Рейчел Линн Соломон

Подкаст бывших

Айвену

Спасибо за то, что отправился со мной в это путешествие, за непоколебимую поддержку и за то, что любишь истории так же сильно, как я. С тобой я всегда как дома.

Я вовсе не ищу истории, случившиеся из-за человеческой неправоты, отнюдь. Но факт остается фактом: многие великие истории случились из-за того, что люди ошибаются.

Айра Гласс[1]

© Захаров М., перевод на русский язык, 2021

© Издание на русском языке, оформление. ООО «Издательство «Эксмо», 2021

1

Доминик Юн в моей комнате звукозаписи.

Он знает, что это моя комната. Он здесь уже четыре месяца и не может не знать, что это моя комната. Она занесена в общий календарь станции, привязанный к нашей почте. В голубом пузыре указано: «Комната C: Голдстайн, Шай. С понедельника по пятницу, с 11 до полудня. На веки вечные».

Я стучусь в дверь, но на то она и комната записи, что не пропускает внешние звуки. Перечень моих недостатков можно растянуть на полчаса эфира без единой рекламной паузы, но не такая я злодейка, чтобы ворваться и запороть то, что записывает Доминик. Пускай он и самый неопытный репортер Тихоокеанского общественного радио, но я слишком уважаю искусство сведения, чтобы допустить подобное. Происходящее в этой комнате священно.

Едва сдерживая гнев, я прислоняюсь к стене напротив комнаты C. Над входом мигает знак «ИДЕТ ЗАПИСЬ».

– Воспользуйся другой комнатой, Шай! – окликает меня по пути на обед ведущая моей передачи Палома Пауэрс. (Вегетарианская якисоба из забегаловки напротив по вторникам и четвергам последние семь лет. На веки вечные.)

Я бы и воспользовалась. Но пассивная агрессия куда веселее.

На общественном радио работают не только сладкоголосые интеллектуалы, выпрашивающие деньги во время марафонов по сбору средств. На каждое рабочее место в этой среде приходится сотня отчаянных выпускников журфака, которые «ну просто обожают «Эту американскую жизнь»», поэтому иногда, чтобы выжить, приходится быть безжалостной.

Но я скорее не безжалостная, а упрямая. Благодаря этому качеству я десять лет назад прошла здесь стажировку, а теперь, в двадцать девять, стала самым молодым старшим продюсером в истории станции. Я мечтала об этом с детства, пускай даже тогда мне и хотелось сидеть не за компьютером, а у микрофона.

После того как я заверяю младшего продюсера Рути Ляо, что промо будут готовы до полудня, и после того как журналист-эколог Марлен Харрисон-Йейтс бросает на меня короткий взгляд и взрывается смехом, а затем исчезает в значительно уступающей по размерам комнате B, дверь комнаты С наконец-то открывается. На часах 11:20.

Сначала я вижу его ботинок – сверкающий черный оксфорд, – а затем и все двухметровое тело: угольного цвета брюки и темно-бордовую рубашку с расстегнутой верхней пуговицей. Обрамленный проходом в комнату C и насупившийся над своим сценарием, он словно позирует для стоковой фотографии из категории «бизнес-кэжуал».

– Все слова сказал в нужном порядке? – спрашиваю я.

– Кажется, да, – на полном серьезе обращается Доминик к своему сценарию. – У тебя ко мне какой-то вопрос?

Мой голос сочится приторной патокой:

– Просто жду свою комнату.

Он преградил мне дорогу, поэтому я продолжаю его внимательно изучать. Засученные по локоть рукава, слегка спутавшиеся черные волосы. Может быть, он зарылся в них руками, расстроившись, что репортаж не получился таким, как он хотел. Это бы приятно оттенило его предыдущие репортажи, заполнившие наш сайт и популярные за счет броских заголовков, но страдающие от недостатка эмоциональной глубины. Может быть, за те судьбоносные двадцать минут, что он провел в комнате С, Доминика так достало общественное радио, что он сейчас же извинится перед Кентом и скажет ему, что эта работа не для него.

Едва ли он провел здесь достаточно времени, чтобы почувствовать тонкую разницу между комнатами А, В и моей любимицей С: наушники в комнате C идеально отлажены, а вес регуляторов на пульте упрощает их переключение. Кроме того, он не осознает особой важности комнаты С: именно здесь я свела дорожки для первой самостоятельно созданной передачи – она была посвящена тем, кто празднует День отца без отца, и привлекла такое внимание, что линия была занята на протяжении нескольких часов. Слушая эти истории, я впервые за много лет почувствовала себя чуть менее одинокой и вспомнила, почему изначально пошла работать на радио.

Так что я бы сказала, дело не только в комнате С – вероятно, я болезненно привязана к этим шести с половиной кубическим метрам проводов и ручек.

– Она твоя, – говорит он, но не двигается с места и не поднимает глаз от сценария.

– Да, как и положено: по будням с 11 до полудня. Если у тебя не работает календарь, наверное, об этом нужно сообщить сисадмину.

Наконец он переводит взгляд со сценария на меня – то есть вниз. Слегка ссутулившись, он прислоняется к дверному косяку. Он всегда так делает – наверное, потому, что здания обыкновенного размера для него слишком малы. Мой рост – 160 сантиметров, и я осознаю это острее всего, когда стою рядом с Домиником.

Когда наша администратор Эмма фотографировала его для сайта, он все время краснел – возможно, потому, что на станции он единственный парень до тридцати и при этом не стажер. На фотографии он абсолютно серьезен, только краешек рта слегка искривлен, словно малюсенькая скобочка тянет в уголок его губы. Когда фото опубликовали, я долго смотрела на этот краешек и недоумевала, с чего бы это Кент нанял того, чья нога никогда не ступала внутрь радиостанции. Кент потерял голову из-за магистерской степени по журналистике, полученной Домиником в Северо-Западном университете[2], и из-за обилия завоеванных им журналистских наград университетского круга.

Доминик улыбается мне – еще более натянуто и сдержанно, чем на фото с сайта.

– На часах было 11:05, внутри никого, а у меня припасена громкая новость. Жду подтверждения от еще одного источника.

– Класс. Ну а мне нужно свести заставки для Паломы, так что… – Я пытаюсь войти в комнату, но он не шевелится, а его немыслимо высокая фигура мешает мне пройти. Я малявка, пытающаяся привлечь внимание гризли.

Знакомая скобочка слегка растягивает рот.

– Тебе что, совсем неинтересно?

– Уверена, что прочту об этом завтра в «Сиэтл таймс».

– Но где же твой командный дух? Общественное радио бывает громким, – настаивает он. Мы уже десятки раз спорили об этом, начиная с его первых недель на станции, когда он спрашивал, почему никто из наших репортеров не посещает собрания муниципального совета на регулярной основе. – Разве не здорово хотя бы однажды выдать новость первыми, а не гнаться за ней?

Судя по всему, Доминик не понимает, что «громкие новости» – не наша прерогатива. Когда во время тренинга я сказала ему, что иногда наши репортеры просто переписывают новостные сводки из «Таймс», он посмотрел на меня так, словно я отменила раздачу фирменных шоперов во время кампании по привлечению средств[3]. Наши репортеры делают отличную работу – важную работу, – но мне всегда казалось, что общественному радио лучше уделять внимание длинным материалам, доскональным расследованиям и человеческим историям. Им и посвящена моя передача «Звуки Пьюджет», и мы отлично справляемся. Название (производное от Пьюджет-Саунд, залива у северо-западного побережья штата Вашингтон) придумала Палома.

– Люди хотят от нас не громких новостей, – говорю я, пытаясь не повышать голос. – Мы провели исследование. И не важно, у кого локальный эксклюзив. Завтра он уже будет на каждой станции, в каждом блоге и в каждом твиттере с двадцатью семью подписчиками, и всем уже будет все равно, где они его услышали впервые.

Он скрещивает руки на груди, и это привлекает мое внимание к обнаженным предплечьям и узорам из темных волос, исчезающим в рукавах. Я всегда тащилась от предплечий (закатывание рукавов – почти прелюдия для меня), но обидно, что такие отличные предплечья достались именно ему.

– Хорошо, хорошо, – говорит он, – на настоящем радио рассказывают о… напомни, какой у тебя сегодня блок?

– «Спроси у дрессировщицы», – отвечаю я, выпятив подбородок в надежде, что это создаст впечатление уверенности. Я отказываюсь краснеть за один из наших наиболее популярных блоков – прямой эфир с известной специалисткой по поведению животных Мэри Бет Баркли (на 98 % уверена, что это псевдоним[4]), которая отвечает на вопросы слушателей. Она всегда приводит своего корги, а это факт, что с собаками все становится лучше.

– Ты занимаешься по-настоящему важным общественным делом – анализируешь кошачью рвоту в прямом эфире, – он отходит, и дверь со стуком захлопывается за ним. – Наверное, я болел, когда нам это преподавали в магистратуре. Немногие способны так передать все тонкости, как твоя передача.

Прежде чем у меня появляется возможность ответить ему, по коридору проходит Кент в фирменных подтяжках и галстуке с новым узором – сегодня это крошечные ломтики пиццы пепперони. Кент О’Грэйди: программный директор станции и обладатель голоса, прославившего его в Сиэтле несколько десятилетий назад.

Кент хлопает Доминика по плечу, но он лишь на пару сантиметров выше меня, поэтому рука приземляется на бицепс.

– Вас-то я и искал. Дом, как продвигается история? У нас есть скандал?

Дом. За десять лет я ни разу не слышала, чтобы Кент так быстро состряпал прозвище.

– Скандал? – спрашиваю я, оживившись.

– Возможно, – отвечает Доминик. – Я жду еще один звонок, чтобы все подтвердить.

– Вот и отлично, – Кент проводит рукой по седеющей бороде. – Шай, сможет ли Палома провести с Домом интервью в пиковое время в прямом эфире?

– В прямом эфире? – переспрашивает Доминик. – То есть… без предварительной записи?

– Конечно, – отвечает Кент, – мы хотим первыми объявить эту новость.

– Такие уж они – срочные новости, – говорю я, наблюдая за бледнеющим Домиником. Я не желаю уступать ему эфирное время, но обеими руками за, если это выведет его из равновесия. – Наверное, мы можем выделить тебе пару минут «Спроси у дрессировщицы».

Кент щелкает пальцами:

– Напомни мне поговорить с Мэри Бет, прежде чем она уйдет. В последнее время Тефтелька вытаскивает еду из миски на пол и только тогда ест.

– Всего лишь пару минут, да? – спрашивает Доминик дрожащим голосом.

– Максимум пять. Все будет окей, – ухмыляется Кент и возвращается в офис.

– Пожалуйста, не испогань мою передачу, – говорю я Доминику, а затем проскальзываю в комнату С.

Доминик Юн в моей студии.

Строго говоря, в трех смежных студиях: в той, где обычно сидим мы с диктором за микшерной консолью, то есть «пультом»; в небольшой студии для принятия звонков; и студии А, где прямо сейчас расположилась Палома со своим сценарием, бутылкой чайного гриба и пустым стаканом. Доминик, сидящий напротив, заламывает руки после того, как опрокинул упомянутый стакан на сценарий Паломы. Рути пришлось поспешно напечатать новую копию.

– Мэри Бет здесь, – говорит мне вошедшая в студию Рути, которая прибралась за Домиником. – И да: у нее есть вода, и у собаки – тоже.

– Супер. Спасибо. – Я надеваю наушники и пробегаюсь по плану передачи. Сердце колотится в знакомом предэфирном ритме.

«Звуки Пьюджет» – часовой выброс адреналина по будням с двух до трех часов дня. Будучи старшим продюсером, я руковожу прямым эфиром: подаю сигналы Паломе, звоню гостям и соединяю их со студией, отслеживаю время каждого из блоков и справляюсь с любыми форс-мажорами. Рути приводит гостей, а наш стажер Гриффин сидит на линии прямого эфира в смежной комнате.

Иногда мне не верится, что я занимаюсь этим пять раз в неделю. Тысячи людей по всему городу настраивают свои телефоны, приложения и браузеры на частоту 88.3 FM. Некоторые из них настолько вдохновятся, развеселятся или даже возмутятся, что позвонят нам, чтобы поделиться историей или задать вопрос. Именно эта интерактивная составляющая – возможность услышать Палому через наушники, а в следующее мгновение выйти с ней на связь в прямом эфире – делает радио лучшей формой журналистики. С радио мир становится немного меньше. Даже если вы слушаете передачу с сотнями тысяч поклонников по всей стране, вам будет казаться, что ведущий говорит именно с вами — а в некоторых случаях еще и так, словно вы друзья.

Я нервно болтаю в воздухе коричневым ботильоном, опустив кресло на самую нижнюю позицию. Рядом со мной Рути поправляет наушники на своих коротко стриженных платиновых волосах, а затем кладет руку мне на ногу, чтобы успокоить.

– Все будет хорошо, – говорит она, кивая в сторону Доминика через стекло, разделяющее нас. Мы пытаемся не афишировать свою вражду, но Рути, обладающая интуицией авангарда поколения Z, подметила ее в первые же недели после его найма. – Бывало и хуже.

– И правда. Спасибо, что в последнюю минуту еще раз обзвонила всех четырех гостей нашей передачи об иррациональных страхах. Ты навеки моя героиня.

Я обожаю Рути, которая пришла к нам из куда более быстрого, хотя и постоянно прерывающегося на рекламу коммерческого радио. Периодически я застаю ее напевающей себе под нос мелодию джингла[5] 1—877-KARS-4-KIDS[6]. Рути говорит, что она ее преследует.

Из дикторского кресла в центре студии – эргономичной конструкции, заказанной им в Швеции, – поднимается Джейсон Бернс. Перед ним растянулся пульт.

– Тишина в студии, пожалуйста, – говорит он своим теплым и сладким, как кленовый сироп, голосом, задерживая руки над несколькими регуляторами. Джейсон – милый парень за тридцать, которого я всегда вижу только во фланелевой рубашке в клетку и джинсах – экипировке дровосеков и коренных сиэтлцев.

Рядом с часами загорается знак «В ЭФИРЕ».

– 88.3 FM. Вы слушаете Тихоокеанское общественное радио, – говорит Джейсон. – Прямо сейчас – последние местные новости в передаче «Звуки Пьюджет». Кроме того, Палома Пауэрс задаст дрессировщице все наболевшие вопросы о поведении животных. Но сначала – новости от Национального общественного радио.

Знак «В ЭФИРЕ» гаснет. «Новости НОР из Вашингтона, с вами Шанти Гупта…»

Сложно найти более успокаивающие звуки, чем голос ведущей новостей НОР, но Шанти Гупта не утешает меня так, как обычно. Я слишком зациклена на абсолютной противоестественности того, что Доминик расположился рядом с Паломой.

Я нажимаю на кнопку, чтобы выйти с ним на связь.

– Не сиди слишком близко к микрофону, – говорю я, и он настолько пугается моего голоса в своих ушах, что брови подскакивают к шевелюре, – иначе все, что мы будем слышать, – это твое сопение.

Его рот двигается, но я ничего не слышу.

– Нажми на…

– А ты ведь и правда хочешь, чтобы я облажался, да?

Вопрос зависает у меня в ушах. Если Палома и обращает на нас внимание, то она этого не показывает, а делает пометки на полях своего плана. Внезапно мне слишком жарко в свитере.

Десять лет назад я была вундеркиндом – стажеркой, которая писала идеальные планы для выступлений, находила захватывающие темы для передач и сумела доказать Паломе и ее бывшему продюсеру – парню, который уволился, прежде чем я устроилась на его место, – что чего-то стою. «Такой спец – и это в девятнадцать-то лет! – ревел Кент. – Однажды она будет здесь главной».

Я не хотела быть главной. Все, чего я хотела, – рассказывать хорошие истории.

И вот, Доминик: наш новоиспеченный сотрудник, едва закончивший магистратуру – и уже в прямом эфире.

– Эфир через десять минут, – говорит Джейсон, прежде чем я успеваю что-то ответить Доминику. Отмахнувшись от зависти, я концентрируюсь на том, за что больше всего люблю свою работу.

Я выскальзываю из кресла и устанавливаю зрительный контакт с Паломой, вытянув руку вверх в сторону воображаемых двенадцати часов. «Пять, четыре, три, два…» Затем я постепенно опускаю руку, наводя на нее палец, и она в эфире.

– С вами Палома Пауэрс, и вы слушаете «Звуки Пьюджет», – говорит она в отработанной манере. Ее голос – темный шоколад, низкий и зрелый, с ноткой женственности. Так много силы в подобном голосе – в способности заставить людей не только слушать, но и прислушаться.

На фоне ее голоса звучит заставка – яркая фортепианная мелодия. Джейсон постепенно приглушит ее, когда Палома закончит вступление.

– Сегодня с нами в студии известная специалистка по поведению животных Мэри Бет Баркли, которая ответит на все ваши вопросы о питомцах. Может быть, вы не знаете, как познакомить нового котенка со своим домом или научить старую собаку новым трюкам? Мы хотим от вас обратной связи. Звоните по номеру 206–555—8803, и мы попытаемся ответить на любые вопросы. Но сперва – срочные новости от репортера Доминика Юна, который присоединяется к нам в прямом эфире. Доминик, добро пожаловать на «Звуки Пьюджет».

Доминик молчит. Он даже не смотрит на нее, а просто уставился на заметки, будто все еще ждет сигнала.

Мертвый эфир – это плохо. Обычно мы выдерживаем пару секунд без жалоб слушателей, но стоит промолчать чуть дольше, и у нас уже серьезные проблемы.

– Блядь, – говорит Рути.

– Ну скажи же что-нибудь, – бормочу я ему в наушник. Я машу ему руками, но он совершенно окаменел.

Что ж, если он утопит мою передачу, по крайней мере он пойдет на дно вместе с ней.

– Доминик, – подталкивает его по-прежнему бодрая Палома, – мы рады, что ты с нами!

А потом что-то срабатывает, как будто адреналин наконец-то побежал по его венам. Доминик приходит в себя и наклоняется к микрофону.

– Спасибо, Палома, – говорит он сперва неровно, но затем более гладко. – Я очень рад быть здесь. Твоя передача – первая, которую я прослушал, прежде чем переехать в Сиэтл ради этой работы.

– Замечательно, – говорит Палома. – Что ты хотел нам рассказать?

Он выпрямляется.

– Все началось с анонимной наводки. Знаю, что вы подумали. Иногда наводки – не более чем слухи, но если задавать правильные вопросы, можно докопаться до истины. Насчет этой наводки у меня было чувство – назовем его журналистской интуицией, – что это не слухи. Я расследовал схожий случай, касающийся одного из преподавателей, когда учился в Северо-Западном университете. – Драматичная пауза, а затем: – Я обнаружил, что у мэра Скотта Хили есть вторая семья. И хотя его личная жизнь – не наше дело, он воспользовался средствами своей избирательной кампании, чтобы замять историю.

– Пизде-е-ец, – протягивает Джейсон, крутанувшись в кресле ко мне с Рути. На кулисы цензура не распространяется.

– Не зря я отказалась за него голосовать, – говорит Рути. – Не нравилось мне его лицо.

– Это… это серьезные обвинения, Доминик, – говорит очевидно потрясенная, но быстро опомнившаяся Палома. – Мэр Хили несколько раз приходил к нам на передачу. Можешь рассказать, как ты это выяснил?

– Все началось с собрания муниципального совета в прошлом месяце… – И он пускается в рассказ о том, как нашел финансовые отчеты и отследил, куда переводились деньги, и как он в конечном итоге убедил тайную дочь мэра поговорить с ним.

Проходят две минуты. Три. Когда мы приближаемся к пяти минутам, я пытаюсь подать Паломе сигнал о переходе к следующему блоку, но она целиком погружена в рассказ Доминика. Я прикидываю, можно ли перерезать ногтями шнур микрофона.

– Я не поспеваю за звонками, – звучит в моем ухе голос Гриффина.

Я нажимаю на кнопку и говорю с ним напрямую:

– Запиши их вопросы и скажи, что Мэри Бет ответит на те из них, что успеет.

– Ты не понимаешь – это вопросы о мэре. Они хотят поговорить с Домиником.

А. Так вот оно что. Стиснув зубы, я врываюсь в групповой чат.

Поступают звонки, Д может ответить на?ы?

– Судя по всему, нам поступает много вопросов, – говорит Палома, бросив взгляд на экран. – Сможешь ответить на звонки слушателей?

– Конечно, Палома, – говорит Доминик с непринужденностью профессионала, а не человека, пару раз поигравшегося с диктофоном в университете и решившего: ну а почему бы и не поработать на радио.

Когда его глаза встречаются с моими через стеклянную перегородку, ненависть к нему закипает у меня в груди и заставляет сердце бешено биться. Его челюсти сжаты, и он кажется мне решительнее, чем когда-либо, словно понимает, как сильно мне хочется быть на его месте. Его рот изгибается в торжествующей полуулыбке. Комментирование в прямом эфире: еще один навык, которым Доминик Юн наделен от природы.

Кент вламывается внутрь.

– Шай, нам придется перенести Мэри Бет. Это охренеть какой материал.

– Рути, – говорю я, но она уже на полпути к выходу.

– Отличная работа, – говорит Кент, хлопая Джейсона по плечу. – Я рад, что у нас сегодня все получилось.

Я борюсь со своими очками, потирая переносицу, где зреет головная боль.

– Это неправильно, – говорю я, когда Кент уходит.

– Это охренеть какой материал, – напевает Джейсон, подражая Кенту.

– Он нарушает границы.

– Публика что, не имеет права знать, что их мэр – жуликоватый говнюк?

– Имеет, но не на нашей же передаче.

Джейсон следит за моим пристальным взглядом, поочередно смотря то на Доминика, то на меня. Нас с Джейсоном наняли с промежутком в несколько недель, и он знает меня достаточно хорошо, чтобы угадать причину моего недовольства.

– Ты злишься, потому что у Доминика отлично получается, – говорит он. – Ты злишься, потому что у него прирожденный талант и потому что он в эфире спустя пару месяцев после начала работы.

– Я… – начинаю я, но спотыкаюсь. Когда он так обо мне говорит, я чувствую себя полной дрянью. – Не важно, что я обо всем этом думаю. Я не хочу быть в прямом эфире. – По крайней мере, больше не хочу. Какой смысл хотеть чего-то, что никогда не произойдет?

Входит раскрасневшаяся Рути.

– Мэри Бет в бешенстве, – она зажимает наушники на ушах. – Ради эфира ей пришлось отменить частное занятие по дрессировке с кем-то из детей Билла Гейтса.

– Мы принесем ей свои извинения по почте. Или даже нет – я позвоню ей лично.

– У меня недостаточно линий, – раздается в моем ухе голос Гриффина.

– Рути, поможешь Гриффину? Я подключусь, если понадобится.

– Будет сделано.

– Спасибо.

Доминик зачитывает информацию о каждом тайном платеже. Цифры ошеломляют. И не то чтобы передача плохая – просто каким-то образом она превратилась в его передачу, а я больше не контролирую ситуацию. Звезда здесь – он.

Я откидываюсь в кресле и передаю инициативу Паломе и Доминику. Он завоюет награды и аудиторию, а я останусь здесь – за кулисами.

На веки вечные.

2

Отец никогда не выходил в прямой эфир, но его голос идеально подходил для радио: сильный, но мягкий, как треск камина в самую холодную ночь года. Он рос, занимаясь починкой приемников, и открыл собственную мастерскую по ремонту электроники – впоследствии он научился еще и чинить ноутбуки и телефоны. «Гаджеты Голдстайна»: мое самое любимое место в мире.

От него я унаследовала любовь к общественному радио, но не его голос. Такой высокий голосок, как у меня, мужчины обожают использовать в качестве оружия против женщин. Пронзительный. Глупый. Девчачий, как будто быть девчонкой – худшее оскорбление на свете. Меня дразнили всю жизнь, и я до сих пор жду хитроумно завуалированных оскорблений всякий раз, когда заговариваю с кем-нибудь впервые.

Папе было все равно. Мы проводили радиопередачи у себя на кухне («Скажите-ка, Шай Голдстайн, что за хлопья у вас сегодня на завтрак?») и во время поездок («Как бы вы описали природу возле нашего привала у черта на куличках?»). Я проводила дни напролет вместе с ним в «Гаджетах Голдстайна», делая домашку и слушая радиовикторины, «Разговоры о тачках»[7] и «Эту американскую жизнь». Нам только и нужна была, что хорошая история.

Мне так хотелось, чтобы он услышал меня по радио, даже если это никому больше не было нужно.

Когда он умер во время моего выпускного года в старшей школе после внезапной остановки сердца, это абсолютно уничтожило меня. Плевать на уроки. На друзей – тоже. Я не включала радио несколько недель. Каким-то чудом мне удалось заработать четверку с минусом во время вступительных экзаменов в Вашингтонский университет, но я даже не хотела отпраздновать поступление. Я все еще была в депрессии, когда получила стажировку на Тихоокеанском общественном радио, и потихоньку выкарабкалась из тьмы, убедив себя, что единственный способ двигаться дальше – это восстановить то, что было утрачено. И вот я здесь – двадцати девяти лет от роду, цепляюсь за прежнюю детскую мечту.

– Заставь людей плакать, а потом – смеяться, – говорил мой отец. – Но самое важное – расскажи им хорошую историю.

Даже и не знаю, что бы он сказал о «Спроси у дрессировщицы».

Сегодня я на ужине – пятое колесо. К тому моменту, как в час пик я залетаю во франко-вьетнамский фьюжн-ресторан в районе Кэпитал-Хилл, моя мама со своим партнером Филом и моя лучшая подруга Амина со своим парнем Ти Джеем уже расположились за столиком. Мы с Аминой Чадри выросли в домах напротив, и она неотъемлемая составляющая моей жизни на протяжении вот уже больше двадцати лет.

– Опоздала всего-то на десять минут, – говорит Амина, вскакивая с места, чтобы заключить меня в крепкие объятия. – Новый рекорд, да?

Ти Джей достает телефон, чтобы свериться с заметками:

– В прошлом марте мы все пришли на ужин вовремя, кроме Шай, которая опоздала на три минуты.

Я закатываю глаза, но вина скручивает живот.

– Я тоже очень рада вас видеть и правда дико извиняюсь. Спешила кое-что закончить и потеряла счет времени.

Мы пытаемся как можно регулярнее ужинать вместе, но мама и Фил – скрипачи в Сиэтлском симфоническом оркестре с постоянными выступлениями по вечерам, Амина – рекрутер в «Майкрософт», а Ти Джей – какая-то важная шишка в финансах (я так до конца и не поняла, чем он занимается). В некоторых случаях (ладно, в большинстве случаев) я задерживаюсь на станции, чтобы убедиться, что все готово для завтрашнего шоу. Сегодня я висела на телефоне, целый час извиняясь перед Мэри Бет Баркли.

Я обнимаю маму и Ти Джея, жму руку Филу. Все еще не пойму, как относиться к тому, что у мамы есть партнер. До Фила ее вроде бы не интересовали отношения. Но они много лет дружили, и он потерял жену спустя пару лет после того, как мы потеряли папу. Они поддерживали друг друга во время горя (которое, разумеется, никогда не пройдет), пока в конечном итоге не превратились друг для друга в несколько иную систему поддержки.

Пора бы мне уже с этим свыкнуться, но в прошлом году, к тому времени, как они начали встречаться, я только успела привыкнуть к образу матери-вдовы.

– Обожаю дразнить Шай, – говорит мне мама с полуулыбкой, – но и о еде не стоит забывать. Закуски?

Фил указывает на блюдо в меню:

– Свиные ребрышки с перцем чили и тмином должны быть просто объедение, – говорит он с нигерийским акцентом.

После того, как мы делаем заказ и обмениваемся любезностями, Амина с Ти Джеем быстро переглядываются. До того, как они начали встречаться, это мы с Аминой обменивались взглядами и внутренними шуточками. Немного тяжелее быть пятым колесом, когда начинаешь осознавать, что у тебя никого нет. Амина и Ти Джей живут вместе, поэтому неудивительно, что она делится с ним секретами прежде, чем со мной, а у моей мамы есть Фил. Я для всех верный «второй», но ничей «первый».

Сейчас я бойкотирую дейтинг-приложения – я делаю это всякий раз, когда на пролистывание анкет уже не остается никаких сил. Судя по всему, я обречена на отношения, которые длятся не более пары месяцев. Я так сильно хочу того же, что у Амины с Ти Джеем (пять лет отношений после того, как их заказы перепутали в кофейне), что всегда тороплю события. Я всегда признавалась в любви первой, и не так уж часто можно смириться с гробовым молчанием в ответ.

Не буду врать: мне хочется быть «первой», той, кому кто-то доверяет все на свете.

– У меня новости, – говорит Амина. – Завтра у меня собеседование с «Охраной природы». То есть это еще не новости, но уже почти. Только первое собеседование по телефону, но… – Она обрывает фразу и пожимает плечами, но темные глаза искрятся воодушевлением.

Когда Амина начала работать в «Майкрософт», она собиралась приобрести необходимый опыт, чтобы впоследствии заниматься рекрутингом в организации, приносящей пользу, в идеале – окружающей среде. Она была президентом и организатором школьного «Компост-клуба». (По умолчанию я была вице-президентом.) Она ратует за медленную моду и покупает всю свою одежду на барахолках и в комиссионках, а еще у них с Ти Джеем на балконе впечатляющий травяной сад.

– Ты серьезно? Это же потрясающе! – говорю я, протягивая руку за ребрышком, блюдо с которыми официант ставит по центру стола. – У них есть отделение в Сиэтле?

– Э, нет, – говорит она чуть менее уверенно. – У них штаб-квартира в Вирджинии. Но я сомневаюсь, что меня возьмут.

– Не списывай себя со счетов, пока не пройдешь собеседование, – говорит Фил. – Знаешь, сколько людей прослушиваются в оркестр? Шансы были совсем не в нашу пользу, хотя мне все еще кажется нелепым, что Лианну прослушивали трижды.

Мама сжимает его руку, но сияет от комплимента.

– Вирджиния – это… далеко, – говорю я с умным видом.

– Забудем пока о Вирджинии. – Амина смахивает выбившуюся нитку с винтажного темно-серого пиджака – из-за него мы чуть не подрались на распродаже в прошлом месяце. – Меня ведь и правда не возьмут. Я самый молодой рекрутер в команде. Им нужен кто-то с бо́льшим опытом.

– Скучаю я по тем временам, когда была самой молодой в команде, – говорю я, близко приняв к сердцу слова Амины «забудем пока о Вирджинии». Они просто не укладываются у меня в голове. – Такое чувство, что стажеры с каждым годом все моложе и моложе. Они все такие искренние и энергичные. Один из них как-то сказал мне, что не знает, как выглядит магнитофонная пленка.

– Типа того журналиста, на которого ты вечно жалуешься? – спрашивает мама. – Как его там?

– Доминик какой-то там, да? – спрашивает Фил. – Но мне понравился тот репортаж, где он сравнил финансирование искусств в Сиэтле с финансированием в других городах.

– Он не стажер, а любимый репортер Кента. – А также новая звезда «Звуков Пьюджет», судя по данным, которые я нарыла в социальных сетях после репортажа. В «Твиттере» все от него без ума, что только доказывает: «Твиттер» – тот еще сумасшедший дом.

– Поговорим, когда тебе исполнится тридцать, – говорит Амина. Мы отметили ее тридцатилетие два месяца назад, в прошлом декабре, а мой черед наступит в этом октябре. Я все еще не могу поверить.

Мама машет рукой:

– Ради бога, вы обе еще совсем крохи.

Ей легко говорить – моя мать потрясающая: темно-рыжие волосы, острые скулы и полный шкаф шикарных черных платьев, при виде которых Одри Хепберн тихонько, красиво заплакала бы. На каждом выступлении она затмевает любого из пятидесяти музыкантов оркестра.

Я распускаю волосы, по обыкновению собранные в хвост, и поправляю длинную челку, достающую до черепаховых очков. Густые, каштановые и жесткие – три неутешительных определения, которые описывают мои волосы. Я думала, что рано или поздно научусь их укладывать, иногда борюсь с выпрямителем, иногда – с щипцами для завивки, и в итоге всегда останавливаюсь на хвосте.

Изучая маму в поисках физических сходств между нами (спойлер: их нет), я вдруг замечаю, как странно она себя ведет. Она то и дело поглаживает ямку у горла (всегда это делает, когда нервничает) и не ест, а возит еду по тарелке. Обычно они с Филом очень ласковы друг с другом. Однажды к нам на передачу приходила эксперт по языку тела, и ее описание того, как ведут себя люди, когда влюбляются друг в друга, идеально совпадало с их поведением. Фил всегда держит руку у нее на пояснице, а она часто прикасается к его лицу и проводит большим пальцем по щеке.

Сегодня вечером ничего подобного не происходит.

– Как поживает твой дом? – спрашивает Фил, и я отвечаю преувеличенным стоном. Он выставляет ладони и мягко посмеивается.

– Прости. Не знал, что это больная тема.

– Нет-нет, – говорю я, пускай это и немного больная тема. – Дом замечательный, но мне стоило дождаться чего-то поменьше.

– Там же три комнаты и одна ванная?

– Да, но…

Долгие годы мы с Аминой снимали жилье в Балларде, а затем она съехалась с Ти Джеем. Покупка дома казалась мне правильным решением: мне было почти тридцать, я скопила достаточно денег и не собиралась в ближайшее время переезжать из Сиэтла. Работа на общественном радио во многом схожа со службой в Верховном суде – большинство задерживается надолго. Даже если бы я и захотела стать ведущей, я бы не смогла найти работу на другой станции. Это невозможно без стажа, а его нельзя получить, если у тебя нет хотя бы минимального опыта. Вот они – радости миллениального трудоустройства.

Поскольку я решила, что следующим шагом в списке «Как стать взрослой» должна стать покупка недвижимости, я купила дом в стиле крафтсман в Уоллингфорде – «уютный», по мнению моего риелтора, но, пожалуй, слишком большой для одного жильца. В нем всегда холодно, и даже спустя шесть месяцев после покупки той самой мебели, которая, как я думала, мне нужна, в нем все еще пусто. Одиноко.

– Наверное, мне еще нужно многое сделать, – заканчиваю я, не совсем понимая, что под этим имею в виду.

– Это отличное денежное вложение, – говорит Фил. – Покупка дома – всегда хорошее решение. Кто-нибудь из моих детей наверняка с радостью поможет тебе с покраской или починкой.

У Фила трое сыновей и дочь. Все члены семьи Аделеке высокие, в отличной физической форме и счастливы в браке – у большинства уже есть дети. Пару месяцев назад мы с мамой впервые отметили Рождество с большой семьей Фила, отказавшись от собственной еврейской традиции: китайской еды за просмотром фильма. Сперва я колебалась, потому что мне нравилось проводить это время с мамой, но нас встретили так тепло и радушно, что сохранять кислую мину было невозможно.

– Спасибо, – говорю я. – Ловлю вас на слове.

Стакан разлетается на куски; мама застенчиво улыбается.

– Простите, – говорит она, когда официант подбегает, чтобы прибраться.

– Ты в порядке, Лианна? – спрашивает Фил.

Она сжимает ярко-красные губы и кивает.

– Все хорошо. Да. Я в порядке. – Рука снова поглаживает горло. – Фил, я… Я хочу кое-что сказать.

Только не это. Не может же она вот так расстаться с ним? Не перед всеми нами, не на людях. Моя мать слишком утонченная для этого.

Амина так же озадачена, как и я. Мы все кладем вилки и наблюдаем за тем, как мама отодвигает стул и встает, дрожа всем телом. Господи – она что, больна? Может быть, ради этого ужин и затевался – чтобы она могла рассказать нам всем одновременно?

Сводит живот, и внезапно подкатывает тошнота. Мама – это все, что у меня есть. Не могу же я еще и ее потерять.

Но затем она ухмыляется, и, когда она начинает говорить, я вздыхаю с облегчением.

– Фил, – говорит она с интонацией, которую я прежде никогда не слышала. Она кладет ладонь ему на руку. – Знаю, мы встречаемся всего одиннадцать месяцев, но для меня это лучшие месяцы за очень, очень долгое время.

– И для меня тоже, – говорит он. Его темное морщинистое лицо расплывается в улыбке. Он как будто знает, к чему все идет, и я, кажется, тоже. Наверняка она предложит ему съехаться. Странно, что это происходит на публике, но мама всегда все делает по-своему. «Такая уж она – Лианна», – говорил мой папа, пожимая плечами, когда она готовила суп в блендере, а затем грела его в микроволновке, или настаивала на том, чтобы мы вырезáли тыквенные фонари для Хэллоуина в начале сентября.

– После смерти Дэна я думала, что второго шанса уже не будет. Я думала, что нашла своего человека, а теперь его больше нет и все кончено. Но ты всегда меня выручал, так ведь? Всегда сидел рядом, играл на скрипке. Сначала я влюбилась в твою музыку, а потом и в тебя. Ты, как и я, прекрасно знаешь, что горе никогда не проходит полностью, но ты дал мне возможность понять, что любовь может идти с ним рука об руку. Я больше не хочу жить отдельно. Поэтому… – Тут она делает паузу и выдыхает. – Филип Аделеке, ты женишься на мне?

В комнате воцаряется мертвая тишина; все глаза прикованы к нашему столику и наблюдают за предложением. Мое сердце колотится сильнее, чем перед прямым эфиром, и краем глаза я вижу, как Ти Джей сжимает руку Амины в своей.

Фил вскакивает с места так быстро, что опрокидывает еще один стакан воды, – может быть, они действительно созданы друг для друга.

– Да, Лианна, да, – отвечает он. – Я так сильно тебя люблю. Да, да, да.

Когда они целуются, ресторан взрывается аплодисментами. Официант приносит бокалы шампанского. Амина смахивает слезы и спрашивает, знала ли я, что это произойдет, знала ли, что мама планирует это сделать. Нет, отвечаю я, не знала.

Я заставляю себя встать с места, чтобы поздравить их: маму и… отчима? Во мне бушует слишком много чувств, и лишь некоторым из них я могу дать название. Конечно же я счастлива за них. Я хочу, чтобы мама была счастлива. Она заслуживает этого.

Просто я так много лет провела в убеждении, что никто не сможет заменить мне отца, что и представить не могла себе подобное.

Амина засыпает их вопросами о свадьбе. Оказывается, Фил планировал сделать маме предложение в эти выходные, но она его опередила, потому что хэштег «феминизм». Хотим сыграть свадьбу как можно скорее, говорят они. Само собой, на приеме выступит квартет из оркестра.

Наконец Фил умыкает маму из ресторана, чтобы «отпраздновать» (как будто мы все не понимаем, что это значит), оставив Амину, Ти Джея и меня допивать шампанское.

– Лианна Голдстайн – моя героиня, – говорит Амина. – Поверить не могу, что мы только что были свидетелями такого события.

Хотела бы и я так сказать: что Лианна Голдстайн – моя героиня, ведь она заслуживает этого за то, что так много сделала. За то, что дала мне время, чтобы осмыслить смерть папы наедине с собственным терапевтом, а затем вместе со мной ходила на семейные консультации. За то, что убедила меня, что мы все еще можем быть семьей, пускай нас и осталось всего двое. Маленькая, но крепкая, говорила она. Она всегда знала, что я буду работать на радио, хотя до сих пор шутит, что я могла бы, по крайней мере, пойти на компромисс и найти работу на станции классической музыки.

– Ты в порядке? – спрашивает Ти Джей, когда мы собираемся. Он прячет светлые волосы под вязаную шапочку. – Я знаю, это странно. Мои родители тоже нашли себе новых партнеров и поженились, и чтобы привыкнуть к такому, определенно нужно время.

– Никогда бы не подумала, что попаду на свадьбу своей матери прежде, чем на собственную. – В моей голове эта фраза звучит как шутка. Но когда я ее произношу, мне совсем не смешно.

Амина сжимает мою руку.

– Это сложно переварить с ходу. Не торопись и попытайся все осмыслить, хорошо?

Я киваю.

– Удачи на собеседовании, – говорю я, копаясь в сумке в поисках ключей, когда мы выходим в прохладную сиэтлскую ночь. В доме будет так тихо, когда я вернусь. В нем всегда тихо. – Уверена, что не хочешь заглянуть и посмотреть какой-нибудь ужасный сериал?

– Шай. Я люблю тебя, но пора научиться жить одной в собственном доме. Мне что, опять проверить, нет ли под твоей кроватью монстров?

– Не откажусь.

Амина качает головой.

– Заведи собаку.

* * *

Зайдя домой, я тут же везде включаю свет и включаю новый выпуск любимого комедийного подкаста. Уже почти девять; я слишком долго не проверяла почту, хотя и глянула ее пару раз, пока бегала в туалет. (Но этого было достаточно, чтобы мама поинтересовалась, все ли со мной в порядке – малость неловко осознавать, что мать взрослой женщины озабочена состоянием ее кишечника.)

Я завариваю чай и устраиваюсь на диване с рабочим ноутом. Мне правда нравится помогать другим рассказывать истории, а не рассказывать их самой. У Паломы это получается лучше, чем когда-либо получалось у меня. Хотя мы и не всегда рассказываем истории, которые предпочитаю я – масштабные эпопеи о человеческом опыте, которые можно услышать лишь на станциях с бо́льшим бюджетом. Но что, если под «мне нравится» я на самом деле имею в виду «я довольствуюсь»?

Предпочитаю об этом не думать.

После смерти отца я искала утешения везде, где могла. Я покуривала травку с Аминой, переспала на первом курсе с красавчиком, жившим в комнате напротив, и однажды так сильно перепила, что навсегда усвоила, сколько алкоголя может вынести мое тело. Со мной не случилось чего-то чрезмерно нездорового; я не собиралась слетать с катушек, но мне хотелось подобраться поближе к краю и узнать, что находится по ту сторону.

Единственное, что помогло мне вернуться к себе, – моя стажировка на ТОР. И тогда я поняла, что выход – не в импульсивности, а в постоянстве. Радио всегда давало мне возможность почувствовать себя ближе к отцу. Я собиралась найти стабильную работу, дом в безопасном районе и преданного парня, который однажды стал бы моим мужем. Амина осталась бы лучшей подругой, а мама – незамужней. За исключением моей любовной жизни, все остальное шло по плану.

Но вот то, что Фил станет моим отчимом, изменит очень многое.

А как показывает практика, перемены не мой конек.

Покупка дома всегда была у меня в планах и должна была стать громадным достижением. Я живу в нем уже шесть месяцев, но обречена на то, чтобы бесконечно осваивать его. Я часами ковыряюсь в антикварных лавках в поисках искусства, а в итоге покупаю какой-нибудь абстрактный ширпотреб в «Таргет», или наношу на стены гостиной десяток образцов краски, а затем понимаю, что ни один из них не подходит в полной мере, но так устаю, что уже не могу их закрасить. По большей части я готовлю блюда из готовых ингредиентов, которые появляются у меня на крыльце дважды в неделю.

Каждый раз, когда я представляла себе взрослую жизнь, она выглядела совсем иначе. У всех важных для меня людей есть свой человек. У меня же есть только пустой дом и якобы любимая работа, которая не всегда отвечает мне взаимностью.

Вопреки здравому смыслу я переслушиваю сегодняшнюю передачу. Я всегда делала это, когда только начинала, пытаясь избавиться от недочетов, но уже давно этим не занималась. Я слушаю ответы Доминика снова и снова, пытаясь понять, что конкретно так привлекло слушателей. Ему требуется несколько минут, чтобы обрести уверенность; модуляция его голоса меняется, речь становится более плавной – сливочный крем в пирожном «красный бархат». А ведь он не робот, как мне казалось, прежде чем я услышала его в эфире. «Он как будто не хотел, чтобы о его нелегальной деятельности узнали другие», – говорит он с таким деланым удивлением, что я невольно улыбаюсь. Он отвечает на вопросы слушателей так, словно его по-настоящему волнуют их проблемы, и даже когда он не знает ответ, он делает все, чтобы убедить их, что сумеет найти его.

Хотя мне и обидно это признавать, эфир Доминика Юна на «Звуках Пьюджет» – хороший материал.

Даже папа согласился бы.

3

– Экстренное совещание, – объявляет Кент О’Грэйди следующим утром, прежде чем я успеваю расстегнуть пальто. – В конференц-зале. Через пять минут. Только старший персонал.

Я никогда не обладала достаточным статусом, чтобы попасть на экстренное совещание ТОР. Однако пару месяцев назад начальство повысило меня и сделало маленькую надбавку к зарплате. Немного тревожно оттого, что галстук с узором на манер М. К. Эшера[8] подозрительно изогнулся на груди Кента, словно тот уже успел так замотаться, что не заметил этого, но все равно приятно оказаться на важном совещании.

Я вешаю пальто на крючок возле рабочего стола и достаю ноутбук, телефон и блокнот из большой курьерской сумки. На экране телефона появляется уведомление от одного из дейтинг-приложений, которое мне так и не хватило духу удалить.

Мы скучаем! 27 мэтчей ждут тебя.

Я смахиваю оповещение и переношу приложение в корзину. Вот и вся моя личная жизнь: «Тиндер» и «Бамбл» изо всех сил пытаются вновь снискать мое расположение.

В нашем ньюсруме открытая планировка, а офисы предназначены лишь для самых старших из старших сотрудников. Пространство усеяно пустыми кофейными чашками, которые сегодня определенно нужно сложить в посудомойку. Сотрудники по очереди дежурят на кухне, но в течение двух первых лет на ТОР я почему-то задерживалась каждую пятницу, чтобы все отдраить. Тогда я думала, что просто занимаюсь тем, чем должна, будучи новичком, но я ни разу не видела фамилию Гриффина, стажера на «Звуках Пьюджет», в расписании, которое наш офис-менеджер составляет каждую неделю. В любом случае, этот вопрос никогда не казался мне настолько важным, чтобы выносить его на обсуждение с отделом кадров.

На столе у меня хитроумная система файлов с планами предыдущих выпусков, а возле компьютера висит постер «ПодКона», подписанный ведущими моего любимого подкаста о кино. «ПодКон» – ежегодный фестиваль радио и подкастинга и просто-напросто лучшее гик-мероприятие на свете. Мне удалось попасть туда пару лет назад, когда «ПодКон» проводили в Сиэтле, и хотя выступить на нем – моя давняя мечта, очевидно, что локальному радио сложно выйти на национальный уровень.

За столом напротив Палома добавляет семена льна и чиа в исландский йогурт. Она каждое утро приходит ровно в восемь и уходит ровно в четыре, сразу после того, как мы завершаем разбор дневной передачи.

– Экстренное совещание? – спрашиваю я у нее. Мы приостановили набор сотрудников; Доминик – последний, кого мы взяли перед этим. Интересно, связано ли совещание с финансовыми проблемами?

Палома размешивает йогурт.

– Кент просто драматизирует. Ты же знаешь, он любит интригу. Наверное, будет кампания для сбора средств или что-нибудь в этом духе. – Палома работает здесь уже больше двадцати лет; если она не волнуется, то, наверное, и у меня нет причин для опасений. – У тебя случайно не завалялись семена чиа? Мои кончились.

И хотя я в жизни своей не съела ни одного семени чиа, я открываю ящик стола и извлекаю оттуда полный мешок.

Вот как работает хороший продюсер. Я научила себя предугадывать любые желания Паломы. Если ведущий чем-то недоволен, то передача провалится. Палома – это причина, по которой люди обожают «Звуки Пьюджет», а я – причина, по которой Палома всегда на высоте.

– Ты ягодка, – говорит она, указывая на йогурт, – в буквальном смысле. Что бы я без тебя делала?

– Ела бы отстойный йогурт.

Раньше она вызывала у меня священный ужас. Я выросла на ее утренних новостях, поэтому, встретившись с ней в первый день своей стажировки, подавилась словами, не в силах поверить, что она настоящая. «Звуки Пьюджет» – это целиком ее детище, а ведь даже сегодня среди ведущих на общественном радио не так уж много женщин – тем более лесбиянок.

Паломе чуть меньше пятидесяти, и у нее нет детей; каждое лето она проводит в удаленном месте, название которого скрывает, вместе со своей женой – профессоршей искусствоведения – и возвращается с историями о том, как они потерялись, остались без провианта или чудом спаслись от дикого зверя. Однако в обычной жизни она работает по такому специфическому расписанию, что, уйди я с работы, кому-то новому потребовалось бы несколько недель, чтобы привыкнуть ко всем ее причудам.

Палома поправляет свою сине-зеленую вязаную шаль и идет с йогуртом по коридору в конференц-зал, где тут же становится ясно, что Дела Очень Плохи. Все сидят нахмурившись, и никто не смотрит в телефон. Даже по обыкновению бодрые жаворонки чуть менее бодры, чем обычно.

Палома, может быть, и не волнуется, но я топчусь на входе, внезапно охваченная страхом («Где мне сесть?»), хорошо знакомым по школе, когда мы с Аминой обедали в разное время. На совещании старшего персонала я все еще чувствую себя так, словно обманом проникла в какой-то частный клуб.

Высокая фигура в небесно-голубой полосатой рубашке приближается с другого конца коридора, и я сильнее сжимаю свой блокнот. Сегодня Доминик в джинсах – как непохоже на него. Они идеально отутюжены, ни складочки. Есть еще одна причина, по которой его рост так раздражает: не будь он гигантом, мне было бы удобнее смотреть ему прямо в глаза, вместо того чтобы рассматривать, в каких он сегодня брюках.

– Только старший персонал, – говорю ему я, растянув губы в улыбке, полной фальшивого сочувствия. Хоть где-то мне место, а ему – нет. – Прости.

– Дом! Входи, – говорит Кент, сидящий во главе стола, махая ему рукой.

И как ни в чем не бывало он проскальзывает мимо меня с полным термосом кофе, уже посвященный в клуб, куда я пыталась попасть годами. Надеюсь, он обожжется этим кофе.

– Блестящий репортаж, – говорит старший редактор Пол Вагнер. – Слыхали, мэр после этого подал в отставку? – Он низко присвистывает.

– Спасибо, Пол, – говорит Доминик, пробегая свободной рукой по волосам, чуть менее аккуратно уложенным, чем обычно. – Стоило того, чтобы приехать сюда в пять утра, это точно.

А. Так вот оно что.

Пол от души смеется.

– Да уж, новости не дремлют.

Обычно я слушаю ТОР по дороге на работу, но сегодня утром дослушивала подкаст. Из-за расследования Доминика мэр ушел в отставку. Неудивительно, что ему достался золотой билет на это совещание. Однако это не помешает мне кипеть от гнева.

Я сажусь рядом с Паломой и открываю свой блокнот на чистой странице. «Экстренное совещание», – пишу я сверху, почувствовав себя менее важной с приходом Доминика.

– Доброе утро, – ревет Кент, когда все одиннадцать присутствующих усаживаются на свои места. – Всегда приятно видеть улыбающиеся лица в столь раннее время. – Эшеровский узор его галстука гипнотизирует; иногда я забываю, насколько внушительным он бывает перед коллективом. Он как герой Роба Лоу в «Парках и зонах отдыха» – позитивный до зубовного скрежета. – Шай, можно тебя попросить все записывать? Ты так хорошо подмечаешь детали.

– О… без проблем, – говорю я, зачеркивая слова «Экстренное совещание», и перелистываю новую страницу, чтобы написать их аккуратнее. Не ожидала, что мне найдут применение на первом же старшем собрании, но стоит признать: я действительно хорошо подмечаю детали. И не буду же я спорить с Кентом после комплимента.

– Сперва, – продолжает Кент, – мне бы хотелось поздравить Доминика со вчерашним репортажем – и во время прямого эфира на «Звуках Пьюджет», и вечером, когда он следил за развитием событий.

Я борюсь с желанием закатить глаза и, как исполнитель, решаю не включать эту деталь в отчет. Доминик вроде бы пытается быть скромным – даже слегка розовеет, прежде чем поднять руку, как бы напоминая нам, кто он такой.

– Ближе к делу, Кент, – говорит Изабель Фернандес, продюсер утренних новостей. Мы всегда были скорее хорошими знакомыми, нежели друзьями, но в этот момент я ее обожаю. – Мы планируем кампанию по сбору средств, или что?

– У нас же она только что закончилась? – спрашивает Марлен Харрисон-Йейтс.

– Вечно мы то планируем новую, то завершаем старую, – бормочет Палома рядом, и я стараюсь не засмеяться, ведь в этом есть доля правды.

– Нет-нет, ничего подобного. Скажем так… – Кент прочищает горло, поправляет стопку бумаг. – Мы меняем программную сетку.

Вот это знатный эвфемизм!

– Пожалуйста, не ставь меня снова на утро, – говорит Палома.

– А я не хочу работать днем, – говорит наш утренний ведущий Майк Руссо.

– Дайте ему закончить, – говорю я, и благодарная улыбка Кента немного успокаивает мой сжавшийся желудок.

– Вместе с советом директоров мы пришли к выводу… что нам нужна новая передача.

В комнате воцаряется хаос. Доминик, сидящий напротив, ловит мой взгляд, и одна из его темных бровей вопросительно изгибается. Я не понимаю, почему мы постоянно встречаемся взглядами, хотя я провожу большую часть каждого рабочего дня в надежде, что мы никак не пересечемся. Я резко перевожу взгляд на заметки.

– У нас есть утренняя, дневная и вечерняя передачи, – говорит Кент. – И, судя по обратной связи, все они слишком похожи друг на друга. – Он нажимает на кнопку, и на экране появляется несколько разноцветных диаграмм. – Слушатели больше не соотносят себя с ведущими, как это было прежде, как это происходит на национальном уровне или в случае с по-настоящему популярными подкастами.

– Пардон, – надменно говорит Палома, – но «Звуки Пьюджет» – это совсем не то же самое, что «В данный момент».

– Мы же не можем сделать комика ведущим утренних новостей, – говорит Изабель.

Но в словах Кента есть доля истины. Будучи членом НОР, наша станция сама выстраивает сетку передач, и мы можем транслировать любые национальные программы. Разумеется, у них больше слушателей, чем у локальных. У них бо́льшая узнаваемость – вот почему я не перестаю твердить Доминику, что любые попытки заинтересовать слушателей в местных новостях обречены на провал.

– Но если мы запустим новый проект, нам придется отказаться от одной из прежних флагманских передач? – спрашивает Майк.

Кент качает головой.

– Не торопитесь с выводами. Эта встреча просто для обмена идеями.

Мозговые штурмы с участием продюсеров, ведущих и журналистов обычно выглядят следующим образом: ведущие и журналисты берут дело в свои руки, а продюсеры помалкивают. Нелегко высказаться в комнате, полной людей, зарабатывающих деньги разговорами.

– А как насчет круглых столов? – спрашивает Доминик. – Можно каждую неделю приглашать местных политиков и других общественных лидеров, чтобы они рассказывали нам о своей работе.

Чуть не всхрапнула.

Боже храни Изабель, которая затыкает его, – я подчеркиваю ее слова в заметках.

– Мы это пробовали пятнадцать лет назад. Сколько нам удалось продержаться? Пару месяцев?

– Тогда рынок был совсем другим, – возражает Доминик.

– Именно. Тогда было проще. – Изабель тычет в диаграмму, которая показывает, как сокращалась аудитория «Звуков Пьюджет» на протяжении последних лет. Это неутешительная диаграмма – у «Звуков» самое стабильное падение в популярности среди флагманских передач. – Теперь у всех и каждого есть собственный подкаст – даже у малолеток. Конкуренция непомерная. Выделиться невозможно.

– Может быть, что-то об окружающей среде, – предлагает Марлен. – На северо-западе все беспокоятся об экологии. Каждый эфир можно уделять небольшим мерам, которые люди могут предпринять, чтобы снизить свой углеродный след. У меня уже есть в запасе много материалов об осознанном фермерстве.

– Мы думаем слишком узко, – говорит Кент. – Мы и так чрезмерно локальны.

Майк предлагает кулинарную передачу, а Пол – передачу о сторителлинге – отличная, на мой взгляд, идея. Но Кент возражает, что это слишком похоже на подкаст «Мотылек» – наверное, поэтому мне и понравилось предложение. Доминик вбрасывает еще пару идей, которые, на удивление, звучат даже скучнее, чем первая. Настоящий триумф.

– А как насчет дейтинг-шоу? – бормочу я, обращаясь не столько к коллективу, сколько к пуговице на вельветовой юбке, решив, что никто не обратит внимания на самого низкорослого старшего продюсера ТОР. Этого еще никто не предлагал, но идея не покидает меня после помолвки мамы и настойчивых попыток моего телефона напомнить о том, что я ни с кем не встречаюсь.

Однако меня слышит Марлен.

– Общественное радио старается туда не лезть. И на то есть веская причина: правила Комиссии по связи. Любые пикантные подробности – под запретом.

– Мы вполне можем сделать передачу о дейтинге, не взбесив ФКС, – защищает меня Палома, и я чувствую прилив гордости. – В прошлом году мы записали блок о репродуктивном здоровье и блок о половом воспитании в старших школах.

– Да! – говорит Изабель. – Но нужно что-то новое. Свежее.

Доминик закатывает глаза так сильно, что я беспокоюсь за его зрение. Разумеется, дейтинг-шоу не вписывается в представления магистра журналистики о том, каким должно быть общественное радио.

– Как насчет дейтинг-шоу, которое ведет парочка? – спрашивает Палома.

– Уже было, – говорит Кент. – Примерно десяток раз на десятке других подкастов.

– Дейтинг-шоу, которое ведут бывшие, – полушутя говорю я.

Комната затихает.

– Продолжай, – говорит Палома. – Дейтинг-шоу, которое ведут бывшие?

У меня и в мыслях не было, чтобы это прозвучало захватывающе, – это лишь потенциальная вариация на тему дейтинг-шоу. Но, может быть, это и впрямь неплохая идея.

– Э-э-э, – говорю я, чувствуя, как кровь приливает к лицу – это всегда происходит со мной, когда я оказываюсь в центре внимания. В комнате, полной знакомых мне людей, людей с невероятными голосами, я зациклена на собственном голосе сильнее, чем когда-либо. Он такой высокий и гнусавый, хуже обычного. Эти люди не говорят «э» или «ну». Не спотыкаются о слова.

Доминик буравит меня взглядом, словно бегущую строку на кабельном телевидении. Даже когда он сидит, его поза такая напряженная, а изгиб плеч такой острый, что после работы его мышцы, должно быть, болят каждый день. Уже не первый раз мне хочется, чтобы он не садился напротив меня.

– Что ж. – Отличное начало. Я прочищаю горло. Это то же самое, что предлагать своей команде темы для блоков во время еженедельных питчингов. Я справлюсь. Они все слышали мой голос. Всем пофиг – а если и нет, то не станут же они при мне отпускать ехидные шуточки. – Дейтинг-шоу, которое ведут бывшие – так… так оно, в общем, и есть. Мы посвятим слушателей в их отношения, в историю их знакомства и расставания. Мы познакомим слушателей с двумя друзьями, ведущими, теми, кем они стали после расставания. Одну половину эфира можно уделить какой-нибудь истории, а вторую – образовательной информации. В каждом выпуске они могли бы рассказывать о своем прошлом, а также изучать тренды дейтинг-культуры, брать интервью у экспертов или даже проводить консультации в прямом эфире, чтобы понять, что пошло не так в отношениях слушателей.

Когда я слышу себя в этот момент, я, к собственному удивлению, понимаю, что мне действительно хотелось бы это послушать. Зачастую общественное радио избегает развлекательного контента, но даже мой папа получил бы удовольствие от подобного – от чего-то среднего между «Этой американской жизнью» и «Современной любовью». Мы могли бы в прямом эфире обсудить впечатления обеих сторон после свидания через «Тиндер» или пообщаться с тем, кто заго́стил[9] кого-то.

И тут я заставляю себя остановиться. В голове я уже использую слово «мы», словно продюсер этой передачи. Она уже сложилась у меня в голове.

– Как уже сказал Кент, существует множество передач об отношениях, многие из которых ведут парочки, – говорю я уже более уверенно. Мои коллеги – другие старшие сотрудники, а также Доминик – все еще слушают – меня. – Но… что, если мы попытаемся выяснить, почему именно не сложились отношения, взяв двух бывших в качестве ведущих и изучив их проблемы? Ведь именно это люди и хотят узнать? Что они сделали не так?

Это вопрос, которым я задавалась много раз. Я разрешаю себе ухмыльнуться и откинуться в кресле.

– Очень даже ничего, – говорит репортер Жаклин Гийомон, когда болтовня в комнате стихает. – Я бы такое послушала.

– Это необычно, – говорит Майк, – но, надо сказать, мне нравится ход мысли Шай. Может быть, именно это нам и нужно – что-то эдакое.

– Нам нужны двое бывших в качестве ведущих, – говорит Изабель, – но с этим-то мы уж, наверное, справимся?

Палома протягивает руку и черкает в моем блокноте: «Отличная работа»; я чувствую, как свечусь изнутри.

– Я извиняюсь, но это не сработает, – говорит Доминик, протыкая пузырь моей гордости. Между бровями у него появляется складка.

– Это еще почему? – Я так сосредоточена на нем, на внезапном желании с силой надавить ему большим пальцем на эту складку, что не замечаю, как Палома, сидящая рядом, скребет по донышку йогурта. Единственный раз, когда я набираюсь смелости высказаться на собрании – собрании, на котором его вообще быть не должно, – и он уничтожает мою идею.

– Это не то чтобы новаторская журналистика.

– А с каких это пор все должно быть новаторским? Передача растормошит людей, может привлечь аудиторию вне нашего привычного охвата. Может быть, благодаря ей даже увеличится размер пожертвований для станции. – Я смотрю прямо на Кента, когда говорю это. – Не можем же мы каждый день свергать мэров.

– Нет, но должны проявлять хоть немного уважения, – говорит Доминик. Он выплевывает последнее слово, наклонившись вперед и впившись в край стола. – Бывшие, которые выясняют между собой, почему они расстались? И дают советы об отношениях? – Он усмехается. – Больше похоже на материал для спутникового или, боже упаси, коммерческого радио. Звучит… пошло.

– А разоблачение подробностей из личной жизни мэра – не пошло?

– Во имя новостей – нет.

Присутствующие, как ни странно, захвачены происходящим. Непривычно тихий Кент что-то черкает в блокноте. Я никогда не видела, чтобы на совещании так спорили – уверена, он нам этого так просто не спустит. Но пока он не против, я продолжаю.

– Ты думаешь, что общественное радио существует только ради новостей, но это не так, – говорю я, сжимая ручку изо всех сил. Я представляю, как колпачок отлетает и забрызгивает его грудь чернилами, уничтожая рубашку, которую он, должно быть, так тщательно выбирал сегодня утром. Чернила капают вниз по голубым полоскам на его джинсы. – Этим оно и прекрасно. Радио бывает не только образовательным, но и душещипательным, захватывающим или попросту веселым. Мы не просто преподносим факты – мы рассказываем истории. Поработал здесь четыре месяца и решил, что знаешь сферу вдоль и поперек?

– Ну, у меня же есть степень по журналистике Северо-Западного. – Он произносит название своего университета с такой небрежностью, словно попасть туда не составляет особого труда и не стоит шестьдесят тысяч. – Так что, полагаю, диплом, висящий у меня над столом, дает мне право судить.

Наконец Кент поднимает руку, указывая нам поостыть.

– Много пищи для размышлений, – говорит он, а затем двумя словами заставляет меня утратить всякую надежду: – Еще идеи?

Спустя двадцать минут Кент завершает совещание, сделав все возможное, чтобы вселить в нас уверенность в том, что станции ничего не грозит.

– Все на ранней стадии, – говорит он. – Мы еще ничего не меняем в расписании.

И все же сложно не заметить легкий налет тревоги, сквозящий в болтовне моих коллег, когда они покидают зал с кружками остывшего кофе. Я задерживаюсь, пока не остаюсь в комнате одна, надеясь избежать Доминика. К несчастью, он ждет меня в коридоре, готовый наброситься.

– Иисусе, – говорю я, прижимая блокнот к скачущему сердцу, когда он застает меня врасплох. – Ты что, еще не закончил учить меня работе, которой я занимаюсь десять лет?

Между бровями вновь возникает складка; он выглядит чуть мягче, чем на совещании.

– Шай, я…

– Дом! Шай! – встревает Кент. Это немного раздражает – на мгновение мне показалось, что Доминик собирается извиниться.

Но это так же вероятно, как то, что Терри Гросс[10] уйдет со «Свежего воздуха».

– Кент, – говорю я, приготовив собственное извинение. – Прошу прощения за то, что произошло на совещании. Ситуация вышла из-под контроля.

Все, что он говорит в ответ, это:

– У меня сейчас несколько встреч, но я хочу поговорить с вами в конце дня. Заглянете ко мне в кабинет в полшестого? Вот и славно. – Он разворачивается и уходит по коридору, оставив меня наедине с Домиником.

– А мне нужно записать интервью. – Он слегка улыбается, но быстро возвращается к своему демоническому Я и добавляет: – Комната А. Если тебе интересно.

4

Офис Кента – настоящий храм общественного радио. На стенах развешаны фото, где Кент пожимает руки каждой знаменитости НОР, и ряды обрамленных дипломов, а на полке расположились старинные приборы для звукозаписи.

Я весь день была занята. Рути, изголодавшейся по сплетням после утренних шепотков, все-таки удалось затащить меня в звуковую комнату перед обедом. Я рассказала ей об экстренном совещании и – с некоторой неохотой после спора с Домиником – о своей идее.

Ее глаза расширились за стеклами прозрачных очков.

– Передаче вроде этой только и нужно, что запоминающееся название – например… «Экс-каст» или «Экс-просвет».

Я фыркнула, но мне сразу очень понравилось.

– Как секс-просвет?

– Ага. Или для НОР это немного чересчур?

– Может быть, – сказала я, но, честно говоря, я понятия не имела. К тому же это всего лишь идея, которую я вбросила во время мозгового штурма, и она вряд ли к чему-нибудь приведет. Общественное радио не слишком-то открыто инновациям.

Когда мы садимся в кресла у стола Кента, он отходит заварить чай. Доминик встает и начинает ходить туда-сюда.

– У меня из-за тебя кружится голова, – говорю я ему.

– А ты не смотри. – И все же он останавливается – прямо перед фото очень молодого Кента, зажатого между Томом и Рэем Мальоцци – ведущими «Разговоров о тачках». Разумеется, он прислоняется к стене. Да поняли мы уже, что ты высокий. – Волнуешься?

Я пожимаю плечами, не желая признавать, как неловко мне находиться на этой встрече. Никогда не знаешь, чего ожидать от Кента. Когда-то он меня немного напрягал, и хотя мы отнюдь не друзья, нам всегда удавалось ладить. Или, по крайней мере, я всегда делала именно то, чего он от меня хотел, и нам никогда не приходилось взаимодействовать сверх меры. По его просьбе я брала дополнительные смены во время кампаний, и хотя я имела полное право требовать у него сверхурочные, я никогда этого не делала, даже когда работала допоздна. Со временем эти поздние смены превратились в привычку, от которой я не могу избавиться.

– Я работаю здесь уже почти десять лет. Больше не волнуюсь.

– Десять лет – и по-прежнему занимаешься одним и тем же, – говорит он. – Тебе не скучно?

– Ну, слава богу, есть ты, чтобы я не могла заскучать. Очень весело в последний момент звонить гостье и говорить, что все переносится, хотя ее приглашали за несколько месяцев до эфира и она была вынуждена отменить собственные важные дела.

– О, – произносит он так, словно эта мысль и впрямь ни разу не приходила ему в голову. – Я не знал. Блин. Мне жаль. Она расстроилась?

– Мне удалось сгладить острые углы, – говорю я, пораженная его реакцией. Неужели он днем правда хотел извиниться? – В следующем месяце мы посвятим поведению животных целый эфир, чтобы искупить вину. И прежде чем ты скажешь что-нибудь по этому поводу – да, я знаю, это не новости, но такие передачи очень популярны. Особенно во время кампаний по сбору средств.

Он выставляет ладони.

– Я ничего не собирался говорить. Вообще-то в магистратуре нас учили тому, как правильно унижаться, если взбесил человека, у которого берешь интервью.

Я медлю с ответом.

– Подожди, ты серьезно?

Затем его броня дает трещину, и он издает смешок. Острое, хриплое «ха», которое пустило бы помехи, произнеси он его в микрофон. Количество раз, когда я слышала смех Доминика за последние четыре месяца: меньше десяти. Видимо, новостям запрещено быть смешными.

– Нет, но на секунду ты явно мне поверила.

Хм. Редкий момент, когда он видит себя со стороны. Но осознает ли он, что упоминает магистратуру при каждом удобном случае?

Появляется Кент с дымящейся кружкой чая.

– Шай, Дом, – говорит он, кивая нам по очереди.

Доминик проскальзывает в кресло рядом со мной, и в этот момент я замечаю, как близко мы сидим – между нами не больше тридцати сантиметров. Его ноги такие длинные, что колени упираются в стол Кента, и я чувствую запах его одеколона. Морская соль и что-то еще – шалфей?

Отодвигать кресло – как-то неловко. Придется страдать.

Кент делает медленный глоток и на мгновение закрывает глаза, смакуя чай. Когда он открывает их, его лицо расплывается в ухмылке, что приводит меня в глубокое замешательство.

– Все так очевидно, – говорит он. – Прямо у нас перед носом. – Он делает еще один глоток, а затем сжимает губы. – Все гениальное – просто.

– Вы о чем? – спрашивает Доминик с ноткой раздражения в голосе. Она едва слышна, но она есть.

– Вы двое. Ведущие на передаче Шай.

Наступает короткая пауза, а затем мы оба взрываемся смехом. Заявление Кента – абсолютная нелепица, и тем не менее он произносит его как ни в чем не бывало. Мое сердце подпрыгивает на слове «ведущие», но это, должно быть, шутка. Наверное, он имел в виду «продюсеры».

Я украдкой смотрю на Доминика и, кажется, впервые вижу его по-настоящему озадаченным. Обычно он такой серьезный и стоический – стопроцентно объективный репортер. В этом новом выражении его лица есть некая открытость.

– Даже не знаю, с чего начать, – говорит Доминик между смешками – должна признать, он с ними немного перебарщивает. Не настолько же задумка Кента смешная, чтобы вот так ржать над ней? – Это ведь шутка?

– Вовсе нет, – говорит Кент; не исключено, что все присутствующие сошли с ума. – Что думаете?

– Ну, помимо очевидного – того, что Шай никогда не была ведущей… мы не встречались, – говорит Доминик, и хотя это меня слегка задевает, он абсолютно прав. В предложении Кента тысяча и один недочет, и, несмотря на то что тема передачи мне близка, я не ведущая. У меня нет нужной подготовки, нужного опыта или нужного голоса.

– Ты тоже никогда не был ведущим, – уточняю я.

– Но я выходил в прямой эфир.

Я не хочу препираться с Домиником перед Кентом, но его самодовольство меня поражает.

– Ты же вчера впервые вышел в прямой эфир? – Я издевательски ему аплодирую. – Должно быть, ты все узнал о журналистике во время магистратуры, длиной в год, а потом – все о прямых эфирах во время часового шоу. Отменно, ничего не скажешь.

Ухмылка Кента вселяет в меня ужас.

– Видите? Это оно. То, о чем я говорю. То… что есть между вами. Завораживает. Я наблюдаю за тем, как вы ведете себя в ньюсруме. Да, знаю, я много времени провожу у себя в кабинете, но я наблюдателен. Между вами потрясающая химия, естественный конфликт. Доминик горит только новостями и неопровержимыми фактами, а тебе, Шай, нравятся материалы помягче, почеловечнее.

Мне совсем не нравится его «помягче» – оно будто намекает, что мне по душе все, что более женственно.

– Слушатели смогут встать на ту или иную сторону, – продолжает Кент. – На сторону Дома или на сторону Шай. Можно внедрить хэштеги, подзаработать на соцсетях.

– Но я журналист, – говорит Доминик, – и весьма неплохой, судя по тому, что произошло в последние дни.

– Но я знаю, что ты также можешь рассказывать и о человеческом опыте, – говорит Кент. – То личное эссе, что ты написал в университете, – мы все прочли его, когда ты подавал сюда резюме. Оно было захватывающим и, более того, трогательным.

Должно быть, он имеет в виду самую обласканную статью Доминика – историю о путешествии в Южную Корею, во время которого он впервые встретился со своими бабушкой и дедушкой. В отличие от всех остальных в ньюсруме, я не заплакала, но держала под рукой коробку с салфетками. На всякий случай.

– Думаю, мы игнорируем самую очевидную проблему, – говорю я немного жестче, чем стоило бы в разговоре с начальником, но, с другой стороны, я никогда не обсуждала с начальником подробности своей любовной (скорее безлюбовной) жизни. Это даже на правду не похоже. – Мы с Домиником никогда не встречались. У нас не было никаких отношений.

Кент машет рукой.

– Вы никогда не распространяетесь о своей личной жизни на работе, и я это, само собой, ценю. Отдел кадров тоже. Но поверьте мне, никто из вашего окружения не удивится, если услышит, что вы пережили расставание. Особенно после того, что сегодня произошло в конференц-зале.

– Не уверена, что понимаю, к чему вы клоните.

– Мы придумаем отношения, – говорит Кент, словно это так просто. – Мы придумаем расставание. А затем мы создадим передачу.

Молчание. Снова.

Все это не укладывается у меня в голове. Кусочки на месте, но они словно взяты из разных пазлов. Кент хочет, чтобы мы разыграли отношения – нет, чтобы мы притворились, что они у нас были. Мой шеф, радиолегенда Сиэтла Кент О’Грэйди, хочет, чтобы мы притворились, что встречались, а затем обсудили дейтинг-культуру в прямом эфире общественного радио.

Кто-то хочет, чтобы мой голос прозвучал по радио.

– То есть мы должны солгать. – Доминик скрещивает руки на груди. Его рукава снова закатаны, обнажая жилистые предплечья. Он кивает в сторону стены с наградами. – Добившись всего этого, вы хотите, чтобы мы солгали.

– Я должен держать станцию на плаву, – говорит Кент. – Нам нужно хитовое шоу – и как можно скорее. Всем по барабану известные ведущие. Слушатели хотят свежей крови, и вы двое можете ею стать. – Он постукивает по столу, разделяющему нас. – У нас нет ни денег, ни времени на то, чтобы подготовить двух новых ведущих или чтобы привлечь чьего-либо бывшего партнера. Между вами есть химия. И все мы здесь, чтобы рассказывать истории, верно? Так давайте же поведаем лучшую историю о расставании. Мы не солжем – просто слегка приукрасим правду.

Истории. Ложь. Граница между ними весьма размыта.

– Представьте себе: часовое еженедельное шоу. Подкаст. Хэштег. Да что там – свой собственный бренд. Мы можем так раскрутить эту историю. – Кент на моих глазах превращается в торгаша. – Разве не здорово будет иметь передачу с национальным охватом в ТОР? У Филадельфии есть «Свежий воздух», у Чикаго – «Эта американская жизнь»… а у нас может быть эта, пока что безымянная, передача.

На мгновение я разрешаю себе помечтать: я сижу в большой студии с микрофоном, пока слушатели висят на линии.

– «Экс-просвет», – говорю я почти неслышно.

– Что? – переспрашивает Кент.

Я повторяю название чуть более уверенно.

– «Экс-просвет»… Да. Да. Мне очень нравится.

Он говорит о передаче так, словно то, что пару часов назад было всего лишь идеей, уже почти реально, словно до нее можно дотянуться и потрогать. Он явно потратил целый день, чтобы понять, как лучше нам все презентовать. Может быть, так и работает мозг программного директора – а может быть, ему действительно позарез нужно что-то новое.

Кент хочет, чтобы я лгала.

Кент хочет, чтобы я вела шоу.

– Мой голос, – говорю я. Мужчины поворачиваются ко мне, словно заранее знают, что не так с моим голосом, но не желают признавать это, пока я не объясню сама. Словно это нормально – оскорбить человека, если сперва он сам себя оскорбит. – Что? Вы оба знаете, что я имею в виду. Мой голос в прямом эфире – это катастрофа.

– Ты слишком строга к себе, – говорит Кент. – На общественном радио любят уникальные голоса. Сара Вауэлл, Старли Кайн[11]. Поразительно, но есть люди, которым не нравится даже Айра Гласс. И ты ведь хочешь быть в эфире. – Он говорит это, будто знает, с какой тоской я смотрю на Палому во время «Звуков Пьюджет».

– Ну… да, – говорю я. – Но не важно, чего хочу я. – Или важно? Я уже не уверена.

Я все еще не могу поверить, что мы говорим об этом. Что мы обсуждаем мою – и Доминика, из всех людей – кандидатуру в качестве ведущей на шоу об отношениях, которых у нас никогда не было. Вчера я, должно быть, провалилась в альтернативную реальность: сначала собеседование, которое, как уверенно заявляет мне Амина, не приведет к получению работы, затем помолвка мамы, а теперь – выдуманные отношения и фальшивое расставание с новой звездой Тихоокеанского общественного радио. Того и гляди воскреснет Карл Кэссел[12] и оставит мне сообщение на автоответчике.

– Простите, я совсем запутался, – говорит Доминик, и он так расстроен, что я, как ни странно, испытываю к нему сочувствие. Оно размером с Пало́мино семечко чиа. – Мэр ушел в отставку. И вы после репортажа такого уровня хотите снять меня с новостей ради какого-то второсортного шоу?

– Никто и не отрицает, что ты замечательно справился. – Кент отпивает чай. – Но это только один материал, а на нем далеко не уедешь. Быть репортером тяжело. Расследования чудовищно выматывают. Думаешь, сможешь поставлять подобный материал один за другим?

Доминик упирается локтями в колени и смотрит в пол; румянец медленно проступает на щеках, и на лице возникает новое чувство: стыд. Он хочет, чтобы Кент поверил в него – он привык к этому с самого начала. Тут я вспоминаю, насколько он молод. Магистратура длилась лишь год – должно быть, ему всего-навсего двадцать три.

Кент сочувственно улыбается, как бы пытаясь спасти Доминика от перегрева.

– Вчера люди были от тебя в восторге, Доминик, – говорит он. Это признак отличного менеджера: когда он чего-нибудь хочет, Кент точно знает, как нас умаслить – даже если сперва ради этого нужно нажать на больные места. – И от тебя они тоже будут в восторге, Шай. Им просто нужно узнать вас поближе. Не хотелось мне это говорить при всех – пока еще рано, – но… – Он медленно и размеренно выдыхает. – Грядут сокращения. Говорю это скрепя сердце, правда.

Сокращения. Вес этого слова приковывает меня к креслу. Он говорит о новой сетке передач, в то время как они уже запланировали сокращения?

– Черт, – говорит Доминик, и я с прищуром смотрю на Кента.

– То есть совещание было, по сути, возможностью для нас побороться за свои места? – спрашиваю я. – Без какого-либо предупреждения?

– И, к счастью для вас, вы, вполне вероятно, сумели сохранить свои места.

– К счастью для нас, – бормочет Доминик себе под нос. – Как же.

– Что насчет «Звуков Пьюджет»? – спрашиваю я. У меня перед глазами мелькают диаграммы. Я заранее знаю ответ; Кент мог бы с тем же успехом толкнуть стол мне в грудь. Я только сейчас поняла, что ради новой передачи придется прикончить Пало́мину.

– Мне очень жаль, Шай. Цифры не врут. У этого шоу самые низкие рейтинги, и нам придется его закрыть. Мне жаль это делать. Совет настаивал на этом несколько месяцев, и у меня связаны руки. Я собирался рассказать вам об этом с Паломой завтра.

– Что с ней будет?

– Ей предложат очень щедрую компенсацию, – говорит Кент. – Ужасно, что приходится так поступать. Терпеть не могу сокращения. Самая ужасная часть моей работы. Но неизбежная. – Его лицо светлеет. – Если вы согласитесь, я сделаю все что в моих силах, чтобы вы были счастливы. Вы даже сможете сами выбрать себе продюсера.

– Рути, – немедленно отвечаю я. – Это она придумала название.

– Отлично. Мне не хотелось ее увольнять, она славная. Хотите Рути – она ваша.

Доминик встает, вытягиваясь в полный рост.

– Совет директоров на это не подпишется.

– Я обо всем позабочусь, – говорит Кент. – Мне нужен ваш ответ к следующей пятнице – или я выдам вам обоим письма с блестящими рекомендациями и вы приступите к работе над своими резюме. – Его взгляд останавливается на Доминике. – Потому что несколько репортеров мне тоже придется сократить.

Доминик резко выдыхает, как после удара под дых. Я хочу ему посочувствовать. Я хочу посочувствовать Паломе и каждому, кто потеряет свою работу. Честное слово, хочу, но…

«Люди будут от тебя в восторге, Шай», – сказал Кент.

Они прислушаются.

Ко мне.

– Забудьте, – говорит Доминик, направляясь к двери с окаменевшими плечами. – Я в этом участвовать не буду.

5

Я провожу кисточкой по холсту и скептически перевожу взгляд с фотографии яблоневого сада на собственную живописную версию. Пара красных клякс, пара зеленых. Прямо скажем, не шедевр.

– А потом он, по сути, дал вам понять, что вы потеряете работу, если не станете ведущими? – спрашивает Амина, окуная кисточку в зеленую краску.

– Да. Жесть, правда?

Она низко присвистывает.

– Не просто жесть, а граничит с нарушением закона. Я должна обсудить это с друзьями из отдела кадров.

Мы на «Залейся краской» – ежемесячном вечере рисования в местном винном баре. Мы уже давно ходим сюда после работы, чтобы расслабиться, но у Амины получается гораздо лучше – я же, наоборот, увеличиваю уровень стресса. Парочка посредственных пейзажей с деревьями все-таки заняла место в комнате для гостей. Но кто ко мне приедет? Почему у меня вообще есть гостевая комната? Все, кого я знаю, живут в Сиэтле, но я просто не смогла придумать, что мне делать с третьей спальней.

– Все не совсем так, – настаиваю я. – Просто он правда волнуется за станцию. Но это в любом случае не важно, потому что Доминик отказался участвовать. – А это значит, что если он не передумает в течение десяти дней, то мы оба останемся без работы.

– Отстой. Мне очень жаль.

Я еще не успела по-настоящему осознать, что нас ждут сокращения. С момента встречи с Кентом прошло всего несколько часов, и я, наверное, еще цепляюсь за «Экс-просвет» как за спасательный круг. Мой шанс выйти в эфир и заняться чем-то новым, волнующим и принципиально незнакомым – в руках человека, который ясно дал понять, что не слишком-то меня жалует. И это чувство взаимно, но я бы перетерпела, если бы мне дали собственную передачу.

– Я тебя знаю, – продолжает Амина. – Ты ведь очень хочешь эту работу, да?

– Очень, очень хочу. – Я вздыхаю и окунаю кисточку в воду, а затем опускаю в голубую краску. Небо – уж его-то я, блядь, как-нибудь нарисую. И только когда я провожу кисточкой по холсту, я понимаю, что рубашка, которую сегодня надел Доминик, была того же цвета. – Это глупо, я понимаю. Я уже прикинула темы отдельных выпусков, а затем по дороге сюда начала думать о логотипе… но все это не имеет смысла.

– Эй. Это не глупо. – Она прикусывает нижнюю губу. – Но чисто гипотетически ты бы врала, верно? Разве это немного… не по-журналистски?

Я пользуюсь оправданием Кента:

– Это сторителлинг. Мы в каком-то смысле будем разыгрывать представление. Многие ведущие меняют свой характер в эфире. Никто не ведет себя в жизни так же, как на радио, – все это исключительно ради шоу. Ты специально создаешь образ, с которым слушатели могут соотнести себя.

– В таком случае это, наверное, правда имеет смысл, – говорит она, но ее тону не хватает убежденности. – Итак. Доминик. Ты ведь хотя бы попытаешься его убедить, так?

– Без понятия, каким образом, но да.

– Чем конкретно он тебе так не нравится?

Я с досадой вздыхаю – и из-за вопроса, и потому, что умудрилась превратить небо в мутную коричневую лужицу.

– Он решил, что все знает о радио, и постоянно размахивает своей степенью, будто она делает его каким-то суперэкспертом в журналистике. От одной только мысли о совместной работе меня трясет. Что ж, по крайней мере позиция соведущих ставит нас в равное положение и может показать ему, что он не лучше меня.

– А он симпатичный?

– Что? – Я давлюсь своим пино-нуар. – Это здесь при чем?

Амина пожимает плечами и отворачивается, якобы отвлекшись.

– Ни при чем, просто любопытно.

– Ну… объективно говоря… он ничего. – Я пытаюсь отвертеться, намеренно не думая о его предплечьях или росте – вместо этого вспоминаю, как ему приходится наклонять шею, чтобы посмотреть на меня сверху вниз. Смогла бы я терпеть такое пять дней в неделю?

Амина отпивает немного розé, и ее губы изгибаются в едва заметной улыбке.

– Вот только не надо, – говорю я ей.

– Я ничего не сказала.

Инструктор проходит мимо нашего ряда и восторгается картиной Амины.

– Как всегда, отличная работа, Амина, – говорит она, а затем поворачивается к моему шедевру, и улыбка становится натянутей. – Уже почти. Вы двигаетесь в правильном направлении.

Амина сияет. Я закатываю глаза.

– Вот что для меня самое странное в этой ситуации, – говорит Амина. – Ты уверена, что сможешь говорить о своих бывших по радио? Вынести все свое грязное белье в прямой эфир?

Я задумываюсь над этим.

– Видимо, придется. Но мое белье не такое уж грязное, правда? После Трента у меня не было серьезных отношений.

Трент: разработчик с добрыми глазами и преждевременной сединой, с которым я встречалась три месяца в начале прошлого года. Он регулярно делал взносы во время кампаний, поэтому я свайпнула его вправо. На первом же свидании он рассказал мне, как сильно хочет завести семью. Мы вместе проводили каждые выходные, и я быстро к нему привязалась. Мы бродили по фермерским рынкам и паркам, ходили на серьезные пьесы. Мне нравилось, как он обнимал меня в постели, зарывался лицом в затылок и говорил, как сильно ему нравится просыпаться рядом со мной. Я решила, что за «нравится» последует «люблю», но когда однажды в воскресенье по пути на бранч с моей мамой я выпалила признание, он чуть не уехал в кювет.

– Не знаю, готов ли я к такому, – сказал он.

В тот момент мы слушали «Стой-стой… не подсказывай!» и соревновались между собой: зарабатывали очки, когда угадывали ответы прежде, чем это сделают участники. Я тут же выключила радио, не желая, чтобы этот опыт навсегда испортил для меня шоу.

Он настаивал на том, что мы все еще можем хорошо проводить время. И что вовсе не странно, что я люблю его, а он меня – нет. Но он порвал со мной в тот же вечер после самого неловкого ужина в моей жизни.

Я всегда была твердо настроена против бранчей, и Трент лишь укрепил эту позицию.

Люди говорят, что хотят чего-то серьезного, но как только все движется в этом направлении, они удирают прочь. Они либо лгут, либо понимают, что не хотят чего-либо серьезного со мной. Этим и объясняется мой перерыв. Но он не мешает мне мечтать о том, что когда-нибудь я выйду замуж. Просто «когда-нибудь» кажется куда более далекой перспективой, когда тебе двадцать четыре, чем когда тебе двадцать девять.

– Я уже предлагала клонировать Ти Джея, – пожимает плечами Амина. – Не моя вина, что технологии развиваются так медленно.

– А ты действительно очень щедрая. – Я подкрашиваю свое дерево красным. Ой, теперь оно выглядит смертельно раненным. Если я повешу это в своем доме, меня замучают кошмары. – Честно говоря, куда большее опасение, чем Доминик или содержание передачи, у меня вызывает мой голос.

– Шай, – мягко говорит Амина, потому что знает, как сильно я стесняюсь. Бывали случаи, когда я умоляла ее делать за меня важные телефонные звонки.

– Ну правда, Амина. Кому нужна Кристен Шаал[13], когда есть Эмили Блант?

– Мне нравятся уникальные голоса. Большинство старых белых пердунов с НОР звучат для меня абсолютно одинаково. И я тоже ненавижу звук собственного голоса. Автоответчик меня убивает.

– В моем случае это не просто автоответчик – это час каждую неделю плюс подкаст.

– Что бы сделал заурядный белый мужик? – спрашивает она.

Мы с Аминой изобрели эту шутку много лет назад после того, как она посетила семинар об этническом разнообразии на работе. Амина – коренная американка, и она пересказала мне, что, по статистике, женщины – особенно цветные женщины – реже требуют того, что мужчины требуют даже не задумываясь. ЧБСЗБМ? – спрашивает одна из нас у другой, когда нужен совет.

– У заурядного белого мужика, скорее всего, был бы идеальный голос для радио, – говорю я. – Но хватит обо мне. Как прошло собеседование?

Амина пытается сохранять невозмутимость.

– Я прошла первый этап. На следующей неделе у меня второе собеседование по телефону.

Я визжу.

– Поздравляю!

– Спасибо, – говорит она и через силу смеется. – Все еще кажется, что они идут мне навстречу, но надо признать – это хорошая прокачка для эго.

– Ты и правда хочешь уехать из Сиэтла?

– Я люблю Сиэтл, – говорит она, немного помедлив, – но, наверное, я готова к переменам.

Готова к переменам. Амина, возможно, устроится на новую работу, мама повторно выйдет замуж, а моя передача закроется к концу следующей недели. К такой перемене, как уход с ТОР, я определенно не готова.

– Видимо, моя мама тоже.

– И что… что ты об этом думаешь?

Прошли всего сутки, а они уже назначили дату: 14 июля. Приглашены в основном члены семьи – но семья моей мамы состоит из меня и из Амины с Ти Джеем, в то время как у Фила есть дети, внуки и супруги детей. Видимо, в ближайшем будущем они все станут и моей семьей тоже.

– Хороший вопрос, – отвечаю я. – Все это так внезапно.

– Да, но им уже под шестьдесят. Нет смысла ждать.

– Ты ведь приедешь поддержать меня на свадьбе? Даже если, – мой голос немного меня подводит, – даже если тебе придется лететь из Вирджинии?

Амина проводит кончиком кисточки по моему носу.

– Конечно. Не могу же я пропустить такое событие.

* * *

Дом: щелкаю выключателями, ставлю подкаст. Я проверяю каждую комнату, чтобы убедиться, что одна в доме. Не то чтобы я боюсь, что кто-то вломился и прячется за дверью, собираясь меня убить, – просто, ну, почему бы и не убедиться.

Это нормально. Все, кто живут одни, наверняка это делают.

Убедившись, что маньяков в доме нет, я продолжаю вечерний ритуал: пижама, ноут, диван. У меня есть свой кабинет, но я предпочитаю гостиную. Благодаря телевизору в комнате чуть менее одиноко, даже когда он выключен. Наверное, чуть погодя я развлекусь с недавно купленным вибратором – хотя бы потому, что наш с Аминой разговор напомнил мне о том, что у меня почти год не было секса. Конечно, сольный режим – это немного другое, зато у меня есть установленный порядок. И уж что-что, а его я довела до совершенства.

Только когда я достаю ноутбук из рабочей сумки, я понимаю: к концу следующей недели у меня, возможно, не будет работы, которой я смогу себя завалить.

Вместо того чтобы открыть рабочую почту, я захожу в свой банковский счет. У меня достаточно сбережений, чтобы продержаться пару месяцев, и скорее всего, я подам заявку на пособие по безработице. Слабо себе представляю, как это работает. Я вроде бы как и должна это знать, но я никогда не меняла работу. Государство… просто будет давать мне деньги? Господи, я убогая миллениалка. Я поднимаю архивы «Звуков Пьюджет», уверенная в том, что мы в какой-то момент записывали передачу об этом, но функция поиска на сайте мучительно устарела – она доводит меня до белого каления прежде, чем мне удается найти нужную информацию.

Следующая остановка – форум с вакансиями в общественных СМИ, о котором говорили некоторые из моих коллег в ТОР. Вакансия продюсера в Аляске. Вакансия репортера в Колорадо. Вакансия главного редактора в Сент-Луисе.

И ни одной вакансии на весь штат Вашингтон.

Я знала, что на общественном радио сложно найти работу, но не осознавала, что дела настолько плохи. Я прижимаю руку к груди, пытаясь унять панические вздохи. Не представляю, чем буду заниматься, если не найду работу на общественном радио. Это все, что я знаю – все, что когда-либо знала. Разумеется, некоторые из этих навыков можно перенести в новую сферу, но я не готова покинуть нынешнюю. Я слишком люблю радио, чтобы с ним расстаться.

Я должна убедить Доминика принять участие в шоу. А для того чтобы это сделать, мне нужно хоть что-нибудь о нем узнать. К счастью, благодаря работе продюсера я блестяще владею навыком интернет-сталкинга.

У него открытая страница на «Фейсбуке». Боже храни наше поколение и отсутствие личных границ. Только вот… неужели я на поколение старше Доминика? У него на странице не указана дата рождения, но он поступил в магистратуру сразу после бакалавриата. То есть сейчас ему 23–24 года. Я стопроцентная миллениалка, но он принадлежит сразу к двум поколениям: моему и поколению Z[14].

Как ни странно, у нас нет ни одного общего друга, то есть он не добавил никого со станции. Я пролистываю его фото. Вот он – мой потенциальный бывший парень с неудачными стрижками и подростковым акне, позирующий на нелепых семейных фотографиях. Здесь его лицо выглядит мягче, хотя уже проглядывает острая линия подбородка. Я была так сосредоточена на своем раздражении к нему, что не заметила: а он и впрямь симпатичный. Особенно после стадии неудачных стрижек. Этого парикмахера нужно уволить.

Я бы запросто могла встречаться с таким парнем, думаю я, задерживаясь на фото, где он выступает перед своими одногруппниками, выставив руки в стороны в выразительном жесте. Фото загружено кем-то еще, а описание гласит: «Типичное выступление Доминика Юна: пожалуйста, не высовывайте ноги и руки во время поездки». Я улыбаюсь. Должно быть, шутка для своих.

Я никогда не встречалась с парнями моложе меня; все мои ухажеры были одного со мной возраста или чуть старше. И хотя мы не будем встречаться по-настоящему, я не могу отрицать, что где-то там, под поколенческим страхом, скрывается легкий трепет.

Я продолжаю листать и натыкаюсь на серию фотографий – кучу фотографий – Доминика с какой-то рыженькой девушкой. Некоторые фотографии сделаны совсем недавно, в прошлом июне, на выпускном в Северо-Западном. Миа Дабровски, гласит отметка. Очень даже милая, с брызгами веснушек на носу, любит яркие цвета. Я смотрю, как они взрослеют с каждой фотографией. Вот они вместе на вечеринке, на пляже, на чьей-то яхте. Чаще всего они окружены группой друзей, но есть и фото, где они одни – прижимаются друг к другу щеками и кривляются на камеру. На выпускном после бакалавриата они в одинаковых мантиях. Они так очаровательно смотрятся вместе. Я щелкаю на ее профиль, но он закрыт.

Его статус – «не женат», и я делаю вывод, что разрыв произошел совсем недавно. Интересно, не по этой ли причине Доминик переехал в Сиэтл и отказывается участвовать в передаче? Я почти ничего не знаю об этом парне, но меня вдруг одолевает незнакомое чувство: я хочу узнать о нем больше. Я хочу больше узнать о человеке, у которого была полноценная жизнь в Иллинойсе и который не просто улыбался, а сиял на фотографиях, и тем не менее не добавил в друзья никого из своих коллег.

Есть ли у него вообще друзья на ТОР? Не помню, видела ли я, как он с кем-нибудь выпивал после работы. Как-то на первых порах Джейсон ходил с ним на обед, но затем его перенесли на дневную передачу. Насколько мне известно, Доминик покидал станцию лишь одним образом: в одиночестве.

Я отматываю его фото до самого начала, и тут происходит трагедия.

Моя рука соскальзывает с ноутбука, и я случайно ставлю лайк – на очень старом фото с ним и его девушкой.

Единственное рациональное решение – поджечь себя и ноутбук нахер.

– Бля, – говорю я вслух, бросая ноутбук на подушку. – Бля, бля, бля!

Я подскакиваю и трясу своими предательскими руками. Он узнáет, что я за ним следила. А это наверняка пробудит в нем нехорошие воспоминания о бывшей, и тогда он ни за что не будет моим соведущим, и черт, черт, как же я умудрилась так облажаться?

Глубокий вдох. Я просто сниму лайк. Он даже не получит уведомление. Я беру ноут и понимаю, что в панике закрыла окно. И теперь мне вновь нужно найти его страницу и отмотать фото, только вот я уже не могу вспомнить, насколько давно было выложено это конкретное фото, и…

Внезапно всплывает уведомление:

Новый запрос в друзья: Доминик Юн.

6

На следующей неделе места постепенно пустеют. В четверг уходит Джесс Йоргенсен, нанятая прямо перед Домиником (она отвечала за репортажи об искусстве), а вслед за ней – диктор выходного дня Брайан Финч. В понедельник Кент сообщает новости Паломе, Рути и Гриффину, а я притворяюсь, что впервые их слышу.

Обычно в ньюсруме постоянно звучит болтовня, но из-за сокращений все притихли. Никто не знает, скольких сотрудников еще уволят, и мы все на нервах. Никогда еще не видела станцию такой. И мне это совсем не нравится.

Дедлайн Кента уже на носу. Всякий раз, когда я пытаюсь перехватить Доминика, он торопится в звуковую комнату или на встречу с информатором, перекинув через плечо сумку с оборудованием. Теперь я еще яснее осознаю, что он всегда, всегда уходит с работы в одиночестве. Ни с кем не перекусывает. Ни с кем не выпивает после работы. Несмотря на похвалу, которой его осыпали коллеги, он волк-одиночка, но я не могу понять, сознательный это выбор или нет. Контингент на станции слегка постарше – я так долго была самой молодой, что у меня не осталось выбора, кроме как подружиться с людьми, у которых есть дети одного со мной возраста. Затем пришла Рути, и я не могла поверить, что она моложе меня.

К среде я заедаю стресс горстями семен чиа, а ведь они совсем не дешевые. Я не могу потерять эту работу. Только не сейчас, когда я так близка к своей цели.

Мне удается загнать его в угол после дневного эфира, во время которого Палома брала интервью о психологии сна у университетского профессора. Это другой популярный блок: слушатели могут позвонить, чтобы проанализировать свои сны. Но, видимо, он недостаточно популярен, чтобы спасти передачу. Надо отдать должное профессионализму Паломы – она сохраняет спокойствие, хотя и объявила слушателям в начале недели о том, что передачу скоро закроют. Я ожидала всеобщей поддержки от сообщества – гору писем с просьбами не уходить.

Мы получили один имейл. Имя Паломы в нем было написано с ошибкой.

– Нам нужно поговорить, – обращаюсь я к Доминику, который разогревает мясной кармашек в микроволновке в комнате отдыха. Видимо, университетские привычки неистребимы.

– Решила со мной порвать?

– Ха-ха, – говорю я. – Что думаешь о корейском ресторане тут неподалеку? – Я видела, как они с Кентом обедали там в прошлом месяце. Тогда я позавидовала. У меня ушли годы на то, чтобы получить приглашение на обед тет-а-тет. Ладно, я все еще завидую.

Микроволновка пищит, и он распахивает ее.

– Рекомендую. Надеюсь, тебе понравится.

– Поужинаешь со мной? – умоляю я, прекрасно осознавая, что это звучит как приглашение на свидание. – Я угощаю. Пожалуйста. Тебе не нужно ни на что соглашаться прямо сейчас. Я просто хочу поговорить.

И хотя мне стыдно просить его о чем бы то ни было, я готова встать перед ним на колени, если потребуется. Кент был прав: у нас есть большой потенциал для совместной работы. С моим опытом продюсирования и его журналистскими навыками, а также с Рути за кулисами эта передача может стать лучше, чем «Звуки Пьюджет» за всю свою историю.

А еще эта передача будет моей.

По его лицу проносится несколько разных эмоций, словно внутри разворачивается битва.

– Четверть седьмого. Сразу после работы, – наконец отвечает он.

– Спасибо-спасибо-спасибо, – выдыхая, говорю я, обойдясь без чрезмерного унижения. Я все равно складываю руки в молитве. – Спасибо.

Он резко кивает мне, затем перекладывает кармашек на тарелку и пытается выйти из комнаты. Я впервые преграждаю ему дорогу, хотя и достаю ему лишь до ключицы. Если бы он захотел, он мог бы запросто меня раздавить, отодвинуть своими бедрами. Или оттолкнуть меня в сторону. Пригвоздить к стене.

Я вдыхаю и вновь чувствую запах океана и шалфея.

– Пардон, – говорит он. – Мне нужно перекусить и дописать репортаж – возможно, последний на этой работе.

* * *

Доминик приходит туда раньше – я задерживаюсь в туалете, стремясь избежать неминуемого неловкого молчания во время совместного спуска на лифте. Я подкрашиваю губы и пробегаюсь пальцами по густой челке. Я нарочно надела любимые вещи: коричневые ботильоны, черные джинсы и винтажный пиджак в гусиную лапку. Обычно я не пользуюсь ярко-красной помадой, но отчаянные времена требуют отчаянных мер.

За исключением праздничного вечера, я ни разу не видела его вне офиса. Под «праздничным вечером» мои коллеги имели в виду обыкновенный новогодний корпоратив с красно-зелеными украшениями, елкой и тайным Сантой. Я вытянула собственное имя, никому об этом не сказала и купила себе электрическую менору[15]. Доминик выглядел чуть менее зажатым, чем обычно; на нем были черные брюки и темно-зеленый свитер. Я это ясно запомнила, потому что, когда мы вместе стояли в очереди за едой, у меня возникло странное и непреодолимое желание протянуть руку и пощупать свитер, чтобы проверить, насколько он мягкий.

Сегодня на нем тот же свитер, надетый поверх рубашки в клетку, и он по-прежнему выглядит очень мягким.

Ресторан – на самом деле забегаловка в подвале старого дома. Дважды прошла мимо него, не заметив, пока искала вход.

– Давай поскорее закончим с этим, – говорит он, когда я сажусь напротив. – Выкладывай, что хотела.

– Господи, может быть, сперва закажем? – Я открываю меню. – Что посоветуешь?

– Все.

В крохотной забегаловке всего два стола – за другим расположились два бизнесмена, болтающих с официанткой по-корейски. Кухня всего лишь в паре метров от нас, и оттуда доносится дивный запах.

– Никогда не ела корейскую еду, – признаюсь я.

– И сколько же лет ты живешь в Сиэтле?

– Всю свою жизнь.

Он поднимает брови, дожидаясь, пока я сообщу, сколько лет длится «вся моя жизнь».

– Мне двадцать девять, – говорю я, закатывая глаза. – Нам, наверное, стоит узнать возраст друг друга, если мы и впрямь собираемся сделать это.

– Ничего мы не будем делать.

– Тогда почему ты здесь?

Он мог бы ответить: «Бесплатный ужин». Но не отвечает. Секунду он молчит, а затем произносит:

– Двадцать четыре.

Маленькая победа.

Он тоже открывает меню.

– Пулькоги. Корейская говядина на гриле, – говорит он, указывая на ряд блюд в меню. – Белым людям она обычно нравится. Без обид.

– А с какой стати мне обижаться? Я белая.

– Некоторые белые терпеть не могут, когда напоминаешь им, что они вообще-то белые. Их бесит даже разговор о собственной расе.

– Наверное, большинство из нас просто не думают о том, что они белые?

Он криво улыбается.

– Так и есть.

О.

– Что ж. Если ты правда советуешь, то не вижу ничего странного в том, чтобы заказать то, что нравится белым.

В конечном итоге это я и делаю. Он говорит, что я могу попробовать его пибимпап. Странное предложение – и еще более странное от осознания того, что я ужинаю с Домиником Юном. Это наш самый длинный разговор, не связанный с радио. Не знаю, как относиться к тому, что нам проще говорить о расе, чем о якобы обожаемой нами работе.

Когда официантка уходит, мы погружаемся в молчание и я начинаю рвать салфетку. Я нервничаю, находясь рядом с ним безо всяких экранов или микрофонов. Он, как я уже ранее призналась Амине, недурен собой. Разумеется, я и прежде находилась в присутствии симпатичных мужчин на работе.

Но степень привлекательности Доминика Юна немного обезоруживает. При иных обстоятельствах я бы свайпнула его вправо, а затем влюбилась бы в него по уши, а он бы меня бесцеремонно кинул. Может быть, именно поэтому с ним так легко спорить. Мне не было нужды стараться ему понравиться: я уже знала, что не нравлюсь ему.

Слава богу, его предплечья закрыты.

– Я понимаю, – начинаю я, отрывая смачный кусок салфетки, – что у тебя создалось впечатление: либо новости, либо ничего. Но задумайся. Должна же быть в радио хоть какая-то радость, помимо холодных и твердых фактов. Люди ведь слушают подкасты, верно? Их всего-то навсего около пяти миллионов.

– Ты меня сюда привела, чтобы прочесть лекцию о подкастах?

– Уверена, найдется и такой, какой понравится тебе. «Жизнь после магистратуры» – как тебе такой подкаст? Или подкаст для тех, кто считает, что хорошо сбалансированная диета – это кармашек со вкусом пиццы пепперони?

Краешек его рта приподнимается. Едва заметный намек на ямочку.

– Ты ведь ничего обо мне не знаешь. Наверное, этим и объясняется сталкинг в «Фейсбуке».

– Я… просто собирала информацию, – настаиваю я.

– Я слушаю подкасты, – наконец отвечает он. – Есть отличный подкаст об американской юридической системе, который…

Я издаю стон.

– Доминик. Ты меня убиваешь.

Теперь он уже беззастенчиво ухмыляется.

– Сама напросилась. – Он вытягивает под столом свои длинные ноги; интересно, как часто он сталкивается с этой проблемой: слишком тесными столами.

ЧБСЗБМ? – думаю я, призывая отовсюду силы заурядных белых мужчин.

– Слушай, я тоже себе это не так представляла, – говорю я ему. – Я мечтала работать на общественном радио с тех самых пор, как узнала о его существовании. И может быть, «Экс-просвет» – не шоу твоей мечты. Но оно откроет для нас столько дверей! Мы совершим прорыв – поверь мне, на общественном радио такое случается далеко не каждый день. Это невероятная возможность.

– Но откуда мне знать, что ты просто не пытаешься сохранить свою работу?

– Потому что ты тоже вскоре ее лишишься, как и я.

Он скрещивает руки.

– А вдруг мне поступали другие предложения?

Я прищуриваюсь.

– А они поступали?

Мы на мгновение замираем, пока он, сдавшись, не выдыхает.

– Нет, я переехал сюда, чтобы работать на общественном радио. Или лучше сказать, вернулся. Я вырос здесь, в Белвью.

– Я и не знала, – говорю я. – Я тоже выросла здесь, но была городской девчонкой.

– Завидую, – говорит он. – Мне запрещали выезжать на шоссе до восемнадцати лет.

Я фыркаю.

– Бедняжка из пригорода. – Но меня удивляет то, как естественно течет наша беседа.

– Все мои одногруппники по бакалавриату устроились либо интернет-журналистами, либо редакторами в провинциальные газеты, которые загнутся через пару лет, – продолжает Доминик. – Я попал сюда не случайно. Я поступил в магистратуру, потому что… – Он запинается и чешет в затылке, словно стесняется того, о чем хочет сказать. – Прозвучит нелепо, но знаешь, о чем я всегда мечтал?

– Амбассадор горячих кармашков – не самая популярная профессия, но не позволяй этому себя останавливать.

Он подбирает кусочек салфетки и бросает в меня.

– Я хочу использовать журналистику во благо, поэтому и участвую в расследованиях. Я хочу уничтожать корпорации, которые портят людям жизнь, и лишать идиотов власти.

– В этом нет ничего нелепого, – говорю я серьезно. Не понимаю, зачем стыдиться чего-то настолько благородного.

– Это все равно что сказать, что хочешь сделать мир лучше.

– Но разве не все мы этого хотим? Просто каждый делает это по-своему, – говорю я. – Но почему радио?

– Мне нравится напрямую общаться с людьми. Твои слова обретают настоящий вес, когда у них нет визуального сопровождения. Радио очень личное. Ты полностью контролируешь то, как звучишь, и как бы рассказываешь историю одному конкретному человеку.

– Даже если тебя слушают сотни или тысячи людей, – тихо говорю я. – Да. Понимаю. Правда понимаю. Наверное, я думала, тебе просто повезло с этой работой.

Ямочка вновь угрожает появиться.

– Ну, это правда так. А еще я охрененно хорош в ней.

Я вспоминаю его эфир с Паломой и личное эссе, написанное в универе. Вспоминаю его репортажи на нашем сайте, от которых люди, судя по всему, действительно без ума.

А он и впрямь охрененно хорош.

Быть может, именно это я в нем и ненавидела больше всего.

– Не знал, что ты хочешь быть ведущей, – продолжает он. – Я думал, тебе нравится… Ну, знаешь. Продюсировать. Ты ведь этим всегда здесь занималась, верно?

Я киваю. Настало время перейти к личному. Я чувствовала, что это произойдет, что я выболтаю ему всю историю своих отношений с радио, но от этого не легче. Да и вообще, легче никогда не станет.

– В детстве я с папой всегда слушала НОР. Мы играли в ведущих, и это мои лучшие воспоминания о детстве. Я обожала радио, потому что оно рассказывает захватывающие полноценные истории без какого-либо визуального сопровождения. В этой сфере жесткая конкуренция, но мне повезло попасть на стажировку в ТОР, которая в итоге превратилась в работу на полную ставку… и вот я здесь.

– То есть ты хочешь, чтобы твой папа услышал тебя по радио.

– Ну… он не услышит, – говорю я после паузы, не в силах встретиться с ним взглядом.

– О. – Он, уставившись, смотрит в стол. – Блин. Мне очень жаль. Я не знал.

– Прошло уже десять лет, – говорю я, но это не значит, что я каждый день не думаю о нем – о том, как он иногда изображал электроприборы, которые чинил, чтобы рассмешить меня, когда я была ребенком. Даже повзрослев, я все еще находила это смешным. «Рискованная операция, – говорил он о древнем айфоне. – Он может и не пережить эту ночь».

Я благодарна за то, что нам приносят еду – шипящую и дымящую, восхитительную на вид. Доминик благодарит официантку по-корейски, и она склоняет голову, прежде чем уйти.

– Я попросил у нее еще одну салфетку, – говорит он, указывая на конфетти из остатков моей.

– Господи, как вкусно, – говорю я после первого кусочка.

– Попробуй вот это. – Доминик кладет немного риса мне на тарелку.

Несколько минут мы едим в уважительной тишине.

– Итак. «Экс-просвет», – говорю я, собирая смелость, чтобы обсудить то, зачем мы встретились. – Что тебя удерживает? Дело… во мне? Тебе неприятна мысль о том, что мы могли встречаться?

Его глаза расширяются, и он роняет ложку.

– Нет. Вовсе нет. Боже – меня не оскорбляет мысль о том, что мы, типа, могли встречаться. Немного шокирует – да, но не оскорбляет. Ты… – Тут его глаза пробегают по моему лицу и спускаются вниз по телу. Его щеки краснеют. Осознание того, что он беззастенчиво меня оценивает, слегка возбуждает.

«Находка. Десять из десяти». Я жду комплимент от человека, который всегда вел себя со мной отвратительно.

Он прочищает горло.

– Классная, – наконец говорит он.

Извините, мне нужно отлучиться – пойду брошусь под машину в час пик в центре города. «Классная» – это Кевин Джонас[16] мира комплиментов. Это все равно что сказать: «Мой любимый цвет – бежевый».

– А ты? – спрашивает он. – Тебя не ужасает мысль о том, что в этой альтернативной вселенной мы встречались?

Я качаю головой.

– И ты ни с кем сейчас не встречаешься.

– Нет, свободен с момента переезда. Но ты, наверное, и так это знаешь после сеанса ночного сталкинга.

Я закрываю лицо руками.

– Ты поверишь мне, если я скажу, что уронила очки на ноут и они поставили тот самый лайк?

– Ни за что на свете.

– То есть проблема в том, что шоу – это не новости.

Он кивает.

– Я учился на журналиста…

– Что, правда? – спрашиваю я, и он закатывает глаза.

– …и именно этим мне всегда хотелось заниматься. Меня убивает мысль о том, что репортаж о мэре останется незавершенным, что я не смогу сделать продолжение. – Он доедает последний кусочек. – Не говоря уже о том, что я не могу себе представить, каким будет это шоу. Я не знаю, с чего начать. Как я уже сказал, большинство подкастов, которые я слушаю…

– …скучные? – подсказываю я. – Тебе повезло, ведь я тот еще знаток веселых подкастов. Сброшу тебе список. – Я уже составляю его в уме. Для начала дам ему послушать «Не очередной подкаст о «Звездных войнах»», «Культурный конфликт» и «Фэм»[17]. Вот уж где ведущие умеют друг друга подкалывать.

– Уже не терпится.

– И пускай эта передача не вписывается в знакомый формат общественного радио, – продолжаю я, – но нам необходима эта изюминка. Если мы все правильно сделаем, ты сможешь работать на радио кем угодно. Ведущие – вершина пищевой цепочки. Предложение Кента – это не мелочи. Это огромное одолжение.

– Тебе не кажется, что он немного… манипулирует нами?

Того же мнения придерживается Амина.

– Таков уж Кент. Знает, чего хочет. И он явно тебя обожает. – Надеюсь, он не заметит зависть в моем голосе. – Такого на общественном радио еще не было. Само собой, национальное отделение делало репортажи, а иногда и целые серии репортажей о дейтинге и отношениях, и локальные станции – тоже. Но им никогда не уделяли целую передачу. И разве это не волнующе – быть частью подобного проекта? – Он пожимает плечами, и я продолжаю: – Наверное, я так долго сидела за кулисами, что теперь хочу проверить, смогу ли добиться большего.

Мое признание тяжело опускается между нами.

– Я и понятия не имел, что ты этого хочешь, – тихо говорит он.

– Просто я не то чтобы твержу об этом на каждом углу. – Я начинаю крошить салфетку номер два. – Но если ты думаешь, что не справишься…

Он наклоняется вперед, опершись на стол, и его глаза загораются чувством, которое я не могу описать словами.

– О, я еще как справлюсь.

Я заставляю себя встретить его взгляд. Это нелегко, но я не хочу, чтобы он решил, что я струсила. Надеюсь, у меня на подбородке нет помады. Надеюсь, он не считает, что я слишком стара для него, хотя бы гипотетически. Надеюсь, он понимает, как сильно мне нужна эта передача.

А значит, как сильно мне нужен и он.

– Три месяца, – наконец говорит он.

– Шесть.

– Шай…

Я выставляю ладонь, пытаясь не замечать того, как сильно мне понравилось, как он произнес мое имя. Оно пророкотало у него в горле и пронзило меня электрической искрой с пят до некоторых мест, которым давно не уделяли внимания. Интересно, так ли он произносит имя своей партнерши в постели. Рокот. Мольба. Иисусе, я представляю себе Доминика в постели. Я не в своем уме. Если меня заводит лишь звук его голоса, у нас будут серьезные проблемы.

– Трех месяцев недостаточно, чтобы собрать преданную фан-базу, – говорю я. – А шести – достаточно, чтобы я получила необходимый опыт ведущей, а ты – достиг того уровня известности, когда сможешь позволить себе взяться за новый проект.

– А если нас вычислят?

– Я не стукачка. А ты?

По напрягшейся челюсти я понимаю, что он размышляет.

– Ладно, – говорит он, и хотя это слово пускает мое сердце в пляс, по-настоящему я хочу только одного: чтобы он снова произнес мое имя.

– Спасибо! – Я вскакиваю из-за стола, но только встав, понимаю, что не уверена, как должна поступить дальше. Неужели я и правда собиралась обнять его? – Спасибо, спасибо, спасибо. Ты не пожалеешь. Я обещаю. Передача будет, мать ее, офигенной.

Он смотрит на меня с неприкрытым весельем. Вместо того чтобы обнять его, я протягиваю руку.

– Ловлю на слове. – Тонкие пальцы его большой руки смыкаются с моими, согревая кожу. – Приятно было с тобой расстаться.

7

– Его зовут Стив, – сообщает мне волонтерка Сиэтлского общества защиты животных, когда мы останавливаемся перед клеткой в конце ряда. – Но я не знаю, подойдет ли он вам.

– Почему нет? – Коричневый метис чихуахуа сидит в дальнем углу на сером флисовом пледе и смотрит на меня большими карими глазами. У него огромные уши, маленький черный нос и неправильный прикус. Милейшее создание, которое я когда-либо видела.

Когда Амина посоветовала мне завести собаку, я изначально восприняла это как шутку. Но в последнее время дом кажется мне более жутким, чем обычно, и, возможно, завести небольшое животное, которое ждало бы меня вечером, – именно то, что мне нужно. Помимо пары морских свинок, которых мы с Аминой завели сразу после выпуска из универа, у меня никогда не было питомцев. В детстве у меня был пес по имени Принц, но я его почти не помню. Родители завели его до моего рождения, а когда мне было девять, он умер. И все же я из тех, кто постоянно спрашивает: «Можно погладить вашу собаку?»

Волонтерка по имени Флора хмыкает себе под нос.

– Он… тот еще фрукт. По нашим подсчетам, ему около четырех лет, но мы не уверены. Его нашли на улице в Северной Калифорнии, а вырос он здесь, чтобы мы смогли с большей вероятностью найти ему нового хозяина. Его уже забирали в конце прошлого года, но он не прижился в семье. У них было трое детишек, а он не то чтобы агрессивный, но ревностно относится к своей территории – немного собственник.

– Как и все мы, – шучу я, смеясь через силу.

Флора не реагирует.

– Он здесь уже почти три месяца, но мы так и не смогли найти новых хозяев. В идеале он должен быть единственным животным при опытном хозяине. Без детей.

Три месяца. Три месяца бесконечного тявканья и ни одного человека, который бы его потискал. Три месяца одиночества. Я даже не могу представить, каково здесь ночью, когда волонтеры уходят домой.

– У меня нет детей и нет других животных, – говорю я.

– Но ведь у вас никогда не было собаки, верно?

Я упомянула это, когда вошла. Но пройдясь по рядам, я не могу представить себе, как возвращаюсь домой с кем-либо из этих собак, кроме Стива.

– Была, в детстве, – говорю я, выпрямляясь и изо всех сил пытаясь сойти за ответственную собачницу – человека, который может совладать с якобы «сложным» экземпляром вроде Стива. Он весит не больше пяти килограммов. – И у меня есть знакомая дрессировщица. – Ну, вроде того. Мэри Бет Баркли расстроилась, когда узнала о закрытии «Звуков Пьюджет», но я обещала ей, что сделаю все возможное, чтобы пригласить ее на другое шоу.

– В таком случае, – говорит Флора, – посмотрим, как он поведет себя с вами.

Она открывает клетку и наклоняется, чтобы вытащить его, но он зажимается в угол. Ей приходится встать на четвереньки, чтобы залезть в клетку, но когда она его достает, он дрожит. Не могу поверить, что настолько крохотное создание могло кому-то доставить проблемы.

– Если вам что-нибудь понадобится, я буду неподалеку, – говорит Флора, заведя нас в комнату с угощениями и игрушками. Затем она закрывает за собой дверь, оставив меня наедине со Стивом.

Я приседаю. Стив неуверенно обнюхивает воздух.

– Эй, малыш, – говорю я, протягивая руку и давая ему понять, что безобидна. – Все хорошо.

Он наклоняется ближе; коричневое тельце еще дрожит. Из-за прикуса каждое его действие отдает неуверенностью. Оказавшись достаточно близко, чтобы облизнуть меня, он высовывает розовый язычок и касается моих пальцев.

– Видишь, не такая уж я и плохая, да?

Он подбирается ближе, разрешая мне погладить себя по спине. Он гораздо мягче, чем кажется, а его белые лапки словно обуты в малюсенькие башмачки. Я чешу его за ухом, пока он не прикрывает глаза и не роняет голову мне на колено так, будто это лучшее, что с ним случалось в этой жизни.

Видимо, я обречена моментально влюбляться и в собак.

* * *

Я подписываю документы, сидя со Стивом на коленях. Я решаю, что его полное имя будет Стив Роджерс. Стив Роджерс Голдстайн. Весьма традиционное еврейское имя. Флора дает мне поводок, ошейник и информацию о местных ветеринарах и занятиях по дрессуре. Я не хочу выпускать его из рук, даже когда достаю кошелек, чтобы заплатить $200 за «усыновление».

Флора счастлива, но колеблется.

– Обычно в приюте собаки ведут себя скромнее, – говорит она. – Так что не удивляйтесь, если дома его поведение слегка изменится.

– Стоит ли мне беспокоиться из-за прикуса?

– Он совершенно здоров. Просто его маленькая особенность.

– Мне очень нравится, – говорю я и поворачиваюсь к нему. – Обожаю тебя и твой прикус.

Мне сообщают, что я могу вернуть его в течение двух недель и получить компенсацию в полном размере, если что-то пойдет не так. Компенсация в полном размере. За животное. Это жестоко – они как будто заранее ждут, что я верну его.

По пути домой Стива рвет в машине. Когда мы заходим домой, его снова рвет – на ковер, который мне никогда не нравился, – а еще он мочится на кофейный столик и испражняется на ковер в гостиной. Если прежде мой дом был пустым, то теперь он переполнен хаотической энергией. Я готовлю ему лежанку в своей комнате. Он примерно сорок пять минут ебет ее, потом обходит четыре с половиной круга и сворачивается в плотный шар. Когда я пытаюсь к нему приблизиться, он рычит, обнажая свой прикус.

Оказывается, Стив – это ходячий пиздец.

– Я тебя не верну, – твердо говорю я – не столько ему, сколько самой себе. – У нас все получится.

Я прибираюсь, затем пятнадцать минут гоняюсь за ним, пока наконец не пристегиваю поводок к ошейнику. Но когда я вывожу его наружу, Стив застывает на подъездной дорожке, словно впервые увидев внешний мир.

К тому времени, когда он нарезает дюжину кругов по двору, наконец-то устает и возвращается на лежанку, на часах уже почти шесть. По крайней мере, он знает, что это его лежанка, и я считаю это победой. Убедившись, что Стив спит, я фоткаю его и отправляю Амине. Он кряхтит во сне, и я едва не умираю от умиления.

Поскольку я не могу весь вечер таращиться на свою собаку, я отправляюсь на кухню, чтобы приготовить ужин и позвонить маме – я откладывала этот звонок с тех пор, как пару дней назад уговорила Доминика участвовать в шоу. Вот оно – достоинство маленькой семьи: мне нужно нескладно соврать о своем псевдобывшем всего лишь одному человеку.

Мне хочется быть с ней откровенной, но мы обе знаем, как высоко папа ценил радио за честность. Одна лишь мысль о том, что она может пристыдить меня, сказав, что папа был бы во мне разочарован… Этого я допустить не могу. Мне нужно продолжать верить, что, услышав меня в машине по радио, он был бы счастлив как никогда. А это значит, что правду придется утаить.

А еще я не уверена, что смогла бы справиться с осуждением, узнай она, что я буду врать своим будущим слушателям. Нет – не врать. Приукрашивать правду. Так сказал Кент.

Кроме того, я не могу перестать думать о том, что, проявив себя на этом шоу, однажды, возможно, стану частью проекта, который не приукрашивает правду так сильно. Что как только я получу необходимый опыт, карьера, о которой я всегда мечтала, окажется в пределах досягаемости. Или, раз уж мы говорим о радио, в пределах слышимости.

– Я встречалась с одним парнем, но у нас не сложилось, а теперь мы делаем об этом передачу, – отвечаю я на одном дыхании, когда она спрашивает, как дела на работе.

На другом конце – молчание.

– И о чем будет эта… радиопередача?

Я объясняю ей суть «Экс-просвета» в беспроводных наушниках, параллельно разбирая один из наборов с едой. Чили из белой фасоли и сладкого картофеля на подушке из кускуса. Разбор этих коробок – самое захватывающее, что со мной случается за неделю. Обожаю жить одна. Просто обожаю.

– Ты никогда о нем не говорила, – замечает мама. – Доминик, значит? Разве это не тот парень, на которого ты все время жаловалась?

– В каком-то смысле жалобы были, э-э-э, побочным продуктом нашего разрыва. – Ложь вылетает легко, и мама ей верит.

– Мне жаль, Шай. Но значит, теперь все в порядке, если ты собираешься вместе с ним записывать передачу? Звучит весело.

– Ну да, – говорю я сквозь стиснутые зубы, нарезая чеснок, имбирь и халапеньо. Надеюсь, со временем станет проще. Должно стать. «Это только ради карьеры», – напоминаю я себе. Это не навсегда.

Я меняю тему и спрашиваю, как идет подготовка к свадьбе.

– Мы будем вместе с тобой выбирать платье, – говорит она, даже не пытаясь сделать интонацию вопросительной.

– То есть ты хочешь, чтобы я участвовала?

– Конечно же хочу! Знаю, это немного необычно – выбирать свадебное платье для своей мамы, но без тебя это было бы неправильно.

Разумеется, эта фраза только помогает моему чувству вины разрастись.

– Не терпится услышать тебя по радио, – говорит она; судя по всему, мы обе решаем не говорить вслух то, о чем одновременно подумали: что мой папа был бы вне себя от радости.

– О, и еще кое-что, – говорю я, прежде чем повесить трубку. – Я завела собаку.

Позже, распределив остатки чили по контейнерам, чтобы брать их с собой на обед в течение недели, я захожу в свою комнату и вижу на кровати Стива, свернувшегося в клубок.

– Стив, нет.

Я не собираюсь приносить свою кровать в жертву трехкилограммовой собаке. «ЧБСЗБМ?» – спрашиваю себя я, хотя, само собой, этот совет неприменим к ситуациям с участием истеричных чихуахуа.

Когда я медленно приближаюсь к кровати, он рычит.

Так что я переодеваюсь в пижаму, на цыпочках иду по коридору в гостевую, убираю с кровати картины, написанные во время «Залейся краской», и прошмыгиваю под одеяло. Простыни кусаются, а лампа отбрасывает жуткие тени на стены, и я чувствую себя гостьей в собственном доме.

Наверное, в этом есть какая-то метафора.

* * *

Стив будит меня в пять утра, скребя лапой кровать в гостевой. Быть может, мне стоило разориться на матрас получше для своих многочисленных «гостей». Шея болит, а спина скрючилась. Никогда я еще так не ощущала признаки старения, как сейчас. Он оставил на моей кровати несколько подарков, поэтому я сгребаю белье в кучу и бросаю в стиральную машину. Снаружи он уже немного послушнее, разве что теперь не хочет возвращаться внутрь. Ко времени, когда я забираюсь в душ, у меня остается лишь пара минут на то, чтобы высушить волосы.

– Я вернусь к обеду, чтобы выгулять тебя, – говорю я Стиву, прежде чем закрыть дверь. – Веди себя хорошо.

Так что к тому моменту, когда я добираюсь на работу в последний день нашей передачи, я в по-настоящему прекрасном расположении духа.

– Это у тебя случайно не хлопья в волосах? – спрашивает Рути, когда я бросаю сумку под стол.

Я вытаскиваю хлопья и, изучив их, щелчком отбрасываю в ближайшее мусорное ведро.

– Это собачья еда. Прелестно. Я, э-э-э, вчера взяла собаку из приюта.

Ее глаза вспыхивают.

– Правда? Нам нужно поиграть вместе. Джоан Джетт обожает новых друзей. – Весь рабочий стол Рути заставлен фотографиями голдендудля по кличке Джоан Джетт.

Учитывая текущий эмоциональный фон Стива, я говорю ей, что он, возможно, еще не скоро будет готов с кем-либо поиграть.

– Приветик, команда, – говорит Палома во время утреннего совещания. Ей предложили вести джаз-шоу на коммерческой станции, и она настаивает, что с нетерпением ждет нового витка своей карьеры. Хочется верить. – Что ж. Сегодня тот самый день. По-моему, мы здорово поработали. Одиннадцать лет? Большинство передач могут только мечтать о таком сроке.

– Ты восхитительная, – говорит Рути. – Нам повезло у тебя учиться.

Палома улыбается, но я вижу, как больно ей на самом деле.

– Спасибо, Рути. Я собиралась прийти и сказать пафосную речь, но, думаю, все, что я могу сделать на данный момент – это поблагодарить вас за то, что с вами было так приятно работать. Вы такая же часть этого шоу, как и я. – С этими словами она шмыгает носом, пытаясь сдержать слезы. – Готовы к последнему раунду?

Палома, Рути и я смонтировали нечто вроде ретроспективы. Мы часами отбирали фрагменты из лучших эфиров Паломы – самые смешные и самые душещипательные. «Подъездные» моменты – такие, когда не можешь вытащить наушники и зайти в дом, пока не дослушаешь до конца.

В понедельник мы с Домиником сделаем новые шаги в подготовке «Экс-просвета». Начнется настоящая работа. Но сегодня я все еще продюсер, и это все еще моя передача.

Никогда еще час не пролетал так быстро. Ближе к концу студию заполняют коллеги с шампанским. Остается десять, а затем и пять минут, после чего Палома садится за микрофон, чтобы сказать прощальное слово.

– Слушателям, которые были с нами с самого начала, и слушателям, которые, быть может, обнаружили нас лишь совсем недавно, – спасибо вам за поддержку на протяжении всех этих лет. Начиная со следующей недели, меня можно будет услышать по радио «Жаркий джаз» на частоте 610 AM. А еще наш старший продюсер Шай Голдстайн запускает новое шоу – следите за подробностями. – Она ловит мой взгляд через стекло, и я, прижав руку к сердцу, одними губами говорю: «Спасибо».

Затем время для последнего прощания:

– Вот и кончились «Звуки Пьюджет». Меня зовут Палома Пауэрс, вы слушаете Тихоокеанское общественное радио.

Переход к Джейсону, который сообщает время и погоду, и мы официально завершаем вещание.

Студия взрывается аплодисментами; за стеклом Палома смахивает слезу.

Вот и все. «Звуки Пьюджет» – вся моя карьера в общественном радио, и теперь их больше нет.

Конец и – вскоре – новое начало.

Коллеги врываются к ней в студию и обнимают; наверняка они обмениваются воспоминаниями. Я не слышу их слов и не уверена, что хочу слышать. Палома уходит. Я остаюсь. Через пару дней полегчает, но сейчас меня накрывают противоречивые эмоции.

Доминик ждет меня в вестибюле, прислонившись к дверному косяку в комнате отдыха. В мозгу такая путаница, что сегодня я даже неспособна оценить его предплечья. Когда я направляюсь к рабочему месту, он поднимает за меня термос с кофе.

– Отличная работа, – говорит он, и, должно быть, с ним что-то не так, потому что он абсолютно серьезен.

8

В следующую среду после работы мы с Домиником изобретаем наши отношения и наш разрыв.

Готовясь к сегодняшнему вечеру, я распечатала кучу тестов из серии «Насколько хорошо вы знаете свою вторую половинку?» и позаимствовала у Амины с Ти Джеем пару настольных игр. Все уже ушли, за исключением вечернего диктора, проигрывающего контент с НОР, иногда прерывая его прогнозами погоды. (Частичная облачность. Всегда частичная облачность.) В ньюсруме горят только лампы над нашими головами, а снаружи уже стемнело.

Мы с Домиником провели весь понедельник и большую часть вторника на собраниях с Кентом и советом директоров. Такой совет есть на каждой общественной радиостанции – они решают этические и финансовые проблемы и владеют правами на лицензию станции. Для них наши отношения реальны – правду знает лишь Кент. Сегодня днем он объявил о запуске шоу другим сотрудникам станции. И, как он и предсказывал, они купились.

– Так и знала, что между ними что-то было, – сказала Марлен Харрисон-Йейтс. – Вечно они либо грызлись, либо всеми силами избегали друг друга.

– Неудивительно, что Доминик был против передачи во время мозгового штурма, – сказала Изабель Фернандес с понимающей улыбкой. Я попыталась улыбнуться ей в ответ.

Я все еще не до конца оплакала «Звуки Пьюджет», но не могу позволить себе зациклиться на них. «Экс-просвет» стартует в конце марта и будет выходить каждую неделю по четвергам – это даст нам пару недель на создание контента и правдоподобной истории. «Наша ложь безвредна», – без устали повторяю я себе.

– Начнем с самого простого, – говорю я, поворачиваясь к нему в рабочем кресле и открывая блокнот. – Как мы начали встречаться?

Доминик прислоняется к столу напротив, подбрасывая вверх резиновый мячик. В ньюсруме случилась перестановка, и теперь наши столы расположены напротив. В то время как на моем месте организованный хаос, его стол безупречно чист, за исключением наушников, лежащих на одном из краев. Никогда не видела настолько чистого рабочего места.

– Ты услышала по радио мой обворожительный голос, – шутит он, подхватывая мячик. Доминик после работы зажат чуть меньше, чем Доминик с восьми до пяти. Его джинсы темно-темно-синие, а серая рубашка в клетку расстегнута на полторы пуговицы. То есть вторая пуговица держится изо всех сил, но каждый раз, когда Доминик двигается, она так и норовит расстегнуться.

– Ты будешь делать это весь вечер? – спрашиваю я, указывая на мячик.

Доминик подбрасывает его и снова ловит.

– Меня это успокаивает.

– Не хочешь сделать заметки?

– У меня отличная память.

Я, уставившись, смотрю на него. Он закатывает глаза, но роняет мячик на стол, садится в кресло и открывает вордовский документ.

– Спасибо.

– Кстати говоря, я послушал твои подкасты. Мне понравился «Культурный конфликт».

– Да? – Надо отдать ему должное. Я не думала, что он на самом деле это сделает, но, судя по всему, он всегда скрупулезен в своей работе. – Какой выпуск ты прослушал?

Теперь его черед уставиться на меня.

– Все.

– Ты… что? – Вот этого я совсем не ожидала. – Все? Но их же больше пятидесяти.

– Пятьдесят семь. – Он немного робеет. – У меня было время.

– Хм. По всей видимости.

Я внимательно его изучаю, и меня охватывает странное чувство – не совсем гордость, хотя я действительно горжусь тем, что Доминику тоже понравился «Культурный конфликт». Думаю, я тронута.

Доминик указывает жестом на экран своего компьютера.

– Можно мы, по крайней мере, согласимся, насколько это все нелепо?

– Замечание принято. Теперь нам нужно договориться, что мы – э-э-э, знаю, прозвучит чудовищно – начали флиртовать с первых же дней, когда ты начал работать здесь, и что наши отношения полностью сформировались ко второй или третьей неделе, хотя мы, очевидно, хранили их в тайне от коллектива. Новый город, новая работа, новые отношения. Справишься со всем сразу?

– Видимо, придется, – говорит он. – А как выглядел флирт между нами?

– Я… понятия не имею, – говорю я, застигнутая врасплох этим вопросом. – А как… он обычно выглядит?

Он подпирает подбородок указательным и средним пальцем.

– Хм-м. Думаю, флирт – это не всегда сознательная штука, верно? Если это моя коллега, то я найду оправдание, чтобы подойти к ней и поговорить. Я буду шутить, попытаюсь ее развеселить. Может быть, я прикоснусь к ней, но только в пределах дозволенного и если точно буду уверен, что она не возражает, а если возражает, то немедленно прекращу.

Я разыгрываю эту сцену у себя в голове. Доминик не просто вожделенно глазеет на девушку, а как бы случайно, робко улыбаясь, касается ее руки тыльной стороной своей ладони. Он кладет ей руку на плечо и говорит, что ему очень понравилась ее передача или репортаж. Я испытываю легкий соблазн попросить его пошутить.

Доминик Юн, флиртующий со своей гипотетической коллегой, – это не тот же Доминик Юн, которого я знала с октября.

– Ага, – говорю я. – И мне это, стало быть, понравилось. – Я прочищаю горло. – Как долго мы встречались?

– Три месяца, – говорит он так невозмутимо, словно уже все решил.

– Почему три?

– Меньше может со стороны показаться не слишком серьезным, а дольше не получается, так как я относительно недавно вернулся в Сиэтл. Тем более, чем длиннее отношения, тем серьезнее все было между нами и тем меньше шансов на то, что люди в это поверят.

Я поднимаю брови.

– Впечатляюще.

– Ты ведь сама говорила: если мы справимся с этой передачей, то в будущем сможем делать все, что захотим.

Мы заказываем пиццу и продолжаем сочинять. Наше первое свидание: ужин в любимом корейском местечке Доминика (это просто, поскольку мы уже там были). Во время второго свидания мы потерялись в лабиринте из кукурузы, когда выбирали тыкву на Хэллоуин. Мы вместе отметили свой первый праздник, забив на костюмы и раздавая сладости у меня дома. В ту ночь мы официально начали встречаться и по понятным причинам решили сохранить свои отношения в тайне от коллег. Станция маленькая, и мы не хотели доставить кому-либо неудобство.

Нам обоим понравилась идея годовщины в Хэллоуин, потому что отношения в принципе немного пугают.

– Как мне к тебе обращаться? Дом? – спрашиваю я.

Его лицо мрачнеет.

– Нет. Ни в коем случае.

– Кента ты не поправляешь.

– Но он мне платит, а ты – нет.

Справедливо.

Я отодвигаю корочку от пиццы на край тарелки, вновь беру ручку и пару раз постукиваю ей по блокноту.

– Это не связано с отношениями напрямую, но как ты думаешь, стоит ли мне записаться на уроки вокала?

Рот Доминика кривится набок.

– У тебя нормальный голос. Может быть, немного выше, чем у других, но это твой голос. Не нужно его менять.

Тут он, конечно, неправ. Абсолютно все дают мне понять, насколько противный у меня голос. Он тоже скоро это поймет – уверена, утонченные слушатели завалят его имейлами.

– Меня больше беспокоит то, что нам придется лгать, – продолжает он. – Мы не выкладывали в сеть ни одной совместной фотографии.

– Это не так уж необычно, – говорю я, – особенно учитывая то, что мы ничего не рассказывали своим коллегам. Ты кому-нибудь рассказывал о том, чем мы занимаемся?

Он качает головой.

– Нет, никому. Я не то чтобы не доверяю родителям, просто они иногда могут сболтнуть своим друзьям лишнего. А ты?

– Только лучшей подруге, но ей я полностью доверяю. Мы знаем друг друга с детского сада. – Не уверена, что смогу объяснить, почему мне легче было рассказать это Амине, чем маме.

Я возвращаюсь к заметкам. Уже почти девять. Сегодня вечером я успела прогуляться до дома и покормить Стива, а потом бегом вернуться на станцию, но это не значит, что я не хочу покончить со всем этим как можно скорее.

– Итак. Продолжаем. Причина, по которой мы расстались… Она должна быть не слишком серьезной, иначе бы мы не остались друзьями и тем более коллегами. Я не хочу, чтобы она бросила на кого-то из нас тень.

– Хм, – говорит он, – а я уже было подумал, что ты сделаешь из меня злодея.

– Я полна сюрпризов, – говорю я. – Давай вспомним, почему мы расстались со своими последними партнерами. Я ни с кем не встречалась с начала прошлого года.

– Что случилось?

– Я… верила в наши отношения больше, чем он, – отвечаю я, чтобы не позориться. – А вы почему расстались?

– Следующий вопрос.

– Ну давай же. Ты знаешь, что я видела ее у тебя на «Фейсбуке». Она встречалась с тобой до меня. Должна же я хоть что-нибудь о ней знать.

Я пытаюсь представить их вместе: Доминика и рыженькую Миа Дабровски. Должно быть, она правда разбила ему сердце, если он до сих пор не может об этом говорить.

Он выхватывает ключи из ящика стола.

– Для этого мне понадобится алкоголь. Есть пожелания?

* * *

Доминик Юн и я напились на работе и играем в мяч.

Он пятится к ряду окон, выходящих на потемневшую сиэтлскую улицу, смеется, когда врезается в чей-то стол, а затем, восстановив равновесие, бросает мне мяч. На наших столах – по паре пустых пивных бутылок. Не знаю, куда подевалась моя резинка для волос – наверное, она где-нибудь на другом конце ньюсрума (я попыталась выстрелить ею в него, но немного переборщила). Вторая пуговица его рубашки давно капитулировала, а волосы растрепаны. Обута лишь одна нога, а на другой – носок в горошек. Никогда бы не подумала, что увижу эту версию Доминика, но она мне весьма симпатична.

Алкоголь – определенно хорошая идея.

– Что нам по-настоящему нужно, – говорю я, вертя мячик в руках, – так это коронная фраза.

– Коронная фраза? Типа… ШАЗАМ? – говорит он голосом ведущего утреннего ток-шоу.

Я фыркаю; пиво поднимается в горле и слегка жжет.

– Нет-нет-нет. Не коронная фраза, а как там его… Вступление. Типа… – Я изображаю белого ведущего из 1950-х. – «Добрый день, меня зовут Шай, а это Доминик, и мы правда, правда встречались». Только что-то более запоминающееся.

– Не знаю, мне нравится «шазам».

Я со всей силы запускаю в него мячиком, а он каким-то чудом его ловит. Уже давно босая, я залезаю в кресло с ногами. Под юбкой у меня колготки – надеюсь, я не слишком непристойно выгляжу, усевшись таким образом.

У него на лице появилась щетина – вечерняя дымка, – и я вдруг понимаю, что хотела бы узнать, каково это – погладить ее рукой. Шершавая ли она как наждак? Обычно он так гладко выбрит. Не могу выбрать, каким он мне нравится больше. Разумеется, мысленные споры о том, какой Доминик привлекательнее – с щетиной или без нее, – вызывают определенные опасения, но нет ничего дурного в том, чтобы признать, что он эстетически приятный экземпляр.

Я легко могу разыграть псевдоотношения – и даже псевдоразрыв – со своим привлекательным коллегой. Я профессионалка.

Он подходит обратно к столу и шлепается на кресло.

– Жаль, что со «Звуками Пьюджет» так получилось, – говорит он, вытягивая длинные ноги, пока они не касаются основания моего кресла. Он слегка толкает его, крутанув на пару сантиметров. – Последний эфир был что надо.

– Спасибо. Было тяжело… прощаться.

– Понимаю. Это ведь единственная передача, на которой ты работала, – говорит он, и я киваю. – Слушай, я знаю, почему не нравлюсь тебе.

– Что? Ты вовсе мне не… не нравишься, – говорю я, споткнувшись о двойное отрицание.

– Шай, Шай, Шай, – говорит он, размазывая мое имя. – Перестань. В магистратуре я посещал факультатив по невербальной коммуникации, но даже без этих знаний меня сложно одурачить. Тебя ведь бесит, что ты больше не молодая всезнайка, да?

– В смысле?

– Стажерка взобралась вверх по карьерной лестнице быстрее кого-либо за всю историю станции. Ты была суперстар, а теперь…

– Просто стара?

Его глаза расширяются, а ноги с тяжестью опускаются на пол.

– Нет! Блин, я вовсе не это имел в виду.

– Между нами разница всего в пять лет. Фактически ты тоже миллениал. Только очень молодой.

– Знаю, знаю. Я пытаюсь найти нужные слова. Тяжело, когда хочешь, но больше не можешь удивить людей.

– А ты-то что в этом понимаешь? – Вопреки отношениям, изобретенным сегодня вечером, мне приходится напомнить себе, что на самом деле он ничего обо мне не знает, пускай даже этот разговор и намекает на обратное.

– Я младший из пяти детей, – говорит он. – Все, что делал я, уже сделал кто-то из моих братьев или сестер – и зачастую гораздо лучше меня.

И хотя он все еще скрывает, почему они с Миа Дабровски расстались, это самое человечное, что он сказал за сегодняшний вечер. Почти сразу после того, как мы начали пить, он сказал мне, что причина разрыва была в расстоянии. Он уезжал из Иллинойса, а она хотела остаться. Но я не могу избавиться от ощущения, что это далеко не вся правда.

– Я вела себя… не лучшим образом. Прости. Не исключено, что я совсем чуть-чуть тебе завидовала. – Я на пару сантиметров расставляю большой и указательный палец.

– Скорее вот так. – Он берет мою руку и расставляет пальцы шире. Его кожа мягко касается моей, несмотря на то что его рука гораздо крупнее. – Но со мной, наверное, непросто поладить. Ты хороша в своем деле. Я так подумал с самого начала.

Комплимент кружит подвыпившую голову и вытягивает наружу еще один страх.

– А что, если у нас не получится? – тихо спрашиваю я.

Он подъезжает на стуле ближе, оказавшись прямо передо мной. На сей раз от него пахнет не шалфеем и океаном, а чем-то лесным. Землистым. И… даже более опьяняющим?

Вызовите мне «Скорую».

Он кладет ладони на ручки моего кресла, так что я могу рассмотреть его предплечья во всех деталях. Когда он хватается за ручки, мускулы его рук напрягаются, и мне приходится с силой оторвать взгляд и перевести на его лицо – а это, может быть, еще более опасно.

Я запомнила его кривую улыбку и ямочку на левой стороне, но никогда не обращала внимания на то, какой у него прелестный рот – нижняя губа едва заметно толще верхней.

«Ты хороша в своем деле».

– Получится, – говорит он, подражая мягкости моего тона. – Не зря же я сыграл Кёрли Маклейна в школьной постановке «Оклахомы!»[18].

– Ты не говорил мне, что играл в театре. – Я пытаюсь представить его в ковбойской шляпе – что угодно, лишь бы не представлять вкус его губ. Его колени прямо у края моего кресла – не подбери я под себя ноги, оказалась бы прямо на них.

– Нет, потому что другие дети меня ненавидели. Прослушивание прошло на ура, но у меня всегда был ужасный страх сцены. Перед выступлениями со мной каждый вечер случались панические атаки.

Нелишне было бы это упомянуть прежде, чем я согласилась вести с ним передачу в прямом эфире. Это просто не укладывается у меня в голове. На работе он всегда был уверен в себе, за исключением долгой паузы на «Звуках Пьюджет».

– У тебя ужасный страх сцены, – повторяю я, пока пиво плещется у меня в животе. – И тем не менее ты хочешь вести радиошоу?

Он качает головой.

– Это другое. Здесь нет публики – по крайней мере, видимой. Я спокойно веду себя перед небольшими группами, но когда людей больше десяти, легкие внезапно дают сбой. Во время шоу Паломы я как бы говорил только с ней. – Он отталкивается ногами от моего кресла, образуя между нами дистанцию в полметра. Я прерывисто выдыхаю. Дистанция. Да. Она-то нам и нужна. – А ты, должно быть, совсем ничего не весишь. У тебя покраснело лицо.

Я вскидываю руки, чтобы прикрыться.

– Э-э-э-э-э-э, пойду-ка налью себе воды. Со мной так всегда. Уж простите, не у всех рост метр восемьдесят!

– Метр девяносто.

– Господи.

Я иду в комнату отдыха и с удивлением понимаю, что он следует за мной. Зайдя внутрь, я щелкаю одним из четырех выключателей.

Я не могу достать до верхней полки; он легко хватает стакан и вручает его мне, хвастаясь одной из самых завидных суперсил двухметровых людей. Я бормочу «спасибо», пока наполняю стакан водой из кулера.

– Мы так и не решили, почему расстались, – говорит он, прислоняясь к стойке напротив.

– Может, не стоит мудрить? Нам было слишком сложно встречаться и работать вместе.

– Это скучно, – говорит он. Как уместно, что мы не можем прийти к согласию. – Может быть, ты испугалась моей необузданной сексуальной энергии?

Я едва не давлюсь, когда отпиваю воду – настолько неожиданно это от него слышать.

Но как бы не так – я тоже могу играть в эти игры, особенно теперь, после алкоголя.

– А может быть, у тебя не получалось довести меня до оргазма?

– С этим у меня еще никогда проблем не было, – нисколько не смутившись, говорит он.

Оказавшись с ним наедине в этом затемненном помещении, я по-настоящему осознаю, насколько мала комната отдыха. Не стоило ему идти сюда за мной. Я бы взобралась на стойку и сама схватила стакан – коротышки отлично лазают по стойкам.

Но тогда бы он не стоял здесь, приняв одну из десяти своих самых бесячьих поз, уставившись на меня из-под поистине безупречных ресниц.

Алкоголь затуманил мой разум.

– То есть… по части секса у нас все было как следует, да?

Уголок его рта взлетает вверх.

– Может быть, у нас вообще не было секса.

Тут происходит нечто ужасное: я издаю совершенно нечеловеческий звук – фыркаю, смеюсь и сглатываю одновременно. Я отступаю, пока не ударяюсь лопатками о стену.

– Ты решила, что я по умолчанию со всеми сплю? – говорит он. – Неужели выдуманного меня было настолько легко затащить в постель?

– Боже мой, нет-нет-нет, – говорю я. – Просто… если бы мы встречались три месяца, то, наверное… То есть, может быть, и нет, но…

Теперь он улыбается во все тридцать два зуба, забавляясь моим бессвязным лепетом. Я подношу стакан воды к лицу, чтобы спрятаться. Свитер остался на рабочем столе, но мне жарко даже в тонкой черной футболке. Он как двухметровая тепловая пушка.

– Шай, – говорит он низким голосом, дразня меня. Он медленно подходит и отнимает стакан воды от моего лица, держа его на одном уровне с моим плечом. – Я польщен, правда.

Затем он аккуратно, аккуратно касается моей щеки холодным ободком стакана. Маленькое дружеское касание, из-за которого у меня случается сердечный приступ. Он убирает его, и я дотрагиваюсь пальцами до холодного следа на щеке.

Его взгляд такой пристальный, что мне на мгновение приходится закрыть глаза. Первая мысль – отойти, создать между нами дистанцию, но когда я пробую это сделать, то вспоминаю, что уперлась в стену. Не знаю, куда смотреть. Обычно я ему по грудь, но он ссутулился, и в полутьме изгиб его плеч такой мягкий. Он настолько близко, что, захотев, я могла бы до него дотронуться. Я наблюдаю за тем, как вздымается и опускается его грудь. Это безопасно. Во всяком случае, безопаснее, чем зрительный контакт.

«С этим у меня еще никогда проблем не было».

– Это хорошо, потому что сейчас мне как никогда хочется, чтобы пол разверзся и меня засосало в Адову пасть[19].

– Любишь «Баффи»?

– О да. Выросла на ней. А ты?

По крайней мере, ему хватает приличия немного смутиться.

– Смотрел на «Нетфликсе».

Ну разумеется. Ему двадцать четыре – он слишком молод, чтобы успеть застать «Баффи» в прямом эфире, нашпигованную рекламой.

– Под «выросла на ней» я имела в виду, что во время первых сезонов была, ну, знаешь, еще совсем юной и почти ничего не понимала… – Я со стоном прерываю себя, хотя рада, что разговор свернул с темы секса. – Господи, не заставляй меня чувствовать себя старой бабкой.

Смех из недр его горла превращает мои ноги в желе. Я чувствую этот рокот там, где мне совсем не хочется.

Все это вызывает очень много вопросов.

Именно это чувство застает меня врасплох больше, чем что-либо за сегодняшний вечер. Я и думать не хочу о том, чтобы заниматься с Домиником чем-либо, кроме шоу о наших псевдоотношениях. Я и думать не хочу о том, как он грубо смеется мне в ухо, прижавшись другими частями своего тела к другим частям моего.

И я правда не хочу представлять, как он снова подносит холодный стакан к моей коже.

Я сглатываю, прогоняя бредовые мысли. Трезвая Шай ни за что бы не стала фантазировать о Доминике Юне, стоящем прямо перед ней. Мое воображение слишком разнузданное, а годовая пауза только усугубляет положение.

Доминик возвращает мне стакан и выпрямляется. О. Только тогда я понимаю, как легко он мог бы заломить мне руки за голову, толкнуть к стене и рассказать, как именно журналистика спасет мир, прижавшись губами к моей шее.

Разумеется, он не делает ничего из перечисленного – вместо этого он отступает на шаг. Затем на два. После трех шагов температура в комнате опускается. После четырех я снова могу дышать.

– В общем, как бы то ни было, – говорит он на полпути к выходу, – думаю, что мы были бы хороши.

9

Мама поворачивается, глядя на свое отражение в трехстворчатом зеркале.

– Выглядишь потрясно, – говорю я ей с кремового кожаного дивана. Тот же комплимент применим к последним пяти платьям, которые она примерила, что только подтверждает мою теорию: Лианна Голдстайн просто не способна выглядеть плохо – даже в двенадцати метрах тафты цвета шартрез. Тем временем у меня под глазами мешки из серии «собака снова прогнала меня в криповую гостевую», а на уме лишь одно – темный угол комнаты отдыха в офисе.

– Это ведь приемлемо – не белое платье? – Она убирает волосы с шеи, обнажая глубокий вырез на спине. – Хочется чего-то нетрадиционного, но в то же время не слишком зрелого.

С папой у них все тоже было нетрадиционно – они поженились втайне в национальном парке Роки-Маунтин в Колорадо.

От фоток, где они позируют на фоне бирюзовых гор и дугласовых елей, захватывает дух. «Все друзья рассказывали мне, как спустили кучу денег на еду на собственной свадьбе, но не съели ни кусочка, – ответила она, когда я спросила, почему у них не было официального торжества. Затем она залилась музыкальным смехом. – Не могу себе представить что-то ужаснее».

Когда мы зашли в свадебный магазин, консультантка принялась фонтанировать эмоциями: как волнующе, должно быть, покупать свадебное платье для дочери. Маме пришлось ее поправить, и консультантка столь же обильно принялась извиняться.

Но удивительнее всего вовсе не то, что мы здесь ради мамы, а не ради меня. А то, что это ее второй раз и теперь она хочет настоящую свадьбу.

– Все больше и больше невест нынче предпочитают нетрадиционные платья, – чирикает консультантка, стоя рядом с подушкой для булавок и рулеткой. – Не думала, что зеленый будет сочетаться с вашими волосами, но вы выглядите изумительно.

И все же мама недовольна.

– Что-то мне в нем не нравится. У вас есть что-нибудь чуть менее, – она приподнимает многочисленные слои пышных юбок, – чуть менее, хм, платьеобразное?

– Разумеется. Сейчас принесу фасоны покороче. – Консультантка исчезает, а я опрокидываю в себя остатки шампанского.

Я изо всех сил пытаюсь сосредоточиться, но постоянно возвращаюсь мыслями на станцию. Утром в четверг Доминик прошагал внутрь как ни в чем не бывало, разве что одарил меня той полуулыбкой, какой постоянно улыбался, когда подбрасывал мячик. Но ведь… между нами и впрямь ничего не было? Тот момент в комнате отдыха показался мне напряженным, но вдруг он так нависает надо всеми женщинами и морочит им голову своими феромонами и широкими плечами? Не то чтобы он пригвоздил меня к стене, снедаемый желанием взять меня прямо здесь и сейчас. Я сама отступила к стене, а затем он просто встал передо мной. Совсем другое.

Мы выпили, устали и говорили о сексе. Из-за этого я немного ополоумела – совсем как в начальной школе, когда учителя отмечали в табелях об успеваемости мое «гиперактивное воображение». Это вовсе не означает, что меня тянет к нему.

Консультантка возвращается с охапкой розовых, мятных и бледно-голубых платьев, и мама благодарит ее.

– Первый эфир через две недели, – говорит она из примерочной. – Как ты себя чувствуешь?

– Как ни странно, нормально, – отвечаю я. – До меня еще не до конца дошло, что я действительно буду в прямом эфире. – Я бы могла произнести это сотню раз и все равно не поверила бы своим словам, пока не оказалась бы в той самой студии, которую так привыкла наблюдать из-за кулис.

– Твой папа твердил бы об этом на каждом углу, – говорит моя мама, и я слышу ее музыкальный смех. – Люди бы сочли его совершенно несносным.

– Разве они и без того так не считали? – спрашиваю я, потому что это правда.

Когда человек умирает, вспоминают не только хорошее. Припоминают и обиды – например, когда его спрашивали о чем-то, чего он не знал, отец просто игнорировал вопрос, вместо того чтобы ответить. А еще он вел многолетнюю вражду с соседями из-за деревьев, нависавших над нашим двором, и в качестве пассивно-агрессивной мести месяцами ежедневно косил наш газон. Умерев, люди не избавляются ото всех изъянов. И было бы неправильно изображать их безупречными. Мы любили его и его недостатки – тоже.

– Да, иногда, – отвечает мама, появляясь из примерочной в розовом платье, с подшивкой тюльпаном. – Но и я за свою карьеру нажила себе немало врагов. Нет-нет, это не то.

Я продираюсь рукой сквозь свой хвост, прикрывая им рот, а затем отпуская волосы обратно на плечо.

– Не знаю, я думала… Фил и эта свадьба… Я думала, ты все наконец-то делаешь так, как нужно.

Дверь снова открывается, и из примерочной появляется мама в бюстгальтере телесного цвета и темно-синем платье вокруг талии. На животе и руках у нее веснушки. Когда я была моложе, ее морщины порой пугали меня, но теперь они будто делают ее сильнее.

– Шай. Нет. Все совсем не так. – Она подбегает ко мне, судя по всему, не придавая значения тому, что наполовину раздета. – Я понимаю – все это кажется тебе странным.

– Да, есть такое, – говорю я, потому что «еще как» может напугать ее. Я хочу быть классной дочкой без предрассудков, но не понимаю как. Я так привыкла к нашей крошечной семье.

Но я привыкла и к «Звукам Пьюджет». Работа меняется, и тем не менее пока что все нормально – за исключением того, что произошло в комнате отдыха.

– У нас с твоим папой была именно такая свадьба, какую мы хотели, – продолжает мама, распуская мои волосы и проводя сквозь них пальцами, как делала, когда я была ребенком. – Наши родители не ладили – у них были разные представления о том, какой должна быть свадьба. Мои настаивали на традиционной еврейской, а непрактикующие родители Дэна не хотели, чтобы она была религиозной. – Мои бабушка с дедом по линии отца живут в Аризоне, а родители мамы умерли, когда я была маленькой. – А теперь я старше, и мы все можем решить между собой – только между нами.

– Может быть, в этом все и дело, – говорю я, пытаясь звучать увереннее, чем чувствую себя внутри. – Что все лишь между вами, в то время как я всегда считала, что все лишь между нами.

На секунду слова повисают в воздухе, а затем, когда мама меняется в лице, я тотчас же сожалею о том, что сказала.

– Блин, это так эгоистично, прости меня. Прости. Просто я вспомнила, что не знала о том, что ты собираешься сделать Филу предложение, а Амина спросила, знала ли я об этом, и…

Но мама качает головой и потирает ямку у горла, как делает всякий раз, когда нервничает.

– Нет, ты права. Мы ведь десять лет были только вдвоем. Мне нужно сперва было обсудить все с тобой. Прости меня. – Она бросает взгляд на пол, а затем на меня, и на мгновение я вижу не просто свою маму, а женщину, которая ошиблась и отчаянно просит прощения. – Но ведь ты не против, да? Не против Фила?

– Господи, мам, нет. Нет. Я обожаю Фила. – Я сжимаю ее руку. – Я не злюсь. Совсем. Клянусь. Я просто… привыкаю.

– Думаю, мы все будем какое-то время привыкать, – говорит она. – Я хочу, чтобы ты поучаствовала в приготовлениях так, как хочется тебе самой, ладно?

– Ладно, но если ты заставишь меня надеть что-то цвета шартрез, я точно встану, когда священник спросит, возражает ли кто-нибудь против брака.

Она торжественно кивает.

– И будешь права.

Затем она поворачивается к зеркалу, словно вспомнив, что наполовину раздета. Она встает, выпрямляется, и я вижу, что на ней не платье, а элегантный темно-синий комбинезон с длинными гладкими линиями и завязками спереди. Соответствующий ее возрасту, но вместе с тем нетрадиционный, представительный, но неброский.

Она ухмыляется, и я впервые понимаю, что у нас одна и та же улыбка.

Может быть, я слишком редко видела ее – и свою – улыбку.

– Кажется, это оно, – говорит она.

* * *

В воскресенье днем Мэри Бет Баркли стоит у меня в гостиной, играя в гляделки со Стивом.

– Спасибо большое, что пришли, – говорю я. – Он немного буйный. Очаровательно буйный.

Мэри Бет отмахивается от благодарностей.

– Ну разве ты не милашка? – сказала она, когда зашла и дала ему кусок сыра из поясной сумки. – Ему не хватает границ и дисциплины. Такое всегда случается с людьми, которые впервые заводят собак – особенно собак без социализации. Он должен понять, что вы – альфа.

Она начинает с того, что называет его по имени и угощает, когда он на него откликается. Затем мы пробуем несколько базовых команд и тренировку на поводке.

– Это не вы гуляете с ним, а он с вами, – говорит Мэри Бет, когда мы выходим наружу и Стив тащит меня к своему любимому дереву. – Сколько он весит?

– Э-э-э. Три килограмма.

– Вы – альфа, – повторяет она, и я решаю не говорить ей, что сплю в гостевой. – Обязательно ему это покажите. Не он здесь главный. Этот выгул – ваше решение, а не его. Это вы его ведете, а не наоборот.

То бишь я, по сути, продюсер его жизни – а уж это я делать умею.

Он натягивает поводок, но я твердо стою на месте. Немного поборовшись, он рысью подбегает ко мне, ослабив поводок, а когда я делаю шаг в другом направлении, он и в самом деле следует за мной.

– Хороший мальчик! – практически визжу я; он пугается, но я успокаиваю его вкусняшкой.

После часа прогулки мы возвращаемся домой, изможденные, но ликующие.

Мэри Бет тянется, чтобы почесать у него за ухом.

– Ты будешь хорошим мальчиком, – говорит она. – Тебе просто нужно немного помочь.

Я благодарю Мэри Бет, но от денег она отказывается.

– После вашей передачи у меня появилось столько клиентов, – говорит она, и по груди у меня растекается горько-сладкая теплота. Мы занимались чем-то важным. Я всегда верила в это, несмотря на те моменты, когда Доминик заставлял меня усомниться в себе. – Я с нетерпением жду вашей новой передачи, пускай она и не совсем о собаках.

Тренировка лишает меня сил на весь день – в каком-то смысле это даже хорошо, потому что ко мне наконец подкрался страх первого эфира. Стив спит – не в моей кровати, а в своей, – а я наверстываю пару подкастов о дейтинге, лениво обмениваясь сообщениями с Аминой.

Без пятнадцати восемь приходит сообщение с неизвестного номера. Я крашу ногти в серый, стоя в ванной комнате, и так пугаюсь, что едва не роняю телефон в раковину.

Это Доминик. Нашел твой номер в адресной книге сотрудников.

У меня идея. Почему бы нам не сделать выпуск о людях, которые познакомились через райдшеринг? Моя подруга из магистратуры так встретила своего парня – он был водителем в «Лифт»[20].

Доминик Юн. Пишет мне с идеей для передачи. Нашей передачи. Я не поверю в это, пока не окажусь рядом с ним в комнате А.

ДА! Отличная идея. И признайся. Ты тоже этого ждешь.

Я закручиваю колпачок, пытаясь представить, откуда он пишет мне и как проводит свои выходные. Может быть, он ходит по фермерским рынкам или обедает с друзьями. А может, занимается хайкингом, катается на велосипеде или читает классические романы, сидя в кофейне в одиночестве. Я не знаю, где он живет – в студии, или делит квартиру с кучей друзей, или с родителями.

Само собой, вовсе не обязательно, что он дома. Он ни с кем не встречается, но это не значит, что он не ходит на свидания.

Да, воскресенье – не лучшее время для того, чтобы затащить кого-нибудь в постель, но это не мешает мне представить его в фирменной позе – прислонившимся к двери спальни в квартире незнакомой девушки. Прижимающим ее к стене, на сей раз по-настоящему – обхватив ее бедра руками. От одной мысли об этом живот скручивает странным, незнакомым мне образом.

Да. Ты победила. Думаю, тут не обошлось без магии.

В ту ночь на станции наш разговор тёк так гладко, но теперь я не знаю, как продолжить.

Я с ужасом понимаю, что хочу узнать его поближе: где он живет, чем занимается в воскресную ночь и какие книжки ему нравится читать. (Наверняка нон-фикшен в унылых обложках, напечатанные мелким шрифтом. Сенсационные репортажи.)

А еще: почему у нас нет ни одного общего друга на «Фейсбуке».

Меня всегда интересовали истории, и тем не менее я не могу прожурналистить в жизнь Доминика – тем более если не могу решить, что написать ему в ответ.

И все же я разочарована, когда остаток вечера на экране телефона больше не загораются уведомления.

10

Следующие пару недель мы в водовороте промо: рассылаем пресс-релизы, фотографируемся для сайта и появляемся в эфире утреннего шоу ТОР. Пока что утверждены гости и контент только для первых трех выпусков – но даже ради этого нам приходилось поздно ложиться и рано вставать. Сложно поверить, что пару недель назад я продюсировала по эфиру в день.

– Снова ты стреляешь взрывными «п».

Мы уже двадцать минут пытаемся записать 15-секундное промо в комнате С, и ко мне постепенно приходит осознание, что эти комнаты не предназначены для двух людей. Да, в каждой из них по два кресла и по два микрофона. Но рост Доминика сжимает комнату наполовину. Сегодня он в брюках хаки, которые легко могли бы смотреться отвратительно на ком-нибудь другом (но не на нем), коричневых оксфордах и сером кардигане с заплатками на локтях. Он одет чуть более небрежно, чем обычно, – я замечаю эти детали только потому, что мы так тесно работаем вместе.

Доминик останавливает запись.

– Может, поможешь мне, вместо того чтобы издеваться?

– О, я думала, ты это проходил в Северо-Западном. – Я прикусываю щеку. – Прости. Не помогает, да?

Он страдальчески вздыхает.

– Начни с того, что имеешь в виду под «взрывными «п»».

Это я могу. Вспоминаются первые недели моей стажировки – индивидуальные тренировки с Паломой. Тогда мне это казалось нелепым – ведь я по-любому никогда бы не попала в эфир. И все же я научилась избегать взрывных «п» и чуть более редких взрывных «б», а также шипящих «с» – просто на всякий случай.

– «П» – взрывной звук, – говорю я, пытаясь не спрашивать себя, останется ли в комнате запах его морского одеколона, когда мы уйдем. – Произнося его, ты направляешь волну воздуха изо рта в микрофон. – Я подношу руку ко рту, жестом показывая ему повторять за мной. – Публичное радиовещание. Чувствуешь на своей ладони разницу, когда произносишь слово на «п» и слово на «р»? От «п» больше воздуха, верно?

– Публичное радиовещание. Публичное радиовещание. – Доминик пробует несколько раз и кивает. Одновременно смешно и воодушевляюще наблюдать за тем, как двухметровый гигант следует моим указаниям.

– То, что ты ощущаешь у себя на ладони, будет звучать искаженно на записи, – говорю я. – Поскольку в ближайшее время мы не сможем себе позволить более продвинутое оборудование, советую научиться лучше контролировать дыхание. Нужно привыкнуть – поначалу ты будешь много об этом думать, но со временем научишься.

Он несколько раз повторяет фразу в ладонь, добиваясь мягкости. Когда он наконец опускает руку, то легонько задевает мое плечо рукавом кардигана. Интересно, шерстяной он или хлопковый, мягкий или грубый. Может быть, мне и в самом деле нравится то, как он одевается.

– Спасибо, – говорит он. – Действительно полезно знать.

Мы еще раз репетируем промо.

– Меня зовут Шай Голдстайн…

– А меня – Доминик Юн. Включайте Тихоокеанское общественное радио в этот четверг, в три часа дня, чтобы послушать нашу новую передачу – «Экс-просвет». Она посвящена дейтинг-культуре, расставаниям и примирениям. Ее ведут два человека, сумевшие остаться друзьями после окончания отношений.

– Нам не терпится поделиться своей историей и услышать ваши.

– Уже лучше, – говорю я, но не могу выбросить звук собственного голоса из головы. А поскольку премьера уже совсем близко, я больше не хочу о нем думать. – У «Культурного конфликта» на этой неделе отличный выпуск.

– Без спойлеров! Я пока еще не успел послушать.

– Оке-е-ей, но есть там момент, когда…

Он наигранно закрывает уши.

– Тебе кто-нибудь говорил, что ты ужасная?

– Почти все. – Я одариваю его ангельской улыбкой. – А еще недавно появился новый подкаст о «Баффи», который я пока не успела послушать.

– «Пять из пяти»[21]? Отличный. В первом выпуске они немного растерялись, но к третьему стали увереннее.

– То есть ты слушаешь не только новости, – говорю я, подняв брови.

– Ты хотела сказать, что я сложное и многогранное человеческое создание?

– Присяжные пока не вынесли вердикт на этот счет.

Его рот дергается, словно пытаясь не расплыться в улыбке.

– А вот такой подкаст я бы послушал.

Я фыркаю. Ему не стоит знать, что я подписалась на один из его любимых юридических подкастов, «Тяжело в учении, легко в суде». Я еще не успела послушать ни одного выпуска, но когда-нибудь начну. Так будет честно – ведь он послушал мой. А я твердо верю во взаимный обмен.

Еще несколько прогонов промо. Невероятно, но мой голос с каждым разом звучит все более раздражающе. Я вздыхаю, отодвигаю микрофон и плюхаюсь в одно из двух кресел. Всегда лучше записывать стоя – меньше давления на диафрагму.

– Уверен, что мой голос звучит нормально?

– В сотый раз повторяю: да.

– Тебе-то явно никто из-за этого в лицо не смеялся.

– Нет, но я получал анонимные имейлы с предложениями уехать обратно в Китай, – говорит он. – Что еще смешнее, учитывая, что я не китаец.

– Оу. – Черт. Мои проблемы даже рядом с таким не стояли. – Вау. Это правда пиздец. Мне очень жаль.

– Спасибо. – Он выходит из любимой позы и приседает в кресло рядом, пройдясь рукой по волосам. – Хотел бы я сказать, что привык к этому, потому что это происходит довольно часто, но ни фига. Однако это придает мне сил. Я выкладываюсь по полной, потому что знаю, что где-то там есть люди, которые только и ждут моего провала.

С этими словами он легонько ударяет своим коричневым оксфордом по ножке моего кресла, как бы утешая меня.

Хм. А мы вроде как ладим.

Меня больше не бесит находиться в его присутствии (не так сильно), и я почти забыла, что произошло в комнате отдыха. (Пускай у меня и пересохло в горле, когда я вчера увидела, как он набирает стакан воды. Будет ужасно, если это превратится в дурацкий фетиш.) Может, у нас получится стать друзьями. В наших отношениях с Паломой перевес изначально был в ее сторону. Но с Домиником мы можем стать равными. Неслыханно – на общественном-то радио.

Я пялюсь на его ботинок. Лакированная кожа, чистые шнурки. Когда он рядом, то не такой грозный, но даже более загадочный.

– Ну что, еще раз? – спрашиваю я, и он нажимает на кнопку записи.

* * *

Никто из наших слушателей меня не увидит, но я все равно решаю приодеться в день премьеры. На мне фактурное серое мини-платье, узорчатые колготки и туфли «Мэри Джейн» лавандового цвета, найденные нами с Аминой на барахолке в прошлом году. Мои густые волосы, как обычно, собраны в хвост, но я выпрямляю челку, и она выглядит гладкой и блестящей. Я подумываю надеть контактные линзы, но последний раз пользовалась ими сто лет назад и так привыкла к очкам в черепаховой оправе, что не могу себе позволить малейших проблем со зрением.

«Для радио у тебя лицо что надо», – говорил мне мой папа с ухмылкой. Папины шутки на пять с плюсом. Как же я по ним скучаю.

Утро проползает мимо примерно так же мучительно, как удаление корней больного зуба. За обедом я насильно запихиваю в живот треть сэндвича из магазина на первом этаже, пока Рути пробегает по плану, сидя рядом. Я умудряюсь запачкать юбку горчицей и трачу пятнадцать минут в ванной на то, чтобы оттереть ее.

Кент проходит мимо наших мест, когда мы с Домиником репетируем вступление.

– Моя любимая парочка, – говорит он, красноречиво указывая на галстук с купидончиками, который надел в нашу честь. – Или любимая парочка бывших. У вас все получится. Мы все в вас очень верим.

Но в его словах угадывается и определенный подтекст:

«Не облажайтесь».

Рути распечатывает финальную версию плана. На первом выпуске гостей не будет – будем только мы с Домиником со своими выдуманными историями в ожидании звонков.

Я спотыкаюсь на ровном месте, идя по коридору в студию.

– Ты в порядке? – спрашивает Доминик, хватая меня за локоть и помогая выпрямиться. У платья короткий рукав, и его пальцы тепло касаются моей кожи.

«Теперь – нет».

– Пять из пяти, – выдавливаю я.

Рути влетает в студию, ставя перед нами по стакану.

– Вода для любимых ведущих, – пропевает она.

– Спасибо. Чуть о ней не забыла. – Хотя я и прислуживала перед Паломой сотни раз, не хочу, чтобы Рути думала, будто обязана это делать. – Как тебе удается сохранять спокойствие? Я полчаса назад еще раз нанесла дезодорант и все равно обливаюсь потом.

– Я твой продюсер, – отвечает она. – Сохранять спокойствие – моя работа.

Рути права – было бы куда хуже, если бы она тоже перепугалась до смерти.

Интересно, насколько хуже все было бы, узнай она, что мы никогда не встречались.

К счастью, нервы отвлекают от чувства вины. Не сегодня. Не тогда, когда я в пяти минутах от мечты всей своей жизни. Рути исчезает в смежной студии, а мы с Домиником садимся рядом в крутящиеся кресла и надеваем наушники.

Загорается знак «ИДЕТ ЗАПИСЬ».

– А теперь – премьера нашей новой передачи «Экс-просвет», – говорит Джейсон Бернс. – Но сперва – заголовки от НОР.

Это правда происходит. Мы выходим в прямой эфир.

Моей собственной передачи.

– У меня в спортивной сумке медицинский антиперспирант, – говорит Доминик. – Могу попросить Рути принести.

Я смотрю на него в ужасе. Мы вместе в небольшом замкнутом помещении. Я бы умерла, если бы он решил, что я плохо пахну. И точно умру, если у меня пятна под мышками.

– А он мне нужен?

– О черт. Нет. Нет. Просто ты волновалась, вот я и подумал предложить. От тебя нормально пахнет. Чем-то… цитрусовым. Приятный запах.

Приятный запах, а не «от тебя приятно пахнет». Большая разница.

– Спасибо, – говорю я неуверенно, принимая комплимент от имени своего шампуня «Бёртс биз».

Он дергает ногой под столом. Сегодня на нем темные джинсы.

– Что это у тебя там происходит? – спрашиваю я.

Я вспоминаю его признание о страхе сцены. Он говорил, что на радио, без видимой публики, все будет в порядке. Господи, надеюсь, он не врал.

– А. Это я пытаюсь не показывать, как сильно волнуюсь. По мне не видно?

– Еще как видно, – отвечаю я. – По нам обоим.

Краешек его рта дергается. Я начинаю понимать, что он делает это постоянно. Он словно не желает признавать, что я умею его рассмешить – как будто настоящий смех разрушит его стоический фасад.

– Ну, тогда есть хоть что-то, в чем мы оба профи, – говорит он. Он отпивает воду, и мое сердце ускоряется – на сей раз по совершенно другой причине.

Сосредоточься. Я пробегаюсь по сценарию. Как Паломе удавалось все сделать настолько естественным? Отрепетированное вступление, байки, перерывы на рекламу… И все же невозможно быть готовой ко всему. Если кто-нибудь позвонит с вопросом, которого нет у меня в сценарии, смогу ли я на него ответить?

ЧБСЗБМ?

Голос Рути раздается у нас в наушниках.

– Тридцать секунд, – говорит она, немного задыхаясь.

Я скрещиваю и размыкаю ноги. Царапаю пятно от горчицы. Пытаюсь глотнуть воды и немного проливаю на подбородок.

– Эй, – говорит Доминик прямо перед десятисекундной готовностью. Наконец его нога перестает бешено трястись, и он дотрагивается своим коленом моего. – Шай. Представь, что мы говорим только друг с другом.

– Точно. Точно. Мы справимся.

Мы встречаемся взглядами.

– Я правда рад, что ты уговорила меня в этом поучаствовать.

Затем Рути подает нам сигнал.

И мы в эфире.

«Экс-просвет», выпуск 1: «Почему мы расстались»

Расшифровка

<На фоне песни Breaking Up Is Hard To Do[22] звучат следующие аудиофрагменты>:

«Ты называешь себя свободной, дикой. И ты так боишься, что кто-то посадит тебя в клетку. Детка, ты уже в клетке…» («Завтрак у Тиффани»)

«Тебе нельзя быть там, куда я езжу, ты не можешь быть частью того, что я делаю…» («Касабланка»)

«Честно говоря, моя дорогая, мне наплевать». («Унесенные ветром»)

«Как будущий сенатор, я должен жениться на Джеки, а не на Мэрилин…» («Блондинка в законе»)

«Нам, типа, нужно расстаться». («Скотт Пилигрим против всех»)

<Песня затихает>

Доминик ЮН

Стоял холодный декабрьский день…

Шай Голдстайн

А по-моему, это было в начале января.

Доминик Юн

В общем, зимой. На тебе был синий свитер…

Шай Голдстайн

Зеленый.

Доминик Юн

А на мне – любимая серая шапка.

Шай Голдстайн

Я терпеть не могла эту шапку.

Доминик Юн

И из-за этого я терпеть не мог тебя.

Шай Голдстайн

Разумеется, мы расстались не поэтому, но отсутствие понимания – одна из главных причин, по которым гибнут отношения.

Доминик Юн

Меня зовут Доминик Юн.

Шай Голдстайн

А меня – Шай Голдстайн, и с вами «Экс-просвет» – новая передача Тихоокеанского общественного радио. Спасибо, что присоединились к нам. Мы вещаем в прямом эфире из Сиэтла или, если вы слушаете нас в формате подкаста, откуда-то из недавнего прошлого. А теперь все карты на стол: это не только наш первый выпуск, но и первый выход в прямой эфир. Я десять лет работала продюсером на станции, а Доминик занимался репортажами с октября. В октябре мы начали встречаться. Чуть раньше в этом году мы расстались.

Доминик Юн

Но нам по-прежнему приходилось каждый день видеться на работе, и, думаю, по этой причине нам было проще остаться друзьями. Или, по меньшей мере, пассивно-агрессивными знакомыми.

Шай Голдстайн

Мы оба с нетерпением ждали момента, когда окажемся за микрофонами и сможем поговорить о том, что на общественном радио никогда не становилось предметом целой передачи: о дейтинг-культуре и отношениях. Именно им посвящен «Экс-просвет», с особым акцентом на историях – ваших историях. Мы надеемся разрушить стереотипы и гендерные роли – в этом нам помогут эксперты, которые присоединятся к нам в следующих выпусках.

Доминик Юн

А в первом выпуске мы бы хотели рассказать, почему расстались. Чуть позже мы примем звонки, но начать мы хотели бы с собственной истории, потому что насчет нее, как видно, не можем согласиться даже мы сами. Вот лишь несколько причин, по которым пары расстаются в наши дни: ревность, нарушенные обещания, неуверенность, измены…

Шай Голдстайн

Может быть, они слишком тесно контактируют на работе.

Доминик Юн

Или постоянно друг друга перебивают.

Шай Голдстайн

Я думала, мы тут друг друга подкалываем – по-дружески?

Доминик Юн

Но для этого тебе нужно быть дружелюбной.

Шай Голдстайн

Я дружелюбна! С друзьями – всегда!

Доминик Юн

Окей, могу я задать тебе один вопрос как друг – другу?

Шай Голдстайн

Э-э-э…

Звук шелестящей бумаги.

Доминик Юн

Этого нет в плане. Мне хочется услышать честный ответ.

Шай Голдстайн

Отлично. Импровизируешь в первые же три минуты в прямом эфире?

Доминик Юн

Забудь. Ты слишком накручиваешь. Переборщила с саспенсом.

Шай Голдстайн

Доминик Юн, я прямо сейчас выйду из студии, если ты не…

Доминик смеется.

Доминик Юн

Окей-окей. Раз уж мы тут говорим о своих, типа, отношениях, мне хочется услышать, что бы ты во мне изменила, если бы смогла. Предположим, я не идеальное человеческое существо.

Шай Голдстайн

О, для этого мне план не потребуется. Так. Во-первых, ты бы мог говорить о своей магистерской степени только, предположим, раз в месяц. Еще лучше – не говорить о ней вообще, но я не уверена, что твое эго выдержит.

Доминик Юн

О моей степени по журналистике Северо-Западного университета?

Шай Голдстайн

Ага, о ней самой. А еще… еще ты иногда прислоняешься к стене и сгибаешь шею, чтобы поговорить с собеседником, – это выглядит очень снисходительно. Ты в буквальном смысле говоришь с людьми свысока.

Доминик Юн

Но ты ведь понимаешь, что в тебе, ну, 150 сантиметров роста? Что же мне тогда, отворачиваться от тебя, когда мы разговариваем?

Шай Голдстайн

Во мне 160 сантиметров роста. Прояви уважение к этим десяти сантиметрам. Отвечая на твой вопрос: нет, но это мой волшебный мир, где я могу изменить в тебе что угодно. Ты же не говорил, что это обязательно должно иметь смысл.

Доминик Юн

Ты ведь просто могла бы укоротить меня.

Шай Голдстайн

Ты нравишься мне высоким. То есть… так ты можешь доставать для меня вещи с верхней полки, если мне неохота лезть на стойку.

Доминик Юн

Значит, мои самые неприятные черты – это рост и высшее образование? Да ты меня уничтожила.

Шай Голдстайн

А еще у тебя на столе есть мячик, который ты все время подбрасываешь, когда размышляешь, – это доводит меня до белого каления. Я бы выбросила мячик. А теперь скажешь мне, что бы ты хотел изменить во мне?

Доминик Юн

Только если у тебя хватит духу это выслушать.

Шай Голдстайн

Ты ведь знаешь, что я выключаю эмоции на работе.

Доминик фыркает.

Доминик Юн

Во-первых, я бы сделал тебя выше. Когда взрослые люди такого низкого роста, это пугает.

Шай Голдстайн

На прошлых выходных меня не пустили на фильм с рейтингом 18+.

Доминик Юн

И ты не сказала мне об этом? Я ведь мог всю неделю тебя подкалывать.

Шай Голдстайн

Мы отвлеклись. Расскажи, что еще тебе во мне не нравится. Выдай зачетный дисс, Доминик. Так ведь нынче говорит модная молодежь?

Доминик Юн

Ага, модная молодежь 2016-го. Ладно, дай подумать… иногда для тебя существует только одно решение, поэтому я бы, наверное, сделал тебя более гибкой.

Шай заходится кашлем.

Доминик Юн

Нужна вода? Или помочь дотянуться?

Шай заходится еще более сильным кашлем.

Шай Голдстайн

Нет, я… в порядке.

Доминик Юн

Итак, все то, что ты упомянула… Ты думаешь, если бы я это изменил, мы бы не расстались?

Шай Голдстайн

Ну… нет. И я, кажется, понимаю, к чему ты клонишь. Ты имеешь в виду, что, даже поменяв эти вещи, мы бы все равно не сложились как пара. И хотя мне обидно с тобой соглашаться, я думаю, ты прав. Если ты хочешь, чтобы твой партнер изменился, то, скорее всего, встречаешься не с тем человеком. Умно.

Доминик Юн

Ну не зря же у меня есть степень.

11

На следующее утро я просыпаюсь, съежившись на краю кровати. Стив развалился по центру, а его крошечные усики подрагивают во сне. Прогресс! Но все равно ума не приложу, как такое крохотное создание может занимать столько места.

Обычно он будит меня раньше, чем это делает будильник, и мы гуляем до того, как я улучаю возможность проверить соцсети. Сегодня я наслаждаюсь парой минут с телефоном, приобнимая пса и пытаясь его не потревожить.

Просто… вау.

У меня было чуть меньше тысячи подписчиков в «Твиттере», а теперь – больше двух. Упоминания – сущий хаос; я зажмуриваюсь, когда перехожу к ним, опасаясь того, что, как мне всегда казалось, произойдет, окажись я в прямом эфире.

Но опасения напрасны.

Потому что нас хвалят.

Не обошлось и без неизбежного интернет-сарказма, но в целом люди в восторге от передачи. В восторге. И я не преувеличиваю – новости о нас повсюду.

Я с облегчением проваливаюсь в матрас и борюсь с улыбкой. Неделями я жила в страхе, что у меня не получится: что я облажаюсь в прямом эфире, что никто не прислушается. Но это – это сильнейшее чувство, и оно гораздо сильнее, чем я предполагала.

Эфир стартовал медленно. Доминик звучал спокойно, ровно, без какого-либо волнения. Либо он его отлично прячет, либо после выхода в эфир страх сцены действительно улетучился. Сперва я нервничала и слишком много смеялась, но затем сориентировалась. Мы расписали вступление – четкий словесный танец из быстрого обмена репликами, – которое он тут же отбросил в сторону. Импровизировать с ним оказалось не так сложно, как я думала, хоть я все время и осознавала, что истории, которые мы рассказывали (например, о том, как Доминик уронил свечку, зажигая менору на свою первую Хануку, или о нашей первой публичной ссоре в итальянском ресторане, когда мы проверяли, какое в нас уместится количество салата и хлебных палочек со шведского стола), были не о нас. Я никогда не нарекала его почетным евреем, а героем истории про каток в «Сиэтл Центр» (той, когда заиграла песня Time Warp из мюзикла «Шоу ужасов Рокки Хоррора» и мы оба знали танец), был не Доминик.

Но на пару минут мне показалось, что это мог бы быть он.

Однако я не знала, долго ли еще смогу с ним так импровизировать, поэтому с облегчением выдохнула, когда начали поступать звонки. «Общаетесь совсем как мы с моим бывшим, – смеясь, сказал Айзек из Западного Сиэтла. – Хотя не думаю, что мне хватило бы терпения вести с ним вместе передачу по радио».

Затем позвонила Кайла из Белвью и пожаловалась, что отпугивает потенциальных кандидатов тем, что слишком торопит события и делает первый шаг.

– Нам, как женщинам, говорят, что мы не должны ничего инициировать, – отвечаю я, понимая, что на этот счет у меня есть твердое мнение. – Что романтичнее, если первый шаг сделает парень. Как в таком случае вообще можно рассчитывать на некое подобие равенства в отношениях, не говоря уже о том, как сильно устарела эта гетеронормативная точка зрения? Я не хочу сидеть на пятой точке и ждать, пока кто-нибудь решит взять дело в свои руки, если мне вполне по силам сделать это самой.

– Обожаю, когда женщина делает первый шаг. Вообще-то, – добавляет Доминик, бросая на меня взгляд, – Шай первая пригласила меня на свидание.

– Это так, – говорю я, и мне даже не нужно перелистывать сценарий до того места, где мы вкратце описали свое первое свидание. – Я подошла к нему в комнате отдыха и спросила, не хочет ли он со мной поужинать после работы. И кстати, моя мама только что сделала предложение своему партнеру.

Кайла потребовала детали, и я поняла, что с радостью делюсь ими – восторгаюсь своей матерью. Осмыслив произошедшее, я признала, что предложение, которое она сделала Филу, и в самом деле было отличным.

Я продолжаю листать ленту и смеюсь над твитом от девушки, которая клянется, что, если бы Доминик был ее бывшим, она бы ни за что его не отпустила. Мои радостные эмоции тревожат сон Стива (как грубо с моей стороны), и он принимается вылизывать мое лицо до тех пор, пока я не сдаюсь и не отклеиваюсь от кровати.

Во время прогулки я проверяю телефон замерзшими руками. Я набрасываюсь на него сразу же после душа, забрызгивая экран водой. Я обновляю наш хэштег, пока жду, когда тостер разогреет мультизерновой бейгл.

Когда я готова выдвинуться на работу, на часах уже 8:45. Никогда за всю историю своей работы на Тихоокеанском общественном радио я еще не приходила позже 8:45. Постоянно опаздываю на ужины со своей семьей и друзьями, но на работу – никогда.

Поскольку вчера вечером я работала без перерыва, то еще не успела ответить на сообщение, которое мне отправила Амина, послушав подкаст: «Пипец! Вы с псевдобывшим просто офигенные!» Поэтому я набираю ее, сидя в пробке на пятой автомагистрали.

– Приветик, звезда эфира. Судя по всему, видео тебя пощадило[23].

– Ну да, на время, – говорю я. – Приветик. Прости, вчерашний день как в тумане. Не хочу, чтобы ты решила, будто я о тебе забыла на пути к славе.

Она фыркает.

– Две тысячи подписчиков в «Твиттере» – и ты уже слишком известная, чтобы быть моей подружкой?

– Не хотела об этом говорить, но если тебе неловко общаться с селебой, пусть и крайне малоизвестной…

– Нет, серьезно, вы, ребята, звучали просто офигенно, – говорит она. – Очень естественно. На секунду я даже забыла, что вы не встречались, и проклинала тебя за то, что ты с ним рассталась.

– Ха, – говорю я. – Спасибо. Мне тоже все показалось довольно естественным. С Домиником на удивление приятно работать.

– Ти Джей передает, что в случае, если бы тебя нужно было спасти, он собирался позвонить и наплести о том, как расстался со мной, но ему не пришлось этого делать. Он был едва ли не разочарован – много времени потратил, чтобы состряпать эту историю.

– Передай, что я все равно ему благодарна.

В беспроводных наушниках начинает сбоить, словно она прикрывает динамик рукой.

– Блин, пора бежать на собрание, – говорит она. – Бранч в воскресенье?

– Ты прекрасно знаешь, как я отношусь к бранчам, но ради тебя готова на что угодно.

* * *

Паника из-за опоздания подкрадывается, когда я захожу в лифт и нажимаю на кнопку пятого этажа. Я готовлюсь к тому, что Кент наорет на меня, когда я зайду внутрь, но происходит нечто совсем другое.

Сперва Эмма Маккормик на ресепшен:

– Тащусь от вашей передачи, Шай! – И на порядок тише: – Не стоит мне об этом спрашивать, но он, должно быть, отлично целуется? Если не хочешь об этом говорить, я не обижусь, а если хочешь, то… всегда знаешь, где меня найти.

Затем Изабель Фернандес:

– Вы вместе – это просто что-то! Давно нужно было это сделать.

И даже старший редактор Пол Вагнер говорит, что они с женой хохотали до упаду, когда слушали подкаст вчера вечером за ужином.

Мне это просто снится. Вот-вот выскочит Кент и скажет: «Попалась!» Или вдруг кто-нибудь на станции задаст вопрос о моих отношениях с Домиником, а я не смогу ответить. От этой мысли мультизлаковый бейгл просится наружу.

«Это всего лишь начало», – пытаюсь убедить себя я. Мы рассказываем историю. Так работает радио. Передача выйдет за пределы нашей истории – должна выйти. Только так я смогу стерпеть нашу ложь.

Нужно поговорить с Домиником, с его бесценными журналистскими устоями и моралью. Нужно узнать, как он себя чувствует, не ошеломлен ли реакцией в соцсетях, не раздавлен ли грузом лжи, которую не хотел говорить.

Но мне не удается улучить момент. Он уже на месте, предельно сосредоточенный на экране своего компьютера. Кончики его темных волос сырые и слегка завиваются на затылке. Если у него до сих пор не высохли волосы, он добрался сюда ненамного раньше меня.

Как только я кидаю сумку под стол, влетает Кент.

– В мой кабинет, – говорит он так взволнованно, что мы следуем за ним без промедления.

– Рути тоже должна присутствовать, – говорю я, когда мы с Домиником садимся за стол перед Кентом.

– Я тут! – Она вбегает внутрь с двумя кружками кофе и ставит их перед Домиником и мной.

– Ты не обязана это делать, – говорю я, но она отмахивается. Моя кружка – реликвия. «ОСЕННИЙ МАРАФОН ТОР 2003», – гласят угловатые фиолетовые буквы.

Пока не могу решить, что думаю об этой новой динамике отношений с Рути. Такой ведущей я точно быть не хочу.

В кабинете только три стула, поэтому Рути держится в стороне, что смущает меня еще больше.

– Момент. – Доминик встает и выходит из комнаты. Через секунду он возвращается со стулом, который Рути благодарно принимает.

– Шай, Рути, может кто-нибудь из вас делать пометки? – спрашивает Кент. Я жду, пока он добавит: «Или Доминик». Но он не добавляет.

– Я могу, – говорит Рути.

– Спасибо. – Кент нажимает пару клавиш на клавиатуре. – Итак. Вы наверняка видели взрыв в соцсетях. – Он поворачивает к нам экран. На мониторе поиск в «Твиттере» по нашему хэштегу – новые результаты появляются каждые несколько секунд. Затем он нажимает на страницу нашего подкаста. – Взгляните на количество скачиваний. Почти в четыре раза больше, чем у любого из наших эфиров за последнюю неделю. Для нового подкаста это огромные показатели.

– Господи, – говорю я.

– И нам постоянно поступали звонки, – вставляет Рути. – Было из кого выбирать. Рассказ той девушки о расставании с парнем посреди путешествия? Просто золото.

– Надо сказать, я не был готов к тому, что это произойдет сразу, но я доволен, – говорит Кент. – Правда доволен. Новые показатели могут существенно изменить сборы во время кампании. А кроме того, благодаря им мы можем выйти на национальный уровень. Отличная работа, вы двое.

– Трое, – говорю я.

– Точно. Конечно. Прости, Рути. – Кент бросает на нее извиняющийся взгляд. – Я понимаю, что в обычной ситуации вы бы проводили питчинг между собой, но учитывая, какой интерес привлекла передача, думаю, вы согласитесь, что я тоже должен участвовать. Мне бы хотелось приложить руку к дальнейшему развитию – по крайней мере, на первых порах, если вы трое не против.

Это немного необычно, но…

– Да, в этом есть смысл, – говорит Рути. – Если Шай и Доминик за, то и я тоже.

Мы согласно киваем.

– Я просто… вау, – говорит Доминик. Должно быть, я впервые вижу, как он ищет нужные слова. – Поверить не могу, что это произошло так быстро.

– Поверь, – говорит Кент, – и наслаждайся. Но пути назад нет. Какие у вас планы на следующий выпуск?

– Мы собираемся провести встречу с терапевтом в прямом эфире, чтобы узнать, почему не сложились наши отношения, – говорю я. – А через неделю к нам придет пара, ученая и психолог, которые расскажут о новейших исследованиях в области отношений.

– Супер. Что еще?

– Ну… – начинает Рути. – Я еще не питчила эту идею, но думала, что будет интересно сделать выпуск о межрасовых отношениях.

– Рассказывай, – говорит Кент.

У нее на щеках появляются розовые пятна.

– Всякий раз, когда я встречаюсь с азиатом или азиаткой, люди смотрят на меня так, словно так и должно быть… Но если я встречаюсь с белой девушкой или белым парнем, люди смотрят на меня по-другому. Они словно задаются вопросом, не потому ли он или она встречается со мной, что ему или ей нравятся азиатки. А когда я встречаюсь с людьми, не принадлежащими ни белой, ни азиатской расе, у них просто случается короткое замыкание.

Настолько откровенной я ее еще никогда не видела. Прошло три года, а я до сих пор почти ничего о ней не знаю.

Клянусь, что исправлюсь.

– Я никогда не встречался с азиаткой, – говорит Доминик.

Я вспоминаю его страницу. Миа Дабровски. «Со сколькими девушками он встречался?» – пытаюсь прикинуть я. Сложно сказать, сколько они были вместе – по крайней мере, несколько лет.

– Я бы это с радостью обсудила, – говорю я, а затем поворачиваюсь к Доминику, – если ты не против.

Он кивает.

– Мне бы тоже хотелось пригласить на передачу других не-белых людей.

– Отлично, отлично, – говорит Кент. – То есть в плане контента у вас все решено. Что же касается промо… – Он делает пару кликов. – Нам нужно разработать стратегию. По расписанию вы сегодня общаетесь с «Сиэтл Таймс» в полдень. Есть еще несколько онлайн-медиа, которые хотят взять у вас интервью: BuzzFeed, Vulture, Slate, Hype Factory…

– А это еще что такое? – спрашивает Доминик.

– Кликбейт-сайт, – отвечаю я. Не самая благородная форма журналистики, но материал под названием «Пятнадцать котов, которые выглядят как буханки хлеба (№ 8 потрясет вас до глубины души)» на прошлой неделе развлек меня на целых две минуты.

– Нужно этим воспользоваться, – говорит Кент. – Мы находимся в уникальном положении. У подкаста невероятный старт, и за это я вам всем аплодирую. Но это только один выпуск. Не хочу, чтобы вы зазнавались. Нужно не останавливаться и создавать вокруг передачи хайп. Знаете, какая у людей сегодня концентрация внимания? Короткая. Народ неделю сходит с ума из-за нового сезона «Очень странных дел», пока не появляется трейлер будущего фильма «Марвел», а затем все только и говорят, что о ремейке диснеевской классики. Ничто не вечно. Но мы должны по возможности сохранять актуальность, быть частью цайтгайста.

Рути вздрагивает.

– Что такое? – спрашивает Кент.

– Простите, не переношу слово «цайтгайст» на физическом уровне.

Я борюсь со смехом, но Кент даже не улыбается.

– Я понимаю, что вы имеете в виду. – Доминик закатывает рукава черного свитера. – Просто не хочу, чтобы все это казалось наигранным.

Рука Кента взлетает к груди, словно его оскорбляет то, на что намекает Доминик.

– Я не прошу вас быть кем-то, кроме самих себя, – говорит он, слегка приподнимая брови.

Ко мне приходит осознание – оно оседает в желудке как кислота: Рути думает, что мы с Домиником действительно встречались. Абсурдно клясться себе в том, что хочу узнать ее получше, когда лгу ей, просто сидя с ней рядом.

– Если мы все решили, – говорит Доминик, – то я пойду и переслушаю выпуск. Хочу понять, что нужно исправить.

– Отличная идея, – говорит Кент. – И еще раз поздравляю вас от всего сердца.

Но я не могу выбросить из головы другую его фразу:

«Ничто не вечно».

Возможно, когда ты врешь, срок годности даже короче.

Твиттер

@amandaosullivan

Кто еще фанатеет по #ЭксПросвет? Доминик и Шай такие милые, я просто не могу. Если бы мой бывший был как Дом, я бы его ни за что не отпустила!

@elttaes_amadeus

жестко шипперю @goldsteinshayyy и @dominicyun с TheExTalk, можно они снова будут вместе плиз??? ♥ #ЭксПросвет #шайминик

@MsMollieRae17

можно я просто скажу, насколько свежо слышать по НПР человека с ЧЕЛОВЕЧЕСКИМ голосом? #ЭксПросвет

@most_dolphinately_

Доминик Юн звучит как напыщенный мудак #ЭксПросвет

@photography_by_shauna

ОМГ только что прослушала #ЭксПросвет и ТРЕБУЮ 2-й выпуск! кто-нибудь еще хочет, чтобы шай и доминик снова были вместе?

@StanleyPowellPhD

Так вот что нынче крутят по НПР? Жаль, что нельзя забрать свои пожертвования обратно. #ЭксПросвет #нетспасибо

@itsmenikkimartinez

Его голос – просто секс. А ФОТКУ вы его видели? Эй, @BabesofNPR, возьмите-ка на заметку. #ЭксПросвет #краш_на_голос #хочу

@_dontquotemeonthis

@itsmenikkimartinez @BabesofNPR И не забудьте о @goldsteinshayyy!!!

12

Прежде каждый пасхальный седер был торжественным событием. В нем принимали участие только папа, мама и бабушки с дедушками, пока родители моей матери не умерли, а родители моего отца не переехали в Аризону, чтобы сбежать от сиэтлской хмари. Большую часть моего третьего десятка мать шутя просила меня задать четыре вопроса[24], ведь я неизбежно была за столом младшей.

Теперь первая ночь Песаха больше похожа на вечеринку. В моем родном доме еще никогда не было так шумно – за столом четырнадцать человек. Свободно течет кошерное вино «Манушевиц» и другие напитки, а внуки Фила с азартом ищут спрятанный афикоман[25] – отломанный кусок мацы, завернутый в салфетку и спрятанный где-то в доме. За это отец любил седер больше всего – он развлекался, пряча афикоман в мамином футляре для скрипки и между книгами на полке, а однажды с помощью скотча приклеил его под стол – это было настолько неожиданно, что мне понадобился почти час, чтобы догадаться заглянуть туда. Поскольку это их первый Песах, я решила упростить задачу и положила афикоман на холодильник. Но в следующем году буду беспощадна.

Что мне по-настоящему нравится, так это обмен традициями и открытость новым.

– Обожаем твою передачу, – говорит сын Фила Энтони, и его муж Радж согласно кивает, пытаясь засунуть ложку овощного пюре в рот их ребенку.

– Второй выпуск даже лучше первого, – говорит Радж. – Особенно когда вы поставили в тупик того бедного семейного психолога.

– Спасибо, – говорю я без ложной скромности. – Пока что нам очень весело.

Премьера второго выпуска состоялась пару дней назад, и я почти ежечасно обновляю список наших подписчиков. Я ожидала, что мы продолжим набирать аудиторию, но количество скачиваний выровнялось. Вероятно, мы не сумеем заполучить спонсоров, пока не наберем тысячу или больше скачиваний в месяц. Еще рано судить – во всяком случае, так я успокаиваю себя, – но, надеюсь, шумихи в соцсетях хватит, чтобы помочь нам добиться известности. А может быть, Кент прав, и публика настолько пресыщена, что сарафанное радио вокруг нового подкаста звучит как белый шум.

– И у Доминика очень милый голос, – говорит дочь Фила – стоматолог лет тридцати по имени Диана. Она сидит напротив, сверкая жемчужно-белыми зубами. – Не могу поверить, что ты рассталась с ним.

– Даже человек с красивым голосом может быть… тем еще хреном, – говорю я, пытаясь нащупать нужное слово, но не находя его. Лгать семье Фила – моей семье – мне не нравится, и это сказывается на аппетите, так что я ковыряю грудинку в тарелке, а потом понимаю, что тем же занимаются дети Дианы.

– Но во всех ли смыслах, и насколько большой хрен?

– Диана! – возмущается Фил с другого конца стола. – Здесь твой отец. И дети.

– Пап. Я вообще-то занималась сексом. – Она показывает на своих детей. – Дважды.

Еще больше смеха.

Такую семью мне и хотелось в детстве – особенно во время тихих седеров. Я хотела соревноваться в поисках афикомана. Хотела, чтобы кто-нибудь другой задал четыре вопроса. Но когда умер мой отец, я поняла, что не хочу огромную, шумную семью. Мне нужен был только он один.

Меня удивляет легкость с которой они говорят о сексе. Мы много обсуждаем его с Аминой, но я так и не смогла добиться той же легкости со своей матерью – может быть, потому, что познала секс и горе одновременно. Мой первый сексуальный опыт завернут в прочнейшее одеяло – он окутан грустью. Я не знала, как поговорить с матерью ни о том, ни о другом.

– Что же между вами случилось? – спрашивает Диана. – Можешь не стесняться и рассказать версию «для взрослых».

– Нет никакой версии «для взрослых». – Я пытаюсь звучать невозмутимо. – Просто мы… не подошли друг другу.

– И не говори. Когда мне было двадцать – столько неловкой возни с парнями. – Она протягивает руку и хватает своего мужа Эрика за подбородок. – К счастью, ты был открыт новым знаниям.

– Может быть, правда не стоит об этом говорить при детях? – спрашивает он. Но надо признать, они не обращают на нас никакого внимания, а спорят о том, кто первым нашел афикоман.

– Ты вообще меня знаешь? – Диана хлопает на него ресницами. Он посмеивается и качает головой.

Честно говоря, я бы с радостью вот так поговорила с Дианой. Однажды мы собирались пообедать, но кто-то из ее детей заболел – она не смогла найти няню, а новое время мы так и не назначили. Или, может быть, я совершенно не умею заводить взрослых друзей.

– Расскажите нам о свадьбе, – говорит Джеймс, младший сын Фила, химик-аспирант по профессии. – Что вы уже запланировали? Как мы можем помочь?

Я благодарна ему за смену темы. Теперь, когда на дворе уже середина апреля, 14 июля не за горами.

– Она будет небольшой, – говорит Фил. – Не как свадьба твоей двоюродной сестры Хассаны в Ибадане.

Энтони хлопает рукой по столу и взрывается смехом.

– Помните прибытие жениха на вертолете? И сбежавшего павлина?

Диана вставляет:

– Могу поклясться, тот павлин жаждал крови.

Мама тоже смеется над этим, хотя я не уверена, слышала ли она эту историю от Фила или просто хочет быть частью общего веселья. Конечно, нет ничего удивительного в том, что у семьи Фила есть масса общих воспоминаний. Но в этот момент меня озаряет, что теперь моя семья – это не только мы с моей матерью и периодические камео Амины и Ти Джея. Того, что было в этой комнате, больше никогда не будет, и в каком-то смысле это хорошо. Я слишком много времени провела за одинокими тихими ужинами, отсчитывая минуты до своего побега.

Я не могла по достоинству оценить те вечера – иногда мне казалось, что за нами следит призрак отца. Теперь я в этом убеждена. Говорить о нем тяжело, не говорить – еще тяжелее. Поэтому зачастую я скована между болью от воспоминаний и страхом забвения.

* * *

Ужин медленно подходит к концу, и ближе к половине десятого детей помладше забирают домой, чтобы уложить в постель. Не припомню, чтобы мы когда-нибудь задерживались с мамой на Песах после восьми.

Я помогаю ей на кухне, но Фил говорит нам, что все сделает сам, и пытается нас прогнать. Он и в самом деле очень славный, и я рада, что мама счастлива. Мне бы хотелось поскорее принять эти перемены как положительные, а не оплакивать то, что я теряю. Разумеется, именно по этой причине я чувствую себя эгоистичным куском дерьма. Но какой же праздник без здоровой дозы самобичевания?

Наконец Филу удается уговорить маму взять перерыв. Она уходит в гостиную с книгой о музыке, оставив меня наедине с Филом на кухне. После такой большой компании и грязной посуды в разы больше.

– Ты мой, а я буду вытирать, – говорит он, и мы пару минут трудимся в тишине.

Я прохожусь губкой по антикварному подносу, принадлежавшему моей бабушке.

– Такой… приятный вечер, – говорю я, спотыкаясь о слова.

– Нам тоже очень понравилось. – Еще немного тихого мытья и вытирания, а затем: – Твой папа ведь обожал радио, да?

– Да. Обожал.

– Он бы так гордился тобой. – Фил аккуратно вытирает поднос, обращаясь с ним с тем же почтением, что моя мать в течение всех этих лет. – Я не пытаюсь его заменить. Ты ведь это понимаешь?

– Я знаю, что ты не злой отчим. Не волнуйся.

Он ухмыляется.

– Может быть, и нет, но тебе все равно нужно время. Ты ведь наверняка еще не свыклась, – он жестом показывает на гостиную, – со всем этим безумием.

Я смущенно пожимаю плечами.

– Не совсем, – говорю я, а затем мы вновь погружаемся в ту же частичную тишину: слышно только, как течет вода и раздается классическая музыка, которую мама слушает в соседней комнате. Брамс. Никогда не любила классику – наверное, потому, что без текстов песен я остаюсь запертой в своей голове, а не слушаю то, что происходит в чужой. И все же я выросла на ней, а значит, знаю в ней толк.

Я могла бы остановиться на этом. Могла бы и дальше поверхностно отвечать на его вопросы – а могла бы и попытаться ближе узнать своего будущего отчима. Ведь вне зависимости от того, скажу я что-то или промолчу, процесс уже запущен. Через пару месяцев этот мужчина, от которого мы с мамой знали только доброту, станет еще более постоянной частью наших жизней.

Наверное, в этом доме всегда будет призрак – но это не значит, что и я тоже должна исчезнуть.

– Во время ужина ты упомянул, что у оркестра новый дирижер?

– Алехандро Монтаньо, – говорит Фил с величайшим почтением. – Живая легенда. Немного со странностями, мягко скажем. Но чертовски талантлив.

– А что за странности?

– Ну, начнем с того, что он вслух напевает фрагменты из увертюры «Женитьбы Фигаро».

Я охаю.

– Не может быть.

– Может, – говорит Фил. Кажется, с ним действительно легко вести беседу. – И… – Он оглядывается по сторонам, словно беспокоясь, что легендарный дирижер Алехандро Монтаньо нас подслушивает. – У него отвратительный голос.

– И, разумеется, никто не смеет ему возразить. – От своей матери я знаю, что дирижеры – диктаторы мира классической музыки.

– Ты что, ни в коем случае. – Он принимает от меня еще одну миску. – Ты и впрямь умница, Шай. Передача – просто супер.

– Спасибо, – благодарю я. – Папа всегда говорил, что радио многогранно. Сначала оно может тебя рассмешить, а в следующее мгновение – разбить тебе сердце. Вообще… – прерываюсь я, покусывая щеку. У меня зарождается идея, но, хотя Фил всегда был открыт к предложениям, я не уверена, как он отреагирует на это. – Было бы здорово записать выпуск на более серьезную тему. Например… о го́ре.

Фил застывает с миской в руках.

– В связи с отношениями?

Я киваю. Идея обретает черты.

– Может быть, о том, как люди вновь находят любовь после потери супруга или партнера.

Он молчит несколько секунд, и я проклинаю себя за то, что сболтнула лишнее. Да, они с Дианой могут шутить на запретные для нас с мамой темы, но это уже немного чересчур. Кажется, я пересекла черту.

– Знаешь, – наконец говорит он, – я бы такое с радостью послушал.

Я чувствую, как гора падает с плеч. Так я смогу оправдаться за свою ложь перед слушателями – создав нечто абсолютно искреннее. «Докопавшись до сути», как любит говорит Доминик.

– Что, если вы двое придете к нам на передачу?

– Мы? На «Экс-просвет»? – Моя мать заходит на кухню, потирая горло. Темные брови взметнулись едва ли не на макушку. – Я по радио – это же чудовищно. Сильно сомневаюсь, что могу сказать что-то интересное.

– Неправда, – настаиваю я.

Фил вытирает руки и обвивает ее плечо.

– Если Лианна не хочет, то, боюсь, и я не смогу.

– Но… вы бы здорово звучали в эфире. – Я вдруг намертво привязываюсь к идее, возникшей всего пару секунд назад. Живо представляю себе эту сцену: скрипачи, пережившие утрату и заново открывшие для себя любовь через музыку. В голове я становлюсь их дирижером, а передача – симфонией из струнных и голосов с паузами в нужном месте, чтобы слушатели могли все осмыслить.

– Я подумаю, – говорит мама. – Хаг самеах![26].

– Хаг самеах, – повторяю я и на прощание обнимаю их обоих.

По пути домой я впервые за целую вечность не слушаю подкаст. Из колонок раздается классическая музыка, обволакивая мое сердце нотами и подсказывая дорогу домой.

«Экс-просвет», выпуск 2: «Нам нужно поговорить»

Расшифровка

Шай Голдстайн

Добро пожаловать на «Экс-просвет»! Я его ведущая, Шай Голдстайн.

Доминик Юн

А я его второй ведущий, Доминик Юн.

Шай Голдстайн

Мы встречались, расстались, а теперь ведем об этом передачу. Будем ли мы так себя представлять каждый раз? Время покажет.

Доминик Юн

Мне нравится это интро, но тебя ведь совсем не интересует мое мнение.

Шай Голдстайн

Это потому, что мое мнение обычно лучше. Хотим поблагодарить всех, кто прослушал наш первый выпуск, написал о нем или поделился со своими друзьями. Позволю себе минутку сентиментальности: я всегда мечтала стать радиоведущей и не думала, что это когда-нибудь произойдет. Поэтому от всего сердца: спасибо.

Доминик Юн

К сегодняшнему выпуску мы приготовили нечто ужасающее – для самих себя. В идеале вам, слушатели, это должно принести удовольствие. Немного злорадства в четверг вечером – или в то время, когда вы слушаете этот подкаст.

Шай Голдстайн

Сегодня с нами в студии доктор Нина Флорес. Она известный семейный психолог и пришла, чтобы помочь нам понять, почему наши отношения не сложились. Доктор Флорес, спасибо большое.

Доктор Нина Флоренс

Пожалуйста, зовите меня Нина. И не за что.

Шай Голдстайн

Нина, мы бы хотели, чтобы вы приняли звонки от слушателей, но сперва расскажите, что думаете о наших отношениях.

Доминик Юн

Может быть, вы даже скажете, как бы мы могли их спасти.

Доктор Нина Флоренс

Доминик, хочу подчеркнуть, что моя работа – не спасать. Я предоставляю парам необходимые инструменты для открытого диалога о проблемах, а также возможность взглянуть на свои отношения со стороны, проанализировать их и спросить у себя: «Лучшая ли это фраза или поступок в данной ситуации?»

Шай Голдстайн

То есть никакой волшебной палочки?

Доктор Нина Флоренс

Именно.

Доминик Юн

Допустим, вы расстались, но все равно должны продолжать работать со своим бывшим партнером. Думаю, такая ситуация знакома многим нашим слушателям. В моем случае – что ж, моя бывшая навострилась сделать мою работу как можно невыносимее. Какой совет вы можете мне дать в данной ситуации?

Нина смеется.

Доминик Юн

Хочу также уточнить, что Шай сейчас закатывает глаза.

Шай Голдстайн

И вовсе нет! У меня на очках были пятна.

Доминик Юн

Понятно. Ты хотела получше разглядеть мое лицо.

Шай Голдстайн

Получше разглядеть его недостатки. Ты что, побрил сегодня утром половину лица и решил больше не заморачиваться?

Доминик Юн

Уже почти три часа дня. У меня сильный тестостерон.

Шай Голдстайн

Все слышали? С нами в студии большой, сильный мужик. Девочки, как же нам коллективно не грохнуться в обморок?

Доминик Юн

Для начала можно обойтись без сарказма.

Шай Голдстайн

Уже подступает, я чувствую. Я… я слабею. Не уверена, сколько еще смогу выдержать в твоем присутствии. У меня кружится голова, и я вся горю, и… и…

Доктор Нина Флоренс

Знаете… простите, что говорю об этом, но давайте начистоту… я работала со множеством пар и чувствую между вами что-то непроработанное. Может быть, между вами осталось напряжение?

Шай Голдстайн

Что? О нет. Никакого напряжения.

Доминик Юн

Точно, никакого. Уж поверьте мне, Нина, мы с вами абсолютно честны.

13

Банка, отведенная под деньги за упоминание магистратуры, появляется во время третьего выпуска, когда в студию звонит девушка по имени Лидия и сообщает, что именно в магистратуре познакомилась со своим бывшим.

– Не люблю об этом распространяться, но у меня тоже есть магистерская степень, – говорит Доминик, ловя мой взгляд. Половина его рта изгибается в улыбке. В ней есть осознанность, которой у него не было пару месяцев назад – а если и была, то я ее никогда не замечала. Теперь, когда магистратура превратилась в шутку среди слушателей, ее упоминание меня больше не раздражает. Они ухватились за то, о чем я мельком упомянула в первом выпуске, и даже обнаружили некоторые из его старых университетских статей и затвитили их.

Смех Лидии – взрыв помех по телефонной линии.

– Пора заводить банку, ребят. Как банку для денег за ругательства, только Доминик будет класть в нее по пять долларов всякий раз при упоминании своей магистерской.

С ума сойти – она говорит о Доминике так, словно знает его много лет.

У моих любимых подкастеров ушли годы на то, чтобы создать внутренние шутки – не могу поверить, что у нас уже появилось нечто подобное. Тайный язык для нас и наших слушателей.

– Отличная идея, – говорю я. – Я целиком за шейминг Доминика.

– Пять долларов? – скептически спрашивает Доминик. – И как ты думаешь, сколько мы соберем?

Так у меня на столе появляется пустая банка из-под мармеладных бобов «Костко» с надписью «БАНКА МАГИСТРА ДОМИНИКА». Рути украшает ее синими и оранжевыми стикерами – цветами Иллинойсского университета, соперника Северо-Западного. В конце каждого месяца слушатели голосуют за то, в какую благотворительную организацию мы переведем деньги. К концу недели в банке двадцать пять баксов.

Коллеги на станции тоже его поддразнивают. Майк Руссо упомянул, что его дочь собирается осенью подавать документы в университет, и спросил, знает ли Доминик хорошие вузы в Иллинойсе, а Жаклин Гийомон спросила, что он думает про материал о финансировании высшего образования, над которым она работала. Смешнее всего в этой ситуации то, что он совершенно спокойно на это реагирует – качает головой, натянуто улыбается и избегает любых вопросов, с помощью которых мы бы могли выманить пять долларов из его бумажника.

Со значительным перевесом наши слушатели голосуют за то, чтобы мы отправили первое пожертвование в ассоциацию выпускников Иллинойсского университета. Я снимаю видео для соцсетей, а Доминик притворяется, что пускает слезу, пока выписывает чек.

* * *

На следующей неделе мы с Домиником оказываемся в новом модном ресторане в центре города, чтобы собрать материал для предстоящего выпуска, посвященного афродизиакам. В «Оскуре»[27] мы в потемках – как буквально, так и метафорически: свет выключен, а блюда (комплексный обед, приготовленный по настроению шеф-повара) в основном состоят из афродизиаков. Когда ресторан только открылся, Рути сходила туда на свидание и сказала, что опыт был совершенно психоделический. Сегодня они освободили ресторан для приватного обеда между мной и Домиником.

– Это холодный суп из граната со свеклой и корнем маки, – говорит метрдотель по имени Натаниэль, и я слышу мягкое звяканье, когда перед нами ставят две тарелки. – Это растение иначе называют перуанской виагрой.

На столе между нами диктофон. Мы собираемся поэкспериментировать с блоками – добавить заранее записанные фрагменты. Поскольку мы не видим того, что делаем, получится отличный эфир – у моего внутреннего аудиофила уже кружится голова. На первое были устрицы в каком-то дорогущем коктейльном соусе. Я, вероятно, одна из очень немногих сиэтлцев, кому не нравятся морепродукты, поэтому не поняла, вкусные они были или нет. Но Доминик произнес «вау» после первой же устрицы, так что, видимо, да. На второе были картофельные галеты с корочкой из фисташки, а на третье – карри из цыпленка с охапкой фенугрека. Теперь мы поедаем последнее блюдо перед десертом.

В темноте мое обоняние обострено, и суп с виагрой пахнет невероятно. Терпко, но землисто, со сладкой ноткой маки. Я окунаю ложку и подношу ко рту.

– Господи Иисусе. Я бы съела цистерну.

– А есть у этого хоть какое-то научное обоснование? – спрашивает Доминик. – Потому что я читал, что эффект устриц как афродизиака не доказан, хотя и есть некоторые доказательства в пользу маки и фенугрека.

– Наша цель – предоставить гостям опыт веселой, необычной трапезы, – говорит Натаниэль. – Но у шефа нет магистерской по нутрициологии. Могу привести его на интервью после обеда.

– Это было бы супер, спасибо, – говорит Доминик. – А как скоро вы привыкли к темноте?

– Поначалу мы все часто спотыкались, роняли тарелки. – Если бы я могла видеть, то, наверное, разглядела бы его улыбку. – Но за пару недель наловчились.

– И как, после обеда ваши посетители срывают друг с друга одежду? – спрашиваю я. Серьезная и Профессиональная Журналистка.

Натаниэль смеется.

– Не совсем, – говорит он, – но если бы и срывали, мы бы этого не заметили.

Он скрывается на кухне.

– Как ты себя чувствуешь? – спрашиваю я у Доминика. – Мака в голову не ударила?

– Имеешь в виду, хочу ли я секса?

Я давлюсь следующей ложкой супа.

– Фу! Нет, этого я знать не хочу.

На самом деле я чувствую что-то — нечто очень похожее на то, что почувствовала в комнате отдыха на станции. Может быть, это чисто психологическое – темнота кружит мне голову, подобно алкоголю в тот раз. Стол крошечный, и под ним наши колени постоянно соприкасаются. Только когда он подтягивает ноги, я понимаю, что мы касались друг друга на протяжении последних полутора блюд.

– Все еще беспокоишься о количестве прослушиваний, – говорит Доминик.

– Как ты догадался? Ты же не видишь мое лицо.

– По интонации.

Я не осознавала, что мы уже провели вместе достаточно времени, чтобы он мог угадать мое настроение по интонации, но, видимо, так и есть.

– Немного, – признаю я. – Не хочу никого разочаровать. Не то чтобы я рассчитывала, что мы за одну ночь станем суперхитом. Наши слушатели потрясающие – наверное, я просто ищу одобрения с их стороны, – полушутя говорю я, пытаясь звучать самоуничижительно.

Доминик затихает на пару секунд, и я проклинаю темноту. Хотя я в любом случае вряд ли бы сумела прочесть выражение его лица.

– Не хотел тебе ничего говорить, пока не получу подтверждение, но… – Он переводит дыхание. – Мой друг по бакалавриату работает пиарщиком на Сафрон Шоу.

– Почему это имя звучит так знакомо?

– Она играет в сериале CW. «Оушенсайд»?

– Слышала о нем. – И видела пару серий. Ладно, семь. – Один из тех сериалов, где двадцати-с-чем-то-летние актеры играют подростков?

– Джеймсу Мастерсу было тридцать с чем-то, когда он начал сниматься в «Баффи», – замечает Доминик.

– Справедливо. Подожди, почему мы до сих пор не выяснили: Ангел или Спайк?

– Райли[28].

– Пожалуйста, выйди из-за стола.

Он смеется.

– Просто хотел тебя проверить. Конечно же я за Ангела. Наверное, во мне живет романтик.

Хм. Никогда бы не подумала, что он романтик. Я подтверждаю, что тоже за Ангела.

– У Сафрон совершенно безумная фан-база, – говорит Доминик, – и она каждую неделю что-нибудь рекомендует своим подписчикам в соцсетях: сериал, книгу или что-то еще. Мой друг сказал, что Сафрон должен понравиться «Экс-просвет», поэтому он попытается дать ей его прослушать, но пока я не получал никаких новостей.

– Это… потрясающе, ты молодец, – говорю я. Ему небезразлична передача. Это не должно меня удивлять и тем не менее удивляет. Он хочет преуспеть так же сильно, как я. – Спасибо, что сделал это.

– Хотел сделать тебе сюрприз, – говорит он, а затем сухо добавляет: – Спасибо, что все испортила.

Я хочу ударить его по руке, но боюсь промахнуться и опрокинуть ему на колени жидкость (предположительно цвета фуксии), поэтому держу руки при себе.

После того как мы доедаем гранатовый суп, Натаниэль возвращается с последним блюдом.

– Это вишневые трюфели из темного шоколада ручной работы. – Он делает паузу. – Мы всегда советуем парам угощать ими друг друга.

– О, мы не пара, – говорю я.

– Без этого опыт не будет полным.

– Мы должны делать то, что он говорит, – настаивает Доминик, а затем повышает голос, чтобы диктофон уловил слова: – Эта запись свидетельствует о том, что Шай Голдстайн не хотела, чтобы я дотрагивался до ее рта.

– Ничего не имею против твоих рук. В моем рту бывали вещи и похуже, – ласково говорю я.

– Слишком пикантно для общественного радио, – говорит Доминик, щелкая языком.

– Шай, не стесняйтесь, – говорит Натаниэль, пытаясь сдержать смех.

Я вожу рукой по столу, пока не нахожу трюфель. Хватит на один укус, но наверняка он чертовски насыщенный по вкусу.

– Самолет готовится к посадке, – говорю я, поднося трюфель туда, где, как я полагаю, находится рот Доминика.

– О да, нет ничего романтичнее, чем фантазии о том, как кормишь привередливого ребенка, – говорит он. Я, видимо, врезаюсь шоколадом в щеку, потому что он добавляет: – Посадочная полоса немного левее.

Я осторожно маневрирую вдоль щетинистой щеки по направлению к его рту. Нашла. Он приоткрывает губы, чтобы сделать небольшой укус. Его зубы царапают мои пальцы, и, о господи, такого чувства во время обеда я еще никогда не испытывала. На контрасте с жесткой щекой его губы такие нежные – я чувствую, как шоколад тает у меня на пальцах.

– Прости, – говорит он колючим голосом, от которого моя рука дрожит у его рта, а сердце совершает нечто аналогичное в грудной клетке. – Господи, это восхитительно.

Он еще раз тянется за шоколадом, и его язык касается кончиков моих пальцев. Дыши. Ты сможешь. Ты сможешь покормить Доминика Юна трюфелями, не грохнувшись в обморок.

Только вот всякий раз, когда мы взаимодействуем, я вновь представляю нас у той стены – то, как он наклоняется ближе и ближе, пока между нашими телами не остается никакой дистанции. То, как он множеством различных способов использует свой язык и зубы и лакомится девушкой так же, как этим кусочком шоколада.

Я надеюсь, Натаниэль понимает, что это место опасно. Мы сидим в темном ресторане, созданном для того, чтобы люди мучили друг друга, но такова наша работа. И подобные чувства с моей стороны непрофессиональны.

Наконец настает его черед – э-э-э – покормить меня. Наверняка это не будет так же неловко, как ощущение его зубов на моей коже, но он достигает моего закрытого рта за секунду до готовности и до того, как я успела осмыслить все, что происходит. Он раздвигает мои губы одним нежным движением пальцев, а затем просовывает туда кусочек самого декадентского шоколада, что я когда-либо пробовала.

– Нравится? – спрашивает Доминик. Внезапно он звучит гораздо ближе, чем просто напротив.

Нет. Этот трюфель абсолютно непристойный. Меня настораживает то, как мои зубы царапают его пальцы. Настораживает сладость шоколада и соль его кожи. Настораживает то, что мне приходится сжать бедра, лишь бы обезопасить себя от чувства, которое зарождается между ними и требует высвобождения.

Это не эротическая прелюдия. Это работа.

Может быть, мы и морочим головы своим слушателям, но теперь темнота и близость морочат голову мне, превращая раздражение в какое-то сумасшедшее влечение к нему.

– Очень, – выдавливаю я, и меня настораживает то, как после этого я до конца недели безумно хочу шоколада.

Твиттер

Сафрон Шоу (✓) @saff_shaw

хорошей всем пятницы, дорогие!!! сегодня в #сафрек – подкаст под названием @TheExTalk

пока что вышло только несколько выпусков, но ведущие такие очаровательные и НАСТОЯЩИЕ! послушаем-ка их, чтобы они записали еще, ага? ☮

Ответы: 247 Ретвиты: 9,2К Лайки: 16К

14

Топ-100 «Айтюнс».

После твита Сафрон Шоу мы забираемся на девяносто седьмую позицию в пятницу днем и находимся там все выходные. Твит замечают Mary Sue, Vulture и подкаст НОР о поп-культуре. Количество моих подписчиков подскакивает до трех, пяти, восьми тысяч. Я больше не поспеваю за оповещениями, и в какой-то момент хэштег «шайминик» попадает в «актуальное».

Просто с ума сойти.

В понедельник мы празднуем. В девять Кент приносит пончики, в десять – открывает шампанское, а в полдвенадцатого уводит нас на длинный ланч. После этого мы почти не работаем.

У меня кружится голова: от шока в связи со внезапно обрушившейся на нас славой и давления от необходимости сохранить ее, да, но и по какой-то другой причине. На станции все чествуют Доминика как героя, что в обычной ситуации заставило бы меня закатить глаза. Но нужно отдать ему должное – он действительно помог всему этому случиться. Во время подготовки к первому выпуску я больше всего волновалась из-за своего голоса. И хотя я, наверное, никогда не смогу слушать себя в записи, я надеялась, что лгать будет просто. Ведь мы всего лишь рассказывали историю.

Только вот по твитам настолько очевидно, что наши слушатели верят каждой детали фальшивых отношений и тщательно продуманного расставания, что я не могу не спросить у себя, на чью бы сторону встал мой отец. Люди так быстро вложились в эту выдуманную историю, что теперь уже не важно, как Кент представил ее совету директоров.

И все же вот он, Доминик – убежденный защитник Журналистской Правды, купающийся в лучах славы и разрешающий Кенту купить себе еще одно пиво.

– Тебе вниз?

Он появляется у лифта как раз в тот момент, когда я стою в ожидании. Как ни странно, этого ни разу не случалось с момента создания передачи. Я всегда уносилась домой, чтобы погулять со Стивом, а Доминику, судя по всему, нравилось работать допоздна.

– Вообще-то собиралась навестить стартаперов с шестого этажа, – говорю я ему. – Делают виртуальный гольф-клуб – кажется, хорошие ребята.

– Никогда бы не подумал, что тебе нравится гольф.

– Я сложное и многогранное человеческое создание.

В ответ я получаю ухмылку.

– Знаешь, оказывается, слава – не так уж и плохо.

– То есть тебе нравится, что у тебя почти 10 000 подписчиков?

– Не язви только потому, что у тебя 9000.

– 9500.

И я уверена, что спонсоры скоро завалят нас обоих предложениями. Но все же стараюсь поменьше смотреть на упоминания, потому что некоторые просто не умеют разделять нашу личную и профессиональную жизнь. Само собой, передача размывает границу между ними, а кадры со знаменитыми расставаниями из кино, поверх которых одна из слушательниц наложила наши с Домиником лица, позабавили меня. Ладно, я их даже ретвитнула.

Но некоторые комментарии переступили далеко за порог рейтинга 12+. Сперва я была польщена (когда незнакомые люди считают тебя привлекательной, это, несомненно, подпитывает эго), но перестала считать это невинным, когда кто-то поинтересовался в твите, обрезанный ли у Доминика член. Затем кто-то попросил Доминика оценить, насколько я хороша в постели. И это еще из более-менее пристойного.

У меня и без интернета достаточно пошлых мыслей.

Прибывает лифт, и мы оба тянемся к кнопке «П», но его рука добирается до нее быстрее. Господи, здесь он кажется еще выше.

В замкнутых пространствах мой мозг занимается с Домиником нехорошими вещами. Нужно воспользоваться временем наедине, чтобы узнать у него то, о чем не решалась спросить в ньюсруме.

– Правда странно, что некоторые хотят, чтобы мы снова были вместе?

– Видимо, мы хорошо притворяемся и заслуживаем этого – к счастью или нет.

– Нам правда стоит поменьше читать твиты. – Я занимаю гораздо менее внушительную позу, чем он, прислонившись к противоположной стене лифта и поигрывая с ремешком сумки. – Ты не чувствуешь себя… мошенником?

Он медлит с ответом, а затем отвечает:

– По-моему, ты ясно дала мне понять, чем мы будем заниматься, когда умоляла поучаствовать в передаче: мы рассказываем историю.

– Верно. – Я думала, что он, быть может, пытался сохранить лицо перед Кентом – ведь он ни за что бы не отказался от своих журналистских принципов. Но что, если они изначально не были такими уж строгими? Это меняет мое представление о нем – совсем чуть-чуть. Наверное, мне нравилось, что он так страстно отстаивал что-то, был непоколебимым.

– Что твоя семья думает обо всем этом? – спрашиваю я. – Они слушают передачу?

Его рот изгибается в знакомой раздражающей полуулыбке.

– Они спрашивают, что я сделал, чтобы оттолкнуть тебя.

– И ты ответил им, что причина в том, что ты не мог заснуть без колыбельной в виде подкаста о судебной системе?

– Ну да. Я собирался рассказать одному из своих приятелей из универа. Одногруппнику по бакалавриату, – добавляет он, чтобы я не дай бог не подумала, что он говорит про магистратуру. – Но мы все разъехались и не общаемся так тесно, как прежде. Иногда я жалею, что не остался учиться здесь, – говорит он, и в его голосе звучит намек на… ностальгию? – Но тогда бы у меня не было магистерской степени.

– Пять долларов.

– Не считается, мы не на работе, – говорит он, делая невинный вид. – Притворимся, что я ничего не говорил?

Я вытягиваю руку, и он со стоном вытаскивает бумажник из кармана.

В общении между нами есть эта новая легкость. И я совсем не против нее, пускай благодаря ей я и более отчетливо вижу его углы: наклон плеч, изгиб скул. Обидно, что я больше не могу просто быть на него раздраженной.

Сигнал оповещает нас о прибытии на парковку.

– Что-то лифт в последнее время такой медленный, – говорю я. – Что ж. Увидимся завтра.

Я направляюсь к комнате охраны, где мы каждое утро считываем карточки, и тут Доминик говорит:

– Погоди.

Я оборачиваюсь.

– Не хочешь… выпить со мной? В баре «Махоуни» по соседству – счастливый час. Все за полцены. Отпразднуем попадание в топ-100, – добавляет он. – Это большое достижение. Ну, то есть… мы и так весь день только и делаем, что празднуем, но в этом ведь нет ничего плохого, верно? – Он заканчивает фразу неуверенным смешком и пробегает рукой по темным волосам. Неужели он и вправду… стесняется?

– О, – начинаю я, застигнутая предложением врасплох. Выпить. Выпить с Домиником. Доминик пригласил меня выпить с ним. Дружеские посиделки двух коллег. Он пытается показать, что мы можем быть друзьями, совсем как наши двойники из альтернативной реальности после выдуманного расставания. – Я, э, не могу. Нужно покормить пса.

– Дай догадаюсь, это тот же пес, что съел твой сценарий?

Я хватаюсь рукой за рот.

– Господи. Нет, все совсем не так. Клянусь, мне правда нужно покормить пса.

– Ты ведь только недавно его взяла, да? – Черты его лица смягчаются, но я не чувствую себя расслабленнее. – Обожаю собак. Только вот хозяин не разрешает заводить домашних животных.

– В прошлом месяце. Мы все еще привыкаем друг к другу. Он немного чудак, но, типа, он мой чудак. – Так, я, кажется, несу какую-то чушь. – Я не осознавала, как сильно привязалась к нему, но и в самом деле люблю его – вопреки странностям. А может быть, и благодаря им.

На мгновение мне кажется, что я сейчас приглашу его познакомиться со своим псом.

Но это было бы нелепо, так ведь? Доминик играет со Стивом в моем доме? Я даже представить это не могу – настолько это странно.

– Ну что ж, – говорит он, кивая в сторону дверей. – Пойду выпью в одиночестве.

Я вздыхаю.

– Пожалуйста, не делай такой страдальческий вид. Я же буду винить себя.

– Не ври, я тебе таким нравлюсь больше, – машет он мне. Интересно, действительно ли он собирается в бар, чтобы напиться за полцены – одна мысль об этом кажется мне невероятно грустной. Он сказал, что подумывал о том, чтобы рассказать своим университетским друзьям о фиктивной природе наших отношений, но не упомянул друзей в Сиэтле. Я снова спрашиваю себя, чем он занимается в свободное время. Если бы мы дружили ближе, я бы могла у него без смущения об этом поинтересоваться.

Я почти жду, как он скажет что-нибудь типа «в другой раз», обещая мне, что мы выпьем снова, когда ужин моего пса не будет такой срочной проблемой. Но он не окликает меня, и, пробираясь к своей машине через парковочный лабиринт, я понимаю, что ждала этого оклика.

* * *

Я заливаю в ванну пару колпачков лавандовой пены и собираю волосы в пучок. Стив расположился на ковре посреди комнаты, пожевывая плюшевого бегемота, а на краю ванны балансирует бокал розé. Сто лет уже не принимала ванну – отчасти потому, что в моем доме не так-то просто расслабиться. Обычно я включаю подкаст, но в тишине тоже по-своему неплохо. Сегодня мне хочется выключить мозг и просто быть. (Или хотя бы попытаться.)

С передачей все отлично. (Пока что.)

Мама радостно планирует свадьбу. (И все еще сомневается насчет выпуска о го́ре, но я пытаюсь ее переубедить.)

Амина завалена работой, но мы назначили ужин на эти выходные. (И у нее прогресс с собеседованиями на работу в Вирджинии.)

Что же до Доминика…

Нет, эту тему я затрагивать не буду.

Когда я одной ногой уже стою в ванне, на раковине начинает вибрировать телефон. Хотела оставить его в спальне, но, кажется, слишком привязана к нему, количеству наших подписчиков и ленте «Твиттера».

Доминик: Надеюсь, собака-гурман отведала ужин от шеф-повара.

Я невольно улыбаюсь. Перед тем как погрузиться в горячую воду, я отправляю ответ.

Шай: У него утонченный вкус. Думаю, в корме есть даже немного настоящей курицы. По крайней мере, по закону они обязаны писать это на упаковке.

Шай: Как тебе пьется в одиночестве?

Доминик: Так ли я одинок, если веду неловкую беседу со старпером-дальнобойщиком на другом конце стойки, который, кажется, пригласил меня на вечеринку?

Шай: Доминик. Ты на вечеринке дальнобойщиков? Тебе нужна помощь?

Шай: К слову: что такое вечеринка дальнобойщиков?

Он отвечает так быстро, что я не успеваю отложить телефон – тот тут же загорается снова.

Доминик: Я дома, так что, к сожалению, никогда не узнаю.

Шай: Сейчас полдевятого. Сходи-ка займись тем, чем нынче занимается молодежь.

Доминик: Но я уже в удобных трениках.

Шай: Если ты уже в полдевятого в удобных трениках, то больше не имеешь права издеваться над моим возрастом.

Доминик: Допустим! А на тебе что надето?

Я давлюсь глотком вина, и Стив вскидывает на меня взгляд с пола, чтобы убедиться, что я жива. Вовсе не потому, что он обо мне заботится, а потому, что я его источник пропитания. Убедившись, что я не умерла, он возвращается к своей игрушке.

Доминик: о

Доминик: о господи

Доминик: я вовсе не это имел в виду

Доминик: —_— (((

Шай: Это хорошо, потому что ответ был бы слишком неловким для нас обоих.

Я не флиртую. Клянусь.

Доминик: Костюм секси Гритти[29]?

Шай: Черт, как ты угадал с первого раза?

Он на время затихает, и я, как истинный отброс миллениальной культуры, возвращаюсь к своему розé. Три точки появляются, затем исчезают, затем появляются снова. Я слишком много думаю и все усложняю.

Доминик: Знаешь что? Ты меня убедила. Я молодой и горячий. Пойду развеюсь.

Шай: Расстаешься с трениками?

Доминик: Долой треники, надеваю джинсы для танцев.

Шай: Ха. Развлекайся.

Я таращусь на телефон, пытаясь понять, достаточно ли энтузиазма в моем сообщении. Не совсем понимаю, что́ именно я его призвала сделать и какой у меня по этому поводу должен быть уровень энтузиазма. Поразмышляв еще пару секунд, я отправляю ему эмодзи – вечериночный колпак. Теперь мне немного лучше.

Через полтора часа, когда я залезаю в кровать с пикантным любовным романом и еще одним бокалом вина, телефон оживает вновь.

Доминик: когда-нибудь задумывалась почему пиццу кладут в квадратную коробку ведь она круглая

Отсутствие заглавных букв и пунктуации выдает его с головой. Точно пьет.

Шай: ОТПИСКА

Доминик: не получится, я не прошу у тебя денег или проголосовать за себя

Шай: Тогда ладно. Наверное, коробку квадратной формы проще изготовить. И тогда пицца не разъезжается во все стороны.

Доминик: вау умно

Хотела бы я понять, почему во время переписки с ним ухмыляюсь так, словно в интернете без предупреждения появился бонусный выпуск любимого подкаста. Возможно, мне не понравится ответ. Пока что я виню алкоголь.

Доминик: Шай Эвелин Голдстайн

Доминик: я очень пьян. слишком пьян для автокрректа

Шай: Откуда ты знаешь мое второе имя?

Доминик: мы же встречались три месяца, конечно я знаю твое второе имя

Шай: Судя по всему, джинсы для танцев оправдывают свое название.

Доминик: о да. все крутится и вертится и такое красииииивое

Доминик: я даже начинаю забывать, где живу ;)

В этот момент ухмылка сходит с моего лица. Наверняка он шутит, но ведь это я предложила ему развеяться. Он был таким собранным, когда мы выпивали на станции. В зависимости от того, насколько он пьян, ему может потребоваться помощь.

Шай: Где ты сейчас?

Доминик: номад в кэп хилл

Доминик: что, тоже надеваешь джинсы для танцев?

Я не смогу нормально насладиться любовным романом и даже не смогу заснуть, потому что буду беспокоиться о нем, черт возьми.

Шай: Оставайся на месте. Я еду.

15

– Ты не обязана была это делать, – невнятно бубнит Доминик, когда я нахожу его сгорбившимся над барной стойкой и понимаю, что именно это я и должна была сделать. Рядом с ним стоят несколько пустых стопок. Он прижался щекой к стойке, и я даже думать не хочу, каким липким будет его лицо, когда он поднимется. Боже, так странно видеть его не на работе – все равно что встретить директора своей школы в супермаркете с тележкой полуфабрикатов.

– Может быть, и не обязана, – говорю я, обходя пивную лужу. – Но я не смогу вести передачу одна, если ты свалишься в люк по дороге домой, поэтому я здесь.

Худшей пивнушки для того, чтобы запить печаль (если Доминик занимался именно этим), и не придумаешь. А может быть, он просто решил побыть «молодым и горячим». Бар маленький и мрачный, и в нем звучит Nickelback, что само по себе веская причина для закрытия. А еще тут просто мерзко.

– Шай. – Он силится принять выражение абсолютной концентрации. Одной рукой он поглаживает стойку, а его ухо находится с ней в настолько тесном взаимодействии, что вот-вот подхватит венерическую болезнь. – Шай. Ш-ш-ш. Кажется, я слышу океан.

– Ну конечно же слышишь, приятель. – Я успокаивающе – может быть, даже немного покровительственно – хлопаю его по спине. Для меня большая редкость – ощущать власть над Домиником, и не могу сказать, что мне это не нравится. Зато могу сказать, что чувствую, как двигаются его мышцы под рубашкой, твердость плеч. Его тепло.

Я сбрасываю руку.

– Осторожно. У меня могут быть вши, – хихикает он.

В голове снова начинает пульсировать. Мне стоило ограничиться одним бокалом вина, но во всяком случае я зашла не настолько далеко, как он. Если бы я согласилась с ним встретиться, были бы мы оба пьяны в стельку?

– Я дико извиняюсь за него, – говорю я барменше – женщине с двумя забитыми «рукавами», которая выглядит так, словно могла бы с легкость выжать вес двух Домиников. – По дороге сюда я не подозревала, что буду нянчиться с шестилетним ребенком.

– Не волнуйся. Видала и хуже. – Она набирает стакан воды и шлепает на стойку перед Домиником.

– Пей, – приказываю я, и, хотя он ворчит, ему удается сделать пару глотков. – Ты что-нибудь ел? – Пожатие плечами я принимаю за «нет». – А еда у вас есть? – спрашиваю я у барменши.

– Только фри и картофельные шарики, – отвечает она, и я заказываю того и другого.

Я не хочу уходить, пока он хотя бы немного не поест, поэтому взбираюсь на высокий по собственный меркам стул рядом с ним. Прибывают наши жировые бомбы, а вместе с ними – бутылка с кетчупом. Кетчупа в ней столько, что, ударяя по ней ладонью, я выгляжу так, словно занимаюсь чем-то непристойным.

– Вау. А ты любишь пошалить, – говорит Доминик.

Я еще раз сильно встряхиваю бутылку, пока наконец не появляется кетчуп.

Хотя бар и выглядит так, что я лишний раз подумала бы, стоит ли есть местную стряпню, еда хрустящая и идеально просолена. Понедельник, одиннадцать часов вечера, и я ем картофельные шарики в пивнушке со своим бывшим заклятым врагом. Моя жизнь окончательно утратила здравый смысл.

Когда он достаточно наедается, чтобы больше не качаться на месте, я понимаю, что теперь можно уходить. Он пытается, но не может достать бумажник из заднего кармана, поэтому я извлекаю собственный.

– Я тебе верну, – говорит он.

– О, не сомневаюсь.

Барменша возвращает мне кредитку.

– Хорошего вам обоим вечера.

Вам обоим. Это не намек на то, что мы вместе, а простое утверждение: мы два человека, которые в одно и то же время выходят из бара.

Сегодня понедельник, но это ничего не значит для Кэпитол-Хилл[30]. Хипстеры слоняются у баров, прохладный апрельский воздух пропитан сигаретным дымом и травой. Доминик без куртки – на нем только выправившаяся синевато-серая рубашка, в которой он был на работе.

Он закидывает руку мне через плечо и опирается на меня, что, учитывая разницу в росте, должно выглядеть комично. Посомневавшись, я обхватываю его за талию, чтобы поддержать. Мы близки как никогда – и становимся еще ближе, когда его рубашка приподнимается и на мгновение мои пальцы царапают теплую кожу его спины.

Я отскакиваю так резко, что он пытается поймать равновесие, больше полагаясь на собственные ноги, чем на полутораметровую опору в виде меня.

– Прости. Я, наверное, слишком сильно на тебя оперся. – Он хлопает по плечу моей куртки. – Ты крошечная.

– Меньшее, что ты можешь сделать – попытаться не оскорблять меня после того, как я спасла тебя от Nickelback и ягермайстера.

– Это не оскорбление. – Он смотрит на меня сверху вниз, и его взгляд, как обычно, абсолютно непроницаем. Я чувствую себя не просто крошечной, а так, словно представляю проект на собрании старшего персонала, прикрываясь одними лишь кисточками для сосков и любимыми тематическими носками (я бы не была Шай Голдстайн, если бы у меня не было несколько пар) с рыбой, держащей микрофон, и надписью «Айра Бас». – Какого роста был твой самый высокий парень?

– Не понимаю, какое это имеет отношение к текущей ситуации. – И все же, пока я перебираю историю своих отношений, мое вскруженное вином сознание спотыкается о момент, когда мы вместе стояли в комнате отдыха. То, как он нависал надо мной, загоняя меня в угол. То, как прижал стакан воды к моей щеке. Как я почувствовала себя маленькой, но защищенной, и еще целую гамму чувств, которую не позволила испытать своему телу. Чувств, которые я сейчас совсем (совсем) не чувствую.

Думаю, подкол не повредит.

– Пару лет назад я встречалась с парнем, у которого был рост метр восемьдесят.

– Глупышка, – говорит он, пунькая меня по носу. Когда я ему все это завтра перескажу, он умрет на месте. – Я твой самый высокий бывший. А где машина?

– Я попивала вино, когда ты написал мне, поэтому заказала «Лифт». – Я достаю телефон, чтобы заказать еще один, а затем лавирую к скамье, смотрящей на улицу. Он шлепается рядом со мной и роняет голову мне на плечо. Отсутствием контроля над своими конечностями он напоминает человечка из надувных трубок, какие развеваются у автосалонов. Но он тяжелее. И совсем чуть-чуть пахнет алкоголем (гораздо меньше, чем должен после пары часов в том баре) и немного по́том, но по большей части у него запах Доминика. Запах леса и чистоты.

– Зачем ты так напился? – спрашиваю я.

– Этоцелаяистория. – Он складывает фразу в одно длинное пьяное слово. – Я уже был навеселе после «Махоуни». Мне нужно было запить печаль после того, как ты наплела мне о своей фальшивой собаке, чтобы не тусоваться со мной.

– Он настоящий! Его зовут Стив! У меня есть фотографии! – Я еще раз спешно достаю телефон, но Доминик, смеясь, выставляет ладонь.

– Знаю, знаю. Потом я добрался домой, а ты была в костюме секси Гритти, и мне показалось, что я не до конца отпраздновал успех. Ну, знаешь. Я ведь молодой, горячий и все такое. – Он машет рукой. – А потом я начал думать о том, что никого не могу попросить со мной потусоваться. Да и не то чтобы мне нравится тусить. Не настолько, чтобы заниматься этим в одиночку. И вот: я в одиночестве выпиваю в баре вечером в понедельник и посчитал, что если выпью больше, то буду чувствовать себя менее паршиво.

Сперва я не могу подобрать нужные слова. Это не тот Доминик, который дразнил меня из-за «Звуков Пьюджет», и даже не тот Доминик, который кормил меня трюфелями в темноте и чьи зубы касались кончиков моих пальцев. Я пытаюсь представить, как Доминик лежит на диване в трениках и лениво листает «Нетфлекс», но не находит ничего интересного и переписывается со мной, потому что ему больше некому написать. Как он идет в бар один, потому что ему больше некого пригласить. Но ведь он вырос здесь – тем интереснее, какой у него круг общения. Он говорил, что он младший из пяти детей, но я не знаю, где они живут и близки ли они. Такой Доминик мне незнаком, и я одновременно колеблюсь и испытываю любопытство.

Из-за его признания я становлюсь серьезной и тоже делюсь собственным секретом.

– Мне тоже иногда одиноко, – говорю я приглушенным голосом. – По сути, у меня только одна подруга – да и та, возможно, скоро уедет работать на другой конец страны.

– Мне жаль, – искренне говорит он. А затем, выпрямившись, светлеет. – Я буду твоим другом!

– А ты действительно много выпил.

– Но разве мы не друзья? – В его вопросе есть странная уязвимость. Кажется, его обидело то, что я не считаю нас друзьями.

– Нет-нет, – спешно говорю я. Но друзья ли мы? – Мы можем быть друзьями. Мы друзья.

Он снова роняет голову мне на плечо, и я заставляю себя сидеть ровно, очень ровно.

– Класс.

И тут, о чудо из чудес, появляется «Лифт», и я даже умудряюсь ничего не потянуть, затаскивая этого гиганта в «Приус».

Когда мы залезаем внутрь, водитель подтверждает адрес, а затем возвращается к пылкому футбольному спору с человеком, чей голос звучит в беспроводных наушниках. Пульсация – сводящая с ума, настойчивая – отбивает азбуку Морзе у меня в голове. Я протяжно выдыхаю, расслабившись в сиденье, и на мгновение закрываю глаза.

– Приятно пахнешь, – говорит Доминик, и я распахиваю глаза.

– Я, э, приняла ванну. Наверное, запах лавандовой пены.

– Когда мы чатились?

– Угу, – выдавливаю я. Ну все, сегодня я не засну. – Обычный разгульный вечер понедельника. Отрываюсь прям как ты, решивший пить в одиночестве.

– Я уже сказал тебе «спасибо»?

– Не-а.

– Спасибо, – говорит он с нажимом, немного приходя в себя – во всяком случае, возвращаясь к искреннему Доминику. К тому Доминику, который пару раз появлялся с тех пор, как мы начали всю эту шараду. – Серьезно. Я бы наверняка сам нашел дорогу домой, но завтра не умру от похмелья благодаря тебе.

– Пожалуйста. Это я посоветовала тебе развеяться, так что… В этом есть моя вина.

– Ну да, но ведь это я решил бахнуть пару ягербомб.

Когда фонарь выхватывает его лицо, свет задерживается на линии подбородка, изгибе рта. Есть что-то непристойное в том, что он так хорошо выглядит, даже когда пьян. Даже – и особенно – со взлохмаченными волосами. Мне нравится помятый Доминик, Доминик, который в буквальном смысле менее застегнут, чем на работе.

– Надеюсь, не помешала тебе взять чей-нибудь номер. – Вот же черт. Ненавижу себя в момент, когда произношу это. Зачем зачем зачем зачем зачем.

Он поднимает бровь.

– Не помешала. У меня уже очень давно никого не было.

– Твои последние отношения закончились год назад? – спрашиваю я, и он кивает. – Мои примерно тогда же.

Очень давно никого не было. Что это значит? Что он ни с кем не спал после расставания с Миа? Или что ни с кем не встречался? Конечно, такая вероятность вполне есть. Может быть, он не из тех, кто предпочитает секс на одну ночь. Случайные связи не для меня, так как я быстро привязываюсь к человеку – урок, который я усвоила, когда мне было двадцать с небольшим. А он как раз в этом возрасте.

– Ты вообще ни с кем не встречалась? – спрашивает он.

– У меня перерыв от дейтинг-приложений. – Я пялюсь на пол и вдруг понимаю, что в спешке надела туфли из разных пар – черную и коричневую. Господи, кто бы говорил о помятости. – А тем временем… всегда есть ящик с игрушками. Никогда меня не подставляет и не назначает бранчей на утро.

– Целый ящик?

Все, завязываю с алкоголем. Доминик решит, что у меня прикроватный столик ломится от дилдо.

Я украдкой смотрю на переднее сиденье, чтобы убедиться, что водитель все еще занят звонком.

– Ну, пол-ящика. – Я ведь правда все еще навеселе, да? Или просто подхватила опьянение от него. Наверное, этим и объясняется то, почему я так с ним разговариваю.

– Ты бы могла кого-нибудь найти, если бы захотела. – Он лениво поворачивает голову в мою сторону, взгляд прикрыт ресницами. – Я имею в виду, партнера не на батарейках. Ты ничего.

Он впервые делает мне открытый комплимент, и я понятия не имею, что это значит. Что у трезвого на уме, то у пьяного на языке? Даже если это так, меня не должно волновать то, что Доминик считает, будто я «ничего». Я действительно «ничего». Он просто констатирует факт.

Разумеется, я не буду ему говорить, что найти – не проблема; проблема – не испугать, когда я неизбежно влюблюсь в мужчину быстрее, чем он в меня.

– А я думала, я «классная», – говорю я, пытаясь излучать крутизну, которую совсем не ощущаю. Равнодушие. Невозмутимость. Я Мэрил Стрип в роли Маргарет Тэтчер! Я Мэрил Стрип в том фильме про монашек. Мой взгляд опускается на его рот, ямку в основании горла, треугольник кожи, обнаженный расстегнутыми пуговицами, и любой намек на крутизну исчезает. Я Мэрил Стрип в «Mamma Mia! 2».

– И это тоже.

– И вновь Пьяный Доминик куда веселее, чем Трезвый.

– Трезвый Доминик передает тебе, что с ним тоже весело, но он слишком занят тем, что осуждающе качает головой при виде Пьяного.

Я все еще смеюсь, а сердце до сих пор бешено колотится, когда машина останавливается. Бар был не очень далеко от его дома в центре города, но поездка, как ни странно, показалась мне даже короче.

– Мне нравится этот район, – говорю я, когда мы выбираемся из машины и я ставлю Джулиусу пять звезд. Воздух – желанная передышка после жары на заднем сиденье.

Он пожимает плечами.

– Не так уж здесь и круто. Не приукрашивай. Я выбрал это место, потому что оно близко к работе.

Каждый шаг тяжелее предыдущего. Я просто доведу его до двери. Разумеется, я не собираюсь затаскивать его внутрь. На вид он уже гораздо более адекватный, чем в баре. Все еще пьяный, но без проблем может войти в здание так, чтобы я не беспокоилась за его здоровье.

– Спасибо, – говорит он, когда мы подходим к крыльцу здания – более нового, но выглядящего абсолютно так же, как другие здания на этой улице. Он принимает свою фирменную позу, прислонившись к двери. И почему-то меня это не задевает так, как обычно. – Еще раз. Уверен, что смог бы нормально добраться домой, но приятно знать, что тебе… не все равно.

Эта фраза оседает у меня в сердце так, как я совсем не ожидала.

– Ну конечно же мне не все равно. – Я переношу вес с одной ноги на другую, пробегаюсь рукой по лямке сумки. – То, что мы расстались, вовсе не значит, что мне все равно. Я забочусь обо всех своих бывших.

В ответ на это я получаю полуулыбку. Ему нравится, что я подыгрываю. Он тянется за своими ключами – по крайней мере, так мне кажется, пока вместо этого его рука не приземляется на мое запястье. Клянусь, это происходит в замедленном движении: он оттягивает резинку для волос, которую я обмотала вокруг запястья, и отпускает.

Боль от щипка тут же пропадает, но по телу проходит чудовищная рябь. Я бы целиком замотала руки резинками, если бы это гарантировало, что он сделает это снова.

Когда он говорит, его голос ниже обычного.

– Мне нравится, когда ты распускаешь их, – говорит он, и я инстинктивно хватаюсь за волосы. Я так торопилась, что совсем забыла собрать их в пучок. – Знаю, ты все время носишь хвост, и он мне тоже нравится, но вот так… так мне нравится гораздо больше.

– Они очень грубые, – говорю я, изумившись тому, что вообще способна издавать звуки. – Все никак не могут решить, виться им или быть прямыми. Поэтому я ношу хвост.

Он скользит рукой по моим волосам, и о боже. Я придвигаюсь ближе, а его пальцы теряются в моих путаных, не то вьющихся, не то прямых волосах, поглаживая кожу головы. Я вдыхаю его землистый, пьянящий запах. Господи, давно меня уже так никто не трогал, пускай это, наверное, и не считается, учитывая, что он мой соведущий / псевдобывший / потенциальный друг. И он пьян. Может быть, с Трезвым Домиником и весело, но этого он в жизни не сделает.

– А по-моему, очень даже мягкие, – говорит он, и в этот момент я сдаюсь.

Он притягивает меня своей рукой, запущенной в волосы. Затем он наклоняется, и, прежде чем я успеваю осмыслить то, что происходит, его рот встречается с моим.

И я целую его в ответ.

Давление его губ уверенное, но пытливое – теплый сгусток в холодной весенней ночи. Не могу определиться, что мне делать со своими руками – пока что у меня сенсорная перегрузка. Его щетина приятно покалывает мой подбородок. Пальцы хватают пряди волос. Рокот сдерживаемого стона в его горле.

«Мы не должны этого делать», – кричит мне мой мозг.

Наверное, Доминик единственный, кто слышит этот вопль, потому что внезапно он отступает, оставив меня задыхающейся, ловящей воздух в темноте. Поцелуй длился не более трех секунд. Но на эти три секунды я лишилась костей и почувствовала себя невесомой.

У него на лице выражение трусливого ужаса.

– Черт. Черт. Прости. Я не должен был…

– Нет, это… – запинаюсь я, не совсем понимая, что собиралась сказать. Что все в порядке? Потому что все совсем не в порядке. Потому что я пытаюсь представить, каким бы был трезвый поцелуй, что бы произошло, открой я свой рот. Прижми он меня к входной двери. – Я тоже все еще довольно пьяна, так что…

– Блин, как же неловко, – говорит он, качая головой и потирая рукой лицо. На нем явно написано слово «ошибка». – Кажется, я пьянее, чем думал. Давай просто…

– Забудем? – Я издаю нечто, похожее на смех – звук гораздо более высокий, чем обычно. Я подношу кончики пальцев ко рту, как бы пытаясь запечатлеть воспоминание о его губах.

Его плечи опускаются. Облегчение – вот что это.

– Да, пожалуйста. Мне правда очень стыдно.

– Мне тоже, – приходится сказать мне, потому что он, видимо, не понял, что я поцеловала его в ответ. Может, он не почувствовал. Может, это к лучшему. Может, я должна уйти из «Экс-просвета». Эта мысль – такая же рациональная, как и другие, проносящиеся в моем мозгу. – Ну, тогда я… – Я киваю в сторону улицы, вскидывая большие пальцы в невыносимо дурацком жесте.

– Да. Хорошо. Спасибо. Еще раз. Скажи потом, сколько я тебе должен за напитки, «Лифт» и…

– Не парься.

– Хорошо. Как хочешь. – Он чешет локоть не в силах встретиться со мной взглядом. Минуту назад эта рука была в моих волосах. – Хочешь, чтобы я подождал, пока не приедет твой, э, водитель?

– Не! – чирикаю я в ответ. Я диснеевский персонаж. Анимированная птичка. – Все в порядке. Спасибо.

– Что ж, ладно, – говорит он и возится с ключами, пока наконец не вставляет их в замок. – До завтра?

Да, если к этому моменту я не брошусь в залив Пьюджет.

– Увидимся, – отвечаю я. Он закрывает дверь, а затем я оседаю на землю и клянусь больше ни за что на свете не прикасаться к алкоголю.

16

Встретиться с Аминой в среду – большое облегчение, пусть мне и приходится вновь приговорить свое бедное эго к очередному вечеру с вином и живописью. Предмет сегодняшнего «Залейся краской» – чаша с искусно скомпонованными безделушками: медальоном, зеркалом и одноглазой куклой с поникшей стрижкой. Явно многое повидала на своем веку.

– Где они достали эту долбаную куклу? – шиплю я Амине.

Та хмуро смотрит на свой холст, где суть куклы передана так, как это мало кому под силу.

– Понятия не имею, но, клянусь, ее единственный глаз меня преследует. – Она смотрит на мою версию. – Какого черта, Шай! Ты еще сильнее ее изуродовала!

– Прости. – Я шлепаю краску на холст. – Мое сознание сейчас в сотне разных мест.

– Понимаю. Из-за всех материалов, которые охрана природы прислала для подготовки к собеседованию, у меня на этой неделе почти не было времени сосредоточиться на работе.

Это случилось: Амина летит в Вирджинию на финальное собеседование.

Она рассказала мне об этом десять минут назад. Я все еще пытаюсь осмыслить.

Вино помогает мне, но в последнее время оно также ведет меня по несколько сомнительному пути, поэтому я не буду ему полностью доверять. Я внесла в свою клятву правки: раз уж я не могу положиться на себя по части правильных решений, то не буду пить только в присутствии Доминика.

На этой неделе мы придерживались своего плана – притворялись, что вечера понедельника никогда не было. Мы вежливы – может быть, слишком вежливы, избегая друг друга, как в прекрасно поставленном танце. Наши разговоры посвящены работе и только работе. Никаких посиделок в офисе, никакой болтовни о личной жизни. Его лицо такое же стоическое, каким было всегда. Я впервые с ужасом ожидаю завтрашнего эфира, а занятие живописью с Аминой отвлекает меня не так сильно, как хотелось.

Какая-то часть меня выдохнула с облегчением, потому что мы смогли просто оставить все позади, но другая часть – часть, которая с каждым днем становится все больше и больше, – не может перестать думать о поцелуе. Не могу выбросить из головы его глупую смазливую физиономию. Касание губами было таким коротким, что иногда мне кажется, что оно мне просто привиделось. Я даже не сказала Амине.

И дело не только в поцелуе. Дело в том, о чем мы говорили – в нашем общем одиночестве и в том, что мы, как мне казалось, выходили на новый уровень отношений. Ведь если поцелуя не было, то и всего остального – тоже. «Разве мы не друзья?» – спросил Доминик. Нет. Видимо, нет.

– Помочь тебе с собеседованием? – спрашиваю я у Амины, изгоняя Доминика в самый темный уголок сознания и привязывая его к стулу. Нет. Стоп. Так еще хуже.

Она качает головой.

– Ти Джей меня здорово выручает. – Затем, не поднимая взгляда от картины, она говорит: – Вчера вечером он сказал, что переедет вместе со мной, если я получу работу.

– О… о, вау. – Я пытаюсь осознать это. Если бы Ти Джей остался здесь, то у Амины было бы больше причин для визитов. Я не желаю признавать свой самый большой страх: что одна я – недостаточно веская причина. – Это классно, так ведь?

– И да, и нет, – говорит она. – Было бы проще решить, если бы они предложили мне работу, но выбор в любом случае будет непростой.

– Я буду приезжать к тебе в гости. Сможем заняться всякими типичными вирджинскими вещами…

– Ты ведь совсем ничего не знаешь о Вирджинии, правда?

– Она для любовников?[31]

– Предположительно. – Она отпивает вино. – По-прежнему притворяешься, что твой соведущий не симпатичный?

Мое лицо горит. «Ты ничего». Так он сказал в понедельник вечером. А потом сказал, что ему нравится, когда я распускаю волосы – очень нравится. К слову, последние два дня я собирала волосы в хвост.

– Я готова признать, что он ничего. Но даже если бы он нравился мне, а я нравилась ему (что вовсе не так), мы бы все равно не смогли стать парой. – Если бы у него были хоть какие-нибудь непрофессиональные чувства ко мне, он бы не хотел с таким рвением забыть о поцелуе. Вот и все.

– Это почему же?

Я оглядываюсь по сторонам, затем понижаю голос.

– Суть передачи в том, что мы встречались, полюбовно расстались и продолжаем вместе ее вести.

– А вдруг вы решили снова сойтись?

Ложь на лжи.

– Не получится, – говорю я. – Ты ведь знаешь, как я веду себя в отношениях. И насколько было бы кошмарно, если бы я в него влюбилась, а он не ответил взаимностью, и мы бы застряли на одной передаче?

– Ладно, ладно. Ты права, – говорит она так, словно знает, что в этом вопросе я не стану прислушиваться ни к кому, кроме себя самой. И не то чтобы она неправа, но и я дело говорю. Встречаться с Домиником Юном – это катастрофа. Даже гипотетической картинки достаточно, чтобы вывернуть мой желудок наизнанку.

Амина пялится на мою картину.

– Может, хотя бы отвернешь от меня свой шедевр?

* * *

На следующий день – день передачи – я решаю распустить волосы.

Я просыпаюсь рано – под этим я имею в виду, что просыпаюсь из-за кошмара с участием Доминика в три часа утра, а потом не могу уснуть. У меня куча времени на то, чтобы принять душ, дать волосам высохнуть и выпрямить челку.

И получается очень даже неплохо.

Хотя мне и хочется отодвинуть от него кресло перед началом записи, я сажусь рядом так же, как делаю это каждый четверг, и чопорно сплетаю пальцы на столе. Если он и заметил отсутствие хвоста, то не выдает этого. Я не имею права на разочарование.

В этом выпуске – пятом – Рути предложила Доминику проверить мои знания в области дейтинг-сленга.

– Бредкрамбинг[32], – говорит он, поднимая взгляд со сценария на меня и взметая брови. Испытание. За всю неделю он еще ни разу не был таким живым, и я пытаюсь не замечать мурашки, которые его взгляд посылает по моей спине.

– Проще простого, – говорю я. – Это когда ты встречаешься с каннибалом, живущим в лесу. В пряничном домике.

Доминик подает Джейсону сигнал для воспроизведения гудка.

– Субмарининг[33].

– Это когда вы с партнером смотрите «Желтую субмарину», чтобы настроиться на нужный лад. Другое название – «Битлз энд чилл».

– Кушонинг[34].

– Это когда ты на каждое свидание приносишь подушку, чтобы партнер не заработал синяки, сидя на жестком.

Теперь Доминик смеется, прижав руку ко рту. Я изо всех сил стараюсь не смотреть на его руки, поскольку при виде их не могу не думать о том, что они делали в моем воображении вчера вечером. Я постаралась задвинуть эту мысль как можно глубже – как и мысль о финальном собеседовании Амины. Обожаю мыслительную инвентаризацию.

– Давайте попробуем кое-что новенькое, – говорю я, переходя к следующему пункту нашего сценария. Может быть, когда-нибудь я почти не буду к нему обращаться, как Палома, но после пяти выпусков это все еще лучший спасательный круг, пусть иногда я и неплохо импровизирую. – Если вы решили, что придумали лучшее определение для одного из словечек, которое мы затвитили перед эфиром, позвоните нам по номеру 1—888—883-KPPR. Мы выберем фаворитов в конце выпуска. Их также можно затвитить, используя хэштег #СленгЭксПросвета.

Первой звонит Минди из Пайонир-Сквер.

– Окей, роучинг[35], – говорит она. – Парень пытается с тобой замутить, пока спит на великодушно предложенном диване после того, как его квартиру наводнили тараканы.

– Звучит так, словно ты лично столкнулась с этим?

Минди стонет.

– Это самое ужасное. Я подозревала, что у него могут быть ко мне чувства, но вместе с этим не хотела отсылать его обратно в мерзкую квартиру, поэтому решила, что просто сделаю благое дело. Я работала допоздна, мы почти не видели друг друга. Представьте мое удивление, когда я вернулась домой с работы и нашла его в ванне, прикрытым лишь ювелирно разбросанными розовыми лепестками.

– Первосортный роучинг, – говорю я, вздрагивая.

– Доминик, успокой меня, – говорит Минди. – Ты ведь не стал бы так делать?

– Ни за что. Я бы разбросал лаванду.

У меня во рту пересыхает. Я украдкой поглядываю на него, но он смотрит вперед – как всегда, стоически. Ванна, о которой я ему рассказала. «Приятно пахнешь». Он издевается надо мной?

– Перестань, – говорит Минди, смеясь. – Я вас обожаю. Я бы просто не смогла так вести себя со своими бывшими. Но ты, Доминик… ты, кажется, хороший парень. Не знаю, встречаешься ли ты с кем-нибудь… – говорит она с намеком, и мне совсем не нравится то, как на эту фразу реагирует мое сердце.

– Прости, Минди, – говорит он. – Мне кое-кто нравится.

Меня это как-то по-особенному задевает. Он не говорил об этом в понедельник, хотя у него явно была такая возможность. А может быть, это что-то совсем новое. Я должна быть за него счастлива, но чувствую странную пустоту. Наверное, поэтому он и хотел забыть о поцелуе: потому что пытался начать что-то с кем-то.

Лаванда – это совпадение. Теперь я в этом уверена.

– Не могу не сказать: как и все, я втайне надеюсь, что ты снова сойдешься с Шай, – говорит Минди, – но что бы ни случилось, я рада за вас обоих.

– Спасибо за звонок, Минди, – говорю я, понимая, что звучу немного грубо, но она, кажется, не замечает этого.

Доминик нажимает на кнопку, чтобы принять следующий звонок.

– А теперь с нами Джон из Саут-Лейк-Юнион, – говорит он.

– Ага, здрасьте, – произносит резкий мужской голос. Если бы меня попросили угадать возраст, я бы сказала, тридцать с чем-то или сорок. – Слушал вас в машине – пришлось остановиться и позвонить.

– Рады, что передача тебя задела, – говорит Доминик, но я вскидываю на него брови – не уверена, что Джон это имел в виду в хорошем смысле.

Резкий смех.

– Не совсем. Моей девушке очень нравится, но я че-то не врубаюсь.

– О? – говорит Доминик.

– Как-то слишком удачно, что вы, двое бывших, оказались компетентными для этой передачи, – говорит Джон из Саут-Лейк-Юнион. – И я имею в виду «компетентными» в самом общем смысле слова. Видимо, на радио нынче пускают кого угодно, лишь бы насобирать побольше лайков.

Брови Доминика собираются в жесткую линию.

– Обо мне можешь говорить что угодно, – отвечает Доминик, выпрямляясь в кресле, – но Шай работает на станции уже десять лет. Я никогда не встречал человека, более преданного общественному радио или так много знающего о нем. «Звуки Пьюджет» бы не продержались так долго без нее. Она заслужила это на все сто процентов.

Его слова приковывают меня к креслу. Они слишком убедительные, чтобы быть неправдой. Его взгляд направлен прямо в другую студию – возможно, к лучшему. Не уверена, что мое сердце выдержало бы зрительный контакт.

Это самое приятное, что кто-либо говорил обо мне за очень долгое время.

– Ну, я тут провел небольшое расследование, и, думаю, вашим преданным слушателям будет интересно узнать, что вы не только не появляетесь друг у друга в соцсетях, но и подружились на «Фейсбуке» всего лишь месяц назад. Как по мне, довольно любопытно.

– Я стараюсь пореже сидеть в соцсетях, – говорит Доминик.

Оправившись от шока после его комплиментов, я добавляю:

– Кроме того, мы разделяем отношения и работу.

– Тогда как насчет твита, который Шай опубликовала в январе – о том, как она свайпнула влево чувака, сидя на унитазе?

– Я… э-э-э, – говорю я, запинаясь. Потому что я действительно об этом твитила. Бля. Я думала, что прочесала соцсети на предмет всего, что могло бы указать на то, что мы с Домиником не встречались этой зимой, но, наверное, пропустила что-то. Бля бля бля. Я украдкой смотрю на Доминика, который по-прежнему не встречается со мной взглядом.

Мы готовились к такой возможности. Говорили о том, что будем делать, если это произойдет.

Просто я не думала, что это произойдет в прямом эфире.

– Слушай, Джон, – говорит Доминик. – Можно что угодно найти в архивах соцсетей и воспользоваться этим в качестве доказательства для любых обвинений. Мы много раз видели, как это происходило с людьми, которым терять было гораздо больше, чем нам с Шай. Мы не пытаемся тебя переубедить, если у тебя уже сложилось мнение о нас. Могу тебе с уверенностью сказать, что окончил журфак не для того, чтобы лгать по радио.

И с этими словами он ударяет по кнопке, прерывающей разговор.

Я не могу прочесть выражение его лица. И хотя я всецело ему благодарна, я бы хотела найти нужные слова.

– Настало время закругляться, – говорит Доминик. Он продолжает стандартное заключение, перечисляя наши позывные в соцсетях и сообщая слушателям, что мы вернемся на следующей неделе.

Затем включается Джейсон Бернс с прогнозом погоды, а после новостная сводка НОР, а я по-прежнему сижу, застывшая в кресле.

Доминик снимает наушники.

– Эй, – говорит он. – Ты в порядке?

Я киваю, но руки трясутся. Наконец я обретаю голос.

– Думаю, да. То, что ты обо мне сказал. Ты… не обязан был это делать. Но спасибо тебе.

– Ты моя соведущая, – говорит он, как будто все так просто. Как будто это единственная связь между нами.

Мне кое-кто нравится.

Может быть, так и есть.

17

– За то, чтобы достойно и благородно справляться с мудаками, – говорит Рути, и мы втроем чокаемся.

Пытаясь восстановиться после кошмарного эфира, мы решаем выпить после работы. К этому я не привыкла: Палома и ее жена давно выработали режим, в который не входят трехдолларовые коктейли в сомнительных пивнушках. Ни за что бы не подумала, что я из тех, кто налаживает связи внутри команды, но пока что мне это очень нравится.

– Этот парень, – говорит Доминик, отпивая большой глоток пива. – Никогда мне еще так не хотелось оказаться на другом конце провода и врезать по лицу.

Верхняя пуговица его рубашки расстегнута, на вид он порядочно пьян. И все равно сексуален – особенно со спутавшимися к концу рабочего дня волосами. Это несправедливо – быть таким привлекательным и одновременно обладать потрясающим радиоголосом. Насколько часто я гуглила своих крашей с НОР, настолько редко их лица соответствовали голосам. Другая несправедливость: то, что мой взгляд опускается на его рот, когда он разговаривает.

Хватит. Перестань об этом думать.

– Ах, это ты еще мало работаешь на радио, – говорю я. – Рути, помнишь…

– Чела, который дышал в трубку? – подхватывает Рути. – Господи. Да. Он будет меня преследовать до самой смерти.

Это случилось прошлой весной на «Звуках Пьюджет»: во время нашего более или менее регулярного блока, посвященного садоводству, позвонил парень, которому якобы нужен был совет, а затем принялся задавать Паломе и ее гостье тщательно продуманные вопросы о брюкве, перемежавшиеся длинными глубокими вдохами.

– Могу поклясться, что слышала звук ширинки, – говорю я.

– Не хочу шеймить чьи-либо кинки, но… – говорит Рути. – Надеюсь, он просто собирался посрать.

Мы все еще смеемся, когда мой телефон вибрирует от сообщения, присланного Кентом.

Можешь зайти ко мне завтра утром с Домом?

Я смотрю на сообщение с прищуром. Дом. Это прозвище ему не нравится, и тем не менее он не говорит об этом Кенту. Мне совсем не нравится то, что Кент написал только мне, словно я несу ответственность за Доминика. Как будто я все еще просто продюсер, а не сотрудник с теми же обязанностями, что и он.

Просто продюсер. Мне нужно перестать говорить это – или я ничем не буду отличаться от тех, кто верит бредовой иерархии общественного радио, которая размещает ведущих на пьедестал почета. Рути не просто продюсер. Она… Рути.

Я показываю им сообщение.

– Кент хочет завтра с нами поговорить.

– О звонке? – говорит Доминик.

– Вероятно. – Поскольку у Рути нет причин думать, что мы запаникуем, если кто-то обнаружит правду, я добавляю: – Он просто хочет убедиться, что нас это не потревожило.

Глаза Доминика на секунду встречаются с моими над головой Рути. Странно быть с ним вместе на одной стороне, в одной команде. В наших общих интересах, чтобы все получилось. В наших общих интересах не проебать передачу.

– Мне пора домой, – говорит он. – Сегодня у меня ужин с родителями.

Я пытаюсь проанализировать его интонацию, понять, какие именно у него отношения с родителями. Но он говорит это небрежно, лицо тоже ничего не выдает. Мы обмениваемся прощаниями, он платит по счету, и я наблюдаю за тем, как он выскальзывает из бара с курьерской сумкой, болтающейся у бедра.

– Немного погано, что Кент написал тебе и не написал Доминику, – говорит Рути.

– Тоже так думаешь? – спрашиваю я, благодарная ей за то, что могу оторвать глаза от Доминика. Когда он уходит, я снова могу дышать.

Рути понимает. Конечно же она понимает.

– Как будто у Доминика есть пенис, а у тебя нет. То есть… прости. Не стоило мне этого говорить.

– Но это правда. Кент обожает выбирать любимчиков, и большинство из них – парни, – говорю я, пожимая плечами, хотя меня радует, что кто-то еще это заметил.

– Но с передачей все в порядке? За исключением Джона из Саут-Лейк-Юнион?

Не считая моего соведущего – да.

– Все на удивление хорошо. Мне нравится быть в эфире. Как только мне удалось свыкнуться с собственным голосом, все пошло как по маслу. Наверное, немного странно слышать, что мне нравится говорить, потому что это не то, что приходит в голову при случайной встрече, но… – Я делаю паузу, пытаясь понять, как мне облечь это в слова. – Мне нравится контролировать разговор и налаживать связь с публикой, слушать их истории. Есть в этом что-то невероятное. Плюс в этом месяце в магистерской банке накопилось почти пятьдесят долларов, и мне нравится выкачивать деньги со счета Доминика. – Я делаю паузу, чтобы прикинуть, готова ли рассказать ей. – А еще у меня появилась идея. Я хочу сделать выпуск, посвященный горю.

Я объясняю его концепцию Рути. Прошлым вечером мы поговорили о нем с мамой по телефону, и она согласилась поучаствовать, но только в том случае, если я буду рядом. Я ответила ей, что не представляю другого места для того, чтобы выслушать эту историю.

– Да, – сразу же выпаливает Рути. – Я за. Нужно обсудить все с Кентом, поскольку это немного отличается от того, что мы обычно делаем, но одна лишь мысль об этом разрывает мне сердце и собирает его заново.

– Я ведь тебе говорила, что ты мой любимый продюсер?

– Недостаточно часто, – говорит она. – Если честно, я все еще не могу поверить, что продюсирую собственное шоу. Не думала, что буду этим заниматься в двадцать пять. – Она протягивает руку через небольшой стол и накрывает мою ладонь своей. – Серьезно, Шай. Спасибо. Кент мог уволить меня, но я знаю, что ты за меня боролась.

– Не то чтобы боролась, – говорю я. – Об этом даже вопрос не стоял. Я знала, что возьмусь за передачу только с тобой.

– Хватит, я сейчас заплачу! – Она делает еще один глоток и просит бармена повторить.

Тем временем я перелопачиваю мозг, пытаясь вспомнить, проводили ли мы с Рути время наедине.

Нет.

– А как ты попала на радио? – спрашиваю я, внезапно заинтересовавшись.

– О, время для историй? – Рути строго закидывает ногу на ногу. – Окей. Я окончила школу маркетинга и пару месяцев работала в продажах в KZYO[36]. А потом одним летом все продюсеры одновременно ушли в отпуск – ситуация из разряда «свистать всех наверх», – поэтому я пропитчила идею и помогла. И у меня здорово получилось. Но что еще важнее, мне это очень понравилось. Мне понравилось дергать за ниточки и собирать передачу. Поэтому, когда освободилась вакансия, я на нее перешла. Преимущество коммерческого радио в том, что там всегда много новых вакансий.

– А я и не знала, – говорю я.

– Мне очень повезло с этой работой. Кенту понравилось, что у меня есть опыт работы на коммерческом радио, а мне жуть как хотелось поработать там, где меня бы круглосуточно не мучили джинглы автомастерских и соленых огурцов. – Она содрогается. – Никогда не смогу есть огурцы «Нэлли».

– Да, у них самый ужасный джингл. «Хруст-хруст, ням-ням…»

– «Огурчики Нэлли»! – хором выкрикиваем мы, а затем взрываемся смехом.

– Но если серьезно, – говорит она, когда мы приходим в себя, – коммерческая станция освещала всякие околосенсационные события. Например, стоило кому-нибудь угодить в автокатастрофу, как ее тут же раздували – меня это расстраивало. На общественном радио гораздо более глубокий анализ и деликатный подход. Я знаю, что многие идут работать на общественное радио, думая, что они поработают какое-то время продюсерами, пока их не повысят до репортеров или ведущих, но я обожаю работу продюсера. Мне здесь нравится. Я каждый день делаю классные эфиры и занимаюсь любимой работой с любимыми людьми. Может быть, однажды мне захочется сделать что-то еще, но сейчас я там, где должна быть.

– Мне правда очень приятно это слышать, – говорю я. – Когда я начала работать младшим продюсером Паломы, старший продюсер сказал мне, что мы должны делать все, что захочет Палома, – следить за тем, чтобы у нее всегда были семена чиа и чайный гриб, чтобы в студии не было слишком холодно или слишком жарко. Когда я все это услышала, я такая… серьезно? Мы коллеги. Я не прислуга. Знаю, Палома меня уважала, но поначалу такая динамика в отношениях меня убивала.

– На случай, если ты беспокоишься, ты меня никогда не унижала.

– Хорошо. Если я когда-нибудь попрошу у тебя чайный гриб, нагретый до сорока четырех градусов, пожалуйста, пошли меня куда подальше.

Рути поднимает за меня стакан.

– Заметано.

Мы продолжаем обсуждать работу, пока разговор не становится более личным. Рути рассказывает мне, что ходила на пару свиданий с парнем по имени Марко и что собирается сделать их отношения официальными. Я рассказываю ей о своей матери и ее предстоящей свадьбе.

И все это время правда грохочет внутри меня.

Она заслуживает знать.

И все же верх одерживает инстинкт самосохранения.

– Почему бы нам не встречаться почаще? – спрашивает она, когда мы понимаем, что за два часа ни разу не взглянули на телефоны.

– Точно, – говорю я, пытаясь игнорировать горькую вину, взбирающуюся по горлу. – Давай.

«Экс-просвет», выпуск 5: «Говорящая с гоустерами»

Расшифровка

Шай Голдстайн

Спонсор сегодняшнего выпуска – «Архетип». Если у вас, как и у меня, проблемы с обувью нужного размера, если полный размер велик, а половинный – мал, если рабочий день в неудобной обуви кажется бесконечным…

Доминик Юн

…то вам поможет «Архетип». Все, что нужно сделать – измерить стопы с помощью патентованной системы формования и отправить эти параметры. «Архетип» создаст стельки из пены с эффектом памяти, идеально подогнанные под ваши ноги. Их можно вставлять в любую обувь.

Шай Голдстайн

Я вставила их в свои ботинки седьмого размера, и разница была колоссальная.

Доминик Юн

А я – в ботинки тринадцатого размера.

Шай Голдстайн

И все мы знаем, что говорят о парнях с большими ногами…

Доминик Юн

Что они должны попробовать «Архетип»!

Шай Голдстайн

Прямо сейчас «Архетип» предлагает специальную скидку для наших слушателей! Для получения 15 %-й скидки при оформлении заказа введите код ЭКСПРОСВЕТ на сайте archetypesupport.us. Еще раз: код Э – К-С-П-Р-О-С-В-Е-Т для 15 %-й скидки при оформлении заказа.

18

На следующее утро, когда я захожу в лифт, чтобы подняться на раннюю встречу с Кентом, Доминик окликает меня с просьбой подержать дверь. Он бежит с парковки в брюках хаки и небесно-голубой рубашке, прихватив с собой термос с логотипом ТОР.

Мне приходится собрать волю в кулак, чтобы не ударить по кнопке «ЗАКРЫТЬ ДВЕРЬ».

– Спасибо, – говорит он, когда лифт заключает нас в ловушку.

Я выдавливаю слабую улыбку и как можно незаметнее отодвигаюсь от него. Дистанция и профессионализм. Единственный способ побороть неудобное влечение, появившееся во мне. Его волосы влажные от душа, он пахнет чем-то свежим и чистым с ноткой пряности. Может быть, лосьон после бритья?

– Ну как, вы с Рути вчера повеселились? – спрашивает он, отпивая кофе.

– Угу, – обращаюсь я к полу. Мне не стоит смотреть на подпрыгивание его кадыка при глотании.

– И долго вы сидели?

– Где-то до восьми.

Он поднимает брови. Всякий раз, когда я прячу взгляд, он снова его перехватывает.

– Ты что, избегаешь меня?

– Нет.

– Что-то не так, – говорит он, пересекая невидимую линию, которую я начертила по центру лифта. Я инстинктивно вжимаюсь в мягкую стену. К счастью, он останавливается где-то в тридцати сантиметрах от меня и наклоняется, чтобы изучить мое лицо глубокими темными глазами. В моем предательском воображении он прижимает меня к стене, ударяет по кнопке аварийной остановки. Наклоняется, чтобы прижаться губами к моей шее. – Что происходит?

– Ничего.

– Если дело в том, что случилось в понедельник… – Он обрывает фразу и заливается краской, немного отходя от меня.

Я впервые вижу, как он краснеет, и из-за этого мне хочется прикрыть руками собственное лицо.

– Нет-нет-нет. – Я впиваюсь в сумку. – Нет. Мы выпили. Мы просто были…

– … очень пьяными, – подхватывает он, быстро кивая головой. – Обычно я не… То есть это…

– Не нужно ничего объяснять, – говорю я, хотя все, чего я хочу – это детального объяснения с сопровождением презентации «Пауэрпойнт». Я протягиваю руку, чтобы коснуться его запястья кончиком пальца – сделать успокаивающий жест, – но в ту секунду, когда дотрагиваюсь до него, понимаю, что это ужасно опрометчивое решение. Я вышла из-под контроля, меня нужно остановить. Мне стоило быть умнее, но этот парень просто долбаный магнит. Одного лишь прикосновения достаточно, чтобы у меня вспыхнули щеки – и не только. Мотылек, познакомься с пламенем. Покажи пламени средний палец.

– Хорошо. – Он выдыхает, а его плечи опускаются как минимум на пару сантиметров. Теперь он безо всякой вины может встречаться с той, кого упомянул в эфире. – Но если…

– Доминик. Я в порядке. Все чудненько, – говорю я. – Нет причин для беспокойства.

– Никогда еще не слышал, чтобы ты использовала слово «чудненько».

– Так отвези меня в больницу. Вдруг это смертельно.

Краешек его рта дергается.

– Я со всем разберусь, – говорит он.

Сигнал оповещает нас о том, что мы доехали до пятого этажа. Нужно пожаловаться техобслуживанию на то, как медленно работает лифт в последнее время. С ним, наверное, что-то не так.

* * *

– Всегда такое чувство, будто я в кабинете директора, – шепчет Доминик, пока мы ждем, когда Кент заварит себе чай. (Какой-то мудреный процесс из пяти шагов. Однажды он объяснил мне его, но я тут же забыла.)

Я переключаю внимание на саму встречу. Нас ожидает куда более худшее наказание, чем задержка после уроков.

Кент входит со своей кружкой, как всегда улыбаясь, но немного натянуто.

– Что ж. Думаю, вы понимаете, почему вы здесь.

– Мы попытались избавиться от него как можно быстрее. – Странно, что Доминик говорит «мы», в то время как я почти все время молчала. – Мы приближались в концу эфира, и я не знал, как еще потянуть время, так что… – Он запинается, неуверенно пожимая плечами. – Может быть, вырежем этот фрагмент из подкаста?

– Факт в том, что многие уже это слышали, – говорит Кент. – Если мы вырежем фрагмент, то всем будет казаться, что мы что-то прячем. Нам нужно отнестись к этому серьезно, минимизировать ущерб. Теперь, когда люди услышали это, они будут следить за вами еще более пристально.

Доминик проводит рукой по лицу.

– Ну что ж… пиздец, – говорит он, и если бы я так не боялась того, что сейчас может произойти, то посмеялась бы над тем, что он произнес это слово перед нашим боссом во время чрезвычайно серьезной встречи.

– Не то слово. – Кент дует на свою кружку. – Если еще больше людей к этому прицепятся, если они усомнятся в правдивости ваших отношений, то нас всех ждет большой-пребольшой пиздец. – Он вздыхает, а затем продолжает: – До меня дошли слухи. Пока не могу ничего обещать, но маячат большие перспективы.

Я резко придвигаюсь к краю стула.

– Насколько большие?

– ПодКон, – говорит Кент. Я пытаюсь сохранить невозмутимое лицо. – А еще возник интерес со стороны крупных спонсоров. Повторюсь, что пока ничего не могу обещать, но понимаете ли вы, насколько это важно для станции?

Я умираю от желания больше узнать о ПодКоне и о потенциальных спонсорах, но репутация передачи (или отсутствие таковой) – куда более насущная проблема.

– Мы ведь можем… сделать постановочные фото? – Я вздрагиваю, даже когда предлагаю это. Еще больше лжи. Все хорошее, что ассоциируется у меня с передачей, сопровождается комментариями разочарованного внутреннего голоса – иногда он принадлежит Амине, иногда – моему отцу.

Мне становится немного легче, когда Кент покачивает головой.

– Дело не в доказательствах, – говорит он. – Дело в том, как вы разговариваете друг с другом. Все слишком наигранно. Слишком постановочно. Я и сам иногда это слышу. И я понимаю, что в этом есть и моя вина. Ведь это я предложил вам сделать передачу, и ни у одного из вас не было опыта ведения прямого эфира. Но мы проверили отзывы слушателей – и, как оказалось, некоторым из них тоже кажется, что каждый выпуск течет слишком гладко. Лично меня волнует то, что вы как будто почти не знаете друг друга. Справедливости ради, вы действительно не знаете друг друга. Мы не выделили вам время на то, чтобы узнать друг друга получше – а не только придумать отношения и расставание.

Мы с Домиником молчим пару секунд. Получается, Кент делает нам выговор, но не винит нас?

– Не понимаю, чего вы от нас в таком случае хотите, – говорит Доминик, вновь доказывая, что у него больше смелости, чем у меня, когда дело доходит до общения с нашим боссом. Он не прячет свое разочарование, в то время как я всегда пытаюсь угодить Кенту любым возможным способом. Может быть, дело в том, что он с самого начала был любимчиком Кента? Почему же тогда Кент написал о встрече только мне, а не нам обоим?

– Вот как мы поступим, – говорит Кент. Он показывает на нас обоих, хотя в комнате и так сидим только мы. – Вы проведете ночь вместе.

Я едва не подскакиваю в кресле.

– Пардон?

– Даже нет, целые выходные. Освобождайте время. Это важно. Мы забронировали для вас дом на острове Оркас за счет станции. Вы проведете выходные вместе и разберетесь со всеми проблемами. Вы заставите меня поверить в то, что прожили вместе три незабываемых месяца. Я хочу, чтобы каждый из вас узнал, как другой чистит зубы. Как другой вешает туалетную бумагу, если она заканчивается, – к себе или от себя. Храпит ли он во сне. Как выглядит, когда просыпается утром. Я хочу, чтобы вы знали друг о друге все до мельчайших подробностей, а с нами больше никогда не случалось подобных провалов.

От его слов я теряю дар речи. Моя челюсть не просто отвисает на пол – она падает на парковку в подвале. Кент возвращается к своему чаю, сохраняя абсолютную серьезность. Он всегда был бескомпромиссным начальником, но обладал и значительной эмпатией. Это… это уже нечто совершенно новое.

Я боюсь даже взглянуть на Доминика – не то что провести с ним целые выходные.

– Я так понимаю, нам выделят командировочные? – спрашивает Доминик.

– В пределах разумного, – говорит Кент. – Станция выдаст вам кредитные карты.

– Супер. Потому что по выходным я обычно много ем. И пью. – Он смотрит на Кента сверху вниз. Они похожи на двух львов, готовых подраться за газель – только вот я не совсем понимаю, кто в данной ситуации газель.

– Как я уже сказал, станция покроет издержки в пределах разумного, – настаивает Кент. – Эмма выдаст вам всю информацию. У меня собрание с советом директоров. Думаю, на сегодня мы закончили?

– Вообще-то, – говорю я, потому что какая-то часть меня думает, что если я сдамся, если без сопротивления пойду у него на поводу, то, может быть, он даст мне кое-что взамен. – Кент, пока мы еще здесь. – Я чувствую тяжесть его с Домиником взглядов и пытаюсь побороть волнение. – Я собиралась обсудить с вами выпуск «Экс-просвета», посвященного, э, утрате и горю. Рути хотела, чтобы я получила подтверждение, поскольку эта тема серьезнее, чем обычно…

– Сейчас не время и не место обсуждать это, Шай.

Резкий удар по груди. Кент впервые прямо меня проигнорировал. Я всегда полагала, что нравлюсь ему или что он хотя бы уважает меня.

Теперь мне интересно, что бы он сказал, если бы эту идею предложил Доминик.

– Я… хорошо, – говорю я, жалея, что Доминик увидел, как меня заткнули. – Что ж, в таком случае мы, наверное, просто вернемся к работе.

Кент улыбается.

– Хороший план. И наслаждайтесь своими выходными. Вам стоит выдвинуться уже сегодня днем, если не хотите попасть в пробку.

Когда мы выходим из офиса Кента, мои ноги перестают работать.

– Я собиралась в эти выходные выбирать торт вместе с мамой, – говорю я, скатываясь по стене. – И… и мне нужно заботиться о Стиве, но он никогда так далеко со мной не ездил, а оставлять его с кем-то я пока не готова. Я… – Я глубоко втягиваю воздух. В легких тесно. Режим паники. Вот дерьмо, я не хочу, чтобы он видел меня в таком состоянии.

– Шай. – Он встает передо мной и кладет мне на плечи свои сильные руки. Мне не нравится чувство, которое пробуждает во мне звук собственного имени, произнесенного им, и еще больше мне не нравится то, как естественно его ладони опускаются на ткань моего пиджака. – Знаю, это отстой. И я так же недоволен, как и ты. Но это всего лишь одни выходные. Мы справимся. Если мы это сделаем, то, может быть, возьмем несколько сокращенных дней на следующей неделе и ты проведешь время с мамой. Ради передачи, хорошо? Ни ты, ни я не хотим, чтобы все накрылось медным тазом.

Мы не должны так прикасаться друг к другу, не должны вместе ездить в лифте и на машине и проводить выходные на острове. Дистанция. Профессионализм. Такая у меня была стратегия.

– А еще, – говорит он с полуулыбкой, – мне не терпится увидеть твою собаку. Как думаешь, сколько ящиков пива «в пределах разумного»?

Я закатываю глаза, но его уверенность немного меня успокаивает.

Только вот избегать его, будучи запертой с ним наедине все выходные, будет сложновато.

Я молюсь своим радиобогам – тем, кто держит себя в руках даже во время самых напряженных интервью. Раз уж Терри Гросс пережила свое кошмарное интервью с Джином Симмонсом[37], то и я справлюсь.

Терри Гросс, Рейчел Мартин, Оди Корниш[38] – дайте мне сил.

19

Три часа в пятничном часе пик. Полтора часа на пароме. Одиннадцать минут в ожидании, пока Доминик выберет нужные снеки в мини-маркете на острове. Еще полчаса на машине. Двадцать минут спора о том, стоит ли довериться гугл-картам и переплыть на другую сторону, чтобы оказаться на канадской территории.

Cтолько времени нам с Домиником потребовалось для того, чтобы добраться до дома, который станция арендовала для нас через Airbnb на северном краю острова Оркас – небольшого участка земли в форме подковы на северо-западе штата.

А еще в этот момент начинается дождь.

– Обожаю тихоокеанский северо-запад, – бормочет Доминик, когда мы хлопаем дверцами машины и бежим с сумками к дому.

Стив натягивает поводок в поисках идеального дерева. «Это Стив Роджерс», – сказала я Доминику, когда подобрала его. «Самый пушистый из Мстителей?» – спросил он. Это был единственный несерьезный момент за всю поездку. Вскоре после этого я выяснила, что у Доминика чудовищный музыкальный вкус. Даже несмотря на то что за рулем сидела я, он настаивал, чтобы мы слушали его любимую в подростковые годы радиостанцию, где раньше крутили альтернативу, а теперь – adult contemporary (что бы это ни значило). Я взрослая, и adult contermporary – это отстой. Наконец мне удалось уговорить его включить мой плейлист на «Спотифае» в случайном порядке.

Зайдя внутрь, Доминик бросает наши сумки в проходе, а затем разваливается на диване в гостиной, широко расставив ноги.

– Что ж, видимо, здесь нам предстоит сдружиться, – говорю я.

– Да, – говорит он слегка нервно. – Просто потому, что Кент решил, что может создать отношения из воздуха.

Меня это немного задевает. Как будто последние несколько месяцев между нами вообще не было отношений, как будто мы не добились близости, хоть и небольшой.

Однако, справедливости ради, тот поцелуй по пьяни, вероятно, полностью ее разрушил.

Дом по-хорошему старомоден: мебель из красного дерева с голубыми акцентами и настоящий камин. Висящие растения, панорамные пейзажи от художников с Оркаса. Идеальное место, в котором двое людей могли бы насладиться уединением – если бы им нравилось проводить время вместе.

– Ну что, можно начинать записывать все твои странности? – спрашиваю я, пробираясь к креслу напротив него. – Фотографировать тебя во сне, чтобы потом шантажировать?

– Спасибо, конечно, но я прелестно выгляжу во сне.

Я закатываю глаза.

– Теперь я знаю человека, который снимает обувь, едва переступив порог.

Он бросает взгляд на свои ноги в носках.

– Привычка. У моих родителей были девственно-белые ковры. Предки сходили с ума, когда мы оставляли на них хотя бы пятнышко грязи.

Сейчас чуть больше восьми, и, хотя еще недостаточно поздно для сна, у меня нет желания покидать это место после целого дня, проведенного в машине. Дождь забарабанил еще сильнее и дубасит по крыше так, словно у них с домом старые счеты. Где-то неподалеку грохочет гром. Стив носится по дому, тявкая как сумасшедший.

– Стив, – окликаю я, бегая за ним и пытаясь успокоить, но в него словно бес вселился: он то запрыгивает, то соскакивает с дивана и так бегает, что у него вскоре начинается одышка. Он даже игнорирует горсть любимых угощений, которую я ему подношу. Никогда таким его не видела, и мне больно наблюдать за тем, как ему страшно, потому что я ничего не могу с этим поделать. – Стив, все в порядке. Все хорошо.

Доминик направляется к чемодану, расстегивает его и извлекает оттуда белую футболку. Сперва я решаю, что он собирается в нее переодеться, но вместо этого он становится на колени, вытягивая руку к бешено тявкающему Стиву. Стив боязливо нюхает воздух, а затем, словно привлеченный запахом Доминика, рысью подбегает к нему.

– Хороший мальчик, – говорит Доминик, гладя его по голове. Я вижу, что Стив все еще дрожит. – Можно кое-что попробую? – спрашивает у меня Доминик.

– Пожалуйста.

Он аккуратно зачерпывает Стива в футболку и дважды оборачивает ее вокруг его тела.

– Все хорошо, малыш, – говорит он. – У тебя есть чем закрепить ее?

Я вскидываю брови, совершенно потерянная. Но я достаю из сумки пару резинок для волос и пытаюсь не вспоминать, как Доминик щелкнул меня одной из них по руке. Не замечать того, как горит моя кожа, когда он берет их у меня.

Он не слишком туго скрепляет футболку с помощью резинок, и… сработало? Доминик отпускает Стива – по-прежнему озадаченного, но уже не такого охреневшего. Пес усаживается, смотрит на нас и виляет хвостиком.

– У моей сестры был маленький пес, который боялся фейерверков, – она пользовалась специальной футболкой, чтобы его успокоить, – объясняет он, почесывая Стива за ушами. – Это импровизированная версия. Давление помогает справиться с волнением.

Пока я наблюдаю за ними со Стивом, в сердце раздается незнакомое покалывание. Оно застает меня врасплох, плавит мне ноги.

– Спасибо, – говорю я по-прежнему в смятении. Шатаясь, я прохожу на кухню. Мы в относительной глуши, поэтому привезли с собой запас продуктов, из которых можно приготовить ужин. Я открываю шкаф в поисках посуды. – Я проголодалась. Сделаем пасту или как?

– Да, давай. Только не перевари. Мне нравится, когда макароны аль денте. Такими они и должны быть.

Я зависаю с одной рукой на кастрюле. Слава богу, он снова стал упрямым ослом. Так его гораздо проще недолюбливать.

– Я не собираюсь готовить для тебя. Если хочешь поужинать, то иди и помоги.

Я слышу стон из гостиной, а затем он появляется на кухне и прислоняется к дверному косяку. Обязательно нужно было взять с собой в дорогу эту позу?

– Лапша в голубой сумке, – говорю я ему.

* * *

Приготовление пасты никогда не казалось мне непредсказуемым занятием, но с Домиником оно становится таковым. Мы перевариваем первую порцию лапши, и Доминик отказывается ее есть – «Слиплась!» – поэтому мы выбрасываем ее в контейнер для компоста и начинаем заново. Он по-детски недоволен. Затем он забывает упомянуть, что у него аллергия на грибы; однако нам повезло: в кладовке мы находим еще одну банку соуса. Я словно вернулась в универ или в нашу первую с Аминой квартиру, где каждый раз, когда мы пытались приготовить что-нибудь, помимо макарон, срабатывала пожарная сигнализация.

Ко времени, когда мы садимся на диван с тарелками и двумя бутылками крепкого грушевого сидра, на часах полдесятого. Дождь барабанит по окнам, но Стив в футболке Доминика умиротворенно грызет бегемота. Доминик включает телевизор, на экране которого сплошные помехи, и страдальчески вздыхает.

– Ты что, пытаешься меня заставить еще раз с тобой расстаться? – спрашиваю я, накручивая лапшу на вилку. Во всяком случае, на сей раз он оставил для меня немного места на диване.

– Прости, – соглашается он. – Я немного на нервах.

Я пытаюсь быть с ним чуть мягче, потому что он действительно на нервах, и я уже не уверена, что это из-за того, что его заставили ехать со мной.

– Ты… в порядке?

Он кладет тарелку на кофейный столик и отпивает большой глоток сидра. Берет тарелку, затем снова ее кладет, словно выбирая между тем, чтобы сказать правду или прикрыться очередным щитом. Стив расположился на полу в ожидании лапши – он знает, что я в какой-то момент ее ему дам.

– У моей бывшей новый парень, – наконец говорит Доминик. – Повсюду в соцсетях новости об этом и их совместные фотографии – сложно не заметить. Я весь день вел себя хреново, да?

– Немного хреновее, чем обычно, да, – говорю я, и он огревает меня по руке подушкой. Я сжимаю руку, симулируя ранение. – Ну разве что успокоил невроз Стива. А если серьезно, то мне жаль. Это паршиво, и хотела бы я, как старшая в комнате, сказать тебе, что со временем станет легче, но паршиво и впрямь каждый раз. Просто немного по-разному.

– В том-то и дело. – С этими словами он делает еще одну паузу, наматывая спагетти на вилку и поддразнивая Стива. – Она была моей первой девушкой. И… единственной.

– В смысле, твоей единственной «серьезной» девушкой? – спрашиваю я, предполагая, что он не считает отношения в старшей школе или случайные романы.

Он качает головой.

– Нет. Она была единственной девушкой, точка. Я ни с кем не встречался в старшей школе. Мы встретились на дне открытых дверей в универе. Встречались все время учебы, а затем расстались перед тем, как я переехал сюда.

Оу.

Интересное откровение.

И он даже не пытается быть противным – не объясняет, что они встретились в бакалавриате, а не в магистратуре. Так я понимаю, что он серьезен.

Дом поскрипывает, и Стив вздрагивает.

– Стив, нет, – говорю я, и он укладывается обратно, виляя хвостиком. – Доминик. Прости. Я не знала.

– Мне стоило рассказать тебе об этом, когда мы придумывали наши отношения, но тогда было еще сложно об этом говорить. – Он вздыхает, и я чувствую, что это еще не вся история. Он кладет руки на колени и исследует костяшки пальцев, как бы пытаясь отвлечься от реальности, где он посвящает меня в личную историю. – Я больше не люблю ее. Прошло уже около восьми месяцев. Проблема скорее в том, что мы встречались так долго и через столько прошли, что мне сложно привыкнуть.

– Дело в расстоянии? Вы поэтому расстались? – спрашиваю я, вспоминая причину, которую он сообщил мне в ночь, когда мы как бы расстались.

– Не совсем. – Он протягивает руку, чтобы почесать Стива за ушами. Тот, судя по всему, моментально в него влюбился – к моему ужасу. – Мы были неразлучны. Когда вы вместе почти пять лет, все думают, что вы поженитесь. Мы были Той Самой Парочкой – теми, над кем все подшучивают, потому что они всегда вместе и не отлипают друг от друга. Мы притворялись, что нас это раздражает, но на самом деле нам это очень нравилось. Нам нравилось быть той самой парочкой.

Мое сердце пронзает боль. Я всегда хотела таких отношений. На фото, что я видела на «Фейсбуке», они правда выглядели как та самая парочка.

– И вот, – продолжает он, когда Стив запрыгивает на диван, чтобы слизать пармезан с его пальцев, – когда я рассылал документы на магистерские программы во время последнего курса, я ставил перед собой задачу остаться в Северо-Западном. Миа родом из Чикаго. Она окончила подготовительные курсы для медиков и собиралась взять академический отпуск, чтобы поднабраться опыта перед поступлением в медакадемию. Так что все сложилось идеально: я поступил в Северо-Западный, мы остались вместе. Но… – Тут он глубоко вздыхает. – Спустя пару месяцев после того, как я поступил в магистратуру, Миа уехала кататься на лыжах со своими друзьями из старшей школы и… с ней случился несчастный случай.

– Господи.

Он быстро выставляет ладонь.

– Она жива. Сейчас с ней все хорошо, – говорит он, и я выдыхаю. – Это было чудовищно, но ей чертовски повезло. Весь тот год, когда у меня была свободная минута во время учебы, я был с ней. Помогал ей есть, возил на физиотерапию, давал лекарства. По сути, я переехал в дом ее семьи. Но спустя месяц после моего выпуска, когда я проходил собеседования на работу по всей стране, она сказала, что уже давно хочет двигаться дальше. Что она, как ей кажется, больше меня не любит. И не то чтобы она была обязана остаться со мной после всего, что произошло. Просто ее слова совершенно застали меня врасплох. Я правда рассчитывал жениться на ней. А она все это время пыталась понять, как потактичнее со мной расстаться.

– Ты планировал сделать ей предложение?

– Нет, нет, но я думал об этом, – говорит он, обращаясь скорее к макушке Стива, нежели ко мне. – Видимо, я знал ее не настолько хорошо, как полагал.

– Мне правда очень жаль. Должно быть, это нелегко – проходить собеседования на фоне всех этих проблем, а затем переехать сюда. – Я хочу протянуть руку и дотронуться до него – так же естественно, как он это сделал после нашей встречи с Кентом, но я не уверена, что смогу, поэтому держу руки на коленях.

– Как ты, наверное, догадалась, она звала меня Дом, и это прозвище как бы принадлежит ей. Теперь мне сложно кому-либо позволить так себя называть, – говорит он, и я понимаю. – Вот причина, по которой я на первых порах был не так уж приветлив с тобой. Тем более что ты – без обид – явно меня недолюбливала.

Я кладу руку на сердце.

– Вовсе нет. Ты просто меня раздражаешь. Это не то же самое.

Он ухмыляется, но улыбка тут же пропадает. Я хочу подсесть к нему и закрепить ее пальцами у него на лице. Теперь я вижу, что все время, что он провел на Тихоокеанском общественном радио, у него было разбито сердце.

– Иногда я грущу, а после того, как увидел фото Миа, стало еще хуже. Я потерял связь со всеми друзьями из старшей школы. Пытался поужинать с одним из них, но посреди вечера ему пришлось ответить на звонок по работе, и мы так и не встретились снова. А когда я попытался встретиться с другой своей одноклассницей, ее парень приревновал меня к ней, решив, что я пытаюсь к ней подкатить. Все это очень странно, учитывая, что Сиэтл для меня совсем не новый город. Казалось бы, должно быть проще. Но у меня здесь нет друзей, а родственники заняты своими семьями. Я пытался наладить общение с коллегами, но почти у всех есть партнеры или дети, а мне иногда… очень одиноко.

Я вспоминаю вечер понедельника. Не поцелуй, а его пьяное признание. Я поворачиваюсь к нему лицом, а затем провожу по колену в джинсах кончиками пальцев. Теперь мне вдруг легче к нему прикоснуться – или я просто осмелела.

– Эй. Ты не один. У тебя есть твоя псевдобывшая, т. е. нынешняя соведущая, т. е. рукожопый повар. – Я прикусываю щеку, прикидывая, сколько личных подробностей могу рассказать. Он все выложил, а значит, могу и я. – Я тоже одинока, но всю жизнь прожила в Сиэтле, поэтому чувствую себя еще более жалко. Последние десять лет у меня были только моя мама и подруга Амина, а также несколько парней – отношения с ними так и не переросли в нечто серьезное. Наверное, мы можем быть одинокими вместе.

На сей раз его улыбка задерживается чуть дольше.

– Спасибо. Приятно спустя все это время кому-то выговориться. Мне стоит к этому привыкнуть, на случай если когда-нибудь снова буду с кем-то встречаться.

– Брось, тебе двадцать четыре года. Ты еще не кошатница. – Я морщусь. – Обидно, что нет мужского эквивалента «кошатницы». Гребаная мизогиния.

– Кошатник?

– Звучит как очень ласковый супергерой.

– Он летает! Он ловит плохих парней! Он спасает кошек с высоких деревьев! – говорит он драматическим голосом новостного диктора, а затем делает паузу. – Что ж. А у тебя какое оправдание? Почему ты записываешь передачу о фиктивных отношениях, вместо того чтобы по-настоящему с кем-нибудь встречаться?

– Мне нелегко это признать, но… я легко привязываюсь. Очень быстро. – Я протягиваю руку в надежде, что Стив позволит мне себя погладить, пока я рассказываю эту историю, но, по всей видимости, Доминик чешет лучше. – Я первой признавалась в любви всем своим бывшим и делала это слишком рано. Они пугались и сбегали.

– И ты каждый раз говорила это всерьез?

Тут я медлю.

– Да, наверное. Я никогда это не анализировала.

Я не рассказываю ему о своем самом большом страхе: о том, что я по-настоящему не любила никого из них. Что я так сильно хотела чего-то еще, помимо небольшой семьи из меня и моей матери, что готова была согласиться на что угодно – даже если время и человек были неподходящими. Я так сильно жаждала услышать три заветных слова, что вынуждала себя произнести их, надеясь услышать то же самое в ответ.

– Поэтому я уже долгое время не встречаюсь ни с кем. Сильно изматывает, когда отдаешь человеку так много, а взамен не получаешь ничего.

– Но это не так уж плохо, – говорит он. – Это сложно, да, но это не какая-то смертельная ошибка.

– Как раз ею и были все мои признания.

– Тогда, видимо, ты еще не нашла нужного человека.

Мы сидим в тишине пару минут, и я почти не ощущаю неловкости. Поэтому неудивительно, что я решаю все испортить.

– Я собиралась спросить еще кое о чем, но не хотела показаться нескромной.

– Сомневаюсь, что после всего, что мы уже обсудили, вопросы могут стать более нескромными, поэтому задавай. – Он делает отмашку бутылкой сидра.

– Ты встречался только с Миа. – Я прикусываю нижнюю губу, спрашивая себя, пожалею ли об этом. – А спал… ты тоже только с ней?

Он кивает, и щеки заливаются румянцем. Внезапно он выглядит ровно на свои двадцать четыре и не месяцем больше.

– А ты? – спрашивает он, отпивая сидр. – У тебя какой… послужной список? Так ведь говорят? Послужной список?

– Не знаю, кто так говорит, но да, наверное. – Я пробегаюсь по списку в голове. – Семь.

– А, – говорит он. Его брови прямые, а выражение лица невозможно понять.

– А как же вся эта бравада, – говорю я. – Как ты рассказывал в прямом эфире о своей «необузданной сексуальной энергии». – Ну, разумеется, точная цитата не отпечаталась у меня в мозгу.

Он отмахивается.

– Об этом легко врать, когда у людей есть определенные ожидания того, как мужчины должны говорить о сексе.

– Но «люди» отвратительны. Я бы тебя не осудила. Клянусь. Твой музыкальный вкус – да, но послужной список… точно нет.

– Я это ценю.

Я качаю головой, все еще пытаясь осмыслить это.

– Честно говоря, я какое-то время думала, что ты бабник.

– Секс много для меня значит, – говорит он, откидываясь на диване, словно он уже проще относится к теме разговора, чем пятнадцать минут назад. – Не думаю, что смог бы заниматься им на случайной основе. Может быть, это потому, что я спал только с одним человеком, но я не знаю, смог ли бы заняться сексом без близости и интимности.

Температура в комнате подскакивает. Он не отводит взгляд, а слова тяжело опускаются между нами. Близость. Шмяк. Интимность. Шмяк. В моей голове слова «близость» и «интимность» переводятся как «томные поцелуи» и «удовольствие, растянутое до предела, пока не оборвется». Медленное, мучительное и приносящее удовлетворение. Я слышу сладкий запах сидра, который он выдыхает. Я едва помню его губы, и это лишь усиливает мое желание поцеловать его еще раз. Каким будет их прикосновение к моей ключице, горлу, у меня за ухом?

Нет.

Я ставлю тарелку на кофейный столик и плотно скрещиваю ноги. Когда я наконец говорю, в горле сухо.

– Это, должно быть… приятно.

– А у тебя разве не так?

Нет. Ни с Трентом (моим последним бывшим), ни с Армандом (парнем, с которым я встречалась до него) и уж точно не с Дэвидом (моим первым). Секс всегда напоминал… не то чтобы сделку, но он и близко не был похож на то мощное эмоциональное переживание, о котором говорит Доминик.

Здесь слишком жарко. Выключу-ка я перед сном термостат.

– Думаю, для одного вечера мы были достаточно честными, – говорю я.

Краешек его рта образует улыбку. Снова эта ямочка.

– Но разве мы не должны узнавать друг друга лучше?

Только не так. Не в ситуации, когда я представляю, как Доминик занимается с кем-нибудь сексом. Возможно, снежным вечером при свечах в хижине вдали от людей.

– Да, – говорю я, вставая с кресла и направляясь на кухню. – Мне страшно любопытно, как ты моешь посуду.

20

Пока мы чистим зубы, Доминик смотрит на меня в зеркале сверху вниз. Ванная на втором этаже слишком тесная, поэтому, наклонившись, чтобы выплюнуть пасту, мы ударяемся локтями.

– Я в деталях передам Кенту, как ты выплевываешь зубную пасту, – говорю я.

– Замечательно. – Он кладет щетку в косметичку. – Кажется, я ни разу не видел тебя без очков, – говорит он моему отражению, и я сразу же смущаюсь.

Придерживая волосы рукой, я сплевываю последний раз, а затем промываю щетку.

– Я так привыкла к ним, что всегда беспокоюсь, что без них мое лицо выглядит асимметричным.

– Я люблю очки. – Он споласкивает лицо водой, затем насухо вытирает его полотенцем. Доминик, отходящий ко сну в трениках и поношенной футболке с логотипом Северо-Западного университета, – пока что моя любимая версия Доминика. Самая мягкая и самая опасная – без какой-либо брони. – Но ты и без них выглядишь нормально.

Нормально. То есть вот как: я провожу рядом с ним несколько часов за просмотром старых серий «Баффи», пытаясь понять, касаемся ли мы ногами нарочно или потому, что он путает меня с диваном, а затем он отвешивает мне вот такой комплимент. Комплимент, благодаря которому я убеждаюсь в том, что я единственная ощущаю гравитационный сдвиг между нами. В голове проплывает наш предыдущий разговор. Все-таки что-то действительно изменилось – я в этом уверена.

А может быть, мы просто пытаемся узнать друг друга получше.

Спальня подкидывает нам интересную задачку.

– Я могу поспать на диване, – говорит Доминик, оглядывая кровать. Его дыхание приятно отдает мятной свежестью.

– Мы взрослые люди и можем вместе поспать на одной кровати, не чувствуя себя неловко. – Надеюсь, он не слышит дрожи в моем голосе.

– Не уверен, что смогу спать рядом с человеком в такой дурацкой футболке.

Я опускаю взгляд. Быстро собирала сумку и, разумеется, умудрилась выбрать именно эту футболку. «Обожаю зарядку – зарядить тако на обед», – гласит надпись на ней, которая сопровождается рисунком улыбающегося тако.

– Пять долларов в «Таргет».

– Они заплатили тебе пять долларов, чтобы избавиться от нее?

– А я считаю, что она милая! – Я скрещиваю руки на груди, пряча тако от осуждающего взгляда Доминика. Обычно я снимаю лифчик перед сном, но сегодня решила не расхаживать лишний раз без него, поэтому сниму тайком, когда заберусь под одеяло.

– Это ты милая, – говорит он. – А футболка – нет.

А вот это уже явно комплимент, но я понятия не имею, как его расценивать. То же самое он сказал мне в тот вечер, который мы не обсуждаем. Надеюсь, тут достаточно темно и не видно моего румянца.

Мы подкрадываемся к кровати, как к дикому животному – стараясь не совершать резких движений. Перспектива сна рядом с ним одновременно ужасает меня и приводит в трепет: его длинное тело окажется в сантиметрах от моего, а темные волосы веером раскинутся по подушке.

Я медленно откидываю одеяло.

– Ты прихватила с собой что-нибудь из ящика с игрушками? – спрашивает он. – Будет неловко, если прихватила.

Я смотрю на него в изумлении. Через пару секунд я взрываюсь смехом, трясясь всем телом и сжимаясь пополам. Он тоже начинает смеяться, а затем мы оба ржем как сумасшедшие. Я хватаюсь за столбик кровати, чтобы не упасть.

Напряжение между нами немного спадает. Я вдруг понимаю, что однажды мы, наверное, сможем поладить. Что мы уже, наверное, неплохо ладим.

Когда я украдкой бросаю на него взгляд, то вижу у него на лице веселье, смешанное с чем-то еще. Никогда не видела его таким – без фасада уверенности, которым он ото всех защищается.

Мне нравится, что он позволил себе быть со мною полностью искренним.

Мы без каких-либо катастроф проскальзываем под одеяло, и я благополучно высвобождаюсь из лифчика. Я думаю о том, что наконец могу расслабиться, когда он поворачивает ко мне лицо, подпирая голову рукой. Может быть, дело в алкоголе или тусклом свете лампы, но он выглядит даже прекраснее, чем обычно, словно написанный легкими мазками.

– Эй, – говорит он. – Хотел сказать тебе «спасибо». Еще раз. За то, что так внимательно выслушала. Давно я уже ни с кем так не разговаривал. Очень тебе благодарен.

– Как ты и говорил, – отвечаю я, поворачиваясь к нему. – Тебе нужно быть более открытым с другими, иначе рискуешь превратиться в кошатника.

Я жду, что он рассмеется. Должно быть, мне кажется, но от моих слов он только напрягся.

– Или ты просто хорошая собеседница. – Под одеялом его нога легонько касается моей – небольшое дружеское касание, от которого у меня возникают совсем не дружеские мысли.

Как легко бы было придвинуться к нему поближе, прижаться к его телу, лицом к шее. Хорошо, что мы под одеялом, иначе мои соски охотно выдали бы ему, насколько я возбуждена.

Я медленно выдыхаю – уверена, он слышит, как тяжело стучит мое сердце.

– Раз уж мы разоткровенничались, – говорю я. – Я хотела с тобой кое-что обсудить. – Он поднимает брови, как бы говоря: «Продолжай». – Когда мы ввязались во все это, ты явно был против лжи. Постоянно говорил о борьбе с ханжеством и журналистике на благо общества. И тем не менее… у тебя почему-то не вызывает вопросов то, чем мы занимаемся.

Он молчит несколько секунд.

– Отрицание – мощный наркотик, – наконец отвечает он. – Моя мама, кстати говоря, выучила английский по передачам НОР. По этой причине я и хотел работать здесь. Поэтому отчаянно цепляюсь за эту работу, пускай и…

– …жертвуешь этикой?

Кривая улыбка.

– Типа того.

Хм.

– Доминик Юн, ты не перестаешь меня удивлять. Я просто… – Тут я перевожу дыхание. – Я благодарна, что мне не приходится проходить через все это в одиночку.

– Я тоже. – Он машинально водит пальцем по простыне между нами. – Но мы слишком много говорим обо мне. Я хочу больше узнать о Шай Голдстайн. – Он ведет пальцем к моей согнутой руке и легонько постукивает локоть. – Расскажешь о своем отце?

По тому, каким тоном задан этот вопрос, я понимаю, что легко могу ответить «нет». Но я вдруг сдаюсь – и вовсе не из-за постукивания его пальца по моей коже.

– У него был идеальный голос для радио, – говорю я. – В сто раз лучше, чем у Кента.

– Он работал на радио? – Доминик возвращает руку на свою сторону кровати.

Я качаю головой.

– У него была мастерская по ремонту электроники. «Гаджеты Голдстайна». Он открыл ее еще до моего рождения. После обеда я часто там зависала и обожала наблюдать за его работой. Он так искренне вкладывался – не столько в сами технологии, сколько в искусство радио. Мы вместе слушали все эфиры и притворялись, что ведем собственные передачи. Так что, думаю, это у нас общее – радио мы унаследовали от родителей.

Я волнуюсь, что переборщила с ностальгией, но Доминик внимательно меня слушает.

– Моя мама играет в оркестре, – продолжаю я, – поэтому в доме никогда не было тихо, хотя иногда они спорили о том, что будут слушать дальше. И даже спустя все это время я не выношу тишины.

– Хочешь, что-нибудь поставим? – спрашивает Доминик.

– Нет. Так… так нормально.

– Можно узнать, что с ним случилось? Как он… – Он обрывает фразу, будто не зная, как облечь ее в слова.

– Как он умер? – спрашиваю я. Давно уже я никому не рассказывала эту историю. Я ворочаюсь, чтобы лечь лицом к потолку – не готова смотреть ему в глаза во время этого рассказа. – Внезапная остановка сердца во время работы. Никто бы не смог ему помочь или заранее обнаружить проблему. Ужасная случайность. Я помню звонок от мамы, а затем в памяти черный провал на неделю. Я даже не помню похороны. – Я делаю паузу. – После этого моя жизнь просто… развалилась. Люди говорили, как повезло мне провести с ним восемнадцать лет, как повезло мне, что он не умер, когда я была моложе. Но от этого утрата не стала меньше. Я месяцами не вылезала из кровати, приняла несколько плохих решений и еще несколько чуть менее плохих. И только когда я начала слушать ТОР, то поняла, что еще не все потеряно.

Я прикрываю глаза, пытаясь отогнать худшие воспоминания. Дни, когда я ревела, пока не потеряла голос, ночь, когда потеряла девственность с человеком, не знавшим моего имени. Я надеялась, что смогу вновь что-нибудь почувствовать, в то время как чувствовала себя только хуже.

Я пытаюсь сосредоточиться на чем-то более счастливом: радиопередачах, которые мы с папой вели на кухне, той радости, с которой он показывал мне новый диктофон или микрофон. Так я себя чувствовала все время – каждый день, приходя на работу.

Когда же все это закончилось?

– Не знаю, что и сказать, – произносит он после длинной паузы. – Мне очень жаль, но одного лишь сожаления явно недостаточно. Думаю, мне просто стоит сказать «спасибо». Спасибо, что рассказала мне.

– На месте «Гаджетов Голдстайна» теперь вейп-шоп. Ужасно, правда?

– Ужасно. – А потом он еще раз говорит: – Мне очень жаль, Шай.

Имя звучит легко, как паутинка.

– Я большую часть своего третьего десятка провела в погоне за домашним благополучием, в котором выросла. А теперь даже не знаю, что это значит… я так сильно хочу постоянства и комфорта, что иногда самой страшно.

Его пальцы еще раз касаются моей руки – мягкое поглаживание. Туда-сюда, туда-сюда. Затем он снова отнимает руку.

– Взрослая жизнь – отстой, – говорит он, и от этой прямолинейности я, вопреки всему, смеюсь.

– И правда отстой, – соглашаюсь я. Прикосновение его пальцев рябью отдается по моей коже. – Что будем делать завтра? Обойдемся без самокопания? Можем исследовать остров. Пройтись по горам, если не будет дождя.

– Да, с радостью, – говорит он. – Еще можно закупиться отличным антиквариатом.

– Антиквариатом?

– А, я, наверное, тебе не рассказывал. У моих родителей антикварная лавка. А у меня – неизлечимое пристрастие к старинным кухонным приборам, если конкретно – к чугунной посуде.

– Тогда решено, – говорю я, зевая. Только я решила, что наконец его раскусила, как Доминик обнажает новую сторону. – Сначала антиквариат, потом горы. – Я ворочаюсь, чтобы взглянуть на время. – Сейчас что, правда полвторого?

– Устала? Засыпай. Я всегда был совой.

Но дело в том, что… я и впрямь устала, но не хочу спать. Я хочу и дальше разговаривать. Хочу по-настоящему изучить его губы, рот, хочу, чтобы он прижался своими бедрами ко мне и вдавил меня в матрас, но я также хочу услышать другие его секреты – и поведать собственные.

Но я не знаю, как сделать что-либо из перечисленного, поэтому выключаю лампу и погружаю нас обоих в темноту.

– Доброй ночи, Шай, – говорит он, и мне немного разбивает сердце осознание, что я услышу от него эти слова только дважды.

* * *

Первое, что я ощущаю после пробуждения – тепло. Свет заливает комнату, а рядом со мной – очень высокий и очень щетинистый парень. Одна его рука под подушкой, а другая вытянута на кровати между нами. И боже, какой же он милый. Всегда испытывала слабость к спящим парням. В реальной жизни они редко позволяют себе быть такими мягкими и невинными.

Стив просится на прогулку, мягко поскуливая у изножия кровати, словно тоже не желая разбудить Доминика. Кровать издает скрип, когда я встаю, и Доминик вздрагивает.

– Прости, я тебя разбудила? – спрашиваю я.

– Нет-нет, – отвечает он, все еще не открывая глаз.

Я невольно улыбаюсь.

– Можешь пока поспать. Я прогуляюсь со Стивом и приму душ.

– Я встаю, – говорит он, ворочаясь и зарываясь лицом в подушку.

После того как я выгуливаю Стива, Доминик принимает душ на первом этаже, а я – на втором. Я одеваюсь гораздо проще, чем на работу: в черные леггинсы, футболку с принтом, серое худи. Он тоже в спортивно-повседневной одежде: джинсах, свитшоте из Северо-Западного университета (это вообще законно – держать у себя столько мерча своего универа?) и кепке с логотипом бейсбольного клуба «Сиэтл Маринерс».

Прогноз погоды обещал морось утром и солнце днем, поэтому сперва мы решаем поискать классный антиквариат, а затем прогуляться в горы. Мы проводим утро на фермерском рынке, берем выпечку и свежие фрукты. Быть может, Кент был прав, сведя нас, потому что именно такими вещами я бы занималась со своим парнем. Стив встречает каждого прохожего так, словно хочет, чтобы он или она забрали его с собой.

– Стив, а как же верность? – говорю я, притворяясь оскорбленной.

Зарядившись углеводами, мы садимся в мою машину, чтобы нанести на карту антикварные лавки, найденные Домиником.

– Держи, – говорю я, вручая ему телефон, пока закрываю переноску со Стивом. – Глянь, куда отправляемся сначала.

Когда я сажусь за руль, он ухмыляется, глядя в мой телефон.

– А ты взялась за юридические подкасты.

Я пытаюсь выхватить его, но Доминик держит телефон вне досягаемости.

– Просто… изучала тебя. Должна была узнать больше о твоих интересах.

– Ага. – Он листает и ухмыляется. – Тогда почему тут указано, что ты прослушала… двенадцать последних выпусков?

– Мы со Стивом ходим на долгие прогулки, – настаиваю я, и Доминик лыбится всю поездку.

Меня больше интересует не сам антиквариат, а поведение Доминика в антикварной лавке. Он словно сразу знает, куда идти, хотя никогда там не был. Я следую за ним в отдел, полный кухонных приборов.

Он извлекает чугунную сковороду и изучает ее.

– «Гризволд» номер семь. Класс. – Заметив мое недоумение, он тут же смущается. – Это зависимость. У меня в квартире их около двадцати.

– И ты готовишь на каждой?

– Сперва я их реставрирую, – говорит он. – Перед тем как ее выдержать, нужно удалить ржавчину стальной ватой.

– Выдержать? Типа… как вино?

– Нет, не совсем. Нужно смазать сковородку маслом, затем положить ее в горячую печь на час или около того, а после этого на ней можно готовить.

– Вау, – говорю я под искренним впечатлением. – Мы с Аминой иногда ходим на барахолки, но в основном за одеждой.

– Да? – Пока он перебирает посуду, краешек его рта изгибается. Я приседаю рядом, пытаясь помочь, хотя понятия не имею, что ищу. – Кстати, ты классно одеваешься.

Мое лицо нагревается сильнее, чем любая сковорода.

– Я думала, тебе не нравится футболка с тако.

– О, не пойми меня неправильно – футболку с тако нужно сжечь. Я имею в виду то, что ты носишь на работу. – Он зарывается в другую кучу, и я не вижу его лица.

– О. Э… спасибо, – говорю я, а затем пытаюсь сменить тему: – Скажи, что мы ищем?

Так начинается лекция о чугуне.

Доминик доволен своими находками: «Гризволд» номер семь и «Вагнер» номер пять. После быстрого перекуса в кафе мы выдвигаемся в горы. К счастью, маршрут несложный, и нам удается поговорить без одышки. А это хорошо, потому что именно ее я каждый раз ощущаю возле Доминика вне зависимости от того, чем мы занимаемся. Стив рысит рядом со мной, просто довольный тем, что он здесь.

– Сто лет не был в горах, – говорит Доминик. Его шаги гораздо длиннее моих, и я понимаю: он сознательно идет медленнее, чтобы я поспевала. Это одновременно мило и бесит. – Здорово бывает просто поразмышлять.

– Мы с мамой часто ходили в горы пару лет после смерти отца. – Психолог посоветовал нам прогулки для того, чтобы сблизиться. Не то чтобы мы много говорили во время этих прогулок, но, думаю, они нам помогли.

– А твоему папе нравилось ходить в горы?

Я фыркаю.

– Господи упаси. Он ненавидел природу. А для нас с мамой прогулки были своего рода терапией. У папы была шутка на этот счет: как дико, говорил он, что я живу на тихоокеанском северо-западе, ведь я несовместим с природой. Конечно, он мог оценить по достоинству закат или дерево необычайной красоты, но у него была очень бледная кожа – приходилось наносить солнцезащитный крем с максимальным фильтром. А еще он утверждал, что комары обожают лакомиться его кровью, потому что он всегда был покрыт укусами.

– Он был рыжим?

– Нет, он был блондином. Но моя мама рыжая. А что?

– Твои волосы, – указывает он жестом, – они не чисто каштановые. В правильном свете они отливают рыжим. Или это мелирование?

– О. – Я прохожу руками по хвосту. – Нет. Я никогда не красила волосы. Но обычно просто говорю, что они каштановые. Не очень захватывающе. Рыжего почти не видно. Проехали, – говорю я, отходя от обсуждения моих волос. – Я тоже давно не занималась пешим туризмом. Была занята тем, что, видите ли, встречалась с тобой.

Когда он улыбается, его улыбка искренняя.

– Я действительно захватил все твое время. Водил тебя на ужины, заставлял смотреть со мной тупую фигню на «Нетфликсе», настаивал на том, чтобы мы проводили все выходные в антикварных лавках. А кроме того… кроме того, были еще и выходные, когда мы по утрам часами не вылезали из постели. – Тут его улыбка кривится.

– Часами? – спрашиваю я, и сердце набирает обороты, пока кроссовки хлюпают по грязной тропе.

– А иногда и все выходные напролет. Мы заказывали еду, чтобы не вылезать из постели.

Не уверена, что конкретно он сейчас пытается провернуть. Наверняка подтрунивает надо мной. Снова.

– Иногда ты даже брал больничный, – говорю я. – Потому что так сильно меня хотел, что весь день не мог сосредоточиться на работе.

– За исключением того раза в комнате С.

Я задумчиво стучу пальцем по подбородку, пытаясь выглядеть собранной и невозмутимой. Невероятно, как сильно я хочу, чтобы все это было правдой.

– Освежишь мне память?

– Ты помнишь. – Он тычет меня в руку своим локтем, и на мгновение я убеждена, что действительно прячу это фальшивое воспоминание где-то у себя в памяти. – Ты прислала мне имейл и назначила встречу в комнате С. Я думал, тебе нужно помочь с записью, но ты просто заперла дверь и… что ж, просто скажу, что таким в звуковой комнате я еще никогда не занимался.

От его слов я застываю на месте. Когда мы вернемся домой, я приму очень долгий душ. Он ведь просто шутит, да? Или издевается надо мной, потому что тоже хочет, чтобы все это было правдой?

– Да, – говорю я. – Это было, э… весьма занимательно.

Следующие десять минут мы молчим. Я пытаюсь сосредоточиться на ритме своего дыхания и позвякивании ошейника Стива. Нет, мне не кажется – Доминик действительно со мной флиртует. Но я больше не могу отличить правду от лжи, то, что мы сфабриковали в студии, и то, что возникло после. Боже. Доминик Юн, которого я ненавидела с той самой секунды, как он начал работать на Тихоокеанском общественном радио. Парень, который начинает мне нравиться гораздо больше, чем я рассчитывала.

Наконец мы добираемся до вершины. Среди пуховых облаков и бесконечных деревьев я чувствую себя как дома, больше, чем порой в Сиэтле. Стив выбирает скалу, чтобы триумфально ее пометить.

Доминик заключает меня в победные объятья, и это незаконно – так хорошо пахнуть после часа, проведенного за восхождением в гору.

– Сделаем селфи? – спрашивает он, вынимая телефон.

Я гримасничаю.

– Выгляжу ужасно. – Я в поте и грязи, с выбившимися из хвоста волосами.

– Уверен, что тоже выгляжу ужасно.

Я вытягиваюсь, чтобы стереть воображаемое пятно с его щеки.

– Абсолютно отвратительно.

Он смотрит на меня сверху вниз, и мне интересно, в этом ли свете мои волосы выглядят скорее рыжими, чем каштановыми.

– Ты только что взобралась на чертову гору. Ты красотка, Шай. На работе, в пижаме и на горе.

– Я… – запинаюсь я, потому что у меня нет слов. Он произнес это совершенно естественно, словно не рассчитывая на меня так повлиять. – Ладно. Фоткай.

Я подбираю Стива, а Доминик наклоняется и вытягивает руку с телефоном. До меня вновь доносится запах мыла и пота – настолько пьянящий, что я прижимаюсь к нему всем телом, чтобы не упасть.

Он поворачивает телефон ко мне, чтобы я видела, каким получится фото, но все, что я вижу, – это его лицо, расплывшееся в улыбке, рука на моем плече, ямочка на левой щеке. Он выглядит по-настоящему счастливым.

Кажется, таким я его еще никогда не видела.

21

Пока мы спускаемся, начинает накрапывать дождь (типичный для этого района), а ко времени, когда возвращаемся домой, уже вовсю бушует ливень.

– Ну что? – спрашивает Доминик, сбрасывая грязные кроссовки. – Еще по тарелке пасты?

– Только если ты не будешь ныть из-за лапши, – говорю я. – А раз уж я теперь знаю, что ты эксперт по чугуну, мы можем приготовить что-нибудь получше.

– В сотый раз повторяю, они не должны быть такими разваренными, они должны быть аль денте, – говорит он, немного поддразнивая. Он расстегивает куртку и вешает ее в прихожей. Футболка липнет к груди, подчеркивая мускулы, о существовании которых я не догадывалась, но видеть их весьма приятно. – Сковородки еще не готовы. Тебе придется подождать, пока мы вернемся в Сиэтл – уж там я продемонстрирую свои кулинарные таланты.

Я хочу поконкретнее узнать, когда смогу насладиться его кулинарными талантами, но еще не готова к возвращению в реальный мир. Я наполняю миску Стива и пытаюсь не думать о том, что прямо сейчас Доминик соревнуется в конкурсе мокрых маек.

– Сперва мне нужно принять душ. Смыть с себя природу.

– Давай, – говорит он. – Ты – на втором, а я – тут?

Мне должно быть приятно провести немного времени без его компании. Разум должен прийти в порядок. Но как только я оказываюсь под струей горячей воды и пытаюсь расслабиться, я не могу перестать думать о том, что Доминик занимается тем же самым внизу, пробегаясь руками по волосам, груди и прочим увлекательным частям тела. То, как он шутил сегодня, то, о чем мы вчера говорили друг с другом… Мы ближе, чем когда-либо, и напряжение между нами достигло критической точки.

Я заворачиваю волосы в полотенце и непристойно долго выбираю, что надеть. В конечном итоге я останавливаюсь на легинсах и футболке с вырезом-лодочкой и решаю обойтись без косметики, поскольку он уже видел меня без нее.

Когда я захожу на кухню, он уже за стойкой – рубит овощи с фермерского рынка, пока масло шипит на сковородке. Мускулы его спины перекатываются под серой футболкой, а волосы сырые и завиваются на концах. Судя по всему, он привез с собой повседневное мыло и шампунь, потому что пахнет тем самым запахом, который у меня с ним ассоциируется.

– Паста примавера, – говорит он, бросая брокколи и перец на сковородку. – Более продвинутая версия.

– Кастрюля, сковорода одновременно и все это без рецепта – впечатляюще. – Его вид и запах меня саму превращают в переваренную макаронину.

Когда я замечаю на столе два бокала вина, сердце заходится в груди с утроенной скоростью. Это он – мой высокий и невыносимый соведущий – накрыл этот стол. Это он успокоил моего испуганного пса. Это он прошлой ночью выболтал все свои секреты и предложил мне сделать то же самое.

Это он поцеловал меня и спросил, можем ли мы об этом забыть.

Это наша последняя ночь на острове, и я не могу залезть вместе с ним в кровать, не дотрагиваясь до него. Я больше не могу притворяться, что не хотела этого с тех самых пор, как мы начали «Экс-просвет». Я должна знать, взаимны ли мои чувства.

– Мы ведь были честны друг с другом, да? – обращаюсь я к его спине. – Все выходные?

– Конечно. – Он добавляет патиссон, цукини, чеснок.

– Знаю, мы договорились забыть о том, что произошло после бара. – Пульс гремит в ушах сильнее, чем дождь снаружи. – Но я… не забыла.

Наконец он оборачивается. Не знала, что треники могут быть сексуальными, но иначе описать то, как они висят у него на бедрах, невозможно.

– Я тоже не забыл, – говорит он после паузы. – И даже не пытался.

Не уверена, успокоило меня это или завело.

– Но ты ведь хотел притвориться, что этого не было? – спрашиваю я едва ли не шепотом. Я проклинаю себя за вопрос, но должна знать.

– Мне показалось, так будет проще.

– И как? Проще?

Кривая улыбка.

– Иногда, – говорит он, и я могу дать этому слову лишь тысячу объяснений. Он бросает взгляд на тушащиеся овощи, помешивает их.

– Если за эти выходные мы действительно должны сблизиться… может быть, нам стоит узнать, каково это – быть вместе взаправду. В трезвом состоянии.

Он качает головой.

– Нет.

– Нет? – Сердце ухает на пол. Никогда не понимала, о чем он думает, но не ожидала, что он вот так с ходу мне откажет.

– Если бы я поцеловал тебя еще раз, – говорит он, подходя ближе и вглядываясь как никогда пристально, – это было бы не ради передачи или эксперимента, а только потому, что я этого хочу.

О. Я хватаюсь за край стола, чтобы сохранить равновесие. Правил больше не существует. Грань между реальностью и вымыслом размыта, смазана, полностью уничтожена.

– Доминик. – Я пытаюсь поставить вопросительный знак в конце его имени, но получается хрипло и вызывающе. Если через несколько секунд он не дотронется до меня, я взорвусь.

Должно быть, он слышит похоть в моем голосе, потому что выключает плиту и подходит почти вплотную – между его грудью и моей всего несколько сантиметров. Я хочу проглотить каждый его тяжелый вздох. Когда он смотрит на меня сверху, в его взгляде больше нет привычного высокомерия. Темные глаза, слегка приоткрытый рот – может быть, вот оно – выражение, которое я не могла проинтерпретировать. Его волосы сырые и взлохмаченные, и я решаю, что именно такими они мне нравятся. Они понравятся мне еще больше, когда окажутся между моими пальцами и коснутся моего живота, бедер.

Он поднимает руку, и его большой палец опускается на мою щеку, а затем пробегает по ней и проскальзывает в мои влажные волосы.

– Я бы хотел запомнить каждую деталь. Твой вкус. Запах. Звуки.

В этот момент я невольно издаю стон. Это самое сексуальное, что мне когда-либо говорили, и если бы я обрела дар речи, то сказала бы ему, что тоже хочу услышать то, как он звучит.

– Шай. Боже. Ты хоть представляешь… – прерывается он, словно слишком переполнен желанием, чтобы закончить предложение. Какое оно мощное – осознание того, что ты можешь вот так украсть у кого-то слова.

Дом трясется от грома, но я не шевелюсь. Я – похоть, желание. Там, где он меня трогает… Другая его рука переходит на талию, и сквозь ткань футболки я чувствую давление каждого пальца.

– Что? – спрашиваю я, пытаясь узнать конец предложения. Я кладу руки ему на грудь, на вересково-серую футболку. Под ладонями он теплый и упругий. Я медленно, медленно двигаюсь выше, и его глаза с трепетом закрываются, когда моя рука достигает щеки, касаясь его щетины. Я даю ей оцарапать свою кожу. – Что я должна представить?

– Насколько ты сейчас идеальная.

И этого достаточно. Я зарываюсь руками в его волосы и притягиваю его губы к своим. Я целую Доминика Юна, и это невероятно. Он приоткрывает мой рот своим – теплым, мягким и правильным. Я думала, что поцелуй принесет немедленное облегчение, но, наоборот, ощущаю глубокую и ошеломляющую похоть, которая все растет и растет. Я хочу, чтобы он поцеловал меня еще сильнее. И он делает это, подстраиваясь под касание языка, покусывание зубов. Я и забыла об адреналине, который выплескивается в кровь каждый раз, когда сближаешься с кем-то новым. С тем, с кем я якобы рассталась пару месяцев назад.

Он меняет нас местами, чтобы прижать меня к стойке, а затем прокладывает дорожку поцелуев от рта до шеи, сдавливая мои бедра своими. Он настолько выше меня, что когда я чувствую твердость у своего пупка, то просто схожу с ума. Когда я вновь прижимаюсь к нему, из его горла раздается низкий рокот.

Мы не должны этого делать.

Но не делать этого мы тоже не можем.

Он впивается в мою шею, царапая кожу зубами, и я бормочу: «О господи». Я едва не падаю на пол, но он здесь и держит меня.

– Спальня, – задыхаясь, говорю я.

Он притягивает меня и оборачивает одну мою ногу вокруг себя, намекая, что я должна сделать то же самое со второй. Он подхватывает меня, взявшись за бедра, а затем и за задницу, и мы, шатаясь, движемся наверх.

– А ты трюкач, – замечаю я, когда он кладет меня на край кровати, давая возможность перехватить дыхание и положить очки на прикроватный столик.

– Никаких трюков, – говорит он серьезно, проскальзывая в постель. – Просто мне это уже давно хотелось сделать. – Его рот возвращается ко мне на шею. Его руки бродят по обеим сторонам моего тела, задерживаясь на впадине талии.

– И мне. – Меня охватывает паника, когда его пальцы касаются груди. – Должна тебя предупредить: на мне очень страшный спортивный лифчик. – Раньше он был черным, но теперь, увы, водянисто-серый, а через дырки в швах проглядывает резинка. Я и впрямь достойна приза за самое несексуальное нижнее белье на свете.

Смех застревает у него в горле.

– Гарантирую: мне все равно.

Я снимаю футболку и бра так быстро, как только могу.

– Только не говори мне, что тебе больше нравился лифчик, – изумляюсь я, увидев, как он таращится на меня.

– Великолепный, – говорит он, но смотрит мне прямо в глаза. Он наклоняется, чтобы снова меня поцеловать. Большой палец поглаживает один из затвердевших сосков, а затем Доминик сползает и берет другой себе в рот.

Черт, как же он хорош. Я почти уверена, что такими темпами кончу прежде, чем сниму легинсы. Я хватаюсь за край его футболки, и он помогает мне сорвать ее. Я едва успеваю оценить рельеф его груди и уже стаскиваю с него штаны. Они приспущены только наполовину, а я уже тянусь вниз – так жадно я его хочу.

Он стонет мне в ухо, и я обхватываю его член рукой. Он пульсирует у меня в кулаке – горячий, гладкий и твердый.

– Не слишком… не слишком быстро, – говорит он, и я вспоминаю, что он занимался этим только с одной девушкой. Что это многое для него значит.

Что я многое для него значу.

– Не буду. – Я отступаю. Не слишком быстро. Я справлюсь. Посмакую момент.

Потому что все это время меня не покидает неприятная мысль: я понятия не имею, что это будет значить, когда мы вернемся на станцию.

Мы меняем позу, чтобы он смог снять штаны, а затем он нависает надо мной, пока борется с моими легинсами – другим неудачным выбором одежды.

– Они довольно тугие, так что…

– Заставляют меня потрудиться, – говорит он, ухмыляясь. – Я не против. У меня ведь есть степень. Я привык к тяжелой работе.

Я киваю на впечатляющих размеров шатер в его боксерах:

– Это я уже поняла.

Он стягивает с меня легинсы и целует щиколотку, колено, бедро, поглаживая меня там, где от желания уже намокло нижнее белье. Сегодня на мне нечто, граничащее с панталонами, но я никогда не чувствовала себя сексуальнее.

– Так нормально? – спрашивает он, прерывисто вдыхая. Палец щекочет ткань, и мое тело целиком фокусируется на этом кусочке хлопка. Я крепко держу его за плечи, без слов умоляя его избавиться от трусов, сорвать их – что угодно, лишь бы почувствовать касание кожи.

– По-моему, очевидно, – выдавливаю я, но поскольку мне приятно, что он поинтересовался, то добавляю: – Да. Да.

Но вместо того, чтобы продолжить, он садится рядом. Я все еще тяжело дышу, немного смущенная тем, насколько озверела после пары касаний пальцем.

– Только что понял, что не взял с собой презервативы, – говорит он, и реальность накатывает на меня громче грома. Он пробегает рукой по волосам и выглядит смущенным. Но сейчас меня заводит даже его застенчивость. Повод для нее грустный, но заводит. – Блин. Извини. А у тебя..?

Я прерываю его, мотая головой, и приподнимаюсь, чтобы опереться о спинку кровати. Я поставила на паузу не только дейтинг-приложения, но и противозачаточные.

– Нет. Не думала, что это произойдет, так что…

Мы оба молчим пару секунд. Этого достаточно, чтобы возникла неловкость и чтобы я почувствовала себя немного некомфортно.

– Извини, – повторяет он. – Могу сходить и купить? – Но дождь только сильнее барабанит по крыше крошечного дома, напоминая нам о шторме и о том факте, что ближайшая аптека находится по крайней мере в двадцати минутах ходьбы.

– Я… не хочу останавливаться. – Прильнув к нему, я щупаю его эрекцию. – Можем заняться и другими вещами.

Он закрывает глаза и издает стон. Я могла бы и привыкнуть к этому звуку – к звуку Доминика, который пытается сохранить контроль. Я хватаюсь за резинку его боксеров и помогаю ему высвободиться. Обнаженный Доминик – это немного слишком: кубики его пресса, треугольник, направляющий мой взгляд вниз. Он еще красивее, чем я думала, – а уж я-то частенько его таким представляла.

– Ты… – Я жестом показываю на его тело, пытаясь подобрать соответствующий комплимент. – Очень привлекательный мужчина.

В награду я получаю еще одну ухмылку. Я перекидываю через него ногу и устраиваюсь на коленях, чувствуя его сквозь ткань трусов.

– Господи. Шай, – говорит он. Предупреждение и мольба. Я качаюсь, а его руки у меня на бедрах направляют меня. Мне так хорошо с ним в этой позе, что приходится обхватить его шею руками, чтобы придержать себя. Мои груди прижаты к его груди, и я все сильнее и быстрее трусь о него, с каждым движением приближаясь к оргазму. – Ты меня убиваешь. Мне нужно до тебя дотронуться. Пожалуйста.

Он ждет, пока я выдохну «да», а затем берет ситуацию в свои руки: толкает меня на спину, стаскивает трусы и бросает их на пол. Он покусывает горло, дразня меня одним пальцем. Сперва он рисует круги вокруг места, где я хочу его больше всего. Он двигается так мучительно медленно, что я вскидываю бедра, подзуживая его двигаться быстрее. От этого он смеется – низкий звук в глубине горла.

Не слишком быстро.

Я спрашиваю себя, всегда ли Доминик такой в постели: всегда ли он растягивает удовольствие, насколько это возможно. Может быть, он тоже хочет посмаковать. Его палец проскальзывает в меня, и я невольно ловлю ртом воздух. Он набирает скорость, и я откидываю голову на подушку.

– Ты и понятия не имеешь, насколько сейчас горячая, – говорит он. – В реальности ты выглядишь еще лучше, чем в воображении.

Половина его рта изгибается в улыбке, словно он знает, как близка я к финишу. От осознания того, что он представлял все это, я оказываюсь на грани. Я поскуливаю и сжимаю глаза. Давление безжалостно, раскаленно добела, мерцает, и я обильно кончаю на его пальцы.

Когда я открываю глаза и возвращаюсь на Землю, он скалится так, словно мы только что попали в топ-10 «Айтюнс».

– А ты доволен собой, – говорю я, пытаясь перевести дыхание даже в тот момент, когда тянусь за его членом.

Он уклоняется.

– Только если ты этого сама хочешь.

– Думаешь, после всего этого я не хочу, чтобы у тебя снесло крышу?

Он ложится на спину и передает мне контроль. Я наблюдаю за тем, как мои действия отображаются на его лице: напрягшейся челюстью, трепещущими ресницами, губами, произносящими мое имя. И звуками, которые он издает, – хрипами и стонами, пронзающими меня с ног до головы. Я не занималась этим со времен универа (не помогала дойти до оргазма только руками, разве что в качестве прелюдии), и ощущение власти абсолютно пьянящее.

Внезапно он отворачивается, выскальзывая из моей руки.

– Хочу, чтобы мы кончили одновременно, – прерывисто говорит он, пробегаясь пальцем по моей ноге.

От этих слов я едва не теряю сознание. Я развожу ноги, чтобы помочь ему найти ту самую идеальную точку, а затем скачу на его пальцах, пока он в погоне за собственным наслаждением ввинчивается членом в мою ладонь – с каждым толчком бедер все бешенее и отчаяннее. Это почти слишком – трогать его, пока он трогает меня, – но мне чудом удается сдержаться.

– Уже почти, – говорю я, и в этот момент он подносит свои пальцы ко рту, облизывает их и возвращает к зудящей точке между моих ног. – Доминик…

Я распадаюсь на части за секунду до того, как он с низким стоном кончает мне в руку.

Я бескостная. Невесомая. Разбитая.

Мы оба замираем; слышен только дождь, накрапывающий по крыше, и ритм нашего дыхания.

Он молча уходит привести себя в порядок. Я, слегка замерзнув, натягиваю футболку. Наступает неловкий момент, когда мы меняемся местами, чтобы я тоже смогла помыться в ванной – в эту секунду я невероятно остро осознаю, что мы только Шай и Доминик и точно не пара.

Для тысяч людей мы – прямо противоположное.

Когда я возвращаюсь в спальню, то обнаруживаю, что он натянул чистое трико, но по-прежнему без футболки. Его лицо расплывается в улыбке, и он похлопывает по кровати рядом с собой.

– Иди сюда, – говорит он, и я всем телом вздыхаю с облегчением.

– Это было…

Полуухмылка.

– Лучше, чем ящик с игрушками?

– Гораздо.

Не знаю, почему решила, что он не захочет меня обнять после всего, что произошло. Может быть, потому, что мы не обсуждали, какова природа наших отношений и что все это значит. Однократная интрижка? Или отсутствие презерватива означает матч-реванш по возвращении в Сиэтл?

Я устраиваюсь рядом с ним, стараясь не обращать внимания на то, как естественно ощущение моей руки на его груди. Его пальцы поигрывают с моими волосами, перышком проходятся по спине. Рано или поздно нам придется встать – и все это обсудить, – но прямо сейчас мне хочется свернуться в клубок внутри этого момента из не совсем реальной жизни.

Я плотно оборачиваю нас в это мгновение и сторожу всю ночь, ничего не пуская внутрь.

22

Когда я просыпаюсь, его сторона кровати пуста. Сперва я ищу его рукой с закрытыми глазами, пытаясь не замечать комок разочарования, который оседает у меня внутри, когда нащупываю холодные простыни и ямку в подушке, но не нахожу Доминика.

Прошлая ночь, вероятно, была для меня самой неистовой за очень долгое время – а может быть, и вообще, – и я уже давно не спала так крепко. И все же… стоило мне проснуться одной, как все это кажется теперь чем-то далеким. Произошедшим во сне.

Но я не могу перестать думать о том, что он говорил об интимности и близости, и о возможности того, что это для него что-то значило – пускай даже и я сама не могу полностью осознать, что это для меня значит. Я слышу отчетливые звуки готовящегося завтрака на кухне, а затем и легкое фырканье Стива. Я набрасываю худи и иду к ним.

Доминик стоит у плиты, полностью одетый и только что из душа, и переносит сковороду с плиты в раковину. Не знаю, забыл ли он бритву или намеренно оставил ее дома, но, увидев щетину, я вновь хочу пробежаться руками по его лицу. Только вот я уже очень давно не общалась с парнем за завтраком после совместной ночи – и тем более никогда не делала этого со своим коллегой.

Я подхожу к столу на нетвердых ногах.

– Доброе утро, – щебечет Доминик как-то уж слишком весело. – Панкейки?

А вот и они: горка черничных панкейков, полный кофейник и две тарелки.

– Ты сделал панкейки? – Я наклоняюсь, чтобы почесать Стива за ушами.

– Встал пару часов назад, – признается он. – Сбегал в магазин, чтобы прикупить еды. И выгулял Стива. Надеюсь, ты не против. Я хотел, чтобы мы выехали как можно раньше. – Говоря это, он бросает демонстративный взгляд на мою пижаму.

Моя рука зависает на полпути к бутылке с сиропом. Он приготовил панкейки – а это, по сути, галочка в колонке «Нужно как-нибудь повторить». Но вместе с этим он хочет вернуться в Сиэтл как можно скорее. Не уверена, что эти два факта как-то согласуются между собой.

– А, да… конечно. Спасибо. Я приму душ и соберу вещи, когда поем.

Он улыбается, но немного натянуто – от этой улыбки сладкий завтрак превращается у меня во рту в мел. Неужели это… сожаление?

То, что он говорил мне прошлой ночью, никак не стыкуется с этой улыбкой. Ты и понятия не имеешь, насколько сейчас сексуальная. Хочу, чтобы мы кончили одновременно. Клубок из вздохов, частей тела и желания.

Внезапно у меня пропадает аппетит, но я заставляю себя проглотить столько, сколько могу.

* * *

По дороге домой мы говорим о чем угодно, кроме того, что произошло: о подкастах, наших семьях, погоде. Я бы легко могла поднять эту тему («Неплохо так оргазнули вчера, да?»), но если я это сделаю, а он скажет мне, что это лишь новая ступень эксперимента, вызванного нашим затруднительным положением, то не уверена, переживу ли это. Уж точно не в одной машине с ним. И не в тот момент, когда мы наконец-то стали друзьями. Я предпочитаю неизвестность, поэтому соглашаюсь молчать.

Ко времени, когда мы останавливаемся у его дома, у меня два с половиной заусенца и неистовая головная боль от стресса. Улица знакома лишь отчасти – я словно была тут во сне, – но я тут же замечаю квартиру Доминика, спрятанную между колоннами одинаковых зданий.

Он расстегивает ремень безопасности, но не пытается выйти.

– Эй, – говорит он, и я поворачиваюсь к нему лицом. Сердце колотится о ремень. – Увидимся завтра утром?

Я изо всех сил стараюсь звучать бодро.

– Ага. Спозаранку.

И тут он быстро наклоняется, проскальзывает рукой в мои волосы и ловит своими губами мои. Сначала поцелуй невинен, но затем я приоткрываю губы, чтобы ощутить его вкус у себя во рту. Он не отстает от меня, так что когда он резко отодвигается, я хватаю ртом воздух.

Он криво улыбается, а затем исчезает – но поцелуй дарит мне надежду на то, что мы еще не закончили то, что начали на острове.

* * *

– Что-то произошло, – говорит Амина, и как же хорошо, что я не пошла работать на телевидение, потому что мое лицо совершенно не создано для секретов. Либо дергается рот, либо раздуваются ноздри, либо начинают бегать глаза.

Мы с Домиником вернулись в Сиэтл довольно рано, поэтому, когда Амина написала мне с предложением вместе сходить на распродажу, я воспользовалась шансом встретиться с ней. А когда она спросила, как все прошло, то не смогла сохранить лицо.

– Что-то точно произошло, – соглашается Ти Джей, показывая ей наволочку с вышитым на ней клоуном.

– Ни за что, – говорит Амина, и он медленно кладет ее обратно.

Я прогуливаюсь до конца ряда с посудой. Разумеется, она напоминает мне об антикварных лавках, в которых мы побывали, и мне вдруг интересно, нет ли здесь чего-нибудь из чугуна.

– Ладно-ладно, кое-что произошло, и у меня, кажется, кризисное положение, – говорю я и стараюсь пересказать все как можно подробнее. Я вспоминаю не только моменты без одежды, но и наш разговор в пятницу вечером, прогулку по горам и то, как он успокаивал мою собаку. Спустя пять лет я привыкла рассказывать Амине о своих отношениях при Ти Джее – а это, само собой, означает, что Ти Джей тоже в курсе, что мы с Домиником лжем.

– Парни с животными – очень в твоем стиле, – размышляет Амина. – Помнишь того Родриго с котятами?

Ах да: аналитик данных по имени Родриго, чья кошка разродилась шестью маленькими пушистиками. Спустя какое-то время пришлось признаться себе, что тискать котят мне было интереснее, чем проводить время с ним.

– Они были такие маленькие, что даже глаз не могли открыть, Амина! Они даже не могли открыть глаз.

Она фыркает, останавливаясь, чтобы покопаться в коробке с обувью. На этой неделе прояснится ситуация с работой в Вирджинии, и по тому, как она пропускает сандалии с Т-образным ремешком, я понимаю, что она на нервах.

– Но вот какая проблема, – говорю я. – Я очень хочу, чтобы все повторилось.

– А есть причины, по которым может не повториться? Или не должно повториться? – спрашивает Ти Джей.

Амина показывает на него.

– А он сечет.

– Причина в том, что передача целиком держится на том, что мы не встречаемся. А кроме того, возможно, он нравится мне лишь потому, что не должен мне нравиться. Может, отсюда и весь азарт.

– Иногда пары сходятся снова, – говорит Ти Джей. – Слушателям это, может, даже понравится.

– Я думала об этом, – признаюсь я. Мимолетно по дороге домой, занявшись вторым заусенцем. – Но передача слишком успешна, чтобы подвергнуть ее такому риску. Если мы с Домиником станем настоящей парой, это однозначно все перехерачит. Разве что… разве мы каким-то образом будем встречаться без обязательств.

Отношения без обязательств – то, что Доминик не признает. А учитывая историю моих собственных отношений, есть риск, что я привяжусь к нему, а ему ведь всего двадцать четыре. Графики с простой статистикой, которые наводнили историю моего браузера (побочный продукт работы на дейтинг-шоу), говорят о том, что он вряд ли привяжется ко мне в ответ.

– А ты просто мастер отношений без обязательств. – Амина хмурится, убирая за ухо длинную черную прядь. – Дурацкий вопрос, но можете ли вы просто сказать всем правду?

– Нет. Это была бы катастрофа. Мы уже привлекли несколько спонсоров, и Кент намекнул, что мы можем… – Я сглатываю, пытаясь не обнадеживать себя. – Что мы, возможно, попадем на ПодКон.

Ти Джей присвистывает.

– Блин, офигеть. Возьмешь для меня автограф у Марка Мэрона?[39]

Амина огревает его по руке юбкой.

– Ты уже давно ни о ком так не говорила, – тихо произносит она. – Я знаю, что все это ужасно неудобно, но вы и так притворяетесь, что встречались. Тебе не кажется, что будет гораздо сложнее вдобавок притворяться, что ты не испытываешь к нему чувств? – В ее голосе есть намек на осуждение.

– Это моя карьера, – говорю я чуть жестче, чем хотела. – Я не могу просто слить ее в унитаз из-за какого-то там парня.

– Ты права, – расстроенно говорит она, и хотя мы с Ти Джеем делаем все, чтобы отвлечь ее винтажными платьями, остаток дня она проводит в задумчивости.

Добравшись домой, я обнаруживаю Стива, ждущего у двери. Даже проведя с ним выходные, я все равно с нетерпением жду его радостного восторга («Ты меня не забыла!»). Он начинает носиться по гостиной, и мне приходится сделать несколько кругов, чтобы погладить его.

Я устраиваюсь на диване, почесывая его за ушами, и проходит какое-то время, прежде чем я понимаю, что мне больше не нужен фоновый шум. Теперь в комнате есть яркое пятно – новые подушки, купленные на прошлых выходных, – и я даже разобрала сумки сразу же по прибытии домой и бросила грязную одежду в стиральную машину. Не говоря уже о том, что вещички Стива, разбросанные повсюду, придают дому ощущение обжитости, делают его менее стерильным. Я вдруг вовсе не чувствую себя здесь чужой.

Может быть, я и впрямь была одинока.

Разумеется, эта мысль заставляет меня вспомнить о Доминике. Мне больно, когда я представляю, как он ест, пьет и смотрит телик в одиночестве в своей квартире. Как он залезает в постель и спит в одиночестве после двух ночей рядом со мной.

Выбросив из головы мысли о прошлой ночи, я приступаю к подготовке новых выпусков. Мы запланировали выпуски о соотношении полов в мегаполисах, половой жизни одиноких родителей и о том, как сделать профили в дейтинг-приложениях более яркими – и на каждый приглашены эксперты в соответствующих областях. Мне нужно сосредоточиться на передаче. Как я уже сказала Амине, я не могу поставить под угрозу свою работу, наконец-то получив шанс оказаться в эфире.

Как минимум еще на три с половиной месяца, согласно моему изначальному договору с Домиником. Глубоко внутри я, разумеется, надеюсь, что он любит передачу настолько, что захочет вести ее и дальше – особенно в том случае, если к нам обратятся крупные спонсоры.

И все же чем больше я листаю заметки, тем больше думаю о так и не подтвержденном выпуске. Я достаточно исследовала сферу дейтинга, чтобы понять, что ни одна тема в ней не является по-настоящему новой. Наш подкаст – лишь один из огромного множества. Но радио всегда было для меня особенным благодаря его способности превращать нечто неосязаемое в предельно личное. Давать людям рассказывать истории, которые могут поведать только они.

Выпуск о го́ре – это не прорыв для радио, и я это понимаю, – но он будет моим.

23

– Почему в ньюсруме дилдо?

В понедельник утром Марлен Харрисон-Йейтс дожидается меня у стола, нависая над коробкой с секс-игрушками, которые якобы появились там ночью. На столе у Рути и Доминика такие же коробки.

– Отличный вопрос, – говорю я, отодвигая коробку, чтобы освободить место для кофе, и едва не опрокидываю магистерскую банку Доминика.

– Спонсоры, – отвечает Рути, выглядывая со своего места. – Те, что питают надежды. Они присылают нам их, чтобы мы, э, протестировали, – она давится смехом, – а затем, если нам понравится, рассказали о них в передаче.

Там не только секс-игрушки. Там еще и коробка с лубрикантом месяца для постоянных клиентов, обувь, целиком сделанная из кукурузы, и набор органического постельного белья. Уверена, у нас нет права обсуждать и половину этих вещичек в эфире НПР.

Марлен поджимает губы и возвращается к себе за стол.

Сегодня утром я слишком долго выбирала, во что одеться на работу. Хотела соблюсти идеальный баланс между профессиональным дресс-кодом и луком из серии «Хочешь еще раз увидеть меня без одежды?». В конечном итоге я остановилась на том, что не слишком отличается от моих привычных нарядов: на любимых темных джинсах, ботильонах и приталенном черном пиджаке поверх блузки с V-образным вырезом. Мы ведь все еще на ТОР. А Доминик сказал, что ему нравится то, что я ношу на работу.

Я так нервничала, что по дороге даже не смогла послушать радио. Один из моих заусенцев так сильно кровоточил, что мне пришлось обмотать большой палец двумя пластырями, а множественные оргазмы с Домиником хоть и положили конец моему целибату, но только усугубили сексуальную фрустрацию.

И коробка дилдо здесь не поможет.

– Как прошли выходные? – спрашивает Рути, пока мы перебираем коробки, раскладывая предметы по двум кучам: «БЕЗОПАСНО ДЛЯ НОР» и «ИСК ОТ КОМИССИИ ПО СВЯЗИ». Доминика еще нет, и не могу понять, рада я или разочарована. – Узнали друг друга получше?

Я избегаю ее взгляда, беспокоясь, что мое лицо немедленно выдаст, в каких именно местах мы узнали друг друга получше.

– Он подружился с моей собакой. – Я беру коробку с лубрикантом месяца. Вкус мая – лайм. – Мы же можем говорить о лубрикантах в эфире НОР?

– Что-то мне подсказывает, что нет, – отвечает Рути. – Но обувь из кукурузы – это по-своему мило, да?

К четверти десятого, когда приходит Доминик, на его столе игрушек уже нет.

– Доброе утро, – говорит он мне, бросая сумку под стол и выдвигая кресло. – Доброе, Рути.

– Доброе! – чирикает Рути и продолжает печатать.

Слова застревают у меня в горле. Не уверена, что смогу теперь вымолвить обыкновенное «доброе утро», зная, каковы его руки на ощупь у меня между ног. Зная, как он выглядит на грани оргазма. Как правильно вести себя на следующий день после секса с псевдобывшим, который записывает вместе с тобой радиопередачу? Серьезно, хотела бы я послушать подкаст об этом.

Доминик не смотрит на меня, и это дает мне возможность подглядеть за тем, как он разбирает вещи. Сегодня он гладко выбрит и одет в красную клетчатую рубашку и черные джинсы. Это же ненормально – то, что я издалека, через целый стол, чувствую запах его мыла? И я знаю, что со мной что-то не так, ведь меня не раздражает даже подбрасывание резинового мячика.

Он сам сказал, что не знает, как поддерживать «несерьезные» отношения; может быть, он и сам понятия не имеет, как поступить в этой ситуации.

Даже если ничего из того, что произошло в субботу, не было несерьезным.

Я изо всех стараюсь сосредоточиться на списке дел на понедельник, вместо того чтобы снова представлять его пальцы на своей коже. В десять утра мы в качестве гостей участвуем в записи подкаста «Спасибо, ненавижу», ведущие которого, стендаперши Одри и Майя – лучшие подруги, обсуждающие взрослую жизнь и дейтинг-культуру миллениалов. Они весьма популярны и в следующем году собираются опубликовать книгу. Я была вне себя от радости, когда их продюсер списался с Рути на прошлой неделе, но сегодня с трудом заставляю себя сосредоточиться на интервью.

Рути подготавливает комнату А. К счастью, с Одри и Майей легко болтать – пускай я и напрягаюсь, когда Одри представляет нас как «любимых бывших всея Америки».

Не понимаю, какими стали наши с Домиником отношения за выходные (менее или более неловкими), но нам удается много раз их рассмешить. Когда интервью подходит к концу, я уже забыла все, о чем говорила.

По окончании записи Кент ждет нас в коридоре.

– Отлично, просто отлично, – говорит он. – Это именно то, о чем я говорил. Вы вели себя гораздо естественнее. Выходные вдали творят чудеса, ага?

Действительно «ага».

– Наверное. Спасибо, – говорю я, а затем, поскольку Кент в хорошем расположении духа, решаю еще раз кое-что попробовать. ЧБСЗБМ, напоминаю я себе, когда боюсь струсить, и меньше робею. – Хотела кое-что с вами обсудить.

– Конечно, – говорит он, бросая взгляд на часы. – Но у меня только пара минут.

Я остро ощущаю присутствие Доминика рядом и уверена, что мое лицо сейчас того же цвета, что его рубашка.

– Выпуск о го́ре. Знаю, подняла эту тему на прошлой неделе в неподходящее время, но она очень важна для меня, и я считаю, что мы могли бы многого добиться.

Он почти сразу же становится неприступным.

– Я думал, мы уже обсудили это.

– Немного, но я думала о выпуске, и…

– Это неправильное направление для передачи, – говорит Кент, перебивая меня. – Слишком мрачно. А надо бы полегче да повеселее. Дом, ты ведь со мной согласен, да?

– Вообще-то нет, – говорит Доминик, распрямляясь в полный рост и становясь гораздо выше Кента. – Я думаю, материал вышел бы отличный. И я вовсе не считаю, что нам нужно ограничивать себя.

Кент постукивает по подбородку, ненадолго погружаясь в размышления. Мне слишком жарко в пиджаке, и я не понимаю, куда движется этот разговор.

– Что ж, я доверяю тебе, – наконец говорит он Доминику. – Доверяю вам обоим. Вперед, к новым свершениям.

Кент исчезает в коридоре, а я все еще не могу поднять челюсть с пола.

– Ты… ты ведь понимаешь, что сейчас произошло? – выдавливаю я. Еще один пример из учебника Кента О’Грэйди по мизогинии. Теперь я как никогда уверена, что в этом все дело.

– Вот же пиздюк, – говорит он себе под нос.

Я сдерживаю смех.

– Спасибо, – говорю я ему, – за то, что вступился.

– Выпуск будет отличным.

Я собираюсь вернуться за стол, но то, что он говорит дальше, замораживает меня на месте.

– По-моему, мы на выходных, э, случайно перепутали зарядные устройства, – говорит он, бегая глазами по коридору, как бы убеждаясь, что мы одни. – Заедешь сегодня вечером, чтобы обменяться?

Должно быть, я не заметила.

– Конечно, или можем сделать это завтра на работе.

– Оно мне нужно сегодня. – Он подходит ближе и протягивает руку, чтобы пройтись по моему бедру большим пальцем. Его голос падает на октаву. – Или ты хочешь, чтобы я сказал, как сильно хочу тебя увидеть?

– Почему бы и нет, – говорю я, сдерживая ухмылку. Даже если это плохо замаскированное приглашение потрахаться, я не против. Мне нужно побыть с ним наедине – этого требует каждая клетка моего тела. – Но только в том случае, если ты именно это имеешь в виду.

Он фыркает.

– Увидимся вечером.

24

В квартире Доминика дивный запах.

– Добро пожаловать, – говорит он, придерживая дверь. Он сменил рабочую рубашку на мягкую из фланели, с закатанными рукавами (святые предплечья, ну просто Бэтмен), а джинсы низко висят на бедрах.

Я снимаю куртку и выскальзываю из ботильонов, пытаясь исподтишка изучить его квартиру. Эстетику интерьера я бы обозначила как «ИКЕА-шик, но со вкусом»: чистая белая мебель, несколько суккулентов на кофейном столике в гостиной и торшер в виде фонаря – такие в какой-то момент бывали у каждого в квартире.

Я показываю зарядное.

– Принесла, – говорю я. – Но сдается мне, оно тебе не нужно?

– А я не слишком-то изящен, да?

– Ну, я здесь, так что я бы назвала это победой.

Когда мы вместе проходим на кухню, его пальцы касаются моей поясницы. То, что со мной делают его маленькие прикосновения, нужно запретить на законодательном уровне.

С потолка свисают чугунные сковородки.

– Вчера вечером я восстановил сковородки, которые мы купили на выходных, – говорит он. – И одна из них вот тут. – Он жестом указывает на духовку.

– Пицца?

– Лучшая пицца в твоей жизни, – поправляет он.

– Значительный прогресс по сравнению с кармашком.

Он пожимает плечами.

– Для себя мне готовить неинтересно. И я решил, что в долгу перед тобой после инцидента с пастой.

Кажется, это свидание. Это не должно быть свиданием.

– Ага. То есть этот должок и твое зарядное – единственные причины, по которым я здесь?

Он розовеет.

– Пицца почти готова. Можно мы сперва поедим, а потом все обсудим? Мне не хотелось это делать на работе.

– Конечно, – говорю я, но комок страха тяжелеет у меня внутри. После ужина он мягко объяснит мне, что то, что произошло между нами в выходные, повториться не может, а я буду так очарована пиццей, что не стану возражать. Такой у него, должно быть, план.

Он вынимает пиццу из духовки – пузырящуюся, ароматную, идеальную. Если честно, его план может сработать. Он быстро нарезает салат: латук с соломкой из моркови, немного масла, уксус. Затем он снимает с холодильника бутылку вина, морщась при виде этикетки.

– Сегодня у нас к столу бутылка «винтажного» вина за два бакса, – говорит он, доставая из буфета два винных бокала. – Надеюсь, ты осилишь такой уровень роскоши.

Мы садимся за белый стол на два единственных икеевских стула.

– Ну как? – спрашивает он, дожидаясь моей оценки, прежде чем приступить самому.

Я откусываю сочный, сырный, аппетитный кусок.

– О. О господи, как вкусно.

– Это всего лишь хобби, – говорит он, но я вижу, как он доволен собой. – Но иногда я слушаю парочку кулинарных подкастов. Однако должен извиниться за грустный, грустный салат. Хотел внушить тебе образ самостоятельного взрослого и показать, что в состоянии состряпать блюдо из более чем одной продуктовой группы.

– Кто вообще такие самостоятельные взрослые? Я вчера на ужин съела два бейгла. – Пицца едва не обжигает язык, но она такая вкусная, что мне все равно.

Ужин проходит на удивление легче, чем я рассчитывала, когда Доминик предвещал серьезную беседу. Может, после Оркаса мне стоит перестать ему удивляться.

– Я много думала о том, что мы обсуждали на выходных – о том, как мало у нас друзей, – говорю я, когда на тарелках остаются лишь несколько крошек. – И у меня появилась идея. Каждый из нас должен позвать кого-нибудь на дружеское свидание. – Я в любом случае собиралась еще раз пригласить Рути выпить или, может, поужинать.

– На дружескую встречу? – недоверчиво спрашивает он, но уголки его приподнимаются вверх. – Окей. Убедила. – Он проводит указательным пальцем вверх-вниз по ножке бокала. – Кстати говоря, насчет выходных… Я здорово повеселился.

– И я, – говорю я. – И я не против, если это произойдет еще раз. Если ты тоже этого хочешь.

В ответ он тянется через стол и переворачивает мою руку, чтобы пробежаться пальцем по ладони до запястья и описать круги вокруг точки пульса. Я вздрагиваю от этого небольшого расчетливого движения. Должно быть, он чувствует это, поэтому притягивает меня со стула к себе.

– Привет, – говорю я, стоя перед ним и упираясь ногами в его колени. Я очень, очень рада, что ошиблась насчет того, куда дальше двинется этот разговор.

– Привет. – Он поглаживает пальцами заднюю часть моих бедер, поднимаясь все выше, а затем, когда хватает меня за задницу и затаскивает к себе на колени, становится очевидно, что с разговором, который должен был состояться между нами, придется повременить.

Это немного иначе – целовать его, терпкого от вина, у него в квартире, у него на кухне. Губы соприкасаются с моими так, словно не узнали их форму всего лишь два дня назад. Он пробегает руками по моим ногам и спине, зарывается ими в мои волосы. Мы все целуемся и целуемся, и я прижимаюсь к мягкой ткани его рубашки в поисках чего-то более твердого. Наконец я ее расстегиваю, пуговица за пуговицей, и на ощупь изучаю мышцы его груди.

Я чувствую под собой его эрекцию, и я меняю позу, чтобы почувствовать его именно там, где хочу. Когда я начинаю качаться, он стонет мне в ухо. Я бы могла слушать этот стон на повторе всю ночь. И даже дольше.

– А ты жестокая, – рокочет он, пока я прижимаюсь все плотнее к тому, что пока скрыто под его джинсами.

Я обхватываю его ногами, и он приподнимает меня. (Интересно, это наш фирменный трюк или я просто идеально подхожу ему по размеру?) Встав, он, пошатываясь, несет меня по коридору в спальню.

Я мягко его отталкиваю, чтобы осмотреться. Комната маленькая; в углу, накрытая синим одеялом, стоит двуспальная кровать. Она икеевская, как и прикроватный столик, на котором нас дожидается коробка с презервативами.

Я непроизвольно смеюсь, но от осознания того, что он все это спланировал, хочу его даже больше.

– Хотел на сей раз быть готовым, – говорит он мне в рот, тоже смеясь.

– У меня в сумке тоже есть парочка.

– Ты ведь понимаешь… – Он немного от меня отстраняется. Его волосы всклокочены, а щеки горят. Мой пиджак где-то в коридоре, а джинсы наполовину расстегнуты. – Ты ведь понимаешь, что можешь в любой момент сказать «нет»?

– Не знай я тебя, решила бы, что пытаешься от меня избавиться.

– Нет, клянусь. Просто… я не эксперт в этом деле. Я тебе уже говорил, что был только с одной девушкой. И не знаю, как это обычно работает. Не знаю, что мы должны обсудить. Я только знаю, что хочу этого с тобой. Очень сильно хочу. – Когда он снова смеется, смех ударяет меня в самое сердце. – После субботней ночи я только и думаю об этом. Но я хочу, чтобы ты знала: если ты передумаешь, я не обижусь.

Я пытаюсь не замечать, что «хочу этого с тобой» – не то же самое, что «хочу быть с тобой». Но господи, я тоже этого хочу – так сильно, что не могу ясно мыслить.

– Доминик, – говорю я, сокращая дистанцию между нами и кладя руки ему на грудь. Я решаю быть с ним настолько честной, насколько возможно. – Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Этого достаточно. Он приникает своим ртом к моему, двигая меня назад, пока я не утыкаюсь в кровать и не затаскиваю его на себя. После работы я переоделась в черный кружевной бюстгальтер и трусики – и судя по тому, какой стон он издает, когда расстегивает мою рубашку, это того стоило. Может быть, ему и было пофиг на мой спортивный лифчик, но этот ему явно нравится больше.

Мы разрываем друг друга на части – сначала на пол падают мои рубашка и бюстгальтер, затем к ним присоединяются его джинсы и боксеры.

Он целует мою грудь, стягивая с меня джинсы.

– Можешь повторить, чего ты хочешь?

– Чего хочу..? О. – Я ухмыляюсь, проводя пальцами по его спине. – Я хочу, чтобы ты меня трахнул.

Его член пульсирует о мое голое бедро; одним быстрым движением он стаскивает с меня джинсы.

– Да. Это я и хотел услышать.

То есть Доминику нравятся грязные словечки.

Уж с этим я справлюсь.

Он вновь нависает надо мной, целуя меня глубоко и крепко, а его пальцы поглаживают мое шелковое белье. Я умру, если его с меня немедленно не снимут.

– Не знаю, как это возможно, но ты на ощупь еще лучше, чем в прошлый раз. – Его рот оставляет дорожку из поцелуев на моем теле, но когда он опускает голову между моих ног, я инстинктивно их сжимаю. – Что такое? Ты не хочешь…

– Нет-нет, – быстро говорю я, пытаясь затащить его обратно, но он не шевелится. – Просто я… тебе вовсе не обязательно это делать. Я не уверена, что могу… – Настал момент для пятиминутки неловкости.

Его рот изгибается в улыбке.

– Шай Голдстайн. У тебя никогда не было оргазмов от орального секса?

Я качаю головой, чувствуя, как по шее поднимается румянец.

– Я не возражаю. Но если этого не произойдет, – быстро добавляю я, – то все окей. Мы можем просто… пропустить эту часть.

– Ты не возражаешь, – говорит он деловито, щекоча пальцем влажный шелк у меня между ног. – То есть ты не веришь, что я могу сделать так, чтобы ты потекла еще больше, чем сейчас?

– Уверена, что можешь, – выдавливаю я, в то время как он продолжает описывать пальцем мучительные круги. Господи. Не может же он быть магистром орального секса?

Он сгибается, чтобы сперва нежно поцеловать внутреннюю сторону моих бедер. Затем снимает белье, целует под пупком и опускается ниже.

– Против этого ты не возражаешь? – Он крепко держит меня за бедро и начинает медленно работать языком, пробуждая во мне удовольствие. Он засовывает внутрь палец – но только на мгновение, а затем вытаскивает его. Я хватаю его за волосы, когда он делает это еще раз. – Мне перестать?

– Даже не думай.

Он ухмыляется и снова опускает голову. И только когда я уже близка к финишу, он прижимается языком к клитору, задавая ритм, от которого у меня голова идет кругом.

Я хватаюсь за все подряд – его волосы, верхнюю часть уха, простыни. Он не отнимает языка, сосредоточившись на миссии. Я охаю, ахаю и теряюсь в пространстве, а затем кончаю ему на язык, больше не стесняясь собственных криков или людей в соседних квартирах.

– Это, – говорю я, когда обретаю дар речи, – было просто охуительно.

Его рот блестит от влаги, и он улыбается так, словно преподнес мне лучший подарок из всех, что я когда-либо получала. Я жажду большего, беспомощно указывая на столик. Он быстро натягивает презерватив и готовится войти.

– Все хорошо? – спрашивает он в промежутке между тяжелыми вдохами.

– Да, и будет даже лучше, когда окажешься внутри. – Он медленно, медленно просовывает член внутрь и тут же вытаскивает. – Боже, а ты любитель подразнить.

– С моей стороны прозвучит очень по-джентльменски, но поскольку у меня давно не было секса, а от одного вида твоего оргазма я сам едва не кончил, то не знаю, сколько продержусь, – признается он. – В общем, попытаюсь не… ну, ты поняла.

– Я попытаюсь быть менее сексуальной?

Он давится смехом, вновь проскальзывая в меня. Растягивая меня.

– Просто обещай, что дашь мне второй шанс, если я кончу через десять секунд, потому что я бы хотел тебя трахнуть еще примерно двадцатью разными способами.

Иисусе. Никогда я еще так много не разговаривала во время секса. Бывали, конечно, грязные словечки, но не было той открытости, которая есть между нами. Возможности посмеяться. Мы всегда торопились поскорее сбросить одежду, вставить деталь А в отверстие B. С Домиником я на удивление раскрепощена.

– Обещаю, – говорю я, охая, когда он входит в меня полностью.

С ним так хорошо и так правильно, что мне не верится, что мы делаем это впервые. Сперва я заворожена зрелищем того, как он врезается в меня, а затем смотрю на него и притягиваю его лицо к своему, чтобы поцеловать. Мы вместе находим нужный ритм, и он, видимо, замечает, как моя рука опускается между нами, потому что тянется туда своей. Мышцы челюсти и шеи напрягаются, словно он сдерживает себя.

Я выгибаю спину, чтобы впустить его глубже, а он запускает сосок себе в рот, посасывая его, пока я вновь не кончаю. Еще пара толчков, и его тело вздрагивает на моем. Он издает грубый, рваный звук и зарывается даже глубже, чем, как мне казалось, возможно. Я понятия не имею, сколько это длится – знаю только, что абсолютно без сил, когда все заканчивается.

Он отстраняется, стягивает презерватив и завязывает его, а затем уходит в ванную, чтобы выбросить. Я почти сразу же скучаю по теплу его тела, но не совсем уверена, что делать дальше. Я точно не буду здесь спать – это исключено. Останься я здесь на ночь, даже если он попросит меня об этом… я окончательно и бесповоротно окажусь в его власти.

Поэтому я свешиваю ноги с края кровати; застав меня в таком виде, он хмурится.

– Уже уходишь? – спрашивает он. Услышав в его голосе удивление, я жалею, что так быстро собралась уходить.

– Могу и остаться. – Я ложусь обратно на кровать.

– Отлично. – Он ложится рядом, притягивая меня к своей груди. Я утыкаюсь лицом между шеей и плечом, слушая ритм нашего дыхания.

Меня убивает то, как быстро он превратился из сексача в заботливого парня. Это слишком хорошо, чтобы быть правдой – эта близость, жар его тела, терпкий запах секса.

– Доминик, – начинаю я, – нам нужно об этом поговорить.

Пауза.

– Да, наверное. – Он подсаживается ко мне. Я не хочу говорить об этом в голом виде, поэтому хватаю рубашку. Он, видимо, понимает намек, потому что натягивает боксеры. – Окей, – говорит он. – Давай поговорим.

– Это, – я показываю жестом на кровать, – было в высшей степени замечательно.

– Согласен.

Проблема в том, что я не знаю, о чем говорить дальше. Я не знаю, чего хочу, а он так непроницаем, что я не могу угадать, чего он хочет.

Я молчу слишком долго, и он говорит:

– Может быть, я смогу научиться отношениям без обязательств.

– О, – говорю я, не зная, что думать. – Может быть? – Не могу сказать, что меня совсем не волнует репутация шоу. Возможно, это единственный выход из ситуации.

Он кивает.

– Мы взрослые. И будем действовать аккуратно. Если мы сможем вести себя на работе как обычно, я не вижу причин для того, чтобы прекращать это. – Он делает паузу, бросая взгляд между нами и соединяя свои пальцы с моими. – Если ты не возражаешь.

«Без обязательств». В том, как он спросил, были ли у меня оргазмы от орального секса, не было ничего необязательного. В том, как он сказал, что хочет трахнуть меня еще примерно двадцатью разными способами, не было ничего необязательного. И уж точно ничего необязательного не было в том, как он приобнял меня и начал поигрывать с кончиками волос.

– Без обязательств, – говорю я, пытаясь представить себе, как украдкой касаюсь его на работе и приезжаю к нему домой вечером. – Да. Хорошо. Тогда… тогда нам нужно придумать правила, да? У меня тоже никогда не было ничего подобного, но… я не буду спать с другими.

У него такое лицо, будто эта мысль вообще не приходила ему в голову.

– И я не буду.

Я с облегчением выдыхаю.

– И обойдемся без ночевок, ладно?

– О. Хорошо, – говорит он с другим странным выражением.

– Хорошо, – говорю я, надеясь, что он не слышит нерешительности в моем голосе.

– Хорошо, – соглашается он, сжимая мою руку. – Рад, что мы со всем разобрались.

Но я спрашиваю себя, почему его выбор сразу пал на «отношения без обязательств». Если ему в голову не приходило, что наши отношения могут быть серьезными, то мне нужно позаботиться о том, чтобы такие мысли не закрались в мою. Безопаснее будет просто спать с человеком, который мне явно не подходит. Так я не слишком к нему привяжусь.

То, как мы вели себя на острове, все те разговоры в ночи – это была дружба, а не прелюдия к отношениям. Нужно посмотреть правде в глаза: между нами не может быть ничего серьезного.

И если это единственный способ быть с ним, придется с этим смириться.

«Экс-просвет», выпуск 7: «Тиндер, я любила тебя»

Расшифровка

Шай Голдстайн

Вот отличный профиль. Парень в ярко-голубом костюме для дайвинга с описанием: «Хватит ли у тебя смелости узнать, что скрыто от глаз?»

Доминик Юн

А как насчет нее? «Спонтанная и импульсивная. Есть тату с отпечатком губ бывшего. Покажу только на третьем свидании».

Шай Голдстайн

И подмигивающий эмодзи?

Доминик Юн

Без него никуда.

Шай Голдстайн

Как вариант – ухмыляющийся эмодзи.

Доминик Юн

Наверное, сейчас не лучшее время говорить о тату с твоим именем у меня на копчике? По крайней мере, набито со вкусом.

25

Оказывается, «без обязательств» – это веселее, чем я рассчитывала.

Чуть позднее на той же неделе Доминик садится рядом со мной во время совещания и под столом кладет руку на бедро. Его палец то и дело касается кожи у меня под юбкой.

На следующей неделе, когда мы оказываемся одни в чудесно-неторопливом лифте, я падаю на колени, чтобы проверить, смогу ли довести его до финиша прежде, чем мы опустимся на парковку.

Мы выходим из лифта так, словно ничего не произошло. Доминик незаметно застегивает ремень, я следую за его машиной до квартиры, и мы пробуем три с половиной из двадцати упомянутых позиций.

Слава богу, мне не нужно беспокоиться о том, серьезно ли у нас все с Домиником, потому что в пятницу днем Амина получает предложение о работе. Ко времени, когда она звонит мне, чтобы рассказать об этом, она уже согласилась. Амина – мастер своего дела, и я вовсе не удивлена, что она получила предложение. Не удивлена я и тем, что она согласилась, учитывая, что это работа ее мечты.

Но вот что по-настоящему меня удивляет, так это то, что, когда я в субботу вечером добираюсь до ее квартиры в Кэпитал-Хилл, чтобы вместе поехать на праздничный ужин, повсюду лежат коробки.

– Наверное, я немного тороплюсь, – говорит она. – Они хотят меня видеть уже со следующего месяца, а это очень скоро, поэтому мы на следующих выходных летим отсматривать квартиры. Может, даже дом – там гораздо дешевле, чем здесь.

– Не так уж здесь и дорого, – беспомощно говорю я (здесь действительно дорого). Но я отчасти обижена тем, что она, зная о своем найме меньше суток, уже распекает город, в котором выросли мы обе.

Она поднимает накрашенную бровь. В детстве мы вместе пялились на себя в зеркале, пытаясь поднимать брови по очереди. Мне так и не удалось научиться, но Амина отточила этот навык до совершенства.

– Аренда обходится нам почти в три тысячи каждый месяц.

На улице чуть меньше двадцати градусов и прохладно – обычный май в Сиэтле, – поэтому Амина набрасывает кардиган, а затем они с Ти Джеем выходят со мной из здания начала двадцатого века, в котором живут. Когда они подписали договор пару лет назад, квартира досталась им почти даром. Они живут в паре минут ходьбы от баров, ресторанов, концертных площадок и миленьких бутиков – мест, которые, как мне кажется, важны для тех, кому чуть за двадцать, менее важны для тех, кому под тридцать, и подавно безразличны тем, кому больше тридцати. Единственное, что находится в паре минут ходьбы от моего дома, – это автозаправка. И, ну, другие дома.

Когда мы проходим мимо групп хипстеров с Кэпитал-Хилл, вейпящих у баров, Ти Джей перебрасывает Амине руку через плечо. Я пытаюсь не думать о том, что, будь Доминик моим парнем, я бы взяла его с собой на ужин, а не пошла одна, неловко топая за парочкой по тротуару, слишком узкому для трех пешеходов.

– Господи, как же громко, – говорит Амина, когда мы садимся за столик в тапас-баре, где бывали несколько раз. – Я никогда по-настоящему не осознавала, насколько в Сиэтле шумно.

– Уверена, в Вирджинии тоже есть бары, – бормочу я себе под нос, пытаясь не быть мудачкой, но разве она не понимает, что я по-прежнему буду жить в этом шумном, дорогом городе? Без нее?

Мы заказываем напитки и пару небольших тарелок с закусками. За столиком рядом какие-то технари обсуждают «Теслу», которую купил один из них. Ему хватает наглости заявить: «Не могу поверить, что пришлось так долго ждать, пока ее доставят».

– Прикиньте, жалуется на свою «Теслу», – говорит Ти Джей, отпивая неприлично дорогой фиолетовый напиток.

– Добавлю это в список вещей, по которым не буду скучать, – говорит Амина.

Это уже слишком.

– Да ладно, серьезно? – спрашиваю я.

Ее бровь снова подскакивает в отработанной манере.

– Что? – спрашивает она голосом, пронизанным обидой.

– Ты. Ни с того ни с сего засираешь Сиэтл. Я очень за тебя рада, честно, и знаю, что мы должны праздновать. Но понимаешь ли ты, как тяжело сидеть рядом, пока ты говоришь о том, как будешь счастлива, когда уберешься отсюда?

– Шай… я не хотела… – говорит она, пытаясь взять слова обратно. – Бля. Прости. Я… немного переборщила. Ты ведь знаешь, как сильно я ненавидела корпоративный рекрутинг. И от Сиэтла меня уже давно тошнит.

– Так и не скажешь.

Амина, уставившись, смотрит на напиток, возясь с соломинкой.

– Слушай. Может, тебе тут и хорошо – ты занимаешься тем, чем всегда занималась. Работаешь там же, где работала со времен универа. Но мне всегда хотелось уехать. Сразу же после выпуска… – Она прерывается, словно осознав, что собиралась сказать лишнее.

– Амина, – тихо говорит Ти Джей, накрывая ее руку своей. – Ты уверена, что…

Она отвечает полуулыбкой, как бы убеждая его, что, как только сделает это признание, все придет в норму, и это меня тревожит.

– Да. – Она поворачивается ко мне. – Сразу же после универа я получила предложение от экологической организации из Нью-Йорка.

Вот это новости.

– Ты… что?

– Да. – Она гримасничает, наверное, уже жалея, что призналась. – Но я им отказала. Ты все еще пыталась встать на ноги, и совесть не позволила мне оставить тебя.

Ее слова падают на пол как кирпичи.

– Я… я тебя не просила, – говорю я, не в состоянии осмыслить то, что она только что сказала. – Я понятия не имела. Если бы ты мне сказала, я бы посоветовала тебе взять эту работу!

Меня трясет от того, что она обсудила это с Ти Джеем и что они решили это от меня утаить (по крайней мере, на время). Разумеется, он знает. Ти Джей – ее номер один. Вот что случается, когда находишь верного человека. Они вместе переезжают в Вирджинию, оставив меня позади. И на сей раз она не боится, что я попытаюсь ее удержать.

– Может быть, ты бы и посоветовала, но я не думаю, что согласилась бы.

Алкоголь обжигает мне горло.

– Мне жаль, что ты жалела меня так сильно, что я удержала тебя от работы твоей мечты.

На тот момент моего отца не было уже четыре года. Я уже не была прежней развалиной. Не была. Я только начала работать на Тихоокеанском общественном радио. И эта работа приносила мне счастье.

Разве нет?

– У тебя была только я, – говорит Амина. – У тебя была только я, а я чувствовала себя… привязанной к тебе.

Привязанной. Слово оставляет болезненный отпечаток как на лице Ти Джея, так и на моем сердце.

– Ты чувствовала себя привязанной ко мне?

– Нет-нет-нет. Плохое слово. Не привязанной, а…

Я не даю ей закончить.

– У меня была не только ты, – выпаливаю я. Технари за соседним столиком наблюдают за нами, явно заинтересованные происходящим больше, чем своими «Теслами». – У меня была мама. Работа. – Я молюсь, что к тому моменту, как эти слова слетят у меня с губ, они будут менее жалкими, менее фальшивыми, но нет. Так они и звучат.

– Ну да, как же. Работа, которая пожирает тебя, из-за которой ты везде опаздываешь и которая заместила всю твою гребаную личность.

– Амина, – начинает Ти Джей, как бы чувствуя, что она зашла слишком далеко. Я никогда не видела ее лицо таким напряженным – с насупленными бровями и стиснутыми зубами. Мы с Аминой никогда не кричим. Мы не ссоримся.

Видимо, давно копили гнев для этого момента.

– Нет, она должна это услышать. Это для ее же блага. – Черты ее лица смягчаются, но слова по-прежнему острые. – Я люблю тебя. Правда. Но задумывалась ли ты, что твой папа тебя удерживает? Что ты до сих пор работаешь на ТОР, чтобы воплотить мечту своего отца, и ни разу не пыталась узнать, нужно ли это тебе самой? Ты лжешь себе, Шай, – продолжает она. – Ты лжешь своим слушателям о Доминике и лжешь сама себе. Ты говоришь себе, что то, что происходит между вами – несерьезно, лишь бы ничего не изменилось.

Но я хочу перемен. Я говорю это про себя, но не могу произнести вслух. Поэтому я и взяла работу ведущей, так ведь?

– Как бы мне ни хотелось продолжить публичную склоку в хипстерском баре, который воплощает собой все самое ужасное в Сиэтле, – говорю я, хватая сумку, – мне пора.

– Шай, постой, – говорит Ти Джей, но это бесполезно. Я уже на полпути к выходу.

К счастью, мне удается выйти наружу до того, как начинают литься слезы, и я смахиваю их как можно скорее, не желая быть женщиной, плачущей нá людях.

И даже несмотря на то что я не должна этого делать, даже несмотря на то что это противоречит определению «отношений без обязательств», я пишу Доминику сообщение по дороге к машине.

Можешь заехать? Нужно кому-нибудь выговориться.

К моему облегчению, ответ появляется спустя пару секунд.

Выезжаю.

26

– Ты не обязан был ничего приносить, – говорю я, когда Доминик приезжает с пакетом еды. На нем простая одежда: черная футболка и потертые джинсы. Живот урчит, напоминая мне, что я ушла с ужина с Аминой, не прикоснувшись к еде.

Он кривляется:

– Черт, вот неловко-то вышло. Это не для тебя.

Я затаскиваю его внутрь, и Стив скребет его лапами за лодыжки, пока Доминик не наклоняется, чтобы почесать у него за ушами.

– Я не знал, поела ли ты, – говорит он, передавая мне пакет, – но решил, что, по крайней мере, можешь съесть остатки завтра утром. Или днем – если ты из тех, кто не считает, что остатки вкуснее всего есть холодными в десять утра в воскресенье.

– Подожди, ты правда так считаешь?

– Да, потому что я не какой-то там монстр, который убивает вкус ресторанной еды в микроволновке.

– Холодная пицца – допустим. Но хочешь сказать, что с радостью бы съел холодную лазанью? Или тарелку холодной энчилады?

– Да, и более того – я это делал.

Я открываю пакет.

– Тайская еда? Из бистро «Бангкок»? Ладно, прощаю.

– Пару недель назад ты упомянула, что любишь брать там еду навынос, – говорит он, пожимая плечами, словно это пустяки.

Он купил еду. Мне. Нам. Это мило – может быть, даже слишком мило для секса по дружбе. Но опять же, мое отчаянное сообщение, должно быть, уже стерло границы. Сейчас я слишком голодна и переполнена эмоциями, чтобы придавать этому значение.

Мы двигаем на кухню, и я достаю нам тарелки и посуду, а он распаковывает пад-тай с цыпленком, зеленый карри и том-ям.

– Если бы могла, я бы искупалась в этом супе, – говорю я. – Спасибо за еду. Умираю с голоду.

Когда я ставлю тарелки у контейнеров с едой, он касается моей руки кончиками пальцев.

– Без проблем.

Поскольку еда еще горячая, я провожу Доминику быструю экскурсию по дому, указывая на каждое удобное местечко, которое присвоил себе Стив. Доминик прислоняется к косяку моей спальни, пока я показываю ему стены, которые на прошлых выходных наконец-то решила покрасить в мятный, и он настолько естественно вписывается в интерьер, что я не могу заставить себя посмотреть ему в глаза.

– Не хочешь чего-нибудь выпить? – спрашиваю я, ведя его обратно на кухню. – Воды или пива? Боюсь, вина за два бакса у меня нет. Слишком шикарно для меня.

Он слегка улыбается в ответ, но все равно чем-то расстроен.

– Воды, если можно, – говорит он. – Отличный у тебя дом. Наверное, ты им гордишься. Собственный дом в Сиэтле, а тебе еще даже нет тридцати. Рынок недвижимости сейчас…

– Да, я горжусь, – говорю я, перебивая его прежде, чем он подойдет слишком близко к тому, о чем говорила Амина. Наливая ему стакан воды, я понимаю, что не вру: я действительно горжусь этим местом, которое сумела сделать своим.

Мы идем с тарелками в гостиную и падаем на диван. От его присутствия мне становится немного легче. Тяжесть от того, что я сделала с Аминой, отступает. Я легко сбрасываю обувь и скрещиваю ноги, касаясь его коленей своими. Интересно, легко ли ему положить руку мне на колено и погладить его большим пальцем. Интересно, понимает ли он вообще, как сильно это успокаивает.

– Со Стивом все в порядке? – спрашивает он, указывая вилкой на противоположный конец гостиной, где Стив играет в гляделки со стеной.

Я на мгновение отрываюсь от запаха супа.

– А. Ты об этом. С ним иногда случается что-то вроде глюков – иначе описать не могу. Лапа застывает в воздухе на полпути к уху. Или, бывает, он просто таращится на пустое место – например, идет в ванную и десять минут пялится на стену. Какой-то абсурд.

– Песик с прибабахом.

– Идеальный песик с прибабахом, – поправляю я его, а затем подзываю Стива. Опомнившись, он запрыгивает на диван между нами, едва не отталкивая меня в сторону – видимо, Доминик действительно чешет его лучше меня. Предатель с прибабахом.

– А с тобой все в порядке? – спрашивает Доминик, почесывая Стива, погрузившегося в новый транс. – Можем поговорить, если хочешь. По сообщению я решил, что у тебя…

– …паника?

– Ну… типа того.

Я отпиваю большой глоток воды, затем ставлю стакан на кофейный столик.

– Знаешь, как в некоторых школах среди выпускников проводят конкурсы? На лучшую кокетку, самую нарядную в классе и так далее?

Доминик робко трет затылок.

– Я выиграл титул, э, «Мистер Вундеркинд».

Я огреваю его подушкой.

– Господи, ну разумеется. Так вот. Я уже говорила тебе, что мой папа умер, когда я заканчивала школу. И неофициально (но достаточно официально, чтобы я об этом знала) все называли меня «Выпускницей, у которой умер папа». Такой меня и запомнили все мои одноклассники – по этой грустной истории. Я понимаю, что не единственная потеряла одного из родителей, но иногда мне кажется, что я никогда не смогу избавиться от этого клейма.

– Мне очень жаль, – говорит он. – Я даже представить себе не могу, каково это. Но почему ты вспомнила об этом сейчас? Что произошло?

Я объясняю, что произошло на «праздничном» ужине Амины, и он медленно, тяжело вздыхает.

– Она не имеет права винить тебя, – говорит он. – Ты ведь это понимаешь, да?

– С точки зрения логики – да, но… – Я вздыхаю, произнося то, что волновало меня с тех пор, как Амина это упомянула – а может быть, и гораздо дольше, чем мне самой хочется признавать. – Иногда я спрашиваю себя, не слишком ли зациклена на радио. Если ты еще не понял, это, типа, вся моя жизнь. – Но когда я готовлюсь к выпуску о го́ре, который должен состояться через две недели, это совсем не похоже на работу.

Секунду он молчит.

– Но тебе ведь нравится быть ведущей. И у тебя отлично получается.

– Ты и так спишь со мной. Не нужно мне льстить.

– Но я не льщу. Это правда. Ты отлично импровизируешь и от природы умеешь шутить. Тебя просто… весело слушать.

Я хочу понежиться в этих комплиментах, но не могу выбросить из головы сцену в баре с Аминой и Ти Джеем.

– Да, я обожаю эфир. И дело даже не столько в том, что я теперь ведущая, сколько в том, что со времени выпуска из универа у меня была одна и та же работа. Это вообще нормально?

– Конечно, если ты нашла свое место. – Он пристально смотрит на меня. – Я буду твоим бывшим столько, сколько захочешь. Знаю, мы договорились на шесть месяцев, но я готов поддержать любые твои решения. Надеюсь, ты это знаешь.

– Я… я этого не знала, – говорю я. Меня немедленно охватывает теплая легкость. – Но спасибо тебе. Наверное, мне просто казалось, что к этому времени я устроюсь в жизни. Но мне уже не двадцать один и не двадцать пять, а почти тридцать, и все равно я как будто не приблизилась к цели. Все требуют от меня устроиться в жизни, а я понятия не имею, что делаю. Мне всегда хотелось брак, как у моих родителей, и, может быть, семью, но пока что я не могу об этом даже помыслить. Я знаю, типа, только два рецепта – и те не наизусть. Я питаюсь исключительно готовыми наборами. У меня есть абонемент в спортзале, которым я никогда не пользуюсь. Я работаю по выходным. Иногда мне кажется, что я только пытаюсь сойти за взрослую – я как будто жду, пока настоящий взрослый скажет мне, стоит ли делать взносы в пенсионный фонд и что делать, если из мусоропровода начнут раздаваться странные звуки. Это… это полный пиздец, – смеюсь я против воли, чувствуя, как подступают слезы.

Я задираю очки и вытираю лицо, пытаясь не разреветься перед ним – с парнями, которых ты используешь для секса, такое, наверное, не разрешается. Но он, разумеется, видит, и, когда он притягивает меня к себе, я не сопротивляюсь.

– Я думаю, ты потрясающая, – говорит он. – Я боялся тебя с тех пор, как начал работать на ТОР.

– Ну да, как же.

– Я серьезно. – Он проводит пальцами сквозь мои волосы, и я со сжавшимся сердцем понимаю, что он мягко их распутывает. – Ты так уверенно держалась и так бегло говорила на языке радио, что я почувствовал себя идиотом.

– Извини, – говорю я, съеживаясь.

– Но я правда был идиотом, – говорит он. – Я многого не знал и тем не менее позволил себе распахнуть дверь ногой просто из-за какой-то там степени. А кроме того, ты заботишься о пятикилограммовом псе. По-моему, это какой-никакой показатель успеха. Я всегда забываю полить растения, а уж им-то вода нужно только раз в неделю.

– Трехкилограммовом. Но энергии у него хватит на мастифа.

Он смеется и прижимает меня крепче, делая коже головы массаж пальцами. Мне больно от того, как мне хорошо – потому что, разумеется, это чувство преходяще. Не знаю, какой у него срок годности, но совсем скоро Доминик перестанет быть моим. Он и сейчас едва ли мне принадлежит.

– Я тоже думал, что устроился, – говорит он. – Магистратура, долгие отношения. Я рассчитывал, что мы куда-нибудь переедем, что она поступит в медакадемию, а я буду благородным журналистом, разоблачающим злые корпорации, и что у нас будет большая пышная свадьба.

– Ты правда этого хотел? – спрашиваю я.

Он медлит, прежде чем ответить.

– Нет, не хотел. Но в первые месяцы после разрыва – да, абсолютно. Эти отношения сформировали меня. Я не знаю, вырос бы без них – не узнав, каково это, когда тебе разбивают сердце. А теперь я просто ношу эту боль в себе – так же, как ты носишь внутри своего папу.

Я тянусь рукой, чтобы погладить его по щеке. Он снова оброс щетиной – как я по ней скучала. У него нет всех ответов (потому что их нет ни у кого), но по крайней мере с ним немного легче.

Я была уверена, что «без обязательств» будет безопаснее, потому что он так отличается от других парней, с которыми я встречалась прежде, – парней, которые устроились в жизни. Какая нелепость: парень, который якобы является моим бывшим, мог бы быть отличным нынешним. Я думала, мне нравится опасность того, что мы вместе – маленький секрет, который мы скрывали от коллег уже две недели, – но таким он мне нравится даже больше.

Мне нужно перестать об этом думать.

– Сегодня я пообедал со старым знакомым по имени Эдди, – внезапно говорит Доминик. – Мы были единственными корейцами в средней школе, и я думал, что это сплотит нас навсегда, но мы потеряли связь после старшей школы. Он работает на каком-то сверхмодном стартапе и, видимо, станет миллионером после того, как продаст его. Он только что расстался со своей девушкой, и ему тоже нужно было с кем-нибудь поговорить. Было здорово. Наверное, мы встретимся еще раз.

– Ты меня опередил. Я собиралась спросить у Рути, не хочет ли она как-нибудь выпить, но мне… было как-то не до этого.

Он кивает, а затем целует меня, и я умудряюсь зевнуть прямо во время поцелуя.

– Прости, – говорю я, прикрывая рот. – Уверяю, с тобой не скучно целоваться. – Я проверяю время на телефоне – почти полночь. Я не осознавала, что мы уже так долго разговариваем.

Он жестом показывает на дверь.

– Тогда я…?

– Нет, – сразу же говорю я, понимая, что нарушу правила нашей договоренности, но забивая на них. – Не хочу, чтобы ты ехал домой в такую темень. Может быть… останешься на ночь?

– Ты уверена? – Его тяжелый взгляд приковывает меня к дивану.

– Тебе придется побороться со Стивом за место на кровати, но да. Если хочешь.

– Да, я за, – говорит он. Судя по всему, он тоже забил на то, что мы договаривались встречаться без ночевок.

Когда я вручаю ему запасную щетку, у меня перед глазами пробегают воспоминания об Оркасе. Все мои вещи ему малы, поэтому он аккуратно складывает свою одежду на прикроватном столике и забирается в кровать в одних боксерах.

– Я так устала, – говорю я, поворачиваясь к нему лицом. В последнее время чувствую себя такой уставшей. Наверное, старею. – Если хочешь уйти, я не буду возражать.

– Ты думаешь, я захочу уйти, потому что мы сегодня не будем заниматься сексом?

– Ну… типа того.

Его это, видимо, оскорбляет.

– Даже если бы мы сейчас слушали собрание лучших эфиров Кента, я бы все равно хотел быть рядом с тобой, – говорит он. – Я здесь из-за тебя.

Но беспокойство дубасит по стенкам моего мозга. Теперь, попробовав секс без обязательств, он, наверное, захочет поэкспериментировать. От одной мысли о Доминике с другими женщинами меня немного колотит.

Я вспоминаю слова Амины о том, как я цепляюсь за работу и удобство, чтобы ничего не изменилось. Это не так. В данный момент я отчаянно хочу перемен. Если бы я их не хотела, то не взяла бы Стива, не стала бы ведущей и не начала спать с Домиником. Обходясь без обязательств, я защищаю передачу, да, но в первую очередь я защищаю саму себя.

– Прозвучит глупо, но… не хочешь познакомиться с моими родителями? – спрашивает Доминик в почти полной темноте. Прикроватная лампа еще горит, и мне нравится, как тени поигрывают у него на лице.

– Что?

– Они немного обо мне волнуются. Из-за того, что у меня нет друзей. Поэтому предложили позвать соведущую на ужин.

– Но они не должны знать, что мы…

– Нет, не должны.

Плохая идея. Плохая идея. И все же я не могу заткнуть себя, когда согласие просится наружу.

– Давай, – говорю я. – Мне интересно, откуда взялось вот это все, – показываю я жестом на его тело, и он фыркает, набрасываясь на меня и прижимая к матрасу.

Все, что мы делаем, – это целуемся, иногда прерываясь, чтобы посмеяться, поговорить или восхититься тем, как отлично у Стива получается спихивать нас обоих с кровати, чтобы улечься самому. Утром я буду никакая, но мне все равно. Видимо, я мазохистка, раз мне нравится, что он в моей кровати, хотя я и знаю, что не могу рассчитывать на большее. Что даже это выходит за рамки того, кем мы являемся, и что они в любой момент могут треснуть.

Это все не всерьез.

Но я спрашиваю себя: если это действительно так, почему он засыпает, уткнувшись лицом мне в затылок и положив руку мне на ногу?

ОТ: Юн, Доминик <d.yun@ pacificpublicradio.org>

КОМУ: Голдстайн, Шай <s.goldstein@pacificpublicradio.org>

ДАТА: 14 мая, 15:52

ТЕМА: Комната C

Шай, привет!

Проверь общий календарь – я забронировал комнату С с 16:00 до 16:15. Хочу дать тебе кое-что послушать. Уверен, тебе понравится.

С уважением,

Доминик

ОТ: Голдстайн, Шай <s.goldstein@pacificpublicradio.org>

КОМУ: Юн, Доминик <d.yun@ pacificpublicradio.org>

ДАТА: 14 мая, 16:19

ТЕМА: RE: Комната C

Дорогой Доминик,

Ты был прав. Это было крайне приятное прослушивание.

Всего наилучшего,

Шай

27

– Хотела бы я сказать, что мы много о вас слышали, – говорит Марго Юн, принимая у меня пальто в прихожей дома, где Доминик провел свое детство, – но, честно говоря, мы не слышали о вас практически ничего.

Я натягиваю улыбку, снимая туфли из кукурузы, присланные спонсором пару недель назад.

– Моя мама тоже почти ничего не знает о Доминике, – говорю я ей. – Просто мы с ним… не любим афишировать.

– Как по мне, это похвально. – Отец Доминика, Моррис, примерно на десять сантиметров ниже своей жены. Теперь понятно, от кого Доминик унаследовал свой рост. – Не нужно все публиковать в соцсетях. Нынче люди мало что держат при себе. Хотя я вот только что освоил «Снэпчат». Скажи им, Марго.

– Он очень собой гордится, – говорит Марго. – Посылает мне фото из магазина, когда у меня выходной, но я все никак не пойму, почему они исчезают спустя пару секунд. Не могу загрузить их обратно.

– Я ведь тебе объяснял – в этом и смысл!

– Мне не хватило духу сказать ему, что никто больше не пользуется «Снэпчатом», – театрально шепчет мне Доминик.

Неделя была долгая, и я не совсем понимала, как относиться к встрече с родителями Доминика. Я уверена, они замечательные люди, но мое нежелание их видеть тесно связано с чувствами к Доминику. С другими аспектами моей жизни все тоже сложно. Мы с Аминой не разговариваем после того вечера, хотя Ти Джей и выступил посредником, сообщив мне, что они вылетели в Вирджинию сегодня утром, чтобы посмотреть квартиры. И хотя я очень хочу, чтобы мы снова были подругами, не могу выкинуть из головы то, что она сказала. Я понимаю, что в том, что она отказалась от работы много лет назад, нет моей вины, но ее слова глубоко засели у меня в сознании, разбередили неуверенность, к которой я возвращаюсь всякий раз, когда работа течет медленно.

Мы следуем за его родителями в гостиную. Они немного старше, чем я ожидала, – наверное, я должна была это предугадать, учитывая, что он младший из пяти детей. Моррис Юн лысый, с твердыми линиями вокруг рта и покатыми плечами, из-за которых выглядит еще ниже. Марго, напротив, изящна и царственна, ее седые волосы обрезаны у подбородка, а одежда умело сшита на заказ.

Если бы я уже не знала, что у них есть антикварная лавка, это бы выдал их дом – просторный, двухэтажный и расположенный в Белвью, богатом пригороде Сиэтла, где с каждым днем селится все больше и больше яппи. Стены увешаны гобеленами и картинами в богатых рамах, каждая поверхность уставлена статуэтками, вазами, зеркалами и часами, а в одном углу даже старый граммофон. И тем не менее дом не выглядит загроможденным. Он напоминает музей, но такой, в котором хотелось бы жить.

По пути сюда Доминик рассказал мне о взрослении в Истсайде.

– Помню, что неделями ждал поездки в Сиэтл, – сказал он. – Настолько это было волнующе.

– Как мило, – сказала я. Будучи городской девчонкой, я не могла перестать дразнить его. – Малыш Доминик в огромном городе.

А теперь я сижу рядом с ним на потрясающем викторианском диване, словно позаимствованном из фильма 1950-х, и отчаянно хочу понравиться его родителям, не совсем понимая зачем.

– У вас прекрасный дом, – говорю я, и они оба выглядят польщенными.

– Мы очень им гордимся, – говорит Марго с такого же дивана на двоих. – Он как живой – мы периодически меняем интерьер, когда доходят руки или когда находим что-то такое, что пока не можем выставить на продажу в магазине. Доминик практически вырос там. Наверное, вы уже все это знаете, хотя мы о вас ничего и не знаем.

– Мам, – говорит Доминик себе под нос, и это звучит как предупреждение.

Я жажду оказаться в альтернативной реальности, где Марго не занимает оборонительную позицию.

– Ты никогда еще не был таким скрытным, – продолжает Марго, поправляя подол прозрачной юбки. – Он постоянно публиковал что-нибудь на «Фейсбуке» и злился, когда я была первой, кто лайкнула пост. Однажды в университете он даже позвонил мне, чтобы вежливо попросить меня перестать это делать, потому что мои лайки были видны всем его друзьям.

Настолько пунцовым я лицо Доминика еще никогда не видела.

– Больше я так не делаю, – говорит Доминик. – Я даже не могу вспомнить, когда в последний раз заходил на «Фейсбук».

– По крайней мере, теперь у нас есть возможность познакомиться с вами, – говорит Марго. – Чем занимается ваша мама, Шай?

Я ценю то, что Доминик, судя по всему, предупредил их о моем папе.

– Она скрипачка в Сиэтлском симфоническом оркестре.

Ее лицо светлеет, и я, благодарная, что это заработало мне пару очков, чувствую прилив гордости.

– Вот это да! Мы на прошлой неделе слушали симфонию «Юпитер» Моцарта. С ума сойти. Вы, должно быть, все время проводите на концертах.

– Не так часто, как прежде, – признаю я. – Но было любопытно родиться в семье такого музыкального сноба, как моя мать. Когда я начала слушать Backstreet Boys, она восприняла это как персональное оскорбление.

Доминик улыбается, и мне совсем не нравится, как на это реагирует мое сердце.

– Могу достать для вас контрамарки, если хотите, – добавляю я.

– Не хочу никого утруждать.

– Нет, правда, это не проблема. У мамы их всегда куча.

– Что ж, тогда спасибо. Очень мило с твоей стороны, – говорит она, смягчаясь. – Ты уже давно работаешь на радио?

– Со времен университета. – Нисколечко не грустная тема. Не-а. – А как часто вас навещает Доминик?

Моррис поправляет бирюзовые очки у себя на носу.

– Кристина и Хьюго обычно навещают нас в Рождество – они живут в других штатах. Моника и Джанет – каждый месяц. А вот Доминик частенько заезжает.

– Не хочу сказать, что я их лучший ребенок, потому что бываю здесь чаще остальных, но…

Его мать подмигивает ему, и в этот момент с моим сердцем опять что-то происходит. Я тоже хочу перемигиваться – не как подруга, соведущая или псевдобывшая, а как его девушка.

– Приятно с тобой познакомиться, – говорит Моррис, – пускай и при необычных обстоятельствах. Вы с Домиником явно создали нечто особенное, и хотя в иной ситуации я бы вряд ли стал слушать подобное, многим это, видимо, близко. И здорово, что вы сумели остаться друзьями. – Он встает. – На случай, если ты хочешь провести Шай экскурсию по дому, мы пока закончим приготовления к ужину.

– Может, вам помочь? – спрашиваю я.

Марго отмахивается.

– Все уже почти готово. – Она ухмыляется и добавляет: – Ну и не буду скромничать: нам бы хотелось похвастаться домом.

– Думаю, сперва я покажу ей свою детскую спальню, – говорит Доминик. – Пускай еще немного посмеется.

* * *

– Да это целый плюшевый зоопарк.

Я поднимаю на них взгляд: полка над полкой, у каждого есть личный отрезок пространства, некоторые из них в коллекционных упаковках. Медведи, птицы, обезьяны, львы и ящерицы всех мыслимых расцветок с нетронутыми ярлыками. И эти полки – они выглядят так, словно были прибиты исключительно ради хранения мягких игрушек.

– Это болезнь, – говорит Доминик, поникнув головой.

– Как это случилось? Как вообще можно было купить столько малышей «Бини»?[40]

– Триста двадцать, если быть точным. Родственники из Кореи дарили их мне и моей сестре Кристине, когда приезжали в гости. – Он указывает на синего мишку, усеянного корейскими флагами. – Вот этим они гордились больше всего. Но Кристине игрушки не понравились, и она отдала их мне, а я по какой-то причине их обожал. Я был одним из тех, кто думал, что однажды они будут стоить целое состояние. И на сто процентов ошибся.

– Они ведь уже тогда были никому не нужны?

– Ну да. Теперь ты видишь, почему я потерял девственность только в университете.

– У меня нет слов… – Я качаю головой. Одновременно мило и гомерически смешно представить, как маленький Доминик кропотливо расставляет их на полках. – Не знаю, как мне дальше спать с человеком, у которого триста двадцать малышей «Бини».

– Увы. Я знал, что к этому все и придет. Ну что ж, зато нам было хо…

Я прерываю его, прижавшись ртом к его рту, и захлопываю за нами дверь ногой. Он притягивает меня, обхватив меня за бедра. Жар его языка, древесный запах мыла, которое пахнет гораздо лучше, чем одеколон, – так я ему сказала. Я всегда жду следующего момента, когда мы окажемся в одиночестве, и хотя ночевок больше не было, каждый вечер после Оркаса мы провели вместе.

Теперь мы изучили друг друга достаточно хорошо и знаем, какие именно прикосновения нам нравятся. Когда он целует точку, где моя шея переходит в плечи, я издаю мягкий стон, который, как мне уже известно, он обожает. У него уже стоит – я всегда чувствую легкий азарт от осознания его желания.

Из-за лязга на кухне мы отскакиваем друг от друга.

Он убирает пальцы с моего ремня и делает шаг назад. Кожа моей шеи раскалена добела.

– Возможно, это к лучшему, – говорит он с робкой ухмылкой, показывая на малышей. – Тебе бы потом снились кошмары.

Перехватывая дыхание, я изучаю оставшуюся часть комнаты. У него на столе коллаж из фото, который не обновлялся годами.

– О-о-о, это твое выпускное фото? Ты был такой милый. Я бы точно на тебя запала. – Я плюхаюсь на его кровать. – Не могу поверить, что уже выпустилась из универа, когда ты еще учился в школе. Чувствую себя динозавром.

Он садится рядом.

– У тебя был модем? И диски? Какую музыку ты слушала?

– Хм… куча NSYNC, Мэнди Мур, Blink-182, а еще парочка сборников Now That’s What I Call Music. Ни о чем не жалею.

– Мэнди Мур – это, типа, та, что из «Это мы»?

– Господи, даже не говори со мной, пока не послушаешь Candy[41].

Моя собственная комната в доме, где я выросла, сохранилась не так хорошо, как его, – но это мое личное решение, а не хитроумное документальное подтверждение течения времени. Помимо прочего к пробковой доске прибит старый билет на самолет в Сеул. И фотография Доминика перед изумительным красно-зеленым дворцом.

– Твоя мама из Кореи, а папа родился здесь?

Он кивает.

– Она выросла в Йоджу – небольшом городе неподалеку от Сеула. Вообще, когда она была маленькой, это даже не был город – просто округ. Я был там только пару раз – как ни странно, путешествовать по миру с пятью детьми недешево. Особенно когда ты номер пять. Но они оба были единственными детьми и хотели большую семью.

– И, судя по всему, неплохо справляются, – говорю я. – У вас потрясающий дом.

– Мама точно оценила твой комплимент. И да, они неплохо справляются, но для этого потребовалось много времени.

Мы целуемся еще раз, но теперь не бурно и страстно, как это происходит обычно. Это мягкий поцелуй, благоговейный и такой медленный, что время на мгновение как бы замирает. Затем он убирает мои волосы, чтобы прижаться губами к ушной раковине. И к другой. Я вздрагиваю от мягкого прикосновения его губ к моей коже и его большого пальца к моему подбородку, а затем к щеке. Он словно запоминает меня или просто… выражает почтение.

Меня приводит в ужас все: его родители, его спальня и те его стороны, которые он никому не показывает. И я спрашиваю себя, не так ли уж сильно он мне не подходит? Если он будет и дальше трогать меня вот так, словно я нечто ценное, хрупкое, я бы и правда могла в него влюбиться.

И может быть, уже наполовину влюблена.

– Зайдешь ко мне после ужина? – спрашивает он. Его голос сладкий, как мед, но с хрипотцой, которая не оставляет сомнений в том, чем он хочет заняться после ужина.

– Не думаю, что смогу. – Я пытаюсь игнорировать горький укол сожаления. – У нас с мамой планы на утро. Свадьба и все такое. – По крайней мере, я говорю правду.

Его лицо поникает, и он роняет себе на колени руку, которая так нежно поглаживала мое лицо.

– Да, конечно. Хорошо.

Это к лучшему, пытаюсь убедить себя я. Дистанция. Она-то нам и нужна.

* * *

Только вот… за ужином между нами нет никакой дистанции. Уж точно не в тот момент, когда нога Доминика подталкивает мою под столом, и не тогда, когда его мама признает: «Знаю, вы не встречаетесь, но так мило смотритесь вместе», и его родители пытаются выведать подробности «свиданий», на которые мы ходили осенью, явно желая побольше узнать о той части жизни своего сына, которую он от них скрывал. Мне приятно находиться на этом ужине, но если бы они узнали правду, то меня бы вряд ли здесь приняли. Уверена в этом.

Скрытая паника, которую я лелеяла весь вечер, перерастает в полноценную паническую атаку, и ко времени, когда мы с Домиником машем на прощание и направляемся к его машине, я спотыкаюсь об идеально ровную подъездную дорожку.

– Спасибо за вечер, – говорю я. – Твои родители супер. И папа такой смешной.

– Да, он тот еще персонаж. – Доминик вращает ключи на указательном пальце. – Уверена, что не можешь заглянуть? – спрашивает он. В его голосе такая сдержанность, что я убеждена – он всеми силами пытается не умолять меня. И это убивает меня. – Хотя бы ненадолго?

– Я же сказала, что не могу, – говорю я немного жестче, чем хотелось.

Он выставляет ладони.

– Окей-окей. Извини.

Мне нужно побыть наедине, чтобы разобраться с чувствами. Рабочая и личная жизнь и так уже перемешаны (я переписываюсь с ним о своих проблемах и встречаюсь с его родителями), а я не могу себе позволить впустить его и в ту, и в другую. Нужно немедленно прекратить «отношения без обязательств», если мы правда надеемся на долгоиграющий успех передачи.

Когда он высаживает меня после поездки, проведенной в молчании, я не нагибаюсь, чтобы поцеловать его. Я не смотрю ему в глаза. Я не совсем понимаю, что вылетит из моего рта, стоит мне открыть его, – наверное, то, о чем я буду сожалеть, – но…

– Мне кажется, мы должны прекратить это.

Он тянет стояночный тормоз.

– Что?

Господи, не заставляй меня повторять это. Но я повторяю и, почувствовав его руку у себя на плече, вжимаюсь в кресло. Ужасно, насколько приятно мне чувствовать его касание.

И именно по этой причине мне нужно все прекратить, предотвратить грядущее – если уже не начавшееся – помутнение рассудка из-за какой-то там интрижки.

– Это из-за… моих родителей? – В его интонации явно читается замешательство.

– Нет. Не из-за них. Ну как бы и из-за них тоже, но… нет.

Ты слишком мне нравишься, чтобы притворяться в обратном. Ты слишком мне нравишься, чтобы не влюбиться в тебя. Я уже привязалась к тебе гораздо сильнее, чем планировала, а отказ меня уничтожит.

– Это… какой-то бред.

– Прости, – говорю я. – Я… я бы хотела тебе все объяснить, но не уверена, что смогу. Слишком сложно… совмещать все с передачей. – Вот. Такое у меня оправдание.

Он смотрит на меня так, словно я только что с ним порвала – так оно в каком-то смысле и есть. На лице у него смесь замешательства и боли, брови насуплены, а глаза широко раскрыты. Если я задержу на нем взгляд еще хотя бы на секунду, то попытаюсь забрать слова обратно.

– Шай, – говорит он, – давай поговорим об этом. Пожалуйста.

Я качаю головой.

– Не могу. Прости. Просто… не могу. – И прежде чем ему удается что-нибудь сказать, я распахиваю дверцу и двигаюсь к дому.

Я заставляю себя не оборачиваться.

28

Доминик меня только отвлекал.

К концу выходных я полностью убедила себя в этом. Амина неправа – дело не в том, что я переросла общественное радио. Дело в том, что я довольствовалась малым и давала Доминику и Кенту говорить за себя, хотя у меня самой был микрофон. Я даже не боролась за свою идею. Это сделал Доминик. Тогда я была ему благодарна, но это должна была сделать я сама.

Я больше не повторю прежних ошибок.

После душеспасительной дегустации тортов, которую мама перенесла после неожиданной поездки на Оркас, я погружаюсь в работу так, как не делала этого последние несколько месяцев. Я разбиваю лагерь в кофейне, заказываю кружу чая размером с супницу и надеваю наушники.

В начале мы выехали на мощном паблисити, которое, готова с неохотой признать, было заслугой Кента. Затем помог друг Доминика – пиарщик Сафрон Шоу. Само собой, я участвовала во всех этих промо. Но я словно так привыкла быть за кулисами, что, оказавшись на сцене, абсолютно растерялась. У нас есть преданные слушатели, но ранний хайп определенно сошел на нет. Ничто не вечно, сказал Кент. Я докажу, что он ошибается. Я толкну передачу вперед.

Он сказал, у нас есть шанс попасть на ПодКон, и я намерена сделать так, чтобы это произошло. Полный лайн-ап еще не объявлен, и мы выслали примеры выпусков в прошлом месяце. Я сделаю так, чтобы нас невозможно было не заметить.

Новообретенные подписчики в соцсетях немного пугали меня – я не привыкла видеть даже голубую галочку рядом со своим именем. И все же я открываю ленту «Твиттера» и нажимаю на наш хэштег. О нас по-прежнему говорят, нас каждый день ищут. Количество подписчиков продолжает расти.

Я обращаюсь к слушателям с бесстыдной просьбой оценить нас и написать отзывы на «Айтюнс», в «Спотифае», на «Ститчере». За пару минут твит набирает двадцать, тридцать, пятьдесят ретвитов, и восторг, в который меня это приводит, нелегко игнорировать. Я закрепляю форму на нашей странице на сайте ТОР, призывая слушателей отправлять нам истории о своих свиданиях, и публикую об этом еще один твит.

Затем я переслушиваю наши самые популярные выпуски, собираю цитаты наших гостей и превращаю их в графики для соцсетей, которые Рути сможет запостить в нашем «Твиттере» и «Инстаграме» на этой неделе. Нет – я сделаю это сама. Я распределяю твиты и посты равномерно, чтобы не закидать ими аудиторию.

Я листаю списки своих друзей в поиске людей, у которых есть выход на структуры побольше – бывших сотрудников ТОР, которых взяли на работу в НОР, и знакомых с собственными подкастами. Я рассылаю около дюжины сообщений. Черт, я даже связываюсь с продюсерами более известных подкастов о дейтинге и рекламирую их предстоящие выпуски во всех соцсетях.

Не самая приятная работенка, но таково уж радио. Мы не видим, как люди кропотливо сшивают аудиофрагменты, ждут, пока загрузятся файлы, и обновляют количество подписчиков. Мы только слышим истории о передачах, которые взлетают на волне немыслимой популярности, вроде «Сириэл» и «Моего любимого убийства», и шоу от тех знаменитостей, что решили разродиться собственными подкастами на этой неделе.

К счастью, мне знакома неприятная составляющая работы за кулисами. Я сидела там десять лет. И если я что-нибудь и знаю наверняка, так это то, что я чертовски хороший продюсер.

* * *

Медленно, но верно я совершаю чудо.

К понедельнику мы получаем несколько десятков новых обзоров на «Айтюнс» и истории об отношениях и расставаниях от слушателей.

Во вторник мы подписываем спонсорский договор с крупной компанией по производству матрасов. Вдобавок мы с Домиником получаем по бесплатному матрасу. В среду мне отвечают с НОР, извиняясь за задержку и спрашивая, могут ли они одновременно с нами транслировать выпуск о го́ре на этой неделе.

В этот момент я расплескиваю горячий кофе по клавиатуре.

– Ни хрена себе, – бормочу я, несясь в комнату отдыха за бумажными полотенцами.

– Все в порядке? – спрашивает Доминик, когда я возвращаюсь.

Я вытираю кофе как можно тщательнее.

– Если под «в порядке» ты имеешь в виду то, что НОР будут одновременно с нами транслировать завтрашний выпуск, то да.

Он поднимает взгляд с экрана. Мы старались не пересекаться взглядами всю неделю, поэтому я, чтобы не заморачиваться об этом, погрузилась в процесс подготовки выпуска настолько глубоко, насколько это возможно. Пока я действую без промедления, мне не приходится думать о его руках, бедрах или рте. Его колючем голосе у меня в ухе, спрашивающем, близка ли я к финишу.

Ну разумеется, это здоровая реакция.

Сперва я рассказываю о НОР ему, а затем мы рассказываем Кенту, Рути, маме, Филу, и… о господи. Это оно. Это наш шанс попасть на ПодКон, шанс превратиться из милого локального подкаста в грандиозно успешное предприятие.

Все, что нам нужно, – не облажаться.

* * *

Мама натягивает наушники так, словно боится, что они ее укусят.

– У тебя все получится, – говорю я ей с противоположного конца стола. – Ты каждый вечер выступаешь перед сотнями людей.

– Да, но они не слышат моего голоса, – говорит она. – И меня не транслируют в прямом эфире НОР.

Рути заглядывает внутрь.

– Что-нибудь нужно, Лианна, Фил? Вода, кофе?

– Мне бы воды, – говорит Фил, сидящий рядом с мамой. – Спасибо.

Доминик, как обычно, сидит рядом со мной, и расстояние между нашими креслами как будто больше, чем по предыдущим четвергам. Не думай о том, как от него пахнет. И о том, что на нем твоя любимая полосатая рубашка. И о том, что у него закатаны рукава.

Интересно, так ли бы я себя чувствовала, если бы мы на самом деле встречались.

Мне проще успокоить маму, чем успокоить себя. Когда мы болтали с продюсером НОР, женщиной по имени Кэти Санчез, она попросила нас ничего не менять. Она сама напишет интро и разошлет его на другие подстанции НОР на случай, если они решат пустить наш блок позже. От нас требуется только старый добрый «Экс-просвет» – нужно просто быть самими собой. При этом осознавая, что аудитория увеличится в тысячи раз.

Рути возвращается со стаканами воды, а Джейсон ведет обратный отсчет после сводки НОР с новостями часа. Я сгребаю все свое волнение по поводу Доминика в один большой ящик на задворках сознания и намертво забиваю его крышку, твердо намереваясь держать его там на протяжении следующего часа.

Когда мы с Домиником представляем себя, наши голоса не такие приподнятые, как обычно.

– Сегодня мы решили попробовать нечто новое, – говорит Доминик. – Мы собираемся поговорить о том, что происходит, когда люди теряют супруга или партнера – а точнее, рассказать о том, что возможно найти любовь после ее утраты.

Лгать маме в прямом эфире, когда она сидит так близко, еще хуже. Но в данном случае дело не во мне. Или, по крайней мере, не совсем во мне.

Я глубоко вдыхаю и говорю в микрофон так твердо, как могу.

– Для меня этот выпуск особенно важен, потому что я потеряла папу, когда мне было восемнадцать. В выпускном классе старшей школы. – Я делаю паузу – непреднамеренную паузу, потому что даже несмотря на то, что я, сидя здесь, не вижу, как тысячи людей слушают меня, я знаю, что они это делают. Они слушают эфир прямо сейчас и будут слушать его потом. А я буду терять его раз за разом. – Папа – тот, кто привил мне интерес к радио. У него была мастерская по ремонту электроники – «Гаджеты Голдстайна». Может быть, жители Сиэтла ее помнят. И да, как всем вам известно, мой голос не подходит для радио… – я жду, пока Доминик посмеется над этим, но он этого не делает.

Я прочищаю горло и продолжаю:

– … но вот у моего папы был голос что надо. И раз уж мы собрались говорить о любви после утраты, я решила, что лучшего гостя для этого выпуска, чем моя мама, не найти. Она тоже его потеряла – но не так, как я. Э, мам… спасибо, что пришла. Можешь представиться.

Под столом мама сжимает мое колено.

– Меня зовут Лианна Голдстайн. Я скрипачка в Сиэтлском симфоническом оркестре вот уже двадцать пять лет. А еще я Стрелец.

В комнате раздается пара мягких смешков.

– Расскажешь нам, как познакомилась с папой?

– Дэн Голдстайн, – говорит она, и хотя она знала, что с этого мы и начнем, в ее манере нет ничего заученного. Она естественна, но преисполнена потрясающего достоинства, как на сцене, но лучше, потому что это ее голос. – Мы познакомились у него в мастерской. Мой метроном сбоил, и я решила наудачу отнести его Дэну, чтобы тот его починил. И, к моему удивлению, он это сделал. При этом выглядя чертовски обаятельно. – Ее лицо охватывает паника. – Ой, а тут можно говорить «чертовски»?

Я убеждаю ее, что все в порядке – Комиссия не станет нас за это преследовать.

– Сегодня нам также повезло пригласить в студию Фила Аделеке, другого скрипача из Сиэтлского симфонического оркестра, – говорит Доминик.

– Это я, – говорит Фил с обычной веселостью.

– Вы с Лианной сидите рядом вот уже…

– …почти двадцать пять лет, – подхватывает он и смеется вместе с мамой.

– Можете рассказать нам о своей жене?

Веселость не исчезает полностью, но немного тускнеет.

– Я познакомился с Джой во время учебы в университете в Бостоне – в Ассоциации западноафриканских студентов. Мы оба были из Нигерии и приехали в Штаты учиться. Она изучала историю, а я – музыку, и на выпускном я сделал ей предложение.

Он рассказал о том, что брак не был идеальным, потому что таких браков не бывает. Им не всегда хватало денег, а ее первое столкновение с раком спустя год после замужества едва не уничтожило их обоих. Но она добилась ремиссии, и какое-то время все было стабильно. Они переехали в Сиэтл, где она устроилась в университетскую библиотеку, а он – в оркестр. Четверо детей. Ипотека. Кошка. Нежданные котята.

А затем рак вернулся.

– Не представляю, как вы со всем этим справились, – говорит мама Филу так, словно они общаются наедине – именно в такие моменты проступает величие радио. – Со мной все случилось так внезапно. Вот Дэн был совершенно здоров, а на следующий день его не стало. Это невероятно несправедливо, и я это знаю. Но у меня все равно болит сердце из-за того, через что прошли вы.

– Давай не будем мериться трагедиями, – говорит Фил с грустным смешком. – То, через что прошла ты, – ужасно. То, через что прошел я, – тоже. И менее ужасным ни то, ни другое никак не сделаешь.

Мы с Домиником откидываемся в креслах, давая им рассказать переплетающиеся истории.

– Я правда верила, что для меня все кончено, – говорит мама. – Мне повезло обрести любовь всей жизни, а затем наступил конец. Я ни с кем не встречалась. Не заводила онлайн-профили и не пользовалась приложениями, хотя некоторые друзья призывали меня это сделать. Прошло пять лет, и они говорили мне, что пора бы уже «почаще выходить в свет». Семь лет – и по-прежнему ничего. – Она качает головой, и мне хочется сказать ей, что этого никто не увидит. – Ни о каком «свете» не могло быть и речи.

– Мы сидели плечом к плечу, – говорит Фил, – и не подозревали, что оба одинаково горюем. Все эти годы.

В этот момент мои глаза встречаются с глазами Доминика впервые за все время, что идет запись. Когда он отворачивается первым, я ощущаю резкий толчок в грудь, а затем острую боль.

Ближе к концу мы принимаем пару звонков. Люди хотят поговорить с мамой, с Филом. Женщина, потерявшая мужа в прошлом месяце, говорит моей матери, как приятно слышать ее абсолютно счастливой. Она говорит, что мама дала ей надежду, и мне бы хотелось, чтобы у нас было больше часа на то, чтобы обсудить это. Чтобы послушать истории.

Когда до конца остается пара минут, я жестом указываю на угол студии, где установлены скрипки мамы и Фила с уже прикрепленными микрофонами.

– Раз уж мы оказались в присутствии двух лучших музыкантов Сиэтлского симфонического, – говорю я, – то почему бы вам не сыграть для нас.

Музыка мрачная, но не безнадежная. И пускай мне она никогда не нравилась, мама ее обожает – это очевидно. Между нами никогда не будет того безмолвного понимания, что было между мной и папой, но зато между нами есть нечто другое.

Наконец знак «ИДЕТ ЗАПИСЬ» тухнет. В наушниках раздаются аплодисменты из смежной студии. У Рути увлажнились глаза, и она спрашивает у мамы и Фила, можно ли их обнять. Они с радостью соглашаются.

Когда все позади, я с обидой понимаю, что единственный человек, которого хочу пригласить отпраздновать, – это Доминик.

И еще больше я обижена из-за того, как быстро он покидает студию.

ОБЗОРЫ ПОДКАСТА НА «АЙТЮНС»

Иконический дуэт

* * * * *

По три раза прослушала каждый выпуск и постоянно напеваю музыку из интро. Друзей уже от нее тошнит, семью – тоже. Нужна ли мне помощь специалиста? НЕ ИСКЛЮЧЕНО! На самом деле мне просто нужно больше диалогов парочки Шай + Дом.

Лав лав лав

* * * * *

Не знаю, что мне нравится больше: осторожный оптимизм Шай или очаровательный цинизм Доминика. В любом случае вместе они просто *поцелуй шеф-повара*. Пятьсот звезд.

Проницательно и вдохновляюще

* * * *

Смешной и на удивление проницательный подкаст. Убрал одну звезду, потому что звонки в прямом эфире иногда затянуты.

Мусор

*

Честно старался просечь фишку, но обсуждения поверхностны, а ведущие не такие обаятельные, как им кажется. Неужели мне одному совершенно пофиг на то, что они встречались? Что в этом интересного? Мимо кассы.

otp[42]

* * * * *

потеряю веру в любовь, если шай и доминик не воссоединятся

29

В пятницу мы снова попадаем в топ-100 «Айтюнс» – на сей раз на 55-е место, – и я так рада, благодарна и горда, что разрешаю себе в обед немного поплакать в женском туалете.

Но еще лучше то, что ПодКон пригласил нас в Остин в следующем месяце. Нас включили в лайн-ап в самый последний момент, но все же. Мы будем впервые выступать вживую, и еще несколько крупных спонсоров уже заинтересованы в том, чтобы вложиться. Доминик побледнел, когда Кент объявил это, и я вспомнила, что он говорил о страхе сцены во время записи первого выпуска. Что ж. Придется ему смириться, пускай даже глубоко внутри я отчаянно хочу его успокоить.

Все это кажется нереальным, а потому гораздо легче забыть, что мы построили передачу на лжи. Но этого я и хотела, разве нет? Я хочу обо всем рассказать Амине, но мы до сих пор не разговариваем. «Видишь? Разумеется, я хочу этого. Как можно говорить о том, что меня удерживает отец, если я еду на ПодКон?» Может быть, если она увидит доказательство своей неправоты, то заберет слова обратно.

К счастью, сегодня у меня дружеское свидание с Рути. Мы решили поужинать в мексиканском ресторане в Балларде – в местечке с домашними тортильями и семью видами сальсы. После недели ежедневной работы до десяти вечера я выжата как лимон, а организм требует соли.

– ПодКон, – говорит Рути, макая чипс в пико-де-гайо. – Не могу поверить. Мы даже не дошли до десяти выпусков, а уже едем на гребаный ПодКон.

– Это удивительно, – соглашаюсь я, зачерпывая сальсу верде чипсом и задумчиво хрумкая им. Теперь изначальный восторг поутих, и я чувствую себя… странно. Я хочу, чтобы толика безграничного энтузиазма Рути передалась мне.

– Выглядишь немного потерянной. – Рути хмурится, словно раздумывая, стоит ли ей сказать то, что она хочет сказать. – Можно задам личный вопрос?

– Э… наверное?

Она смеется.

– Ты абсолютно вправе ответить «нет». Просто я рядом с тобой и Домиником целыми днями, пять дней в неделю. И в последнее время вы ведете себя особенно странно.

– Ты заметила?

Она кивает.

– Вы… – Она прерывает себя, качая головой. – Не могу поверить, что собираюсь спросить это, но… между вами что-то произошло? После разрыва?

В ответ я молчу, и у нее отвисает челюсть.

– Шай, – шепчет она, качая головой, но не осуждающе. – Боже. Я что-то почувствовала, и не хочу хвастаться, но обычно я на этот счет никогда не ошибаюсь. Никогда. Клянусь, я никому не скажу.

– Спасибо, – говорю я. – Наверное, мне все еще немного стыдно? – Но это не совсем верное слово. Это чувство вовсе не стыд, когда Доминик проводит рукой по своим волосам, и не стыд, когда он наклоняется, чтобы взять рабочую сумку, и мускулы его плеч перекатываются под рубашкой. – Но между нами, кажется, все кончено. – Я вспоминаю, как Доминик сумел храбро раскрыться перед другом детства. Если он смог сделать это перед человеком, с которым так много пережил вместе, то я и подавно должна справиться. – Мы спали всего пару раз.

– Рецидив, – говорит она. – Наверное, это должно было рано или поздно произойти, учитывая, что вы так тесно работаете вместе. Это произошло после Оркаса, да? Или на Оркасе?

Я снова молчу, и она визжит.

– Отчасти хочу тебя поздравить, потому что, ну, не будем кривить душой – парень великолепен. Умеет красиво прислониться.

– Это точно, – соглашаюсь я.

– С тобой точно все в порядке?

Рути слишком славная. Я ее не заслуживаю, ведь даже такой маленький кусочек правды все равно запятнан ложью.

– Мы пытаемся вести себя профессионально. Я, типа, прекратила все на прошлой неделе. Опять, – быстро добавляю я.

– Вы хотите быть вместе?

– Не совсем. Нет. – Почему все задают мне один и тот же вопрос, как будто он имеет значение? – Как думаешь, как бы отреагировали люди? Если бы узнали?

– Ну, во-первых, это было бы охуенное радио. Выпуск, где вы воссоединяетесь? Да у людей просто снесет крышу.

У меня на этот счет иное мнение.

– Но ты права, это сложно.

Я отпиваю сангрию.

– Что ж, меня официально тошнит от разговоров о себе. Пожалуйста, давай будем остаток вечера говорить только о тебе.

– Забавно, что ты думаешь, будто я интересная, – говорит она. – Ну, Марко меня, видимо, заго́стил, но я переписываюсь с девчонкой по имени Тейтум, и пока что все хорошо…

Я слушаю. Правда слушаю. Рути отличная, но, как бы я этого ни хотела, даже она не может стать бальзамом от одиночества. Потому что я лгу ей.

И потому что лгу самой себе.

* * *

К середине следующей недели Доминик выглядит так себе. То есть да, он по-прежнему очень привлекательный мужчина, но пару раз приходит на работу после половины десятого, почти не бреется, а когда улыбается – что происходит редко, – то в глазах нет прежнего огня. Резиновый мячик неподвижно лежит на столе, одинокий и грустный.

Честно говоря, я тоже чувствую себя так себе. Я разбиваюсь в лепешку, одновременно заваливая себя работой, готовясь к ПодКону и по привычке проверяя (несуществующие) сообщения от Доминика и Амины.

Я опять пристрастилась к поздним сменам, не желая, не дай бог, снова оказаться с ним наедине в лифте. Поэтому, когда он подходит к моему месту в полседьмого в среду после того, как все расходятся по домам, и касается плеча кончиками пальцев, я едва не ору от ужаса.

– Черт, я думала, ты ушел, – говорю я, хватаясь за сердце. – Ну и легкая же у тебя поступь.

– Извини, – говорит он, прислоняясь к столу. И, судя по всему, ему правда жаль.

– Знаю, наши столы близко, – говорю я. – Но иногда мне нравится думать, что между ними есть невидимая линия, и ты только что зашел в мой пузырь. А мне нравится мой пузырь.

– Извини еще раз, – говорит он, вздыхая. – Ох, ладно, все пошло не по плану. Слушай, мне просто очень нужно с тобой поговорить.

– Ладно. Говори, – обращаюсь я к монитору.

– Не здесь. – Услышав боль в его словах, я нехотя перевожу на него взгляд.

Он больше не похож на парня со стокового фото из категории «бизнес-кэжуал», с которым я сравнивала его прежде. На обычно идеально выглаженной рубашке как минимум три складки. Если я задержу на нем взгляд, то начну проигрывать в сознании все, чем мы занимались на острове, у него и у меня на кровати, на моем диване… А у моей воли есть предел. И когда он так смотрит на меня, моя решительность слабеет.

– Если мы правда собираемся выйти на сцену ПодКона через пару недель, то мне бы хотелось хоть иногда с тобой общаться, – говорит он. – Пожалуйста, выслушай меня хоть один раз, и если после этого не захочешь со мной разговаривать, то обещаю, что больше не буду поднимать эту тему.

На это сложно возразить – и я не возражаю.

На улице почти двадцать четыре градуса – жара для Сиэтла, – поэтому мы берем вещи и направляемся в парк Грин-Лейк. Судя по всему, у остальных горожан та же мысль, учитывая, сколько собачников, людей на роликовых коньках и бегунов мы встречаем на пути к скамейке с видом на озеро.

– Сегодня все такие вежливые, – говорит Доминик, опускаясь на скамью рядом со мной. – Стоит температуре подняться выше двадцати, как все вдруг начинают улыбаться. Мне это всегда нравилось.

Он прав – хорошая погода меняет людей. Угрюмая замкнутость так вшита в ДНК сиэтлцев, что немного витамина D превращает нас в удивительно общительных созданий.

– Ты увиливаешь, – мягко замечаю я.

– А считается за увиливание, если я скажу, как сильно мне понравилось записывать выпуск с твоей мамой? Она классная.

– Да, она такая. Спасибо. И да – считается.

Он дрыгает ногой, как всегда, когда нервничает.

– В последнее время я что-то совсем расклеился, – говорит он после минутной паузы, пока мы наблюдаем за стаей уток, уплывающих вдаль по мутной голубой воде. – Ты и представить себе не можешь, сколько раз я проиграл в сознании вечер в доме мамы и папы, пытаясь понять, что сделал не так.

– В этом нет твоей вины. – Я не совсем понимаю, чего он от меня хочет – возобновить отношения без обязательств или забыть о них в принципе и начать все заново. Не может же он так скучать по сексу, верно? Я бы оценила свои навыки в постели на троечку.

– Я не был с тобой полностью откровенен, – говорит он. – Когда я сказал тебе, что секс имеет для меня большое значение… я говорил не только о сексе, а об отношениях в целом.

– Я… я поняла это. – В этом есть смысл, но это не объясняет того, почему между нами вообще происходит этот разговор.

– И я говорю не только о романтических отношениях. Ты ведь знаешь, что у меня здесь почти нет друзей. То есть, слава богу, есть Эдди, который вырос и стал даже круче, чем когда мы были детьми. Просто… одна мысль о том, что мне придется снова с кем-нибудь так сблизиться… пугает меня.

– Но разве не в этом суть отношений без обязательств? – Я закидываю ногу на ногу, полагая, что если буду выглядеть расслабленно, то смогу говорить с ним как ни в чем не бывало. – Слушай, если ты привел меня сюда, чтобы сказать, что соскучился по регулярном сексу, то сделай одолжение и скажи мне об этом сейчас, чтобы не затягивать.

Он бледнеет от ужаса.

– Подожди. Что? Ты думала, в этом все дело?

– Ну… да. Типа того.

– Я бы солгал, если бы сказал, что не скучаю по этому, – говорит он, и его губы изгибаются в ухмылке, которая пускает по моему телу волну удовлетворения, – но нет. Я хотел с тобой поговорить не по этой причине.

– Тогда я не понимаю! – Я всплескиваю руками, а раздражение растет. – Ты же говорил, что не хочешь ничего серьезного. Поэтому я не вижу проблемы в переходе от чего-то несерьезного к полному прекращению отношений. Почему бы нам просто не остановиться, Доминик?

Даже когда я произношу это, то звучу фальшиво. Голос ломается, сердце спотыкается, а слово «остановиться» отдается в голове громким эхом. Теперь я тоже лгу. Уже давно я ничего не хотела так сильно.

Доминик сжимает губы, а затем вздыхает.

– Я только пытаюсь тебе сказать, что, когда мы начали спать вместе… мне это вовсе не показалось несерьезным.

И разумеется, это запускает у меня в мозгу замедленный повтор. Всплеск адреналина от новых касаний, неопровержимый факт, что у меня никогда не было таких ярких оргазмов, как с Домиником.

Неопровержимый факт, что я никогда не говорила так честно ни с одним мужчиной, кроме Доминика.

– Я предложил это только потому, что ты настаивала, чтобы мы обсудили это, и решил, что ты просто не хотела, чтобы я превратно тебя понял. И я знал, как много для тебя значила – и значит – передача, – продолжает он. – Я не хотел подвергать ее риску, на случай, если мы неправильно поймем друг друга.

– О чем ты говоришь?

– Для меня это никогда не было несерьезным. – Его пальцы танцуют на краю скамьи в паре сантиметров от моего бедра. – Ни тогда, на острове, ни сейчас. Это мучительно – сидеть рядом с тобой и не иметь возможности дотронуться. Ты остроумная, сексуальная и смешная, и когда я с тобой… то жизнь как будто немного проще.

Теперь пульс ревет у меня в ушах. Я пытаюсь зацепиться за остатки логики, включаю оборону на полную. Я так сильно хочу ему поверить.

– Но тогда на передаче, когда нам позвонили – ты сказал, что тебе кто-то нравится.

Он закатывает глаза, словно я самая большая тупица на Земле – может быть, так и есть.

– Да. Ты.

Плотину внутри меня прорывает. Все, что я сдерживала, выплескивается одним большим потоком чувств. Я так устала от оправданий, лжи, попыток убедить себя, что могу игнорировать свои чувства к нему.

– О, – говорю я, чувствуя себя полной идиоткой. – Вау, а тебя нелегко прочесть.

От этого он смеется, но это нервный смех. Он кладет мне ладонь на колено, и большой палец начинает описывать медленный круг.

– Я познакомил тебя со своей семьей, – продолжает он. – Ты единственная, с кем я был после Миа. Единственная, помимо нее. Я подавал тебе знак за знаком.

– Я же сказала тебе, что обычно быстро привязываюсь. И я старше тебя и не знала, хочешь ли ты чего-то серьезного. Наверное, я не хотела возлагать надежды. Я сказала себе, что если между нами не будет ничего серьезного, то мне не будет больно, если ты не захочешь по-настоящему быть вместе.

– Шай. Я показал тебе своих ебаных плюшевых животных.

Я не могу не рассмеяться.

– Не знаю, что и сказать.

– Неплохо бы сказать, что я тебе тоже нравлюсь.

Я давлю улыбку и подсаживаюсь ближе, наклоняясь, чтобы взять его лицо в ладонь.

– Доминик. Ты мне очень нравишься. Я думала, это очевидно. Мне нравится, что ту версию себя, которую ты показываешь мне, не видят остальные. Ты и так наверняка знаешь, что меня безумно к тебе тянет. И ты так предан всему, что для тебя важно в жизни – работе, семье, Стиву Роджерсу Голдстайну.

– И Шай Голдстайн, – говорит он, пополняя список. И, кажется, я хочу навсегда остаться на этой скамье.

– Когда мы оказались у тебя дома, это было слишком по-настоящему. – Я пробегаюсь большим пальцем по его щетине. – Поэтому я и должна была все прекратить. Я не хотела быть там и вместе с тем не быть твоей девушкой.

Краешек его рта приподнимается. Я скучала по этой ямочке.

– То есть ты хочешь быть моей девушкой.

– Больше, чем хочу, чтобы Айра Гласс лично пригласил меня заменить его на «Этой американской жизни».

В этот момент он расплывается в полноценной улыбке, и мы целуемся. Я словно прожила целую жизнь без шоколада и только теперь, в возрасте двадцати девяти, открыла для себя его сладость.

Он зарывается руками в мои волосы, взъерошивая хвост.

– Господи, как же сильно я по тебе скучал, – говорит он, когда я устраиваюсь у него на груди, прижав ухо к сильному, уверенному сердцебиению.

30

Горячие новости: в Техасе жара. Техас в июне заслуживает отдельного круга ада. Мое бедное тельце с северо-западного побережья к такому не готово.

Прошло две недели с тех пор, как я прячу секрет, из-за которого периодически улыбаюсь: намазывая арахисовое масло на утренний бейгл, чистя зубы, сидя в пробке по дороге домой.

Потому что в большинстве случаев под «домом» я имею в виду его квартиру.

У нас ранний рейс, и нам везет, потому что Рути с Кентом вылетают позже. Хотя я и загрузила порядочное количество подкастов, я, должно быть, вырубилась сразу же после взлета. Когда я открываю глаза, пилот оповещает нас, что мы приземлились в Остине, местное время которого – 13:40, а температура – немыслимые 35 градусов.

– Ты наблюдал за мной? – спрашиваю я Доминика, возвращая кресло в вертикальное положение.

– Ты бормочешь во сне.

– Нет, не бормочу.

– Это мило, – говорит он с виноватой полуулыбкой.

– Уверена, это было бы мило, но я не бормочу во сне.

Поскольку живое выступление только завтра днем, мы регистрируемся в отеле, в котором станция забронировала для нас две комнаты, хотя мы, конечно же, не сказали им, что нам потребуется только одна. Затем мы проводим день, исследуя Остин, – ни он, ни я здесь никогда не были. Мы пробуем лучшее барбекю в городе, а затем, вновь проголодавшись пару часов спустя, останавливаемся в другом местечке с якобы лучшим барбекю, пока не доходим до той стадии, когда больше не сможем взглянуть в этой жизни на еще одно блюдо из свинины.

Мы держимся за руки, прогуливаясь по Шестой улице и изучая пивнушки и исторические здания. Группы готовятся к выступлениям, с концертных площадок раздается музыка. Я уверена, что нас вряд ли кто-нибудь узнает в таком большом городе, но мы на всякий случай напялили темные очки, а Доминик надел кепку бейсбольной команды «Чикаго Кабс».

Мы как настоящая пара.

Мы останавливаемся в баре со столиками снаружи – большая (и, видимо, гораздо менее радостная для местных) редкость, по сравнению с Сиэтлом. Здесь чуть проще. Здесь мне можно перестать думать о так и не случившемся примирении с Аминой и первой неделе ее работы, а также о том, что Ти Джей собрал их вещи. Он полетит к ней в Вирджинию на следующей неделе, и, хотя они вернутся на мамину свадьбу, я не знаю, когда еще раз увижусь с ними после этого.

– Я вот о чем подумал, – говорит Доминик, когда мы пьем по второму пиву, вытягивая меня из водоворота мыслей. – Передача в основном интересна тем, что мы бывшие. Мы не можем внезапно начать встречаться.

– Избавься от этой мысли.

– Так вот… что, если бы мы снова были вместе?

Мой стакан зависает в воздухе на полпути ко рту.

– Типа, публично?

Он кивает.

– Подумай об этом. Это было бы настоящим доказательством того, что радио способно объединять. Слушатели были бы в восторге.

Конечно, звучит заманчиво. Ти Джей предложил нам сделать то же самое после того, как я вернулась с Оркаса.

– Шай, – обращается Доминик, тыкая меня в руку, – что думаешь?

– Идея хорошая, но в корне ее по-прежнему ложь. Знаю, ее не избежать – уже слишком поздно, – но мне все равно паршиво.

– Понимаю. Но зато нам бы не пришлось прятаться по углам. Мне очень нравится быть с тобой. Мы точно не знаем, как долго протянет шоу, и мне совсем не нравится прятать наши отношения. Мы по-прежнему будем бывшими. Бывшими, которых воссоединило чудо радио и подкастинга. И туфли из кукурузы.

А вдруг он прав? Вдруг не будет иметь никакого значения то, что мы встречались прежде – только то, что мы снова вместе?

Я не хочу выбирать между работой, которой, как мне казалось, у меня никогда не будет, и парнем, в которого я, кажется, начинаю влюбляться.

– Что, если… если мы расстанемся? – Отношения все еще кажутся такими новыми и хрупкими. Уверена, нам по плечу ответить на столь откровенный вопрос, но мне совсем не нравится задавать его.

Он молчит пару секунд.

– Знаю, ты пытаешься быть здравомыслящей, но… не думаю, что мы можем предугадать. Я не могу так далеко загадывать. Я только знаю, что ты делаешь меня охрененно счастливым, а невозможность кому-нибудь рассказать об этом меня убивает.

Я сжимаю его руку в своей, протянув ее через стол. Я так отчаянно хочу ему верить. Мне бы хотелось сделать так, чтобы каждый день был как сегодняшний.

– Что, если мы сделаем это завтра? На фестивале? Во время живого выступления?

Доминик фыркает.

– Как думаешь, Кент сойдет с ума?

– Одной причиной больше.

– Справедливо.

– Я расскажу тысячам слушателей, как обожаю, когда ты бормочешь во сне.

– Тогда я расскажу им о твоей коллекции малышей «Бини».

– Ты не посмеешь. «Бини» – это святое. – Он стягивает темные очки, и его взгляд одновременно дикий и полный тоски. – Иди сюда, – говорит он, и уже через секунду я обвиваю его руками, сидя у него на коленях и забив на то, что нас кто-нибудь может узнать.

Наступает момент, когда мое сердце настолько отчетливо бьется в унисон с его, что у меня с губ почти срывается признание в любви.

Но всякий раз, когда это происходило в прошлом, все портилось. Только не хватало признаться и не услышать от Доминика признание в ответ.

Поэтому я произношу другие три слова.

– Давай сделаем это, – говорю я ему, понимая, что, сто́ит нам это сделать, пути назад нет.

Мы возвращаемся в отель до восьми, и, поднимаясь на наш этаж в лифте, я шучу о старости и раннем сне. Только вот когда Доминик закрывает за нами дверь номера, он прижимает меня к ней и долго, долго целует, и от этих ленивых движений языком я превращаюсь в топленый шоколад.

Всякий раз, когда я тянусь к его ремню, он отметает мою руку. Я и забыла, как ему нравится, когда его дразнят, и дразнить самому.

– Медленно, – предупреждает он.

Губы уже опухли, но я провела так много времени на солнце, что слишком осоловела, чтобы возразить.

По моему бедру он взбирается рукой под мини-юбку. У меня с губ срывается стон, когда он проводит пальцем по влажным трусикам. Я берусь за твердый перед его джинсов, натирая его, но он обхватывает запястье пальцами, чтобы я прекратила. Я издаю расстроенный стон, и он смеется.

– Хочу спросить у тебя кое-что. – На сей раз он не смеется. Его взгляд приковывает меня к двери, его глаза черные, как смоль. – Ты когда-нибудь мастурбировала, думая обо мне?

– Да, – отвечаю я, нисколько не стесняясь.

– Можешь… показать мне? – спрашивает он низким голосом. – Это уже какое-то время… моя фантазия.

Почему-то я уже не могу дышать.

– Да, могу.

Пауза, а затем он вынимает руку из-под юбки. Я тяжело сглатываю и подвожу его к кровати с идеальным гостиничным бельем. Трясущимися руками я снимаю сандалии и юбку, стягиваю трусики. Я никогда не делала этого перед кем-то. Всегда казалось слишком интимным – более интимным, чем секс.

Полностью одетый, он садится на кровать рядом.

– Ты и меня должен порадовать, – настаиваю я, дергая подол его рубашки, и он соглашается.

Я кладу голову на подушку. Сердце колотится как сумасшедшее. Сначала я не уверена, смогу ли заставить себя кончить перед ним и хочет ли он этого сам. Но сила его взгляда и ожидание, скрытое в нем, двигают меня вперед. Я никогда так не открывалась ни перед кем, но хочу открыться перед ним.

Все это время я ощущаю на себе его взгляд и вижу, как сжимается его челюсть, словно он заставляет себя не реагировать. От осознания того, что он сдерживает себя, я завожусь еще больше. И перестаю сдерживаться.

– О боже, да, – говорит он, обхватывая мою щиколотку, пока я ускоряюсь. – Ты просто невероятно сексуальная.

В ответ я издаю мягкий стон. Я протягиваю руку к его рту, и он посасывает мои пальцы, а затем я засовываю их обратно между бедер. Оргазм захватывает меня врасплох – удовольствие каскадом проносится по спине мощной, быстрой вспышкой. Я все еще качаюсь на его волнах, когда рот Доминика впивается в мой.

– Это самое горячее, что я когда-либо видел, – говорит он, и от осознания того, как сильно это его завело, я жажду большего. – Хочу, чтобы ты увидела, какая ты красивая, когда кончаешь. – Он стягивает меня с кровати и подводит к зеркалу в полный рост, сбрасывая джинсы и переступая через упавшие на пол боксеры.

Он становится позади, взяв мои груди в руки и целуя шею. Я уже вся красная, а волосы взлохмачены.

– Мы хорошо смотримся вместе, – говорю я, пока его рука опускается промеж моих ног. И вуаля – я снова готова.

Я наблюдаю в зеркале, как он вводит в меня палец, а затем проводит им вверх по моему животу, оставляя полосу из влаги. Его поддразнивание мучительно, и я в полном восторге.

– Ты так меня заводишь, – говорит он. – Схожу с ума, когда я с тобой.

Когда удовольствие накатывает, накатывает, накатывает, он снова отступает. Я издаю нечто похожее на рык. Но он все равно не входит в меня, продолжая использовать пальцы, пока я не кончу снова, затуманив зеркало своим дыханием.

– Ты потрясающе себя контролируешь.

Сдавленный смех.

– Нет. Вообще нет. Я подыхаю. Просто хочу увидеть, как ты кончишь еще пару раз, прежде чем зарыться в тебя на остаток ночи.

К этому моменту мои ноги превратились в студень, поэтому я рада снова рухнуть на кровать и рада даже больше, когда он сажает меня на себя. Мне никогда не надоест чувствовать его внутри – его тепло, давление, гладкость. Поначалу мы не торопимся – размеренные движения растягивают меня сантиметр за сантиметром, а его глаза не сходят с моих. Глубже. Несмотря на его любовь к поддразниванию, так медленно мы еще никогда не трахались – к моменту, когда между нами такой контакт, мы обычно слишком друг друга хотим. Мы находим незнакомый, мучительный ритм.

– Кончи со мной, детка, – говорит он, и, может быть, дело в приказе, нежном обращении или и в том и другом сразу, но меня уносит вместе с ним.

После этого мы долго друг друга держим, как бы ожидая повторных толчков после землетрясения. Пахнет потом, сексом и каким-то приятным гостиничным освежителем воздуха, но я совсем не хочу принимать душ.

– Это было… – начинаю я, не зная, как выразить это словами. Мне нужно быть уверенной, что он почувствовал ту же страсть, что я. Что для него все тоже было по-другому.

Он притягивает мою голову к себе на грудь.

– Знаю.

В конце концов мы вместе направляемся в ванную, чтобы принять душ, который длится гораздо дольше, чем должен (к слову, лучший душ в моей жизни). Мы натягиваем плюшевые белые халаты и заказываем еду в номер, а затем залезаем в постель и находим по телику какой-то ужасный фильм.

– Завтра, – говорит он, сжимая мою руку.

– Как говорится, только на день впереди[43]. Нервничаешь?

– Немного боюсь сцены, – признает он. – Но я знаю, что делаю, и мы репетировали несколько недель, так что все будет хорошо. Я заучил сценарий. И верю, что все получится. Ты ведь не передумала рассказать всем?

Я качаю головой.

– Нет. То, что происходит между нами… это правильно.

По краям его глаз появляются морщинки, и он говорит:

– Сперва я так бесился, что меня определили с тобой на одну передачу. Не потому, что мы приукрашивали правду, а потому, что ты охрененно привлекательная, и я знал, что буду нервничать рядом.

– Перестань, – говорю я, мягко ударяя его по груди. – Ты не нервничал!

– Клянусь! – крестится он. – Ты была привлекательным продюсером «Звуков Пьюджет», а я – противным журналистом, которого интересовали одни лишь новости, и ты меня терпеть не могла.

– Журналистом с магистерской степенью, – поправляю его я, а затем признаю: – Ладно-ладно, я тоже подумала, что ты привлекательный. Но это не отменяло того, что ты был противным, и меня бесило, что ты к тому же милый. Как только ты закатал рукава, я умерла. Финита. – Я пробегаюсь по его рукам. – Предплечья – это для меня… нечто невыразимо сексапильное.

– Эх, – говорит он. – Если бы я раньше знал, то на запись каждого выпуска надевал бы рубашки с коротким рукавом, чтобы соблазнить тебя.

– Пф, – фыркаю я, – меня так просто не возьмешь.

– Нет, – соглашается он, – но стоило попробовать.

Мы заканчиваем фильм и два куска «красного бархата», доставленные гостиничной службой, а затем сбрасываем халаты и проскальзываем обратно в постель.

– Нам не мешало бы куда-нибудь съездить в отпуск. – Пальцы Доминика играют с моими волосами, задерживаются на шее, скользят по спине. – Не по работе. Ради себя.

Звучит неожиданно приятно, а от того, что он предложил это сам, у меня замирает сердце.

– Да, не мешало бы, – мечтательно говорю я. – Куда бы ты хотел отправиться?

– В Грецию, – говорит он без промедления. – Не так уж оригинально, но я одержим мифологией с начальной школы. Три Хэллоуина подряд был Гермесом.

– Я бы поехала в Грецию. Или Испанию. Или Австралию.

– Целое кругосветное путешествие. – Он прижимает губы к моей макушке. – Идеально. Без почты и интернета… только ты и я среди древних рун и вкусной еды.

– Идеально.

Груз этого желания тяжел, особенно учитывая то, что мы должны сделать завтра. Я хочу подольше задержаться в этом мире грез – в месте, где мы можем бесстрашно говорить о будущем и знать, что вписываемся в планы друг друга. Все это происходит на самом деле. Мне приходится напоминать себе об этом, потому что иначе я не уверена, что смогу поверить.

Он первым проваливается в сон, а его пальцы замирают у меня в волосах. Я какое-то время лежу в тишине, зарываясь в него и слушая его дыхание. Все еще не верю, что это правда, но тем не менее заворожена ею.

Любовь, которую, как мне казалось, я ощутила прежде – теперь я уверена в ней.

31

Так же быстро я влюбляюсь в ПодКон. Живое выступление проходит в небольшом зале, поскольку наша фан-база несравнима с аудиторией подкастов поизвестнее. И все же я никогда не видела ничего подобного – даже когда фестиваль проходил в Сиэтле. Чуть ранее этим утром мы побродили по выставочной зоне с Домиником и Рути и поиграли со звуковым оборудованием и другими примочками, которые экспонировали спонсоры фестиваля. Мы встретились с продюсерами и ведущими подкастов, которые я слушала годами, и все это было абсолютно сюрреалистично. Одно дело – пролистать наши упоминания в «Твиттере». Другое – увидеть вживую реальных людей, стоящих ради нас в очереди.

Всех этих людей объединяет то, что большинство из нас слушает в полном одиночестве в наушниках, закрывшись от внешнего мира, – и в этом есть какая-то магия.

– Все уже почти готово, – говорит Рути, присоединяясь к нам в гримерке за кулисами.

Доминик делает дыхательные упражнения в углу, а я сверяюсь с планом выступления на диване. Прошлым вечером я нагуглила советы по борьбе со страхом сцены и настояла на том, чтобы он съел банан, прежде чем прийти сюда, поскольку они подавляют тошноту. Кроме того, я позаботилась о том, чтобы мы прибыли сюда на час раньше. Разумеется, я хочу, чтобы выступление прошло гладко, но еще больше хочу, чтобы ему было комфортно. «Мне не может быть некомфортно, когда ты на сцене со мной», – сказал он сегодня утром, и после этих слов мне захотелось затащить его обратно в постель.

Заметив Рути, он направляется к дивану. И правда выглядит гораздо расслабленнее.

– Ну что, как страх сцены? – спрашиваю я его.

Он карикатурно показывает мне два больших пальца.

– Думаю, сумею справиться без обильной рвоты.

– Да все с вами будет хорошо, – говорит Рути. – Я собиралась показать их вам после выступления, но сгораю от нетерпения. У нас есть значки! И футболки! – С этими словами она эффектно вынимает из сумки стопку значков и неоново-синюю футболку. На футболке – название передачи, а также карандашный рисунок мужского и женского лица с микрофоном между ними. У женщины та же пышная челка и очки, что у меня. На значках тот же рисунок, а также хэштег «радиоменязаводит», который Рути придумала пару недель назад. – Мы будем продавать их после выступления.

Доминик показывает на нарисованную Шай.

– Ты такая милая, – говорит он с ухмылкой, которая пропадает с его лица в ту же секунду, когда он переводит взгляд на Рути.

– Все в порядке, – быстро говорю я. – Она знает. – Это не вся правда, но что нынче может сойти за нее? Это полуправда, хотя мне стоило сказать ему раньше.

– О. – На лбу появляется складка. – Что ж, тогда… ладно. Слава богу.

– Поддерживаю вас на 110 %, – говорит Рути.

– В таком случае, – говорю я, набираясь уверенности, – сегодня мы собираемся рассказать об этом публике. О том, что мы снова вместе. – Если Рути согласится, то решение правильное.

Ее рука взлетает ко рту. Ногти того же неоново-синего цвета, что футболка.

– Потрясающе. Господи. Это будет невероятно. Где Кент? Он уже знает?

– Мы, э, не стали ему говорить, – немного смущенно отвечает Доминик.

– Это наше решение, – говорю я, – не его.

– Окей, – говорит Рути с решительным кивком. – Тогда я с вами.

Доминик сжимает мое плечо, и я невольно вспоминаю прошлую ночь. То, насколько открытыми мы были друг с другом – как никогда прежде. То, как мы вместе уснули и проснулись и как от одной лишь мысли о пробуждении без него меня охватывает немыслимая грусть.

«Я влюбилась в тебя», – думаю я.

Возможно, я даже сумею ему в этом признаться после выступления.

Оно будет вращаться вокруг сторителлинга. Мы пообщаемся с несколькими местными гостями, а после них вызовем зрителей к микрофону, чтобы те поделились собственными историями об отношениях и расставаниях. Позже, при монтаже подкаста, мы добавим рекламу.

Я не переживаю – или, по крайней мере, нервы, от которых обычно штормит желудок, почти успокоились. Как только мы сообщим всем, что «снова вместе», то наконец-то сможем выдохнуть. Наконец-то сможем вступить в нормальные отношения.

Один из фестивальных волонтеров стучится в дверь.

– Все готовы?

Кент до сих пор не приехал, хотя и сказал мне, что встретится с нами в гримерке. Должно быть, он где-то в зале – играет в зрителя.

– Да, – говорю я, пока Доминик поправляет ворот рубашки.

Нас объявляет ведущий Остинского общественного радио, и мы машем, вместе выходя из-за кулис. Публика не такая громкая, как во время предыдущих выступлений, но мое восприятие, наверное, сильно искажено. Хотя от яркого света мне сперва приходится сощуриться, в зале заняты почти все места.

По центру сцены стоят два оранжевых кресла, к каждому из которых направлено по микрофону. На баннере позади нас красуется логотип ПодКона.

Мы садимся, и я устанавливаю микрофон на уровне рта.

– Привет, Остин! – кричу я. Я так долго этого ждала и хочу запомнить каждую секунду.

Теперь, когда зрители кричат в ответ, я уверена, что реакция публики не только тише, чем на других выступлениях, но и более неопределенная. По крайней мере один человек в каждом ряду сидит в телефоне.

Я бросаю на Доминика взволнованный взгляд, но в ответ он только слегка пожимает плечами. За кулисами Рути вытаращилась на нас со странным выражением – из-за него мой живот сводит от ужаса. Рути, которая всегда спокойна и уравновешенна, которая всегда знает, как именно нас нужно успокоить.

И в этот момент я понимаю: что-то не так.

* * *

После этого все только хуже. На сцене все идет гладко: Доминик выглядит расслабленным – может, чуточку менее уверенным, чем в студии, – а наши гости, включая кулинарного критика, который влюбился в шеф-повара после того, как написал разгромную рецензию на ее ресторан, абсолютно очаровательны. Но некоторые зрители уходят посреди выступления – просто встают и выходят, хотя это, как мне кажется, один из наших лучших выпусков. Другие продолжают листать что-то на своих телефонах, словно это не самое грубое, чем можно заниматься на публичном мероприятии вроде этого.

Ранее мы с Домиником условились, что объявим о наших отношениях в самом конце. Мы скажем, что целыми днями работали вместе над передачей и что она напомнила нам о том, за что мы друг друга любим. И что мы ценим поддержку наших слушателей, но хотим сделать все возможное, чтобы отделить текущий статус наших отношений от тематики передачи. Теперь я понятия не имею, как отреагирует публика.

Ко времени, когда мы приглашаем зрителей к микрофону, чтобы поделиться историями и задать вопросы, комок ужаса застрял у меня в горле, а у Доминика отчетливо трясутся руки.

Женщина на третьем ряду вскакивает с места и шествует к микрофону, словно со священной миссией.

– Да, у меня есть вопрос, – говорит она. – Думаете, это смешно – вот так вот пудрить мозги своим слушателям?

По толпе проносится волна шепота. Женщина мне незнакома, ей тридцать с чем-то лет, и на ней футболка «Добро пожаловать в Найт-Вэйл»[44]. Доминик выглядит таким же растерянным, как я чувствую себя внутри.

– Простите, что? – спрашиваю я с дрожью в голосе. Надеюсь, она ее не услышит. Надеюсь, никто из них ее не услышит.

Она поднимает телефон и машет им, хотя, я, разумеется, не могу разглядеть экран издалека.

– Правда о вашем маленьком трюке всплыла в соцсетях. Вы никогда не встречались – просто работаете вместе и придумали дешевый розыгрыш.

Все те, кто еще не добрались до телефонов, одним сумасшедшим рывком вылавливают их из сумок и копаются в карманах – сотни людей яростно листают ленту.

«Никогда не встречались».

«Просто работаете вместе».

«Дешевый розыгрыш».

Я хватаюсь за ручки кресла. Если я этого не сделаю, то сбегу. Мне нужно бросить якорь, сказать ей, что это неправда, что это неправда, что это…

– Мы… э… – пытается вымолвить Доминик, но ему не удается сформировать предложение. Все дыхательные упражнения мира не могли приготовить его к этому.

Как это, черт возьми, произошло?

Я глазами ищу за кулисами Рути. Нашего стойкого продюсера. Я жду ее сигнала. Жду, пока она скажет нам, что делать, как я жестами показывала Паломе Пауэрс множество раз, когда нам звонили неприятные слушатели или попадались скучные гости. Но она с совершенно разбитым видом таращится на телефон, и я понимаю, что для нее публикация, которая нас разоблачила, – такая же неожиданность.

Теперь публика погрузилась в хаос, и другие зрители штурмуют микрофон. Первая женщина, явно довольная тем, что кого-то впервые публично унизила, возвращается на место.

Следующим к микрофону подходит парень лет тридцати.

– У меня тоже есть вопрос, – говорит он, и я немного расслабляюсь – какая-то наивная часть меня готовится к настоящему вопросу, словно еще можно все спасти. – Мне интересно, это все ради денег, да? Или это какой-то дурацкий социальный эксперимент?

Публика вновь ревет.

Кент.

Это точно был он. Я не знаю почему и не знаю, что конкретно он сделал, но кроме него знала только Амина, а соответственно и Ти Джей. Даже если мы сейчас не разговариваем, она бы ни за что так не поступила. И насколько мне известно, Доминик все еще никому не рассказал.

– Давайте не будем отходить от темы, – говорю я, но меня никто не слушает. Они говорят с нами, но не ждут ответа. Они хотят скандала, возмущения – но не объяснения. И наблюдать за тем, как они восстают против нас, по-настоящему страшно.

– И мы купились на вашу ложь, – говорит следующий человек, – о том, что вы не любите делиться личной жизнью в соцсетях. И о том, что вы боялись начать новые отношения.

– Это правда! – говорю я, спрашивая себя, не значит ли это, что я признаю, что все остальное было неправдой.

– Ну и что, если они солгали? – говорит следующая девушка за микрофоном. – Ведь передача-то отличная? Они развлекали нас по часу каждую неделю и помогали ненадолго забыть, что мир катится к черту.

Спасибо тебе, случайный человек.

– Мы купились, потому что доверились им и поверили в их отношения, – говорит кто-то другой. – Можете себе представить, как узнаете, что Карен Килгарифф и Джорджия Хардстарк[45] на самом деле не были подругами?

Я не вынесу этого. Нужно перехватить инициативу.

Я срываю микрофон со стойки и направляюсь к центру сцены.

– Ладно, – говорю, я. – Ладно. Вы правы. До того, как мы начали работать над этой передачей, мы не встречались.

Когда я оборачиваюсь к Доминику, его лицо бледнее мела. Он прикован к креслу и не может посмотреть мне в глаза. Помоги мне, – мысленно умоляю я, но он этого не слышит, и я невольно думаю не только о его страхе сцены, но и о журналистских принципах, которые за последние несколько месяцев были раздавлены всмятку и рассыпались в пыль. Должно быть, это его худший кошмар.

Я медленно и с дрожью вздыхаю. Если мне действительно суждено рассказывать истории, может быть, я смогу выкрутиться.

Нет – с меня хватит.

– Сначала мы просто работали вместе и недолюбливали друг друга, и это показалось нам отличной заявкой для передачи. Двое бывших, которые дают советы по отношениям. – Я прерываюсь коротким невольным смешком, вспомнив совещание, на котором предложила идею. – Мы не хотели лгать. Но мы разглядели возможность привнести нечто новое в общественное радиовещание и помочь спасти нашу станцию.

Может быть (может быть), мне понемногу удается завоевать их обратно. Те, кто были на полпути к выходу, остановились и вернулись на свои места.

– А потом, когда мы начали работать вместе, что ж… – Тело потеет примерно в сотне разных мест, но меня возвращают на землю возгласы «упс!» и свист из толпы. – Мы поняли, что нравимся друг другу. Ситуация была сложной, но после пары месяцев хождения вокруг да около мы вместе. Официально.

Еще больше аплодисментов. Точечных, но они есть. Несколько человек на нашей стороне – это уже неплохо.

Доминик был так уверен, что слушатели будут рады за нас. Я не готова к обратному: к тому, что это конец.

– Это правда, Доминик? – спрашивает кто-то в микрофон, и в этот момент я понимаю, что он до сих пор ничего не сказал. Я хотела исправить ситуацию, но не могу сделать это в одиночку. История не сложится, если ее буду рассказывать только я одна.

Я жестом приглашаю его присоединиться ко мне на авансцене.

– Доминик? – спрашиваю я, заставляя свой голос звучать теплее, чем я себя чувствую. Волнение безжалостно, и я, как и он, страдаю. Но мы должны быть командой. Он должен понимать, насколько это важно. В конце концов это он предложил объявить обо всем публично, потому что больше не мог держать отношения в секрете.

Скажи же что-нибудь, молю я.

– Она… мы… – пытается сказать он и трясет головой, как бы пытаясь привести себя в чувство. – Я… – Он пытается глубоко вздохнуть, прижав руку к груди. – Передача…

Толпа взрывается криками и обвинениями. Мы их потеряли.

Наконец Доминик встает. Без микрофона он бормочет мне два слова – так тихо, что его слышу только я: «Прости меня».

А затем бросается за кулисы.

32

На общественном радио тридцать секунд – это целая вечность. За тридцать секунд можно соскучиться, переключить станцию, выбрать другой подкаст. Отписаться. Тридцать секунд могут положить конец карьере.

«Экс-просвет» рухнул меньше чем за тридцать секунд.

Рути находит Кента в номере отеля. К нашему изумлению, он приглашает нас внутрь.

Приглашает нас.

До сих пор не понимаю, как мне удалось сойти со сцены. Кажется, Рути помогла мне залезть в такси. И вроде бы направила водителя в отель. Хоть она и знает, что мы ее в это втянули, Рути по-прежнему здесь.

А Доминик – нет.

Не стоило мне заходить в соцсети, но я не могу этого не сделать. Я должна узнать, как все началось. Мне понадобилось меньше тридцати секунд, чтобы пролистать ленту «Экс-просвета» в «Твиттере» и найти тред, опубликованный перед началом нашего выступления.

ВАЖНОЕ ОБЪЯВЛЕНИЕ ДЛЯ НАШИХ СЛУШАТЕЛЕЙ

Нам очень жаль говорить это, но поскольку передача стала популярной, то мы чувствуем, что обязаны сказать правду.

Шай Голдстайн и Доминик Юн никогда не встречались. Они были коллегами, которые постоянно перебрасывались дружескими подколами, и мы подумали, что легко будет выдать их за бывших, чтобы сделать новую передачу убедительнее. Их отношения полностью сфабрикованы.

Еще раз приносим свои извинения и по-прежнему надеемся увидеть вас на живом выступлении на #ПодКон.

Пару месяцев назад я убедила себя, что лгать – нормально. Мы просто рассказывали историю, так ведь? А теперь правда нагнала нас. Не знаю, что хуже: то, что все знают, что мы мошенники, или то, что это нанесло Доминику такой удар, что он даже не смог поучаствовать в разговоре.

У нас был план. Мы были соведущими, партнерами, союзниками.

На сцене мы таковыми не были.

Я сижу на одной из двуспальных кроватей, в то время как Кент прислонился к столу в углу, а на экране компьютера за его спиной бешено обновляется лента «Твиттера».

– Слушай, – говорит Кент, наконец-то закрывая крышку ноутбука. – Мне просто нужна минутка, чтобы все объяснить.

Я машу рукой.

– Сцена ваша. Объясняйте.

Словно прикидывая, как бы ему получше объяснить свое предательство, он подергивает галстук, на котором сегодня узор из крошечных микрофонов, каждый из которых издевается надо мной. Рути сидит на другой кровати, скрестив ноги и впившись в сумку-мессенджер.

– С передачей все было хорошо, – говорит Кент. – Вы с Домиником – отличные ведущие, и публика явно вас любит.

Я даже не пытаюсь сказать ему, что обо всем этом нужно говорить в прошедшем времени.

– У совета директоров какое-то время были опасения. Сперва пришлось немного позаискивать перед ними, чтобы заинтересовать их, но с этим я справился. Им наконец-то захотелось привнести что-то новое на нашу волну – особенно то, что обладает потенциалом к популярности за пределами нашей маленькой станции. – Он вздыхает, снова дергая галстук. – Но в последнее время совет все больше склоняется к тому, что содержание передачи немного… непристойно для станции и для общественного радио в целом. Что формат подкаста ей подходит больше. Мы не можем позволить себе нарушить правила Комиссии по связи.

– Хорошо, допустим, – говорю я. – Но почему просто не отказаться от передачи и не сделать нас подкастом? – Мне с трудом верится, что совет состоит из кого-то, кроме старых белых гетеросексуальных мужчин.

Он качает головой.

– Этого они тоже не хотели. По их мнению, единственным вариантом было полностью отделить «Экс-просвет» от Тихоокеанского общественного радио.

Рути подает голос:

– Но почему… – Она переводит взгляд и неуверенно смотрит на меня через очки в прозрачной оправе. – Я не могу осмыслить тот факт, что Шай и Доминик были согласны лгать с самого начала. Что вы привели меня на передачу, ничего мне не сказав.

– Рути, мне очень жаль, – говорю я. – Я знаю, этому нет оправдания, но… Я хотела тебе сказать. Много раз.

– Мы были друзьями, – говорит она, и это задевает меня сильнее, чем что-либо из сказанного Кентом.

И все же что-то не сходится.

– Но зачем саботировать нас? Почему бы просто не снять нас с эфира? Дать Доминику возможность вернуться к журналистике? – Его имя горько звучит у меня на языке.

– Несколько крупных дистрибьюторов подкастов… проявили интерес. Я знал, что они придут к вам и предложат ставку, с которой мы бы не смогли потягаться. – Он проходит рукой по своему морщинистому, побитому жизнью лицу. – Теперь я понимаю, что это было ужасной ошибкой, но я не хотел, чтобы станция потеряла кого-либо из вас. Чем бы ты ни занималась на станции, Шай, как продюсер или как ведущая – ты исключительная сотрудница. У нас таких, как ты, больше нет.

Забавно, что он не говорил мне об этом раньше, когда я спрашивала у него о своем выпуске о го́ре или когда «Звуки Пьюджет» угодили на плаху. Как удобно, что он вспомнил об этом именно сейчас.

Интересно, не означает ли «исключительная» на самом деле «послушная».

– И вы хотели сохранить Доминика.

Виноватая улыбка.

– Ну… разумеется.

– Поэтому вы саботировали нас прямо перед важнейшим выступлением в нашей карьере. Решили, что раз мы не достанемся ТОР, то пускай не достанемся никому? Это не вам решать! – Я вскакиваю на ноги, и у меня в венах пульсирует гнев. Такой ярости я еще никогда не чувствовала. – Как можно быть настолько мстительным?

– Я не знал, что так будет, – настаивает он. Ему хватает наглости выглядеть смущенным. – Шай, мне правда жаль. Я не знал, что публика отреагирует так, как отреагировала.

Не верю ни единому слову. Он наверняка хотел, чтобы именно так все и случилось. Я всегда думала, что он действует из лучших побуждений – что он немного напористый, но в конечном итоге хороший мужик. Хороший мужик, который хочет лучшего для своей станции и ждет лучшего от своих сотрудников. И тем не менее вот он какой на самом деле – способный уничтожить мою карьеру одним кликом.

Один клик после месяцев вранья, которое я почти не подвергала сомнению.

– Ты понятия не имеешь, как тяжело держать станцию на плаву, – говорит Кент. – Думаешь, каждое СМИ такое благородное, какими их хочет видеть Доминик? Думаешь, все в этой среде хотят нести добро? Все, чего хотят люди, – это лайки. Всем плевать на контент. Вот так и выживаем, Шай.

Я подхожу к нему в гневе, жалея, что у меня нет хотя бы пары сантиметров роста Доминика.

– Нет, не все. Я отказываюсь в это верить. Журналистика работает по-другому.

– Ты согласилась на это. Если ты по-прежнему лелеешь возвышенные идеи о журналистике, то веришь в ту же самую ложь, что продавала публике. Рынок безжалостен, и все мы просто пытаемся выжить.

Передача отобрала принципы и у Доминика. И пускай он согласился на это только после того, как его загнали в угол, но он согласился. Мы оба согласились.

– Что нам теперь делать? – тихо спрашивает Рути. Я почти забыла, что она все еще здесь, и ненавижу себя за это.

Кент выдвигает стул и как можно спокойнее усаживается под безмятежным акварельным пейзажем. Будь у меня возможность сменить интерьер, я бы все обернула красной и оранжевой тканью, исполосовала бы ножом мягкие подушки. Все бы здесь расхуярила.

– Вот это уже сложнее, и поверьте: лично мне это совсем не нравится, но такое у совета распоряжение. А я его просто передаю. – Еще одна неприкрытая ебаная ложь. – Поскольку передачи больше нет, я не могу платить вам всем. Доминика я могу использовать для расследований – по крайней мере, пока все не уляжется, – а затем вернуть его в эфир как репортера. Но я смогу взять только одну из вас в качестве продюсера на полставки… – Его глаза ожидающе переключаются между нами.

Хочу здесь все спалить. То есть я все-таки не настолько «исключительная».

– Ну разумеется, у вас есть место для Доминика, – плююсь я. – Вы правда предлагаете нам с Рути выбрать, кому достанется необыкновенная работа продюсера на полставки? Я пахала на этой станции десять ебаных лет, и вас устраивает дать мне утешительный приз, в то время как Доминику достанется приятная работенка, за которую сотни людей готовы убить? Никогда не думали, что станция, быть может, страдает из-за вас, Кент, и из-за того, как вы ею руководите?

– Я понимаю, что сейчас ты немного на нервах, – говорит Кент ровным голосом, словно пытаясь успокоить младенца, закатившего историку. – Мы все сейчас немного…

– Я, блядь, не на нервах! Иди в жопу со своими сексистскими эвфемизмами. – Я направляюсь к двери. – С меня хватит. Даже если бы у тебя была для меня половина работы, я бы ее не взяла.

Десять лет – и я больше не нужна станции. Кент никогда не был верен мне.

Но один человек должен был хранить мне верность, и я выхожу из комнаты, готовясь выместить на нем свою ярость.

* * *

Он в нашем номере.

Он в нашем номере и спокойно пакует одежду, словно наши карьеры только что не взорвались.

– Хорошие новости, – говорю я, удивляя себя тем, насколько у меня ровный голос. – У тебя все еще есть работа.

Он роняет пару носков, которую держит, и поворачивается ко мне. Его щеки розовые, а плечи напряглись, и он почему-то выглядит таким маленьким, словно сложил себя в чемодан вместе с рубашками и бутылочкой шампуня для путешествий.

Вчера ночью я подумала, что влюбилась в него.

Хуже всего то, что сегодня я по-прежнему его люблю.

– Шай, – говорит он, – мне чудовищно жаль. Я…

– Я поговорила с Кентом, – говорю я, потому что, хотя и жажду объяснений, должна пересказать ему встречу, которую он пропустил, потому что убежал со сцены, опозорив меня перед сотнями людей. И тысячами – в соцсетях. – Твиты – его рук дело. Оказалось, совет директоров хотел снять передачу с эфира, а Кент боялся, что нас переманят к себе другие дистрибьюторы. Поэтому он нас наебал. Но как я уже сказала, тебе по-прежнему более чем рады: можешь заниматься расследованиями. А нам с Рути остается только побороться за место продюсера на полставки.

У Доминика отвисает челюсть.

– Я не… что?

Я направляюсь к наполовину расстегнутому чемодану на полузаправленной кровати, где мы спали прошлой ночью, и начинаю наобум закидывать в него вещи. Я слишком расстроена и слишком зла, чтобы соблюдать порядок.

– И хуже всего даже не это. Насрать на передачу. – Слезы жалят мне глаза. – Все, чего я хотела – ощутить поддержку, когда на нас набросилась публика. И ты не произнес ни слова!

– Мне очень жаль, – повторяет он, по-прежнему выглядя разбитым и теряя еще пару сантиметров роста. Он словно думает, что, достаточно уменьшившись, сможет заработать мое прощение. Но его извинения плоские, пустые. – Я правда думал, что все будет хорошо. Мы все расписали, и ты так классно держалась, а потом… потом все пошло наперекосяк. И у меня не было сценария. Я не возражал против того, что ты говорила. Ты знаешь это. Я просто застыл. Я хотел что-нибудь сказать, но просто… не смог. А когда посыпались обвинения, я даже не мог перевести дыхание.

– Как будто я могла! – ору я. – Ты унизил меня. Прошлой ночью мы… – Я обрываю фразу, поднимая очки и прижимая пальцы к глазам, чтобы не дать слезам закапать лицо. – Мы обещали друг другу, что попробуем встречаться по-настоящему. Я понимаю, что отношения для тебя в новинку, но представляешь, какое дело? Партнеры так не кидают друг друга.

Но правда вот в чем: несмотря на всю злость, я, возможно, сумею его простить. Когда-нибудь. Он не равен своему страху сцены, и чем больше времени пройдет после ПодКона, тем яснее я это осознаю. Мне потребуется время, чтобы зализать раны, но, возможно, мы сумеем вернуть часть того, что потеряли. До сегодняшнего дня все было так хорошо. Я была так уверена, что это продлится дольше.

– Я могу вернуться и поговорить с Кентом…

– Ты собираешься принять его предложение? – спрашиваю я. – Ты правда собираешься дальше работать на этот кусок говна?

И он просто смотрит на меня, словно ему даже не приходило в голову отказаться работы.

От этого взгляда рушится моя последняя надежда на примирение. Поэтому я и не хотела привязываться к нему. Я влюбляюсь слишком сильно и слишком быстро, а другой человек не может ответить взаимностью. Мужчины всегда подводили меня. Эти изобретательные подонки просто находят новые способы сделать это.

– Я… я не знаю, – говорит он. – Может быть? Я сейчас не могу мыслить ясно.

– Нет-нет, прими предложение. Ты же настоящий журналист, верно? Сходи переговори со своим дружком Кентом. Он настоящий заступник. В любом случае он всегда предпочитал тебя, а не меня.

– Бля. – Он запускает руки в волосы и закрывает ими лицо. В такие взлохмаченные волосы я бы вчера с удовольствием залезла руками. – Бля, Шай, я просто хочу, чтобы ты меня простила. Пожалуйста, скажи, что мне нужно для этого сделать.

– Конечно. Почему бы тебе не выбежать на сцену и не рассказать всем, что ты тоже во всем этом участвовал и что я не единственная гребаная идиотка? – В ответ он молчит, и я встряхиваю головой. – Но хуже всего то, – продолжаю я, швыряя зубную щетку в чемодан, не зная, чья она, – что я начинала в тебя влюбляться. Но, видимо, мое придурочное сердце снова заставляет меня цепляться за тех, кто этого недостоин.

Я наблюдаю за его лицом, и какая-то мазохистская часть меня ищет признаки того, что он чувствует то же самое. Проблеск эмоции – но уверена, это просто грусть. Не любовь.

– Не знаю, что сказать. – Он оседает на кровати между нашими чемоданами.

– Да, это с тобой случается постоянно. – Я пытаюсь застегнуть чемодан, но настолько неуклюже побросала вещи, что он не закрывается. – Может быть, именно этого ты всегда и хотел. Это ты с самого начала не верил в передачу. Теперь тебе больше не нужно ее вести.

– Поначалу так и было, – признает он, – но мне нравилось вести передачу. Мне нравилось вести ее с тобой.

– Даже если это так, передача была плохим решением с самого начала. – Я еще раз пихаю чемодан. – Ну давай, давай же, просто закройся нахер. Это ведь твоя единственная работа. – Все это было ложью. Включая нас.

– Ты ведь не всерьез? Что между нами все было ложью. Давай помогу…

– Я справлюсь, – говорю я сквозь сжатые зубы, опускаясь на чемодан всем весом, чтобы с силой застегнуть молнию, и выдыхаю, когда он наконец закрыт.

Я так ужасно хочу сказать ему, что, разумеется, говорила правду. Разумеется, я хочу забраться обратно в постель и дать ему обнять меня, пока не перестану чувствовать себя абсолютно, безнадежно потерянной. Разумеется, между нами все было на самом деле.

Но честно говоря, больше я в этом не уверена.

– Давай вернемся в Сиэтл и отдохнем, – говорит он. – И поговорим обо всем, когда успокоимся?

– Я спокойна. – Я с глухим шлепком швыряю чемодан на пол. – И хватит с меня разговоров. Так что, видимо, в следующий раз услышу тебя, когда вернешься на ТОР.

Слезы начинают литься ручьем, как только я захлопываю за собой дверь.

33

Не помню ни поездки в аэропорт, ни раннего рейса, на который мне удается сесть, ни дороги домой. Ничего не чувствую, когда подбираю чемодан с багажной ленты, забираю Стива из отеля для собак и когда раз за разом обновляю профили в соцсетях, пока не удаляю свой аккаунт из каждой, потому что для меня это слишком.

Мое имя – хэштег.

Я превратилась в шутку.

Посмешище общественного радио.

Доминику хватает наглости написать мне.

Шай, ты даже представить не можешь, как мне жаль.

Пожалуйста, прости меня.

Давай поговорим?

Удалить, удалить, удалить.

Когда я щелкаю всеми выключателями в доме, на меня с каждой поверхности таращатся спонсорские товары. Кукурузные туфли, которые, к слову, потрясающе пахнут. Стельки, сшитые на заказ, которые были удобными один день, а на следующий – стерли ноги в кровь. И если я увижу хоть еще один фруктово-ореховый батончик, то закричу.

Я заползаю в кровать на бесплатный и в каком-то смысле изменивший мою жизнь матрас с эффектом памяти и зарываюсь лицом в мех Стива. Он, видимо, понимает, что мне херово, потому что ведет себя тише, чем свойственно его энергичной натуре. Я сама устрою для себя праздник жалости – без стыда и в полном одиночестве. Никто меня за это не осудит, ведь никто об этом не узнает.

– Включая тебя, Стив, – бормочу я, когда ловлю его за тем, что он как-то особенно дико смотрит на меня косым взглядом.

Следующие несколько дней я зомби. Я игнорирую сообщения и звонки от мамы, Амины, Ти Джея и Рути, игнорирую новые сообщения от Доминика. Свадьба на следующей неделе, и я понимаю, что мне придется увидеться с Аминой и объяснить всем, какая я позорная врунья. Но пока не время. Еще нет.

Я не обновляю подкасты и не включаю радио. Я знаю, что наша – их – кампания уже совсем скоро, и не могу слушать, как они просят денег. «Позвоните сейчас, оформите ежемесячное пожертвование в двадцать долларов и в подарок вы получите футболку ТОР…» Я каждый год с таким нетерпением ждала нового дизайна футболок. Они все лежат у меня в ящике – от первой до последней, разной степени мягкости в результате бесчисленных стирок. Обожаю эти футболки. Я буду по ним скучать.

Господи, сколько же футболок «Экс-просвета» очутятся в секонде или на свалке?

Я отдала весь свой третий десяток общественному радио, а оно отплатило мне совсем не так, как я рассчитывала. И все же удивительно, но… когда я думаю, что мне больше никогда не придется возвращаться на ТОР, я чувствую что-то вроде облегчения. Разумеется, так же присутствуют несчастная любовь и унижение, но облегчение есть. Передаче конец. Моей карьере на общественном радио – тоже, но мне больше не придется нести на своих плечах ношу этой лжи, и я смогу немного выпрямиться. Я долгие годы работала не покладая рук, ночами и по выходным. Без перерывов. Может, теперь у меня будет время решить, чего я действительно хочу.

Может, как только утихнет скандал в соцсетях, а я перестану каждый день выпивать по бутылке вина, то смогу понять, что все вообще-то не так уж плохо.

В конце концов этот провал уберег меня от самой большой любовной катастрофы в моей жизни.

На четвертый день после ПодКона я наконец-то открываю ноутбук. Я переношу его на диван и отпихиваю контейнер из-под еды, чтобы поближе держать еще одну опорожненную наполовину бутылку вина. Вместо того чтобы сразу зайти в соцсети или на рабочий почтовый аккаунт, который уже наверняка удален, я открываю файл, к которому не прикасалась вечность.

У моего папы были всевозможные записывающие устройства – некоторые из этого века, еще больше – из предыдущего. Мы спорили об аналоговой и цифровой записи в перерывах между работой над многочисленными «радиошоу». В конце концов я загрузила все на свой компьютер и спрятала в папку с простым названием из его инициалов «ДГ». Как будто, назвав ее двумя буквами, мне будет проще в нее заглядывать.

Но дело в том, что людей теряют не единожды. Это происходит всякий раз, когда делаешь что-то классное и хочешь, чтобы умершие тоже это увидели, всякий раз, когда у тебя проблемы и нужен совет. Всякий раз, когда терпишь неудачи. Утрата разъедает твои представления о норме, а на ее месте вырастает нечто совершенно ненормальное, и тем не менее ты все равно ищешь способ тянуть эту лямку дальше.

Десять лет – и я по-прежнему теряю его каждый день.

Поначалу слышать его голос через колонки ноутбука до невозможного больно. Наше записывающее оборудование было слишком хорошим – нет статики, звук как будто ни на секунду не состарился.

– Вы слушаете «Новости с Дэном и Шай», – говорит он тем самым идеальным голосом, и я отпиваю еще вина.

Я слышу хихиканье одиннадцатилетней Шай.

– Нет, нет, сначала ты должен сказать мое имя.

– Упс, извиняюсь, вылетело из головы. Попробуем еще разок. Это «Новости с Дэном и…»

– Пап, ты снова ошибся!

– Ой, блин, да? Еще разок…

Разумеется, он делал это сознательно. Сейчас я это слышу.

Я слушаю, как мы препираемся, смеемся, рассказываем истории. Это трогает, и у меня щемит в сердце, но записи не привносят той ясности, на которую я надеялась.

Факт: я обожала записывать передачи со своим папой.

Факт: я хотела вырасти и звучать по радио.

Я мечтала рассказывать истории, которые бы заставили людей что-то почувствовать – так же, как когда-то почувствовала я с помощью радио. Какое-то время собственное успешное шоу казалось ответом на главные вопросы моей жизни. Оно было доказательством, валидацией.

«Экс-просвет» дал мне все это, пускай и ненадолго, но если быть до конца честной с самой собой, я не чувствовала этого на Пало́миной передаче уже очень, очень давно.

Я продолжаю пролистывать файлы. Я и так опустилась на самое дно, так что немного страданий не повредит.

Самое смешное, что папа бы наверняка был в восторге от того, что произошло во время живого выступления. О, он бы точно был во мне разочарован, но он обожал, когда эфир шел не по плану. Он жаждал этих моментов человечности, когда слушателям удавалось разглядеть за радиоперсонами настоящих людей.

Что ж, наслаждайся, пап. Вот так я и села в лужу на общественном радио.

34

Мама выходит замуж на заднем дворе моего детства в погожий июльский день.

Чуть меньше двадцати пяти градусов, идеальное сиэтлское лето, и она светится в своем синем комбинезоне: рыжие волосы собраны в причудливый узел, пара кудрей падает ей на плечи. Фил – в черном льняном костюме и при синем галстуке, и оба не перестают улыбаться.

Свадьба небольшая – всего около тридцати человек. Мама с папой всегда гордились нашим задним двором – видит бог, папа провел достаточно времени, ухаживая за ним. Оказалось, здесь хватает места для хупы[46], нескольких рядов стульев и небольшого танцпола. Все украшено желтыми розами и изящными каллами – сочетание любимых цветов мамы и Фила, – а вдоль забора мы вывесили чайные свечи. Сначала выступит струнный квартет их друзей из оркестра, а затем они выступят сами – вдвоем.

Мне больно оттого, что далеко не каждому доводится увидеть своего родителя таким влюбленным, и я понимаю, как мне повезло увидеть маму такой.

Увидеть ее в любви не единожды, а дважды.

Моих новых сводных братьев и сестер и их детей достаточно, чтобы оживить и наэлектризовать маленькую вечеринку, и хотя я с теплотой вспоминаю тихие застолья со своими родителями, думаю, я смогу привыкнуть к веселью.

Нужно так много всего подготовить, что я не успеваю пообщаться с Аминой и Ти Джеем, которые прибывают непосредственно перед началом. Да, рано или поздно мне придется с ними поговорить, но я откладываю этот момент как могу. В приоритете сегодня мама.

Церемония короткая и милая. Мама и Фил сами написали для себя в меру слащавые клятвы. По еврейской традиции они разбили стекло, после чего мы выкрикнули «мазл тов!», а по нигерийской – осыпали невесту с женихом деньгами, которые они собираются пожертвовать в фонд по борьбе с раком в память об умершей жене Фила.

– Как ты? – спрашивает у меня после церемонии новая сводная сестра Диана, пока мы стоим в очереди у небольшого шведского стола рядом с танцполом.

– О… я в порядке, – отвечаю я, потому что между нами еще нет той близости, когда я могу признаться ей, что тону в жалости к себе со здоровой примесью самобичевания. Но, может быть, когда-нибудь мы достигнем этого уровня доверия. – Просто… ищу работу. Как ни странно, никто не стучится в дверь, стоя на коленях с предложениями меня взять.

– Да, на рынке сейчас ситуация непростая. Слушай, если хочешь побыть нянечкой, – говорит она, подмигивая, – то мы сейчас как раз рассматриваем кандидатуры.

Я натягиваю улыбку. Хотя мне и нравятся ее дети, вряд ли бы я смогла находиться рядом с ними весь день. Я до сих пор не знаю, хочу ли завести собственных.

– Звучит соблазнительно, но я, пожалуй, пас, – говорю я, и она щелкает пальцами.

– Блин. А я уже решила, что мы сможем сторговаться по-семейному. Нянечки не дешевые, знаешь ли.

– Пытаешься заманить Шай на место няни? – спрашивает ее муж Эрик, подходя с бокалом белого.

– Да, но что-то никак. Кого эти бесы терроризируют на сей раз?

– Они спокойно едят равиоли. Или, по крайней мере, будут есть следующие несколько минут. – Он салютует мне бокалом. – Шай, принести тебе что-нибудь?

За последнюю неделю я выпила столько вина, что хватило бы на десять свадеб, так что, наверное, не стоит.

– Нет, спасибо – отвечаю я. Боже, они и впрямь такие милые. Не знаю, почему я прежде сомневалась.

Поскольку я выждала, пока все в очереди не возьмут еду со шведского стола, то с полной тарелкой направляюсь к единственному столу с незанятыми стульями. Разумеется, именно за этим столом сидят Амина с Ти Джеем. На ней сиреневое платье, которое мы, помнится, вместе купили на распродаже в прошлом году – интересно, помнит ли она бутик в Кэпитол-Хилл, где я купила свое, бледно-голубое. Все в ней так знакомо, что мне не верится, что с момента нашего последнего разговора прошли месяцы.

Ти Джей мягко подталкивает ее.

И я просто… разваливаюсь на части.

* * *

Мы с Аминой заходим поглубже в сад, чтобы поговорить.

– Не могу поверить, что все это произошло на самом деле, – говорит она, усаживаясь рядом со мной на каменную скамью, которую мой папа установил здесь много лет назад.

– У меня тоже в голове не укладывается, – признаюсь я. – Иногда кажется, что это дурной сон, но потом я просыпаюсь – и нет, я действительно опозорилась и все еще без работы.

Она сжимает мою руку, и я кладу голову ей на плечо.

– Жаль, что меня не было рядом. Я вовсе не ненавижу Сиэтл, клянусь. Просто мне так хотелось перемен. Все, что я сказала, было абсолютно неуместным.

– Может быть, – соглашаюсь я, – но я не думаю, что ты была совершенно неправа. Странно, но в глубине души я чувствую облегчение. Наконец-то мне больше не нужно лгать. И наконец-то я могу разобраться, существует ли для меня работа в другой сфере.

– Шай Голдстайн – и не на общественном радио? – говорит она с преувеличенным удивлением. – Куда катится этот мир?

И это самое страшное: я так давно определяла себя через общественное радио, что никогда не задумывалась, кто я без него.

Может быть, правда в том, что я боялась узнать.

Амина открывает вышитый бисером клатч.

– Знаю, не по правилам дарить подарки дочери невесты, – говорит она. – Но я заказала их еще до того, как мы поссорились. Собиралась подарить тебе твой до того, как уеду, но…

– Пипец. Только не говори, что… – Я распаковываю серебряный браслет с выгравированной на нем аббревиатурой ЧБСЗБМ. – Ты сделала для меня браслет с ЧБСЗБМ.

– Чтобы ты никогда не забывала, – говорит она с ухмылкой.

– Пожалуйста, скажи мне, что сделала себе такой же.

Она достает парный браслет и надевает его.

– А как же.

Мы продолжаем наверстывать упущенное. Амина рассказывает мне о своей работе, Вирджинии, влажности, к которой были совершенно не готовы ее волосы. Спустя какое-то время нас находит Ти Джей и приглашает Амину на танец. Она вскидывает брови, глядя на меня, и я жестом показываю ей, что все в порядке. Мы тоже будем в порядке – или, по крайней мере, попытаемся.

Я возвращаюсь к гостям, проскальзывая на незанятый стул возле мамы.

– Как тебе удается выглядеть безупречной даже после двух часов танцев? – спрашиваю я у нее.

– О, перестань, – говорит она, но светится. – Я знаю, что ты притворяешься веселой перед гостями и ценю это, но со мной можешь быть честной. Как ты?

Я благодарна ей, что она не стала меня судить за то, что я лгала перед тысячами слушателей в прямом эфире. Должно быть, она понимает, что я уже по горло сыта обвинениями из каждого уголка интернета.

– Фигово, – признаю я, пробегая пальцами по лепесткам ближайшей каллы. – Но я попытаюсь все исправить.

– А Доминик?

– Он вернулся на ТОР. Занимается расследованиями. – Видимо, его извинения действительно были пустыми, если он спокойно продолжает получать от них деньги и работает с Кентом. То, что он по-прежнему там, встав на сторону Кента, а не на мою, кажется мне чудовищным предательством. Если бы только мое сердце смогло это понять.

– Я так увлеклась передачей, что меня уже не волновало, что мы лжем людям, что они давали нам деньги, потому что поверили в ложь. В этом смысле мы и впрямь поступили… паршиво.

– Ты хотела хороший материал, – непринужденно говорит она. – И приняла неверное решение. Доминик, судя по твоим рассказам, сделал то же самое.

– Все бы ничего, если бы я только сумела перестать его любить.

– Знаешь, сколько раз я думала, что все бы ничего, если бы я только сумела перестать любить твоего отца? – спрашивает она, качая головой. Наверное, странно с ее стороны вспоминать его в день своей свадьбы, но это доказательство того, что он по-прежнему с нами. – Все годы терапии, одиночества, горя… Если бы я могла щелкнуть пальцами и отключить свои чувства, все было бы куда проще, верно?

– Это было бы ужасно, – говорю я. – Проще, да, и тем не менее ужасно.

Теперь я вспоминаю все случаи из истории своих отношений, когда я слишком рано признавалась в любви. Уверена, я говорила всерьез, но все равно это ничто по сравнению с любовью к Доминику. Я скучаю по самым маленьким, простым вещам: его редкой ямочке, шуткам о разнице в возрасте, страсти к чугунным сковородкам. По тому, как он лежал в моей постели, да, но еще и по тому, как он доверил мне самые болезненные воспоминания, а я ему – свои.

Может быть, эти вещи не такие уж маленькие и простые.

Квартет переходит к каверу на песню September, и на площадку выходят новые пары.

Но мама, судя по всему, потерялась в мыслях.

– Знаешь, я ревновала тебя к Дэну.

– Что? – спрашиваю я, действительно думая, что ослышалась.

– Глупо, да? По крайней мере, сейчас точно прозвучит глупо. У вас с папой было на двоих нечто, что вы оба так сильно любили. Ты полностью унаследовала его страсть к радио, и было забавно наблюдать за вами, но… иногда я хотела, чтобы ты хотя бы немножечко любила и музыку тоже.

О. Я и понятия не имела, что мама хотела этого. В моменты, когда твой родитель признается в чем-то настолько человечном… реальность трещит по швам.

– Мам, – тихо говорю я. – Мне… мне жаль.

Она отмахивается.

– Это не твоя вина! Тебе нравилось то, что тебе нравилось. Я не могла насильно заставить тебя любить музыку. Тебе не подошли ни фортепиано, ни скрипка, ни хор. И это нормально.

Она мне льстит. Я была безнадежна – ни ритма, ни терпения. Музыка по радио – особенно та музыка, которую слушала мама, – не будоражила меня так, как НОР. И пускай я была единственной девятилетней фанаткой «Разговоров о тачках», меня это нисколько не смущало.

– Мне нравилось, что между вами есть особая связь, – продолжает мама. – Но детей заводишь в надежде – может быть, эгоистической, – что они будут любить то, что любишь ты, и что ты сможешь с ними этим поделиться.

– А я подвела тебя.

– Нет, – говорит она твердо. – Сейчас я особенно рада, что ты провела так много времени с ним.

Я кладу голову ей на плечо, и она расчесывает мне волосы пальцами, пока Фил не утаскивает ее обратно на танцпол. Я наблюдаю за парами; в это время солнце низко опускается в небе и загораются звезды, но я не чувствую себя лишней – третьим, пятым или четырнадцатым колесом. Я не одинока, не совсем. Мне никто не нужен рядом, и я не тороплюсь заполнить пустоту. Просто мне нужен один-единственный человек, и я не знаю, как мне простить его.

Я думала, что без отца больше никогда не смогу обрести цельность. Но что, если таковы мы все – наполовину сломанные люди в поисках того, кто сгладит наши острые углы?

35

В конце концов Доминик перестает мне писать. Судя по всему, это подтверждает: что бы между нами ни было, все кончено.

Я не думала, что буду так сильно скучать, но любовь не сходит, как синяк, ноющий даже тогда, когда я о нем не думаю. Никогда я еще не чувствовала себя настолько ничтожной после прежних разрывов. Может быть, потому, что я пыталась заполнить этими парнями пространство, которое, как мне казалось, требовало заполнения, в то время как Доминик проскользнул в мою жизнь совершенно естественно – как желание, а не как нужда.

Время от времени мне пишет Рути, чтобы узнать, как дела. Она все еще не оправилась, но говорит, что хочет меня поддержать и остаться моей подругой. Не думаю, что смогла бы простить себя, если бы сожгла еще и этот мост.

У меня достаточно сбережений, чтобы протянуть до января, если я сумею избежать любых крупных кризисов, но я не привыкла бездельничать. Поэтому я концентрируюсь на поисках работы.

Если Доминика не смущает работать на Станции-которую-нельзя-называть, то я могу по крайней мере разослать резюме в парочку мест. Ума не приложу, каково быть опозоренной ведущей общественного радио. Я отправляю резюме на телестанцию, в несколько пиар-агентств и горстку компаний, которые ищут контент-креаторов (что бы это ни значило). Но никто не клюет. Может, я недостаточно квалифицирована, а может, они гуглят меня и им совсем не нравится то, что они находят.

В середине августа я получаю сообщение от Паломы Пауэрс, из-за которого едва не падаю с кухонного стула.

Слышала, что произошло. Кент пиздобол. Дай знать, если нужна помощь.

Чтобы не начать себя накручивать, я тут же пишу ей в ответ, и вуаля – мы назначаем обед на выходные. Не знаю, чего добьюсь от этой встречи, но с ней я работала дольше, чем с кем-либо еще. Та часть меня, у которой стремительно иссякает оптимизм, хочет верить, что она сможет помочь.

* * *

Мы с Паломой встречаемся в новом ресторане, где, по ее словам, готовят лучшую панцанеллу в Сиэтле. Это так похоже на Палому, что я немедленно успокаиваюсь.

На ней легкая летняя шаль, а волосы длиннее и задевают кончиками плечи.

– Не могу найти такого же заботливого продюсера, как ты, – вздыхая, говорит она между глотками сока из куркумы. – Но пока у нас все хорошо. Я думала, мне просто нравится джаз, а оказалось, я его обожаю. Вот это облегчение. И переживаю я гораздо меньше, чем на «Звуках Пьюджет». Стресс – это последнее, чего я хочу в жизни на данный момент.

– Славно слышать, – говорю я. Какой странный у нас с ней обед. Когда мы работали вместе, я бы ни за что не назвала нас друзьями. Мы никогда не обедали вместе. Не то чтобы мне не нравилось на нее работать. Я ее уважала, и между нами существовала иерархия. Или мне кажется, что существовала.

Мы заказываем по панцанелле, которая, узнаю я с восторгом, представляет собой салат из овощей и пропитанного хлеба.

Она руководит течением разговора, как во время ток-шоу.

– Сколько я его знаю, Кент всегда был сексистским говнюком, – говорит она. – Но он здорово маскируется.

– Наверное, я всегда быстро находила для этого оправдание или боялась что-нибудь сказать, потому что он, типа, мой босс. – Я вспоминаю, как он предпочитал мнение Доминика моему и как всегда просил женщин, а не мужчин делать заметки во время собраний, потому что женщины якобы «лучше подмечают детали». Из-за этого нам казалось, что к нам относятся как-то по-особенному. – Но затем мне стало ясно как день, что он обожает Доминика, а себя я почувствовала на втором плане, даже несмотря на то, что работала на станции гораздо дольше.

– Так он и работает, проворный ублюдок. Он чрезмерно обходителен и таким образом скрывает то, что глубоко презирает женщин. Возможно, он даже не осознает этого, ведь интернализированная мизогиния – тот еще наркотик. Но это не оправдывает его поведение. Я также слышала, как он хвастается тем, что нанимает не-белых людей, – словно он в одиночку решает все проблемы с инклюзией в этой сфере. – Она заговорщически наклоняется ближе, опершись о стол локтями. – А знаешь, что однажды он звал меня на свидание?

– Что?

– Ага. Я на тот момент еще не совершила каминг-аут на работе, и когда я сказала ему, что не заинтересована, он сделал вид, будто ничего и не было. Тогда он был главой службы новостей, а я – журналисткой, и он начал выдавать мне репортажи, которые больше никто не хотел брать – события настолько скучные, что станция вообще, наверное, не должна была их освещать. А еще он иногда выбрасывал их из эфира. Я пыталась обсудить это с ним, но он настаивал, что таков удел всех новичков. Так продолжалось целый год, пока меня не назначили ведущей в «Звуки Пьюджет».

– Господи, – говорю я. – Палома, мне очень жаль.

– Хуже всего то, что остальные, судя по всему, были от него без ума и безмерно его уважали, – продолжает она. – И из-за этой негласной иерархии я ничего не могла сказать вслух.

Прибывает наша еда, и пару минут мы молчим, зарываясь в салат вилками.

Наконец я нахожу слова, чтобы поведать ей о собственных комплексах.

– Я ощущала похожую иерархию, когда работала с тобой, – признаюсь я.

– Иерархию? Из-за меня?

И она выглядит настолько потрясенной, что сперва я хочу забрать слова обратно, но вместо этого продолжаю:

– Думаю, между продюсерами и ведущими существует странная динамика. Вы – это «таланты», а наша работа – сделать вашу работу как можно проще.

Я прекрасно осознаю, что говорю «наша» так, словно я все еще продюсер – словно я только что не была ведущей успешного, но обреченного шоу. Может быть, по натуре своей я и есть продюсер.

– Извини, – говорит Палома после паузы. Затем она выдавливает улыбку. – Если тебя это успокоит, я теперь сама покупаю себе семена чиа. Меня спустили с небес на землю.

– Тяжело было уйти с общественного радио?

– Тяжело было быть с него выпихнутой, – говорит она. – Уверена, Кент годами искал причину избавиться от меня. Но, думаю, для меня наступило время двигаться дальше, пускай даже сперва я этого и не хотела. Уж по чему, а по кампаниям по сбору средств я точно не скучаю.

– Стой, разве тебе не нравится клянчить деньги у незнакомых людей? – спрашиваю я, и она смеется.

– Общественное радио – это не твоя личность, – говорит она. – Кхм, это говорит тебе женщина, для которой оно было всем. Ты все еще в начале своей карьеры, а у людей короткая концентрация внимания. Если ты хочешь вернуться на радио, то можешь это сделать. Скандал его у тебя не отнимет. Я с радостью напишу тебе рекомендательное письмо, если это тебе поможет. Но если ты не уверена и если у тебя есть такая возможность… то почему бы не помедлить, прежде чем делать следующий шаг.

– Просто я работала на радио так долго, что понятия не имею, где еще могу пригодиться.

Она странно на меня смотрит.

– Шай Голдстайн, – говорит она, – если ты о себе такого мнения, то ты совсем не такая, какой я тебя представляла.

36

Я машинально провожу браслетом ЧБСЗБМ вверх-вниз по запястью. Амина иногда присылает мне фото своей новой квартиры – и да, она гораздо больше и дешевле, чем любая другая в Сиэтле. Пока мы ориентировочно назначили мой приезд на ноябрь, когда она устроится.

Тейтум, девушка Рути, работает в веганском кафе в Северном Сиэтле и поставляет нам бесплатную еду, пока мы с Рути рассылаем резюме и соболезнуем друг другу из-за отсутствия работы. Бесплатная еда выручает. Еще больше выручает алкоголь, но, честно сказать, мне правда стоит сократить его употребление днем.

Выходные не такие пустые, как я боялась, – хотя это, наверное, потому, что будни еще довольно бездеятельны. Сегодня днем я собеседовалась на позицию копирайтера в маркетинговом агентстве – не знаю, нужно ли мне это, но они были первыми, кто мне ответил. Во время разговора кто-то постучал в дверь и попросил мою собеседницу поговорить с менеджером по персоналу; когда она вернулась, то была подчеркнуто холоднее, чем прежде.

– Ты всегда можешь вернуться на коммерческое радио вместе со мной, – говорит Рути, окуная жареный батат в соус айоли из сирачи. – KZYO предложили мне прежнюю работу, но я не уверена, что соглашусь. Пытаюсь понять, какие у меня есть варианты.

Я отпиваю розé.

– Честно говоря, не уверена, что выдержу рекламные вставки.

– Не так уж они и ужасны.

Она напевает знакомый джингл, и из-за прилавка раздается крик Тейтум:

– Снова джингл огурцов? Ей запрещено его петь в радиусе пяти метров от меня – правило наших отношений.

Рути подносит палец к губам.

– Зато денег там – куры не клю-ю-ют, – напевает она.

– Я подумаю об этом, – обещаю я.

Мы возвращаемся к ноутам, и щелканье наших клавиш перемешивается с девичьим сёрферским поп-панком, раздающимся из колонок. В кафе не то чтобы людно – точнее, здесь только мы, да еще Тейтум и повар на кухне.

– Ты ведь дашь мне знать, если я могу чем-нибудь тебе помочь? – спрашиваю я у Рути через пару минут. Все еще странно сидеть напротив нее после пяти месяцев лжи.

Руки Рути зависают над клавиатурой, ее кольца сверкают в свете дня.

– Я уже сто раз тебе сказала, что простила тебя, – говорит она. – Чем бы ты там себя ни накручивала, обо мне можешь не беспокоиться.

– Ты слишком славная.

– Знаю, – говорит она. – Мне неловко спрашивать, но… есть какие-нибудь новости от Доминика?

Я качаю головой.

– Какое-то время он мне написывал, но потом перестал. Если честно, я ему не отвечала. – Я вздыхаю. – Я не могу с ним разговаривать, пока он до сих пор работает там.

– Понимаю, – говорит Рути. – Прости. Я правда так за вас болела.

Внезапно Тейтум охает за прилавком:

– Господи, – говорит она, несясь к нашему столу с подпрыгивающим темным хвостиком. Она сует свой телефон Рути.

– Твитишь на рабочем месте? – спрашивает Рути, качая головой и цокая языком. Но при виде того, что происходит на экране, ее глаза расширяются. – Господи, – повторяет Рути вслед за Тейтум. Она вырывает телефон и листает страницу.

Я наклоняюсь, пытаясь разглядеть.

– Что такое? – Поработав в ньюсруме, привыкаешь к подобной реакции, когда где-то в мире случается нечто ужасное: люди склоняются над телефонами, прижав руки ко ртам. Но Рути и Тейтум скорее шокированы, нежели расстроены.

– Включи Тихоокеанское общественное радио, – говорит Рути, похлопывая мой ноут. – У меня садится батарея.

Я издаю нервный смешок.

– Не-а, спасибо. Я просто проверю «Тви…»

– Шай. Включи ебаное радио, – повторяет Рути с такой энергией в голосе, что я не смею ей противиться.

Нехотя я перехожу на домашнюю страницу ТОР и нажимаю на маленький значок с микрофоном, чтобы включить прямую трансляцию. Тейтум выключает музыку, мы наклоняемся и слышим… новости НОР с репортажем об аллигаторе во Флориде, которого наконец-то поймали после побега из зоопарка ранее на этой неделе.

– Мы что теперь… фанатеем от аллигаторов? – спрашиваю я.

Рути закатывает глаза.

– Дождись окончания новостей.

Тейтум садится рядом с Рути, и мы ждем. Когда ТОР возвращается, сразу же становится ясно, что у них сейчас идет кампания, и из-за этого у меня как-то странно колет в сердце. Я даже не заметила, что она проходит на этой неделе.

– Мы снова в эфире и хотим рассказать, чем вы можете поддержать замечательную местную журналистику, – произносит знакомый голос. – Кроме того, пошел второй час моего эфира с извинениями. Если вы только настроились на нас, вот краткая история.

Не могу дышать.

– Все началось с девушки, – говорит Доминик, и у меня, кажется, сейчас остановится сердце. – Так ведь обычно все и начинается, да? Ну так вот. Все началось с девушки – самой умной и самой интересной, которую я когда-либо встречал. Мы были коллегами на этой станции. Она работала на Тихоокеанском общественном радио десять лет и настоящая профи своего дела. По сути, она ходячая энциклопедия НОР. Нам даже повезло побывать ведущими на одной передаче… но все пошло не по плану. Передача строилась на лжи – на том, что в прошлом мы встречались, а теперь впряглись в один проект, чтобы выдавать советы по отношениям и слушать истории других о любовных неудачах. Но по-настоящему сложным все становится, когда начинаешь влюбляться в девушку, с которой, как считают все ваши слушатели, ты уже встречался и к которой поостыл. Особенно когда твой стол прямо по соседству с ее столом.

– Шай, – говорит Рути, хватая меня за руку. – Шай.

– Я… господи. – Кафе вокруг исчезает. У меня все плывет перед глазами, и дело явно не только в розé. Все, что я вижу, – значок микрофона, а слышу я только голос Доминика. Теперь его голос звучит так естественно – лучше, чем когда-либо в прямом эфире.

– Но я облажался, – продолжает Доминик, и прерывается на смешок, который встряхивает мое сердце и заставляет его биться вновь. – У меня всегда был небольшой страх сцены, и, к сожалению, я застыл, когда был нужен ей больше всего. Я подвел ее вопреки нашему обещанию быть командой. Сегодня я здесь, чтобы сказать вам всем, как сильно сожалею насчет лжи, на которой строился «Экс-просвет», но еще больше мне хочется сказать: прости, Шай. Я не могу передать словами, как мне жаль, и все, чего я хочу, – это поговорить с тобой.

Это правда происходит. Доминик извиняется в прямом эфире.

– «Твиттер» взорвался, – говорит Рути, поднося свой телефон к моему лицу, но буквы, которые я вижу, не складываются в слова. – Судя по всему, чуть раньше он что-то говорил о малышах «Бини».

– Это самое романтичное, что я когда-либо видела, – говорит Тейтум. – Или слышала, если уж на то пошло.

– Не знаю, слушает ли она, – говорит Доминик, – но я не смог придумать лучший способ сказать ей, как серьезно я облажался. Если она даст мне второй шанс, пускай я его и не заслуживаю, то я сделаю все, что смогу, чтобы искупить вину. А кроме того… я хочу, чтобы она знала, что я люблю ее. Я люблю ее еще с острова, а может быть, и раньше. И я безумно хочу сказать ей это лично.

Звучит другой знакомый голос – Марлен Харрисон-Йейтс.

– И если вы хотите сделать взнос по телефону, чтобы Доминик не потерял работу, а станция продолжила вещание, то звоните по номеру 206–555—8803. Вы также можете сделать взнос онлайн на сайте KPPR.org.

– Господи, – в который раз говорю я, позабыв остальные слова. Моя первая мысль – выключить эфир, отрезать его, все проигнорировать. Настоять на том, что он не может подольститься ко мне. На мгновение я закрываю глаза, пытаясь ухватиться за реальность. – Он по-прежнему на станции. По-прежнему работает на них. Все это… невероятно, но это нисколько не меняет того, что он согласился на работу после того, как меня, по сути, выкинули на улицу.

– Тебе не кажется, что стоит его выслушать? – спрашивает Рути.

Глубоко внутри я знаю, что она права. Если есть возможность все исправить между нами, я должна с ним поговорить.

– Он все еще в прямом эфире. Что мне делать?

– Отправиться на станцию и сказать ему, как сильно ты его любишь, – предлагает она. – Как вариант.

– Я не могу просто так заявиться на порог. Я ведь ушла, ты забыла? Они, по сути, вытурили меня. – Я беру телефон трясущимися руками. – Я… я позвоню. – Понятия не имею, что буду говорить, но это единственное разумное решение, которое мне подкидывает разжиженный мозг.

К этому моменту номер станции практически стал частью моей ДНК, хотя я никогда и не набирала его. И все же я настолько потрясена, что пропускаю цифру, набирая в первый раз.

– Тихоокеанское общественное радио, слушаю. Какой у вас комментарий? – спрашивает Изабель Фернандес, и я ощущаю бешеный прилив эмоций от звука ее голоса.

Во время кампаний слушатели обычно звонят, чтобы поделиться историями о станции и причинами, по которым они ее поддерживают. Не верится, что я сразу же пробилась на линию.

– Изабель, это Шай. Шай Голдстайн.

Если бы я могла слышать, как кто-то таращится на телефон, то так, наверное, звучало бы немое изумление Изабель.

– Шай? Постой, давай соединю. Это же просто потрясающе!

– Нет, подожди… – говорю я, но уже слишком поздно.

Как странно – слышать радио с ноутбука, а теперь – с телефона в ожидании того, как я окажусь в прямом эфире. Не могу поверить, что делаю это, что правда, блядь, делаю это.

– Кажется, у нас звонок на линии, – произносит Доминик у меня в ухе.

– Доминик. – Мой голос дрожит.

Рути и Тейтум перегибаются через стол, чтобы все слышать. Рути держит за руку меня, а Тейтум – Рути.

Молчание на линии. Я хочу упрекнуть его, сказать ему, как смертелен мертвый эфир.

– Шай? – Его голос тоже дрожит. – Не думал, что ты услышишь. То есть… надеялся, но думал, что ты избегаешь радио, так что… вау. Просто вау. – Я пытаюсь представить его в студии – как он ходит туда-сюда, пробегает ладонью по волосам, закатывает рукава. – Так приятно слышать твой голос.

Я чувствую, как мое лицо расплывается в ухмылке. Одного лишь его голоса недостаточно. Я должна увидеть его, увидеть немедленно.

– Оставайся на месте, – говорю я. – Я быстро.

– Подожди, – говорит он. – Подожди… Шай…

Рути и Тейтум смотрят на меня с открытыми ртами.

– Что происходит? – спрашивает Рути.

– Будем надеяться, самый романтичный момент в моей жизни.

* * *

Я слишком взволнована, чтобы сесть за руль, поэтому Тейтум оставляет повара за главного, чтобы они с Рути могли меня отвезти.

Машина Рути припаркована за углом. Я сажусь на заднее сиденье, заваленное чеками, холщовыми сумками, двумя туфлями из разных пар и парочкой дисков.

– У тебя еще диски? – спрашиваю я, двигая ногой, чтобы не раздавить сборник лучших хитов Hall & Oates.

– Старая тачка, – отвечает Рути. – Что-нибудь поновее она уже не тянет.

– К тому же так Рути может вести себя хэштег «ретро», – замечает Тейтум.

– Вы что, диски же совсем не ретро, – говорю я, в то время как Рути мчит к автостраде. Мы будем в центре примерно через двадцать минут. Двадцать минут паники на заднем сиденье.

– Сорри за беспорядок, – говорит Рути. – Но если найдешь там жвачку, дай знать.

– Дай девчонке выдохнуть, – говорит Тейтум. – Ей только что публично признались в любви. – Она поворачивается ко мне. – Включить тебе радио?

– Не знаю. – Мне так стыдно, что все это слышат. Но ведь этим же мы и занимались на передаче, так ведь? – Будет здорово, если кто-нибудь сумеет меня убедить, что я не налажаю.

И они, храни их Господь, пытаются это сделать. Но к моменту, когда мы подъезжаем к знакомому зданию и Рути совершает круг по кварталу, не находя свободных парковочных мест, мое сердце подступает к горлу.

– Ты справишься, – твердо говорит Рути. – Мы будем здесь, если понадобимся. Во-первых, потому, что не можем припарковаться, а во-вторых, потому, что ты, по-моему, должна зайти туда одна.

– Удачи, – говорит Тейтум. – Мы будем слушать.

Я киваю, тяжело сглатывая.

– Спасибо. Огромное спасибо вам обеим.

На нетвердых ногах я добираюсь до служебного входа и вдруг понимаю, что не знаю, впустят ли они меня, если я позвоню.

Я беспомощно провожу карточкой по считывателю, но она, разумеется, была деактивирована. C дрожащим вздохом я нажимаю на звонок.

– Тихоокеанское общественное радио, – чирикает голос Эммы Маккормик с помехами.

– Эмма, привет, – говорю я, держа палец на кнопке. – Это я, э, Шай Голдстайн. Хотела зайти и поговорить с Домиником. Он в эфире…

– Шай, боже! – взвизгивает Эмма. – Я в восторге. Тоже хочу, чтобы кто-нибудь сделал подобное ради меня. Тебе так повезло. У нас на линии чрезвычайное положение, и мы уже набрали куда больше, чем планировали за всю кампанию. Это правда…

На заднем плане слышны звуки борьбы, а затем появляется другой знакомый голос.

– Шай? Это Марлен Харрисон-Йейтс. Я тебя впускаю.

Дверь издает щелчок.

– О… спасибо, – говорю я. Сегодняшний день утратил последние капли здравого смысла.

В холл, а затем в самый медленный из медленных лифтов – чтобы распустить пучок, а затем снова собрать волосы, протереть футболкой стекла очков и попытаться привести себя в менее кошмарный вид. Но Доминик видал меня и в худшем состоянии – испуганной и без макияжа, со слезами на лице, – и все равно любит меня.

Он любит меня.

Выйдя на пятом этаже, я вижу, как Марлен придерживает дверь станции.

– Я падка на истории о настоящей любви, – говорит она, пожимая плечами. – А Эмма замешкалась, вот я ее и поторопила.

Эмма тоже пожимает плечами – с извиняющимся, но по-прежнему энергичным видом.

Я едва успеваю насладиться фойе станции – теплым и родным, со стенами, увешанными виниловыми пластинками, – как вдруг вижу, что ко мне на полной скорости несется Кент.

– Шай! – говорит он с такой фальшивой гордостью, что у меня сводит желудок. – Мы как раз спорили, придешь ли ты. Знаю, это немного необычно, но соцсети гремят. Никогда не видел ничего подобного. Как замечательно, что ты пересилила себя и…

– Я здесь не ради тебя. – Господи, как здорово его перебить. Я жестом показываю на вестибюль. – И хотя я обожала работать здесь, я пришла не ради станции. Я здесь ради Доминика – и точка. Затем я сваливаю.

Рот Кента сжимается, и он коротко мне кивает. Длинные юбки Марлен трепещут, когда она встает перед ним. Наши взгляды встречаются, и по ее лицу пробегает короткое понимание.

– Беги, – подгоняет меня она, и я благодарно опускаю голову.

Мои бывшие коллеги, кажется, поняли, что происходит, и они присоединяются к нам в вестибюле с вытаращенными глазами и распахнутыми ртами, а я пробираюсь к месту, где больше всего чувствовала себя собой. Глубокие вдохи. Одна нога за другой. Я справлюсь.

Я зажмуриваюсь, а затем, когда открываю глаза, вижу его, стоящего посреди студии, словно во время филибастера[47]. На одежде ни складки, но волосы помяты – совсем как я и представляла. Челюсть поросла темной щетиной, а на голове студийные наушники. Прекрасный, горячий, нежный и добрый. Парень, в которого я так боялась влюбиться.

Когда его взгляд встречается с моим, выражение его лица полностью меняется. Улыбка растягивается от одного края рта к другому, выманивая ямочку, а затем он ухмыляется во весь рот. Его темные глаза светлеют, а плечи расслабленно опускаются. Невероятно наблюдать за этой трансформацией.

Он направляется к двери, но, видимо, забыл, что на нем наушники, и провод тянет его обратно к столу. Умилительно наблюдать за тем, как он возится с ним, пытаясь освободиться.

– Наденьте на нее петличку, – говорит кто-то – даже не знаю, кто.

А затем меня толкают в студию к мужчине, который только что выплеснул мне душу в прямом эфире. Наушники подключены и нацеплены мне на голову – неужели они всегда были такими тяжелыми?

– У нас перерыв на новости, – звучит голос Джейсона Бернса у нас в ушах. – У вас четыре минуты перед выходом в эфир.

– Привет, – говорит Доминик. Не слово, а хриплый выдох.

– Привет.

Я думала, что побегу к нему, что он подхватит меня и страстно поцелует. Что внешний мир отпадет, постепенно затухнет, исчезнет вместе с финальными титрами.

Но ничего из перечисленного не происходит. Мои ноги превращаются в бетон. Мы смотрим друг на друга с вытаращенными глазами, словно не зная, что теперь делать.

– Отлично… отлично выглядишь, – говорит он еще немного хриплым голосом. Мне стоило захватить леденцы.

– Спасибо, – говорю я, как бы ненавязчиво пробегая рукой по волосам еще раз. – Ты, э, ты тоже.

Нам все еще нужно столько друг другу сказать, но теперь, когда я здесь вместе с ним, я не знаю, с чего начать. Разумеется, я мечтала о том, что мы помиримся, но никогда не могла себе представить, что это произойдет вот так – что Доминик будет стоять как вкопанный, не зная, что делать со своими руками.

– Ну что, у тебя все… хорошо? – спрашиваю я. – После того, как передачу сняли с эфира?

Он кивает, но затем кривится.

– На работе все… скажем так, нормально. Но если начистоту, то я чувствовал себя последним куском дерьма.

Я улыбаюсь – не потому, что он чувствовал себя куском дерьма, а потому, что я чувствовала себя так же.

– И я, – неслышно говорю я.

– Тридцать секунд, – произносит кто-то.

– Мне пора возвращаться в эфир, – говорит он.

Блядь. Блядь. Мы даже нормально не поговорили.

– Хочешь… – Он сглатывает. – Хочешь выйдем в эфир вместе?

Все началось в эфире. Закончиться – каким бы ни был финал этой истории – все должно там же.

– Да, – тихонько говорю я.

Коллектив ТОР выстроился у студии, а Кент что-то листает на своем планшете. Мне нужно сосредоточиться на чем угодно, кроме него.

– К нам присоединяется Шай Голдстайн, – говорит Доминик, когда загорается знак «ИДЕТ ЗАПИСЬ». Ух, ностальгия ударяет по мне с такой силой, что приходится сесть в кресло.

– Привет, – махаю я, хотя знаю, что никто из слушателей меня не видит.

Доминик садится рядом.

– Последние два с половиной часа я тут, типа, душу изливал.

– Слышала, ага. – Я через силу смеюсь. – Прости, сама не знаю, что в этом смешного.

– Нет, это и впрямь смешно, – признает он. – Мы убедительно лгали о том, что встречались, потому что так много спорили. Но потом мы начали влюбляться друг в друга. Какое-то время мы это скрывали, а когда наконец признались себе, то должны были прятать это от публики. Но все пошло наперекосяк, и теперь… теперь я совсем ничего не понимаю.

– Когда ты промолчал на сцене в Остине и после этого просто сбежал… – Я качаю головой, все еще не в силах забыть унижение. – Так я еще себя никогда не чувствовала. «Стыд» – это еще очень слабо сказано. Весь месяц я пыталась определиться, должна ли вообще работать на радио, но теперь, вернувшись сюда… Пускай со станцией все и покончено, это не значит, что я перестала считать радио охуенным.

Упс, штраф от КПС.

Это ударит по карману станции.

И мне абсолютно все равно.

– И ты охуенная специалистка, – говорит он, на что я вскидываю брови. Это он здесь до сих пор работает, а не я.

– Я здесь со времен универа, – говорю я, обращаясь скорее к публике, нежели к нему. – Поэтому я не была готова к тому, что получу работу мечты, наконец-то окажусь в эфире, а потом так быстро распрощаюсь с журналистской карьерой.

– Но еще не все потеряно, – говорит он. – Все в твоих руках.

– И я это знаю, – говорю я, потому что глубоко внутри понимаю, что он прав. – Думаю, больше всего меня задело то, что после того, как все развалилось, ты продолжил работать здесь. У тебя по-прежнему была работа, а у меня – нет. И я не могу тебе этого простить.

Он кивает, давая словам осесть.

– Я хотел объясниться. Я должен был объясниться, но не виню тебя за то, что ты игнорировала мои сообщения, потому что я, наверное, тоже не стал бы на них отвечать. – Он подъезжает на кресле чуть ближе, касаясь своим ботинком моей туфли, и этот жест напоминает мне о том, как однажды мы допоздна засиделись на станции, выдумывая легенду. Это был один из первых случаев, когда я поняла, что, наверное, испытываю к нему чувства, хотя и старалась их отрицать любой ценой.

– Я стесняюсь выступать перед большими группами людей. Так было всегда. Когда мы записывали передачу вместе, все было нормально, но в Остине меня накрыл худший страх сцены в моей жизни. И это только отчасти оправдывает мой поступок, я понимаю. Тебе тоже на сцене пришлось нелегко. Тебя, как и меня, пропустили через мясорубку. Но это правда. Я застыл из-за волнения, и в этом водовороте из мыслей я волновался, что любое неверное слово может уничтожить мою журналистскую карьеру. Больше всего на свете я хотел быть серьезным репортером, но в процессе забыл об этом. Только вот когда я вернулся на работу, все было не так. Ты не представляешь, как больно мне было остаться здесь и каждый день приходить на эту работу без тебя. Любой, даже малейший карьерный успех кажется бессмысленным, пока в личной жизни все не так. Я тебя опозорил, и мне очень, очень жаль. Если бы нам выпал второй шанс, то я бы однозначно тебя поддержал. Без малейшего сомнения.

Он переводит дыхание, прежде чем продолжить, и я еще раз прикладываю руку к груди, чтобы успокоить колотящееся сердце.

– В первый же день после возвращения на работу я хотел уволиться. Но я знал, что приближается кампания, поэтому подумал, что это, возможно, мой последний шанс.

– Последний шанс для чего?

На экране компьютера рядом с нами возникает окошко чата. «БЕШЕНЫЙ ПРИТОК ПОЖЕРТВОВАНИЙ, ПРОДОЛЖАЙТЕ В ТОМ ЖЕ ДУХЕ!» Но мы делаем это не ради них.

Губы Доминика изгибаются в знакомой полуулыбке. Я хочу ощутить эту полуулыбку у себя на затылке, на горле. Я хочу простить его.

– Ты ведь слышала, что я сказал в эфире, – говорит он.

– Скажи еще раз. – Я придвигаюсь ближе, касаясь его коленями. – Скажи мне, будто я – единственный человек здесь. Будто нас не слушают сотни людей.

– Тысячи, – шепчет он, и я невольно улыбаюсь. – Я хочу попробовать снова. Никакой лжи, никакого притворства. Абсолютная прозрачность.

Его пальцы касаются моих.

– Я всегда признаюсь в любви первой и никогда не слышу признания в ответ, – говорю я. – Такая у меня проблема – наверное, я слишком тороплю события. Но… на сей раз я хочу быть смелой.

– И я, – говорит он, а затем быстрым движением выдергивает наши наушники, снимая нас с эфира.

Снаружи коллеги всплескивают руками и колотят кулаками о стекло, но никто не ломится внутрь.

– Я люблю тебя, – говорит он лишь мне одной, касаясь моей щеки рукой и пробегая большим пальцем по подбородку. – Я люблю тебя, Шай.

– Доминик. – Теперь мы вдыхаем одновременно, с той же ритмичностью, что метроном моей матери. – Я люблю тебя. Я так сильно тебя люблю. Я люблю твой голос, твои чугунные сковородки и то, как ты обернул моего пса в футболку, когда он был испуган. Я люблю даже твою коллекцию малышей «Бини».

Одной рукой он втыкает наушники обратно, а другой все еще держит меня.

– Между прочим, я увольняюсь, – говорит он.

А затем, почувствовав себя сильной, я говорю:

– Пошел ты на хуй, Кент.

Я с кристальной ясностью произношу эту фразу в микрофон, наслаждаясь силой собственного голоса.

– Удачи с ебаными штрафами! – А затем выдергиваю шнур.

– Я люблю тебя, – еще раз говорю я Доминику, потому что не могу перестать. Я хватаю его за ворот рубашки и притягиваю к себе, его руки проскальзывают в мои волосы. – Я люблю тебя, люблю, люблю…

Его губы встречаются с моими – теплые, нежные и родные. Мое прошлое и мое будущее – с ним я всегда как дома.

И даже несмотря на то, что мы в звуконепроницаемой комнате, могу поклясться, что слышу аплодисменты.

Эпилог

– Забирай «Экторп» или «Мальм», но «Витшё» не трогай, – говорит Доминик, защищая от меня рукой книжный шкаф в своей гостиной.

– Но они не подходят к моей мебели!

– Нет-нет-нет, – говорит он. – Икеевский минимализм хорош именно тем, что подходит ко всему.

Я делаю шаг назад, бросаю оценивающий взгляд и смягчаюсь.

– Ладно, наверное, мы можем поставить их в нашей гостевой. – Там они и в самом деле придутся к месту. Эта комната отчаянно требует наполнения.

Доминик светлеет, и лицо расплывается в той самой прекрасной улыбке. Он часто улыбается с тех пор, как я предложила ему съехаться пару недель назад.

– Нашей, – произносит он мое новое любимое слово. – Мне нравится, как это звучит.

На то, чтобы загрузить все в фургон, уходит несколько часов, включая перерыв на тайскую еду навынос, которую мы едим на полу, осознав, что, наверное, не стоило грузить все стулья разом.

– Готов попрощаться с этим местом? – спрашиваю я, пока мы стоим в дверях, в последний раз оглядывая квартиру. Стены пусты, все либо загружено в фургон, либо сдано в комиссионку.

– Честно? Был готов это сделать с тех пор, как переехал. – Он обхватывает меня рукой за плечи и целует в макушку. – Но я рад, что теперь у меня появилась такая причина.

В фургоне Доминик переключает станции, установленные там по умолчанию, и в его глазах мелькает паника, когда одной из них оказывается 88.3 FM. Я ни разу не смогла послушать ТОР с тех пор, как три месяца назад штурмом взяла офис во время марафона. Еще не время. Мне легче от осознания, что Кент попал под административный надзор станции, но со всем этим все равно связано слишком много мрачных воспоминаний.

Так что когда я говорю: «Оставь», прежде чем он переключается на другую станцию, то удивляю нас обоих.

– Уверена?

Я проглатываю комок в горле и киваю. Сейчас начало часа, поэтому мы слушаем новости НОР. И черт возьми, голоса ведущих НОР по-прежнему самая умиротворяющая колыбельная от мира журнализма.

Пара секунд локального репортажа Пола Вагнера о сиэтлском рынке недвижимости, и я сдаюсь.

– На сегодня мне хватит, – говорю я, переключаясь на «Жаркий джаз» с Паломой Пауэрс. Видимо, теперь мне нравится джаз. Люди и впрямь меняются.

Стив выжидает, чтобы поприветствовать нас, и скребет лапами наши ноги, пока его не погладят ровно столько, сколько нужно. Затем я даю ему новую резиновую игрушку, чтобы он не скучал, пока мы выгружаем коробки с одеждой, туалетными принадлежностями и посудой Доминика.

– А это еще как здесь очутилось? – спрашиваю я, поднимая коллекционный стеклянный куб с малышом «Бини». Белый мишка с сердечком на груди.

– Подержим у себя Валентино еще пару лет и разбогатеем. – Доминик постукивает по кубу. – Этот парень будет стоить целое состояние – хватит на учебу наших детей в университете. Зуб даю.

После того как мы разгружаем фургон, я делаю шаг назад и осматриваю свою гостиную – нашу гостиную. Следующие несколько дней мы будем заняты перестановками – довольно значительными, – но мне нравится беспорядок переезда. Мы сменили мой телевизор на его, побольше, и обернули диван покрывалом с бахромой. Один из пейзажей, что Амина написала во время «Залейся краской», висит в прихожей рядом с обрамленным фото нас с Домиником в горах на Оркасе. И пускай с тех пор мы сделали много совместных снимков, а на этом фото даже официально не встречались, оно по-прежнему мое любимое.

Гостевая теперь тоже выглядит куда менее грустной. Помимо книжного шкафа «Витшё» мы добавили винтажную лампу из антикварной лавки его родителей и планируем вместе покрасить весь дом, когда немного обоснуемся. Чуть позже мы примем в гости Амину с Ти Джеем или университетских друзей Доминика, со многими из которых он восстановил связь. Вот это новшество: гости в гостевой комнате.

Прежде этот дом казался мне символом взросления. Тогда я еще не устроилась в жизни, зато у меня были эти стены и окна, предметы без воспоминаний. Только этим они и были: предметами, к которым я пока не привязала никакого смысла. Это место стало моим домом задолго до того, как мы с Домиником решили съехаться – мне помог Стив, но, думаю, больше всего мне нужно было время, чтобы научиться любить дом по-своему. И я сумела взрастить в себе эту любовь и привязаться к этому месту; не могу поверить, что торопила себя.

Мы так измотаны, что в девять уже лежим в кровати. Новый комод побольше приедет на следующей неделе, но пока что мне нравится, что вещи Доминика живут рядом с моими. Все это для меня в новинку, и я говорю ему об этом, когда мы проскальзываем под одеяло.

– Все будет хорошо, – говорит он. – Не терпится узнать, какими странными вещами ты занимаешься, когда бываешь дома одна.

– Ничего стыднее того случая, когда ты надел покрывало как мантию и притворялся, что заколдовываешь Стива, уже точно быть не может.

– Это было всего один раз! И я правда думал, что ты до сих пор в душе.

Прильнув к нему теснее, я смеюсь ему в плечо. Его руки обвивают меня, большой палец гладит точку между лопатками. Все еще не могу привыкнуть, что теперь мы вместе засыпаем каждую ночь и что каждое утро я буду просыпаться рядом с ним.

– Ты нравишься мне в этом доме, – говорю я. – Я так подумала еще в первый раз, когда ты был здесь. Слишком боялась что-нибудь сказать, но ты показался мне таким уместным. Было так ужасно чувствовать все эти чувства и не знать, чувствуешь ли ты их тоже.

Он сжимает меня крепче.

– Чувствовал. Так сильно, что совсем не хотел уезжать. И так каждый раз.

И даже сейчас от звука этих слов в моем сердце что-то происходит.

– Можешь поверить, что год назад мы друг друга ненавидели?

– Думаю, ты имеешь в виду, что год назад мы были на нашем третьем или четвертом свидании. И именно тогда я продемонстрировал свою необузданную сексуальную энергию.

– Нужно освежить память, – намекаю я, но он уже перекидывает меня на себя, его руки у меня бедрах, и вместе мы узнаем, что, возможно, не были такими уж уставшими.

* * *

На следующее утро в пол-одиннадцатого, когда Доминик обкатывает на кухне одну из своих новых чугунных сковородок (фриттата из шпината и красного перца; я уже отменила подписку на доставку еды), раздается звонок в дверь.

– Простите, что так рано, просто мне так хотелось поскорее сюда попасть, – говорит Рути, когда я открываю дверь. Она принюхивается. – Пахнет восхитительно.

– Эй, Рути, – зовет Доминик. – Угощайся.

Мы усаживаемся за кухонным столом и обмениваемся новостями. Рути без ума от своей новой работы в пиаре – просто гора с плеч.

– Но я все еще не уверена, что эта работа – навсегда, – говорит она.

Я поднимаю стакан апельсинового сока.

– Добро пожаловать в клуб.

– Ты что-нибудь найдешь, – говорит Доминик, сжимая мое плечо. – Это нормально – ждать того, что тебе подойдет.

И я знаю, что он прав. Этим я и занимаюсь: никуда не тороплюсь и пытаюсь понять себя так, как никогда этого не делала прежде.

– А вы тут неплохо устроились. – Рути встает, вытягивая шею, чтобы заглянуть в коридор. – Заставите меня умолять или покажете сами?

Мы с Домиником обмениваемся взглядами, и его рот расплывается в полуулыбке.

– Ладно, – говорит он, и мы ведем Рути в комнату, где прежде был мой кабинет. Комнату, которой я пользовалась еще реже, чем гостевой.

Ее рука взлетает ко рту.

– Срань господня, вот это да.

На столе два микрофона, а гигантские наушники подсоединены к новой записывающей системе. На стенах – акустические панели для звукоизоляции.

Наша собственная маленькая студия.

Доминик прячет стаканы и заметки, над которыми мы работаем последний месяц. Рути поудобнее устраивается в том кресле, что ближе всего к компьютеру.

– Мы готовы? – спрашивает она.

Я делаю глубокий вдох, мой взгляд цепляется за взгляд Доминика. Решительность на его лице придает мне сил, а теплота в глазах – уверенности. Я готова. Готова, потому что это у меня в крови. Потому что для меня суть радио не в хэштегах, не в рейтингах и не в славе. Для меня она всегда была в людях.

– Да, – говорю я, а затем нажимаю кнопку записи.

Идеальные отношения, выпуск 1

Расшифровка

Шай Голдстайн

Думаю, начать нужно с извинений.

Доминик Юн

Что-то мы в последнее время зачастили с извинениями. Но зато хотя бы подходим к этому творчески, да?

Шай Голдстайн

И не говори. Думаю, больше никогда не сумею принять извинение, если оно не будет сделано в прямом эфире по радио во время кампании по сбору средств. Все остальное теперь кажется неискренним.

Доминик Юн

Ну а если серьезно, то мы хотели бы извиниться перед всеми, кто слушал «Экс-просвет» и думал, что мы встречались. Мы были причастны к этой лжи с самого начала и приносим свои глубочайшие извинения.

Шай Голдстайн

Полная правда, раз уж на то пошло, заключается в том, что мы катастрофически облажались на общественном радио. И я поняла, что провела там всю свою жизнь, хотя наша передача преуспела именно в форме подкаста. Передаю привет нашему новому дистрибьютору «Аудиофайл», который предложил нам идею для новой передачи. В эфире «Идеальные отношения» – шоу, где мы будем исследовать всевозможные интересные отношения, не только романтические. Мы постараемся искупить вину перед всеми фанатами первой передачи.

Доминик Юн

На случай, если вас интересует нынешний статус наших отношений, то мы вместе уже три месяца со времен того самого извинения.

Шай Голдстайн

Пока все хорошо. Доминик, кстати сказать, вчера переехал ко мне.

Доминик Юн

Все и впрямь хорошо. Типичная история любви коллег, ставших врагами, ставших псевдобывшими, ставших соведущими, ставших настоящими романтическими партнерами.

Шай Голдстайн

Знаю, знаю, немного переборщили.

Доминик Юн

А еще мы наконец-то можем ругаться!

Шай Голдстайн

Еще как, блядь, можем! А за кулисами нам помогает старая знакомая. Рути, не хочешь поздороваться?

Рути Ляо

Всем привет!

Шай Голдстайн

Рути – наш фантастический продюсер, вы наверняка помните ее по «Экс-просвету» и «Звукам Пьюджет» – местному шоу, над которым мы с ней работали на Тихоокеанском общественном радио. Она не любит светиться, так что…

Рути Ляо

Всем пока!

Шай Голдстайн

Этот подкаст – скорее наше хобби, нежели работа, а это значит, что я, да, по-прежнему ищу работу. Больше всего мне на радио нравилось рассказывать истории, поэтому любопытно изучить сторителлинг в других сферах. Я записалась на курсы, собираю материал… короче, пытаюсь понять, что делать со своей взрослой жизнью.

Доминик Юн

А я работаю на стартап, делающий новую платформу для некоммерческих пожертвований.

Шай Голдстайн

Мастер своего дела.

Доминик Юн

Ты такая подлиза.

Шай Голдстайн

Миленькая подлиза?

Доминик Юн

Само собой.

Шай Голдстайн

Общественное радио навсегда останется в моем сердце, но нам не терпится узнать, к чему приведет это новое начинание. Надеемся, что вы будете следить за нами.

Доминик Юн

Мы пока не знаем, что нас ждет впереди, но что-то мне подсказывает: история из этого получится хорошая.

Шай Голдстайн

А теперь слово нашим спонсорам.

Благодарности

Мне уже давно хотелось написать книгу об общественном радио, и я бы ни за что не справилась в одиночку. Мой агент Лора Брэдфорд дала ранние наставления и точные советы и продолжает оставаться потрясающей защитницей. Спасибо за то, что помогла мне найти работу мечты. (До сих пор не верится, что зарабатываю на жизнь написанием книг.) Я благодарна, что нашла идеальный дом для «Подкаста бывших» в лице издательства Berkley и Кристин Шварц. Кристин, благодаря твоему энтузиазму и редакторской экспертизе процесс работы над этой книгой принес мне столько удовольствия! Спасибо, что влюбилась в моих сумасшедших ведущих. Спасибо арт-директору Ви-Ан Нгуен за изумительную обложку – я тащусь! И спасибо остальным членам фантастической команды Berkley: […]

Эрин Хеннесси и Джоанн Зилбернер – этой книги бы не было, не поверь вы в меня десять лет назад и не вдохновив знаниями об общественном радио. Эрин, ты выпила со мной кофе и рассказала все о радио Такомы, хотя не знала обо мне ничего. Джоанна, ты самое важное, что со мной произошло на последнем курсе Вашингтонского университета. Мне дико повезло учиться у вас обеих. Огромное спасибо журналистам, с которыми мне довелось поработать на радио Сиэтла и Такомы, а также в «Сиэтл Таймс».

Тара Цай, с тобой я больше, чем с кем-либо другим, люблю обсуждать любовные романы и подкасты. Рейчел Гриффин, спасибо за поддержку и за то, что всегда знаешь, что нужно сказать. Келси Родки, спасибо за идеальное название и за то, что попросила меня перестать извиняться. Посылаю лучи любви всем, кто прочел эту книгу частями или целиком на разных стадиях ее создания: Карлин Гринвальд, Марисе Кантер, Хейли Нил, Монике Гомез-Хира, Клэр Ан, Соне Хартл, Аннетт Кристи, Ориане Деcомбре, Сьюзан Ли и Андреа Контос. У меня никогда не было чувства принадлежности к сообществу, пока я не познакомилась с другими писателями, – в этом смысле я также очень благодарна Джой Маккалоу, Киту Фрику, Глории Чао и Рози Дэнан.

Читатели, продавцы, библиотекари, блогеры и букстаграмеры, которые разносили весть о моих книгах последние несколько лет, – одного «спасибо» недостаточно. Ваш креатив и щедрость не устают ежедневно меня поражать. Каждый пост и каждое фото очень много для меня значат. Спасибо моей семье и в частности Айвену за то, что так ждали эту книгу. Журналистика и радио были частью наших жизней почти с самого начала; есть что-то символическое в том, что моя книга о радио – это история любви.

Наконец, спасибо всем подкастам, страницы которых я не перестаю обновлять в ожидании новых выпусков, всем передачам, без которых не могу представить свою жизнь, и всем ведущим, которые могут рассмешить меня даже в худшие дни, словно старые друзья. Надеюсь, я отдала вам должное и ухватила немного этой магии.

До того, как любовь к историям привела ее в мир художественной литературы, Рейчел Линн Соломон работала на общественном радио. Она автор нескольких книг для подростков и взрослых и докажет любому, кто готов ее выслушать, что Сиэтл, где она живет со своим мужем и малюсенькой собакой, не такой дождливый, как думают многие.

Примечания

1

Айра Гласс (р. 1959) – американский радиоведущий, известный по своей еженедельной документальной передаче «Эта американская жизнь». (Здесь и далее прим. переводчика.)

2

Северо-Западный университет (англ. Northwestern University) – престижный американский университет, расположенный в северном пригороде Чикаго – городе Эванстон, штат Иллинойс. Входит в список 20 лучших университетов мира. (Прим. ред.)

3

Американские общественные радиоканалы проводят подобные кампании (англ. pledge drive) два-четыре раза в год, так как их финансирование большей частью зависит от частных слушателей и локальных спонсоров. (Прим. ред.)

4

Баркли – фамилия, образованная от глагола bark (англ. «гавкать»).

5

Короткая и очень запоминающаяся рекламная мелодия. (Прим. ред.)

6

Kars4Kids (англ. «Машины для детей») – детская благотворительная организация, принимающая в дар транспортные средства.

7

Еженедельное автомобильное ток-шоу, ведущие которого – братья Том (1937–2014) и Рэй (р. 1949) Мальоцци.

8

Нидерландский художник-график, самый яркий представитель имп-арта. (Прим. ред.)

9

Го́стинг (от англ. ghosting; ghost «призрак») – это резкое прекращение каких-либо отношений без предупреждения и объяснения причин. (Википедия.)

10

Терри Гросс (р. 1951) – американская радиоведущая, известная по ток-шоу «Свежий воздух», которое идет с 1975 года.

11

Сара Вауэлл (р. 1969) и Старли Кайн (р. 1975) – американские журналистки, известные по своей работе на «Этой американский жизни» в качестве редактора и продюсера соответственно.

12

Карл Кэссел (1934–2018) – американский радиоведущий, известный как новостной диктор НОР и судья на викторине «Стой-стой… не подсказывай!».

13

Кристен Шаал (р. 1978) – американская комедиантка, известная по своей работе на мультсериалах «Закусочная Боба», «Гравити Фолз» и «Конь БоДжек».

14

Шай – поклонница «теории поколений», популяризовавшей идею, что люди определённой возрастной группы склонны разделять особый набор убеждений, отношений, ценностей и моделей поведения, так как они росли в одинаковых исторических условиях. (Прим. ред.)

15

Семиствольный светильник, один из символов иудаизма.

16

Кевин Джонас – участник музыкальной группы Jonas Brothers и наименее популярный из трех братьев. (Прим. ред.)

17

Выдуманные подкасты.

18

Известный мюзикл композитора Ричарда Роджерса и либреттиста Оскара Хаммерстайна, впервые поставленный в 1943 году. Его главный герой, ковбой Кёрли Маклейн, борется за сердце возлюбленной Лори Уильямс.

19

В мифологии культового телесериала Джоса Уидона «Баффи – истребительница вампиров» (1997–2003) – подземная область, в которой граница между двумя измерениями – земным и демоническим – особенно тонка.

20

Агрегатор такси, позволяющий пользователям находить с помощью интернет-сайта или мобильного приложения водителей, сотрудничающих с сервисом, и готовых подвезти их за умеренную плату.

21

Название этого выдуманного подкаста – отсылка к фразе одной из героинь сериала, Фэйт, обращенной к оборотню Озу: «Между нами все будет пять из пяти – только не царапай меня и не пристраивайся к моей ноге».

22

Популярная ду-воп-песня Нила Седаки.

23

Отсылка к нью-вейв-хиту Video Killed the Radio Star британской группы The Buggles.

24

Четыре вопроса являются частью «Ма ништана» (ивр. «чем отличается эта ночь») – еврейской застольной песни, которую исполняет во время седера младший член семьи.

25

Завершающее блюдо седера.

26

С праздником (ивр.).

27

Исп. oscura – «темный».

28

Райли Финн – третий основной любовный интерес Баффи, который, как и она, ведет двойную жизнь, будучи младшим преподавателем в местном университете и тайным агентом государственной организации «Инициатива».

29

Пушистое оранжевое существо, маскот команды «Филадельфия Флайерз».

30

Густонаселенный район Сиэтла, известный своей разнообразной ночной жизнью. (Прим. ред.)

31

«Вирджиния для любовников» – популярный туристический слоган.

32

Бредкрамбинг (англ. крошение хлеба) – тенденция в дейтинг-культуре, позаимствованная из немецкой сказки «Гензель и Гретель». Применима по отношению к людям, которые оставляют хлебные крошки в виде периодических сообщений, звонков и лайков, уделяя достаточно внимания, чтобы сохранить интерес к себе, но не принося удовлетворения.

33

Субмарининг – тенденция в дейтинг-культуре, напоминающая гоустинг: человек, представляющий интерес, исчезает, а затем вновь «всплывает», как субмарина, и ведет себя так, словно ничего не произошло, не принося извинений и не признавая факт гоустинга.

34

Кушонинг (от англ. cushion – подушка) – тенденция в дейтинг-культуре, при которой человек, уже состоящий в отношениях, собирает несколько «подушек» – людей, с которыми он периодически флиртует, чтобы смягчить удар на случай, если расстанется с основным партнером.

35

Роучинг (от англ. roach – таракан) – тенденция в дейтинг-культуре, при которой человек скрывает наличие текущих отношений от нового партнера, а в случае обнаружения правды отрицает подразумевавшуюся моногамию.

36

Эта аббревиатура появляется в книге дважды и является выдуманной.

37

Джин Симмонс (род. 1949) – американский музыкант, известный как один из основателей хард-рок-группы Kiss.

38

Рейчел Мартин (род. 1974), Оди Корниш (род. 1979) – ведущие новостных передач НОР «Утренний выпуск» и «С учетом всего».

39

Марк Мэрон (род. 1963) – американский стендапер, подкастер и актер.

40

Beanie babies (англ.) – мягкие игрушки с начинкой из пластиковых гранул. Были очень популярны в Америке 90-х и часто становились предметом обширных коллекций. (Прим. ред.)

41

Cингл Мэнди Мур с ее дебютного альбома So Real (1999).

42

Аббревиатура, означающая one true pairing (англ. «единственная настоящая пара»).

43

Аллюзия на песню «Завтра» из мюзикла Чарльза Страуза и Мартина Чарнина «Энни», впервые поставленного в 1977 году:

Я люблю тебя, завтра,

Ты всегда на целый день впереди.

44

Подкаст в форме радиопередачи в вымышленном городке Найт-Вэйл.

45

Карен Килгарифф (род. 1970) и Джорджия Хардстарк (род. 1980) – ведущие комедийного тру-крайм-подкаста «Мое любимое убийство».

46

Балдахин, под которым еврейская пара стоит во время церемонии бракосочетания.

47

Филибастер – тактика препятствовать законопроектам парламентским меньшинством путём растягивания споров о предмете законопроекта и «утапливания» предмета в большом количестве частных случаев, не всегда существенных. (Википедия.)

Content

Рейчел Линн Соломон
Подкаст бывших

1

2

3

4

5

6

7

8

9

10

11

12

13

14

15

16

17

18

19

20

21

22

23

24

25

26

27

28

29

30

31

32

33

34

35

36

Эпилог

Благодарности

Примечания