновь подумал о ее сыне и муже: «Никто и ничто не удержит? Почему она способна решать так вот все просто, одна, ни с кем не советуясь? Сложные отношения в семье? Разошлась с мужем и он забрал сына?» Захотелось расспросить ее обо всем, но уже в следующее мгновение Глеб отказался от этой мысли. Сам одинокий, он понимал: не время и не место — да и знакомы они недавно — для того, чтобы влезать в чужую жизнь. Можно причинить боль. И это будет такая боль, как после ампутации — когда болят не существующие уже кости. Лучше не спрашивать. Лучше говорить о пустыне, о том, с чем на деле придется сталкиваться и в работе, и в жизни, если так уж захочется ей приехать в Солнечный.

Разливая боржоми, Базанов сказал:

— Пейте медленно, Наталья Петровна. Чувствуете вкус? У нас такой воды нет. В пустыне вода горькая или соленая, иногда горько-соленая. В Солнечном вода все еще проблема.

— И будет вечной?

— Ну что вы! Протянем водовод, он проектируется, но что-то медленнее, чем нам хотелось, изыскатели буксуют. Трасса более двухсот километров, трудные, необжитые места, несколько насосных станций придется строить. Сложно! Впрочем, у нас все сложно. И все уже привыкли к этому.

— Но вода ведь нужна людям ежедневно, ежеминутно?

— Да, — Базанов улыбнулся. — Тащим каждую каплю, куда бы она ни упала и кто бы нам ее ни дал. Сами, конечно, в землю полезли, забурились сразу во многих местах. Но артезианские скважины дают мало воды, плохую воду, очень соленую.

— Скажите, а кто начальник стройки?

— Начальник строительства у нас Богин Степан Иванович. Приедете — познакомитесь. Руководитель! Экономист, инженер. Всегда точно знает, чего хочет. Управляет территорией размером с Францию. Тут характер и характер требуется.

— Ну а вы как с ним, ладите?

— Почему вы спрашиваете об этом?

— У вас ведь тоже характер, наверное?

— Почему же нам не ладить? Лажу. Хотя и не это слово определяет суть наших отношений.

— Простите, что перебила. Продолжайте, пожалуйста.

Базанов допил воду, задумался.

И вдруг вспомнилась Ася. Отчетливо, ясно. Это она сидела с ним за столом и смотрела на него чуть раскосыми глазами…

— Глеб Семенович, ау! — напомнила о себе Морозова. — Вы замолчали и опять ушли в себя. Когда мы с вами увидимся и поговорим?

— Простите, задумался, — признался Глеб.

— О чем?

— Да так, ни о чем.

— Опять о воде?

— Конечно, конечно, — поспешно кивнул Глеб. — И о воде. Сейчас нам, конечно, легче. И людям, и машинам, и, знаете, даже деревьям. У нас в Солнечном уже есть деревья, а будет целый парк. И искусственное озеро. Мы еще с вами купаться там будем.

— А вы, оказывается, мечтатель?

— Звучит в ваших устах как ругательство.

— Мечтатели бывают и беспочвенные. Такие вызывают у меня жалость. Но вы ведь трезвый реалист, не так ли?

— Давайте лучше о воде. В наших краях бывает и переизбыток воды. Знаете, что такое сель?

— Сель? Понятия не имею!

— Лавина, мощный поток воды, грязи и камней, сметающий все на своем пути. Это очень много воды сразу.

— И это в пустыне?

— В предгорьях. Сели особенно часты весной.

— Почему же вы ничего не рассказываете об этом селе?

— Да что, Наталья Петровна? Весной, при определенных условиях, явление это довольно частое, как и возможность стремительного подъема воды в Ленинграде…

— И в этих местах вы хотите, чтоб мы проектировали современный город?

— Места замечательные, богатые. А от селей мы прочными дамбами отгородимся. Городу же они не грозят: там и гор поблизости нет — комбинату разве.

— Я обязательно приеду к вам. Не к вам, конечно, лично, — в Солнечный. — Наталья Петровна внезапно опять покраснела. Она краснела каждый раз, когда оговаривалась или выдавала неосторожным словом то, что не хотела выдавать.

— Я буду рад, очень рад, — сказал он. — Покажу вам пустыню.

— Ловлю вас на слове.

— Разве вам просто будет уехать?

— В каком смысле? Попов возражать не станет, наоборот, а директора мы сообща уломаем.

— Нет, я о другом. Вы говорили: сын, Антошка, трудно вырваться.

— Это ведь запрещенная тема. Мы же уговаривались, Глеб Семенович.

— Простите великодушно.

Морозова сказала, глядя в сторону:

— Приятный у меня сегодня вечер, — и добавила неожиданно грустно: — Мне почему-то очень хочется вам понравиться и произвести хорошее впечатление. Меня просто распирает от этого желания… Вы ничего не заметили? Тем лучше. Но с этой минуты запрещенных тем нет, спрашивайте, Глеб Семенович, спрашивайте! Вас интересует мое семейное положение?

— Нет, — сказал Глеб. — Не интересует, Наталья Петровна.

— Странно… Хотя я не думаю, чтобы вы притворялись. Но я скажу. Моему Антошке сейчас одиннадцать. Десять лет он растет без отца. И все эти десять лет он со мной и только со мной. Поэтому я и сидела безвылазно в институте, отказывалась от самых интересных и перспективных командировок. Но все, баста! Парень мой большой, самостоятельный. Я отбираю мать — она уже три года в бабушках у младшей сестры — и еду в пески. Мне интересно все, о чем вы рассказывали. Мне интересна Азия! Я хочу на нее работать! Так, чтобы мне было не стыдно за мои проекты.

— Мне лишь остается сказать: за встречу в Солнечном. Мы будем вас ждать.

Базанов сказал «будем вас ждать», а не «буду вас ждать», и это задело ее. Наталья Петровна решила, что напрасно она разоткровенничалась. Не оттого ли, что он, поведя ее в ресторан, не кинулся пить на брудершафт, не говорил пошлости? Женское чутье ей подсказывало, что она нравится Базанову. Она всем мужчинам нравилась и уже привыкла, принимала это как должное, но никогда не позволяла себе пользоваться этим во всех случаях, кроме одного — когда мужчина начинал нравиться ей. Она была, в сущности, холодная женщина, хотя внезапный порыв имел в ее жизни большое значение… Понравился ли ей Базанов? Наталья Петровна, подумав, так и не смогла ответить себе на этот вопрос и просто отмахнулась от него, как от чего-то незначительного. И тут же решила: пора кончать эти разговоры и закруглять весь этот вечер.

— Пойдемте отсюда, — сказала она равнодушно, обычным своим чуть напевным голосом, в котором были и скрытая усталость, и нетерпение, и показная скука.

Придирчиво осмотрев себя, Наталья Петровна щелкнула пудреницей, как бы подводя черту, отделяющую все то, что было с момента их встречи в институте, до этого момента, когда им предстояло расстаться. Краем глаза она посмотрела на Базанова. Глеб сидел спокойный и очень добродушный. Он не обратил никакого внимания ни на ее смятение, ни на ее внезапно возникшую суровость, ни на ее желание уйти из ресторана.

«Не заметил, потому что толстокожий? Или сделал вид, что не заметил, потому что очень тактичен? — мелькнула ревнивая мысль. — Не человек — сфинкс какой-то…»

Они вышли к Думе. Часы на башне показывали половину первого. На стоянке такси выстроилась длиннющая очередь. Невский был пуст в этот час — все запоздавшие, все задержавшиеся по делам и без дел, похоже, стояли в этой очереди.

— Боже, как мы засиделись! — воскликнула Наталья Петровна.

— Да, — согласился Базанов. — Потому что с вами время летит страшно быстро.

«Немыслимый человек, — подумала Морозова. — Но неужели все, что было, — лишь прелюдия и сейчас он спросит, где я живу и нельзя ли ко мне подняться?»

— Где вы живете, Наталья Петровна? — спросил Базанов.

— Вам повезло страшно, — мстительно ответила она. — На углу Садовой и Невского. Один квартал отсюда.

Базанов проводил Морозову до широкой и высоченной парадной у кинотеатра «Молодежный». Справа, в низочке, размещалась «Пирожковая». Там еще горел свет. За столом, заваленным бумагами, сидели похожие друг на друга полные, краснолицые и взъерошенные женщины. Шла инвентаризация, ревизия или подготовка к ней — кто знает? Широкая лестница с каменными ступенями полого уходила наверх, в темноту.

— Спокойной вам ночи, Наталья Петровна, — сказал Базанов. — Жаль, поздно и я не познакомился с вашим Антошкой.

— Да, — безразлично отозвалась Морозова, внутренне готовя себя к обороне, которая была ею продумана.

Но он не сказал больше ничего, и тогда Наталья Петровна спросила, где он остановился, и, узнав, что у друзей на Васильевском, обеспокоилась вдруг, как же он доберется туда.

— Не беспокойтесь, — сказал Базанов твердо.

Она успокоилась сразу и даже испытала, пожалуй, некоторое разочарование. И неожиданно для себя пригласила его подняться: по квартирному телефону они закажут такси, и минут через двадцать-тридцать он спокойно поедет. И приводя свои аргументы и стараясь убедить его, уже чувствовала, что он откажется. И улыбалась про себя радостно, потому что начинала понимать этого человека…

Так и случилось. Потоптавшись, Глеб сказал:

— Ну зачем, Наталья Петровна. Всю квартиру перебудим, неудобно. Доберусь. Может, попутную схвачу, а а то и ножками. Я ведь геолог — в прошлом, правда, — но это не самый дальний мой маршрут. Так что до завтра. А может, и в Азии еще встретимся. — И повторил: — Спокойной ночи. Спасибо вам за вечер, за все.

Она протянула ему руку, и Базанов, неумело взяв ее, поцеловал. И, не оборачиваясь, зашагал к Невскому. Наталья Петровна, стоя на приступочке, смотрела ему вслед. Она увидела, как Базанов поднял руку и, громко свистнув, задержал непонятно откуда появившуюся «Волгу». Машина остановилась. Базанов плюхнулся на заднее сиденье, хлопнул дверкой, и автомобиль исчез. Пропал. Сгинул. Словно по мановению волшебной палочки иллюзиониста Эмиля Кио, растворился, унося с собой Базанова. Можно было вполне подумать, что эта «Волга» незримо сопровождала их весь вечер, караулила этого странного и так не похожего на всех ее знакомых человека. Может, действительно его охраняют: стройка важная, а он занимает большую должность? Да нет, бред какой-то! Придет же в голову…

Наталья Петровна вздохнула и начала подниматься по лестнице. Ей уже не хотелось разбираться в своих чувствах к этому Базанову: он сел в машину и уехал, умчался из ее жизни. Но где-то подспудно, подсознательно зрела мысль о том, что в чем-то ее обманули…

А Глеб ехал в машине и думал об Асе.

Приближалось время разводки невских мостов, и шофер гнал как оглашенный. Дома в зыбком, размытом сиреневом свете сливались в темную и пеструю ленту, мелькали, смазывались. Улицы были пусты — ни людей, ни машин.

Глебу казалось, он мчится в прошлое…

Через два дня Базанов уезжал в Москву. В эти дни, проведенные в проектном институте, он не встречал Наталью Петровну ни в коридорах, ни в кабинете Попова, ни в столовой во время обеденного перерыва. И спросить о ней постеснялся. И вот теперь, вспомнив об этом под вечер, в самый неподходящий момент предотъездной лихорадки, он пожалел, что так и не узнал, поедет ли она в Азию, пожалел, что просто не попрощался. А кто знает, увидятся ли когда-нибудь? Симпатичная, умная женщина — жаль, если она не приедет в Азию. Разговоры разговорами, но ведь можно проектировать Солнечный, сидя в своем институте с девяти до пяти, спокойно укладываясь в плановые сроки. А по вечерам в обществе Осиных приятелей и Яновского прокручивать магнитофонные ленты. Или сидеть на «крыше» с командированными откуда-нибудь с Кавказа или с Севера. Гулять за полночь по питерским набережным или проспектам. И совсем не торопиться домой…

Вспомнив Наталью Петровну, ее чистые глаза, тяжелый узел золотых волос на затылке и светлый венчик надо лбом, Базанов подумал — не мог не подумать! — о ней с чувством тревожным, даже неприязненно, но тут же отбросил все эти мысли и приказал себе не думать об этой Морозовой.

Трудным было прощание с теткой Дашей: это было прощение навсегда. И старуха, и Глеб знали это. И тут уж ни сказать, ни сделать ничего нельзя было. Что сделаешь? Что скажешь?

— Огарок я. Огарок и есть, — несколько раз спокойно повторила старуха. — Догораю, Глебушка. Чадю. И горевать тут нечего, — она обняла Базанова и заплакала тихо и безутешно. Расцеловала его трижды и ушла, легла, затаилась в своей комнатке.

Несмотря на сопротивление, мальчишки — не без нажима родителей, вероятно, — вызвались ехать на вокзал и проводить дорогого гостя до вагона. Обнявшись с Глебом, Вася сказал:

— Что ж, опять на двадцать лет исчезнешь, Семеныч? Нам с тобой такие сроки не годятся, дружище. Приедешь, ан никого и нет: свезли в места отдаленные ногами вперед.

— Завел Лазаря! — как в прежние времена, оборвала его Анюта. — Чего мерехлюндию разводить? Когда ни приедет, — хоть через год, хоть через двадцать! — встретим как положено. И с детьми, и с внуками, Глеб Семенович, не сомневайся. Давайте-ка присядем, по обычаю, ка дорожку и помолчим лучше. Садитесь. Все садитесь!

Но тут требовательно зазвонил телефон. Диспетчер, рассерженный тем, что не сразу взяли трубку, сообщил: машина ЛЕГ-63-51 вышла от моста лейтенанта Шмидта.

— Еще от Московского бы послали, — неодобрительно заметила Анюта. — Сходил бы, Иван, на Большой. Сразу пригнал. И переплачивать не пришлось, Глеб лучше килограмм бананов купил бы, в Ташкент отвез.

— Экономистка, — неодобрительно заметил Иван. — Нужно в Азии это гнилье заморское, когда там сейчас расцвет каких хочешь фруктов!

Начиналась известная Глебу милая семейная перепалка. Прошло двадцать лет, а оба ничуть не изменились. Значит, права Анюта: не властно время над теми, кто не позволяет себе замечать его, кто с годами не меняет ни своих привычек, ни характера, что бы ни случилось и какие бы подножки ни подставляла жизнь, какие бы вихри ни поднимали людей на недосягаемую высоту. Да, у его друзей, вырастивших троих детей, было чему поучиться! И, прощаясь с Анютой и Васей, Глеб сказал:

— Так держать, ребята!

9

Вызванный на коллегию министерства, Богин привез с собою Милешкина.

Приехал прямо с вокзала Попов — самоуверенный и радостный.

Базанов волновался. Вопрос о Солнечном стоял седьмым в сегодняшней повестке дня работы коллегии.

— Вопрос-то мелочью считают, раз чуть не последними нас поставили. Главные свои заботы коллегия первыми решает, на свежую голову, — сказал Богин.

В большом холле перед залом заседаний толпилось много незнакомых людей. Они стояли группами по три-четыре человека и парами, точно в театральном фойе во время антракта, ходили по кругу, тихо переговариваясь.

Откуда-то слева, из незаметной среди деревянных панелей боковой двери вышел замминистра. Лицо его было строгим и непроницаемым. Опустив голову, Серафим Михайлович быстро прошел через холл и исчез. И тотчас широко распахнулись врата зала заседаний и оттуда повалили шумные и возбужденные люди. Напряженная тишина холла взорвалась, нарушилась громкими голосами, восклицаниями, чьим-то коротким и возбужденным смехом. Люди устремились к лифтам, и три широченные кабины враз поглотили их и унесли вниз.

«Плохо, что ушел Серафим Михайлович, — подумал Глеб. — Точно специально: сейчас наш вопрос, а он исчез. Одно к одному».

Их пригласили в зал. Глеб, идущий за Поповым, оглянулся — они шли маленькой, жалкой группкой: Богин, Милешкин и он с Поповым. За ними — еще трое неизвестных во главе с тучным лысым человеком, которой двигался тяжело, опираясь на палку. Видимо, у него был протез.

— Госстрой — основной оппонент наш, — шепнул Глебу Попов, показывая взглядом на тучного. И тут же улыбнулся широко и, задержав шаг, сказал радостно: — Ну, небось готов к атаке, Николай Николаевич?

— Крепостица-то слабая, Кирилл Владимирович. Чего атаковать-то?

— Будут вам и форты, будут и редуты! — провозгласил Попов.

— Тогда и повоюем, — милостиво согласился госстроевец. — Экспертиза на вас всегда найдется!

Глеб хотел было выяснить поточнее, кто этот толстяк, но все уже рассаживались в кресла, окружающие стол, где размещались члены коллегии. Министр не любил проволочек и раскачиваний. Пришли, поговорили, решили вопрос и разошлись — таков был его девиз, и все это знали.

Это был пожилой уже человек. И с большим стажем министр. Работать с ним было легко. Он всегда знал, что хотел, знал, когда, что и от кого требовать. И при этом всегда ровно-спокоен, справедлив, деловит и, казалось, начисто лишен каких бы то ни было эмоций. Сотрудники его любили; министр умел подбирать исполнителей, находить нужных людей, средства, фонды и поддержку наверху, если она требовалась…

— Прошу, — сказал министр, переворачивая страничку в своем блокноте. — Члены коллегии ознакомились с докладной товарищей из Солнечного? Вопрос, не часто встречающийся в нашей практике, поэтому и вынесен на ваш суд. Слово товарищу Тулину.

Глеб удивился: замминистра находился уже во главе стола, по правую руку от министра. Когда только и каким путем успел вернуться?

Серафим Михайлович коротко изложил суть дела, никак не окрашивая ее своим отношением, и, сказав, что министерство ждет плодотворного обмена мнениями, опустился на место.

— Слово парторгу строительства товарищу Базанову, — сказал министр. — Ваши аргументы. Пять минут.

— Наше стремление в том, чтобы геологи жили по-человечески, чтоб золотодобытчики жили в городе без палаток и бараков, — сказал Глеб. — Мы думаем о базовом городе. Будет комбинат. Останутся буровые, шурфы и шахты. Только туда мы будем летать, а жить в городе. Самолет и вертолет дешевеют, полет на работу станет привычен, как поездка на «газике». Потом построим электрифицированную железнодорожную ветку. И люди охотней пойдут к нам, о текучке забудем, и труд станет производительней. Как видите, подобный город нам просто выгоден. — Почувствовав общий интерес, Глеб заговорил уверенней и менее торопливо, отмечая про себя, что, защищая идею города, научился выступать перед самыми разными людьми, перед любой аудиторией. — Каждый город — книга по истории народа. Старый город — старая история. Молодой город — современная история. Разве она менее богата всемирными событиями? Архитекторы должны создать город, который не только выразит специфику нашего промышленного края и станет центром развивающихся отраслей хозяйства, но и средоточием культуры. Основные градообразующие факторы у нас — рабочие золотодобывающего комбината, газовщики, а значит, и химики. Комбинат уже в чертежах и расчетах. Он строится. Город, который еще в наших головах, должен догнать его, — закончил он.

— На коллегии присутствует директор института по проектированию застройки городов, уже распропагандированный представителями Солнечного, — министр позволил себе слегка улыбнуться. — Вам слово, товарищ Попов. Пять минут.

— Не распропагандированный, а убежденный! — Попов вскочил, победно посмотрел по сторонам. — Наш долг помочь всесоюзной стройке. Какой стройке!.. И мы решили помочь. С чего начать? С поисков варианта нового дома! Перебрали несколько серий, имеющихся в обороте Госстроя. Извините, Николай Николаевич, они мало подходят для пустыни… Мы изучили сочинские и ташкентские дома, ознакомились с практикой строительства в Африке и Бразилии. Докладываю, что рождается новый дом — галерейный. Он обязательно ориентирован в отношении солнца: все жилые помещения окнами выйдут на большую лоджию, кухня и санузел — на открытую галерею, опоясывающую дом поэтажно. Квартиры, вытянутые между лоджией и галереей, будут отлично проветриваться. Плюс солнцезащита! — одно это снизит температуру в квартире почти на десять градусов… Я не говорю об улучшенной планировке и увеличении высоты комнат — это аксиома, товарищи! Подчеркиваю: наш дом пятиэтажный, крупнопанельный, из типовых деталей. Следующий этап — семи- и девятиэтажные галерейные дома. Они станут ядром микрорайона. Но об этом, видимо, позднее. — Попов сел, не очень довольный своим выступлением. Сказал, наклонясь к Базанову: — Неудачно говорил, как на лекции. На коллегиях лекторский, поучающий тон не любят.

— Будут ли вопросы? — бесстрастно спросил министр.

— А почему именно этот город должен стать исключением? — спросил один из присутствующих, пришедший на заседание вместе с госстроевцем.

На этот вопрос Базанову приходилось уже трижды отвечать за время своей поездки, и это просто бесило его.

— Люди трудятся в пустыне и дают стране золото, — сказал он, стараясь не повышать голоса. — Они должны жить в домах со всеми удобствами. И потом — это сегодня город будет исключительным, а лет через десять и он окажется типовым, если мы с вами ничего не придумаем.

— Логично, — сказал министр.

— Товарищей не устраивает деятельность наших местных архитекторов. Почему, собственно? Ведь они проектируют не первый населенный пункт, — спросил бородатый импозантный старик с дальнего конца стола. — Во всяком случае, лично я не припомню случая, чтобы одному проектному институту за другим приходилось подчищать. Чем недоволен был заказчик?

Базанов достал из папки несколько крупных фотографий, изображающих дома первого микрорайона, передал их на стол членов коллегии и, выдержав паузу, сказал:

— Мы не хотим, чтобы Солнечный стал очередным населенным пунктом. Десятки их построены, и все на одно лицо. Жить в них неудобно, тоскливо, если хотите.

— Ну, это лирика, — сказал бородатый.

— Это настроение, — возразил Глеб. — Но именно настроение и помогает людям работать. Я не архитектор, по образованию я геолог. Но мне нравятся хорошие строения, и, кажется, я понимаю, когда они хорошие. И уж конечно понимаю, что каждый архитектор должен учитывать климатический паспорт города, проблемы отопления или охлаждения, вентиляции и так далее. Местные архитекторы на практике отказались учитывать и это. И мы отказываемся от их проектов.

— Ужасающие сооружения, — заметил Тулин, передавая снимки министру. — Это не для людей двадцатого века.

«Все же он за нас, — с благодарностью подумал Базанов. — Замминистра, от него теперь многое зависит, только бы сам министр не выступил против».

— Хотелось бы все же послушать начальника строительства, — подал реплику коренастый мужчина справа. — Помнится, мы на коллегии и о городе говорили, когда проект комбината утверждали.

Богин встал, сказал с подкупающей прямотой:

— Если быть откровенным, я против данного эксперимента. Вернее, так: я хотел бы, чтоб товарищи экспериментировали в другом месте. У меня с комбинатом проблем достаточно. Я еженедельно докладываю вам, товарищ министр. О чем? О комбинате. О городе вы меня и не спрашивали ни разу. — По залу пробежал вежливый шумок. — Так же и я со своими архитекторами живу: они что-то сооружают, а я их и не спрашиваю.

— А вы говорили, поддержка руководства обеспечена, — Попов недоуменно посмотрел на Глеба.

— Он обещал при всех случаях нейтралитет.

— При таком нейтралитете коллегия пускает под откос и более обоснованные проекты. А у нас с вами пока только добрые идеи.

— Есть еще обстоятельство, товарищи, — говорил между тем Богин, преданно глядя на министра. — Стройка разворачивается, народ прибывает и прибывает. И все юноши и девушки — они женятся, несмотря на жару и мороз, им жилплощадь подавай, детсады, ясли, они меня ежедневно осаждают, им романтику подавай, но и крыша над головой требуется. Об этом меня с парторгом, кстати, давно наш архитектор предупреждал. Строить ли мне по-старому или ждать новых проектов? Я согласен со своим архитектором — строить, строить!

— На всех стройках подобная ситуация, товарищ Богин, — перебил замминистра. — И все же мы должны вперед смотреть, тут ваш парторг прав — хороший город задумывается. Идея нуждается в поддержке.

— Этот город поближе бы посмотреть и пощупать, — благожелательно сказал бородатый.

— И прицениться, узнать точно, во что обойдутся нам эти девятиэтажные гиганты, — подал наконец первую реплику госстроевец, сидящий справа от Глеба.

Предупреждая ответ Глеба или Богина, встал Попов. И сразу страстно стал говорить о том, что среднеазиатская малоэтажная застройка привилась давно, потому как она-де близка к земле и более устойчива во время землетрясений и вроде бы дешева, но на деле оказывается весьма дорогой, если смотреть с точки зрения не отдельного дома, а микрорайона или всего поселка, города: коммуникации удлиняются, городская территория используется нерационально, усложняются транспортные проблемы.

— А все же сколько будет стоить метр жилплощади в твоем доме, Кирилл Владимирович? — перебил его тучный, улыбаясь загадочно, как Мона Лиза: мы-то, мол, слышали подобные разговоры, они звучат, но вы нам цифры, цифры давайте — цифры не обманут, не подведут — говорила, казалось, его улыбка.

— В пятиэтажном мы не выйдем из лимитов, Николай Николаевич. В семиэтажном — рублей на пять, а в девятиэтажном рублей на одиннадцать дешевле, чем в двух- и четырехэтажных домах.

— Вы считали или это прикидка?

— Мы считали.

— Что ж… пять рублей звучит убедительно, — сказал министр, делая пометку в блокноте. — Они считали, вам, экспертам, проверять расчеты… Ну, кто еще бросит в них камень?

— Меня интересует ДСК, — сказал бородатый с дальнего конца стола. — Домостроители прежде всего. От них зависит работа проектировщиков, гибкость вариантов, использование и варьирование унифицированными изделиями из единого каталога. Надо быть дипломатом, чтобы ладить с домостроительным комбинатом. Что за люди возглавляют у вас ДСК?

— Во! — наклонился Попов к Базанову. — Обычные каверзные вопросы. Начинается!

Ответил Богин:

— У них есть свои инструкции, и мы не вправе обходить их. И требовать этого от других.

— Вы дипломат, точно дипломат, теперь я убедился, — хмыкнул бородатый.

Его реакция оказалась неожиданной для Базанова. Думал, навалится, начнет пытать, сомневаться в возможностях строительной базы и с этой позиции валить идею, но бородатый, недовольный ответом Богина, лишь пробурчал что-то и замолк. Воцарилась короткая пауза, и тогда Глеб сказал:

— Надеюсь, мы поладим и с ДСК. Ведь и там сидят товарищи, которым захочется жить в хорошем городе. Строительные мощности у нас наращиваются. Действует виброкирпичный полигон, пущен деревообделочный комбинат, бетонный завод, готовим к пуску второй. Есть карьеры.

— Не хватает кирпича, сборного железобетона, слаб уровень механовооруженности, товарищ министр. Много еще узких мест, — напомнил Богин.

— И квалифицированных строителей разных специальностей, — согласился Базанов.

— А почему это столь блистательно молчит ваш архитектор, Богин? — министр посмотрел недовольно. — Вы и мы тут копья ломаем, а его, похоже, все это и не касается?

— Архитектор Милешкин разделяет мою точку зрения полностью, товарищ министр.

— Но в Москву вы его привезли. Пусть хоть командировочные оправдает. Говорите, товарищ Милешкин, вы же специалист, а мы послушаем.

Милешкин встал. Он был смущен и растерян. Лицо его пылало. Он и сам презирал себя за то, что всегда немел перед высоким начальством.

— Я, собственно, не готовился специально… Столь представительное собрание… — начал он. — Товарищи Богин и Базанов сказали уже. Но я, конечно, ознакомился с предложениями ленинградских коллег. Правда, это весьма предварительные наметки, и я должен заявить, — его голос вдруг сорвался, — их надо всесторонне изучить и проверить. Товарищи правы, но я… поддерживаю и одобряю их целиком.

— Строить по-новому или строить пока по-старому, как вы считаете? — перебил его Тулин.

Милешкин всхрапнул, как конь над пропастью:

— Я?.. Считаю, строительство города по старым проектам следовало бы… прекратить, вероятно.

Присутствующие недоуменно переглянулись: такого никто не ждал.

— Так. Картина ясна, — сказал министр. Он застегнул пиджак и встал из-за стола. — Есть еще что-нибудь?

Все молчали. Знали — раз министр встал, прения пора заканчивать: у министра уже сформировалось мнение, которое он предложит сейчас на утверждение и голосование.

— Тогда будем подводить итог нашему разговору. — Министр сделал еще какую-то пометку в блокноте и посмотрел в лица собравшихся. — Итак, предлагаю. Первое: идею о новом городе Солнечном признать плодотворной и перспективной. Второе: поручить проектирование нового галерейного дома институту, возглавляемому товарищем Поповым. Третье: разрешить товарищу Попову за счет стройки послать в Солнечный группу архитекторов. И последнее: вопрос о проектировании нового микрорайона и города в целом решить только после предоставления коллегии министерства утвержденного Госстроем проекта дома. Есть ли иные мнения? Голосуем. Кто за? Кто против? — министр придирчиво оглядел зал. И сказал удовлетворенно: — Вы свободны, товарищи…

Милешкин первым резво кинулся к выходу. Богин, ожесточаясь, нагнал его лишь возле лифтов. Архитектор проскочил боком в кабину, двери которой с мелодичным звоном распахнулись, и забился в уголок. Богин успел вскочить следом. Лифт чуть шатнулся и плавно стал падать. Милешкин, задрав голову, с показным любопытством следил за скачущими цифрами пройденных этажей.

— Ну ты и хитер, брат, — сказал Богин. — Даешь финты, любой футболист позавидует. Не ожидал!

— Так и я… От испуга это, Степан Иванович, от неожиданности, что вызвали… Без подготовки — вот вроде и не туда понесло. — Милешкин хихикнул.

— Неожиданно для себя вроде и правду сказал. Ну хитер мушкетер! Но я тебя, Милешкин, понял: ты — за, но с проверкой всесторонней. Так? Сильно ты им подкладываешь. Надеешься — провалятся? Затрут их? Не надейся! Компания против тебя крепкая: Тулин, Попов, Базанов — знают, чего хотят.

— А вы?

— И я! А ты думал? Кому не захочется жить в хорошем городе?

— Ну, тогда освободите меня. Готов хоть заявление…

— Освобожу, когда время придет, — перебил его Богин. — А пока суд да дело, будешь по своим проектам строить, новоселов ублажать помаленьку.

— Ясно! — обрадованно сказал Милешкин, поняв, что буря миновала и он прощен…

В соседнем лифте спускались мрачный Базанов и сияющий, как всегда, Попов.

— Нет, не такого решения я ждал! — огорченно сказал Глеб. — Говорили, говорили — и отложить до предоставления проекта!

— А вы на что надеялись? Дом принять еще мало оснований.

— Какая же это победа, Кирилл Владимирович?

— Нам за пальчик ухватиться, мы и руку оторвем. Проект дома затвердим, пока он по всем инстанциям пойдет — у нас тихохонько и микрорайон готов будет. Победа! Нам поручили? Нам! Разрешили послать группу в Солнечный? Опять победа! Будет вам генплан! Так что выше голову, Глеб Семенович, и готовьтесь к встрече: через пять-шесть месяцев я и сам приеду…

Внизу, в круглом вестибюле, их ждали Богин и Милешкин.

— Есть предложение совместно пообедать, — сказал Богин.

— И отметить сегодняшнюю коллегию, — поспешно добавил Милешкин.

— Сейчас прямо и отправимся. Три часа — самое время.

— Я, к великому сожалению, вынужден отказаться, Степан Иванович, — возразил Попов. — У меня полнейший цейтнот сегодня. Простите!

— Жаль, — ответил Богин. — А в семь у нас самолет. Не увидимся.

— Да, жаль, — согласился Попов. — Но, вообще-то, скоро увидимся! Обязательно! Мы обо всем договорились с Глебом Семеновичем — обо всем, окончательно!

— Ну, раз так, тогда до встречи.

— Спасибо вам, Кирилл Владимирович, большое, громадное за поддержку. За все. Привет в Ленинграде товарищам, — сказал Глеб.

— Может, подвезти вас? — предложил Богин. — У меня тут машина.

— Нет, нет, увольте! — взмолился Попов. — Знаете, у меня правило: в командировках только пешком, только на общественном транспорте. В Ленинграде это не получается. Счастливо вам! — и он зашагал по тротуару, обгоняя прохожих и энергично помахивая портфелем.

…В машине, обернувшись с переднего сиденья, Богин оживленно рассказывал о стройке (они встретились лишь перед коллегией и не успели поговорить).

— Пока ты вояжировал, — он не мог не подчеркнуть это, но с улыбкой, между прочим, — у нас самое напряженное время началось. И на станции Дустлик, и на промплощадке. Семь потов согнал, но ритм стал вырабатываться, графики — жесткие! При том, что и срывы, и брак, — его строители и монтажники выдают! — и штурмовать приходится, но все службы подтянулись. Куда там! Стройку не узнаешь! Из нулевого цикла выползаем. Объекты растут, множатся, а людей мало. Ох, мало! И механизмы приходят с опозданием. Дыры, дыры! И я — хоть на части рвись! Крепкого зама нету. Глонти — хитер! — от всего этого отмахивается: его сугубо инженерные проблемы волнуют, остальное — вынь ему да положь. И я бы на его месте тоже все у начальника стройки требовал. Но я, я — начальник! Я должен обеспечивать размах работы и план. Кому дело, как я их обеспечиваю.

— Так у тебя должность такая. И машина тебе положена, и балок отельный, — поддел его Базанов.

Богин засмеялся. Сказал добродушно:

— А вот Азизян, что за тебя оставался, — толковый, деловой и вполне потянул. Мы с ним душа в душу работали.

— Смену мне готовишь? — пошутил Базанов.

— Зачем? — серьезно сказал Богин. — Мы еще и с тобой повоюем…

10

Пустыня встретила Базанова жарой. Стройка — десятком проблем…

В парткоме, несмотря на поздний час, еще горел свет. Глеб пошел туда. Надежда Витальевна, технический секретарь, голубовато-серой тенью видневшаяся сквозь застоявшиеся облака табачного дыма, подшивала протоколы. Поразительно, как мог пожилой человек существовать в такой атмосфере, не замечая ни времени и никого вокруг себя.

Глеб раскрыл оба окна, и вечерний порыв ветра погнал сизое облако дыма вдоль стены. Надежда Витальевна посмотрела на Базанова несколько недоуменно, но, не удивившись его появлению, сказала, вновь взявшись за дырокол:

— Никогда они не присылают вовремя протоколов партийных собраний. По три раза напоминать приходится.

— Кто «они»? О ком вы говорите, Надежда Витальевна?

— О транспортном управлении, разумеется. Хоть вы бы на них подействовали, Глеб Семенович. Тут дело не в педантизме, но зачем откладывать на завтра то, что ты обязан сделать сегодня?

Надежда Витальевна Красная оказалась находкой для Базанова. Участница Отечественной войны, коммунистка, бывший политработник, она жила одиноко, получала республиканскую пенсию и старела от безделья, буквально вырывая разовые партийные поручения. У Глеба был нюх на таких людей. Они познакомились случайно в приемной секретаря обкома Лазиза Сафарова, разговорились, и вскоре шустрая «бабушка» — остроносенькая, темноглазая, с открытым добрым лицом и седыми коротко остриженными волосами, в сатиновой косоворотке и мягких хромовых сапожках, похожая на комсомолку в юнгштурмовке и действительно обладающая завидным здоровьем, — приехала в Солнечный. Ни трудный климат, ни вопросы быта в шестьдесят два года ее совершенно не волновали. Надежда Витальевна обладала удивительной для своих лет памятью, обожала порядок в делах, имела точный глаз на любого человека, светлый ум и опыт, которому можно было позавидовать. Глеб во всем доверял ей. И Красная очень привязалась к нему. На людях, правда, она была всегда подчеркнуто официальна, но наедине, считая Глеба в душе своим учеником, духовно близким человеком, позволяла себе и спорить, и давать советы, и вспоминать прошлое, ибо в прошлом у нее содержались, пожалуй, ответы на все житейские вопросы…

— Хотите чаю? — спросила она. — Только заваривала.

— Спасибо. Обедал и чаевничал.

— А как чувствуете себя? После всех полетов-перелетов? Да и атмосферное давление падает.

— Метеорологи опять врут.

— Мне метеорологи не нужны, я сама барометром работаю лет десять уже, Глеб Семенович. Вы устали, вижу. Идите отдыхайте.

— Только посмотрю, что у меня на завтра. — Глеб сел за стол, придвинул календарь, перекинул страницу, сказал: — Время бежит, и ничего мы с вами не успеваем, Надежда Витальевна.

Глеб открыл стол, достал ежегодник, полистал его. «Проведено собраний… Организовано партийных групп… Партпоручения имеют… Учреждено семинаров… В том числе секретарей первичных партийных организаций… Создано школ политического просвещения… Налажена учеба коммунистов… Выпускается стенгазет… Охвачено социалистическим соревнованием… Поддержаны трудовые почины коммунистов… Выдвинуто на руководящие должности…»

Тут влетел Азизян, обнял Глеба. Ашот был маленький, подвижной, как ртутная капля, и такой черный — черноволосый, чернобровый, чернолицый, — что казался иссиня-черным. Он по-прежнему работал в диспетчерской и был заместителем Афанасия Прокопенко, главного.

Азизян доложил, что за время отсутствия Базанова был лишь один плановый партком и одно открытое партийное собрание — обсуждали решения Пленума ЦК, говорили о делах стройки.

— Как говорили?

— Самокритично говорили.

— А еще новости? — спросил Глеб.

Азизян пожал полными покатыми плечами:

— Все вроде бы в норме.

— И прекрасно. Мне Богин тебя хвалил.

— Минуй нас барский гнев и барская любовь, — весело сказал Азизян.

Он обнял за плечи Базанова, повел в угол комнаты, где стоял круглый столик, и на нем два больших сифона с газированной водой, свежие газеты и журналы, принялся расспрашивать про Ленинград и Москву. Похвалил: быстро провел парторг командировку и своего добился — ему по прямому проводу добрые знакомцы из министерства все уже донесли в подробностях. Улыбнулся: посмотрим, что теперь ленинградцы напроектируют, уж наверняка хуже не станет, а то и впрямь гениальный город получится…

— Отправляйтесь-ка вы домой, Глеб Семенович, — решительно вступила в их разговор Надежда Витальевна. — Человек приехал, такой путь проделал, а вы, Ашот Нерсесович, сразу с делами, с расспросами. Они и завтра никуда не денутся.

— Да-да, прости, Глеб, — сразу же согласился Азизян. — Совсем забыл, что ты только приехал, увлекся, понимаешь: Богин меня хвалит, понимаешь! Иди отдыхай, конечно.

— Так идем вместе, проводишь, — предложил Базанов.

— Он вас и по дороге заговорит, берегитесь, — подала реплику Надежда Витальевна. — Идите один.

— А мне как раз поработать надо. Тут протоколы, сводки — совсем забыл! — воскликнул Азизян и, в подтверждение своих слов, упал на стул, начал торопливо писать что-то, часто встряхивая вечную ручку.

— Вы хоть окна открывайте, черти! — Базанов распахнул закрывшуюся раму, и в комнате посвежело, опять качнулось, поплыло к двери табачное облако. — До завтра! Буду сразу после планерки. — И вышел…

Вот и вернулся он на стройку. И сразу же включился в ее дела, в ее ритм, ее проблемы. А завтра утром начнется работа, его партийная работа. В чем она конкретно, эта его работа? Его дело? Какую реальную пользу приносит он, партийный организатор, огромному строительству?

После того как Базанов, окончив университет, стал геологом, два с лишним десятка лет он ежедневно, ежемесячно, ежегодно измерял свою жизнь и результаты труда вполне конкретными и осязаемыми понятиями, имеющими вполне четкий общественный смысл и значение: «пройдено шурфов», «пробурено скважин», «обследовано километров». Проходило какое-то время, и взамен этих понятий появлялись более нужные и более конкретные и осязаемые — вода, пирит, золото. А чем измерить его теперешнюю партийную работу? Многого ли он добился? Ведь, не щадя себя, он был занят с утра и до позднего вечера, каждый день и каждый месяц. А она будто и не видна, его партийная работа. В чем она воплотилась, в ком? И что сделал он — парторг стройки?..

Придя в двухкомнатный балок, который он делил с главным инженером строительства Глонти, Глеб сел было за стол, но тут же, поняв, что устал изрядно, перебрался на тахту и прилег…

Размышления Глеба были прерваны приходом Феликса Ивановича Глонти. Несмотря на свое грузинское происхождение, главный инженер был коренным москвичом уже в третьем поколении — его дед-путеец женился на русской, на москвичке, и это стало чуть ли не семейной традицией. Внешне Глонти был типичным грузином — смуглолицый, горбоносый, густобровый, со щеточкой черных прямых усов, но по-русски говорил чисто, без всякого акцента. Он был очень разносторонним инженером, широким специалистом. Про смекалку Глонти рассказывали легенды. Типичный технарь, совершенно не интересующийся ничем иным, — никакие иные проблемы, даже житейские, для него просто не существовали. Со стройки на стройку он путешествовал с теткой, родной сестрой матери, умершей десять лет назад. В Солнечном шутили: не будь рядом с ним Анны Павловны, Глонти умер бы от голода и уж точно — проносился бы до дыр. Конечно, преувеличивали, но, как в каждом преувеличении, была и в этом доля истины.

Феликс Иванович заглянул на минуту — приветствовать Базанова, поздравить с возвращением. А засиделся за полночь: рассказывая о строительстве, Глонти увлекся своими и чужими инженерными задумками, восхищался Лысым и Яковлевым, бригадиром строителей, у которого светлый ум, рождающий чуть ли не еженедельно весьма смелые и оригинальные идеи. И только после того как Анна Ивановна вторично застучала по фанерной стене, Глонти спохватился, ахнул и, извинившись, ушел…

11

Осенью на промплощадку Бешагач, там, где начиналось сооружение основы основ будущего комбината — обогатительных фабрик, обрушился сель — стремительная камнегрязевая лавина…

Конец осени выдался дождливый. Дожди были холодные, моросящие, круглосуточные. Строители шутили: ленинградская погодка. Потом резко потеплело, словно лето вернулось. Солнце, казалось, целый день не спускалось с небес. Даже ночами было душно.

И вдруг налетел циклон, предсказанный метеорологами, принес ливни. Водопады низвергались на землю, вода стояла стеной. Сутки, другие, третьи… Склоны Нос-горы и гололобых холмов напитывались водой, переполнялись ею и походили на гигантскую губку, которая вот-вот должна была поползти вниз. Между увалами, в низинках, рождались хлопотливые ручейки-живчики. Сливаясь, они текли в одном направлении речкой, пухли, набирали силу, журчали и уже погрохатывали камешками, которые волочили за собой.

А ливень все усиливался. И шум потока все усиливался. Казалось, сотня бетономешалок работала безостановочно. Ветер гудел, точно в аэродинамической трубе. И потемнело быстро, словно над землей повесили громадный серо-черный полог, хотя было еще часов около шести.

Ручейки превратились в полноводную реку. Они несли в мутном потоке довольно большие камни, смытые откуда-то бревна и доски, вырванные с корнем кусты и молодые деревца, бочки, какой-то сор. Прихотливо извиваясь и неизвестно по каким законам выбирая себе путь, река мчалась между увалами со скоростью мотогонщика. И никто не знал, куда она повернет в следующую секунду.

…По счастливой случайности и Базанов, и Богин оказались здесь же, на промышленной площадке, в вагончике, который на стройке называли «штабной» или «парилкой». Только что по телефону доложили: вода затопляет склады. Есть непосредственная опасность и для котлована, строящегося под фундамент обогатительной фабрики, для насосной, для подстанции и вагончиков, в которых живут строители Бешагача. Спрашивали: какие будут указания.

Богин молчал. Впервые он казался растерянным: не знал, что такое сель, сталкивался с ним впервые. И, конечно, не хотел признаваться в этом. И даже не смотрел на Базанова, ожидая, что тот заговорит первым, черт бы его побрал, упрямца!

— Командуй, Степан, — сказал Базанов.

— Думаешь, сель этот надолго?

— Пока идет дождь, сель будет крепчать.

— Тебе приходилось встречаться с этим?

— Приходилось.

— Что надо делать, Глеб?

Впервые Богин назвал Базанова по имени, впервые попросил совета и помощи. Глеб оценил усилия, которые пришлось в этот момент предпринять начальнику строительства, чтобы перебороть самого себя, и сказал:

— Нужна отводящая дамба, Степан. Требуется как можно скорее отвести поток.

Богин снял трубку, вызвал местного диспетчера. От его минутной растерянности и следа не осталось. Голос звучал начальственно, уверенно.

— Все бульдозеры ко мне, — приказал он. — Самосвалы и бортовые машины грузить чем попало — гравий, камень, железобетон! И к котловану! Мобилизуйте людей на дамбу! Вызывайте Прокопенко: пусть шлет подкрепление людьми и машинами. — И, кинув трубку, тем же приказным тоном добавил: — Пошли, Базанов!

Они выскочили из вагончика. На миг темнота ослепила их, вой ветра, шум дождя и грохот вновь рожденной реки оглушили. Бежали, обгоняя их, люди. Впереди, как светлячки, мелькали, передвигаясь с места на место, слабые в сетке дождя огоньки. «Фары, — догадался Базанов. — Хорошо, что кто-то уже собирает машины».

— Глеб! Глеб! — кричал Богин. — А куда дамбу тянуть? Дамбу! Представляешь?

— Сориентируемся! — крикнул Базанов и задохнулся от ветра. Он двинулся на свет огней, подставляя ветру спину и плечо.

— Вода, вода! — бежал на них мужчина, размахивая руками. — Начальство где? Богин где?

— Стой! — цепко схватил его за руку Богин. — Чего орешь?!

— Вода на карьер пошла! Два вагончика смыло!

— Беги в «штабную», прикажи от меня, чтоб все прожектора на карьере врубили. Ты кто?

— Из Первого СМУ я, Шемякин!

— Шуруй, Шемякин!

— Есть! — что было силы заорал тот и исчез в дождливой темноте…

И тотчас вокруг карьера бело-голубым холодным огнем вспыхнули на мачтах прожекторы. Хорошо, энергопоезда трудились и силовая линия выстояла, не порвалась. Глеб подумал о том, что вряд ли Шемякин успел добежать до телефона и передать богинский приказ: видно, и прожекторы распорядилась включить та же опытная и предусмотрительная голова, которая стягивала на борьбу с селем технику. И в это время Базанов увидел страшную и незабываемую картину. Она запечатлелась вся, целиком, словно в одном кадре.

Семиметровая волна тянула за собой извивающийся огромный хвост, легко и, казалось, совсем не быстро катилась вперед. Наверху черной волны картинно вихрился белый гребешок, который старался обогнать вал и все клонился, клонился, но так и не падал. Летели брызги. В широком и стремительном потоке, крутясь, проносились какие-то странные предметы, довольно крупные валуны, доски и бревна, драгоценные строительные материалы, в которых так нуждалась стройка. Легко, будто детскую игрушку, поток тащил жилой вагончик, кантуя его с боку на бок и с торца на торец. Мелькнула на мгновение из воды голова верблюда. Силы покидали его. И, прощаясь с жизнью, верблюд трубил, орал и плакал, как человек, который не хотел умирать.

Картинный вал вмиг слизнул насыпь и кусок бетонной дороги, накрыл сборное из щитов здание рабочей столовой — оно хрустнуло, как спичечный коробок под асфальтовым катком, — опрокинул брошенный водителем автомобильный кран и, словно набрав силу и став еще выше, повернул под углом и рванулся в сторону жилых вагончиков и карьера. На кого нападет и кого ударит в первую очередь эта сумасшедшая река?

— Вагончики! — на бегу крикнул Базанов.

— К черту! — заорал Богин. — Котлован!

И тогда Глеб увидел, как, повинуясь все той же неведомой организующей силе, цепочка фар совершила сложный маневр — бульдозеры перестроились и, встав почти вплотную друг к другу, уступом двинулись наперерез потоку. Пропустив голову семиметрового вала, стадо разъяренных железных кабанов, опустив ножи и гоня впереди себя холмики песка, ударило в поток сбоку и на какое-то мгновение пересекло его. Лишь на долю минуты вода остановилась, будто растерявшись от неожиданности. Но в это мгновение бульдозеры успели отступить и, изготовившись для нового удара и еще более сблизившись и сплотившись, несгибаемой железной фалангой снова поползли в воду.

Богин, оскользаясь, кинулся к бульдозерам. Базанов — за ним.

В кабине первого, самого левого, мелькнуло в луче прожектора лицо Лысого.

— Опять урка! — крикнул не то осуждающе, не то с восхищением Богин. — Здорово рычагами ворочает!

— Только рычагами? Мозгами! — крикнул Базанов.

И тут снова поток ударил по машинам. Вокруг каждого бульдозера закружились пенные водовороты. Вода перехлестывала через траки и моторы, пробивалась в кабины.

Слева подходила колонна самосвалов, груженных гравием, бутовым камнем, железобетонными плитами. Бульдозеры вновь отступили. Самосвалы разом задрали и опорожнили кузова. Бульдозеры подхватили их содержимое и, толкая перед собой, опять пошли уступом на штурм потока, стараясь столкнуть его в сторону.

Река слизнула с ножей и камень, и плиты моментально. И новый груз, выброшенный в воду машинами.

И еще тонны гравия и камня. И еще. И еще…

Но уже росла дамба, увеличивалась, расширялась, уплотнялась. Поток не слабел, но заметно отворачивал и, прочерчивая новое русло, мчался в степь значительно правее котлована обогатительной фабрики.

Богин уже освоился и окончательно сориентировался. Он руководил прибывающими автоколоннами, бульдозерами, людьми. И, как всегда, приказы отдавал четкие, умные, своевременные. И никто уже не был ему нужен. Появившийся при нем «для связи» Шемякин казался совершенно неутомимым и предельно исполнительным. Его вполне хватало начальнику стройки.

— Я к поселку! — крикнул ему Базанов.

Богин не ответил.

Утопая по щиколотку в густой и вязкой жиже, разнесенной окрест потоком, Глеб отправился к поселку, подсвечивая себе фонариком, проваливаясь в грязь по колена и с трудом вытаскивая ноги.

На крышах вагончиков, спасаясь от разбушевавшейся стихии, стояли и сидели перепуганные женщины и дети. Даже собаку и козу увидел наверху Глеб. И ни одного мужчины. Все мужчины работали, спасали стройку. Уже в первые минуты бедствия, не ожидая команды сверху, они организовались, взялись за лопаты, сели за рычаги бульдозеров, за баранки самосвалов.

Как мог, Базанов успокоил и ободрил женщин. Сказал, что главная беда прошла, посоветовал спуститься, поберечь детей от дождя и ветра. Пошутил даже по поводу козы, которая, как видно, сама вскочила с испугу на крышу, ибо силами даже трех женщин невозможно было, пожалуй, водрузить ее на такую высоту. Настороженность и напряжение спали.

Дождь лупил всю ночь. И всю ночь шла борьба за котлован и росла отводящая сель дамба…

Базанов распорядился зажечь несколько больших костров, чтобы люди могли обсушиться и обогреться. Прибыло подкрепление из Солнечного. Орсовцы привезли колбасу, хлеб, чай в термосах, водку, сгущенное молоко, селедку в больших банках и шоколад детям. Приехал доктор.

Бригадир строителей Яковлев, член парткома, прибывший из Солнечного, вытащил Лысого из кабины бульдозера — промокшего, со сведенными судорогой руками, скрюченного от холода. Его поднесли к костру, раздели и, не спуская на землю, стали согревать, держа за руки, за ноги почти над огнем. Кто-то принес ему сухое белье, другой — рубаху и телогрейку, третий — фланелевые лыжные штаны. Яковлев подал стакан водки. Лысой выпил ее, как воду. Яковлев налил бульдозеристу еще стакан. Лысого колотило: никак не мог согреться.

— Трите водкой, покрепче трите, — приказал доктор. — Потом на машину и к нам, в Солнечный, в санчасть.

— Скажите, дня два-три пусть подержат, — добавил Базанов.

— Водкой тереть-то, — с сомнением сказал щуплый парень. — Пятерым промокшим хватило бы.

— Такое добро хорошему человеку пожалел, — сокрушенно покачал головой Яковлев, похожий сейчас на мокрого, нахохлившегося воробья.

— Если б не он, ты с женой, считай, третьи пузыри уже пускал бы! — добавил кто-то из толпы строителей, сгрудившейся вокруг костра.

— Да что ты, Трофимыч! Что вы, братцы! — Парень закрутил головой, ища сочувствия. — К слову я сказал. Дерьмо водка! Разве жалко? Я его сам натру, мигом! Рука у меня твердая, — и он прытко стал разматывать шерстяной шарф, надетый под гимнастерку.

Лысой старался улыбнуться, но лишь скалился.

— Верно сказали вы, товарищ врач и товарищ Базанов, — рассудительно отметил Яковлев. — Застынет кровь в нем, во всем организме. Да и в легких. Загустеет, ему и не продохнуть — год отваляется, никак не меньше. Так что на машину и прочь — всенепременно.

Тут, как-то подобравшись и на миг сдержав колотье, Лысой сказал медленно и четко, по слогам выговаривая слова:

— Не на-до… Ма-ля-рия… прис-туп… сей-час… не бо-ись, — и потерял сознание.

— Вы с машиной, доктор? — спросил Глеб.

— Никак нет, — по-военному ответил тот. — Использовал попутную.

— Так. Кладите его тогда в «газик», в богинский, — распорядился Глеб. — Пусть Низам гонит в Солнечный…

С восходом солнца ситуация прояснилась. Дождь ослабел и затих. Селевой поток, стиснутый несколькими отводящими дамбами, мелел, утихал и сужался, отступал, оставляя после себя пласты спрессованной, цвета асфальта, наносной грязи. Стали видны потери. Строители принялись подсчитывать убытки. И хотя котлован под фундамент обогатительной фабрики почти не пострадал, убытки были велики и многое нужно было начинать сначала.

Богина это, конечно, бесило. Его бесило вообще все, что было неуправляемым, что не подчинялось его приказам, — этот проклятый сель, например… Богин не привык перекладывать свою вину на других и ругал прежде всего себя: не знал, не ждал, растерялся на какой-то миг. Упустил время. Можно было, вероятно, быстрее и с меньшими потерями отбиться от этого камнегрязевого потока…

Недовольство собой не проходило, даже усилилось, хотя вездесущий Шемякин доложил ему, что всего около десятка пострадавших — переломы, ссадины и тому подобное. Богин ходил по промплощадке, залезал в грязь — длинный, как журавль, по-журавлиному высоко поднимая тонкие ноги. И орал гневно, уже не сдерживаясь, на всех, кто попадался под руку. А потом захотел было съездить в Солнечный, проверить заодно, как там, и совсем осатанел, узнав, что по приказу Базанова его «газик» погнали в санчасть с каким-то бульдозеристом, у которого начался приступ малярии.

Утром они встретились в «штабной», и Богин, входя, бросил нервно Базанову:

— Все филантропией занимаешься, парторг?

— О чем ты? — удивился Глеб.

— О моей машине.

— А-а… Не хотел, чтобы второй человек у нас погиб.

— Как второй?

— Утонул один, дизелист. А Лысого надо было срочно госпитализировать, хоть врача спроси.

— Хм, утонул, — нахмурился Богин, никак не реагируя на фамилию Лысого. — А мне докладывали — всего десяток пострадавших.

— Я проверял — восемнадцать.

— Черт его дери, сель этот!

— Осенний сель — редкость. Они чаще весной. И мне сель — как камень на голову.

— Что уж, ничего не скажешь!..

Богин был недоволен разговором и собой. И всем происшедшим ночью — развалом, убытками, тем, что погиб человек. Неожиданно недовольство персонифицировалось: Базанов, старый азиат. На миг мелькнула даже мысль: «Почему не упредил, не сориентировал? Может, хотел испытать? Выставить перед подчиненными в смешном виде? И этот дизелист погибший… Если разбирательство — не обеспечил, недоглядел начальник строительства». Богин сразу же отбросил эту мысль, но недовольство Базановым осталось, запало в душу, залегло где-то в самых ее тайниках, в самых дальних закоулках. Он, конечно, и виду не показал и по поводу «газика» разговаривать больше не стал, но смутное недовольство Базановым осталось…

12

С этого селя и началось выдвижение Матвея Васильевича Шемякина, максимально приближенного к особе начальника строительства. Тихий, казалось, поначалу, приветливый и скромный — мухи не обидит, за товарища строителя последнюю рубаху готов отдать. А ведь как быстро рос и менялся этот человек, назначенный заместителем начальника Первого строительно-монтажного управления. Просто уму непостижимо.

Прошло полгода всего…

Азизян вернулся с промплощадки. Он заменял там местного главного диспетчера, которого вывел из строя приступ, а затем и операция аппендицита. Рассказывая Базанову о тамошних делах, не забыл упомянуть и о товарище Шемякине, любимце самого «императора» Солнечного.

— Шемякин? Какой это Шемякин? — не сразу и вспомнил Базанов. — Тот, что в сель мотался и кричал больше всех?

— Да, да, да! — зло воскликнул Ашот. — Тот, кого и ты поддержал в свое время. Замначальника СМУ теперь! Но не просто замначальника! Он берется за такие дела, что остается назначить товарища Шемякина начальником всего нашего строительства.

— Не понимаю.

— А я Богина не понимаю! За что он любит Шемякина? Почему он любит одного Шемякина? Все об этом говорят!

— Любви, как говорится, не прикажешь. Да и пусть любит. Ты-то чего разволновался?

— Работать с ним людям плохо. Увидишь, и ты разволнуешься.

— Тебе поручу, ты и разбирайся.

— Я?! Я один, а их двое: Богин и Шемякин, и оба двадцати стоят.

— Шутишь?

— Нутром чую: беда будет.

— Нутром, брат, маловато. Голова нужна, если разбираться придется. — Глеб улыбнулся непосредственности и открытости чувств своего заместителя. — Ты говоришь, их двое. А нас, коммунистов, больше тысячи, да три десятка в парткоме, забыл?

— Я не забыл, эх! Но и ты не забудь, присмотрись, понимаешь, к этому Шемякину, присмотрись, очень тебя прошу! Хоп? Я тебе сигнализирую.

— Хоп, ладно, — кивнул Глеб. — Не волнуйся, присмотримся сообща.

«Еще одна проблема на стройке — Шемякин», — подумал он.

Снова и снова мысленно возвращаясь к селю, Глеб ни разу не вспомнил при этом Наталью Петровну Морозову и тот их разговор в ресторане, когда он рассказывал ей о селях, отводящих дамбах и прочих мерах борьбы с камнегрязевыми потоками. А вот теперь вдруг вспомнил… Ашот — Шемякин — сель — ресторанный разговор — Морозова… Ассоциации!.. Умудренный опытом азиат — черт бы побрал его совсем! — увидел красивую женщину, распустил павлиний хвост, накликал беду. Накликал, точно! А сель тут как тут: застал их неподготовленными, нанес удар по промплощадке…

Давно не думал Глеб о Морозовой — с самого отъезда из Ленинграда, пожалуй. Забыл, вычеркнул из памяти, как и она его, очевидно… И вот вспомнил — в самое, казалось бы, неподходящее время, в парткоме, думая о Шемякине… И очень четко представил ее, красивую, самоуверенную, спокойную. Как идет она по коридору института, разговаривая с Яновским. И вдруг остро пожалел, что не было ее тогда здесь — среди хаоса, разрушений, промокших и усталых людей: как бы она вела себя той ночью?.. А потом, удивившись самому себе, пожалел и о том, что нет ее здесь сейчас…

Матвей Васильевич Шемякин был, несомненно, незаурядным человеком. Правда, говорили про него много неприятного: и в подхалимстве замечен, и с подчиненными груб и заносчив, администрировать любит, и приказы отдает порой, свидетельствующие о незнании строительного дела. Но все — и осуждающие, и относящиеся равнодушно — отмечали его организаторские способности. Шемякин, легко сводя, как говорят, небо и землю, мог сделать все, что угодно, достать все, что угодно, стать полезным и необходимым кому угодно. Узбеки про таких говорят: «Он, если захочет, и солнце с неба снимет».

Матвей Васильевич выглядел гораздо моложе своих пятидесяти двух. Никто больше сорока ему не давал: среднего роста, подвижный, подтянутый, ни одного килограмма жира, с открытым, всегда краснощеким лицом, на котором менялись поочередно две маски — кроткой и всенепременнейшей услужливости, готовности к «чего-с изволите» и то же выражение, те же черты милого лица, но как бы затвердевшие: упрямо сжатые узкие губы, заострившийся и выпяченный подбородок, нетерпеливо подрыгивающая и взлетающая вверх рыжеватая бровь и — главное — бутылочного цвета глаза, которые он без надобности прятал, щурил, опускал долу, а при надобности гневно выпячивал, глядел начальственно, не моргая. Шемякин был абсолютно здоров. В его возрасте он не знал даже, что такое зубная боль, у него вообще никогда ничего не болело. Матвей Васильевич мог не спать двое суток и пройти, если понадобится, километров пятьдесят, и выпить, если дело потребует, литр водки, хотя водку и вообще пьянку терпеть не мог; пешим маршрутам предпочитал ГАЗ-69, вообще в душе был сибаритом — любил покейфовать после сытного и вкусного обеда, полежать где-нибудь в укромном, прохладном месте с кипой газет (он перечитывал от корки до корки все газеты, что попадались ему под руку), вдали от глаз человеческих, наедине с самим собой.

С тех пор как лет десять назад от него ушла жена, Шемякин оставался одиноким и ничуть не страдал от этого: поговаривали, скуповат, себе самому в солнечный день и солнца пожалеет. Хотя, если требовалось показать, мог быть и щедрым, расточительным. Одним словом, натура сложная и противоречивая…

А еще была у Матвея Васильевича большая и безуспешно маскируемая лысина — чистая, румяная, как и щеки. Лысина не оставляла сомнений в его преклонном возрасте. Чего только не делал он, чего не предпринимал! Какими лекарствами не пользовался, к каким средствам не прибегал! Ничего не помогало! Выращенная ценой усилий и времени редкая косица поднималась на затылок и, уложенная плотной спиралькой, едва прикрывала темя — вот все, что он, разуверившись в помощи со стороны, мог придумать сам, чтобы хоть как-то скрыть этот недостаток. Лысина казалась ему главным его недостатком. Это был комплекс. Шемякин инстинктивно чурался людей, которых природа наделила пышными шевелюрами. Стоило подобному «волосатику» войти в кабинет к Шемякину, Матвей Васильевич тут же проникался молчаливой и стойкой неприязнью к нему. Ну а если встречи повторялись, если волею аллаха человек этот попадал под начальство Шемякина, неприязнь переходила всякие границы, хотя никто и не догадывался о ее истинных причинах: бури происходили в душе Матвея Васильевича и никак не сказывались на его корректно-доброжелательной улыбке.

Было бы, наверное, спокойнее всем, если бы сидел Шемякин в той самой бухарской школе, куда забросила его судьба. Но ведь не сиделось Матвею Васильевичу. И сорвал его с насиженных мест теплый и честолюбивый ветер, который шепчет, говорят, людям об их великих предначертаниях и благоприятном для них расположении планет на этот год.

Шемякин, как он писал в автобиографии, участвовал в Великой Отечественной войне. Участие это не привело его ни к чинам, ни к орденам. Победу Матвей Васильевич отпраздновал в звании лейтенанта, в должности командира комендантского взвода отдельного батальона связи. На его груди сиротливо мотались медали «За боевые заслуги» и «За победу над Германией», которые обычно заменялись неопределенного цвета планками, неизвестно что и обозначающими.

До старшего лейтенанта он так и не дослужился, а был демобилизован вскоре и, оформив документы, отправился в Среднюю Азию, куда в свое время была эвакуирована его жена и где ждала его, втайне надеясь, что с приездом Матвея ее жизнь чудесным образом переменится.

Но ничего не изменилось. Матвей прикатил, что называется, бос и наг. Ни рожи, ни кожи. Ни денег, ни положения, ни специальности. Да и, надо сказать, растерялся: первый раз в Азии, городок областной, маленький, жара, пыль, шумная толпа — узбеки, таджики, корейцы, — и всяк по-своему говорит, русскому человеку ни слова не понять, да и лишний он тут вроде бы. Предложил Матвей жене уехать. «Куда же ехать прикажешь? — интересуется жена издевательски. — Уж не в Кричев ли, на пепелище?» — «Все же земля родная». — «Родная? Там лет десять восстанавливать все придется, повкалываешь! А тут, хоть и есть трудности, шесть месяцев жара — остальное время лето!»

И ушла от него жена (что произошло между ними, осталось тайной для окружающих, ибо не любил Матвей гласности), осел он в чужом городке. И не только выдюжил — в гору пошел, потому что честолюбие в нем проснулось.

Начал Шемякин со скромной должности не то завхоза, не то завсклада золотошвейной артели, что тюбетейки изготовляла, и скоро стал в деловом мире города считаться одним из самых предприимчивых людей. В короткий срок артель прогремела на всю страну. Ее продукция представлялась и на международных выставках. О ее молодом директоре Шемякине местная газета напечатала очерк.

Шемякин пошел наконец в гору. Его бросали на самые отстающие участки: он командовал автоколонной, возглавлял кирпичный завод и трест горочистки (это было явное понижение, но и на этот раз никто не узнал, почему Матвея Васильевича заставили переехать из одного кабинета в другой). Внешне командир комендантского взвода не изменился — приветливое лицо, красные ребячьи щечки, подвижная фигура. Но уже явственно стали проступать временами черты Шемякина-руководителя — поджатый рот, выпяченный подбородок, пронизывающий взгляд. Матвей Васильевич тренировал, «ставил» голос. Однако в городке не имелось подходящих объектов. Шемякину просто негде было развернуться.

Узнав о строительстве в пустыне, он обрадовался и, ни минуты не раздумывая, поехал устраиваться на любую работу. Правда, он не обладал дипломами и в графе «специальность» писал — «хозяйственник» (а иногда и «экономист», с обязательным добавлением: «по опыту работы»). Шемякин сразу и не претендовал на руководящую должность, знал — вырвется. Верил… Он сумел обратить на себя внимание Богина во время борьбы с селем. Следовало сделать так, чтобы Богин не забыл о нем, и напомнить о себе через день, через три, через неделю. Оказать незаметную услугу, и сделать это тактично, без намека на ответную благодарность. Чтоб и мысли о каких-либо карьеристских планах не возникло, не дай бог!

Шемякин принялся действовать как опытный, выполняющий задание разведчик. Он изучал биографию Богина, как историк. Как опытный психолог, провел осторожные беседы с десятком людей из его большого окружения, чтобы узнать, что любит и чего не любит начальник стройки, каковы его привычки, кто его друзья и недруги, в чем он нуждается здесь и как легче всего найти путь к его сердцу.

Однако личные контакты не налаживались. Фантастические планы, достойные знаменитой создательницы детективов Агаты Кристи, ежедневно возникающие в голове Матвея Васильевича, отбрасывались им же к утру как совершенно бредовые. Шемякин приуныл.

И тут, как бывает в самых сложных ситуациях, нежданно пришел на помощь случай — простой случай. Такой простой, что Шемякину и придумывать ничего не пришлось.

Шло еженедельное оперативное совещание, которое Богин проводил с начальниками и главными инженерами СМУ. На этот раз, во изменение правил, на совещание были вызваны и заместители начальников строительно-монтажных управлений, которые ведали вопросами материально-технического снабжения. Стройку лихорадило, каждую неделю чего-то не хватало: то кирпича, то леса, то сборного железобетона, то транспорта и водителей. Срывались графики, хрипли диспетчеры. Себестоимость работ оказывалась высокой, а качество оставляло желать лучшего. Такое положение — лучше, хуже — было почти во всех СМУ. Во всех, кроме Первого — там, где трудился снабженцем Матвей Васильевич. Начальник и главный инженер СМУ, поднятые Богиным для обмена опытом, так прямо и сказали: Шемякин — вот наш ангел-хранитель.

Шемякин встал перед лицом представительного собрания, не готовый к этому конкретному выступлению, но готовый к речи вообще, потому как не раз уже продумывал и мысленно произносил такую речь и лишь ждал часа, когда его вызовут. Он откашлялся и начал говорить.

Нисколько не рисуясь, он рассказал об одной своей поездке в Ташкент, когда он «выбивал» фондовые материалы, и во сколько обошлась эта поездка строительству. На снабженца привыкли смотреть как на «доставалу», «левака», «толкача», а ему электронно-вычислительной машиной работать приходится, шесть тысяч операций в секунду производить. Почему такое происходит? Потому, что и в снабжении вал преобладает над номенклатурой. Впрочем, для того чтобы обеспечить план по валу, ему, Шемякину, нужны лишь телефон и некоторое количество знакомых. А вот с номенклатурой сложнее. Кроме телефона и добрых друзей, рядом должен постоянно находиться инженер, а еще лучше технически подкованный экономист. Это самая большая трудность. Такой должности нет. Нужна масса энергии не только для того, чтобы доказать начальству СМУ ее необходимость, но и выбить эту должность и посадить за стол человека с приличным окладом.

— Есть и второй вопрос, которого я обязан коснуться, — заявил Шемякин. — Хотя, вероятно, вопрос этот и не в моей компетенции, но присутствие здесь начальника стройки, известного всем умением сразу разобраться в обстановке, обязывает.

Ровным голосом, не смущаясь, но и без лишнего пафоса Шемякин «выдал» в адрес Богина набор подхалимских фраз и перешел к сути дела. А суть дела состояла, как отметил выступающий, в том, что в план работ СМУ включают объекты, не обеспеченные документацией. Ничего, кроме названия, об этих объектах никто не знает, заявки на материалы составляются с потолка. Потом поступают чертежи. Потом материалы — совсем не те, которые нужны. А где взять те, которые нужны? Пройдет еще немного времени, объект начнет считаться сдаточным, на него бросят все силы, обратят все взоры. Давай разворачивайся, снабженец! На тебя надежда. А снабженец — на грани инсульта: все же он не электронно-вычислительная машина. Нормальная работа находится в прямой связи с нормальным планированием, обеспечением проектно-сметной документацией, с нормальным материальным обеспечением.

— Прогрессивно. — В наступившей тишине слово, сказанное Богиным, прозвучало как наивысшая оценка, и все поаплодировали, хотя, по существу, Шемякин не сказал ничего нового — просто сумел что-то сформулировать, сказать обо всем убедительно и складно…

После совещания был общий ужин. И за столом Шемякин не разочаровал Богина. Непонятно почему: другие и пили больше, и говорили больше, и шутили веселей, и с большим рвением и заинтересованностью обсуждали дела стройки. Шемякин скромно помалкивал, но охотно отвечал на вопросы, присоединялся к тостам и отнюдь не чувствовал себя скованным под взглядами Богина, который все с большим интересом присматривался — словно приценивался — к этому, уже однажды отмеченному им и выделенному из всех человеку.

Уходя первым, Богин поманил Шемякина, и они вышли вместе. Неизвестно, о чем спрашивал начальник и что отвечал ему многоопытный Матвей Васильевич (он всегда оставался «тихушником» и даже своими победами никогда не любил хвастаться), но вскоре заместитель начальника второстепенного СМУ, снабженец был назначен заместителем начальника основного строительно-монтажного управления, сооружающего золотодобывающий комбинат. Это было неслыханное и неоправданное повышение — тем более что переведенный Богиным на другое место человек ничем не скомпрометировал себя.

— Просто у комбината — любимого дитяти начальника строительства — должны быть лучшие, проверенные няньки, — отшутился Богин, спрошенный начальником отдела кадров Мостовым о причинах перемещений.

Базанова в это время на стройке не было. На эту акцию никто внимания не обратил. И Азизян, вероятно, не обратил бы, если бы строители не стали роптать: груб замначальника, заносчив, ни с кем не хочет считаться…

Когда Базанов вернулся, он вскоре узнал, что увольняется из СМУ прораб, уходит по собственному желанию. Позвонил Мостовому, предупредил: придет к тебе, пошли его в партком, выяснить кое-что надо, поговорить, может, и уломаю — не время нам кадрами разбрасываться, прорабов мало, а этот, по общим отзывам, дело знает.

Пришел молодой человек, отрекомендовался. Глеб пытался разговорить его, но тот хмурился, отмалчивался, отвечал односложно: не сработались, характер у Матвея Васильевича крутой, и у него самого не сахар — лучше разойтись. А вообще-то претензий у него нет. Федор Федорович Мостовой его на такую же прорабскую должность ставит, и зарплата такая же.

Базанов Мостового спрашивает:

— Чего ж ты, Федор Федорович, поторопился с переводом?

А тот отвечает и глазом не моргнув:

— К чему резину тянуть, Глеб Семенович, когда приказ Богина имеется. — Дурачком прикинулся и вроде бы о просьбе парторга забыл совсем…

Тогда и решил Глеб поближе присмотреться к Шемякину. С чего начать? С оперативки: тут и картина работы становится сразу ясной, и психологическая атмосфера, отношение людей друг к другу. Тем более Шемякин уже полмесяца заболевшего начальника СМУ замещает и, надо отдать ему должное, идет с перевыполнением плана. И ведь без образования, — не строитель! — а руководит вполне профессионально. Просто интересно, как это у него получается.

Собрался Базанов и поехал на Бешагач. И нагрянул на утреннюю оперативку, как инспектор из гороно на урок.

Только учитель оказался опытный, не робкого десятка. Он не хотел ничего скрывать от парторга, не вызывал к доске лучших учеников и сам не миндальничал. Подчеркнул: оперативки проводит так всегда и внезапный приезд Базанова («Кто его знает, не по кляузе ли какой прибыл?») ничего не должен изменить в их трудовом распорядке и в решении текущих проблем и дел.

Еще только кончалась подчистка котлованов — механизированная, а потом и ручная, — кончалось уплотнение грунтов, исключающее просадки под фундаментами, которые должны были в дальнейшем выдерживать — «нести», как говорят строители, большие тяжести. Разворачивались бетонные работы. Они-то и были трудны тем, что каждый корпус будущей фабрики, каждый цех, каждая площадка под оборудование имели свои размеры. И это затрудняло работу, заставляло сооружать всякий раз особую опалубку, собирать и варить арматуру тут же, на площадке, порой в совершенно немыслимых производственных условиях. Шемякину приходилось все время изворачиваться: не хватало то сварщиков, то столяров, приходилось «доставать» их, «брать взаймы», переманивать разными посулами из других СМУ. Но, странное дело, нервозная эта обстановка, которая нагнеталась уже более месяца, ничуть не озадачивала, казалось бы, Шемякина. В стихии, где ежечасно требовались нервы-канаты, Шемякин чувствовал себя уверенно, как рыба в воде. Почему? Когда набрался он опыта? Откуда брал силы? В чем состоял секрет его руководства? Это и хотел выяснить Базанов.

…Шемякин без лишних предисловий обрушился сразу же на третий участок: там собрались бездельники и слюнтяи с дипломами, руки боятся запачкать, голос повысить, мозгами покрутить. Они наверняка план провалят, но это ведь и по плану СМУ ударит, ни в чем не повинных людей прогрессивки лишит. Как нашкодившего первоклашку, поднял он начальника участка Дубровина, крикнул:

— Что соврешь в свое оправдание? Ты ж начальник участка, а не мокрая курица! Смотри в лицо товарищам, если совесть тебе позволяет!

Дубровин — пожилой, с могучими покатыми плечами — переступал с ноги на ногу, крутил взлохмаченной головой, поминутно вытирая обильный пот на лбу и шее крохотным мокрым платочком, свернутым в комочек, который, как воробушек, казался жалким в его огромных черных ладонях.

— Так есть же причины, — бормотал Дубровин. — Специалистов недокомплект.

— Перемани, найди, хоть сделай! Даю сутки. Не выправишься, на себя пеняй!

На минуту Глеб подумал, что Шемякин дает представление специально для него, и посмотрел по сторонам. Но нет, лица собравшихся были серьезны, хмуры, кое у кого — привычно равнодушны. Видимо, подобные разносы стали здесь системой, нормой…

Поговорили в таком духе и довольно быстро разошлись, получив каждый свою порцию ругательств, окриков и зуботычин — все вроде бы и довольные даже. А Шемякин, выпроводив их и оставшись один на один с Базановым, переменился буквально на глазах. Уже понял, о чем пойдет разговор, и, упреждая парторга, начал первый. Сказал, словно извиняясь:

— Мне план давать надо. План, план — любой ценой, Глеб Семенович. С меня таким же образом его главный требует, давит. Ежедневно.

— А люди у вас что, глухие? Или понимают только окрик?

— Так ведь гаркнешь, нажмешь с соленым словцом в придачу — вот и показатели растут, — отшутился Шемякин.

А увидев, что не идет парторг навстречу его шутке, не расположен («Черт его знает, может, все же по письму прилетел»), сказал, что золото, как справедливо не раз подчеркивал Степан Иванович Богин, все равно что фронт, а строитель комбината — солдат. Тут расшаркиваться перед каждым нечего. Тут надо командовать — давать приказы и их выполнения требовать. И о дисциплинарных взысканиях напоминать — это тоже большое воспитательное значение имеет.

— Целая философия, — заметил Глеб.

— А как же, Глеб Семенович! — подхватил Шемякин. — Без такой философии мне никак нельзя, завалюсь и не выплыву, не встану.

— Ну, пойдемте, показывайте свое хозяйство.

— Это пожалуйста, с великим удовольствием! — обрадовался Шемякин и, вставая, крикнул, постучав кулаком в дощатую перегородку: — Петр! Э, Петр!

— Здесь я, — раздалось из-за перегородки. — Что?

— Переключи на себя телефон-то. Я гидом при высоком начальстве, на площадку поехал. Вернусь, когда отпустят!

Особая у него была манера разговора, ничего не скажешь. И не очень приятная. Правдолюбец? Может, он по характеру такой? Или старается для пользы дела, понимаемого по-своему?..

Они ехали мимо рудного карьера, где уже разворачивались вскрышные работы и бульдозеры прокладывали дороги к пригнанным сюда экскаваторам УЗТМ.

— Командую как могу, — словно оправдываясь, сказал Шемякин. — Начальника после селя грипп одолел, никак поправиться не может. Слаб он еще по стройке мотаться и грязь месить. Из конторы по телефонам руководит, а я уж помогаю — его руки и ноги! — как могу. Прикипел душой к Бесаге.

Глеб промолчал.

«Газик» миновал участок монтажа сборного железобетона и остановился возле будущих цехов первой обогатительной фабрики, где шло бетонирование фундаментов. Шемякин, пропустив Базанова и увидев, что тот остановился с одним из рабочих, подозвал прораба — молодого вихрастого парня — и, отведя его в сторону, сказал, сдерживая раздражение:

— Ведь вчера должны были здесь кончить, Локшин, а? Волосатик ты эдакий!

— Мучаемся, — оправдывался прораб. — Горе, не работа! Феодализм! Крепостной способ производства, точно!

— Тебе, конечно, где бы полегче! — иронически скривил рот Шемякин.

— Сколько площадок, столько размеров, и каждой — особая опалубка. С ума сойти, Матвей Васильевич.

— А я и не знал!

— И учтите: арматуру тут же собираем и варим — с полным нарушением техники безопасности. Предупреждаю.

— Этого я не слыхал. А за нарушения можешь и под суд.

— Одному, по правде, не хотелось бы, Матвей Васильевич.

— Ну, разговорился! — оборвал его Шемякин и, увидев, что Базанов окончил разговор, оставил прораба и, улыбаясь, пошел к парторгу. Спросил: — Так что, можем следовать дальше, Глеб Семенович?

— Вы же сами объявили себя гидом, ведите.

Они двинулись по площадке…

— Вы были на фронте? — поинтересовался Базанов.

— А как же! — с пафосом и некоторым возмущением воскликнул Шемякин и замолк, не стал развивать этой темы.

— Иной тон, иные отношения с подчиненными вы не считаете возможными? — чувствуя, что злость растет, но сдерживаясь, спросил Глеб.

— То есть? — притворно удивился Матвей Васильевич.

— Скажем, дружеские, уважительные, человеческие отношения?

— Почему же? Я не бюрократ. — Шемякин приосанился. — В неслужебное время. Кого хотите, спросите. Тут я готов и пулечку расписать по малой, и поохотиться с коллективом, и хоть на свадьбе чьей поприсутствовать. А на производстве для меня сначала план, потом люди, простите за прямоту. Может, я недопонимаю что, укажите.

— Недопонимаете основного, — сухо сказал Базанов. — То, что план делают люди. И пока вы не поймете этого, вам трудно будет руководить коллективом.

— Так я ведь не сам себя на руководящую должность назначил, — сказал Шемякин весьма самоуверенно и безбоязненно.

«Мудрый карась, — мелькнула у Базанова мысль. — Чует богинскую поддержку, вот и не крутится, не ловчит даже: не свои, богинские мысли излагает. Возьми его за хвост, подсеки и вытащи сачком. Черта с два! Он ведь на коне: план выполняет, прогрессивку людям аккуратно выплачивает и переходящее знамя поди отберет. С помощью Богина и, главное, его именем Шемякин многое может наворотить, прав был Азизян — надо придерживать этого выскочку…»

Три дня провел Базанов на промплощадке, и за это время мысль эта укрепилась, хотя Матвей Васильевич не давал никаких, казалось бы, поводов для недовольства: был ровен с парторгом, внимателен, но без услужливости, не лез, не набивался больше в гиды, но был всегда рядом, когда требовался, готов ответить на любой вопрос, хорошо знал, сколько вырабатывает любой бетонщик или сварщик. Он действительно умел подстегивать людей и давить на них. Для дела, для плана… И немножко для себя, вероятно, для карьеры. Шемякин справлялся с должностью шутя. В одном из разговоров с Базановым он, будто обмолвившись, отчетливо дал понять, что мог бы командовать и соединением побольше и что плох тот солдат, который, как известно, не мечтает быть генералом. И пошутил: подучиться малость, он и стройкой мог бы руководить…

Вернувшись в управление строительства, Базанов доложил обо всем виденном начальнику.

— Насколько я понимаю, на промплощадке тебя все устраивает, кроме Шемякина? — с неприкрытой иронией спросил Богин.

— Не все, а Шемякин вот не устраивает — точно.

— Придираешься! — весело отмахнулся Богин. — На его месте вентилятор хорошо бы работал: поворачивайся только! План дает? Ты обрати внимание на Пятое СМУ, вот где собрались слюнтяи и бездельники! Надо бы их продрать с песочком, да все руки не доходят. Съездил бы ты туда, мобилизовал коммунистов.

«С песочком», «слюнтяи» — вот из чьего лексикона брал свои словечки Шемякин.

— Я был там, — возразил Базанов. — И накачки не требуется: выправляют положение.

Богин заметил:

— Начальник всегда прав, когда хорошо трудится. И всегда виноват, если смотреть на него с точки зрения работяги-лоботряса, которому главное с утра до обеда время как-то провести, а потом ужина дожидаться. Шемякин на стройке — находка. И придется принимать его таким, какой есть, каким родился. — И тут же поправился, добавил примирительно: — Оставь его в покое. Давай не станем портить себе настроение, Семеныч. Береги свое здоровье. И мое береги…

Сложным механизмом был Степан Богин.

Словно стальную отлично закаленную пружину загнали в этого отнюдь не атлетического сложения человека. За все он брался сам, все помнил сам, всем руководил сам. Богин говорил: «Я грохнул еще бетонный завод», «Я открыл баню», «Увеличил вдвое мощность ДСК», «Я пустил авторемонтный завод». Или: «Я прогнал взашей ворюгу повара из столовой на Бесаге», «По вине слесаря-охламона сутки простоял бульдозер на карьере. Я снял и ремонтника, и начальника смены — он разгильдяй безынициативный».

Мелочей для Богина не существовало. С одинаковым азартом кидался он доставать запчасти к кранам, встревал в геодезическую разбивку новых домов, руководил закладкой фундамента под какую-нибудь фабрику (промплощадка, правда, всегда оставалась для него на первом, самом главном месте!). Богин не просто вмешивался, он неизменно давал правильный совет, принимал решение, брал на себя всю ответственность. Он хорошо знал дело, был неутомим, и этому можно было позавидовать.

Богин редко повышал голос, одинаково спокойно давал выговориться и правому, и виноватому. И тут же демонстрировал наплевательское отношение к людям, подчиненным ему, независимо от поста, который они занимали. Он был пунктуален до педантизма. Летучки, планерки, пятиминутки, диспетчерские совещания проводились точно в назначенное время, несмотря ни на что, даже на звонки из Ташкента или Москвы. По Степану Богину можно было проверять часы: он заходил последним и закрывал двери. Опоздавшие не допускались ни при каких обстоятельствах. По этому поводу много разных баек ходило по стройке. А одного комического эпизода Глеб сам стал свидетелем.

Произошло это на собрании начальников строительно-монтажных управлений, назначенном на семнадцать ноль-ноль. Зная точность Богина, почти все уже заняли места в физкультурном зале (недавно была построена первая новая школа, а в старую, одноэтажную, переехало пока что управление строительства), и лишь два заядлых курильщика, разговаривая у входа, никак не могли расстаться с сигаретами, досмоленными уже до ногтей. Без одной минуты семнадцать Богин, не глядя по сторонам, промчался коридором. Поздоровавшись, курильщики вежливо пропустили начальника строительства. Богин, не ответив на приветствие в воспитательных целях (за одну минуту до совещания все обязаны были уже сидеть на местах) или потому, что задумался и просто не заметил строителей с Бесаги, проскочил в зал, не забыв закрыть за собой двери на задвижку. Так в угоду точности была наказана вежливость…

Пожалуй, одного Шемякина и любил Богин. Остальных он недолюбливал, считал: всегда могут сделать больше, чем делают, придуриваются, прикрываются разными объективными причинами. Готовы, чтобы как-то оправдаться, валить один на другого, с больной головы на здоровую.

Общаясь с ними, Богин проговаривал обычно такой текст:

— Считаете, у вас трудности? И самые большие? А у других их нет? Ошибаетесь — есть! И не меньше, чем ваши, потому что и вы, и они не умеете создать четкую организацию. Организация — это план, задание, график, ответственность и жесткий контроль за исполнением. Организацию создает коллектив. Только так! Нет четкой организации — значит, нет коллектива!

И от Базанова требовал:

— Ты партийный руководитель, я от тебя одного жду: ты мне настоящий, спаянный отряд создай, крепкий, мобильный, как современная десантная дивизия. Она — кулак! Ночь, полночь — поднял по тревоге и бросай куда хочешь! Ты же солдат бывший, понимать должен!

Базанов возражал:

— Десантную дивизию из строителей я тебе вряд ли составлю: и ты не генерал, и мы не солдаты. И экспериментировать с людьми нечего. Они ведь понятливые. Большинство по велению сердца, по своей охоте приехали. С ними просто поговорить надо по-человечески, по-доброму. А ты: «Die erste Kolonne marschiert, die zweite Kolonne marschiert».

— Чего это на немецкий тебя потянуло? Знаешь язык?

— Знал. Забыл основательно.

— Мольтке какого-нибудь цитируешь? Бисмарка?

— Из Толстого, из Льва Николаевича.

Богин хлопнул себя по коленям, резко встал, будто перочинный нож раскрылся, сказал обескураженно:

— Тьфу, черт, забыл!

Он ведь, Богин, всерьез считал, что обязан и всю русскую литературу назубок помнить, по крайней мере классическую. Верил искренне, что такие, как он, призванные руководить массами, могут и обязаны при необходимости возглавить любой ответственный участок не только строительства, но и экономики, науки, культуры — любой отрасли, одним словом…

Шло время, и стройка росла. И количество наиважнейших объектов все возрастало и возрастало. Транспортные коммуникации растягивались. И количество нерешенных проблем все увеличивалось. Богин начинал сбиваться с темпа, «троил», как говорят автомобилисты. Он сократил время своего сна и отдыха, выбил для себя персональный самолет АНТ-10, завтракал на ходу, а обедал в полете, как утверждали остряки.

Скованная им же инициатива руководителей на объектах требовала его постоянного вмешательства, его присутствия, его команд. Без этого зачастую вся цепь останавливалась. Какая-то мелочь ломала порой график объекта, тот — другие графики, он путал еженедельные сводки, снижал показатели по стройке в целом. Стройка становилась плохо управляемой. Что-то крутилось по инерции, но Богин знал: надо срочно искать выход, надо что-то придумывать.

И он придумал: он нашел, как ему казалось, верное решение — слил диспетчерскую службу и усиленную службу информации. Следующим этапом был подбор нескольких крепких заместителей по разным вопросам. «Крепкий» в его представлении — значило лишь очень преданный ему человек, у которого все прочие деловые качества, черты характера и образ действий могли быть какими угодно.

И тут, уже в который раз, случайно под рукой оказался Матвей Васильевич Шемякин, заместитель начальника СМУ. Поразительной способностью обладал Шемякин: напоминать о себе вовремя, оказываться в нужный момент там в сфере действий большого начальства, где он мог понадобиться. Шемякин становился все более необходимым Богину.

Однажды Богин пришел в партком — такое в последнее время случалось нечасто — и предложил Базанову вместе съездить на промплощадку. Глеб согласился.

На Бешагаче все вроде бы шло по плану: продолжались вскрышные работы, шло бетонирование фундаментов, началось сооружение подземных тоннелей — трубопроводов и подземных коммуникаций.

По промплощадке их вновь сопровождал Шемякин. Начальника СМУ словно и не существовало вовсе. Упредив вопрос, Шемякин сообщил, что начальник после гриппа добился от врачей отпуска и уехал не то в Сочи, не то в Кисловодск, в райские края, словом, и вернется через две недели загорелый и здоровый, чтобы руководить своим управлением как положено.

Богин похмыкивал. Ему нравилась грубоватая и напористая простота Шемякина, его наивность, которой он — для дураков — маскировал свою деятельность. Знал ведь, что начальник с парторгом к нему поехали, доложил кто-то из своих людишек, предупредил, вот Матвей Васильевич вперед и забежал, приготовился… А докладывает как? Любую мелочь знает и помнит, все назубок вызубрил…

— Так что скажешь о Шемякине? — торжествуя, спросил на обратном пути Богин. — Нужный он стройке человек или как?

— Старается, — согласился Глеб. — Меняю в чем-то свое мнение о нем, и в лучшую сторону.

— Ну, спасибо! Это как подарок мне. Учись нужных людей находить!

— Многие от него «по собственному желанию» сбежали. Это тоже характерно.

— Строг — вот и сбежали!

— Людей много достойных, доверяй и им, а не одному Матвею Шемякину.

— Интересно, а кого ты достойным считаешь? Конкретно. Или вообще разговор?

— Конкретно. Присмотрись к бригадиру Лысому. Хватит его в бригадирах муторить: он инженер. Пора на ноги ставить, самостоятельный участок давать, в производителях работ он вполне потянет.

— Да ты что?! Урку на ответственный участок?

— Какой он урка? Ты же знаешь. Крепкий мужик, я за него готов поручиться.

Богин нахмурился:

— Шемякин, Лысой… Учись подниматься над своими личными симпатиями и антипатиями, парторг. — И тут же смягчился, сказал доверительно, но достаточно твердо, как о решенном и согласованном: — Знаешь, ты кое в чем, пожалуй, и прав. Возникла мысль — перевожу Шемякина от людей подальше. Пусть бумагами командует, на железобетоне горло тренирует. Думаю, отдел материально-технического снабжения потянет. А? Твое мнение?

— Человек он ловкий, оборотистый.

— Такой мне и нужен. — И опять поправился: — На данном этапе, по крайней мере. — И совсем уж доверительно признался: — Устаю, разрываюсь.

— Зря разрываешься, — сказал Глеб вполне доброжелательно.

— Надо не сегодня-завтра приступать к организации СМУ водовода — тоже ведь непросто людей подобрать. — Богин стремился переменить тему: — Давай махнем по трассе?

— Давай. Так как с Лысым?

— Не потянет.

— Потянет. Бригадир-то он отличный, все говорят.

— Ладно, посмотрим, — внутренне уже сдаваясь, сказал Богин. — Тебе и глухого уговорить ничего не стоит.

— Когда чую, что прав, — уговорю, — сказал Базанов…

Их «газик» подъезжал к Солнечному. Город виделся сквозь марево лёссовой пыли, сквозь сиреневую дымку, что стушевывала горизонт, квартал «милешкинских» домов, квартал вагончиков и заборы, прикрывающие тут и там новостройки, башенные краны, собирающие четырехэтажные блочные дома, и тонкие зеленые строчки первых бульваров, годовалые акации и карагачи, собранные в чахлые пока еще зеленые озерца — предвестники будущего тенистого парка.

Бетонная дорога незаметно переходила в асфальтированную улицу. Возле жестянки с надписью «Остановка автобуса Дустлик — город — промплощадка» усердно махала метлой средних лет женщина в зеленом комбинезоне. В клубах пыли гоняли на пустыре мяч разновеликие мальчишки лет от десяти до шестнадцати.

— Стадион, — сказал Богин. — Стадион нужен. Ты любишь футбол, Базанов?

— Как зритель. Сам никогда не увлекался.

— А я мечтал. Только ни в одной команде дальше скамейки запасных не продвигался, — признался начальник строительства и добавил мечтательно: — Команду соберу классную, все условия создам. Поболеем за Солнечный!

— Поболеем, — улыбнулся Глеб. — А разве ты не заметил, начальник, я давно уже болею за Солнечный.

— Ты о городе? Смотри, четырехэтажные дома — вполне. Милешкину, оказывается, критика на пользу пошла. Строителей за горло схватил, держит и своего требует. Вот все пристойно и выглядит.

— У ленинградцев лучше.

— У ленинградцев — еще бы!.. Но где они, твои друзья?

Глеб не отреагировал на богинскую иронию.

«Газик» миновал перекресток и свернул налево, к управлению. Справа осталась улица, образованная первыми привезенными сюда вагончиками. В тени за крайним торцовым домиком беззастенчиво целовалась парочка. Парень и девушка обнимались как полоумные, у всех на виду, точно расставались на всю жизнь.

— Осатанели и обнаглели, — сказал Богин.

— Ребят молодых занимать чем-то надо, начальник. В свободное время, конечно. Спортом, учебой, танцами хотя бы. Даже мы с тобой не против любви. А им, — кивнул он через плечо, — любовь и поэтами прописана.

— Любовь, судя по всему, еще не по твоей части.

— Я не о любви, Степан. О техникуме, курсах, а хочешь — и о филиале заочного института. Политехнического хотя бы. Кадры мы сами себе должны готовить. Поддержишь?

— Я тебя во всем поддерживаю. Разве не так?

— Так, если и насчет Лысого мы договорились.

— Почти.

— Почему же почти?

— Он что: твой брат, сват, родственник? Побеседую с ним, тогда и скажу.

— А побеседуешь когда?

— Сегодня-завтра.

— Степан, — Базанов посмотрел с укоризной.

— Завтра утром вызову. Ну все! Ты к себе или дальше поедешь?

— Хотел на ДСК проскочить. Там проектной мощности у новой формовочной машины никак добиться не могут, технологический процесс не отлажен, много плит в брак идет.

— Знаю. Шляпы, поэтому и брак! Ты-то что? К формовочной машине станешь? Так туда я главного инженера завтра посылаю, пусть проект приказа готовит.

— Я, Степан, коммунистов соберу. Побеседовать хочу, так что ты уж подожди денек с приказами, а?

— Да не в идеологии тут дело! В технической безграмотности, Глеб Семенович, дорогой! Пойми!

— Понимаю: на формовочной машине люди виноваты, конкретные люди. Случайно? Нарочно? Что им мешает? Кто? Коммунисты не станут от меня скрывать, уверен. А если найдем причины, найдем и способ их устранить.

— Так что, не посылать на ДСК Глонти?

— Если у главного инженера стройки иных дел нет — посылай.

— Пошлю. Пусть он на формовочную машину поглядит.

— Значит, местным инженерам не доверяешь?

— Доверяешь, не доверяешь! Некогда разбираться, обидятся они там или не обидятся: меня эти многопустотные плиты без ножа режут! Целые бригады мертвый час из перекуров устроили, план горит!

— И все же было бы лучше, если бы они сами на месте во всем разобрались.

— В воспитательных целях?

— Точно!

— Слушай, геолог, откуда ты таким человековедом стал? — засмеялся Богин. — Можно подумать, всю жизнь воспитатель.

— Меня всю жизнь другие воспитывали, а я к этим добрым людям присматривался и у них учился.

— Так и меня воспитывали — с детского сада, в школе, институте, на производстве.

— И тебя это, конечно, всегда тяготило. Поэтому-то и в начальники стал выбиваться. Угадал?

— Да ты провидец! Телепат! Психотерапевт! — воскликнул Богин уже с раздражением.

Разговор, возникший на шутливой, даже дружелюбной волне, обострялся. Нужно было его кончать, это чувствовали оба. Но никто из них не хотел сделать это первым.

«Газик» подъехал к управлению. Богин высунул ногу и, словно сложившись, вывалился из машины и, помахав над головой ладонью, что должно было означать прощальный жест, не оглядываясь, быстро прошел к зданию, стал подниматься по ступенькам, перемахивая через три сразу длинными, точно ходули, ногами.

— На ДСК, пожалуйста, — сказал Базанов шоферу, устало откидываясь на заднем сиденье и вытягивая ноги.

…Глеб провел собрание партгруппы ДСК. Оно затянулось, пришлось заночевать в Дустлике. Все, как он и предполагал, оказалось делом вполне разрешимым и не требующим инженерного вмешательства со стороны: новая технологическая линия требовала отладки, настройки, известной производственной сноровки. Что было лучше? Остановить на день производство плит или, мирясь с браком, пытаться «доработать» формовочную машину на ходу? Тут-то и разделились мнения. Директор ДСК Швидко, боявшийся Богина до икоты, до умопомрачения, приказывал работать, сам трое суток не выходил из цеха и никого из своих помощников не выпускал. Главный инженер Либеровский гарантировал приведение производства в полную кондицию за 18—20 часов остановки.

На собрании мнения коммунистов разделились. И все же победили те, кто был за временную остановку процесса изготовления плит, победил подлинно деловой подход к делу, при котором (пусть посердится часок-другой Богин, чье распоряжение не останавливать работу было на какое-то мгновение предано забвению) и производительность труда возрастет, и брак прекратится.

За ночь Либеровский выполнил обещание. Он и на утро остался в цехе, не ушел от машины, которая шлепала плиты с завидным успехом и превышением проектной мощности. Если не рассказывать об остановке Богину, цех за две-три смены наверстает упущенное и войдет в график.

До чего же боялись Богина на стройке! Василий Яковлевич Швидко — в прошлом фронтовик, представительный, крупного телосложения, с безупречной трудовой биографией, отмеченный и грамотами, и орденом, — в присутствии начальника стройки превращался на глазах в фэзэушника, который запорол деталь и ждет за это по меньшей мере увольнения.

…Вместе со Швидко Базанов пришел в цех. В застекленной конторке начальника, уложив курчавую голову на пухлые папки, спал Либеровский. Он не проснулся и тогда, когда бешено зазвонил телефон, стоящий возле его уха. Солнечный вызывал Базанова. Богин интересовался успехами. Глеб передал трубку Швидко…

13

Вскоре навалились неотложные дела. Завладели целиком мыслями и временем Базанова.

Разворачивалась подготовка партийной конференции, которая должна была объединить в одном парткоме и строителей и монтажников. Партийная организация вырастала более чем вдвое. Кроме соединения двух больших отрядов коммунистов, была в этом объединении и мудрая чисто производственная идея. Издавна известно: строители и монтажники живут как кошка с собакой. Хотят монтажники — принимают от строителей объект, здание целиком или один фундамент, приступают к монтажу; не захотят — не монтируют, прикрываясь тем, что строители запоздали, что работы произведены некачественно, с отступлением (пусть с самым минимальным!) от проектной документации. Теперь приходил конец и этой разобщенности. Находясь в одной парторганизации, не очень-то и покрутишь носом, не очень-то пофордыбачишь, отстаивая свои, местнические, интересы.

…Первого сентября на партконференцию приезжали коммунисты с самых дальних объектов. Принаряженные, точно на праздник. Для многих было праздником надеть вытащенный из самых глубин чемодана костюм и рубаху с галстуком, оторваться хоть на день-два от своих повседневных забот, посмотреть, что успели понастроить и на железнодорожной станции Дустлик, и на промышленной площадке Бешагач, и в самом городе Солнечном.

Базанов распорядился провести делегатов по всем объектам. Уже было что показать, пусть смотрят. С этого, собственно, и началась конференция. Люди собрались знающие, заинтересованные в том, чтобы быстрее построить комбинат и город.

— Для этого и сидим здесь, песком умываемся, солнышком вытираемся, — сказал член парткома бригадир стройбригады Александр Трофимович Яковлев, открывая собрание. — И с теми трудностями миримся, которые нам природа и господь бог приготовили. А уж те трудности, что от нас, от людей, идут, с ними бороться упорно надо и под корень изводить. — Трофимыч говорил гладко, как по писаному, но речи своей, вероятнее всего, заранее не готовил — просто много думал о ней, видно. — Что я имею в виду, товарищи? Объяснять долго нечего. Но, подводя черту, укажу. Это — штурмовщина, она еще имеет место. Второе — плохое снабжение стройматериалами и вообще: от этого простои и соцсоревнование губится. Третье — работа с кадрами. Вот и давайте в своем коллективе разберемся во всем и порядок наведем, а уж потом — держись один за одного, насмерть стой, как на фронте, а не отступай от взятого слова. Тогда и стройку завершим вовремя, как обязательство принимали, а поднатужимся да порядок, о каком говорили, учредим — может, и досрочно комбинат пустим…

Дела стройки партийная конференция обсуждала горячо. Досталось Богину, Шемякину (несколько человек помянули его недобрым словом) и Базанову («нечасто товарищ парторг собирает кустовые собрания на удаленных объектах, нечасто видят его там коммунисты»).

Богин сидел рядом с Базановым за столом президиума. Физкультурный зал школы с трудом вмещал собравшихся. Конференция была весьма представительной — и президиум оказался большой, так уж решило собрание, ничего не попишешь. Услышав критические замечания в адрес парторга, Богин просиял, слегка подтолкнул локтем Глеба, сказал удовлетворенно:

— И до тебя добрались. А то я уж думал — святой ты у меня. Но вот конференцию эту ты хорошо подготовил.

— Ничего я не готовил.

— Знаю, знаю, чья кошка мясо съела!

— Был бы на последнем парткоме — знал точно.

— Хотел прийти, — схитрил Богин. — Честное слово, хотел. Не успел. Заехал по пути к субподрядчику на Бесаге. Думал, полчаса, не больше, а схлестнулись и — до ночи. Остался и заночевал там.

— Тогда здесь слушай повнимательней, — усмехнулся Базанов.

— А ты выступать собираешься? О чем, если не секрет, чтоб неожиданность не убила.

— Буду выступать против плана, добытого любой ценой. План надо выполнять, но только не отступая от конституции и принципов, которыми должен руководствоваться в своей работе коммунист независимо от занимаемой должности. Давать план, не считаясь ни с чем, — это ведь и стиль работы, и нравственная атмосфера в коллективе.

— Значит, выступаешь против меня?

— Ну почему против тебя? Против некоторых твоих принципов.

— А авторитет мой — тебя это не беспокоит? Стройка выходит из пеленок, ею все труднее управлять, не видишь? Не руби с плеча. Полк людей — не место для обсуждения деятельности руководства. Обсудим ты и я, спокойно, за круглым столом. Может, и покаюсь. Так как — договорились?

— Чего нам торговаться? Считаешь, не время выступать мне на этой конференции так, как я хотел, — подумаю. Может, и не стану. Но не потому, что перед коммунистами твой авторитет оберегать взялся, а потому, что ошибки богинского стиля руководства не стали еще явлением, по которому надо немедля открывать огонь из главного калибра.

— Так-так.

— А о плане скажу и о Шемякине скажу. О Богине молчать буду, раз просишь.

— И на том спасибо, — улыбнулся Богин.

Начальник строительства улыбнулся неискренне. Настроение у него было испорчено с самого начала, с открытия конференции. С той минуты, когда избрали президиум, он уверенно прошел к длинному столу под красной скатертью, сел в центре, за графином, и увидел рядом парторга. И даже не самого парторга он увидел прежде всего, а его пестрые орденские планки, приколотые густо, в четыре ряда. Богину показалось, тот нарочно надел знаки солдатской своей доблести (первой — планка ордена Ленина за золото и Красного Знамени за войну — его нечасто давали рядовым), чтобы как-то принизить его, начальника стройки, награжденного всего-то медалью «За трудовое отличие» и орденом «Знак Почета», которые он редко и надевал. Богин представил, как начальник и парторг выглядят рядом, из зала. Сравнение было не в его пользу. Он мрачнел, но крепился, отбрасывая от себя эти мелкие, не достойные его мысли. Заставил себя сосредоточиться, стал записывать в блокнот наиболее интересные предложения выступающих, набрасывая отдельные, не систематизированные еще тезисы своего будущего выступления. И тут Базанов, черт бы его побрал, полез со своим разговором. Подумаешь, благодетель, не будет выступать с разоблачительными речами, уступил… И термин нашел — «богинский стиль», ярлычок повесил. И я ведь могу повесить. Но не время сейчас для ярлычков, дорогой Глеб Семенович… И Шемякина, который тебе почему-то не понравился и, похоже, камнем преткновения становится, я не дам в обиду: он толпы́ болтунов стоит, с ним мне работать легко. Мне объяснять ему нечего, я требовать могу. Требовать, когда все другие руками разводят: «Невозможно, товарищ начальник, ни сил, ни прав у нас нет, все возможности исчерпаны…»

Так рассуждал Степан Иванович Богин, одним ухом слушая и в то же время набрасывая план своего выступления, в котором он решил быть жестким и потребовать того же от всех руководителей и оправдать эту жестокость аргументами о важности стройки и невиданно короткими сроками. А еще Степан Иванович Богин думал о том, как бы это сделать так, чтобы выступить последним, за парторгом, хоть это и не положено — последнее слово за собой оставлять… Богин не испытывал ни сомнений, ни колебаний, ни малейших угрызений совести. Он искренне верил, что начальник строительства имеет право поступать так, как сочтет нужным, если он уверен, что поступает на благо Делу, ради Дела… Тут он мог переступить и через самого себя, а не только через слова «неудобно», «неэтично», даже «немыслимо», и через десяток других подобных слов и фраз…

Партийную конференцию было решено продолжить на следующий день: записалось очень много желающих высказаться в прениях. Коммунисты проголосовали за то, чтобы не подводить черту.

А рано утром из Дустлика раздался звонок: приехали архитекторы из Ленинграда.

— Сколько их? — спросил Глеб у диспетчера.

— Пятнадцать — двадцать, — ответил тот несколько растерянно и добавил: — И вещи, очень много вещей.

Глеб тут же сообщил приятную новость Богину, сказал, что сам встретит гостей. Надеется, едут они не с пустыми руками, а с утвержденными проектами, но не понимает, почему столь мощным десантом, который непросто разместить где-то и устроить получше. И пошутил:

— Чтоб не разочаровались в восточном гостеприимстве и со стройки не сбежали. И ты уж давай поласковей, поприветливей, Степан, когда представлять их буду.

Богин ответил, что нынче не очень расположен к дипломатическим приемам, и поинтересовался, успеет ли парторг к открытию утреннего заседания или дал команду начинать без него.

— Успею, успею, — сказал Глеб, — обязательно!

Он вызвал два микроавтобуса и помчался к железной дороге. И тут впервые за долгое время подумал о Морозовой. Интересно, приехала ли она, ведь так стремилась посмотреть Азию, поработать на трудной стройке. И первой, кого он увидел на дороге, была она. Оба обрадовались встрече и не смогли скрыть этого.

— Я знала, именно вы приедете за нами, Глеб Семенович. Но почему-то думала увидеть вас в пропыленном комбинезоне, в ковбойке. А вы, как в Ленинграде, да еще при всех регалиях.

Глеб торопливо принялся объяснять, что у них второй день партийная конференция, поэтому он и при параде: положение обязывает, хотя встречать у себя дома дорогих гостей — ситуация не менее почетная и торжественная.

— Рада вас видеть, — сказала она.

— И я рад.

Они хотели сказать друг другу еще какие-то нужные, добрые и искренние слова, но тут их окружили архитекторы во главе с Кириллом Владимировичем Поповым, как всегда веселым, оживленным, с радостным лицом молодого спартанца.

Крепко тряхнув руку Базанова, он сказал:

— Рапортую! Привез несколько утвержденных Госстроем и министерством проектов, главное — проект дома. После бурных дебатов он признан экспериментальным… Привез группу архитектурного надзора в составе пятнадцати человек, на год. Примете хорошо, пробудут дольше. Группой руководит Морозова Наталья Петровна, заместитель Иван Олегович Яновский — вы знакомы. А это наш главный конструктор, вы тоже знакомы, впрочем.

Вперед выступил и поклонился человек в курточке со множеством кнопок, карманов и молний. В Ленинграде он казался пареньком, но тут, присмотревшись при ярком утреннем солнце, Глеб увидел, что пареньку за сорок, просто он, как большинство работающих в этом проектном институте, сумел сохранить спортивную форму. Главный конструктор поиграл молнией на груди и напомнил, слегка заикаясь:

— Св-вирин… Леонид Михалыч, п-п-прашу любить и жаловать.

Попов представил каждого из группы Морозовой и сказал:

— Помогите нашим ребятам, Глеб Семенович. Люди они, в сущности, на стройке бесправные, никто им не подчинен… — И улыбнулся. — А теперь — поехали, показывайте, что вы тут понакрутили.

…От бывшего разъезда, ныне железнодорожной станции Дустлик, начиналась степь. Серая и плоская, как стол. Желтая на песчаных волнах. Бурая и красноватая на плавных пологих холмах, уходящих к горизонту. Мимо станционных зданий и складов (они всегда кажутся неприглядными) шла на север прямая и широкая дорога. Песчаные языки упрямо лижут бетонное полотно. Ветер завивает и тянет к еще голубому в этот ранний час, но уже выцветающему небу пыльные буруны, гонит по степи большие шары перекати-поля.

— Все, как вы рассказывали, — говорит Морозова, повернувшись к Базанову. Она сидит в первом «рафике» рядом с шофером.

— Мрачно? — спрашивает Глеб.

— Информация была правдивой, — отвечает она и снова глядит вперед, с любопытством крутит головой по сторонам.

«Молодец, оделась не для прогулки, а соответственно пустыне: спортивный костюм, не очень яркая нейлоновая куртка, башмаки на толстой подошве — умница», — думает Глеб.

Дорога пересекла нечеткую, почти стершуюся цепочку холмов и чуть повернула на запад. Слева потянулась база стройиндустрии — подстанция, растворный и бетонный узлы, полигон, здание деревообделочного комбината, справа — строящееся здание холодильника.

— Теперь повеселее? — спросил Глеб.

— Темпы у вас, не знаю как и назвать, — отозвался Попов, — космические! Мы над проектами Солнечного работали, думали, удивим вас скоростями, но куда нам! Остается удивлять только идеями.

— Хорошие хоть идеи?

— По нашему мнению — гениальные!

— А по мнению Госстроя и Стройбанка?

— Тут особый разговор. Где шли напролом, где хитрили. Все уперлось в стоимость одного метра жилплощади. Но, в общем, пробили с помощью министерства. И если вы, строители, сделаете все, что мы надумали, — будет отлично.

— А почему дом экспериментальный?

— Да оттого, что с такой формулировкой и для себя спокойней: удастся, соорудим — значит, оправдан эксперимент, сорвется — а мы и не утверждали: просто дали, мол, попробовать, — заулыбался Попов.

— Послушайте, Кирилл Владимирович, а не согласитесь ли вы выступить перед нашими коммунистами и рассказать о проекте будущего Солнечного?

— Отчего же, я могу, — сказал Попов. — Проверим идеи на массах. Тем более что массы весьма компетентны, им строить все то, что мы накрутили, и главное — жить тут…

Партийная конференция работала до полудня.

Последним в прениях выступил начальник строительства. Он хотел, правда, чтобы речь его, а не Базанова как бы подвела итог собранию и наметила задачи, но Александр Трофимович Яковлев, очередной председательствующий, несмотря на записку Богина, не дал ему выступить после того, как будут закрыты прения и предоставлено заключительное слово Базанову. Степан Иванович в последний момент решил все же «не заводиться»: глупо, не место, не время. И как это вообще могла ему прийти в голову мысль ставить проблемы руководства на общее обсуждение, хотя всем известно, что народ всегда любил и любит либеральный стиль руководства, а поэтому и здесь, на партийной конференции, поддержали бы наверняка не его, а Базанова. Зачем же лезть на рожон, если и сам Базанов от подобной идеи отказался? Считает, не сформировался «богинский стиль», не стал явлением — и прекрасно. Замнем для ясности.

Богин выступил спокойно, деловито, без полемики, без призывов к жесткости. Перечислил ближайшие по табелю пусковые объекты, важнейшие задачи всех строителей и коммунистов в первую очередь. Подчеркнул, что с наступлением весны и нового лета, которое, по долгосрочным прогнозам метеорологов, обещает быть очень жарким чуть ли не с середины апреля и по конец сентября, одной из самых острых опять станет проблема воды. Главным образом для Бесаги: резервуар, куда поступает вода из кизилташских скважин и частично из совхоза, оказался недостаточным для нынешнего объема работ. Обсуждался вопрос об ускорении строительства уникального двухсоткилометрового водовода от Карадарьи. Без большой воды им все равно не справиться и с комбинатом, и с городом — принято положительное решение, в пески брошена еще группа изыскателей. Но улита едет — когда-то будет. Пока что требуется строжайшая экономия воды на промплощадке и в городе. Коммунисты должны возглавить и это дело.

Базанов слушал Богина с удовольствием. Он сразу понял, что начальник строительства на ходу перестраивается и говорит не совсем о том, о чем хотел бы. Глеб оценил его выдержку и отметил про себя, что Богин может быть не только напористым, но и хитрым. Богин почувствовал, видно, что его всегдашние идеи о мобилизации человеческих сил и ресурсов сегодня, после выступлений коммунистов со многих объектов — они прямо говорили о недостатках работы отделов управления стройкой, в том числе и о его, богинских, недостатках, — не найдут поддержки собрания, большей его части — точно. Поэтому Богин и говорил о задачах, о будущем, о том, что им сообща предстоит сделать. Это было разумно, это было предусмотрительно.

Вернувшись из-за кафедры и сев за стол президиума, Богин выразительно посмотрел на Базанова, как бы говоря: «Я, конечно, словчил, парторг, и мы оба это понимаем; последнее слово твое, но и ты уж будь на высоте и, пожалуйста, не касайся меня и тех вопросов, которых и я не касался…»

Но Глеб сказал. Сказал обо всем, о чем предупреждал Богина. И о плане, который в конце месяца готовы добывать любой ценой, и об отношениях между руководителями и подчиненными — о моральной атмосфере в коллективе, — и о стиле работы товарища Шемякина и ряда других, который критиковали многие выступающие. Он сказал обо всем, пожалуй. И лишь, щадя самолюбие начальника, как обещал, не сказал ни разу «богинский стиль» или «богинские методы руководства», хотя ясно давал понять, что в дальнейшем он, парторг, не пойдет ни на какие компромиссы.

Богин передал Глебу записку. «Один — ноль в твою пользу, комиссар» — было написано там. И Глеб ответил: «Могло быть и два — ноль». Богин улыбнулся, кивнул: «Матч продолжается». — «Не бей только в свои ворота, Степан». Богин опять улыбнулся, посветлев вдруг лицом: «Победителей не судят». Он почувствовал вдруг уважение к Базанову и подумал, что они даже похожи чем-то. И, поняв чем — преданностью делу, которому служат, — почувствовал облегчение и даже некоторую радость от того, что у него сильный и твердый соратник-соперник. Богин любил таких…

Партийная конференция постановила: объединить коммунистов — строителей и монтажников — в единую организацию. Был избран партком строительства. Секретарем его выдвинули Глеба Семеновича Базанова — члены парткома проголосовали единогласно, без воздержавшихся.

В коридоре к Базанову подошел Александр Трофимович Яковлев. Его хрящеватый длинный нос гордо и воинственно задирался, с лица не сходило выражение важной значительности: впервые в жизни председательствовал он на таком громадном собрании.

— Как считаешь, товарищ Базанов, — острый кадык Яковлева напряженно дернулся, — не допустил лишка, справился ли я с порученным?

— Все правильно, Трофимыч. Держал собрание в руках, но вожжи без толку не натягивал. Так мне показалось, — ответил Глеб. — Но скажу по секрету — это и в моей жизни первая партийная конференция.

— Да ну! — изумился бригадир. — Выходит, скрытный ты, Глеб Семенович. А у меня все на лице, все на виду!

…После окончания конференции было объявлено выступление архитектора Попова с сообщением о будущем города Солнечного. Заместитель главного диспетчера был человеком восторженным. Ему всегда хотелось, чтобы на той стройке, где трудился он, работали самые лучшие специалисты, самые знаменитые люди. Вот и теперь он считал искренне: раз приехали люди из Ленинграда, значит, самые главные в своем деле, самые способные. Так и представил он коммунистам смутившегося Кирилла Владимировича как главного архитектора Ленинграда, а затем под аплодисменты зала и всю его группу.

Архитекторы развешивали на стене эскизы, планы домов, микрорайонов будущего центра города, гостиницу, бассейн и стадион. Яновский и Комов с трудом доволокли и водрузили на стол президиума рельефный макет будущего Солнечного. Зал замер: все это казалось фантастикой. Попов с длинной указкой кинулся к одному из эскизов. Казалось, к самому маловыразительному и неинтересному. На нем был изображен пятиэтажный дом.

— Я очень прошу вас, говорите проще, популярнее, — успел шепнуть ему на ходу Глеб.

В наступившей тишине Яковлев сказал восторженно:

— Та это ж, братцы, считай, Бразилия! — Фраза прозвучала неожиданно громко, и в задних рядах засмеялись.

— Бразилия! — воскликнул Попов обрадованно и взволнованно. — Нет, товарищи! Город Оскара Нимейера, восхитивший мир полетом фантазии великого архитектора, признан ныне городом-выставкой. Он задавил человека, его огромные пространства неудобны. — Попов сделал паузу, чтобы набрать воздуха, и заговорил уже значительно спокойнее, как на лекции: — У нас, советских архитекторов, иные принципы, — он сделал еще паузу и улыбнулся, — хотя, признаюсь, каждый был бы не прочь стать Нимейером, если честно.

Контакт с залом установился, и Попов продолжал:

— В стране нынче множество городов рождено с нулевой отметки. Тут вся ответственность ложится на нас, архитекторов, и на вас — строителей. Хотя, сидя у себя, в Ленинграде, мы несколько переоценивали свои возможности и недооценили трудности четвертого климатического пояса, к которому принадлежит и Солнечный, ибо одно дело знать, другое — осязать, чувствовать на своей шкуре, простите за грубое слово.

— Пожалуйста! — крикнул молодой и задорный голос. — Мы люди простые!

В зале заулыбались: «главный архитектор Ленинграда» явно пришелся по душе всем.

— Ознакомившись с выводами трех наших товарищей, посетивших эти места летом, мы решили: да, нужен принципиально новый дом, которого в строительной практике нашей страны — увы! — еще не было. Дом требовалось сочинить, изобрести, выдумать, не забывая при этом, что таких домов понадобится много и сооружение их пойдет индустриальным методом — значит, с учетом возможностей вашего ДСК при самой небольшой модернизации уже действующего оборудования… Жилые дома будут обеспечены центральным отоплением, электричеством, газом, холодной и горячей водой, естественно, канализацией и вытяжной вентиляцией.

Перед строителями предстал на эскизе их новый дом. И его собрат — пятиэтажный крупнопанельный, у эскиза которого Попов чуть задержался, заметив лишь, что это модифицированная и приспособленная к жизни в пустыне известная серия 1-464… Он быстро подошел к прекрасной картине, на которой, словно фрегаты, строем «выступ», плыли в голубом небе, как в бездонном море, девятиэтажные галерейные гиганты, и сказал:

— Мы гордимся домом, о котором я рассказывал вам. Но даже чудо, многократно повторенное, перестает быть чудом. А город, застроенный однотипными домами, становится стандартным. Мы решили: Солнечный пойдет ввысь. Мы застроим его семи-, девятиэтажными домами, в основе которых будут все рациональные ячейки того, о чем я говорил. Это повысит плотность застройки, удешевит строительство и явится ценным в эстетическом отношении градостроительным элементом, который позволит нам создать запоминающиеся ансамбли современного города.

Попов перескочил, как кузнечик, к макету, стоящему чуть наклонно на столе президиума.

— На возведение девятиэтажного дома вместе с освоением ДСК новых железобетонных изделий кладем восемь-девять месяцев. Дальше дело пойдет быстрее, и мы поведем Солнечный на отметку двенадцатого этажа. Таким он будет, наш город. — Попов, точно дирижер по пюпитру, постучал указкой по макету. — Его первая очередь займет сравнительно небольшую территорию, протянувшуюся на шесть километров с севера на юг, что и решает его композиционное построение: основные профильные направления и короткие поперечные связи. Административно-общественный центр подчинен общей планировочной идее и тоже имеет протяженную композицию. Параллельное построение жилых кварталов и центра позволяет вести постепенное освоение городских территорий, будет способствовать стилевому единству застройки на всех этапах строительства.

— Кирилл Владимирович! Кирилл Владимирович! — перегнулся через стол президиума Базанов. — Умоляю: говорите чуть проще и медленней, так, как вы начали.

— Что? — Попов посмотрел удивленно. — Как проще? Проще быть не может! Вот проект торгового центра. Вот гостиница. Школа и детсад. Общежитие, стадион, медико-профилактический комплекс. Я тогда сейчас кончу, а желающие пусть подойдут к макетам. Нас, архитекторов, тут чуть ли не взвод, дадим объяснения по всем вопросам… Позволю себе лишь сказать пару слов о микрорайоне — первичной структурной ячейке селитебной, то есть жилой, территории города. Вы не возражаете, товарищи? — обратился он к залу и к президиуму. — Я не замучил вас?

— Да-а-ать! Не возражаем! Пусть говорит ученый! Отставить регламент! — закричали со всех сторон.

— Спасибо, — поднял руки Попов. — Но я сам себя ограничиваю — пять минут. Иначе я проговорю час! Итак, замечаю — пять минут… Планировка микрорайона решает задачу обеспечить функциональную связь жилья с элементами культурно-бытового обслуживания.

— Это чтоб все под рукой было? — выкрикнул Яковлев.

— Совершенно справедливо! — обрадовался Попов. — Ядро микрорайона — это комплекс общественных зданий: школа, детские учреждения, торговый центр, все в радиусе триста — четыреста метров… Я не говорю об озеленении и обводнении микрорайона. Это особая тема. Во многом это еще планы. А время у меня кончилось. Все, товарищи, все! Да и воды, насколько я осведомлен, у вас еще нет. Я закругляюсь. Проведете воду из Карадарьи, поговорим.

Улучив момент, к Попову подошел Милешкин. Взял под руку, отвел к окну, заговорил с несвойственным ему излишним восторгом:

— Вашим микрорайоном, коллега, я поражен и распропагандирован! Выразительно, целесообразно, просто, все очень просто! Если строители не подведут вас, как подвели меня поначалу, победа на всех уровнях очевидна. Я поздравляю вас, поздравляю!

— Спасибо, спасибо, коллега, — чуть растерявшись от неожиданного натиска и забыв имя и отчество Милешкина, пожал протянутую руку Попов.

— И как умело прячете вы мой первый квартал, — продолжал столь же восторженно Милешкин. — Питерский стиль! Нам сто лет учиться у вас.

— Ну что вы, право, — Попов чуть отступил. Он все еще никак не мог вспомнить имя и отчество Милешкина и от этого чувствовал страшное неудобство.

— Нет, нет, не говорите! — наступал Милешкин. — Ваш опыт застройки в условиях пустыни достоин внимания и изучения. Его и станут изучать, увидите! Я первый своих работничков привезу сюда учиться.

— А вы что же, уезжаете? — Явно тяготясь беседой, Попов старался переменить тему.

— Конечно, конечно! Рядом с вами… Что мне делать тут?

— Ну, вы уж совсем… Забичевали себя, коллега. Зачем же так?

— Уезжаю, уезжаю! Получено наконец распоряжение — институт отзывает. Два дома последние без меня доведут. Так что возвращаюсь… Не со щитом, не со щитом, Кирилл Владимирович! Но, надеюсь, увидимся, увидимся. Очень бы хотелось приехать как-нибудь, посмотреть все в камне и кирпиче, если вы разрешите. Посмотреть, поучиться.

— Да мне что! Приезжайте, смотрите! — Попов начинал окончательно терять терпение. И тут же снова обрел спокойствие и даже улыбнулся про себя удовлетворенно: вспомнил, Милешкина зовут Алексей Алексеевич, — что может быть проще! — и сказал любезно: — Может, вы нашим товарищам тут кое в чем поможете? Подскажете, посоветуете, Алексей Алексеевич.

— Непременно, непременно! — обрадовался Милешкин. — Не смею вас задерживать, Кирилл Владимирович. — И он поклонился, торопливо потирая руки, словно умывая их.

Богин внезапно изменил обычной ежевечерней привычке проводить час-полтора у селектора. Он решил дать прием в честь ленинградских архитекторов — познакомиться поближе, поблагодарить за работу, поднять бокал шампанского за Солнечный. Позвал он и человек двадцать своих, из руководства. Собрались в столовой. Распоряжался всем Шемякин. И, надо отдать ему должное, за короткий срок, отпущенный начальником стройки, сумел он организовать все по самому высшему разряду — икра, рыба, буженина и сервелат, огурцы и редиска, коньяк и шампанское, минеральная вода «ташкентская». А на улице шашлычник уже мангалку раскочегаривал. Всего понемногу, но есть все, все красиво, без суеты, спокойно. Вот он какой, Шемякин. И еще пошутил, столкнувшись в дверях с Базановым: «Мы, снабженцы, без утвержденных проектов работаем. Не архитектура: тут головой думать надо». Самоуверенный, неприятный, но ведь нужный, временами просто необходимый. Живучий — кинь в воду, он и там через день-два приспособится, брось со скалы — полетит, крылья отрастут.

Сначала за столом было чинно, торжественно-тихо. Царила атмосфера предупредительной вежливости. «Мы тоже не лыком шиты, — говорили, казалось, строители. — Не забурели тут, в песках, знаем, в какой руке вилку держать». А архитекторы старались выглядеть этакими рубахами-парнями и свойскими девахами и тоже вроде бы подчеркивали: «А мы и не думаем заноситься, хоть мы из Питера и городишко мы вам спроектировали — будь здоров».

Постепенно обстановка менялась. Уже произнесли несколько тостов, уже говорил сосед с соседом и летели реплики-шутки через стол и возвращались обратно, словно теннисные мячи. И все усиливался общий гомон, и накурили порядочно. И тут встал Попов, снял очки и, решительно потребовав внимания, предложил выпить за Базанова Глеба Семеновича, за одного из тех, кому пришла идея создать наконец хороший город «с нуля», перебороть все попытки архитекторов и строителей соорудить очередной блочный ширпотреб… Высказавшись, Кирилл Владимирович вскинул на лоб очки и спросил:

— А интересно, как и когда впервые пришла вам в голову идея Солнечного, Глеб Семенович? Вы вот геолог, все в землю смотрели. А тут — город солнца в небе увидали. Расскажите. Столько раз мы говорили, а про это никогда.

Морозова поддержала шефа. И все закричали разом, требуя ответа, будто ответ этот имел для всех наиважнейшее значение. И даже Богин, благосклонно обняв Базанова за плечи, сказал, будто разрешая:

— Давай ответ, парторг, раз гости требуют.

Чуть-чуть подумав, Глеб встал.

— Лет двадцать назад я был в этих местах. Целый день мы ехали по иссушенной солнцем, задыхающейся от жары пустыне. И именно здесь, где мы с вами пируем, остановились у юрты чабана. Помню, как заставил меня думать над его судьбой черномазый пятилетний малыш, сын нашего гостеприимного хозяина. Он смотрел на гостей, редких в этих краях, с любопытством. Наша аппаратура вызвала у него желание все крутить и трогать. Моя сумка, пикетажная книжка, молоток, компас — все было исследовано и ощупано досконально. А я думал: где он будет учиться, этот малыш, когда вырастет, если не захочет покинуть отца, мать? И когда он увидит первый кинофильм? И доведется ли ему подойти когда-нибудь к библиотечным полкам? Или броситься с вышки в бассейн, ударить мячом по воротам? Стать к станку? На много километров вокруг не было жилья. Колодец с горько-соленой водой, древний, как бурдюк, который в него опускали; отара овец; лохматые собаки с теленка, тяжко дышавшие от зноя; яростное солнце над головой — неужели это весь мир, в котором будет жить маленький мой современник? Скромный комфорт юрты — с тенью над головой, с поднятой кошмой, чтоб обдувало сквозняком, с пиалой терпкого и горького зеленого чая — казался после нашей раскаленной машины блаженством. Но мы уедем, а они останутся здесь. На месяцы? На годы? И этот молодой еще чабан с суровым лицом, и его жена в ярко-красном до пят платье, и этот черномазый, удивленный до восторга малыш? Для жизни всего этого в прошлом забытого богом края появление здесь такого города, как Солнечный, — великое благо… По-прежнему, конечно, будут бродить в пустыне бесчисленные отары овец. Но, приезжая в город, люди почувствуют современный темп и размах жизни. И не может быть, чтобы это не оказало на них никакого влияния. Вот как возникли мои мысли о городе. Ну конечно, и собственная жизнь. Ведь нас много, бродяг! Подумайте, посчитайте, сколько людей спит бо́льшую часть своей жизни в палатках и мешках, сколько людей моются потом, а бреются шилом. Разве и им противопоказан настоящий город, где будут их семьи, откуда они — радостные, отдохнувшие — поедут на работу, пойдут в самый дальний маршрут. Спасибо вам, товарищи. Вы придумали и рассчитали этот город. Остается только его построить…

Еще через полчаса в комнате стало серо от табачного дыма. Трудно было сердцу — Глеб называл этот момент «вертуханием», обычно он предшествовал появлению стенокардической боли, — и он, стараясь не привлекать внимания, вышел на улицу, сел на скамейку, откинулся и, глубоко вдохнув прохладный и чистый воздух, ощутил, как хорошо дышать им, как наполняет он легкостью, снимает напряжение и усталость.

Было темно. Вызвездилось небо. Уютно светились окна вагончиков и домов из первого микрорайона, названных «милешкинскими». Ритмично постукивал неподалеку энергопоезд. Откуда-то доносились магнитофонные переживания Брассанса. Голос популярного французского шансонье угадывался с трудом: видно, множество любителей покрутить «шарманку» переписывали пленку одну с другой. И все же — Брассанс в пустыне! Глеб улыбнулся: ему нравился и сегодняшний вечер, и спокойное осеннее небо над головой, и уже обжитая по-настоящему пустыня.

Кто-то подошел, присел на другой конец скамьи. Морозова. В дневной суете им не удалось перекинуться и парой фраз. Она спросила:

— Как вы тут, Глеб Семенович?

— А вы? Как вам удалось устроить Антошку?

— Пока с мамой. Обоснуюсь, вытребую их.

— Значит, решили пожить тут?

— Решила, Глеб Семенович.

— Я рад, Наталья Петровна. Расскажите мне о тех, кого привезли. Ну, коротко, самое главное, характерное. Может, кто-нибудь в чем-то нуждается? Чтобы я знал.

— Вы и в такой вечер работаете, — сказала она с упреком. — Как партийный организатор масс?

— Ну какая же это работа — разговор.

— А если я хочу помолчать?

— Помолчим.

Она посидела несколько минут молча, встала и, так ничего и не сказав Базанову, вернулась в столовую.

Снова кольнуло и «вертухнулось» сердце. Глеб замер, прислушиваясь к тому, что происходит там, внутри него. Давненько сердце не напоминало о себе — и вот вдруг, непонятно почему… И вот еще укол. Еще… Заныло плечо, лопатка. Заболела грудь.

— Глеб Семенович, что с вами? — раздался откуда-то издалека, словно из-под воды, голос вездесущего Шемякина. — Вам плохо?

Только Шемякина недоставало в этот момент.

Глеб поспешно выкинул на ладонь крупинку нитроглицерина, бросил в рот. И сразу, вслед за усилением боли, почувствовал, как она утекает, уходит, отпускает, оставляя ощущение сонной слабости. Он оглянулся — Шемякина рядом не было. Неужели привиделось? Неужели и голос его послышался? Ужас какой-то, бред.

В этот момент около скамейки остановился «газик». Из него выскочил Шемякин, бросился к Базанову.

— Может, в санчасть, Глеб Семенович? — участливо спросил он. — Если не отпустило — я и сюда врача мигом. Как?

— Да все нормально, не беспокойтесь.

— Да при чем тут беспокойство! О чем вы?

— Идите, Матвей Васильевич, к товарищам. Идите, и я следом.

— Лучше я домой вас доставлю. Вам лечь надо. Вы совсем белый, Глеб Семенович. Не стоит рисковать.

— Пожалуй, — согласился Глеб.

Он чувствовал себя действительно не лучшим образом, и выхода у него не было. Доктор Воловик, будь он здесь, уложил бы в клинику своего пациента на неделю. Глеб же дает себе вечер и ночь. Авось обойдется. Он поднялся и, поддерживаемый крепкими и какими-то удивительно ласковыми, как у банщика, руками Шемякина, двинулся к машине. Но увидев, что и Матвей Васильевич хочет сесть рядом, Базанов сказал решительно, тоном, не допускающим возражений:

— Я доберусь сам, Матвей Васильевич. Спасибо. И только одна просьба — никаких разговоров об этом.

— Слушаюсь, товарищ Базанов. — Шемякин был сама предупредительность. — Ни одна душа, не волнуйтесь.

А через полчаса прислал к Базанову врача — узнать, каково состояние парторга и не нуждается ли он в медицинской помощи…

Через неделю после отъезда Попова у Богина проводилось совещание по городу. Были начальники служб, снабженцы, транспортники, представители гидрогеологов — все заинтересованные лица.

После сообщения ленинградцев строительство второго микрорайона было решено начинать быстрыми темпами. В то же время продолжалось и проектирование. Разрыв между проектированием и строительством сокращался до минимума. Это создавало большие трудности (от результатов строительства первых «экспериментальных» домов и их оценки Госстроем зависела судьба всего микрорайона), а ведь главным и первоочередным объектом в пустыне был все-таки карьер и комбинат. А город при нем лишь. Богин по-прежнему был бы счастлив не думать о городе, скинуть его с плеч, передоверить возведение Солнечного кому угодно. Хоть Базанову, хоть Шемякину, хоть этой волоокой красавице Морозовой, которая на его вопрос: «Какая лично от меня требуется помощь товарищам из архитектурного надзора?» — ответила самоуверенно: «Никакой. Поддерживайте нас. Пореже вмешивайтесь в наши профессиональные дела, и — обещаем! — у вас будет хороший город».

Богин, который только что мечтал столкнуть с себя город, выслушав Морозову, возмутился: терпеть не мог людей самоуверенных, особенно женщин. Не сдержавшись, сказал:

— Поддерживайте и не вмешивайтесь? Как же это — научите. Я не умею.

— У архитектурного надзора есть свои функции, — ответила Наталья Петровна. — Вот взять хотя бы наших предшественников. Я лично не думаю, что все товарищи из группы Милешкина были плохими специалистами. Но они не смотрели вперед и наплевательски относились к тому, что получается из их проектов, то есть совершенно пренебрегли архитектурным надзором. Мы стараемся избежать их ошибок. Поэтому-то институт и командировал нас сюда. Заставьте строителей — они ваши подчиненные! — подчиняться и нашим указаниям, которые, разумеется, не выйдут за рамки соответствующих инструкций, и мы сможем осуществить необходимый контроль. И Солнечный станет тем городом, который вы видели на макете и в эскизах. Достаточно ли ясно я выразилась?

— Вполне, — Богин все же заставил себя улыбнуться, — Теперь обещаю полное невмешательство и поддержку. У меня просто сил не хватит отказывать такой, — на миг задумался, подбирая слово, не нашел, махнул рукой, еще улыбнулся, более открыто, искренне, и повторил: — Такой… замечательной женщине!

— Вот уж это не имеет никакого отношения к нашей работе, — сказала Морозова. Глаза у нее стали злыми и холодными, губы сжались. Она словно постарела: не выносила и незамедлительно доказывала, что не терпит, чтобы ее воспринимали сначала как красивую женщину, а уж потом как специалиста.

— Я учту ваше замечание, — сказал Богин.

— Буду вам благодарна, — милостиво кивнула Морозова, и все участники совещания поняли, что первый деловой разговор с начальником стройки и первую, пусть совсем незначительную, стычку выиграла эта не знакомая еще никому женщина.

Глебу только что происшедшая сцена не понравилась. Каждый из ее участников преследовал вторую цель — утвердить себя в глазах другого. Богину не стоило заниматься этим в силу своего положения. Морозовой — преждевременно. Никто не собирался отнимать у ее архитектурного надзора весьма призрачные пока что прерогативы. Он хотел сказать ей об этом в форме шутки, но, как только совещание закончилось и все встали, Базанова атаковали сразу два начальника объектов, а когда он закончил разговор с ними, Морозовой и других архитекторов в кабинете уже не было. Глеб заметил себе при случае обязательно поговорить с Натальей Петровной и предупредить ее о сложности характера начальника строительства и сложности разговора с ним, особенно в присутствии большого числа подчиненных. И тут же подумал, что не только в этом дело, что хитрит он и с собой: интерес Богина к Наталье Петровне задевает его, неприятен и почему-то обиден, точно он, Глеб, познакомившись с ней прежде, имеет на нее какие-то права и обязан защищать ее от других мужчин, которые не прочь закрутить с ней легкую любовь…

Открытие удивило и насторожило Базанова.

Как назвать это? Опекунство? Просто хорошее отношение? Добрые чувства или иной интерес?.. Он не мог ответить на эти вопросы и потому поспешил отмахнуться от них, запретил себе и думать о Наталье Петровне. И сразу же принужден был вернуться к этим мыслям…

Богин потащил его по объектам. Был он молчалив: о чем-то думал. А потом спросил неожиданно:

— Скажи, а что представляет собой эта самая Морозова?

— Как — что? — вопрос застал Глеба врасплох.

— Замужем она или не замужем? Знает себе цену, а? Не подступишься?

— А ты свататься собрался?

— Я на стройке холостяк. Но обета безбрачия не давал. Нет, шучу, конечно: амуры эти от дела отвлекают, не имею права. Мне на карты-шахматы и женщин время терять жалко. И ты, судя по всему, невелик ходок.

— Невелик, — поморщившись от неприятного разговора, согласился Глеб. — А шахматы ты зря забрасываешь… Ну, хватит. Давай лучше о мужчинах поговорим. Как тебе Лысой — мой протеже? Хорош прораб?

— Тянет. А мой?

— С железками у Шемякина вроде лучше получается. Люди, по крайней мере, не жалуются.

— Вот все и довольны! — победно засмеялся начальник стройки.

Побывав с Богиным на первой насосной, на ДСК и железнодорожной станции в Бешагаче, куда потянули уже ЛЭП и где стала обозначаться трасса будущей электрифицированной ветки, Базанов вечером вернулся донельзя усталый в Солнечный. Хотел сразу же завалиться спать, но, смыв пыль, приободрился и почувствовал, что голоден.

Столовая работала до двенадцати ночи. Это было заслугой партийной организации в борьбе с ОРСом, и, хотя после одиннадцати обычно все горячее из меню исчезало, всегда можно было повечерять чаем с бутербродами и пирожками, молоком с булочками или относительно свежими коржиками.

Глеб пошел в столовую. В зале было почти пусто. В дальнем конце уборщицы ставили стулья кверху ножками на столы, большая часть плафонов не горела. За буфетной стойкой-холодильником подсчитывала дневную выручку продавщица.

— Глеб Семенович! — раздалось слева.

Глеб обернулся. Его звала Морозова. Он взял поднос и пошел к ее столику. Голубой платок на голове, синяя, под мужскую, рубаха навыпуск с подвернутыми рукавами, потертые джинсы и видавшие виды кеды — таков был ее наряд, и рабочий и чуть щеголеватый одновременно, очень молодивший Наталью Петровну. Она была озабочена чем-то. Глеб спросил, как устроились архитекторы и всем ли довольны. Морозова коротко ответила, что, в общем-то, ничего, и пригласила его посмотреть, как они работают. Глеб пообещал.

— Опять мы с вами, как тогда, в «Европейской», — сказала она, загадочно улыбаясь.

— Я часто вспоминаю тот вечер, — сказал он.

— Да. Безумно вкусно вы меня тогда накормили… А почему вы так поздно работаете?

— А вы?

— Представьте, когда нечем заняться, отлично работается.

— Ну, для дела это неплохо…

И они заговорили о делах. Из Москвы уже звонил Попов: в Госстрое начало затирать с девятиэтажным галерейным домом («Зачем так высоко? В Средней Азии в больших городах таких домов еще нет, лифты будут вечно ломаться, и все это неэкономично»). Кирилл Владимирович бился как лев — он ведь боец, по натуре спартанец (Глеб улыбнулся — спартанец! Так он назвал Попова при первой встрече). Опять, но теперь во всеоружии, доказывал Попов, что прейскурант на стоимость почти такой же, как в типовых пятиэтажных, экономия пойдет за счет плотности застройки и сокращения коммуникаций — такие дома украсят городской силуэт. Попов хотел уже вызывать Базанова как подкрепление, но снова помог Серафим Михайлович Тулин, заместитель министра, — проект пробили, правда опять как экспериментальный. На очереди такая же борьба за семиэтажный и молодежное общежитие, задуманное как дом-трилистник. Попов ругается («Знаете, как он ругается? Самое страшное в его устах — к чертовой матери»), говорит: если так пойдет, будем сначала проектировать и строить, а потом утверждать: мы не можем позволить себе бездарную трату времени.

— Передо мной поставил задачу окончательно привлечь на нашу сторону Богина.

— Ну, и как с Богиным?

— С Богиным дальше будет легче, — загадочно улыбнулась Наталья Петровна.

Она сказала, что и отношения с дээсковцами складываются хорошие. Познакомилась с Либеровским. Главный инженер — человек творческий и неробкий, всегда готовый к эксперименту, — это главное. И, судя по всему, увлекающийся. Он готов думать о нестандартных плитах, балках, панелях, не перестраховываться, не шарахаться от роста номенклатуры изделий. И просил лишь об одном: взять на себя Василия Яковлевича Швидко — директор ДСК в каждом конфликтном случае был как ребенок, испуганный при рождении и до сих пор боящийся собственной тени. Швидко заботится о вале, плане и премиальных и если видел, что к концу месяца «цифирьки выстраиваются», как он говорил, то в начале следующего эксперименты Либеровскому разрешал… Ну а вал идет качественный — монтажники обязались собрать панельный дом почти за сорок дней, прямо ленинградскими темпами.

Глеб спросил, из чего будет конкретно состоять работа ее группы архитектурного надзора сегодня-завтра.

Морозова ответила: Попов потребовал от группы «стать интеллектуальными щупальцами Ленинграда». Главную задачу группы она видит в соблюдении культуры застройки второго микрорайона («Все, что мы придумали хорошего, мы вложили в этот микрорайон») в целом и в частностях. Частности для растущего города имеют громадное значение. Что? Хлам на галереях, белье во дворах и лоджиях, какая-нибудь аляповатая афиша, тумба, ларек, которые способны испортить впечатление от целой улицы. Значит, их задача — проектирование на месте и малых форм: автобусных остановок, афишных стендов, витрин и тому подобного. Во-вторых, утверждение такого положения, чтобы в городе без их разрешения никто не имел права не только на то, чтобы разбивку улицы изменить или павильончик для газводы соорудить, но и объявление на самодельном щите выставить. Тут будет борьба долгая, как у Алой и Белой розы. Попов обещал позднее прислать и подкрепление — увеличить ее группу. Хочет она, чтобы занялись и интерьерами.

— Вот сидим мы с вами, Глеб Семенович, в милешкинской типовой столовой, от вида которой, простите, несварение желудка начинается. Не «Европейская», нет. Я и подумала: под видом капитального ремонта можно ее закрыть и реконструировать. И встанет тут двухэтажный ресторан или молодежное современное кафе — плохо разве?

— Неплохо.

— Вы нам только помогайте.

— Так об этом мы договорились, Наталья Петровна. Все, о чем говорили, очень интересно, я голосую за обеими руками. А теперь, еще раз, как вы устроились?

— Хорошо, но, признаюсь, тесно: архитекторы, инженеры, техники — все в одной комнате, не развернешься.

— А надо для нормальной работы?

— Три. Ну, по крайней мере, две большие на первое время.

— А если получите трехкомнатную квартиру в первом сдающемся доме?

— В квартире должны жить люди.

— Так что?

— Нам бы физкультурный зал в управлении.

— О, этот зал для собраний! Богин на это не пойдет, да и я, признаться, сомневаюсь.

— А вы натяните большую палатку для ваших заседаний, не так уж они и часты. Или давайте мы вам спроектируем приличный открытый кинотеатр, постройте его и заседайте там. И городу польза: в свободные вечера хороший фильм люди посмотрят.

— Но зима уже на носу, — возразил Глеб.

— Будете собирать людей в этой столовой.

Помолчали. Потом Морозова спросила:

— Хочу поговорить с вами о Богине. Как вы определите его в двух словах?

— В двух словах сложно. — Глеб подумал, сказал: — Истый начальник. — Еще подумал. Вспомнились ему недавние мысли о Наталье Петровне и Богине, и Глеб решил не говорить больше на эту тему.

— Что же вы замолчали? — спросила она нетерпеливо.

— Нормальный начальник… Не хочется навязывать вам своего мнения: может быть, я субъективен.

— И потом, лучше раз увидеть, чем сто услышать — как в Азии любят говорить?

— Именно.

— Меня все пугают — Богин, Богин! А мне почему-то он совсем не страшен…

Это была новая, незнакомая Глебу Морозова — деловая и инициативная женщина, которая, можно подумать, только и делала, что моталась по далеким стройкам, руководила людьми, с легкостью добивалась задуманного, пробивала все свои идеи. А ведь это был ее первый выезд и первый опыт руководства. Она сама говорила, что все годы после окончания института просидела в Ленинграде. Он почувствовал, что эта новая Морозова нравится ему больше той, ленинградской, о которой составил какое-то уже представление и был уверен, что она вообще не при едет в Солнечный. К счастью, он ошибся. «Почему — к счастью?» — подумал Глеб. И не смог себе ответить. Просто ему было приятно и интересно говорить с ней здесь, следить за тем, как меняется выражение ее лица, как то светлеют, то темнеют ее глаза. Он спросил, где живут архитекторы. Она ответила, что на этом участке полный порядок, живут отлично в двух вагончиках дружной коммуной — лучшего и не придумаешь в нынешних условиях.

— А сколько вы предполагаете пробыть здесь, Наталья Петровна? — задал он еще один вопрос и отчего-то смешался, отвел глаза.

— Еще не знаю, Глеб Семенович. Командировка у меня на год. Хочу на летние каникулы вызвать Антошку, посмотрю, как северный ребенок перенесет здешний климат, хотела бы пробыть подольше, но кто знает, как все сложится. А почему вы спрашиваете?

— Ну, если Антошка, надо бы вам квартиру. — Минутное смущение прошло. — В вагончике будет жарко.

— Спасибо, Глеб Семенович. — Углы пухлых губ ее чуть дрогнули. — Не знаю, приедет ли он вообще. А вот семейку одну я привезла, архитекторы Толя и Зоя Бакулевы — помните? Они ведь муж и жена. И дите с ними пятилетнее. Так что, если вы добрый, им квартиру в первую очередь и добывайте.

— И добуду, — сказал Глеб. — Если с ребенком приехали, они — наши кадры, их не на год задержим. А чтоб я больше не попадал в положение, подобное только что случившемуся, расскажите мне про каждого из вашей группы. За исключением Ивана Олеговича, пожалуй. О Яновском я имею представление.

— Какое? — живо поинтересовалась Морозова.

— Самое положительное.

— У него светлая голова и золотые руки, — добавила она, словно боясь, что он перебьет. — Вы еще убедитесь. Но один недостаток ему мешает — обожает казаться циником.

— Пройдет.

— Мы с Иваном из одного выпуска. И все годы вместе. Знаете, вся поповская мастерская — выпускники Ленинградского инженерно-строительного. Старшие не только курируют молодых, но следят за учебой старшекурсников своей alma mater и забирают лучших к нам, в проектный. Так приказал Кирилл Владимирович, и так происходит ежегодно. Создается своеобразная каста, у которой общая работа на одних и тех же строительных площадках и в какой-то мере общая биография.

— Понимаю. Попов формирует единомышленников. Это, по-моему, и помогает делу.

Морозова стала увлеченно рассказывать про своих ребят (кроме Яновского, супругов Бакулевых и конструктора Леонида Михайловича Свирина, все действительно могли бы еще называться молодыми специалистами и ребятами), хвалить их за энергию, напористость, которую ей придется сдерживать от максималистских решений. В этот момент за их столиком появился Яновский. Ни Глеб, ни Наталья Петровна не заметили, когда он подошел. Все трое молчали.

— А мы удивляемся, — сказал насмешливо Иван Олегович, — пошла выпить молока и пропала начальница. Ждем, ждем. Прихожу в столовую, говорят — закрыто. Куда, думаю, девалась?

Глеб оглянулся. Столовая действительно была пуста. Они находились точно на острове — вокруг их столика стояли столы, рогатые перевернутыми стульями. И буфетчица исчезла. И только на кухне слышались еще тихие голоса. Просто никто не посмел попросить парторга Базанова покинуть зал.

Было двадцать минут первого. Засиделись, заговорились и не заметили. Глеб взглянул на Наталью Петровну, она — на него, их взгляды встретились. Они улыбнулись друг другу одними глазами, и кровь прилила к щекам Глеба, хлынула к сердцу и ударила в него.

— Не забывайте нас, приходите, — сказала Морозова, идя за Яновским и оборачиваясь. — Мы вам кое-что покажем.

— Завтра еду на водовод. Вернусь, обязательно зайду сразу же, — пообещал он и добавил: — И насчет зала поговорю с Богиным. Думаю, решим эту проблему.

— Счастливой поездки вам, — сказала она, обернувшись в последний раз уже в дверях.

— До встречи, — Яновский пропустил ее вперед.

— Спасибо. До свидания, — сказал Базанов…

14

Незадолго до Нового года в Солнечном произошло нежданное событие, от которого, как говорили, «еще долго шли по стройке круги».

Началось все с того, что вездесущий Шемякин — к тому времени достаточно утвердивший себя в новой должности начальника материально-технического снабжения — позвонил Богину и в конце обстоятельного и, как всегда, победного своего отчета между прочим доложил, что в городе буза: один прораб срывает сдачу целого объекта.

— Какой объект? — поинтересовался начальник строительства.

— Детсад-ясли, — ответил Шемякин. — Чепуха, конечно, но это и на общем плане скажется: месяц, квартал, год, Степан Иванович. Старались работяги.

— Фамилия прораба?! — гневно перебил Богин: детсад он собирался открывать лично и даже думал уже, какую мебель завезет, какие игрушки и что скажет родителям, которые приведут и принесут своих ребятишек.

— Лысой, — поспешно сказал Шемякин, чувствуя, что шеф разъярен и сейчас кинет трубку.

И Богин действительно кинул трубку: опять Лысой, снова Лысой — будь он неладен, этот базановский протеже, этот бывший урка! Богин хотел ехать сейчас же, немедленно на объект, но вспомнил, что его шофер Низам повез Базанова на Дустлик по каким-то там делам, и рассердился еще больше. Первый детский сад находился под особым контролем начальника стройки, и, хотя его спроектировали еще милешкинцы, типовой проект оказался каким-то образом не совсем типовым, а улучшенным, потому, видно, что вспомнили архитекторы о своих детях, когда вычерчивали и рассчитывали помещения для чужих детей, которым предстояло расти в центре пустыни.

Детсад должен был открыться 30 декабря после торжественного митинга. Сам же Базанов говорил: «Важное политическое мероприятие, Степан. Ничто не привязывает строителей к месту работы так, как хорошие условия, созданные для их детей». И вот, пожалуйста! Еще немного, и он по просьбе Базанова перевел бы Лысого на водовод — слушайся после этого доброхотов!

Разъяренный Богин поспешно прошел коридором управления, милостиво улыбаясь встречным и любезно отвечая на приветствия своих аппаратчиков, сел в первый попавшийся грузовик и приказал везти себя к строящемуся детсаду.

Он выскочил на ходу, пока водитель разворачивался, и сразу увидел Лысого, окруженного строителями. При виде начальника все расступились и смолкли. Богин и Лысой остались как бы одни.

— Ваша фамилия, должность? — Богин не понял даже, зачем он спросил это. Чтобы сдержать рвущийся гнев, наверное.

— Лысой, прораб, — ответил тот.

— Что тут происходит? Доложите!

— Начальником СМУ прислана бригада сантехников. Раньше срока: еще не закончили свою часть работы отделочники. Они на лесах.

— Ну и что?!

— Инструкция по технике безопасности запрещает работу под лесами. Я не могу допустить сантехников, хотя все подготовительные работы для них идут и, надеюсь, все эти неувязки не скажутся на своевременной сдаче объекта.

— Ты надеешься! — Богин хотел выругаться, но опять сдержался. Про себя он уже решил снять этого прораба (будет уволен или переведен в бригадиры, а еще лучше — снова в бульдозеристы), надо во что бы то ни стало провести эту операцию. Богин понимал, что в присутствии большой группы подчиненных обязан быть внешне беспристрастным. Лучше пусть сорвется Лысой, пусть он начнет орать, оправдываться, плакаться — что угодно. Когда двое спорят, тот из них, кто спокоен, — прав. И это закон. И Богин повторил спокойно:

— Ты надеешься? Ты думаешь? А ведь мне наплевать на то, что ты думаешь и на что надеешься! Бригада простаивает, график под угрозой, план, а он, видите ли, философствует!

— Я бы попросил вас называть меня на «вы», — очень тихо, но с явной злой нетерпимостью в голосе сказал Лысой. — Это во-первых. Без этого я не стану с вами разговаривать.

— А если по существу? Не надоело ли тебе тут работать?

— Я не могу позволить кому бы то ни было нарушать правила технической безопасности. Инструкция…

— Инструкции здесь пишу я!

— В этом я сомневаюсь. И пока я здесь прораб…

— А вы здесь больше не прораб. Вы здесь больше не работаете, — Богин дважды подчеркнул это «вы». Он действительно уже успокоился: решение было не только принято, но и высказано. Он ждал лишь, как поведет себя Лысой.

Но тот ничего не возразил, спорить не стал и слова не сказал, а повернулся и пошел прочь.

И тогда Богин, подозвав к себе бригадира сантехников, приказал:

— Можете приступать. Работайте, но осторожней, конечно. А всем интересующимся и сомневающимся отвечайте: начальник строительства лично дал вам такое указание. Ясно?

— Ясно, — как показалось Богину, хмуро ответил бригадир, пряча глаза.

Вот и пойми их! Только что ругались с прорабом из-за монтажа своих клозетных магистралей, «права качали», Шемякину жаловались на простой, его вызвали, а тут и недовольны вроде бы, хотя он и решил вопрос в их пользу. Богин оглянулся: его окружали хмурые, недоумевающие, насупленные лица. Но дело было сделано. Степан Иванович никогда не менял своих решений. Судя по всему, Лысой обижен и будет увольняться. Следовало назначить в СМУ нового прораба — и все. И только на миг припомнился Богину тот зимний буран в пустыне и трактор, подошедший к нему, кошачьи глаза Лысого, разглядевшие под кустиком начальника строительства. Вполне могла колонна и мимо проехать, взять чуть в сторону. Трактор Лысого самым крайним был… Только на миг возникло это видение и — странно! — вызвало у Богина обратную реакцию — не благодарность за спасение, а еще более усилившуюся неприязнь.

Богин повернулся, по привычке ища глазами свой «газик» и долговязого, смуглого Низама, приткнувшегося где-то поблизости с книжкой в руках, но вспомнил, что примчался сюда на попутном грузовике. Грузовик его не стал дожидаться, конечно. Возможно, водитель новый в Солнечном, не знал, кого и привез. А может, знал и смылся. Специально смылся. Он, Богин, ни лица его, ни номера машины не запомнил. А если б запомнил? Уволил вслед за Лысым, другим в назидание? Чепуха! И Лысой этот — подумаешь, фигура! Связался он с ним, как черт с младенцем. Данной ему властью уволил какого-то прораба, который абсолютно прав: техника безопасности категорически запрещает какие-либо работы под лесами. И тут в самый неподходящий момент, казалось, сформировалась мысль — четкая, как теорема Пифагора: все, что произошло тут у него с Лысым, на самом деле было направлено совсем не против Лысого, а против Базанова. И не Лысой, которого он мог не принимать в расчет, даже если бы он и стал начальником СМУ на водоводе, а Глеб Базанов, с которым он не мог не считаться, мешал ему, втягивал в лишние споры и обсуждения ненужных вопросов.

Богин не сказал ничего больше ни строителям, ни сантехникам, которые еще переминались с ноги на ногу и к работе не приступали, а все так же молча и хмуро смотрели на него, и, не попрощавшись, зашагал прочь по разбитой машинами дороге.

…Надежда Витальевна Красная разыскала Базанова по телефону. Сообщила: звонил Богин, приходил в партком прораб Лысой. Между ними, говорят, произошла какая-то сшибка. Ашот Нерсесович дежурит. Глеб ответил, что выезжает немедленно. Появится Лысой, пусть она задержит его любым способом.

Но в парткоме Лысой больше не появлялся. О стычке начальника строительства с прорабом в Солнечном знали уже многие. Надежда Витальевна, часто и глубоко затягиваясь папиросой, рассказала Глебу о случившемся.

Надо же произойти такому в его отсутствие! Только-только стал подниматься человек, уверенность в себе почувствовал, желание свои знания и опыт применить. И скольких сил это Базанову стоило, скольких разговоров! И опять срыв. И опять техника безопасности. Глеб понимал, что уж здесь-то Лысой не уступил бы и самому аллаху, если б тот взялся уговаривать его нарушить инструкцию. Как легко и непростительно небрежно столкнул Богин с дороги не повинного ни в чем человека. Как просто.

Глеб понимал и другое: свершилось непоправимое. Зная характер обоих, был уверен — Богин не изменит своего приказа, да и Лысой не из тех, кто прощает обиды. Наверняка уволился уже. Такой человек без работы не останется. На любой стройке с руками его оторвут. Но ведь каким придет Лысой на новое место? Снова обозленным на всех и самого себя, снова ни во что не верящим, не желающим отвечать ни за кого, кроме себя. Сядет за рычаги бульдозера, в кабину экскаватора, будет понемногу землю перелопачивать, не включая в эту работенку золотую свою голову. А ведь он, Базанов, рассчитывал на назначение Лысого начальником СМУ водовода, он пробил бы это назначение с помощью членов парткома.

Чувствуя подсознательно, что все уже напрасно и случай успел распорядиться по-своему, а он, Базанов, опоздал, но не желая верить этому, Глеб кинулся в СМУ. И, конечно, не нашел там Лысого. Сказали, что ушел. Давно.

Федор Федорович Мостовой был, как всегда, сумрачен и лениво-спокоен: «Да, приходил. Заявление по собственному желанию, резолюция начальника СМУ — все как положено. Семейные обстоятельства. А я почем знаю. Нет, не вникал. Времени не было. Какое я имею право не увольнять?.. Нет, не самолично решал. С Богиным посоветовался».

Чувствуя, как копится и растет в нем злость, Глеб кинулся в общежитие.

…В балке на койках лежали строители. Отработали смену, поели, душ приняли и благодушествовали перед сном, разговоры разговаривали, покуривали в свое удовольствие.

Шла обычная беседа на ночь глядя.

Рассказывал пожилой бригадир отделочников Ронжин — тощий, словно сушенный и вяленный под солнцем и ветром, человек лет пятидесяти с узким лисьим лицом и скрипучим голосом, прозванный за неуемную свою фантазию «Травило».

Не очень-то и заботясь о том, слушают ли его, Ронжин настойчиво долбил историю про какого-то не то начальника, не то корреспондента из Москвы по фамилии Шкерандо. Куда-то тот поехал или пошел, а главное — фамилия у него такая, что не забудешь ее, — Шкерандо… Еще шпион такой был, разведчик вернее, — Шкерандо. Так, может, родные это были, а может, сам Шкерандо сначала шпионом был, потом корреспондентом стал. А Шкерандо фамилия известная, хотя и редкая, еще генерал был, тоже, наверное, родственник; много их на свете, Шкерандов этих…

В этот момент и зашел Базанов. Койка Лысого была пуста.

— Отдыхаете, товарищи? — сказал Глеб, увидев, что все сели при его появлении. — Где Лысой, не скажете?

— Фью! — присвистнул веснушчатый парень. — Улетел! Был и нету.

— Забрал чемодан, рюкзачок, попрощался и двинул в неизвестном направлении, — добавил другой.

— Тихо, ша! — повысил голос бригадир. — У товарища Базанова дело, по лицу видать, сурьезное, а мы галдеть сообща. Давайте порядком: ён спрашивает, мы — отвечаем. Мне, еслиф к примеру заметить, ён сказал: хочу в Ташкент съездить, замужнюю сестру повидать.

— И поблизости где-нибудь на работу там хотел устроиться — в Ангрене, Янгиере, что ли, — добавил веснушчатый.

— Надоело по пустыням и другим необжитым местам мотаться: построил город и уезжай из него другой строить — хватит, мол, навоевались, — сказал третий.

— Уехал ён, одним словом, — подытожил тощий бригадир и добавил: — Часа полтора будет, как уехал.

— А был ли кто из вас на детсаде, когда туда приехал начальник стройки?

— Я и был, — дернул головой бригадир. — Наши сантехники фронт работ там готовили.

— Так что скажете?

— Ронжин моя фамилия, товарищ парторг.

— Да, да! Я вспомнил… Кто ж прав, по-вашему?

— Сложное дело, если в двух словах. По правде говоря, оба правы. И всяк по-своему.

— Удивляюсь я! — не сдержавшись наконец, зло сказал Базанов. — Судьба товарища решается, а вам наплевать, что ли? Ушел, уехал! Вам ронжинская трепотня дороже? Так?! Байки его дурацкие белый свет застили и уши заложили? Бездушные вы люди — ничего не добавишь. — И он вышел.

— А ты, Травило, дипломат, оказывается, — заметил веснушчатый. И передразнил: — «Правы, оба правы». Так не бывает. Соглашатель ты, оказывается. Да и мы хороши!

— Учили яйца курицу!

— Да уж не хуже тебя бригадой командую!

— Без нас, если что надо, разберутся, — примирительно заметил третий. — Начальству видней! Оно газеты читает и радио слушает. Давай, дядя Ронжин, рассказывай дальше.

— Слушай, кто хочет, а с меня хватит! — веснушчатый выскочил из балка, хлопнув дверью.

Базанов вернулся в партком, вызвал автомашину. Была у него слабая надежда: на железнодорожной станции Дустлик он мог бы еще перехватить Лысого, если тот не рванул попутной машиной на восток, — кто его знает, что пришло в голову Лысому, которого жизнь все время почему-то заставляла быть кошкой, бродящей в одиночку.

Но нет — и в Дустлике он не нашел Василия Васильевича. Уехал Лысой со стройки, исчез из жизни Базанова… «Построил город и уезжай из него другой строить… Хватит, навоевались» — и такая человеческая боль слышалась в этих словах Лысого, что лишь об одном думал Глеб, возвращаясь в Солнечный: как бы не встретиться ему сейчас с Богиным, а уж если и встретиться, то суметь удержать себя от желания взять его за грудки и встряхнуть. И постараться ни на миг не дать себе забыть, что он не просто Базанов — человек, который за доброту и справедливость, а Базанов-парторг. Нельзя прощать Богину Лысого, надо поговорить с ним начистоту. Партийная организация стройки не позволит ему быть самодуром, который устанавливает свои законы и требует их соблюдения от других. Для партийной организации Богин не только начальник строительства, но еще и коммунист. Пусть помнит это… И все же сегодня им лучше не встречаться, лучше не встречаться…

Базанов пришел к себе в балок поздно. У Глонти, правда, еще горел свет, но меньше всего хотел Глеб сейчас беседы с Глонти или приглашения выпить чашку свежезаваренного цейлонского чая. Глеб чувствовал себя разбитым. Казалось, много часов нес он на плечах непомерную тяжесть, не было сил и рукой пошевелить. Не зажигая огня и не раздеваясь, сбросив лишь плащ и сапоги, он лег на кровать и вновь задумался над происшедшим и над тем, как ему вести себя…

Почему Богин распространяет волны страха, на чем держится властность молодого, в сущности, начальника строительства и помогает ли этот страх делу?

Богин привлекал людей своей настойчивостью и целеустремленностью, уверенностью в том, что все, что он делал, делал ради стройки, неприхотливостью, бескорыстием вроде бы привлекал… И в то же время Богин не был таким уж бескорыстным — это Глеб понимал. Он строил город и комбинат не только потому, что это нужно было стране, но и потому, что это нужно было ему. Солнечный становился стартовой площадкой в будущее. Степан Иванович уже и сейчас не скрывал этого… Да, Богин был фигурой сложной и в чем-то противоречивой, временами чуждой Базанову. Но бесспорно — нужный стройке человек, нужный стройке начальник. И потом, что может быть хуже свары между двумя руководителями?.. Тверд, даже жесток иногда? Но ведь и сам, не щадя себя, трудится, не в ведомственных кабинетах, не в министерских коридорах — на строительных площадках первой трудности… Наплевательски относится к людям, готов каждого гнуть в дугу? Да ведь во имя Дела, во имя стройки. Но, следовательно, и ради себя хоть немножко?..

Рассуждения Базанова были прерваны осторожным стуком в оконце балка́.

— Кто там? Заходите! — крикнул Глеб.

На пороге появился Яковлев, бригадир стройбригады, член парткома. Длинный хрящеватый нос его был воинственно нацелен на Базанова.

— Что же это, товарищ Базанов? — сказал он, сдерживая дыхание. — Ты, понимаешь, лежишь, а вокруг несправедливости творятся. Негоже так!

— О чем ты, Трофимыч?

— Известно вам, как начальник самоуправствует? Тут, дорогой товарищ мой, лежать никак нельзя, несмотря на ночь.

— Чего ты шумишь? — Базанов поднялся, сел, подвинул стул бригадиру. — Прилег только что.

— Слыхали, что Богин прораба Лысого изругал при народе и со стройки выгнал?

— Слыхал. Хотел вмешаться, но Лысого найти не смог.

— А я вот нашел, товарищ парторг, — Яковлев осклабился, и острый кадык его дернулся вверх-вниз, вверх-вниз.

Александр Трофимович Яковлев был на стройке фигурой примечательной и очень популярной. Его знали все и в городе, и на Бешагаче, и на станции Дустлик: приехал с первым отрядом строителей, участвовал в закладке города, в первой, трудной зимовке. Был избран в большой партком, но не возгордился, не зазнался и на повышение по работе не шел сознательно — был начисто лишен честолюбия. По-прежнему руководил строительной бригадой, по-прежнему с готовностью рассказывал смешные и поучительные истории, которые у него имелись, казалось, на все случаи жизни.

А жизнь у Александра Трофимовича была — дай бог каждому! До войны он работал шахтером, начинал навалоотбойщиком, имелась тогда такая профессия. Как говорили шутники, главное в ней было поднять побольше и откинуть подальше, умения нужно мало, сила и сноровка — основное…

Войну Яковлев встретил в погранвойсках. Там служил действительную и уже готовился в запас — время подходило. Но случилось так, что его застава была атакована гитлеровцами одной из первых на западной границе — это потом, правда, историки установили, — взвод Яковлева в ту памятную ночь был на охране государственных рубежей, а сам Александр Трофимович — в передовом наряде. Он первым увидел немцев, переправляющихся через реку, и незамедлительно открыл огонь. Вот и говорили потом, что Яковлев первым начал войну и, если б стрелял лучше, немцы, возможно, отступили и никакой войны вообще не было бы. Смеялись, конечно. Но байка эта привязалась к Яковлеву и таскалась за ним все годы, точно приклеилась…

Уже в конце сорок первого Яковлев заслужил свою первую медаль «За отвагу». В сорок первом это кое-что значило! Немногих тогда награждали… Потом, раненый, он попал в плен, но сумел бежать еще из пересыльного лагеря и после выздоровления и проверки воевал под Сталинградом в минометном полку. Был вторично ранен и опять награжден медалью «За отвагу».

А закончил войну Яковлев в пехоте, на Балатоне — венгерском мелководном, но довольно большом озере. Гвардии старшина был ранен в третий раз. И в третий раз награжден медалью «За отвагу». Вот что значит воевать в разных частях! И то, считал, повезло: иные солдатики, прошагав от Москвы до Берлина и Праги и вдосталь навалявшись в полевых госпиталях, бывало, так с одной боевой медалькой и оставались…

Привезли гвардии старшину в медсанбат, под самым Будапештом расположившийся. Худо старшине: ранение опять тяжелое — осколок легкое просадил, — а он, перед тем как на тот свет отправиться, жизненную программу для себя определять вздумал. И загадал: если жив останется, обязательно строителем станет, в шахту ни за что не полезет больше: столько за четыре года разрушил — за всю жизнь не построишь. Это первое. А еще, решил он, — как оклемается, Марию Ивановну Степакову найти обязательно. Мария Степакова пулеметчицей у него во взводе была, год вместе прослужили, и узнал он ее хорошо: одних с ним лет примерно, верный боевой товарищ и женщина замечательная, самостоятельная. Ранило Марию Ивановну еще до Будапешта, увезли в госпиталь, и попрощаться в горячке боя не успели. Где тут прощаться: ее на носилках волокут, ему пулемет подавить приказано!.. Знал только, что смоленская она, а адреса точного не знал. Деревенька ее сгорела дотла, и печных труб не осталось. Какой уж тут адрес? Хотела, по разговорам, в Смоленск к сестре добраться, но не знала, живет ли сестра в городе, оставалась ли там при немцах или уехала куда… Да и ее саму куда повезут на лечение и поправку — тоже не представляла. Страна наша огромная, госпиталей и за Уралом, и в Сибири полно пооткрывали. Завезут эшелоном — а попробуй выберись!..

И все же задание, данное себе, Александр Трофимович выполнил. Как только на ноги встал, демобилизовали его — вещмешок за плечи и в поиск. Два месяца путешествовал, а разыскал, нашел все же свою Марию Ивановну. Поженились они в городе Челябинске и зажили в маленькой комнатушке на улице имени товарища Цвиллинга. Яковлева на знаменитый ленинградский Кировский завод приглашают — любой профессии обещали научить, а он свое жене зудит: должен я строителем стать, слово давал, программа у меня такая на дальнейшее намечена.

— Кому ж ты слово давал, Саня? — озабоченно и с некоторой даже ревностью интересуется Мария Ивановна. — Скажи, если не секрет, конечно.

— Себе, — отвечает.

— Вполне могу освободить тебя от слова этого, чудак ты.

— Так не простое слово, а вроде клятвы. Зарок, понимаешь? Не выполню, себя уважать не вполне смогу. Устраивает тебя такое?

— Нет, не устраивает, — соглашается Мария Ивановна…

И стал Саня Яковлев строителем. Сначала каменщиком, потом и другие профессии освоил. И Мария Ивановна его за компанию тоже курсы штукатуров с отличием окончила.

Оставили они без сожаления комнатенку на улице Цвиллинга и поехали на первую свою стройку. И с тех пор все ездят. И где только не были! И чего только не на-сооружали!

У Александра Трофимовича карта имелась, в балке висела на самом видном месте. Путь он на ней свой отмечал. Красным карандашом — боевые дороги, с запада на восток и с востока на запад. Синим — трудовые, семейные уже маршруты. Эти синие стрелы во все стороны света указывали и аж до Сахалина дотягивались. «Что нам с Машей! — рассуждал Александр Трофимович. — Детей бог не дает. Здоровье еще позволяет, на подъем мы оба легкие. Почему не поездить по стране, новые места не посмотреть, с новыми людьми не познакомиться и себя не показать? Завербовались, о месте узнали, что можно — из книг, что можно — от людей, и айда, поехали!»

Так и прожили супруги Яковлевы больше двух десятков лет после войны. Кочевали со стройки на стройку. Он по приезде сразу в каменщики. Она поначалу в поварихи, пока штукатурам фронта работ не имеется (знаменитые Машины борщи были известны среди строителей по обе стороны Уральского хребта). Но лишь начинали подниматься первые дома и первые сооружения, выходящие из «нулевки», лезли под крышу, бросала повариха котлы и кастрюли и, несмотря на любое противодействие, уговоры и даже массовые выступления общественности, доставала из чемодана свой персональный мастерок и уходила в штукатуры, поближе к своему Сане.

После ашхабадского землетрясения и работы на восстановлении столицы Туркмении осели Яковлевы в Средней Азии: строили шахтерский город Ангрен неподалеку от Ташкента, сооружали Газли — город газовщиков, трудились в Янгиере — центре Голодной степи, в Нуреке — таджикском городе, где было начато возведение самой высокой в мире плотины.

И вот оказались в Солнечном. «Сюда главным образом нас пустыня приманила, — объяснял с охотой Александр Трофимович каждому. — Никогда мы с Машей в стоящей пустыне не работали. С краю — бывало, а в самой сердцевине — не приходилось, так что впервой. Опять же — золото. Очень охота своими глазами посмотреть — когда комбинат пустят, — как это оно потечет, польется. Мне, конечно, объясняли. Но я сам, самолично люблю посмотреть. Как уголь добывают, знаю, сам рубал; как нефть добывают — видел; как газ по трубам гонят — видел; еще разное-всякое видел. Золото теперь посмотреть должен. И тогда — все!..»

Базанов отметил Яковлева еще тогда, в первую зиму стройки, когда он формировал машинно-тракторный поезд. И некоторое время присматривался к этому беспокойному, сухощавому и очень подвижному человеку. Выдвижение его коммунистами в состав парткома поначалу несколько удивило и озадачило Глеба: тогда он еще не составил определенного представления о бригадире строителей. И укорил себя, когда увидел, что коммунисты четкое представление о нем уже имели, доверяли Яковлеву полностью и единодушно проголосовали за то, чтобы он, рабочий человек, участвовал в решении самых важных вопросов огромной стройки… Позднее, уже часто сталкиваясь с Александром Трофимовичем, слушая его выступления на парткоме и различных собраниях и беседуя с ним, Глеб понял, в чем сила характера солдата, ставшего убежденным строителем: Яковлев — добрый и умный человек, у него обостренное чувство справедливости. Несправедливость Яковлев не прощал никому — ни аллаху, ни черту, ни самому Богину. Таким ведь стремился быть и сам Базанов.

— Ну, так расскажи, Александр Трофимович, — попросил Глеб, — где поймал ты Лысого?

— Как пошел слух по городу, я, признаться вам, обедал. Бросил кефир свой и бегом. Думаю, вдруг захвачу, вмешаюсь, может, и помогу чем Лысому. Только опоздал. Ронжин — рассказчик этот завзятый, бригадир отделочников — меня, правда, проинформировал: не стерпел, говорит, Лысой наш, увольняется, нет силы его задержать. («А мне Ронжин этот не так сказал, не хотел давать, видно, правильной оценки», — мелькнула мысль у Глеба.) Я к Мостовому, естественно. Но и там не захватил Лысого. Все! Дело сделано, да как быстро, Глеб Семенович, дорогой ты мой! Так быстро, так быстро, что и на Мостового не похоже.

— И я тем же маршрутом двигался, Александр Трофимович, да тоже без толку.

— Точно, — кивнул Яковлев. — Ты небось еще куда, а я прямиком к Любочке Бирюлиной. К ней-то, думаю, придет. Обязательно придет попрощаться.

— А кто эта Бирюлина? — удивился Глеб.

— Любочки не знаешь? Из центральной лаборатории стройматериалов. Ну!.. На ноябрьском вечере они вместе сидели, а мы с Машей — напротив. Маша мне твердила все: «Вот бы поженить их, поженить! Смотри, как подходят они друг другу». Я и присмотрелся, да и точно: вижу, интерес друг к дружке явный имеют. Оба, конечно, не первой молодости и, сказать по правде, красоты не первой… Но ведь и не с лица воду пьем… Побег я, одним словом, в лабораторию. А он, черт косоплечий, уже оттудова. Тут я его и прихватил: «Чего бежишь, аль напугали, Василь Васильевич?» — «Ты, говорит, Трофимыч, не придуривайся, вижу, все знаешь». — «Знаю, а что?» — «А то, говорит, что тесно мне теперь с Богиным на одной стройке. И он меня всюду достанет, да и я, не ровен час, что сотворю. Так уж лучше уехать от греха подальше». — «Шутишь?» — «Шучу, конечно. Но и ты не болтай зря языком: разве есть у тебя сила с Богиным потягаться и приказ его изменить? То-то!» Я ему про партком да про правоту его чисто производственную. Не дадим, мол, в обиду рабочего человека, а он свое дудит: «Не работать мне с Богиным. Не хочу жизнь опять уродовать: все одно подловит он меня на чем-нибудь. Строительное дело такое, — пара пустяков! — сам ведь строитель». Я свою принципиальность поднимаю и к его принципиальности взываю, упрекаю в трусости. А он: «Брось, Трофимыч, лекции читать! Один человек из всех вас и мог что сделать — Базанов. Но не хочу я и его в это дело втягивать, здоровье его жалею, понял?» И все. Он твое здоровье жалеет, а ты и впрямь полеживаешь, прости за грубое слово, — закончил Яковлев и, понуро посмотрев на парторга, добавил: — Ну, теперь-то чего? Уехал! Я проверял.

— Куда?

— Этого вот никому не сказал. Я его и так и сяк, а он ни в какую. Последний свой козырь в игру я пустил: а Любочка, мол, как же? Тоже бросаешь? Ощерился, черт косоплечий: «Твоя забота?! Что значит бросаешь, когда у нас и не было ничего? Поговорили и разошлись». — «Так и поверил я, — отвечаю. — Чего ж к ней побежал?» — «Четвертак должен был, отдать пошел — всего и делов. И не ходи за мной, Трофимыч, я не девица, а ты мне не сват. Попрощаемся как положено, и привет! Давай пять!» — засмеялся и так сжал мне руку, черт, что я, товарищ Базанов, чуть из штанов не выскочил, право слово.

— Упустили мы хорошего человека, Александр Трофимович, опоздали, — сказал Глеб. — Моя вина. Помочь ему надо было, остановить. — Базанов встал, в растерянности прошелся по балку. — Жизнь у него сложно складывалась. Ох как помочь ему надо было!

— Чего уж, Глеб Семенович, не казнись, поздно, — пряча сострадание, грубовато сказал Яковлев. — А на будущее учесть такое дело надо.

На ближайшем заседании парткома, посвященном вопросам подготовки строительства к зиме, Базанов решил поговорить об увольнении Лысого и, оттолкнувшись от этого случая, о некоторых общих проблемах руководства — сверх повестки дня.

Накануне поздно вечером Глеб поймал Богина с помощью телефона, и между ними произошла такая беседа.

Б а з а н о в. Завтра в пять партком, Степан.

Б о г и н. Знаю, почему напоминаешь?

Б а з а н о в. Хочу, чтобы был обязательно.

Б о г и н. Подготовка к зиме?

Б а з а н о в. Да.

Б о г и н. Так у меня более важные вопросы. Совещание на промплощадке, всех субподрядчиков хочу собрать.

Б а з а н о в. Придется переиграть.

Б о г и н. Не хотелось бы.

Б а з а н о в. Твое присутствие на парткоме необходимо.

Б о г и н. Настаиваешь?

Б а з а н о в. Требую.

Б о г и н. Ого! Интересно, Глеб Семенович.

Б а з а н о в. Да, вот так, Степан Иванович.

Б о г и н. А что, возникло что-нибудь добавочное?

Б а з а н о в. Возникло.

Б о г и н. Тогда приду.

Б а з а н о в. В случае твоей неявки я вынужден буду перенести партком. Люди зря с мест приедут.

Б о г и н. Заинтриговал ты меня. Буду.

…Открывая заседание парткома и объявляя повестку дня, Глеб сказал, что вторым вопросом будет разговор об увольнении прораба Лысого. Этот разговор он считает принципиальным и выносит на обсуждение товарищей. Говоря это, он встретился глазами с Богиным. Начальник строительства покрутил головой, как бы восхищаясь услышанным, потом нагнулся к сидящему справа главному диспетчеру и члену парткома Афанасию Прокопенко и спокойно зашептал ему что-то — похоже, давал распоряжения, ничуть не относящиеся к темам собрания, ибо тот достал блокнот и принялся записывать.

И долго еще записывал — уже выступал начальник железнодорожной станции, он первый докладывал о мерах, принятых на Дустлике для встречи зимы, которая в этом году долго не наступала, а по прогнозам метеорологов должна была уже наступить — суровая и бесснежная. И потом Глеб еще несколько раз встречал спокойный взгляд Богина. Казалось, начальник довольно безучастно относился к происходящему, ко всему тому, что говорили выступающие об организации зимней работы, техники и транспорта, снабжении стройки топливом, теплой спецодеждой, создании запасов продовольствия, улучшении складского хозяйства, утеплении балков, организации отдыха и развлечений для строителей.

Неожиданно для Базанова Богин попросил слова. Обнаруживая поразительное знание обсуждаемого вопроса, он указал на своевременность и актуальность мероприятия, проводимого парткомом и руководством строительства, которые, как видно, извлекли надлежащие уроки из ошибок, допущенных в первую зиму, а затем, взяв из рук Прокопенко его блокнот, внес более десятка конкретных предложений. И каждый удивился про себя: о безусловных вещах, о простых фактах, лежащих на поверхности, совершенно очевидных мероприятиях напомнил им начальник строительства. Он-то вот помнил, а они забыли. И Базанов, зачеркнув в тезисах своего выступления все, о чем говорил Богин, чтобы не повторяться, снова поразился умению Богина не только хранить в своей памяти все самое важное, но и умению эффектно извлекать это самое важное в нужный момент. Богин опередил его, отобрал несколько важных предложений. Что ж! Разве это плохо, когда начальник и парторг думают о многом одинаково? Жаль только, что не по всем вопросам у них такое единодушие. Глеб улыбнулся: вот и начало его выступления, и легкий и логичный переход к вопросу о Лысом.

Так он и начал. Его выступление, подводящее итоги обсуждения первого вопроса, одновременно задало тон и обсуждению второго вопроса. Он рассказал об эпизоде, происшедшем на строительстве детского сада, оценил действия прораба Лысого как правильные, а начальника строительства — как противозаконные и барские по форме, коротко сказал о Лысом как о человеке и специалисте, напомнил о его поведении во время селя и еще раньше, зимой, когда он вел колонну в Солнечный, и попросил членов парткома высказаться, потому как он, Базанов, считает, что партийный комитет должен дать соответствующую оценку действиям начальника строительства.

— А что вы предлагаете, Глеб Семенович? — задал вопрос Афанасий Прокопенко. — Мне не совсем ясно.

— Я вношу предложение: указать товарищу Богину на недопустимость подобных действий, — сказал Глеб, глядя на начальника строительства и вновь отмечая его поразительное умение владеть собой. — Это мое личное предложение. Но я хотел бы услышать мнение коммунистов.

— Значит, вы за взыскание товарищу Богину? — не унимался Прокопенко.

— Я — да, за взыскание, которое должно послужить предупреждением Степану Ивановичу, — если члены парткома меня поддержат, разумеется.

Богин сидел непроницаемый, как истукан с острова Пасхи. Рисовал цветочки. И рука его чуть-чуть дрожала. Рука и выдавала его.

— Я — против! — Прокопенко быстро поднялся. — Я не вижу прецедента, товарищи. Лысой уволился по собственному желанию, его никто не прогонял со стройки. Обиделся на тон? На какие-то слова? Не верю я: мужик он тертый, а у нас стройка, а не тот… этот самый, ну?.. — Прокопенко оглядел собравшихся.

— Институт благородных девиц, — подсказал кто-то.

— Во, он самый! — обрадованно улыбнулся главный диспетчер. — Каждый из нас на своем рабочем месте, бывает, такое загнет — ого! Не так? Так. И давайте не будем об этом. Что же остается? Одно остается: прораб не выполнил приказа начальника стройки. Тот приказал, он — не выполнил. А у нас армия, у нас — фронт, нам некогда дискуссии разводить по поводу и без повода. Что, если каждый прораб начнет под сомнение приказы начальства ставить? Клуб получится, палата депутатов перед роспуском на пасхальные каникулы! Барахолка, одним словом.

— А если приказ неправильный, несоответственный? — бросил с места Сладков, секретарь парторганизации СМУ города и член парткома, пожилой, могучего сложения мужчина, наделенный природой сиплым басом.

— Есть законные пути обжалования любого приказа! — быстро и горячо откликнулся Прокопенко. И добавил, заранее пресекая другие возможные вопросы: — Не перебивайте меня, товарищ Сладков. Не надо. Не согласны — выступайте!

— Товарищи! Товарищи! — повысил голос Базанов. — Давайте уж соблюдать порядок. Продолжайте, товарищ Прокопенко.

— Суммирую. Я против предложения Глеба Семеновича. Не вижу прецедента. Начальник строительства отлично справляется со своими обязанностями. План мы даем, по итогам соревнования всегда на одном из первых мест по министерству. Чего еще? За что мы должны выносить Богину порицание? Я считаю, не за что!

Вскочил Азизян. Отчаянно жестикулируя (он всегда жестикулировал, когда волновался), заговорил о том, что не следует думать, что здесь собрались дурачки, которые не понимают, где красное, где зеленое. Речь ведь идет не только о данном конкретном случае с увольнением прораба Лысого, который во имя штурмовщины отказался нарушать инструкцию по технике безопасности. Речь идет о большем, как он понимает. Говорить сегодня надо о том, что начальник строительства, которого он, безусловно, очень уважает за ряд его деловых качеств, занимает порой принципиально неправильную позицию по отношению к людям и в деле подбора и расстановки кадров.

— Сегодня здесь мы должны прямо говорить об определенном стиле руководства, который опасен для нас потому, что способствует и будет способствовать появлению такого же стиля и такого же отношения к людям у нижестоящих начальников. Один такой товарищ рождается на наших глазах. Я имею в виду Шемякина, начальника маттехснабжения. Он деловой товарищ, много сил и времени отдает стройке — так. Но товарищ Шемякин груб, заносчив, нетерпим к мнению своих работников и их критике. Кто такой Шемякин? Человек технически безграмотный, но волевой и хороший организатор. У него отсутствует слово «нет». «Будет сделано!» — говорит Шемякин начальству. Такой тип встречается. Кое-кто любит, больше всего ценит эти «Есть!», «Будет исполнено!», «Об исполнении доложить!». Эти технически малограмотные люди умеют «выжимать» из подчиненных выполнение задания любой ценой. Именно от них мы и получаем в наследство равнодушие к человеку, взгляд на него как на средство достижения своих целей. От них и микроб карьеризма! И пока Степан Иванович Богин не сделает соответствующих выводов из нашего разговора, не перестроятся и Шемякины. Я целиком поддерживаю нашего секретаря и его точку зрения — считаю необходимым указать товарищу Богину.

Слово взял Яковлев. Смущенно хекнув в кулак, сказал неожиданно твердо:

— Стройка передовая, товарищи. И я горжусь, что работаю здесь. И во всем она должна быть передовой и прогрессивной: и по технике, и по людям, и по всему. А у нас тут как раз и недоработки. Случай с Лысым — совсем из рук вон. И я прямо скажу, невзирая на лица. Вы, товарищ Богин, вели себя в этом случае как заводчик какой в старое время, — в книгах такое описывается. Да какое же вы имели право, не разобравшись, человека от дела отстранить и гордость его рабочую ногами при всех топтать? Никакого вы права не имели! А ну как происшествие, ЧП? Кто бы отвечал в первую голову? Лысой! Он — хозяин на данном объекте, он — производитель работ. — Яковлев оглядел собравшихся, и вид у него был такой, точно он сам себе удивляется. И закончил: — Кругом вы не правы, товарищ начальник строительства. Не к лицу вам такое поведение, простите. Я за то, чтоб указать. — И сел, вспотев даже. И уже с места, вспомнив, добавил: — И парторг наш товарищ Базанов проморгал хорошего человека. Это тоже бы надо отметить.

Итак, прозвучали два мнения.

Степан Иванович сидел по-прежнему молчаливый, замкнутый, загадочный.

Мостовой, как всегда, был краток и поддержал Прокопенко прежде всего как юрист и опытный законник: увольнение произошло исключительно по желанию самого Лысого и с согласия начальника строительного управления, о чем у него, в отделе кадров, имеется соответствующий документ. Мостовой даже не встал, чтобы произнести свою короткую речь. Он только тяжело повернулся в сторону Базанова, говорил, роняя слова и адресуясь вроде бы лишь к нему. А закончил Мостовой так:

— Вопрос о руководителях всех рангов — большой и ответственный вопрос, товарищи коммунисты. Это понимать надо. Тут сто раз взвесить надо, обдумать, с товарищами посоветоваться. Подготовить, как положено, а потом на партком выносить. Иначе — промашка, дискредитация авторитета руководителя. Недодумал ты тут, Глеб Семенович, не подработал вопроса — факт. Да и вопроса тут никакого нет, как отмечалось. И раздувать его нечего. Совсем о другом думать сообща тут надо: как единоначалие, как стиль этот самый укреплять повсюду. Вот наша задача.

Сладков выступил за предложение Базанова. Он хоть и не видел столкновения с Лысым на объекте, но обстановку узнал доподлинно и свидетельствует, что начальник строительства, с какой стороны ни посмотри, был не прав и вел себя не как коммунист-руководитель, а как загулявший заводчик в прошлом, который свой верх обязательно взять хочет. Тут Яковлев правильно высказывался.

Феликс Иванович Глонти, когда до него очередь дошла, начал говорить путано и мудрено. И непонятно было, в какую сторону гнет и что предлагает. Кто-то с места кинул ему реплику: не техсовет тут, мол, допуски не нужны, а нужна определенность, пусть, мол, закругляется и мнение свое четко формулирует. И тогда Глонти, сморщившись, будто полный рот клюквы разжевал, сказал, что не понимает, при чем здесь техсовет, но предложение секретаря парткома ему ближе, потому как и он замечал порой резкость и неприятие чужих мнений со стороны Степана Ивановича.

Вслед за ним поднял неожиданно руку Богин, попросил слова, хотя и половина членов парткома еще не высказалась. Базанов объявил его выступление. Богин встал, сказал резко:

— Предлагаю прения прекратить. Вопрос ясен. С мнением секретаря парткома и выступающих согласен. Учту в своей дальнейшей практической работе.

Решено было прекратить прения. Члены парткома проголосовали. Почти все за то, чтобы указать начальнику строительства на его ошибки в работе с кадрами. И только двое воздержались — Прокопенко и Мостовой…

И вовсе не как свою победу расценил Глеб заседание партийного комитета. Прав был Мостовой: не подготовил он его, не продумал достаточно хорошо свою линию. Глеба не покидало ощущение, что вообще не он, а Богин провел тот партком, что его инициатива там главенствовала, а сам Базанов, если быть объективным, остался немножко в дураках: Богин смиренно принял пустяковую формулировку «указать», а на деле заткнул все уста.

…Задумавшись, Глеб сидел в своем кабинете.

— Холодный какой вечер сегодня, — поежившись, сказал он Красной.

— Весной и не пахнет, — согласилась Надежда Витальевна. — Зато лето будет жарким, изнурительным — попомните мои слова. Может, чаю? У меня и термос тут, только заваривала.

— Спасибо, не хочется.

— А как самочувствие — после всех словопрений? Да и атмосферное давление падает.

— Опять врут метеорологи.

— Мне метеорологи не нужны, я вам говорила — сама лет десять уже барометром работаю, Глеб Семенович. Вы устали, вижу. Идите отдыхайте.

— Только посмотрю, что у меня на завтра. — Глеб придвинул календарь, перекинул страницу, сказал: — Двадцать шестое апреля наступает. Время летит, и ничего-то мы с вами не успеваем, Надежда Витальевна…

15

Телеграфное агентство Советского Союза передавало:

«26 апреля, в 5 часов 23 минуты по местному времени в городе Ташкенте произошло землетрясение силой в 7,5 балла.

По предварительным данным, в Ташкенте разрушено значительное количество жилых домов, главным образом старого типа. Разрушено также несколько больниц, школ, зданий государственных и общественных учреждений. Серьезно пострадали две фабрики.

Зарегистрировано четыре случая смерти и госпитализировано около 150 пострадавших.

Принимаются меры по ликвидации последствий землетрясения…»

Никто не знал ничего точно. Ташкентские телефоны не отвечали. Решение было принято — лететь немедля, и Базанов сообщил об этом Богину.

Богин ответил с участием:

— О чем говорить? Лети! И оставайся сколько потребуется. Кто вместо тебя? Азизян? Очень хорошо. Держи связь со мной.

В коридоре управления Базанов встретил Наталью Петровну. Они не виделись больше недели, и она показалась ему похудевшей и озабоченной. Лицо ее обветрилось, глаза запали, потускнели. Глеб хотел было спросить ее, почему она так плохо выглядит, но Морозова опередила его и первой спросила:

— Что с вами, Глеб Семенович? Вы просто белый.

— Землетрясение в Ташкенте.

— Я слышала. У вас там родные, друзья?

— Да.

Она хотела пожелать ему легкой дороги и всего самого доброго там, на месте, но вдруг с ревностью подумала о том, что у него в Ташкенте оказались действительно очень близкие люди, раз, бросив все, он летит к ним, и сказала совсем не то, что должна была сказать:

— Вы надолго? — и, мучительно покраснев, спешно поправилась: — Нет, я хотела сказать вам… счастливо! Вы берегите себя там и про сердце не забывайте, — она резко повернулась, чтобы скрыть смущение, и зашагала прочь — очень прямая, напряженная и независимая…

Беспокойство Глеба нарастало. А в Бухаре на аэродроме оно еще больше усилилось: все вокруг говорили только о землетрясении, которое будто бы разрушило город, стерло его с лица земли. Глеб помнил о тех нескольких секундах, которые уничтожили Ашхабад, видел фильм о трагедии небольшого югославского города Скопле. А тут столица республики с миллионным населением. Город, с которым связана его юность: первые после демобилизации годы на гражданке, работа на лесоскладе и учеба в университете, старый узбек Тиша, который стал ему отцом, семья историка Пирадова — столько лет был он духовным наставником и воспитателем Глеба; Юлдаш Рахимов, археолог, встреченный им еще в тыловом чебоксарском госпитале, — первый человек, сумевший сманить его в Азию и заставивший поверить в легенду о кызылкумском золоте. Где же сейчас дорогие ему люди? Живы ли?.. Четыре случая смерти, сто пятьдесят раненых при беде, обрушившейся на город? Как это может быть? Что спасло людей?..

Маленький ЛИ-2 болтало. Его подхватывали теплые и холодные воздушные потоки, поднимали ввысь, бросали на дно воздушных ям. У Глеба было ощущение, что крылья и фюзеляж то и дело ударяются обо что-то твердое. Самолетик дрожал. Сердце билось в горле. Полет был не из легких. Миленькую стюардессу тошнило, и она, стоя в хвосте, то и дело смущенно отворачивалась, склонялась над зеленым бумажным пакетом.

Наконец земля стала крениться и полезла на небо. Пилот заложил такой вираж, что Глебу показалось — ЛИ-2 скользнет сейчас на крыло и рухнет в пропасть. Но все обошлось: самолетик, снизившись довольно резко, пробил ватно-кисейное облако и стал заходить на посадку.

В иллюминатор Глеб увидел Ташкент. Город был виден весь: дымящие трубы заводов, и телевизионная башня, и одинаковые, как солдаты в строю, кварталы чиланзарских домов, и даже театр оперы и балета имени Навои. Ташкент, в котором, по сообщению ТАСС, произошло землетрясение силой в семь с половиной баллов, — очень сильное землетрясение! — казался совершенно целым. Это было какое-то наваждение. Глеб до рези в глазах всматривался в знакомые улицы, парки и площади до тех пор, пока самолет не упал еще ниже, пронесся над вспаханными полями и, твердо брякнув колесами о бетон, побежал по взлетно-посадочной полосе.

И здание аэровокзала, и все службы аэропорта тоже стояли целехонькие. Ни одного кирпичика не выпало! И толчея обычная. И очередь громадная на стоянке такси выстроилась. И лица у людей обычные, ни одного трагического. Будничные, спокойные лица. Самые взволнованные и глупые, вероятно, были у прилетевших. Глеб встал в хвост очереди. И тотчас хлынули ему в уши обрывки чужих разговоров, отдельные фразы, восклицания, слова, не оставляющие уже никаких сомнений — Ташкент в беде.

— …тысячи без крова…

— …двенадцать тысяч палаток привезли.

— …детская больница…

— …«Скорая помощь»… развалило. Диспетчеры на телефонах всю ночь сидели, головы фанерками закрывали…

— …Тридцать тысяч домов разрушено…

— …Четверо убитых?

— …Сто лет назад было такое же землетрясение. Выбрали место для города! Пустота под ним, того и гляди все в тартарары рухнет.

Мимо очереди двигалось нагруженное пассажирами такси. Высунув из окошка бритую голову и вращая белками, шофер кричал: «На Алайский! Кому на Алайский базар? Одно место на Алайский!»

Решив, что сама судьба направляет его к Пирадовым, Базанов вскочил в такси и упал грудью на чье-то плечо. Ехали молча. Ехали по совершенно целому городу. И лишь где-то ближе к концу улицы Шевченко стали видны трещины на стенах домов, отвалившиеся пласты штукатурки, осыпавшиеся углы одноэтажных домов.

Перед входом в Музей искусств атлант привычно и легко держал на плечах нашу грешную планету. Через земной шар змеилась еле заметная трещина.

— А где ж землетрясение-то? — не выдержав, спросил один из пассажиров, на коленях у которого стояла большая корзина.

— Землетрясение? — осклабился шофер. — Эпицентр как раз на Алайском базаре. Покарал аллах спекулянтов.

Расплатившись, Глеб вылез у сквера. Часы на башне не ходили. Стрелки показывали пять часов, двадцать три минуты: часы остановились в момент толчка. Глеб двинулся по окружности сквера и, свернув на Пушкинскую улицу, сразу увидел следы, оставленные подземной стихией: рухнувшие стены, осевшие и перекосившиеся крыши, горы кирпичей и штукатурки. И людей, снующих среди развалин от порушенных домов на улицу, — людей, которые старались отрыть и найти то, что еще недавно было их книгами, их вещами, мебелью и посудой.

Навстречу Базанову шагала группа дружинников. Какие-то люди ограждали веревкой с красными флажками тротуар и развалины, развешивали фанерки с надписями — «Аварийное», «Опасно!», «На снос». С двух грузовиков, едущих слева и справа по мостовой, сбрасывали большие палатки. Их растаскивали поспешно и сразу же начинали устанавливать — прямо на тротуаре или в садах, подальше от домов. Действия горожан показались Глебу суетливыми и нецеленаправленными, создающими тревожную и напряженную обстановку, хотя, казалось, самое страшное осталось уже позади.

Дом Пирадовых пострадал, пожалуй, больше других. Пристройки и верандочки были смяты и раздавлены, как спичечный коробок, попавший под колесо машины. Одна кирпичная стена рухнула целиком, обнажив круглую комнату — бывший кабинет Пирадова, угол другой стены треснул. Крыша, точно шапка с головы, сползла набок, штукатурка лохмотьями свисала с потолка и стен, держась лишь на проводах. Двор и дом с улицы казались безлюдными. Базанов толкнул калитку, вошел. И сразу увидел хозяйку — Сильва Нерсесовна, хлопоча, словно наседка, без толку металась между домом и жалкой кучкой вещей, возле которой на стульях сидели ее толстенькие, курчавоволосые и бронзовощекие внуки, очень похожие на мать и чем-то — на умершего деда.

Старушка едва держалась на ногах. Она уже ничего не видела и не слышала. И Базанова не заметила, пока он не подошел, не обнял ее.

— Боже, Глеб! Само небо послало вас сюда, — сказала она, и плечи у нее мелко задрожали, — А я одна.

— А Ануш, Леонид — где они?

— Они все же разошлись. Как вы всегда говорили — непрочный брак, разные люди. По острию ножа Ануш каждый день ходила.

— Но где они?

— Она в командировке, в Самарканде.

— А муж ее? Неужели после землетрясения не прибежал сюда, не поинтересовался, как вы, дети?

— Нет, его не было. Наверное, он очень обижен.

— Обижен? Ладно. — Глеб огляделся, подошел к малышам, расцеловал их, спросил: — А что вы делаете, Сильва Нерсесовна?

— Дом признан аварийным. И туда входить запрещено. Но надо же что-то детям, мне — чем-то накрыться, из чего-то поесть.

— А библиотека пирадовская? Ей же цены нет!

— Знаете, наши друзья не только уходят из жизни, но они и остаются. На рассвете приехал на своей «Победе» Юлдаш-ака Рахимов. У него самого дом разрушен, но приехал. И был со мной и детьми. А недавно поехал в университет собирать студентов — сюда, как на раскоп.

— А о Тише вы ничего не знаете?

— Простите меня, Глеб. Телефон отказал. Я не смогла. Но, по разговорам, — в их районе нет разрушений. Если вы беспокоитесь, поезжайте, сейчас вернется Юлдаш-ака, я не боюсь, не чувствую себя одинокой.

— Нет уж, Сильва Нерсесовна. Я подожду Рахимова. А старика моего вы давно видели?

— Признаться, давно. Жизнь, знаете, совсем сумбурная в последнее время. Ссоры, споры — все это, конечно, отражается на детях и на мне в первую очередь. Ануш по природе скрытная, боль свою никому не показывает: любит по-своему этого человека, привязалась к нему… А с Тишабаем, я вспомнила, мы дней десять назад перезванивались. Прыгает! Одиноко и ему, конечно. Вы редко пишете, скучает старик, с птичкой беданой своей вечера коротает. Ну а вы как? Честно, без бодрячества.

— Ничего, работаю. Так уматываюсь, что и про сердце забываю.

— Это плохо, Глеб. Про сердце вы должны всегда помнить. А у нас как оказались? Командировка?

— Командировка.

— Как всегда, на день, — со вздохом констатировала Пирадова.

— На сколько потребуется, — сказал Глеб.

Тут и подъехал Рахимов со студентами. Юлдаш и Глеб обнялись, расцеловались. Ученики Юлдаша — будущие археологи — принялись за раскоп библиотеки по всем правилам науки. Книги очищали от пыли и грузили в «Победу». Решено было пока что свезти их в специальное помещение на кафедру Рахимова и опечатать.

Сильва Нерсесовна рассказывала:

— После отъезда Ануш я перебралась в комнату к детям. Встают они чуть свет, и я с ними спать рано укладываюсь. И позавчера рано легла. Проснулась от непонятного ощущения, будто на корабле, в качку. Шкаф на меня ползет, стол двигается, посудой гремит. Вскочила я, — голова кружится! — выключатель щелк, а света нет. И вдруг слышу: собаки воют, сотни собак, тысячи. Ужас какой-то! Я детей под мышку — откуда силы взялись! — и во двор. Тьма, пыль густая, жирная, а по горизонту, как северное сияние, свечение какое-то холодное. Голубое и белое зарево. И могильная тишина. А может, и сразу все это произошло: толчок, вой собачий, свечение, и только в моем сознании растянулось во времени. Испугалась и детей полами халата закрываю. Но тут глаза к темноте привыкли, вижу — соседи из домов повыскакивали. Кто в чем. Сам в дезабилье, простите, а в руках фотоаппарат или какая-нибудь другая совершенно бесполезная вещь. Детные, конечно, с детьми. Стоят, молчат, будто голос у всех пропал. А потом, будто у Мюнхгаузена, все звуки оттаяли: дети заплакали, взрослые закричали. Сотни птиц или летучих мышей — кто их там разберет! — шум невообразимый подняли. Где-то неподалеку дом загорелся. Провода электрические замкнулись, искры снопом на землю летят. Ужас. Но тут же успокоились все, поняли — землетрясение.

А Юлдаш Рахимович так рассказывал:

— Проснулся я, взглянул на часы — пять часов двадцать минут. Почему, думаю, рано проснулся? Вы же знаете, Глеб, мое время шесть тридцать. Слышу — с нарастающей силой гудит земля, лают и воют собаки. Вышел. Небо горит зловещим багровым светом. И тут толчок. Горизонт качнулся. Зазвенели стекла. Тревожно и жалобно заскрипели, захрустели дома, словно чья-то могучая рука сжимала и сминала их. Я почему-то кинулся обратно. Вбежал в кабинет и понял — за папкой. В ней отчет о финансовых делах последней экспедиции — ерунда, конечно!.. Вижу, каждая стена качается отдельно. В трещинах вибрирует, кажется, каждый кирпич. Ползет мебель. Треснула над головой балка. Уж не помню, как и выскочил. Стою в саду один, в темноте, не без страха, если быть честным. На фронте такого ощущения не было. При бомбежке, при артобстреле что-то видишь, что-то можно предугадать, предвидеть. А тут — полная неясность. Что будет через минуту? Через секунду, через час? Еще удар. Слабее или сильнее первого? Пощадит ли он город? Людей? Меня?.. Слышу, сосед кричит: «Юлдаш-ака! Э, Юлдаш-ака! Все ли благополучно в вашем доме?» — «А у вас?» — «Все живы, дом только, как арбуз, треснул». — «И у меня, кричу, с домом что-то случилось. Похоже, на спину лег». — «Ничего, кричит, живы будем, дома построим. Идите к нам, вместе легче».

Тут рассветать стало. Красная, желтая и серая пыль поднялась над городом. Стали прибегать ко мне аспиранты, студенты. Натянули в саду старенькую палатку, вынесли из дома кровать, вещи кое-какие, телевизор, даже свет провели мне. Целая бригада там орудовала. Я часть их на «Победу» и сюда. Тут нужнее, думаю. Оказывается, действительно нужнее. И тебя вот встретил. А так разве бы встретил? И не спрашиваю, как живешь, как себя чувствуешь: вижу, все хорошо у тебя.

— Да, — сказал Глеб. — У меня в порядке. Только теперь мне надо навестить отца.

— Полагаю, в его районе должно быть спокойно.

И в этот момент все ощутили новый толчок. Земля плавно колыхнулась под ногами — едва-едва, очень слабо. Но по тому, как закачалась на столбе лампочка с жестяным абажуром, по тому, как вновь заскрипело и заскрежетало вокруг, и взлетели горлинки, и поднялась облаком белая пыль, все поняли: землетрясение не кончилось — подземная стихия, может быть, собирается с силами и сейчас, в следующий момент… Базанов, Рахимов и Сильва Нерсесовна переглянулись, застыли в оцепенении, ожидая… Но шли минуты, и ничего не происходило. И пыль уже осела, и прохожие двинулись по Пушкинской, и студенты-археологи еще с большим рвением принялись раскапывать книги из пирадовской библиотеки. И неприятное ощущение исчезло бесследно, будто короткий сердечный приступ — был, и нет его.

Глеб отвел Рахимова в сторону, стал советоваться. Юлдаш-ака предложил отвезти Базанова на улицу Мукими, к Тишабаю, но все-таки они решили, что не имеют права оставлять старуху с детьми. И машина нужна для перевозки книг. Глеб сказал, что сам как-нибудь доберется.

И действительно, добрался неожиданно очень легко и просто — вышел на Пушкинскую, поднял руку и остановил первую же проезжавшую мимо «Волгу». Сев на заднее сиденье, Базанов понял, почему ему повезло: рядом с шофером важно восседал его давнишний знакомый по геологическому тресту Валька Нагорный, ставший, как оказалось, ныне уже большим начальником в Министерстве геологии.

— Так что говорит наука? — поинтересовался Глеб.

— Сдвиг по Каржантаускому разлому — предположительно. Накопление напряжения вроде бы продолжается. Сейсмологи обещают затухающие толчки чуть ли не месяц. Возможны довольно сильные.

— Веселая перспектива.

— А! Никто ничего не знает! Куда тебя везти?

— На Мукими.

— По пути, — успокоился Нагорный. — Хочу, понимаешь, переодеться: сегодня футбол с белорусами.

— Неужели состоится?

— Как всегда — при любой погоде. Сделаем мы сегодня этих гавриков: «Пахтакор» не подкачает. Ты болеешь за «Пахтакор»?

— Болею, — сказал Глеб. — О чем ты говоришь…

Старый Тишабай стоял у зеленых ворот своего дома, когда подъехал Глеб. Можно было подумать, ждал его. Они обнялись.

— Как вы живете, отец? Все ли благополучно в доме? — Традиционный, согласно обычаю и этикету, вопрос прозвучал в нынешних условиях чуть странно.

Старик посмотрел на Глеба из-под густых бровей, хмыкнул в бороду, ответил, что дом выстоял и он чувствует себя хорошо, хотя не может чувствовать себя хорошо, когда тысячи ташкентцев трясутся, словно между горбов скачущего по пескам верблюда.

— Ер кимирлади — земля сдвинулась, — сказал старик. — Ее подкинуло, как крышку кипящей кастрюли. Аксакалы говорят: зильзилэ особое, такое раз в сто лет бывает. И если не сразу город разрушает, то очень долго трясет его, пока людей силы не оставляют и они не покидают город сами и не бегут в степь подальше от рушащихся стен.

Старик поинтересовался здоровьем и успехами Глеба, спросил, видел ли он Юлдаша, навестил ли семью Рубен-ака Пирадова, дом которого, как он предполагает, находится где-то в центре зильзилэ. Выслушав Глеба, объяснил, почему стоит у ворот, — договорился с соседом, тот шофер, большим грузовиком управляет, сосед должен приехать с минуты на минуту.

— Куда вы собрались ехать, отец? — удивился Глеб.

Старик снова хмыкнул в бороду:

— Недогадливым стал ты, сынок. Зачем спрашиваешь? Собрался я в дом Рубена-ака Пирадова, мир праху его. Сам говоришь, у женщин нет больше дома. У меня есть дом. Пусть живут у меня, здесь зильзилэ не страшно…

Дотемна Глеб перевез Сильву Нерсесовну, ее внуков и все, что уцелело из вещей и одежды. Спасение библиотеки также завершилось, но студенты, решив покопать и на следующий день, оставили возле развалин четырех-сменный пост.

Ануш вернулась ночью. Узнав обо всех событиях от археологов, чуть успокоилась и осталась вместе с ними, но заснуть не могла, промучалась до утра, проплакала. Ей почему-то казалось, что уничтожение дома быстро сотрет в памяти людей и воспоминания об ее отце, что некуда будет приходить друзьям его, что никто уже, и она в том числе, не сядет за его письменный стол, не откроет его любимую книгу, не обмакнет перо в его чернильницу… Начиналась новая и совсем нелегкая полоса в ее жизни. Потеря дома, имущества, предстоящий развод с мужем, на который она наконец решилась. Хорошо, что Глеб случайно оказался в Ташкенте. Она всегда чувствовала себя сильной, когда он бывал рядом, ее советчик и товарищ. Она всегда считала его другом и старшим братом — с тех пор как пришел он в их дом еще в военном голодном году, разыскивая Рахимова, — хотя после его болезни и отъезда они почти не виделись и не писали друг другу, заменяя письма, на которые всегда не хватало времени, пятиминутными телефонными разговорами. А что телефонный разговор? Пока докричишься, узнаешь, что здоров, и ответишь, что они все здоровы, — и конец разговору.

…Рано утром Ануш поехала на улицу Мукими. Грозный сейсмический ураган пронесся над центром города. Повсюду Ануш увидела обвалившиеся, накренившиеся и упавшие стены, беспорядочное переплетение стропил, проводов, водопроводных и газовых труб в обезлюдевших дворах, обгоревшие, обуглившиеся балки — тревожное и страшное запустение. И общая трагедия помогла ей пережить свою, маленькую, показавшуюся совсем уж ничтожной, когда она, приехав, увидела, с какой заботой относятся к ее матери и детям Глеб, старый Тиша и Юлдаш Рахимович, который на старенькой своей «Победе» оказался тут раньше всех.

Толчки продолжались.

Вечером, когда они сидели у телевизора и смотрели из театра Навои закрытие белорусской декады, по экрану пошли вдруг какие-то странные волны, темные и светлые пятна. На какой-то миг. Но председатель собрания продолжал свое выступление.

— Смотрите, люстра! — воскликнул Рахимов.

— Зильзилэ, — сказал Тиша. Громадная театральная люстра качалась. Странно, никто из них не почувствовал даже и слабого толчка…

На следующий день Глеб послал Богину телеграмму: «Задерживаюсь Ташкенте неделю свой счет семейным обстоятельствам» и указал адрес Тишабая.

Девочка-старшеклассница принесла ответ: «Задержись сколько надо тчк крепко жму руку Богин». Тогда многие школьники помогали почте. А возле старых полуразрушенных домов были приклеены записочки с указанием нового адреса их владельцев — для почты и знакомых. Так делали тысячи ташкентцев, чьи дома были разрушены, кому пришлось переехать к друзьям, родственникам, в студенческие общежития и просто к незнакомым людям, с готовностью пустившим к себе «потрясенцев».

Земля продолжала бунтовать. Толчки начинались неожиданно, обычно ночью, когда уставший город засыпал, и шли чередой. Все увеличивалось количество разрушений, все большее число жителей оставалось без крова и переселялось в палатки.

В Ташкенте побывали товарищи Л. И. Брежнев и А. Н. Косыгин. Была создана правительственная комиссия. Все республики выразили готовность прийти на помощь терпящим бедствие.

Первомай начался как обычно: флагами, транспарантами, демонстрацией, проходящей по улицам города. Люди бросили вызов природе. А природа словно осатанела. Начались ливневые дожди. Резко менялась погода, прыгала температура, часто возникали сильные ветры, приносили пыльные бури. Пятого мая поднялся ураган. Скорость ветра достигала временами двадцати девяти метров в секунду. Ветер выворачивал деревья, срывал листовое железо и шифер с крыш домов, уцелевших от землетрясений, скидывал палатки, рвал провода.

Ташкентцы сохраняли мужество. Они работали, учились. Они шутили, смеялись, рассказывали о себе анекдоты, вывешивали плакаты: «Трясемся — не сдаемся», «Меняю дом без удобств в эпицентре…», «Тряхнем стариной». В палаточных городках устанавливался особый ритм жизни. Многие учреждения, покинув аварийные здания, располагались прямо на улицах. На улицы выбрались и столовые. Детские сады заняли парки. В Ташкенте царил порядок — по ночам в тревожной тишине раздавались успокаивающие гулкие шаги дружинников. Город пустел, засыпал рано. Рано, чутко, настороженно.

Люди просыпались и брались за работу. Вставали к станкам, садились за баранку автобуса, принимались разносить телеграммы, продолжающие приходить десятками тысяч, и уже приступали к расчистке разрушенных кварталов.

Восьмого мая, после опубликования Постановления ЦК КПСС и Совета Министров СССР «О неотложных мерах помощи Узбекской ССР по ликвидации последствий землетрясения в городе Ташкенте», Базанов решил дозвониться до Богина. Это было делом непростым, требующим времени и упорства. Он решил попытаться сделать это из Министерства геологии, а заодно повидать своего университетского учителя, ныне заместителя министра, Григория Валериановича Горькового — одного из теоретиков азиатского «золотого пояса».

Больше года они не виделись. Горьковой будто и не постарел, не изменился: сухой, подтянутый, ни грамма лишнего веса. Здание министерства выстояло, хотя по фасаду расползались довольно широкие трещины, а торцовую стену подпирали три толстенных бревна. В кабинете Григория Валериановича в углу осыпалась штукатурка, а стена за его спиной, также во многих местах лишенная штукатурки, выгнулась наподобие паруса, наполненного попутным ветром. Доктор геолого-минералогических наук невозмутимо сидел в министерском кресле, словно подземные духи дали ему расписку, что кабинет его в безопасности.

Они обнялись, и Горьковой рассказал, как не хотел он отпускать Базанова из геологии и сопротивлялся нажиму товарищей из ЦК, да и по сей день жалеет об этом, ибо работы на золото в республике все расширяются. Он и теперь надеется: построит Глеб комбинат и город, забудет про свои дела сердечные окончательно — вернется в геологию, большим трестом руководить.

По поводу землетрясения Горьковой сказал:

— Наибольшие разрушения произошли над очаговой зоной, где сейсмические волны особенно сильны. Эпицентр на малой глубине, толчки имеют сугубо вертикальное направление — вдоль несущих конструкций зданий. Поэтому-то так мало обвалов, так мало жертв. Если к сугубо вертикальному толчку добавится один-два горизонтальных — понятно, что будет? Будет Ашхабад, будет Скопле. Надеемся, этого не произойдет. Очаговая зона пролегла неширокой полосой в северо-западном направлении. Ты не знаком с нашими сейсмиками? Их Уломов — толковый, знающий парень. Он полагает, что повторные толчки — афтершоки — еще будут, а время затишья зависит от прочности горных пород, в которых накапливаются упругие напряжения в очаговой зоне. Так что испытания Ташкента далеко не кончены.

Через Бухару Горьковой сумел дозвониться до Солнечного. Его соединили с Богиным. Еще бы — заместитель министра! Расчет Базанова оказался верен. Он взял трубку — слышимость оказалась отличной, — сказал:

— Здравствуй, Степан.

— Ты что — в замминистры от меня сбежал? — ревниво спросил Богин.

— Не волнуйся: нам не один год еще вместе вкалывать. Просто старое начальство помогло связью.

— Ну то-то, — успокоенно хмыкнул Богин. — Как там Ташкент?

— Трясется, но не сдается.

— Читал.

— А постановление ЦК и Совмина ты читал? Думал, чем мы сможем помочь городу? Полагаю, раз все, то и мы кое-чем можем и поделиться. Люди, техника, стройматериалы. Обсудите, посоветуйтесь, взвесьте, Степан… Ну зачем мне идти в ЦК докладывать? Пошлите телеграмму, и все. Я уж в обратный путь собираюсь. Что? Вдвоем тесно, врозь скучно? Это уже про нас с тобой говорили. Не могу только вспомнить кто… Да, завтра воскресенье, потом праздник — точно. Вот десятого и вылечу. Спасибо. Все, говоришь, в порядке? Подмял, наверное, Ашотика — вот и порядок. Ладно, ладно. До встречи, будь здоров!..

По полуразрушенной улице Шевченко Базанов направился в сторону старого центра города, к театру имени Алишера Навои. Тут царило страшное запустение, а неподалеку трактор сокрушал аварийный, подлежащий сносу дом, и бульдозер, толкая впереди себя пыльный бурун и кучу битых кирпичей, выравнивал площадку. Вокруг молча стояли люди. Со щемящим чувством тоски смотрели на то, что осталось от их уютных и казавшихся благоустроенными домов, которые, по правде сказать, не были ни очень уютными, ни очень благоустроенными. Просто много прожили и много пережили здесь люди, поэтому и дороги им были старые одноэтажные дома из сырцового кирпича, построенные еще при царе Горохе.

Тракторист, сдав назад, вылез через люк попить, стряхнул пыль, вытер белое, точно в муке, лицо, сказал:

— Стоит ли жалеть развалюхи? В самом центре столицы! Архитекторы небось небоскребы здесь уже планируют, недолго и ждать осталось.

Но шутка никого не веселит. Молча стоят ташкентцы.

Чуть дальше тяжелое пыльное облако закрывает экскаватор, забравшийся на кучу строительного мусора. Бульдозеры, словно зеленые гигантские жуки, подгребают к нему со всех сторон остатки разрушенных стен, заборов, сараев и кладовочек. Непрерывной цепочкой ходят под экскаватором самосвалы, увозящие за город на свалку бывшую улицу. Пыль стоит стеной. Подъезжает поливочная машина. Два могучих фонтана, пробивая красно-желтый туман, льются на бульдозеры, на людей и машины. Работа прекращается: шоферам весело — они плещутся в воде, как дети.

То тут, то там надписи: «Проход опасен», «Снос!», «Водитель! По проезжей части идут пешеходы»; многочисленные объявления и заявления: «Сима, мы переехали к Мише», «Набоковых искать в общежитии Желдоринститута», «Карапетяну звонить только на работу», «Ремонтирую обувь», «Зубной техник бывает здесь ежедневно с 14 до 16 часов»; письменное состязание в остроумии, даже чьи-то рисунки. И большие палатки — они уже повсюду. Глебу кажется, в них нынче вся ташкентская жизнь: человеческое жилье, учреждения, кухни, столовые, медицина, парикмахерские, мастерские, почта. Все здесь носит отпечаток временности, как на вокзале — на узлах и чемоданах, без всяких удобств…

Базанов вышел к гостинице «Ташкент». Новые, современные здания, обрамлявшие площадь у театра Навои, с честью выдержали удары стихии. Толпились покупатели у входа в Центральный универсальный магазин, бойко торговали продавцы газированной воды, мороженого, сластей, шашлыка и плова. Весело перемигивались разноцветные глазки светофоров на перекрестках. Позвякивал и скрипел на повороте переполненный трамвай. Непрерывным потоком двигались по улице автомашины. На скамейках вокруг фонтана беспечно дремали пенсионеры. Вокруг силомера и других аттракционов толпилась молодежь. Какое землетрясение, где? — казалось, говорила всем своим видом площадь.

Глеб сел в трамвай и сразу же окунулся в иную атмосферу. Ташкент жил землетрясением, думал о нем, спорил и ждал новой подземной бури. Шел общий разговор:

— Сегодня ночью так тряхнуло, что я с кровати сыграл.

— Загибаете: лично мы ничего и не почувствовали.

— Значит, вы просто далеко от эпицентра.

— Сами вы далеко! Подумаешь, четыре балла. Даже и собаки не завыли.

В разговор встревает молодой лобастый узбек:

— Мы с другом в чайхане пиво пьем, ноги в воду опустили — замечательно. А тут Он как тряхнет — смотрю, вода в Анхоре остановилась. Потом, конечно, дальше потекла. Испугался я, конечно: совсем дурак, думаю, стал, дивана-сумасшедший. Это ж надо такое увидеть. У друга спрашиваю. «Да, — говорит он. — Было — точно». И старики подтвердили.

Другой голос доносится сзади:

— Чую, толчок, за ним другой. Бегут женщины по лестнице, голосят. Я на площадку выскочил и на них: «Спокойно! Без паники!» И сам ору как ненормальный…

Базанов добрался до больницы, прошел в кардиологическое отделение, где его сразу узнали и бурно приветствовали нянечки и сестры, нашел доктора Воловика.

Лев Михайлович выглядел озабоченным, безумно усталым. Он тоже радостно приветствовал Глеба: приятно, должно быть, видеть своего недавнего пациента здоровым и бодрым. Правда, он тут же предложил «снять ленточку, чтобы удостовериться в своих визуальных субъективных наблюдениях», и получил решительный отказ, но не начал разговора, пока не измерил Глебу давление и не выслушал его самым внимательным и придирчивым образом. Оставшись будто бы довольным, Воловик тем не менее посоветовал Глебу при малейшей возможности покинуть Ташкент: толчки, ураганы, резкие перепады температур — все это вызвало в городе ухудшение состояния сердечно-сосудистых больных, возросло количество тяжелых случаев.

— А вы-то как, док?

— Врачу: исцелися сам! — Воловик криво улыбнулся.

— Может, вместе и поедем? — Глеб рассказал о больнице в Солнечном, о запроектированном медицинском комплексе, который будет построен за год; напомнил об их договоре.

Лев Михайлович опять улыбнулся, сказал:

— Знаете, когда был первый, семибалльный толчок и вполне могла начаться паника, ни одна наша санитарка, ни одна сестра не ушли от больных. А ведь каждая, уверяю вас, прежде всего подумала о доме, семье, детях. Разве могу я, врач, уехать из Ташкента? Сейчас, через месяц и даже через год? Кто знает, когда закончится эта история, дорогой Глеб Семенович? Так что верните, пожалуйста, мне мое обещание и будьте здоровы. А уж если мы будем здоровы — увидимся, конечно.

Покидая больницу, Глеб все думал: в чем же изменился доктор Воловик, который внешне выглядел прежним, уверенным в себе, подвижным и ловким. Что-то изменилось в нем, все же что-то неуловимо исчезло. И уже на подходе к дому сообразил: Лев Михайлович лишился своего юмора. Он не предпринял ни одной попытки пошутить и даже пересказать чужую шутку или анекдот. Он был серьезен и грустен. Воловик стал новым человеком. И этот новый человек был незнаком Базанову…

На середине двора Тишабая внук Пирадова, в честь деда названный Рубенчиком, соорудил из кубиков высокую башню. Очертил ее ровным кругом и не разрешал никому приближаться сюда.

— Я сейсмолог, — объяснил он Базанову. — А это станция! Когда толчок в три-четыре балла — моя станция стоит. Когда больше — падает. Я помощник Уломова.

Начальник сейсмической станции «Ташкент» Валентин Уломов в те дни стал самым популярным человеком в городе. Он выступал по телевидению и в газетах, объяснял, что происходит в недрах земли с точки зрения науки…

— Все стали учеными, — ласково глядя на краснощекого Рубенчика, ворчал старый Тиша. — Все ученые, все думают по-разному, никак договориться не могут. Пойдем-ка, Галеб, сынок, я покормлю тебя. Так долго ходил, весь день ходил — в животе, наверное, пусто совсем?..

В ночь с седьмого на восьмое мая Ташкент вновь пережил три грозных подземных толчка.

А девятого мая Ташкент, как и вся страна, отмечал День Победы. Тишабай затевал плов. Ануш с детьми и Базанов поехали в центр — посмотреть салют, погулять в парке, как-то развлечь мальчишек аттракционами, покормить мороженым. Туда за ними должен был приехать Юлдаш Рахимович. А после салюта все собирались на праздничный плов.

Недавние толчки не могли погасить радость большого дня: центр города был запружен людьми, и, хоть денек выдался не по-майски и не по-ташкентски прохладным, одеты все были легко, по-весеннему ярко и празднично, пестро. Фронтовики надели ордена и медали. Люди шли компаниями, пели песни военных лет, танцевали. Русская, узбекская, украинская речь и мелодии звучали отовсюду, переплетаясь самым чудесным образом. Фанерные ларьки, выстроенные вдоль улиц, бойко торговали. Пахло шашлычным дымком, бараньим салом, пылью развалин, цветами. Корейцы продавали искусно вырезанные из бумаги и пестро раскрашенные фонарики, веера, складывающихся и раскрывающихся драконов, резиновых надувных чертиков. В воздухе, над головами гуляющих, плыли красные, желтые и синие шары.

Грянул салют. Разноцветные ракеты, рассыпаясь причудливыми многоцветными букетами, осветили город. «Ура!» — кричали мальчишки.

Под ногами шуршала и поскрипывала шелуха жареных семечек.

Сыновья Ануш были в восторге. Рахимов повез всю компанию через центр, улицу Шота Руставели — на Мукими. Люди двигались густым потоком. Трамваи, автобусы и троллейбусы были переполнены. Ташкентцы торопились домой. Многие несли на плечах детей. Поток растекался на реки и ручьи, мелел, исчезал среди полутемных развалин и в палаточных городках. Центр пустел.

Сильва Нерсесовна волновалась: ушли с детьми и пропали. Ворчал старый Тиша — котел с пловом был уже накрыт, Тиша боялся, что перестоится, перепреет. Все сели за праздничный стол…

Потом мужчины вышли на открытую террасу. У соседей гуляли во дворе. Народу там было немного, но тосты раздавались поминутно, и все время звучала пластинка «В лесу прифронтовом», которую в меру своих сил и возможностей поддерживало несколько голосов. Посреди двора, над айваном, горела яркая лампочка. Ее свет, пробиваясь сквозь густую листву, казался зыбким и мертвенно-зеленым. Слабый, прохладный ветерок раскачивал лампочку, и на земле покачивались, двигались, переплетались причудливые темно-зеленые и черные тени и пестрые блики.

Базанов и Рахимов вспоминали войну, друзей и свою встречу в чебоксарском госпитале, на кухне роты выздоравливающих, за бесконечной чисткой картошки; полковника Полысалова и службиста — старшину Цацко с его вечным: «А уж тут комментариев никаких разводить мы не будем», и конец войны, который застал обоих здесь, в Ташкенте, и всю дальнейшую жизнь и все вокруг Ташкента, на долю которого выпали такие испытания уже после войны. А потом заговорили о людях — ведь люди обязательно проявляют себя именно в такие вот дни, при таких испытаниях. И некоторые не выдерживают этого испытания на право называться Человеком.

Старый Тиша, устав от готовки, подремывал и не все услышал из того, о чем говорили Глеб и Юлдаш, не все понял. Но главное он почувствовал сердцем — женщины Пирадовы ощущают его дом как временное пристанище. И тогда он встрепенулся и сказал: не нужны ему дом и сад, полученные благодаря помощи Галеба. Он с радостью и облегчением отдаст все это женщинам Пирадовым — пусть Галеб возьмет его с собой в Кызылкумы, не хочет он больше жить один, хочет жить со своим сыном и, когда придет день расставания, хочет, чтобы Галеб, заменивший ему сына, закрыл его глаза и похоронил его по обряду, которого достоин старый боец гражданской войны.

Базанов обнял старика. И, стараясь ни словом, ни интонацией не обидеть Тишабая, рассудительно и дипломатично стал объяснять ему, как благороден его порыв, но нельзя бросать женщин одних, когда землетрясение продолжается, а Глеб должен уехать. И Юлдаш-ака должен будет скоро уехать: на раскопе вот-вот начнется полевой сезон, организована экспедиция, отпущены деньги. К тому же в Солнечном у Глеба пока нет квартиры. Для старого человека жизнь там еще трудная. Надо подождать полгода, самое большое — год. Как только Глеб получит квартиру, он обязательно вызовет старика. Да что вызовет! — сам за ним приедет. Пусть Тишабай-ата наберется терпения, подождет немного.

— Как же! — сказал старик. — Ты себе квартиру последним в городе возьмешь! Увидишь это, Юлдаш. И слова мои вспомнишь, если я не доживу, и ему их тогда скажешь! — он обиделся и ушел в дом.

Базанов остался с Рахимовым. Впервые за много лет они были свободны и могли спокойно поговорить друг с другом. И соседи за забором угомонились. Улица погрузилась в тишину. Тишина казалась чуткой, настороженной. Может быть, от усилившегося вдруг прохладного ветра, который сильнее и сильнее раскачивал лампочку среди зелени, от бело-зеленых пятен, что метались по земле.

Глеб рассказывал о Солнечном, о себе и Богине, о том, что очень скучает по геологии, дальним маршрутам, канавам и шурфам, нащупывающим месторождение, которое ускользает, точно сом под корягами и в придонном иле.

Рахимов продолжал раскопки Афросиаба. Этот древнейший самаркандский памятник, этот пригород отдал ему не одну свою тайну, не один клад. Но теперь Юлдаша интересовали не золото и изумруды, не жизнь прежних правителей, не расположение их дворцов. Он наткнулся на гончарную мастерскую. На вес золота ценились изделия афросиабских мастеров, секрет производства их удивительных, не меркнущих на солнце цветных керамических плиток притягивал не одно поколение исследователей. Рахимов раскрыл тайну производства знаменитой керамики. Была найдена глина, подготовленная к формовке. И чаши из нее, готовые к обжигу. И уже обожженные изделия из поливной орнаментированной искусно керамики. Один из его сотрудников натолкнулся на большие кувшины с остатками состава, которым безвестные умельцы покрывали изделия. За исследования взялись химики и криминалисты. У них, конечно, еще много дел, но можно сказать — археологи подвели их вплотную к раскрытию этого секрета. А раскроют, и строители узнают об этом одними из первых, — Рахимов обещал проследить, чтоб об интересах базановского города не забыли.

Поговорили о будущем города. И о будущем вообще, о том, что одно поколение оставляет для другого, о том, что вообще остается от человека на земле. От одних — улицы и пароходы. От других — только надпись на могильной плите. От третьих — ничего, как после авиационной катастрофы. Неизвестный солдат, неизвестный строитель, неизвестный моряк…

— Одна человеческая жизнь для археолога — так мало, Глеб, — говорил Рахимов. — Могучие государства — от зарождения до гибели — оставляют всего метровый пласт в земле. Пылинка и беспредельный космос. Археологу есть от чего стать пессимистом. «Унавозить землю будущим поколениям» — чепуха все это! Все рождается и умирает: бабочка-однодневка, человек-долгожитель, города, миры. Узбеки не напрасно любят говорить: каждый человек обязан вырастить хотя бы одно дерево. Я говорю: человек обязан вырастить человека. И не одного! В нем или в них он и останется навечно. В их памяти, в их делах.

— Ты прав.

— Еще бы, я же ведь археолог, через тысячелетия вижу.

— Да, мы обязаны чувствовать ответственность друг перед другом.

— Именно! Возьми стройки — все, не только вашу. Ведь люди сами туда тысячами отправляются, несмотря на неустроенный быт, на климат, тычки и окрики не переведшихся еще богиных. Разве это не доказательство? Человек хочет закрепить память о себе в грандиозных стройках!.. Нужно только объединить хороших людей, ставить их плечом к плечу, браться за руки. Нечисть не пролезет. Это главная моя философия. Если слева и справа от тебя будут хорошие люди, и ты станешь хорошим. Они обязательно подопрут тебя, если оступишься.

— Я знаю, — сказал Глеб. — На себе почувствовал когда-то. Ты, Пирадов, Тиша, Горьковой подпирали…

Заговорились допоздна.

А посреди темной ночи, в три часа с минутами, новое землетрясение — толчки не слабее самых первых достигли и улицы Мукими, и даже Чиланзара.

Все проснулись разом. Глеб схватил детей, выбежал во двор, в темноту. Яркая лампа не горела. Жутко выли собаки. Земля тихо уходила из-под ног. «Ай-ай-ай!» — кричал какой-то мужчина за забором. Окна домов осветились: старый Тиша зажег керосиновую лампу и вывел на веранду Сильву Нерсесовну в чапане поверх ночной рубашки. Юлдаш Рахимов и Ануш вынесли два чемодана с вещами, приготовленными заранее. И тут опять грохнуло — очень сильно, коротко, сухо. И снова качнулась земля. Затрещала, ломаясь, какая-то доска.

— На улицу, — коротко приказал Тиша.

Они вышли за ворота. Вдоль всей улицы, под деревьями, молча стояли люди. Большинство — с детьми на руках. Кто-то тащил упиравшихся коз. Мчалась «скорая помощь», ревели сирены пожарных машин, торопящихся куда-то к центру. Медленно тянулись секунды. Люди ждали. Чего? Они и сами не знали. Новых, еще более разрушительных толчков? Разрядки, успокоения? Никто не уходил, не возвращался домой: каждому казалось — вместе безопасней, случись с ним что, другие тут же придут на помощь. Многие так и провели эту темную и прохладную ночь…

Десятого мая Базанов не уехал. День был тревожным, ведь, вопреки предсказаниям сейсмологов, энергия подземной стихии не ослабела, не хотела идти на убыль. Наоборот, район землетрясения расширился, эпицентр почему-то поднялся к поверхности.

День прошел в тягостном ожидании чего-то еще более страшного. Опять поползли слухи о море под Ташкентом, о действующем вулкане, который вот-вот вылезет в центре города. Во многих местах был расклеен специальный бюллетень:

«В происшедшем землетрясении нет ничего необычного. Повторные сотрясения почвы объясняются продолжающейся разрядкой накопившихся в зоне очага упругих напряжений… Что же касается относительно сильных сотрясений — в шесть и шесть с половиной баллов, то они произошли в связи с нарушением ритмичности процесса разрядки».

Но еще страшнее, пожалуй, была ночь с десятого на одиннадцатое мая.

Тревога возросла.

Люди как-то сразу устали от постоянного страха, хотя толчков больше не отмечалось.

Двенадцатого мая Базанов не улетел в Бухару. Он послал еще одну телеграмму Богину: не имел он права оставлять друзей в беде.

На стройку Базанов вернулся лишь через неделю…

16

Уже по весне чувствовалось, что лето будет жарким и стройка снова начнет задыхаться от маловодья. К счастью, трасса водовода была определена, проект наконец утвержден. Осталось, как шутили в городе, лишь начать и кончить.

Создали специальное строительно-монтажное управление. Его начальника Сергея Владимировича Ненаева Базанов знал: утверждали на заседании партийного комитета, оставил хорошее впечатление. Относительно молодой и быстро растущий инженер, успел поработать и в Газли, и на строительстве ряда газопроводов в Средней Азии, прошел путь от бригадира до начальника СМУ, без отрыва от производства закончил Политехнический институт. После утверждения в должности Сергей Ненаев взялся за организацию управления — лично принимал на работу каждого, выбивал землеройные машины и механизмы, проехал с изыскателями до Карадарьи и принял у них трассу.

Теперь эту трассу он показывал Богину и Базанову.

…Они выехали на рассвете. От станции Дустлик повернули на юго-запад, и, пока двигались степью, Ненаев рассказывал:

— Трасса трудная. Район безлюден. На двести километров пути подъем более пятисот метров. Утверждено пять насосных. Размер труб тысяча двести двадцать миллиметров. Как сделать, чтоб в Солнечный приходила вода, а не кипяток? Гнать ее побыстрей, а трубы заглубить в траншею метра на полтора минимум. Земляных работ порядка восьми миллионов кубиков — немало. Одновременно, с опережением километров в тридцать, будем тянуть дорогу. Без дороги тут делать нечего: трубовозы не пройдут. Строительство начнем с двух сторон.

Сергей Ненаев, как и многие молодые руководители, вырабатывал свой деловой стиль: говорил коротко, без всяких там «мне думается» или «как мне кажется» — цифры на память, факты, выводы; решения принимал скорые и безапелляционные, ответственность целиком брал на себя; исповедовал демократию без панибратства и некоторое пренебрежение к категориям духовным, называя их идеалистическими. Впрочем, Ненаеву лишь казалось, что это его стиль: во многом Сергей Владимирович просто подражал Богину, которого считал образцом начальника в современных условиях. Был Сергей Владимирович строен, ловок, белокур и русую бороду клинышком имел — думал, придает ему солидность и суровую значительность, а на деле стал похож на чеховского интеллигента, мягкого и слабовольного. И выглядел Ненаев совсем не значительным, совсем не грозным руководителем. Но никто, вероятно, про это не говорил ему, а может, и говорил кто, да Ненаев не прислушивался, не верил, должно быть.

— Трудная будет трасса, — повторил Ненаев. — Машины сложно в пески забросить.

— А что тут легко? — насмешливо спросил Богин. — Яйца в песке летом жарить! Вон, спросите парторга, расскажет, как первый энергопоезд в Солнечный волокли. Потяжелей ваших канавокопателей игрушка. Протащили!

Ненаев почувствовал себя уязвленным:

— Я не сомневаюсь, товарищ Богин. Констатирую: сроки сжатые.

— Констатируйте на здоровье, начальник, сроки разжимать все равно никто не собирается, — хмыкнул Богин…

Ландшафт незаметно менялся. Степь стала холмиться, горбиться, желтые песчаные залысины появлялись то слева, то справа от машины. И вдруг степь кончилась. Впереди и вокруг колыхалось море песка. Шестибалльными волнами накатывали на «газик» барханы. И чем дальше, тем выше и круче казались они, а по самому горизонту ходили цунами высотой в пятиэтажный дом.

Трое разом подумали об одном; действительно, будет трудно тащить сюда технику, а Ненаев отметил:

— Те дальние барханы — двадцать метров высота, ширина до ста. На пути трассы будем срезать бульдозерами, ничего не попишешь.

— Надо, так срезайте, — равнодушно отозвался Богин.

И тут же им пришлось вылезти: «газик» забуксовал. Низам раскачивал машину, жал на акселератор. И они приложили три свои человечьи силы. Песок летел из-под колес, как искры из-под абразивного круга во время заточки инструмента, а пустыня цепко держала автомобиль, сидевший уже на диффере. Низам заглушил мотор и вылез.

— Кипим, — сказал он, отцепляя с борта четыре доски и лопату. — Пусть мотор отдохнет, и вы отдохните. Я копать под колесом немножко буду, пять-десять минут копать буду. Вы в тени сидите. Чай немножко пейте, в термосе чай.

— Сколько прошли от Дустлика? — спросил Богин.

— Сорок семь, — сказал Базанов. — Я заметил по спидометру.

— Так мы и за четыре дня не обернемся!

— Хорошо, если за четыре дня, товарищ Богин, — подтвердил Ненаев. — Пять дней обычно уходит.

Богин только крякнул. Отобрал у шофера лопату, начал молча и ожесточенно копать под передком. Откопал одно колесо, запыхавшись, крикнул:

— Еще есть лопата?

— Йок, — сказал Низам флегматично. — Одна лопата, четыре человека лучше, чем четыре лопаты, один человек.

— Философ! — Богин кинул ему лопату, сказал: — Копай, раз такой умный.

— Шалманить придется, — сказал Базанов.

— Немножко придется, — согласился Низам. — Совсем плохое место трассу клал, яман пески. Тут не машин надо — самолет надо, вертолет надо.

— Ну, братцы, втравили вы меня в прогулочку. И что это еще за шалманство?

— Ничего страшного. Езда по доскам, — улыбаясь, пояснил Глеб. — Пока передние колеса едут по двум, надо другую пару вытащить из-под задних и быть готовым снова засунуть их под передок, не давая машине съехать в песок.

— Представляю! Скорость километра три в час?

— Бывает и пять, при известной сноровке.

— И ты тоже думаешь участвовать в этой работенке? — Богин посмотрел на Глеба и выразительно постучал ладонью по сердцу.

Глеб промолчал, и Богин спросил, нельзя ли объехать трудный участок. Ненаев — словно он отвечал за то, что кто-то насыпал сюда такое количество песка и не утрамбовал его, — заметил виновато, что товарищ начальник строительства сам приказал ехать по трассе будущего водовода и что этот участок объехать трудно, ибо тянется он, пожалуй, до самой реки.

— Хорошо, — сразу успокоился Богин. — Копай, копай, философ! — крикнул шоферу. — Мы чаю пока хлебнем и в путь. Глеб Семенович за руль, а мы в гарнизон шалманщиков. Доедем как-нибудь. А в Карадарье, уж увольте, я самолет вызову. Копай, Низам, вкалывай и за матчасть не тревожься: я Базанова за рулем не раз видел, это, братец мой, его основная профессия — баранку крутить. Партийным работником он недавно стал…

В общем, почти за четверо суток до Карадарьи они все же добрались. Четырежды жарились днем на солнце, три раза мерзли ночами у костров в пустыне. И ни разу не встретили ни человека, ни зверя. Караванные тропы лежали значительно севернее, а звери, вероятно, прятались или уходили, услышав рычание обезумевшего от частых буксовок «газика». Все пятеро устали, конечно. Особенно Глеб. Не хотел и думать, что может случиться приступ, но взял с собой, однако, всю свою «сердечную» аптечку и даже шприц, хотя ни разу не приходилось ему самому себе делать уколы. Потренировался как-то неделю на подушке и на этом закончил. Знал — надо будет, сделает. Вон в газетах писали, какой-то судовой врач не то на судне в северных широтах, не то на зимовке сам себе операцию аппендицита, глядя в зеркало, сделал. А тут укол — подумаешь! Что еще могла предложить ему медицина? Укол, ну еще укол. Вживлять новое сердце — увы! — еще не научились. Так о чем говорить?!

И Степан Иванович в полуофициальной обстановке неожиданно повернулся какой-то такой новой гранью, которая показывала, что может он быть и добрым товарищем, и интересным собеседником, высказывающим весьма любопытные, хотя и спорные вещи. Ежевечерние их беседы после ужина затягивались допоздна, — Ненаев и Низам уже спали, а они еще спорили, проникаясь во время этих споров растущим интересом друг к другу. Каждый, хоть и не мог полностью принять доводы другого, но понимал, что обязан считаться с ними до тех пор, пока не удастся ему обратить другого в свою веру.

Богин говорил:

— Считают, я жесткий руководитель? Зато стройка план перевыполняет. А раз так — у моих рабочих и заработки высокие, и коллектив более или менее стабильный. А что от людей требую и каждого «жму» — хочу загрузить как положено, — так я и себя загружаю. Только так трудовые коллективы и надо выковывать. Не выдержал наших скоростей и наших требований — гуляй, не обижайся! Не соответствуешь времени — ищи работенку поспокойней, хоть газированной водой торгуй, тоже нужно людям. У меня дело превыше всего! А отдельно взятый работник, к которому я — ей-ей! — не худо отношусь, лишь правомерное звено в системе «человек — машина». Моя задача по отношению к этой системе — требуй от каждого по способностям, добивайся этого всеми возможными мерами. Мы говорим: труд — дело чести. Честь и честолюбие — слова близкие. Я не боюсь разжигать в людях честолюбие. Честолюбивый человек способен горы перевернуть. Я боюсь идеалиста: он не имеет никакого представления ни о реальной жизни, ни об условиях реальной работы.

Базанов рассказывал ему о начальнике строительства Каракумского канала грозном Сердюке, о хитрюге Гогуа — он командовал Главцелинстроем и обводнял степь величиной с доброе государство, — под началом которых Глеб работал в прошлом. У них были примерно такие же идеи и методы, такой же волевой стиль руководства, что и у Богина. И оба в конце концов пришли к плачевным результатам.

— Каждый руководитель определяет отношения людей в своем коллективе, — говорил он Богину. — Ты определил их по-своему: план, система «человек — машина», честолюбие и, прости, какая-то малая разборчивость в средствах для достижения целей. Но цель-то у нас главная — построить коммунизм. Не только на земле, но и в душах людей, между прочим. А людьми ты не занимаешься, считаешь, это дело парткома. Твое волевое руководство приводит к куче ошибок. Ты глава фирмы, подмявший всех под себя, непременно будешь порождать множество богиных и полубогиных, начальничков разных рангов. Азизян прав: они для тебя — работяги, исполнители, кнопочки и рычажки в созданной тобой машине, не коллеги, не товарищи, делающие общее дело. И их подчиненные для них — также. Тебя мало интересует, что может сделать исполнитель, ты интересуешься лишь тем, выполняет ли он то, что тобой приказано. С одной стороны, безынициативность, с другой — подогреваемое тобой в людях честолюбие, обозначаемое системой «работа — деньги», неизбежно начнут развращать коллектив. Ты с подчиненным говоришь только на одной ноте — басом, а это дело мертвое. В этом еще Сердюк и Гогуа убедились.

— Главная нота — репутация руководителя.

— Репутацию руководителя создает доверие к людям.

— Этот путь не всегда оптимален. Вера в компетентность — точнее.

— Ты самоуверен.

— Уверен в себе — точнее. Я ведь на разных должностях работал, и все на крупных и трудных стройках, учти.

— И все вверх по служебной лестнице шагаешь, знаю.

— Доверяют. Отсюда и уверенность.

— А ведь при быстрой езде все мимо слишком быстро проносится — и пейзаж, и люди.

— Люди? Ясно! Плохо их подбираю, считаешь?

— Почему плохо? Подбираешь себе подобных. Помощники, советчики, но лишь простые исполнители, не более. И ни одного такого, чтоб мог реально соперничать с тобой на равных и претендовать в дальнейшем на твое кресло. «Пойдем вверх, тогда сами выдвинем преемника, и не из лучших», — рассуждают в таких случаях. Преемник, лишенный еще с детства самостоятельности, потянет дело, конечно же, со скрипом. И все станут говорить: «Жаль, нет Богина! Смотрите-ка, при Богине ведь дела шли получше!» Не так ли?

— Упрощаешь, но сермяга есть, — Богин улыбнулся, но, сразу же посерьезнев, сказал: — Первая задача руководителя — создать себе прочную основу во всех звеньях и на всех участках строительства. Тут я, представь, не оригинален. И потом: зачем же мне яму себе при жизни рыть и замену готовить — если быть откровенным. Тут ты прав. Но и это не мое изобретение.

— Но времена-то изменились!

— А трудные стройки остаются. Я убежден в правоте: меня так учили.

— И с Лысым, считаешь, прав?

— Я уж и забыл о нем… Нет, с Лысым не прав.

— Подумай о том, что я сказал.

— Так и ты подумай: неужели я во всем не прав? Не знал бы, что ты бывший геолог, подумал, законник, судейский. А ведь у нас юристы имеются, чтоб интересы каждого работника стройки защищать. От кого? От меня, выходит. Который «всех давишь!» — этакий Бармалей! «Не ходите, дяди, в Азию гулять». Но ты-то ведь не испугался?

— Не очень, — улыбнулся Глеб. — «Видали мы зверей побольше льва». Хочешь, расширенный партком соберем, послушаем, что строители говорят?

— С повесткой дня: «О некоторых ошибках начальника строительства и о стиле его руководства?»

— Ну зачем же так сразу? И я ведь веду с тобой ежедневную воспитательную работу.

— Давай совещаться и выкуривать трубку мира у костра… И все же о заседании парткома предупреди меня хоть за неделю.

— Зачем?

— Чтоб я успел добиться твоего перевода, — полушутливо-полусерьезно ответил Богин. — Твое больное сердце — мой козырь, из самых человеколюбивых мотивов, учти, пожалуйста.

Выпустил иголки на миг и сразу спрятал. Умел быть колючим этот Богин. Впрочем, он тут же загладил свой удар, представил его как фразу, случайно вырвавшуюся ради красного словца, как неудачную шутку, как реакцию на идею о созыве расширенного парткома…

Добравшись до Карадарьи, Богин и Базанов, сопровождаемые Ненаевым, отправились осматривать вторую базу и второй плацдарм, откуда должно было начаться строительство водовода.

Рядом с кишлаком Янги-Базар уже соорудили пристань. Возле нее — несколько барж с техникой и прокопченный, выпуска, вероятно, начала века колесный буксир. На берегу — канавокопатель, трактора, бульдозеры, вездеходы и целый передвижной город на салазках — жилые вагоны, вагон-столовая, вагон-баня, вагон-медпункт. Сергей Ненаев, как опытный азиат, прежде чем атаковать пустыню, накапливал силы и технику, проверял каждую мелочь, готовился к броску. Судя по докладу, достаточно короткому, но обстоятельному, исчерпывающему, Ненаеву вполне можно было поручать строительство мощного водовода. Тут уж и Базанов, и Богин были единодушны в оценке этого интеллигента из чеховских рассказов: он начинал сложное строительство как опытный и дальновидный руководитель…

Обратно в Солнечный Базанов и Богин возвращались самолетом, который прилетел за ними в Янги-Базар. Ненаев с двумя своими заместителями решил еще раз проскочить по трассе, чтобы уточнить кое-какие детали. Низам повез их на своем «газике».

АН-10, «Антон», как в пустыне прозвали этот непритязательный маленький самолет, взлетающий, если надо, хоть с ладони, был отличным средством передвижения. Богин как мальчишка радовался, что у него имеется персональный самолет, гордился им, про себя конечно. На людях делал вид — положено, значит положено, и удивляться тут нечему: стройка на огромной территории. Но это был первый ЕГО самолет, и, получив его, он приказал, сняв два ряда кресел, дооборудовать специальным столиком и некоторыми приспособлениями: шкафчиком с вентиляцией, баром, большим термосом — все это на случай перевозок большого начальства. Богину нравился самолет. Его скорость, независимость от адской жары и от всех этих барханов, солончаков и такыров, что проплывали под крылом, точно макет.

У Богина в самолете всегда поднималось настроение. В полете он позволял себе отдыхать, отключаться от всех дел и забот, почитать, поспать — что угодно! Но сегодня он решил провести один важный разговор с Базановым и готовил Глеба к нему, создавал подходящую атмосферу доверия и взаимного расположения. А потом, вроде бы между прочим, сказал:

— Хочу вернуться к разговорам на последнем парткоме, не возражаешь?

— Ты о Шемякине?

— Да. — Богин усмехнулся. — Дуплетом от Лысого, так сказать.

— Слушаю тебя.

— Думаю Шемякина пока оставить. Хоть и образования невеликого, зато практик, с опытом. И с должностью вполне справляется.

— Хочешь еще раз мое мнение? Я — против.

— Почему? Несимпатичен? — искренне удивился Богин.

— Дело не в этом. В твоем стиле работает. Или ты в его — не разберешь. С вами двумя мне воевать придется. Люди на него жалуются. На тебя — еще боятся, а на него опять жалуются.

— Ладно, — махнул рукой Богин. — К этому вопросу мы с тобой еще вернемся, у костерка. Хоп?

— Хорошо. Надо только тебе его в узде держать.

— В узде! Держать! — нервно воскликнул вдруг Богин. — Пожалуйста! Давай мне тогда другую кандидатуру. Посмотрим, кто и тебя, и меня устроит одновременно.

— Ну, Степан, — пожал плечами Базанов. — У тебя же начкадров, Мостовой Федя. Специалист! Нажми на него, как ты можешь, он подберет.

— У меня кандидатура есть — Шемякин. Это ты ищи. А не найдешь, я Шемякина оставлю.

— А разве я предлагаю его сегодня уволить?

— Вроде и не предлагаешь, да черт тебя знает!..

Внизу сквозь легкую дымку возник Солнечный — уже не поселок, а рождающийся город. Самолет сделал круг и пошел на посадку, нацеливаясь на пустырь неподалеку за улицей Первомайской. Там стояло несколько машин. И группа людей уже ждала прибытия начальства.

Азизян тут же сообщил Базанову «приятную» новость: прибыла комиссия из республиканского Госстроя, представительная и многочисленная. И Милешкин при ней «советником», главным экспертом.

— Специалист по гражданскому строительству в пустынях! Старый друг! — восклицал Азизян.

— Да, вот ведь как порой бывает, — сокрушенно покачал головой Глеб. — Его через дверь попросили, но расстались мы ведь тихо, по-хорошему и крови не пролили. А он снова вернулся, в окно влез и, оказывается, крови жаждет. Ну и ну.

— Он и Морозову, беднягу, совсем замучил. Спасать ее надо!

— А чем эта комиссия, собственно, занимается?

— Все стройплощадки облазили, на ДСК чуть не три дня безвылазно просидели.

— Ну и что?

— Морозова наша посерела, замучили допросами: почему институт не берет типовых проектов, почему меняет технологию работы ДСК, во сколько это удорожит строительство? Докажи им, что мы не крокодилы и не зря государственные средства растрачиваем, с жиру не бесимся — бесполезные палаццо и сады Семирамиды, понимаешь, сооружать и не думали.

— Ну пусть, бог с ними: республиканский Госстрой! Мы же союзная стройка.

— Не скажи! Они по своей линии на союзный Госстрой запросто выходят. Морозова говорит: ох, некстати! Они институту и без того сложные отношения с Госстроем осложнят, увидите. Но она, оказывается, и полемист гибкий, и дипломат — будь здоров! Просто молодец! Не ожидал, признаться…

«Действительно, только милешкинской комиссии сейчас недоставало», — с неудовольствием подумал Глеб.

В тот же вечер Базанов встретился с Милешкиным.

Василий Васильевич явился с некоторым, небольшим, правда, опозданием. Слушал внимательно, но несколько расслабленно, как-то лениво, отвалясь на спинку кресла. Все время принимал величественные и одновременно усталые позы, чуть снисходительно улыбался, скучал, поглядывая в окно.

Да, это был тот самый и уже совсем иной Милешкин — независимый. Глеб понял: Милешкин первым делом и подчеркивает свою от Базанова независимость. И в то же время зависимость Базанова от него, от их отношений. Зависимость от того, что скажет Василий Васильевич членам комиссии и что решит эта комиссия, в которой он пользуется большим весом.

Действительно, сегодня роли Базанова и Милешкина переменились. Беспринципный человек выдавал себя за принципиального, понимал, что ему не верят, но, не стыдясь, играл свою роль до конца. И даже позволил себе обрушиться на ленинградских архитекторов, действия которых назвал «партизанским самоуправством».

— Но ведь на коллегии министерства вы сами, помнится, восхищались проектом галерейного дома? — заметил Глеб.

— Тогда это была лишь идея, — лениво парировал, улыбаясь очаровательно, как кардинал Мазарини, Василий Васильевич. — Идея в чистом виде. А как только она стала материализовываться, воплощаться в кирпич, бетон и рубли, выяснилась, как бы сказать вам помягче, ее малая состоятельность.

— Простите, но ведь проект дома уже утверждали и в Москве все инстанции. Вы что же, и им не верите?

— Проект проектом, дело делом. Тут всегда, знаете ли, ножницы, — победно и снисходительно улыбнулся архитектор. — Поэтому и мы здесь — проверить, что происходит на деле.

— И что же происходит?

— До выводов еще далеко. Комиссия работает, знакомится с состоянием дел, изучает большой комплекс вопросов.

В этот момент в партком стремительно вошел Богин. Кивнул Милешкину, сознательно не заметив трансформации, происшедшей в нем. Впрочем, Василий Васильевич тут же, на глазах Глеба стал опять чудесным образом меняться — как-то подобрался, подтянулся, стал серьезнеть, ерзать и пугаться и через миг превратился в прежнего милого Милешкина, которого они знали. Перемена произошла моментально: страх перед Богиным он, видно, так и не сумел преодолеть в себе, хотя теперь не подчинялся ему и даже никак не был связан с ним… Впрочем, и обратной трансформации Милешкина Богин тоже не заметил.

— Вот вы где, — сказал он озабоченно. — Я тебя, Базанов, ищу, а ты, оказывается, члена комиссии обрабатываешь. Это полезно. Я вот тоже с председателем вашим успел мнениями обменяться.

— И что же? — пришибленно спросил Милешкин, ерзая в кресле.

— Темнит, как любой председатель комиссии. Но где-то и восторгается: «Интересный эксперимент, интересный эксперимент!» — Богин нетерпеливо прошелся по кабинету. — Ну что у вас, Глеб Семенович, все?

— Собственно, да, — опередил с ответом Милешкин.

— Пожалуй, — согласился и Глеб.

— Тогда ты уж иди, Василий Васильевич. И учти: чтоб с выводами твоя комиссия нас не закрутила. Чтоб порядок был. А, Милешкин?

— Я постараюсь, Степан Иванович.

— Постарайся уж, постарайся по старой дружбе. Надеюсь!

Милешкин встал, попрощался и понуро пошел из кабинета. Плечи его обвисли, походка стала неуверенной.

— Нет, ты силен, Степан! — восхитился Базанов. — Как удав с кроликом: посмотрел — раз! — и начисто лишил воли.

— Тоже мне фигура Милешкин! — отмахнулся начальник строительства. — Вот вызывают меня в Москву срочно.

— Чего это?

— Ничего особенного, слава аллаху! Комплектация оборудования для обогатительных фабрик. Представителей заводов-поставщиков министр собирает. На пару дней, но лечу с Глонти. Так что тебе покомандовать придется.

— Придется, покомандую. Вот с комиссией этой морока. Они ведь со своими устоявшимися взглядами приехали, а у нас на практике совсем иные взгляды на архитектуру рождаются. Тут обязательно будут высекаться молнии, и гроза, того гляди, начнется.

Богин, довольный, засмеялся:

— Не бойся: все равно комиссию я замкнул бы на тебя. Ты этот город выдумал, давай и разбирайся, расхлебывай!

…Через день Базанов узнал: Василий Васильевич Милешкин, внезапно заболев, вынужден был срочно улететь из Солнечного…

17

В тот же вечер в партком позвонила Морозова.

— Глеб Семенович, — очень официально сказала она, — из нашей группы архитектурного надзора отбывает Иван Олегович Яновский. Возвращается в Ленинград.

Это была новость!

— По вашему приказу или со собственному желанию? — спросил Глеб.

— По обоюдному решению и согласию.

— И все же меня это удивляет.

— Мы невозможно надоели друг другу, поймите, — раздраженно сказала Морозова. — Я недовольна им, он привязывается ко мне. Перегрелись! Вот!.. Эх вы, человековед! — сказала она насмешливо и одновременно грустно и кинула трубку.

Наталья Петровна что-то явно недоговаривала. Что-то произошло между ней и Яновским: глупо было ехать за четыре тысячи километров из Ленинграда, чтобы работать вместе, и быть вместе, и так быстро расстаться. Но если сам Яновский сознательно пошел на это, потому что Морозова как-то изменилась?

Глеб вспомнил, что видел Наталью Петровну всего несколько дней назад. Она была, как всегда, уверенно-спокойна, рассказывала ему, что комиссия после отъезда Милешкина поутихла, что Бакулевы отпраздновали новоселье, хотели позвать и его, но он, как нарочно, допоздна не возвращался в Солнечный. Толя несколько раз бегал к базановскому вагончику и в партком, но все безуспешно, и они жалели, конечно, и она пожалела, потому что был прекрасный вечер и они хорошо провели его… Нет, тогда Морозова была спокойна, как всегда. То, что произошло между ней и Яновским, произошло позднее. Когда же? Может, он должен вмешаться и хоть как-то помочь им? Может, она принимает сейчас решение, о котором будет жалеть?

Почувствовав, что очень устал, Глеб закрыл сейф, сложил дела в стол и отправился к своему вагончику на улице Первомайской…

Было темно и прохладно. Дул ветерок. Работала третья смена. Ярко горели прожекторы на башенных кранах, ревели бульдозеры, сновали автомашины. Где-то совсем рядом молотил компрессор. И, усиленный мощным динамиком, низкий женский голос монотонно повторял: «Прораб Усманов, прораб Усманов! Зайди в диспетчерскую, срочно зайди, пожалуйста, в диспетчерскую, зайди в диспетчерскую!» И полная луна, невысоко поднявшаяся над горизонтом, тоже казалась Базанову прожектором на стреле одного из башенных кранов.

Путь из управления до Первомайской улицы заметно удлинился. Глебу то и дело приходилось обходить один за другим строящиеся дома, подсобные помещения, кучи и штабели строительного материала — панелей и плит, дверей и рам, досок, кирпичей, стекол в ящиках, — склады так называемого «задела», который обязательно имели все прорабы. Да, город рос, выравнивался по всем параметрам. «Ленинградские» дома во втором микрорайоне делали Солнечный городом.

Глеб свернул на Первомайскую. Навстречу шел Яновский. Случайно или поджидал его? Они встретились. Иван Олегович, как всегда вежливо, ровным голосом поздоровался, хотел было пройти, но, видно, раздумал и остановился. Сказал неожиданно глухо:

— Разрешите, задержу вас? Хотел бы поговорить. Дело сугубо личное.

— Слушаю. Хотя мы можем и ко мне зайти поговорить.

— Я бы предпочел здесь: разговор короткий.

— Как хотите. — Глеба насторожило вступление, глухой голос: все это было несвойственно Яновскому, человеку ироничному и в достаточной мере самоуверенному.

— Вам, вероятно, известно, что я откомандирован?

— Да. И меня это удивляет. Я говорил с Морозовой.

— Я знаю ее много лет. Мы вместе кончали институт. Все годы работаем вместе. Здесь она очень изменилась. Стала нервная и раздражительная. У нас произошел весьма неприятный разговор вчера… И я решил уехать.

— А в чем причина перемены в ней?

— Не знаю.

— А почему вы говорите об этом мне?

Яновский прислонился к стене и помолчал, словно собираясь с мыслями.

— Дайте мне сказать и, по возможности, не перебивайте… Наталья Петровна очень ранимый человек. Ей не повезло в личной жизни, она ушла от мужа с маленьким Антошкой после первой же семейной сцены. Наталья — кремень в таких делах. — Яновский заговорил взволнованно, торопливо, сбивчиво, в несвойственной ему манере. И как-то странно крутил головой из стороны в сторону, словно ворот рубашки душил его. — Но эта женщина при всей ее самоуверенности и независимости ранимый человек, очень, — повторил он. — Я всегда был рядом, как-то оберегал ее. — Он поймал вопрошающий взгляд Базанова и сказал: — Да, и любил ее. Без всякой надежды на взаимность, впрочем. Несколько лет назад мы объяснились — и все!

— Иван Олегович, почему вы все это говорите мне? — тихо спросил Базанов.

— Вы торопитесь? Я же просил…

— Говорите, пожалуйста, я никуда не тороплюсь. Я не понимаю — в чем дело?

— Завтра я уезжаю. Я запланировал наш разговор, но никак не мог поймать вас. Сейчас поздно, конечно… Еще две минуты. Эта вечная интеллигентская манера размазывать. Буду краток.

— Может быть, мы все же зайдем ко мне? — вновь предложил Базанов.

— Нет-нет! Два слова, и вам станет все понятно.

— Слушаю, Иван Олегович.

— Я впервые оставляю ее одну. И не в Ленинграде, а тут, на стройке. Мне казалось, что между вами установились дружеские отношения. Она всегда очень высоко отзывается о вас. — Яновский опустил голову.

— Так что же?

Яновский переступил с ноги на ногу. Качался на ветру фонарь. Пауза затягивалась.

— Она… доверяет вам… Я достаточно хорошо знаю Наташу. Она любит… И мне легко сказать вам это. — Иван Олегович облегченно вздохнул, точно решил сложнейшую задачу.

— Зря вы мне это сказали.

Известие ошеломило Базанова. Он не успел ни оценить его, ни порадоваться: решил — чепуха, мало ли что может показаться человеку, давно страдающему от безответной любви.

— У меня, конечно, нет доказательств, одни ощущения, но они меня редко обманывают.

— Может, следовало проверить ощущения, а потом затевать эту беседу?

— Презираете меня за слюнтяйский разговор?.. Поверьте, не сразу я и решился. Решиться было трудно.

— А я по-прежнему не понимаю, какую роль вы отводите мне, Иван Олегович? Чего ждете от меня, каких слов? Признаться, у меня в жизни ничего подобного не случалось. Я не знаю, как должен себя вести. А вы? Все это, по-моему, глупо, а вы умный ведь человек.

— Завтра я уезжаю. Нервы сдали, простите… Как вы относитесь к Морозовой?

— Очень хорошо.

— И не больше?

— Послушайте, Иван Олегович, так, чего доброго, вы и подписку у меня начнете требовать.

— Подписку? — не понял Яновский. — Какую? При чем тут подписка?

— Документ о том, что я обязуюсь делать и от чего буду решительно отказываться.

— Идите вы к черту! — Яновский круто повернулся, чтобы уйти, но Базанов схватил его за руку и задержал.

— Это уже лучше, Иван Олегович… Давайте считать, что сегодняшнего разговора просто не было, а? Мы с вами не встречались. А хотите, оставайтесь в Солнечном. Вы же нужны здесь не меньше, чем в Ленинграде. Разрешите, я поговорю с Морозовой?

— Нет, пожалуй, — сказал Яновский своим обычным, насмешливым тоном. — Тут в вас заговорил партийный руководитель. Не стоит, товарищ Базанов. Вы не тонкий человек. Разговор не получился, к сожалению. Я ошибся. Прощайте. — И он быстро зашагал в сторону управления.

Глеб посмотрел ему вслед и неожиданно действительно почувствовал себя виноватым в этом несостоявшемся разговоре. Уже в вагончике он пришел к выводу, что произошло это потому, что ни Яновскому, ни самому себе он не мог бы ответить на вопрос о своем отношении к Наталье Петровне. Она была красива, нравилась ему с их первой встречи, но разве он любил ее? Разве, когда они шли по Кировскому проспекту, он испытывал то, что испытывал много лет назад, когда впервые познакомился с Асей в Кара-Таше и шел с ней по солончаку? И так ли глухо билось его сердце? Так ли трепетна была его радость? То ли испытывал он, когда коснулся впервые Асиной руки, почувствовал ни с чем не сравнимый запах ее волос? Разве сопоставимы эти на всю жизнь оставшиеся ощущения, точно были они вчера, с теми, что испытал он осенним ленинградским вечером в ресторане, любуясь Натальей Петровной, восхищаясь ею, как восхищаются картиной знаменитого художника? А сама Наталья Петровна? Чем привлек ее он?

Глеб стал вспоминать их встречи и их разговоры, анализировать все, что говорила она, и все, что отвечал он, и все, что могло стоять за словами, и пришел к выводу: ошибается Яновский, они с Морозовой не были настроены на одну волну, как тогда с Асей, — Глеб знал это. Да и могло ли повториться теперь то, что было два десятилетия назад, когда он, молодой и сильный, встретил Асю, когда они полюбили друг друга и признались в этом сразу же, в первую встречу. И стали мужем и женой.

Все эти годы, что прошли после гибели Аси в горах, образ ее и все, из чего он складывался, не уходил, не стушевывался, не забывался: ее насмешливые глаза, лицо с высокими скулами и упрямым подбородком, ее быстрая, легкая походка, любимые словечки и привычки и даже любимая поза — часами сидеть поджав под себя ноги. Все эти годы он хранил верность Асе и ее памяти. И в любой момент мог представить ее рядом с собой, попросить у нее совета, оценить с ее помощью каждый свой поступок и даже тех женщин, с которыми порой сводила его судьба. Каждую он мерил Асей. За два десятилетия были у него и романы — одни мимолетные, другие, случалось, затягивались. Была и женщина, к которой, казалось, у него возникло настоящее чувство. Но все прошло: и быстрые увлечения, и то, что представлялось любовью. Женщина хотела мужа всегда рядом, а он мотался по Азии, месяцами не появлялся в Ташкенте, где она работала преподавателем в университете. Была по-своему права, наверное, но не выдержала проверку временем. Ася выдержала бы, точно выдержала бы. Позднее Глеб узнал, что женщина та вышла замуж, и без сожаления встретил это известие, определив тем самым, что, как видно, и любви-то никакой не существовало…

И все же разговор с Яновским задел Глеба, не отпускал, заставлял вновь возвращаться ко всем своим встречам с Морозовой, анализировать свое и ее поведение. Наталья Петровна снова проходила с ним по Кировскому проспекту, пыталась раздобыть билеты в кино, сидела в ресторане, шла улицей Солнечного, независимо держа руки в карманах потертых джинсов. Она хмурилась и улыбалась, спорила и соглашалась, а надо лбом у нее светился пепельный нимб, и тяжелый узел на затылке оттягивал голову назад, придавая лицу независимое и гордое выражение.

Глеб дол-го не мог заснуть. Он гасил и зажигал свет, брался за книгу, пил чай. И, видя тщетность всех своих усилий, разрешил себе принять снотворное. И уже в какой-то полудреме он поймал себя на мысли о том, что Наталья Петровна во многом напоминает Асю и во многом, пожалуй, она выдержала бы «испытание на Асю». А вот как выглядела Ася, Глеб вспомнить уже не мог. Сон охватывал, обволакивал его. И вместо резкого и несимметричного Асиного лица стояло перед ним лицо Морозовой, — это был уже сон…

18

Богин вернулся из Москвы в плохом настроении. И хотя итоги строительства были оценены весьма положительно, он был мрачнее тучи. Оказалось, имел неприятности в Госплане и Госстрое, получил предупреждение в министерстве. Вызвал Базанова, сказал мрачно:

— Ну и подбросили мне свинью твои друзья-архитекторы! Разошлись, слабину почуяли! Такого напроектировали — ахнешь! Никаких денег не хватит. Я город на тебя кинул, думал, ты это дело контролируешь, а по шее мне надавали. Поделом! Никому ничего передоверять нельзя.

— А конкретней? — попросил Глеб.

— Что конкретней? Каждый новый их проект! Девятиэтажный дом, общежитие-трилистник, кинотеатр, административный центр. Меня спрашивают: «А вы что — особенные? Почему не берете типовых проектов? Считали, насколько это удорожит стоимость? Не удорожит? Докажите». И тут еще эта комиссия!.. На кой черт мне все это надо! Будет комбинат — и баста! А людям что в пятиэтажном, что в стоэтажном доме — все равно где жить. Лишь бы квартира и не капало! Надо закрывать всю эту лавочку, вызывать сюда срочно твоего этого Петрова, Попова, как его там?

— Зачем?

— Разбираться!

— Давай сначала решим, в чем именно мы станем разбираться. А потом, тут же есть представитель института — Морозова. Она в курсе всех проектных и строительных дел, толковый человек. Ее вызвать проще.

Богин схватился за телефон: срочно, немедленно разыскать и доставить начальника архнадзора.

Пришла Наталья Петровна. Спокойная и сосредоточенная. Сказала с достоинством:

— Слушаю вас.

— Хотелось бы послушать вас! — сказал, сдерживая гнев, Богин.

— В таком случае разрешите, я сяду.

— Разумеется, — буркнул Богин.

Базанов подвинул ей стул. Богин принялся излагать свои злоключения и обиды на архитекторов, которые подвели его потому, что ряд новых нетиповых зданий города предварительно не согласовали с ним, а сразу послали в Москву. Он не потерпит положения, при котором что-то делается через его голову, он — начальник строительства.

— Вы правы, хотя и не сказали мне ничего нового, — кивнула Наталья Петровна, поигрывая многоцветной шариковой ручкой. Она достала из заднего кармана джинсов большой блокнот и раскрыла его. — Вы говорите о буре, которая для нас уже прошла. Мы, как видите, уладили ее своими силами и к строительству этих зданий приступаем. Это первое. Будут ли такие бури еще? Думаю, будут. Предупреждали мы вас об этом? Предупреждали. И договорились как будто: мы спроектировали вам хороший город и следим за тем, чтобы строители сделали его таким. Это второе. И третье — не надо вслед за иными консервативно настроенными чиновниками говорить: нетиповые здания. Мы используем типовые проекты. Почти все элементы, изготовляемые ДСК, типовые. — Морозова чуть заметно улыбнулась. — Лучше говорить так: модернизированные типовые проекты, экспериментальные здания. Вы же дипломат, Степан Иванович. Вам же и жить станет легче.

— А вам? — уже значительно спокойнее сказал Богин. — Вы решили мою жизнь облегчить — благодарю. Принимаете огонь на себя?

— У проектов много защитников. В Москве — заместитель министра Тулин и начальник главка. В Ленинграде — директор нашего института Попов. Здесь — товарищ Базанов. Город еще Государственную премию по архитектуре получит. Тогда у него еще больше защитников будет, вот попомните.

— И все же я попросил бы вас, Наталья Петровна, подготовить мне объяснительную записку. — Богин уже сдавался. Базанов видел это.

— Объяснительная — звучит как оправдательная, — заметила Морозова. — Скажите, в чем мы должны перед вами оправдываться? Конкретно.

Теперь наступающей стороной стала она. Богин усмехнулся, посмотрел на Базанова: «Ну и баба! Смотри-ка, вывернулась!» — сказал улыбаясь:

— Конкретно? Люблю и сам это слово, Наталья Петровна. Значит, так: ближайшие новостройки. Начало работ, задания ДСК, новые их изделия, которые предстоит освоить, экономика — стоимость одного метра площади. И все преимущества. Коротенько и ясно. Цель? Хм… Ввести в курс дела начальника строительства полностью.

— Для жесткого контроля? Не доверяете нам?

— Что вы, что вы! Просто хочу все знать.

— Сроки?

— Ну, сколько вам дать?

— Сутки.

— Отлично! А вы молодец, товарищ начальник.

— Спасибо за комплимент, Степан Иванович. У вас есть ко мне еще вопросы? Тогда до свидания, — и она вышла.

Богин проводил ее взглядом, сказал:

— Какая женщина! Был бы свободен — увлекся. Серьезно, увлекся. Хотя в любовницы такая не пойдет… Ведь не пойдет, как считаешь, Глеб Семенович?

— Ты что? — удивился Базанов.

— А что? Монахи мы здесь? И она ведь не замужем, Шемякин говорил.

— Шемякин, смотрю, у тебя всеми вопросами ведает. — Начавшийся разговор уже тяготил Базанова.

Богин хохотнул:

— Ему положено быть информированным.

— И снабжать начальство всем необходимым?

— Постой, а чего ты-то кипятишься? Может, и ты лицо заинтересованное? Так и скажи. Я отступлюсь.

Базанов встал, сказал непреклонно:

— Ну, все, Степан Иванович. Это не разговор, и я тебе не Шемякин!

— И все же королева! Представляешь, с такой на курорт съездить или в Москве появиться? В Главке паника начнется!

— Я таких разговоров не понимаю и не терплю! — сказал Глеб глухо. — Раз и навсегда.

— Договорились. — Богин еще не знал, как вести себя. Он сел и снова встал. И вдруг засмеялся: — Ну, Базанов! Ну, парторг! Откуда это в тебе? Вот не думал! Непримирим, как Галилей! Сердечник, черт бы побрал тебя совсем! — Успокоившись, он сказал недовольно: — Не хватало еще, чтоб мы с тобой и по женскому вопросу сражались.

— Именно!

— Но пойми — шутил я.

— Ну, понял.

— Забудем?

— Забудем, — согласился Глеб.

Богин протянул Глебу руку и вдруг опять рассмеялся.

Разговор с Яновским и начальником строительства внезапно осложнил отношения Глеба с Морозовой. Он стал чувствовать себя зажатым, скованным. Ему казалось, десятки внимательных глаз наблюдают за ними, стоит им встретиться на улице, в коридоре управления или в столовой. Глеб удивлялся происходящему с ним и ругал себя, но ничего сделать не мог. Он избегал Наталью Петровну, а уж если и случалось им столкнуться так, что не разойдешься, предпочитал вопросов не задавать и отвечал односложно, будто с трудом. Позднее придумал поездку по всей стройке и чуть ли не на десять дней исчез из Солнечного.

Морозова почувствовала, конечно, перемену в его отношении к себе и попыталась при первой же возможности выяснить, что произошло. Базанов ответил, что ничего не произошло. И тогда Наталья Петровна обиделась. Обиделась всерьез, точно девчонка, и не стала скрывать этого от Базанова. И даже демонстративно показывала ему свою обиду, вызывая у Глеба противоречивые чувства, из которых главным, как ни странно, было все усиливающееся раздражение.

Что он мог сказать ей, себе? Он знал только одно — ему стало вдруг трудно общаться с ней, трудно, неудобно и от всего этого неприятно. Морозова — красивая, образованная женщина с гордым, независимым лицом — стала раздражать его без всяких на то оснований — он понимал это… Придумывая поездку за поездкой, бежал ли он от нее? Или от себя?.. И этого не знал Базанов, потому что все, что происходило с ним в то лето, происходило впервые. И опять ему не с кем было посоветоваться…

Спустя некоторое время Базанов вспомнил, что Морозова собиралась привезти в Солнечный сына еще в начале лета. И тогда он еще сказал, что ей необходима квартира или хотя бы комната в новом доме. Почему же она молчит? Что-то случилось и что-то изменилось в ее планах? И как он мог забыть это? Ругая себя за невнимательность, Глеб в первую же свободную минуту отправился в физкультурный зал школы, занятый ныне группой архитектурного надзора. Натальи Петровны не было — поехала с утра на ДСК посмотреть, как у Либеровского пошла новая серия, обещала после обеда вернуться.

Толя Бакулев, оставшись вместо Яновского заместителем Морозовой, повел Базанова вдоль столов и кульманов. Принялся показывать работу группы: типовую автобусную остановку, крытую легким бетонным навесом, одна стена которого была из матовых и вкрапленных асимметрично цветных стеклоплиток, другая — почти воздушной металлической решеткой; спортивные площадки и площадки для игры малышей; сушилки для белья из разноцветных деревянных реек.

Глеб спросил: а чем занимается сам Толя (иначе как по имени никому и в голову не приходило его называть).

Бакулев увлек Базанова в дальний угол к своему столу, развернул большой лист ватмана. На рисунке был изображен большой зал, огражденный хрустальной стеной. Мраморно блестел пол. Внимание Глеба привлекли мозаичные джейраны и большое мозаичное панно — геолог, буровик, рабочий, строитель.

— Некое дополнительное оформление интерьера кинотеатра, — опуская пронзительные голубые глаза, сказал, словно извиняясь, Толя. — Мазки на проекте. Панно из цветной керамики и мраморной крошки.

— Мне нравится, — сказал Глеб.

— Правда? Я рад, — без тени рисовки сказал Толя. — Знаете, товарищ Базанов, это будет дешевый интерьер. И панно мы с Зоей сами сделаем. Строительный материал под руками. На мраморном карьере крошку нам дадут, выпросим, а на мозаику вполне пойдут разбитые узбекские блюда — ляганы, горшки, пиалы, чайники — их за столовой сколько угодно собрать можно.

Глеб не сдержал улыбки и отвернулся, чтобы не смущать парня.

— У нас есть дополнительные мысли и по поводу озеленения и обводнения двух микрорайонов, — продолжал Толя. — Традиционные арыки — грязь. Нужна система: бассейны — фонтаны — бетонированные канавы. Нужно обязательно украшать глухие торцы зданий, тогда и они смотрятся. Сообщили в Питер… А еще мы думали, здорово было бы привезти в город валуны, хотя тут нет, наверное, валунов, ну большие обломки скал и набросать их где-то на улицах, площадях, в скверах. Есть у нас идеи и насчет столовой, но, — спохватился он, — о них, пожалуй, рано.

Глеб вспомнил: когда они сидели с Натальей Петровной в столовой, она сказала, что эту столовую вполне можно реконструировать и превратить в приличное сооружение. Значит, это не были слова, произнесенные впустую. Архитекторы продолжают думать об этом, хотя в обязанность архнадзора это и не входит. Работают интересно, умно, самозабвенно, — молодцы.

— Вам нравится здесь? — спросил Глеб. — И вам лично, и другим вашим товарищам?

— После того как, окончив институт, я поступил на работу в проектный институт, определенное время я, конечно, рос. И Зоя тоже. Потом почувствовали: начались отсидки на работе, голое рабочее черчение. Архитектор должен быть связан со строительством, обязан мыслить шире даже, чем художник, потому что художник мыслит в двух плоскостях, а архитектор — в объеме… Услыхал я, что Попов набирает группу в Азию, посоветовались мы с Зоей и попросились: никогда здесь не были — интересно, а кроме того, конечно, надоело смотреть на мертвые чертежи. А тут что хорошо? Сообразили мы с Зоей мозаичное панно, при случае сами и сделаем. Простор!

— Понимаю, — сказал Глеб. — Я сам когда-то так начинал.

Тут открылась дверь и вошла Морозова.

— Я зашел случайно и застрял. Толя стал знакомить меня с вашей работой, и мы увлеклись, — сказал Базанов.

Морозова кивнула и пошла к своему столу. Порывшись в ящике, достала какую-то бумагу и чертеж, положила в папку и сразу же поднялась, сказала сухо, не обращая внимания на Глеба:

— Я на школу, Анатолий Алексеевич. Вернусь часа в четыре. Если позвонит Либеровский, передайте: была у Богина, добро получено, пусть Швидко успокоится. Хоп?

— Хоп, — на узбекский манер ответил Бакулев.

Глеб вышел сразу за Морозовой и догнал ее.

— Ваша группа действительно успела сделать массу полезного, — сказал он, переводя дыхание. — Я очень доволен.

— У вас по плану работы ознакомление с группой архитектурного надзора? — Наталья Петровна умела быть злой и ироничной. — Вы меня догоняли, чтобы сообщить это? — Она не остановилась, и Глеб пошел рядом, примеряя свой широкий, неторопливый шаг к ее быстрой походке. — Я согласна: мы кое-чего добились. И даже Попов доволен. Так что зря здесь хлеб не едим.

— Несомненно, — согласился Глеб. — А теперь, если разрешите, у меня к вам вопрос личный.

— Извольте, я отвечу, — голос ее дрогнул, Морозова остановилась.

— Вы не хотите привезти сына, Наталья Петровна? Почему?

— А какое вам, в сущности, дело до моего сына?

— Если не хочется, не отвечайте.

— Как вы с Ташкентом?

— При чем тут Ташкент?

— Ни при чем… Да и у меня тут никаких тайн. В Артек получил он путевку, а в середине лета отправлять его сюда, в духоту, мы с мамой просто не решились.

— Да, — сказал он. — Акклиматизацию лучше всего начинать у нас в начале мая.

— Вот видите, а мы упустили, — сказала она и тут же добавила: — А потом и смысла нет: до конца лета и осталось-то всего ничего.

— Почему до конца лета? — не сразу понял он.

— В конце лета кончается моя командировка, Глеб Семенович.

— А, конечно, конечно…

— Больше личных вопросов нет?

— Больше нет, Наталья Петровна. Желаю вам успехов.

— Спасибо, — равнодушно сказала Морозова, поворачивая в сторону третьего микрорайона.

«Иди-ка ты к черту! — подумал, осердясь, Базанов. — Иди к черту со всей своей красотой и капризами, — и в следующий момент мысленно сказал ей, приказал: — Ну, обернись же, обернись!»

Морозова обернулась и, увидев, что он стоит и смотрит ей вслед, еще быстрее зашагала по дороге.

Вскоре в управление строительства пришли сразу две телеграммы: замминистра Тулин и архитектор Попов срочно вызывали в Москву авторитетного представителя Солнечного: в Госстрое опять «затирало». На этот раз под ударом оказался дом-трилистник, задуманный как жилье для молодоженов, в котором были лишь одно- и двухкомнатные квартиры, а внизу — кафе, домовые кухни, комбинаты бытового обслуживания и спортивные помещения.

…Весна в пустыне уже перешла в лето.

Решили, что полетит Базанов. Заодно немного отдохнет от жары.

Провожая его, Богин сказал:

— Надо подключать печать, парторг. Иначе замучают нас.

— Что ты имеешь в виду?

— Нужен материал о городе с фотографиями, в центральной газете — лучше всего. Какой-де хороший да замечательный город растет в пустыне. У тебя случаем нет в Москве знакомого журналиста?

— Вообще-то был, мы с ним в Ташкенте в одной палате лежали. Друг-инфарктник. Но где он, что — не знаю. Да и поможет ли?

— Поищи, поищи, попытай, раз летишь в столицу. — И повторил: — Иначе эти гаврики строить город нам не дадут.

И Базанов полетел в Москву.

19

Первая встреча в Госстрое окончилась ничем.

Каждая из заинтересованных сторон осталась при своем мнении. Госстроевцы во главе с Николаем Николаевичем, признавая успех всего сделанного ленинградцами и все несомненные достоинства проекта дома-трилистника, считали, однако, что возведение подобного сооружения в пустыне дорого, а главное, преждевременно, поскольку даже и в столицах среднеазиатских республик таких домов еще нет. Попов, Базанов и активно поддерживающий их Серафим Михайлович Тулин настаивали, убеждали цифрами, спорили до хрипоты, доказывали, как украсит четвертый микрорайон и административный центр города в целом эта запоминающаяся вертикаль, помогающая формированию эстетического облика Солнечного, как удобно и хорошо будет жить молодым людям в таком доме-общежитии, как этот новый быт поможет формированию подлинно социалистических отношений и воспитанию людей нового города.

Госстроевцы возражали: вместо трилистника за то же время и те же деньги (а может, и меньшие, поскольку ДСК не придется опять перестраиваться) следует построить три вполне пристойных типовых общежития на большее количество жильцов.

Спор затягивался. Выступающие начали повторяться. Все устали. В конце концов Николай Николаевич нашел третье решение: передать проект на авторитетную экспертизу, и с ним согласились все…

Освободившись, Базанов через справочную разыскал своего приятеля Зыбина и вечером позвонил ему домой.

— Андрей? — спросил он нарочито обыденно. — Это я, Глеб Базанов. Инфарктник. Помнишь такого? — Из трубки раздался радостный вопль, и Глеб улыбнулся. — Конечно, я из Москвы. Прекрасно устроился в гостинице. Что сказать? Нормально. Все нормально. Нет, ненадолго. Можем и сейчас. Мне приехать? Может, ты ко мне? Согласен, давай на нейтральной полосе. Дом журналистов? Знаю я Арбатскую площадь, конечно. Ну, договорились. Сейчас и поеду.

Через двадцать минут они встретились.

За два года, что прошли после их выписки из ташкентской больницы, Зыбин пополнел, лицо его округлилось, четко оформился грушевидный животик. Впрочем, Зыбин оставался Зыбиным. Расцеловав Глеба, он сказал напористо:

— Ну, давай рассказывай! — точно они расстались час назад и Глеб прервал свою исповедь на полуслове. — Как ты?

— А ты?

— Хвастать нечем. Присох к столу — ответственный секретарь. Никуда не езжу, ничего не пишу. Правлю чужую жвачку. Тоска. Зато сердчишко работает ритмично, под академическим наблюдением. А как все же твои дела, друг-инфарктник?

— Что интересует тебя в первую очередь?

— Все! — агрессивно сказал Зыбин. — Все, что произошло после больницы. Ты не ответил на письмо, сукин ты сын, лентяй несчастный!

— Давай свалим на почту!

— Ты занятой и руководящий, так?

Базанов сказал:

— Все олл райт! Я счастлив, здоров. С геологией покончено. Занимаюсь воспитанием масс на большом строительстве.

— А почему мы торчим здесь? Сколько у нас времени?

— Весь вечер.

— Тогда поедим и поговорим спокойно, а? Иди за мной.

Фасад Центрального дома журналистов напоминал богатую помещичью усадьбу начала века. Дом был несколько отодвинут от улицы. От суетного бульвара его отделяла решетка и пятачок заасфальтированного двора, на котором росли кусты и несколько деревьев.

Глеб потянул на себя массивную дверь, и тотчас перед ним воздвиглась крупногабаритная фигура швейцара, одетого, как екатерининский вельможа. Швейцар молча закрыл проход, ожидая каких-то действий от Глеба.

— Со мной, Евгеньич, — небрежно сказал Зыбин, и крупногабаритная фигура тут же отступила, исчезла, растворилась, точно в фантастическом фильме.

В вестибюле было полным-полно народа. Все гомонили, перемещались с места на место, толпились группками, курили и смеялись, разговаривали по телефонам. Слева в холле торговали книгами и билетами на вечерние киносеансы; справа за низкими столиками сидели шахматисты с окостеневшими от раздумий лицами. Рядом гремел большеэкранный телевизор. Перед ним в удобных креслах малочисленные зрители. Каждый второй встречный раскланивался с Зыбиным, жал ему руку, некоторые обнимали, хлопали по плечу.

— Ну, популярность, — заметил Глеб. — Не ожидал.

— Издеваешься? А я, между прочим, тридцать лет в газете.

— Гордыня погубит тебя, Андрей сын Петров.

— Ладно, ладно! Идем, покажу тебе нашу хату.

Они прошли мимо кафетерия. В низких мягких креслах и на высоких, суживающихся кверху табуретках у стойки сидели в основном молодые представители журналистики; густо пахло молотым кофе; над головами недвижно висело спрессовавшееся табачное облако. Зыбин увлек Базанова вниз, в пивной бар. Здесь и яблоку негде было упасть и стоял галдеж, как возле билетных железнодорожных касс в самый разгар курортного сезона.

— Хочешь пива без очереди? — спросил Зыбин.

— Ты пьешь пиво?

— Нет.

— И я нет.

— А водку?

— Только коньяк, и то в лечебных дозах.

— Бережешь сердчишко-то, страхуешься?

— Страхуюсь: у меня и так перегрузок хватает.

— Понимаю. Не то что у вас, в столицах, думаешь? Вы, мол, только по асфальту и передвигаетесь. Презираешь? А на асфальте, между прочим, и поскользнуться проще. Ладно, идем в харчевню. Покормлю тебя, как положено, — добрей станешь.

Они прошли узким коридором мимо кухни, мимо еще одной большой стойки, за которой плавно передвигалась брюнетка с матово-оливковым лицом. За ее спиной на полках красовались бутылки с яркими наклейками, коньяки и водки в экспортном исполнении, банки с соками, блоки сигарет. Покрытая толстым стеклом полированная поверхность стойки отражала все это цветное великолепие и желтые точки цилиндрических светильников, спускавшихся на разновеликих шнурах. Под плафонами торчали три головы завсегдатаев, мешающих брюнетке работать. Однако действовала она четко, споро, привычно, не поднимая глаз.

— Как жизнь, Маша? — спросил Зыбин на ходу.

— Лучше всех, Андрей Петрович! — бойко ответила девушка. Она широко улыбнулась, и лицо ее стало сразу милым и простым.

— Ты куришь? — спросил Зыбин Глеба.

— Нет, бросил с момента нашего с тобой ташкентского расставания.

— Ну, ты мужик! Стойкий! С тебя портреты писать. Или романы! Напишешь — не поверят.

— Напиши хорошо — поверят. Но ты разве напишешь? Все собираешься!

Они сели за пустой столик в дальнем углу.

— Не мало прошло с тех пор, как мы встретились под кровлей доктора Воловика. Как он там? Видел ты его? К тебе не собирается?

— Как только построят больницу у нас в Солнечном, может быть, и переедет. Есть договоренность.

— А газета у вас не предвидится?

— А ты бы махнул?

— На годик. Поставил бы тебе это дело на высшем уровне, кадры подготовил и удрал.

— Будет город, будет и газета. Пока что мы стенгазетами и радио обходимся.

Подошла официантка. Принесла кувшин с какой-то красноватой жидкостью, на хлебнице — пышные, в муке, калачики. Спросила:

— Как всегда, Андрей Петрович?

— Нет уж, Ниночка. Сегодня я встретил друга, и мы гуляем. Так что проявляйте инициативу.

— А что тут выдумывать, — флегматично сказала официантка. — Семужка, ассорти вот мясное, салатик. И мясо по-суворовски. Мясо у нас сегодня исключительно прекрасное, Андрей Петрович. Я мигом.

— Мы не торопимся, и вы не рвитесь, Ниночка. — Зыбин посмотрел вокруг, потом на Базанова и спросил: — Ну что, пустынник, потряс я тебя нашим домом?

— Дом прекрасный: суета сует и всяческая суета… Меня другое поражает. На столе у замминистра — пусто, ни папки, ни бумажки на нем. Телефоны, телетайпы, телевизоры, машинки всякие. И субординация железная.

— Жизнь меняется, летит вперед, новое развивается. — Зыбин поднял бровь. — Вот в чем суть.

— Понятно. Революционный размах и деловитость. Помнишь, было такое понятие: русский размах — американская деловитость. Теперь мы говорим так: русский размах, русская деловитость — и это здорово! Жаль только, деловитость иногда человечность подменяет. Все такие деловые, деловые — ах! А на остальные чувства просто времени нет.

— Ты о ком-то конкретно?

— Я не люблю обобщений. — Посмеялись, и Глеб сказал: — Нарушим традицию: давай ты рассказывай, а я помолчу.

— Что уж… Я секретарь могучей газеты, повторяю. Веду более или менее размеренную жизнь. Командировки крайне редки. Ходят слухи о повышении — не скрою, и я слыхал. Вроде бы решен вопрос о новой газете.

— И ты шефом?

— Скорей всего первым замом.

— То-то, я смотрю, все тебе, точно генерал-губернатору, кланяются.

— Слаб человечек, Глебушка. И борют мя страсти мнози… Но, скажу честно, поманишь к себе на стройку — вырвусь, брошу здесь все и уеду.

— Ваше желание учтем. Ну, за встречу! — Они чокнулись, отпили по глотку коньяка. Оглядев стол, уставленный закусками, Глеб сказал: — А кормят вас отлично, братья-журналисты. После таких деликатесов языки, как я полагаю, сами собой развязываются, а?

— Хитер ты, Базанов, и я хитер. Поэтому и затащил тебя сюда. То-то! Ну, рассказывай, теперь твоя очередь.

— Дай хоть поесть минут десять спокойно.

— Быстро есть вредно, — парировал Зыбин. — Ты жуй не торопясь и рассказывай не торопясь.

— Да уж и не знаю начать с чего. Столько произошло за это время. Я и представления не имел, как сложно город строить. Их веками строили, а тут сроки сумасшедшие, да и не только в городе дело. Главное — строительство золотодобывающего комбината. Тысячи проблем — технических, производственных, человеческих, а я — геолог вчерашний, ни бельмеса во всем этом. Кинули меня в воду — и плыть не плыву, и тонуть не тону, несет меня, крутит-вертит, пока выгребать не начал. Наглотался, конечно, водички горько-соленой, но, как вы пишете, вышел из всех испытаний окрепшим и опыта кое-какого поднабрался.

— Ну а шеф твой — начальник строительства — что за человек? Как живете-работаете? Мирно? Схватываетесь?

— Пока нет. Поиски разведчиков.

— Но в чем проблемы?

— В двух словах не объяснишь. Придется танцевать от печки, ничего с тобой не поделаешь, Андрей: профессионально вытаскиваешь меня на разговор.

— Глеб, ты стал занудой. Мне жаль этого Богина.

— Не нуждается он в твоей жалости.

Глеб достал из портфеля большой черный пакет, оттуда несколько фотографий, протянул их Зыбину. На одной была изображена голая степь с цепью гололобых холмов по горизонту, с юртой и верблюдом на переднем плане; на другой — то же место, балки, люди, какие-то ящики.

— Профессионально сработано, — заметил Зыбин.

— Все же снимал художник в некотором роде, — сказал Глеб, извлекая еще несколько снимков. — А ему бы фотографом быть.

— Я бы взял его. Как фамилия?

— Милешкин. Нужна ему твоя газета! Он архитектор…

На третьей фотографии улыбающиеся Базанов и Богин стояли возле «газика». Сзади были хорошо видны машины, балки и люди. Все другие фотографии оказались групповыми, мелкими — более полусотни людей лежали, сидели, стояли на земле, в кузове грузовика и даже на его кабине, вокруг центра кадра — вокруг Богина и Базанова.

— Хорош. И лицо интересное, лицо честолюбивого человека, — резюмировал Зыбин. — Деловит, интеллигентен и дело знает. Далеко пойдет.

— Ты прямо провидец, Андрей.

— Скажешь — не так?

— Так. Крут, излишне самонадеян, зато умеет мыслить масштабно, точно определяет, что является главным на сегодняшний день. Закончил институт, партшколу, работал на ряде крупных строек, на разных должностях — и все вверх по лесенке.

— Зело честолюбив?

— Да нет, пожалуй.

— Проявится, увидишь.

— Да он твоих коллег и на пушечный выстрел не подпускает и от популярности бежит.

— Пока, Глеб, пока! А встанет комбинат, пойдет город — будет чем похвастать, он во все колокола враз ударит, попомни мои слова. И все на себя примет, а остальные, как на этих фотографиях, на втором плане окажутся. Ты-то хоть за этим проследи, парторг.

— Не беспокойся. В одной упряжке мы, он это и сам говорит. Пригляделись друг к другу, видно, притерлись. Но ухо с ним надо держать востро: чужих ошибок никому не прощает.

— А своих, конечно, не имеет?

— Кто из работающих не ошибается?

— И ни разу по-серьезному вы с ним не схватывались?

— Нет, пожалуй. Но меня не покидает ощущение, что где-то мы с ним столкнемся, на чем-то схватимся, когда проявится его черта, с которой я не смогу примириться, или я сделаю нечто такое, что, как рыбная кость, станет ему поперек горла. Я же не дипломат. Это он дипломат опытный, когда требуется. Но не всегда он хочет быть дипломатом. Чаще поручает это другим. Имеет свои кадры.

— Тут твой Богин неоригинален.

К их столу подошла официантка, остановилась в выжидательной позе. Зыбин спросил:

— Горячее брать будем? Здесь хорошее мясо по-суворовски подают.

— По-суворовски? — усмехнулся Глеб. — Суворова я знаю, а вот какому мясу он название дал, и не представляю.

— И не твое это дело. Может, еще коньячку по рюмке?

— Разгулялся, брат-инфарктник?

— Не часто мы и встречаемся, брат-инфарктник. Два суворовских нам, — сказал Зыбин официантке. Помолчал и спросил Глеба: — Так и живешь бобылем?

— После гибели Аси никак не складывается у меня семейная жизнь, Андрей. Еще лет пять-шесть себе даю, потом задумал девочку взять, удочерить хотел бы.

— Мальчишка лучше: продолжатель рода в известном смысле.

— Бред это с продолжением рода! Ни плантаций, ни наследства. Хочу дочку. Чтоб звали ее Асей, и выращу ее на Асю похожей — доброю, светлою, легкою, как стриж.

— Мудро, — сказал Зыбин задумчиво. — Хотя разве мы, инфарктники, знаем, что случится завтра, а не то что через пять лет? Торопись.

— Брось, — улыбнулся Глеб. — Еще мяса по-суворовски не съел, а уже мистиком становишься.

— Да ладно, рассказывай дальше.

— Да что уж рассказывать?

— Узнаю твое «что уж». Рассказывай по порядку. Черт бы тебя побрал, молчун!

— На первых порах… весьма схематично… это выглядело так. Была выбрана площадка, заложен город, который предстояло строить одному ведомству. А это очень важно, когда одно ведомство. Когда несколько — каждое свою территорию имеет, свои клубы строит, управления, столовые, склады, ясли. Поселки возникают у каждого ведомства свой. Генплан летит к аллаху, а город разваливается на ведомственные поселки. Потом их уже никакими силами не соберешь. Мы же знали не только как будем строить, но и для кого. Основные градообразующие кадры у нас — газовщики и рабочие золотодобывающего комбината, который был к тому времени не в умах и чернильницах, но на бумаге, в чертежах и расчетах. Он должен был строиться вместе с городом, но он обгонял город. «Комплексно! Комплексно!» — кричал Богин. Это было его любимое слово. Оно стало на стройке синонимом к слову «быстро». И хозяин у нас богатый. Богатый и не скупой.

— Да, у вас богатое министерство. Но это сторона техническая. Ну а люди, человековедение, парторг? Как на этом фронте?

— Люди для меня — это город. Город как лакмусовая бумажка. Вот тут-то богинское «комплексно» и оборачивалось пустым звуком: город его мало интересовал. А ведь город моя мечта, знаешь? За город я на все готов.

— Смотри сердце не порви.

— И думать не хочу о сердце!

— И станет этот город ему памятником!

— Что может быть прекрасней — оставить по себе такую память. Только мечтать об этом…

— Опять ты закручиваешь, Глеб.

— Ничуть. Это жизнь закручивает. И одержали мы победу, Зыбин. Принципиальную. Коллегия министерства поддержала нас, дальнейшее проектирование Солнечного поручили ленинградскому институту. Ленинградцы отлично проектируют и контролируют строительство, но у них, как гири на ногах у скороходов, Госстрой и Стройбанк. Каждое даже самое малое новшество — с бою.

— Перестраховщики! — живо воскликнул Зыбин.

— Не клей ярлыков: нормальные мужики, опутанные сотнями инструкций, из которых половина давно устарела.

— Может, подстегнем к этому делу прессу?

— Ты все можешь?

— Все.

— О прессе мне и Богин говорил. Найди, мол, своего друга, он поможет. Город пора пропагандировать, опыт ленинградцев нуждается в поддержке. И им, и нам легче работать будет.

— Иначе мы и не встретились бы?

— Кто знает, если говорить правду. Вся жизнь наша — борьба и круговерть.

— Деловой ты стал шибко.

— Да пошутил, — успокоил его Глеб.

— Тогда выкладывай подробности, бизнесмен ты этакий.

Глеб принялся рассказывать и про встречу с Поповым, которую ему организовал заместитель министра Тулин и про коллегию министерства, про комиссию Милешкина и сегодняшние споры в Госстрое.

— Черт с тобой, — сказал Зыбин, когда Глеб кончил. — Пришлю к тебе в пустыню хорошего газетчика. Тут крепкий мужик нужен: Госстрой, Госплан, опять же Стройбанк, Министерство — инстанции самолюбивые. И в Питер к Попову ему придется смотаться. Сам бы взялся, да грехи не пускают, — с сожалением закончил он.

— Ну и брался бы! — подзадорил его Глеб.

— Так разве отпустят? И потом жарко у вас там уже, а?

— Не жарче, чем здесь. Накурено, дышать нечем. Пойдем отсюда, Андрей, прошу. — Глеб ослабил узел галстука. — Тут за вредность молоко выдавать надо бы…

Расплатившись, они вышли в вестибюль. В холле стало еще многолюднее, больше оживленных групп, длиннее очереди у телефонов. Стройные девушки, ревниво кося глазами друг на друга, наводили красоту перед большим зеркалом. Касса бойко торговала билетами на кинофильм, идущий здесь первым экраном. Работал книжный киоск, и вдоль длинного прилавка, за которым возвышалась равнодушная ко всему происходящему миловидная женщина, тоже толпились, гомонили люди.

Базанов скользнул взглядом по щиту, покрытому яркими театральными афишами, киноплакатами и всевозможными объявлениями, и остолбенел.

Пожилой маленький человек, борясь с тугим свитком ватмана и раскручивая его, прибивал к доске что-то черное — черные слова и портрет, широко обведенный черной рамкой. Глеб шагнул ближе и прочел: военная комиссия Союза журналистов с глубоким прискорбием извещала о том, что после тяжелой продолжительной болезни скончался активный член комиссии, Герой Советского Союза, гвардии генерал-майор в отставке Игорь Игнатьевич Полысалов.

С портрета на Глеба смотрело знакомое смеющееся лицо летчика. Полысалов на этой фотографии выглядел еще более молодым, чем тогда, в чебоксарском госпитале, когда они познакомились. Он был в шлеме, сдвинутом на затылок, в меховой куртке, под которой, прикрыв ворот гимнастерки, был виден грубой вязки свитер. «Этот свитер, кажется, и был у полковника в госпитале, — мелькнула случайная мысль. — Точно. Тот самый свитер».

— Ты что? — подошел Зыбин. — Знал его?

— Андрей, прости, — сказал Глеб. — Я знал этого человека и пойду на его похороны. И давай, если можно, вернемся и выпьем еще по рюмке коньяка за него. Вот как пришлось мне с ним встретиться… свидеться…

У подъезда их ждала служебная черная «Волга». Зыбин сделал какой-то знак шоферу, и тот, кивнув, газанул, сорвался с места и, влившись в целое стадо бешено несущихся от Арбатской площади машин, устремился к улице Горького.

Глеб купил бутылку коньяка, и они поехали к Зыбину.

По дороге Глеб все рассказывал о Полысалове. Как он от имени командования вручал Базанову в тыловом госпитале орден Красного Знамени за Курскую дугу; как Полысалов — гвардии полковник и Герой Советского Союза, воевавший еще в Испании, — хотел стать другом и наставником ему — пацану, вчерашнему школьнику, а тогда простому солдату; как Полысалов, ни слова не говоря Глебу, написал в Ленинград запрос о судьбе родных Базанова, будто бы и он родственник им; как он оплакивал двух сыновей своих, тоже летчиков, на которых получил похоронки, а потом оказалось, что младший, Антон, жив, выжил, и Полысалов, сам еще не оправившийся от тяжелого ранения, удрал из госпиталя и полетел к сыну, а когда они прощались, Полысалов подарил Базанову на память финский нож с наборной ручкой из плексигласа, сделанный аэродромным умельцем, как дорог он был Глебу и как хотел он сберечь его на всю жизнь, а пропала финка быстро, потерял он ее, а вернее всего — украли в поезде, когда он, списанный из армии подчистую, ехал в Среднюю Азию.

Воспоминания о Полысалове и том далеком времени совсем разбередили Базанова. На кухне у Зыбина он, не закусывая, выпил полстакана коньяка и, взяв с собой бутылку, прошел в кабинет. Но пить больше не стал, хотя и бутылку Зыбину не отдал, а сел на тахту, обложившись подушками, готовый к долгому, как сам объявил, разговору и ответам на любые вопросы, — и мгновенно заснул.

Зыбин снял с Глеба ботинки, накрыл ноги пледом. Позвонил по телефону в секретариат, сказал, что сегодня в редакцию уже не вернется. Было еще сравнительно рано. Он думал о том, что в его жизнь опять внезапно вторгся Базанов, что человек этот ему дорог, а проблемы, которые волнуют его, близки; что теперь они встретились почти здоровыми людьми, оба уж и про сердце свое порой забывать стали; что встреча эта, отодвинув ежедневную московскую суетню, напомнила Зыбину то прежнее горение, с которым он «пытал» Базанова, стараясь как можно больше узнать о его жизни бродяги-геолога, отдавшего столько лет поискам золота в пустыне. Зыбин вспомнил и то радостное чувство, пришедшее к нему тогда, когда он твердо решил наконец написать серьезную книгу о пережитом, о встречах с интересными людьми и со своим соседом по палате в первую очередь.

И вот прошло почти два года. Несколько раз он брался за эту книгу. Написал даже пяток страниц первой, вводной, главы, потом передумал — решил, книга будет состоять из новелл, как бы вкрапленных в свободное повествование. Вводная глава оказалась лишней. Он принялся за одну из новелл. Потом быстро написал другую — вспомнил действительный случай, свидетелем которого был, и записал его, ничего не упрощая и не усложняя. Потом что-то надолго оторвало его от книги. Сейчас уж и не вспомнить, что точно: плохое самочувствие, газетная кампания или поездка по любимому туристами Золотому кольцу, в которой он сопровождал французских журналистов. Да и какая, в сущности, разница? Вернувшись к своему письменному столу и перечитав написанное, Зыбин пришел в ужас: интересная вроде бы история была записана стертыми, казенными словами, штампованными фразами, банальными диалогами. Зыбин порвал все без сожаления. И это надолго охладило его пыл…

И тут опять Базанов, как черт из коробочки. Встретились, поговорили. Помнится, тогда, в больнице, он упрекал Глеба в бессюжетности его жизни; столько людей прошло через нее, промелькнуло — и на фронте, и после фронта, а не встретился он ни с кем, растерял и близких, и далеких за два десятка лет… И вот сегодняшняя встреча в Доме журналистов с этим летчиком, не с человеком уже — с портретом в траурной рамке, встреча, которая вторглась в его неотложные дела, поломала все планы, отодвинула, возможно, и отъезд в Солнечный, где его ждут. Способен ли он, Зыбин, на такое?

Сидя за письменным столом и рисуя квадратики и цилиндрики отличной паркеровской ручкой на отличной финской бумаге, Зыбин вновь и вновь задавал себе этот вопрос. И чем больше думал над ним, тем с меньшей уверенностью отвечал на него. По правде говоря, Андрей Петрович Зыбин нынче не чувствовал в себе базановской уверенности. Он завидовал Базанову. И еще думал о том, что, напиши он об этом событии — длинно ли, обстоятельно или коротко, с «подтекстом», как любят нынче писать молодые литераторы, которые «подтекстом» обычно заменяют знание материала или беспробудную вялость чувств, — получится у него плохо, надуманно и малодостоверно. Никто и не поверит, что так было на самом деле…

Утром, едва Глеб вышел из ванной, завтрак уже стоял на столе. Хозяин расстарался вовсю и решил принять гостя по первому разряду. Глеб был молчалив и сосредоточен. Казалось, он напряженно думает о чем-то. Разговор не клеился.

— Уж прости, Андрей, — сказал вдруг Базанов. — Я все про Полысалова думаю и себе удивляюсь. И предположить не мог: два десятка лет назад расстались, и вспоминать я его почти не вспоминал — чего уж тут душой кривить, — а посмотрел вчера на фотографию в рамке, будто меня надвое разрезали и одну половину в могилу кладут. Почему так? Почему такое сильное чувство родилось вдруг во мне и наружу выплыло? И понял. Это юность моя откололась от меня навечно и в землю легла. Большой, трудный и прекрасный пласт жизни — юность. Грустно… И человек большой, яркий из жизни ушел — жалко, очень жалко.

— Я понимаю, Глеб, я понимаю… У тебя есть срочные дела на утро? Нет? Ну и отлично. — Зыбин попытался как-то отвлечь Базанова, но быстро сообразил, что тот хочет побыть один, отдохнуть, и сказал: — Я сейчас мотаю в редакцию, так что тебе придется одному тут. Саморазвлекись — вот радио, вот магнитофон с полным современным набором пленок, книги, периодика. Жратва — в холодильнике. Вот ключи от квартиры. В четыре я заскочу и, если не возражаешь, вместе поедем на панихиду.

— Спасибо тебе, но давай поедем к Полысалову на метро, потом в трамвае и автобусе.

— Но это на другом конце города!

— Тогда я пойду пешком. Не торопясь. Куда мне сегодня торопиться? Одно дело у меня, могу и пешком. А ты приезжай прямо туда. Хоп?.. Так лучше будет, Андрей. Там и встретимся. А я и Москву посмотрю, столько лет Москву не видел: никогда и часа свободного не было, и все из окон быстронесущегося транспорта. Нет, пешком пойду — решено.

— Я не прощаюсь. — И тут Зыбин насторожился. Базанов улыбнулся — мимолетно, хитро, типично по-базановски. Зыбин вспомнил эту улыбку. Вслед за ней обязательно шел какой-нибудь розыгрыш, хохма, коленце. — Мы что, не увидимся? Ты решил смыться?

— У меня же ключи от квартиры.

— В подобных случаях их опускают в почтовый ящик.

— Спасибо за совет, но ты так опекаешь меня, что это было бы свинством.

— Тогда до четырех.

— Иди, иди, — напутствовал его Глеб, подталкивая к прихожей. — Выше уровень передовых статей! И привет пишущей общественности! — Он закрыл дверь за хозяином, бесцельно пошатался по квартире, поглядел во двор и на улицу и, неожиданно сдавшись опять нахлынувшей на него сонной усталости, свалился на тахту. Но не разрешил себе спать, подумал: распустился тут, в командировке, утратил самоконтроль и выпил, вероятно, лишнее.

…Еще издали, еще только входя в огромный больничный двор, Базанов увидел в дальнем конце его, возле одноэтажного красного кирпича здания, толпу. Множество людей шло по той же асфальтовой петляющей по редкому парку дорожке, что и Базанов. Одни обгоняли его, других обгонял он сам, но все молча двигались в одном направлении — к красному домику, стоявшему в отдалении от серых больничных корпусов. По спрямленной бетонной дороге медленно двигались туда же легковые автомобили, все больше черные, служебные «Волги», реже — такси. Они разворачивались на площадке, чуть в отдалении от красного домика, и тут же, словно по команде, распахивались дверцы, вылезали люди, осторожно вынимали венки и цветы и, четко разобравшись по двое, скрывались в морге.

Узнав, что вынос будет из больницы, где скончался Полысалов, Глеб, неприятно пораженный этим, подумал, что некому было распорядиться иначе или никто не хотел распорядиться иначе, чтоб полежал перед могилой человек у себя дома, среди своих привычных вещей, и туда пришли бы проститься с ним его добрые друзья и все, кто помнил его и хотел проводить в самый далекий путь. Но сейчас, подходя к моргу и потрясенный количеством людей, оказавшихся тут, стоявших молчаливыми, скорбными группками или толпившихся на ступеньках и возле узких входных дверей, Глеб решил, что устроители похорон, вероятно предвидя это, поступили правильно: никакой дом, дача или самая вместительная квартира не смогли бы пропустить такую толпу. Глебу показалось, вся Москва пришла проститься с генералом Полысаловым. Люди, собравшиеся здесь, на больничном дворе, вызывали у Глеба нечто большее, чем чувство благодарности. Не скрывая скорби и не преодолевая внезапно возникшее чувство острой печали, он в то же время испытывал гордость за свою причастность ко всем этим людям, знавшим Полысалова, которые, бросив свои дела, слетелись сюда, узнав, что он умер, чтобы совместно перенести, прочувствовать и пережить эту утрату…

В какое-то мгновение опять промелькнули перед Базановым чебоксарский тыловой госпиталь, маленькая комнатка, в которой лежал полковник Полысалов, его костыли с поперечинами из плексигласа и палка, стоящая в углу. И полбутылки заветного коньяка, что он достал, чтобы поделиться с ним, солдатом, его радостью и обмыть его орден. Он все внушал Глебу то, что считал, видно, самым важным в своей жизни и в жизни тех людей, которых считал близкими себе, своими, — сейчас они и собрались тут, потому что когда-то раньше, так же как он, послушали Полысалова и приняли его помощь, поверили ему. Не будь равнодушным, не проходи мимо человека, у которого на лице боль, говорил Полысалов. В судьбе каждого из нас важен наставник, приходящий вовремя, не отвергай его никогда, даже если словами и советами своими он делает тебе больно. Придет время, когда и ты станешь наставником для других, должен стать, обязан… Тогда восемнадцатилетнему мальчишке слова Полысалова казались чуть торжественными. Но сколько людей, встреченных Базановым на его караванных тропах, исповедовали те же идеи — старый чайханщик Тиша, историк Пирадов, геолог Горьковой. Да и сам он, Глеб Базанов, разве не живет по тем же законам?

Глеб ступил на каменную лестницу, и поток внес его, увлек в центр довольно большого и совершенно пустого помещения, где на столе, затянутом кумачом, стоял гроб. Глеб сунул куда-то свой букет и отступил, решительно вышел из непрекращающегося движения людей вокруг стола, шагнул в сторону и огляделся.

Взгляд его пробежал по стенам. Стены были глухо пусты и чисто побелены. Так чисто, что отливали голубизной. Потом взгляд Глеба механически отметил единственное окно, непонятно зачем зарешеченное, и остановился на столике, где на красных подушечках были приколоты Золотая Звезда Героя, многочисленные ордена и медали Полысалова. И только потом, снова шагнув вперед, Глеб заставил себя посмотреть на гроб. Он посмотрел и не узнал Полысалова: среди цветов и кумача в генеральском мундире лежал незнакомый старичок, худенький и маленький, и его восковое, желтое лицо, и впавшие щеки, и заострившийся, вытянувшийся нос были чужими, незнакомыми Базанову. Время и смерть не пощадили летчика. И только шрам через скулу был знакомым, памятным.

Глеб посмотрел поверх головы умершего и вздрогнул от неожиданности: у изголовья гроба стоял… тот прежний, хорошо знакомый Полысалов, с которым он на протяжении месяца ежедневно встречался в сорок четвертом году. За Полысаловым, как у знамени, вытянувшись по стойке смирно, стояли еще два Полысалова, очень похожие друг на друга и на того, первого, — оба в парадных мундирах летчиков-лейтенантов.

И тут все встало на свои места. Военные летчики были внуками генерал-майора Полысалова, человек в штатском — их отец, тот самый Антон, что чудом спасся в сорок четвертом и на встречу с которым устремился тогда счастливый Игорь Игнатьевич. Прошедший войну и умерший Полысалов самым чудесным образом сумел повторить себя в сыне и внуках, не просто похожих на деда, а и избравших его профессию. Полысалов знал, что не угасает его род, что по-прежнему будут в небе Полысаловы, и это, вероятно, скрашивало последние минуты его жизни.

Базанов еще раз взглянул в лицо генерала. Теперь он узнал его. Знакомые черты проступали сквозь стеариново-желтую маску. Лицо Полысалова было умиротворенным, боль, страдание не коснулись его.

«Мир праху твоему, Игорь Игнатьевич, — мысленно сказал Базанов. — Кланяюсь тебе низко». Он встал в людской поток, нескудеющий, неослабевающий, текущий вокруг гроба.

После белого холода морга Глебу показалось, что на улице жарко.

Появился военный оркестр, десятка два разномастных автобусов, взвод курсантов авиационного училища. Особняком стояла группа летчиков-генералов. Среди них несколько человек в штатском, но при всех орденах, и несколько отставников, судя по тому, как уже чуть небрежно сидела на них форма.

Глеб поискал глазами Зыбина, но не увидел его. Ничего удивительного — в такой толпе найти друг друга не так-то просто! Глеб отправился искать его. Переходя от одной группы к другой, Глеб схватывал обрывки чужих разговоров, отдельные фразы и отдельные слова, которые, складываясь, превращались в рассказ о последних днях генерала Полысалова, который перенес три сложнейшие и тяжелейшие операции и выдержал их лишь потому, что имел молодое сердце, любящего сына и внуков, боготворивших деда.

Похоже, Зыбина еще не было.

Глеб кружил, продолжая продвигаться по нескончаемому двору, и прислушивался к разговорам.

…— Редко, редко встречаемся мы, друзья, — звучал сокрушенный бас справа.

— Все больше на похоронах, на высокоторжественных юбилеях, — вторил ему другой, глухой голос.

— Первое чаще, пожалуй…

— Да… Многих, кто такую безжалостную войну прошел и уцелел, недосчитываемся.

— Сафонова… Качаева… Кочкарева…

— Бородина!

— Панова Сашу…

— Хорошие были летчики!

— И ребята золотые. Что ты!

— Потому как до последнего своего дня ничего они так не ценили, как старую дружбу. Она кровью скреплена и временем повязана, потому и не ржавеет…

— А я Полысалова в Испании помню. Красивый был, молодой. Все в него влюблялись — аж завидно!

— Полысалова всегда все любили.

— Не скажи: путь его не был усеян розами.

— Потому что правду любому в глаза говорил.

— Это за ним водилось.

…— Говоришь, умер? Что-то осталось! Что? Добрые дела, память добрая!

— И добрые дети.

— Точно! И все это имел Игорь!

— А учеников?

— И учеников — точно! Воспитатель он был отличный, многим воробьям в пятый океан дорогу показал.

— Иные воробьи, смотри, какие уже звезды на плечах носят.

— Так и положено, Валя, дорогой.

— Я и говорю, положено: смена.

— То-то и оно!

Подъехала еще одна служебная черная «Волга», и из нее вышел Зыбин. Они с Глебом одновременно увидели друг друга.

— «Красную звезду» тебе захватил, — сказал Зыбин, протягивая Базанову газету. — Некролог о Полысалове дали, возьми на память. — И, не в силах справиться с охватившим его волнением, коротко добавил: — Я схожу туда — мигом, — и исчез, растворился в толпе.

В этот момент словно волна прошла по двору. Толпа качнулась, зашевелилась, придвинулась к красному кирпичному зданию. Пробежали в разных направлениях молодые офицеры с черными повязками на рукавах, разыскивая нужных людей. Подтянулся оркестр. К группе генералов, возле которой оказался Базанов, почтительно и тихо, печатая шаг, приблизился молодой майор. Четко приставил ногу, козырнул, спросил разрешения обратиться, сказал:

— Вы будете говорить, товарищ генерал-полковник? Разрешите проводить вас?

— Ведите, — грустно сказал генерал и, сняв фуражку, пригладил несуществующие волосы, провел ребром ладони по седой щеточке усов. — Ведите, майор. Скажу свое последнее слово Игорьку.

Они пошли к моргу, и вслед за ними потянулась вся группа генералов. Люди почтительно расступались узким коридором, давая им дорогу, и снова смыкались вслед за последним из этой группы, идущим медленно на поскрипывающем протезе человеком со Звездой Героя Советского Союза на лацкане серого коверкотового костюма.

Базанов остался во дворе.

Вернулся Зыбин, спросил:

— На кладбище поедешь?

— Да, — ответил Глеб. — Потом делами буду заниматься. А завтра с утра в Госстрой опять отправлюсь.

— Позвони вечером. Скажешь, как там все.

— Позвоню обязательно…

20

Столица провожала Базанова нудным секущим дождем. В Москве было еще прохладно, а в пустыне снова стояла сухая мартеновская жара.

Казалось, солнце осатанело и дотемна не сходило с небес, дав себе слово испепелить людей и все, что они задумали тут построить. Душный зной излучали стены, песок, камни, механизмы.

Посланный за Базановым самолет доставил его в Солнечный вечером. Но и вечером здесь было не легче, чем утром и днем. Глеб спустился по лесенке, шагнул и задохнулся: невыносимая жара пустыни сдавила голову, сухим компрессом плотно охватила тело, точно вытащили Глеба из прохладной реки и мгновенно кинули в баню-сауну.

Воздух был плотен, сух и горяч, словно в духовке.

Неподалеку от самолета Базанова ждал «газик». Глеб плюхнулся на сиденье, махнул рукой — поехали. Но и по пути не стало легче. Ветерок, рождавшийся при движении, был столь же плотен, сух и горяч.

Шофер объяснял: работает вторая смена. В первой строители трудятся с семи утра до трех. Из-за адовой жары пришлось сдвинуть все графики, и с трех до шести дня в городе и на промплощадке все замирает. Зато блаженствуют те, кому выпало трудиться ночью. За счет третьей смены, пожалуй, и удается выполнять план. Начальство сердитое — перегрелось…

Веснушчатый щуплый парень говорил без умолку. А Глеб по-прежнему чувствовал себя совершенно разбитым, страшная усталость навалилась на него, он ощущал ее каждым суставом. Мелькнула мысль, что он где-то давно уже встречал этого паренька, но не вспомнил, где и при каких обстоятельствах им пришлось встретиться, и вопросов не стал задавать: они уже ехали по улице Первомайской и приближались к балку, где Глеб продолжал жить вместе с Феликсом Глонти и его тетушкой.

Сняв костюм и запустив вентилятор, Базанов упал на кровать и полежал не двигаясь минут пятнадцать. Почувствовав себя несколько бодрее, он позвонил Богину. Домашний телефон начальника не отвечал, и Глеб попросил соединить с его кабинетом.

— Алло! — сказал он.

И трубка тотчас ответила деловым, напористым баритоном Богина:

— Привет! С приездом, Глеб Семенович! Давно ждем вас.

— Поздненько работаете, товарищ начальник.

— Мне положено. Хочешь, поработаем вместе? Поговорим.

— У костерка?

— Да, в окружении тридцати известных тебе папуасов-бездельников с Бешагача, — засмеялся Богин. — Они между собой, понимаешь, никак договориться не могут, меня просили помочь. Ну, как ты съездил? Коротко.

— Считаю, полезно.

— Не сомневался. Так зайдешь?

— Сейчас приду, — сказал Глеб, подумав при этом, что зря отпустил машину и что, хотя на первом, сегодняшнем совещании быть он и не обязан, пойти надо: Богин, судя по последним репликам, настроен агрессивно и яростно, жаждет крови, может и головы полетят. Того и гляди придется работать амортизатором.

Надев чесучовый китель, который приятно холодил спину и грудь, Глеб вышел. «Газик» стоял возле балка как привязанный.

— Ну, ты догадливый! — сказал Глеб шоферу с благодарностью.

— Таким воспитали! — лихо ответил тот. — Да и вас я знаю. Не может того быть, чтобы парторг, приехав домой, спать завалился! Сейчас, думаю, выйдет. Зачем машину зазря туда-сюда гонять?

Глеб улыбнулся и сразу вспомнил, что веснушчатого щуплого шофера он впервые увидел зимой на разъезде, в бараке, в тот же вечер, что и Лысого и Яковлева; что шофер — москвич и хвастался еще, что возил начальство и всегда умел сохранять добрые отношения с автоинспекцией.

— Как она, жизнь? — спросил он. — Что-то давно мы не виделись.

— Это вы меня не видели, а я вас — да, — усмехнулся шофер.

— Где работаешь?

— На МАЗе год под экскаваторами вертелся. Не выдержал мой «медведь», в ремонт запросился, а меня — в колонну, «чего изволите»! Я ведь универсал, любую технику гоняю.

— Помнится, рассказывал — в Москве начальство возил?

— Было.

— А тут чего же? Начальства разве мало?

Шофер безразлично пожал узкими плечами и не ответил. А потом вдруг спросил:

— Как она там, столица наша белокаменная?

— Ну, ты, брат, информирован! — удивился Глеб.

— Что я — глухой или слепой? Вся стройка знает: парторг в Москву полетел, за новый город воюет.

— Стоит Москва, — сказал Глеб. — Хорошеет и растет быстрее, чем наш Солнечный. Ты где жил?

— На Бронной, у Патриарших прудов. Может, слыхали?

— У Садовой. Случалось, ходил.

— Отличный райончик, правда? Центр, и тихо, а?

— Чего ж уехал?

— С родителями во взглядах на жизнь не сошлись. Я им самостоятельность свою кинулся доказывать, а они обиделись.

— Родители есть родители, — заметил Глеб.

— Это уж точно, — усмехнулся шофер и затормозил возле управления.

— А фамилия твоя как? — Глеб вылез из машины, отметив, что чувствует себя получше и привыкает уже к жаре.

— Ужасная у меня фамилия. Ни выговорить, ни написать с первого раза никто не может. Понадоблюсь, в колонне Димку-москвича спросите, вам каждый меня найдет.

— А все-таки как фамилия?

— Зайончковский. Зай-он, если короче.

— Слыхал я такую фамилию. На фронте у нас корпусом генерал Зайончковский командовал.

— Дед мой, наверное, — без рисовки сказал шофер. — Зайончковские всю дорогу генералы.

— Один ты?..

— Один я не оправдал надежд, — Димка весело рассмеялся и так газанул с места, что шестеренки в коробке передач взвизгнули…

Против ожидания Базанова, Степан Иванович был настроен благодушно. Несмотря на жару, он был в нейлоновой рубахе с закатанными рукавами и в твидовых брюках. Вдоль стен кабинета застыли как изваяния представители Бешагача, готовые к разносу. Ожидая Глеба, Богин вел какой-то не относящийся к делу разговор и даже позволил себе шутить по поводу прораба, явившегося на столь представительное совещание в замызганной и неумело зашитой в нескольких местах ковбойке. («А вы что, товарищ Савченко, меньше всех получаете, зарплата у вас низкая?») Сам он вроде бы и не ощущал духоты, единственное, что позволил себе, — расстегнуть ворот и ослабить галстук, оставалось лишь удивляться подобной выдержке.

Глеб сел, и совещание началось. Обычное совещание — рабочие вопросы. Строители и монтажники предъявляли друг другу претензии, оправдывали вынужденные простои несвоевременной поставкой материалов, нехваткой рабочей силы и специалистов. «Шел» уже каркас здания первой обогатительной фабрики. По кольцу вокруг него располагались вспомогательные предприятия и службы. Контуры комбината были уже зримы в Бешагаче. Но каждый день где-то и что-то затирало. На этот раз это были подземные коммуникации — ПЗ, проектное задание на которые пришло с опозданием. А это, естественно, вызвало сбой в работе, ковыряние в уже готовом фундаменте, задержку с возведением «коробки» и установкой железобетонных «осей» — колонн — в каркас здания.

…Богин поднимает то одного, то другого. Они докладывают, отвечают на вопросы с мест, отвечают на вопросы Богина: когда, почему, кто виноват, как скоро можно исправить положение, с кого брать штрафы за бесхозяйственность, за халатность. Наконец все опрошены. Богин дает слово начальнику отдела капитального строительства, потом начальнику материально-технического снабжения. Шемякинская речь полна обезоруживающего оптимизма. Сидящий рядом с ним заместитель Шемякина радостно кивает и громко поддакивает. Богин все больше хмурится. Наконец не выдерживает и обращается к нему:

— Вы что это? Чесноку наелись? А? Так не все это любят. Выйдите вон отсюда. Вон, вон! — и к самому Шемякину: — Ну и народец у тебя, Матвей Васильевич. Директорский кабинет с закусочной путают.

— Я учту, товарищ Богин, учту, больше это не повторится. — На подвижном лице Шемякина целая гамма выражений: возмущение, удивление, подобострастие. Выдав полную гамму переживаний, он развел руками, глубоко вдохнул и, словно поставив точку, продолжал свою полную оптимизма речь по поводу перспектив материально-технического снабжения стройки.

Как ни странно, но эпизод с любителем чеснока, изгнанным из кабинета, словно разрядил Богина. Оргвыводов не последовало. Постановили: в ближайшие два-три дня составить совмещенный график всех работ и представить его на утверждение начальнику. Базанову не пришлось выступать и быть амортизатором. Зря, можно сказать, и волновался…

Отпустив всех, Богин принялся с пристрастием расспрашивать Глеба о московских делах и впечатлениях. Интересовался деталями, малейшими подробностями — даже выражением лица Тулина («Не надоели ли мы ему со своим городом?»), интонациями госстроевца Николая Николаевича, вынужденного принять мнение экспертов и согласиться с проектом дома-трилистника («Затаил поди обиду и прижмет нас на чем-нибудь другом, только бы не на комбинате!»), настроениями Попова («Чего от него ждать: опять выдумывает какое-нибудь чудо архитектуры или поуспокоился малость?»).

Глеб рассказывал подробно, обстоятельно отвечал на вопросы. И про обещание Зыбина прислать в ближайшее время корреспондента не забыл. Это известие особенно обрадовало начальника.

Потом говорил Богин. Засиделись за полночь…

21

Партком проводил двухдневный семинар секретарей первичных организаций строительства. Идею предложил Ашот Азизян, и ее поддержал Базанов. Действительно, иные партийные руководители на местах, а особенно из «глубинки», чувствуют себя порой оторванными от руководства, чуть ли не брошенными и забытыми среди барханов. Теряют перспективу работы, замыкаются в решении лишь производственных вопросов, в выполнении плана и забывают, что главная их забота — люди.

В конце второго дня, после лекций, Базанов пришел к секретарям первичных партийных организаций на открытый разговор — без президиума, протокола и резолюции, — разговор о том, что мешает стройке. Поначалу, как водится в подобных случаях, все мялись, хмыкали, кивали один на другого. Базанов разрешил курить, и многие задымили. Глеб знал: сейчас желанный разговор завяжется, важно, чтобы кто-нибудь начал его. Но никто не начинал почему-то, и Глеб почувствовал, что именно он первым должен сказать хоть несколько слов. Он встал и по тому, как сразу же наступила настороженная тишина, понял, что принял правильное решение.

— Дорогие товарищи коммунисты, — сказал он. — Прежде чем начнется наш разговор, позволю себе сказать несколько слов о том, что считаю самым важным в нашей общей партийной работе. Какую бы производственную, экономическую проблему мы ни взяли, мы должны усматривать в ней и нравственные аспекты. Я бы сказал даже — нравственные аспекты прежде всего. Скажем, производительность труда — экономическая проблема, но ведь она, если присмотреться, зависит не только от оборудования, техники и профессионального мастерства работника, но и от понимания каждым своего общественного долга, от проблем нравственных. Один из монтажников на Бешагаче говорил мне: «Производительность труда — это настроение. Когда оно у меня в полном порядке, я ни о чем кроме стройки и не думаю».

И сразу попросил слова Александр Трофимович Яковлев, бригадир СМУ города, член парткома. Начал рассказывать не торопясь, воинственно задрав хрящеватый нос:

— Наш секретарь парткома правильно тут выразил: каждый коммунист, а особо мы — начальники — должны всеми мерами поддерживать передовое… Вот есть у нас бригадир Яковлев, однофамилец и ровесник мой, давно его знаю. Рачительный товарищ, производства передовик, как положено. Матерщинник, правда. Прихожу как-то к нему на объект. Сидит хмурый. «Чего?» — «Раствора не привезли, вся бригада прохлаждается, «козла» в бытовке бьет. Был бы я хозяин, руки-ноги поломал бы за такое снабжение». — «Первый ли случай?» — «Не первый, но может быть последним, слушай». — «Как так?» — «А так. Идея есть стоящая. Дали бы мне права, бригаду организовал бы я такую, чтоб все специалисты там были — от нулевиков до отделочников. А лучше, чтоб один несколькими профессиями овладел. Тогда с бригадой мы бы дом целиком на откуп у СМУ брали. Даешь площадку — получай дом, принимай его комиссией, заселяй. Но уговор: что сэкономили — процент какой-то нам, что перерасходовали — гоним рублики мы. Так бы и строили быстрее да дешевле, дьявола лысого брак кто допускал или бы бой там какой — не один грошик государству бы сберегли. А уж с механизаторами и транспортниками я сам как-нибудь договорился бы, у нас особый расчет шел, тоже не простаивали бы понапрасну». А тут Шемякин как раз пожаловал. Со снабженческими делами в который раз разбираться. Яковлевская идея мне понравилась, я ему и докладываю. А он языком по-цокал: «Ты, говорит, член парткома, а некоммунистические идейки протаскиваешь». И скособочился, будто лимон пососал. «Яковлев твой на подрядных началах, как шабашник, работать желает, денег побольше урвать и подчиненных этими деньгами купить. Я тебя не слышал, ты мне не говорил». И отбыл… А я думаю: надо бы дать Яковлеву попробовать, в виде опыта. Нехай идею свою отстаивает под нашим контролем. Посмотрим, коммунистическими или некоммунистическими методами хозяйствовать он начнет.

Базанов записал в блокноте: «Яковлев, почин» — и сказал, что идея интересная и партком познакомится с ней.

Вторым выступил секретарь партбюро с Бешагача Шулепов. Глеб его знал, он одним из первых приехал на строительство, начинал бригадиром монтажников, стал прорабом, а теперь вот и руководителем довольно большого отряда коммунистов.

Шулепов сказал:

— Я об отношении некоторых товарищей к делу и к людям, к нам то есть. Руководящих товарищей. О моральном климате, значит… Вот приезжает на промплощадку он.

— Кто? — спросили из рядов.

— Неважно, — сказал Шулепов. — Из дальнейшего изложения фактов будет понятно. А нет — так я и поясню. Приезжает он на промплощадку, вызывает прораба, а то инженера или начальника СМУ и пытать начинает: «Когда кончите ту или иную операцию?» Ему докладывают. «А если раньше?» — «Невозможно». — «А если все резервы учтете?» — «Невозможно». — «Не понимаю, как с такими настроениями вы можете руководить коллективом, вы же хвостист». — «Я не хвостист, я — человек дела». Но шкура у меня мягкая, пулепробиваемая. Даю задний ход. А он, видя это, сильнее давит: «Так что — ускорим темпы, сократим сроки? Или вы будете подыскивать себе новую работу не на моей стройке?»

— Богин! — воскликнул кто-то в зале.

— Богин, — спокойно подтвердил Шулепов. — Он. Положит на обе лопатки, прижмет к ковру и спрашивает: «Говори прямо — сделаешь досрочно или нет?» — «Будет выполнено», — отвечаем. Так он из нас очковтирателей и неврастеников делает. С иным — за десять километров Богина увидит — родимчик случается. И не только это плохо. Замечаю я, цепная реакция получается: и иные наши руководители на Бесаге богинскими методами командовать принимаются. Он на них сверху давит, а они — на своих подчиненных так же. Комбинат мы все равно в срок построим. Зачем это?

Шулепову похлопали: самого Богина покритиковал. А Базанов сделал еще заметку в блокноте: «Богин». Выступление Шулепова как будто развязало языки. И все чаще записывал Глеб в блокнот фамилию Шемякина и думал о том, что тишайший Матвей Васильевич вырастает уже в фигуру весьма крупную в масштабах стройки. «Любимое дитя Богина, — сказал себе Глеб. — Идет ходко, но все как-то боком, не поймешь и куда».

А тут еще один факт. О нем рассказала секретарь парторганизации управления «Строймеханизация» Ариадна Михайловна Жукова. Приехал в управление Шемякин, увидел приказ о премировании работников за освоение и внедрение новой техники. Стал заниматься проблемами, ему не очень понятными, не входящими в его компетенцию, — начал выяснять, каков коэффициент полезного действия машин и механизмов, их техническое состояние, как поставлен ремонт и тому подобное. А потом насел на заместителя начальника управления — начальник в командировке находился, тот бы ему отпор сразу дал и от ворот поворот — и гневно так спрашивает: зачем же вы, мол, государственными деньгами бросаетесь и премии разбазариваете, кто вам такие права дал?.. Пошумели и сошлись на том, что премии все же дать нужно, но в половинном размере.

Инженер Ариадна Михайловна Жукова, средних лет, совершенно седая женщина — что, как ни странно, молодило ее, — возмущалась:

— Я, как узнала об этом, побежала, чтоб Шемякина не упустить. Несусь, как мотоциклетка. Прибегаю — сидит грозный. И шибко деловой. Объясняет мне, как второгоднице, что к чему и какой он человек государственный. Но почему пятьдесят процентов, почему не тридцать, не шестьдесят? По какой инструкции? Смеется: «Я бы премии вообще в редких случаях давал, как похвальные грамоты». — «А вы-то сами, товарищ Шемякин, премии получаете?» — спрашиваю. «Это, говорит, к вашему делу отношения не имеет, и не я себе премии выписываю». — «Зря людей обижаем, хорошо люди работают, стараются». — «Научим их премии ценить, еще больше стараться будут». Такой принципиальный. — Жукова вздохнула и совсем по-женски закончила: — Не нравится мне это, товарищи, не его это компетенция, по-моему. Кто дает ему право во все вмешиваться?

— И мне это не нравится, — поддержал ее Сладков, начальник СМУ города. — Наглеет Шемякин до крайности. У кого спина, как хвост, мягкая — к себе приближает, а кто шапку перед ним ломать не хочет — прочь иди.

— К нам приехал, ругается: зачем фото Ронжина на доску Почета повесили? Снять немедленно! — крикнул кто-то из задних рядов.

— Пусть партком одернет его! — поддержали слева.

Председатель собрания с трудом навел порядок. Закончив о Шемякине, перешли к вопросам партийной учебы…

А поздно вечером, перелистав блокнот, Глеб написал в своем еженедельнике: первое — комплексная бригада, второе — Шемякин…

Но на следующий день с утра планы Базанова несколько изменились: Шемякин сам пришел к нему в партком.

«Решил провести разведку, — определил Глеб. — И уж потом действовать по обстоятельствам».

— Слушаю вас, Матвей Васильевич, — сказал он. — Срочное что-нибудь? Редкий вы у нас гость.

— Замотался, Глеб Семенович. Давно собирался — вопрос не производственный, да все равно недосуг.

— А какой вопрос-то?

— Знаете кишлачок брошенный или, как утверждают, еще басмачами сожженный? Кич-кишлак называется.

— Кичик-кишлак, — поправил Глеб. — Маленький, значит. Знаю. Так в чем дело?

— Говорят, когда-то эмиров и ханов резиденция была?

— Сомневаюсь. Резиденция летняя у поселка Кермине была.

— Так тем более! — воодушевленно воскликнул Шемякин. — Не было и не надо! Мы там зону отдыха организуем. Водовод рядом пройдет? Рядом. С Морозовой и Бакулиным я переговорил — они нам хоть санаторий там нарисуют. Деревьев привезем больших, — парк насадим, бассейн сделаем. Отдыхай — не хочу! Затем и пришел — посоветоваться.

— Предложение дельное, — сказал Базанов и подумал: «Ловок, черт, этот Шемякин, находчив, начинен идеями. Не таким он приезжает на объекты. Там он жесткий человек, большой начальник, правая рука Богина».

— И материалы найдем, — воодушевленно и радостно пообещал Шемякин. — Вот с рабсилой труднее будет.

— Воскресники объявим. Каждый с удовольствием свои часы отработает, если мы с вами воскресники эти похожими на праздник сделаем.

— И чудненько! — Шемякин, просияв, поднялся было, но тут же, как бы раздумав, еще плотнее уселся на стуле, сказал: — Почему вы меня не любите, товарищ Базанов? Давайте откровенно, если можно, а?

— Я люблю маки в степи и трюфели, — сказал Базанов. — А вы? Наши служебные отношения строятся на общепринятых началах. Я, так же, впрочем, как и многие другие, не одобряю вашего стиля работы и говорю об этом прямо.

— А в чем мой стиль, мои ошибки? Чтоб я знал, так сказать, от чего избавляться, что изживать. Ни разу вы меня не вызвали, не побеседовали.

— Зачем же вы шутки шутите, Матвей Васильевич?

— Если вам не хочется отвечать на мой вопрос, я могу подождать, пока вы меня вызовете.

— Считайте, что я вас вызвал, для того чтобы сказать все, что думаю о вашем стиле работы. Лично я — коммунист Базанов, а не секретарь парткома Базанов. Чтоб говорить как парторгу, мне пришлось бы подробнее и обстоятельнее ознакомиться с вашей работой. Вы — человек осведомленный и уже, конечно, знаете, что говорили о вас на семинаре секретарей первичных организаций. Так вот, Матвей Васильевич, мое мнение. Вы поверили в то, что начальник строительства всегда и везде будет вас защищать, захмелели от его похвал и поблажек, переоценили свои возможности. Я не понимаю, откуда что взялось. Этот ваш непререкаемый вид, ваш хамский тон с подчиненными. У вас есть хватка. Я не хочу думать, что за вашим поведением кроются корыстные интересы, хотя корысть ваша ясна — вы надеетесь, как говорится, сделать карьеру. Вы уверены в Богине, хотите стать для него незаменимым и на его плечах вылезти на более высокие посты. Я человек не честолюбивый, но честолюбивых понимаю и не осуждаю. Если они идут к цели дозволенными путями, простите за резкость и прямоту.

Шемякин слушал с удивительным спокойствием. Легкая улыбка не сходила с его лица, глаза с прищуром смотрели внимательно. И только на скулах орехами катались желваки. Он вздохнул, осуждающе покачал головой и сказал:

— Нет, вы меня плохо знаете, Глеб Семенович, совсем плохо. Ошибки есть. Не ошибается тот, кто ничего не делает. А моя деятельность знаете чем определяется? Богинским «давай, давай!». Для него слов «нет», «невозможно», «нельзя» не существует. А я снабженец, хозяйственник, мне положено вытягивать, добывать, крутиться.

— Хотите, послушаем вас на парткоме? Вот и расскажете о трудностях, а мы о своих к вам претензиях.

— Когда же?

— Известим вас заранее.

— Копаете, значит? Обиженных всегда собрать можно: вокруг тех, кто руководит, всегда обиженные найдутся.

— Зачем же так? Вы считаете линию своего руководства верной?

— В настоящих условиях — да.

— Что за условия, если не секрет?

— Пустыня, сроки, обилие объектов, коммуникаций, подрядчиков и субподрядчиков. Необходимость лавировать, давать поблажки. Хозяйственника могут судить только хозяйственники.

— Среди членов парткома есть и хозяйственники. Хотя, я надеюсь, вы нам популярно все объясните.

— Да уж постараюсь!

— А пока учтите, что я вам сказал. Мы строим комбинат и город, но…

— И я строю комбинат и город! — горячо воскликнул Шемякин.

— Да, вы строите комбинат и город, — спокойно возразил Базанов. — Но при этом разваливаете отношения между людьми.

— Это еще надо доказать!

— Об этом многие говорят, Матвей Васильевич.

— Мало ли что говорят! Вот и о вас, к примеру, говорят: соперника Базанов сплавил. Я же не верю! И борюсь с такими подлыми слухами.

«Началось, — на мгновение цепенея от неожиданности удара, подумал Базанов. — Может, Шемякин и распространяет эти подлые слухи? Дать ему в морду? Но он только и ждет моего срыва, надеется на него».

— Хорошо, товарищ Шемякин, — сказал он устало. — Мы еще поговорим.

— Так уж это наверняка. Встретимся, — нахально ответил Шемякин, спокойно кивнул и вышел…

Пронзительно и глубоко, точно от укола длинной иголкой, заболело сердце. Еще укол, еще… И вдруг боль прошла, осталась испарина на лбу, крупные капли холодного пота. А день, как и вчера, и позавчера, предстоял душный, невыносимо жаркий — по утру видно. Уже дышать нечем. Глеб посидел в кресле не двигаясь, прислушиваясь к тому, что происходило внутри него. Боль не повторялась. Глеб встал, взял соломенную шляпу и вышел. Он шел несуразно длинным коридором управления, здоровался со всеми встречными, и ему казалось: они тоже думают, что он специально отправил Яновского в Ленинград.

22

Бригадира Яковлева Базанов нашел в прорабской. На довольно плотном теле с широкими плечами и четко обозначившимся под рубахой навыпуск животом сидела голова известного актера Эраста Гарина. Стуча кулаком в дощатую перегородку, Яковлев говорил по телефону такими словами, которые начисто исключали его принадлежность к высокому миру искусства и как-то даже уменьшали сходство с популярным артистом театра и кино.

— Ну зачем же вы так, товарищ Яковлев? — с упреком сказал Базанов.

— Так ведь что получается, товарищ секретарь, — ответил тот, — то раствора нет, машины есть, то наоборот, а у меня люди без дела сидят. И у самого от такой работы глотка болит. Организация труда на обе ноги хромает. Вот матерные слова и выскакивают. Одно такое слово целую докладную заменяет. А их я писал — тысячу!

— А мат помогает, выходит?

— Да не очень, — признался бригадир. — Зато себе разрядка, инфаркта не будет, — и улыбнулся, стал вновь похожим на Эраста Гарина. — Американцы, читал, для этой цели специальную посуду выпускают, чтоб об пол ее. А мы уж по старинке — матом.

— И зря.

— Так где ж ее, посуды, напасешься в наших условиях?

— Плохой пример подчиненным подаете. Вы с ними тоже при помощи дурных слов объясняетесь, чтоб не говорить лишнего?

— Бывает, конечно. Эти слова поганые из души никак не вытравить.

— Но я к вам по делу, насчет идеи хозрасчетной бригады. Расскажите подробнее.

— Все просто, товарищ партсекретарь, многим я об этом уже рассказывал, но толку пока мало… Собираю бригаду. Собственно, бригада есть, подбираю недостающих специалистов. И заключаю с администрацией договор. У каждой стороны свои права и обязанности, взаимные. Я беру на себя: сроки сдачи объекта, качество работ, сохранность материалов, умное использование машин и механизмов. Вы, начальство, бесперебойно обеспечиваете меня материалами, машинами, техническим руководством. А расчет рублем. Простоял у меня, к примеру, автокран какой без дела сутки, язви его в душу, — бригада платит по взаимно утвержденному прейскуранту. Зато сэкономили — гони грош в бригадную копилку, тоже по прейскуранту. Бригаде что выгодно? Объект сдать побыстрей и покачественней, чтоб подряд на новый объект заключить. И зарплата у нас будет выше, и каждый из нас головой думать станет, инициативу проявлять: где сэкономить, что усовершенствовать, рационализировать. А тут просто умом и не возьмешь, тут каждому учиться придется, во как! И государство, значит, в накладе не останется. Строить начнут быстрее, дешевле, качественней. Только, думаю я, не подошло еще время моей идейке. Слушают все, радуются. А потом плечами пожимать начинают: шабашничество, мол, собственнические настроения, язви их так!.. И на этом кончается. Нет, идейка — дело будущего. Два года от силы пройдет, посмотрите, где-нибудь на другой стройке появится и внедрят.

— Так почему же на другой, а не у нас?

— У нас не созрело.

— Давайте подумаем, что надо для такого эксперимента. Когда мы сможем поговорить?

— Да что говорить? Есть у меня тетрадка заветная. Там все выверено, подсчитано. Ознакомьтесь, если желаете.

— Давайте, если с собой.

— Она всегда со мной, — Яковлев достал из стола аккуратно обернутую общую тетрадь и с каким-то внезапно возникшим сомнением и настороженностью спросил: — А не потеряется часом? Документов у вас там навалом. Или передадите кому? Копий у меня нет, черт их задери!

— Не беспокойтесь. Из рук не выпущу. Сам прочту, кое с кем из экономистов и инженеров посоветуюсь, соберемся все вместе не откладывая. Вам я сообщу, товарищ Яковлев.

— Буду ждать, — оттаяв, сказал бригадир. — Будьте здоровы, товарищ Базанов.

— До скорой встречи, — сказал Глеб. И, уже уходя из прорабской, услышал, как Яковлев снова начал кричать в трубку, требуя автокран и две недоданные ему с утра бортовые машины. Разговоры разговорами, но он был чистой воды прагматиком, этот бригадир. Надо отдать ему должное — человек дела…

Через несколько дней, вернувшись с Бешагача, Базанов узнал, что в партком поступил новый сигнал о Шемякине: оскорбил начальника станции Дустлик во время выгрузки автомашин.

— А вы что? — спросил Глеб.

— Мы? — удивился Азизян, смущенно запустив руку в густые волосы и почесывая затылок. — Ждали твоего приезда. Знали, сегодня-завтра появишься.

— Очень здорово! Ну а если я умру?

— Перестань говорить глупости, — всерьез обиделся Азизян. — А как ты думаешь реагировать?

— Прежде всего пойду к Богину.

— Вот видишь! И я пошел, а он меня не принял.

— Послушай, какой ты, к черту, заместитель секретаря парткома!

— Наверное, плохой.

— Между прочим, Богин коммунист и член нашей организации.

— Богин есть Богин, — уклончиво сказал Ашот.

— Ты что, боялся, поддержки не найдешь? Или за должность свою диспетчерскую испугался?

— Этот Шемякин… Что конкретно? У нас же нет документов, — слабо защищался Ашот.

— Документов? — изумился Глеб. — А семинар?

— Я имею в виду нечто такое, чтобы можно было создать комиссию.

— Ну, ты даешь, Азизян! Бумажкой от Богина хочешь закрыться. Я-то, дурень, по стройке мотаюсь, секретарей первичных организаций наставляю. А мне с заместителя работу начинать надо! — и Глеб, рассерженный и огорченный, направился к Богину.

Путь ему неожиданно преградила новая секретарша. Эта тридцатилетняя миловидная женщина, появившаяся в Солнечном недавно, приехавшая из Ташкента (Азизян утверждал: Шемякин ее и привез), отличалась потрясающей безвкусицей. Ее туалеты были пестры и вульгарны. Какие-то немыслимо яркие, облегающие кофты, блестящая бижутерия в ушах, на руках и шее. Впрочем, многие говорили, что дело свое она знает, исполнительна и память у нее отличная… Вот она и продемонстрировала знание дела — преградила путь Базанову, сказала льстиво, но достаточно твердо, что начальник просил к нему никого не пускать: разговаривает с Москвой.

— Доложите, — твердо сказал Глеб.

Секретарша скрылась за двумя дверьми и, не сразу появившись обратно и не позволив себе улыбнуться, сказала: «Товарищ Богин ждет товарища Базанова» — таким тоном, словно это она уговорила начальника принять секретаря парткома.

Глеб зашел в кабинет. Напротив Богина сидел Шемякин. Он встал и с чувством пожал руку Глебу, будто говоря: видите, мы оба нужны начальнику строительства, чего нам делить — забудем недоразумения, простим взаимные обиды, станем друзьями.

— Садись, — сказал Богин. — Сейчас начальнику капстроительства министерства докладывал. Квартал завершаем неплохо. Что у тебя? Что-нибудь срочное?

— Срочное.

— Понятно. А может, вечерком у костерка поговорим?

— Разговор важный.

— Понятно, — повторил Богин, хмыкнул и приказал: — А ну, выйди, Шемякин. — Они остались вдвоем, и Богин спросил добродушно, хотя уже чувствовал, вероятно, с чем пришел Базанов: — Ты по поводу этого?

— Именно.

— Так партком же не предлагает мне другой кандидатуры.

— Но сдерживать его мы обязаны. Этого люди требуют.

— Люди — громко сказано. И потом, если честно: мне на это наплевать. Я за дело должен быть спокоен.

— Да, стройка идет… Но люди? Их облик, отношения, отношение к нам, руководителям, — разве это не входит в понятия: «строим», «строим комбинат», «строим город»? Что подумают о нас коммунисты, критиковавшие недавно Шемякина?

— Послушаем.

— Покровительство — явление не безобидное. Защищать Шемякина — за какие заслуги?!

— Шемякин — хороший хозяйственник! — повысил голос Богин.

— А всегда ли правильно он хозяйствует?

— Если успешно, то правильно!

— Хозяйственники такого типа, пусть и обеспечивающие план, не имеют морального права руководить людьми. А те, кто им покровительствует, ведут себя беспринципно.

— Это я веду себя беспринципно?!

— Вы.

— Решили подорвать авторитет начальника стройки?

— А в чем он, ваш авторитет? В непреодолимой дистанции между вами и подчиненными, в секретарше, личной машине, самолете? Так это авторитет должности, поста, на который вас поставила партия… Что только не делают с вашим авторитетом — укрепляют, поднимают, защищают, неустанно призывают всех это делать. И мы это делали с первого дня стройки, товарищ Богин. Но ведь этот монумент очень хрупкий. Один шаг, неверный поступок — и все вдребезги. Все, что создавалось годами. Истории известны подобные факты. Не знаю, правда, описаны ли они в книгах по руководству, которые вы коллекционируете, но они общеизвестны. Не отгораживайтесь от коллектива Шемякиными, и вам не придется думать об укреплении своего авторитета.

— Спасибо за популярную лекцию, товарищ парторг.

— Не стоит, — сказал Базанов. — Я очень надеялся, что мы и в этом вопросе найдем общий язык.

— Да, нам трудно будет работать вместе.

— Вы думаете, я стану переводиться?

— Не мне же искать новую стройку? Вот пущу комбинат — тогда пожалуйста.

— И я подожду, — сказал Базанов. — Это не моя компетенция.

— Подождите. Я же вас не гоню. Я просто говорю: нам будет трудно вместе работать.

— Меня это не пугает.

— Отлично! Вы только старайтесь не подменять хозяйственных руководителей. У вас достаточно широкий круг обязанностей.

— Помню, вы очерчивали его при одной из наших первых встреч: я пишу летопись стройки и не мешаю вам, а вы меня на руках носите, создавая все условия для отдыха.

— Не помню.

— А я коммунист, товарищ Богин. Я ответствен перед партией и перед каждым человеком. Этого не забывайте. — Глеб поднялся и вышел из кабинета.

Назавтра днем, мимоходом, Базанов зашел посмотреть, как идут дела у «киношников» — так называли в городе всех занятых на этом объекте.

По правде говоря, думал встретить там Морозову. Давно ее не видел, — когда, и забыл уже! — хотелось поговорить. Но Морозовой в фойе не оказалось. Ему нашли Толю. Его трудно было узнать в шортах, заляпанной известью рубахе и пилотке, сложенной из газеты и надетой на голову. Бакулев принялся рассказывать, как он с Зойкой отправился на мраморный карьер за бросовой крошкой, как с трудом выпросил автомашину, но сторож на территорию их не пустил, тупарь оказался: отношение прочитал, а потом начал палить вдруг из берданы, требуя, чтоб они немедля убрались, пришлось отъехать, а потом, когда стемнело, мраморную крошку эту воровать и мешками до машины волочить. Бакулев начал говорить и о том, что мраморный карьер разрабатывается варварски, современной техники нет, отличный мрамор добывают взрывами. И хотя карьер подчиняется не стройке, а узбекскому министерству, Базанов обязан вмешаться. Глеб пообещал, а потом, решившись, спросил, где сегодня Наталья Петровна. Как показалось Глебу, Бакулев посмотрел на него ошарашенно и ответил, что Морозова неделю назад уехала в Питер. Попов ее вызвал по дому-трилистнику и другим объектам, да она и сама рвалась сына повидать, очень скучала о сыне в последнее время.

Толя немного помялся и спросил вдруг:

— А правду ли говорят, и вы уезжаете, Глеб Семенович, по состоянию здоровья?

— Нет, Толя, неправда, — ответил Базанов…

Весть о том, что «главный» здорово поругался с партийным секретарем, каким-то образом стала сразу известна всей стройке. Похоже, кто-то заботился об этом специально. Подобно Толе Бакулеву, Глеба спрашивали об этой ссоре и на промплощадке, и на станции Дустлик самые разные люди, порой и малознакомые.

Глеб делал вид, что ничего не произошло. Что значит поругались начальник стройки с секретарем партийного комитета? Не зять с тещей! Не муж с женой, что имущество взялись делить при разводе. Тут работа, общее дело. Не сошлись во мнениях — бывает, разберемся.

Вероятно, такие же вопросы задавали и Богину.

Интересно, что он отвечал?

Глеб анализировал линию своих отношений с Богиным с момента их знакомства. Была ведь и определенная система борьбы с ним: сдерживание, беседы «у костерка», партком по поводу увольнения Лысого… Неужели настало время, когда пора немедля открывать огонь из главного калибра?.. И этот разговор в кабинете?.. Как это? Конфликт Базанов — Богин достиг апогея? Пора бить в барабаны и открыто ставить вопрос о самодуре начальнике в соответствующих партийных инстанциях?.. Так, именно так поступают парторги в иных фильмах. А что бывает в итоге, когда два главных руководителя не срабатываются? Что произошло на Каракумском канале, когда возник сыр-бор между начальником строительства Сердюком и секретарем парткома Зайцевым? Потом забыли, кажется, с чего и началось, кто «новатор», а кто «консерватор» и кто первый сказал «а» — тракторами приходилось их растаскивать. И как это сказалось на стройке, нужно ли это было стройке? Нет, не нужно это было никому, и стройке не нужно было, групповщина началась, борьба мелких страстей, погубившая в конечном итоге и Сердюка, и честолюбивого Зайцева, который под конец забыл, с каких позиций и во имя чего, с какими лозунгами он шел в первые атаки.

Конфликт… Апогей… Белые начинают и через три хода выигрывают. Драматургия!.. Шахматные задачки!.. Кто кого сломит: Богин Базанова или Базанов Богина? А что значит «сломит»?.. Уничтожит, выкинет со стройки или перевоспитает? Что значит перевоспитать Богина?.. Сафаров предупреждал: всегда и во всем будь политиком — мудрым и зрелым, — на тебя все смотрят, твое слово как золото, а уж поступку и вообще цены нет — миллион раз отмерь, прежде чем отрежешь…

А не боишься ли ты Богина? — многократно спрашивал себя Глеб. Или не хочешь выносить сор из избы? Может, не очень уверен в себе, Ашоте, в Яковлеве, Сладкове, Глонти и всех других членах парткома, не уверен в коммунистах и поэтому не решаешься начать атаку?

И, возвращаясь к этим мыслям, отвечал себе: нет, уверен, не боюсь. Я должен, обязан показать всем и самому Богину, что партийная организация, а не я и не он — первый хозяин стройки, что с этим придется считаться. Шемякина поддерживает Богин. За грехи Шемякина должен отвечать Богин, даже если Степан и рта не раскроет: поймет и свои ошибки, сделает и для себя выводы — умный. Итак, тактический ход. Итак, Шемякин. Пусть отчитывается. А Богин пусть на ус мотает… Пусть делают для себя надлежащие выводы и Прокопенко, и Мостовой — защитники Богина. И их заставим быть принципиальными, если вилять начнут.

Спустя несколько дней после памятного вечера Богин сам позвонил в партком, попросил Надежду Витальевну позвать Базанова и, поздоровавшись, сказал:

— Я вот обдумал. Оба мы зря погорячились, Глеб Семенович. Давай забудем. Так и волки будут сыты, и овцы целы.

Богин временно отступал. Решил дать внезапный морской поворот «все вдруг». И это он умел. Базанов спросил:

— А кто у нас волки, кто овцы, Степан Иванович?

— Ладно, ладно! Считайте, два — ноль в вашу пользу.

— А когда же один — ноль было?

— Давно. На партконференции еще.

— Помните?

— Так устроен.

— Сомневаюсь в счете.

— Да?! — запальчиво возразил Богин. — Я считаю точно!

— Остается договориться, в какую игру мы с вами играем? В футбол? Шахматы? Теннис?

— Э, не будем считаться!

— Хорошо, не будем.

— Слышал, вы комиссию какую-то создавать собираетесь? — Богинский голос звучал ровно. И вопрос его прозвучал так, между прочим.

— Нет, не комиссию, но есть решение парткома: самоотчет Шемякина, — ответил Глеб.

— Сигналы? Что-то конкретное?

— Я же говорю — отчет коммуниста Шемякина.

— Предлагаю компромисс: подождите. Перенесите этот отчет на месяц, а? Собственно, на три недели уже.

— Я доложу парткому о вашей просьбе.

— Спасибо.

— Итак, счет? Ничья? Во что же мы играем, товарищ Богин?

— Бокс. У нас профессиональный бокс, Базанов… А вы молодчина! Стойкий, хорошо держите удары. — И вдруг засмеялся: — Дайте этому Богину! Бейте его в морду! Я его знаю!..

23

Вечером, как случалось это довольно часто в последнее время, Базанов был зван к Глонти на чай. Тетушка старалась по возможности опекать Глеба, а Феликс Иванович неизменно оказывался добрым хозяином и милым собеседником, не сухарем-технарем, каким он был в своем инженерном кабинете, а человеком, любящим порассуждать со знанием дела об искусстве, особенно живописи, которую он знал отменно, ибо уже многие годы являлся ярым филокартистом и, несмотря на далекие стройки, куда забрасывала его жизнь, ухитрялся переписываться с десятками коллекционеров из разных городов и вести с ними обмен открытками-репродукциями.

Стараниями тетушки половина балка таллинского производства значительно отличалась от комнаты Глеба. Все здесь было сделано домовито, с любовью, по-хозяйски. Обе лишние верхние койки сняты, зеленый линолеум на полу заменен покрытием «под паркет», письменный стол и кресла — на половине Феликса Ивановича, шкаф, сервант и обеденный стол под накрахмаленной белой скатертью в столовой у тетушки превращали стандартный передвижной вагончик в уютную городскую квартиру, по крайней мере частично.

И если уж выдавался редкий свободный вечер, Глеб с неизменным удовольствием проводил его на половине Глонти за стаканом чая в массивном серебряном подстаканнике и разговорами на разные темы.

Но разговоры разговорами, а дела делами. Помня половинчатое выступление главного инженера на парткоме по поводу Лысого, Глеб несколько раз пытался повернуть их разговор на Богина, но Глонти все уходил от этой темы, наивно хитрил, пытался острить и даже чуть раздражался — насколько ему позволяли такт и положение хозяина дома. И вдруг сегодня они разговорились. Феликс Иванович потребовал от Базанова изложения его позиции, а потом, не таясь, четко изложил свою. И сказал с неожиданным апломбом:

— Признаюсь, я рад, что работаю под руководством Богина. Сердцем я принимаю все, что вы говорите о его отрицательных качествах. Конечно, они имеют место. Но Степан Иванович — деловой человек, поймите! Он знает дело и видит в нем свое призвание, он — инженер! Он стоит на уровне любой современной технической проблемы. И это для нас с вами великое благо. Ведь были у меня начальники, которые ничего, простите, не тумкали, как принято нынче выражаться. Дважды два — у них пять получалось! А он жесткий, работать заставляет, он неудобен, конечно, мы его боимся, но я за Богина! Глядя, как он красиво решает производственные проблемы, я аплодирую ему, я ему готов простить все, все! Вот вам моя позиция, Глеб Семенович.

— Что ж, позиция приемлемая, — улыбнулся Базанов. — И я за то, чтобы стройками руководили знающие люди. И я за делового человека. Псевдоромантики на стройках государству в копеечку влетают. Но партия не может допустить, чтобы свой прагматизм он осуществлял за чужой счет. Я не против Богина. Феликс Иванович, я хочу, чтоб он человечным стал.

— Вы за души людей, за души? Но это ведь… как бы помягче… несколько идеалистическое представление — душа. Чья? Коллективная, стройки? Или того прораба, которого Богин действительно по-хамски выгнал? Я упрощаю, вероятно. Но для техника всюду точные формулы: Богин со знаком плюс, Богин со знаком минус. Мы считаем, чего больше — плюсов или минусов. Мне представляется — плюсов. А вы его критикуйте как хотите. Я вам доверяю…

В этот момент кто-то требовательно постучал в стенку вагончика. Вошла Надежда Витальевна Красная. Многозначительно шепнув, что есть дело, увела Глеба, сказала повышенно бодрым голосом:

— Танцуйте немедленно!

— Что? — не понял Базанов.

— Танцуйте! Сразу три письма вам! Принесли в партком уже после вашего ухода. Танцуйте! — Технический секретарь была несколько старомодна. У нее имелись и старые привычки, от которых, как и от гвоздиков-папирос, и от костюмов своей юности, она не хотела отказываться.

Глеб знал: Красная не отстанет. Он обнял старушку и, подпевая невесть что, бережно начал кружить ее.

— Ну тебя, — сказала Надежда Витальевна. — Закружилась совсем. Пошла я.

— Идемте к Глонти чай пить с вареньем, — предложил Глеб.

— Поздно.

— Тогда у меня давайте. И конфеты есть, шоколадные.

— Поздно, — повторила Надежда Витальевна непреклонно. — Да и тебе не чаи гонять, а письма читать хочется. Не ломайся, я пошла…

Одно письмо было от Зыбина. На конвертах второго и третьего — почерк незнакомый.

Зыбин писал коротко, торопливо, бегущими вправо и подскакивающими вверх буквами о том, что недавно утвержден в новой должности первого заместителя главного редактора, что помнит о своем обещании прислать хорошего очеркиста в Солнечный для прославления нового города, кандидатура намечена и утверждена, и товарищ привезет Глебу новые сердечные препараты — они весьма эффективны и помогут ему жарким летом, пусть принимает их регулярно, как и он, по три раза в день после еды — это придаст крепость сосудам, улучшит ритм сердца, следовательно, поможет и поднятию всей партийно-воспитательной работы на стройке в пустыне…

Не смог не съязвить друг-инфарктник!..

Второе письмо, к радостному удивлению Базанова, было от Морозовой из Ленинграда. Наталья Петровна писала:

«Может быть, я буду потом сама удивляться, что вдруг, внезапно решила поговорить с вами, Глеб Семенович. Но это желание так сильно сейчас, что я не могу противиться ему.

Страшно скучаю о Солнечном, о стройке. Это не слова. Поняла, что многие годы лишала себя Азии и иной, незнакомой жизни. Спасибо вам.

А Ленинград без вас нахмурился, помрачнел. Что ни день — лупят дожди. Лето! И Кировский проспект поблек и обезлюдел. И в кино, куда мы с вами ходили, ни живой души. Покупай билеты хоть на весь ряд…

У вас, наверное, солнышко? И жара? Вот благо-то.

В институте очередной аврал. И очередная схватка с Госстроем. Кирилл Владимирович после Москвы собирается навестить вас — воитель, надо бы ему еще при жизни поставить памятник в Солнечном. А?

Кончаю. Будьте здоровы и счастливы. Н. Морозова.

Перечла утром. Не удивляйтесь, бога ради. Сумбур! Сейчас написала бы все иначе или совсем не написала бы. Но дело сделано, пусть письмо идет.

С уважением».

И ни слова о том, когда приедет. И обратного адреса нет…

Третье письмо оказалось короткой весточкой от… Лысого.

«Мне тут друзья из Солнечного сообщили, как вы из-за меня хлопотали, искали меня и с начальником строительства товарищем Богиным — чтоб ему икалось! — сражались, — писал Лысой. — «Зря это он так, Базанов», — подумал я сначала. А потом решил, что не зря. Вы ведь, Глеб Семенович, не только из-за меня старались, вы ведь мозги Богину и на будущее вправляли, правда? Если так, то и у меня меньше угрызений совести будет…

Живу я далеко от вас. Загнала меня судьба и характер мой неуживчивый на Север, в Усть-Илим, на стройку не легче вашей. Работаю я прорабом. Строим дома, но куда им до наших! Стандарты!.. Пока я справляюсь — так говорят. Так что индивидуальная ваша воспитательная работа, считайте, даром не прошла. Шучу, конечно. Уж простите ради бога: настроение хорошее.

Очень хотелось бы поговорить. Но когда это может случиться? Когда на пенсии будем и где-нибудь в Сочи встретимся!

Здоровья вам, здоровья, успехов.

Крепко жму руку. Ваш Василий Лысой».

Прочитав письма, Базанов посмотрел на часы. К Глонти возвращаться было уже поздно, конечно. Так и не кончился ничем их разговор. Но зато все письма были радостными. Друзья не забывали его — Зыбин, Лысой… и Морозова, Морозова!.. Вдруг письмо… Ему захотелось написать ей, сейчас же позвонить в Ленинград. Но куда? Позвонить в институт? В Ленинграде сейчас поздний вечер. И что сказал бы он ей?..

24

Лето, как и предсказывали синоптики, оказалось на редкость жарким. Каждый день — выше сорока, и не отпускает. Рано утром еще человеческие условия, но уже через час-полтора — адова температура, на открытое солнце страшно выйти. И так до захода светила. Не живешь — мучаешься. Ждешь не дождешься, когда солнце исчезнет. Вечером и прохлада, и ветерок невесть откуда берется. Не Рижское взморье, конечно, но вполне сносно. Воды вот опять нет, стройка задыхается от маловодья. Все глаза — на водовод. Каждый день люди друг у друга спрашивают: «Ну, как там дела? Тянут? Строят? Сколько еще до сбойки осталось?» А уж если кто-нибудь с водовода в Солнечный приезжал, проходу не давали, окружали, будто Льва Яшина болельщики. Самые популярные личности! Ничего не попишешь.

Строительство водовода было объявлено ударным. Все внимание к нему. Ненаевское СМУ шло с опережением графика, но Базанов знал: люди работают на последнем пределе сил, каждый метр траншеи стоит неимоверных усилий.

…Глеб и Сергей Ненаев ехали по трассе, уходящей от станции Дустлик. Собственно, трассы уже видно не было, ее засыпали. О водоводе рассказывала дорога, проложенная параллельно трассе. По бетонке шли МАЗы с прицепами, на которых лежали трубы. Движение было довольно интенсивным. «Газику» приходилось лавировать. Он напоминал шустрого барбоса, попавшего в стадо быков.

Ненаев объяснял на ходу:

— Трубы — главное. Только и слышишь: «Трубы кончаются! Давай трубы!» Вырыть траншею — четверть дела. Промедлили малость, трубу в нее не кинули — стенки осыпаются, копай снова! Или ветер песочек понес, подлый здесь ветер. Там, где зарыто плохо, — разроет, где открытое место — обязательно занесет. Добавляет нам работенки!

Дорога кончилась. «Газик» миновал вагончики отряда строителей, потом их работающую технику — бульдозеры и грейдеры, утюжившие пески, — вильнул вправо, уже на бездорожье, и Базанов сразу увидел траншею. Еще не зарытая, она стрелой уходила на юг. На фоне белесого, выцветшего неба, раскаленного добела солнца и песка, залитого этим солнцем, — вспыхивали огоньки сварки. А еще дальше, впереди, грохотал канавокопатель. И почти не видно было людей. Попрятались они, что ли?

Как только «газик» остановился, плотное душное облако охватило его. Глеб вылез из машины и привычно определил: градусов под пятьдесят — никак не меньше. К ним подошли прораб и бригадир. Доложили Ненаеву, как положено. И сразу о нуждах — о сегодняшних, завтрашних. А о жаре — скромно, с извинительными интонациями: трудно, жара мешает работать. Особенно достается сварщикам.

И тут Глеб увидел незабываемую картину. Неподалеку одевался какой-то парень. Поверх свитера он натянул телогрейку, стеганые штаны, ноги сунул в неизвестно каким образом появившиеся в здешних местах валенки, на голову — вязаную лыжную шапочку. Парень взял щиток и изготовился, ожидая. В этот момент из траншеи выволокся человек, на котором одежек тоже было что листьев на капустном кочане. Он выполз из них, как змея, меняющая кожу. И недвижимо полежал на одеяле. А потом глотнул воды из фляги спекшимися губами и сказал как ни в чем не бывало:

— Личный рекорд, Колюня. Запиши: с лучшим в Африке временем. Ни фига тебе столько не сварить — не высидеть!

Второй парень опустил на лицо щиток и кинулся в трубу.

— Сварщики, — пояснил Ненаев, — соревнуются. Снаружи пятьдесят, Глеб Семенович, а в стальной трубе представляете сколько?

— Герои ребята, — сказал Глеб. — Молодцы!

— У нас все сварщики такие, — вставил прораб.

— С южным отрядом соревнуются. Кто первым на отметку сто семьдесят восемь выйдет и красный шов заделает, — добавил Ненаев.

— Я за соревнование, — сказал Глеб. — Но не увлекайтесь рекордами, братцы. И где у вас медицина? Есть поблизости?

— Народ крепкий, — опять вставил прораб. — Выдюжит.

— Все мы крепкие до поры. Хоть медсестру сюда вызовите. Мало ли что — жара дикая. Днем варить нельзя. Производительней используйте ночь, утренние и вечерние часы.

— Приходится круглосуточно, товарищ парторг, — сказал мрачно бригадир.

— Иначе плана не будет, — добавил прораб.

— И Богин головы нам всем поотрывает, — закончил Ненаев.

— С двенадцати до четырех в такую жару я работу запрещаю, — твердо сказал Базанов. — Смотри, Ненаев, проверю. И никакой Богин тебе не поможет.

25

Вскоре в центральной газете появился большой очерк и несколько фотографий: котлован, стены первой обогатительной фабрики, здания второго, ленинградского, микрорайона. Как писал зыбинский сотрудник, искренне восхитившийся увиденным в пустыне, стройка уверенно набирала темпы, рос замечательный, не похожий ни на какой другой город…

Вечером Базанову позвонил Богин. Сказал, как показалось Глебу, сердито и чуть виновато: хотел, видно, скрыть некоторое замешательство:

— Добрый вечер. Чем занимаешься?

— Книжку читаю.

— Хорошая хоть книжка?

— Хорошая.

— А газету читал?

— Читал.

— Здорово! Молодец приятель твой! Прославил на весь мир.

— Это мы молодцы.

— Мы молодцы. — Богин помолчал и вдруг добавил: — Хочу тебя в гости позвать. А?

— Событие какое-нибудь?

— Нет. Так просто — на костерок, давно не беседовали.

— Хоп, — согласился Глеб. — Приду.

Богин жил в трехкомнатной квартире-общежитии для приезжего начальства, занимал две комнаты. Таких квартир-общежитий со всеми удобствами в городе было пять, и распоряжался ими сам Степан Иванович. Один он решал, кто достоин жить там и пользоваться всеми благами цивилизации и комфортом, относительным, конечно. Богину предлагали квартиру в личное пользование, но он отказался, сказал: построим первый девятиэтажный дом, привезу жену — тогда займу трехкомнатную. А пока жил один в общежитии, где о быте за него думали другие.

— Вот и я, — сказал, входя, Базанов. — Как солдат, по первому приказу начальства.

— Тебе прикажешь, — усмехнулся Богин.

Оба чувствовали какую-то неловкость.

— Так что обсуждаем? — спросил Глеб, осматриваясь.

— Разберемся. Так сразу и о делах?.. А я и выпью с удовольствием. Дай похозяйствовать. — Он открыл холодильник, стал извлекать оттуда колбасу, сыр, жареное мясо, минеральную воду, бутылку коньяка, овощи, расставлять все на столе. Достал из полированного серванта рюмки, фужеры с золотым ободком, мельхиоровые вилки и ножи, бумажные салфетки.

— Здорово ты устроился!

— Апартаменты шикарные. Но тут все не мое. И даже идея шемякинская. Ты, конечно, не одобряешь?

— До завершения гостиницы — отчего же?

— Тогда сам переехать почему отказался? Брезгуешь?

— Нет, просто я человек постоянный. Привыкаю к комнатам, костюмам, рубахам, хорошим людям — оторвать невозможно.

— Правильно, — сказал Богин. — Ты сиди, а я приготовлю все. И помогать мне не надо. Управлюсь, торопиться некуда.

Глеб начал рассказывать ему об идеях Яковлева и о его заветной тетрадке.

— Знаю, докладывали. — Богин резал копченую колбасу тонко и сноровисто, как продавец Елисеевского магазина. — Идея интересная, но требует изучения. В виде опыта можно было бы попробовать… А есть ли у нас время на опыты?

— Думаю, должно найтись.

— А чтоб опыт не провалить, не дискредитировать, ему материальное обеспечение необходимо, не так ли? Материалы, техника, транспорт — в первую очередь. Но ведь бригады других СМУ вправе спросить нас: а почему, собственно, Яковлеву создаются особые условия?

— А Стаханов, Борткевич?.. Яковлев не требует особых условий, только двусторонний договор и обоюдное его соблюдение. Не знаю, кто и как тебя информировал, на вот яковлевскую тетрадь, познакомься.

— Хочешь, чтоб и у нас почин родился? Тебе плюс, понимаю.

— Государству плюс.

— Да я и не возражаю, — поднял вверх руки Богин. — Выделим авторитетных экспертов, ознакомятся и доложат. Решат положительно — начнем эксперимент проводить. Я — за.

— Можно было бы без экспертов. Почитай сам.

— Сам не буду: времени нет. Но завтра я это дело закручу, а через недельку мы их заслушаем. Подожди, неделя ничего не меняет. Как твое сердце?

— Ничего.

— С удовольствием выпью сегодня. — Они чокнулись. Богин сказал: — Твое здоровье! — и одним духом опорожнил объемистую рюмку. Запил минеральной, хрустнул долькой огурца, аппетитно зажевал колбасу, сказал размягченно: — Прекрасно! Каких приятных вещей мы лишаем себя. Не умеем отдыхать, не умеем, и не учит нас никто.

— Истина в вине — и древние утверждали.

— Эти древние ребята мне давно по душе: умели строить и веселиться. Давай еще по рюмке. Ты ешь, ешь!

— Мне половину, пожалуй, — сказал Глеб.

Они опять чокнулись и выпили за «взаимопонимание», как предложил Богин. И тут же спросил:

— А почему ты не похож на победителя? Вроде и не утер носа начальнику строительства?

— Вон что тебя беспокоит?

— Беспокоит. И как у нас дальше пойдет — заботит.

— Так ты же сказал: не сработались.

— Недооценил тебя.

— И переоценил себя?

— До чего ж ты въедливый, Базанов! — Богин покрутил головой, засмеялся.

— А ты думал!

— Я, признаться, думал, ты в обком побежишь Сафарову на меня жаловаться.

— Выходит, я с тобой и без Сафарова справляюсь?

— Выходит. Только не зазнавайся, богом прошу.

— Я тебе вопрос задам, а ты подумай… Возьмем предприятие, неважно какое — большое, энское. Все отлажено. И вдруг директор его отбывает на полгода. Он уехал, а предприятие работает, будто и директора там не существовало. Хороший или плохой он руководитель?

— Никудышный! — уверенно ответил Богин. — Зря кабинет занимает — зачем, если все без него обходятся?

— А если с другой стороны посмотреть? Ведь вся организация, вся отлаженность — его рук дело. Это он воспитал людей, которые — каждый на своем участке — справлялись со своим производством без его руководящих указаний. Личная ответственность — это коллективная ответственность. Директор сумел воспитать ее в каждом из своих руководящих подчиненных. Поэтому и предприятие работает. А американцы, как мне рассказывали, даже специальный эксперимент проводят. Если после отъезда руководителя предприятие работает так же — руководителя оставляют. Лучше или хуже — увольняют. Если лучше работает предприятие — значит, не нужен он там, хуже — значит…

— Намек понял. А Богин уедет, думаешь, и стройка станет? Так ты что — против единоначалия?

— Все дело в пропорциях. Твое сегодняшнее единоначалие рождает Шемякиных.

— Пережитки! Плохо мы с людьми работаем.

— Какие, к черту, пережитки? Твой Матвей родился при советской власти. И это ты ему создал условия, дал почувствовать полную безнаказанность.

— А тут и Базанов появился — хвать нас за шиворот!

— Я, признаться, запаздываю по неопытности. Меня работяги, как ты их называешь, все подталкивают, у них, оказывается, более обостренное чувство справедливости. Для рабочего человека хороший или плохой руководитель — это не только его оперативность, инициатива, хозяйственная мудрость, но и его человеческие качества.

— Ну, раз ты признаешь свои ошибки, и я признаю, — сказал Богин и добавил беспечно: — Давай! С этими разговорами мы совсем запустили пьянку. — Он снова наполнил рюмки.

Было прохладно. Прохладный вечер — как награда за тягостное от жары лето. И Базанов засиделся у Богина за полночь. Уходя, он спросил начальника стройки:

— Так как, оставить тебе тетрадку Яковлева?

— Оставляй, — усмехнулся Богин. — Ничего ты не забываешь.

— Просмотришь через день-два?

— Просмотрю, — отмахнулся Богин. — У меня свежая проблема: скоро жена приезжает…

— Так радуйся, начальник!

— Я и радуюсь, — ответил Богин неопределенно. И растерянно улыбнулся…

26

«Дорогой Андрей свет Петрович!

Спасибо тебе за письмо и заботу о человеке. И лекарства получил. Очень мил моему сердцу сустак, очень он способствует… Одновременно и коленопреклоненно прошу прощения за столь поздний ответ и позднюю благодарность. Все никак не сесть было за письмо: и не потому, что не хотел, а потому, что не мог. Я у тебя в долгу, но не будем считаться. На два твоих письма отвечаю одним — зато обещаю, что оно будет длинным: пользуясь свободным вечером, отвечу на все твои вопросы по порядку.

Итак, во-первых: поздравляю с новым назначением. Обожаю номенклатурных друзей!..

Во-вторых: чувствую себя пристойно. Вполне. А теперь под долговременной охраной заморского сустака и интенсаина мне даже и сам циклон не страшен. Тем более что…

В-третьих: лето кончилось, а осень у нас настоящая, азиатская. Теплая, благостная пора. Самое лучшее время для строителей, которым, увы, как всегда, к концу года не хватает десяти дней и приходится наращивать темпы. Эта благостная пора совпадает с периодом, называемым плохим словом «аврал», который направлен на выполнение недостающих процентов месячного, квартального и годового планов.

В такие моменты мы, руководители, волей-неволей становимся спасателями, авральщиками. Бывалые люди утешают меня — это, мол, неизбежная фаза для каждой стройки, постоянное ритмичное производство в наших условиях пока практически невозможно: слишком много специфических трудностей — пустыня, отдаленность, смежники и поставщики по всей стране, черт и дьявол…

Я — протестую, ибо порой этой спецификой хотят прикрыть и неорганизованность, и леность мысли, и безалаберность. Но!.. Но подходит конец месяца — то один объект, то другой начинает лихорадить по самым разным причинам. Остаются считанные дни, не хватает каких-то считанных процентов, а то и десятых долей процентов. И пошло-поехало! План, план! Невыполнение его — это не только материальный, но и моральный фактор, оно ослабляет сплоченность, боевитость коллектива.

Сегодня же имел очередную беседу с Богиным: как налаживать ритмичность, хотя бы стремиться к ней? Неужели жать на одну педаль, на энтузиазм? Во имя пяти десятых процента плана призывать людей к подвигу? И требовать от них этот подвиг постоянно? Ведь часто этот подвиг — плата за ошибки, просчеты и непредусмотрительность руководства, за наши ошибки… Задумался начальник. Начал было свою любимую песнь: твердое руководство, гибкость и современность лозунгов, которые мы должны выдвигать. А в конце концов плечами пожал: «А что ты предлагаешь?» Я ему говорю: «Задача руководства, вероятно, не только в том, чтобы оперативно реагировать на все и всяческие прорывы, ЧП, срывы плана и тому подобное, но и как-то предвидеть возможность их возникновения, предвидеть и учитывать в повседневной деятельности. Своей и своих подчиненных, снизу доверху». — «Скрытые резервы?» — «Скрытые резервы. И плюс мысль, инициатива на местах. Пусть не одни мы с тобой, пусть все об этом думают, о нашем завтрашнем дне…» Почти согласился, но, разумеется, и виду не показал.

Богин есть Богин. Он ястреб, он экстремист — это я понял отчетливо. Накинь на него узду — он сразу же перестанет быть Богиным. Но ведь и стройке во многом от этого будет хуже, представь себе. И это я понял… Верность идее, делу, избранному пути (и своему месту на этом избранном пути, конечно) сильнее его характера. Он ведь по натуре нормальный человек: добрый, и отзывчивый, и любящий, вероятно… Но характер тут не главное. Характер подчинен цели, по которой он выверяется; и предельный диалектизм, и своеобразное соотношение добро — зло, которое трактуется им не нравственно, а лишь прагматически, выверяется опять-таки лишь с точки зрения ценности, необходимости Идее и Делу. Отсюда и его настрой, постоянная заряженность и целеустремленность (устремленность к цели!). Это хорошо, правда? Но отсюда и некоторая «сверхчеловечность», которая, по его мнению, дает ему право переступать при нужде (нужде с его, богинской, точки зрения) и через людей, и через постановления, и даже через неугодные ему обстоятельства.

Вот с этим мне и приходится воевать. За него, Богина. За человеческое отношение к людям. Ведь отношение к людям и есть самое главное в моей партийной работе…

Здесь и результаты наглядны, очевидны, что ли.

А что значит работать с человеком? — спросишь ты. Я и себя об этом часто спрашиваю. И вот что сложилось в убеждение: работать с человеком (любым, независимо от поста, который он занимает) это, по-первых, знать его хорошо; во-вторых, стремиться всегда оказать ему помощь, сделать добро, наставить на путь истинный. Настоящий человек по природе добр. И добро, оказываемое человеку, никогда не должно противоречить интересам, устремлениям целого коллектива, той массы, которую мы с тобой и призваны зажигать, мобилизовывать и вести.

Добрый, разумеется, не значит добренький. Ведь для того чтобы проявить подлинную доброту, иной раз и из себя вылезать требуется и его между глаз бить приходится. Четко ли я высказываюсь? Когда начальником геологической экспедиции был, эти вопросы, признаться; передо мной и не возникали. А теперь думаю: мало я в работу своих партийных бюро вникал, скорее — при сем присутствовал, при работе этой. И зря. Теперь жалею: много упущений вспоминаю. И людей, в которых до конца не разобрался и от себя отпустил, вспоминаю. Но это уж свойство человеческой натуры вообще — жалеть о несвершенном — и к моей нынешней деятельности имеет косвенное отношение. Век живи, век учись — вот тебе и глубокомысленный вывод…

Такие вот дела, товарищ замредактора!

А город строится — новый город! — и это радует всех. Лезут из фундаментов ленинградские дома. К новому году строители обещают закончить монтаж и двух девятиэтажных. А уж про комбинат и говорить нечего: любимое дитя Богина — промплощадка Бешагач — всю дорогу, как говорят, идет с опережением графиков. Растут каркасы уже всех трех обогатительных фабрик, варят наверху металлоконструкции, и летят вниз снопы золотых искр — одно заглядение и, конечно, любимый кадр всех заезжих фотокорреспондентов.

Кстати, с легкой руки твоей уважаемой газеты зачастили к нам и журналисты, и кинодокументалисты, и даже писатель один появился. Неделю назад пришел ко мне представиться: «Можно пожить у вас?» Сколько, спрашиваю. «Сколько разрешите, могу полгода, год». Скромный: «Я мешать вам не стану, и сопровождающих мне не надо, только чтоб пропускали всюду. И я вам пригожусь: меня центральные газеты и журналы охотно печатают. Я, правда, книгу хочу написать, но и от очерка никогда не отказывался…» Видишь, люди книги пишут…

Известность, конечно, радует. Добрая оценка твоего труда всегда приятна — что уж тут греха таить. Но как вести себя с энтой шумной братией, просто не знаю. Да и времени много отнимают. Того приходится на Азизяна, того на Прокопенко замыкать. Настырные — те без меня на Богина выходят. Ну а Богин — тот еженедельные пресс-конференции обожает, чтоб с каждым время не терять, а с другой стороны, общественность в курсе дела держать. Соберет человек двадцать, время — час. Тридцать минут сам говорит, тридцать — вопросы задавать себе разрешает. Как глава государства, все обставлено соответствующим образом: боржоми, сигареты, вентиляторы. Шемякин хлопочет по высшему разряду…

Уже снимают фильм, и название интригующее: «Где-то в пустыне желтой». Хорошее название, фильм документальный — начинается летопись стройки. Попов Кирилл Владимирович из Ленинграда звонит часто. И категорически требует: пусть снимают, пишут, берут интервью. А вы говорите, не уставайте: экспериментальный дом, экспериментальный район, экспериментальный город. Смеется. А его представители здесь свое твердят: Солнечный еще Государственную премию получит, вот увидите…

Не собираешься ли в наши края?

Еще раз спасибо за лекарства. Пиши — отвечу. Месяца два-три пройдет, и отвечу, ей-ей!

Будь здоров. Обнимаю тебя.

Глеб».

«Андрей, дружище!

Долго ходят авиаписьма. Ходят, а должны были бы летать. Правда, и путь от меня до тебя не близкий, сложный путь — сплошные пересадки…

Вот и переписываться мы стали. Никогда бы не подумал. То, первое, письмо кажется далеким: уже и новый год катит на третьей скорости, и заботы новые, их еще больше, чем в прошлом году.

Отношения с начальником строительства нормальные, хотя, скажу тебе по секрету, разительных перемен по обсуждаемому нами вопросу об отношении к людям лично я не наблюдаю.

Ну, хватит об этом!

Ноябрьские праздники встречал неожиданно среди своих земляков-архитекторов. И оказались они, ленинградцы, необыкновенно веселыми, добрыми и умными. Давно не было у меня ощущения такой радости почему-то. Если верить приметам, говорят, теперь целая полоса счастья ко мне привалит, так что надо готовиться…

Об отпуске вопрос еще не решен. И у Богина не решен. Смеется: сдадим комбинат — тогда. К Богину приехала жена, событие это (и для нас всех), считай, подобно второму селю. Потому как…»

Письмо это оказалось неотправленным.

Поначалу лежало на столе, на видном месте, но все не было времени дописать, а потом затерялось среди бумаг и книг. Глеб нашел его уже в декабре, после того как отправил обеспокоенному его молчанием Зыбину телеграмму о том, что все хорошо, жизнь хороша и удивительна и что подробности будут описаны наиподробнейшим письмом, сочиненным в самое ближайшее время…

27

О приезде в Солнечный жены Богина Глеб узнал от шофера начальника стройки. Низам — человек отнюдь не восторженный и малословный (сам разговора никогда не начинал, а на вопросы отвечал всегда односложно) — тут, посланный Богиным за Глебом на ДСК, сказал вдруг неожиданно и без всякой подготовки:

— К начальнику жену привез сегодня. Самостоятельная. Сама себя строго держит.

— Красивая хоть жена у начальника? — поинтересовался Глеб.

— Красивая — некрасивая — так трудно сказать, товарищ парторг. Знаете, и ворона считает воронят беленькими, а волхича волчат — добренькими. Каждый сам по-своему считает, так в мире заведено.

— А что значит самостоятельная?

— Такое специальное слово имеем, — флегматично ответил Низам. — Посмотришь, прямо ай-ай-ай! — он усмехнулся и замолчал.

Глеб улыбнулся. Улыбнулся и забыл. И про этот разговор, и про жену начальника. День оказался загруженным до предела: техсовет, внеочередное диспетчерское совещание начальников сдаточных объектов, еженедельный вечерний доклад министерству. Показатели были хорошие, и реакция Тулина соответственная. Размягченный, благодушный Богин откинулся в кресле, сказал, довольный:

— Не зря и мы зарплату получаем! Неделя прошла планово, без рывков, скачков и эксцессов — под нашим чутким руководством. Теперь и отдохнуть можно, раз положено, а? Как считаешь?

Базанов насторожился: начальник за все время их совместной работы в Солнечном впервые заговорил об отдыхе.

— Что ты имеешь в виду? — спросил он.

— Субботу и воскресенье всего лишь. — Богин, скрывая растерянность, с хрустом потянулся. И добавил, поймав недоумевающий взгляд парторга: — Поступило указание собрать руководство на квартиру начальника для знакомства с прибывшей женой. Знаешь, такие указания не обсуждаются.

— Большой прием? Когда же?

— Завтра в семь. И мне не в жилу. Я как раз к Ненаеву на насосную собирался. А тут приехала — и здрасте: «По субботам и воскресеньям люди отдыхают. Это решение партии и правительства, дорогой Степа». Попробуй не подчинись, — сказал он не то с обидой, не то с гордостью за свою решительную и сильную жену.

— Такая она у тебя, значит? — улыбнулся Глеб.

— Такая! — уже с явным вызовом ответил Богин. — И учти: мы с Инессой Филипповной пятнадцать лет рука об руку шагаем. Товарищ, проверенный и в плохие, и в хорошие времена.

Глеб вспомнил высказывание Низама и улыбнулся: наверное, действительно самостоятельная и вполне на уровне Богина, если он, предваряя знакомство, спешит представить ее таким образом.

— Приду, — сказал Глеб. — С радостью. Форма одежды летняя, караульная?

— Форма значения не имеет, — ответил Богин задумчиво. — А вот дам руководящих у нас маловато. Фесенко из планового управления да Морозова. Все!

— А ты из неруководящих. Если дам тебе не хватает.

— С ума сошел! — удивился Богин. — Приказано по протоколу.

— Ну, если по протоколу, придется нам на Шемякина сарафан надевать.

И оба засмеялись.

Трехкомнатная квартира-общежитие была отдана теперь в полное распоряжение семейству Богиных. И Глеб, который совсем недавно был здесь, поразился переменам, происшедшим в обстановке, но отнюдь не свидетельствующим о присутствии женщины. Скорее, здесь с размахом действовала рука Шемякина, получившего неограниченные полномочия для оборудования жилья начальника стройки, ставшего семейным человеком.

Все здесь было с перехлестом. «Двадцать два», как говорят азартные игроки, «перебор»: телевизоры в каждой комнате, два холодильника «ЗИЛ», на кухне и в прихожей, радиоприемник и радиола, несколько новейших вентиляторов с широкими резиновыми лопастями. Появились и новые «полированные поверхности», которых в прошлый свой приход Глеб не заметил. Вполне пристойная и хорошо обставленная квартира напоминала теперь салон современного мебельного магазина, куда только что завезли образцы продукции сразу нескольких зарубежных фирм.

Гостей встречал сам Богин. Непохожий на себя — подчеркнуто торжественный, взволнованный и какой-то зажатый. Таким Базанов не видал его и на коллегии министерства и даже в приемной министра.

Богин обнял Глеба за плечи, повел представлять хозяйке, хлопотавшей возле сверкающего стола. Глеб увидел Шемякина и знакомую молоденькую официантку из городской столовой. Настроение у него испортилось. И это, конечно, тут же было отмечено начальником стройки.

— Базанов Глеб Семенович, — чуть подтолкнул он Глеба к жене и добавил шутливо: — Мой идейный наставник и враг номер один.

— Инесса Филипповна, — без улыбки протянула руку высокая начинающая полнеть брюнетка с очень белым лицом и черными живыми глазами. Она сказала еще: — Очень приятно, — но сказала это, уже отвернувшись, переставляя на столе фужеры и рюмки, тут же забыв про Базанова.

Глеб оглянулся и встретился глазами с Морозовой. Наталья Петровна улыбнулась, но это был крик о помощи. Он подошел. Она с трудом поднялась с низкого кресла, взяла Глеба под руку и с деловым видом вывела в лоджию.

— Что случилось, Наталья Петровна? — спросил Глеб с опаской и в то же время с радостью, что они встретились и она сама подозвала его.

— Спасите, — сказала она серьезно. — Вы никогда не догадаетесь, почему так нужны мне сейчас. Вы пришли вовремя. А я, глупая, пришла раньше: все же начальство вызывает. Спасите меня от этой женщины.

— Как то есть? — не понял Глеб.

— Она заговаривает меня. Я ей как будто понравилась. Нет, нет! Она милая дама. Правда, несколько своеобразная. Вы это сами, впрочем, увидите. Умоляю только: не бросайте меня, садитесь рядом, даже если этого вам и не хочется.

— Напротив, — сказал Глеб, — мне очень хочется! Мы так давно не говорили.

— Мы просто давно не виделись, дорогой товарищ парторг.

— Ну вот видите. Значит, аллаху было угодно, чтоб приехала Инесса Филипповна и устроила прием, на котором мы…

— Лучше бы аллах прислал кого-нибудь попроще.

— Да чем не понравилась вам жена Богина?

— Да что вы, Глеб Семенович! С чего вы взяли? Я же сказала: милая дама. Главное, чтоб она Богину нравилась. Мы с вами тут что? Гости! Посидели, ушли. — Глаза ее смеялись. — Так обещаете? Все время со мной?

— Обещаю. Ну как вам у нас? Не скучаете по Питеру?

— Почему у вас? У нас! И скучаю, — сказала она с вызовом. — Не появись тут королева Кастильская…

— Кто?

— Инесса, королева обеих Кастилий! — Морозова не скрывала насмешки. — Мы бы с вами еще полгода не увиделись.

— А считаете, нужно чаще? — спросил и Глеб с вызовом.

— Идемте же, нас ищут, — сказала Наталья Петровна, вдруг смутившись, и пошла в комнату.

Гости уже рассаживались за раздвинутый стол, покрытый накрахмаленной скатертью. Все были давно знакомы и виделись ежедневно по многу раз, и каждый знал вроде бы свое место — Мостовой, Глонти, Прокопенко, Азизян и все другие — человек пятнадцать набралось. Но сегодня, в праздничной и домашней обстановке, от которой изрядно уже отвыкли, они чувствовали себя скованно, говорили тихо, старались ничего не задеть, не уронить.

Усиливал это настроение и сам Богин: он был сегодня такой же, как все остальные, — скованный, зажатый, какой-то осторожный в движениях. И это, естественно, передавалось всем, создавало атмосферу общей настороженности, которую не чувствовала, казалось, лишь жена хозяина. Инесса Филипповна оглядывала стол, как полководец перед битвой поле, и отдавала последние распоряжения официантке.

Глеб устроился на противоположном от Богиных торце стола, рядом с Морозовой (это она, несмотря на все противодействия хозяйки, утащила сюда Базанова, которому, конечно же, место было уготовано по правую руку от хозяев). За спиной Глеба была дверь в коридор. Он приоткрыл ее, чтобы впустить свежий ветерок, и тотчас услышал голос Шемякина, возбужденный, довольный, с хрипотцой:

— Все в ажуре, Инесса Филипповна! Нину оставляю в ваше распоряжение. И если увидите, минеральной не хватит или чего покрепче, она сгоняет — проинструктирована.

— Я учту, — прозвучал ровный голос хозяйки.

— Значит, я могу быть свободен, Инесса Филипповна?

— Да уж идите. Чего вам тут крутиться, сами справимся.

— Желаю хорошо повеселиться! — И четкие шаги по коридору. Так уходит командир роты, отрапортовавший генералу о взятии высоты.

«Матушка-командирша, — мелькнуло у Глеба. — Обслугу принимает как должное. Привыкла. И благодарности не удостаивает, а уж за стол с собой посадить — ни-ни. Такое, видно, в голову и прийти не может. Аристократия, черт бы ее побрал!»

Первый тост, на правах старого знакомого, провозгласил за здоровье хозяйки Прокопенко. Выпили. Закусили. За столом повисло тягостное молчание. Мостовой, словно оправдывая свое прозвище «кирпич», поднялся с объемистой рюмкой в руке, хотел было сказать речь, что наверняка приготовил заранее, но передумал в последний момент, видимо, и, пробурчав, что за такую хозяйку обязаны все и по второй выпить, выплеснул в рот грамм сто водки разом. Сглотнул, не поморщившись и не изменив обычного выражения хмурой сосредоточенности, никогда не сходившего с его грубо вытесанного лица, и сел.

Говорить было абсолютно не о чем. Кто-то завел разговор о стройке: план, подрядчики, субподрядчики, но хозяйка так сурово повела черным глазом в его сторону, что он скис сразу и замолчал на полуслове. Богин нервничал, хотя и казался абсолютно спокойным. Азизян, рискнув, рассказал старый, проверенный анекдот из своего «золотого фонда» — все рассмеялись, и этот смех будто снял внутреннее напряжение и расколдовал всех. Заговорили разом, задвигались живей руки, загремели веселей вилки и ножи.

Все вздохнули облегченно, и словно слетел с застолья некий налет дипломатического раута. И даже хозяйка, раскрасневшись, улыбалась уже веселей и радушней, хотя временами, если и обращался к ней кто, словно спохватывалась и принимала выражение несколько отрешенно-озабоченное, будто говоря: «Я и простой могу быть, если обстоятельства того требуют, если люди за моим столом собрались простые. Я, правда, хотела лучше и торжественней, как полагается у людей нашего круга, — и, видите, знаю, как это делается… Но если общество требует…»

Продемонстрировав таким образом, как ей казалось, все свои способности и абсолютное знание какого-то неведомого этикета, который представлялся Инессе Филипповне очень важным и обязательным для людей их круга — нечто вроде «СЕЗАМ, ОТВОРИСЬ», вроде пропуска в некий закрытый распределитель, жена Богина как-то опростилась сразу, точно невидную пуговку расстегнула, и моментально, самым чудесным образом превратилась в веселую и хлебосольную хозяйку стола. И уже в следующий момент принялась она с воодушевлением рассказывать, как приходилось ей «гулять» на Севере, например, куда она притащилась за своим, нареченным, где пили они иногда так, что в каждое застолье не меньше чем по литру на человека выходило.

— Какая странная женщина, — шепнула Морозова Глебу. — Ничего подобного никогда не встречала.

И Глеб кивнул, недоумевая и соглашаясь с нею.

А Инесса Филипповна, овладев общим вниманием и чувствуя себя молодой и интересной — какой и должны были видеть ее все эти люди, подчиненные ее мужа, — говорила не умолкая. И все было довольно пристойно, пока, она вспоминала разные казавшиеся ей смешными или любопытными, достойными всеобщего внимания случаи; из собственной жизни, но только принялась она рассказывать про самого Богина, про их встречу и знакомство, про его смешные черты характера и привычки, и тут уж — ах!..

Гости сидели опустив глаза, не зная, как реагировать на эту информацию. Степан Иванович, некоторое время стоически и грустно улыбавшийся (это был новый, никому не известный Богин), попытался вмешаться в рассказ жены и прервать его, но Инесса Филипповна, с пренебрежением посмотрев в его сторону, заметила, что она и сама знает, когда и что следует говорить, в подсказках не нуждается и отлично понимает, в какой аудитории о чем можно рассказывать (так и сказала — «в аудитории»).

Богин сделал еще одну попытку вмешаться и переключить внимание жены на стол и гостей, но Инесса Филипповна казалась уже неуправляемой. Глеб подумал, что Богин сейчас сорвется — лицо его потемнело, — повысит голос, закричит, может, даже стукнет кулаком по столу, ведь и это бывало, Глеб не раз был свидетелем такого и в кабинете, и в прорабских на строительных площадках. И каждый раз он упрекал Богина, а тот либо отшучивался, либо еще больше злился, говорил, что он таков от природы и не может себя переделывать. А вот, оказывается, и не таков вовсе, он терпелив, когда дело касается жены, которая, не задумываясь, выставляет его перед работающими с ним людьми и в смешном, и просто в глупом виде. И мирился с этим. Почему? Это было необъяснимо.

Глеб посмотрел по сторонам. Глонти хмурился и смущался, точно обижали его. Азизян нетерпеливо поерзывал, улыбался. Прокопенко равнодушно жевал. И только Мостовой с полным вниманием смотрел в рот Инессе Филипповне, словно то, что он слышал, оказывалось для него неожиданным и приятным откровением.

— А помнишь, Степа, время, когда ты в институте учился? — восклицала Богина. — Ни кола ни двора! Комнатешка — десять метров, кровати — страшно сказать! — и той нет: матрац на кирпичах установлен. Степе он до колен, под ноги учебники подкладывали. И ничего — жили! Вспомнить радостно, товарищи! И народу всегда у нас полно. Набьются, накурят — не продохнешь. Степа каждый час пепельницу моет — аккуратист.

— К чему это ты вспомнила, Инна? — осторожно останавливал ее муж. — Все так тогда жили. Кому это теперь интересно?

— А всем! — горячо отозвалась жена. — Всем! Должно, чтобы помнили. А то стали вы все начальниками — коттеджи, машины, секретарши молоденькие! — и позабыли. Не так я говорю разве?

— Ты бы, хозяйка, кофейку нам организовала, — отступил Богин.

— Хочешь — ты и организовывай! — ничуть не смущаясь, парировала Инесса Филипповна. — Я здесь еще в гостях, так что с меня и взятки гладки! — И она обиженно поджала губы.

— Ну хорошо, хорошо, — принялся успокаивать ее Богин. — Отдыхай, я распоряжусь, когда надо будет. — Он потерянно посмотрел на гостей, но опять справился с внутренним волнением и предложил как ни в чем не бывало: — Давайте тост, друзья. Пора! А то говорим много.

— Тебе бы пить только — можно подумать, пить умеешь! — и тут не удержалась от реплики Инесса Филипповна.

Богин опустил голову. На него было жалко смотреть. Глеб не верил своим глазам: Богин ли это? И Морозова сидела покрасневшая от возмущения; и Азизян, казалось, готов был вскочить и прийти на помощь начальнику, но Прокопенко, придерживая его за локоть, что-то шептал ему. Только он и Мостовой, не на первой стройке работавшие с Богиным, знали, видимо, жену начальника и поэтому ничему не удивлялись…

Инесса Филипповна, пригубив бокал с вином, продолжала между тем очередную историю из своей семейной жизни, которая имела целью показать, как трудно приходилось Степану Ивановичу до тех пор, пока на каждой стройке он не создавал пристойных условий, не вызывал ее к себе: ведь даже бессонница его одолевала, если Инниной головы не было рядом, на одной подушке.

— Инна! — рявкнул Богин и стукнул наконец-то по столу.

— Что ты меня все обрываешь, Степан? И слова буквально сказать не даешь! — несколько испугавшись, сказала Инесса Филипповна, выкроив неуверенную улыбку. — Это же нетактично, Степан.

— Прости, — сказал Богин примирительно.

И Глеб понял: Богин ее очень любит, эту странную и неумную женщину.

Инночка Рожкова считалась одной из самых веселых и симпатичных девушек на истфаке Челябинского пединститута. Она была как налитое спелое яблоко: плотно сбитая, крепкая, с хорошеньким лицом и стройными ножками. Могла протанцевать хоть всю ночь, неплохо играла в волейбол, была отличницей и профсоюзной активисткой: все годы учебы отвечала за культмассовый сектор институтского профкома.

На вечере со студентами-политехниками, который она и организовала, Инна Рожкова познакомилась со Степаном Богиным. Оба оказались детдомовцами. И он сразу покорил ее, мягкую и слабовольную, своей напористостью и целеустремленностью, отчетливым знанием того, что хочет и к чему стремится. Вскоре они поженились. Поначалу их жизнь была не из легких. Они и вправду начинали на пустом месте, но одинаково стоически относились к будничным бытовым заботам и к постоянной нехватке денег, еды, одежды. Приятелям, которых у них было великое множество, казалось, что все это нисколько не заботит чету Богиных. Друзья вечно собирались у них в комнате, где можно было позволить себе и выпить, и накуриться вдосталь, и, натанцевавшись, остаться ночевать на полу, под коммунистическим одеялом, прозванным так за громадные свои габариты и способным накрыть хоть десять человек.

Детей у них не было. Еще студенткой третьего курса Инна вынуждена была решиться на аборт. Договорившись через знакомую знакомых, шла она, крадучись, поздним вечером, неся две чистые простыни, на «тайную» квартиру, где пожилая врачиха, обильно и без всякого выражения пересыпая свою речь матом, сделала ей все, что полагается, — быстро и аккуратно. И поспешила выставить ее за порог, когда увидела, что Инна, полежав с полчаса, почувствовала себя уже нормально и могла, по ее словам, «шевелить лапками».

Спустя некоторое время Инна узнала, что она никогда уже не сможет родить ребенка. Степан, с благословения которого Инна решилась на этот шаг, чувствовал свою вину, очень переживал и казнил себя очень долго. С этой вины и стала все больше и больше крепнуть его любовь…

Инна преподавала историю в школе. Степан работал на заводе, в цеху.

Когда было принято решение о расширении и реконструкции завода, о строительстве новой автоматизированной технологической линии, начальником всех работ неожиданно оказался Богин — главный технолог ведущего цеха. Думали, не справится. Но он отлично справился с заданием и пустил поточную линию раньше срока. И к этому же времени сумел окончить заочно экономическое отделение Свердловского горного института, а затем и партшколу.

Дальше в его жизни начались стройки, новая кочевая жизнь. И быстрый рост, выдвижение. Положение, достаток, благоустроенные квартиры, где Инесса Филипповна закреплялась обычно до тех пор, пока муж на новом месте работы не подготавливал ей нечто равноценное. В этом постоянном движении, устройстве, обзаведении необходимыми, ставшими привычными вещами и предметами незаметно ушли в прошлое и профессия Инессы Филипповны, и почти все их друзья, и даже многие старые жизненные привычки, на смену которым незаметно, исподволь, пришли новые привычки и новые взгляды на жизнь. На каждой стройке, куда посылали Богина, были новые коллеги (многие так и не успевали стать друзьями), новые проблемы, новые условия. Богин, уверовав в себя, почувствовал свою исключительность. Он вполне обходился один. Во всем. И даже отсутствие определенное время жены, диктуемое признанной ими необходимостью, воспринималось уже как объективная реальность, а не как придуманная ими ненужная разлука.

Разительная метаморфоза постепенно произошла и с Инной. Степан Иванович уверенно продвигался по служебной лестнице, его считали очень перспективным работником, предсказывали повышения, вплоть до министерской должности. Люди, которые вот уже пятнадцать лет окружали Инессу Филипповну, были, за небольшим исключением, подчиненными ее мужа. Встречались среди них и подхалимы, и просто мелкие человечки, не хотевшие портить отношения с начальством. Тем более из-за вздорной бабенки, которая, как все видели, имеет почему-то непомерно большое влияние на мужа, на которого даже господь бог не имел никакого влияния. Так воспитывалось и в Инессе Филипповне ощущение своего всевластия, всемогущества, высшей правоты, необходимости и мудрости всего того, что она говорит, думает, делает. Безапелляционность — вот что было особенно характерно для богинской жены. И даже то, что она надевала на себя, и то, что считала красивым, нужным, удобным, — не должно было и не могло никем подвергаться сомнению. Человек, который по незнанию или по характеру своему рисковал вступить с ней в спор, больше не существовал для Инессы Филипповны. Она его вычеркивала из списка своих знакомых и со временем, по возможности, из знакомых мужа. Незлая по натуре, она с годами становилась упрямой и вредной, не успокаивалась до тех пор, пока Богин не начинал видеть в вызвавшем ее неудовольствие человеке то же, что видела она: глупца, завистника, карьериста или бездарь.

Это было странно, необъяснимо, но это случалось уже много, много раз. И сам Степан Иванович, в душе, без сомнения, сознавая слабость своей позиции, все-таки делал над собой усилие и вынужден был уговаривать себя, что жена его права, что она-то умеет хорошо разбираться в людях, любит правду и никогда не покривит душой, если придется выбирать между добром и злом.

При этом Богин или кто-либо из его доверенных лиц по приказу начальника всегда старался загрузить Инессу Филипповну хоть какой-то деятельностью, «заземлить» ее кипучую энергию, «замкнуть» жену начальника на яслях или детском садике (она очень любила маленьких детей), организации самодеятельного балетного кружка или хотя бы выставке картин местных художников, скажем. Инесса отдавалась целиком любому занятию, не брезгуя и самой черной физической работой, делая ее добросовестно и лихо и всячески подчеркивая это, — преображалась и в маляра, и в поломойку, и в нянечку, если требовалось, на час, на сутки, на неделю. Одного не мог сделать муж — вновь вернуть Инессу Филипповну в школу, заставить преподавать историю старшеклассникам. Тут Инесса Филипповна отрезала наглухо и, похоже, навсегда. Во-первых, изрядно уже позабыла свой предмет. Во-вторых, контакт с нынешними ребятами, не признававшими, как она утверждала, никаких авторитетов и задумывавшимися в первую очередь над проблемами сексуальными, казался ей невозможным. Была и третья причина, о которой она не говорила мужу и не признавалась себе: старшеклассники (люди почти уже взрослые и самостоятельные) не чувствовали в ней, как все прочие, наставницу, жену начальника строительства, которому на территории стройки подчинялись абсолютно все, а относились к ней как ко всем прочим педагогам, а может, и хуже — непочтительно, даже дерзко. Нет, о школе Инесса Филипповна не хотела и слышать…

Если вдуматься, жизнь у нее сложилась несколько странно. Не было своего дома. Она вслед за мужем кочевала со стройки на стройку. У нее не было детей. У нее не было и своего дела. Она существовала как бы в отраженном свете, который излучал Богин. Инесса стоически выносила нелегкий быт на колесах, долгое существование вдали от больших городов и десятки других неудобств, потому что верила в восходящую звезду мужа, знала, что так ему надо сейчас, и уже чувствовала и предвидела результаты своего долготерпения.

И за все это Степан Иванович любил жену и прощал ей все.

Инесса Филипповна чувствовала это. Была настолько уверена в его любви, что спокойно выдерживала их разлуки, не опасаясь его измен и ни разу не изменив мужу. Она не знала, что такое ревность, и никогда не разрешала себе опускаться до подобного чувства.

Мечтала ли о чем-нибудь эта женщина? Ведь считала она свою жизнь полной смысла, полезных и нужных дел, достаточно стабильной и хорошо обеспеченной. Да. И от этой, сегодняшней жизни она не хотела ничего. А в будущем?.. На будущее имела она одну, пожалуй, мечту. Инесса Филипповна хотела жить в Москве. В отдельной большой и просторной квартире на Кутузовском проспекте или на Фрунзенской набережной в высотном доме. Чтобы сам адрес у нее был как визитная карточка: все понятно, никаких дополнительных вопросов не требуется. Степан Иванович по характеру своему был человеком скрытным во всем, что касалось его служебных дел. Он никогда не делился с ней даже ближайшими своими планами и служебными делами. Говорил предположительно и о том, что в данный момент уже свершалось. Инесса Филипповна не воспринимала это как недоверие, не обижалась. Знала: рано или поздно муж будет в Москве. И она с ним рядом…

Такая жена досталась Богину — поистине ахиллесова пята непобедимого Степана Ивановича, как утверждали некоторые.

Пока мужчины разговаривали и курили, выйдя в лоджию и на балкон, женщины помогали хозяйке приготовить кофе-гляссе и накрыть сладкий стол. Инесса Филипповна воспринимала их помощь как должное, безапелляционно командовала, что куда ставить, что убирать со стола и что оставлять из выпивки и закуски, хотя торты и вазы с пирожными и фруктами выглядели несколько странно рядом с солеными огурцами, капустой и мясным ассорти. («Пусть, пусть остается! — строго заявила она Полине Фесенко из планового управления. — А то еще подумает кто, жаль мне водки, да и всего этого».)

Наталья Петровна злилась. В ней рос протест. Ей казалось — еще миг, и она взорвется, скажет этой самоуверенной и глупой гусыне все, что думает о ней. Она сдерживалась изо всех сил, ругала себя за приход сюда, уговаривала не слышать, что говорит, и не видеть, как ведет себя Инесса Филипповна, которая словно специально только тем и занималась весь вечер, что выставляла и себя, и мужа в дурацком виде… Все это представлялось Наталье Петровне и смешным и грустным — Богин, столь заботящийся о своем авторитете на стройке, и Богин сегодняшний, домашний, «в пижаме»…

И тут случилось непредвиденное.

Инесса, таинственно округлив черные глаза, неожиданно взяла Наталью Петровну нежно под руку и повела на кухню. Отослав Нину-официантку и плотно прикрыв дверь в коридор, она сказала, стараясь придать голосу максимальную доброжелательность и теплоту:

— На вашем месте, милочка, я носила бы исключительно голубое или розовое, сделала голубое и розовое своим цветом: каждая солидная женщина должна иметь свой цвет. При вашем лице и фигуре голубой или розовый строгий костюм или даже открытое платье, с низкой талией и без рукавов, — то, что надо.

Морозова промолчала, делая вид, что у нее отстегнулась серьга и она всецело поглощена ею.

— Я сделаю из вас женщину, — вдохновенно продолжала Богина, — женщину с большой буквы, милочка. Вы не пожалеете, если доверитесь мне. Тут, в условиях пустыни, это нелегко, но ведь это необходимо.

— Почему необходимо? — сдерживаясь, спокойно спросила Морозова.

— Как почему? Он ведь безумно влюблен в вас. А вы любите его.

— Кого? — обалдела Наталья Петровна.

— Ну, этого… парторга вашего, Сазанова, — как ни в чем не бывало ответила Богина. — Мне много не надо: я такое сразу замечаю. Нюх у меня, милочка, интуиция — она никогда не обманывает. Да и глаза есть!

— Кто бы мог подумать?! — у Натальи Петровны прорвалась издевательская интонация. — А я ничего не знаю, не чувствую. Что же мне делать?

— Я, правда, мало знаю товарища. Но по первым впечатлениям — он положительный человек. И холост. Так что не упускайте его, не советую. Жаль, я нынче ненадолго, наездом. И сразу после Нового года уеду.

— Какая досада!

— Но к весне я вернусь — совсем.

— Я пропаду тут без вас.

— Вы не шутите? — насторожилась хозяйка.

— Какие шутки? — лицо Натальи Петровны было как маска. — Он для меня словно гора: не подступишься!

— Инна! Где ты? — послышался из комнаты обеспокоенный голос Богина.

— Мы еще вернемся к нашему разговору, — торопливо проговорила Инесса Филипповна.

— Только умоляю, никому ни слова, — уже на ходу сказала Наталья Петровна. — И мужу особенно!

Богина обернулась к Морозовой и вдруг понимающе подмигнула ей, как сообщница.

Смех душил Наталью Петровну…

28

Не зря говорят: понедельник — тяжелый день.

Поначалу он был обычным рабочим, трудным днем стройки. Вечером, как всегда, Богин провел управленческую летучку и беседу с объектами по селектору. Сообщения с мест тоже не отличались ничем экстраординарным: где-то дела шли лучше, где-то хуже, но в целом — нормально, по графикам и планам, которые успешно завершались к Новому году.

Богин и Базанов остались наконец одни. Глеб видел, начальник хотел завести какой-то разговор и готовился к нему. Но тут замигала красная лампочка на пульте — секретарша просила сиять трубку городского аппарата.

— Богин, — сказал Степан Иванович спокойно. Лицо его дрогнуло и неуловимо помягчело — таким богинское лицо было, вероятно, в детстве. — Да. Да. Да, — торопливо, точно оправдываясь, говорил он, а весь дальнейший довольно долгий разговор его по телефону состоял из никак не окрашенных междометий. И только по тому, как он, стесняясь Базанова, сказал: «Целую, скоро буду», Глеб понял — начальник строительства говорил с женой.

Откинувшись в кресле, Богин некоторое время напряженно думал о чем-то. В нем боролись разные и взаимоисключающие желания.

— Скучает, — сказал он, точно оправдывая себя, и стал поспешно прибирать на столе и раскладывать бумаги по разным цветным папкам.

— Все равно всего за вечер не сделаешь, — заметил Глеб, понимая его колебания и успокаивая его.

Богин хотел было поинтересоваться впечатлениями парторга о своем воскресном приеме — задать вопрос так, чтобы, не спрашивая впрямую мнения о жене, заставить Глеба все же высказаться о ней, но в последний момент раздумал. Богин вспомнил: он обещал принять вечером корреспондента из Москвы и побеседовать с ним совместно с парторгом, для этого и задерживал Базанова. Но теперь уж Инне он сказал, что выходит («Совсем заморочила голову, трижды за вечер звонила, скучно ей, видите ли!»). Неудобно получилось: сидит москвич в номере у телефона, скучает и ждет у моря погоды. Может, подсоединить его к Базанову, пусть беседуют, хоть за полночь? Богин прогнал и эту мысль: разговор должен быть общим, чтоб не было потом взаимных претензий, обид, недомолвок. И тут же подумал, без огорчения, впрочем: «А все-таки взял меня в шоры Базанов, приручил, заставил привыкать к мысли о том, что лучше, когда мы вместе важные вопросы решаем».

Богин встал уже, и Базанов встал, чтобы выйти вместе с ним, но тут за дверью послышались очень громкие голоса, и, вытесняя сопротивляющуюся, позвякивающую бижутерией секретаршу начальника строительства, в кабинет ввалилась группа возбужденных парней и девушек. Увидев парторга, ребята обрадовались. Вперед выступила скромная темнолицая девушка-узбечка в платье из хан-атласа, сказала с наивной простотой:

— Здравствуйте, товарищ Богин. Добрый вечер, Глеб Семенович.

— Здравствуйте, — ответил сухо Богин. — Почему врываетесь?

— Мы от имени комсомольцев, — сказала девушка, совсем теряя голос.

— Трудились все субботы и воскресенья! Вкалывали, не считаясь! Площадку готовили! Бассейн копали! Материалы завозили! — послышались возмущенные голоса. — А получилось что? Обман! Факт, обман!

— Мы даже лозунг придумали, — добавила девушка. — Сто часов отработал — иди отдыхай.

— Тихо, ребята! — повысил голос Базанов. — Мы ничего не понимаем. Говорите по одному.

И тут из-за спин парней и девушек выступил вперед Александр Трофимович. Глеб и не заметил его. Яковлев хекнул и принялся пояснять Базанову, вроде бы игнорируя Богина.

— Ребята в партком кинулись, Глеб Семенович. А я как раз дежурный там. Узнали, что вы у начальника, — и сюда. Дело, можно сказать, действительно безотлагательное. И я так считаю, солидаризуюсь, — его острый кадык дернулся. — Не в том дело, что совсем безотлагательное, а в том, что и SOS пора кричать. Шумно, конечно, начали тут, но дело, известно, молодое. Простите их, товарищ Богин.

— Да что случилось? — Богин терял уже остатки терпения. — Хватит болтовни! В чем дело, товарищи?

— Вы не о зоне ли отдыха? — осенило вдруг Базанова.

— Да, да! — крикнули опять несколько человек сразу. — О ней! Строили для себя, а оказывается — резиденция начальника! Правительственная дача! Шемякинский дворец!

— Тихо! — рявкнул Богин. — Вы где находитесь?!

— Спокойно, ребята, спокойно, — стараясь сгладить тон начальника, сказал Глеб. — Не волнуйтесь. Разберемся, все будет по справедливости. Пока идите. А вы, Александр Трофимович, подождите меня в парткоме. — Он вышел вместе со всеми в приемную, приказал секретарше: — Шемякина, пожалуйста, и быстро. — И, вернувшись в кабинет, сказал Богину: — Вот тебе и опять Шемякин! Обман. Разве можно использовать так молодежный энтузиазм и труд? Кто ему дал право? Ну, позор! Ну, безобразие!

И тут же появился Матвей Васильевич, точно стоял наготове поблизости и знал, что вызовут. И даже о чем спросят уже знал.

— О чем шум? Прожектористы несмышленые, — начал он несколько даже самоуверенно. — Могу отчитаться. Коттеджи для приезжего начальства. Ведь от того, как мы встретим его, какие условия создадим, как оно отдохнет, оценка всей стройки зависит и всего нашего аппарата. Такая дачка не раз хорошую службу стройке сослужит, товарищи! Расход — гроши, материалы из остатков, — вокруг такой стройки, как наша, из остатков еще город построить можно! — а значение дачки огромно. При ее помощи все сложные узлы развяжем. Гостеприимное застолье — главное, чем славен русский человек. Еще через годик-другой, когда город наш Солнечный всесоюзно известным станет, отовсюду люди поедут — и из-за границы, из дружественных нам социалистических стран. Где принимать ответственных гостей и товарищей будем? В общей гостинице? А кормить? В общей столовке, среди командированных?

— А ведь тут есть и сермяга, Базанов, — заметил Богин примирительно.

— Но почему отношения с молодежью вы строите на обмане? — не выдержав, сорвался Базанов. — Используете энтузиазм, обманываете и развращаете ребят? В другой раз они не пойдут за нами! Они просто перестанут верить нам. Это вы понимаете?

— Это я не учел. Понятно. Исправлю, — поспешно ответил Шемякин.

— Да уж придется, исправляй, — поморщился Богин. — Нужно было бы как-то по-другому, без шумихи. Негодные методы, прав парторг.

— Я и предлагаю — без шумихи, — подхватил Шемякин. — Три халабуды в пустыне? О них и забыть — раз плюнуть! Зона отдыха — настоящая, городская — у нас в Солнечном, на севере, ленинградцами запроектирована. Так, товарищ начальник?

— Ну? — не понял Богин.

— И что дальше? — спросил Базанов, тоже сразу не разобравшись, куда гнет находчивый Матвей Васильевич.

— Вот настоящую-то мы пропагандировать и начнем, а о той, загородной, пока позабудем — временно. Чтоб у людей, значит, ошибочного представления не возникло, что их зоны отдыха лишают.

Богин посмотрел на Базанова, как бы предоставляя ему право первым реагировать на это сообщение.

— Значит, вы нам еще раз людей обмануть предлагаете? — сурово спросил Глеб. — Ну, зарвались вы, Шемякин!

— Товарищ Богин, Степан Иванович! — вскочив, взмолился Шемякин. Воздев руки и словно защищаясь от наветов парторга, он обиженно повернулся к начальнику стройки, сказал дрогнувшим голосом: — За что же? Вы-то знаете, как я работал! Вы сами!..

— Идите, Матвей Васильевич, — устало сказал Богин.

Шемякин не ждал грозы. Подумаешь, отчет о работе! Он ведь только и делал, что работал. Не на себя — на Солнечный, на стройку… Ну — покритикуют, ну — покается. Поговорят, разойдутся. Впервой ли?

…В парткоме было накурено. Дым стоял плотным облаком, несмотря на открытые окна. После информационного, но долгого отчета Шемякина первым слово взял Ашот Азизян.

— Начальник отдела материально-технического снабжения допустил ряд серьезных ошибок, — сказал он. — Случай с комсомольцами и дачей очень типичный! Шемякин забывает, что работает на государственной службе. Мы его психологии удивляемся. Какая это психология? Не коммунистическая. Психология хозяйчика, считающего, что он распоряжается собственным предприятием. У хозяйчика нет принципиальности, нет морали. Он не разбирается в выборе средств. Готов все оправдать производственной необходимостью. Это на словах. На деле Шемякин развязывает себе руки, а производственная необходимость, интересы стройки оборачиваются невосполнимыми моральными потерями. Шемякин неоригинален. Многие хозяйственники, станет говорить он, поступают таким же образом. Но сегодня мы слушаем нашего работника, разбираем его поступки, из них состоит деятельность члена нашей парторганизации. Вам нужны факты? Их много. Один принцип: ты мне, я тебе. Ты мне сырье: цемент, металл, я тебе — бетон. Я для тебя изготовлю, скажем, арматуру, ты расплатишься бревнами. Излишек древесины обменивается на дефицитное стекло, стекло — на железобетонные блоки. Заключаются договора: «Чем будешь платить?» — «Даю блоки». — «Нужен цемент». «Давала» присылает цемент, увозит блоки. Все довольны. И в бухгалтерских документах законно: за одно заплатили, за другое получили, оприходовали. Но, если вдуматься, закон стоимости нарушен, государственные цены на сырье в расчет не принимаются, все определяет обмен, как на рынке или при натуральном хозяйстве. Круг заказчиков Шемякина расширился. Заключались тройные и четверные обмены сырьем и материалами, которые преспокойно лежали на базах до завершения всего цикла операции. Взаимные услуги — так мы их можем назвать. «Деловые люди», хозяйчики, разве они обманут, подведут? Тут репутация превыше всего. Для достижения цели все средства хороши. Таков девиз. И при этом говорят: что, я для себя стараюсь? Для стройки стараюсь. Аппетит приходит с едой. В оборот включается транспорт. «Вы готовы забрать блоки, но у вас не на чем их вывезти? Помогу, но чем вы будете расплачиваться?» А «давала» говорит, к примеру: «Могу расплатиться баранами». — «Какими баранами?» — «Курдючными». Вот к чему это приводит. Цель хорошая будто — о выгоде своего предприятия заботится. А средства? Средства, если сказать прямо, никудышные. — Азизян сел, возбужденно ероша свою густую шевелюру.

— Мы у себя, среди коммунистов, уже не раз, помнится, недобрым словом поминали товарища Шемякина, — сказал Яковлев. — И на последнем семинаре в его огород много камешков летело. А тут последний случай, с загородной дачкой этой. Чашу терпения нашего он переполнил. А не «погори» так Шемякин сейчас? На пустяке, на мелочи, кажется, да? Нет, не на пустяке! На энтузиазме молодежном, массовом — вот в чем дело, товарищи! А не останови мы, коммунисты, его, он и сам себя на скамью подсудимых привел бы — это как пить дать! Ему и нам урок.

— Кто еще хочет высказаться? — спросил Базанов. Он ждал, что скажут Мостовой и Прокопенко. По тому, как поведут себя они, можно будет составить представление и о линии поведения Богина. Они ведь «его ребята» и наверняка консультировались перед заседанием. Поддержат ли они Шемякина, постараются ли смягчить удар?

Опасения Базанова оказались напрасными. Мостовой, как всегда хмуро и односложно, сказал, что он полностью согласен с Азизяном, а Прокопенко с подлинным возмущением произнес целую тираду, смысл которой сводился к тому, что он и представить не мог, насколько далеко завела Матвея Васильевича его хозяйственная деятельность. Шемякин понял: участь его решена, дела плохи.

Теперь дошла очередь и до начальника строительства. Лицо Богина затвердело — о чем он думал, не разберешь. Станет ли он публично обсуждать своего любимца или все же возьмет его под защиту? Отмолчится или выступит? Базанов предложил ему слово.

— Я хотел бы сначала послушать, что скажет Шемякин.

Члены парткома согласились с этим предложением, и Базанов предоставил слово Шемякину.

И тут сметливая голова Матвей Васильевич выбрал единственно правильный выход — он стал каяться.

— Никто не может упрекнуть меня в недобросовестном отношении к работе, в отсутствии энергии и инициативы, — начал Шемякин. — Никто из выступающих здесь сегодня и не говорил об этом. В трудных условиях я старался организовать дело так, чтобы и план был, и люди оставались довольны.

— Какие люди? — пробасил Сладков. — Туфта это!

— В материальном отношении я имею в виду, — засуетился Шемякин. — Конечно, я ясно вижу свои ошибки: я оказался еще не совсем подготовлен к большой хозяйственной работе. От меня что требовалось? Беги-беги, скорей-скорей, давай-давай! Думай, Шемякин, выкручивайся! — Это был новый Матвей Васильевич, жалкий и заискивающий, он весь взмок и словно ниже ростом стал, и похудел сразу, и голос тоньше, визгливей. — А стройка все больше, — продолжал он. — Объекты растут, оборудование, сырье, механизмы! Скорей-скорей! Давай-давай! Я в экономических вопросах слаб. А на все фонды, на все сроки — разорвись в интересах стройки. И у них там, — возвел он очи, — таких строек, как наша, десятки. Но у меня ход к исполнителю. Исполнитель простой человек, с ним легче. Приезжаю, к примеру, за покрышками недавно. Мне фонды чуть не уполовинили: ярославский завод план не дал. А у нас автопарк по сравнению с прошлым годом чуть не вдвое вырос. Что делать? Машины разуты! Иду к исполнителю, на колени становлюсь: дай, дорогой, друг мой сердечный! Но его поза моя не трогает, его ублажить надо. Как? А так — на тебе, дорогой, кило десять винограда и дынь пяток к новогоднему празднику или к другому какому, и пусть жизнь твоя будет сладкой. Так он еще и сам сходит, переоформит нужные бумажки.

— Кого ищешь, того и найдешь, Шемякин! — перебил его Сладков. — Не все, как у твоей мамы дети.

— Вы на людей клевещете! — подал голос возмущенный Феликс Глонти. Таким Глеб видел его впервые.

— А виноград и дыни ты что — на зарплату покупал?! — крикнул Яковлев.

Базанов установил тишину, кивнул Шемякину: продолжайте. Но Шемякина уже заносило. Он не понимал, что с ним происходит. Злость душила его, он чувствовал — заносит его круто, он зря выбалтывается и открывается зря, но уже не мог сдержать себя.

— Да! — крикнул он. — На зарплату я брал дыни и виноград! И запчасти! — он проникался все большей неприязнью к этим чистоплюям, которые не понимают его, а взялись судить по своим законам, не принимаемым всеми теми, с кем он успел познакомиться в Москве, Ташкенте и других городах, кого искал и находил, с кем сводили его нужные люди — в конторах, в ресторанах, на каких-то квартирах. Да, образования у него не было, но опыт — дай бог каждому! Это другие думают — вырос благодаря Богину, он-то знает, что только благодаря себе самому, потому что он отучил себя произносить слово «нет», будто его и не существовало в русском языке, и Богин никогда не слышал его, с тех пор как Матвей Васильевич начал распоряжаться материально-техническим снабжением. «Снимайте, уничтожайте, — мелькала мстительная навязчивая мысль, — посмотрим, как вы без Шемякина, затрет в ста местах сразу…»

— Так как же вы зимой за виноград расплачивались? О винограде я фигурально выражаюсь, конечно. Послушать хотелось бы.

Шемякин не увидел, кто задал этот вопрос, но он сразу отрезвел: вопрос кинул его с небес на землю, вернул к действительности.

— Я скажу, — Шемякин даже поклонился от нахлынувшего на него смирения. — Я буду честен, товарищи. Для покрытия надобностей стройки у меня было только две возможности, только две — это фиктивные наряды.

— Кто? — крикнул Богин. — Кто помогал?

— Через СМУ я проводил, через СМУ… промплощадки, где я начальником был, — залепетал Матвей Васильевич.

— Хватит, Шемякин! — крикнул Богин. — Стыдно слушать! — Взяв себя в руки, сразу успокоившись, он встал, начал говорить в обычной своей неторопливой и назидательной манере: — Наша стройка трудная, товарищи. Не зря нам государство повышенные коэффициенты платит. С пустыней шутить нельзя, пустыня человека проверяет! И не только мужество и трудолюбие, честность — в первую очередь. Наш работник Шемякин Матвей Васильевич эту проверку пустыней не выдержал.

— Не для себя старался, Степан Иванович! — крикнул с места Шемякин.

Богин не услышал его реплики и бровью не повел, продолжая говорить:

— И нас подвел. Мы ему доверяли, а он подвел, не оправдал доверия. Пусть и не для себя, для стройки старался, но стройку нашу пачкал. Да, да, пачкал, товарищ Шемякин! — повысил он голос. — Нам сообща отмывать ее придется.

Хорошо говорил начальник строительства — горячо, убедительно, решительно отмежевывался от Шемякина и от всего, что тот сделал, от его стиля и методов. Богин гневно осуждал своего подручного, а закончил выступление тем, что таким людям, как Шемякин, не место в Солнечном.

«Перегибаешь, товарищ начальник. Торопишься. Как всегда, с плеча рубишь, — подумал Глеб. — А если он попросится в рядовые? Нужно ли выгонять его со стройки, где все его знают и у всех он будет на виду?»

Но оскорбленный Шемякин не пожелал в рядовые, не просил оставить его на стройке в любой должности.

Заключая вопрос повестки дня, Базанов мало говорил о Шемякине. Он говорил о моральном климате в коллективе, о взаимоотношениях людей, о проблеме руководства, исключающего появление и расцвет Шемякиных и им подобных. И все поняли: секретарь парткома целится в Богина, обращается к нему, призывая сделать выводы из случившегося, предупреждает. И Богин, конечно, это понял. Все члены парткома единогласно проголосовали за предложение Базанова: вынести Шемякину выговор, провести финансовую ревизию его деятельности и в случае нарушений поставить вопрос перед руководством о невозможности его пребывания на посту начальника отдела.

Бухгалтерская ревизия не обнаружила ничего серьезного, хотя и установила факты нарушения различных инструкций и неправомочность ряда сделок, произведенных Шемякиным. На него был сделан начет. Матвею Васильевичу предстояло выплатить около трехсот рублей. Партийное собрание коммунистов управления строительства утвердило решение парткома. Шемякину предложили несколько скромных должностей. Он сдал, утратил сановную осанку, хотя духом и не пал, держался на людях бодро, говорил, что уезжает в областной центр, где ему устроиться теперь на работу — не проблема (вот она, реальная польза его трудовой деятельности не для стройки, а для себя). И, снявшись с учета, даже пришел в партком попрощаться. Пожал руку Надежде Витальевне, Базанову, сказал вкрадчиво:

— Ваша взяла, Глеб Семенович. Хороший вы мне урок преподали, спасибо. И будто вы правы кругом, а я кругом не прав. Но скажу: вы — теоретик в жизни, мы — практики. Думаете, обижаюсь, что ОН меня с потрохами продал и вам на съедение отдал? Нисколько! И я так точно поступил бы — раз интересы дела требуют… Счастливо вам тут работать. Спасибо этому, дому, а мы к другому.

— Куда же? — спросил Глеб.

Шемякин не стал конкретизировать, сказал туманно:

— Иду на невеликую должность.

— Но разве вы на ней остановитесь, Матвей Васильевич?

— Теперь я далеко вперед не загадываю: научили. — И он вышел…

— Неприятный человек, — заметила Надежда Витальевна, разгоняя обеими руками облако табачного дыма.

— Это не человек, а тип, явление, — сказал Базанов. — Будет существовать до тех пор, пока существует питательная среда и спрос на таких людей у руководителей типа Богина.

— Но вы думаете, Степан Иванович… он не сделал для себя правильных выводов? И история с Шемякиным не научила его?

— Чему-то, конечно, научила. Не без этого. Но знаете, в чем наша беда? Без Шемякина нам действительно будет трудно с маттехснабжением. В первое время особенно — это уже точно.

— Но что же делать?

— Думаю, Степан Иванович в самом скором времени начнет внимательно и придирчиво подбирать себе нового Шемякина, только более изворотливого, умного и тонкого, чем прежний.

— Может, вызвать вам Степана Ивановича на доверительный разговор? Постараться как-то убедить его, объяснить, предостеречь, наконец.

— Ах, Надежда Витальевна! Человек вы мой дорогой! Разве Степана Ивановича может кто-нибудь убедить! Приказать ему можно, да. А убедить — нет. Его надо держать за обе руки и бороться с ним. Каждый день, по десять раз в день. И не уступать в принципиальных вопросах ни вот столько, — он показал ноготь мизинца.

— Да что вы говорите?

— Да, да, Надежда Витальевна, — твердо сказал Базанов. — Этот метод сотрудничества я выстрадал. И уверен в нем. Богин понимает только это. Мы и дальше отлично будем сосуществовать. Вы же не станете отрицать — он хороший инженер. Он построит комбинат и город. Его энергией можно было бы крутить вполне приличную электростанцию вроде Днепрогэса.

Шемякин вскоре уехал со стройки. А вместе с ним исчезла и богинская секретарша. Связывая воедино эти два факта, знатоки, усмехаясь, утверждали: тут дело нечисто, не иначе, потеряв надежду устроить свои дела, он, вероятно, принялся за устройство дел личных — куда же ему девать активность и неуемную свою жизненную силу?..

Отдел маттехснабжения остался без начальника. И это незамедлительно сказалось на разных участках строительства: главный диспетчер Прокопенко, которому ежедневно приходилось отбрехиваться за отсутствие своевременных поставок, за недокомплект механизмов и оборудования, за невыполнение обязательств, вконец сорвал голос.

Богин злился, требовал от Базанова и Мостового достойной кандидатуры — человека, способного заменить Шемякина, по всем статьям угодного одновременно парткому и руководству стройки.

Маттехснабжение хромало уже на обе ноги.

В конце концов временно уговорили возглавить отдел Ашота Азизяна. Тот ежевечерне прибегал в балок к Базанову, чтобы пожаловаться и выплакаться у него на груди. Нет, Азизян не «тянул». А подходящей кандидатуры все не было. Хоть бросайся вдогонку за Шемякиным.

В конце января покинула Солнечный и Инесса Филипповна. Город ей безоговорочно понравился, и она отправилась готовиться к окончательному и скорому переезду сюда. Богин, освободившись от жены, казалось, стал и ночевать в управленческом кабинете. Он словно наверстывал время, отданное не комбинату, а супруге. И не вспоминал о ней, вроде бы ее и не существовало. Ни писем, ни телеграмм. Лишь изредка — короткие телефонные разговоры. Базанов недоумевал: такую семейную пару он встречал впервые в жизни — какие-то странные, необъяснимые люди. Близкие, родные, вроде бы любящие друг друга, и совсем чужие, способные на столь долгую, постоянную и, в сущности, ничем не оправданную разлуку… Однажды он попытался затеять разговор на эту тему, но Богин посмотрел на него укоризненно и на разговор не пошел…

Наступила весна. Пора желанного тепла, ласкового, а не обжигающего солнца. Пора торжествующей зелени, когда безжизненные пески покрываются яркими и пестрыми коврами и даже, как говорят в шутку, деревянные заборы расцветают и каждая палка, воткнутая в землю, готова вот-вот выбросить нежно-зеленые побеги.

29

В начале апреля Базанов собрался на пленум областного комитета партии, членом которого он являлся. Глеб решил ехать на машине с Зайончковским, чтобы дать себе хоть какую-то разрядку, а заодно и подготовиться к выступлению.

Шофер, против обыкновения, был неразговорчив и хмур. Веснушки ярко выступили на его лице. Глеб поинтересовался было о причине плохого настроения, попытался разговорить парня, но тот ответил лишь, что виной всему дела сердечные и весна, все это должно переживаться молча, и отвернулся, сделал вид, что внимательно всматривается в дорогу.

— А я-то думал, поговорим, — сказал Глеб.

— Путь долгий, — неопределенно отозвался шофер.

Поехали молча, думая каждый о своем. И Глеб поймал себя на мысли: они думали, вероятно, об одном и том же…

В прошлую субботу профком управления строительства решил провести День здоровья и организовал массовую вылазку на лоно природы, в район будущей зоны отдыха, к пресловутому Кичик-кишлаку, из-за которого и начал «гореть» светлой памяти Матвей Васильевич Шемякин. Здесь, в будущем «шемякинском заповеднике» (название этой местности, данное неизвестно кем, привилось, получило «права гражданства» среди строителей), была построена большая уютная чайхана, спортивные площадки и собрано несколько щитовых домиков.

Недалеко проходила дорога на Бешагач и была остановка рейсового автобуса. Зона отдыха еще не оправдывала полностью своего назначения, но чайхана, укрытая несколькими деревьями, уже завоевывала популярность у жителей города. Плов здесь варили очень вкусный, чай заваривали крепко, а расторопный заведующий Умарбек догадливо соединял в себе прошлое и современность. Тюбетейка ловко сидела на его по моде подстриженной голове. В синие выцветшие джинсы, туго обтягивающие бедра, он заправлял белую полотняную рубаху с открытой грудью, а цветастый бельбог заменил полагавшийся к джинсам широкий кожаный пояс. Специально для стариков и людей пожилых у него на айване висело несколько клеток с медноголосыми, звонкими перепелками, а для молодежи Умарбек включал магнитофон, если у гостей не оказывалось своей музыки. Иные работники общепита строительства уже поняли: им придется трудно в соревновании с этой чайханой.

И вот добрая сотня людей собралась здесь. Всего было в изобилии. Но единственный и неповторимый свой плов, свой «ош», Умарбек взялся приготовить сам — каждый отведавший его плова утверждал, что лучше Умарбека никто в Узбекистане, Таджикистане и Туркмении не умеет его делать.

И уже под вечер, когда застывал в ярких лаганах недоеденный плов — царь пиршества, а в чайниках загустел крепко заваренный чай, откуда-то взялось это слово — «тюльпаны». Кому первому пришла в голову подобная мысль, Глеб не помнил теперь. Феликсу Глонти? Азизяну? Зое Бакулевой? Богину? Надежде Витальевне Красной? Какая, в сущности, разница?! Именно в эту минуту Глеб почувствовал себя молодым и легкомысленным. Какое-то лихое веселье захлестнуло его. Мгновенным взглядом отыскав в толпе Морозову, он подбежал и потянул ее в сторону.

Наталья Петровна не сразу поняла, в чем дело, но, ни о чем не спрашивая и не сопротивляясь, со счастливой безропотностью подчинилась Глебу. Они быстро уходили в сторону от медленно разбредавшихся по степи людей. И этот торопливый шаг — молча, с крепко сжатыми ладонями — волновал их так же сильно, как объятие. Они не останавливались. Не сговариваясь, продлевали ощущение полного счастья быть вдвоем в огромном готовом вот-вот заснуть мире. Они продолжали быстро идти рядом, то и дело сталкиваясь плечами на узкой тропе, и каждый раз от этого ощущали особенно сильный удар сердца. Они не разняли рук до тех пор, пока не кончилась тропа, пока не увидели, что это уже не трава под ногами, а темные луковки плотно сжатых лепестков тюльпанов.

Чем дальше, тем цветов было больше. Цветы казались темными, много темнее продолговатых, резиновой плотности листьев и высоких крепких стеблей.

Глеб и Наташа сели, усталые. И все вокруг исчезло, весь мир исчез, чтобы выразить себя только в ее глазах.

Солнце уже уходило за холмы, за огромный, кроваво-красный луг. Сотни, тысячи, может, миллионы раскрытых цветов усеяли землю. Глебу не однажды приходилось видеть цветение тюльпанов в степи — краткое, но удивительное, неповторимое весеннее зрелище. Но сегодня все было по-особому, даже это огромное поле тюльпанов.

А когда он обернулся, Наташа по-младенчески крепко спала. Так сон может свалить только ребенка — сразу, в разгаре игры, на половине счастливого крика. Глеб хотел разбудить ее, подумав о холодной земле, но потом, бесшабашно решив вдруг, что в такой день ничего плохого случиться не может, стал всматриваться в ее лицо.

Спящая Наташа казалась старше, чем обычно, но добрей, незащищенней. Женщина, умеющая постоять за себя, не привыкшая прятаться за чью-нибудь спину — такой знали Наташу все. А иной — не столь решительной, уставшей («Вон морщинки у глаз не разгладились даже во сне, два седых волоска, они совсем не видны в белокурой копне») — увидел ее только он. Глеб отвернулся, чтобы не разбудить ее взглядом, сцепил руки на коленях и задумался.

«Женщина в тюльпанах»… Так могла бы называться картина, написанная хорошим художником… А еще, вероятно, такая картина могла бы называться и проще — «Счастье». Ведь именно таким и приходит к людям счастье… И тут же Глеб привычно подумал о том, что будет еще короткое свободное завтра, а послезавтра начнется опять новая рабочая неделя и будет она, как и все прошедшие, полна неотложных дел и забот, поездок по пустыне, встреч с людьми и осмотра готовящихся к сдаче объектов. И, конечно, неусыпного контроля за Богиным, «выпрямления» стиля его руководства…

Наташа проснулась минут через десять — пятнадцать и непонимающе огляделась по сторонам, смущенно улыбнулась чуть распухшими после сна губами.

— Неужели я задремала? — спросила она.

— На одну минуту, — кивнул Глеб.

— Среди тюльпанной красоты? Какой позор! Идемте же, Глеб Семенович. А где все? Уехали?

— Да, все давно уехали. Я сторожу вас, и мы вдвоем на целой планете, — пошутил он. Вышло грустно. И чтобы скрыть эту грусть, вырвавшуюся непроизвольно, Глеб тоже поспешно поднялся и сказал беспечно: — Идемте Наталья Петровна. Я отведу вас к человечеству.

Солнце село. Темнело небо над Мурунтауской грядой. Морозова поеживалась от вечернего холодка, Глеб снял с головы Наташи застрявший в ее пушистых золотых волосах красный лепесток и пошел вперед, показывая ей направление…

В перерыве между заседаниями первого дня пленума обкома Лазиз Сафаров сам подошел к Базанову, обнял его за плечи, повел в сторонку, говоря:

— Слышал про твои бои, — и улыбнулся хитро, показывая, что ему известно все.

— Хорошо, что слышал, оперативно, значит, доложили.

— А ты не удивляйся: у меня отдел промышленности хорошо работает. — Лазиз еще раз хитро улыбнулся. — Скрывать нечего, принципиально себя вел, по-партийному. Главное, конечно, Богин. Я следил, не вмешивался: как узнал, что он предложил тебе чемодан паковать, подумал, прилетишь ко мне. А ты не прилетел. И зачем? Все правильно делал. Зачем «вай-дод» сразу в областном масштабе кричать? Зачем «караул» — когда в своем партколлективе разобраться можно и самим правильную оценку событиям дать. Теперь вижу: начинает получаться из тебя партийный работник. Это я тебе не как Сафаров, твой знакомый, говорю, как секретарь говорю. В таких боях проявляется партийность не одного человека — всего коллектива. Только ты, слушай, не зазнавайся.

— И Богин так говорит.

— Богин? — Лазиз насупился, опустил лобастую голову и стал еще больше похож на упрямого, готового к драке бычка. — Большой человек, трудный человек, неоднозначный человек.

— Куда уж труднее!

— А ты в нем резервы человеческие мобилизуй. И развивай их. Мысль понимаешь? Чудесно! Вот тебе программа до следующей партконференции. — Лазиз беззвучно рассмеялся. И, сразу же став серьезным, спросил: — Место Шемякина вакантное?

— Вакантное.

— Так и запишем. Мы Богину хорошего человека подыщем. Я присмотрю кандидатуру, а ты уж поддержи на месте.

— Хоп, — кивнул Глеб.

— Выступать собираешься?

— Буду.

— Очень хорошо. Позвони мне домой вечером. Может, встретимся, а? Посидим спокойно, а?

— Позвоню.

— Очень правильно ты в точку бьешь, Базанов: чистый моральный климат, воспитание людей — главная наша с тобой забота. Субъективный фактор в строительстве коммунизма высок: сознательный труд масс теперь во сто крат усиливает действие техники, планирования, управления. Звони. — И он пошел к группе почтительно дожидающихся его людей…

Выступая на конференции, Базанов говорил о стройке, о перспективах ее развития и влияния на экономику области, республики, всей страны. И еще — о почине комплексной строительной бригады Яковлева, подрядный хозрасчетный метод которой уже начали пробовать в Солнечном — он мог стать полезным и для других строительных организаций, — и об уникальном мраморном карьере, что из-за бесхозяйственности областных организаций эксплуатируется доисторическими способами и приходит в полное запустение.

30

Воскресным утром Глеб вышел потолкаться на улицах — он очень любил бесцельное хождение, когда азиатский город превращается в один большой базар, — и встретил Морозову.

Это надо же — встретиться в такой толчее! Словно договорились и назначили свидание. Они одновременно заметили друг друга и одновременно свернули в боковые проулки. А спустя полчаса опять встретились случайно, и тут уже кинулись навстречу, сквозь толпу, и, устыдившись своего порыва, одновременно спрятали радостные улыбки, пожали друг другу руки и задали один и тот же вопрос: «Вот встреча! Какими судьбами?» Не удержавшись, они рассмеялись. И уже не задавая никаких вопросов, пошли вместе паутиной городских улиц, пропахших в этот солнечный день сложными запахами шашлыка и плова, жареной рыбы, лепешек, самсы, которыми торговали тут же, повсюду, на открытом воздухе.

Они медленно двигались среди гомонящих, продающих и покупающих что-то людей, торгующих и просто переговаривающихся на русском, узбекском, арабском, корейском, татарском, таджикском языках. Глеб вел Наталью Петровну за руку. Временами, чтобы пробиться через особо плотную пробку или преодолеть бурный людской водоворот, он шел первым, а она за ним. Они молчали — говорить было невозможно в этом адском шуме, создаваемом не только голосами горожан, но и стуком молотков чеканщиков и сапожников, ржанием лошадей, надрывными криками ишаков, гудками автомашин, столкнувшимися лбами на крохотном перекрестке, и добрым десятком других самых разных звуков. В один из моментов Наталья Петровна случайно оказалась впереди него, а Глеб взял ее за плечи, чтобы направить в нужную сторону. Теплые и полные плечи ее вздрогнули. Она медленно обернулась, и Глеб увидел вдруг ее нежные и умоляющие глаза. Он хотел поспешно убрать руки, но она задержала их своими руками и на миг коснулась щекой…

Они углубились в крытую галерею рынка. Тут, прямо на земле, горами лежали зеленая сладкая редька, лук белый и сиреневый, а на прилавках в рядах — прошлогодние багрово-красные гранаты, черный сморщенный виноград, громадные, точно восковые, груши, первая кроваво-желтая клубника. Тут торговали специями для плова, семечками, орехами, неведомыми семенами, цветами, сластями. Дальше шли мясные и молочные ряды. Женщины в разноцветных бархатных безрукавках, в платьях из яркого хан-атласа, таких же штанах и остроносых калошах-каушах, закрыв платком нижнюю часть лица, крадучись, продавали тюбетейки и мягкие ичиги, осторожно, из-за пазухи показывали искусно сделанные под старину сережки, браслетки, кольца.

— Когда-то здесь был караван-сарай, — сказал Глеб. — Видите, несколько комнат сохранилось.

В узких, похожих на кельи комнатах древнего «отеля» трудились мастеровые. Изготовляли детские кроватки-бешики, заветные сундуки — от малого до большого, затейливо украшали их разноцветными полосками жести. В одну из комнат втиснулся даже магазин «Промтовары». На безоконной стене его лозунг: «Труд — отец, бережливость — мать богатства». За чайханой метровыми буквами призыв: «Уничтожайте мух». Под ним большая, наверное миллионного увеличения, муха и текст. Наталья Петровна принялась читать с нарочитым азартным увлечением:

— «Предположим, перезимовавшая муха отложила 15 апреля 120 яиц. 1 мая из них разовьется 120 мух. 2-го из этих 120-ти 60 окажутся самками». Потрясающая конкретность, — улыбнулась она. — И почему именно первого мая?.. Так: «28 мая из отложенных 60-ти яиц разовьется 720 мух. 15 июня разовьется 432 000, а к 10 сентября…» — какое-то астрономическое число! — 559 872 и семь нулей. Ужас! Интересно, что будет к Новому году?

— Пример конкретной и доказательной агитации, которая может запугать весь город, а каждого третьего сделать неврастеником.

— А что, у вас в городе нет мух? — услышав слова Базанова, желчно обратился к нему старик, продававший рядом с плакатом лотерейные билеты и заодно ядовито-синих и зеленых леденцовых петушков на палочках.

Глеб и Наташа посмотрели друг на друга и рассмеялись. Беспричинно-радостное настроение овладело ими. Они вышли из-под крытых галерей рынка и оказались во внутреннем дворе бывшего медресе, ныне функционирующей духовной семинарии. Крытый крупной плиткой двор был блестящ, стерильно чист, точно отполированный веками череп, и пуст, двери семинарских келий, опоясывающих двор крытой галереей, закрыты, нигде ни души. И на волейбольной площадке в углу двора пусто, и у застекленных стендов с газетами. Справа и слева над медресе возвышались уходившие в небо гигантские пальцы минаретов, выложенных орнаментированными поясами из синей и зеленой глазурованной плитки. Впереди — лобастый купол старой мечети. Старое и новое, древность и современность поразительно сосуществовали тут, в городе.

У выхода Глеба и Наталью Петровну окружила стайка мальчишек. Гомоня, они протягивали кляссеры с марками, монеты, значки. Кричали: «Дейч? Энглиш? Французиш?» — приняли их за туристов.

— А из какой вы страны, дяденька? — спросил наконец по-русски самый старший. Заводила, наверное.

— Из Атлантиды мы, мальчики, из Атлантиды, — ответила за Глеба Морозова.

— Мы к ним, как к взрослым, по делу, а они шутят, — горько сказал мальчуган, и вся стайка, мигом вспорхнув, исчезла.

Базанов и Морозова вышли на площадь перед крепостью — бывшей ханской резиденцией. Здесь казалось не так многолюдно. Ветер нес сор, обрывки бумаг и газет, белую луковичную шелуху и шелуху семечек, поднимал пыль. Здесь останавливались машины, приехавшие в город, привязывали лошадей, продавали пиво и было особенно много шашлычных жаровен. Бродили бесхозные ишаки и собаки. Среди тоненьких акаций сидели на вещах пассажиры, ожидающие рейсовых автобусов. За сквером стеной возвышались новые многоэтажные дома — там рождался новый город.

Возле пестрого шатра стояла гигантская афиша: «Крылатые люди. Гонки по вертикальной стене. Галина и Александр Маттео».

— Волшебство какое-то, — сказала Морозова. — Вы меня в сказку окунули.

— Это Азия, — сказал Базанов.

— А я думала, знаю ее.

— Она всюду разная, у нее тысячи лиц.

— Я проголодалась, Глеб Семенович.

— Мы пойдем в лучший ресторан.

— И все будет как в Ленинграде?

— Лучше!

Они были радостны, оттого что добрый джин помог им встретиться. Но в ресторане на берегу большого пруда, выложенного изумрудными плитами, рядом с бывшим основательно разрушенным дворцом — ханским гаремом — это их настроение почему-то стало тускнеть. Потому, наверное, что долго искали свободный столик, так и не нашли, не дождались, пока освободится, и подсели к двум парням — не то арабам, не то пакистанцам. И сразу же, конечно, завели деловой разговор.

Глеб считал, что ленинградский проект двухэтажного магазина неудачен: слишком много стекла, плоха солнцезащита, работать там все равно что в доменной печи, нестойки красители. Морозова сообщила, что проект пошел уже в «переплавку», а на те магазины, что уже «запущены», решено сделать солнцерешетки — она достала блокнот и принялась их рисовать. Руководство института одобрило работу архитектурного надзора в Солнечном. Наталья Петровна сказала это не без радости. Очень понравились и их автобусные остановки, и сушилки для белья, они рекомендованы и для других южных городов.

— Знаете девиз Кирилла Владимировича? — улыбнулась она. — Вчера задумали — сегодня сделали. В нем весь Попов, правда? И ведь что получается, Глеб Семенович: чем больше мы влезаем в город, тем труднее становится. Во всяком случае, не легче. Поиск — дело хлопотное, трудное, строить по старым типовым проектам — вот что всем мило, несмотря на лозунги и призывы. Типовой дом, типовой сарай — ими никто не восхищается, но их можно возводить безбоязненно, без всякого торможения и нервотрепки. А тут чуть что — дебаты, согласования, утряски, и каждый раз сто тысяч «как» и «почему». Нам по-прежнему мало доверяют, а ведь и мы хотим, чтоб строился город не только быстрее, дешевле, но и красивее.

— Новое борется со старым. Диалектика, — отговорился Базанов. — Расскажите, какие дела привели вас сюда?

Оказалось, просто очень хотела осмотреть старый город. Села на самолет и прилетела в свободное время.

…И снова кружение улиц, лавчонки, шумная толпа. Древние памятники — бывшие дворцы и бывшие мазары. Пыль веков. Тишина. И его ладони касаются ее теплых округлых плеч. Все чаще, все уверенней. И Наталья Петровна уже не оборачивается, не смотрит умоляюще и беззащитно.

— А знаете, я Антошку привожу, — говорит она.

И Глеб улыбается: он знает, что стоит за этими словами. Значит, передумала, продлила свою командировку и остается в Солнечном.

— Я помогу вам, — говорит он. — Квартира и прочее.

— Все уже сделано, невнимательный вы человек! — смеется она. — Неделю назад. Хорошо бы я выглядела, если б ждала вашей помощи.

— Но как же — мальчик и ваша работа, разъезды?

— Он у меня мужик самостоятельный. Как и я — второй в семье мужик. У нас мужская семья. И маму я до весны сговорила побыть тут.

— Вы молодец. Я очень рад, очень.

— Вы получили однажды мое письмо?

— Получил. Хотел ответить, не знал куда.

— А что вы хотели написать?

— Чтоб вы возвращались скорей.

— Хорошо, что не вы напомнили мне о письме.

— Почему? Вы о нем жалеете?

— Господи! Ни о чем я не жалею! — воскликнула Наталья Петровна и в тот момент, когда руки Глеба, оберегая, и направляя, снова легли на ее плечи, на миг прижалась к нему…

К пяти часам центр старого города начинает пустеть и затихает. Закрываются лавки, мастерские. Лоточники собирают товары. Исчезают продавщицы тюбетеек, ичиг и «драгоценностей». На узкой мостовой остаются кучи всякого хлама, бумаги, оберток от конфет и мороженого, шелухи от орехов, семечек, пустых коробок. Появляется поливомоечная машина. Гоня впереди себя облако пыли и тугую струю воды, она лавирует в узкой улочке, смывает весь сор и грязь… Старый город похож теперь на огромную театральную декорацию, оставленную актерами после спектакля. Наталья Петровна говорит об этом Базанову. Темнеет. Он сосредоточенно думает о чем-то…

Они сидят на краю городского парка, возле мавзолея удивительной красоты. За мавзолеем начинаются пески и силятся приподняться маленькие барханы. Пустыня уже дышит зноем. А над их скамейкой шумит теплый ветер в листве могучих карагачей и талов. Многоэтажные дома с окнами, сверкающими вечерними огнями, кажутся отсюда хрустальными глыбами.

Морозова говорит:

— Представьте, в Азии мне захотелось снова рисовать. Когда-то я очень любила акварель, Глеб Семенович. Меня хвалили, советовали идти в Академию. Но, знаете, посредственным художником быть еще хуже, чем посредственным архитектором. И я из принципа пошла в ЛИСИ, закинула на антресоли этюдники и подрамники. «У человека в руках должно быть ремесло», — говорил мой отец. А привезли вы меня в Азию, захотела снова писать. Ночью встаю — рисую. Где бы ни была, что бы ни видела — все хочу изобразить. Поэтому и сюда примчалась. Заболела Азией. И не только я. Бакулевы кинулись кумганы старинные собирать. Времени, к сожалению, нет. И канцелярия много сил отнимает. — Она помолчала и добавила: — А за Азию вам спасибо. Хорошо мне здесь, очень. Будто лет на десять помолодела…

Они шли широкой безлюдной аллеей парка. Ветви деревьев шатровым сводом переплетались у них над головами. Под ногами, как снег, скрипел крупный песок. Свет от фонарей образовывал на земле причудливые, качающиеся круги. Наталья Петровна, продолжая говорить, вдруг взяла Глеба под руку:

— Вы появляетесь в моей жизни, словно волшебник. Тогда, в Ленинграде, и сейчас. Вы заманиваете меня в сказку, показываете массу чудес, фантастические богатства и… исчезаете. А я чувствую себя брошенной и обманутой девчонкой. Завели и оставили. Потом я встречаю вас — другого. Буднично-прозаического, отягощенного делами и заботами. Этот человек произносит речи, кого-то хвалит, кого-то ругает, похоже, он совсем забыл доверившуюся ему маленькую девчонку, которая ждет от него новых походов в сказку. Я не хочу расставаться с добрым волшебником. Я хочу видеть его чаще. Мы же рядом работаем и видимся чуть не ежедневно.

— Волшебник — старый человек, — сказал Глеб. — Но одно желание у него очень сильно. И если бы вы разрешили…

— Что? — нетерпеливо и, как показалось ему, чуть раздосадованно перебила она. — Что разрешили?

— Прийти к вам домой. Мне очень хочется познакомиться с Антошкой, с вашей мамой, когда они приедут.

— Глеб, — сказала она останавливаясь, поворачивая и приближая к нему лицо, будто желая рассмотреть его в упор.

У него слегка закружилась голова. И тут же откуда-то с черного бархатного неба понесся высокий вибрирующий звук — похоже, с желто-голубой горошины — звезды, пульсирующей над их головами. Глеб почувствовал, что, как радар, принимает эти таинственные сигналы. Они усиливались, учащались, проходя через его грудь. Его сердце забилось торопливо и глухо. И тут Глеб понял, осознал, что все это у него было. Уже было — тогда, в пустынном Кара-Таше с Асей, двадцать лет назад — и никогда не повторялось, а теперь почему-то повторяется, хотя могила Аси на Памире, а здесь рядом с ним другая женщина, совсем другая. Он еще успел удивиться, почему это ни разу за прошедшие годы не возникал такой высокий вибрирующий звук, от которого кружилась голова, ведь обнимал же он иногда женщин; и уже поднял руки и положил их на плечи Натальи Петровны, но в следующий момент понял, что не сможет ни обнять, ни поцеловать ее именно потому, что был и этот вибрирующий звук, и сладкое ощущение, и головокружение — все было теперь так, как тогда. А то не могло, не имело права повторяться. Новое не должно было повторять ТО.

— Я понимаю, — сказала она глухо, с отчаянием в голосе. — Ты не хочешь, — и прижалась лбом к его груди, а потом ткнулась головой в его грудь несколько раз. — Так мне и надо. Так мне и надо: все было слишком хорошо сегодня. Прости… Прости… Прости.

— Нет, вы не понимаете, — успокаивая ее, он коснулся ее волос, ощутил ладонью их нежную шелковистость, сказал: — Все слишком сложно для меня.

— Память о прошлом не должна мешать людям.

Она посмотрела ему в глаза, и Глеб поразился, каким образом передались ей его мысли. Поразился и обрадовался, словно ее слова прощали его перед Асей, освобождали от каких-то вечных заклятий и не произносившихся никогда обязательств.

— Пусть остается с нами память, — повторила она. — Все равно тут мы бессильны и всегда проигрываем потому, что хуже тех, кто ушел из жизни и кого мы не можем забыть. Ничего не сделаешь. Но разве я виновата, что встретила тебя так поздно? И разве ты виноват, что старше меня? Не надо сейчас больше ни о чем, — она освободилась из его рук и пошла по аллее.

Глеб догнал ее и обнял. И так недвижимо и молча они постояли некоторое время. Глебу казалось, они тихо качаются на волне или кружатся на медленной карусели. И опять он поймал себя на мысли, что ему хорошо, но что точно так уже было, было с Асей. Ощущение было стойким, не проходило, не оставляло его. «Мистика какая-то, — мелькнула мысль. — Обнимать одну женщину, а думать о другой».

— Но ты-то, ты-то? Не можешь забыть ее?

— Я одинок. Я понимаю, что очень одинок. Раньше не понимал, а теперь понимаю.

— Это, наверное, хорошо, что мы одиноки.

— Но я старый.

— Ты лучше всех.

— У меня угрюмый, мрачный характер.

— Пусть!

— И психология холостяка.

— Пусть!

— Влюблюсь, что будешь делать? Я требовательный. Или все, или ничего.

— Пусть тебе будет все. И дай я тебя поцелую…

Все быстрее и быстрее раскручивалась карусель. Все выше вздымались невидимые волны. Большая красная звезда чертила линию над горизонтом. Нарастал непонятный шум. Мчалась вниз по склону снежная лавина, захватывая, вбирая в себя все, что встречалось ей на пути. И Глеб не то крутился, не то летел, не то падал. И вдруг все остановилось, стало тихо.

— О… Глеб, — сказала Наташа.

Гостиничный номер был длинным и узким, как пенал. Окно выходило во двор, заставленный железными кроватями, — на них в дни «пик» спали командированные. Из окна доносился резкий запах каких-то цветов.

От голубого полудиска луны в комнате казалось почти светло, хотя глубокие черные тени скрадывали очертания одних предметов и придавали фантастические очертания другим.

— …Не говори ничего, — попросила она.

— Не буду, — ответил он.

— Буду я говорить.

— Говори.

— Только ты не улыбайся.

— Хорошо.

— Я дура.

— Ты?

— Молчи! Я верила, что сказка, в которую ты меня окунул, не могла закончиться так просто. Совещанием по железобетону, скажем. Или тем, что мы пожали бы друг другу руки и разошлись в разные стороны. Я люблю тебя, Глеб. И все мечтала: встречу. Сажусь на самолет, а рядом — ты. Иду по Ленинграду — ты. Открываю дверь комнаты, а там — ты. И чтоб мы были одни. Понимаешь?.. Молчи! И вот я тебя встретила в этом странном городе. Одно это было счастьем. Но потом был день и был вечер, и счастье, огромное, как ком, упало на меня. Думала, не выстою, не выдержу: нельзя же людям столько счастья сразу. Оказалось, живу, уцелела. Я так благодарна тебе. Молчи!.. Мне трудно все это сказать тебе. Так несовременно говорить об этом. Но я скажу, а ты слушай. Я — как влюбленная девчонка — готова на все. Прятаться, бегать тайком к тебе по ночам, назначать свидания хоть на островах Фиджи и прилетать туда без опоздания.

— Ну почему нам надо прятаться? Разве мы обманываем кого-нибудь, делаем что-то постыдное, Наташа?

— Нет, нет! — горячо и убежденно сказала она. — Нет, не на стройке! Это осложнит отношения, твою работу.

— О чем ты говоришь?! Я тебя люблю. Ты нужна мне.

— Хочешь, чтоб все видели? Впрочем, мне-то все равно, пожалуйста.

— Чтоб что́ все видели?

— Что мы вместе, что я твоя любовница.

— Почему не жена?

— Не надо так, Глеб. Мне этого не надо, самое честное слово, поверь.

— Но мне это надо, Наташа.

— Не будем торопиться, родной. Я суеверная. Ты станешь жалеть потом — завтра, послезавтра и каждый день. Зачем? А я хочу, чтоб у нас все было светло, радостно — как сегодня.

— Ты меня не знаешь.

— И ты меня мало знаешь. Я боюсь. Самое страшное — потерять тебя. Я теперь не смогу без тебя никогда.

— И я не смогу. Но почему ты лишаешь меня права голоса и права на поступки? Полчаса слышу: я, я, я.

— А хотел бы?..

— Мы, мы, мы.

— Не надо больше об этом, прошу тебя.

Помолчали. Луна уползла в сторону, и гостиничный номер погрузился в темноту.

— Сколько сейчас? — спросила она и поспешно добавила: — Только не зажигай свет!

— Четверть двенадцатого. А почему ты спросила?

— Уже больше часа как я должна быть в воздухе.

— Завтра утром поедем вместе, — сказал он. — И завтра же я скажу всем, что ты моя жена.

— Нет, нет. Подожди хоть месяц! — крикнула она.

— И весь месяц мы не будем вместе? Или станем прятаться по темным углам?

— Откуда я знаю! Разве я выдержу? Как ты можешь?

— Ну вот, видишь… И еще свадьбу грохнем по узбекскому образцу — человек на пятьсот, чтоб навеки Солнечному запомнилась.

— Но завтра ты никому не скажешь, не скажешь — обещай! Я должна как-то подготовить себя, маму, Антошку.

— Антошку? — очень серьезно сказал Глеб. — Антошку — это ты, наверное, права.

31

Каждое утро начиналось на всей огромной территории стройки одинаково: из главной диспетчерской звонил дежурный, принимал рапорты начальников объектов, предприятий, строек, передавал приказы руководства. В десять часов Богин и Глонти, просмотрев сводки главного диспетчера Прокопенко, разговаривали по селектору. В основном — с отстающими. В двенадцать заседал штаб стройки. Все руководство управления было раскреплено по важнейшим сдаточным объектам и шефствовало над ними, контролировало их деятельность. Как правило, штаб заседал до обеда. После обеда и до позднего вечера Богин обычно и не появлялся в кабинете. Со второй половины дня кабинеты управления пустовали допоздна. И так месяц за месяцем — время спрессовывалось, летело незаметно.

Пятидесятикилометровая железнодорожная ветка и ЛЭП подходили к Бешагачу. И на промышленной площадке наступали самые горячие времена. Уже прибывало технологическое оборудование для золотоизвлекающего комбината. Огромное здание его было почти закончено — наружный каркас, перегородки, покрытия, перекрытия. По существу, это было не одно, а три здания: большой, средний и малый корпуса обогатительных фабрик, вся схема производственного процесса — от потока тысячетонной руды до тонкой струйки чистого золота, которое побежит из тигля.

Рос и углублялся золоторудный карьер — впадина километр на километр, опоясанная серпантином дорог и электрическими кабелями. Вскрышные работы здесь были почти закончены. Гладкое дно впадины окружали отвалы пустой породы — бедной, «забалансовой», как ее называли, руды. Проектировалась вторая очередь карьера.

Разведчики бурили скважины на несколько сот метров и даже на такой глубине не выходили еще из руды. Было, как любил повторять Богин, из-за чего стараться, из-за чего пот и кровь проливать.

И город уже «смотрелся». Первого мая состоялось торжественное открытие кинотеатра и первой очереди торгового центра. Был заложен Дворец культуры, началось строительство стадиона. Морозова вела давно задуманную ею реконструкцию столовой. Тысячи жителей Солнечного трудились по воскресеньям в зоне отдыха, которую в народе шутя по-прежнему называли «шемякинский заповедник».

Вполне приличной железнодорожной станцией Дустлик стал и бывший безымянный разъезд. Раз в день прилетал в Солнечный рейсовый пассажирский самолет. Аэродром, на котором прежде сиротливо пасся лишь богинский «Антон», получил права гражданства, и туда был продолжен один из автобусных маршрутов. Стройка заключила договор с «Аэрофлотом», и теперь укатанная площадка превратилась в аэропорт — хоть и маленький, но оборудованный по всем правилам…

На комбинате начали делать фундаменты под технологическое оборудование. Проектировщики ждали, пока оно прибудет, чтобы сверить с чертежами, а строители строили. Вот и сказался этот просчет, неувязка деятельности нескольких организаций. Простая работа стала трудоемкой и сложной, чуть ли не ювелирной. Трудиться приходилось вручную. Экскаватор, даже тракторный, для рытья котлованов не влезал между перегородками, арматурные каркасы сваривали по стерженьку, ибо краны оставались за стенами комбината. Каждый раз возникала проблема с доставкой бетона. Богин клял проектировщиков, но те и в ус не дули: проектные организации не несли никакой ответственности за сроки строительства. Степан Иванович еще больше похудел, почернел лицом. Он почти две недели не уезжал с Бешагача. Единственное, что его радовало, — дела на водоводе. За водовод в штабе стройки отвечал секретарь парткома. Пустыня с нетерпением ждала прихода большой воды. К разгару лета сооружение водовода должно завершиться. Уже выброшено было астрономическое количество земли, вырыта двухсоткилометровая траншея, сооружено несколько сот воздушных и водяных колодцев, построены насосные станции, проложена дорога.

…Стыковка двух строительных отрядов произошла примерно на сотом километре. Первыми вышли на запланированную отметку «северяне», и лучший их сварщик получил право заварить красный шов. Базанов провел торжественный митинг. Передовики соревнования были отмечены премиями и памятными подарками. Сбойку праздновали в обоих передвижных городках — за много месяцев изнурительной, выматывающей работы люди из ненаевского СМУ получили два дня отдыха. В первый день все было хорошо, но во второй два юнца — бульдозерист из первого отряда и сварщик из второго — напились, разругались и подрались в вагончике. Кто мог предвидеть? И надо же случиться, чтоб именно в этот момент на сотый километр пожаловал сам Богин. Ехал к водоводчикам в отличном настроении, хотел поздравить, а тут чуть ли не под ноги ему пьяный парень с разбитым носом вывалился. А неподалеку — танцы под магнитофон на всю пустыню! Богин аж посерел. Куда только девалось его отличное настроение!

— А тут, оказывается, и начальство? — удивился он. — Сам товарищ Базанов, который по личной инициативе благотворительностью занимается, по два незапланированных выходных дня сразу отваливает! Очень интересная ситуация. Вместо того чтоб к опробованию водовода готовиться, пьянку допустил. Кто же за простои деньги платить будет? Вы, начальнички! Вам из своего кармана придется! Давайте принципиальными будем, раз от других это требуем.

Богин разошелся. Слова никому не дает сказать. И, конечно, на Базанова нажимает, ему — каждое лыко в строку. На Ненаева лишь короткие рысьи взгляды: до тебя я потом, мол, доберусь, и тебе жарко будет.

Насилу уняли, объяснив: каждый из работников СМУ по десять — двенадцать неиспользованных выходных имеет. Люди так выложились, что на одном, пожалуй, энтузиазме к месту сбойки и подошли, им разрядка необходима, танцы, а что касается бузотеров — будут наказаны…

Но, как справедливо утверждают, беда в одиночку никогда не ходит. И точно. Стали трубопровод по частям опробовать — на той самой насосной у сотого километра, где сбойка произошла, — авария. Да еще какая! В самый торжественный момент.

…Рапортовал Богину Сергей Ненаев. У насосной собрались монтажники, строители, будущие эксплуатационники, дорожники. Богин разрезал ленточку. Улыбнулся заезжему фотокорреспонденту. Начальник СМУ дал команду запустить насос. Все зааплодировали. И тут огромный водопад обрушился на присутствующих. Парад не состоялся: пробило в насосе прокладку, потек трубопровод.

Богин тут же, мокрый, собрал совещание руководящих товарищей, которое потом так и называли — «совещание мокрых». Стали разбираться: кто прав, кто виноват. Монтажники, признавая долю вины за собой, кивали на строителей, упрекали их в низком качестве бетонных работ. Строители соглашались: бетонный раствор заливали в самую жару, из-за нее-то раствор несколько преждевременно и схватывался; торопились, поэтому и качество оказалось не на высоте. И кивали на монтажников: не проверили все как положено, приступили к работам с нарушением технологии монтажа — это и привело к аварии.

Но и те и другие сидели смущенные, раздосадованные, глаза долу — стыдились сами себя. И говорили об одном: разрешите, исправим ошибку. Сергей Ненаев брал все на себя: виноват полностью, недосмотрел, не проконтролировал, проявил халатность и достоин самого сурового взыскания.

Богин, рассвирепев, кричал:

— Разгильдяи! Сапожники! Вам в кубики играть! Строители! К серьезному делу и подпускать вас нельзя, портачей! Всех выгоню! По другим СМУ раскассирую!

Так бывает: с первого дня стройки шло все хорошо, всегда по графикам, всегда ненаевское СМУ в пример другим, всегда на Доске Почета. И вот — авария. Собственно, авария при испытаниях — дело рабочее. Как посмотреть на нее, как оценить? Богин оценивает, как чрезвычайное происшествие. Слушая его гневную и полную презрения речь, ненаевцы и впрямь ощущали себя плохими специалистами и никудышными людьми. Богин опять перегибал палку. Глеб почувствовал необходимость вмешаться. Предстояла новая схватка с Богиным (давно ли кончилась предыдущая?). Глеб выждал секундную паузу и встал.

— Я вполне согласен с начальником строительства, — сказал он. — Схалтурили вы, товарищи, понадеялись на авось. И тут надо называть вещи своими именами, признавать критику. Нечего Ивану кивать на Петра. Хотя, с другой стороны, бить себя в грудь и рвать тельняшку, как это делает Сергей Владимирович Ненаев, по-моему, тоже не стоит. — Базанов скосил глаза, но посмотрел не на начальника СМУ, а на Богина. По непроницаемому лицу было трудно понять, как Богин реагирует на слова секретаря парткома, о чем он думает. Не следует углубляться в разбор дела. Надо закругляться. И Глеб спросил: — А сколько дней, часов вам нужно на ликвидацию аварии, товарищи?

— Дня полтора, — сказал Ненаев.

— За сутки мы бы управились, если б дружно, — вставил молчаливый бригадир.

— Опять торопитесь? — подал реплику Богин.

— За сутки. — твердо повторил бригадир. — Каждый винтик прощупаем, разрешите только. Ей-ей, за сутки, товарищ начальник.

— Я думаю, можно начинать, — сказал Базанов. — А разговоры потом. А, Степан Иванович? Доверим?

— Во-во, — хмыкнул Богин. — Вы давайте аварию ликвидируйте, а я за это время приказ обдумаю — что с кем сделать, кто сколько заработал. И парторг мне поможет. Не так ли, Глеб Семенович?

— Да, конечно, — согласился Базанов. — И добавил, желая успокоить людей и смягчить резкость последних фраз начальника: — Идите работайте спокойно, товарищи.

Подождав, когда они остались вдвоем, Богин заметил:

— Однообразно складываются наши отношения: ты что же, совсем против взысканий?

— Нет, почему! Я за разумное воспитание, Степан Иванович.

— Все из-за дяди ругаемся. Был Лысой, был Шемякин. Теперь Ненаев.

— Неужто и Ненаева погонишь?

— Надо было бы, но ведь ты не позволишь?

— Позволять или не позволять — твое дело. Я — не рекомендую.

— Вот видишь!

— С людьми работаем, учиться этому надо.

Богин вскочил, прошел из угла в угол прорабской, остановился, спросил:

— Серьезно думаешь?

— Вполне серьезно.

— Плохой, значит, я руководитель?

— Я так не сказал. Стройка тебе по плечу. Ты опытный, технически грамотный. Ведешь правильную инженерную политику, с экономикой в ладах. Яковлевский метод вроде бы правильно оценил и на эксперимент вот согласился. Но с людьми… С людьми, Степан Иванович, дорогой, у тебя пока просто беда — чатак — в отношениях получается. Если б ты этого вопроса совсем не касался, цены бы тебе не было. Понимаю, невозможно тебе людьми не руководить, просто для наглядности своей мысли говорю. Как хочешь Ненаева наказать?

— Ну, не решил еще. В должности понижу, вероятно.

— А польза какая? Лучше вкалывать станет?

— Наверное.

— Но Ненаеву-то, Ненаеву каково? Он ведь отличный работник, ты это знаешь, и он доказал. Зачем же топтать хорошего человека, специалиста, у которого эта авария лишь эпизод, нехарактерный притом! Ведь для того чтоб ошибку свою исправить, он за десятерых стараться будет. А понизишь, у него руки опустятся.

— А знаешь, ты мудр! — Богин презрительно хмыкнул. — И что же ты предлагаешь?

— По выговору ему и обоим бригадирам вполне достаточно.

— Принимается, — сказал вдруг Богин удовлетворенно. — Но не думай, что я у тебя на поводу пошел.

— Странный ты парень, Степан. Что ты все оглядываешься — боишься, что я тебя опорочу и на твое место сяду?

— Нет, не боюсь, что на мое место сядешь.

— Так что же?

— Не люблю шума, массовых собраний, обсуждающих дела руководства.

— Так это стиль нашего общества — тут уж ничего не поделаешь. А интересно, где это ты был в семнадцатом году?

— Там же, где и ты, — в проекте. Хотя меня, правда, пять гувернанток ожидали, чтобы воспитывать.

— А меня три воспитали: комсомол, Великая Отечественная и партия, пусть не звучит это слишком громко. Это так.

Не надо было Глебу про войну, ох не надо! Богин тут же набычился, замкнулся, показал, что разговор ему неинтересен, тягостен. Внезапно возникший контакт разладился. Для возобновления его приходилось начинать сначала. И не от печки, не повторяясь. Глеб задумался — с чего начать? Неожиданно Богин сам помог ему, спросив, есть ли у секретаря парткома еще какие-нибудь критические замечания в его адрес, заодно уж — он на все сразу ответит.

— Изволь, — сказал Глеб. — Я скажу, и с удовольствием. Потому что вижу — снова горит наш костерок, у которого мы вели беседы. Чего злишься?

— Авария эта, черт возьми! Маттехснабжение хромает! Азизян не справляется.

— Назначь пока Прокопенко, потянет. Хотя, по-моему, и Азизян начинает втягиваться.

— Прокопенко меня как главный диспетчер устраивает.

— Сафаров обещал крепкого товарища подыскать.

— Мне мой человек нужен!

— Тогда другое дело. Ищи, а мы утверждать будем. Партизан ты, Степан. Шашки наголо и марш-марш! Денег не считать, техники не считать, людей не жалеть! Даешь план — любой ценой! А потом что?

— Нет уж, давай конкретно, по пунктам. Иначе я не понимаю.

— С людей все начинается, Степан, с людей! И для них все, что мы делаем. Большинство превыше всего долг свой ставит, дисциплину, выполнение приказа — твоего приказа, Богин. А ты? Ты, если надо, можешь произнести мобилизующую речь, «поднять массы», «зажечь массы», заставить людей трудиться с перенапряжением. Потому что все привыкли: призывает начальник строительства — значит, это надо стране.

— Так.

— Да ты и сам это понимаешь. А план-то нужен, всеми способами, любой ценой! И тогда появляются Шемякины. Денежные подачки, заигрывание с народом, обещания, которые порой и забываются, и еще более решительное закручивание гаек. Ты считаешь, пустыня — край земли. Здесь трудно, а поэтому и все можно, все спишется. А я считаю, тут, как и повсюду. Пожарче только, может. И жить, и работать, и отдыхать здесь люди должны, как повсюду. И не только работать, «рубать» и опять работать, чтобы нас с тобой похвалили, чтоб мы биографии себе украсили.

— Ну уж тут, Глеб Семенович, ты загибаешь.

— Возможно.

— Может, у меня просто руки до всего не доходят?

— Хитришь, хитришь… Эта политика, Степан, твои убеждения.

— А знаешь, это не первая стройка, которой я командую?

— Знаю отлично.

— За предыдущую я награду получил. С опережением объект сдал. Почему же там мои методы руководства всех устраивали, а тут тебя не устраивают? Одного тебя!

— Это твое глубокое заблуждение, Степан. Не одного меня, потому как времена меняются и волюнтаристские методы руководства — пройденный этап.

— Волюнтаризм… Наконец-то ты произнес это слово. Я все ждал, когда ты мне еще ярлычок привесишь! У нас штаб, — коллегиальный орган управления стройкой.

— Как показывает практика, волюнтаризм может не считаться и с доброй сотней коллегий, с заместителями, помощниками и даже непосредственными начальниками. И разве дело в ярлыках? Дело в убеждениях. Не всякое явление, осужденное умом, выбрасываем мы и из сердца. Традиции — вещь упрямая, и это я по себе знаю. И потом — ты со мной согласишься, — руководить волевым стилем гораздо легче, чем подлинно коллегиальным путем. По-старому что? Решил — сделал, решил — сделал. Не получается — нажал, где шуткой, где красным словцом. Опять не получается — выговор, другой, с работы снял, со стройки с позором выгнал. И хлопот никаких… Ни тебе дискуссий, ни тебе несогласных — их и след уже простыл! Советоваться с кем? С Петровым-Сидоровым? Лучше уж со своей тюбетейкой, она наверняка возражать не станет. Так и работали, товарищ Богин. Только скажу тебе честно — все это вчерашний день, пора перестраиваться. Самому лучше. Больнее, когда заставляют. Трудно это, Богин. И никого не минует чаша сия. Ни больших, ни малых начальников. И не скроются они от подобной перестройки ни на дне океанов, ни даже в сердце самой пустынной пустыни.

— Красиво говоришь, Базанов! Убедительно.

— Хорошо, если убеждаю. Вещи очевидные.

— Мягко стелешь, жестко спать!

— Перестань, Степан! Ты просто упрямишься.

— А ты хотел, чтоб уже завтра я начал руководить твоими методами?

— Сегодня!

— Запиши: твоя победа.

— Нет, пока опять ничья: ноль — ноль, хотя, как справедливо высказалась одна газета: «Счет ноль — ноль свидетельствовал о явном преимуществе хозяев поля».

Степан Иванович засмеялся чуть покровительственно. Богин оставался Богиным, и заставить его признать свое поражение было не так просто.

— Так что решаешь с Ненаевым? — спросил Глеб.

— Ну, ты же сказал — выговор.

— Вот теперь моя победа, — улыбнулся и Глеб…

Спустя неделю, на торжествах в Солнечном, посвященных приходу большой воды, Степан Иванович произнес речь о замечательной победе СМУ водовода, о самоотверженном труде строителей, прошедших через непроходимые пески и в зимнюю стужу, и в самое жаркое время года и проложивших небывалый в практике строителей двухсоткилометровый водовод.

Речь Богина была приподнятой и мобилизующей.

— Так держать всем! Равняться на передовиков-ненаевцев! — призывал начальник стройки.

Об аварии на насосной ни слова…

После митинга Богин разрезал ленточку, а Ненаев поднял чугунную задвижку. Карадарьинская вода, пенясь, хлынула в городской магистральный канал, потекла, сжатая бетонными берегами, в водохранилище.

Ударили барабаны, запели трубы. Рыкнули гортанно карнаи. Несколько девушек-узбечек в платьях из черно-белого и пестрого хан-атласа, пританцовывая, пошли впереди воды. За ними, выколачивая быстрый и торжественный рокот из бубнов, тоже пританцовывая, мелкими шагами двигались парни. А чуть поотстав, беспорядочной толпой — строители. Водой чокались, обливали друг друга — впервые не жалея ее — и, будто пьяные, старые и молодые, мужчины, женщины и дети веселились, смеялись, танцевали и прыгали от избытка чувств, от радости.

У водохранилища добровольцы уже сажали молоденькие акации.

Это был действительно праздник. Долгожданная вода приносила с собой иную жизнь людям, городу, стройке…

32

Базанов, Морозова, Толя Бакулев и новый конструктор из группы архитектурного надзора Павел Солонко ходили по сдаточным объектам второго микрорайона, поднимались на леса, говорили с монтажниками и отделочниками. Солонко — крупноголовый, плечистый, щекастый — шел первым, галантно подавал руку Наталье Петровне, беспокоился, как бы не оступился Базанов. Рядом с громадным Пашей Толя Бакулев был что корюшка возле кита.

Толя и Паша пикировались. Толя с невинным выражением на лице рассказывал Базанову:

— Недавно на ответственном совещании, куда нас вызвал сам начальник строительства, произошло страшное событие — в кабинет влетела большая нахальная муха. Не разобрав, кто есть кто, она полчаса кружила вокруг Богина, садилась на его стол, на голову. Забыв про все, Богин ловил ее. Окружающие пытались помочь ему кто как мог — сочувствием, действием, напряженными позами. И знаете, кто оказался спасителем строительства? Паша Солонко! Представляете? Наверняка орденом отмечен будет.

Паша, ничуть не смущаясь, в свою очередь рассказал, как Толя провалился вечером в канализационный люк — исчез, и только крышка повернулась по оси и встала на место. Хорошо, друзья хватились, а то бы кричал до утра…

Толя высказался по поводу некой Рано. Судя по всему, это был запрещенный удар, и Солонко немедля ответил запрещенным же ударом.

— Пора бы и о наших передовиках очерки в газеты писать, Глеб Семенович, — сказал он. — Зоя Бакулева вот-вот родить собирается, как гусыня ходит. А в тексте отметить: все равно архитектурный надзор осуществляется. Вот они какие, простые наши труженики.

— Это правда, Толя? — спросил Базанов.

— Есть основания, Глеб Семенович.

— Так замечательно! Становитесь коренным азиатом — поздравляю.

— Он, как коренной азиат, пока десять детей не настругает, не успокоится, — не преминул ехидно заметить Солонко. — От жары это.

— Это прекрасно — дети, — сказал Базанов.

На восьмом этаже строящегося девятиэтажного дома, окружив своего бригадира, перекуривали отделочники Ронжина. Сам бригадир, заняв центральное место, вдохновенно рассказывал очередную историю о том, какой он в молодости был сильный и красивый, как не давали ему проходу девчата, как он пел и лихо играл на гармошке. Не зря этого пожилого уже человека на стройке все звали Травило — говорун он был действительно феноменальный и по каждому поводу имелась у него в голове подходящая история. Как и сегодняшняя — про заветную гармонь.

Впрочем, слушали его ребята с улыбочками — привыкли. А один, нахальный, перебил даже:

— Так ты же играть не умеешь, дядя Ронжин!

— Тебе кто сказал?

— Сам видел!

— Игде видел?

— В общаге, дядя Ронжин, в балке. Забыл? На Гришкиной гармошке, что он по лотерее выиграл. Ну? Сыграл? Сыграл ты?

— Так у ентой бандуры строй другой. Трофейный, видать, аккордеон.

— Откуда ж трофейный? Из Владимира!

— Не, кажись, трофейный все же. Чужой у ей строй, не наш, право.

— Уж признавайся, не сдюжил ты, дядя Ронжин.

— Если по правде, гармонист я не так уж и сильный, братцы, — ничуть не смутился бригадир. — Сельского классу гармонист. А сельский класс — это что? Репертуар слабый, а гармонист зато первым парнем на селе считается. Так и я считался… Бабы за такую музыку меня страсть безотказно любили. Ну, я и играл, друзья вы мои хорошие и молодые, — рад стараться! Таким был, точно. Вон какая синфония!

— Трави, трави, Емеля! — сказал кто-то.

На площадку вышли архитекторы и Базанов. Поздоровались, Морозова спросила:

— У строителей, как и у кинематографистов, самый популярный вопрос: кого мы ждем? Кого мы ждем, товарищ Ронжин?

Бригадир ответил со смущенной, застенчивой улыбкой:

— Так все в порядке, Наталья Петровна. Все хорошо. Крановщица, если правду, по нужде своей слезла. Вот и нет.

Все заулыбались: действительно, внеплановый простой.

Морозова повела Базанова к торцу здания. Весь город был отсюда как на ладони: сверху он казался маленьким, а пустыня, уходящая за горизонт, огромной. Подошли архитекторы.

— Как видите, Глеб Семенович, многое удается нам, — сказала Морозова. — Дома, которые мы проектировали и строим, признаны. И Госстрой поутих: у него теперь с Вильнюсом полно проблем, новые районы там рождаются… Так что? Нравится?

— Нравится, нравится, — улыбнулся ей Глеб. — Вы молодцы.

— Молодцы, да не всегда. Бакулев вот на миг отвернулся, и сразу же в центре микрорайона ему ларек воткнули и несколько разномастных аппаратов для продажи газводы. У нас в торцах места масса, а там весь вид портится — безобразие!

— Толю можно понять, Наталья Петровна, — поспешил с замечанием Солонко. — Он в этот момент на Зою смотрел. На миг оглянулся — и все, бац! — воюй теперь с ОРСом…

Воздух был необычайно свеж и прозрачен. Как на фотобумаге, кинутой в проявитель, проступали на северо-западе холмы и предгорья Мурунтау — Нос-горы.

— Это ж надо нарисовать такое! — воскликнул Толя. — Вон сколько понастроили! Можно сказать, начинается наш город, младший брат Ленинграда…

Морозова потащила Глеба к бывшей столовой, отрапортовала: с помощью военной хитрости удалось провести реконструкцию («У нас ведь как? На строительство и капремонт попробуй выбей деньги! А на реконструкцию — пожалуйста»).

Каменщики выкладывали еще этаж. Над входом сооружали современный козырек. Слева и справа к зданию пристраивали два одноэтажных крыла из стекла, стали и бетона. Зайдя внутрь, Наташа принялась объяснять: внизу будет бар, холл и гардероб; отсюда начнется широкая лестница с подсветками и мозаичным орнаментом на стенах, на втором этаже — большой зал ресторана — колонны, светильники. Бакулевы делают мозаичное панно, как в кинотеатре, из мраморной крошки и разбитой посуды. Все работы займут два — два с половиной месяца. Внутри здания было пусто в этот час — рабочие обедали. Пахло кирпичной пылью и мокрой штукатуркой. Распрощавшись с Базановым, ушли Бакулев и Солонко. Наташа обняла Глеба и, тут же отстранившись, сказала мечтательно:

— По вечерам здесь будет собираться молодежь. Парни в белых рубахах, девушки в модных туфлях, командированные, вернувшиеся из пустыни. И кормить здесь будут хорошо — недорого, вкусно. И обязательно — хороший кофе, фрукты, вино. Чисто, уютно — отличная обстановка. И танцы. Мы будем иногда приходить сюда, Глеб? Ведь мы же никогда не танцевали с тобой, никогда. Ни разу в жизни.

— Обязательно будем приходить сюда.

— И ты, парторг, пригласишь меня танцевать здесь?

— Приглашу. Сразу же в день открытия.

— Я приду к тебе сегодня вечером, — сказала она. — На всю ночь.

— Но сегодня все Глонти дома.

— Я буду как мышь.

— У Феликса Глонти и его тетушки мощнейшие звукоуловители.

— Ты чудак, Базанов. Ну, ты чудак! Опять поведешь меня на прогулку? Да все уже знают, давно. И все спрашивают: когда свадьба, когда же свадьба? И Анна Павловна Глонти, и даже Богин.

— А меня почему-то никто не спрашивает. И даже Богин. Странно.

— У меня на лице все написано, у тебя — нет. У тебя, как всегда, спокойное, руководящее лицо. Поэтому-то никто ничего у тебя и не спрашивает.

— Тогда и я у тебя спрошу. Когда же свадьба, Наталья Петровна? Почему ты усложняешь все?

— Я не усложняю, я готовлюсь. Я, как хорошую книгу, счастье свое растягиваю. Тьфу, тьфу, тьфу! Я жутко суеверная, Базанов. Тебе придется меня серьезно перевоспитывать.

— У меня никогда не было свадьбы. Я бы хотел пригласить друзей. И чтоб всем запомнился этот день. И нам. А ты?

— Терпеть не могу свадеб, юбилеев, дней рождений. Но для тебя — все, что хочешь! Пойду на все! И не спрашивай меня ни о чем.

— А кого ты хотела бы пригласить?

— Мои друзья все здесь, со мной. Разве Яновского из Ленинграда, не возражаешь?

— Буду рад, если он приедет. А Попова Кирилла Владимировича? Ведь он нас познакомил.

— Что ты — он занят! И потом расстояние, концы. Не сможет.

— Если написать заранее, все смогут. Увидишь.

— Ох, ты хитрый, Базанов!

— Так когда, Наташа?

— Давай только не путать даты, а? Чтоб не первого января, не девятого мая, не седьмого ноября.

— Какого мая? Следующего года? Какого ноября? Давай через субботу. Ну?

— Не могу тебе возражать. Понимаешь, не могу. Хочу из принципа поспорить, а у самой рот до ушей.

— Вот и прекрасно! Будет свадьба, и станешь ты моей женой.

— Я и так твоя жена.

— А я в это до сих пор не верю. Мне документ нужен, бумага, паспорт со штампом.

— Будет тебе документ, Базанов. — Наталья Петровна обняла его и поцеловала. — Только… только через месяц, пожалуйста. Завтра приезжает мама с Антошкой, понимаешь?

— Понимаю. Но все равно: сегодня же я сяду приглашения писать, — упрямо сказал Глеб.

33

Антон Морозов оказался высоким, угловатым и несколько замкнутым мальчиком. На вид ему можно было дать больше двенадцати. И черты красивого лица матери едва-едва проступали в нем. Первый приход Базанова он встретил равнодушно. Увидев его вторично, общаться не пожелал, демонстративно углубился в какую-то книгу, а потом, вежливо отпросившись у матери и попрощавшись с Глебом, ушел, посмотрев на него выразительно, точно говоря: это из-за тебя мне приходится бежать из дома.

— Какой я психолог! — потерянно воскликнул Глеб. — С мальчуганом не могу законтачить. Разве можно доверять мне работу с людьми?

Наталья Петровна смеялась, но за ее шутками и советами тоже проскальзывало беспокойство. Она видела, что Базанов Антону не понравился. Ему вообще не нравились мужчины, которые приходили к его матери. И только Мария Михайловна, бабушка, говорила, успокаивая Глеба и Наташу:

— Да не волнуйтесь вы, не терзайте себя и друг друга. Внимания на него не обращайте — лучше будет. Дети злыдни в таких вопросах. Ни окриками, ни шоколадками тут ничего не добьешься, только душу помнешь ребенку. Время должно все выправить. Наладится, бог даст.

Глядя на Марию Михайловну, можно было безошибочно определить, какой станет Наташа лет через двадцать. Мать и дочь были очень схожи — даже в манере говорить, в походке, в том, как смеялись и как слушали собеседника. Вот характер у Марии Михайловны был помягче: отшлифовала, видать, его жизнь — неровная, нелегкая — жизнь, в которой пришлось ей, оставив место концертмейстера, стать домохозяйкой и бабушкой. Знакомясь с Марией Михайловной, Глеб, несмотря на строжайший запрет Наташи и ее мольбы подождать еще недельку, рассказал об их отношениях. И Мария Михайловна оценила его доверие. В отличие от внука, бабушка приняла Базанова сразу и безоговорочно. Почувствовала: любит. Радовалась за дочь и видела: ее Наташа тоже как влюбленная девчонка, как натянутая струна. Такого еще не было, и вот пришло, когда ей за тридцать. Увидит его — бледнеет. Если вечером не встретились — тоскует, места себе не находит. Скорей бы поженились. Мария Михайловна думала, конечно, и о будущем. О том, что эта адова стройка не последняя у Глеба и Наташи — им жизнь предстоит кочевая, — значит, придется жить на два дома. А где при этом будет Антошка, с кем, если мальчишка уже сейчас полон ревности и ему кажется, все права на мать лишь у него?.. А еще думала она о том, что Глеб все же нездоровый человек, в такие-то годы инфаркт перенес и опять, себя не жалея, громадный воз в этой пустыне тянет. Посмотришь, разве скажешь, что сердце у него рваное? Всегда ровен, спокоен, благожелателен. Но кто знает, чего стоит ему это спокойствие? И что может случиться с ним завтра, не дай бог. Мария Михайловна по-житейски, из самых добрых побуждений, думала временами, успокаивая себя, и о том, что именно прошлая болезнь Глеба и его положение помогут после завершения строительства получить новое назначение и переехать в город. Тогда и она бы с ними жила, и Антошка жил бы с ними. Мальчишка стал совсем взрослым, где ей с ним справиться. Дети пошли — ни бог, ни черт, ни «Пионерская правда» им не указчик…

А Базанов все искал ключик к сердцу Антошки. Все не мог найти и уже начал отчаиваться. А тут случай. Смешной, в сущности, эпизод.

…Начало лета опять оказалось жарким. Чудеса в природе продолжались. Где-то лили дожди и реки выходили из берегов. Где-то впервые за сто лет выпадали снега, парализовали жизнь городов. В океанах гуляли ураганы и тайфуны с нежными женскими именами. Началось извержение вулкана, который с древних времен считался потухшим. Метеорологи пытались объяснить происходящее. «Теплые массы воздуха вторглись, холодные массы воздуха неожиданно переместились», — писали они. А на пустыню обрушилась жара. И даже ночи против обыкновения стали душными. Атмосферное давление прыгало. Глеб чувствовал себя препогано, уставал, плохо спал.

Однажды под утро он очнулся от ощущения тяжести. Ему показалось, что кто-то громко храпит рядом. Глеб сел, прислушался. Все вокруг было наполнено странными звуками — ревом, свистом, стонами, рычанием, стуком, писком. Звуки ни на минуту не смолкали, они наслаивались, переплетались, переходили друг в друга. Ничего не понимая, Глеб встал, подошел к двери, отворил ее. Город еще спал. Возле вагончиков ни души. На часах без пяти пять. Звуки неслись с юга, со стороны станции Дустлик. Что там происходит? Нашествие африканских слонов? Но и слоны не в состоянии разыгрывать такие мелодии. Может, стадо бронтозавров пожаловало? Глеб хотел одеться и пойти посмотреть, но отговорил себя и решил полежать до рассвета.

Лег и заснул. А когда проснулся, солнце по-летнему лупило в окна и странных звуков уже не было. Были обычные звуки стройки: мелодично звякал движущийся башенный кран, въедливо рычал экскаватор, шумели большегрузные автомашины, автоматными очередями стрекотал поблизости отбойной молоток. Наскоро перекусив, Глеб пошел в партком, раздумывая над странным ночным происшествием. А потом закрутился и забыл о нем. И только во время обеденного перерыва вспомнил и рассказал Надежде Витальевне. Красная засмеялась:

— Ночные кошмары, Глеб Семенович. А белая мышь вам не видится? Пить надо меньше.

Юморок был у нее несколько грубоват, ничего тут не попишешь, иногда начисто отбивал желание общаться — у неискушенных, разумеется. Те, кто был знаком с Надеждой Витальевной, знали: она милый, добрый человек. Впрочем, Красная и сама поняла, что высказалась не лучшим применительно к Базанову образом: при чем тут пить, при чем тут мышь? Она смущенно замолчала, привычно полезла за папиросами, закурила, но, спохватившись, что Базанов трудно переносит табачный дым, ткнула папиросой в спичечный коробок и заерзала, смутившись еще больше. Хорошо, главный конструктор Леонид Комов, приехавший в очередную командировку и сидящий за соседним столиком, сказал, как обычно нараспев, чтоб не споткнуться на каком-нибудь слове:

— Это зз-вери, тт-очно, Глеб. Не то ц-цирк, не то ззз-вери-н-ннн-ец ппп-ожаловал. С-смотреть ссс-трашно.

— Почему страшно? — не понял Глеб.

— Звери не из нашей ккк-омпа-ннии. Им в Норильск, а их с-сюда, ггг-оремык, по-о ошибке.

Глеб поел и пошел на южную окраину, где на ровной площадке, в полукилометре от последних домов, разместился передвижной зверинец. Базанов и не предполагал, что такие существуют.

Высокий сборный забор скрывал клетки со зверями. По обе стороны от входа красовались в натуральную величину дикие и необузданные хищники, нарисованные яркими (возможно, и светящимися) красками, которыми неумело воспользовались явно самодеятельные художники. Гремела музыка. «Добро пожаловать в зооцирк!» — призывал плакат. Инструкция из восьми пунктов предупреждала: руки к хищникам не просовывать, спящих животных не будить, угощать их только через служителей, а смотреть лишь в том положении, в котором они находятся. Последний пункт мог заинтриговать кого угодно.

Базанов купил билет и вошел в круг, образованный клетками, стоящими вдоль забора в один, два, а то и в три этажа.

Бедные животные, бедные хищники, как они не походили на своих собратьев, изображенных у входа! На них страшно и больно было смотреть. В маленьких, тесных клетках, обезумевшие от жары и музыки, они казались полудохлыми — даже обезьяны и змеи, даже старый потертый лев, знававшие иные времена и иные довольно теплые страны. Два бурых пыльных медвежонка с добрыми страдальческими глазами топтались на месте под прямыми лучами солнца, лизали прутья клетки, протягивая лапы. «Напоите, заберите нас отсюда, люди», — кажется, взывали они. И совсем страшен и жалок был огромный белый медведь. Стоя на месте, он мотал большой головой, будто причитал над самим собой. Голова ходила, как маятник, глаза — обреченные, непонимающие, черный язык вывален… Тигр валялся на полу, разбросав лапы. Как свидетельствовала надпись, тигр был знаменитый — принимал некогда участие в съемках фильма «Полосатый рейс». Рядом стояла клетка с бегемотом. Бегемот лежал в небольшой лоханке. Непонятно только, как он забрался туда, сложился пополам, что ли? Средних лет узбек остановился возле Базанова, с удивлением осмотрел невиданное животное, начал допытываться:

— А мясо ее едят?

— Нет, — ответил Глеб.

— Много мяса… Можно, если сварить? Или сжарить, а?

— Нет, это мясо не едят.

— Значит, как у свиньи мясо, да? Много мяса — жаль…

«Нет, все это хуже, чем браконьерство», — решил Глеб, направляясь в дирекцию — маленький фанерный домик, воткнутый позади кассы. В дирекции за столом сидел лысый человек с приятным усталым лицом и ел со сковородки бифштекс с луком. Сковородка стояла на электрической плитке. Ровно гудел вентилятор «подхалим». Отрезая маленькие кусочки мяса, директор бросал взгляды в газету, жевал и одновременно подписывал какие-то счета, что подсовывал ему мальчик в форменной тужурке — не то лифтерской, не то цирковой.

— Вам не жалко ваших зверей? — спросил Глеб.

— Ничего с ними не сделается, — беспечно ответил лысый.

— Вы бы хоть свой вентилятор им поставили и клетки накрыли.

— А вы что — агент Общества по охране животных? — Лицо директора затвердело, и он жестом отослал мальчика, определив, что разговор на этой его милой шутке не кончится.

— Я секретарь парткома стройки, — жестко сказал Базанов. — Идите-ка со мной, идите. А шляпу можете здесь оставить. Ваши звери ведь без шляп на всеобщее обозрение выставлены, на солнце.

— У меня есть все документы, — поспешно сказал директор. Он вышел вслед за Базановым и потащился за ним от входа по кругу, бормоча: — У меня документы. Мне дают маршрут, и я еду. Дают зверей, автомашины, и я еду. Что я могу сделать?

— Вы что — попка?

— Да, я как попка, — послушно кивнул директор. — А что делать, когда нет специальности?

— Переквалифицироваться в управдомы, — сказал Глеб. — Вот, вот, вот и вот, — показал он на клетки с медведями и бегемотом. — Это же варварство, уважаемый! Подобное зрелище безнравственно. Разве настоящие звери похожи на ваших?

— А что я могу сделать? С меня план требуют. Приходится залезать в глубинку. Вообще-то мы шли по другому маршруту, но один человек из цирка мне посоветовал — поезжайте в Солнечный: новый город, то-се, там и кошке удивятся. Я вам откровенно.

— Спасибо за откровенность, но я не понимаю. Вы же человек, а это — беззащитные животные. Они к тому же и кормят вас, и одевают, по-видимому. Так позаботьтесь о них. Хоть немного. Накройте клетки, что ли, кормите их как положено, поите.

— Знаете, им ничего не поможет уже. Верьте мне.

— Вы плохой человек. Я не хочу с вами разговаривать. — Глеб нахмурился. — И вот что! День вам на сборы. Я позвоню в соответствующие организации. И в Москву сообщу.

— Стойте! — вскричал директор. — Вы же нас режете! Я буду жаловаться! — он заметался, смешно заламывая руки. — Я так не оставлю!

— Куда вы сможете жаловаться? Вас к зверям и на выстрел подпускать нельзя. Чтоб завтра вас здесь не было. — Глеб зашагал к выходу. Директор зооцирка шел следом, бормоча умоляюще, но Глеб не оборачивался. У кассы директор отстал наконец, но продолжал что-то кричать вслед.

И сразу же Базанова догнал Антон. Он был всклокочен и возбужден, лицо его пылало. Сказал с прорвавшимся восхищением:

— А я все слышал. Здорово вы его, дядя Глеб! Так и надо ему, гаду! Что он со львом сделал? А с медведем?! Здорово!

Оказалось, Антошка очень любит животных, мечтает быть биологом. А Глеб-то думал прельстить его «Техникой молодежи»…

— А куда вы теперь, дядя Глеб? Можно, я провожу вас? — спросил Антон.

— Я буду рад, идем.

— Мама говорила, что вы нашли здесь золото, да?

— Не один я, конечно. Много людей искало золото в пустыне. И много лет — сто, а может, и тысячу… Вот послушай одну историю. Хочешь?

— Давайте.

— В давние времена тут, где мы с тобой идем, стояла юрта чабана, а рядом был колодец. И вот однажды вечером из песков к колодцу вышел человек. Он шатался от слабости и жажды, был гол и бос и на плечах тащил большой черный камень. «Интересно, — подумал чабан, — зачем несет этот сумасшедший такой тяжелый и бесполезный камень?» Он не мог спросить об этом у незнакомца: незнакомец не понимал его языка. Чабан хотел, по обычаю, пригласить его в юрту, чтобы гость мог напиться, поесть и отдохнуть, но пришелец, оттолкнув чабана и его детей, кинулся к колодцу и припал к ведру, в котором была вода, и пил жадно и долго, пока не выпил всю воду. Опорожнив ведро, он снова бросил его в глубокий колодец, а когда вытаскивал, вдруг отпустил веревку и упал. Полежав неподвижно, человек пополз к своему камню и, обняв его, умер. Чабан вырыл могилу и похоронил в ней незнакомца, о котором он не знал ничего, кроме того, что ему очень дорог был большой черный камень, ставший, по-видимому, причиной его путешествия и гибели. Чабан прочел молитву и, чтобы как-то отметить место безымянной могилы, положил на нее тот самый черный камень… Тебе интересно?

— Интересно.

— Прошло много лет. И вот в один прекрасный день к тому же колодцу подошел большой караван. Наверное, сто тяжело навьюченных верблюдов столпилось у воды, предводитель каравана — светловолосый караванбаши — говорил на чужом языке, он был прост и добр с чабанами и хорошо знал законы песков. Едва лучи солнца осветили степь и барханы, караван стал собираться в путь. Светловолосый увидел могилу и подошел к ней. Он потрогал большой черный камень, поковырял его ножом и вдруг закричал: «Золото! Это золото!» И стал расспрашивать чабанов, откуда принес его умерший тут человек. Но разве чабаны знали откуда? — из песков, из пустыни… Всю свою жизнь этот светловолосый — он был ученый — напрасно искал здесь золото. А его друг, которому он приказал продолжать поиски, погиб на войне. К счастью, и у того был верный друг. А он был моим учителем, Антон. Сообща мы и нашли золото в пустыне.

— Здорово как! — восхитился мальчик. И без всякого перехода, поистине с детской непосредственностью спросил: — А правда, вы моим папой стать хотите? Правда это, дядя Глеб?

— Как тебе ответить, Антон? — Глеб словно споткнулся. — Я очень люблю твою маму. И бабушку. Но я не могу ведь так просто стать твоим отцом, правда? Ты ведь не маленький… Зато мы можем стать настоящими друзьями. Настоящими и верными.

— Я буду стараться, — серьезно сказал мальчуган.

— А потом, когда мы сдружимся, ты сможешь, если захочешь, назвать меня отцом, а я тебя — сыном. У меня никогда еще не было сына, и я очень хотел бы называть тебя сыном. Ты понимаешь?

— Да. А почему вы старый уже, а у вас не было своего сына? — безжалостно спросил Антон.

— Так случилось, мальчик. Моя жена давно умерла. Она погибла, утонула на Памире, в горной речке. У нас не было детей. И жены другой у меня больше не было.

— И мама станет вам другой женой?

— Я очень хочу этого. И мама хочет, и бабушка.

— А когда у вас с мамой родится новый ребенок, ваш? Разве такое не может случиться?

— Может, вероятно… Но почему тебя это волнует?

— Кем же я тогда буду? Вам и маме?

— Как кем? — в первый момент не понял Базанов. — Все равно сыном.

— И фамилия у меня будет Базанов? Или останется старая, Морозов? А у него будет Базанов? Какие же мы братья — никто не поверит.

— Какую ты захочешь, такая, и будет фамилия. Мы это не обсуждали еще.

— Но вы еще ничего не обсуждали, выходит?

— Вот что! — живо воскликнул Глеб. — Давай вечером соберемся и все обсудим, во всем разберемся сообща — я и мама, ты и бабушка. Идет?

— Я не знаю, дядя Глеб, — сказал мальчуган погрустневшим голосом. — Приходите…

34

Девятиэтажный дом, построенный яковлевцами методом подряда, готовили к сдаче торжественно. Собралось много народа: государственная приемочная комиссия, представители общественности, строители из других СМУ. Еще бы! Первый девятиэтажный хозрасчетный дом в Солнечном и во всей Средней Азии. Экзамен держали не только каменщики, монтажники, отделочники, сантехники, электрики и установщики лифтов, экзаменовались и архитекторы.

Богин позвонил Базанову, пригласил его «сообща погулять по девятиэтажному», и они поехали на площадку. Внизу встретили Полуднякова, приехавшего недавно из областного центра с рекомендацией Лазиза Сафарова и назначенного начальником маттехснабжения. Он только что спустился и беседовал с прорабом, парторгом СМУ Сладковым и Яковлевым, бригадиром.

— Ну, навалилось на вас начальство! — пожимая всем руки, констатировал Богин. — Как твой обход, Анатолий Михайлович? Уложатся они к сроку? Не сорвут нам торжество?

Полудняков дипломатично промолчал, предоставляя возможность ответить бригадиру. И Яковлев ответил, что уложатся, обязательно уложатся, теперь — без сомнения.

— С комиссией пойдут рабочие из других СМУ, — предупредил Базанов. — Пусть глядят и учатся.

— А нам что? — хмыкнул Яковлев. — Пусть учатся на здоровье, язви их!

— Главное, качество, — уже весело сказал Богин. — Чтоб качество не страдало, было высоким. — И приказал: — Вы делами занимайтесь. Нас сопровождать не надо. Мы с парторгом сами ходить и смотреть умеем. Кто там у вас командует, Яковлев?

— Отделочник Фесенко, — сказал бригадир.

— Пошли, Семеныч, — приказал Богин. Он шагнул в парадную, вызвал лифт. Кабина тут же подошла — была невысоко, видно, — и дверцы бесшумно растворились. Богин нажал кнопку девятого этажа, и они поехали. — Ничего, а? — сказал он, довольный. — Добро, если все так отделали. Давай присматривайся повнимательней.

— Помнишь, говорил: закончим девятиэтажный, Инну привезу? Дал телеграмму или сам навстречу поедешь?

— Нет еще.

— Чего ж так?

— Инна уже выехала. А здесь все распределено. Поживем пока на старом месте.

— Вот это да! — удивился Базанов. — Сапожник без сапог, выходит, начальник стройки без квартиры?

— У нас тут много начальников, — неопределенно хмыкнул Богин.

Они вышли из кабины лифта и двинулись по открытой галерее. В одной из квартир трудились отделочники. В другой — паренек в солдатском мундире без погон, в щегольских когда-то галифе и сандалетах на босу ногу отчитывал пожилую полную женщину. Женщина годилась ему в бабушки. Он называл ее тетка Дарья и упрекал в том, что слишком много кафельной плитки идет в отходы. Увидев начальство, паренек лихо выскочил из окна на галерею, представился:

— Фесенко, Иван! Здравия желаю, товарищ начальник! Здравия желаю, товарищ парторг! — и чуть честь не отдал по армейской привычке.

— Показывайте хозяйство, товарищ Фесенко! — в том же приподнятом тоне ответил Богин. — И рассказывайте, на что жалуетесь, пока у нас время есть.

— Никто не экономит на фундаменте, товарищ начальник. Зато каждый стремится «зажать» на отделке. Хотя отделка-то всем и видна — паркет, пластик, плитка. Отсюда и качество, и замечания.

— Это точно, Фесенко, — подбодрил его Богин. — А еще что заметил?

— Зачем, к примеру, стенной шкаф, если он занимает жилплощадь? Какой смысл покупать стиральную машину, если она в ванную не влезает? Кухню надо бы метра на два еще увеличить.

— Ну, Фесенко, глаз у тебя — ватерпас! — прервал его Богин.

— Не за туманами сюда приехали, товарищ начальник, — паренек был явно польщен вниманием.

— Как это?

— Как в песне: не за туманами и запахами тайги — мы сюда работать приехали, шарахнуть в небо железобетоном, как сказал товарищ Маяковский.

— А ты агитатор, Фесенко!

— Так точно — агитатор, товарищ начальник, — согласился паренек. — Скоро год, как партийное поручение исполняю.

— Ладно, — сказал Богин. — Все в порядке. Разреши, мы у тебя походим?

— О чем говорить! — воскликнул Фесенко. — Выбирайте себе хоть любую квартиру, пожалуйста!

— Вот именно… А какую из трехкомнатных ты бы нам посоветовал? Какую бы себе взял?

— И сомнений быть не может, товарищ начальник. На нашем этаже. У торца. Вид оттуда исключительный! И не думайте!

— Высоковато, пожалуй. Теща у меня старая, а тут глядишь, лифты откажут, вода не пойдет.

— Эксплуатационники придут приличные — ничто не откажет.

— Так рекомендуешь?

— Непременно!

— Ну, спасибо за совет, агитатор.

— Ничего не стоит, товарищ начальник…

По галерее они дошли до последней квартиры. Богин внимательно осмотрел паркет и кладку кафеля на кухне и в ванной, потрогал, не «гуляют» ли форточки и двери, покрутил краны. Через комнату вышли на лоджию.

— Нравится? — спросил Богин.

— Отлично! — ответил Глеб. — Вознеслись мы над пустыней. Не загордиться бы. Она этого не терпит.

— С тобой не загордишься!.. Помнишь, приехали сюда с Милешкиным? Ничего не было. «Да и будет ли здесь город, может ли быть?» — спрашивал я себя. А ты приволок своих земляков с их проектами. «Ну, это уж прожекты, сказал я тогда себе, интеллигентский выпендрон». И смотри-ка — ошибся. Красивый город получается.

— И не только красивый, Степан, — удобный, умный. Специально для пустыни.

— Вода пришла — можно стадион форсировать. Футбольную команду создадим, лучшую в Азии. На моих условиях и из «Пахтакора» и из «Кайрата» сюда побегут.

— Команда — это хорошо, — согласился Глеб. — Но я о техникуме продолжаю думать, о помещении для него.

— Ох и трезвая ты голова, Базанов!

— Должность такая, Богин.

По-дружески положив ему руку на плечо, Богин сказал:

— Я вроде бы начал понимать тебя, ты — мужик настоящий, Глеб сын Семенов. Ты бы помогал мне, мы горы бы перевернули вдвоем.

— Я и помогаю тебе, Степан. Помнишь, когда познакомились, первый разговор? Ты меня сориентировал, нацелил — так я и действую.

— Издеваешься?

— Шучу.

— Ну, сегодня тебе все можно. Шути.

— А хочу я одного — чтоб у нас с тобой был постоянный контакт, он необходим.

— Какой контакт! — уже иным тоном, задиристо и самоуверенно сказал вдруг Богин. — Да у нас с тобой психологическая несовместимость. Мы преодолевать ее должны. В первую очередь, учти! Я некоммуникабельный человек, выражаясь современным языком. Ты некоммуникабельный… Нет, вообще-то ты коммуникабельный, но не со мной, нет, — с другими. — И повторил задумчиво: — А надо со мной, понимаешь?.. Ты не обижайся. Я гиперболизирую, конечно. Но мысль! Мысль — та, учти, комиссар.

— Я учту, Степан. Я уже учел.

— Ну и порядок… Так ничего квартирка? Одобряешь выбор?

— Непременно, как говорит Фесенко.

— Вот и будешь здесь жить, тихушник. С женой, тещей и готовым сыном. Мог бы, кажется, и меня посвятить в свои семейные тайны. — И Богин, очень довольный произведенным эффектом, пошел обратно на галерею, крикнул оттуда: — На свадьбу хоть не забудь пригласить, Глеб Семенович!.. — и засмеялся.

Послесловие

Я хорошо знал Глеба Базанова.

Мы познакомились в кардиологическом отделении ташкентской больницы. Несколько раз встречались — всегда в делах, в спешке. Жили в разных городах, занимались разными делами. Однажды разговорившись, поняли, что нужны друг другу, пожалели, что разделяют нас четыре тысячи километров. Писали друг другу. Впрочем, редко. Он приглашал к себе — я не смог приехать… Была ли это дружба? Не знаю. Глеб был очень коммуникабельным человеком, и во многих людях он рождал желание общаться с ним.

Жизнь складывалась у Базанова трудно. Это уж судьба нашего поколения, мальчишек сорок первого года, у которых война отняла четыре года юности. Человек талантливый, увлекающийся, Базанов фанатично поверил в легенды о золоте пустыни и всю жизнь посвятил тому, чтобы найти это золото…

Есть в Средней Азии река, подобной которой не сыщешь на земле. Она рождается на Памире, ее поит чистым снегом огромный ледник. Она тянется более чем на семьсот километров, проходит через земли двух республик. В низовьях, в плодородных долинах без остатка раздаривает себя река людям — растекается по каналам, арыкам, колхозным полям. Поэтому и назвали ее Заравшан — дарящая золото. Она дарит людям богатства воды, прохлады, плодородия. И это больше, чем золото. Говоря о реке, я думаю о Базанове. Он, как и река, всего себя отдавал людям. Он вдоль и поперек исходил пески, руководил геологической экспедицией, строил в пустыне город и комбинат. Как это бывает порой с прекрасными людьми, Глебу долго не давалось простое человеческое счастье. И лишь два года назад встретил он женщину, которая полюбила его и стала его женой.

«Ты перестал мотаться, бродяга, — писал он тогда. — Засел в столице и на свадьбе моей не был. Ох, какая это получилась свадьба! Жизнь — прекрасная дама. Она способна на все, и, если не зазеваешься, жди чудес. Вот я и одарен ею. Приезжай, посмотришь, позавидуешь. Можно было бы и поговорить: есть о чем, старина. Да и почему тебе не написать в конце концов свою повесть о золоте и городе Солнечный?..

«Мотор» мой старенький перегрелся и временами барахлит. Не впервой! Довезет: слишком много дел не сделано и песен не спето.

Приезжай, если сможешь. И поторапливайся. Будем пить чай…»

А потом Наташа привезла его дневники. Глеб сказал жене: «Передай их Зыбину. Он — писатель, ему они должны пригодиться. Он должен написать повесть».

Я познакомился с его женой и рад этому знакомству. У Наташи скоро будет ребенок, она мечтает о мальчике и хочет назвать его Глебом…

Добрый деловой человек — так звал я про себя Базанова. Так и назвал я эту книгу, которую обещал себе и ему написать.

Андрей Зыбин

Примечания

1

Ленинградский инженерно-строительный институт.

Content

Добрый деловой человек

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

Послесловие

Примечания