Сьюзан Бет Пфеффер

Жизнь, какой мы ее знали

Весна

Часть первая

7 мая

Лиза беременна.

Около одиннадцати папа позвонил рассказать нам об этом. Правда, мама уже повезла Джонни на тренировку по бейсболу, а Мэтт, ясное дело, еще не вернулся из колледжа, так что великие новости достались мне одной.

– Малыш должен родиться в декабре, – разливался папа, словно был первым человеком в мире, чья молодая вторая жена ожидает ребенка. – Правда, здорово? У тебя появится братик или сестричка. Сейчас, конечно, слишком рано, чтобы увидеть пол, но мы, как только узнаем, сразу тебе сообщим. Я бы не отказался от еще одной дочки. Первая-то вон какая чудесная получилась. Как ты насчет сестренки?

Я понятия не имела.

– Когда вы узнали?

– Вчера днем, – ответил папа. – Я бы тебе сразу позвонил, но мы… ну, решили отпраздновать. Ты же понимаешь, солнышко, правда? Маленький личный праздник для нас с Лизой, до того как все узнают.

– Конечно, папа, – сказала я. – Лиза сообщила своей семье?

– Сразу с утра. Ее родители в предвкушении. Первый внук. Они приедут погостить на пару недель в июле, до вас с Джонни.

– Ты хочешь сам позвонить Мэтту и рассказать ему? – спросила я. – Или мне это сделать?

– Ой, нет, я сам позвоню, – сказал папа. – Мэтт совсем погряз в своей сессии, думаю, он будет рад отвлечься.

– Замечательная новость, папа, – сказала я, потому что так положено говорить. – Не забудь передать Лизе, что я ужасно рада за нее. И за тебя тоже. За вас обоих.

– Скажи сама. Она как раз рядом.

Папа на секунду прикрыл телефон, чтобы прошептать что-то Лизе, а затем она взяла трубку.

– Миранда, – заговорила она, – скажи, прекрасные новости!

– Очень, – ответила я, – просто чудесные. Очень рада за вас с папой.

– Я тут подумала, – продолжила она, – ясно, что пока рановато, и я даже с твоим отцом еще это не обсуждала, но – хочешь быть крестной малыша? Можешь не отвечать прямо сейчас, просто поразмысли, ладно?

В этом моя проблема с Лизой. Как только я собираюсь разозлиться на нее или хотя бы слегка взбеситься, потому что она, вообще-то, может дико бесить, она берет и делает что-нибудь приятное. Тогда сразу становится понятно, почему папа женился на ней.

– Конечно, я подумаю, – сказала я. – Вы с папой тоже подумайте.

– Да нам и думать нечего. Видела бы ты, как сияет твой отец. Вряд ли можно быть еще счастливее.

– Нельзя, – сказал папа, и по его смеху я слышу, что он забрал у Лизы телефон. – Миранда, прошу тебя, соглашайся. Если ты станешь крестной ребенка, для нас это будет очень много значить.

Так что я согласилась. Не то чтобы у меня был выбор.

Потом мы еще немного поболтали. Я рассказала папе о последней тренировке по плаванию и как дела у меня в школе. Мама все еще не вернулась, когда разговор закончился, и я залезла в Интернет глянуть, что новенького в фигурном катании. На фан-сайте Брэндона Эрлиха самая горячая тема – его шансы на олимпийское золото. Большинство считает, что они невелики, но многие из нас думают, что он вполне может оказаться на пьедестале, – дескать, по тонкому льду ходим и вообще мало ли.

Сдается мне, я бы снова покаталась с тренером. Последние пару лет скучаю без катка, и, кроме того, это возможность разузнать побольше о Брэндоне. Он теперь не тренируется у миссис Дейли, но готова спорить – она в курсе новостей. А может, мать Брэндона заглянет на лед.

Когда мама вернулась, пришлось рассказать ей о Лизе. Она только заметила, что это славно и что они двое – папа и Лиза – хотели детей. Мама с папой очень потрудились ради «хорошего развода». Мэтт говорит, что если бы они хоть вполовину так потрудились ради брака, то все еще были бы женаты. Я не сообщила ей, что буду крестной (если вообще Лиза не передумает, а то она запросто может). Мне немного не по себе от ее предложения, ведь никто и словом не обмолвился о том, чтобы Мэтт или Джонни стал крестным отцом. Конечно, Лиза и Мэтт не очень-то ладят, а в тринадцать лет кого-то крестить, наверное, еще рано.

Надеюсь, Лиза передумает и мне вообще не придется разбираться с этим.

8 мая

Не самый лучший в мире День матери.

Незадолго до него я сказала маме, что приготовлю ужин, и она решила позвать миссис Несбитт. Это предсказуемо, но, раз к маме в гости приходит миссис Несбитт, я решила, что могу заодно пригласить Меган и ее маму. А Джонни, узнав, что будем мы с мамой, и миссис Несбитт, и Меган, и миссис Уэйн, заявил, что столько женщин в одном помещении для него слишком много и он лучше поужинает у Тима.

Мама очень одобряет, что Джонни проводит время с Тимом и его семьей, ведь там три парня и отец у них часто бывает дома. Так что она сказала: если не возражают у Тима, она тоже не возражает.

Я позвонила Меган и предложила принести конспекты по истории, чтобы мы вместе подготовились к контрольной, и она согласилась.

Вот почему я так зла на нее. Если бы она не соглашалась – совсем другое дело. Но она согласилась, и я наготовила мясного рулета на пятерых и сделала салат, а потом, когда уже накрывали на стол, Меган позвонила и сказала, что она решила остаться у себя в церкви и что-то там поделать с молодежной группой. Перепутала числа. А ее маме не хотелось идти одной, так что к воскресному ужину у нас будет на двух гостей меньше и она надеется, что я не против.

Вообще-то, очень даже против. Я против, потому что планировала, как мы все вместе поужинаем, а потом мы с Меган позанимаемся. А также рассчитывала, что мама сможет поговорить с миссис Несбитт и миссис Уэйн о ребенке Лизы. Может, мама с миссис Уэйн и не лучшие подружки, но миссис Уэйн юморная, она бы развеселила маму.

Меган безвылазно торчит в своей церкви. Каждое воскресенье ходит на службу, хотя раньше вообще не ходила. Минимум дважды в неделю, а иногда и больше чем-нибудь занимается со своей молодежной группой, и, что бы она там ни плела про то, как нашла Бога, по-моему, главным образом, она нашла преподобного Маршалла. Говорит о нем как о кинозвезде. Однажды я даже сказала ей об этом, а она заявила, что я так же говорю о Брэндоне, как будто это одно и то же, а это совершенно разные вещи. Куча людей считает, что Брэндон – лучший фигурист в Штатах сейчас, и, вообще, я не трещу о нем все время и не веду себя так, будто он – источник моего спасения.

Ужин прошел нормально, только я чуть пересушила мясной рулет. К счастью, миссис Несбитт никогда не скромничала с кетчупом. Потом я оставила их одних, и, видимо, они разговаривали о Лизе и ребенке.

Не терпится, чтобы наступило лето. Скорее бы получить права.

И скорее бы сдать тест по истории. СКУКОТИЩА!

Но, вообще-то, надо бы к нему подготовиться. Плохие оценки – никаких прав. Мамины Правила С Большой Буквы.

11 мая

По истории 92 балла. Могла бы и лучше.

Мама возила Хортона к ветеринару. С ним все хорошо. Я немного тревожусь за него, ему ведь уже десять лет. Сколько живут коты?

Сэмми сказала, что идет на выпускной с Бобом Паттерсоном. Я знаю, завидовать нехорошо, но завидую, и не потому, что мне нравится Боб (на самом деле, как по мне, он довольно противный), а потому, что меня вообще никто не пригласил. Иногда мне кажется, что никто никогда и не пригласит уже. Так и просижу всю жизнь перед компьютером, строча комменты о Брэндоне Эрлихе и его будущем в фигурном катании.

Пожаловалась Меган, мол, Сэмми все время зовут на свидания, а она и говорит:

– Ну, в нашей Саманте всегда имеется какой-нибудь мужик.

Я рассмеялась, когда шок прошел. Но потом Меган все испортила: включила эту новую моралистку Меган и все талдычила, что секс до брака – грех и что не надо встречаться с парнями просто так, а надо серьезно относиться к обязательствам на всю жизнь.

Мне шестнадцать лет. Дайте сначала ученические права получить. А там уж посмотрим насчет обязательств на всю жизнь.

12 мая

Ушла спать в плохом настроении, а сегодня все стало только хуже.

За обедом Меган заявила Сэмми, что если та в ближайшее время не раскается, то пойдет прямиком в ад, а Сэмми не на шутку взбесилась (я ее понимаю!) и заорала на Меган, что она очень даже духовная личность и ей не нужны лекции Меган по поводу того, чего хочет от нее Бог, потому что она знает, что Бог хочет, чтобы она была счастлива, и что, если бы Бог не желал, чтобы люди занимались сексом, он сделал бы всех амебами.

Мне это показалось очень забавным, а Меган нет, так что они с Сэмми переругались.

Я уж и не помню, когда мы в последний раз обедали втроем и нам было хорошо. Пока Бекки была здорова, мы вчетвером все делали вместе, а потом, когда она заболела, остальные сблизились еще больше. Меган, или Сэмми, или я каждый день навещали подругу дома и в больнице, а после сообщали двум другим, как она себя чувствует. Вряд ли я пережила бы похороны Бекки без Меган и Сэмми. Но с тех пор они обе здорово изменились. Сэмми начала встречаться со всеми парнями подряд, а Меган увязла в своей церкви. Они совершенно переменились за последний год, и только я, похоже, осталась какой всегда была.

Вот она я, учусь в десятом классе[1] в старшей школе, и это типа должны быть лучшие годы моей жизни, а я в тупике.

Но главная причина плохого настроения в том, что мы сильно поссорились с мамой.

Все началось после ужина. Джонни ушел к себе доделывать домашку, а мы с мамой загружали посудомойку, и она сообщила, что завтра вечером идет ужинать с доктором Эллиоттом.

На одно мгновение я ужасно ей позавидовала, потому что даже у нее есть личная жизнь, но это быстро прошло. Доктор Эллиотт мне нравится, и у мамы давно ничего такого не было. Кроме того, когда мама в хорошем настроении, ее можно ловко попросить о чем-нибудь. Так я и сделала:

– Мам, а можно мне с тренером покататься?

– Только летом? – спросила она.

– И на следующий год, – ответила я. – Если не передумаю.

– Ты же говорила, что не хочешь больше кататься после травмы с ногой?

– Врач не велел даже думать о прыжках в течение трех месяцев. А после этого соревнования уже не имели смысла. Вот я и перестала. Но сейчас хочется покататься просто для удовольствия. Мне казалось, тебе нравится, что я занимаюсь спортом.

– Конечно нравится, – ответила мама, но по тому, как она захлопнула дверцу посудомойки, стало ясно, что нравится это ей совсем не настолько, как мне казалось. – Но у тебя есть плавание, а осенью ты собиралась попробовать себя в волейбольной команде. Три вида спорта – уже перебор. Даже два – это уже чуть-чуть слишком, особенно если ты все-таки собираешься как следует потрудиться над выпускной работой.

– Ну, буду кататься вместо волейбола, – сказала я. – Мама, я рассчитываю свои силы. Но я ведь люблю коньки. Не понимаю, почему ты против.

– Если бы я думала, что твоя любовь к конькам – единственная причина, тогда можно было бы разговаривать. Но тренировки по фигурному катанию очень дорогие, а у меня такое чувство, что ты туда рвешься, только чтобы сплетничать о Брэндоне Эрлихе возле доски объявлений.

– Мам, да Брэндон вообще там не катается больше! – воскликнула я. – Он в Калифорнии тренируется.

– Но его родители все еще здесь, – ответила мама. – И ты наверняка захочешь тренироваться у миссис Дейли.

– Я даже не знаю, возьмет ли она меня. Это все из-за денег, да? На летний бейсбольный лагерь для Джонни деньги есть, а на мои тренировки нету.

Мама приобрела пятнадцать оттенков красного, и мы сцепились. Она кричала мне про деньги и ответственность, а я ей – про любимчиков и про то, что меня не любят так, как Мэтта и Джонни (знаю, конечно, что ерунда, но и мама неправа, считая, что я не понимаю про деньги и ответственность), и мы так орали, что Джонни вышел из комнаты посмотреть, что вообще происходит.

Мама пришла ко мне где-то через час, и мы обе извинились друг перед другом. Она сказала, что подумает насчет тренировок. И что считает волейбол более выигрышным вариантом, поскольку, если я научусь достаточно хорошо играть, это будет дополнительным бонусом при поступлении в колледж.

Ладно хоть не сказала, что для плавательной команды колледжа я точно недостаточно хороша, прямо мило с ее стороны. Судя по тому, как все складывается, я ни для чего не буду достаточно хороша.

И с двумя лучшими подругами в последнее время не ладится.

Вот это все да еще контрольная по математике, к которой – не буду притворяться – я вообще не готовилась.

Хотелось бы мне уже быть в колледже. Не знаю, как я выдержу следующие две недели, что уж говорить про еще два года в школе.

13 мая

Пятница тринадцатое. Ну, не так все и плохо.

Контрольная оказалась легче, чем я ожидала.

Мама сказала, что, если мне очень хочется, я могу покататься в июле.

Август я в любом случае проведу у папы, а там, если надумаю продолжать, поговорим об этом еще раз.

Меган обедала со своими церковными друзьями (мне не нравится ни один из них), а Сэмми – с парнем этой недели, так что я уселась за столик к ребятам с плавания, и это оказалось куда веселее, чем слушать, как Меган и Сэмми орут про Бога. Дэн, который будет капитаном в следующем году, говорит, что у меня очень хороший кроль, и если я немного поработаю над ним, то он уже в следующем сезоне готов включить меня в эстафету завершающей.

И Питер мне нравится (он сказал нам с Джонни звать его просто по имени, дескать, доктор Эллиотт – это для рабочего кабинета). Другие мужчины, с которыми встречалась мама, слишком уж старались прогнуться под нас, а Питер держится свободно. Правда, не с мамой. Он даже заикался в разговоре с ней, а еще запнулся и чуть не упал. Но посмеялся над собой и сказал, что во время операций вовсе не такой неуклюжий.

Спрашивал, слыхали ли мы об астероиде и Луне. Мама кое-что припомнила, потому что об этом везде трубили, когда астрономы в первый раз сделали заявление. Какой-то астероид столкнется с Луной, и Питер слышал по радио в машине, что это можно будет наблюдать в ночном небе на следующей неделе. Я спросила маму, нельзя ли раскопать старый телескоп Мэтта, и она ответила, мол, надо, конечно, спросить самого Мэтта, но она уверена, что он не будет против.

После маминого ухода мы с Джонни даже не поругались из-за компьютера. Я хотела кое-что посмотреть по телику с восьми до девяти, а Джонни – с девяти до десяти, так что все срослось. Фанаты на форуме все еще собачатся насчет того, сколько Брэндону надо четверных прыжков, чтобы выиграть Олимпийские игры, – два или хватит одного.

Было бы просто потрясно, если бы Брэндон взял золото. Спорю, у нас бы устроили парад и всякое такое.

Уже одиннадцать, а мамы до сих пор нет. Поди любуются луной с Питером.

15 мая

Провела все выходные над работой по английскому.

Утром звонил папа.

Мэтт говорит, пользоваться телескопом можно. Сам он вернется домой через пару недель. Клянется, что научит меня водить.

В средней школе Джонни выбрали лучшим игроком недели.

16 мая

Внезапно вся эта штука с луной – самое главное событие. Либо это, либо нашим учителям так же скучно от школьных заданий, как и нам.

Ладно если бы я ходила на астрономию. Но французский?! Мадам О’Брайен заставила нас весь урок обсуждать la lune. И задала сочинение о ней к пятнице, потому что в среду вечером мы все будем наблюдать за столкновением астероида и Луны.

Сэмми говорит, каждый раз, когда они разводят такую суету насчет затмения или метеоритного дождя, дело заканчивается самым обыкновенным дождем, из-за которого не видно ни затмений, ни метеоритов.

Но насчет астероида всполошилась не только мадам О’Брайен. На английском обсуждали происхождение слова «месяц». Эдди пошутил насчет лунатиков, а мистер Клиффорд так увлекся рассказом об этимологии, что даже не рассердился. Напротив, поговорил с нами о сленге и метафорах, связанных с астрономией, и задал домашку. Надо написать о чем угодно, лишь бы связанном с луной. Само собой, к пятнице.

И мисс Хэммиш, видимо, считает, что эта лунная штука – историческое событие, поэтому мы и на истории обсуждали: как люди в разные времена смотрели на луну, кометы, затмения. Это, вообще-то, оказалось довольно интересно. Никогда не задумывалась, что луна, которую вижу я, – это та же самая луна, на которую смотрели Шекспир, и Мария-Антуанетта, и Джордж Вашингтон, и Клеопатра. Не говоря уж обо всех бесконечных людях, про которых я даже не слышала. Всякие хомо сапиенсы и неандертальцы видели ту же самую луну. Именно она прибывала и убывала у них в небесах.

Разумеется, мисс Хэммиш мало было просто вдохновить нас историями. Она тоже задала домашку. Мы должны написать эссе или об астрономии прошлого и как она повлияла на кого-нибудь (типа они увидели комету и страшно испугались, или она предсказала что-то), или заметку о том, что случится в среду ночью.

В любом случае – это к пятнице.

Не понимаю учителей. Они же, по идее, общаются друг с другом, и хоть кто-то мог бы сообразить, насколько нечестно задавать нам все на пятницу. Вот бы придумать, как обдурить их всех: например, написать эссе по истории и перевести его на французский (наверно, так можно было бы, если б у меня был хороший французский, а он плохой). В общем, не представляю, как сделать два по цене одного, так что, видимо, придется писать три отдельные работы (одну на французском) и сдать все в пятницу.

К тому моменту меня уже будет тошнить от луны.

Столкновение астероида с Луной должно произойти около девяти тридцати вечера в среду, и маме стало так интересно, что мы аж новости сегодня посмотрели. Там говорили, что астероиды врезаются в Луну довольно часто, оставляя на ней кратеры, но этот будет самым крупным за все время, и что в ясную ночь можно будет увидеть эффект от их встречи, вероятно, даже невооруженным глазом, а в бинокль точно. По их словам выходит весьма драматично, но я все-таки не думаю, что оно стоит трех домашек.

Мама также посмотрела местные новости, чего она почти никогда не делает, потому что они, по ее словам, слишком депрессивные, и синоптики обещали очень подходящую погоду. Чистое небо и тринадцать – пятнадцать тепла. Говорят, в Нью-Йорке народ организует вечеринки в Центральном парке и на крышах. Я спросила маму, можно ли нам тоже устроить вечеринку, но она отказала, однако люди из соседних домов наверняка выйдут на улицу посмотреть, и все равно выйдет похоже на уличный праздник.

Не знаю, насколько будет интересно, но хоть какое-то разнообразие по сравнению со всей остальной моей жизнью.

17 мая

Восемьдесят два балла за контрольную по математике. Было как минимум четыре вопроса, на которые я могла ответить правильно, но сделала глупые ошибки.

Точно знаю, что мать Сэмми годами не интересуется оценками за тесты, а мама Меган вечно переживает насчет того, с кем Меган тусуется, но не думаю, что ей особенно важна успеваемость. А мне выпало жить с матерью, работающей дома, и у нее куча времени, чтобы проверять все, ошиваться рядом и требовать показать контрольные.

Мы не ругались особо (в конце концов, проходной балл я набрала), но мама прочитала мне одну из своих знаменитых лекций «Ты не должна быть такой невнимательной». Обычно я выслушиваю подобное раз в неделю, иногда чаще, если на нее находит.

Мама сказала, что раз я такая безалаберная, то будет неплохо, если я возьмусь за лунную домашку сейчас, ведь не все работы связаны с тем, что произойдет завтра.

Она предложила написать о высадке на Луну в 1969, я погуглила и обнаружила – многим вообще наплевать, что люди разгуливали по Луне. Все тогда смотрели «Звездный путь» (оригинальный, старый-с-убогими-спецэффектами-«Телепортируй меня, Скотти»-«Звездный путь») и привыкли наблюдать, как капитан Кирк и мистер Спок скачут по всей Вселенной, а настоящие люди на настоящей Луне не произвели такого впечатления.

Мне кажется, это нелепо. Люди высадились на Луну впервые за всю историю, а народ предпочел смотреть, как доктор Маккой в тысячный раз произносит: «Он мертв, Джим».

Я не очень понимала, как сделать из этого сочинение, и мы с мамой немного поговорили обо всем: как выдумка иногда могущественнее, чем реальность, и как в шестьдесят девятом было много цинизма из-за Вьетнама, шестидесятых и вот этого всего, и как были люди, которые не верили, что кто-то высадился на Луну, а считали все это мистификацией.

Наверно, французское сочинение я напишу про завтра, потому что моего французского не хватит на «цинизм» и «мистификацию». Для английского сгодится идея про выдумку, превосходящую по силе реальность, а для истории сосредоточусь на том, с каким цинизмом люди относились к словам правительства.

Пересказала маме, что Сэмми предрекает завтра дождь, потому что всегда, когда что-то захватывающее должно происходить в небе, идет дождь, и мама рассмеялась и сказала, что в жизни не встречала более пессимистично настроенного пятнадцатилетнего подростка.

Когда Сэмми стукнет шестнадцать, я буду у папы. Есть у меня предчувствие, что на вечеринку позовут только парней, так что и неважно.

Около десяти случилось нечто странное. Я писала сочинение, а мама с Джонни пререкались насчет отбоя, и тут раздался звонок. Нам никто не звонит так поздно, так что мы все аж подпрыгнули. Я подошла к телефону, и это оказался Мэтт.

– У тебя все в порядке? – спросила я.

Мэтт никогда не звонит так поздно и вообще почти никогда не звонит вечером в будни.

– Да, все хорошо. Просто хотел услышать ваши голоса.

Я сказала маме, что это Мэтт, Джонни взял трубку на кухне, а мама – у себя в спальне. Мы рассказали ему новости (я пожаловалась на три лунные домашки), а он поделился тем, что ему осталось сделать по учебе. Потом они с мамой обсудили, как он вернется домой.

Все было вполне нормально, но у меня оставалось ощущение чего-то неправильного. Джонни первый повесил трубку, потом мама, а мне удалось задержать Мэтта еще на минуту.

– Ты уверен, что у тебя все в порядке? – снова спросила я.

Он на секунду завис, а потом сказал:

– У меня странное чувство. Наверно, из-за всей этой луны.

Мэтт всегда был тем человеком, который все мне объяснял. Мама с утра до ночи писала, и у нее был Джонни, папа пропадал на работе (пока еще жил здесь), так что я обращалась к Мэтту. Не в том дело, что он ясновидящий. Может, он просто на три года старше, но у него всегда был ответ на любой вопрос.

– Ты думаешь, может произойти что-нибудь плохое? – спросила я. – Метеор ведь не в нас прилетит, а в луну.

– Знаю, – ответил он. – Но завтра вечером не исключен некоторый хаос. Телефонные линии будут перегружены, все примутся названивать друг другу. Иногда люди впадают в панику без всякой причины.

– Ты правда считаешь, что будет паника? У нас тут кажется, что это просто предлог для учителей задать еще больше домашки.

Мэтт рассмеялся:

– Учителям для этого не нужны предлоги. В общем, я просто подумал, что сегодня хороший шанс застать вас всех дома и поболтать.

– Я скучаю по тебе, – сказала я. – Хорошо, что ты возвращаешься.

– Я тоже скучаю, – сказал он и опять сделал паузу. – А ты еще ведешь свой дневник?

– Ага.

– Хорошо. Не забудь подробно описать завтрашний день. Лет через двадцать перечитаешь с удовольствием.

– Ты просто хочешь, чтобы я записала все твои умные высказывания, – сказала я. – Для твоих будущих биографов.

– И это тоже. Увидимся через несколько дней.

Повесив трубку, я не могла понять, лучше себя чувствую или хуже. Если беспокоится Мэтт, я тоже беспокоюсь.

Но, возможно, Мэтт просто беспокоится насчет всех своих экзаменов и выпускных работ.

Часть вторая

18 мая

Иногда, когда мама готовится писать новую книгу, она говорит, что не знает, с чего начать: финал для нее так ясен, что завязка уже кажется не важной. Я чувствую сейчас примерно то же, только непонятно, что будет в финале, – хотя бы в финале сегодняшнего дня. Мы уже несколько часов пытаемся дозвониться до папы по домашнему или мобильному, но в трубке лишь короткие быстрые гудки – линии перегружены. Не знаю, сколько еще мама будет пытаться и поговорим ли мы с ним до того, как я усну. Если вообще усну.

Кажется, утро было миллион лет назад. Помню, я увидела луну в рассветном небе. Половинку луны, но она была очень отчетливо видна, и я подумала, что вечером в нее врежется метеор, и это будет так захватывающе.

Но в школьном автобусе луну не обсуждали. Сэмми жаловалась на дресс-код для выпускного (платье не слишком короткое, бретельки или рукава обязательны) и как ей охота надеть то, в котором она ходит по клубам.

Меган сидела в автобусе отдельно – с компанией приятелей из церкви. Может, они и говорили про метеор, но, по-моему, просто молились. Они иногда делают так в автобусе: молятся или читают Библию.

Школьный день прошел как обычно.

На французском было скучно.

После уроков я осталась на тренировку в бассейне, а потом меня забрала мама. Она пригласила миссис Несбитт посмотреть на метеор, но та отказалась – сказала, что ей будет спокойнее остаться дома. В общем, во время большого события будем только мама, и Джонни, и я. Так она и назвала его: большое событие.

Еще она предложила сделать домашку пораньше, дескать, тогда мы сможем замутить вечеринку после ужина. Я так и поступила. Закончила два лунных сочинения, решила математику, мы поужинали, а потом смотрели CNN примерно до полдевятого.

В новостях только и разговоров, что о Луне. Пригласили несколько астрономов, и было видно, что они в предвкушении столкновения.

– Может, когда закончу играть второго[2] для «Янки»[3], стану астрономом, – сказал Джонни.

Я как раз думала о том же самом (ну, понятно, не про «Янки»). Судя по астрономам, они просто обожают свое дело. Все страшно возбуждены от того, что астероид попадет прямо в Луну. У них там таблицы, компьютерные модели, графики, но, вообще-то, они выглядят как такие большие дети в Рождество.

Мама откопала телескоп Мэтта и нашла отличный бинокль, который загадочно пропал прошлым летом. Ради такого случая она даже испекла печенье с шоколадной крошкой, и мы вынесли на улицу салфетки и блюдо с печеньками. Решили смотреть с дороги – прикинули, что вид оттуда будет лучше. Мы с мамой вытащили шезлонги, а Джонни захотел смотреть в телескоп. Сколько продлится столкновение и будет ли на что поглядеть после него, никто не знал.

По-моему, на улицу сегодня вечером высыпал весь квартал. Некоторые делали барбекю у себя на верандах, но большинство расположились как и мы – на лужайке перед домом. Я не заметила только мистера Хопкина, но, судя по мерцанию в окне его гостиной, он все по телевизору смотрел.

Все это было похоже на большой уличный праздник. Дома на нашей улице стоят далеко один от другого, так что слов особо не разобрать, просто общий веселый гул.

Когда время подошло к девяти тридцати, стало тихо. Прямо чувствовалось, как все вытянули и изогнули шеи, запрокинув головы. Джонни был у телескопа, и именно он первым закричал, что астероид приближается. Увидел его в ночном небе, а затем и все мы – самую большую падающую звезду, какую только можно вообразить. Намного меньше Луны, но гораздо больше всего, что мне когда-либо доводилось видеть на небосводе. Он как будто полыхал, и мы все разразились приветственными криками.

Тут я задумалась обо всех людях в прошлом, которые наблюдали комету Галлея и не знали, что это такое, а видели только нечто устрашающее и вдохновляющее. На какую-то долю секунды я оказалась средневековым подростком, глядящим в небо и изумляющимся его скрытым тайнам, или ацтеком, или апачем. На это крошечное мгновение я стала каждым шестнадцатилетним человеком в истории, не знающим, какое будущее предвещают мне небеса.

А потом они столкнулись. И хотя мы знали, что это произойдет, все были в шоке, когда астероид на самом деле врезался в Луну. В нашу Луну. Мне кажется, в эту секунду все осознали, что это Наша Луна, и что если произошла атака на нее, то это атака и на нас.

А может, никто ничего такого не осознал. Я только знаю, что большинство людей на улице возбужденно зашумели, но потом все замолчали, а какая-то женщина в нескольких домах от нас закричала «О боже!», и люди заголосили «Что? Как?», словно кто-то здесь мог ответить.

Понятно, что все эти астрономы, которых мы слушали час назад по CNN, могут объяснить, что случилось, и как, и почему, и они наверняка будут объяснять это сегодня, и завтра, и поди все время до следующего «большого события». И ясно, что сама я не могу ничего объяснить, потому что на самом деле не знаю, что произошло, и уж тем более почему.

Но луна уже не была половинкой. Она была вся не такая, под каким-то кривым углом, и видно было три четверти, и она стала больше, намного больше, как в момент восхода над горизонтом, только она не всходила. Она была пришлепнута посреди неба, слишком большая, слишком заметная. Можно было даже без бинокля разглядеть очертания кратеров, которые раньше я только в Мэттов телескоп и видела.

Непохоже было, чтобы в космос отлетел какой-то ее кусок. И мы, конечно, не слышали звука столкновения, но непохоже было, что астероид прилетел четко в центр Луны. А было похоже на игру в шарики, когда один шар бьет другой, и тот укатывается по диагонали.

Это все еще была наша луна, и она все еще представляла собой большой кусок мертвого камня в небе, но больше не казалась привычной и безопасной. Она наводила ужас, и чувствовалось, как вокруг поднимается паника. Некоторые люди помчались к своим машинам и куда-то поехали. Другие начали молиться или плакать. В одном доме принялись петь американский гимн.

– Позвоню-ка я Мэтту, – сказала мама, словно это была самая естественная вещь в мире. – Пошли, ребята. Посмотрим, что скажет CNN.

– Мам, это конец света? – спросил Джонни, подхватив блюдо с печеньками и запихивая одну в рот.

– Нет, не он, – ответила мама, складывая шезлонг и относя его к дому. – И да, завтра тебе нужно идти в школу.

Мы все посмеялись. Я как раз размышляла об этом же.

Джонни убрал печенье и включил телевизор. Только там не было никакого CNN.

– Может, я ошибаюсь, – сказала мама. – Может, и правда миру конец.

– Попробовать «Фокс Ньюс»[4]? – спросила я.

Маму передернуло.

– Мы еще не настолько в отчаянном положении, – сказала она. – Попробуй какое-нибудь кабельное. Наверняка везде есть свои астрономы.

Большинство каналов не работало, но наш местный, кажется, транслировал NBC из Филадельфии. Даже это было странно, потому что у нас обычно Нью-Йорк.

Мама все пыталась дозвониться на мобильный Мэтта, однако безуспешно. Репортеры из Филадельфии знали ненамного больше нашего, хотя они сообщили о случаях грабежа и массовой панике на улицах.

– Иди проверь, что там творится, – сказала мне мама, и я вышла из дома. Видно было мерцание телика миссис Несбитт, и на чьем-то заднем дворе продолжалась молитва, но вопли прекратились.

Я заставила себя посмотреть на Луну. Мне было страшно, что она еще увеличилась, что она приближается к Земле и скоро раздавит нас всех до смерти, но на вид она осталась такого же размера. Однако была по-прежнему не там, словно ее уронили набок, и все так же чересчур велика для ночного неба. И все еще три четверти.

– Мобильный не работает! – закричал кто-то дальше по улице, и в голосе слышалось то же, что ощутили мы, когда не стало CNN: цивилизации больше нет.

– Проверь свой мобильный, – сказала я маме, вернувшись в дом, и она проверила, и у нее он тоже не работал.

– Похоже, в этой части страны их вырубило, – сказала она.

– Я уверена, что с Мэттом все хорошо, – проговорила я. – Посмотрю-ка почту, вдруг он послал письмо с ноута.

И я залезла в Интернет, точнее попыталась залезть в Интернет – ведь связи-то не было.

– С ним все хорошо, – повторила мама, когда я сообщила ей об этом. – Нет никаких оснований думать, что с ним не все в порядке. Луна там, где и должна быть. Мэтт позвонит, когда появится возможность.

За весь вечер это были единственное мамино предсказание, которое в итоге сбылось. Потому что минут через десять зазвонил телефон, и это был Мэтт.

– Я не могу долго разговаривать, – сказал он. – Звоню из таксофона, и тут за мной очередь. Просто хотел узнать, как вы там, и сообщить, что у меня все нормально.

– А где ты? – спросила мама.

– В центре, – ответил Мэтт. – Как только стало ясно, что мобильные не работают, многие поехали в город позвонить. Завтра поговорим, когда это безумие слегка уляжется.

– Будь осторожен, – сказала мама, и Мэтт обещал, что будет.

По-моему, как раз тогда Джонни спросил, можно ли позвонить папе, и мама принялась дозваниваться. Но телефонные линии везде как с ума посходили. Я предложила позвонить бабушке в Лас-Вегас, но и это у нас не вышло.

Мы уселись перед телевизором – посмотреть, что происходит во всем остальном мире. Самый смешной момент был, когда мы обе с мамой одновременно подорвались за печеньем с шоколадной крошкой. Я опередила ее, принесла блюдо. И все прямо набросились на угощение. Мама съедала печеньку, сидела неподвижно несколько минут, потом шла звонить папе или бабушке. Джонни, у которого в норме отлично получается ограничивать себя в сладком, безостановочно набивал рот. Я бы съела целую коробку шоколада, если б таковая нашлась в доме.

Телик то показывал, то нет, а кабельное телевидение так и не заработало. Наконец Джонни догадался притащить радиоприемник, и мы включили его. Ни одного канала из Нью-Йорка не нашли, но Филадельфия вещала устойчиво.

Поначалу информации у них было не больше, чем у нас. В луну врезался астероид, как нам и говорили. Однако расчеты где-то оказались неверны.

Но, прежде чем какой-нибудь астроном смог прийти и объяснить, в чем именно дело, прозвучала сводка новостей. Мы сперва услышали ее по радио, но потом появилась приличная телесвязь, и радио выключили.

Человек, который вел трансляцию, наверно, слушал сообщение через маленький наушник у себя в ухе, потому что он на самом деле побледнел и сказал:

– Вы уверены? Это подтвержденные данные?

А потом сделал паузу, выслушивая ответ, и повернулся к камере.

Мама вцепилась в наши руки – мою и Джонни.

– Все будет хорошо, – сказала она. – Что бы это ни было, мы справимся.

Диктор откашлялся, словно несколько секунд задержки могли изменить то, что он должен был сообщить.

– Мы получаем информацию о масштабных цунами, – сказал он. – И приливах. Как вам известно, приливы зависят от луны. И луна… то есть, что бы там ни произошло сегодня вечером в 9.37 с луной, а мы не знаем, что в действительности произошло, но в любом случае – оно повлияло на приливы. Да, да, понятно. Приливы, похоже, вышли далеко за свои обычные пределы. Сообщения приходят от людей с самолетов, которые находились в этот момент в воздухе. Значительные наводнения наблюдаются по всему Восточному побережью. Эта информация подтверждается из разных источников, но пока все данные предварительные. Порой слухи бывают очень страшные, а все оказывается совсем не так. Секундочку.

Я быстро перебрала, кого я могу знать на Восточном побережье. Мэтт в Итаке, папа в Спрингфилде. И то и другое далеко от побережья океана.

– Нью-Йорк, – сказала мама. – Бостон.

В обоих городах у нее издатели, она ездит туда по делам.

– Уверена, они в порядке, – сказала я. – Завтра выйдешь в Интернет, напишешь всем и узнаешь, как они.

– Так, у нас новая информация, – произнес диктор. – Подтвердились данные о шестиметровых и выше приливных волнах в Нью-Йорке. Электричество полностью отключилось, так что информация весьма приблизительная. Похоже, что приливы не останавливаются. Судя по аэрофотосъемке, статую Свободы смыло в море.

Мама начала плакать. Джонни таращился в телик, как будто передача шла на иностранном языке.

Я поднялась и снова набрала папу. Потом бабушку. Но в трубке раздавались только короткие гудки.

– К нам поступило непроверенное сообщение, что полностью затопленным оказался полуостров Кейп-Код, – сказал диктор. – Подчеркиваю, информация неточная. Но аэрофото показывает, что, – он замолчал и сглотнул: – Кейп-Код полностью ушел под воду. Видимо, то же самое произошло с барьерными островами в Каролине. Они просто исчезли. – Он снова остановился, чтобы послушать, что там ему говорят в ухо: – Так. Подтверждаются масштабные разрушения на Майами. Много погибших и раненых.

– Неизвестно еще, правда ли то, что он говорит, – произнесла мама. – Люди вечно преувеличивают. Завтра утром окажется, что всего этого вообще не произошло. А если и произошло, то все совсем не так плохо, как они думают. Мы можем выключить телевизор и подождать до утра, а там узнаем, что на самом деле случилось. А то сидим тут и пугаемся без всяких причин.

Вот только телик она все же не выключила.

– Установить количество погибших не представляется возможным, – говорил диктор. – Спутниковая связь нарушена. Телефонные линии оборваны. Мы пытаемся вызвать в студию астронома из Дрексела, чтобы нам рассказали, что, по их мнению, происходит, но, как вы догадываетесь, все астрономы сейчас в высшей степени заняты. Так. Похоже, восстановлено государственное вещание, поэтому прервемся и послушаем новости национального бюро.

И вдруг на экране возник телеведущий с NBC – уверенный, профессиональный и живой.

– Мы ожидаем заявления из Белого дома с минуты на минуту, – сказал он. – Судя по предварительным данным, все крупные города Восточного побережья подверглись значительным разрушениям. Я говорю с вами из Вашингтона. За последний час нам не удалось установить связь с нашим головным офисом в Нью-Йорке. Но такова информация, которой мы располагаем. Все, что я сообщу, было подтверждено минимум двумя источниками.

Это было очень похоже на то, как по радио зачитывают списки школ, у которых «снежные каникулы»[5]. Только вместо школьных районов теперь целые города и дело не в снеге.

– В Нью-Йорке значительные разрушения, – сказал ведущий. – Стейтен-Айленд и часть Лонг-Айленда полностью под водой. Кейп-Код, Нантакет и Мартас-Винъярд не просматриваются. Не видно также Провиденс на Род-Айленде, а по большому счету – почти всего Род-Айленда. Острова вдоль побережья обеих Каролин исчезли. Сильно досталось Майами и Форт-Лодердейлу. И похоже, вода не собирается отступать. У нас есть подтвержденные данные о наводнениях в Нью-Хейвене и Атлантик-Сити. Полагают, что количество погибших и раненых исчисляется сотнями тысяч. Разумеется, сейчас слишком рано рассуждать насчет того, являются ли эти цифры завышенными. Мы можем только молиться, чтобы так и оказалось.

А потом из ниоткуда появился президент. Мама ненавидит его так же, как «Фокс Ньюс», но она сидела и смотрела, как в трансе.

– Я говорю с вами со своего ранчо в Техасе, – сказал президент. – Соединенные Штаты пережили самую страшную трагедию за всю историю. Но мы великий народ и потому сохраним веру в Бога и протянем руку помощи всем нуждающимся.

– Идиот, – пробормотала мама, и ее голос звучал настолько обыкновенно, что мы все расхохотались.

Я снова встала и попробовала позвонить – безуспешно. А когда вернулась, мама уже выключила телевизор.

– У нас все хорошо, – сказала она. – Мы в глубине континента. Не буду выключать радио на случай, если подадут сигнал к эвакуации, но не думаю, что до этого дойдет. И да, Джонни, завтра школа.

На этот раз было не смешно.

Я пожелала всем спокойной ночи и пошла к себе в комнату. Включила будильник с радио и слушала репортажи. Кажется, вода немного отступила от Восточного побережья, но теперь, похоже, что-то такое происходит с Тихим океаном. Говорят про Сан-Франциско и опасаются, что Лос-Анджелес и Сан-Диего тоже пострадали. Сообщили, что вроде бы пропали Гавайи и частично Аляска, но никто точно не знает.

Прямо сейчас посмотрела в окно. Попробовала взглянуть на луну, но она пугает меня.

Часть третья

19 мая

Проснулась около шести утра от телефонного звонка, накинула халат и пошла в мамину спальню.

– Это твой отец, – сказала она и передала мне трубку.

Сразу после того, как мама и папа разошлись, я вбила себе в голову, что никогда больше не увижу и не услышу его, и теперь каждый раз, когда он звонит, испытываю довольно нелепое чувство облегчения. Именно так я себя и почувствовала сейчас: словно с меня только что сняли стопудовый груз.

– Ты в порядке? – спросила я. – А Лиза? У нее все хорошо?

– Мы в норме, – ответил он. – Твоя мама говорит, у вас все спокойно и вчера вы разговаривали с Мэттом.

– Да, верно. Мы пытались дозвониться до тебя и бабушки, но все линии были заняты.

– Я говорил с бабушкой вчера. Она в порядке. Немного выбита из колеи, но куда уж без этого… Нам повезло, Миранда. Мы все прошли через такое целыми и невредимыми.

– Мне все кажется, что это, наверное, сон, – сказала я. – Типа я все еще сплю, а когда проснусь, то окажется, что ничего и не случилось.

– Да, ощущения похожие. Мама говорит, школу не отменяли. Видимо, идея такова, что мы должны продолжать жить и испытывать благодарность за эту возможность.

– Хорошо. Намек понят. Передавай Лизе привет, ладно? Скажи, я думала о ней и о малыше.

– Конечно, – сказал он. – Я люблю тебя, солнышко.

– Я тоже тебя люблю, папа, – ответила я.

Потом знаками спросила маму, хочет ли она что-то добавить, но она помотала головой, и я повесила трубку.

– Ты до скольких не спала? – спросила я. – Что-нибудь еще случилось?

– Ушла в кровать примерно как ты, – сказала она. – Я видела, когда ты выключила свет. Но спалось плохо. Все просыпалась и включала радио.

– Приливы остановились? А наводнения?

– Остановились и снова начались. Все очень плохо, – и она вроде как хохотнула: – «Очень плохо» – не то слово. Катастрофа. Пока неизвестно, насколько велик ущерб и сколько стран пострадало.

– Стран? – переспросила я.

Я и забыла, что есть другие страны и что луна общая для всех.

– Не знаю, – сказала мама. – Они не знают. Никто не знает. Голландия уничтожена, в этом уверены. В Австралии большинство городов – на побережье, так что по ним ударило очень сильно. Приливы сошли с ума. Говорят, астероид оказался плотнее, чем предполагалось, и столкновение вышло сильнее. Полагают, что Луна была сбита с орбиты, что ее толкнуло ближе к Земле. По крайней мере около пяти утра озвучивали такую теорию.

– Но она не врежется в Землю? – спросила я. – У нас все будет нормально, да? Мы ведь живем далеко от океана.

– Они уверены, что в нас Луна не прилетит, – ответила мама. – По крайней мере в обозримом будущем. А кроме этого, кажется, никто ничего предсказать не может.

Забавно. Я даже радовалась, что школу не отменили, словно это доказывало: у нас все будет нормально. Оставила маму и пошла в душ, а когда оделась и спустилась, она уже начала готовить завтрак и было слышно, как зашевелился Джонни.

Мама испекла блинчики, чего она никогда не делает в будни. Мне казалось, что есть не захочется, но я умяла больше обычного. Джонни тоже. Я не помню, чтобы мама ела, но там оставалось немного масла, так что, возможно, она напекла после нашего ухода блинчиков и для себя.

На улице в ожидании школьного автобуса я посмотрела вверх и увидела в утреннем небе луну. Она по-прежнему была намного больше, чем полагается, и к тому же выглядела не такой бледной, какой обычно бывает при дневном свете. Я отвела взгляд и сосредоточилась на кусте кизила.

В автобусе только и разговоров было, что о вчерашнем. Не то чтобы кто-то что-то знал или понимал. Пара ребят считала, что это очень круто, а две девочки всю дорогу плакали.

Я сидела с Сэмми, но она почти не разговаривала. Меган не появилась, так же как и ее церковные приятели. Автобус был наполовину пуст.

Люди, считавшие это все большой шуткой, меня взбесили.

В классе тоже было заметно, как много ребят отсутствует, но учителя, кажется, явились все. У нас только-только началась история, когда ударила первая молния. Она вспыхнула так ярко, что осветила всю аудиторию. От раздавшегося вслед грома затряслось все здание. Кто-то закричал, и хорошо, что не я.

Мисс Хеммиш пыталась сделать вид, что никакой грозы нет, но не обсудить случившееся вчера было просто невозможно. Она спросила, у кого из нас есть знакомые на побережьях, которые могли пострадать.

Все подняли руки.

– Я на самом деле не знаю никого лично, – сказала Мишель Уэбстер, – но мне кажется, что знаю. Ведь все звезды живут в Голливуде или Нью-Йорке, и да, мы не знакомы, но все-таки как будто знакомы.

Многие согласились, что чувствуют то же самое.

Наверно, мисс Хеммиш собиралась сказать, что это совершенно нормально, но тут вторая молния ударила в одно из деревьев сразу за школьной оградой. Дерево вспыхнуло, и у нас пропало электричество.

Тогда уже многие закричали. Мишель начала всхлипывать, такими настоящими паническими всхлипами, другие тоже заплакали. Сара вытащила мобильник позвонить домой или, может, девять-один-один, но связи не было, и она швырнула трубку через всю аудиторию. Раскаты грома не прекращались, и дерево за окном медленно тлело под дождем.

Странное дело. Вокруг меня творилось все это безумие, и мисс Хеммиш пыталась хоть как-то успокоить ребят, но ее никто не слышал из-за грома, и крики разносились по всей школе, хаос царил не только в нашем классе, – а я ничего не чувствовала. Не кричала и не плакала. Просто наблюдала, как поднимается ветер, как он носит снаружи ветки и буря ничуть не утихает.

Мисс Хеммиш, видимо, пришла к заключению, что это торнадо, потому что велела нам собраться и двигаться в вестибюль. Не знаю, кто еще ее услышал, но я-то точно, поэтому встала и пошла по классу, поднимая ребят с мест, пока до всех не дошло, что мы должны делать. К тому моменту, когда мы покинули аудиторию, в холле на полу уже сидела толпа школьников, мы просто присоединились к ней.

Вида на стихию мне даже как-то не хватало. Я не думала, что это торнадо. Я думала, что это конец света, а я пропущу всю движуху, потому что буду сидеть здесь, когда все случится.

А потом мне пришло в голову: ну да, как типично, я даже в конце света поучаствовать не могу. И я расхохоталась. Это не был истерический смех (ну правда, было смешно, что вот наступает конец света, а я так ничего и не совершу), но, раз начав, я не могла остановиться. Другие ребята тоже смеялись, так что вестибюль наполнился хохотом детей, плачем детей и криками детей. Учителя обходили классы, проверяя, не остался ли там кто. Было совершенно темно, если не считать вспышек молний, которые мы видели сквозь классные окна.

Мне удалось прекратить смех, но потом я подумала: ладно хоть никто не поет американский гимн – и опять расхохоталась. Фраза «в первых солнца лучах» застряла у меня в мозгу и все крутилась, как заевшая пластинка. «В первых солнца лучах». «В первых солнца лучах». Я стала думать, сколько людей вчера пели «в первых солнца лучах», а сегодня мертвы.

Мы просидели в вестибюле почти час. Тяжело истерить столько времени, так что к концу этого часа, когда гроза выдохлась, почти все уже сидели тихо, только одна девочка все выкрикивала «я не хочу умирать!».

Как будто кто-то из нас хотел.

Мы разошлись по классам на второй урок, хотя уже настало время четвертого. Молнии все еще сверкали, гремел гром, но ветер стих, а вспыхивало где-то в отдалении. Некоторые из плакавших ребят теперь просто дрожали. Электричества по-прежнему не было, и без молний, бьющих так близко и так часто, в классах стало намного темнее. Небо оставалось угрожающе серым, и я думаю, многие ждали, что буря в любую минуту может разразиться вновь с той же силой, и мы снова окажемся в холле. Мисс Хеммиш не отправила нас на четвертый урок по расписанию. Мы просто сидели в классе.

Мне не удавалось окончательно выкинуть из головы «в первых солнца лучах», и я даже хотела, чтобы мисс Хеммиш отвлекла нас каким-нибудь материалом по истории, но тут вошла мама.

Насквозь мокрая, с видом растрепанным и решительным. Я подумала, что-то случилось с Мэттом, и тяжелый груз вновь свалился на меня, словно никогда и не исчезал.

– Миранда, давай, – сказала мама, – собирай учебники и пойдем.

Мисс Хеммиш уставилась на нее, но ни слова не сказала. Я собрала учебники и вслед за мамой вышла из класса.

Казалось, если не спрашивать, что именно случилось, то оно как бы и не случилось, поэтому по дороге из школы я хранила молчание. Мама тоже ничего не говорила. Все еще лил проливной дождь и громыхал гром, и я подумала, что мир все-таки движется к концу, и мама хочет, чтобы я была дома, когда это произойдет.

Мы добежали до парковки, Джонни распахнул двери нашего мини-вэна. Я запрыгнула в машину и с удивлением обнаружила на пассажирском сиденье миссис Несбитт. Можно понять, почему мама не хочет, чтобы миссис Несбитт встретила конец света в одиночестве, но неясно было, зачем ее сначала куда-то тащить на машине.

– Вот, возьми, Миранда, – сказала мама и передала мне конверт.

Я заглянула внутрь: десять пятидесятидолларовых купюр.

Мама завела машину. Я посмотрела на Джонни, но тот только пожал плечами.

– Когда приедем в супермаркет, Джонни идет в отдел для животных, – чеканила мама. – Джонни, ты знаешь, что ест Хортон. Наполнитель для туалета тоже возьми, мешки в самый низ тележки. Бери самые большие, которые туда поместятся. Саму тележку наполни сухим кормом – сколько влезет.

– Хортон любит консервы, – сказал Джонни.

– Возьми маленькие, – ответила мама. – Те, что подороже. Напихай их во все дырки. Чтобы телега была с верхом, насколько это возможно. Миссис Несбитт, когда закончите с бумажными принадлежностями, возьмите тампоны для Миранды и меня – много коробок.

– Спасибо, что напомнили, – сказала миссис Несбитт.

– Что происходит? – спросила я. – Кто-нибудь может объяснить?

– Это на случай конца света, – пояснил Джонни. – Мама хочет, чтобы мы были готовы.

– Я была в банке утром, – сказала мама. – Заправила машину, и бензин уже был по пять долларов за галлон. Поехала в супермаркет, а там вырубилось электричество и начался сущий хаос. Тогда они сказали: по сто долларов за тележку, неважно, что в ней. У меня с собой была куча налички, так что я упихала тележку, а потом вернулась, взяла миссис Несбитт, Джонни и тебя, чтобы мы все могли пойти и закупиться.

– Ты вправду думаешь, что нам понадобится все это добро? – спросила я. – Все ведь скоро придет в норму, разве нет?

– Я не доживу, – сказала миссис Несбитт.

– Мы не знаем, – продолжила мама. – Но туалетный наполнитель уходит быстро. Если окажется, что я ошиблась и попусту растратила все эти деньги, ничего страшного. Пусть мир возвращается в нормальную колею. Однако если это займет некоторое время, то будет неплохо иметь в запасе туалетную бумагу. Миранда, ты в отдел консервов. Знаешь, что мы едим.

– Мам, мы не едим консервированные овощи, – сказала я.

– Теперь едим, – ответила мама. – Овощи в банках. Фрукты. Супы тоже. Много банок с супами. Возьми в багажнике коробки и поставь их в низ телеги. Их тоже заполни банками. Сколько поместится.

Я пялилась в окно. Все еще хлестал дождь и в отдалении время от времени сверкали молнии. Электричества по-прежнему не было, так что на перекрестках со светофорами творилось настоящее безумие, машины тормозили и трогались, никто не знал, что делать. Я заметила много поваленных деревьев, автомобили двигались по кучам мелких веток.

Мама упорно пробивалась вперед.

– А как насчет десертов? – спросила я. – Если это конец света, я хочу печенья.

– Нам всем понадобится печенье на этот случай, – согласилась миссис Несбитт. – И чипсы, и крендельки. Что толку беспокоиться о давлении, если мир катится в тартарары?

– Ладно, умрем жирными, – сказала мама. – Берите что сможете и пихайте в телеги. Но помните, что если нам действительно понадобится пища, то банка супа окажется ценнее, чем коробка сухого печенья.

– Кому как, – заметила миссис Несбитт.

– Возьмите «Прогрессо», – сказала мама. – Им хоть вода не нужна.

– Мам, – вставила я, – у нас есть вода.

– Спасибо, что напомнила, – ответила мама. – Заплатили за первые тележки, сложили все в машину и возвращайтесь в магазин. Джонни, набираешь воды – сколько сможешь. Миссис Несбитт, берите все, что вам покажется необходимым. Миранда, ты иди в аптечный отдел, набери там аспирина, перекиси водорода и пластырей.

– Ну супер, – сказала я. – Мир разваливается, а мы пытаемся склеить его пластырем.

– Витамины – возьми много-много витаминов. И слабительное. Кальций. Витамин Д. Так трудно учесть все, что нам может пригодиться.

– Или не пригодиться, – буркнула я. – Мам, я тебя люблю, но это бред какой-то.

– Ну тогда положим витамин Д под елку на Рождество, – отрезала мама. – Просто сделай это. У меня, Джонни и миссис Несбитт есть ключи от машины. Так что ты просто подожди здесь кого-то из нас и вместе погрузимся. Ладно?

– Конечно, – сказала я, решив, что лучше с ней не спорить.

– Погрузим вторую очередь и посмотрим, что получилось, – продолжала мама. – Там решим, стоит ли делать еще одну ходку.

Она въехала на парковку супермаркета, и тут-то я и увидела настоящее сумасшествие. Люди носились за тележками и кричали, а два мужика дрались.

– Джонни, сначала добудь тележку для миссис Несбитт, – сказала мама. – Сохраняйте спокойствие, помните – у вас наличные. Кассы принимают только наличку, преимущество на вашей стороне. Действуйте быстро. Не спорьте. Не можете решить, что взять из двух вещей, – берите обе. Грузите тележки с верхом, насколько возможно. Если какие-то проблемы – идите прямо к машине. Не пытайтесь найти кого-нибудь в магазине. Понятно? Готовы?

Мы все ответили, что да. Джонни выглядел так, словно и впрямь готов.

Мама нашла место в конце парковки, и там было две тележки. Мы выскочили из машины и перехватили их. Я и миссис Несбитт взяли по одной и вместе отправились в магазин.

Супермаркет напомнил мне школьный вестибюль сегодня утром, и, возможно, потому, что я уже все это повидала, ситуация в торговом зале не напугала меня так сильно, как должна бы. Подумаешь, люди кричат, плачут и дерутся. Я прокладывала между ними дорогу и неслась в отдел с консервами.

Там я поняла, что забыла взять коробки из багажника, но тут уж ничего не поделаешь: напихала вниз столько банок, сколько смогла, и надеялась на лучшее.

Кромешный ужас, который я ощущала в глубине живота, мешался с каким-то азартом: все было похоже на одну из тех телеигр, где человек выигрывает пять бесплатных минут в супермаркете, с той разницей, что сейчас десятки победителей одновременно толпились в одном месте.

У меня не было времени глазеть по сторонам, но похоже, народ в основном затаривался мясом и всякими колбасами, а за консервированную морковку никто не бился. Мне даже с супами повезло: «Кембелл» оказались куда популярнее «Прогрессо», что существенно облегчило задачу.

Наполнив телегу насколько это вообще было возможно, я двинулась к кассам, а там оказалось, что люди просто швыряют наличку в сторону перепуганных кассирш. Я вытащила две пятидесятидолларовые купюры, бросила их куда-то туда же и, поскольку никто не возражал, выехала из магазина и двинулась к машине.

Дождь опять припустил, гроза приблизилась. Не такая жуткая, как утром, но все равно жуткая. Я с облегчением увидела, что возле машины ждет миссис Несбитт.

Жестяные банки мы покидали в багажник, туда же с большей осторожностью составили стеклянные.

Миссис Несбитт улыбнулась мне:

– Всю жизнь отличалась образцовым поведением. Но вот и наступил момент, когда я расталкиваю людей локтями и не извиняюсь.

– Миссис Несбитт, да вы дьяволица! – сказала я.

– Готова ко второму раунду? – спросила она.

Я кивнула, и мы двинулись обратно в магазин.

Какой-то мужик попытался увести тележку у миссис Несбитт.

– Мне надо! – орал он. – Отдайте!

– Добудь сам! – орала она в ответ. – Это война, чувак.

Я испугалась, что мужик поймет это буквально. Не зная, что еще предпринять, неожиданно въехала своей телегой ему в спину. Это дало миссис Несбитт возможность вырваться. Я помчалась прочь, не оглядываясь.

По сравнению с битвами на парковке внутри супермаркет казался чуть ли не оазисом спокойствия. Аптечный отдел был почти пуст. Похоже, весь остальной мир еще не догадался, что им понадобится витамин Д.

Особенно круто было осознавать, что, сваливая с полок болеутоляющие, я уже точно набрала больше чем на сто баксов. Я запихала в телегу сколько смогла, завернула еще разок в консервы и напоследок в отдел выпечки, где загрузила низ тележки множеством коробок печенья. Не забыла даже инжирное, «Фиг ньютонс», которое обожает Мэтт.

На этот раз у машины разгружалась мама. Она накупила нам сардин, тунца и лосося на две жизни вперед.

Багажник у машины выглядел таким же дурдомом, как и магазин, – сумок для всего этого добра не было. Мама старалась грузить аккуратно, но все равно все падало, и я столько же времени собирала покупки с земли, сколько она разгружалась.

К нам подошел какой-то человек. Он был с тележкой, но вид у него был безысходный.

– Пожалуйста, – сказал он. – Прошу вас, помогите.

– У вас есть тележка, – сказала мама.

– Сходите со мной, – попросил он. – У меня жена на восьмом месяце беременности, и у нас двухлетний ребенок, мне нужны памперсы, детское питание и даже не знаю, что еще. Пожалуйста, сходите со мной, чтобы было две тележки. Прошу вас ради моей жены и детей.

Мама и я внимательно посмотрели на него. Ему было где-то под тридцать, и он казался вполне искренним.

– Миранда, иди снова в магазин и возьми, что сочтешь нужным, – сказала мама. – Я схожу с этим человеком.

Мы закончили запихивать покупки в машину и втроем пошли в супермаркет.

Мне полегчало, когда я увидела в магазине миссис Несбитт. Она была в отделе деликатесов. Видимо, решила, что можно и шикануть.

У полок с водой также обнаружился Джонни. Он, похоже, от души веселился.

Я пошла в отдел с соками и выбрала те, которые в коробках или жестянках. В жизни бы не подумала, что мы станем пить соки из жестянок, но бутылки просто слишком тяжелые. Еще захватила несколько пачек этого странного никогда не портящегося молока.

К этому моменту многие полки опустели и люди начали драться за оставшиеся товары. По полу растекались разбитые яйца и пролитые жидкости, так что даже передвигаться стало трудно.

У меня в тележке все еще оставалось место, я отправилась в отдел со снэками и прихватила пару коробок крендельков. Заметив орешки в банках, напихала их тоже. Выпечка почти кончилась, так что я заполнила остаток телеги коробками соли и пакетами сахара и – гори оно все синим пламенем! – пачкой шоколадной стружки.

Я бросила свои полтинники кассирше и пошла к машине. На парковке стало еще жарче, а дождь усилился. Джонни был там, но, как только вернулась мама, она велела нам снова идти в магазин, пошариться по полкам и брать что угодно. Там почти ничего не оставалось, но я загрузилась банками лимской фасоли, брюссельской капусты и прочих деликатесов-на-случай-конца-света.

Когда наконец мы залезли в машину, мама велела всем молчать, пока она не выедет с парковки. А когда мы выехали, нас одолела такая усталость, что сил на разговоры не осталось.

Мама поехала в сторону дома. На дорогах стало еще хуже. В какой-то момент нам с Джонни пришлось вылезти из машины и убрать с проезжей части здоровенную ветку. Пара людей пришла на помощь, но мне было страшно, пока мы все не сели в машину и мама снова не тронулась.

Где-то на полпути миссис Несбитт сказала:

– Остановимся у этого торгового центра.

– Думаете? – спросила мама, но въехала на почти пустую парковку.

– Джонни, иди в зоотовары, – сказала миссис Несбитт, – я в магазин подарков. Лора, а ты в садовый.

– Хорошая идея, – сказала мама, – куплю овощей в горшочках. Будет свежая зелень все лето.

Мне ничего другого не оставалось, кроме как пойти в антикварную лавку. Я не знала, зачем, но я также не понимала, почему миссис Несбитт так стремилась в магазин подарков. Вроде Холлмарк не выпускал серию открыток «Счастливого конца света!».

Самое потрясающее в антикварной лавке было то, что я оказалась единственным клиентом. Электричества по-прежнему не было, и молнии сверкали слишком близко, чтобы можно было чувствовать себя в безопасности, но за много часов подряд я впервые оказалась в месте, которое не напоминало психбольницу. Женщина за прилавком даже произнесла «могу я вам чем-то помочь?».

Я не хотела выдавать нашу тайну – что мы затариваемся на случай конца света, вдруг бы это навело ее на какие-нибудь подозрения. Поэтому просто сказала «спасибо, нет» и продолжила осматриваться.

В конверте у меня все еще было двести долларов, и я, в принципе, могла купить что-то необходимое, если бы только поняла, что именно. А потом увидела три масляные лампы, схватила их и пошла на кассу.

– У нас есть ароматизированные масла для них, если вам вдруг нужно, – сказала женщина.

– Возьму все, – ответила я.

– Электричество скоро дадут, – сказала она. – По крайней мере я слышала об этом по радио.

– У меня мама тревожится, – пояснила я. – Это просто успокоит ее.

Касса у них была старомодная, поэтому она даже выбила мне чек. Я дала две пятидесятидолларовые купюры и получила настоящую сдачу.

К машине вернулась первой и мокла там, пока не пришел Джонни.

– Хортону никогда не придется голодать, – сказал он.

Места для его покупок почти не осталось, но мы переложили, что смогли. Потом вышла миссис Несбитт, нагруженная бесчисленными пакетами.

– Купила все свечи, которые у них были, – сказала она. – В магазинах подарков всегда полно свечек.

– Миссис Несбитт, вы гений, – сказала я. – А я купила масляные лампы.

– Мы обе гении.

Забравшись в машину, мы ждали маму. Она появилась с дюжиной поддонов в руках. Я понятия не имела, куда мы их сложим, но это оказалось просто. Миссис Несбитт устроилась у меня на коленях, и мы использовали ее сиденье, чтобы пристроить туда помидоры, огурцы, фасоль и клубнику.

– Чем больше вырастим, тем на дольше хватит консервов, – сказала мама. – Так, все ли купили, что нам может пригодиться?

– Батарейки, – сказала я.

Радиоприемник в лавке навел меня на эту мысль.

– Спички, – сказала миссис Несбитт.

– Вон в том мини-маркете, наверно, все это найдется, – сказала мама. – И он не на заправке, так что народу много не будет.

Она оказалась права. Кроме нашей, на парковке стояла всего одна машина. Мама купила у них все батарейки, спички и мыло. А еще кофейный кекс и пакет пончиков.

– Если вдруг конец света настанет завтра, – сказала она, – мы вполне можем побаловать себя сегодня.

Мы завезли миссис Несбитт домой, и все вместе помогли перетащить ее запасы еды и прочего. Не парились насчет того, чья это банка супа и не слишком ли мало свечей на ее долю. Просто выгрузили ей много всего. Кошачью еду и поддоны с рассадой оставили себе. Я вручила ей одну из ламп и запас масла.

Провозились долго, а потом еще дольше разгружались дома. Мама принесла большие сумки, мы складывали еду и таскали в столовую – все, кроме пончиков. Их слопали, как только закончили.

– Потом разберу это все, – сказала мама. – Спасибо, дети. Я бы никогда без вас не справилась.

И потом она расплакалась.

Это было два часа назад. Мне кажется, она все еще плачет.

Часть четвертая

20 мая

Уроков сегодня нет.

Электричество появилось где-то около четырех утра. На улице все еще темно и облачно, так что было неплохо снова включить свет.

Хортон в последние пару дней ведет себя как маньяк. Просыпается внезапно от чего-то, бегает всю ночь, мечется из спальни в спальню. Прискакал ко мне в кровать около полуночи и как заорет – само собой, я проснулась. Потом нюхал мое лицо, чтобы убедиться – это я. Потом мы оба уснули, но он снова разбудил меня где-то в два ночи, когда принялся носиться по всему дому, мяукая как потерпевший. Вот этого нам всем только и не хватало.

Пришел имейл от Мэтта. Он в порядке, и все в порядке, хотя у них там тоже вырубают электричество, но университет работает по расписанию. Говорит, что писать выпускные работы без света несподручно, но преподаватели утверждают, что примут это во внимание при проверке. Он все еще планирует приехать сюда в среду.

Мама дала нам с Джонни по полчаса в Интернете. Часть времени я потратила на фан-сайт Брэндона.

Там целая ветка обсуждений, где нам надо отметиться и сообщить, живы ли мы и как вообще дела. Много кого нет, некоторые, я знаю, жили неподалеку от Нью-Йорка и на Западном побережье. У меня четырнадцать личных сообщений. Двенадцать человек спросили, как я и слышала ли что-нибудь о Брэндоне. Оставшиеся двое просто задали вопрос, слышала ли я что-нибудь о Брэндоне.

За всем происходящим я начисто забыла, что Брэндон сейчас тренируется в Лос-Анджелесе. Похоже, никто ничего не слышал, новостей нет.

Я написала, как обстоят дела в северо-восточной Пенсильвании, и добавила, что у меня нет информации о Брэндоне. Не то чтобы я каждый день натыкалась на его родителей или миссис Дейли, но, кажется, по моим постам можно было подумать, будто я ближе к ним, чем на самом деле. А может, просто все отчаянно хотят узнать, как там Брэндон, жив ли он.

Надо верить, что жив.

Мы с мамой и Джонни провели почти весь день, разбирая и укладывая припасы. Не знаю, на что жалуется Хортон. Джонни добыл ему еды на годы вперед. Мама почти смеялась над собой, когда увидела, сколько еды заставила нас заготовить. С электричеством все выглядит намного нормальнее. И луны в такой облачный день не видно.

Ой-ой. Свет мигает. Надеюсь, не вырубится…

21 мая

Сегодня вечером по телевизору выступал президент. Ничего особо нового не сказал. Цунами и наводнения. Число жертв неизвестно, луна ушла с орбиты и так далее. Понедельник объявлен днем национального траура, все должны помолиться.

Он сказал, и, кажется, безрадостно, что нам стоит приготовиться к ухудшению положения. Джонни спросил маму, что это значит, а мама ответила, что не знает, но что президент, наверное, знает, только не хочет говорить нам, потому что он злобная скотина.

За последние дни это были первые нормально произнесенные слова в мамином духе, и мы дружно посмеялись.

Президент сообщил, что почти все прибрежные нефтеперерабатывающие заводы смыло и считается, что большинство нефтяных танкеров погибли в открытом море. Наверное, это часть «ухудшения положения».

Позже мама сказала, дело не только в том, что нефтяные компании обдерут нас, но и в том, что, возможно, газа и нефти не хватит, чтобы обогревать жилье зимой. Но я так не думаю. Сейчас только май, и времени на доставку топлива достаточно. Не могут же они заморозить людей до смерти.

Когда президент закончил, он сказал, что сейчас выступят губернаторы всех штатов, и надо послушать, что скажет наш губернатор.

Потом появился губернатор, и он тоже был не больно радостный. Заявил, что в понедельник и вторник все школы штата будут закрыты, но в среду следует возобновить уроки, хотя в некоторых районах это невозможно. Сказал, в штате рассматривается перспектива введения норм на бензин, но пока он просто надеется на нашу честность. Мол, заправляйтесь, только если в баке осталось меньше четверти. Еще сказал, что, если какие-то заправки будут замечены в задирании цен, их ждут серьезные последствия. Мама посмеялась над этим.

Он не знает, когда электросети прекратят вырубаться. Мы не одни, сказал он. Почти в каждом штате зафиксированы отключения.

Джонни расстроился, что губернатор ничего не сказал о «Филлис»[6] и «Пиратах»[7]. «Филлис» в среду были в Сан-Франциско, и нигде не говорилось, спаслись ли они.

Мама сказала, что у губернатора и без того забот хватает, и ему надо много нам сообщить, но потом задумалась и добавила:

– А знаешь, да, он должен был сказать нам, в порядке ли «Филлис» и «Пираты». Держу пари, губернатор Нью-Йорка доложил, как там «Янки» и «Мет»[8].

Я собралась было добавить, что никто не делает никаких заявлений о фигуристах, но потом решила, что не стоит.

Мне полегчает, когда вернется Мэтт.

22 мая

Сегодня днем Джонни спросил, можем ли мы поехать в «Макдоналдс» или еще куда-то. Электричество все последние дни то включалось, то выключалось, так что мама опустошила морозилку, и мы съели все, что там хранилось.

В общем, мама сказала, можно попробовать, и мы поехали на охоту за едой.

Первое, что бросилось в глаза, это взлетевшие цены на бензин – теперь он по семь долларов за галлон, а на всех заправках очереди.

– А у нас сколько топлива в баке? – спросила я.

– Пока достаточно, – сказала мама. – Но думаю, на следующей неделе мы пересядем в машину Мэтта, там почти нулевой расход.

– А когда, по-твоему, бензин подешевеет? Не может же он вечно быть таким дорогим?

– Цены еще поднимутся, прежде чем упадут, – сказала мама. – Нам надо очень аккуратно относиться к передвижениям. Теперь не получится просто прыгнуть в машину и поехать куда хочется.

– Но я могу ездить на тренировки по бейсболу, да ведь? – спросил Джонни.

– Попробуем договориться с другими родителями возить вас по очереди, – сказала мама. – Мы все в одной лодке.

Доехав до улицы с «Макдоналдсом», «Бургер Кингом» и прочим, мы обнаружили, что там почти нет машин. Проехали к «Макдаку», но он оказался закрыт. Закрыты были и «Бургер Кинг», и «КФС», и «Тако Белл». Все забегаловки с фастфудом позакрывались.

– Может, это потому, что воскресенье, – предположила я.

– Или потому, что завтра национальный день траура, – сказал Джонни.

– Вероятно, они просто ждут полного восстановления электричества, – сказала мама.

Странно было видеть, что все закрыто, – так же странно, как видеть луну, ставшую слишком большой и слишком яркой.

Мне как-то всегда казалось, что «Макдоналдс» будет работать даже в самом конце света.

Мама покаталась по окрестным улицам и нашла открытое местное кафе с пиццей. Парковка была забита под завязку, и перед дверью толпилось человек двенадцать, ожидавших своей очереди, чтобы просто попасть внутрь.

Мама высадила меня и Джонни, мы заняли очередь. Там все были довольно дружелюбны и народ обсуждал, где что открыто. Большой торговый центр закрыли, но один из супермаркетов продолжал работать, хотя там почти ничего не осталось.

Джонни спросил, не знает ли кто про «Филлис», и оказалось, что один парень знал. Они играли в среду дневной матч, который закончился до того, как ударил астероид. «Филлис» улетели на чартере в Колорадо, и, видимо, все живы-здоровы.

Я спросила, не знаком ли кто с семьей Брэндона или миссис Дейли, мало ли кто что слышал, но нет.

В очереди ходили разные слухи, вроде того, что мы должны быть готовы прожить все лето без электричества, а кто-то слышал, что луна врежется в землю к Рождеству. Один человек сказал, что у него есть знакомый в школьной администрации, и там якобы думают отменить остаток учебного года, и все школьники в очереди радостно заголосили, включая Джонни. Если уж говорить о слухах, то этот получше, чем про луну, которая врежется в землю, но сомневаюсь, что любой из них имеет реальные основания.

Правда, откуда мне знать, что случится дальше?

Когда вернулась мама, мы уже почти зашли в кафе. У нее был очень загадочный и довольный вид, но она не рассказывала почему.

Мы сделали заказ только через полчаса, и к тому времени выбора почти не оставалось. Но нам все же досталась простая пицца и чесночные роллы. Мне кажется, я никогда так не радовалась еде.

В машине мама рассказала, что нашла открытую пекарню и купила печенье, пирог и пару буханок хлеба. Все это было уже несвежее, но все еще съедобное.

Мы остановились возле миссис Несбитт и забрали ее на пир. Ток был, так что пиццу и роллы разогрели, и все было ужасно вкусно. На десерт съели шоколадный пирог, и Джонни выпил того странного никогда не портящегося молока, которое я купила. Остальные пили имбирный эль. Хортон терся под ногами, надеясь на вкусненькое.

– Это, возможно, последний такой ужин в обозримом будущем, – сказала мама. – Не стоит рассчитывать на пиццу, бургеры и цыпленка, пока жизнь не войдет в нормальную колею.

– Во время Второй мировой были пайки, – проговорила миссис Несбитт. – Наверняка что-то подобное сделают и сейчас. Объединим наши рационы и сдюжим.

– Жаль, я не верю президенту, – сказала мама. – Даже представить не могу, чтобы он с этим справился.

– Бывает, люди в сложной ситуации становятся сильнее, – сказала миссис Несбитт. – Взять хоть нас.

И тут снова вырубилось электричество. Это почему-то показалось забавным, мы все засмеялись. Мама достала «Монополию», и мы играли, пока хватало дневного света. Потом она отвезла миссис Несбитт домой, а я ушла к себе и пишу при свече и фонарике.

Интересно, когда полностью восстановят электросети? Без кондиционера летом будет дико жарко.

23 мая

День национального траура означал, что по радио будут специальные передачи в память о жертвах. Куча священников, куча политиков, куча печальных песен. Никто до сих пор не назвал количество погибших, возможно, потому, что люди продолжают умирать. Смыло много земли по побережьям, океан наступает, здания рушатся, а люди, которые не захотели эвакуироваться или не смогли это сделать (потому что все магистрали забиты), тонут.

Мама говорит, что мы по-прежнему далеко от воды, и беспокоиться не о чем.

Сегодня днем электричество дали на час. Пришло письмо от Мэтта, где сообщается, что он все так же планирует приехать домой в среду.

Я знаю, это тупо, но продолжаю верить, что, как только Мэтт окажется дома, все наладится само собой. Как будто он сдвинет луну обратно на место.

Вот бы завтра нужно было в школу! Все думаю про обеды в школьной столовке и как я вечно жаловалась на них, а теперь так хочется съесть хоть один такой.

24 мая

Сегодня электричество появилось около девяти утра и мама потащила нас с Джонни искать открытые магазины. Мы нашли один супермаркет, но там оставались только канцелярские принадлежности, игрушки для домашних животных и швабры.

Было так непривычно ходить по огромному помещению вдоль всех этих пустых полок. Там болталась всего пара работников и охранник, хотя трудно сказать, что он охранял.

Мама считала, что мы еще не настолько голодны, чтобы есть карандаши, так что ушли, ничего не купив.

У многих магазинов бытовой техники витрины были заколочены. На парковках валялось битое стекло – их, видимо, грабили. Не понимаю зачем – все равно нет электричества, чтобы таращиться в плоский экран большого телика, да и вообще ничего не включишь.

Смешно было обнаруживать, какие магазины по-прежнему открыты. Ужасно дорогой обувной заколотил витрины, но работал. Мама сказала, что, возможно, мир и катится к концу, но она все еще не готова выложить сотню баксов за пару кед.

Большой спортивный закрыли, окна заколотили, и кто-то написал большими буквами: ПИСТОЛЕТОВ И РУЖЕЙ НЕТ.

У мамы оставалась наличка, и было видно, что ей неймется что-нибудь купить. Она завела привычку осматривать запасы супов, овощей и перекиси водорода и испытывать гордость.

Наконец мы нашли открытый магазин одежды. Там была только кассирша. В норме мы в такие никогда не ходили: он маленький, тускло освещенный, и все в нем какое-то неряшливое.

Мама купила по две дюжины носков и трусов. Потом спросила, есть ли у них перчатки, и, когда продавщица откопала их где-то в ящике, взяла пять пар.

Потом у нее опять появился этот жуткий вид у-меня-есть-блестящая-идея, который я все чаще замечаю в последние дни, и она спросила, не найдется ли в магазине термобелья.

Мне было смертельно неловко, и Джонни явно тоже, но, когда продавщица извлекла откуда-то длинные панталоны, мама купила и их.

Тут кассирша смекнула, в чем дело, и принялась выкладывать шарфы, варежки и зимние шапки. Мама вошла в раж и скупила все – неважно, подходило оно кому-то из нас или нет.

– Вы теперь сможете свой магазинчик открыть, – пошутила продавщица, вероятно, имея в виду: «Благодарение Господу, нашелся кто-то еще более психованный, чем я. Надеюсь, она скупит все и мне можно будет пойти домой».

Мы отнесли мешки с покупками в машину.

– Что мы будем делать с детскими рукавичками? – спросила я маму. – Отдадим Лизе для ее малыша?

– Точно, – сказала мама. – Вещи для малыша. Как я могла забыть!

И она немедленно вернулась в магазин, а потом вышла, нагруженная рубашками для младенцев, ползунками, носочками и даже малышовым пальтишком.

– Ваш брат или сестра не замерзнет этой зимой, – сказала она.

Это, конечно, мило с ее стороны, но похоже, она рехнулась. Я знаю Лизу – она в жизни не допустит, чтобы на ее ребенке была хоть одна тряпка из этого магазина.

Забавное в некотором роде нас ждет зрелище: мама презентует все это папе и Лизе. Наверное, как раз когда заберет Джонни из бейсбольного лагеря и отвезет нас к папе на август. А к тому времени у них уже побывают Лизины родители и у малыша будет достаточно одежды на всю жизнь. И тут такая мама, вручает носки и прочее, а Лиза пытается изобразить признательность.

Может, если магазин не закроют, у нее получится вернуть все это добро. Я-то точно не планирую щеголять следующей зимой в панталонах.

25 мая

Мама и Мэтт уже должны были вернуться. Ток есть, и Джонни смотрит кино по DVD, но он тоже нервничает.

День был долгий и мучительный, и вечер, похоже, такой же. Впервые за неделю небо полностью расчистилось, так что можно рассмотреть луну. Она такая близкая и яркая, что кажется, нам и свет-то не нужен, но мы все равно включили все лампы, все освещение в доме. Уж не знаю, почему нам с Джонни хочется повключать весь свет, просто хочется, и все.

Сегодня началась учеба, но это не помогло, как я надеялась. Автобус наполовину пустой. Меган сидела со своими церковными друзьями, и мы едва поздоровались. Сэмми не появилась.

Любопытно, что за все последние дни у меня ни разу не возникло желания позвонить подружкам. Телефоны, в основном, работали, но нам звонили мало, и мы тоже почти не звонили. Словно были так заняты собой, что беспокоиться о других уже не оставалось сил.

Школа выглядела совершенно так же, как на прошлой неделе, но ощущения совсем другие. В классах много отсутствующих, и некоторых учителей тоже нет, и их никто не заменяет, так что уроки сдваивали, и у нас оказались дополнительные часы на самоподготовку.

Никто не сделал никакой домашки с прошлой недели, и мало кто понимал, чем теперь заниматься. Некоторые из учителей вели уроки как обычно, другие разговаривали о происходящем.

Смешно – что-то мы обсуждали, а что-то нет. Мама велела нам с Джонни никому не рассказывать, как мы фактически скупили целый супермаркет. Она говорит, лучше, если люди не будут знать о наших запасах, как будто кто-то вломится к нам на кухню и украдет банки с супом. Или термопанталоны. Или две дюжины упаковок туалетного наполнителя для котов.

Не знаю, умалчивали ли остальные ребята о том, что накупили их матери, но вообще многие умалчивали о многом, судя по всему.

Вместо пятого урока мы пошли в актовый зал. Обычно собрания происходят в два захода из-за нехватки места, но сейчас стольких ребят не было, что все разместились нормально.

Официальным мероприятием это не назвать, чтобы программа и все такое. Просто миссис Санчес вышла на сцену и сделала несколько объявлений.

Начала она с того, что мы должны быть признательны судьбе, что живы-здоровы, поблагодарила учителей за все, что те сделали, ага, – забавно, учитывая, как многих здесь не было.

Потом заговорила о том, что случившееся – не просто локальный кризис, как нам, может быть, представляется из-за проблем с электричеством и закрытия «Макдоналдса». Она произнесла это с улыбкой как шутку, но никто не засмеялся.

– Это кризис, через который проходит весь мир, – сказала она. – Я безгранично верю в то, что мы, как пенсильванцы и американцы, сможем преодолеть его.

Несколько ребят засмеялись, хотя как раз это очевидно не было шуткой.

Потом она перешла к тому, что всем придется принести жертвы. Как будто мы не занимаемся этим уже неделю. Как будто супермаркеты откроются по волшебству и бензин не будет стоить по девять долларов за галлон.

Внеклассных занятий больше не будет. Школьный спектакль, выпускной и поездка для старшеклассников отменены. Бассейн закрыт. В столовой больше не будет горячих обедов. Со вторника автобус прекращает возить учеников старшей школы.

Удивительно, когда она сказала про выпускной, многие возмущенно засвистели, и я подумала, ну что за дети, ей-богу. Но когда она сообщила про бассейн, я сама закричала «Нет!», а к моменту объявления про автобус почти все вопили и протестовали.

Миссис Санчес позволила нам выпустить пар. Наверное, видела, что мы не успокоимся. Когда прозвенел звонок, она просто сошла со сцены, а учителя велели нам идти на следующий урок, что мы, в основном, и сделали.

Но некоторые парни пошли в классы и начали бить окна. Я видела, как приехала полиция и вытаскивала их из школы. Кажется, никто не пострадал.

За обедом мне ужасно не хватало Сэмми. Но зато подсела Меган. Глаза у нее сверкали и блестели, вроде как у мамы, когда она придумывает, чем бы еще запастись.

– Я сегодня первый раз за всю неделю оставила преподобного Маршалла, – сказала она. – Мы ночевали прямо в церкви, спали часа по два-три в день, а все остальное время молились. Чудны дела Господни, правда?

Одна часть меня очень хотела заткнуть Меган, а другая была не прочь послушать, что же это за дела такие чудные. Но больше всего хотелось горячей еды.

– А что твоя мама говорит про это все? – спросила я Меган.

Ее матери всегда нравился преподобный Маршалл, но она не сохла по нему, как сама Меган.

– Она не понимает. Хорошая женщина, правда, но ей не хватает веры. Я молюсь за ее душу, так же как и за твою.

– Меган, – сказала я, пытаясь зацепить подругу, которую любила многие годы, и вытащить ее обратно в реальный мир: – Больше нет горячих обедов. У нас нет электричества по полдня. Я живу в пяти милях от школы, а бензин стоит по девять долларов за галлон, и мы больше не можем плавать в бассейне.

– Это все земные материи. Миранда, признай свои грехи и отдайся в руки Господа нашего. В раю тебе не придется беспокоиться о горячих обедах и ценах на бензин.

Может, она и права. Проблема в том, что я плохо себе представляю, как мама, папа, Лиза, Мэтт (особенно Мэтт – мне кажется, он сейчас буддист) и Джонни признают свои грехи и отдаются в руки кого угодно, даже если это означает билет на небеса. А я не очень хочу в рай без них (ну ладно, без Лизы обойдусь).

Хотела попробовать объяснить это Меган, но это все равно что объяснять маме, почему я не надену термопанталоны, что бы там ни сделала с нами луна. Так что я ушла от Меган, подсела к ребятам с плавания и вместе с ними сокрушалась и стенала.

Дэн сказал, что его мама, которая знакома примерно со всеми тренерами в округе, сообщила, что бассейны закрыты во всех школах Пенсильвании и в Нью-Йорке тоже. Потому что без электричества не работают фильтры, а без фильтров вода загрязняется. То есть пока никаких тренировок.

Карен вспомнила про бассейн в ИМКА[9], но кое-кто был в курсе, что все их бассейны закрылись. Есть городской бассейн, но он открытый и без подогрева, и, даже если он будет работать, толку нам от него не будет до конца июня.

Тогда я упомянула Мельников пруд. Оказалось, некоторые даже не слышали про него. Видимо, живут в новых районах и совсем не знают нашу часть города. Пока еще плавать в нем слишком холодно, но когда потеплеет – он весь из себя естественный, там не нужны фильтры. И довольно большой.

В общем, мы договорились начать тренировки на Мельниковом пруду через выходные. Хорошая перспектива. И мне кажется, Дэн впечатлился предложенным мной решением.

Ах, если бы теперь еще решить проблему горячих обедов! Невероятно, как я скучаю по столовским макаронам с сыром.

Я слышу Мэтта и маму! Мэтт дома!

28 мая

С приездом Мэтта все кажется намного веселее. Он устроил Джонни бэттерскую тренировку (я ловила) – Джонни просто счастлив. Они с мамой перебрали все на кухне, всю нашу закупленную еду и всевозможный хлам, который мамины родители запрятали на чердаке и в подвале: пряжу и вязальные крючки (мама говорит, что не бралась за вязание многие годы, но думает, что руки вспомнят), стеклянные банки с закручивающимися крышками, и всякие штуки для консервирования, и ручную открывашку, и венчик для яиц, и прочую кухонную утварь из прошлого.

Вчера они с мамой целый день сортировали еду, так что мы точно знаем, сколько у нас банок тунца и консервированных персиков. Мне кажется, еды нам хватит на всю жизнь, но мама говорит, что вздохнет с облегчением, когда вновь откроют супермаркеты. Меня бодрит уже сам факт, что она вслух говорит о перспективе их открытия.

Нам с Мэттом пока не удалось толком поговорить. Он едва ли лучше меня знает, что именно произошло и что нам грозит, но я все же думаю, что, услышав это все от него, поверю скорее.

В четверг в школе стало лучше. Явилось гораздо больше ребят (включая Сэмми) и учителей тоже.

Старшая школа в пяти милях, мама говорит, в хорошую погоду это вполне преодолимое пешком расстояние. У Джонни нет места в автобусе, идущем в среднюю школу, а она чуть дальше, так что мама пытается наладить поочередный извоз с другими родителями. Мэтт вытащил наши велики и все выходные приводил их в порядок. Раньше я много каталась и думаю, такой способ передвижения не хуже других (на велике я точно доеду до школы быстрее, чем дойду пешком).

Вечером у нас объявился Питер – сюрприз, особенно для мамы. Он привез нам пакет яблок, который ему подарил один из пациентов. Идти им с мамой было некуда, и они вместе испекли для всех нас яблочный крисп. На ужин макароны с соусом маринара, наверно, уже десятый раз за неделю, так что горячий десерт оказался настоящим лакомством. Мэтт привез миссис Несбитт, получилось целое событие: ужин на шестерых с главным блюдом и десертом.

Само собой, когда мы уже собирались сесть за стол, электричество снова вырубили. Его и так не было почти весь день, но мы привыкли. Вчера в школе ток дали на час, и никто не понял, что с этим делать. Дома, если его включают, мы бежим к телевизору и смотрим. Можно было бы все время слушать радио, но мама хочет поберечь батарейки, поэтому оно включено утром и поздно вечером.

Такой чудной образ жизни. Не могу поверить, что это может длиться долго. А с другой стороны, уже начинаю забывать, какой была нормальная жизнь: часы, показывавшие правильное время, свет по щелчку выключателя, Интернет, уличные фонари, супермаркеты, «Макдоналдс»…

Одну вещь Мэтт мне сказал: что бы ни ждало нас в будущем, мы сейчас проживаем совершенно особенный период истории. Он сказал, история делает нас теми, кто мы есть, но и мы сами творим историю, и каждый может стать героем, если захочет.

Моим героем всегда был Мэтт, и мне кажется, быть героем куда труднее, чем выходит по его словам, но, в общем-то, я понимаю, о чем он.

Однако я все равно скучаю по мороженому, плавательным дорожкам в бассейне и ощущению уюта при взгляде на ночное небо.

29 мая

Сегодня ток дали около девяти утра, и мама сразу стала делать то, что делает всегда, когда он есть, – затеяла большую стирку.

Но его выключили через пятнадцать минут и больше не включали.

А примерно десять минут назад все проснулись из-за ужасного ревущего звука. Мы все побежали на него, и оказалось, что это снова заработала стиральная машинка.

Кто бы мог подумать, до чего устрашающим может быть полоскание!

Мама сказала, что останется и подождет, пока белье можно будет переложить в сушилку. Она думает, что электричество не продержится на весь цикл сушки, но считает, что попробовать стоит.

Хотелось бы мне, чтобы ток давали в два дня, а не в два ночи. Но, видимо, надо просто признать маму героем ночной постирушки.

30 мая

Я не всегда знаю, сколько времени не было электричества. Оно включилось посреди ночи, а когда я проснулась, его уже опять не было.

Мы все больше и больше времени проводим на улице. Просто потому что там приятней и много естественного света. К луне привыкли, она уже не тревожит нас, как раньше.

Но мы всегда оставляем свет в окне гостиной, чтобы, когда дали ток, можно было сразу пойти в дом и сделать все необходимое. Сегодня его дали около часа, и мы все ринулись внутрь.

Мама сразу залезла в Интернет, что меня, вообще-то, удивило. Обычно она пылесосит или заводит грандиозную стирку. А вот переводить остановившиеся часы бросила.

Но сегодня она забила на это все и сразу пошла в Интернет. Потому что утром услышала по радио, что опубликованы первые списки погибших.

Там нашлись имена почти всех работавших с ней редакторов, и ее агента, и многих писателей, с которыми она встречалась в разные годы. Она обнаружила двух однокурсников и одного старого друга из тех времен, когда мы еще не переехали сюда, и свидетеля с их свадьбы с папиной стороны и всю его семью. Еще там оказалась парочка троюродных сестер и их детей. Меньше чем за десять минут у нее появился список из тридцати имен. И только одна хорошая новость: мы проверили сына миссис Несбитт, ее невестку и их детей, и никого не было ни в одном из перечней.

Я попросила ее вбить имя Брэндона, и она проверила, но ничего не нашла. Конечно, множество людей еще никак не учтены, но пока хоть надежда сохраняется, что он жив. У меня нечасто получается заходить в чат, но, судя по тому, что я там читаю, никто ничего не слышал. Не могу не думать, что это добрый знак.

Есть люди, которых я могла бы поискать в списках: ребята из летнего лагеря, и ребята, знакомые по плаванию, и старые друзья из начальной школы, переехавшие в Нью-Йорк, Калифорнию или Флориду. Но я не стала. Как ни крути, они не были частью моей повседневной жизни, и кажется каким-то неправильным выяснять сейчас, умерли ли они, когда я не очень-то много вспоминала их, пока они были живы.

Джонни искал бейсболистов. Многие были в списке погибших, но еще больше числятся в списках пропавших без вести/предположительно погибших.

Мэтт проверил своих одноклассников. Трое мертвы. Но целая куча – пропали без вести/предположительно мертвы.

Эксперимента ради он ввел наши имена: мы не числились ни в одном из перечней.

Так стало известно, что в этот День поминовения[10] сами мы живы.

31 мая

Первый день без школьного автобуса. И ясное дело – проливной дождь.

Не такой страшный ливень, как в тот раз. Не гроза, не торнадо. Просто старый добрый проливной дождь.

Кончилось тем, что нас с Джонни в школу отвез Мэтт. Мама осталась дома, воспользовалась электричеством, чтобы поработать над книжкой. Я как-то и не задумывалась, что маме без компьютера очень тяжело что-то писать. А также без агента, редакторов и издателей.

Опять не было чуть ли не половины учеников, и Джонни говорит, что в средней школе еще больше отсутствующих. Учителя, в основном, пришли, и мы, на самом деле, даже неплохо потрудились. И электричество не отключали до двух, так что, хоть на улице царила тьма, в школе было уютно. Пусто, но уютно.

Джонни, вернувшись, рассказал, что им объявили об отмене всех общих контрольных. Я начала задумываться, что будет с нашими выпускными экзаменами – они ведь через две недели. Не скажешь, правда, что мы много готовимся, и домашку никто не задает, потому что никогда не знаешь, будет ли свет, чтобы ее сделать.

На выходных Питер сказал, до него дошли слухи, будто школы просто позакрывают на следующей неделе и нас всех переведут в следующие классы в надежде, что к сентябрю все устаканится.

Не знаю, хочу ли этого. Кроме той части, которая про «устаканится к сентябрю». Этого я точно хочу.

Часть пятая

2 июня

Сегодня в школе нам всем выдали официальные бумаги для родителей. В них говорится, что годовых экзаменов в этом семестре не будет и оценки выведут только на основании работ, сделанных до девятнадцатого мая. Завтра в классе нам их объявят. Если мы захотим исправить результат по какому-то предмету, на следующей неделе надо поговорить с учителями и обсудить, что можно сделать. Школа официально закроется десятого июня и откроется тридцать первого августа, если ничего не изменится.

Последнюю линейку они при этом планируют – на улице, дата не определена.

Непривычно, что годовых контрольных не будет, но я ведь к ним и не готовилась особо. Уже неделю ничем школьным толком не занималась.

Жалко ребят, у которых шаткая ситуация: им бы написать годовую хорошо – и курс не провален. К примеру, Сэмми. Я знаю, она весь год тянет французский чуть ниже проходного балла. Но я видела, как она зубрит и реально готова сдавать экзамен, – на него, видимо, и рассчитывала.

Впрочем, ей, возможно, плевать. И вообще, кроме по-настоящему продвинутых типов из Лиги плюща[11], пожалуй, всем плевать.

3 июня

Получила ведомость – оценки не удивили. По математике балл низкий из-за глупой контрольной (точнее, контрольной, где я сглупила), так что придется на выходных иметь беседу с мамой о дальнейших действиях.

На обед дали только черствый белый хлеб, намазанный арахисовым маслом и повидлом, каждому по одному куску.

Не хочу жаловаться на голод, потому что знаю – я нормально питаюсь по сравнению со многими другими. На завтрак у нас хлопья с разведенным сухим молоком. Оно, конечно, на вкус не такое, как настоящее молоко, но это хоть что-то, и все благодаря маме, скупившей эти коробки в День Безумного Шопинга.

И хотя меня уже тошнит от тунца, макарон и курицы из банок, нельзя сказать, что мы не ужинаем. Так что мой мир не рушится, если на обед всего один сэндвич с арахисовым маслом и повидлом. Надо быть благодарной и за это. Все знают, школа закрывается из-за того, что нас нечем кормить, и непонятно, что с этим делать.

Обедала вместе с Меган, Сэмми, Дейвом, Брайаном и Дженной. Меган для разнообразия ела не со своей церковной компанией. Половины команды по плаванию не было в школе.

Мы стояли в очереди за своими сэндвичами, и народ вокруг стонал и сетовал, а это действует на нервы. Потом сели за стол и, хотя следовало бы обгрызать хлеб по маленькому кусочку, чтобы было похоже на настоящий обед, проглотили бутерброды зараз. Три укуса, а потом надо как-то убить двадцать пять минут.

Но только не Меган. Она разломила сэндвич на две примерно одинаковые половинки и стала откусывать от одной, как благородная дама. Ела ее дольше, чем мы слопали свои целиком, а потом спросила, хочет ли кто-нибудь взять вторую половину.

Все (кроме меня) сказали да.

Она оглядела ребят за столом и вручила ее Дейву. Понятия не имею, почему выбор пал на него, но и он не спрашивал. Просто стремительно проглотил кусок, чтоб никто не успел дотянуться.

Не знаю отчего, но это меня беспокоит.

4 июня

Обсудила с мамой оценки. У меня 95 по английскому, 94 по истории, 90 по французскому, 91 по биологии и 78 по математике.

– Можно попросить переписать контрольную, – предложила я. – Если напишу хорошо, то подтянусь хотя бы до восьмидесяти.

– Какой в этом смысл? – спросила мама.

От радости, что она не вышла из себя, я просто сказала «ладно» и сменила тему. Но вечером до меня дошло. Я нашла Мэтта, и мы уселись под деревом бобовника. Мама зовет его большим сорняком, но оно такое красивое, когда цветет, и осенью облетает последним, так что я его очень люблю.

– Мэтт, а мама считает, что мы все умрем? – спросила я.

Ее саму я не могу спросить: она соврет, даже если правда так считает.

Мэтт молчал дольше, чем мне бы хотелось. Мне бы хотелось, чтобы он рассмеялся и сказал: конечно нет, и все будет в порядке, как только наладят электрические сети и придумают, как перевозить нефть, чтобы грузовики снова доставляли еду.

– Маме тревожно, – сказал он вместо этого. – Нам всем тревожно.

– Потому что мы все можем умереть? – спросила я, и голос у меня стал резким: – Типа с голоду или что-то такое?

– Не думаю, что маму беспокоит голодная смерть, – сказал Мэтт. – У нас есть огород и еще много припасов. Все может войти в нормальную колею к осени, может, чуть раньше или чуть позже. До этого времени нам всего хватит, если огород не загнется. Но даже если все будет не совсем как раньше, это не означает, что не станет лучше. Мама оптимист, я тоже.

– Тогда почему она говорит, что мои оценки по математике не имеют значения? С каких это пор маме плевать на наши оценки?

Мэтт расхохотался:

– Так вот из-за чего весь сыр-бор?

– Мэтт, не смешно. Я не ребенок, но мама скорее станет разговаривать с тобой, чем со мной. Что будет дальше, как она считает? Ты с ней целыми днями. Она же должна что-то говорить.

– Прямо сейчас ее больше всего занимает Джонни и его бейсбольный лагерь, – сказал Мэтт. – Ей хочется, чтобы у него получилось как можно более нормальное лето. Кто знает, что будет следующим летом? И… – Он посмотрел на меня. – Слушай, это строго между нами, ладно?

Я кивнула.

– Если Джонни в лагере, маме не придется его кормить. А пока вы с Джонни будете в августе у папы, не придется кормить вас обоих. Мама уже ест меньше. Она не завтракает и съедает обед, только если я ее заставляю. Что происходит в половине случаев. Из-за окончания школы на две недели раньше прибавляются обеды для вас с Джонни. Сейчас для мамы это гораздо важнее, чем оценки по математике.

Я потеряла дар речи. Смотрела на небо. Начинался закат. Раньше это было мое любимое время суток, но сейчас на закате луна такая огромная, что кажется, будто она все-таки врежется в нас. Я вообще почти перестала смотреть в небо.

– Слушай, – Мэтт взял мою руку и сжал в своей. – Если жизнь вернется в норму, университетам будет плевать на твои семьдесят восемь баллов. Все будут в курсе, какой бардак творился этой весной. Семьдесят восемь в десятом классе никак не помешают тебе поступить в колледж.

– А если жизнь не придет в норму? – спросила я.

– Тогда все это тем более неважно, – ответил он. – Обещай, что не расскажешь маме, о чем мы тут болтали.

– Обещаю.

– И не пытайся экономить еду. Нужно, чтобы ты была сильной, Миранда.

– Обещаю.

Но я все думаю, что никакая я не сильная. Отдам ли я свою порцию Джонни, если до этого дойдет? Ведь Меган именно это сделала за обедом в пятницу?

Будет ли все как раньше?

5 июня

Сегодня около пяти заехала миссис Несбитт. Я уж и не помню, когда в последний раз видела ее такой счастливой и сияющей.

По нынешним временам даже визит миссис Несбитт – хоть какое-то разнообразие. Электричества нет большую часть дня и ночи, так что перед теликом и в Интернете не потупишь. Домашки нет, и никто не в настроении ходить по гостям.

– У меня тут чу́дное лакомство, – сказала она, неся в руках миску, прикрытую кухонным полотенцем.

Мы столпились вокруг. Она одним взмахом сорвала полотенце, словно фокусник, который сейчас достанет кролика из шляпы, но в миске оказались какие-то тряпки. Увидев выражения наших лиц, она расхохоталась. И осторожно развернула тряпицы. А там было два яйца.

Не очень больших, но самых прекрасных из всех, когда-либо виденных мной.

– Где вы их раздобыли? – спросила мама.

– Один из моих учеников принес, – сказала миссис Несбитт. – Мило с его стороны, правда? У него ферма в десяти милях от города, и все еще есть корм для кур, так что они несутся. Он привез пару яиц мне и еще нескольким людям. Говорит, у его семьи достаточно, и он решил, что нам придется по вкусу небольшое угощение. Не могла же я съесть их в одиночку.

Яйца. Самые что ни на есть настоящие яйца. Я потрогала одно, просто чтобы вспомнить, какая у них на ощупь скорлупа.

Мама взяла две картофелины, луковицу и пожарила все это в оливковом масле. У нас закружились головы от одного только запаха жареной с луком картошки. Пока все это готовилось, мы обсудили возможные блюда из яиц. Четырьмя голосами против одного выбрали омлет. Стояли вокруг и смотрели, как мама заливает немного сухого молока и разбивает яйца. Сливочного масла у нас, конечно, нет, и мы все проголосовали против рафинированного растительного, так что мама просто использовала сковородку с антипригарным покрытием и чуть-чуть сбрызнула ее какой-то штукой.

Мы разделили поровну яйца, картошку и лук. Я подглядывала за мамой, чтобы она не обделила себя. Омлета каждому досталось по паре чайных ложек, и мы ели маленькими кусочками, чтобы продлить удовольствие.

Потом Мэтт вскочил и сказал, что у него тоже есть вкуснятина, которую он приберегал на особый случай, и сегодня, похоже, подходящий вечер. Он кинулся в свою комнату и вернулся с плиткой шоколада.

– Нашел у себя в рюкзаке, когда разбирал вещи, – сказал он. – Не знаю, насколько он старый, но шоколад ведь не портится.

И нам всем досталось по кусочку шоколада на десерт. Я почти забыла, как люблю шоколад: есть в нем что-то такое, от чего жизнь сразу становится немного волшебнее.

А после ужина мы сидели и пели. Ни у кого из нас нет выдающегося голоса, и мы все знаем разные песни, но нашим единственным слушателем был Хортон, а ему все понравилось. Мы распевали больше часа, и смеялись, и миссис Несбитт рассказывала истории о маме, когда та была маленькой.

Мы как будто снова были счастливы.

6 июня

Сегодня за обедом Меган устроила то же самое со своим арахисово-повидловым сэндвичем. На этот раз она отдала половинку Сэмми.

Будет продолжать в том же духе – станет самой популярной девчонкой в старшей школе.

Я дождалась ее после уроков и оттащила в сторонку от церковной компании.

– Почему ты не съедаешь всю свою порцию? – спросила я.

– Не голодная, – сказала она.

Я люблю Меган, и она совсем не толстая, но мне доводилось видеть, как она уминает двойные бургеры и большую картошку фри, да еще запивает это молочным коктейлем. Я пригляделась к ней – по-настоящему пригляделась – и заметила, что она похудела, может, килограммов на пять. Штука в том, что мы все теряем вес, и такое запросто можно упустить. Это что-то вроде луны: если на нее не смотреть, то можно притворяться, будто она такая как раньше.

– Ты, вообще, ешь? – спросила я.

– Конечно ем, – ответила она. – Просто теперь мне много не нужно. Бог питает меня. А не пища.

– Тогда зачем съедать даже половину сэндвича? – спросила я. Даже не знаю почему. Это был не слишком вразумительный вопрос, так что не стоило ожидать вразумительного ответа.

– Я подумала, что, если есть половину, то ребята не заметят, – сказала она.

– Они замечают. Я замечаю.

– Осталось потерпеть всего пару дней. На следующей неделе уже никто не увидит, что я ем, а что нет.

– Они там в твоей церкви не могут заставлять тебя голодать, – сказала я.

Меган посмотрела на меня одним из тех жалостливых взглядов, от которых мне всегда хочется ее треснуть.

– Преподобному Маршаллу не нужно нас заставлять, – ответила она. – Он верит, что мы услышим глас Божий.

– Так это Бог велит тебе не есть? – спросила я. – Что, он призвал тебя и сказал «раздели свой арихисово-повидловый сэндвич с бедными горемыками»?

– Начинаю думать, что ты и есть бедная горемыка, – сказала Меган.

– А я начинаю думать, что ты свихнулась, – сказала я.

Мне уже давно приходят в голову такие мысли, просто я не произносила этого вслух.

– Это почему? – спросила Меган, и на мгновение в голосе у нее была та же злость, что в наши двенадцать лет.

Но потом она склонила голову, закрыла глаза и зашевелила губами – в молитве, надо полагать.

– Что? – спросила я.

– Молила Господа о прощении. На твоем месте, Миранда, я бы тоже просила о Божьем прощении.

– Бог не желает, чтобы ты уморила себя голодом, – сказала я. – Как ты можешь верить в Бога, который бы потребовал такого?

– Но он не требует. Честное слово, ты раздула целого слона из половинки сэндвича.

– Пообещай, что не перестанешь есть.

Меган улыбнулась, и, кажется, это напугало меня больше всего.

– Господь даст мне все необходимое для подкрепления сил. Знаешь, голод бывает разный. Одни еды страждут, а другие Божьей любви.

И она, непорочная Меган, посмотрела на меня так, что сразу стало ясно, в каком я лагере.

– Завтра съешь свой сэндвич, – сказала я. – Побалуй меня. Если ты настаиваешь на голодовке, подожди хоть до субботы, чтобы мне не пришлось на это смотреть.

– Тебе уже сейчас необязательно на это смотреть, – ответила она и пошла прочь от меня к своим товарищам по церкви.

7 июня

Ночью мне приснилась Бекки. Она была в раю, который дико напоминал побережье в Джерси, как я его запомнила из поездки много лет назад, и приливы вели себя прилично, и Атлантический океан был лучшим в мире бассейном. Бекки выглядела как до болезни, с этими ее длинными светлыми косами. Я всегда страшно завидовала ее волосам, когда мы были мелкие.

– Это рай? – спросила я.

– Да, рай, – ответила она и закрыла громадные ворота, так что я оказалась по другую сторону от нее и океана.

– Пусти меня, – попросила я. – Это Меган сказала тебе не пускать меня в рай?

Бекки рассмеялась. Я так давно не вспоминала ее смех. Она была ужасно смешливая, и всякий раз мне тоже становилось смешно. Мы иногда хохотали по пять минут кряду, даже не зная, над чем.

– Меган не виновата, – сказала Бекки. – Виновата ты сама.

– Что я такого натворила? – спросила я.

То есть заскулила, вообще-то. Даже во сне мне казалось, что можно было задать вопрос пристойнее.

– Ты не можешь попасть в рай, потому что ты не мертва, – сказала Бекки. – Ты недостаточно хороша, чтобы быть мертвой.

– Я буду. Обещаю, – сказала я и проснулась.

Меня аж трясло после этого сна. Он не был похож на кошмар. Я вообще не знаю, на что он был похож. У меня нет слов описать, каково это – когда тебя не пускают в рай, а тебе так отчаянно хочется туда, что ты даже умереть готов.

Школа – пустая трата времени. У меня только английский и история: все остальные учителя не явились. На английском мистер Клиффорд читает вслух короткие рассказы и стихи. Мисс Хэммиш пытается как-то обозначить для нас исторический контекст, но пол-урока уходит на чей-нибудь рев. Я еще не плакала в школе, но подошла к этому вплотную. Вне уроков мы болтаемся по школьному зданию и обмениваемся слухами. Один пацан сказал, что знает, где до сих пор работает «Дэйри Куин»[12], но нам не скажет. Другая девчонка заявила, что электричества больше не будет, а ученые работают над тем, чтобы использовать солнечные батареи. И конечно, многие говорят, что луна все приближается и мы умрем к Рождеству. Сэмми, похоже, убеждена в этом.

За обедом Меган разломала свой сэндвич и отдала половину Сэмми и половину Майклу.

При этом она посмотрела на меня и подмигнула.

8 июня

В последнее время я стараюсь избегать новостей. По крайней мере это оправдание для моего безразличия ко всему, что происходит за пределами моего маленького уголка Пенсильвании. Какое нам дело до землетрясений в Индии, Перу или даже на Аляске?

Ну ладно, не совсем так. Я знаю, кому есть дело. Мэтту и маме, и если новости как-то связаны с бейсбольными игроками, то и Джонни тоже. Зная папу – ему есть дело. И миссис Несбитт.

Только мне все равно. Я притворяюсь, что мир не разваливается на части, потому что мне не хочется, чтобы он разваливался. Не хочу знать о землетрясении в Миссури. Не хочу знать, что Средний Запад тоже может исчезнуть, что это все не просто приливы и цунами. Не хочу бояться еще чего-то.

Не для того я заводила этот дневник, чтобы он стал хроникой смерти.

9 июня

Последний день перед последним школьным днем, что бы это ни значило.

На этой неделе, когда дали электричество, кто-то воспользовался им и распечатал кучу флаеров, где говорится, что, если мы хотим передать одеяла, еду и одежду для нуждающихся в Нью-Йорке и Нью-Джерси, то надо принести это все в пятницу.

Мне стало хорошо от этой бумажки. Отличная идея – помочь кому-то. Ведь в Миссури-то мы ничего не повезем, потому что бензин уже по двенадцать долларов и почти все заправки закрыты.

Я положила листочек перед мамой, которая сидела за кухонным столом и рассеянно глядела в окно. Она все чаще и чаще предается этому занятию. Правда, других занятий у нее не много.

Флаер привлек ее внимание. Она прочла его от начала до конца, потом взяла и разорвала напополам, потом на четвертинки, потом на восьмушки.

– Мы ничего не отдадим, – сказал она.

На мгновение я задумалась, моя ли это мать или в ее тело вселилась какая-то чужая бесчувственная личность. Мама всегда первая всем делилась. Она царица благотворительных продуктовых пайков, и донорских дней, и плюшевых мишек для приемных детей. Я очень люблю эту ее черту, хоть и знаю, что мне никогда не дотянуть до такой щедрости.

– Мам, – сказала я, – мы же можем поделиться парой одеял.

– Откуда тебе знать? – спросила она. – Откуда ты вообще можешь знать, что нам понадобится этой зимой?

– Зимой? К зиме все снова придет в норму.

– А если нет? Что, если не будет дизельного топлива для котельной? Что, если единственное средство не замерзнуть до смерти – это лишнее одеяло, вот только у нас его нет, потому что мы отдали его в июне?

– Дизельное топливо для котельной? – переспросила я, чувствуя себя полной дурой и только повторяя за ней как попугай. – К зиме будет топливо.

– Надеюсь, ты права. Но пока мы ничего не отдадим никому, кто не является членом семьи.

– Если бы так же рассуждала миссис Несбитт, мы бы не попробовали ее яиц.

– Миссис Несбитт член семьи. Бедолаги из Нью-Йорка и Нью-Джерси пусть сами добывают себе треклятые одеяла.

– Ладно. Прости, что вообще заговорила об этом.

В этот момент мама должна была прийти в себя, извиниться и сказать, что у нее расшатались нервы от стресса. Но ничего подобного не произошло. Взамен она просто вновь уставилась в окно.

Я разыскала Мэтта, что было не очень сложно, так как ему тоже нечем заняться. Он лежал у себя на кровати и пялился в потолок. Наверное, со следующей недели это будет и мое основное занятие.

– Топливо для котельной, – сказала я ему.

– О, – ответил он. – Так ты знаешь?

Я понятия не имела, ответить мне да или нет, так что просто пожала плечами.

– Удивительно, что мама с тобой поделилась, – продолжал он. – Видимо, решила, что, если его не будет, ты все равно узнаешь осенью.

– Мы не можем раздобыть топливо для котельной? – переспросила я. Называйте меня просто мисс Попугай.

– Так она тебе не сказала? – спросил Мэтт. – А как ты узнала?

– Как мы выживем без него? – спросила я.

Мэтт сел и посмотрел мне в лицо.

– Во-первых, к осени поставки нефти, возможно, наладятся. В этом случае мы заплатим сколько потребуется и получим топливо. Во-вторых, миллионы лет люди как-то выживали без солярки. Если они могли, значит, и мы сможем. У нас есть печка. Воспользуемся ею.

– Одна печка, – напомнила я. – Ее хватает только на веранду, ну, может, еще на кухню.

– Таким образом, мы в гораздо лучшем положении, чем люди, у которых вообще нет печки.

Даже для меня было слишком глупо предлагать электрообогреватели.

– Как насчет газа? – спросила я. – В городе почти у всех газовое отопление. А его поставляет газовая компания. Мы не можем переделать котел на газ?

Мэтт покачал головой:

– Мама уже разговаривала с кем-то из газовой компании. Они не дают никаких гарантий насчет поставок зимой. Нам повезло, что есть печка.

– Бред какой-то. Сейчас июнь. На улице под тридцать градусов. Откуда кто-нибудь может знать, что там будет зимой? Может, из-за Луны потеплеет. Может, ученые найдут способ превращать камень в нефть. Может, мы все в Мексику переедем.

Мэтт улыбнулся:

– Может быть. Но пока не говори ничего Джонни, ладно? Я так и не понял, откуда ты узнала, но мама не хочет, чтобы кто-то волновался больше чем надо.

– А сколько надо? – спросила я.

Но Мэтт не ответил. Вместо этого он снова улегся на кровать и уставился в потолок.

Я пошла в кладовку с бельем и пересчитала одеяла. А потом вышла на улицу и стала ждать, когда солнечное тепло уймет мою дрожь.

10 июня

Последний день школы. Последний арахисово-повидловый-сэндвич-на-все-более-черством-хлебе.

И вообще сегодня это был открытый сэндвич, без куска сверху. Видимо, хлеб в столовой кончился: чем не причина завершить школьный год пораньше?

Меган разрезала свой открытый арахисово-повидловый сэндвич на четыре части. Она предложила четвертинку мне, но я отказалась.

– Я возьму ее долю, – сказала Сэмми. – Я не гордая, могу и умолять.

– Тебе не надо умолять, – сказала Меган и отдала ей две четвертинки. Другие две получили Брайан и Дженна.

Сэмми слопала свои полтора сэндвича, как свинья.

После обеда большинство учеников разошлись по домам. Зачем оставаться в школе, если еда кончилась.

Я пошла домой, переоделась в купальник и отправилась к Мельникову пруду. Достаточно теплая для купания погода стоит уже пару недель, но вода все еще прохладная. Заплывы в холодном пруду отвлекали меня от чувства голода.

Но, когда я вылезла из воды и вытерлась, в голову мне полезли банки арахисового масла и повидла. Остались ли они еще? Вдруг в столовой кончился хлеб, но арахисовое масло и повидло в банках все еще стоят на полках? Может, их раздали учителям? Или уборщицам? Или работникам столовой? Или банки с арахисовым маслом и повидлом забрала администрация? Чего осталось больше: арахисового масла или повидла? Может, повидла совсем не осталось – одно только арахисовое масло, а может, куча банок с повидлом и ни одной с арахисовым маслом. А может, у них там еще куча батонов, просто они не хотели раздавать хлеб ученикам.

На ужин у нас сегодня банка тунца и банка зеленого горошка. Я не могу перестать думать об арахисовом масле и повидле.

Лето

Часть шестая

11 июня

Папа позвонил. Точнее, смог дозвониться. Он говорит, что набирал нас по несколько раз в день в течение последних двух недель. Мы поверили, потому что и сами пытались позвонить ему и никак не могли пробиться.

Здорово было услышать его голос. Он сказал, что у них с Лизой все хорошо, беременность протекает нормально. И сказал, что в Спрингфилде все супермаркеты закрыты, но у них в доме достаточно еды. «Пока грех жаловаться».

Еще маме позвонили сегодня из бейсбольного лагеря, его все еще планируют провести. В общем, план прежний: Джонни поедет в лагерь, потом мы с мамой приедем туда, и она отвезет нас обоих в Спрингфилд. Папа спросил Мэтта, не хочет ли он присоединиться, но Мэтт ответил, что, наверное, понадобится тут маме в августе, поэтому останется дома.

Я знаю, папе обидно, хотя, скорее всего, Мэтт говорит правду и, скорее всего, папа это понимает. Короче, он предложил Мэтту хотя бы приехать вместе с нами повидаться с ним и Лизой. Можно будет поужинать вместе. На минуту мы забыли, что все рестораны закрыты. На минуту все как будто стало нормально.

Мэтт сказал, это хороший план. И мама добавила, что ей будет веселее на обратном пути.

Джонни спросил, не слышал ли папа чего о «Ред Сокс»[13]. Папа ответил, что, наверное, с ними все в порядке, но на самом деле он не знает. Мне кажется, ему следовало догадаться, что Джонни будет спрашивать, и надо было подготовиться и узнать. Мог ведь и просто соврать, сказать, что все у них хорошо.

Хотя, учитывая, какой Джонни фанат «Янки», папе, пожалуй, следовало бы просто сказать, что «Фенуэй»[14] смыло в открытое море.

12 июня

Сегодня днем заехал Питер, привез нам банку шпината.

– Знаю, он очень полезный, – сказал он, – но я просто не выношу его.

Мама рассмеялась, как раньше.

– Оставайся на ужин, – предложила она. – Обещаю, шпината не будет.

– Не могу, – ответил он. – Мне сейчас вообще нельзя уходить с работы, я просто сбежал на часок, очень надо было.

Мы все сидели на веранде, радовались гостю. Но было заметно, что Питеру никак не расслабиться.

В конце концов мама сказала:

– Если ты приехал как врач, то хоть скажи, чем мы тут больны.

Питер хохотнул, но как-то невесело: я все чаще слышу такой смех в последнее время.

– Вы ничем не больны, – сказал он. – Но я и правда собирался дать совет: начинайте использовать «Офф» или любой другой репеллент, если у вас есть. А если знаете место, где их можно купить, – купите. За любые деньги.

– Почему? – спросил Джонни.

Мне кажется, ни мама, ни Мэтт, ни я не хотели знать ответа на этот вопрос.

– За последнюю неделю я видел целых три случая лихорадки Западного Нила. Другие врачи сообщают, что у них то же самое. Ходят слухи о малярии. Истории про каких-то знакомых знакомых, но все может оказаться правдой.

– Это все переносят комары, – сказал Мэтт.

– Именно, – подтвердил Питер. – Комары, похоже, счастливы, хотя все остальные не очень.

– У меня точно оставалось немного «Офф» с прошлого лета, – сказала мама, – но надолго ли хватит?

– Закрывайте кожу, – посоветовал Питер. – Надевайте носки, штаны, рубашки с длинным рукавом, когда выходите на улицу. Никаких духов. И даже если померещится комар, прихлопните его.

Уверена, это все прекрасные рекомендации, однако я таки планирую плавать в Мельниковом пруду. Не знаю, что я сделаю, если мама попробует меня не пускать.

15 июня

Последние два дня поливает. Жуткие грозы. Но без вырубаний. Вырубать нечего: электричества нет совсем.

Сегодня утром ток появился на несколько минут, и Джонни говорит:

– Эй, да у нас тут вруб!

Такие теперь шутки.

В дождь, на самом деле, довольно уютно. Раз нельзя никуда выйти, мы сидели дома, читали книжки, играли в настолки и притворялись, что все хорошо. Так бывает, когда снегом заваливает, только сейчас без снега.

Но сегодня вышло солнце, и, хотя светящая днем луна сбивает всех с толку, солнце по-прежнему приносит приятное облегчение. Не влажно, температура где-то 27–28 – в общем, идеальная погода.

Так что, ничего не сказав маме, я надела купальник, а сверху джинсы и рубашку и пошла на Мельников пруд. Пришла туда около десяти, и там уже был народ по случаю хорошей погоды.

Дэн тоже – здорово было его повидать. Мы сделали несколько заплывов, устроили гонку (он победил, но с небольшим отрывом) и поиграли в водные догонялки с еще несколькими ребятами.

Совсем как летние каникулы.

Мы вылезли из воды и обсохли на солнце. Вокруг пруда довольно болотистые места, пришлось отбиваться от комаров, но даже это ощущалось как лето.

Мы с Дэном улеглись на берегу и болтали. Сначала пробовали поговорить о всяком несущественном, но, само собой, всякого несущественного сейчас почти не осталось.

– В следующем году я в выпускном классе, – сказал Дэн. – Если, конечно, в следующем году будет школа. Если, конечно, будет следующий год.

– Следующий год будет, – сказала я.

Невозможно было сейчас представить что-то другое.

Дэн расплылся в улыбке:

– Я смотрю, школу в следующем году ты не гарантируешь.

– С моим-то везением – школа будет, – ответила я. – И обязательно учтут мои оценки за этот год.

– Мы с родителями собирались летом поездить по разным колледжам, – сказал Дэн. – Посмотреть на школы по дороге к моим бабушке и дедушке. Они живут во Флориде. – Он на секунду замолк. – Жили. Мы нашли их имена в списках.

– Мне очень жаль.

– Им там очень нравилось. Всегда было чем заняться. Мы думаем, скорее всего все случилось очень быстро, с первыми же цунами. У них дом был прямо на берегу океана, поэтому, видимо, так все произошло.

– У моей мамы родители давным-давно умерли. Когда она еще маленькая была. Ее растили бабушка с дедушкой, там, где мы сейчас живем. А мать отца в Лас-Вегасе, мы более-менее уверены, что с ней порядок.

– Я стараюсь не думать об этом. В смысле о том, что дальше. Но все равно, конечно, думаю. И ужасно злюсь. Я понимаю, никто не виноват, но власти должны были что-то предпринять.

– Что, например?

– Предупредить людей. Эвакуировать жителей побережья. Пусть бы оказалась ложная тревога. И что-то же точно можно сделать с электричеством. И ценами на бензин. И с едой. Где-то же наверняка есть склады с продуктами – еду просто не довозят до нас.

– А я, наверно, считаю, что нет никакого толку злиться.

Мы одновременно прихлопнули по комару и вдруг расхохотались. Такое синхронное движение, прямо как в балете. А потом Дэн произнес совершенно потрясающую вещь:

– Если все еще будет мир и если все еще будет школа, пойдешь со мной на выпускной в следующем году?

– Настаиваю на бутоньерке, – сказала я. – И лимузин, пожалуйста.

– Стретч-лимузин, – уточнил он. – И орхидеи.

– Ты в смокинге, – добавила я. – Я в вечернем платье.

– Король и королева выпускного, – сказал Дэн.

– Почту за честь, ваше величество, – сказала я.

Дэн наклонился и поцеловал мою руку. Наши лица встретились, и мы поцеловались, по-настоящему. Это был самый романтичный момент в моей жизни, и он был бы еще более романтичным, если бы какой-то мелкий пацан не завопил «фу, целуются, беее», что слегка подпортило атмосферу.

Дэн проводил меня до дома, и мы снова поцеловались возле задней двери.

– Это свидание, – сказал он.

– Мы же увидимся до выпускного? – спросила я. – Он ведь только через год.

Дэн засмеялся:

– Давай завтра у пруда. В десять, если не будет дождя.

– Хорошо, – сказала я, и мы поцеловались на прощание.

Это был абсолютно волшебный момент, поэтому, естественно, его испортил Джонни.

Он открыл дверь, заметил Дэна и сказал:

– Мама на тропе войны. Тебе лучше поговорить с ней.

Я нашла маму на веранде.

– Где ты была? – закричала она.

– На улице, – ответила я.

Один из лучших ответов на все времена: на улице.

– Это понятно. Но где именно? Чем ты занималась?

– Плавала. На Мельниковом пруду. И намереваюсь заниматься этим все лето, поэтому не читай мне, пожалуйста, лекций о комарах.

Кажется, я никогда не видела маму в такой ярости. Мне даже на секунду показалось, что она сейчас ударит меня, чего никогда раньше не случалось.

Я не совсем уж идиотка, так что сразу извинилась.

– Прости, – сказала я. – В чем именно я виновата?

– Ты ушла, не сказав, куда идешь и как долго тебя не будет.

– Я не знала, что должна. Я уже много лет ухожу не докладывая.

– Сейчас другие времена, – сказала она, и я видела, что она уже немного успокоилась. – Я полагала, ты достаточно взрослая, чтобы понять это.

– А я полагала, я достаточно взрослая, чтобы ходить куда угодно среди бела дня, не вызывая внезапного кризиса.

– Возраст тут ни при чем. Как бы ты себя чувствовала, если бы вдруг не смогла найти меня и не имела бы понятия, куда я ушла, и зачем, и когда вернусь? Подумай, Миранда. Как бы ты себя чувствовала?

Ну я и подумала: у меня сжались все внутренности.

– Я была бы в ужасе, – призналась я.

Мама улыбнулась краешком губ:

– Хорошо. Мысль о том, что ты не скучала бы по мне, невыносима.

– Мам, извини. По правде говоря, я просто боялась, что ты меня не отпустишь. А мне очень хотелось. И я просто слиняла. Прости.

– Почему бы я тебя не отпустила?

– Из-за комаров, – пояснила я. – Вирус Западного Нила, малярия, все такое.

– Ах да. Все такое.

Я глубоко вдохнула в ожидании, когда мама запретит мне выходить из дома. Но она ничего не сказала.

– Так что? – спросила я, чтобы она уже запретила, и я могла бы на нее наорать, и мы бы как следует поругались.

– Что «так что»? – не поняла она.

– Можно мне ходить на Мельников пруд?

– Конечно можно. Хотелось бы, конечно, завернуть тебя, Джонни и Мэтта в пеленки и защитить от всего на свете, но я знаю, что это не в моих силах. Вы все имеете право хоть как-то развеиваться. Для тебя это плавание, для Джонни бейсбол, для Мэтта бег.

– А для тебя?

– Сад. Даже если в этом году придется растить овощи, а не цветы. Я собираюсь работать в саду, невзирая на вирус Западного Нила. И не ожидаю от тебя, что ты бросишь плавать. На пруду были еще люди?

– Довольно много, – сказала я. – Включая Дэна из моей школьной команды.

– Вот и хорошо. Мне спокойнее знать, что там есть еще кто-то. Просто с этих пор сообщай, когда уходишь.

– Я тебя люблю, – сказала я.

Не помню, когда в последний раз говорила ей это.

– Я тоже тебя люблю, солнышко. Ты голодная? Обедать будешь?

Как странно, что мама спрашивает меня, буду ли я обедать, а не что я хочу на обед.

– Да я не очень голодна. Может, попозже что-нибудь поем.

– Ладно, – сказала она. – Я буду в саду, если тебе что-то понадобится. Там сорняки ждут не дождутся меня.

Я пошла к себе и переоделась из все еще мокрого купальника в шорты и футболку. Думала о маме и о том, как меня целовал Дэн, и как на самом деле страшно хочется есть, и сколько я могу продержаться без еды. Думала о комарах, выпускном и конце света.

А потом пошла в сад и помогла маме бороться с ее сорняками.

16 июня

Мы с Дэном плавали. И целовались. Мне так нравится и то и другое, я даже теряюсь – что больше.

17 июня

Мама вернулась с почты с улыбкой до ушей. Уже больше ничего не развозят по домам, поэтому мама ездит в почтовое отделение пару раз в неделю и забирает, что нам пришло. У нее только письма (люди пишут их теперь куда больше, потому что другие способы коммуникации отвалились). Ах да, и счета. Счета приходят исправно. Но зато никакого спама и каталогов. Просто письма и счета – непонятно, сколько это продлится.

Я видела, как мама о чем-то разговаривает с Джонни, а вечером она рассказала нам, в чем дело.

– Я получила письмо из бейсбольного лагеря Джонни, – сказала она за ужином (лосось, грибы из банки, рис). – Они намерены открыться в положенное время. У них достаточно припасов на пару недель, и, как минимум, столько они будут работать. И вот еще дополнительное очко.

– Ха, – сказал Мэтт, обращаясь ко мне. – Бейсбольные разговоры.

Я проигнорировала его и спросила:

– Что за дополнительное очко?

– У владельцев лагеря есть ферма, непосредственно примыкающая к нему. В дополнение к бейсболу мальчики будут работать на ферме. И получат свежее молоко, яйца и овощи.

– Ух ты, – сказала я, и именно это и имела в виду. Я все еще вспоминаю те два яйца от миссис Несбитт. – Это отлично. Рада за тебя, Джонни.

– Да, нормально будет, – ответил он.

Думаю, он предпочел бы просто играть в бейсбол.

Я посмотрела на маму: она прямо сияла от радости. Джонни будут кормить целых две недели, и не только консервированной едой. Яйца, овощи, молоко. Целых две недели ей не придется тревожиться об одном из нас.

Неудивительно, что она улыбалась.

19 июня

День отца. Мы попытались позвонить папе, но безуспешно. Пока в большинстве случаев удается дозвониться по местным номерам, но я уже и не помню, когда в последний раз получалось поговорить с кем-то из тех, кто живет подальше.

Гадаю, пробовал ли сам папа набрать нас, или обижался, что мы не звоним, или вообще не думал о нас. Может, и к лучшему, что Лиза беременна.

Знаю, это тупо. Я же скоро увижусь с папой, мы с Джонни проведем с ним и Лизой целый месяц в Спрингфилде. Он наверняка думает о нас так же часто, как мы о нем.

И даже, скорее всего, чаще. Иногда весь день проходит, и я понимаю, что ни разу не вспомнила о нем.

21 июня

Сейчас рассвет, я уже пишу, потому что проснулась от кошмара и засыпать снова слишком поздно, а вставать слишком рано.

Весь день был точно таким же, как другие дни. Очень жарко, последнюю неделю все время за тридцать градусов и ночью ничуть не прохладнее. Электричество зачастую дают среди ночи и редко больше чем на час, дом не успевает остыть, даже если врубить кондиционер. Маме на прошлой неделе аж пришло письмо от электросетей, мол, приносим извинения за доставленные неудобства. Она говорит, коммунальные службы впервые в жизни просят прощения.

Лучший момент каждого дня – заплыв в пруду. В воде я чувствую себя так, будто ничего плохого не случилось. Размышляю о рыбах: вот они вообще не в курсе, что происходит. У них все как раньше. Более того, сейчас, наверно, лучше, чем раньше, быть тунцом, сардиной или лососем – меньше шансов стать чьим-то обедом.

Комары становятся злее, или, может, люди больше беспокоятся из-за лихорадки Западного Нила – так или иначе, на пруду народу поубавилось. Это было бы на руку нам с Дэном, если бы Карен и Эмили из команды не стали бы плавать в то же время, что и мы.

Плавать вчетвером веселее, поскольку мы устраиваем гонки и играем в догонялки в воде по-жесткому, но после плавания уже так себе: не можем же мы с Дэном просто слинять в лесок, чтобы побыть наедине.

Не знаю, почему Карен и Эмили являются именно в это время: то ли совпадение, то ли им Дэн сказал, когда мы плаваем.

Мне не хватает поцелуев. Не хватает потрясного чувства, что у меня есть парень и я на свидании. Непонятно, будет ли у меня вообще когда-нибудь настоящее свидание. Все ведь закрыто: рестораны, кинотеатры, каток. У Дэна, наверное, уже есть права, но что толку, если сейчас никто просто так не катается, а живет он на другом конце города.

Конечно, все это чушь собачья. Но, видимо, сегодняшний кошмар навеян и этим тоже.

Вечером явился Питер. Принес банку разных орешков. Мама разглядывала ее так, словно это обед из пяти блюд на День благодарения: фаршированная индейка с пюре, и батат, и стручковая фасоль, и салат, и суп, и тыквенный пирог. А может, я сама все это воображала, глядя на банку с орехами.

– У меня аллергия на арахис, – сказал Питер, чуть ли не извиняясь. – Кто-то отдал мне ее давным-давно, и она все пылилась в шкафу.

Мама пригласила его остаться на ужин и в честь гостя закатила настоящий пир. Взяла банку с курицей, добавила к мясу несколько золотистых изюмин, и это почти сошло за куриный салат (если считать куриный салат смесью из баночной курятины и золотистого изюма). Она также подала свеклу и стручковую фасоль с виноградными луковками. А на десерт мы все получили сушеный инжир и финики – по одной штуке каждому.

– Хорошо сидим! – сказал за десертом Питер. – Прямо не хочется говорить «до свидания».

– Да уж, до свидания теперь дальше, чем до луны, – буркнула я, думая о своем, и все очень смеялись, на мой вкус слишком долго.

Когда мама поставила на стол фасоль и лук, Джонни спросил, не настало ли Рождество. Должна признаться, эти маленькие луковички и меня пришибли. Я заметила, что сама мама почти ничего не ела и Питер тоже, хотя он делал вид, что это лучший ужин в его жизни. Поэтому нам с Мэттом и Джонни досталось больше еды, и мы уж, не сомневайтесь, слопали ее всю.

Вместе со шпинатом или орешками Питер всегда приносит смерть. Он сказал, у него было двадцать случаев лихорадки Западного Нила и пятеро умерли. А двое погибли от пищевой аллергии.

– От голода люди иногда отваживаются съесть что-нибудь крайне опасное для них.

После ужина они с мамой вышли на улицу и уселись на качелях. До меня доносился их тихий разговор, но я не пыталась подслушивать. Ужасно, наверное, сейчас быть доктором. Раньше Питер излечивал пациентов. А теперь они просто умирают.

Он уехал до заката, потому что передвигается на велике, а уличные фонари теперь не горят, и по темноте дорога довольно опасная. Кроме того, теперь, без электричества, большинство людей ложится спать с заходом солнца.

– Живем по-фермерски, – говорит мама.

Она уже прекратила напоминать нам, что с фонариками мы только раздеваемся и укладываемся. Мы и без напоминаний держим в голове, как важен запас батареек.

Может, из-за купания, а может, из-за шутки про свидание мне приснилось, что у нас с Дэном настоящее свидание. Он забрал меня из дома, подарил бутоньерку из живых цветов, мы сели в машину и поехали в парк развлечений.

И там чудесно проводили время. Катались на каруселях и на колесе обозрения, мчались вниз по потрясающим американским горкам со скоростью сто миль в час, я совершенно не боялась, мне ужасно нравилось, и, пока летели вниз, мы целовались. Это было немыслимо прекрасно.

– Я проголодалась, – произнесла я, и сон сразу изменился, там больше не было Дэна.

Я находилась в какой-то длинной палатке со столами, заставленными едой. Выбор был роскошный – жаренная в молоке курица, настоящий салат с тунцом, пицца, овощи, фрукты. Апельсины размером с грейпфрут. Даже мороженое.

Я решила съесть хот-дог со всеми добавками. Намазала толстым слоем горчицу и кетчуп, положила релиш и квашеной капусты и сверху еще рубленого лука. И совсем уже собралась откусить, как кто-то рядом произнес: «Нельзя есть, пока не заплатишь».

Я обернулась и увидела продавщицу. Нашла свою сумочку, собралась заплатить и тут поняла, что продавщица – Бекки.

– Деньги не считаются, – сказала она. – Тут рай, надо сначала умереть, а потом уже есть хот-доги.

Я получше осмотрелась в палатке. И там оказались только люди, которых я знала и которые умерли: например, мистер Несбитт, дедушка, мамины родители, мой учитель математики из седьмого класса мистер Доукс. Еду подавали ангелы. Даже Бекки была вся в белом и с крыльями.

– Мне ужасно хочется съесть этот хот-дог, – сказала я. – Но я не хочу умирать.

– Не всегда можно получить то, что хочется, – ответила Бекки.

– Будь внимательна, – сказал мистер Доукс, как он всегда говорил, выдавая проверенную контрольную, где я, как обычно, сделала кучу ошибок по невнимательности, что, вообще-то, забавно: ведь он погиб, перебегая Вашингтон-авеню на красный свет.

Я помню, как умоляла отдать мне хот-дог, но Бекки отняла его у меня и съела сама. В жизни ничего так не хотела, как этот хот-дог.

Проснулась с ощущением горящего горла и привкусом желчи во рту. Мне, в общем-то, не особо нравятся хот-доги.

Чего мне действительно хочется, так это блинчиков, тех, маминых, которые она печет по особым случаям. Блинчиков с маслом и горячим кленовым сиропом. Кстати, у нас же есть мука и кленовый сироп. А вдруг можно сделать блинчики? А вдруг проснуться утром живой – вполне себе особый случай?

Когда мама встанет, просто спрошу ее про блинчики, не стану поднимать тему особых случаев. Она же, кажется, стремится убедить нас, что впереди много лет, когда мы будем просыпаться по утрам живыми.

Может, она и права. Рассвет прекрасен. Мы все еще живы, и я не очень-то готова отправляться в рай. По крайней мере пока могу плавать в Мельниковом пруду, ходить на как бы свидания с Дэном и мечтать о блинчиках, залитых кленовым сиропом.

22 июня

Лучший день за последнее время.

Для начала: мама испекла блинчики. Ну ладно, они были не совсем такие, как мы помним, но все же. Вместо молока вода, вместо яиц яичный порошок (от чего они стали более пухлыми и легкими), никакого масла, зато море кленового сиропа.

Это было ужасно вкусно. Мама смотрела на нас с улыбкой, которой я не видела уже много недель. Джонни попросил добавки, и мама сделала ему – да всем нам, на самом деле, поскольку мы глотали их, как поросята. Мама отправила Мэтта за миссис Несбитт, чтобы и ей досталось.

Потрясающее чувство: быть сытым и не хотеть другой еды.

Потом, когда у меня все полностью переварилось (мама настояла), я пошла на пруд. Дэн уже был там и Эмили тоже, а Карен что-то не появилась. Погода была немного пасмурной и сумрачной, но влажной и жаркой, и плавалось отлично. Мы купались, устраивали гонки и прекрасно проводили время, а потом – о счастливый день! – Эмили надо было уйти, чтобы что-то там сделать дома, так что мы с Дэном оказались одни. (Ну да, у пруда отдыхали еще человек пять-шесть, но мы их не знали, так что они не считаются.)

Мы поплавали еще немного, а потом вылезли из воды, вытерлись (не обсохнуть на солнышке в такую погоду) и пошли прогуляться в лесок, окружающий пруд.

Это было восхитительно. Мы держались за руки, мы обнимались, мы целовались. Еще мы разговаривали, а иногда просто ничего не делали и тихо стояли в окружении деревьев и птиц.

В глубине души я задаюсь вопросом, заметил бы меня Дэн, если бы все было по-прежнему? Понятно, он нормально со мной общался в школе и на тренировках, но ведь между фразой «у тебя хороший кроль» и крепкими объятиями с поцелуями в лесу – огромная разница.

Если кто-нибудь когда-нибудь прочтет этот дневник, я умру, без вариантов.

Дэн проводил меня до дому, но не стал заходить. Было время обеда, а теперь появилось негласное правило: в завтрак, обед и ужин не заваливаться в гости (Питер, кажется, не врубается в него, но он всегда приходит с угощением).

Войдя на кухню, я почувствовала необычный приятный запах, который поначалу не смогла определить, а потом увидела, как мама мнет белую пухлую штуку. Не скрывая широкой улыбки, она молотила ее изо всех сил.

– Пеку хлеб, – сообщила она. – Блинчики заставили меня задуматься, что у нас вообще есть, и тут мне на ум пришло, что я когда-то купила дрожжи. Сунула их в холодильник и забыла, там они и лежали. Вместо молока вода, но это ничего. У нас будет свежевыпеченный хлеб.

– Да ты шутишь!

Слишком хорошо, чтобы быть правдой.

– Дрожжей хватит на шесть буханок. Сегодня испеку две: одну для нас, половину для миссис Несбитт и половину для Питера. Как только съедим нашу буханку, сделаю следующую. Нечего ждать у моря погоды. Растянем хлеб насколько возможно. А потом поищу рецепты без дрожжей, буду печь что-нибудь хлебоподобное, пока не кончится мука. Жалко, раньше не сообразила.

– Можно сохранить немного на осень, – сказала я. – Когда мы с Джонни вернемся из Спрингфилда.

И просто потому, что такой уж выдался день, едва я произнесла это, раздался звонок. Я так давно не слышала этого звука, что у меня чуть сердечный приступ не случился. Взяла трубку, и оказалось, что звонит папа. Джонни и Мэтт были в парке, им не удалось поговорить с ним, а мне удалось.

Здорово было услышать его голос. У него все хорошо, и у Лизы все хорошо, и она ходила к своей акушерке, и с малышом тоже все хорошо. Папа говорит, он ежедневно делает три попытки дозвониться до нас, до бабушки и до Лизиных родителей. С бабушкой он разговаривал пару дней назад, у нее все нормально. Лиза дозвонилась до родителей с неделю назад, они тоже в порядке.

Он сказал, что ждет не дождется нас и уверен, что мы со всем справимся. Еды в Спрингфилд в последние две недели не завозили, но они с Лизой как следует затарились, когда это все произошло, и какие-то их друзья, уезжая на юг, оставили им всю еду в банках и коробках. Кроме того, он слышал, что местные фермеры выращивают урожай, а на дорогах уже появляются отдельные грузовики, и не может же так продолжаться вечно.

Услышать, как папа рассуждает в таком духе, чувствуя при этом доносящийся из кухни запах хлеба, – этого уже хватило, чтобы смотреть в будущее с бо́льшим оптимизмом.

Мама с гордым видом вытащила буханки из духовки. Хлеб был золотисто-коричневый и на вкус куда лучше магазинного. Мэтт скатался на велосипеде до миссис Несбитт и кабинета Питера и вручил им по половинке.

На ужин у нас были бутерброды из свежеиспеченного хлеба с арахисовым маслом и вареньем. Открытые бутерброды, потому что буханку мы нарезали толстыми кусками.

Мама говорит, если будем так питаться, то заработаем ожирение и дефицит витаминов, но мне все равно. Это было потрясающе.

А потом, поскольку хорошее уж если случается, то скопом, нам вдруг дали электричество в семь вечера, когда его действительно можно использовать, и не выключали целых три часа.

Мама трижды загружала стиральную машинку и успела высушить две стирки. Я пропылесосила весь дом. Мы перемыли всю посуду в посудомойке. Включили кондиционер и остудили дом. Гулять так гулять, решил Мэтт и сделал тосты, которые мы вместе и смолотили. Я и забыла, до чего вкусные они бывают – с поджаристой корочкой и мягкие внутри.

Пару дней назад Мэтт сползал на чердак и вытащил оттуда настоящий черно-белый телевизор со встроенной антенной. Мама говорит, двойные антенны-палочки раньше называли кроличьими ушками. Надо же, какая чепуха!

Когда дали электричество, мы включили телик и нашли целых две программы. Остальные наши телевизоры не работают совсем, кабельное полностью пропало.

Круто было просто увидеть картинку на экране. Один канал оказался про религию, а на втором крутили старые сезоны «Сайнфелда» и «Друзей». Угадайте, что мы стали смотреть!

Ситкомы зашли совсем как тосты. Два месяца назад они были настолько неотъемлемой частью моей жизни, что я даже не замечала их. А теперь такое чувство, будто ко мне разом пришли Санта-Клаус, пасхальный кролик, зубная фея и волшебник из страны Оз.

У нас чистое постельное белье, чистый дом, чистая одежда и чистая посуда. Мы весь вечер смеялись. И когда пошли спать, в доме не стояла жара больше тридцати градусов. Мы не голодные. Мы не тревожимся из-за папы. И я знаю, каково это, когда тебя целует парень.

Если бы можно было, я проживала бы этот день снова и снова. Не могу представить себе ничего лучше.

24 июня

Так зла на маму, что хочется орать. И пофиг, что она взбесилась из-за меня не меньше, чем я из-за нее.

Начинался день отлично. Светило солнце – идеальная погода для купания. И хлеба еще оставалось довольно – на завтрак каждому по куску. Мама принесла с грядок клубники, и мы все съели по две ягоды.

Я пошла на пруд, и ничего, что Карен и Эмили тоже были там. Мы плавали, устраивали заплывы, веселились.

По-моему, они догадались, что между мной и Дэном что-то происходит, потому что после купания удалились. И мы с ним пошли в лесок на прогулку. Когда мы наедине, я чувствую, что все как-нибудь разрулится, и мне нравится думать, что и я вселяю в него такое же чувство.

Дэн проводил меня до дому, и мы столкнулись с мамой на подъездной дорожке.

– Я заправиться, – сказала она. – Дэн, тебя подбросить в город?

Дэн согласился, и я спросила, можно ли мне тоже поехать. Мама сказала, разумеется. Мы еще должны забрать миссис Несбитт и отвезти в библиотеку.

В городе остались две заправки с бензином. Схема такая: вы занимаете очередь, потом вносите предоплату (двенадцать долларов за галлон или тридцать пять за три, без сдачи, не больше трех галлонов). Обычно на это уходит около часа. Потом вы едете на вторую заправку и там тоже заливаете три галлона. Потом, если есть время и деньги, возвращаетесь на первую и начинаете все сначала.

Так что, пока мама торчит в очереди, можно сходить в библиотеку и вообще заняться чем хочешь. Мама часто довозит Мэтта и Джонни до парка, где обычно идет какой-нибудь товарищеский матч по бейсболу, и они играют, пока она в бензиновых очередях. Но поскольку, судя по всему, собирался дождь, мальчики решили не ездить, и в машине было место для миссис Несбитт и нас с Дэном.

Мама встала в очередь за бензином, а мы с Дэном и миссис Несбитт пошли в библиотеку. Мало что в городе осталось открытым, так что библиотека переживает период популярности. Но и тут не все как раньше, само собой. Без электричества довольно темно, и сканировать книги нельзя, все на доверии. Четыре книги в одни руки, чем раньше вы их сдадите, тем лучше.

У нас дома полно книг, но мама настаивает, чтобы Мэтт, и Джонни, и я – все мы использовали библиотеку по полной. Видимо, не надеется, что она долго протянет.

Мы выбрали книжки. Свои и те, что взяла миссис Несбитт, я положила к себе в сумку. Мы с Дэном целовались за стеллажами, а потом, когда вышли из библиотеки, Дэн отправился в сторону своего дома, а мы с миссис Несбитт – к заправке, чтобы маме было не скучно.

Но по дороге увидели большую очередь перед игровой площадкой начальной школы. Там было, может, человек пятьдесят, и несколько полицейских следили, чтобы все оставались на своих местах.

Я сбегала узнать, что там происходит.

– Еду раздают, – сказал какой-то мужчина. – Один пакет на семью.

Я помахала миссис Несбитт, чтобы она подошла, и заняла ей очередь.

– Догоню Дэна, – сказала я. – Встретимся здесь.

И я побежала к дому Дэна, то есть буквально – бежала всю дорогу. На то, чтобы найти его дом и объяснить, что происходит, ушло не много времени. И мы оба припустили обратно к площадке. Прибежав, обнаружили, что между миссис Несбитт и нами человек двадцать. Ясно, что просто влезть в очередь рядом с ней было невозможно, но я крикнула, что мы здесь.

В очереди было спокойно, вероятно, потому, что за ней приглядывала полиция. Маленькие дети, которые могли бы ныть, вместо этого играли на горках и качелях, и было приятно посмотреть на то, как они веселятся. Мы все предвкушали этот пакет с едой, хотя было непонятно, что там в нем. Совсем как рождественский шопинг.

Через небольшие промежутки времени один из полицейских повторял нам правила. Один пакет на семью. Все пакеты одинаковые. Любая выходка – и никакого пакета. Пакеты бесплатно, но добровольные взносы приветствуются.

Даже когда начался дождь, никто не жаловался. Это был такой летний приятный дождик, а поскольку стоит ужасная влажность, мы надеялись, что он прольется, расчистит небо и снова станет ясно.

Мы с Дэном держались за руки, хихикали и радовались возможности побыть вместе. Продвигались вперед и заулюлюкали, когда миссис Несбитт наконец вошла в здание школы. И снова торжествующе закричали, когда она вышла с пакетом.

В конце концов зашли и мы. Внутри дежурили еще полицейские, очевидно охраняющие пакеты. Страшно – они с настоящим оружием.

Однако все вели себя примерно. Когда подходила очередь, надо было показать документ с адресом. К счастью, читательские билеты при нас. Нам обоим вручили по полиэтиленовому пакету и велели выходить, что мы и сделали. А когда выходили, услышали, как полицейские говорят, чтобы люди не занимали очередь, потому что запасы подходят к концу.

Миссис Несбитт поджидала нас рядом с игровой площадкой.

– Там рис, – сообщила она, – и фасоль, и всякое прочее.

От воодушевления я крепко поцеловала Дэна прямо на глазах у миссис Несбитт. Не сказать чтобы она была шокирована. Дэн обнял меня и попрощался.

– Моя мама будет просто счастлива, – сказал он, что, в общем, резюмировало всю эту ситуацию.

– Может, будет еще, – предположила я. – Может, это начало лучших времен.

– Будем надеяться, – ответил он, поцеловал меня еще раз и зашагал по направлению к дому.

Я взяла пакет миссис Несбитт, и мы пошли обратно на заправку. Я предвкушала, в какой восторг придет мама, увидев меня с едой.

До заправки оставалось примерно полмили, когда дождичек превратился в ливень, а вдали загромыхал гром. Я сказала миссис Несбитт, мол, жаль, у меня нет зонтика для нее, но она только засмеялась и проговорила:

– Не растаю.

Дойдя до заправки, мы не нашли там маминой машины, что означало – она уже поехала на другую. Пришлось пройти еще пять кварталов, и к концу пути мы с миссис Несбитт вымокли до нитки, но что за беда? Рис, и фасоль, и сухое молоко, и соль, и супы в коробках, и сушеные овощи, и кукурузные хлопья, и лаймовое желе.

Перед мамой было около десяти машин, когда мы подошли. С меня уже и так текло, поэтому я вызвалась вылезти наружу и заплатить. Так непривычно заходить в магазин на заправке и натыкаться на пустые полки и знаки «Кассир вооружен и умеет стрелять».

Вероятно, пока я платила за бензин, миссис Несбитт рассказала маме все про очередь и еду. Мне только ясно, что мама была в превосходном настроении, когда я выходила из машины, и стала очень притихшей, когда я вернулась.

Не знаю уж, решила ли она, что шести галлонов достаточно для одного дня, или же ей хотелось поскорее отвезти домой миссис Несбитт, чтобы та не простыла, так или иначе – мы поехали прямо домой, высадив соседку по дороге. Любые мамины попытки казаться вежливой, пока миссис Несбитт сидела в машине, были отброшены, как только мы остались одни.

– Ну что? – спросила я, едва мы очутились наедине. – Что я опять сделала не так?

– Обсудим это дома, – сказала она, стиснув зубы, как чревовещатель.

Мы вошли в кухню, и я закинула сумку с книгами и пакет с продуктами на стол.

– Я-то думала, ты обрадуешься. У нас теперь есть вся эта еда. В чем я виновата?

– Иногда я тебя просто не понимаю, – сказала она, словно я какая-то неведома зверюшка. – Ты видела, что все стоят в очереди, и что ты сделала?

– Встала в очередь. Требовалось что-то еще?

– Ты оставила миссис Несбитт и побежала за Дэном. Эту часть ты, кажется, опускаешь.

– Ну да. Я сбегала за Дэном, и мы встали в очередь.

– А что, если бы пакеты закончились до вашего возвращения? Тогда что?

– Тогда нам не досталось бы всей этой чудесной еды, – сказала я. – Риса, и фасоли, и лаймового желе. Я не знала, что продукты кончатся так быстро. И вообще, какая разница? Нам хватило, и он получил пакет, и я, и миссис Несбитт. Не понимаю, чего ты взъелась.

– Сколько раз тебе объяснять? Прежде всего – семья. Дэн пусть беспокоится о своей семье, а ты – о своей. И, прежде чем ты хоть слово скажешь про Питера, напомню, что он каждый раз приходит с продуктами, и полбуханки хлеба – это простая благодарность.

И да, я бы помянула Питера, если бы она не опередила меня. И уж конечно, я понимала, что стоит воздержаться и не напоминать, что миссис Несбитт не является членом семьи.

– Нам всем хватило продуктов, – сказала я.

– Просто повезло. Я не позволю Мэтту, Джонни или тебе голодать только потому, что вы хотите заботиться и о друзьях тоже. Не те времена, чтобы дружить, Миранда. Мы должны думать прежде всего о себе.

– Ты не так нас воспитывала. Что случилось с «делитесь» и «всем поровну»?

– Делиться – это роскошь. Сейчас это роскошь, которую мы не можем себе позволить.

На мгновение вид у мамы стал не сердитый, а печальный. Я помню этот взгляд с тех времен, когда они разошлись с папой.

– Ты считаешь, мы все умрем, – сказала я.

Вся печаль разом улетучилась, сменившись яростью.

– Не смей никогда говорить мне такое! – взвилась она. – Никто из нас не умрет. Я этого не допущу.

Я потянулась к ней, чтобы успокоить:

– Мам, все нормально. Я знаю, ты делаешь все возможное ради нас. Но между мной и Дэном происходит нечто чудесное. Как у вас с Питером. Нечто особенное. Иначе я ни за что не сказала бы ему о продуктах.

Но маму это ничуть не утешило. У нее на лице появилось выражение сущего ужаса, как в тот первый вечер, когда все случилось.

– Ты с ним спишь? – спросила она. – Вы любовники?

– Мам!

– Потому что если так, то тебе лучше вообще с ним больше не встречаться. Я запрещу тебе ходить на пруд. Я не позволю тебе одной выходить из дома. Ты поняла меня? Нельзя допустить риск беременности. – Она схватила меня за плечи и притянула к себе, так что мое лицо было в дюйме от ее. – Ты слышишь меня?!

– Слышу! – заорала я на нее. – Я слышу, что ты мне не доверяешь!

– Не доверяю тебе, и тем более не доверяю Дэну, – заявила она. – Вас нельзя оставлять наедине. Я запрещаю.

– Попробуй запрети! – закричала я. – Я люблю Дэна, а он любит меня, и ты не остановишь нас, как ни старайся!

– Вон в свою комнату! – приказала мама. – И не вздумай выходить, пока я не разрешу. НЕМЕДЛЕННО!

Меня не пришлось уговаривать. Я убежала к себе и хлопнула дверью как можно громче. А потом разревелась. Захлебываясь и воя.

Я же не Сэмми. Я не дура. Само собой, я хочу заняться любовью с Дэном. Я бы очень хотела заняться любовью с кем-то до того, как этот дурацкий мир погибнет. Но хоть я и сказала маме, что мы с Дэном любим друг друга, ясно, что на самом деле нет. Эта не такая любовь, которую я хотела бы испытывать к своему первому мужчине.

Иногда я вообще не могу понять, что чувствует Дэн. Я-то думала, что и он хотел бы зайти со мной дальше, однако никаких попыток с его стороны нет. Целуемся, обнимаемся, и все.

И тут мама – ведет себя так, словно мы какие-то спаривающиеся животные.

Так обидно! Я не видела ни Сэмми, ни Меган после того, как закончилась школа. Дэн – единственный оставшийся у меня друг на всем белом свете. Даже если мы не любовники, если мы не пара, все равно он единственный человек в моей жизни, кто не семья и не Питер. Я смеюсь с ним. Я говорю с ним. Я беспокоюсь о нем. А по маминым словам выходит, что это что-то плохое, что я больше не могу иметь друзей, что только семья имеет значение с этих пор.

Если мир теперь устроен так, то пусть он сдохнет побыстрее.

Ненавижу маму за то, что я так себя чувствую. Ненавижу ее за то, что один хороший день приходится на десять, двадцать, сто плохих.

Ненавижу ее за то, что она мне не доверяет. Ненавижу за то, что она заставляет меня еще сильнее бояться.

Ненавижу маму за то, что она вынуждает меня ненавидеть ее.

Ненавижу ее.

25 июня

Не считая туалета (куда я выходила, только когда меня никто не мог увидеть), я просидела у себя в комнате весь вчерашний день. Заперла двери и из чувства протеста читала при свете фонарика четыре часа – и да, я понимаю, как это глупо.

Мэтт постучался ко мне утром:

– Завтрак готов.

– Я больше не буду есть. Так вам с Джонни больше достанется.

Мэтт вошел в комнату и закрыл за собой дверь:

– Ну хватит, что за детский сад. Ты донесла свою точку зрения. А теперь иди на кухню и съешь свой завтрак. И можешь заодно поцеловать маму и сказать ей «доброе утро».

– Не буду с ней разговаривать, пока она не извинится, – сказала я. Любопытно, моя злость все еще перевешивала голод. А может, я просто знала, что и после завтрака останусь голодной, так в чем смысл?

Мэтт покачал головой:

– Я-то думал, ты взрослее. Ожидал от тебя большего.

– Мне плевать, чего ты ожидал, – сказала я, и это полнейшее вранье. Мне отчаянно важно, что про меня думает Мэтт. – Я ничего плохого не делала. Мама набросилась на меня без всяких причин. Чего ты ей не высказываешь, что ожидал от нее большего?

– Меня там не было, – вздохнул Мэтт. – Я знаю только мамину версию событий.

– Она не забыла упомянуть, что вела себя чудовищно? – спросила я. – Что разговаривала со мной как с преступницей? Или это не вошло в отчет?

– Если ты имеешь в виду, ударилась ли она в слезы и корила ли себя за все кошмарные вещи, сказанные тебе, то ответ – нет. Но она действительно сказала, как ей мучительно жаль, что ты вынуждена проходить через все это. Миранда, мама держится из последних сил. Она тревожится за нас троих и миссис Несбитт. И ты же знаешь ее. Она к тому же тревожится за папу, и Лизу, и малыша, и за Питера. Она страшно переживает за Питера. Он семь дней в неделю отматывает двенадцатичасовые смены, и она представления не имеет, ест ли он вообще хоть что-нибудь.

Я думала, что опять расплачусь, чего совершенно не собиралась делать.

– Мама считает, что мы все умрем, – сказала я, – так ведь? А ты? Все это зря? Мы все просто умрем?

– Мама так не считает и я тоже, – ответил он. Я видела, что он крепко об этом подумал, а не просто отмахивается от меня. – Но это не то же самое, что сказать, будто худшее позади, потому что я так не думаю, и мама согласна со мной. Если все останется как сейчас, у нас есть вполне реальные шансы. Все ученые работают над тем, чтобы как-то поправить положение. Этот вчерашний пакет с продуктами доказывает, что ситуация чуть-чуть улучшается.

– Но ведь сейчас хуже некуда. Как может стать еще хуже?

Мэтт улыбнулся:

– Брось, ты же на самом деле не хочешь услышать ответ.

Я замотала головой, и мы оба рассмеялись.

– Мама больше волнуется за миссис Несбитт, чем за нас. Она попросила ее переехать к нам, но та вбила себе в голову, что будет обузой. И от этого маме еще сложнее.

– Я знаю, что она не хочет, чтобы мы умерли, – сказала я. И тщательно продумала слова, которые собиралась произнести. – Но, по-моему, она также не хочет, чтобы мы жили. Мы должны просто попрятаться по своим комнатам, ничего не чувствуя, а там – если спасемся, отлично, а если нет, то что ж, вдруг проживем чуть дольше. Разве это можно назвать жизнью? Ясно, что мама делится с тобой тем, чем не делится со мной, так скажи, я ошибаюсь? Мне все больше и больше так кажется. Хотелось бы ошибаться, потому что страшно, когда мама такое думает. Но ведь, похоже, я права.

– Мама может предвидеть будущее не лучше меня, тебя или коровы миссис О’Лири. Хортон мог бы выступить по CNN – если допустить, что CNN все еще существует, – и имел бы те же шансы попасть в точку, что и любой другой. Но мама полагает, и я тоже, что нам предстоят очень непростые времена. Времена похлеще тех, которые мы проживаем сейчас. И с ее точки зрения, чем лучше мы заботимся о себе теперь, тем выше наши шансы будут потом, когда станет хуже. Так что да, ее немного заносит. Я знаю, как ей страшно отправлять Джонни в лагерь, но она твердо намерена сделать это и ничем не выдать свою тревогу. И ты тоже не говори ничего.

– Не скажу, – пообещала я. – Но маме не надо беспокоиться за меня. Я не дурочка, Мэтт. Мне просто не нравится, что я должна перестать испытывать чувства. Лучше умереть, честно, чем перестать чувствовать.

– Никто и не требует этого от тебя. И мама не против того, чтобы ты плавала и встречалась с Дэном. Тебе хорошо – и ей хорошо. Но ей не хотелось бы, чтобы в этих обстоятельствах Дэн стал твоим единственным другом. Почему бы не сходить к Сэмми и Меган? Я бы послушал баек из жизни Сэмми.

Правда в том, что я почти не вспоминаю ни ту ни другую. Словно они часть мира, который уже сгинул для меня. Но поскольку я только что задвинула тут пафосную речь про чувства, то вряд ли сейчас уместно в этом признаться. В общем, я кивнула и сказала Мэтту, что спущусь и помирюсь с мамой.

Но, увидев внизу маму, я вовсе не испытала желания броситься ей в объятия. Очевидно, и у нее такого желания не возникло. Они с Джонни сидели за столом с довольно угрюмым видом.

Не успев как следует подумать, я брякнула:

– Джонни, пойдешь со мной на Мельников пруд?

Джонни аж засветился от радости, и было понятно, что, с маминой точки зрения, я сделала нечто правильное.

– Круто было бы, – сказал он.

Понятия не имею, почему Джонни раньше не попросился со мной. Мельников пруд не моя частная собственность. Но он играл в бейсбол, по крайней мере, они тренировались с Мэттом. А Мэтт в свободное от мяча время бегал. Может, они решили, что плавание – моя фишка, и держались в сторонке.

Джонни напялил плавки под джинсы, пока я доедала завтрак, и как только мы оба были готовы, отправились к пруду. Ну и невезучая же я: Карен и Эмили сегодня не было, так что я упустила шанс побыть вдвоем с Дэном.

Правда, оно того стоило – Джонни так радовался воде! Там оказалась еще пара знакомых ребят из средней школы, и они как следует повеселились. Потом мы плавали все вместе, играли в водное поло и типа эстафетные гонки. День был знойный и солнечный, и после купания все валялись на бережке, обсыхая на солнце. Выяснилось, что Дэн – большой фанат «Филлис», так что они с Джонни перетерли за бейсбол, что еще больше осчастливило моего брата.

До сих пор я была так поглощена собственными проблемами, что ни разу не задумалась, как это все переживает Джонни. Пока не увидела этот блеск в глазах при обсуждении с Дэном лучших бейсменов всех времен и народов, мне даже в голову не приходило, как ему скучно. У него, конечно, есть Мэтт, и Мэтт просто отличный товарищ, но обычно Джон в это время года, если не играет в бейсбол, то смотрит бейсбол по телевизору или следит за матчами в Интернете.

Он такой же двинутый на бейсболе, как я была в его возрасте на фигурном катании. Здорово, что его лагерь не отменили. Он заслужил пару недель, когда можно заниматься исключительно любимым делом.

Дэн не стал меня провожать, видимо, из-за Джонни. И хорошо, хоть представился удобный случай поговорить с братом.

– Я тут думал кое о чем, – сказал он, и я догадалась, что речь о чем-то очень важном для него. По нынешним временам «важное» значит «неприятное». – Ты ведь знаешь, что я собираюсь играть за «Янки» на второй базе?

Ну да, ничего нового, Джонни планировал это с самого рождения.

– Знаю, мама старается, – продолжил он. – Но мне кажется, у меня не очень сбалансированная диета. Белка не хватает и все такое. Я сейчас метр шестьдесят семь, но на сколько еще смогу вырасти без гамбургеров и ростбифов?

– Мы едим лучше, чем многие другие.

– Лучше, чем многие другие здесь. Но что, если в Японии или Доминиканской Республике есть тринадцатилетние парни, которые лопают бургеры и растут? Мне кажется, я не смогу добрать до ста восьмидесяти двух на тунце из банок. Что если так и застряну на ста семидесяти?

Я бы расхохоталась, не будь он так серьезен. Кроме того, меня остановило, что Мэтт бы не стал смеяться. Над моими идиотскими вопросами Мэтт не смеется.

– Ты же принимаешь свои витамины? – спросила я.

Джонни кивнул.

– Ну вот, они помогут. Слушай, Джонни, я понятия не имею, что будет завтра, что уж говорить про годы вперед. Даже если все придет в норму, и бейсбол будет таким же, как сейчас, то есть каким он был в прошлом году, возможно, нас ждет целая череда лет, когда игроки будут ниже, чем раньше. И может, у тебя будет меньше конкурентов, ну, просто потому, что не так уж много останется игроков второй базы. Не думаю, чтобы в Японии или Доминиканской Республике дела обстояли великолепно. Парни твоего возраста могут тоже не вырасти до ста восьмидесяти, и у них, наверное, нет возможности тренироваться, а у тебя есть.

– В смысле ты считаешь, что они все погибли.

– Не совсем, – ответила я, внезапно оценив, насколько деликатно обращался со мной Мэтт в последнее время. – Я имею в виду, что плохие времена настали не только для Пенсильвании, во всем мире так. И вполне вероятно, какие-то мальчишки в Японии и Доминиканской Республике волнуются не меньше тебя. Но я не уверена, что у них есть витамины и тунец в банках. Мне точно известно одно. Папа так говорит: если хочешь быть лучшим в чем-то, то единственный способ – выкладываться по полной. Если ты играешь за вторую базу настолько хорошо, насколько вообще способен, твои шансы выступать за «Янки» ничуть не хуже, чем у других.

– Тебя тоже все бесит?

– Да. И я тоже скучаю по гамбургерам.

Вернувшись домой, мы обнаружили маму на кухне. Весь стол был занят мукой, дрожжами и мерными чашками. С учетом жары на улице и включенной духовки, в помещении, наверное, было градусов под сорок.

– Мам, можно я помогу? – спросила я. – Хочу научиться печь хлеб.

Она улыбнулась в ответ. По-настоящему. Улыбнулась так, как будто я ее давно потерянная дочь, хорошая дочь, которая, как ей казалось, пропала навечно.

– Буду рада, – сказала она.

Так что мы вместе пекли и обливались потом. Мне нравится месить тесто. Я представила, что это луна, и избила ее до полусмерти.

Часть седьмая

2 июля

Сегодня мама отвезла Джонни в бейсбольный лагерь. Приехала сама не своя от радости, поскольку возле Либерти ей попалась заправка, где продавали бензин по пять галлонов на машину за семьдесят пять долларов. Это дороже, чем у нас, но здесь заправки продают максимум два галлона, и мама говорит, оно того стоило – сразу заправить много.

Один из вопросов, который я не задаю маме, – надолго ли нам хватит налички. С другой стороны, деньги теперь тратятся только на топливо, так что это, наверное, несущественно.

На улице под сорок, и у нас три дня не было электричества. Мэтт решил, что настал подходящий момент рубить деревья. А меня отправил за хворостом. По мне, так это тупо, но в лесу хоть тенек. К тому же собирать хворост гораздо легче, чем заготавливать дрова.

Я набрала четыре мешка и притащила их к дому. Мэтт все еще возился с деревом. С его темпами он будет рубить этот ствол не меньше недели.

Предложила ему помощь, он отказался.

Но мне неуютно просто сидеть где-то и читать, пока он вкалывает. И честно говоря, по дому заняться особо нечем. Я прополола огород, раз уж мама делает это ежедневно, и помыла посуду, и, чтобы доказать свою полезность, почистила туалеты и помыла пол на кухне.

Мэтт зашел выпить стакан воды.

– Впечатляет, – сказал он. – Другие планы на день есть?

Стремно было признаться, что нет, я промямлила нечто невнятное.

– Почему бы тебе не сходить к Сэмми или Меган? – спросил он. – Ты виделась с ними после окончания занятий?

Нет, не виделась. Не стоит и говорить, что и они не заходили в гости.

Просто чтобы унять Мэтта, я решила нанести им визиты. Очень по джейн-остиновски. Ни у одной из ее героинь не было ни телефонов, ни компьютеров, и у меня их теперь тоже нет.

До Сэмми ходу пятнадцать минут, я всю дорогу обливалась потом. Поэтому не сильно обрадовалась, обнаружив, что дома никого нет.

На минуту я задумалась, вдруг они собрались всей семьей и уехали (некоторые так и делают – уезжают на юг, где, по слухам, дела обстоят получше), но на веревке сушилось белье. Смешно представлять себе мать Сэмми, развешивающей стирку на улице. Конечно, мы и сами так делаем сейчас, но ее мама никогда не относилась к типу домохозяек.

Решив, что нет смысла торчать там в ожидании кого-нибудь, я направилась к Меган. Постучалась, и мне сразу открыла ее мама.

Один мой вид страшно ее обрадовал. Тут у меня случилось дежавю: тот же взгляд, которым когда-то меня встречала мама Бекки.

– Миранда! – воскликнула миссис Уэйн и проводила меня в дом. – Меган ужасно обрадуется, что ты пришла. Меган, Миранда здесь!

– Она у себя в комнате?

Миссис Уэйн кивнула:

– Почти не выходит оттуда. Только в церковь. Я так рада, что ты зашла, Миранда. Прошу, попробуй ее образумить.

– Постараюсь, – ответила я, хотя мы обе знали, что никакие мои увещевания не убедят Меган.

У меня еще ни разу в жизни не получилось переубедить Меган хоть в чем-нибудь.

Меган открыла дверь своей комнаты и, казалось, искренне обрадовалась мне. Я внимательно присмотрелась к ней. Она похудела, но не так сильно, как я опасалась.

А вот что меня по-настоящему напугало – так это свечение, исходившее от нее. Она положительно излучала внутреннюю радость. В наши дни это совершенно необъяснимо.

– Как ты поживаешь? – спросила она и с непритворной заинтересованностью выслушала все, что я рассказала.

А я рассказала ей почти все: как мы встречаемся с Дэном чуть не каждый день, и что Джонни уехал в лагерь, и как Мэтт рубил дерево. Про запасы еды ничего не сказала, потому что теперь это не обсуждается.

Закончив со своими новостями, спросила, как дела у нее. Она как будто засветилась еще больше, если это вообще возможно. Практически радиоактивный излучатель.

– О, Миранда, – воскликнула она, – если бы ты только могла познать то счастье, которое я испытываю.

– Рада, что ты счастлива, – ответила я, хотя полагала, что она сошла с ума, а я не радуюсь, когда люди сходят с ума, как бы плохо ни было все остальное.

– И ты могла бы обрести счастье, нужно только принять Бога. Признай свои грехи, отринь Сатану и вручи сердце Господу.

– Ты много времени проводишь в церкви? – спросила я.

Меган выслушала мою трепотню про Дэна, самое меньшее, что я могу сделать для нее, – выслушать ее трепотню о преподобном Маршалле.

– Хожу ежедневно. Мама знает, что мне нужно туда каждое утро, но сердится, если я не возвращаюсь после обеда. А я не хочу злить маму, хочу потом встретить ее в раю. Но иногда поздно вечером, если она спит, могу улизнуть обратно. Преподобный всегда там. День и ночь молится за нас, грешников.

Что-то я не уверена, что он молится и за меня, а если даже так, то, пожалуй, не хочу этого. Но, по крайней мере, Меган выходит из дома, хоть бы и в церковь.

Однако надо задать еще кое-какие вопросы.

– Ты еще ешь? – спросила я.

Любопытно, «еще» может означать совсем разные вещи.

– Я ем, Миранда, – ответила она, широко улыбаясь мне, словно я глупый ребенок. – Если бы я совсем перестала есть, это было бы самоубийство. А Бог не хочет, чтобы кто-то из нас совершил суицид.

– Рада слышать.

Она посмотрела на меня с такой жалостью, что пришлось отвернуться.

– Ты совсем как я была после смерти Бекки.

Интересная штука. Мы все были так близки с Бекки – и Меган, и Сэмми, и я. Но после того, как она умерла, почти не говорили о ней. Тогда-то и разошлись наши дорожки, потому что именно Бекки – даже ее болезнь – скрепляла наши отношения.

– А что про Бекки?

Я гадала, вдруг Меган тоже видит ее во сне, как и я (в последнее время она снится мне три-четыре раза в неделю).

– Я так злилась, – ответила она. – Злилась на Бога. Как Он мог позволить умереть человеку вроде Бекки? В мире столько ужасных людей, почему должна была умереть Бекки? Я прямо ненавидела Бога. Я ненавидела всех и вся, и даже Бога.

Я попыталась вспомнить Меган в те дни. Все случилось чуть больше года назад, вроде не должно забыться. Но то время слилось в один большой кошмар. Бекки болела так долго, и потом вроде как терапия начала действовать, а потом вдруг ни с того ни с сего она все равно умерла.

– Мама боялась за меня, – продолжала Меган. – А преподобный Маршалл тогда только начал проповедовать у нас, и она отвела меня к нему. Я наорала на него. Как Бог мог так поступить с Бекки? Как Он мог поступить так со мной? Я думала, что преподобный Маршалл скажет мне идти домой и что я все пойму, когда повзрослею, но нет. Он сказал, что нам никогда не постичь истинный замысел Божий. Мы просто должны доверять Ему, верить в Него и следовать данным Им правилам, не пытаясь понять Его. Господь действительно мой пастырь, Миранда. Как только преподобный Маршалл донес до меня эту мысль, все мои сомнения и вся моя злоба рассеялись. У наших страданий есть божественные основания. Может, в раю мы все постигнем, но пока нужно просто молить Его о прощении и смиряться перед Его волей.

– Но ведь заморить тебя голодом – вряд ли Его воля?

– Почему нет? Его воля была на то, чтобы Бекки умерла. Смерть может ведь быть и благословением. Подумай, от скольких страданий Бекки избавлена.

– Но ты не можешь молиться о смерти.

– Я молюсь о том, чтобы принимать Его волю без сомнений. Я молюсь о том, чтобы быть достойной Его любви. Я молюсь о вечной жизни на небесах. Молюсь за тебя, Миранда, и за маму с папой, и даже за другую папину семью. И я молюсь, как учит нас преподобный Маршалл, за души всех грешников, чтобы они увидели свет и были избавлены от вечного адского пламени.

– Спасибо, – сказала я за неимением лучшего варианта.

Меган разглядывала меня с сочувствием:

– Я знаю, что ты неверующая. И вижу страдание у тебя в глазах. Ты можешь сказать, что счастлива, Миранда? Что ты в мире со всем миром?

– Нет, конечно. И с чего бы? С чего бы мне быть счастливой, если не хватает еды, люди болеют и даже кондиционер не включишь?

Меган засмеялась:

– Все это абсолютно неважно. Эта жизнь – не более чем миг в сравнении с жизнью вечной. Помолись со мной, Миранда. Единственное, чего мне недостает для полного счастья, это уверенности, что мои близкие достигли спасения.

– Ну, никто и не обещал полного счастья. Я знаю, мне следовало бы порадоваться за тебя, Меган, но, по правде говоря, мне кажется, ты сошла с ума. И если тебя до этого довел преподобный Маршалл, то он просто негодяй. Эта жизнь, наше обычное существование здесь – единственный дар, который нам дан. Отбросить его, стремиться к смерти – вот что грех, как по мне.

Прошлая Меган, моя бывшая лучшая подруга, принялась бы спорить со мной. А потом мы бы вместе посмеялись. Нынешняя Меган опустилась на колени и начала молиться.

Вернувшись домой, я решила снова сходить в лес и притащила еще три мешка хвороста. Может быть, в конце концов я и окажусь в адском пламени, как говорит Меган. Но пока этого не произошло, намереваюсь греться у печки с пламенем самым обыкновенным.

3 июля

После ужина мама сказала:

– Я тут подумала на обратной дороге вчера: как вы смотрите на то, чтобы ужаться до двух приемов пищи в день?

Кажется, даже Мэтт обалдел, поскольку не согласился прямо сразу:

– И до каких именно?

Как будто это что-то меняет.

– Точно оставим ужин. Важно хотя бы один раз в день садиться за стол всем вместе. А завтрак или обед – можно решать каждый день. Лично я бы убрала завтраки. Никогда не могла толком есть утром.

– В школе я иногда пропускал обед, – сказал Мэтт. – Думаю, для меня это не будет проблемой.

– Само собой, это чисто добровольное дело, – продолжала мама. – Наши запасы далеки от истощения, но я подумала, что сейчас, когда Джонни нет, мы все могли бы обходиться чуть меньшим.

Я вообразила, как Джонни на ферме ест яйца, пьет молоко, и на секунду просто возненавидела его.

– Сойдет, мам, – сказала я. – Обойдусь. Переживу.

Интересно, как все это будет у папы и Лизы. У меня уже начинаются видения насчет Спрингфилда. Представляю себе кухню, полную еды, работающий холодильник, фермерские рынки с кучей свежих продуктов, и яиц, и пирогов, и шоколадной помадки. А еще кондиционеры, телевидение и Интернет, а на улице двадцать пять градусов, и крытые бассейны, и никаких комаров.

Меня устроит любая из этих вещей. Ну, любая из них плюс шоколадная помадка.

4 июля

С Днем независимости!

Ха!

Хортон не давал нам уснуть всю ночь, завывая перед дверями комнаты Джонни. Он ужасно дуется и слопал всего половину еды (и маме даже не пришлось его уговаривать).

Электричества нет уже три дня. Температура воздуха где-то тридцать семь или восемь, и ночь не приносит прохлады.

Мне снилось, что рай – это такой ледяной дворец, холодный, белый и манящий.

Сегодня я пропустила завтрак и пошла плавать голодной. Завтра попробую отказаться от обеда. Все время, проведенное с Дэном (недостаточно, и Эмили не дала нам продыху), я думала о еде. Как сильно мне не хватает завтрака. И что я съем на обед. Сколько еще буханок хлеба получится, пока не кончатся дрожжи.

Я думаю о Джонни, как он там ест три раза в день, настоящую еду, фермерские продукты, и как мама навязала нам всю эту фигню с двумя приемами пищи едва только он уехал, и это дико злит меня. Выглядит так, словно она считает потребности Джонни первостепенными. Надо подкормить его, чтобы он вырос до метра восьмидесяти. Давайте-ка на всякий случай отдадим ему часть Мирандиной еды.

Надеюсь, это ужасное настроение только из-за праздника. Раньше он был одним из моих любимых. Люблю парады, ярмарки и фейерверки.

В этом году Мэтт привез миссис Несбитт на ужин, и, поев, мы просто сидели на веранде и распевали патриотические песни. Хортон тоже вопил. Трудно сказать, у кого из нас получалось кошмарнее.

Без сомнения, это худшее лето в моей жизни, а впереди еще два месяца.

6 июля

Электричества нет уже пять дней. Никто не произносит этого вслух, но все подозревают, что, возможно, его вообще больше не будет.

Днем было плюс тридцать шесть. Мама заставляет нас пить тонны воды.

Мэтт все рубит дрова, а я таскаю хворост из леса. Сложно представить, что нам когда-нибудь будет холодно.

Думаю, мое решение – это бранч, нечто посередине между завтраком и обедом. Утром иду плавать, а потом возвращаюсь и ем свою порцию. Таким образом мне не придется наблюдать, как Мэтт поглощает свой завтрак, и смотреть, как мама съедает половину обеденного пайка, испытывая чувство вины за то, что я ем больше.

7 июля

Только вернулась с купания, дали электричество. Его не было почти неделю, и мы все скакали от радости.

Мама всегда держит в стиралке белье-которое-нужно-постирать-срочно, так что она сразу же ее включила. Я схватилась за пылесос и начала с пола в гостиной. Мама завела посудомойку и включила кондиционер (сегодня, когда я проснулась, было почти тридцать четыре). Мэтт врубил старый телевизор с кроличьими ушками, но там был только сигнал специального радиооповещения, что бы это ни значило.

Спустя десять великолепных минут ток пропал. Все остановилось: и пылесос, и кондиционер, и стиралка, и посудомойка, и морозильник, который мог бы наморозить нам кубиков льда впервые за неделю.

Мы все стояли – просто стояли и ждали, что вся техника снова заработает. Мама гипнотизировала посудомойку, я не выпускала из рук пылесос.

Минут через пятнадцать я сдалась и убрала его обратно. Мама разгрузила посуду, сполоснула ее и поставила на место.

Со стиркой она повременила до раннего вечера. Потом мы с ней открыли машинку, перенесли мыльное и склизкое белье в ванну и чуть не до ночи полоскали и отжимали его, чтобы потом развесить сушиться на веревке.

Хотите верьте, хотите нет, через четверть часа после того, как мы все развесили, началась гроза. Я думала, мама разревется (мне лично очень хотелось), но она держалась, пока в дом не вернулся Мэтт. Он все время занимается дровами и, видимо, решил, что немного грома и бьющие то и дело молнии ему не помеха.

Мама совершенно вышла из себя. Наорала на него за то, что он остался в лесу во время грозы. Лицо у нее сделалось таким красным, что я уж испугалась, как бы ее не хватил удар. Мэтт вопил в ответ. Он, дескать, знает, что делает, каждая минута на счету, и, если бы, мол, была хоть какая-то опасность, он бы немедленно вернулся.

И тут снова дали электричество. Мы все выбежали наружу, поснимали белье и засунули его в сушильную машинку. Мама завела следующую стирку. Мы включили кондиционер, и Мэтт зашел в Интернет – узнать, нет ли там чего (оказалось, только недельной давности списки погибших и пропавших без вести).

На этот раз ток продержался сорок минут – достаточно, чтобы провернуть вторую стирку. Дождь прекратился, и мама развесила белье на веревке.

Ледяные кубики проморозились не до конца, но все равно лед у нас в стаканах – чистая роскошь. Дом немного остыл, а на улице уже не так парило.

Мама с Мэттом все еще не разговаривают. Хортон по-прежнему требует показать, где мы прячем Джонни.

Я не могу определиться, что хуже: когда совсем нет электричества или когда оно непредсказуемо.

Кто знает, не придется ли мне вскоре решать, что хуже: такая жизнь, как у нас сейчас, или совсем никакой жизни.

9 июля

На улице плюс тридцать девять. Тока нет с субботы, а у меня месячные. Я могла бы убить за шоколадное-с-шоколадной-крошкой-мороженое-трубочку.

10 июля

Вот вам занятный факт касательно конца света: если уж он начался, то не останавливается.

Проснулась утром и сразу почувствовала – что-то изменилось. Трудно объяснить. Было прохладнее (что хорошо), но небо окрасилось в странный серый оттенок, не такой, какой бывает при облачности или тумане. Словно кто-то распылил прозрачный серый краситель.

Я спустилась в кухню, откуда слышались голоса мамы и Мэтта. Мама вскипятила воду для чая, и, хотя я не люблю чай, он все равно дает мне иллюзию чего-то в желудке, так что я заварила себе чашку.

– Что происходит? – спросила я, потому что явно что-то происходило.

– Мы не хотели беспокоить тебя, – сказала мама.

Даже не знаю, что пронеслось у меня в голове первым. Джонни. Папа. Лизин малыш. Миссис Несбитт. Бабушка. Электричество. Еда. Комары. Луна врезается в Землю. Все затопило. Наверное, на моем лице отчетливо читался ужас, но мамино выражение не изменилось. Никакой успокаивающей улыбки, никакого подтрунивания над моей преувеличенной реакцией. Мэтт выглядел таким же суровым. Я приготовилась к худшему.

– Мы предполагали, что такое возможно, – сказала мама. – Мэтт, Питер и я. Однако ученые молчали, по крайней мере, по радио ничего не говорилось. Мы все надеялись, что делаем из мухи слона, беспокоимся о том, чего на самом деле и не случится.

– Мам, да что стряслось? – спросила я.

По крайней мере дело не в ком-то из знакомых людей. Радиостанциям плевать, произошло ли что-то с папой или Джонни.

– Ты уже знаешь, Луна теперь ближе к Земле, чем раньше, – сказал Мэтт. – И это изменило силу притяжения.

– Конечно. Это ведь и вызвало приливы и землетрясения.

– Но то, о чем мы беспокоились и что, кажется, происходит, – это вулканы, – сказала мама.

– Вулканы? В Пенсильвании нет вулканов.

Мама выдавила полуулыбку и продолжила:

– По нашим данным, нет. Они не представляют прямой опасности для нас, точно так же как не представляли для нас прямой опасности цунами и землетрясения.

Само собой, у нас непрямых опасностей хоть отбавляй. И чтобы лишний раз об этом напомнить, на мою левую руку приземлился комар. Я убила его, прежде чем он убил бы меня.

– Ладно, – сказала я, – а как именно вулканы ухудшают ситуацию?

Я надеялась, что Мэтт рассмеется, а мама велит перестать себя жалеть, но они оба хранили мрачный вид.

– Да в чем дело? Что такого может сделать вулкан, чего до сих пор не произошло?

– Да много чего, – ответил Мэтт почти сердито. – Сила притяжения луны заставляет магму выходить из вулканов. Из того, что мы услышали по радио вчера вечером и сегодня утром, выходит, что повсюду происходят извержения ранее спавших вулканов. Это продолжается уже несколько дней, и нет никаких гарантий, что вскоре прекратится. Землетрясения не прекратились, наводнения тоже нет. Вот и извержения могут продолжиться.

– Мы не знаем, что будет, – добавила мама. – Но прямо сейчас извергается больше вулканов, чем когда-либо.

– Я все равно не понимаю, как это может повлиять на нас. Ты же согласна, что здесь вулканов нет. Много людей погибло?

– Очень, – сказал Мэтт. – И еще больше погибнет. И не только из тех, кто живет невдалеке от вулканов.

– Мэтт, – произнесла мама и положила руку ему на плечо.

Думаю, именно это испугало меня больше всего. Вернувшись домой, Мэтт только и делал, что успокаивал меня, а теперь ему самому потребовалось мамино утешение.

– Выгляни наружу, – сказал он. – Просто взгляни на это небо.

Я так и сделала. Небо было невнятного серого оттенка.

– Когда извергается достаточно большой вулкан, он выпускает в небо большое облако пепла, – объяснил Мэтт. – И не просто на милю вокруг, и не на сотни миль. Тысячи миль, и не на день-два.

– Есть опасения, что пепел скроет солнечный свет на большей части планеты, – продолжила мама. – Как уже происходит у нас, по всей видимости. И если это продлится достаточно долго…

– Урожай, – подхватил Мэтт. – Нет солнца – нет урожая. Без солнечного света ничего не растет.

– О, мама, – сказала я, – даже огород? Этого не может быть! У нас нигде рядом нет никаких вулканов, я уверена, что солнце вернется.

– Уже начали транслировать предупреждения, – ответила мама. – Ученые по радио. Говорят, что нам следует подготовиться к глобальным изменениям климата. Засуха – вполне реальная перспектива и критические минусовые температуры. Здесь уже становится прохладнее. Вчера вечером, когда я ложилась, был тридцать один градус, сейчас всего двадцать два. Но ты чувствуешь, как влажно? Похолодало не из-за грозы. Прохлада пришла потому, что солнечные лучи не проникают сквозь слой пепла.

– Но это ведь не может длиться долго, – сопротивлялась я. – Неделю? Месяц? Мы можем что-то сделать для огорода, чтобы в нем все продолжало расти?

Мама глубоко вдохнула:

– Видимо, надо исходить из того, что это надолго. И приготовиться к худшему – к тому, что солнечного света будет очень мало. Почти не будет – несколько месяцев. Год, а может, и дольше.

– Дольше? – переспросила я и сама услышала, как истерично звучит мой голос. – Больше года? Почему? Где ближайший вулкан? Что, черт возьми, происходит?

– В Йеллоустоунском национальном парке есть вулкан. Извержение произошло вчера. Феникс и Лас-Вегас погребены под пеплом.

– Лас-Вегас? А что с бабушкой?

– Мы не можем знать наверняка, – ответил Мэтт.

В голове у меня нарисовался Спрингфилд, мой Спрингфилд, с едой и электричеством.

– А к востоку от нас дела получше? – спросила я.

– Миранда, это не какая-то местечковая проблема, – сказала мама. – Речь не об одном отдельно взятом вулкане. Только вчера их взорвалось полдюжины. Ничего подобного раньше не происходило. Дальше многое зависит от направления ветра, а его предсказать никто не в силах. Может, нам повезет. Может, произойдет что-то прекрасное, чего мы и вообразить не можем. Но приготовиться надо к худшему. Ты, я, Мэтт и Джонни должны приготовиться к худшему. Надо исходить из перспективы заморозков в августе. Предполагать, что не будет электричества и доставки продуктов, не будет бензина в машине и дизельного топлива для отопления. До сих пор мы просто играли в выживание, но с сегодняшнего дня надо отнестись к этому всерьез.

– Играли?! – воскликнула я. – Думаешь, это все было для меня игрой?

– Слушай, – встрял Мэтт, и я бы не поручилась, кого именно он пытается успокоить, – самое умное, что мы в силах сделать, – исходить из наихудшего сценария. Мы с мамой как раз обсуждали меры, которые можно предпринять сейчас, чтобы в суровую зиму нам было чуть проще.

– Ага, типа, есть еще меньше, – сказала я. – Потому что нельзя рассчитывать на огород.

Мэтт кивнул.

– Я тоже не в восторге от такой мысли. Но да, нам действительно придется это обсудить.

– Мне достаточно есть раз в день, – сказала мама. – Я все равно сейчас так расстроена, что потеряла аппетит. Но вам, дети, не стоит так делать. Разве только совсем уж в критической ситуации.

– Может, раз в неделю не есть вообще? – предложила я. – Или я могу через день пропускать свой бранч.

– И то и другое годные идеи, – сказал Мэтт. – Я могу завтракать по понедельникам, средам и пятницам, а Миранда есть бранч по вторникам, четвергам и субботам. И мы оба можем поститься в воскресенье. Но, мам, если ты ешь один раз в день, то тебе точно не стоит голодать.

Мама, похоже, была на грани слез.

– Я справлюсь, – сказала она вместо этого. – Думаю, нам надо запасти как можно больше воды. Пока водопровод действует, мы будем пользоваться им, но стоит сделать запасы, сколько возможно.

– А что, скважина может иссякнуть?

– Это не исключено, – сказал Мэтт. – Ненужная нам сегодня вода может очень пригодиться через полгода.

– Я еще беспокоюсь, что дождевая вода испортится, – добавила мама. – С сегодняшнего дня питьевую воду надо кипятить. С нашей скважиной никогда проблем не было, но если сильно загрязнен воздух, то не стоит рисковать.

– А что насчет пруда? – спросила я. – Можно мне продолжать плавать?

– Думаю, да, – ответила мама. – Пока. Разумеется, если температура сильно упадет, для купания станет слишком холодно.

– Сейчас июль. Ну насколько может похолодать?

– Вот это-то нам и неизвестно, – резюмировал Мэтт. – Но мы узнаем, куда денемся.

Просто чтобы доказать, как они все неправы – и мама, и Мэтт, и ученые, – я отправилась плавать. Кроме меня, туда приперлись еще пара человек. И никто не задержался надолго.

Вылезая из пруда, я чувствовала себя грязной, хотя и знала, что вода такая же чистая, как вчера. Холодно, в общем-то, не было, но воздух стал промозглый, я вся дрожала. Только вчера очень хотелось прохлады, а теперь она случилась, и я уже скучаю по жаре. Да что там – даже по луне скучаю.

Сегодня суббота, так что я съела бранч. Завтра пост. Интересно, как это будет, но, наверное, привыкнем.

Надеюсь, с бабушкой все хорошо.

Списки погибших, вероятно, здорово удлинятся в ближайшие дни.

Часть восьмая

11 июля

Мама поменяла правила, и теперь я ем бранч по понедельникам. Дескать, нечестно, что я голодаю в воскресенье, а потом еще не ем до вечера понедельника. Ясное дело, сама-то она не ест как раз до вечера понедельника, но мы типа не должны заметить.

День поста оказался не так страшен, как я предполагала. В обеденное время голод был жуткий, но по ходу дня ощущение ослабло. Думаю, привыкну.

Трудно сказать наверняка, но, похоже, все становится серее.

Днем заехал Питер. Мы рассказали ему о наших планах, он их одобрил. Особенно кипячение воды.

Я спросила его насчет купания.

– Возможно, разумнее прекратить, – сказал он. – Люди из конторы, которая контролирует городскую воду, говорят, что она изменила цвет, и непонятно, надолго ли ее вообще хватит. Водопровод и очистка требуют электричества, а мы все знаем, как нынче работают электростанции.

– Но пруд-то при чем? – спросила я.

– Сложно предсказать, как поведут себя люди, когда не станет городской воды. Возможно, начнут носить на пруд свое грязное белье и стирать там. Или будут мыться. Велики шансы, что пруд станет рассадником всякой заразы. В наши времена лучше перебдеть, чем недобдеть.

Ну хоть симптомы холеры не стал описывать. Для Питера это прям великий акт сдержанности.

Думаю, завтра я все равно схожу поплавать. Может, Дэн придет. А может, солнце покажется.

12 июля

Ни Дэна. Ни солнца. Ни слова от Джонни или папы.

13 июля

Мэтт перестал бегать. До меня это пять дней доходило. Потом я наконец спросила, и он сказал, что бросил в субботу – отчасти из-за качества воздуха, отчасти чтобы сберечь силы.

День стал намного короче, чем еще неделю назад. Во всяком случае, темнеет сильно раньше. Мама разрешает по вечерам зажигать масляную лампу на веранде. Света от нее не хватает, чтобы читать могли все, поэтому мы с Мэттом подсаживаемся к ней по очереди. Мама раскопала на чердаке мешок старой шерсти и вяжет по ночам, много света ей не требуется.

Пишу при свете фонарика. И да, надо заканчивать. Батарейки не вечные.

14 июля

Сегодня совершила ужасную глупость. Убить меня мало, я жутко расстроена и зла.

Вечером мы все сидели на веранде, как обычно по очереди подсаживаясь к свету, и около девяти мама объявила, что мы истратили достаточно масла и пора расходиться.

Мы уже давно живем от рассвета до заката, но теперь, когда эта ужасная серая пыль закрывает солнце, с определением времени стала совсем беда. Пока еще можно точно различить день, но больше никаких тебе драматических перемен. В шесть утра серо, в шесть вечера так же серо.

Не знаю почему, но мне просто не хотелось идти спать. Может, из-за кошмаров, которые снились пару ночей. Бекки толкает меня в жерло вулкана, и все в таком духе.

Я сказала, что посижу на крылечке перед сном, и поскольку сидение на крылечке не требует ресурсов, то мама не возражала. В общем, я вышла и посидела там немного, с полчасика. В любом случае, достаточно долго, чтобы мама и Мэтт уже ушли к себе.

Только вот, решив зайти в дом, я начисто забыла про Хортона. Днем он гуляет на улице, но нам запрещено выпускать его после захода солнца. Это правило соблюдалось, даже когда было электричество. Ночью Хортон дома.

Сам Хортон, вероятно, не меньше нас запутался – когда день, когда ночь. И едва я открыла дверь, он пулей вылетел наружу.

Я вышла обратно и стала звать его, но он не откликался. Просидела на крыльце еще час, подзывая его и надеясь, что он вернется сам по себе, но его и след простыл.

Поберегу-ка я батарейки в фонарике. Надеюсь, завтра утром, когда я встану, он будет сидеть на ступеньках и жаловаться на то, что его вынудили провести ночь на улице.

15 июля

Хортона нет.

Я по очереди занималась то его поисками, то хворостом. Мама и Мэтт тоже искали, но безуспешно.

Мама говорит, я не виновата, это могло случиться с любым из нас, но я-то знаю, что все из-за меня. Я невнимательная. Всегда попадаю впросак из-за своей невнимательности, но обычно и вред от этого только мне самой.

Что станет с Джонни, если он вернется домой, а Хортона нет?

16 июля

Хортон все еще не вернулся.

Мы с мамой сильно разругались.

– От Джонни уже две недели ни звука, а ты только и думаешь, что о проклятом коте!

– Да нормально все с Джонни! – заорала я прямо ей в лицо. – Джонни ест трижды в день. Ты ведь дождалась, пока он уедет, чтобы посадить нас на голодный паек. Думаешь, я не заметила? Думаешь, я не понимаю, на кого из нас ты делаешь ставку?

Поверить не могу, что я такое сболтнула. Да, мысль мелькала у меня, но я ее даже здесь не записала, настолько она ужасна. Что, если мама действительно считает, что выжить сможет только один из нас? Себя она бы точно не выбрала.

Но смогла бы она сделать выбор между Мэттом, Джонни и мной? Наступит ли такой момент, когда она попросит двоих из нас отдать свои порции третьему?

Штука в том, что, если до этого дойдет, я знаю: Мэтт не примет еду. И мама это тоже знает. И если правда начать об этом размышлять, а я очень стараюсь этого не делать, мне кажется, мама понимает, что я не справлюсь совсем одна, просто потому, что девушка.

Остается Джонни.

Ненавижу так думать. Ненавижу себя за то, что от расстройства из-за Хортона я вывалила все это на маму. Ненавижу свой эгоизм, из-за которого мне даже в голову не приходило, как мама беспокоится по поводу отсутствия вестей от Джонни.

Я вот перестала беспокоиться из-за папиного молчания. Просто представляю себе месяц в другом месте, без мамы. Месяц в Спрингфилде, где чудесным образом ярко светит солнце, работает электричество и я всегда сыта.

17 июля

Три дня прошло, и никто из нас не видел Хортона.

Даже миссис Несбитт подключилась к поискам, поскольку он иногда догуливал до ее дома. Ей показалось, что она заметила его вчера, но она не уверена, и Мэтт считает, надо исходить из того, что все-таки показалось.

– Люди видят то, что им хочется, – сказал он.

Мы с мамой не разговариваем с нашей вчерашней ужасной ссоры, так что за ужином царит веселье. После ужина я выхожу искать Хортона, пока не становится слишком темно, чтобы вообще что-нибудь разглядеть, а тем более серого кота. Потом сажусь на крыльцо и изо всех сил желаю, чтобы он вернулся.

Ко мне на крыльцо вышел Мэтт.

– Хортон может вернуться сегодня, – сказал он. – Но нам лучше начинать привыкать к мысли, что этого вообще не произойдет.

– Думаю, он придет. Мне кажется, он просто пошел искать Джонни. Когда совсем проголодается, вернется. Не будет же его кто-то другой кормить.

Даже в этом унылом мраке я рассмотрела выражение лица Мэтта. Успела привыкнуть к нему за последнее время. У него был вид Как-Мне-Ей-Об-Этом-Сказать.

– Ты ведь знаешь, у нас все неплохо. По сравнению со многими другими людьми, у нас все в порядке.

Вот так он это и делает. Осторожно въезжает в тему. Мягко подводит меня к ней. Описывает, как чудесна наша жизнь, а уж потом всаживает нож.

– Давай выкладывай, – потребовала я.

– Вполне вероятно, что Хортона убили, – произнес Мэтт, – ради мяса.

Я думала, меня вырвет. Почему же мне это в голову не пришло? Возможно, потому, что еще два месяца назад я жила в мире, где питомцы не рассматривались в качестве пищи.

– Слушай, – сказал Мэтт, – мы все выпускали Хортона то и дело. Если кому-то приспичило изловить его чего-то ради, у них была куча возможностей. Ты просто выпустила его ночью. В этом нет твоей вины. И ничьей вины.

Но на самом деле моя вина есть. И Мэтт это знает. И мама. И Джонни узнает. И главное, я знаю. Если Хортон мертв, если его убили, то ответственность на мне.

Я правда не заслуживаю жизни. Даже не из-за Хортона. Просто если осталось совсем мало еды, то я ее ничем не заслужила. Что я делаю-то? Хворост ношу? С ума сойти, какой огромный вклад.

Ненавижу воскресенья. По воскресеньям все еще хуже.

18 июля

Понедельник.

Весь день не была дома – искала кота и носила хворост.

Сегодня в лесу уснула – просто упала и вырубилась. Комары, наверно, полакомились. На мне укусы, которых утром не было.

Около четырех зашла в дом, и мама ждала меня на кухне.

– Ты сегодня ела? – спросила она. – Что-то я не видела тебя за едой.

– Пропустила бранч, забыла.

– Нельзя забывать о еде. Вчера мы не ели. Сегодня ты ешь. Правила неизменны.

– Ага, ты у нас любительница правил.

– Ты считаешь, мне это нравится? – закричала мама. – Ты думаешь, мне приятно видеть, как голодают мои дети? Думаешь, я получаю удовольствие от всего этого?

Конечно, я так не думаю. И мне следовало бы немедленно извиниться, обнять маму и сказать, как сильно я ее люблю, и как отважно она справляется с ситуацией, и как мне хотелось бы быть похожей на нее.

Вместо этого я убежала к себе в комнату и хлопнула дверью. Как будто мне снова двенадцать лет. Скоро ужин, и ясно, что, если я не выйду сама, меня вытащит Мэтт. Пусть не с помощью физической силы, а просто давя на чувство вины.

Самое смешное, что я могла бы и не есть. Оказывается, если голодать достаточно долго, от самой мысли о еде начинает тошнить. Наверное, именно так держится Меган. Только она думает, что поститься хорошо, а я считаю, что это полный отстой.

Ужин будет сплошное веселье.

19 июля

Ни Хортона.

Ни слова от Джонни.

Мы с мамой не разговариваем.

Мэтт, в основном, тоже молчит.

20 июля

Сегодня очередная годовщина с момента высадки человека на Луну. Я запомнила дату, когда делала ту лунную домашку.

Ненавижу Луну. Ненавижу приливы, землетрясения и вулканы. Ненавижу мир, в котором дурацкие штуковины, не имеющие ко мне ни малейшего отношения, способны разрушить мою жизнь и жизни моих близких.

Жалко, что астронавты не взорвали к чертям эту проклятую Луну, когда у них был шанс.

21 июля

Хвороста, который я натаскала, хватит на постройку хижины. Но Мэтт говорит, такой вещи как «достаточно» не существует и надо носить еще. Мне все равно нечем больше заняться, так что я хожу в лес и собираю хворост.

Через неделю буду в Спрингфилде. И знаю, просто знаю, что там будет лучше, а когда вернусь домой, весь этот кошмар останется позади.

Я собирала ветки, когда за мной пришла мама.

– Сэмми здесь, – сказала она. – Иди домой.

Уже много дней мама не обращалась ко мне с такой длинной речью. Предположительно, ее всерьез взбодрил приход Сэмми. Может, она принесла нам банку шпината.

Сэмми, вообще-то, выглядит очень неплохо. У нее всегда был пунктик насчет веса, но сейчас она не очень отличается от той Сэмми, которую я видела в июне.

Мы уселись на крыльце и уставились в пространство.

– Я пришла попрощаться, – сказала она. – Завтра уезжаю.

– И куда ты? – спросила я, вспоминая белье на веревке.

У Сэмми есть младший брат, на год младше Джонни, она его терпеть не может. И с родителями все время ругается. Я порадовалась, что мне лично не придется сидеть в одной машине с ними всеми.

– Встретила одного парня, – сказала она, и я впервые за неделю по-настоящему расхохоталась.

Даже не знаю, что меня так насмешило, разве только то, что идея была совершенно на поверхности и глупо было не догадаться сразу.

– Миранда, – сказала Сэмми.

– Прости, – ответила я и проглотила последние хихиканья. – Ты встретила одного парня.

– С ним и уезжаю. Он слышал, что на юге дела идут получше. Многие так говорят. Мы поедем в Нэшвилл. А если там ничего не выйдет, попробуем Даллас.

– А родители твои в курсе?

Сэмми кивнула:

– Они согласны. Он приносил нам еду, так что они считают его отличным парнем. И он действительно такой. Ему сорок, он знает кучу людей. Уже две недели снабжает нас продуктами, достал бензин для папиной машины, добыл кучу воды в бутылках. Мама с папой очень бы хотели, чтоб он остался, но он уже давно планировал отъезд – говорит, что ждал, пока я буду готова.

– И как давно вы знакомы? В школе ты его не упоминала.

– Встретила с месяц назад. Любовь с первого взгляда. По крайней мере у него. Он мог бы заполучить любую девушку. Мне повезло, что выбрал меня.

– Как-то в твоих словах не очень много счастья.

– Ну так я и не очень счастлива, – вздохнула Сэмми. – Не будь дурой, Миранда. Мне нравятся мужчины постарше, но не настолько же. Двадцать один, двадцать два, двадцать три – вот мой абсолютный рекорд, и то до всей этой мути с луной и по пьяной лавочке. Но он привез моей семье целые коробки всяких консервов и бензин, и мама говорит, вдруг в Нэшвилле правда получше, и у меня будет шанс. Говорит, лучшее, что может сейчас сделать родитель для ребенка, – это отправить его куда-то, где шансы больше. Только нужна защита, а он меня защитит.

– А имя у него есть?

– Джордж, – буркнула Сэмми, и на этот раз мы обе расхохотались. – Ну да, трудно было представить, что в конце концов я свяжусь с сорокалетним чуваком по имени Джордж. Может, и не останусь с ним. Может, найду себе в Нэшвилле симпатичного двадцатидвухлетнего парня, который будет меня кормить, и брошу Джорджа. А может, он меня бросит. Как делали многие до него. В любом случае, свалю отсюда – этого я всегда хотела.

– Я заходила к тебе. Пару недель назад. Никого не было дома.

– Я подумывала дойти до тебя, – сказала Сэмми. – Но на Джорджа уходит много времени. Навестила Меган по дороге сюда, она, похоже, бесится, что все еще жива.

– Надеюсь, ты вернешься. Надеюсь, мы еще увидимся.

– После смерти Бекки ты – единственное хорошее, что тут осталось. Знаешь, когда она умерла, я решила, что жизнь коротка и надо использовать отпущенное время по максимуму. Ясное дело, я не подозревала, что настолько коротка и что максимум – это сорокалетний мужик по имени Джордж. Но получилось так. В общем, я хотела попрощаться, буду очень скучать по тебе.

Сэмми встала, мы обнялись. Она так и не спросила, как живу я, как дела у мамы, Мэтта и Джонни. Пришла, сообщила свои новости и ушла.

Я знаю, мы больше не встретимся. Ненавижу ее за то, что она уезжает, и жалею, что уезжает таким образом. Разнообразия ради у меня сводит внутренности не от голода. По крайней мере не только от голода.

22 июля

Лучший день за последнее время.

Началось с того, что Хортон объявился возле входа в кухню. Скреб дверь, мяукал и требовал немедленно впустить его.

Мы услышали его одновременно. Это случилось сразу после восхода, точнее, того, что теперь считается восходом, так что все повыскакивали из своих комнат и ринулись вниз по лестнице. Мэтт домчался первым, я сразу за ним, а мама отстала от меня всего на фут.

Мэтт открыл дверь, и Хортон прошествовал в дом, словно и не было прошедшей недели. Он потерся головой о наши ноги и зашлепал к своей миске. К счастью, там оставалось немного сухого корма, который он и проглотил в два приема.

Мама открыла ему банку консервов и налила свежей воды. Мы все стояли и смотрели, как он ест. А потом – просто потому, что он кот, а коты обожают выбешивать людей, – он сходил в лоток.

– А на улице не судьба была? – спросила мама, смеясь при этом.

Мы все смеялись. Кажется, даже сам Хортон смеялся вместе с нами.

Он свернулся клубочком на кровати у Джонни и проспал следующие шесть часов. Когда я вернулась из своего похода за хворостом, он все еще дрых. Я гладила его, чесала за ушками и говорила, как сильно мы его любим. Полагаю, он в целом был согласен, потому что заурчал в ответ.

Потом мама пошла на почту, где ее ждали пять писем от Джонни. Последнее отправлено в понедельник. Он в порядке, в лагере все хорошо, кормят нормально, играть в бейсбол здорово и так далее. Кажется, во всех письмах было не больше абзаца, и в каждом повторялось примерно одно и то же, но какая разница! Весточка от Джонни. Мама может перестать тревожиться.

Мы расценили это как повод для праздничного ужина. Мама объявила Национальный День Хороших Новостей. Она привезла миссис Несбитт, и мы закатили пир. Мама разогрела цыпленка из банки и подала его с лапшой и овощами. Даже десерт был – консервированные персики. Миссис Несбитт вложилась банкой яблочного сока.

Становится все прохладнее, поэтому после ужина мы пошли на крытую веранду и затопили там печку. Не большой ревущий огонь, но вполне достаточный, чтобы обогреться. Мама зажгла пару свечей, горела масляная лампа, мерцал огонь в печи.

Мы провели вечер, потягивая яблочный сок (по-моему, мама представляла, что это вино) и делясь историями. Миссис Несбитт рассказывала, каково было во время Депрессии[15] и Второй мировой войны, чем похожи ситуации тогда и сейчас, а чем отличаются. Мистер Несбитт в войну служил на подводной лодке, и она пересказывала его истории о тех временах.

Хортон по очереди сидел на коленках у всех. Прыгал от человека к человеку, пока окончательно не устроился у Мэтта. Видимо, Мэтт – самое близкое подобие Джонни, с точки зрения Хортона.

Сегодня все видится намного радужнее. После такого дня я снова думаю, что мы прорвемся, что мы любим друг друга и очень стараемся и поэтому переживем все, что нас ждет.

25 июля

Снилось, что Бекки работает в кондитерском магазине. Я увидела ее там, а она пригласила меня зайти и взять конфет сколько хочется. Там были целые витрины с разными видами шоколада и, пострадав совершенно восхитительными, смертными муками выбора, я наконец попросила кусок «роки роуд»[16]. Я даже съела кусочек-другой, прежде чем проснуться, и клянусь, у меня во рту был привкус шоколада, пока я не осознала, что это был сон.

Никакого движения в доме не было слышно, поэтому я осталась в постели и фантазировала о шоколаде. Думала о шоколадных пирожных, шоколадном печенье, шоколадном мороженом с шоколадной крошкой, о пломбире с теплой шоколадной подливкой и о горячем шоколаде. Батончики «Херши», «Нестле кранч», «Мятные патти». Немецкий шоколадный торт (который мне даже не нравится). Торт «Черный лес». Арахисовые шоколадные чашки «Риз». Шоколадное молоко. Шоколадный молочный коктейль. Мягкое ванильное мороженое в шоколадной глазури.

Теперь шоколад у меня только во сне и бывает.

27 июля

– Можно тебя на минутку? – спросила мама, а это, как по мне, означает неприятности.

Мы с мамой отлично ладили всю неделю, и я не понимала, что такого ужасного могла натворить, даже не осознав этого. Наверное, речь шла об очередном выкрутасе конца света.

Мы пошли на застекленную веранду, где теперь никакого солнца – сплошная серость.

– Планы изменились, – сказала мама. – Я получила письмо от твоего отца, и оно касается тебя тоже.

– С ним все хорошо? Что-то с бабушкой?

– Твой отец в порядке. И Лиза здорова. Как бабушка, он не знает, от нее давно ничего не слышно. Миранда, я в курсе, ты с нетерпением ждала поездки в Спрингфилд, но в этом году она отменяется.

– И почему же это? – спросила я, стараясь, чтобы мои слова звучали по-взрослому и цивилизованно.

Хотя на самом деле хотелось орать, топать и закатить скандал.

Мама вздохнула:

– Ты же знаешь, как теперь все. В общем, Лиза отчаянно хочет повидать родителей и быть с ними, когда родится ребенок. А твой отец беспокоится за бабушку. Поэтому они планируют запереть дом в Спрингфилде, забрать Джонни из лагеря и заехать сюда на несколько дней, прежде чем отправятся дальше. Ты увидишься с папой, но ненадолго. Мне очень жаль, солнышко.

Я знаю, ей правда жаль. Знаю, она любит меня и очень старается, чтобы Мэтт, и я, и Джон по-прежнему встречались с папой, разговаривали с ним и чувствовали, что он все еще наш отец.

Но я также знаю, что если бы мы с Джонни провели месяц в Спрингфилде, то наших запасов еды хватило бы на дольше. Около шестидесяти ужинов, не говоря уж о завтраках и обедах. Иногда я не уверена, что именно видит мама, глядя на меня: собственно меня или банку морковки.

И да, я мечтала о Спрингфилде, представляя его каким-то долунным раем. А скорее всего, условия там не сильно отличаются от наших. Папа имеет представление о том, как здесь идут дела, и, если бы в Спрингфилде было изобилие всего, он, по меньшей мере, предложил бы Мэтту, мне и Джонни переехать к нему. И маму бы тоже позвал, хоть Лизе это и не понравилось бы.

Представляю, как страшно Лизе ждать ребенка, когда мир угодил в такой переплет. Если бы я была беременна, я бы тоже хотела жить с мамой рядом.

С другой стороны, если б я забеременела, мама бы меня убила.

Кстати, о беременности. Я уже несколько недель не видела Дэна – с тех пор как перестала ходить на Мельников пруд. Звонить, ясное дело, бессмысленно, телефоны-то не работают, и да, сходить в гости теперь непросто, но все же он знает, где я живу, и непонятно, почему он меня игнорирует. Даже Питер заходит иногда, пусть только для того, чтобы рассказать о новых десяти причинах смертельных исходов.

Интересно, как далеко уехала Сэмми и как папа с Лизой собираются заправляться. Может, на юге и западе и правда дела получше? Может, и нам надо уехать? Не понимаю, зачем тут торчать.

Вечером Мэтт вернулся после целого дня заготовки дров и похвастался своими бицепсами. Печальное зрелище, так-то. То есть бицепсы впечатляют, но он жутко исхудал. Вся его мышечная масса собралась в плечах. Он сказал, что на самом деле рубка дров дает серьезную нагрузку и ногам тоже, и если не считать постоянного голода, то он никогда не чувствовал себя более сильным.

Хорошо хоть один из нас ощущает себя сильным, потому что я так точно нет.

Может, папа привезет из Спрингфилда какой-нибудь еды?

Может, Санта-Клаус существует?

29 июля

Джонни, папа и Лиза должны приехать завтра днем. Мама говорит, что написала в лагерь и сообщила, что Джонни заберет папа. Надеется, что письмо успело дойти.

С работающими телефонами жизнь была попроще.

Сегодня за ужином мама сказала, что не знает, сколько пробудут у нас папа с Лизой, – неделю, а может, меньше.

– Не хочу, чтобы он ехал в Лас-Вегас в тревоге за нас, – объявила она. – Пока они с Лизой здесь, будем есть трижды в день.

– Мам, – спросил Мэтт, – а это реально?

– Справимся. До сих пор справлялись.

Половина меня, ну ладно, три четверти меня, с восторгом приняли идею трехразового питания. Даже с учетом того, что сейчас считается приемом пищи, это воодушевляет. Я уже привыкла к чувству голода, и не так уж оно страшно, но все-таки. Было бы здорово хоть немного побыть неголодной.

Но маленькая злобная часть меня гадает: не потому ли мама меняет правила, что не знает, как быть с Джонни? Когда он уезжал, у нас было официальное трехразовое питание (не считая мамы).

Иногда ночью, когда мне не уснуть, я думаю о будущем (от чего заснуть становится еще труднее, но я все равно это делаю – так же невозможно удержаться и не ковырять языком дырку в зубе). Не о ближайшем будущем, в котором все достаточно плохо, а вперед, скажем, на полгода, если мы все еще будем живы.

Мама, наверно, тоже пытается что-то предусмотреть на будущее. Возможно, она думает, что нам будет проще, если Мэтт уедет, как многие другие, или если я найду какого-нибудь парня, который сможет обеспечить меня, как вышло у Сэмми. И тогда вся запасенная еда досталась бы Джонни – до того момента, как он вырастет и сможет сам о себе позаботиться. Я знаю, мама слишком сильно любит нас с Мэттом, чтобы нами жертвовать. Но Джонни нужно нормальное питание, чтобы расти и набираться сил.

И для мамы это настоящая проблема. Решение которой она, видимо, отложила до отъезда папы с Лизой.

30 июля

Джонни, папа и Лиза здесь.

Приехали вечером и это так чудесно!

Джонни выглядит хорошо. Говорит, кормили их прилично, хотя работа на ферме была тяжелая, и из-за нее сокращались тренировки по бейсболу.

Папа потерял несколько фунтов, но он всегда был худощавый, поэтому не выглядит изможденным. Просто чуть худощавее. Но определенно старее, чем был в апреле, когда я с ним встречалась. Волосы сильно поседели, и лицо все в морщинах.

Лиза выглядит нормально. Заметно, что она беременна, но не сильно. Не знаю, должен ли живот быть больше на этом сроке. А лицо у нее круглое, и кожа здорового оттенка. Догадываюсь, что папа следит за ее питанием, даже если это означает, что ему самому приходится сокращать рацион.

Было заметно, что папа внимательно нас всех изучает, пока мы оцениваем его и Лизин внешний вид. Мне бы хотелось весить чуть больше (никогда бы не поверила, что скажу такое!), потому что он очевидно разволновался. А у него и без меня забот хватает. Наверно, он увидел, что Джонни не отощал, и надеялся, что так же обстоят дела с мамой, Мэттом и мной.

Но, понятно, он сказал только, что мы все выглядим замечательно, и как здорово с нами всеми повстречаться, и как весело было везти сюда Джонни и слушать его рассказы про бейсбольный лагерь.

Действительно здорово было увидеть папу воочию, потому что, когда долго кого-то не видишь, поневоле начинаешь волноваться, однако самое лучшее – это груз, который он нам привез.

Они с Лизой приехали на микроавтобусе, и он загружен под завязку. Папа подписал все коробки, половина из них осталась в машине (которую мы поставили в гараж, потому что теперь ничего нельзя оставлять на улице). И даже при этом мы минут десять – пятнадцать разгружали предназначенное нам.

Совсем как Рождество. Папа привез целые ящики консервов: куриный суп с лапшой, овощи, фрукты, тунец. Честно говоря, я потеряла ящикам счет, но их не меньше тридцати, в каждом по две дюжины банок. Коробки макарон, сухого молока, порошкового пюре. Банки с мясным и яблочным соусами. Упаковки воды в бутылках и несколько фляжек с дистиллированной водой.

– Откуда все это? – спросил Мэтт.

Маме мешал говорить поток слез.

– Из колледжа, – ответил папа. – Осенью он не откроется, а в столовых кампуса хранились все эти запасы. Многие сотрудники разъехались, так что мы, оставшиеся, поделили продукты между собой. Большую часть я забираю – нам с Лизой, ее родителям и маме, если вдруг нужно.

Но и это был не конец, хотя хватило бы только еды. Они подарили нам четыре одеяла, батарейки, коробку спичек, простыни, мочалки и зубную пасту. Ароматное мыло для меня. Керосин. Антикомариный спрей и солнцезащитный лосьон (тут мы все посмеялись). Спортивные костюмы всем нам, мешковатые, конечно, но вполне годные. Две рабочие бензопилы и одну двуручную.

– Подумал, пока я здесь, помогу с дровами, – сказал папа.

А, и лампу на батарейках, от которой, как мы все согласились, наша веранда стала совсем уютной и светлой.

Мама немного успокоилась и пошла в свою комнату, достать коробки со шмотками для Лизиного малыша – со всем этим дешевым тряпьем, купленным на волне воодушевления.

И я клянусь, Лиза ударилась в слезы, когда увидела раздобытое мамой добро. Она без конца обнимала то маму, то меня, благодаря за то, что мы подумали о ней и о ребенке. Папа тоже заплакал, и единственное, что удержало меня от коллективных рыданий, была мысль, до чего все это нелепо, ну и еще Джонни, закативший глаза, и Мэтт, который явно чувствовал себя до того сконфуженно, что мне взамен захотелось расхохотаться.

Лиза развернула каждую вещичку, и мы все охали и ахали над ними, как будто это настоящая вечеринка перед родами[17]. Конечно, Мэтт с Джонни не участвовали в оханье и аханье, а вместо этого открыли кое-какую еду.

Должна признать, маленькие комбезики и правда ужасно милые.

Мы просидели до десяти с лишним, пока мама, которая спит на веранде, уступив папе и Лизе свою комнату, не выгнала нас всех.

Я все еще не легла, поскольку у меня теперь богатый запас батареек. Приятно порой проявить расточительность. Знаю, и это закончится, и горы продуктов, привезенные папой, не навечно.

Но сегодня я способна верить в лучшее.

31 июля

Папа говорит, что, сколько бы дров мы ни планировали заготовить, нам понадобится в разы больше, поэтому самое важное, что он может сделать здесь, – помочь рубить. Еще он сказал, что нельзя складировать их снаружи, даже впритык к дому:

– К октябрю растащат. Все нужно беречь.

Мама поразмыслила об этом и решила, что лучшее место для складирования дров – столовая, поскольку мы теперь никогда в ней не едим (не то чтобы мы часто ели там и раньше).

В общем, сегодня после завтрака, доставшегося всем, мы перетащили всю мебель из столовой в гостиную. Бьющееся надо было перенести в первую очередь, и это оказалось нелегко – в норме мы завернули бы все в газеты, но теперь газет нет. Однако ничего не разбилось. Потом настала очередь мебели: сервант, буфет, стол и стулья. Даже Лиза выносила стулья, хотя папа следил за ней так, словно она сама – бьющийся предмет.

– Теперь у нас гостиная как комиссионка с подержанной мебелью, – заметил Джонни.

– Как антикварная лавка, – поправила его мама.

Как бы то ни было, отныне гостиная мало пригодна для жизни, но мы все равно проводили там не очень много времени.

Управившись с мебелью, папа и Мэтт отправились пилить и рубить дрова.

А мы с Джонни перетаскивали все уже заготовленные поленья в столовую. Мама постелила на пол простыни, чтобы не испортить его совсем. Когда мы все перенесли, Джонни ушел помогать папе и Мэтту, а я – в лес собирать хворост. Мне кажется, я забрела на землю миссис Несбитт, но думаю, она не станет возражать, если я соберу у нее чуть-чуть хвороста. Ей бы в самом деле надо переехать к нам. Не понимаю, как ей иначе пережить зиму.

Я уже так привыкла пропускать бранч, что даже не заметила, как сделала это снова, и это довольно любопытно. Впервые за долгое время нам не надо переживать насчет еды, а я забыла поесть.

Ужин разочаровал – всего лишь тунец и зеленая фасоль. Я-то надеялась на пирушку!

Мама с Лизой, увидев мою реакцию, захихикали.

– Во вторник будет настоящий праздничный ужин, – сказала мама. – Просто подожди.

Настоящий праздничный ужин! Жалко, мы уже разобрали столовую.

Но пусть еда была так себе, сам ужин все равно был прекрасным. Здорово, что Джонни опять с нами, и он наконец смог рассказать про лагерь. Многие ребята не приехали, а это означало больше продуктов для тех, кто объявился, правда, меньше игроков на поле. На ферме приходилось вкалывать, поначалу было особенно тяжело, и потом, когда небо уже было серым некоторое время, животные начали ощущать разницу, курицы несли меньше яиц, и молока стало меньше.

Никому не хотелось продолжать тему, поэтому мы быстро переключились на другое. Папа рассказывал анекдоты, и было смешно наблюдать, как мама и Лиза одинаково закатывают глаза.

Но лучшее за сегодняшний день – то, что Хортон, кажется, наконец простил Джонни его долгое отсутствие. С самого возвращения хозяина кот полностью игнорировал его. Он сидел на коленях у Мэтта, у меня, у мамы, даже однажды у папы. А к Лизе всячески приставал, потому что она не желала иметь с ним дела.

Мы все смеялись над этим, кроме, может, Лизы, и, может, Джонни, и, может, меня, поскольку я помнила свою истерику при мысли о том, как придется рассказывать Джонни, что его бесценный кот пропал навечно.

Сегодня вечером мы все сидели на веранде, при свете нашей чудесной лампы: мама вязала, Лиза наблюдала, а папа, Мэтт, Джонни и я играли в «Монополию», и Хортон не смог устоять перед искушением разбросать фишки. Утвердив за собой пол в качестве личной территории и милостиво дозволив нам временно использовать его, он всех обошел, а потом завалился рядом с Джонни и потребовал чесать за ушком.

Что Джонни и сделал. Хортон заурчал, как котенок, и на минуту в мире снова все стало правильно и хорошо.

1 августа

Оказалось, что под мамино определение праздничного ужина подпадает компания из всех нас, папы и Лизы, миссис Несбитт и Питера. Мне кажется, немного странно приглашать Питера, но, с другой стороны, Лиза у нас в гостях – это не менее странно, так что почему бы и нет.

Мама попросила меня скататься на велике до миссис Несбитт и оповестить ее, а потом доехать до кабинета Питера и пригласить его тоже. Джонни рубил ветки со спиленных папой и Мэттом деревьев, так что, кроме меня, было некому.

Миссис Несбитт дуется на папу с момента развода, но, когда я позвала ее, она прямо засияла от предвкушения.

– Что-то я почти перестала ходить по гостям, – призналась она, и это прозвучало так смешно, что мы обе хохотали до слез.

Я покатила в город, вдыхая влажный пыльный воздух, и приехала сначала к кабинету Питера, где обнаружила знак, мол, кабинет закрыт, а найти Питера теперь можно в больнице.

Неудивительно, что Питер закрыл кабинет, но это лишний раз напомнило мне, как все изменилось. Последние пару дней жизнь хороша, и я начала забывать о происходящем. Даже серость, к которой, казалось, привыкнуть невозможно, теперь просто часть повседневной жизни.

Все по-другому, когда знаешь, когда у тебя следующий прием пищи.

Я поехала в больницу, где обнаружила невероятную толпу народа. Меня остановили в вестибюле и спросили, к кому я. Сказала, что к Питеру по личному вопросу.

В больнице электричество по-прежнему есть – странно было видеть полностью освещенное здание. Словно волшебная страна, ну или как минимум парк аттракционов. «Больниция!» Тут мне вспомнился недавний сон про парк развлечений.

Конечно, и в больнице тоже было по-другому. Закрыты лавка с подарками и кафе. Но даже и так, без всяких излишеств, место казалось волшебным.

Охранник (как я заметила, вооруженный) наконец нашел Питера в списке и велел мне подняться на третий этаж, в восточное крыло.

– Лифты только для больных, пожилых и инвалидов, – сказал он.

Я поняла намек и пошла по лестнице.

Питер выглядел вымотанным, но в целом нормально. Я сообщила, что к нам приехали папа с Лизой, и что Джонни благополучно вернулся из лагеря, и что завтра будет праздничный ужин и мама приглашает его прийти.

Если Питеру все это и показалось странным, виду он не подал. Улыбнулся почти так же широко, как миссис Несбитт, и сказал, что будет счастлив присоединиться:

– Я уже неделю отсюда не выходил. Один выходной вечер мне положен.

Тут есть некоторая неловкость. Я, вообще-то, боюсь визитов Питера. Он всегда приходит с гостинцем, пусть даже с банкой шпината. Но кажется, единственные доступные ему темы для разговора – это болезни и смерть.

Однако после приглашения вид у него стал до того довольный, что я порадовалась, – завтра он придет на настоящий ужин и проведет приятный вечер, пусть даже в странной компании его как-бы-подружки, ее детей, ее бывшего мужа, беременной жены бывшего мужа и, само собой, миссис Несбитт.

В коридоре по дороге к лестнице я нос к носу столкнулась с Дэном. Это было так неожиданно, что я аж вскрикнула. Он тоже был в шоке.

– Что ты здесь делаешь? – спросила я, не дав ему шанса задать тот же вопрос мне.

– У меня мама здесь, – ответил он. – Западный Нил. Вроде поправляется. Но две последние недели тяжко пришлось.

Мне стало ужасно стыдно за то, что я злилась на него.

Дэн взял меня за руку:

– Мне нужно тебе кое-что сказать. Ты сейчас куда?

– На лестницу. В смысле домой поеду.

– Я провожу тебя вниз, – сказал он и отпустил мою руку, что меня огорчило. Почему-то я думала, что его ладонь скользнет к моей и мы пойдем, держась за руки, как раньше. Вместо этого мы шагали рядом как два совсем чужих человека, каждый со своими заботами в голове.

Мы вышли на улицу к велопарковке, где я оставила свой велик на цепи с двойным замком.

– Миранда, – произнес Дэн и замолчал.

– Все нормально. Говори.

– Я скоро уеду. Наверное, в следующий понедельник. Уехал бы раньше, но хотел убедиться, что мама выкарабкается.

Я подумала о Сэмми, папе и Лизе и сколько еще людей исчезнут из моей жизни.

– А ты уже знаешь куда?

Дэн помотал головой.

– Сначала мы думали ехать все вместе. Мама, папа и я. В Калифорнию – там живет моя сестра. А потом нашли ее имя в списке. Вот так и доходят новости. Никто не сообщает. Просто обнаруживаешь в списке имя. Папа принял это нормально. Не сходил с ума, ничего такого. Но мама впала в истерику, отказывалась верить, и я сказал, что, если придумаю как – поеду.

Мне хотелось сказать ему, как я сочувствую. Хотелось поцеловать его, обнять, утешить. А я просто стояла и слушала.

– Папа сказал, это ошибка, и надо продолжать жить, что мама совершенно не в себе и не надо ее слушать, – рассказывал он. – Ты не знаешь, каково это. Я рад, что не знаешь. Рад, что это пока не коснулось тебя, Миранда. И надеюсь, не коснется. Когда наступило лето, было непонятно, что же мне делать. Поэтому я плавал. Думал влюбиться в тебя, но это казалось ужасно нечестным по отношению к тебе и к себе самому. Потому что папа решил, что мне все-таки надо уехать. Это он придумал план и посвятил в него сначала меня, а уж потом маму, так как знал, что она снова впадет в истерику. Он обменял машину на мотоцикл и научил меня водить его. Я не хотел уезжать. Не хотел оставлять семью и тебя. Но папа настаивал, и я бы уехал еще несколько недель назад, если бы мама не заболела. Мы с папой оба беспокоились, что, если я уеду до ее выздоровления, она не выдержит. Но сейчас она пошла на поправку, и мне надо выдвигаться, пока погода еще нормальная. Папа говорит, через пару недель начнутся заморозки.

– В августе?

Дэн кивнул:

– Он считает, нам повезет, если доживем до сентября без сильных морозов. Твоя семья думает насчет переезда?

– Отец и мачеха да, – ответила я. – Они побудут у нас несколько дней, а потом уезжают на запад.

– Может, встречу их по дороге, – сказал Дэн. – Миранда, мне бы так хотелось, чтобы все было по-другому. Хочу, чтобы ты знала, – ты нравилась мне задолго до всего этого. Я просто собирался с духом, чтобы пригласить тебя на выпускной.

А я стояла и думала о том, как много значило бы для меня это приглашение.

– Я бы согласилась. Может быть, в один прекрасный день мы еще сможем пойти на выпускной.

– Если я окажусь здесь, то все в силе. Постараюсь писать, но не уверен, что письма будут доходить. Я никогда не забуду тебя, Миранда. Что бы ни случилось, буду помнить тебя и Мельников пруд. Это лучшее, что со мной было.

Мы поцеловались. Чудно́, сколько значил для меня этот поцелуй. Возможно, мне больше никогда не придется целовать парня – так, как я тогда поцеловала Дэна.

– Мне надо возвращаться, – сказал Дэн. – А то мама меня потеряет.

– Удачи тебе. Надеюсь, в том месте, где ты устроишься, будет лучше.

Мы снова поцеловались, но это был всего лишь краткий прощальный поцелуй. Дэн зашагал обратно в больницу, а я стояла и смотрела ему вслед.

Ну да, Дэн считает меня везучей, потому что меня «не затронуло» все происходящее. Ясно, что так и есть. Думать по-другому – это предаваться жалости к себе. Но иногда я задаюсь вопросом, не лучше ли, чтобы в тебя сразу прилетела бомба с новостями о смерти кого-то близкого, чем изо дня в день тянуть лямку существования в неизвестности.

Хотя, на самом деле, конечно, не лучше. Дэн потерял сестру, а я никого не потеряла. По крайней мере из моих родных, насколько мне известно, никто не умер. И Дэн точно так же должен тянуть лямку существования, только у него еще и мама была при смерти.

Честно, я знаю, мне повезло.

Но мое сердце практически разбито – до того жаль, что он не пригласил меня на выпускной в мае. Это навсегда осталось бы со мной. А теперь поезд ушел и мне даже мечтать не приходится о чем-то столь же чудесном.

2 августа

Какой пир!

Мама и Лиза испекли хлеб (с остатками дрожжей). Ясное дело, обычный салат приготовить не из чего (поразительно, о чем только не начнешь скучать! Кто бы мог подумать, что мне будет не хватать листьев айсберга?), но мама открыла банку стручковой фасоли и банку просто фасоли, перемешала все это с оливковым маслом и уксусом и провозгласила «двухфасолевым салатом». Главным блюдом были спагетти с мясным соусом. Конечно, мясо из банки, но я уже и забыла, когда мне в последний раз доводилось есть обычную говядину, разве что во сне. За овощи сошли грибы.

Питер принес аж две бутылки вина, белое и красное, поскольку не знал, что будет на ужин. И мама разрешила нам с Джонни выпить по бокалу, потому что, ну елки, мир катится к концу, можно и гульнуть.

Миссис Несбитт приготовила десерт. Сделала меренговые формочки из порошкового яичного белка и заполнила их шоколадным пудингом.

Ели на веранде. Накрыли складной металлический стол, постелили красивую скатерть и притащили столовые стулья из гостиной. Мама зажгла свечи, в печке гудел огонь.

Мама всегда гордилась своим кулинарным искусством. Вечно пробовала новые рецепты. В том мире, каким он был, она никогда в жизни не подала бы на стол мясо или грибы из банки. Но сегодняшний ужин тоже вызвал у нее гордость и душевный подъем. И мы не меньше нахваливали десерт миссис Несбитт.

Может, запах свежеиспеченного хлеба, а может, вино, а может, просто-напросто достаточное количество еды сделали этот вечер дивным для всех нас. Я все переживала, каково будет папе и Питеру на одной территории, но они справляются, как и мама с Лизой, типа они лучшие друзья и ужинать вместе – самая обычная для них вещь на свете.

Все разговаривали. И шутили. И прекрасно проводили время.

После ужина мы с Мэттом убрали со стола. Никто не хотел, чтобы вечер заканчивался, мы засиделись.

Даже не помню, о чем шла речь, но вряд ли о чем-то серьезном, потому что за весь вечер никто ничего серьезного не говорил (даже Питер придержал при себе свою смертную хронику), и вдруг Джонни спросил:

– А мы все умрем?

– Да ладно, – сказала мама, – не такая уж у меня ужасная стряпня.

– Нет, я серьезно, – настаивал Джонни. – Умрем?

Мама с папой переглянулись.

– Не в ближайшем будущем, – ответил Мэтт. – У нас есть еда и топливо. Мы справимся.

– А когда еда кончится, что тогда? – спросил Джонни.

– Простите, – проговорила Лиза. – Мне не хочется это обсуждать, – и она вышла из комнаты.

Папа очевидно разрывался, но в конце концов поднялся и пошел за ней.

Остались только мы – «мы», к которым я успела привыкнуть за пару месяцев.

– Джон, ты имеешь полное право на честный ответ, – произнес Питер. – Но мы ведь не знаем, что произойдет. Возможно, правительство направит сюда продукты. Где-то должны были сохраниться склады. Все, что в наших силах, – просто жить день за днем и надеяться на лучшее.

– Я-то уверена, что не переживу этого всего, – сказала миссис Несбитт. – Но я старая женщина, Джонни. А ты молодой паренек, здоровый и крепкий.

– Но что, если все станет хуже? – спросила я. Даже не знаю, почему. Вероятно, меня задело, что все кинулись убеждать Джонни в том, что он выживет, а мне никто ничего такого не сказал. – Что, если вулканы – не последняя плохая новость? Что, если Земля останется, а человечество погибнет? Так ведь может случиться, разве нет? И не через миллион лет. Это может произойти сейчас, завтра, через пять лет. Что тогда?

– В детстве я обожал динозавров, – сказал Питер. – Как их обожают дети. Читал про них где попало, выучил их латинские названия, мог определить вид по одному скелету. Трудно поверить, что такие громадные животные просто исчезли. Но они ведь и не исчезли бесследно. Они эволюционировали в птиц. Жизнь, может, не будет такой как сейчас, но она продолжится. Жизнь – сохранится. Я всегда буду в это верить.

– Насекомые все пережили, – вставил Мэтт. – И это переживут.

– Ну отлично, – сказала я. – Тараканы эволюционируют? Комары станут размером с орлов?

– Может, вырастут бабочки, – предположил Мэтт. – Только представь себе бабочку с размахом крыльев в полметра, Миранда. Представь себе мир, сверкающий цветными бабочками.

– Ставлю на комаров, – произнесла миссис Несбитт, и все так обалдели от ее циничного замечания, что тут же расхохотались.

Мы так ржали, что разбудили Хортона, который от неожиданности вскочил и спрыгнул с коленок Джонни, от чего мы засмеялись еще сильнее.

Как раз в этот момент вернулся папа, а Лиза больше не пришла.

3 августа

Папа и Мэтт работали весь день. За ужином папа сказал, что они с Лизой уезжают завтра пораньше с утра.

Конечно, нечему тут удивляться, но все равно было больно это услышать.

Лиза сегодня почти весь день провела в постели. Мама заходила пару раз узнать, все ли у нее в порядке, но похоже, это ни на что не повлияло.

– Она волнуется за родителей, – объяснила мне мама. – И само собой, за ребенка. Ей не терпится обустроиться, а чем дольше они откладывают, тем тяжелее может выйти поездка.

Интересно, Лиза так же торопилась бы, если бы Джонни не спросил про конец света?

Папа сделал сэндвичи с тунцом для себя и для нее и отнес ее порцию наверх. Какое-то время мне казалось, что он там и останется, а утром совсем рано уедет и я так его больше и не увижу.

Но через час или около того он присоединился к нам на веранде.

– Пойдем посидим на крылечке, а, Миранда? – предложил он.

– Конечно, – согласилась я, и мы вдвоем вышли на улицу.

– У меня все не было возможности толком поговорить с тобой, – сказал он, когда мы уселись на качелях. – Я провел много времени с Мэттом и Джонни, но не с тобой.

– Да все нормально. Дрова важнее.

– Ты и твои братья – вот что важно. Миранда, я хочу, чтобы ты знала, как я горжусь тобой.

– Гордишься мной? – не поняла я. – Почему?

– Миллион причин. Потому что ты умная, веселая и красивая. Потому что ты нашла себя в плавании, когда не сработало фигурное катание. Горжусь тем, как много ты делаешь, чтобы облегчить жизнь своей матери. Горжусь, что не жалуешься, хотя есть так много поводов. И просто потому, что ты такая дочь, которой гордился бы любой отец. Я знал, что не зря попросил тебя быть крестной малыша, и за последние несколько дней увидел, насколько это правильное решение. Счастлив быть твоим отцом. Я так сильно тебя люблю.

– Я тоже тебя люблю. И с ребенком будет все хорошо. Вообще все будет хорошо, я точно знаю.

– Я тоже это знаю, – сказал папа, и мы обнялись.

А потом сидели молча, потому что обоим было понятно – слова лишь испортят момент.

Затем папа встал и пошел наверх к Лизе. А я еще посидела на крыльце, размышляя о младенцах, бабочках и о том, каким будет остаток моей жизни. Когда я передумала все-все, что можно передумать, до последней мысли, я пошла в дом и там какое-то время просто слушала тишину.

4 августа

Папа с Лизой уехали сегодня в шесть утра.

Мы все встали в это время и вместе позавтракали. Мама раскопала банку клубничного варенья, которое ушло с остатками хлеба. Еще были персики и растворимый апельсиновый напиток. Папа с мамой выпили кофе. Лиза – чай.

Папа всех нас обнял и всех поцеловал на прощание. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не цепляться за него. Все отдают себе отчет, что мы можем больше никогда не встретиться.

Он пообещал писать при любой возможности и непременно сообщить, как бабушка.

Лиза села за руль. Думаю, потому, что папе вести машину очень мешали бы слезы.

Часть девятая

6 августа

Проснулась с мыслью, что больше никогда не увижу Сэмми. Никогда не увижу Дэна.

Ужасно страшно, что никогда не увижу папу.

И не знаю, как я выживу, если больше никогда не увижу солнца.

7 августа

Пошла к Мэтту посмотреть, нет ли у него библиотечных книг, сдать их завтра.

Мэтт вошел, как раз когда я их искала.

– Какого черта ты здесь делаешь? – заорал он.

Я так опешила, что просто стояла столбом.

– Я весь день рубил дрова, – выпалил он. – Устал как собака, весь в грязи и голодный, мне приходится каждую гребаную минуту иметь дело с Джонни, и клянусь, я готов убить папу за то, что он не остался здесь и не позаботился о нас.

– Мне жаль, – заикаясь, сказала я.

– Мне тоже. Кому от этого легче?

9 августа

Все подавлены. Казалось бы, в доме есть еда, и это должно нас радовать, но нас ничто не радует.

Я заметила, что мама опять пропускает завтраки, и уже два дня не видела, чтобы она обедала. Мэтт весь день занят дровами, так что и он без обеда, видимо. В последнее время он не больно разговорчив.

Никто не говорит мне, что я должна делать, но, наверное, надо вернуться к хворосту.

Страшно, что мама ест меньше, когда еды стало больше. Значит, она не верит, что привезенных папой продуктов и того, что было у нас до него, хватит надолго.

Временами думаешь – хоть что-то в этом мире должно бы уже наладиться. А я не помню, когда у нас в последний раз было электричество, пусть даже среди ночи и всего на несколько минут. Мама каждый день по очереди отправляет нас в город на почту – проверить, нет ли каких новостей (теперь тут городская доска объявлений) и не выдают ли продукты, но мы возвращаемся с пустыми руками.

Становится все холоднее. Сегодня температура едва доползла до пятнадцати градусов.

11 августа

Первые заморозки. Только ночью, но тем не менее.

– Почему мы торчим здесь? – спросил меня утром Джонни. – Все остальные уезжают на юг.

– Вот и не все, – ответила я, в основном, потому, что меня этот вопрос застал врасплох.

Джонни никогда не был особенно болтлив, но после лагеря стал совсем молчун. Словно вся эта заваруха состарила его, не дав побыть подростком.

– Половина ребят из лагеря собирались уезжать с родителями, – сказал он. – И в лагере было меньше половины из списка. Вчера в городе я наткнулся на Аарона, и он говорит, уехало уже столько школьников, что идут разговоры о закрытии нескольких школ.

– Аарон не самый надежный источник информации.

– У него отец в попечительском совете.

– Ладно. Аарон надежный источник информации. Но мы никуда не собираемся, и тебе лучше не заводить эти разговоры при маме.

– А ты как думаешь, может, нам надо уехать? – спросил он.

Странное ощущение, я таким же тоном задаю подобные вопросы Мэтту.

– Мы не можем бросить миссис Несбитт. И что нам – просто сесть в машину и куда-то поехать, не зная, где остановимся, будет ли там еда и ночлег? Некоторые люди так могут. Но мама нет.

– Может, один из нас должен поехать, Мэтт или я. А ты можешь остаться здесь с мамой и миссис Несбитт.

– Тебе еще лет маловато. Так что брось эту мысль. У нас все будет нормально. Еда есть, дрова есть, даже чуть-чуть дизельного топлива для отопления есть. И должно же когда-то стать лучше. Куда уж хуже-то?

Джонни ухмыльнулся.

– Все так говорили, – сказал он. – И все ошиблись.

14 августа

Сегодня за ужином (консервированная курица и овощи) Джонни вдруг заявил:

– У меня скоро день рождения, но я не жду никаких подарков, так что не беспокойтесь на этот счет.

А я начисто забыла про его день рождения.

В список вещей, по которым я скучаю, попадают еще магазины.

Мама сказала, что это очень по-взрослому со стороны Джонни, и она вынуждена признаться, что подарка для него не приготовлено, но это не значит, что нельзя устроить особенный день. Предполагаю, речь идет о дополнительной порции овощей на ужин или, может, консервированных фруктах в качестве десерта.

А может, откроем ту вторую бутылку вина от Питера и напьемся все.

Меня немного бесит, что Джонни совершает такие взрослые поступки, а я нет. Было бы глупо сейчас говорить «не беспокойтесь о моем дне рождения», потому что день рождения у меня в марте, а нам, наверно, еще много о чем придется беспокоиться до марта.

Я снова ем дважды в день, но здесь это уже не прокатывает за взрослый поступок.

А еще, хотя никто не произносит этого вслух, мы все волнуемся, потому что нет вестей от папы. Почта работает криво, иногда письма идут неделями, и многие, вероятно, вовсе не доходят. Никто не обещал, что к этому моменту письмо от них дойдет, но все равно страшно думать, что папа с Лизой укатили в неизвестность.

Мама каждое утро слушает радио, и, если бы остатки Соединенных Штатов испарились или типа того, она бы упомянула об этом, я уверена. Так что, наверное, папа с Лизой в порядке, где бы они ни были.

Но все же нам очень хочется получить весточку.

15 августа

Спросила маму, стало ли лучше, чем было. Прекратились ли наводнения, землетрясения и извержения вулканов?

Она ответила – нет. Дескать, теперь, когда луна изменила силу притяжения, ничто не вернется в прежнее состояние.

Но хотя бы не стало хуже, спросила я.

Мама очевидно не желала отвечать на вопрос.

И насколько хуже может стать?

Мама ответила, что вулканы извергаются в самых неожиданных местах вроде Монреаля. Похоже, там всегда дремал вулкан, который не действовал просто потому, что был прикрыт толстым слоем земной коры, но теперь, с новой огромной силой притяжения луны, лава смогла пробить этот слой и изливается наружу. Вулканы вызывают пожары, и землетрясения вызывают пожары, а цунами становятся все больше и больше, так что берега остается все меньше и меньше и люди бегут из мест, где вулканы, землетрясения и цунами, поэтому все становится хуже даже на устойчивых территориях.

Ну и эпидемии, само собой.

Стоило маме начать, как ее было уже не остановить. У нас ночные заморозки случились трижды, но в Новой Англии и в северной части Среднего Запада убийственные морозы длятся несколько недель. Там погиб весь урожай.

Ах да, еще произошло землетрясение рядом с атомной электростанцией, и там что-то взорвалось – кажется, в Калифорнии.

– Видишь теперь, как нам повезло? – спросила она.

– Я и не отрицала этого! – закричала я в ответ, потому что и правда не отрицала.

Ну сегодня точно. Я всего лишь спросила, есть ли какие-нибудь улучшения, а это ведь не то же самое, что жаловаться на отсутствие электричества, горячего шоколада, телевидения и выпускного с перспективой настоящего свидания.

И да, я думаю обо всем этом каждое утро, едва проснусь, и каждый вечер перед тем, как заснуть.

– Не смей разговаривать со мной таким тоном! – взъелась мама.

– Каким тоном? – заорала я в ответ. – Это ты на меня кричишь! Почему ты повышаешь на меня голос, а я должна терпеть?!

Ну и понеслось. Несколько недель такого не было, с той ужасной истории с Хортоном. Я такая неблагодарная… Сижу сложа руки и ничего не делаю… Только жалею себя…

– Да, ты, черт возьми, права, я жалею себя, – завопила я прямо ей в лицо. – И почему бы мне себя не жалеть? Мало того что у меня жизнь такая дурацкая, так еще и неизвестно, сколько она продлится. Торчу здесь с матерью, которая не любит меня. Надо было ехать с папой и Лизой. Он-то точно любит дочь, в отличие от тебя.

– Уходи. Иди вон, – сказала она. – Видеть тебя не хочу.

Я была в таком шоке, что не сразу поняла смысл сказанного, а потом бросилась прочь из дома. Но, выбежав, осознала, что не знаю, куда идти и что делать. Села на велик и позволила ногам решать, куда меня везти. К моему удивлению (для ног это, видимо, не явилось сюрпризом), они привезли меня к Меган.

Мама Меган с прошлой нашей встречи постарела лет на десять. Но, увидев меня, заулыбалась так, словно случайные гости были совершенно привычным явлением. По крайней мере она больше не напоминала мать Бекки.

– Меган у себя. Она будет рада повидаться с тобой.

Я поднялась к Меган в комнату. На секунду задумалась, зачем я вообще сюда приперлась. Потом постучала, назвалась и вошла.

Меган читала Библию, лежа на кровати. Она страшно похудела. Но сумасшедшей не выглядела, а по нынешним временам приходится довольствоваться малым.

– Миранда! – пискнула она и на мгновение снова превратилась в мою Меган. – Как здорово, что ты здесь. Садись. Рассказывай все.

Так я и сделала. Все без исключения. Про маму, наши ссоры, Джонни, Мэтта, папу, Лизу и Хортона. И что Дэн собирался пригласить меня на выпускной, вот только теперь уехал. Я трещала без перерыва, наверное, не меньше получаса, и Меган лишь изредка прерывала меня вопросами или сочувственными восклицаниями.

– Господи, – сказала она, когда я наконец закончила. – Какая ужасная у тебя жизнь!

Я не знала, плакать мне или смеяться. Смех победил.

– Ага, у меня ситуация «а в остальном, прекрасная маркиза, все хорошо, все хорошо».

– Да у всех так, – согласилась Меган.

– У тебя тоже?

Меган кивнула:

– Я знаю, что должна делать. И очень стараюсь. Но даже с верой в волю Божью и в то, что нельзя ее постичь, очень хочется знать, что мамина душа спасена, и папина, и твоя, и всех, кого я когда-либо любила. Я все молюсь и молюсь, но, кажется, разницы никакой. Мы все в аду, Миранда. Бог один знает, что лучше для всех нас, но это все равно ад.

– Это преподобный Маршалл так считает? – спросила я.

Услышать такое от Меган – прямо потрясение.

– Он говорит, Господь наказывает нас за грехи. Мы все грешники. Я ужасная грешница. Я жажду, я алкаю. Пищи. Так ужасно порой алкаю пищи. И у меня случаются сладострастные видения. Чему ты удивляешься? Мне шестнадцать. Не думаешь же ты, что меня не посещают похотливые мысли?

– Насчет кого? – спросила я.

Меган засмеялась:

– Насчет Тима Дженкинса. И Джеймса Белла. И мистера Мартина.

– Да мы все были влюблены в мистера Мартина! Половина девчонок из Хауэлл Хай отправится прямиком в ад, если влюбиться в мистера Мартина – грех. Но Тим Дженкинс? Мне казалось, это не твой типаж. Уж больно он отвязный.

– Знаю. Раньше казалось, что, если он полюбит меня, я смогу его обратить. Но я вожделела его не поэтому, если ты понимаешь, о чем я. Я вожделела его не потому, что собиралась спасти его душу.

– И преподобный Маршалл считает, что весь этот случившийся ужас – из-за того, что ты вожделела Тима Дженкинса? – спросила я.

– Явное упрощение. Я пытаюсь сказать, что я такая же грешница, как все остальные, а у меня даже не было особых шансов что-то натворить. У меня только похотливые мысли, тогда как та же Сэмми пошла гораздо дальше мыслей, и если Господь сердится на меня, то уж на нее и подавно, да и вообще практически на всех на земле. Мы правда очень накосячили здесь.

– За себя говори, – буркнула я, и мы опять обе расхохотались. – Что-то не верится, будто луна сошла с орбиты потому, что мне хочется пойти на выпускной с Дэном. Какой смысл был создавать нас людьми, если Бог не хочет, чтобы мы вели себя как люди?

– Посмотреть, сможем ли мы возвыситься над своей природой, – сказала Меган. – Ева угостила Адама яблоком, и так пришел конец Эдему.

– Все сводится к еде, – заметила я, и мы снова засмеялись.

Не выразить словами, каково это было – снова смеяться вместе с Меган. Знаю, она свихнулась на почве смерти. Когда тут столько людей умирает, ей приходится практически занимать очередь и ждать, когда дело дойдет до нее. Она выглядит как говорящий скелет. Но она все еще Меган. Впервые с тех пор, как началась эта заваруха, что-то вернулось ко мне.

– Наверно, пойду домой, – сказала я. – Больше-то идти мне некуда.

Меган кивнула.

– Миранда, – произнесла она и сделала одну из тех длинных пауз, которых так и ждешь от людей в последнее время. – Миранда, я не уверена, что мы еще встретимся.

– Конечно, встретимся. Или вы с мамой планируете уехать?

– Думаю, она уедет, когда я умру. Но до тех пор мы здесь.

– В таком случае, уверена, мы увидимся.

Меган замотала головой:

– Не приходи больше. Я должна показать Господу, что действительно раскаялась, а это трудно, если ты заставляешь меня думать о Тиме Дженкинсе, еде и о том, как все ужасно. Не хочу злиться на Бога, а когда тебя вижу, то немножко злюсь. Поэтому я не могу больше с тобой встречаться. Придется пожертвовать нашей дружбой, ведь у меня не осталось почти ничего, что я могу принести в жертву, чтобы показать Богу, как сильно я люблю Его.

– Ненавижу твоего Бога.

– Тогда найди своего. Уходи, Миранда, пожалуйста. И если когда-нибудь увидишь Сэмми, передай, что я молилась за нее каждый день, так же как и за тебя.

– Хорошо. Прощай, Меган.

А потом случилось самое худшее. Все время нашего разговора она полусидела-полулежала на кровати. Но когда я собралась уходить, она с трудом поднялась, и мне стало ясно, что у нее не осталось сил даже стоять. Ей приходилось опираться на что-нибудь, пока мы обнимались и целовались, а потом она упала обратно в постель.

– Все нормально, – сказала она. – Иди, Миранда. Я люблю тебя.

– Я тоже тебя люблю, – ответила я и выбежала от нее, прочь из ее дома, даже не сказала «до свиданья» ее матери.

Вскочила на велик и поехала прямо домой. Сожгла, наверное, трехдневную норму калорий, так неслась.

Я поставила велосипед в гараж и вбежала внутрь. Мама сидела за кухонным столом, всхлипывая.

– Мам! – воскликнула я и кинулась к ней с объятиями.

Она так крепко обняла меня, что я почти не могла дышать.

– О, Миранда, Миранда! – плакала она. – Прости меня, прости!

– И ты меня прости, – сказала я совершенно искренне.

Я просила прощения не за то, что наговорила раньше. А за то, что маме приходится волноваться за меня, и я ничего не могу сделать, чтобы она не волновалась.

Я так ее люблю. В мире, где хорошего совсем мало, она – то самое хорошее. Иногда я забываю об этом или отрицаю это. Но она хорошая и любит меня, и все, что она делает, она делает на благо Мэтту, Джонни и мне.

Если Бог ищет принесенные жертвы, Ему просто надо посмотреть на маму.

18 августа

День рождения Джонни.

Мэтт не стал работать днем, и мы поиграли в бейсбол. Играли по очереди за кетчеров, питчеров, хиттеров и принимающих.

Мама так забросила мяч, что Мэтт пять минут искал его.

Потом поехали к миссис Несбитт на ужин. Надо сказать, приятная перемена – поесть за чьим-то еще кухонным столом.

Миссис Несбитт расстаралась для нас. Начали с фруктового салата, а потом была тушеная лапша с тунцом и горошком. На десерт – овсяное печенье с изюмом, которое Джонни всегда любил. Было заметно, как мама переживает, что полезная овсянка ушла на печенье, но и она все равно съела парочку. Все остальные обжирались, лично я слопала четыре как минимум, вероятно обеспечив себе билет первого класса в ад за грех чревоугодия.

Но миссис Несбитт прямо сияла, пока мы объедались. Она, должно быть, планировала эти печенюшки за много недель и теперь наслаждалась сюрпризом.

Джонни заявил, что желает произнести речь. Мы дружно поддержали его. Он на самом деле встал и, очевидно, заранее продумал, что хочет сказать, потому что речь прозвучала практически безупречно.

Он сказал, что времена, конечно, суровые, и нам неизвестно, станут ли они лучше в будущем, но важно, что мы все есть друг у друга, и, пока мы держимся вместе, у нас все получится. Он даже сказал, что любит нас.

Мама плакала, но это были слезы радости. Я знаю точно, потому что и сама немного всплакнула.

Вот смешно. Отчетливо помню свой день рождения и ссоры с мамой, потому что я хотела большую вечеринку с мальчиками-девочками, а маме хотелось чего-нибудь попроще и полегче. Я орала ей «Доверие!», а она мне – «Искушение!». Мы начали ругаться на эту тему через день после ее дня рождения и закончили, кажется, только за день до моего. Четыре недели пререканий по поводу вечеринки.

В конце концов все получилось нормально: мальчики-девочки, пицца, тортик, никакого пива и некоторое количество бесконтрольных поцелуев.

Трудно поверить, что я была такая юная.

Джонни, вероятно, никогда таким не быть.

Часть десятая

22 августа

Сегодня на почту ездила мама (от папы по-прежнему ничего) и за ужином сообщила, что в пятницу в старшей школе будет большое собрание для всех причастных. Объявления по поводу школьного года.

Обычно в такие августовские дни происходят еле заметные перемены в погоде, напоминающие, что славным летним денечкам скоро придет конец. Прохлада по вечерам. День короче. Просто ощущение, что через пару недель начнется учеба.

Но в последнее время все дни одинаковы: холодные, серые и сухие. Иногда влажно, но дождей нет совсем. И солнце не светит, так что и не скажешь, короче стали дни или нет.

Я совсем не думала о школе. А теперь, когда подумала, поняла, что жду ее с нетерпением. Само собой, это не та школа, которую я помню. Может, будет даже хуже, чем в июне, а тогда уже все было плохо. Но это хоть какое-то занятие. И встречи с людьми. И мне, конечно, не нравятся контрольные и домашка (а кому нравятся?), но можно притвориться, что все ради какой-то цели. Школа – она ведь про то, что будет дальше: в пятницу контрольная, в конце месяца примерные оценки, через два года выпускные экзамены.

А мы же больше не обсуждаем будущее. Даже завтра. Как будто если произнести «завтра», то можно сглазить его.

Неважно, как плохо будет в школе, – все равно это хорошо. В пятницу пойду на собрание с мамой, посмотрим, что планируется.

26 августа

Я пишу сюда, а потом не перечитываю. И так все достаточно плохо, зачем еще напоминать себе о плохом?

Но сейчас я перечитала написанное пару дней назад. Как чудесно будет вернуться в школу и прочий бред. Контрольные. Ура. Оценки. Ура. Будущее. Самое громкое ура из всех.

Поехали сегодня вечером на собрание с мамой и Джонни. Мэтту захотелось побыть в тишине, так что он остался дома.

В актовом зале школы было полно народу, казалось бы – добрый знак, но толпа состояла из родителей и детей, а дети были всех возрастов. Вполне могло статься, что присутствовали все оставшиеся родители и дети со всего школьного округа.

Председатель школьного попечительского совета (к торжеству Джонни, выяснилось, что это отец Аарона) и те его коллеги, которые не уехали, и еще парочка директоров школ выстроились на сцене. Говорил отец Аарона.

– По неподтвержденным данным, более половины учеников не планируют возвращаться в местные школы, – сказал он. – Довольно значительная часть учителей и другого персонала также не вернутся к работе.

Вот забавно. Я езжу в центр минимум дважды в неделю, и да, замечала, что людей на улицах гораздо меньше, но не придавала этому значения. Все магазины закрыты. Всего одна заправка работает по вторникам. И мне казалось, я встречаю меньше людей, потому что им нечем заняться в городе. До меня не доходило, что люди уезжают. Или болеют. Или умирают.

– Наши ресурсы ограниченны, – продолжил отец Аарона. – На прошлой неделе губернатор Пенсильвании связался со всеми советами школьных округов и сообщил, что на помощь штата мы рассчитывать не можем. Каждый округ сам по себе. Мы точно не в худшем положении, чем остальные, но это все, что можно сказать.

Здесь все притихли. Утихомирились даже канючившие до того маленькие дети.

– Школьный совет, точнее то, что от него осталось, пытался как-то разрешить сложившуюся ситуацию. Принятые решения не были ни легкими, ни быстрыми. У нас самих есть дети.

Я думала, он объявит, что занятий не будет, но нет. По крайней мере не совсем так.

– Мы полагаем, что наши ресурсы можно использовать наилучшим образом, открыв хотя бы на время две школы. Старшую и начальную Мэпл Хилл. Родители могут отправить детей в ближайшую. Занятия начнутся тридцать первого августа.

– А как насчет автобусов? – спросил кто-то.

– Автобусов не будет, – ответил папа Аарона. – В обозримом будущем точно.

– Мы живем в шести милях от старшей школы, – выкрикнул другой родитель. – А Мэпл Хилл милях в десяти. И у меня двое младшеклассников. Как нам добираться?

– Придется выкручиваться по возможности. Попробуйте возить детей по очереди с соседями.

Тут многие засмеялись.

– А что насчет питания? – крикнул кто-то. – У меня дети голодные. Мы рассчитывали на школьные обеды.

– Мы не сможем обеспечивать обеды, – ответил отец Аарона. – Давайте детям большой плотный завтрак, а потом кормите после школы.

– Не хотите сообщить нам, где взять большой плотный завтрак? – вмешалась какая-то женщина.

Отец Аарона проигнорировал ее и всех остальных людей, которые начали шуметь.

– Естественно, в школах нет электричества. Мы просим родителей дать каждому ребенку фонарик. Постараемся по максимуму использовать дневной свет, но в последнее время, как вы знаете, с ним тоже сложно. Поначалу школьный день будет с девяти утра до двух дня, но по мере уменьшения светового дня мы, вероятно, изменим часы работы.

– А отопление? – выкрикнул кто-то.

Надо отдать должное отцу Аарона. Я бы к этому моменту сделала ноги, а он просто ответил:

– Школы на газовом отоплении. Я разговаривал с вице-президентом газовой компании, и он не гарантирует, что газа в трубопроводе хватит больше чем на сентябрь.

– Погодите-ка, – перебил какой-то мужчина. – Это касается только школ или всех?

– Всех. Поверьте, я очень подробно расспросил его. Человек, с которым я говорил, предполагает, что по самым оптимистическим оценкам газ закончится в начале октября.

– Даже в больнице? – уточнил кто-то. – У них ведь есть электричество. Газ тоже будет?

– О больнице ничего не знаю, – ответил отец Аарона. – Возможно, она оборудована какой-то системой электрообогрева. Школы – нет. Мы зависим от газа. Придется исходить из того, что в октябре его не будет.

– Так вы хотите, чтобы мои дети шли пешком десять миль чисто поголодать и померзнуть в школе? – закричала еще одна женщина. – Такой у вас план?

Отец Аарона просто продолжал:

– Если вдруг у кого-то есть сомнения, внеурочные занятия прекращаются. И некоторые предметы в старшей школе преподаваться не будут. Мы постараемся разделить всех педагогов равномерно между обеими школами и полагаем, что преподавателей хватит, но не следует рассчитывать на определенных учителей и предметы. Лабораторные и физкультура отменяются. Нам повезло, что миссис Андерхилл, школьная медсестра, все еще работает у нас. Она по очереди будет дежурить в обеих школах и убедительно просит оставлять детей дома, если у них есть жалобы на самочувствие. У нас нет возможности связаться с родителями, если школьнику станет плохо. Разумеется, мы также хотим избежать распространения в классах инфекций.

– Откуда известно, что миссис Андерхилл останется? – спросили из толпы. – И остальные учителя? Что, если они решат свалить отсюда ко всем чертям?

– Это не исключено, – ответил отец Аарона. – Никто не знает, что ждет нас через месяц, два или три. Мы пытаемся сделать все возможное, и, по нашему мнению, даже немного школы – лучше, чем совсем без школы. Если вы полагаете, что детям полезнее остаться на домашнем обучении, просто сходите в любую из школ и возьмите учебники за нужный класс. – Он отважно замер на долгий миг и спросил: – Есть еще вопросы?

Оказалось, вопросы есть, и много, по большей части про газ. Видимо, люди впервые услышали, что топливо закончится.

Только дома до меня дошло, что мы и сами используем газ для плиты и водогрея.

Спросила об этом маму, и она ответила, дескать, станем готовить еду и греть воду на печке, все будет нормально. И еще сказала, что понятия не имеет, как быть людям, у которых нет печки: видимо, им придется уезжать на юг или еще что-то придумывать. Хотя сегодня утром по радио уже говорили, что в Северной Каролине заморозки, так что она не уверена насчет других мест, скорее всего, там не лучше.

Урожай плохой у всех, поскольку солнечного света нет уже месяц. И дождя тоже, если уж на то пошло. Так что мы все будем мерзнуть и голодать независимо от места жительства.

То есть она-то так не сформулировала. На самом деле она вообще заявила, что все будет нормально, потому что у нас есть дрова, еда и мы друг у друга.

Еще она велела нам с Джонни поразмыслить насчет школы. Если, мол, хотим попробовать, она согласна. Если хотим остаться дома, то они с Мэттом будут учить нас, и это тоже нормально. И не стоит переживать, если один из нас захочет ходить на уроки, а другой нет. Мы оба должны принять решение для себя, а она подстроится под нас.

Я, наверное, попробую ходить на уроки. Будет странно – школа без Меган, Сэмми, Дэна и остальных знакомых ребят. Но если уж я до сих пор не привыкла ко всяким странностям, то прямо не знаю, когда привыкну.

27 августа

Мама говорит, от нас примерно одинаково до старшей школы и до Мэпл Хилл, и без разницы, какую мы выберем. Но если мы оба решим идти, то лучше бы в одну школу.

Днем обсудили это с Джонни. Он говорит, что его не то чтобы безумно тянет на уроки, но если уж ходить, то он бы предпочел Мэпл Хилл. Видимо, потому, что место знакомое.

Я-то сама ходила бы в старшую, ясное дело. Мэпл Хилл совсем уж для малышей: от дошколки до третьего класса. Неизвестно вообще, влезу ли я за парту.

Что, вообще-то, прикольно, Джонни ведь выше меня.

28 августа

Ужасный день.

Сначала остановились мои наручные часы. Видимо, села батарейка, вот только теперь нельзя просто заскочить в торговый центр и поставить новую. Часы у меня в комнате работали от сети, поэтому уже давно остановились.

Раньше можно было выглянуть в окно и примерно догадаться, который час. Допустим, большой разницы между двумя ночи и тремя ночи не было, но рассвет от полуночи отличался существенно.

А теперь, когда небо все время одинаково серое, зарю вычислить непросто. Есть какое-то смутное ощущение, что небо будто бы светлее, но ничего похожего на рассвет больше не существует. И когда лежишь в кровати, время – совершенная загадка. Без понятия, почему это так важно для меня, но важно.

Когда я, наконец, вылезла из кровати сегодня утром, у мамы был жутко мрачный вид. Куча плохих новостей в ассортименте.

Во-первых, ночью случился сильный заморозок. Листья уже начали опадать с деревьев, и все растения на улице погибли. Ощущается как конец октября, и ясно, что если такое творится в августе, то зима будет убийственной.

Мама по возможности занесла внутрь все посаженные весной овощи, но они, конечно, так себе. Крошечные помидорки. Еще более крошечные цукини. Мы им очень радовались: тушенные в оливковом масле, они стали настоящим деликатесом. Но мамины мечты о масштабных заготовках пошли прахом, и я знаю, что ее тревожит, чем мы будем питаться уже через пару месяцев.

Провели весь сегодняшний день, выкапывая с огорода корнеплоды – картошку, морковку, репу. Овощи мелкие, но они все-таки есть, в ближайшие дни мы можем готовить их и поэкономить наши консервированные запасы.

А потом, когда мама закончила рассказ о заморозках, она заявила, что несколько дней подряд по радио утром ничего не ловится.

У нас три радиоприемника на батарейках, и она испробовала их все. Мы все испробовали их все, потому что никто не хотел в это верить. Но она, разумеется, говорила правду. Никто из нас не добился ничего, кроме помех в эфире.

Я уже давно не слушала новости. Не хотела знать больше, чем нужно. Но мама-то слушала их каждое утро по несколько минут и сообщала все важное нам.

А теперь мы не будем знать, что нам надо знать.

Моя догадка – радиостанциям отключили электричество. Мэтт говорит, даже если у самых крупных из них есть свои генераторы, то их ресурс все равно ограничен.

Однако без новостей из реального мира легко представить, что никакого реального мира вообще нет и на всей земле остался только Хауэлл, штат Пенсильвания.

Что, если больше не существует Вашингтона, Нью-Йорка и Лос-Анджелеса? Лондон, Париж или Москва – вообще за гранью воображения.

Как это узнать? Мне теперь даже неизвестно который час.

29 августа

Сегодня случилось кое-что страшное, и я не знаю, надо ли рассказывать маме или Мэтту.

Вызвалась съездить на велике в город. Хотелось попробовать, каково будет кататься в старшую школу, если дело кончится тем, что мы с Джонни останемся там. Дорога в Мэпл Хилл идет по задворкам, а в старшую имеет смысл добираться через город.

Еще надо было книжки вернуть в библиотеку. Не представляю, что мы будем делать, когда библиотека закроется. Пока она открыта два дня в неделю, по понедельникам и пятницам, как и почта.

Я укуталась потеплее (было около шести градусов, а по ощущениям, из-за привкуса в воздухе и темноты, еще холоднее), загрузила все на велик и поехала в центр. Крутила педали вниз по главной улице, когда вдруг почувствовала – что-то не так. Мне понадобилось время понять в чем дело, и тогда я отчетливо услышала смех.

В наши дни звук разносится очень далеко, потому что машин нет. Правда, звуков-то тоже нет. На почте всегда толпа, иногда есть посетители в библиотеке, но этим городская жизнь и исчерпывается. Думаю, в больнице людно и шумно, но я давно там не была. В общем, теперь все слышно далеко, только слушать нечего.

Мне не понравился этот смех. Было в нем что-то жуткое, и я слезла с велика и спряталась в таком месте, откуда открывался обзор на пару кварталов.

По главной шагали пятеро парней. Двоих я узнала: Ивэн Смотерс, на класс старше меня, и Райан Миллер – этот играл с Мэттом в хоккейной команде. Остальные примерно того же возраста, может, чуть старше.

У Райана и еще одного чувака были пистолеты в руках. Стрелять, правда, не в кого. На всей улице только они и были.

Два парня отдирали фанеру от витрин магазинов. Потом кто-то разбивал стекло и залезал внутрь.

Все магазины в городе пусты. Там совершенно нечем поживиться, вообще непонятно, зачем они морочились. Похоже, больше всего их интересовала сама фанера. Они отдирали листы один за другим и складывали в пикап.

Я простояла там минут пять, наблюдая за ними (ну или около того, теперь без часов это все догадки). Никто даже не пытался их остановить. Никто не вышел на улицу. Насколько мне известно, только я и видела, что они творят.

Потом я вспомнила, что, если вернуться на квартал-другой, то можно по параллельным улицам доехать до полицейского участка.

По-моему, мне в жизни не было так страшно. Шайка не знала, что я свидетель, но если б они нашли меня, то, возможно, пристрелили бы. А возможно, нет. Может, просто поржали бы надо мной. Наверняка не узнаешь.

Просто меня ужасно взбесило это зрелище – как они крушат витрины, воруют фанеру и что у них есть машина с бензином. Я подумала о Сэмми и мужике, с которым она уехала, и как такие вот банды, наверное, собрались повсюду, как они отбирают вещи у людей и продают их тем, кто может заплатить. И ведь те платят.

Короче, в итоге злость перевесила страх. Я осторожно прошла вверх по улице, пробралась на задворки и доехала до полиции. Никто не гарантировал, что полиция успеет доехать до главной улицы вовремя, но, по крайней мере, я могла назвать два имени.

Вот только, когда я приехала к участку, он оказался закрыт. И двери заперты.

Я изо всех сил колотила по ним. Кричать не хотелось, потому что от банды, ворующей фанеру, меня отделяла всего пара кварталов, и я боялась, что они меня обнаружат. Потом заглянула в окно. Конечно, внутри было темно, и я никого не увидела.

В Хауэлле нет большого полицейского отделения. Оно здесь никогда и не требовалось. Но я считала, что в участке всегда кто-то дежурит.

Видимо, ошибалась.

Я соображала, куда еще податься. Первой мыслью была пожарная часть. А потом я вспомнила, как Питер в прошлый раз рассказывал, как люди разводят огонь в домах, чтобы согреться, и потом огонь перекидывается на сам дом, и пожарная часть закрыта, а у них в больнице последнее время много пациентов с ожогами. Надо быть осторожными с огнем.

Очень «питерская» речь. Ладно хоть он перестал предостерегать нас от комаров, потому что с заморозками они исчезли.

Мысль о Питере навела меня на мысль о больнице. Там-то точно есть люди. Я сделала крюк в полмили, просто чтобы не ехать через центр напрямую, и пошла в больницу.

По сравнению с прошлым разом все было по-другому. Перед центральным входом стояли два вооруженных охранника и еще двое – перед запасным. У запасного толпилось человек двадцать.

Я пошла к центральному.

– Посещения запрещены, – сказал один из охранников. – Если вы нуждаетесь в помощи, подходите к запасному входу и ждите, пока сестра вас примет.

– Мне нужно поговорить с полицейским, – сказала я. – Я была в отделении, но там никого нет.

– Ничем не поможем, – ответил охранник. – Нас наняли в частном порядке. Про полицию нам ничего не известно.

– Почему здесь вы? Куда делись полицейские?

– Мы следим, чтобы в больницу не входил никто, кроме больных. Охраняем ее от тех, кто хочет украсть еду, лекарства и прочее. Про полицию ничего не скажу.

– Должно быть, копы уехали, – предположил второй охранник. – Я знаю, парочка из них забрала семьи и отправилась на юг еще с месяц назад. Зачем тебе полиция? Кто-то напал на тебя?

Я помотала головой.

– Ну, такой юной девушке не стоит гулять в одиночку, – сказал он. – Я лично выпускаю из дома дочерей и жену, только если они со мной.

Его товарищ согласно кивнул:

– В такие времена лучше перестраховаться. Для женщин теперь нигде не безопасно.

– Спасибо, – сказала я, хотя непонятно, за что их благодарить. – Думаю, просто пойду домой.

– Да, так и сделай, – сказал охранник. – И не выходи на улицу. Скажи своим родителям, чтобы получше присматривали за детьми. Не то однажды такая молодая девушка, как ты, поедет прокатиться на велосипеде и больше не вернется.

Всю дорогу до дома меня трясло. Я вздрагивала от любой тени, от любого неожиданного звука.

Не буду ходить в старшую школу. Туда только через центр. А в Мэпл Хилл дорога ведет по окраинным улицам. Правда, там тоже может оказаться кто угодно. И Джонни вряд ли меня защитит.

По возвращении мама не заметила, что библиотечные книги – те же, с которыми я уехала. Она спросила, нет ли писем от папы, и я соврала, дескать, нет.

Может, это и не вранье, но все равно было неприятно.

Не знаю, что делать.

30 августа

За ужином мама спросила меня и Джонни, что мы решили.

– Я, пожалуй, не буду ходить в школу, – сказал Джонни. – Кажется, никто больше не собирается.

– Но ты отдаешь себе отчет, что придется учиться дома? – спросила мама. – Нельзя просто сидеть сложа руки и ничего не делать.

– Знаю, – ответил Джонни. – Я буду стараться.

– А ты, Миранда? – спросила мама.

Я немедленно расплакалась.

– О, Миранда, – сказала мама своим Только-Не-Это тоном.

Я выбежала из кухни и взлетела наверх, в свою комнату. Даже мне самой было очевидно, что я веду себя как двенадцатилетняя.

Через несколько минут в дверь постучал Мэтт, и я разрешила ему войти.

– Ты в порядке? – спросил он.

Я высморкалась и кивнула.

– Тебя беспокоит что-то конкретное? – поинтересовался он, и вопрос был настолько нелепый, что я начала истерично ржать.

Думала, он влепит мне пощечину, а он принялся хохотать со мной вместе. Нам понадобилось несколько минут, чтобы успокоиться, и когда это, наконец, произошло, я рассказала о том, что случилось в городе. Все. Сказала ему, кто были эти парни, и что полиция закрыта, и что сказали охранники у больницы.

– А маме ты ни словом не обмолвилась. Почему?

– У нее и без того забот хватает.

Мэтт помолчал.

– Охранники, пожалуй, правы, – произнес он в конце концов. – Вам с мамой не следует больше выходить из дома в одиночку. Думаю, дойти до миссис Несбитт – не проблема, но не дальше.

– В общем, мы в заточении.

– Миранда, мы все в заточении. Думаешь, мне нравится так жить? Я вот не могу вернуться в Корнелл. Даже не знаю, существует ли он до сих пор, а если существует, то все равно не могу просто поехать туда на машине или велосипеде или поймать попутку. Я тоже застрял. И мне это нравится не больше чем тебе.

Я никогда не могу найти слов, если Мэтт признается, что несчастен. В итоге промолчала.

– Ты права насчет старшей школы. Это плохая идея – ездить туда через центр. На почту и в библиотеку с этих пор хожу я. Но если рассматриваешь Мэпл Хилл, буду провожать тебя по утрам и встречать днем.

Я поразмыслила над этим. Не то чтобы мысль о школе приводила меня в восторг. Но, с другой стороны, мысль о вынужденном домашнем аресте вообще сводит с ума. Как знать, может, я больше никогда не выеду из Хауэлла. Неплохо бы хоть из дома выходить.

– Ладно. Попробую Мэпл Хилл. Только не говори маме, что случилось. Не хочу, чтобы она беспокоилась еще больше.

Мэтт кивнул.

Так что завтра в школу. Ура.

Осень

Часть одиннадцатая

31 августа

Когда мы с Мэттом прикатили в школу утром, я увидела, что всех ребят разделили на три большие группы. Дети от дошколки до пятого класса – в одной (самая большая), с шестого по восьмой – в другой, с девятого по двенадцатый – в третьей.

Я попрощалась с Мэттом и пошла к третьей группе.

Мы в группе пересчитались, и оказалось, нас тридцать один человек. Несколько лиц показались знакомыми, но не было никого, с кем бы я училась раньше, не говоря уж о друзьях. Неформальная перекличка выявила шестнадцать девятиклассников, семь десятиклассников, четыре одиннадцатиклассника и шесть двенадцатиклассников.

– Похоже, проблема больших аудиторий не стоит, – заметил один из старших, и, конечно же, все оказалось совершенно наоборот.

Наконец, двери открыли, мы вошли внутрь. Младшим велели идти в столовую, средних отправили в спортзал, а старших – в музыкальный зал.

А в нем мы обнаружили, что на всех не хватает стульев, а те, что есть, рассчитаны в основном на семилеток. В общем, мы расселись на полу и стали ждать. И ждать. И ждать. Само собой, я понятия не имею, сколько именно мы ждали, но кажется, вечность.

В конце концов появилась миссис Санчес. Я чуть не расплакалась – так волнительно было увидеть знакомое лицо.

Миссис Санчес улыбнулась нам и сказала:

– Добро пожаловать в старшую школу Мэпл Хилл. Мне очень приятно видеть каждого из вас.

Некоторые ребята засмеялись.

– Я знаю, как все это трудно для вас. И мне хотелось бы сказать, что станет лучше, но, разумеется, я не уверена, что это правда. В моих силах – лишь быть честной с вами и верить в то, что вы примете наилучшие для себя решения.

– Так что, старшей школы не будет? – спросил кто-то из младших.

Непонятно было, радует его эта перспектива или огорчает.

– Как видите, старшеклассников явилось не так уж много, – ответила миссис Санчес. – Мы получили известие, что в старшей школе сорок четыре человека из девятого – двенадцатого классов. Очевидно, большое количество семей разъехалось, а кто-то предпочел в этом году домашнее обучение.

Ага, а еще нам всем хорошо известно, хоть никто не произнес этого вслух, что многим школа теперь до лампочки. А кое-кто, вероятно, умер. Этого мы тоже не сказали.

– Так что, мы все тут? – спросил один из ребят.

– Точно не знаем. Не все родители пришли на собрание. Мы определенно надеемся, что учеников станет больше.

– Надо было предложить бесплатную еду, – сказала какая-то девочка, и все засмеялись.

– Сколько осталось учителей в старшей школе? – спросила одна двенадцатиклассница. – Как нас разделят?

У миссис Санчес стал такой смущенный вид, какой я уже привыкла видеть у взрослых.

– Это проблема. В старшей школе четверо учителей. Преподаватели химии, испанского, математики и биологии. Здесь у нас учитель по английскому и я. У меня есть диплом преподавателя истории, хотя я не стояла у школьной доски с тех пор, как стала директором.

– Ух ты, – сказала та же девочка. – Собрать всех вместе, и получается прям полный штат.

Миссис Санчес проигнорировала ее сарказм.

– Конечно, школы, как вы ее помните, не будет, но мы сможем более-менее обеспечить преподавание программы. Однако это сработает только в том случае, если мы все будем в одном здании.

– Так что, сюда мы в итоге не ходим? – спросил один из ребят помладше.

– Мы считаем, что разумнее будет собрать всех старшеклассников в старшей школе. Конечно, придется делить здание с другими ребятами, но у нас будет свое пространство. Идея пока такова, чтобы разделить девятиклассников на две группы, а всех остальных обучать в одном классе. Когда попробуем, станет понятнее, насколько это рабочая схема.

Я вспомнила банду. Тех парней с оружием. У меня сжались внутренности.

– А что, если ездить в старшую школу небезопасно? – спросила я. – Мне вот придется добираться на велике через центр, а сотрудники вооруженной охраны говорят, что девушкам лучше не появляться в городе без сопровождения.

Мне нравится миссис Санчес, и я не хотела ее вот так ставить в тупик. Это и смысла-то не имело. Не всем ведь ехать в старшую школу через город. И меня может провожать Мэтт. Просто не получалось выбросить из головы тех двух парней с пистолетами.

– Мы все должны сами принять решение, что для нас наилучший вариант, – сказала миссис Санчес. – В этой ситуации нет правильного ответа. Всегда есть возможность учиться дома. Все, что требуется, это прийти в канцелярию и назвать те предметы, которые собираетесь изучать, вам выдадут учебники. Боюсь, это все, что мы можем сделать.

– Бред какой-то, – сказал мальчишка из старших. – Я из штанов выпрыгивал, чтобы поступить в хороший колледж. Мне только и говорили – поступи в хороший колледж. А теперь вы говорите, тут полдюжины учителей, и я понятия не имею, какого они уровня. Кто-нибудь из них дает продвинутую математику? Углубленную историю? Физику?

– Да какая разница? – ответил другой паренек. – Все равно никаких колледжей больше нет.

– Я знаю, это ужасно несправедливо, – сказала миссис Санчес. – Но мы постараемся сделать для вас все возможное. И поддержим любое ваше решение. Если вы решите учиться в старшей школе, пожалуйста, оставайтесь. Всех остальных прошу обратиться в канцелярию и получить учебники. Сейчас я вас оставлю, чтобы вы могли свободно обсудить варианты между собой.

Большинство ребят осталось. Несколько человек вышли вместе с миссис Санчес.

– Насколько опасно в центре? – спросила меня какая-то девочка.

– Не знаю, – ответила я. – Но слышала, там ходят люди с оружием.

– А я слышала, какие-то девушки пропали, – вставила девчонка помладше нас.

– Они могли просто уехать, – возразила я. – Многие уезжают из города.

– Мишель Шмидт пропала, – сказала еще одна из девочек.

– Шутишь, – не поверила я.

Мы с Мишель вместе учили французский.

– Шла домой из церкви со своей младшей сестрой, и ее схватил какой-то мужик, – сказала та девочка. – Мне так рассказывали.

Еще трое ребят встали и вышли из зала.

Не знаю, почему я не последовала за ними. Понимала ведь, что не стану ездить в другую школу. Просто было так хорошо сидеть там в окружении сверстников и делать вид, что мы на занятиях. Я находилась среди людей. И эти люди – не мама, Мэтт, Джонни или миссис Несбитт.

Хотелось растянуть это ощущение подольше. Школа превратилась в Спрингфилд – еще одну глупую фантазию.

– Казалось бы, взрослые должны что-то предпринять, – сказала одна из девочек постарше. – Позвонить в полицию, ФБР или куда там еще.

– Полиции больше нет, – сообщила я.

– Мне кажется, ФБР тоже, – вступила в разговор еще одна старшеклассница. – У моей мамы есть знакомый, у которого есть знакомый в Вашингтоне, и он говорит, что правительство теперь не там. Президент и все остальные уехали в Техас. Предположительно в Техасе есть газ, электричество и куча еды.

– Тогда, возможно, нам всем следует уехать в Техас, – сказала я.

Еще пара-тройка ребят встали и вышли.

– Ну что, это все? – спросил парень из двенадцатого класса. – Будем ходить в старшую школу?

– Видимо, так, – согласился другой.

– Мне надо спросить родителей, – высказалась какая-то девочка. – Они были против того, чтобы ездить в старшую школу, но не думаю, что я нужна им дома.

– А что, никого не волнует бессмысленность происходящего? – спросила еще одна девчонка. – Зачем мы притворяемся, что у нас есть какое-то будущее? Все ведь знают, что его нет.

– Точно не известно, – ответила ей другая. – Ничего точно не известно.

– Я лично думаю, что, если мы все будем усердно молиться, Бог защитит нас, – встряла девятиклассница.

– Скажи это Мишель Шмидт, – съязвил какой-то пацан.

Внезапно меня охватило чувство, будто вокруг одна только смерть, – такое же возникает, когда Питер сообщает о какой-нибудь новой напасти. Мне действительно незачем было знать о пропадающих школьницах.

В общем, я тоже встала. Если уж умирать, то лучше в кругу семьи.

Войдя в канцелярию, я обнаружила там какую-то замотанную и очевидно несчастную женщину.

– Пойдешь на домашнее обучение? – спросила она. – Учебники для старших классов вон там.

Я подошла к месту, куда она указала. На столах громоздились стопки книг, разложенные без всякого порядка.

Тут я сообразила, что надо же еще взять учебники для Джонни. С этого и начала, потому что так казалось, будто я делаю что-то полезное, а не просто сбегаю.

Конечно, я не знала, что именно Джонни собирается изучать. И сначала подумала, раз уж я увязла во французском, то пусть и он тоже. Но потом решила, что, пожалуй, он предпочтет испанский. Среди бейсболистов больше испаноговорящих.

Взяла оба учебника. Потом еще географию, биологию, математики на пару лет, всемирную и американскую историю, а еще четыре разных учебника по английскому, и это только для Джонни. Для себя я бы ничего не стала брать, но понимала, что мне это с рук не сойдет. Так что выбрала французский (третий уровень), математику, химию и английский. Потом прихватила еще экономику и психологию, потому что когда-то подумывала заняться ими тоже.

Сложив все в аккуратную стопку, пошла обратно, подписать бумажки или что там требуется. Измученная женщина куда-то пропала.

И затем произошло нечто загадочное. Я увидела коробки со школьными принадлежностями – все эти карандаши, ручки, тетради, блокноты просто лежали там.

Убедившись, что меня никто не видит, я подошла к ним. Выложила все учебники из рюкзака и набила его ручками, карандашами, блокнотами и тетрадками.

Неизвестно ведь, вдруг я единственный человек в мире, записывающий все, что происходит. Блокноты, надаренные мне за последние годы, уже кончились. Я теперь использую мамину писчую бумагу, причем без спросу, вдруг мама не разрешит ее использовать. Может, она в какой-то момент снова начнет писать книги.

Не помню, когда в последний раз испытывала такой подъем духа. Целая сумка канцелярии – ну прямо Рождество! Даже лучше Рождества, потому что своровала, от чего все становилось более захватывающим. Как знать, может, за кражу экзаменационной тетради полагается повешение. Конечно, если найдутся полицейские, чтобы тебя повесить.

Мне хотелось набрать еще больше. С полдюжины тетрадей я запихала под пояс штанов. Все равно одежда на мне болтается, так что, рассудила я, пусть тетрадки помогут брюкам не спадать. В сумку набила карандашей и ручек.

А потом в кабинет вошла измотанная женщина. Я быстро отошла от канцелярии к своей куче учебников.

– Мне нужна помощь, чтобы вытащить такую кипу. Я взяла на себя и брата.

– И чего ты от меня хочешь? – рявкнула женщина.

На самом деле ничего я от нее не хотела. За четыре ходки вынесла все учебники на крыльцо и стала дожидаться Мэтта. Мы поделили книжки пополам и покатили домой.

Дома рассказала маме обо всем, что произошло. Она спросила, почему я не захотела ходить в старшую школу.

– Думаю, дома мне будет лучше, – сказала я.

Если мама и была не согласна, то сил спорить она не нашла.

– Я ожидаю от тебя усердной работы, – сказала она. – Школа есть школа, неважно что дальше.

Я ответила, что в курсе, и пошла к себе. Иногда мне кажется, что моя комната – последнее безопасное место в мире. Интересно, не это ли ощущает Меган, не потому ли она никуда не выходит?

Жизнь отстой.

Как же хочется помадки.

1 сентября

Забрала к себе учебники. Или они стали весить больше, чем раньше, или у меня намного меньше сил, чем три месяца назад.

2 сентября

Не видела смысла начинать учебу в пятницу.

5 сентября

День труда[18]. Завтра посмотрю учебники.

Часть двенадцатая

6 сентября

Сказала маме, что занимаюсь историей (она бы в жизни мне не поверила, если бы я назвала математику), и провалялась в постели все утро.

Встала только около одиннадцати, спустилась пожевать чего-нибудь. На улице минус пять, но отопление в доме не работает, и печь не топится. Разогрела консервированный суп и съела его. А потом пошла обратно в кровать.

Днем услышала, как ушла к себе в комнату мама. Она в последнее время иногда ложится вздремнуть, чего никогда не делала раньше. Предполагалось, что она занимается с Джонни или что-нибудь в таком роде, но, по-моему, ей так же плевать на его учебу, как и на мою. И трудно ее в этом винить.

В общем, я в постели, на мне фланелевая пижама, сверху халат, еще две пары носков, я укрыта тремя одеялами и пледом и пытаюсь решить, что хуже – холод или голод. Часть меня утверждает, что самое худшее – скука, и если бы я занялась какими-нибудь уроками, то отвлеклась бы, но я велела этой части заткнуться.

Я вылезла из кровати, и что-то заставило меня пойти в кладовку. До сих пор избегала смотреть, что там у нас с запасами, предпочитала не знать. Хотелось верить, что все само собой образуется, и еда просто откуда-то появится. В каком-то смысле так уже было, пусть бы и дальше.

Мама дала понять, что визиты в кладовку нежелательны. Положенные нам продукты она оставляет в шкафчике на кухне. Видимо, не хочет, чтобы мы переживали.

Мэтта с Джонни не было дома, они заготавливали дрова. Я твердила себе, что надо бы присоединиться, что надо пойти за хворостом, но, по правде говоря, теперь меня пугает даже лес.

Кладовка вселила в меня некоторую уверенность. С виду у нас куча банок с консервами, пачек макарон и риса. Припасы для Хортона сложены в отдельном углу, и там полно еды для него в консервах и пакетах, да еще наполнитель. Мама запаслива в любых обстоятельствах, в кладовке всегда много всего. Возможно, и в мае здесь было полно продуктов.

Увидев все эти банки и пачки, я рассердилась и начала размышлять, зачем же мы голодаем, если у нас все еще есть еда? Еда закончится, и мы умрем. Какая разница, будет это ноябрь, январь или март? Почему бы не есть сейчас, пока можно?

И тут увидела упаковку шоколадной стружки. Я и забыла про нее, забыла, как бросила ее в тележку в День Безумного Шопинга.

Крыша у меня слегка поехала. В кладовке хранилась еда, которую мама не позволяла нам есть, и шоколад, самый настоящий шоколад, который она прятала, потому что в нем нет ничего питательного, и если уж мы едим каждый день по чуть-чуть, то пусть это будет шпинат.

И это, блин, МОЯ шоколадная стружка.

Я разорвала пакет и принялась ссыпать крошки себе в рот. Даже вкуса почти не чувствовала – так быстро глотала. Ушло не меньше трети упаковки, прежде чем я слегка успокоилась и смогла разобрать вкус. Шоколад! Как в воспоминаниях, только еще вкуснее. Я не могла остановиться. Хотя и знала, что мне будет плохо. Желудок уже протестовал, а я все пихала и пихала в себя. Не хотела ни с кем делиться. Это моя шоколадная крошка!

– Миранда!

Вот же елки! Так и знала, что меня застукают. И может, именно потому, что ожидала такого поворота, я сыграла этот момент максимально драматично. Проглотила еще одну горсть шоколадной стружки и вытерла рот тыльной стороной ладони. Наверно, видела похожую сцену в каком-нибудь фильме.

Это сработало. Мама начала орать. Не уверена, что разборчиво.

Но мои-то слова можно было разобрать. Я кричала прямо ей в лицо. Она прячет от нас еду! А нам необязательно голодать! Почему она не позволяет нам есть трижды в день? Какой в этом смысл, какая разница? Я по-прежнему держала пакет и так размахивала руками, что кусочки шоколада разлетались по всей кладовке.

Мама застыла. Это было страшнее истерики.

На мгновение я тоже застыла. А потом принялась собирать шоколад с пола. Набрав пригоршню, стояла и не знала, ссыпать ли это обратно в пакет. Просто торчала там как полная дура и ждала, когда мама снова превратится в человека.

– Ешь.

– Что?

– Съешь все. Ты ведь хотела. Подними все и съешь. Стружка твоя. Съешь ее всю. Не желаю видеть ни единой крошки на полу.

Я присела и стала собирать разлетевшиеся стружки. Подняв, клала их в рот. Если пропускала какую-то, мама указывала на нее. Более того, парочку она даже пнула в мою сторону и заставила проглотить.

К этому моменту меня уже тошнило.

Наконец я все собрала с пола. В пакете оставалась еще примерно четверть.

– Ешь.

– Мама, мне кажется, я не могу.

– Ешь.

Думала, меня вырвет. Но мама наводила на меня ужас. Не знаю почему. Она ведь даже не кричала. Это было все равно что разговаривать с сосулькой. Она стояла там и смотрела, как я поглощаю все до единой шоколадные крошки. Я подумала: «Это не моя мама. Это какое-то жуткое существо вселилось в ее тело».

Потом пришла мысль, что поделом ей будет, если меня вырвет прямо на нее, но я все-таки сдержалась.

– Дай мне пакет, – велела она, когда я все доела.

Я сделала как велено.

– Прекрасно, – сказала она. – Это была твоя порция еды на сегодня и завтра. Поужинаешь с нами в четверг.

– Мам! – закричала я. – Это всего-то немного шоколадной стружки!

– Я берегла ее на день рождения Мэтта. Не желаю объяснять ему, почему именно в его праздник десерта не будет. И ты не скажешь. Но ты съела то, чего хватило бы на четверых, так что пропустишь четыре приема пищи. Может, тогда до тебя дойдет, насколько в действительности важна еда.

– Прости, – сказала я. Я вообще не подумала про Мэтта. День рождения у него через пару недель. Но что теперь эти дни рождения? – Ты сможешь приготовить ему что-то другое?

– То, что ты сделала, очень плохо, – сказала мама. Она стала больше похожа на себя. По крайней мере на ту себя, которую я узнала за последние месяцы. И голос ее звучал более узнаваемо: – Я не могу позволить, чтобы ты или твои братья ходили сюда и ели что вздумается. Мы должны растянуть эти продукты так, чтобы продержаться на них как можно дольше. Почему ты никак не можешь понять? Подумаешь, все будут заглядывать сюда и съедать по баночке персиков. Или зеленой фасоли. Я знаю, что ты голодная. Я тоже голодная. Но наш единственный шанс – быть очень, очень осторожными. Может, через пару месяцев станет получше. Но, может, это займет больше времени. Если мы не надеемся на будущее, жить незачем. Этого я не допущу.

– Прости. Я больше никогда такого не сделаю. Обещаю.

Мама кивнула:

– Я знаю, ты хорошая девочка, Миранда. Я знаю, с твоей стороны это было просто легкомыслие. И мне плохо от того, что я тебя наказала. Но я серьезно. Ты можешь поесть теперь в четверг вечером. Такая голодовка не убьет тебя. Ты напихала в себя калорий на целую неделю. А теперь отправляйся к себе. Я правда не хочу продолжать этот разговор.

Живот у меня болит, как раньше, когда я обжиралась конфетами на Хеллоуин. Только сильнее, потому что тогда я обжиралась на сытый желудок. И не испытывала такой ненависти к себе.

Обидела маму. Даже не зная об этом, обидела Мэтта. Джонни тоже, поскольку он бы очень обрадовался десерту. Миссис Несбитт. Возможно, Питера.

Эгоистичная, эгоистичная свинья. Я не заслуживаю жизни.

7 сентября

Сегодня утром ко мне пришел Джонни.

– Мама сказала, ты вчера съела что-то из кладовки, – сказал он. – И что тебе нельзя есть до завтрашнего вечера. И если она узнает, что Мэтт или я поступили так же, то нас так же накажут.

Почему-то от этих слов мне полегчало. Просто иногда грызет мысль, что мама любит меня меньше, чем Мэтта и Джонни.

– Да, так все и было, – подтвердила я.

Джонни выглядел каким-то взволнованным:

– А что ты съела?

– Банку зеленой фасоли.

– И все? Весь сегодняшний день без еды из-за банки зеленой фасоли?

Я велела ему выметаться из моей комнаты и держаться от нее подальше.

Это мой единственный за сегодня разговор.

8 сентября

Мама пожарила две картофелины с огорода. И разогрела банку зеленой фасоли. На десерт был консервированный фруктовый салат.

Блудный сын позавидовал бы.

12 сентября

Понедельник.

Надо бы заняться учебой.

14 сентября

День рождения Мэтта. Ему девятнадцать.

На ужин у нас артишоки, то есть почти салат, а потом паста лингуини с белым соусом из моллюсков. Миссис Несбитт принесла свои домашние овсяные печеньки с изюмом – они нравятся Мэтту, но гораздо меньше, чем шоколад. От одной мысли об этом меня снова замутило. Я съела одну печенюшку (мама была бы в ярости, если бы ни одной), но на вкус она мне как пыль.

Меган права, я грешница. Правда, насчет ада она ошибается. Незачем умирать, чтобы попасть туда.

16 сентября

Сегодня Мэтт привез с почты два письма от папы.

Первое написано день-два спустя после отъезда. В нем говорится, как здорово было нас всех повидать, и как он нами всеми гордится, и как все будет хорошо, и что мы непременно скоро снова встретимся.

Второе письмо датировано шестнадцатым августа. Они с Лизой доехали до границы Канзаса, но Канзас не впускал никого, кроме тех, кто мог доказать, что у их родственников – родителей или детей – есть собственность в штате. Чего, ясное дело, они с Лизой сделать не могли. Пограничникам было плевать, что они всего лишь хотели проехать через Канзас в Колорадо. Им предложили несколько вариантов. Мол, ходят слухи про чиновников, готовых посмотреть на это сквозь пальцы на некоторых условиях.

– Что это значит? – не понял Джонни.

– Взятки, – пояснил Мэтт. – Даешь им, что они хотят, и тебя пропускают.

Проблема в том, что сначала надо найти такого чиновника, продолжал папа, плюс, у тебя должно быть то, что ему нужно. Кроме того, есть отдельный запрет на впуск беременных женщин, а у Лизы уже заметен живот.

Можно было бы попробовать объехать по второстепенным дорогам, но говорят, их патрулируют местные дружинники и не пускают чужаков.

Можно было бы поехать в Оклахому и добираться до Колорадо через нее. Бензина у них немного, и, по слухам, в Оклахоме не лучше, а то и хуже, но они рассматривают этот вариант. Лиза твердо намерена добраться до родителей.

Температура около четырех-пяти градусов, и они с Лизой остановились в лагере для беженцев. Отопления и еды нет, вода и туалеты ограниченны. Им разрешили задержаться только на один день, потом надо снова ехать. Если придется, поедут обратно в Миссури. Из-за землетрясений штат почти не контролируется полицией.

На этом, в общем-то, письмо заканчивалось, и оно дико нас всех напугало. Папа всегда старается уберечь нас от лишних тревог. Три года назад, потеряв работу, он убеждал всех, что остаться без места – это сбывшаяся мечта. Жизнь полна неожиданных возможностей. Когда, мол, закрывается окно, открывается дверь.

Ну и конечно, для него-то дверь открылась. Он нашел работу в Спрингфилде, встретил Лизу, и не успели мы оглянуться, как он уже женился во второй раз и ждал ребенка.

Вот только сейчас папа не разглагольствовал про окна, двери и неожиданные возможности.

За долгое время это были первые вести о том, что происходит за пределами Пенсильвании. Запреты на передвижение. Какие-то самопальные дружинники. Лагеря беженцев. И все это – в той части страны, где, предположительно, ситуация должна быть получше.

– Уверена, скоро от него придет еще письмо, – сказала мама. – И там будет написано, что они с Лизой благополучно добрались до ее родителей и все в порядке.

Мы все понимали: она говорит это, потому что так надо.

Если папа больше не выйдет на связь, мы никогда не узнаем, что с ним произошло. Есть вероятность, что они с Лизой доберутся до Колорадо, и что там не все так ужасно, и с ними все будет в порядке, и с малышом все будет в порядке, но мы будем не в курсе.

По крайней мере я себе внушаю именно это. А о другом думать не хочу.

17 сентября

Я пошла за хворостом (какая я была глупенькая девочка, боялась большого страшного леса), а когда вернулась, обнаружила, что мама сидит за столом и всхлипывает.

Бросила мешки с ветками, подошла к ней и обняла. Потом спросила, что случилось.

– Ничего, – ответила она. – Я просто думала про того человека. В день, когда мы затаривались едой, – тот мужчина, у которого скоро должен был родиться ребенок. Малыш уже, вероятно, родился, и я начала думать, как он там, все ли в порядке у него, его жены и остальных детей, и все такое. Просто накатило.

– Я понимаю, – сказала я.

И я правда понимаю: иногда проще поплакать о ком-то незнакомом, чем думать о тех, кого по-настоящему любишь.

Часть тринадцатая

18 сентября

Утром, когда я вышла к бранчу, Мэтт и Джонни были у миссис Несбитт – готовили ее дом к зиме (переехать к нам она отказывается). Только я вытащила банку горошка с морковкой, как услышала глухой стук и мамин вскрик.

Прибежав в гостиную, обнаружила распростертую на полу маму.

– Споткнулась, – сказала она. – Вот идиотка. Споткнулась.

– Ты в порядке?

Она помотала головой:

– Щиколотка. Похоже, я не могу стоять на этой ноге.

– Лежи где лежишь, – сказала я, как будто у нее был выбор. – Я приведу Питера.

Я помчалась в гараж и вывела велик. В жизни так быстро не носилась на велике, как в этот раз до больницы.

Но, когда я приехала, охрана не пустила меня внутрь, даже когда я объяснила про несчастный случай и сказала, что Питер – друг семьи. Они только обещали передать сообщение.

Я осталась ждать на улице. В доме очень холодно, мы все одеваемся в несколько слоев и напяливаем по лишнему свитеру, но сейчас я так торопилась, что забыла надеть зимнее пальто, перчатки и шарф. А пока мчалась на велике сломя голову, даже вспотела, что теперь совсем не помогало.

Охранник вовсе не торопился передать мое сообщение Питеру. Сначала он заставил меня написать его, потом прочитал, потом потребовал какой-нибудь документ. А у меня с собой, ясное дело, ничего не было. Я умоляла его передать информацию Питеру. Он ухмылялся. Заметно было – он привык к тому, как люди умоляют его о чем-нибудь, и ему это явно нравилось.

Меня замутило так же, как от шоколадной стружки.

Я стояла там, плакала, умоляла и хотела его убить. Честное слово, доберись я до его пистолета, пристрелила бы и его, и любого, кто мешал бы мне помочь маме. А он просто стоял и ржал.

Потом подошел второй охранник, спросить, что тут происходит. Я рассказала. Он не смеялся, но подтвердил, что они ничем не могут помочь.

– Здесь больница, – сказал он. – Врачи не выезжают на дом.

Первый решил, что это повод для бунта.

– Пожалуйста, просто позвольте мне отнести эту записку доктору Эллиотту. Это все, о чем я прошу, – настаивала я.

– Мы не можем покидать пост, чтобы передавать сообщения, – сказал второй охранник. – Единственная ваша надежда – подождать, не выйдет ли кто знакомый, тогда его можно попросить отнести записку.

– Пожалуйста, – умоляла я, – пожалуйста. Моя мама лежит дома одна, с травмой. Не заставляйте меня ждать. Прошу вас, не заставляйте меня ждать еще.

– Простите, мисс, – сказал второй. – У нас тут свои правила.

Первый просто продолжал лыбиться.

Я стояла и стояла. Из больницы выходили люди, но никто не соглашался отнести записку Питеру. Все притворялись, что не замечают меня, словно я уличная попрошайка, а им не нравится, что их принуждают давать денег или испытывать чувство вины за то, что не дали.

Я стояла там, пока хватало сил, потом уселась на мерзлую землю. Первый охранник подошел ко мне и слегка подтолкнул ботинком.

– Нечего тут ошиваться, – сказал он. – Вставай или уходи.

– Простите, мисс, – сказал второй. – Правила.

Я все думала о маме и не надо ли мне вернуться домой. Очень сложно оценить, сколько прошло времени. По ощущениям – многие часы, но точно не скажешь. Возможно, Джонни возвратился домой. Мама строго-настрого запретила ему есть у миссис Несбитт, так что он должен был вернуться пообедать. Во всяком случае, я себя в этом убеждала. Мысль о возвращении домой без Питера была так же невыносима, как мысль о маме, лежащей в одиночестве на полу гостиной. Я уговаривала себя, что Джонни вернулся, принес маме одеял, помог подняться с пола и все нормально.

Со вчерашнего ужина я ничего не ела, и у меня начала кружиться голова. Я словно бы чуть-чуть воспарила над поверхностью. Вряд ли совсем потеряла сознание, потому что помню, как подошел второй охранник и поднял меня.

– Не делайте так, мисс, – сказал он. – Толку от этого не будет.

Кажется, я поблагодарила его. Заставила себя стоять и изо всех сил старалась не упасть в обморок и не расплакаться. Просила выходящих людей помочь. Никто не обращал внимания.

Первый охранник сказал что-то насчет поесть. Он отошел ленивой походкой, как будто в нынешнем мире обеденный перерыв – совершенно нормальная вещь. Я подумала, может, теперь второй охранник пожалеет меня и впустит внутрь, но он просто стоял на месте, отказываясь смотреть в мою сторону.

Потом вдруг появился Мэтт.

– Мама до смерти переволновалась, – сказал он. – Что тут происходит?

– Мэтт? – спросил второй охранник.

– Мистер Джеймс?

– Я не знал, что это твоя сестра. Иди быстро. Поторопись. У меня будут большие неприятности, если Дуэйн узнает, что я сделал.

Мэтт помчался в больницу.

Дуэйн вернулся, когда Мэтта все еще не было.

– Все еще здесь? – спросил он, но я не стала отвечать.

Через несколько минут вышли Мэтт и Питер.

– Возьмем мою машину, – сказал Питер. – У меня есть велобагажник.

Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не разрыдаться. В этот момент стало ясно, что сил ехать домой на велике у меня нет.

Дорога заняла минут десять. Я слишком вымоталась, испереживалась и мучилась от голода, чтобы по-настоящему насладиться поездкой в машине.

Мэтт объяснил, что, когда Джонни вернулся домой около часу дня, мама, все еще лежащая на полу, больше волновалась за меня, чем за себя. Она была уверена, что кости целы, но встать не смогла, а у Джонни не хватило сил поднять ее. Она отправила Джонни к миссис Несбитт за Мэттом, и он пришел, отнес ее на веранду и затопил печку. Потом поехал на велике к больнице разыскивать меня.

Я провела на улице около трех часов.

Питер даже не пытался извиняться за поведение охраны. Он сказал, там были разные инциденты, а условия в больнице достаточно плохие и без врывающихся туда почем зря людей. Знаю, он прав, но мне не хотелось такое слушать. И да, понимаю, что бешусь напрасно, но меня дико разозлило, что Мэтт прошел в больницу, потому что охранник был с ним знаком, а я не могла, потому что меня он не знал. Я пыталась убедить себя, дескать, спасибо, что охранник хоть Мэтта знал, но, честно говоря, благодарность – последняя из моих эмоций.

Питер подъехал к дому и сразу отправился на веранду. Мы с Мэттом сняли велосипеды с багажника.

– Ты как? – поинтересовался Мэтт. – Тяжело пришлось с охраной?

– Нормально.

По правде говоря, мне хотелось принять горячий душ и смыть с себя всю эту историю. Я не могла думать ни о чем, кроме того, сколько удовольствия получил Дуэйн, глядя на мои мучения. Я бы все-таки убила его, будь у меня такой шанс.

Но Мэтту ничего такого не сказала. Незачем ему это выслушивать. Мы вошли в дом, когда Питер осматривал мамину щиколотку.

– Сильный вывих, – констатировал он. – Но кости целы, гипс не понадобится.

Он достал из своей докторской сумки эластичный бинт и туго перевязал ногу.

– В ближайшую неделю даже не думай о лестнице, – сказал он. – Оставайся здесь. Мэтт, давай перенесем сюда матрас твоей матери. Лора, можешь вставать, чтобы поесть и сходить в туалет, но не более того. Когда сидишь, больную ногу клади повыше. Как можно меньше нагружай ее. Трости, надо думать, у вас не найдется?

– На чердаке вроде была, – сказала мама.

– Я принесу, – вызвался Джонни, схватил фонарик и полетел наверх.

Пока его не было, Питер вытащил несколько хирургических масок и отдал нам.

– Грязный воздух, – произнес он почти извиняющимся тоном. – Очень много случаев астмы. Попробуйте надевать их, когда занимаетесь чем-нибудь вне дома.

– Спасибо, – сказала мама. – Мэтт, носи ее, когда ходишь за дровами, понятно?

– Да, мам, – отрапортовал Мэтт и быстро напялил маску. – Мама всегда хотела, чтобы я стал доктором, – сказал он, и мы все притворились, что смеемся.

Тут спустился Джонни с палочкой. Питер внимательно осмотрел ее и признал подходящей. Следующие дней десять мама должна будет передвигаться только с ней. И пусть она две недели даже не думает о выходе на улицу. Питер постарается найти время и выбраться к нам, проверить, все ли в порядке.

Потом они с Мэттом поднялись наверх и стащили оттуда мамин матрас. Я принесла простыни, подушки и одеяла. Джонни раздвинул мебель, чтобы было где устроить постель. С печкой, от которой шли тепло и свет, на веранде было даже уютно.

– Я чувствую себя ужасно глупо, – сказала мама. – Столько беспокойства от меня для всех. И, Питер, я же знаю, как ты занят. Не представляю, как благодарить тебя за то, что пришел.

– О, Лора, – сказал Питер и взял ее за руку. Тут до меня дошло, что если бы все было нормально, если бы никакого этого безумия не случилось, то последние четыре месяца они с мамой встречались бы, как положено. И мама была бы счастлива.

Мама спросила, не останется ли Питер на ужин, но он отказался, мол, надо возвращаться в больницу. У них у всех сумасшедший график, шестнадцатичасовые смены и потом восемь часов на отдых – рук не хватает. И ему правда никак нельзя задержаться.

– Но я вернусь, – сказал он. – Обещаю. И хочу, чтобы ты пообещала не нагружать ногу и дать зажить суставу. Незачем хромать дольше, чем это неизбежно.

– Обещаю, – ответила мама.

Питер наклонился и поцеловал ее. Потом вышел, и мы услышали звук отъезжающего автомобиля. Такой непривычный звук.

– Мне очень жаль, – сказала мама. – Все это ужасно неудобно для всех.

– Не волнуйся ни о чем, – ответил Мэтт. – Мы просто хотим, чтобы ты сделала, как сказал Питер, и поскорее выздоровела.

– Я буду готовить ужины, – сказала я. – Об этом не беспокойся, мам.

– Я и не беспокоюсь, – ответила мама. – Знаю, вы сделаете все, что требуется. Просто жаль, что не могу помочь.

Следующие две недели, конечно, придется быть сильной. Никакого нытья. Никаких ссор. Я должна делать все, о чем попросит мама, не спорить и не жаловаться. Знаю, что смогу.

Но именно в тот момент я почувствовал себя такой слабой, такой беспомощной. Я ощущала страх, отчаяние и жгучее желание оказаться в каком-нибудь другом месте. Попыталась убедить себя, что это от голода, но это ложь – я в курсе.

Пока с мамой все хорошо, я могу дурачить себя мыслью, что и у всех нас будет порядок. И да, я отдаю себе отчет, что мама могла упасть и вывихнуть ногу в любой момент, но сейчас это кажется началом конца.

Так что, пока Мэтт и Джонни занимались обустройством мамы внизу, я ускользнула наверх и записала все это. Все то, что я никогда не смогу сказать никому из них.

Я думала про папу, про то, что могу больше никогда не увидеть его. Думала о Лизе, гадала, как там она и ребенок, узнаю ли я когда-нибудь, сестра у меня или брат. Думала о бабушке, жива ли она еще.

Плакала и била подушку, представляя, что это Дуэйн, а потом успокоилась и описала этот день в дневнике.

Теперь пойду вниз, приготовлю ужин и сделаю вид, что все хорошо.

19 сентября

Мама выглядела какой-то одинокой днем на веранде, так что я решила составить ей компанию. Она с приподнятой ногой сидела на диване, я устроилась рядом.

– Хочу поблагодарить тебя, – сказала она. – И сказать, как горжусь тобой.

– Мной?

– Ты так быстро умчалась за помощью, когда я упала. Я заметила, что тебе в последнее время не хочется никуда ходить в одиночку, но в тот момент ты ни секунды не колебалась. Да еще пришлось столько времени простоять у больницы. Я очень признательна и горда тобой.

– Жалко, я ничего больше не могла сделать. Ужасно было оставлять тебя в таком виде. Мне в голову не пришло, что могут не пустить.

Мама протянула руку и принялась гладить меня по голове.

– Какая ты красавица, – сказала она. – Последние несколько месяцев – сплошной кошмар, но ты ведешь себя очень мужественно. Зря я не говорила тебе этого раньше. Я горжусь такой дочерью.

Я не знала, что и сказать. Вспомнила все ссоры, которые спровоцировала за последнее время.

– Мы справимся, – сказала она. – Мы есть друг у друга, и мы выживем.

– Знаю, так и будет.

Мама вздохнула.

– Знаешь, чего мне не хватает больше всего? – спросила она и вдруг рассмеялась. – По крайней мере сегодня. Это, вообще-то, меняется каждый день.

– Нет, чего?

– Чистых волос. Ежедневного душа и чистой головы. Не волосы, а пакля. Я их прямо ненавижу.

– Да нормально все, – сказала я. – Твои не хуже моих.

– Давай их обстрижем, – предложила она. – Миранда, тащи ножницы и срежь их. Давай, нечего откладывать.

– Уверена? – спросила я.

– Абсолютно. Скорее же.

Я нашла и принесла ножницы:

– Никогда раньше не стригла.

– Да что мне терять? Я вроде как не собираюсь на модную вечеринку. Стриги совсем коротко. Так будет легче держать голову в чистоте.

Я понятия не имела, что делать, но мама подбадривала меня и напоминала стричь и макушку тоже, а не только по бокам и затылок.

Когда я закончила, вид у нее стал как у ощипанного цыпленка. Нет, хуже. Она выглядела как ощипанный цыпленок, которого много месяцев не кормили. Стрижка оголила скулы, стало заметно, как сильно она похудела.

– Сделай мне одолжение, – сказала я, – в зеркало не смотрись.

– Так плохо? – спросила она. – Ну и ладно. Отрастут. Это лучшее свойство волос. Хочешь, я тебя тоже подстригу?

– Нет, – отказалась я. – Думала как раз отрастить очень длинную шевелюру.

– Афрокосы, – предложила она. – Такие тонкие косички. Их не надо часто мыть. Хочешь, позаплетаю тебе?

– Наверное, нет, – решила я, представляя себя с копной афрокосичек и маму с ее новой панковской стрижкой.

Мама посмотрела на меня и потом расхохоталась. Это был самый настоящий смех, и я глазом не успела моргнуть, как сама хохотала, как ни разу за последние месяцы.

Мне кажется, я забыла, как сильно люблю маму. Хорошо, что мне напомнили.

20 сентября

Сегодня днем ходила к миссис Несбитт. Мама раньше навещала ее чуть не каждый день, но теперь она не может, так что я вызвалась.

У нее работало отопление, и в доме было по-настоящему тепло.

– Не знаю, на сколько хватит топлива, – сказала она. – Но если подумать, то ведь и на сколько меня самой хватит – я тоже не знаю. Полагаю, пока неизвестно, кто из нас двоих кончится первым, можно и в тепле пожить.

– Вы могли бы переехать к нам, – сказала я. – Маме бы этого очень хотелось.

– Я знаю. И с моей стороны не переезжать – сущий эгоизм. Но я родилась в этом доме, и здесь мне хотелось бы умереть.

– Может, вы и не умрете, – возразила я. – Мама говорит, мы выкарабкаемся.

– Думаю, вы-то точно выкарабкаетесь. Вы молодые, сильные и здоровые. Но я старая женщина. Я прожила дольше, чем когда-либо рассчитывала прожить. Пришла пора и мне умереть.

Миссис Несбитт не получала вестей от сына и его семьи с первых цунами. И никак не узнать, живы ли они вообще. По-моему, она считает, что если бы были живы, то нашли бы способ прислать весточку.

Мы о чем только не поговорили! У миссис Несбитт всегда в запасе байки из маминого детства. Она даже нянчилась с маминой мамой, и, по-моему, мама любит эти истории больше всего. Обожает их слушать – ведь ее родители умерли, когда она была совсем юной.

Завтра снова приду. Я мало могу сделать, но зайти к миссис Несбитт, убедиться, что все в порядке, а потом успокоить маму – это уже что-то.

От маминого вывиха только одно преимущество. Она забыла, что я должна учиться. Кажется, Джонни она тоже не гоняет.

Какая странная, странная жизнь! Любопытно, как оно все будет, когда снова станет нормальным. Если станет. Еда, душ, солнце и школа. И свидания.

Ну ладно. Я никогда не была на свидании. Но если уж мечтать, то с размахом!

23 сентября

Питеру удалось забежать к нам. Он осмотрел мамин голеностоп, согласился, что дело идет к выздоровлению, но сказал, что ей пока не следует нагружать ногу.

Мы оставили их наедине на некоторое время. Он, вероятно, рассказывал маме о болезнях, несчастных случаях и эпидемиях.

А куда деваться? Я заметила, он очень постарел. Могла бы заметить и на прошлой неделе, но в тот момент, когда мы встретились, в голове творилось такое, что я ничего не замечала. Дело не только в худобе. У него печальный взгляд. И замученный вид.

Упомянула об этом в разговоре с Мэттом, когда мы были наедине.

– Ну да, он же все время имеет дело с горем, – подтвердил Мэтт. – Возможно, большинство его пациентов умирает. И он один. После развода у него осталось две дочери, но они обе погибли.

– Я не знала.

– Мне мама сказала.

Вероятно, тревога, которую Питер испытывал бы за свою семью, теперь вся уходит на нас.

Что я буду чувствовать, когда начнут умирать мои близкие?

26 сентября

Мы с Мэттом поехали сегодня в библиотеку. Она теперь открыта только по понедельникам. И там не знают, сколько еще будут работать.

А когда уходили, я встретила Мишель Шмидт. Видимо, она все-таки не пропала.

Интересно, сколько из того, что я слышу, – правда, а сколько – выдумки. Может, с миром-то все нормально, просто мы не в курсе.

Если так, мы чистое посмешище.

29 сентября

Забавно, какое удовольствие доставляют мне теперь простые вещи. Да и всем остальным, я думаю. Мы так привыкли беспокоиться, что почти не замечаем этого.

На самом деле жизнь у нас довольно уютная. Из-за мамы печка топится все время, так что в доме всегда есть теплое место. Дни проводим, занимаясь текущими делами. Мэтт с Джонни по-прежнему таскают дрова («лучше слишком много, чем слишком мало», повторяет Мэтт как мантру, и трудно с ним не согласиться). Я делаю всякую работу по дому (хуже всего – стирка: нужно обходиться минимумом воды, все руками и дико противно) и каждый день навещаю миссис Несбитт. Прихожу после обеда, чтобы она не пыталась меня накормить (хотя она все равно пытается, а я вежливо отказываюсь), и провожу с ней час или около того. Зачастую мы почти не разговариваем, просто сидим за кухонным столом и вместе смотрим в окно. Мама говорит, у них с миссис Несбитт так же, поэтому мне незачем переживать.

Теперь мама доверяет мне походы в кладовку и выбор ужина. Банка того и банка сего. Продуктов уже меньше, чем когда произошло великое обжорство шоколадной стружкой, но, если не есть много, нам хватит еще на какое-то время.

С тех пор как я встретила Мишель Шмидт и убедилась, что никуда она не пропадала, не могу отделаться от ощущения, что все на самом деле не так плохо, как мы считаем. А если я обманываю себя? Уж лучше пусть будет иллюзия, что все нормально, чем иллюзия, что мир обречен. Так я хотя бы улыбаюсь.

После ужина, когда нам повеселее, поскольку все не очень голодные, мы завели привычку играть в покер. Мне больше всего нравится семикарточный стад. Джонни и Мэтт предпочитают техасский холдем, а мама – пятикарточный дро-покер. Решение за тем, кто сдает карты.

Мэтт сползал на чердак и нашел там коробку покерных фишек. Лучший игрок – Джонни, на сегодня я должна ему триста двадцать восемь тысяч долларов и запасного инфилдера (ставки у нас крупные).

Кажется, даже Питер чувствует себя немного лучше. Приехал сегодня вечером, объявил, что маме можно ходить, только осторожно и избегая лестниц, и ни разу не упомянул ни об одной новой причине смерти людей. Мы уговорили его остаться на ужин, и я достала дополнительную банку тунца. Впервые на моей памяти Питер явился с пустыми руками, так что либо у него закончились продукты, либо он теперь официально семья. Надеюсь, второе. Потому что я ему должна тридцать три тысячи после единственной партии в омаха-хай.

Хортон на диете (не по своей воле). Может, из-за теплой печки, а может, в надежде на кормежку, он в последнее время очень ласковый. Проводит с мамой весь день, а вечером усаживается на самые доступные коленки или просто устраивается у печки.

Мэтт притащил вниз старую пишущую машинку, так как мама подумывает записать несколько историй о своей прапрабабушке и ее семье. Как жилось в этом доме до электричества и водопровода.

Мне нравится об этом думать. Появляется какая-то связь, словно я часть некой большей истории, словно семья важнее электричества. Наша крытая веранда была в те времена крылечком, но я представляю, как семья моей прапрабабушки собиралась в небольшой гостиной при свете мерно горящих масляных ламп: все мужчины устали после рубки дров, а женщины – после стирки.

На самом деле, мама говорит, что у семьи было двое слуг, и одна из служанок как раз занималась стиркой, но все равно женщины, наверно, уставали.

Интересно, воображали ли они будущее? Спорим, им бы и в голову не пришло, как все обернулось сегодня.

Часть четырнадцатая

2 октября

Попыталась включить водогрей, но огонь не загорелся. Открыла кран с горячей водой на кухне, а она холодная.

Видимо, отец Аарона точно знал, о чем говорит, когда предсказывал конец запасов газа к началу октября.

Мама говорит, ничего страшного. Можем греть воду и пищу на печке. Она запрещает нам использовать остатки дизтоплива для отопления, но хоть в этом мы не зависим от газа. Во многих семьях гораздо хуже.

Уже какое-то время мы все принимали душ раз в неделю, но теперь, без горячей воды, видимо, никаких больше душей. И стирка без нее станет намного тяжелее.

Знаю, это не должно меня задевать, но задевает. И вижу, что мама тоже расстроена, хоть и притворяется, что нет. Наверно, дело в том, что в последнее время все как-то выровнялось, а тут снова стало хуже. Не жутко-сильно плохо (по крайней мере, не для нас и миссис Несбитт, у которой тоже есть печка и дизельный котел), но все равно – хуже, чем было.

Вечером мы опять играли в покер, правда, без особого энтузиазма. Возможно, именно поэтому я впервые сорвала большой куш.

3 октября

Мы с Мэттом и Джонни поехали в библиотеку. Мамина щиколотка еще не позволяет ей крутить педали.

Библиотека открыта, но там одна только миссис Хотчкисс. Она сообщила, что это последний рабочий день: без отопления условия невыносимы. Никаких ограничений на количество книг – можно брать сколько угодно. Миссис Хотчкисс уговаривала взять столько, сколько мы способны утащить. Дескать, вернете обратно, если весной библиотека откроется.

Вот мы и нагрузились. У нас были рюкзаки, плюс корзинки на всех велосипедах, так что вышло по дюжине или больше книг на каждого. Брали для себя и для мамы. Увлекшись покером, мы стали меньше читать, и к тому же у нас дома полно книг (включая старые издания на чердаке). Но все равно новость о закрытии библиотеки огорчила.

Миссис Хотчкисс сказала, что они с мужем собираются в Джорджию. У ее мужа там сестра. Джонни спросил, как именно они планируют добираться, и она ответила, что, если придется, пойдут пешком.

– Последние две недели температура все время ниже нуля, – добавила она. – Если в октябре все так плохо, то никто из нас не переживет этой зимы.

– Мне кажется, нам тоже надо уехать, – сказал Джонни, когда мы усаживались на велики и собирались домой. – Поехать в Канзас и попробовать разыскать папу.

– Где сейчас папа – это нам неизвестно, – возразил Мэтт. – Может, в Колорадо. А может, вернулся в Спрингфилд.

– Нет, – не согласилась я. – Если бы они возвращались на восток, то заехали бы к нам.

– И все-таки мы не знаем, где он, – продолжал Мэтт. – Джон, мы с мамой много обсуждали, что нам делать. Уезжать нет никакого смысла. У нас есть дом. Есть дрова, мы не замерзнем. И непохоже, чтобы в каких-то других местах с продуктами было проще.

– Мы не знаем, – спорил Джонни. – Вдруг в Канзасе есть еда?

– Папа не смог даже въехать в Канзас, – напомнила я.

– Тогда в Миссури, – настаивал Джонни. – В Оклахоме. Я просто не понимаю, зачем нам сидеть здесь и ждать смерти.

– Мы не умрем, – сказал Мэтт.

– Откуда ты знаешь? Что, если луна врежется в нас?

– Тогда вообще не важно, где мы будем, – ответил Мэтт. – Все равно все умрут. Лучшие шансы на выживание у нас – здесь. Все это происходит не только в Пенсильвании, Джон. Во всем мире так же. У нас есть крыша над головой. Тепло. Вода. Еда. Как думаешь, сколько мы протянем, крутя педали через всю страну?

– Папа же заправлялся, – упрямился Джонни. – Значит, и мы можем.

– Папа купил бензин на черном рынке, – сообщил Мэтт. – У него есть связи. И раз уж на то пошло, тот бензин давно кончился.

– На черном рынке? – переспросила я.

Мэтт посмотрел на меня, как на ребенка:

– Откуда, по-твоему, взялась вся та еда? Не думаешь же ты, что она просто лежала и ждала, когда ее заберут?

– А мама знает? – спросила я.

Мэтт пожал плечами:

– Мы с папой обсуждали это, пока дрова рубили. А уж о чем они с мамой говорили, я не в курсе. Может, он ей и не сказал. Маме лучше быть в счастливом неведении насчет некоторых вещей. Вы же понимаете.

Я-то понимаю, но что это понимает Мэтт – открытие для меня.

– В общем, застряли мы тут, – подытожил Джонни.

– Боюсь, что так, – подтвердил Мэтт. – Жизнь наладится. Не сразу, но мы прорвемся.

Вот и мама так на все отвечает. Держимся и ждем, пока что-нибудь выправится. В исполнении Мэтта это ненамного убедительнее.

Но я знаю, что он прав, – мы никуда не поедем. Похоже на мир до Колумба: люди уплывают куда-то, и ты больше ничего о них не знаешь. Вполне может оказаться, что они свалились за край земли.

Мы есть друг у друга. Пока мы есть друг у друга, все будет хорошо.

6 октября

Мама снова пишет. Во всяком случае, стучит по машинке.

– Я и забыла, как это тяжело. Особенно «а». Мой левый мизинец не справляется с механикой.

Столько времени не было дождя, что я успела забыть, как он звучит. Солнечный свет тоже трудно вспомнить. Дни становятся короче, но это ничего не меняет.

Воздух продолжает портиться. Чем больше времени проводишь вне дома, тем более чумазым возвращаешься. Мама переживает, как пепел влияет на легкие Мэтта и Джонни: они все-таки ходят за дровами каждый день, насколько их хватает, пусть даже и в масках.

Мы с мамой отстирываем вещи как можно тщательнее и развешиваем сушиться в доме, но они все равно серые. Обтираемся ежевечерне, наши тряпочки-мочалки дико грязные, их вообще не отмыть. С полотенцами дела не лучше.

Мэтт говорит, прогрессирующее загрязнение воздуха значит, скорее всего, что извергается все больше вулканов, но наверняка нам не узнать. Почта пока работает, но писем доставляют все меньше, и, когда они доходят до нас, информация уже устарела на недели и месяцы. В сентябре могло случиться много всего, а мы и понятия не имеем.

У толстого слоя пепла только один плюс: совершенно не видно луны. Раньше, особенно в ветреные ночи, еще можно было различить ее очертания. Но теперь совсем нет. И я рада, что мне больше не приходится на нее смотреть. Можно притвориться, что ее там вообще нет, а раз ее нет, то все скоро придет в норму.

Ну ладно. Я знаю, это бред. Но все равно радуюсь, что мне не надо на нее смотреть.

10 октября

День Колумба.

В честь праздника попросила маму подстричь меня очень коротко, как я ее. У нее пока ничего не отросло, но к такому привыкаешь, а мыть голову сейчас я просто ненавижу. Волосы жидкие, противные и никогда не промываются до конца. Решила – с короткими будет легче.

И вот мама отрезала мою шевелюру. После стрижки я посмотрела в зеркало. Мне потребовалась вся сила воли, чтобы не заплакать.

И я не заплакала. А мама поцеловала меня, обняла и сказала, что я очень красивая с короткой стрижкой.

– Хорошо, что бары закрыты. Ты могла бы сойти за совершеннолетнюю.

Я правда очень ее люблю. По крайней мере мы больше не ругаемся.

Когда вошли Мэтт и Джонни, у них на лицах был шок. Но Мэтт заявил, что я выгляжу отлично, и попросил маму подстричь его тоже. В конце концов мама подстригла всех.

Мы бросили волосы в печку и смотрели, как они там плавятся.

13 октября

Сегодня утром было почти минус двадцать.

Мама с Мэттом страшно поругались. Мэтт считает, нам пора использовать оставшуюся солярку. А мама говорит, надо подождать хотя бы до ноября. Мэтт выиграл спор. Сказал, что к ноябрю трубы замерзнут, а сейчас еще можно какое-то время использовать воду из скважины.

Они с Джонни перетащили мамин матрас с веранды на кухню. Потом поднялись на второй этаж и по очереди спустили все остальные матрасы.

Я пошла наверх, перекрыла все батареи и позакрывала двери.

– Вернемся в свои комнаты весной, – сказала мама. – Это не навсегда.

Теперь мы с мамой спим на кухне, а Мэтт и Джонни в гостиной. Нам с мамой чуть лучше, потому что в кухне немного теплее из-за печки на веранде. И места у нас побольше. Мэтт, Джонни и я составили всю мебель из столовой и гостиной в кучу, чтобы освободить место для двух матрасов, но передвигаться там почти невозможно. Когда солярка закончится, мы все переедем на веранду.

Уговариваю себя, мол, в моей спальне было не так уж удобно. Там жуткий холод, иногда я лежала под одеялами и тряслась, не в силах уснуть. Но это мое единственное личное пространство. У меня там свои свечи, свой фонарик, и никто не запрещает мне пользоваться ими. Могу писать, читать, воображать, что я в другом месте.

Наверное, лучше все-таки жить в тепле.

Хочется плакать. А поплакать-то больше негде.

14 октября

Мэтт по-прежнему каждую пятницу ездит на почту узнавать, нет ли каких новостей. Он вернулся, когда мы с мамой стирали белье в кухонной раковине. Подозвал меня жестом и повел в кладовку:

– У меня плохие новости. Меган в списке умерших.

Да, теперь там такое висит. Список умерших. Если узнаешь, что кто-то умер, вписываешь его имя на листок. Конечно, речь только о местных. Мы ведь понятия не имеем, кто там еще умер во всем остальном мире.

Видимо, я ничего не ответила, потому что Мэтт продолжил:

– Ее мать тоже.

– Что? Почему?

– За что купил. Они обе в списке. На прошлой неделе их имен там не было, но это ничего не значит. Ты же понимаешь, список этот…

– Меган умерла, – произнесла я вслух.

Очень странно это звучало, нелепо. Меган умерла. Мир умирает. Меган умерла.

– Я спросил на почте, но там всего-то была пара человек, и они ничего не знали. Многие умирают. Трудно уследить за всем.

– Меган хотела умереть. Но мне кажется, ее мать – нет.

– Сейчас у людей не всегда есть выбор. В любом случае, я думал, ты должна узнать.

Интересно, если я расплачусь, слезы будут серые?

15 октября

Проснулась утром с мыслью, что преподобный Маршалл наверняка в курсе, как не стало Меган и ее матери. Сообщила маме, куда собираюсь, она спросила, не хочу ли я взять с собой Мэтта. Я отказалась, сказала, что мне и так будет нормально. На самом деле мне все равно, нормально я дойду или нет. Какая разница?

До церкви преподобного Маршалла я добиралась полчаса и к концу дороги уже хрипела и сипела. Не понимаю, как Мэтт и Джонни выдерживают улицу. Я вся продрогла и очень обрадовалась, что в церкви тепло.

Внутри молились несколько человек. С тех пор как закрылась библиотека, я ни с кем, кроме семьи, не встречалась. Непривычно было видеть других людей, к тому же они мало отличались от скелетов. Пришлось напоминать себе, как разговаривать, как задавать вопросы, как благодарить. Но я справилась, и кто-то сказал мне, что преподобный Маршалл у себя в офисе. Я постучала и вошла.

– Я здесь насчет Меган Уэйн. Я была ее лучшей подругой.

– Лучшей подругой на земле, – произнес он.

У меня не было сил вести с ним богословские споры, так что я просто кивнула.

– Она умерла, – сказала я, как будто он мог не знать. – И ее мать тоже. Я подумала, вы сможете рассказать, что случилось.

– Господь забрал их. Я молюсь за их души.

– С душой Меган все в порядке. И с душой ее матери тоже. Как именно Бог забрал их?

Преподобный Маршалл посмотрел на меня так, словно я комар, которого ему хочется прихлопнуть.

– Не нам вопрошать о Божьих решениях, – сказал он.

– Я никого и не спрашиваю, кроме вас. Что с ними произошло?

– Господь избрал момент смерти Меган. Какова была земная причина, мы никогда не узнаем. Ее мать призвала меня однажды утром, и мы вместе молились над ее прахом. Она попросила похоронить Меган у них на заднем дворе, но земля промерзла, и я понимал, что одному мне не справиться. Вернулся в церковь за помощью, а когда мы снова пришли к ним, то обнаружили, что миссис Уэйн повесилась.

– Господи, – сказала я.

– Полагаю, она рассчитывала, что так мы похороним их обеих, – продолжал преподобный Маршалл. – Но, разумеется, мы не могли прикоснуться к ее нечестивым останкам. Тело Меган мы увезли и похоронили на церковном дворе, если ты вдруг хочешь попрощаться.

Я уже давно попрощалась с Меган. И больше ни секунды не хотела провести с этим человеком. Сказала нет, повернулась к выходу. И в тот же миг осознала, что меня кое-что беспокоит, развернулась и уставилась на него.

Преподобный Маршалл никогда не был толстым, и сейчас тоже. Но он вообще не похудел ни на грамм.

– Вы едите, – сказала я. – Ваши прихожане голодают, а вы едите. Вы заставляете их отдавать вам продукты?

– Мои прихожане приносят мне пищу добровольно, – ответил он. – Я просто принимаю их приношения.

– Презренный человек, – сказала я, и непонятно, кто из нас двоих больше изумился, что я вообще знаю такое слово. – Я не верю в ад и не стану надеяться, что вы туда попадете. Я надеюсь, вы будете последним человеком на земле. Надеюсь, весь мир вымрет до вас, а вы останетесь тут – здоровый, сытый и совершенно один. Тогда узнаете, как чувствовала себя миссис Уэйн. Тогда узнаете, что такое по-настоящему «нечестивый».

– Я буду молиться за тебя, – сказал он. – Меган хотела бы этого.

– Не тратьте время. Мне не нужны одолжения от вашего Бога.

Видимо, люди в церкви услышали мои слова, потому что два человека тут же явились, чтобы меня выпроводить. Я совсем не сопротивлялась. Честно говоря, мне не терпелось убраться из этого места.

Села на велик и поехала к дому Меган. Входная дверь была распахнута. В доме оказалось так холодно, что у меня изо рта шел пар.

Мне было страшно обнаружить там маму Меган, но ее тело куда-то делось. Дом весь перерыт, это ожидаемо. Как только жилье пустеет, люди выносят оттуда все, что может пригодиться.

Я поднялась в спальню Меган. Кровать там еще стояла, так что я присела на нее и стала думать о той Меган, с которой мы когда-то подружились. Вспоминала наши ссоры, и как мы ходили в кино, и тот дурацкий научный проект, который мы вместе затеяли в седьмом классе. Думала о Бекки – как Меган, Сэмми и я навещали ее и хохотали вместе, несмотря на то что Бекки так сильно болела и нам было ужасно страшно. Я сидела на постели Меган, пока это не стало невыносимым.

Вернувшись домой, направилась прямо в кладовку и захлопнула за собой дверь. Вероятно, мама больше не боялась, что я там что-нибудь слопаю, потому что она не трогала меня до самого ужина.

От еды меня воротило. Но я все равно поела. Голод – это выход Меган, не мой.

Я буду жить. Мы будем жить. Я никогда не заставлю маму пройти через то, что выпало миссис Уэйн. Мое существование – это единственный дар, который я могу ей принести, но и этого хватит.

18 октября

Ночью мне приснилась Меган.

Во сне входила в классную комнату и тут вдруг поняла, что это та, которая была у нас в седьмом классе, и там сидела Меган, болтая с Бекки.

Я совершенно растерялась и спросила:

– Это рай?

Седьмой класс был кошмарным, меня расстраивала даже сама мысль о таком рае.

Меган рассмеялась:

– Это ад. Ты что, все еще не можешь их различить?

Тут я проснулась. Непривычно жить в кухне с мамой. Кажется, что она видит мои сны, что даже мысли у меня в голове больше не принадлежат лично мне.

Но мама спала, пока мне это снилось. Видно, ей и своих снов хватает.

21 октября

Мэтт вернулся сегодня с почты и сказал, что, если не найдется добровольных помощников, отделение придется закрыть. В общем, он вызвался помогать по пятницам.

– Чего ради? – спросил Джонни. – От папы ничего не будет.

– Это неизвестно, – сказала мама. – Я думаю, поработать на почте – хорошая идея. Нам всем следует занять себя чем-то полезным. Вредно сидеть сложа руки и ничего не делать. Надо выходить, помогать другим. Так у нас будет смысл существования.

Я закатила глаза. Хожу за хворостом, навещаю миссис Несбитт, стираю белье, чищу туалет Хортона. Серьезно – вот вся моя жизнь. Кульминация каждого моего дня – сидеть с миссис Несбитт у нее на кухне и молчать.

– Ладно, – сказала мама. – Можешь ничего не говорить.

– Кто, я? – сказали мы с Джонни одновременно, и это правда было смешно.

– Всем нам несладко, – продолжала мама. – Мэтт, я рада, что ты будешь помогать на почте. Джон, Миранда, делайте что хотите. Мне безразлично.

Часть меня почти желает, чтобы она говорила всерьез. Но в основном я боюсь, что она и в самом деле имела это в виду.

24 октября

Сегодня минус девять, что у нас тут теперь прокатывает практически как жара. Если очень сильно приглядеться к небу, можно почти увидеть солнце.

– Бабье лето, – сказала мама, когда шкала термометра подошла почти к нулю. – Нет, серьезно. Спорим, если бы не такой толстый слой пепла, сейчас была бы золотая осень.

Термостат у нас на десяти градусах, так что все равно всегда холодно. Я прикинула, что, может, никогда уже и не увижу отметки выше нуля.

– Покатаюсь-ка я на коньках, – сказала я. – Пруд уже месяц как замерз. Мам, твои коньки у тебя в шкафу?

– Наверное, – ответила мама. – Будь осторожна, Миранда. Не рискуй, мало ли лед треснет.

– Не буду, – пообещала я, но меня так распирало от предвкушения, что все ее наставления пролетали мимо моих ушей.

У нас с мамой примерно одинаковый размер ноги, так что ее коньки должны были мне вполне подойти. Я пошла наверх и быстро их отыскала. Успела забыть, какие они красивые.

На Мельниковом пруду я не бывала с тех пор, как перестала плавать. За последнее время я провела кучу времени в лесу вокруг нашего дома, но сегодня была самая дальняя прогулка по нему. Тропа вся засыпана сухими листьями, но идти было легко.

Самое необычное – это тишина. Я уже привыкла к безмолвию. Ни телевизора, ни компьютера, ни машин, ни шума. Но тут впервые заметила, как тихо стало в лесу. Птиц нет. Насекомых нет. Белки не носятся вокруг. Зверюшки не разбегаются при звуке моих хрустких шагов. Видимо, все животные покинули город. Надеюсь, их-то пустили в Канзас.

Издалека я увидела, что на пруду кто-то уже катается. Я вся горела от нетерпения. На один нелепый миг мне подумалось, что это Дэн.

Но чем ближе я подходила, тем яснее видела, что катается профессионал. Какое-то время я стояла и молча наблюдала, как фигурист приземляется из двойного акселя.

Целую секунду мне казалось, что лучше просто вернуться домой. Но слишком уж меня разобрало. Остаток пути до пруда я практически пробежала – хотела убедиться, что права, что это Брэндон Эрлих.

Так и было.

– Вы живы, – сказала я, а он поклонился в ответ на мои аплодисменты.

– Я-то да, а вот мои четверные нет, – ответил он.

– А мы думали, вы погибли. В смысле ваши фанаты думали. Вы же тренировались в Калифорнии. И никаких новостей про вас не было.

– Я был в туре. Мы оказались в полной безопасности в Индианаполисе. Вести до моих родителей шли очень долго, и еще больше времени ушло на дорогу сюда. Но я здесь уже несколько месяцев. Ты катаешься?

Я смущенно уставилась на мамины коньки.

– Раньше каталась. Брала уроки у миссис Дейли.

– Правда? Она мой первый тренер.

– Знаю. Она иногда рассказывала нам, как у вас дела. Мы все горой за вас стояли. Готова спорить, олимпийская медаль была бы ваша.

Брэндон улыбнулся:

– Моя мать все еще на это надеется. Как будто к февралю все внезапно наладится. У тебя получалось? В соревнованиях участвовала?

– Немного. Средний уровень. У меня были все двойные, и я как раз работала над тройным тулупом, когда сломала голеностоп. И даже не на льду. Просто глупая травма, как это бывает. В конце концов переключилась на плавание.

– Плавание. Утраченное искусство. Надевай коньки. Посмотрим на тебя.

– Это мамины. Я уже давно не каталась.

Странно было шнуровать коньки под пристальным взглядом Брэндона.

– Не прыгай пока. Просто поскользи. Погляжу, как ты управляешься с ребрами коньков.

И я поехала, а он катился рядом. Сначала я немножко вихляла, но потом почувствовала свои ноги, и скольжение превратилось в самую естественную вещь на свете.

– Неплохо. Спорим, миссис Дейли расстроилась, потеряв тебя.

Я забыла, как это потрясающе – кататься на коньках, лететь по льду. Останавливаться вообще не хотелось. Но через несколько минут стало трудно дышать.

– Это воздух, – сказал Брэндон. – Я уже две недели занимаюсь и понемногу привыкаю. Не переусердствуй сегодня. Дай легким время приспособиться.

– А ваши родители в порядке? – спросила я, отдышавшись. – Моя мать знакома с вашей. У вас достаточно еды?

– А что, у кого-то ее достаточно? Мы пока не голодаем, будем считать, все нормально. – И он полетел по периметру пруда, чтобы набрать скорость, и сделал либелу, вращение в «ласточке». У него самая прекрасная либела в мире. – Ну-ка, – сказал он, – а как твои вращения? Удовлетворяли стандартам миссис Дейли?

– Нет, – призналась я. – Нога в воздухе всегда была, по ее мнению, слишком низко.

– Хорошо, что сейчас она не смотрит. Покажи мне.

Мне было страшно неловко.

– Только не заклон. Я вообще не в форме.

– Ну, во всяком случае, лишнего веса у тебя точно нет. Будешь тренироваться, и все получится. Устроим свои собственные олимпийские игры. Можно выиграть и золото, и серебро, и бронзу.

Он взял меня за руку, и мы заскользили вместе, беззвучно, если не считать скрипа лезвий (в основном, моих). Я знала, он едет медленно, чтобы я успевала. И знала, что я отвлекаю его от тренировки прыжков, вращений и шагов. Знала, что конец света и правда настал, потому что я катаюсь с Брэндоном Эрлихом, прямо как в своих фантазиях.

Это в самом деле был рай, пока я не раскашлялась.

– Хватит для одного дня, – сказал он. – Посмотришь на меня? А то мне публики не хватает.

В общем, я стояла у пруда и смотрела, как Брэндон выполняет дорожки шагов и вращения.

Через несколько минут закашлялся и он, после чего подкатил к краю льда:

– Холодно здесь. Холоднее, чем на катке.

– И темнее.

Он кивнул.

– Так ты моя поклонница? Потому что я родом отсюда? Или тебе правда нравилось, как я катаюсь?

– И то и другое. Миссис Дейли все время рассказывала про вас. И мне очень нравится ваше катание. Ваша линия. Ваш размах. Вы – не только и не столько прыжки. Я действительно считала, что вы можете претендовать на олимпийское золото.

– Шансы были так себе. Но я целился туда.

– А как миссис Дейли? Я не видела ее с тех пор, как все это случилось.

– Они с мужем уехали в августе. У них дочь в Техасе.

– А что с другими фигуристами? О них что-нибудь известно?

Он покачал головой:

– Мои товарищи по туру были в порядке, когда мы расставались. Все отчаянно хотели домой. Меня особенно сюда не тянуло, но я не смог придумать, куда податься, и вернулся. Отец аж расплакался, когда увидел меня. Мама-то все время льет слезы, но плачущего отца я увидел впервые. Это что-то да значит.

– А я вот прекратила плакать. Моя лучшая подруга умерла, я просто бешусь.

– Пойдем. Покатаемся.

И я вышла на лед. Никакого особенного катания – просто шаги, сдвоенный перекидной и неказистый бауэр. Закончив, я уже не чувствовала бешенства.

– Придешь завтра? – спросил Брэндон. – Я уж забыл, как здорово кататься с кем-то еще.

– Постараюсь, – ответила я, развязывая шнурки и надевая ботинки. – Спасибо.

– Тебе спасибо.

Он вышел обратно на лед и, когда я уходила, скользил по кругу, прекрасный и одинокий.

Часть пятнадцатая

26 октября

Вчера утром мама споткнулась о собственную обувь возле своего матраса. Неудачно свалилась и снова повредила щиколотку.

Она замотала ногу эластичным бинтом и сказала, что в этот раз не надо с ней нянчиться: дескать, если ей суждено хромать до конца жизни, так тому и быть. Но даже стоять не смогла.

Мэтту она заявила, что ей и в кухне нормально, незачем перемещать ее на веранду и топить печь ради нее, но он настаивал. Однако если выключить отопление (сегодня днем минус одиннадцать, видать, бабье лето в этом году выдалось короткое), трубы замерзнут, и они с мамой решили, что все остальные будут спать где спали.

Кое-что из этого мне подходит. Стирка в кухне с больной мамой была бы так себе занятием. Тут и без нее особенно не развернуться. Зато можно на каждом шагу не беспокоиться, куда я наступила, на маму или на матрас.

Работы по дому не прибавится. Когда мы переехали вниз, мама отказалась от уборки. Столовая безнадежна, прибирать в гостиной слишком трудно из-за матрасов.

В общем, единственная проблема – следить, чтобы огонь в печке не погас, это целиком на мне. На веранде печка – единственный источник тепла, ее нужно топить всю ночь.

А я и без того просыпаюсь часто. Просто надо всякий раз подкидывать полено-другое. Я заставила маму пообещать, что, если ее разбудит холод, она докричится до меня, но не уверена, что она сдержит обещание.

Мэтт говорит, он тоже просыпается и будет проверять печь, то есть в любом случае проходить через кухню и будить меня.

Было бы разумно и мне ночевать на веранде, но возможность хоть немного побыть в одиночестве настолько привлекательна, что я не в состоянии от нее отказаться.

Мы с мамой навещали миссис Несбитт по очереди, теперь я просто подхвачу мамины дни. Не считая всего остального, это предлог выйти из дома. А вот с коньками облом. Я никак не смогу оставить маму и пойти на пруд. Да и неважно. Вчера целый день пыталась разобраться, правда ли все это случилось или я путаю реальность со своими фантазиями. Как я катаюсь с Брэндоном Эрлихом. Как мы разговариваем. Какой он милый.

Я и похлеще выдумывала.

Он, может, просто из вежливости пригласил меня прийти еще. Наверняка ведь предпочитает кататься один, чем торчать с какой-то глупой лохушкой-фанаткой.

Мама расстроилась, что я не могу пойти на пруд. Говорит, с ней все будет нормально, но ясно же, что я не могу ее бросить.

– Поправишься – снова пойду, – сказала я ей. – В обозримом будущем пруд вряд ли растает.

– Это да. Но мне так жаль тебя. У тебя наконец появилось какое-то приятное занятие, а я снова все испортила.

Мне казалось, она заплачет, но она не стала.

Похоже, мы все бросили плакать.

28 октября

Неожиданно пришел Питер (теперь все гости нежданные – я просто имею в виду, что мы его не вызывали) и осмотрел мамину ногу. Согласился, что перелома нет, однако сказал, что этот вывих хуже предыдущего и теперь маме придется полежать недели две, а может, больше.

Еще он предположил перелом одного из пальцев на ноге, но предпринять тут нечего, поэтому незачем и переживать. Нечасто такое услышишь от Питера.

Откладывать сон на ночь нет смысла – все равно вставать и следить за огнем, поэтому я укладываюсь вздремнуть в любое время суток. Сплю два-три часа, потом встаю, делаю что нужно и снова ложусь. На самом деле лучшее время для сна – ранний вечер, когда Мэтт и Джонни могут последить за огнем, но как раз тогда мне очень хочется бодрствовать. Хотя иногда я все равно вырубаюсь.

Мама сходит с ума от безделья, но тут уж ничего не поделаешь.

А, и да, у меня теперь новая захватывающая работа. Маме не дойти до туалета, и Мэтт раскопал на чердаке горшок, а я его чищу. Все угрожаю насыпать туда кошачий наполнитель.

Вот ведь как получается. Несколько недель назад мама вывихнула щиколотку, однако все оказалось не так страшно. Хорошее было время. С тех пор вроде не так много изменилось, но сейчас однозначно хуже.

29 октября

Рассказала миссис Несбитт о приходе Питера и его предписаниях маме. Ничего не выпустила, включая ту часть, что, даже когда мама сможет ходить по дому, ей нечего и думать об улице.

– Видимо, вам довольно долго придется обходиться моей компанией, – сказала я.

Миссис Несбитт удивила меня, ответив:

– Хорошо. Так даже лучше.

Я думала, понадобится много мужества, чтобы рассказать ей о маминой ноге. Но куда больше мужества потребовалось, чтобы спросить, почему так лучше.

– Не хочу, чтобы мертвой меня обнаружила твоя мать. Тебе тоже будет не больно-то весело, но ты моложе, и для тебя я значу меньше.

– Миссис Несбитт!

Она кинула на меня один из тех взглядов, от которых я в детстве приходила в ужас.

– Сейчас не время для сказок. Я могу умереть хоть завтра. Надо честно говорить об этом. Нечего ходить вокруг да около.

– Я не хочу, чтобы вы умирали.

– Я это ценю. Так вот, когда я все-таки умру, и ты меня найдешь, учти несколько важных вещей. Во-первых, с телом делайте что хотите. Что проще. Питер заезжал ко мне после вас, он говорит, тут ежедневно умирает десяток, а то и больше людей. Я ничем не лучше их всех и, возможно, намного хуже некоторых. Питер сказал, больница все еще принимает трупы, так что, если вам это подходит, мне тоже. Мне никогда не импонировала идея погребения, всегда предпочитала кремацию. Прах моего мужа развеян где-то над Атлантикой, не лежать нам бок о бок в могиле.

– Ладно, – сказала я. – Если обнаружу ваше тело, позову Мэтта, чтобы он отвез вас в больницу.

– Хорошо. Теперь: когда меня не станет, пройдитесь по дому и заберите все, что может пригодиться. О наследниках не волнуйтесь. Я с мая не получала вестей от сына и его семьи, будем исходить из того, что мои пожитки им не понадобятся. Если они вдруг объявятся у вас на пороге, и вы еще сохраните что-то мое, отдайте им это. Но не забивайте голову. Проверьте весь дом, от чердака до подвала. У меня в машине осталось немного бензина, сложите туда все и поезжайте к себе. Не стесняйтесь. Мне ничего не понадобится, а у вас, чем больше ресурсов, тем лучше шансы. Зима будет долгой и страшно суровой, и я бы здорово рассердилась, если б узнала, что вы не взяли чего-то, что поможет вам ее пережить.

– Спасибо.

– Когда умру, заверните меня в простыню. Одеяло не тратьте. И даже если объявится кто-то из моей семьи, я оставляю твоей матери бриллиантовую подвеску, а тебе – рубиновую брошь. Это подарки лично вам, и смотри не забудь. Мэтту достанется картина с парусниками, она очень нравилась ему в детстве, а Джонни – пейзаж из столовой. Не знаю его вкусов, но что-то надо оставить и ему, а это хорошая работа. Из мебели вам, вероятно, ничем не воспользоваться, но можете разломать ее на дрова.

– У вас тут антиквариат. Мы не можем такое жечь.

– Кстати, о горящем. Все свои письма и дневники я сожгла. Там не было ровным счетом ничего интересного, просто не хотела вводить вас в искушение. В общем, их нет. А вот альбомы я сохранила. Твоей матери они могут доставить удовольствие, там есть старые фотографии ее семьи. Все поняла?

Я кивнула.

– Хорошо. Матери ничего из этого не говори, пока я не уйду. Ей и без того есть о чем переживать. Но когда умру, не забудь передать ей, что я любила ее как собственную дочь, а вас всех – как внуков. Скажи, я рада, что ей не пришлось присутствовать при моем конце и что она ни в коем случае не должна винить себя за то, что не смогла нанести последний визит.

– Мы любим вас, – сказала я. – Мы все ужасно вас любим.

– Уж надеюсь. А теперь скажи-ка, ты взялась за учебу?

Ясное дело, нет, но я уловила намек на смену темы и подыграла.

Вернувшись домой, я подбросила дров в печку и прилегла поспать. Проще было уснуть (или притвориться спящей), чем болтать с мамой о миссис Несбитт как ни в чем не бывало. Я в жизни не задумывалась о том, каково быть старой женщиной. А сейчас вообще не уверена, что проживу достаточно долго, чтобы стать хоть какой-то женщиной.

Но я надеюсь, что, приближаясь к своей смерти, сколько бы лет мне ни было, смогу смотреть ей в лицо с таким же мужеством и здравомыслием, как миссис Несбитт. Надеюсь, этот урок я усвоила по-настоящему.

1 ноября

Мэтт, вопреки обыкновению, все утро проболтался в доме. Его помешательство на дровах стало еще сильнее с тех пор, как мама вновь переехала на веранду. Я понимаю, это из-за того, что мы стали топить печку немного раньше, чем рассчитывали, но все равно немного бесит. Хотелось бы, чтобы он периодически оставался дома и выносил горшок.

А днем перед домом вдруг раздался звук подъезжающей машины. Мэтт кинулся на улицу, и не успела я глазом моргнуть, как он, Джон и двое незнакомых парней принялись выгружать из пикапа и носить на веранду листы фанеры. Мама наблюдала молча, вероятно, была в курсе.

Едва парни уехали, Мэтт с Джоном взялись закрывать этой фанерой окна веранды. Когда дом построили, никакой веранды тут вообще не было – просто заднее крыльцо, куда выходили окна кухни и столовой. Потом крыльцо закрыли, а вместо окон оставили проемы в стене. Вот почему там так светло – на веранде застекленные люки в потолке и три застекленные стены (и конечно, наружная дверь). Мэтт заколотил окно между кухней и верандой, а перед окном в столовую просто поставил фанерку, чтобы можно было отодвигать ее, доставая оттуда дрова.

Теперь единственный источник естественного освещения на веранде – потолочные окна. У нас и раньше почти не было дневного света, но теперь в комнате стало еще темнее.

Потом, как будто мое горе не достигло дна, они заколотили окно над кухонной раковиной. И теперь свет на кухню идет только через люки веранды и стенной проем между верандой и кухней. Иными словами, света вообще нет.

– А в гостиной вы тоже забьете окна? – поинтересовалась я.

– Незачем, – ответил Мэтт. – Когда солярка кончится, выключим отопление и закроем ее. Но кухня еще понадобится.

Я так зла, что готова орать. Во-первых, я уверена, Мэтт купил фанеру у той шайки из города, которую я видела, и меня прямо бесит мысль, что он мне не сказал. Никаких обсуждений. Он один знает, как лучше, просто пошел и сделал. (Ну, допустим, с мамой он поговорил. А со мной не посоветовался!) Во-вторых, он не врубается, каково это – круглые сутки сидеть взаперти в этом доме. Я выхожу только навестить миссис Несбитт – всего лишь короткая прогулка туда и обратно.

Знаю, Мэтту и Джону приходится труднее. Мэтт ест совсем мало и занимается физическим трудом. Возвращается измотанный. На днях уснул прямо за ужином.

Но все-таки зачем заколачивать окно в кухне? Пока ведь незачем. Можно было подождать, когда закончится топливо. Ему попросту плевать, что это значит для меня. Он даже не спросил.

Я бы переехала к миссис Несбитт, но нельзя оставить маму.

Иногда вспоминаю, как было раньше. Я, в общем-то, нигде и не бывала. Однажды во Флориде, еще в Бостоне, Нью-Йорке, Вашингтоне, Монреале. Вот и все. Мечтала о Лондоне, Париже, Токио. Хотела поехать в Южную Америку, в Африку. Всегда казалось, что однажды мечты сбудутся.

Но мой мир все уменьшается и уменьшается. Нет больше школы. Нет пруда. Нет города. Нет своей комнаты. А теперь нет даже вида из окна.

Я чувствую, что и сама сжимаюсь вместе с миром, становлюсь меньше и тверже. Превращаюсь в камень, и в каком-то смысле это даже хорошо, потому что камни существуют вечно.

Но если мне предстоит такое вечное существование, то я не хочу.

5 ноября

Я мыла в кухне мамин горшок, когда вода перестала течь.

Открыла краны в нижнем туалете, но и там пусто. Поднялась наверх и проверила ванную. Ничего.

Дождалась, когда вернется Мэтт, и рассказала ему. На минуту он взъелся на меня и заорал:

– Ты должна была сказать мне сразу же! Если замерзли трубы, я мог бы что-то сделать.

Но я уверена, что это не трубы замерзли, а скважина пересохла. Дождей не было с июля. Как бы мы ни экономили воду, все равно она кончилась бы рано или поздно.

Мы с Мэттом пошли к колодцу проверить, что там. И конечно, я оказалась права.

Вернувшись в дом, обнаружили Джона сидящим у мамы на веранде, и присоединились к ним.

– Сколько мы можем прожить без воды? – спросил Джонни.

– Не все так плохо, – ответил Мэтт. – У нас все еще есть вода в бутылках и всякие напитки. Со стиркой, видимо, покончено. И Миранде придется делить с мамой горшок, – он ухмыльнулся, словно это была веселая шутка.

– Бутылок у нас немного, – сказал Джон. – Что, если дождей больше вообще не будет?

– Зато снег наверняка скоро выпадет, – ответил Мэтт. – А пока можем откалывать куски льда с Мельникова пруда. Будем кипятить их и надеяться на лучшее.

– А что, нет другого места, где можно добыть лед? – спросила я. – Что там говорят твои дружки с черного рынка?

– Они не мои дружки, и у них нет ни воды, ни льда. А если есть, то не на продажу. Можешь предложить место поближе, чем пруд, – отлично. Но у меня других идей нет.

Я подумала про Брэндона на льду пруда. Но сказала себе, что в реальности ничего этого не происходило, так что без разницы.

– Раз нет воды, стоит отключить отопление, – сказал Мэтт. – Можно сэкономить солярку и всем переехать пока на веранду.

– Нет! – закричала я. – Я против!

– Почему? – спросил Джон, очевидно искренне удивившись. – Здесь тепло. А в доме даже с включенным котлом холодно. Почему не переехать?

– Я все время торчу на кухне. Не только сплю. И уже сейчас все довольно плохо. Я замерзну до смерти, если выключить отопление. Этого вы хотите? Чтобы я замерзла насмерть?

– Тебе больше незачем торчать на кухне, – сказал Мэтт. – Будешь только заходить в кладовку за продуктами, и все. Мы больше не готовим на кухне и не едим, и тебе не придется ничего стирать. Если что-то случится с дровами, а у нас не останется дизтоплива, мы все замерзнем насмерть. Лучше сохранить небольшой запас.

– Да какая разница? Мы все равно не переживем эту зиму. Сейчас всего лишь ноябрь, а у нас уже нет воды, температура минус двадцать, и непонятно, где взять еще еды. Мы постепенно умираем, Мэтт. Ты знаешь это. Мы все знаем.

– Может, и так, – вмешалась мама, и я чуть не подпрыгнула, услышав ее голос. Со времени второго вывиха она стала разговаривать значительно меньше и сильно сократила свои бодрые речи. – Но пока нам неизвестно, что несет будущее, мы обязаны поддерживать жизнь – самим себе обязаны. Все может стать лучше. Где-то есть люди, которые ищут решения. Должны быть. Это свойственно человеку. Наше решение – оставаться живыми день за днем. Все ведь постепенно умирают, Миранда. Каждый день мы становимся чуть ближе к своей смерти. Но торопить ее ни к чему. Я лично намереваюсь оставаться в живых, пока это возможно, и ожидаю того же от вас. Единственный разумный выбор – всем перебраться на веранду.

– Не сегодня, – взмолилась я. – Пожалуйста, только не сегодня.

– Завтра утром, – сказала мама. – Перетащим матрасы утром.

– Все будет хорошо, – обратился ко мне Мэтт. – В чем-то станет даже лучше. Ты не одна будешь отвечать за печку. Мы можем по очереди подкидывать дрова. Спать будешь лучше.

– Ага, – добавил Джон. – Будет попроще, Миранда. Никакой больше домашней работы.

В общем, сегодня моя последняя ночь в одиночестве. Мой мир сделался еще меньше.

Часть шестнадцатая

7 ноября

Миссис Несбитт умерла.

Когда – не знаю, но я нашла ее в постели, и мне хочется думать, что это случилось во сне. Глаза закрыты, и вид у нее совсем умиротворенный.

Я поцеловала ее в щеку и прикрыла лицо верхней простыней. Посидела рядом с ней немного, в основном, чтобы узнать, стану ли плакать, но не заплакала. Было очень спокойно, но не сидеть же там вечность.

Хоть она оставила нам все, я все же первым дело взяла бриллиантовую подвеску и рубиновую брошь. Потом спустилась вниз и сняла две картины, предназначенные Мэтту и Джонни. Сложила все кучкой на кухонном столе и задумалась, с чего начать сборы.

По-настоящему мне хотелось пройтись по кухонным шкафчикам и посмотреть, какая осталась еда, но от одной этой мысли меня так будоражило, что такие чувства казались какими-то неприличными. Словно я каннибал.

Короче, я нашла фонарик и начала с чердака. Понятия не имела, что там искать, но миссис Несбитт велела мне пройтись с чердака до подвала, а в подвал меня совершенно не тянуло.

Чердак был заставлен коробками и сундуками. Холод там стоял смертельный, и я знала, что мне не хватит сил посмотреть все. Поэтому перескакивала с одного на другое.

В коробках нашлось много старой одежды, от которой, вероятно, нам никакого толку. Еще целые кипы бумаг и счетов, оставшихся от бизнеса миссис Несбитт.

Я открыла одну с надписью «Вещи Бобби» и обнаружила там кое-что классное. Большую часть содержимого составляла всякая школьная ерунда – выпускные работы, письма Бобби от школьной баскетбольной команды, где он играл. Но на дне лежала обувная коробка со старыми бейсбольными карточками.

Подумав о том, что Джон не получил никаких подарков на день рождения, я вытащила свою находку. Сделаю ему сюрприз на Рождество. Или раньше Рождества, если пойму, что мы так долго не протянем.

Потом спустилась и прошла по спальням, заглядывая в шкафы. Там нашлись чистые полотенца и тряпочки-мочалки, не использованные миссис Несбитт. Чистые простыни, одеяла, пледы. Неважно, насколько тепло будет на веранде, лишние одеяла – это всегда хорошо. Еще нашлись упаковки салфеток и рулоны туалетной бумаги, это нам пригодится. Аспирин, болеутоляющее. Противопростудные.

Я взяла наволочку и принялась складывать в нее вещи, начав с бейсбольной коробки. Одеяла туда не влезли, но полотенца и мочалки я сложила. Вообще, в том, что я запихивала, а что оставляла, не было никакой логики. Все равно отправлю сюда Мэтта, он загрузит в машину остальное.

Потом я позволила себе пойти на кухню. Открыла шкафчики и обнаружила там кучу банок – суп, овощи, тунец, цыпленок. Все то, что мы едим уже несколько месяцев. Этих запасов не хватит, чтобы мы ели трижды в день, но все-таки каждая банка чуть-чуть продлит нашу жизнь.

Хоть миссис Несбитт никогда этого не говорила, я уверена, что она жила впроголодь, берегла продукты для нас. Я беззвучно поблагодарила ее и продолжила поиски.

В глубине одного из шкафчиков нашлась коробка шоколадных конфет с пришпиленной к ней открыткой «С Днем матери!». Миссис Несбитт не из тех, кто обожает шоколад. Казалось бы, сын-то должен быть в курсе.

Я положила шоколад на самое дно наволочки рядом с бейсбольной коробкой. Не могла только решить, подарить его маме на Рождество или на день рождения.

Потом я осознала, что за моей спиной раздается непривычный звук. Обернувшись, увидела, что из крана капает.

Я повернула вентиль, подставив кастрюлю, и туда полилась самая настоящая вода.

Скважина миссис Насбитт не пересохла. Она ведь жила одна и не успела использовать всю воду. А ее упрямое нежелание отключать котел не дало трубам замерзнуть.

Запихав в наволочку кучу банок и непочатую пачку изюма, я прошлась по дому сверху донизу, собирая все возможные емкости для воды. Найденное – канистры, бутылки, кувшины, бочонки – стаскивала на кухню. И наполнила их все, просто ради удовольствия слушать звук текущей воды.

Я испытывала огромное искушение налить стакан воды и выпить его, но, пусть вода и казалась чистой, я знала, что ее все же надо прокипятить. А потом додумалась заглянуть в холодильник. И конечно, миссис Несбитт использовала его как шкаф: там обнаружилась нетронутая упаковка из шести бутылок воды.

Одну из них я позволила себе выпить. Понадобилась вся моя сила воли, чтобы не проглотить ее в три огромных глотка. Вместо этого я потягивала ее понемножку, как изысканное вино.

Любопытно: столько еды – и у меня вообще не возникло искушения. А вот перед водой не устояла.

Потом, просто потому, что была возможность, я взяла махровую мочалку, намочила ее под краном и вымыла лицо и руки. А вскоре полностью разделась и протерла себя всю. Вода была холодная, да и на кухне не сильно тепло, но до чего же славно почувствовать себя чистой!

Одевшись в свою грязную одежду, я сложила оставшиеся пять бутылок в наволочку, напоминавшую теперь доверху набитый мешок Санта-Клауса. Непонятно было, как его донести. Картины, конечно, пришлось оставить, но украшения я сунула в карманы штанов. Закинув мешок на плечо, вышла из задней двери.

К миссис Несбитт я ходила двумя разными путями поочередно: по дороге и лесом. Так что теперь никто ничего бы не заподозрил, не увидев меня возвращающейся по нашей улице. Я только очень надеялась, что никто не увидит меня и в лесу, поскольку мешок Санты сразу бы выдал правду, – я выношу вещи из дома миссис Несбитт. Если кто-то явится туда раньше Мэтта, мы потеряем все: воду, еду – все.

Я шла как можно быстрее, проклиная себя за то, что так набила наволочку. Был один из моих дней-без-бранча, меня мучил голод. В желудке булькала вода.

Мэтта и Джонни я застала за их обычным делом. Точно, вспомнилось мне, они же рубили дрова и для миссис Несбитт. Вот что еще нужно вывезти из дома.

На мгновение я растерялась и не могла решить, подойти ли сразу, вместе с мешком, или сначала закинуть мешок домой, а потом уже разговаривать с ними. Но стоит мне принести в дом все добытое добро – и придется объясняться с мамой. Лучше уж отложить этот момент. В общем, я встала так, чтобы мешок скрывался за деревом, просто на всякий случай, мало ли кто увидит, – я просто разговариваю с братьями.

– Миссис Несбитт умерла, – прошептала я. – Несколько дней назад она наказала мне забрать у нее все, что может нам пригодиться. Там все еще есть вода. И немного бензина в машине.

– А где она? – спросил Джонни.

– У себя в постели. Питер сказал ей, что больница принимает тела, и она велела нам отвезти ее туда, если нам так проще всего. Мы с ней все это подробно обсудили недавно.

– А мне обязательно в этом участвовать? – спросил Джон. – Обязательно идти туда?

– Нет, – ответил Мэтт. – Но ты поможешь перевезти вещи. У миссис Несбитт в гараже есть тележка. Загрузим в нее дрова, отвезешь их сюда. Миранда, а ты не против туда вернуться?

– Конечно нет.

– Ладно. Соберем все. Ты примерно представляешь, как водить машину?

– Педаль газа – она едет, педаль тормоза – останавливается, – сказала я.

Мэтт улыбнулся:

– Справишься. Пригоним туда наш минивэн, возьмем с собой все бутыли, банки и прочее для воды. Загрузим все необходимое, и обратно ты поведешь машину миссис Несбитт, а я – нашу. Потом я вернусь, заберу саму миссис Несбитт и отвезу в больницу. К тому времени, как я вернусь, дом уже разграбят, но мы успеем забрать все нужное.

– Когда поедешь за миссис Несбитт, загрузи еще вещей, – сказала я. – Честно, она бы не возражала.

– Хорошо. Отнеси мешок и расскажи обо всем маме. Джон, ты со мной, пойдем соберем емкости для воды.

И мы все отправились в дом. Мама сидела у себя на матрасе и неотрывно смотрела на огонь. Услышав, что я вошла, она подняла глаза и увидела наволочку.

– Где ты это взяла?

– У миссис Несбитт. Мам, мне очень жаль.

Она не сразу поняла, о чем я толкую. Поняв, глубоко вдохнула:

– Она мирно ушла? Можешь рассказать?

– Умерла во сне. Как и хотела.

– Что ж, чего еще можно желать.

Когда мы приехали к миссис Несбитт, Джонни остался снаружи, грузил тележку дровами. Мы с Мэттом пошли в дом. Наполнили все емкости водой, я упаковала одеяла, полотенца, простыни, продукты, фотоальбомы и те две картины.

Мы трудились на кухне, когда туда влетел Джонни: в гараже он обнаружил пару бочонков, пару пластиковых контейнеров для мусора и большую компостную бадью.

Последняя, наполненная водой, весила столько, что мы втроем еле-еле погрузили ее в машину. С мусорными ведрами справились без Мэтта.

Мы действовали как можно тише, но, разумеется, звук мотора сам по себе говорил, что происходит нечто необычное. Правило теперь такое, что семья – прежде всего, а все считали миссис Несбитт частью нашей семьи. По идее мы в своем праве, сказал Мэтт. Но все равно было страшно, пока мы не загрузили обе машины и не завели их.

А потом, конечно, мне пришлось вывести автомобиль с подъездной дорожки, проехать по улице и подкатить к дверям веранды.

Я твердила себе, что главное – не паниковать. Машин на дороге нет, врезаться не в кого. Больше шансов прилететь в дерево. Я вцепилась в руль и ехала со скоростью пять миль в час. Вся дорога вряд ли заняла больше пяти минут, но они показались мне вечностью.

Если уж я так разнервничалась за рулем, то, видимо, умирать не готова.

Тут приехал Джон с тележкой и оставил ее у нас в гараже. Потом мы все втроем разгрузили машины. Сложили все на кухне, чтобы разобрать после. Я думала, мама расплачется, увидев всю эту воду.

Мэтт спросил, хочу ли я поехать с ним за миссис Несбитт и в больницу. Но не успела я согласиться, как мама сказала «нет».

– Миранда сделала достаточно. Джон, ты поезжай с братом.

– Мам, – произнес Джонни.

– Ты меня слышал. Хочешь, чтобы к тебе относились как ко взрослому, веди себя как взрослый. Миранда попрощалась с миссис Несбитт и за меня тоже, я уверена. Теперь твоя очередь, и надеюсь, ты так и поступишь.

– Ладно, – сказал Джонни таким детским тоном, что захотелось его обнять.

– Это займет какое-то время, – сказал Мэтт. – Не открывайте дверь, пока мы не вернемся. Все должно быть в порядке, но рисковать ни к чему.

– Мы в безопасности, – сказала мама. – Будьте осторожны. Я вас обоих люблю.

После их отъезда я заставила маму выпить бутылку воды. Потом сидела с ней и пересказывала наш с миссис Несбитт разговор. Вытащила подвеску и вручила ей.

– Подарок на пятидесятилетие, – сказала мама. – От ее мужа. Мы тайно устроили большую сюрприз-вечеринку, и кажется, для нее это действительно оказалось неожиданностью. Бобби приехал с Салли, так что стало ясно – у них все серьезно. Они поженились позже в том же году.

– Она велела мне отдать тебе альбомы. Наверняка там есть фотографии с того праздника?

– Уверена, что есть. Так. Помоги-ка мне с застежкой. Ей было бы приятно, знай она, что я ношу кулон.

И я помогла маме надеть его. Она так исхудала, лопатки наружу торчат.

– А мне досталась брошь, – сказала я и вынула украшение.

– Миссис Несбитт очень любила ее. Эта брошь принадлежала еще ее бабушке. Береги ее, Миранда. Это особый подарок.

Потом я вернулась к работе. Бутылки и прочие емкости отправились на кухню. Банки заняли свое место в кладовой. Я поменяла маме постельное белье. Взяла кастрюлю, нагрела в ней воды и вымыла маме голову. Спрятала коробку с бейсбольными карточками и шоколад. Убрала все остальное.

Мэтт и Джон вернулись где-то к ужину. Они видели Питера, и больница без вопросов приняла миссис Несбитт. Потом мы ели тунца, красную фасоль и консервированные ананасы. И подняли тост за нашего самого лучшего друга.

8 ноября

Сегодня днем мама доковыляла (возможно, зря) до кладовки. Мэтт и Джон занимались дровами.

Я ненадолго оставила ее там (вообще, чувство времени совсем теряется), но потом решила пойти проверить, не упала ли она. Вошла и увидела, что она сидит на полу и плачет. Я обхватила ее рукой за плечи и дала выплакаться. Успокоившись через какое-то время, она обняла меня. Поднявшись с моей помощью и опершись на меня, добралась обратно до веранды.

Никогда в жизни я так не любила маму, как сейчас. Как будто в меня проникла часть той любви, которую питала к ней миссис Несбитт.

10 ноября

Днем заехал Питер. Каждый раз он выглядит лет на пять старее.

С нами он не особо разговаривал. На руках поднял маму с матраса, одеял и прочего и отнес в гостиную.

Там они пробыли довольно долго. Как раз в это время вернулись Мэтт и Джонни, и мы все разговаривали шепотом, чтобы не помешать им.

Когда они вернулись обратно на веранду, Питер так бережно уложил маму на матрас, что я чуть не заплакала. В этом было столько любви и ласки… Питер велел нам заботиться о маме и следить, чтобы она не перетрудилась. Мы обещали.

Интересно, был ли когда-то папа так нежен с мамой. А сейчас – так ли он нежен с Лизой?

11 ноября

День ветеранов. Национальный праздник.

Мэтт не пошел дежурить на почту.

Мне кажется, это самая нелепая вещь на свете.

15 ноября

Пошла к себе в комнату за чистыми (более чистыми) носками. И пока была там, решила взвеситься.

На мне порядочно слоев одежды. Печка топится днем и ночью, но углы веранды не сильно прогреваются. И само собой, выйти оттуда в кухню, кладовку или наверх – все равно что отправиться в экспедицию на Северный полюс. Так вот запросто в бикини не прогуляешься.

На мне нижнее белье и длинные термоштаны (я порой вспоминаю, как меня взбесило, что мама их купила, а теперь я не устаю благодарить ее за это, по крайней мере, про себя), еще джинсы и теплые треники, две рубашки, свитер, зимняя куртка, две пары носков и ботинки. С шарфом не стала заморачиваться, а перчатки сунула в карман, поскольку не собиралась долго торчать наверху.

Ради великого взвешивания я сняла ботинки и куртку. Согласно весам, мы с одеждой весим сорок три с половиной килограмма. Не так уж и плохо. Кажется, никто не умирал от истощения с весом сорок три килограмма.

Прошлой весной мой вес был пятьдесят три с половиной. Что меня действительно беспокоит, так это мышечная масса. Я была в хорошей форме благодаря плаванию, а теперь все мои тренировки – носить дрова и трястись от холода.

Мне бы хотелось пойти на пруд и еще покататься, но я чувствую себя виноватой, оставляя маму. Когда я уходила к миссис Несбитт, это было ради чьей-то пользы. А коньки – это только для меня, и я не могу себе разрешить.

Мэтт с Джонни оба худые, но на вид словно состоят из одних мускулов. Мама выглядит тощей и нездоровой. Она уже давно ест меньше, чем мы, но изначально весила больше любого из нас – короче, пока тоже не на грани истощения.

Еда пока есть, но мы очень бережем ее. Кто знает, когда получится раздобыть еще. Даже Питер больше ничего не приносит.

На следующей неделе День благодарения. Не знаю, найдется ли у нас, за что испытывать благодарность.

18 ноября

Мэтт сегодня буквально прилетел с почты. Пришло письмо от папы.

Единственная проблема – оно было написано до тех, которые мы уже прочитали. Видимо, между первым и вторым.

Это из Огайо. Там не так уж много говорится: у них с Лизой все нормально, пока достаточно бензина и еды, ночевать на улице было весело. Встретили по дороге много других семей, все движутся на юг или на запад, папа даже наткнулся на однокурсника. Лиза дописала постскриптум: чувствует, как шевелится малыш. Она уверена, что это мальчик, но папа столь же уверен, что девочка.

Просто невероятно было получить это письмо. Я не могла понять, чему так радуется Мэтт. Никаких новых новостей там не было, мы ведь уже знали, что они продвинулись дальше на запад. Но Мэтт говорит, это означает, что почта худо-бедно функционирует, только совершенно непредсказуемо и письмо от папы может прийти в любой момент.

Иногда мне кажется, я скучаю по папе, Сэмми и Дэну больше, чем по Меган и миссис Несбитт. Они все покинули меня, но не могу же я винить Меган и миссис Несбитт в том, что они не пишут писем. Так-то и папу, и Сэмми, и Дэна я тоже не могу винить. Точнее, не должна.

У меня совсем нет личного пространства. И я так одинока.

20 ноября

На улице было минус двадцать четыре, когда я выходила чистить горшок. Более-менее уверена, что время послеобеденное.

Мэтт продолжает заготавливать дрова. Столовая уже вся забита, и он соорудил поленницу в гостиной.

Интересно, останется у нас хоть одно дерево к концу зимы? Если когда-нибудь настанет конец зимы.

Вода пока есть. Но мы ее экономим.

24 ноября

День благодарения.

Даже мама не притворяется, что нам есть за что благодарить.

25 ноября

Мэтт вернулся с почты с двумя подарками.

Первый – это Питер.

Второй – курица.

Не такая уж большая курица, может, чуть больше цыпленка. Но – мертвая, ощипанная и готовая стать едой.

Подозреваю, Мэтт спланировал все заранее и устроил так, чтобы Питер тоже попал на наш Пир После Дня Благодарения.

Был момент, когда я задумалась, откуда вообще появилась эта курица и чем пожертвовал Мэтт, чтобы добыть ее. Но потом решила, что черт с ним со всем. Это же курица, самая-настоящая-не-из-банки курица. Глупо смотреть в зубы дареному коню.

Что бы ни отдал за нее Мэтт, оно того стоило – достаточно было увидеть мамино лицо. Она выглядела счастливее, чем когда-либо за все последние недели.

Поскольку готовим мы только на печке, возможности наши ограниченны. Но мы положили ее в кастрюлю с банкой куриного бульона, добавили соль, перец, розмарин и эстрагон. Один только запах был совершенно райским. Еще мы сварили рис и достали зеленую фасоль.

Невозможно описать, до чего это было чудесно. Я и забыла, какая на вкус настоящая курятина. Думаю, каждый из нас был готов слопать по целой курице, но мы очень культурно все разделили. Мне досталась ножка и немного бедрышка.

Питер и Джон ломали вилочку, косточку желаний. Джон выиграл, но это не имеет значения, поскольку желание у всех одно.

26 ноября

Видимо, курица зарядила маму витаминами, потому что сегодня ей втемяшилось, будто наши жизни проходят впустую, и пора положить этому конец. Само собой, так и есть, но как нелепо, что она вдруг раздула из этого слона.

– Кто-нибудь из вас сделал хоть что-нибудь по учебе за всю осень? – спросила она. – Мэтт, ты тоже. Хоть что-то?

Конечно нет. Мы все постарались принять виноватый вид. Нехорошие мы, не изучаем алгебру, пока мир катится в тартарары.

– Мне все равно, чем вы занимаетесь, – продолжала мама. – Главное, учите хоть что-нибудь. Выберите один предмет и работайте. Хочу видеть раскрытые учебники. Хочу видеть, что здесь происходит какая-то умственная жизнь.

– Решительно отказываюсь учить французский, – заявила я. – Я никогда не поеду во Францию, никогда не встречу никого из Франции – да что там говорить, поди и Франции уже никакой нет.

– Не учи французский. Займись историей. Может, будущего у нас и нет, но глупо отрицать, что было прошлое.

Я впервые услышала от мамы такую ремарку насчет будущего. Шок был сильный, у меня отпала всякая охота спорить.

В общем, я выбрала историю. Джон остановился на алгебре, а Мэтт обещал ему помочь. Сам Мэтт признался, что хотел почитать что-нибудь по философии. А мама сказала, что возьмет учебник по французскому, раз мне он не нужен.

Уж не знаю, сколько продлится этот приступ просвещения, но я понимаю мамины намерения. На днях мне приснилось, что я в школе на выпускных экзаменах и не только не ходила на занятия и ничего не знаю, так еще и школа осталась такой же, как была в прошлом: все выглядели нормально, одна я была закутана в сто одежек и не мылась уже много дней, и все таращились на меня, как на выходца из ада.

В общем, если дело дойдет до контрольной по истории, у меня будут хоть какие-то шансы ответить на некоторые вопросы.

30 ноября

Только школьная учеба способна так ловко сделать из человека прогульщика.

Сказала маме, что хочу выйти подышать, и она ответила:

– Правда, почему бы нет. Ты и так слишком много времени проводишь в доме.

Я люблю ее, но тут была готова удушить.

Короче, я замоталась как следует и пошла к дому миссис Несбитт. Не знаю, что я искала или что надеялась найти. Но дом, конечно, разграбили. Ничего неожиданного. Мы забрали все, что могло нам пригодиться, но оставалась, к примеру, ненужная нам мебель, и люди забрали ее себе.

Непривычно было ходить по пустым комнатам. Напомнило мне жилище Меган, когда я пришла туда в последний раз: словно сам дом умер.

Побродив там и сям, я сообразила, что хочу покопаться на чердаке. Может, оттуда не все еще растащили или смотрели не слишком тщательно.

Так и вышло: все коробки открыли и вытрясли содержимое, но все же много чего осталось. И тут я поняла, что мне надо поискать рождественский подарок для Мэтта. У Джона будут бейсбольные карточки, мама получит шоколад, хотелось и Мэтту что-то подарить.

На полу валялось, в основном, старое тряпье – скатерти и тому подобное. Кучи древней одежды, которая уже никому не могла пригодиться.

Когда я первый раз обследовала чердак, он был забит, но вещи аккуратно сложены в коробки. Сейчас здесь царил хаос. Не то чтобы это имело значение… Я рылась в кучах вещей, смотрела не выпотрошенные до конца коробки и наконец нашла то, что можно подарить Мэтту.

Это была пачка цветных карандашей из старого набора «раскрась по номерам». Все картинки оказались тщательно закрашены, но с обратной стороны листы чистые, их я тоже взяла.

Мэтт немного рисовал в старшей школе. Не уверена, что он сам помнит об этом, но я-то помню, потому что он сделал набросок с меня во вращении с прогибом – и я там прогибаюсь лучше, чем когда-либо в жизни. Маме очень понравилось, она собиралась повесить набросок на стену, но мне было неловко, поскольку на нем совсем не я, и я устроила скандал, вынудив ее отступить. Подозреваю, рисунок она сохранила, только не знаю где.

Однажды Мэтт прекратит заготовку дров и тогда сможет снова заняться рисованием наряду с философией.

Я еще порылась в вещах на чердаке, но карандаши определенно стали лучшей находкой. Так что я поблагодарила миссис Несбитт и отправилась домой. Тайком зашла через парадную дверь и отнесла все к себе в комнату, прежде чем вернуться на веранду.

Может, на Рождество не получится приготовить курицу, но хоть подарки будут.

1 декабря

Третий день подряд температура днем не ниже минус восемнадцати, я взяла мамины коньки и пошла на пруд.

Там никого не было (я действительно начинаю считать, что вся история с Брэндоном – чистая галлюцинация). В некотором смысле даже хорошо, что я каталась одна, теперь ведь дома никакого уединения. Мама уже точно может немного ковылять, мне необязательно быть с ней все время, но в доме такая холодина, что долго нигде, кроме веранды, не посидишь.

Я ездила кругами по пруду, очень медленно и без выкрутасов. Приходилось осторожничать, ведь тут и там во льду зияли дыры. Видимо, люди растаскивают лед, как придется делать и нам, когда закончатся запасы воды от миссис Несбитт.

Воздух ужасный, не представляю, как его выносят Мэтт и Джонни. Я покаталась несколько минут и зашлась кашлем. Всего-то провела на льду минут, наверное, пятнадцать и к концу так вымоталась, что еле добрела до дому.

Мэтт, мама и я едим раз в день, но хотя бы семь дней в неделю. Может, чуть-чуть все-таки потеплеет, и нам станет легче.

Часть семнадцатая

2 декабря

По пятницам Мэтт рано утром уходит на почту. В последнее время он возвращается домой ранним вечером. Дни все одинаково серые, но все же пока есть разница между днем и ночью, и темнеет теперь совсем рано.

Мама, Джон и я сидели на веранде, и дело было до полудня, потому что Джон еще не обедал. У нас горели две масляные лампы – даже среди бела дня и с огнем в печке света для чтения не хватает.

Джон заметил это первым.

– Вам не кажется, что стало как-то темнее? – спросил он.

И был прав. Стало темнее. Сначала мы проверили лампы – не погасли ли они. Потом посмотрели на печку.

Мама задрала голову.

– Снег пошел. Крышу засыпало.

Окна забиты фанерой, нам не видно, что снаружи. Но поскольку за последние месяцы в отношении погоды менялась только температура, можно было и не смотреть.

Окно на кухне тоже забито, в столовую не пробраться, так что мы отправились в гостиную.

Снег шел, наверное, уже час или больше. Сыпался с бешеной скоростью.

Едва осознав снегопад, мы заметили, что поднялся ветер.

– Да это метель, – сказал Джонни.

– Неизвестно, – ответила мама. – Снег может через минуту прекратиться.

Я не в силах была ждать. Напялила куртку и выбежала на улицу. То же самое я сделала бы ради дождя или солнца. Что-то наконец изменилось, требовалось срочно испытать это на себе.

Джон и мама последовали за мной.

– Странный какой снег, – заметил Джонни.

– Не совсем белый, – добавила мама.

Именно так. Он не был темно-серым, как бывают подтаявшие сугробы в марте. Но и чисто белым он тоже не был. Как все теперь, он был каким-то грязноватым.

– Жалко, Мэтт не дома, – сказала мама, и я сначала подумала, что она хотела бы разделить этот момент с ним, поделиться радостью от выпавшего снега.

Но потом до меня дошло, что она беспокоится о том, как он доберется до дома. Почта в четырех милях отсюда. Не так уж далеко, если на велике, но пешком – довольно долгая прогулка, особенно в пургу.

– Хочешь, схожу за ним? – предложил Джон.

– Нет. Он, возможно, уже идет домой. Заблудиться не заблудится. Просто хотелось бы, чтоб он был здесь.

– Одна радость, – сказала я, – у нас будет запас воды, если придумаем, как ее собрать.

Мама кивнула.

– Джонни, вынеси на улицу бочки и мусорные контейнеры. Пусть снег в них копится.

Мы с Джонни собрали все емкости, подходящие для снега, и выставили их вдоль стены дома. К тому моменту, когда последний мусорный контейнер занял свое место, в ведро уже насыпало с дюйм снега.

Джон был прав. Метель.

Мы вернулись в дом, но никто не мог сосредоточиться на книжках. Не раздеваясь, мы сидели в гостиной, наблюдали, как падает снег, и ждали Мэтта.

Через некоторое время Джон приготовил себе поесть. Пока он был на веранде, я спросила маму, не стоит ли мне пойти за Мэттом.

– Нет! – ответила она резко. – Я не могу рисковать вами обоими.

Она словно ударила меня. Мэтт просто не может пропасть. Мы ведь не выживем без него.

Мама ничего больше не сказала, и я понимала, что лучше держать рот на замке. Наконец она вернулась на веранду, и тогда я выбралась на улицу и подошла к дороге – проверить, какие там вообще условия. Ветер дул с такой силой, что едва не сбивал с ног. Снег летел почти горизонтально, и на расстоянии в несколько метров было уже ничего не рассмотреть.

До проезжей части я еле добрела, а там все равно была нулевая видимость. Мэтт мог быть в пяти метрах от меня, а я бы и знать не знала. Мама права. Мне не добраться до города. Оставалось надеяться, что Мэтт одолеет долгий переход и что он догадался уйти с почты в начале снегопада.

Я вернулась в дом и наплела какую-то чушь – мол, ходила проверять, как работает наша снегосборная система. Если мама что и заподозрила, то ничем не выдала этого.

Мы слонялись между верандой и гостиной. Мама вышла на улицу, просто за дверь, и стояла там, пока я не заставила ее возвратиться в тепло.

Джон очень возбужден – так дети возбуждаются при виде снега, это заметно. И ему убийственно тяжело подавлять эту радость. И так же убийственно тяжело для мамы подавлять страх. Так же убийственно тяжело мне видеть их обоих, скрывающих свои чувства.

С течением времени становилось все темнее и ветер бушевал все яростнее.

– Я правда думаю, что мне надо пойти поискать Мэтта, – не выдержал Джон. – Могу взять одну из масляных ламп.

– Может, и надо, мам, – поддержала я.

Сейчас Джон сильнее меня и намного сильнее мамы. Может статься, он даже сильнее Мэтта, потому что больше ест. Если Мэтту нужна помощь, только Джон сможет ее оказать.

– Нет, – ответила мама. – Мэтт мог остаться в городе у кого-то из друзей, переждать бурю там.

Но я уверена, Мэтт бы так не поступил. Он бы вернулся домой. Или хоть попытался бы. Он беспокоился бы о нас не меньше, чем мы о нем.

– Мам, мне действительно кажется, что Джон должен пойти, – сказала я. – Просто пройтись по дороге, но с лампой. Уже так темно, Мэтт может запросто миновать дом и даже не заметить.

Я видела, что маме претит сама идея. И попробовала зайти с другого конца:

– Давай я пойду первая. А через несколько минут меня сменит Джон, а потом снова я его. Будем дежурить по очереди, тогда ни с кем ничего не случится.

– Ага, мам, – вступил Джон. – Я пойду первым. А ты пошли Миранду через некоторое время.

– Ладно, ладно, – сдалась мама. – Пятнадцать минут – и я отправляю Миранду.

Джон явно взбодрился, и, честно говоря, его можно понять. Мама проследила, чтобы он как следует закутался: куртка, перчатки, шарф, ботинки. Велела ему не удаляться слишком далеко и держать лампу повыше – как маяк Мэтту.

Мы с мамой сидели рядом и ждали. Не разговаривая. Я не смела, а мама, конечно, была слишком взвинчена для светских бесед. Наконец она жестом велела мне собираться.

– Надеюсь, мы не совершаем ошибки, – произнесла она.

– Все будет нормально. Спорим, приведу Мэтта домой.

Но, добравшись до дороги, я даже не была уверена в том, что найду Джона. И неважно было, сколько на мне слоев одежды, – бешеный ветер продувал все насквозь. Лицу особенно доставалось. Я натянула шарф на рот и нос, но даже так оно горело от холода. Сквозь снег и тьму ничего нельзя было разглядеть – лишь маленький пятачок, освещенный лампой. Я несколько раз споткнулась, пару раз меня свалил ветер. Снег залезал под штаны, так что даже термопанталоны стали мокрыми и холодными.

В один момент я стянула шарф с лица, чтобы вдохнуть как следует. Но тут же свалилась в снег и, наглотавшись его, раскашлялась. Хотелось бросить все это и вернуться в дом, к печке. Но где-то там был Джон, ждущий, когда я сменю его на посту. Моя идея. Моя великая умная идея.

Понятия не имею, сколько я продиралась до брата. Он прыгал на месте, от чего лампа бешено скакала.

– Так теплее, – сообщил он мне.

Я кивнула и отправила его домой. То есть махнула рукой в ту сторону, где, по моим представлениям, был дом.

– Скажи маме, у меня все хорошо, – попросила я, хотя мы оба видели, что это очевидное вранье.

– Скоро вернусь, – сказал он.

Я смотрела, как он бредет обратно. Но через минуту-другую его силуэт полностью исчез из виду, хотя он явно не ушел далеко.

Стоя на дороге, я смеялась над собой, над своим отчаянным желанием побыть в одиночестве. Тут я настолько одинока, насколько вообще может быть одиноко человеческое существо, и мне хотелось лишь одного – оказаться на веранде, где толпились бы Мэтт, Джонни, мама и Хортон.

Я знала, что если не буду метаться в разные стороны, то со мной ничего не случится. Заблудиться тут негде, и мама проследит, чтобы я не замерзла до смерти и даже до обморожения. В настоящей опасности был только один из нас – Мэтт.

Однако трудно почувствовать себя в безопасности, когда хлещет ветер, слепит снег, а все тело коченеет от холода и сырости. Ко всему прочему я была голодна. Вообще-то, я всегда голодная, за исключением времени сразу после ужина, но в тот момент голод был такой, какой бывает непосредственно перед ужином, а значит, было около пяти часов вечера.

Осознав, что Джон прав насчет движения, я принялась бежать на месте. И все было нормально, пока порыв ветра не застал меня врасплох. Я свалилась в снег, а лампа погасла.

Мне понадобились все мои силы, физические и моральные, чтобы не удариться в истерику. Я твердила себе, что справлюсь, что меня отыщет Джон, что Мэтт вернется, что лампу можно снова зажечь, и все будет в порядке.

Но на миг мне показалось, будто какой-то могучий великан встряхнул меня в стеклянном шарике со снегом, что я пленница и никогда не смогу выбраться. Я чувствовала, что конец света все-таки настал и, даже если Мэтт вернется домой, все равно мы все умрем.

Вставать не было смысла. Я сидела, сжимая бесполезную лампу, в ожидании Джонни, в ожидании Мэтта, в ожидании того, как мир скажет: «С меня хватит. Я пас».

– Миранда?

Это Мэтт? Ветер? Галлюцинация? Я правда не знала.

– Миранда!

– Мэтт? – ответила я, с трудом поднимаясь на ноги. – Мэтт, это правда ты?

– Ты что здесь делаешь? – спросил он, и это был такой тупой и в то же время такой разумный вопрос, что я расхохоталась.

– Тебя спасаю, – проговорила я, хватая ртом воздух, от чего меня разобрал еще больший смех.

– Что ж, спасибо, – ответил он и, наверно, тоже посмеялся, хотя не знаю. Ветер и напавшее на меня безумие не дали мне это понять.

– Давай. – Он протянул руку, чтобы помочь мне встать. – Пойдем домой.

И мы начали двигаться к дому против ветра. Мэтт одной рукой вел свой велосипед, другой поддерживал меня. В какой-то момент буря сбила меня с ног, я потянула за собой Мэтта, а он – велик. Понадобилось время, чтобы все мы вернулись в вертикальное положение, и как раз тогда в отдалении замаячила лампа Джонни.

Кричать было бессмысленно, мы просто продирались на свет, борясь с ветром. А когда доковыляли до Джона, тот так крепко обнял Мэтта, что я думала, он уронит лампу, и останемся мы в кромешной темноте. Но лампа не погасла, и все в итоге добрели до дома.

Вошли через переднюю дверь, и, едва ступили за порог, Мэтт крикнул:

– Мы дома!

Мама выскочила нам навстречу с предельной для нее скоростью. Конечно, первым она обняла Мэтта, но потом и меня – так же крепко, словно за меня волновалась не меньше.

Она заставила нас насухо вытереться и полностью сменить одежду, после чего мы все расселись вокруг печки оттаивать. У всех нас были красные лица, но Мэтт клялся, что он не обморожен.

– Я бы раньше вернулся, но не хотел бросать велосипед, – рассказывал он, сидя у огня. – На почте оставались только мы с Генри и поначалу даже не поняли, что пошел снег. В конце концов к нам зашел какой-то мужик и сообщил, что уже пару часов как началась снежная буря и нам лучше немедленно разойтись по домам. Я бы пошел к Генри, но он живет примерно на таком же расстоянии от почты, как мы, только в противоположном направлении – в общем, смысла не было. Боялся, что, если оставлю велик, больше никогда его не увижу. Вы же понимаете, как сейчас с этим. Кроме того, было непонятно, продолжится ли снегопад или это так, баловство, чуть посыплет. Надеялся, что хоть часть пути можно будет проехать, но оказалось – нельзя.

– Ты больше не пойдешь на почту, – сказала мама. – С меня хватит.

– Поговорим об этом ближе к следующей пятнице, – ответил Мэтт. – А пока я точно никуда не пойду.

Сначала мне показалось, что мама собирается спорить, но она только вздохнула.

– Я голодный, – встрял Джон. – Не пора ли ужинать?

– Приготовлю суп, – ответила мама. – Думаю, это нам всем сейчас полезно.

Мы поели супа, а потом еще макароны с соусом маринара. Ужин из двух блюд – доказательство, что день выдался необычный.

Вечер провели, по очереди выходя на крыльцо с фонариком и глядя на снег. Закончу писать и еще разок схожу, а потом спать.

Не знаю, чего мне хочется больше, – чтобы снег шел всю ночь или чтобы он прекратился. Если снегопад продолжится, у нас будет больше запас воды. Но есть в этой пурге что-то пугающее, хоть мы все дома, в безопасности.

Да без разницы. Я никак не могу повлиять на это. Снег будет идти или прекратится независимо от моих желаний.

Просто хочу, чтобы этот день закончился.

3 декабря

Снег шел всю ночь и весь день.

Ведра заполнились целиком, так что Мэтт и Джон принесли их в дом, и мы перегрузили снег в бутылки и банки. Потом выставили тару обратно на улицу.

Большой мусорный контейнер заполнен наполовину. Мы подсчитали, что выпало примерно сантиметров шестьдесят, и снегопад не думает прекращаться.

– С водой теперь будет хорошо, – сказала я, просто чтобы убедиться в собственной правоте. – Снег на улице долго пролежит. Будем набирать его и кипятить дома. Верно?

– Похоже на то, – ответил Мэтт. – Кажется, насчет воды какое-то время можно не переживать. А может, будут еще снегопады.

– Спасибо, не надо, – проговорила мама.

– Пурга не обязательна, – сказал Мэтт, – но немножко сейчас, немножко потом – это нам пригодится.

– А с дровами у нас нормально? – Что-то на меня нашло, хотелось обрести уверенность.

– Должно хватить, – утешил Мэтт.

И я решила поверить ему. Все равно ведь в случае нужды нам не пойти за покупками в магазин «Дрова и вода».

И вообще, если подумать, похоже, мы пока никуда не можем пойти. Снегоочистители на дороги не выедут, и вряд ли найдется кто-то, готовый раскидывать четыре мили снега лопатой.

Славно, что мы все в хороших отношениях.

4 декабря

Встав утром, мы обнаружили, что снегопад закончился ночью. С веранды ничего не видно (теперь, когда окна в крыше завалены снегом, здесь совсем темно), но мы первым делом пошли в гостиную, а потом и к передней двери – проверить, как да что.

Из-за ветра снег лег неравномерно. Какие-то участки земли остались совсем голыми, а в других местах высились сугробы в полтора метра высотой. Я такого в жизни не видывала, и даже не знала, радоваться мне или бояться.

Вернулись в дом. Мама взяла вчерашнего снега и сделала нам горячий какао. Шоколад с привкусом пепла лучше, чем совсем никакого шоколада.

– Итак, – произнес Мэтт, когда мы все согрелись и уютно устроились, – готовы к новым трудностям?

Я бы ответила «нет», но какой в том прок?

– Нам надо счистить снег с крыши веранды.

– Зачем? – не понял Джон.

– Просто предосторожность, – ответил Мэтт. – Снег может оказаться тяжелым, и мы не знаем, нападет ли еще в течение зимы. Мы же не хотим, чтобы на нас рухнула крыша.

– Я против того, чтобы вы ползали по крыше, – вступила мама. – Это слишком опасно.

– Гораздо опаснее будет, если не выдержит кровля, – возразил Мэтт. – Это может нас убить. ТОЧНО убьет, потому что, потеряв веранду, мы потеряем печь. Я буду осторожен, а сделать это необходимо.

– Ты сказал «трудности», во множественном числе, – напомнил Джон.

– Стремянка в гараже, – ответил Мэтт. – И лопаты там же.

– Давайте посмотрю, намело ли перед входом в гараж, – предложила мама и пошла к двери, ведущей с веранды на улицу.

Но сколько она ее ни толкала, дверь даже не приоткрылась.

– Снегом, наверное, завалило, – предположил Мэтт. – Можно выйти через переднюю дверь.

Так мы и поступили. С веранды гараж можно было бы увидеть, просто приоткрыв дверь, но теперь, чтобы посмотреть на него, пришлось пройти до подъездной дорожки.

Даже полметра пути дались с огромным трудом. Надо было всякий раз высоко задирать ногу, чтобы поставить ее на снег – на манер утрированной великанской поступи, – а снег такой мягкий, что нога сразу в нем утопала.

– Лопатой зато грести легко, – сказал Джон.

– Это хорошо, – откликнулся Мэтт. – Лопатой помахать придется.

Мы продрались до двери на веранду – снег там был высотой в метр с лишним. Неудивительно, что мама не смогла ее открыть.

– Так, это в нашем списке на разгребание, – сказал Мэтт. – Теперь гараж.

С гаражом дело обстояло совсем плохо. Снега намело выше замка.

– Нам нужны лопаты, – сказала я. – Ты уверен, что они в гараже?

Мэтт с Джоном оба кивнули. Мама глубоко вдохнула и закашлялась.

– Придется разгребать руками, – сказала она. – Дверь гаража открывается наружу. Другого выхода нет. Думаю, посудой получится быстрее, займемся этим все вместе. Джон, сходи в дом, собери кастрюли и сковородки в пакет для мусора и тащи их сюда. А мы пока тут руками поковыряемся.

Джон пустился в тяжелый обратный путь. Как только он отошел достаточно далеко, мама повернулась к Мэтту и спросила:

– Насколько все плохо?

– Ну, мы точно отрезаны от мира. Я как-то натыкался в гараже на старые папины беговые лыжи.

И ботинки тоже. Хоть какая-то мобильность. Велосипеды бесполезны. О машине можно забыть. Я надеюсь, ты меня правильно поймешь, но миссис Несбитт ушла вовремя.

– Я думала о том же, – ответила мама. – Как думаешь, дороги почистят когда-нибудь?

Мэтт покачал головой:

– Слишком мало людей, чтобы сделать это лопатами, а для техники нет топлива. Может, администрация как-то почистит центральные улицы, но тем все и ограничится. Мы сами по себе.

– Я думаю про больницу, – сказала мама.

– Тоже думал об этом. Туда не добраться. А Питеру не добраться до нас. И я бы не рассчитывал, что снег растает до апреля или мая. К тому же может нападать еще.

– Мне нравится Питер, – встряла я. – Но если мы не увидим его несколько недель или даже месяцев, это не конец света.

– Речь не об этом, – объяснил Мэтт. – Что, если кому-то из нас понадобится врач или больница? Что тогда?

– Просто будем очень осторожны, – сказала мама. – Чтобы врач не понадобился. А теперь давайте за дело, посмотрим, сколько мы тут разгребем руками, пока Джонни не вернулся и не выяснил, что мы только языками чесали.

Снег сыпался нам в перчатки, ноги в штанах тоже вымокли. Мы вздохнули с облегчением, когда Джон вернулся с кастрюлями и сковородками. Каждый взял по одной такой мини-лопате. С утварью дело пошло быстрее, но все равно потребовалось довольно много времени, прежде чем двери освободились достаточно.

Потом мама сообразила, что ключ от гаража в доме, и пришлось ждать, пока Мэтт доберется туда, возьмет ключ и придет к нам. Когда он вернулся, открыть гараж оказалось непросто. Но мы еще пораскидали снег, а потом вместе налегли на дверь, и она, к нашему общему облегчению, наконец подалась.

Прямо у двери стояли две лопаты. А еще десятикилограммовый мешок с солью, на котором было написано, что соль растапливает снег при минусовых температурах.

– А не растопит, – заявила мама, – потребуем вернуть деньги.

Это показалось нам всем до того смешным, что мы хохотали, пока не закашлялись.

– Лопат две, – сказал Мэтт. – Одна мне, другая Джону. Давай за дело.

– Нет, – остановила его мама. – Пойдемте сначала в дом и съедим что-нибудь. И аспирин выпьем.

– Да мы нормально, – заверил Мэтт. – Не волнуйся.

– Волноваться – моя работа, – ответила мама. – Издержки материнства. Быстро все в дом, еда и аспирин.

– А аспирин-то зачем? – шепотом спросила я Мэтта, пока мы брели к передней двери.

– Для сердца. Видимо, мама считает, что у нас сердца как у шестидесятилетних.

– Я все слышала. Просто не хочу рисковать сильнее, чем необходимо. К тому же у вас все будет болеть к концу этого предприятия. Можно уже начать пить аспирин.

Насчет «все будет болеть» мама оказалась права. Даже от чистки снега кастрюлями у меня ныли плечи и верхняя часть спины. И я была в восторге от мысли про обед (на который дали суп и шпинат – видимо, Попай[19] тоже участвовал в снегоуборке).

Пообедав, Мэтт и Джонни отправились работать: сначала расчистили место перед дверью на веранду, потом проложили дорожки от дома до гаража и от переднего крыльца до дороги. Потом притащили стремянку и счистили снег с крыши веранды. Времени это заняло много, но, кажется, работа доставила им удовольствие.

– Пока они чистят, давай-ка провернем стирку, – сказала мне мама. – Я буду растапливать снег, а ты стирай.

– Женская работа, – буркнула я, но, по правде говоря, как ни стремно мне стирать трусы Джона, я точно не хочу, чтобы он стирал мои.

Хоть мне и показалось, что спина болит после снега, это было ничто по сравнению с тем, как я себя чувствовала после стирки. С одной стороны, здорово, что воды теперь хватает на одежду. Мы чуть-чуть постирали с водой миссис Несбитт, но с тех пор шанса не выпадало, а это уже месяц как.

Но стирка – очень тяжелая работа. Во-первых, из снега получается не так уж много воды, так что маме приходилось снова и снова наполнять кастрюлю на печке. Во-вторых, вода сама какая-то грязноватая, и сложно понять, когда белье становится чистым. В-третьих, я переборщила с порошком, следовательно, полоскание занимает целую вечность. Вода с печки была очень горячей, а на кухне без отопления собачий холод, так что мое бедное тело совсем запуталось. Руки и лицо распарились, а ноги так и остались ледяными. И затем, после того как я заканчивала стирку и полоскание очередной раковины, мне приходилось все выжимать, а это требует еще больше сил, чем сами по себе стирка и полоскание. И все это ради одежды, которая все равно всегда замызганная.

Мама натянула бельевые веревки на веранде, потому что, если развесить постиранное белье в любом другом месте, оно замерзнет. Теперь еще ко всему прочему запах порошка на всю веранду. Ладно хоть веревки натянуты не над матрасами. Не хотелось бы, чтобы мне капало на лицо во сне.

Мэтт и Джонни расчистили крышу и, естественно, окна тоже, так что теперь до нас доходит дневной свет – какой уж есть.

Я слишком устала, чтобы бояться. Интересно, как буду чувствовать себя с утра.

5 декабря

Мама велела нам возвращаться к учебе.

– Снежный день, школы закрыты, – сказал Джонни.

Мама не стала спорить.

Мне почти жаль, что не стала.

7 декабря

Мы заперты на веранде уже почти неделю. Я-то думала, что раньше было плохо, – какая наивность! По крайней мере Мэтт с Джонни могли ходить за дровами и хоть целый день торчать на улице. А теперь и они тут застряли.

Время от времени кто-нибудь из нас выдумывает предлог, чтобы свалить от остальных. Я все еще отвечаю за горшки, и мне приходится отходить метров на пятнадцать – двадцать от дома ради этой милой работенки. Джон чистит туалет Хортона, так что и он вылезает наружу хотя бы раз в день (кроме того, они с Мэттом ходят в туалет на улицу, бедолаги). Мэтт приносит в дом снег для наших нужд. И только мама безвылазно в доме.

Но кто-нибудь из нас то и дело внезапно вспоминает о забытой в спальне или кладовке вещи, и неважно, что везде жуткая холодина, все равно побыть в одиночестве пусть даже всего несколько минут – райское наслаждение.

Завтра пятница, Мэтт испытал беговые лыжи, хотел проверить, возможно ли на них добраться до центра. Вернувшись, он сказал, что это нереально, – к вящему маминому облегчению. Ему никогда не нравилось ходить на лыжах, а снег очень легкий и пушистый, и у него не хватит навыков, а может, и энергии, чтобы пройти четыре мили.

С одной стороны, приятно узнать: существует нечто, что Мэтт отказывается даже пробовать. С другой стороны, как я ни люблю брата, хорошо бы он ушел хоть на несколько часов.

И это только декабрь, что же станет с нами к февралю?

10 декабря

Джон разогревал себе банку зеленого горошка, как вдруг обернулся к нам и спросил:

– А чего это вы все не обедаете?

Вот потеха! Мы уже целую вечность не обедаем, но Джон же все время был в лесу с Мэттом и, видимо, решил, что Мэтт съедает большой завтрак или что-то в этом роде. А как питаемся мы с мамой, не знал. Но теперь, когда мы тут дышим друг другу в затылок, наконец сообразил.

– Я не голодный, – ответил Мэтт. – Когда хочу, тогда ем.

– Та же история, – сказала я с широкой фальшивой улыбкой на лице.

– Мы все едим, когда нужно, – продолжила мама. – Не обращай на нас внимания, Джонни, делай что делаешь.

– Нет, – сказал Джон. – Если вы все едите раз в день, я тоже должен.

Мы хором выкрикнули: «Нет!» С выражением ужаса на лице Джонни выбежал из комнаты.

Помню, как несколько месяцев назад я дико злилась, что он ест больше, чем мы, помню, какой несправедливостью это казалось. А теперь я убеждена, что мама права. Существует вероятность, что выживет лишь один из нас. Дрова и вода есть, но, кто знает, на сколько хватит еды. Мама так исхудала, что аж страшно, и Мэтт определенно не такой сильный, как раньше, а я и подавно. Не хочу сказать, что Джон сохранил форму, но я вижу, что у него, наверное, лучшие шансы пережить зиму, весну или что там.

Возможно, если выкарабкаться предстоит одному, то Мэтт был бы лучшим кандидатом, поскольку он достаточно взрослый, чтобы позаботиться о себе. Но ведь он такого никогда не допустит.

А я не хочу прожить дольше на две, три или четыре недели, если в итоге не выживет никто. В общем, если до этого дойдет, лучше вообще перестану есть, лишь бы Джону остались продукты.

Мэтт собрался было пойти наверх поговорить с братом, но мама остановила его и сказала, что сходит сама. Она все еще сильно хромает, и я беспокоилась насчет лестницы, но она настояла.

– Какой кошмар! – сказала я Мэтту на случай, если он вдруг не заметил.

– Могло быть и хуже, – ответил он. – Мы еще будем считать эти времена славными.

Он прав. Вспомнить хоть первый мамин вывих – как мы сидели по вечерам за покером и радовались жизни. Скажи мне три месяца назад, что я буду воспринимать те времена как славные, я бы разразилась хохотом.

Мы едим каждый день. Через два месяца, а может, через месяц, возможно, будем есть через день.

Все живы. Все здоровы.

Славные времена!

11 декабря

Вышла на улицу с горшками, а вслед за мной потянулся Джон – бригада по чистке кошачьего туалета. Я уже развернулась, чтобы идти домой, когда он схватил меня за руку:

– Мне надо поговорить с тобой.

Я понимала, разговор предстоит важный. В норме Джон болтает только с Мэттом.

– Хорошо, – согласилась я, хотя на улице минус двадцать пять и мне очень хотелось вернуться в тепло.

– Мама говорит, я должен обедать как раньше. Она говорит, ей нужно знать, что один из нас сохраняет силы, чтобы помочь остальным, если придется.

– Ага. Мне она сказала то же самое. Сильным должен остаться ты.

– И как тебе это? Ты не против?

Я пожала плечами.

– Не знаю, смогу ли я быть сильным. Мэтту пришлось чуть не силком втаскивать меня к миссис Несбитт.

– Но ты же пошел. Сделал, что требовалось. Мы все так поступаем. Делаем, что должны. Ты сильно повзрослел за последнее время, Джон. Как повел себя на день рождения – я прямо прониклась уважением. И вот что еще скажу. Когда мы ходили встречать Мэтта, я упала, у меня погасла лампа, и я просто лежала на снегу и думала – Джон заберет меня. Джон сильнее меня, все будет хорошо. Так что до некоторой степени это уже происходит.

– Но что, если ты умрешь? – воскликнул он. – Что, если вы все умрете?

Я хотела сказать ему, что такого не случится, что мы будем в порядке, что завтра выйдет солнце, дороги расчистят, откроются супермаркеты, в которых полно фруктов, овощей и мяса.

– Если мы все умрем, ты уедешь. Потому что у тебя хватит сил. И может быть, где-то в Америке, Мексике или другой стране дела обстоят лучше, и ты сумеешь добраться туда. И тогда наши жизни – Мэтта, мамы и моя – не пропадут зря. А может, Луна врежется в Землю, и мы все умрем в любом случае. Не знаю, Джонни. Никто не знает. Просто съедай свой клятый обед и не чувствуй себя виноватым.

Ну прямо королева зажигательных речей. Джон отвернулся и пошел в дом. Я еще постояла на улице, пиная снег за неимением другого противника.

13 декабря

– Думаю, мы устроили питание шиворот-навыворот, – сказал Мэтт сегодня утром.

На один волшебный миг я подумала, что он предлагает себе, мне и маме есть дважды в день, а Джону один раз, но ясно, что ничего такого он не предлагал.

– Никто из нас не завтракает, – продолжал он, – и мы весь день голодаем. Потом съедаем ужин, сидим еще немного и идем спать. Мы не голодные только во сне. Какая в этом польза?

– Так что, делать большой прием пищи на завтрак? – спросила мама.

Что довольно нелепо, поскольку речь о единственном приеме пищи.

– Завтрак или обед, – ответил Мэтт. – Или бранч, как раньше делала Миранда. Мне кажется, я лучше ночью поголодаю, чем весь день буду хотеть есть.

– А я как же? – спросил Джон.

– А ты будешь что-нибудь съедать на ужин.

Должна признать, это звучало разумно. Особенно если Джон будет съедать свою вторую порцию, когда мы уже поели. Пару раз меня одолевало желание взять кастрюлю, или что он там использовал, и опрокинуть содержимое ему на голову. Может, с какой-то едой в желудке я бы завидовала не так сильно.

– Давайте попробуем, – согласилась мама. – Мне нравился ужин, потому что к вечеру мы собирались все вместе. Но теперь мы весь день вместе, так что это не имеет значения. Попробуем есть в одиннадцать и посмотрим, как пойдет.

Так мы и сделали. Сейчас четыре часа дня (согласно Мэтту, во всяком случае), а я не особенно голодная. И стирка не на пустой желудок дается легче.

Жизнь немножко улучшилась.

16 декабря

– Ты все еще ведешь дневник? – спросил Джон.

– Угу. Только у меня нет настоящего дневника. Использую блокноты. Но пишу да, дневник. А что?

– Не знаю. Просто интересно. Для кого эти записки-то?

– Ну точно не для тебя, – сказала я, вспомнив, как миссис Несбитт сожгла все свои письма перед смертью. – Так что не думай даже.

Джон покачал головой:

– Ни малейшего желания читать об этом всем. Ты сама перечитываешь?

– Нет. Записываю и выкидываю из головы.

– Ясно. Ну не бойся, я читать не стану. Мне и так хватает проблем.

– Нам всем хватает.

Любопытно – мне очень жалко Джонни в последнее время. Я старше него на два с половиной года, и мне все приходит на ум, что, мол, у меня-то были эти дополнительные два с половиной года со школой, плаванием и друзьями, а его обломали. И может, он проживет на два с половиной года дольше меня, а может, на двадцать, а может, на пятьдесят, но у него все же не будет этих лишних двух с половиной лет нормальной жизни.

Каждый день перед сном я думаю, какой дурой была, жалея себя вчера. Мои среды хуже, чем вторники, а вторники на этой неделе хуже вторников на прошлой. Это значит, каждый следующий день будет хуже, чем сегодня. К чему мучиться жалостью к себе сегодня, если завтра будет хуже?

Та еще философия, но другой у меня нет.

19 декабря

Малыш Лизы должен был уже родиться. Я решила, что она родила и это девочка. Назвала ее Рейчел.

Мне почему-то от этого легче. Ясное дело, я понятия не имею, родила ли Лиза, и если да, то мальчика или девочку, и если девочку, то как ее назвали. Строго говоря, я даже не знаю, жива ли Лиза и жив ли папа, но предпочитаю думать, что да. Я придумала для себя, что они добрались до Колорадо, и папа забрал бабушку из Лас-Вегаса, и все они живут вместе: Лиза, ее семья, папа, бабушка и малышка Рейчел. Когда погода станет получше, он как-нибудь доберется до нас, и мы все переедем в Колорадо, и я стану крестной Рейчел, как и предполагалось.

Иногда Колорадо становится тем, чем был когда-то Спрингфилд, – сказочным местом, где изобилие еды, чистой одежды, воды и воздуха. Я даже воображаю, как наткнусь там случайно на Дэна. Конечно, после того как отмоюсь и отъемся, чтобы не выглядеть совсем уж ходячим трупом. Ну и волосы у меня в мечтах отросли. Выгляжу превосходно, сталкиваюсь с ним, и мы женимся.

Иногда я проматываю подальше, и Рейчел несет букет на нашей свадьбе.

Держу пари, у мамы, Мэтта и Джона есть свои фантазии, но я не хочу об этом знать. В конце концов, в моих мечтах они отсутствуют, как, возможно, и я в их. Мы и без того проводим вместе много времени. Не стоит, пожалуй, околачиваться еще и в фантазиях друг у друга.

Надеюсь, у папы и Лизы все нормально. Интересно, увижу ли я когда-нибудь Рейчел.

21 декабря

Мама решительно топнула ногой (здоровой), и мы все снова сели за учебу. Хоть какое-то занятие помимо стирки и покера.

Сейчас я читаю про Американскую революцию.

Солдатам в Велли-Фордж пришлось несладко.

Прямо сердце кровью обливается за них.

Зима

Часть восемнадцатая

24 декабря

В сочельник случилась совершенно замечательная вещь.

День был похож на все остальные. Завтра будет праздничный обед. (И конечно, мама, Мэтт и Джон не знают, но у них будут подарки. От одной мысли я загораюсь.) И никакой стирки. Мы обернули бельевую веревку мишурой и подвесили игрушки. Мэтт назвал это горизонтальной елкой.

Ну ладно – все это значит, что не такой уж обычный выдался день.

Вечером мы сидели в кругу и вспоминали прошлые рождественские дни. Мама поначалу сомневалась, хорошая ли это идея, – по ней видно. Но она не останавливала нас, и у каждого нашлись свои истории, и мы смеялись, и было хорошо.

И тут до нас донеслось далекое пение. Настоящие рождественские колядки.

Напялив куртки, перчатки и ботинки, мы вышли на улицу. Действительно, чуть дальше по улице какие-то люди распевали рождественские песенки.

Мы сразу присоединились. Благодаря тому, что Мэтт с Джонни расчистили тропу до дороги, путь не потребовал много усилий. (Там есть ледяные участки, и я была не в восторге от того, что мама тоже пошла, но кто бы смог ее удержать!)

Улица по-прежнему покрыта почти метровым слоем снега. Никто по ней не ходил, мы проторили свою тропу.

Как же здорово оказаться еще где-то, помимо дома, петь, быть с другими людьми!

Я узнала Мортенсенов, они живут в полумиле от нас, остальные были совсем незнакомые. Но у нас в этом отношении забавная улица. Даже в хорошие времена мы как-то не очень общались с соседями. Мама говорит, когда она росла, было по-другому, все друг друга знали, но потом много старых семей переехало, поселилось много новых, да и сама идея добрососедства изменилась. Теперь быть хорошим соседом означало не лезть не в свои дела.

Пока мы продирались сквозь снег и пели (громко и фальшиво), к нам присоединилась еще одна семья. В конце концов нас таких набралось человек двадцать – тех, кто праздновал как раньше. Ну или как это показывали в фильмах. Мне кажется, я до сих пор не видела колядующих на улицах.

Наконец, замерзли даже самые стойкие из нас. Закончили «Тихой ночью». Мама плакала, и не одна она.

Мы все обнимались и говорили, что надо чаще встречаться, но у меня сомнения на этот счет. Нам не хочется, чтобы кто-то знал, сколько у нас еды или дров. И никому не хочется, чтобы другие узнали про их запасы.

И все равно – чудесный сочельник. А завтрашний день будет еще лучше.

25 декабря

Бесспорно лучшее Рождество из всех.

Мы все проснулись в отличном настроении и долго говорили о том, как здорово было вчера попеть. Мортенсены нам даже и не нравятся, но просто увидеть их, знать, что они все еще здесь и здоровы, – это очень вдохновляло.

– Весело мы пошумели, – сказала мама. – Хорошо вспомнить, что такое веселье.

И обед. Какой пир! Сначала был говяжий бульон с устричными хлебцами. Главное блюдо – паста лингуини с соусом из красных моллюсков и зеленой фасолью. Мама даже открыла бутылку вина – ту, что Питер принес вечность назад, и у нас был обед с вином.

На десерт мама подала лаймовое желе, которое я еще летом добыла на бесплатной раздаче еды. Не знаю, как ей это удалось, но она приготовила его втайне от нас, и получился невероятный сюрприз.

Столько еды. Столько смеха. Потрясающе!

Потом мы все позволили себе покряхтеть, помычать и пофыркать. Я сходила к себе за подарками, и – удивительное дело! – мама, Мэтт и Джон тоже разошлись по своим спальням.

Мы снова встретились на веранде уже со свертками. Правда, только мамины были завернуты в настоящую подарочную бумагу. Я для этой цели повыдирала страницы из журналов, а Мэтт и Джон использовали бурые бумажные пакеты из магазинов.

Но все ужасно удивились. Так много подарков!

Оказалось, что каждому из нас будет по два подарка и один – Хортону.

Хортон открыл свой первым – совершенно новая мышка, набитая кошачьей мятой.

– Купил ее в зоомагазине, – признался Джон. – Не сказал никому, потому что, ну, предполагалось, я еду покупаю да наполнитель. Но я подумал, что хотя бы у Хортона пусть будет подарок на Рождество, и взял ее.

На самом деле это был подарок всем нам. Хортон немедленно возлюбил мышь, лизал ее, прыгал на нее и вел себя как котенок. Я все вспоминала, как мне было страшно, когда он убежал. Но он тоже знает, что значит семья, и он вернулся, и мы все вместе, как и должно быть.

Мама попросила открыть ее подарки в первую очередь.

– Ничего особенного, – сказала она. – Питер раздобыл их для меня в больничном киоске, пока тот еще не закрылся.

– Это делает их еще более особенными, – ответила я совершенно искренне. – Жалко, что Питер сегодня не с нами.

Мама кивнула:

– Ну открывайте. Только не рассчитывайте на что-нибудь шикарное.

Я вскрывала упаковку трясущимися пальцами. Это был новый дневник, очень красивый, с розовой обложкой и крошечным замком с ключиком.

– О, мама! Я никогда не видела ничего прекраснее.

Джону достался карманный бейсбол на батарейках.

– Не волнуйся, – вставила мама. – Батарейки прилагаются.

Джон улыбался такой широкой счастливой улыбкой, что она могла бы осветить целую комнату.

– Супер, мам. Будет чем заняться.

Мэтту подарили набор для бритья.

– Подумала, тебе, наверное, понадобятся новые лезвия.

– Спасибо, мам. Я что-то подзапустил себя.

Дальше я настояла, чтобы мама открыла мой подарок. Открыв его и увидев коробку самого всамделишного шоколада, она уронила челюсть.

– Возможно, он малость засох, – сказала я.

– Какая разница! – воскликнула мама. – Ведь это шоколад! О, Миранда! Я, конечно, поделюсь. Не могу же я всю коробку одна слопать. – Тут она запнулась и прикрыла ладонью рот: – Ой, это я ляпнула не подумав.

Я расхохоталась. Джон все спрашивал, в чем соль шутки, но от этого я (и мама) только смеялись громче.

В общем, я велела Джонни открыть мой подарок следующим. Он разорвал бумагу и скинул крышку с обувной коробки.

– Поверить не могу! – закричал он. – Мэтт, ты глянь на все эти карточки. Только посмотри. Сотни. И старые. Из пятидесятых и шестидесятых. Вот, Мики Мэнтл. И Йоги. И Уилли Мэйс. Я такой коллекции никогда не видел.

– Рада, что тебе понравилось, – сказала я, испытывая облегчение, что не пришлось объяснять, откуда это все. – Мэтт, ты следующий.

Мэтт открыл мой подарок.

– Что? – удивился он сначала. – В смысле это очень мило, Миранда, но я не очень понял.

– О! Я знаю, рисунки раскрашены. Но карандаши отлично сохранились, и я подумала, что ты мог бы рисовать на оборотной стороне. Ты ведь раньше превосходно рисовал, и мне пришло в голову, что будешь рад снова заняться этим.

Лицо его просияло:

– Прекрасная идея! Ты пиши свой дневник, а я буду рисовать нас всех. Спасибо, Миранда. Карандаши – это вещь.

Знала бы я, что он собирается рисовать нас, поискала бы простые карандаши. Но в любом случае он вдохновился, и я радовалась за него.

– Теперь ты наш открывай, – сказал Джон, и я охотно открыла.

Наручные часы.

– Откуда вы узнали, что они мне нужны?

– Ты все время спрашивала, который час, – ответил Мэтт. – Нетрудно было догадаться.

Я чуть было не спросила, откуда они, но, присмотревшись, узнала часы миссис Несбитт. Старомодные, их еще нужно заводить каждый день. Это был подарок от мужа, я помнила, как она ими дорожила.

– Спасибо! Чудесный подарок! Мне очень нравится. И я теперь перестану донимать вас.

– Что ж, похоже, остался последний, – сказала мама. – Но, честно говоря, весь этот день – как один большой дар, так что и подарки уже не нужны.

– Открывай давай, – сказал Мэтт, и мы все засмеялись.

– Ладно, – сказала мама и, развернув упаковку из магазинной бурой бумаги, притихла. – О, Мэтт! – произнесла она наконец. – Джонни. Где вы это раскопали?

– А что это? – спросила я.

Мама показала мне то, что держала в руках, – черно-белую фотографию молодой пары с малышом на руках. И даже в рамке.

– Твои родители? – уточнила я.

Мама кивнула, и я видела, что она изо всех сил сдерживает слезы.

– И мама, – добавил Джон. – Она младенец.

– Ой, мам, дай посмотреть, – попросила я, и она передала мне фотографию. – Чудесно!

– Так где вы ее нашли? – снова спросила мама.

– В коробке у миссис Несбитт, – ответил Мэтт. – Я увидел коробку со старыми фотками и притащил ее сюда. Она все их подписала на обороте. А Джон придумал сходить туда еще раз и найти подходящую рамку. Я не помню, чтобы видел раньше этот снимок, и подумал, может, у тебя такого нет.

– Такого нет, – подтвердила мама, забирая у меня рамку. – Он сделан летом, мы на заднем крыльце. Вот ведь как. Мы сейчас ровно на том же месте, только теперь из крыльца сделана закрытая веранда. Мне здесь около полугода. Должно быть, мы тут в гостях у бабушки и дедушки. А кадр, наверное, сделал мистер Несбитт. Мне кажется, тут даже видна его тень.

– Тебе нравится? – спросил Джон. – Конечно, это ничего не стоило.

– Мне очень нравится, – ответила мама. – У меня так мало воспоминаний о родителях, и памятных вещей от них почти не осталось. А эта фотография – она словно уносит меня в другие времена. Я буду всегда беречь ее. Спасибо!

– Займусь-ка я эскизами, – объявил Мэтт. – Побалуюсь набросками, прежде чем перейду к карандашам, – он взял обрывок оберточной бумаги, черный карандаш и принялся за дело.

А потом мама сделал кое-что еще больше меня обрадовавшее. Она открыла свою коробку с конфетами и внимательно посчитала. Затем положила двенадцать на крышку коробки и подвинула нам:

– Можете поделить. Остальное мое.

Здорово, что можно будет поесть шоколада, но еще лучше, что мама с уважением отнеслась к тому, что я подарила конфеты лично ей, а не всем нам.

В первое Рождество после разрыва и мама и папа просто ошалели. Мэтта, Джонни и меня завалили подарками и дома, и у папы. Я тогда думала, что это круто. Мне льстило, что за мою любовь платят ценными вещами.

В этом году я получила только дневник и старенькие часы.

И да, я понимаю, как это банально звучит, но это как раз про истинную сущность Рождества.

27 декабря

Никаких тебе рождественских каникул. Я снова учу историю, Джон корпит над алгеброй, Мэтт над философией, а мама над французским. Мы делимся тем, что узнали, поэтому я прохожу повторный курс алгебры и поддерживаю свои ничтожные знания французского. Дискуссии на исторические и философские темы случаются весьма жаркие.

К тому же мама решила, что техасский холдем – это, конечно, хорошо, но недостаточно. Вытащила откуда-то скраббл и шахматы, и теперь мы играем еще и в них. В скраббл все вместе (пока что мама постоянно выигрывает), а в шахматы – парами по настроению.

Еще мама вбила себе в голову, что мы должны устраивать спевки, на манер «Звуков музыки»[20]. Услышь нас Джули Эндрюс, она бы, вероятно, спрыгнула в ближайший вулкан. Но нам по барабану. Мы во всю глотку орем песни из фильмов, «Битлз» и рождественские гимны, считая свой хор вполне гармоничным.

Мама угрожает сшить нам одинаковые миленькие наряды из штор.

Что-то все эти победы в скраббл ударили ей в голову.

31 декабря

Завтра начну новый дневник. Там есть календарь на три года, я буду точно знать дату, и почему-то от этого мне ужасно радостно.

Мэтт при любой возможности делает наброски. Иногда даже выходит на улицу и зарисовывает зимний пейзаж.

Пока он был на улице сегодня днем, я решила, что надо бы украсить наше обиталище. Мы с Джоном вбили гвозди в фанеру на окнах и повесили картины, оставленные миссис Несбитт моим братьям.

Потом я спросила маму, куда она положила Мэттов рисунок, где я на коньках. Она не сразу вспомнила, о чем речь, а потом еще долго соображала, где бы он мог быть (в глубине полки у нее в шкафу). Я надела куртку и рукавицы, сходила наверх и нашла его. Еще я прихватила фотографию нас маленьких, один из тех студийных снимков, которые развешены по стенам маминой спальни, и тоже отнесла ее вниз.

Веранду я всегда любила больше всего в доме, даже больше собственной комнаты. Но в последнее время с фанерой, с четырьмя матрасами на полу, с бельевой веревкой, на которой почти всегда висит что-нибудь мокрое, с запахом разогретой баночной еды, без мебели, переехавшей на кухню, и со всем остальным, распиханным кое-как по углам, – ну, приз за лучшую обстановку нам не дадут.

Мэтт, вернувшись и увидев развешенные картины, разразился хохотом. Потом заметил свой рисунок и принялся внимательно его изучать.

– Очень плохо, – констатировал он в итоге.

– Неправда! – воскликнули мы с мамой хором и прыснули.

Большинством наших голосов рисунок остается на стене. Я смотрю на него сейчас и не вижу никакой идеализированной версии меня. Вижу просто фигуристку, какую-то фигуристку, в момент безупречной красоты.

Я вижу прошлое так, как мне хочется.

– Интересно, сегодня на Таймс-сквер спускают шар?[21] – спросил Джонни. – Во многих местах Новый год уже наступил.

Я задумалась (мне кажется, и все остальные тоже), не последний ли это наш Новый год.

Понимают ли вообще люди, какую ценность имеет жизнь? Я сама раньше точно не понимала. Всегда было время. Всегда было будущее.

Может, из-за того, что точно неизвестно, есть ли у нас будущее, я благодарна за все хорошее, что случилось со мной в этом году.

Я никогда не знала, что способна любить так глубоко. Никогда не знала, что так охотно жертвую чем-то ради других. Никогда не знала, до чего чудесный вкус у ананасового сока, как прекрасно тепло от печки, или мурчание Хортона, или ощущение чистой одежды на только что помытом теле.

Какой Новый год без обещания себе! Я решила каждый день до конца моей жизни выбирать момент и благодарить за все, что у меня есть.

С Новым годом, мир!

1 января

Мэтт сообщил нам, что принял некое новогоднее решение.

– А знаете что, – сказала мама, – у меня это первый Новый год без обещания себе. Я всегда загадывала сбросить вес и проводить больше времени с детьми, и в этом году все, наконец, получилось. Я официально в отставке.

– Вот и отлично, мам, – одобрил Мэтт. – А я решил освоить беговые лыжи. Джону и Миранде надо бы поучиться вместе со мной. Можно ходить на них по очереди. Выйдем на улицу и разомнемся. Что думаете?

Вообще-то, звучало это так себе – болтаться снаружи в минус двадцать под завывание ветра и падать в сугробы. Но Мэтт кинул на меня этот свой взгляд, и я догадалась, что это не игры-веселья ради. Это для того, чтобы можно было куда-то доехать, если придется.

– Отличная идея, – согласилась я. – И раз мы тут обсуждаем отличные идеи, то у меня тоже есть одна.

– Да? – сказал Мэтт, источая скепсис.

– Думаю, я должна стирать свои и мамины вещи, а вы с Джоном – свои.

– Нет! – воскликнул Джонни. Видимо, он примерно представляет, какой это адский труд. – Мам? – заныл он.

– Как по мне, звучит разумно, – откликнулась мама.

– Тогда Миранда моет посуду, – заявил Джон.

– Ладно. По очереди. Я не буду мыть все время.

– Уговор есть уговор, – резюмировал Мэтт. – Посуду моем по очереди. И мы с Джоном сами стираем свое белье. По крайней мере до того, как снова сможем ходить за дровами. А теперь пошли осваивать лыжи.

Я натянула еще четыре пары носков, чтобы с меня не падали папины ботинки, и мы вышли на улицу. Катаемся мы не лучше, чем поем, и я провела слишком уж много времени в сугробах на дороге. Но лыжи остановили Джоново нытье, и к концу тренировки мы все-таки чуть-чуть навострились.

– Завтра снова попробуем, – сказал Мэтт. – И нам хорошо, и у мамы немного спокойного времени.

– Как думаешь, я дойду на лыжах до пруда? – спросила я. – Хочется еще на коньках покататься.

– Почему нет, – ответил Мэтт.

Прекрасно снова расширить мир. Мысль о том, что можно будет выходить куда-то из дома, радует меня не меньше, чем если бы я снова увидела солнце.

Новый год. Новые надежды.

Так и должно быть.

3 января

С лыжами определенно становится все лучше. Поскольку на троих у нас всего одна пара, далеко мы не ездим. В основном, ходим туда и обратно возле дома, но каждый раз увеличиваем расстояние хотя бы на несколько метров.

Не могу дождаться, когда уже приноровлюсь настолько, чтобы скататься до пруда и обратно. Понятно, Мэтт гоняет нас на случай опасности, чтобы мы могли съездить за помощью, но передо мной стоит другая цель – доехать до пруда и покататься на коньках.

Увлекся даже Джон. Мэтт наплел ему, что беговые лыжи – хорошая тренировка для прокачки дыхалки, и что ему надо рассматривать их как бег на короткие дистанции, часть обязательных упражнений в бейсбольный сезон.

Забавным образом это относится и к самому Мэтту. В университете он бегал на длинные дистанции, и лыжи теперь помогают ему сохранить форму. Не уверена в пользе воздуха, но хоть сердце получает какую-то нагрузку.

Мы ходим на лыжах после обеда. Утром на пустой желудок было бы слишком тяжело. Какая-то часть меня задается вопросом, разумно ли сжигать калории, но, если уж суждено умереть от голода, пусть хоть мышцы будут в тонусе.

К тому же это повод выйти из дома.

5 января

Днем случилось нечто крайне странное.

После лыжной тренировки мы сидели все вместе и занимались учебой, когда услышали, как кто-то стучит в переднюю дверь. Из нашей трубы все время валит дым, так что присутствие в доме людей очевидно. Но до сих пор никто никогда не заходил.

– Может, Питер, – предположила мама.

Мэтт помог ей подняться с матраса, и мы все отправились к двери посмотреть, кто там.

Джон узнал его первым:

– Это мистер Мортенсен.

– Мне нужна помощь, – сказал мистер Мортенсен. У него на лице было такое отчаяние, что аж страшно становилось. – Моя жена. Она заболела. Не знаю чем. У вас есть какие-нибудь лекарства? Пожалуйста. Что-нибудь.

– Нет, у нас нет, – ответила мама.

Мистер Мортенсен схватил ее за руку:

– Пожалуйста. Я вас умоляю. Я не прошу еды или дров. Только лекарства. Наверняка же есть хоть что-то. Прошу вас. Она вся горит. Я не знаю, что делать.

– Джонни, принеси аспирин. Это все, что у нас есть. Мне очень жаль. Мы дадим вам аспирина. Он должен снизить температуру.

– Спасибо.

– Как давно она болеет? – спросила мама.

– С сегодняшнего утра. Вчера еще была здорова. Но она в бреду. Мне не хочется оставлять ее одну, но что делать – прямо не знаю.

Джон вернулся с аспирином и вручил его мистеру Мортенсену. Я думала, мистер Мортенсен ударится в слезы, и почувствовала облегчение, когда он ушел. Мы вернулись на веранду.

– Мама, – спросил Джон, – миссис Мортенсен поправится?

– Надеюсь. Помните, Питер предупреждал, что болеть будут многие. Но у нее, возможно, обычная простуда. У нас у всех организмы ослаблены. Может статься, это просто одно из тех недомоганий, что проходят за сутки.

– А может, ему просто понадобился аспирин от головной боли, – сказал Мэтт. – И миссис Мортенсен совершенно в порядке, строит себе снежную крепость, а он просто выдумал предлог.

Мама улыбнулась:

– Выдаешь желаемое за действительное. Но я уверена, с ней все будет хорошо. Так, мне кажется, мы все отвлеклись от учебы. Миранда, расскажи, что ты там выучила по истории.

И я рассказала. День шел своим чередом, я думала о миссис Мортенсен все меньше.

Но сейчас не могу думать ни о чем другом.

6 января

Знаю, это глупо, но, проснувшись сегодня утром, я испытала огромное облегчение от того, что мы все живы и здоровы.

Когда Мэтт позвал нас на лыжную тренировку, я прямо вскочила и побежала. Прошла больший маршрут, чем когда-либо. Доехала почти до дома Мортенсенов, но, поняв, где оказалась, стремительно развернулась и на обратном пути до Мэтта и Джона поставила новый рекорд по скорости.

Дома с облегчением увидела, что мама в полном порядке. Ни Мэтт, ни Джон, ни я ни словом не обмолвились об этом, но сегодня на лыжах мы выкладывались куда сильнее обычного.

А мама ничего не сказала насчет того, что мы задержались на улице.

7 января

Ночью шел снег. Окна в крыше опять завалило, на веранде снова кромешная тьма.

Мэтт говорит, вчера вечером, когда они с Джоном выходили по нужде, снегопада не было. Видимо, он начался сразу после, потому как утром во дворе было больше десяти сантиметров свежего (ну ладно, свеже-серого) снега.

После обеда он продолжился, и мама велела нам оставаться дома. Вместо лыж мы совершали прогулки-к-передней-двери-посмотреть-как-там-на-улице-что.

Вечером снег прекратился – не сравнить с метелью в прошлом месяце. Мэтт прикинул, что насыпало сантиметров двадцать – двадцать пять, слишком мало, чтобы заморачиваться с крышей.

– Тепло от печки растопит снег на окнах, – сказал он. – В январе положено быть снегу. Свежий снег – больше воды, это нам еще пригодится.

Звучит, конечно, нормально, но ведь, чем больше выпадает снега, тем труднее отсюда выбраться. Не так уж я хороша в беговых лыжах, особенно с учетом того, что папины ботинки сильно велики.

И да, нет смысла жаловаться, раз я ничего не могу с этим поделать. Но я скучаю по дневному свету.

8 января

Плюс двадцать сантиметров снега – и ходить на лыжах намного труднее. Мы все время падали. А Джонни и Мэтт к тому же успели устать еще до тренировки, расчищая дорожки.

Постирала за них.

9 января

Мы все какие-то нервные. Грешу на снег. Сегодня опять насыпало где-то сантиметров пять.

Я знаю, осадков не было почти месяц, и Мэтт прав – в январе всегда идет снег. Но если каждые пару недель будет наметать двадцать сантиметров, и ничего не будет таять месяцами, то сколько же его в итоге окажется?

У нас все еще куча дров, но вдруг заготовить новые не удастся?

Вдруг кончатся запасы еды?

Понимаю, что накручиваю сама себя. Мы же продержались до сегодняшнего дня. Нет никаких причин считать, что мы не переживем этот снег. Но у меня от страха сводит внутренности.

Тупость. Знаю, это тупость. Но мне так хочется, чтобы в эту дверь вошел Питер. Или папа с Лизой и малышкой Рейчел. Так хочется, чтобы здесь был Дэн. Хочется получить открытку от Сэмми, где она высмеивала бы меня за то, что я застряла в скучной Пенсильвании.

Хочу, чтобы на окнах в крыше не было снега.

Хочу, чтобы все еще продолжалось Рождество.

Часть девятнадцатая

10 января

Они заболели.

Началось с мамы. Она попробовала утром подняться с матраса и не смогла.

– Со мной что-то не в порядке, – сказала она. – Не подходите близко.

Мы с Мэттом отошли в противоположный угол веранды и зашептались, чтобы ей было не слышно.

– Нельзя отселить ее на кухню, – говорил он. – Она там насмерть замерзнет. Придется положиться на удачу.

А потом закричал Джонни. Это был самый ужасающий звук, который я когда-либо слышала. Мы подбежали к нему и увидели, что он в бреду и лихорадке.

– Аспирин, – произнесла я и помчалась в кладовую за банкой.

Мэтт поставил на печку воду для чая.

Мама почти потеряла сознание, когда все было готово, но мы приподняли ей голову и влили в нее и чай, и аспирин. Я боялась, что она подавится, но она все проглотила, и мы опустили ее обратно на подушки. Ее страшно трясло от озноба, я взяла одеяло со своей постели и укутала ее получше.

Джону было хуже. Он дико размахивал руками и так заехал мне в челюсть, что я аж упала. Мэтт обхватил его сзади и держал руки, пока я запихивала ему в рот аспирин и вливала чай. Потом побежала в ванную и притащила медицинский спирт. Мэтт перевернул его и держал, пока я растирала спину. Джон весь горел и все время сбрасывал одеяла.

– Нам нужна помощь, – сказала я. – Не знаю, то ли мы, вообще, делаем.

Мэтт кивнул:

– Я поеду. Ты оставайся здесь и присматривай за ними.

Но, попробовав встать, он вдруг зашатался. На один кошмарный миг мне показалось, что он сейчас схватится за раскаленную печь, чтобы удержаться на ногах, но он вовремя спохватился и вместо этого опустился на матрас Джона.

– Я смогу это сделать, – проговорил он, ползком добираясь до своего матраса. – Не волнуйся.

Я не знала, о чем он говорит, – что сможет сам доползти до своей постели или что сможет привести помощь, – но было очевидно, что никуда он не поедет. Я дала ему пару таблеток аспирина и налила еще одну кружку чая.

– Оставайся здесь, – велела я, когда он жестами показал, что сейчас поднимется. – Мама и Джон совершенно беспомощны. Тебе нужно только следить, чтобы не погас огонь и чтобы Джон не раскрывался. Справишься? Я не знаю, как долго меня не будет.

– Нормально, – ответил он. – Иди. Питер знает, что делать.

Я поцеловала его в лоб. Мэтт был горячий, но далеко не в таком ужасном состоянии, как мама и Джон. Подбросив в печку пару поленьев, я надела куртку, ботинки, перчатки и шарф. Лыжи стояли в прихожей. Я взяла их и вышла, закрыв за собой переднюю дверь.

Погода была нормальная, но я забыла про дополнительные носки, чтобы с меня не сваливались папины ботинки, и по дороге в больницу раз десять шлепнулась. Падала, конечно, в снег, и не ушибалась, но вымокла насквозь. Впрочем, это не имело значения. Упав, я всякий раз поднималась и шла дальше. Спасти нас больше некому. Только от меня все зависело.

Не знаю, сколько я добиралась до больницы. Помню, подумала, что надо было поесть перед выходом, поэтому, вероятно, время близилось к полудню. Но и это не имело значения. Ничто не имело значения, кроме помощи.

В отличие от прошлого раза, перед входом в больницу было совершенно пусто. Никакие охранники не перекрывали мне дорогу. На минуту я в ужасе представила, что внутри никого нет, но, распахнув входные двери, услышала в отдалении голоса.

В фойе не было ни души, и я пошла на шум. Мне в жизни не приходилось наблюдать здесь такую тишину. Свет не горел. Я гадала, перестал ли, наконец, работать их генератор.

Если уж и больница прекратила функционировать, то какие у нас вообще шансы?

Наконец я нашла источник звука. Две женщины – предположительно, медсестры – сидели в пустом помещении. Я вошла туда, испытывая облегчение от встречи с живыми людьми и ужас в ожидании того, что они скажут.

– Мне нужен доктор Эллиотт. Питер Эллиот. Где он?

– Эллиотт, – повторила одна из женщин и поскребла себя по шее сзади. – Умер в субботу, да ведь, Мэгги?

– Нет, мне кажется, в пятницу, – ответила Мэгги. – Помнишь, в пятницу мы потеряли десять человек и думали, что это наихудший день. А потом в субботу умерло семнадцать. Но он, по-моему, в пятницу.

– А я вот практически уверена, что в субботу. Да какая разница? Он мертв. Как почти все остальные.

До меня не сразу дошло, о чем они говорят: Питер умер. Питер, который сделал все возможное, чтобы защитить нас, который заботился о нас, – умер.

– Питер Эллиотт, – повторила я. – Доктор Эллиотт. Тот самый Питер Эллиотт.

– Мертв, как все остальные, – произнесла Мэгги и как будто засмеялась. – Мы, видимо, следующие.

– Не-е-е, – протянула первая женщина. – Если мы до сих пор не померли, уже ничто нас не прикончит.

– Грипп, – пояснила Мэгги. – Последние пару недель. Гуляет по всему городу. Люди все тянулись сюда, будто мы что-то можем поделать. В итоге заразился весь персонал, кроме вот Линды, меня и еще пары человек. Мы бы пошли домой, если б не боялись увидеть, что там творится, да к тому же перезаражать семьи. Забавно. Столько всего пережили, а в итоге вымрем от гриппа.

– У меня вся семья заболела им, – сказала я. – Разве у вас нет какого-нибудь лекарства? Должно же быть хоть что-то.

Линда покачала головой:

– Это же грипп, детка. Его просто надо пережить. Другое дело, что ни у кого не осталось сил бороться.

– Коварный штамм, – добавила Мэгги, – как в тысяча девятьсот восемнадцатом. Убивает без вариантов.

– Но моя семья, – сказала я. – Что мне сделать для них?

– Устрой их поудобнее, – ответила Мэгги. – И не привози сюда, когда они умрут. Мы больше не принимаем тела.

– Я дала им аспирин, – не отставала я, – и натерла медицинским спиртом. Это правильно?

– Деточка, послушай, – сказала Мэгги, – это все не имеет значения. Может, тебе повезет. Может, твоя семья посильнее. От аспирина хуже не будет. От медицинского спирта тоже. Молись, чтобы тебе от этого полегчало. Но чему суждено случиться, все равно случится. И довольно скоро.

– Давай им жидкости, – добавила Линда. – Если есть продукты, попробуй заставить их есть. Им понадобятся все силы.

Мэгги покачала головой и возразила:

– Сбереги еду для себя, детка. Ты выглядишь вполне здоровой. Вдруг ты, как мы, и невосприимчива к этому штамму вируса. Твои близкие хотели бы, чтобы ты выжила. Позаботься о себе. Твоя семья умрет или выживет – и это абсолютно не зависит от твоих действий.

– Нет! – возмутилась я. – Нет. Я вам не верю. Должно быть хоть что-то.

– Сколько тут было людей на прошлой неделе? – спросила Мэгги. – Сотня, а может, больше. Половину из них мы потеряли в первый же день. Иди домой и будь с семьей. Позаботься о них, как можешь.

– Извини, – добавила Линда. – Знаю, это ужасный облом. И я сочувствую насчет доктора Эллиотта. Он был хороший человек. Работал до самого конца, потом просто свалился и умер. Многие из персонала так умерли – на посту до последнего вздоха. Но, может, твоя семья справится. Некоторым удается.

Не было никакого смысла оставаться. Я поблагодарила их и отправилась в обратный путь.

Поднявшийся ветер дул мне в лицо большую часть дороги. Я не столько катилась на лыжах, сколько ковыляла, и только нечеловеческим усилием воли удерживалась от слез. Питер умер. Как знать, может, и мама с Джоном тоже. И Мэтт может умереть следующим.

Я вспомнила, как Джон спрашивал меня, что ему делать, если он останется последним из нас, и как легкомысленно я отнеслась к его вопросу. Теперь передо мной маячит как раз такая перспектива.

Еще вчера все было хорошо. А сегодня я могу остаться совершенно одна.

Я без устали твердила себе, что не допущу этого. Мы сильные. У нас есть еда, тепло, кров. Нам до сих пор везло. И будет везти дальше. Мы выживем.

Небо уже темнело, когда я наконец добралась до дома, а время было еще дневное, видимо, надвигался снегопад. Я собрала все свое мужество и открыла дверь. Но, войдя на веранду, обнаружила всех примерно в том же состоянии, как я их оставила. Мама лежала очень тихо, мне пришлось встать рядом с ней на колени и убедиться, что она дышит. Джонни бредил, но лежал под одеялом и вроде метался не так сильно. Мэтт растянулся на своем матрасе с открытыми глазами и повернулся ко мне, когда я вошла.

– Питер, – произнес он.

Я помотала головой:

– Придется справляться самим. Это просто грипп. Все будет хорошо.

– Ладно, – сказал он и закрыл глаза.

Это был самый кошмарный момент моей жизни – мне показалось, что он умер, что он просто дождался меня живым, а теперь решил, что можно уходить. Но он всего лишь заснул. Дыхание у него поверхностное, но он определенно жив.

Я подбросила дров в печку и рухнула на свой матрас. Тут я и пишу сейчас. Даже не знаю, зачем пишу. Только одно соображение: сейчас я чувствую себя хорошо, а завтра могу умереть. И если это произойдет и кто-то найдет мой дневник, пусть узнают, что случилось.

Мы семья. Мы любим друг друга. Мы вместе испытывали страх и собирали мужество. Если нам предначертан такой конец, что ж – так тому и быть.

Только, пожалуйста, можно не я умру последней.

11 января

Ночь пережили.

Маме и Джонни не лучше. Засунуть в маму аспирин оказалось сложнее. Она много кашляла и выплевывала таблетки, в итоге я растворила их в чае.

Джонни попеременно то в бреду, то в ступоре. Не знаю, что страшнее.

Мэтт болеет легче всех, и я правда думаю, что он выживет. Большую часть дня он спит, но когда просыпается – это обычный Мэтт.

Всех их я кормила аспирином и противопростудным каждые четыре часа, еще обтирала водой и натирала медицинским спиртом. Тяжело только держать Джонни укрытым.

Разогрела говяжий бульон и накормила всех с ложечки. Головы мамы и Джонни пришлось поддерживать во время еды. Мэтт смог продержаться сам целых несколько ложек.

Верю, это хороший знак.

Утром, вынося горшок, обнаружила, что снова шел снег. Наверное, снегопад начался сразу после моего приезда домой. К утру он явно сходил на нет, но у нас опять сантиметров на пятнадцать больше. А впрочем, какая разница.

У меня температуры нет. Я устала от бессонной ночи и забываю поесть, но я определенно не больна. Может, это безумие, но я начинаю думать, что если мама, Джонни и Мэтт продержались уже столько времени, то они не умрут. По словам Линды и Мэгги выходило, что в больнице все поумирали чуть ли не в первый же день.

Мама стонет. Пойду проверю ее.

12 января

Без изменений.

Мэтт чуть-чуть слабее. Джон чуть-чуть спокойнее. Маме труднее глотать.

Ночью был ледяной дождь. У деревьев все ветки покрыты сероватым льдом.

13 января

Меня разбудил Хортон. Он вопил. А я даже не помню, как уснула. Положила дров в печку и прилегла на несколько минут, тут, должно быть, и вырубилась.

Хортон вопил, а я кашляла. Мучительным утробным кашлем.

Тогда я увидела, что комната в дыму и мы все кашляем.

Я подумала, не может же это быть пожар, как будто без него мало бед. Мне удалось включить фонарик, словно без него я бы не увидела, что дом горит, но пламени не было.

Я поводила фонариком вокруг и увидела, что дым валит из печки. Он шел в обратную сторону и наполнял веранду.

Надышавшись дымом, можно умереть.

Моей первой мыслью было брать ноги в руки и бежать отсюда, вон на улицу, вдохнуть нормального воздуха. Но все остальные тоже кашляли, а значит, были живы, то есть надо было вытащить и их.

Мама и Джонни слишком ослабели, чтобы подняться на ноги. И я не решалась волочь их на улицу. Придется довольствоваться полом на кухне.

Я схватила свои одеяла и еще одно с кровати Мэтта, попутно разбудив его. Едва разбирая дорогу сквозь дым, вынесла все это на кухню. Мне понадобилась вся моя смелость до последней капли, чтобы вновь войти на веранду, но я все-таки вошла. Слава Богу, у Мэтта оставались еще силы, чтобы помочь мне приволочь на кухню сначала Джонни, а потом маму. Я велела Мэтту оставаться с ними, а сама побежала за подушками и одеялами. Мэтт помог мне разложить все по местам. Он так хрипел и хватал воздух, что я испугалась, как бы у него не случился сердечный приступ, но он махнул рукой, мол, иди.

Потом я побежала к котлу и включила его, но не услышала, чтобы что-то заработало. Вспомнила, что папа и Мэтт приделали к нему самодельный аккумулятор, и мне придется спуститься в подвал, чтобы его запустить. Вернувшись на кухню, где Мэтт, Джонни и мама все еще сотрясались от кашля, открыла дверь в подвал. Хоть воздух там был чистый, зато температура, наверное, приближалась к минус двадцати, и я пожалела о том, что на мне нет ботинок. Освещая себе путь фонариком, доскакала до котла, некоторое время разбиралась, что нужно сделать, и щелкнула нужным выключателем. Котел загудел почти мгновенно. У нас все еще было топливо. Я с предельной скоростью взбежала наверх и выставила термостат на восемнадцать градусов.

Хортон сразу ушел за всеми остальными на кухню, о нем можно было не беспокоиться. Я пошла в ванную и откопала лекарство от кашля с кодеином, взятое из аптечки миссис Несбитт. Сначала дала его Мэтту, и, когда кашель у него немного утих, он смог помочь мне с мамой и Джоном. Сама я боялась его принимать – вдруг усну. Вместо этого взяла полотенце и бросила в кастрюлю с водой. Когда оно как следует намокло, я закрыла им рот и вернулась на веранду.

На меня навалилась паника. Все помещение было в дыму, дышать почти не получалось. Я не могла сообразить, что делать дальше. Мы все умрем из-за меня.

Тут я совершенно взбесилась, и это заставило меня действовать. Для начала я открыла заднюю дверь, чтобы выветрить дым. И мне, наконец, немножко повезло: ветер дул в нужном направлении.

Я постояла на улице, чтобы легкие наполнились свежим воздухом. Хорошо, что заснула я в куртке, однако без ботинок все равно дольше минуты не простоишь. Но даже этого воздуха хватило мне на возвращение внутрь.

Попыталась открыть окна в крыше – не вышло, их придавливал слишком толстый слой снега. Отругала себя за то, что не вытащила стремянку и не счистила снег, когда он нападал, а теперь уж поздно. Тогда я сдвинула фанеру с одного из окон, напротив двери, и отворила его. Сквозняк сработал – дым стал выветриваться.

Я знала, что теперь нужно избавиться от полена, которое и вызвало всю эту дымовуху. Подойдя к двери, я сделала несколько глубоких вдохов, а затем направилась к печке и открыла дверцу.

Оттуда повалил густой дым. Я выбежала на улицу, схватила горсть снега – протереть слезящиеся глаза. И часть снега проглотила. Подумала, что мама меня убьет, – я ведь наглоталась некипяченого снега.

От этой мысли стало смешно, а от смеха я опять закашлялась. Смеялась, плакала, кашляла и давилась. Но вопреки всему этому решила – да будь я проклята, если умру, и будь я проклята, если оставлю Мэтта, Джона и маму в таком состоянии.

И пошла обратно внутрь. Дым по-прежнему был страшно плотный, и мне казалось, что я начисто выкашляю легкие. Доползла на карачках до печки и надела рукавицы. Потом протянула руки и вытащила дымящее полено.

Даже сквозь рукавицы чувствовалось, что оно мокрое. Горячее и мокрое, и от него валит пар и дым. Жонглируя им, я пробралась к двери и бросила его в снег.

Полено не должно было быть мокрым. До сих пор у нас ни разу не случалось такого с дровами, заготовленными Мэттом и Джонни. И до меня дошло, что влажная – сама печка. Снег или лед, вероятно, провалились в трубу и вымочили всю печь.

Надо было ее просушить, иначе все повторится. А это означало снова разжечь огонь, что, в свою очередь, означало еще больше дыма.

Меня колотила дрожь. Глупо, но я все думала, как же это несправедливо. Почему все это выпало на мою долю? Почему бы мне не заболеть, чтобы Мэтт ухаживал за мной? Или Джон. Его же кормят. С какой стати он свалился? Это ему следовало быть здоровым. Ему следовало задыхаться тут до смерти, а мне, одурманенной кодеином, – лежать в теплой милой кухне.

Н-да, мечтать не вредно. Я осмотрелась, что бы такое сжечь. Поленья не подойдут, они просто намокнут сами, и все начнется по новой. Надо много, очень много бумаги.

Первая моя мысль была об учебниках, но я знала, что мама прибьет меня за них. Если все выздоровеют и она обнаружит, что учиться теперь никак, то прикончит меня. Но, с другой стороны, раз уж именно мне выпало проходить через все это, я имею право в качестве награды сжечь хотя бы один учебник.

Я вышла с веранды на кухню. Все по-прежнему кашляли, но не так сильно. Мэтта, судя по виду, била лихорадка, однако, когда я хотела проверить, как он там, он отмахнулся и прошептал:

– Нормально все.

Выбора у меня не было – пришлось поверить ему на слово. Я пошла наверх и взяла пару учебников из тех, которыми разжилась в свой единственный школьный день. Заодно переоделась в сухое и надела ботинки. Это сразу помогло.

Вернувшись в кухню, я обновила мокрое полотенце и снова выползла на веранду. Дыма стало поменьше, но, стоило открыть дверцу печки, он снова повалил.

Я вырвала несколько страниц из учебника. Трясущейся рукой чиркнула спичкой и положила горящую бумагу в печь. Дым стал гуще, и мне казалось, что я не выдержу. Засунув внутрь как можно больше бумаги и убедившись, что пламя будет гореть хотя бы минуту, я позволила себе подойти к задней двери и подышать нормальным воздухом. Потом вернулась, выдрала еще несколько страниц и бросила их в огонь.

Не знаю, как долго это продолжалось, но в итоге я сожгла полтора учебника. Если школа захочет их вернуть, придется подать на меня в суд.

В конце концов печка прекратила дымить. Разодрав еще часть учебника, я сунула бумагу в топку и добавила хвороста. Когда пламя как следует разгорелось, положила пару поленьев, и все заработало как надо.

На печку я водрузила кастрюлю со снегом, чтобы хоть немного увлажнить воздух в помещении. Подождала еще где-то полчаса, закрыла окно. Еще полчаса сидела рядом с печкой, следила, чтобы пламя было чистым, а потом закрыла дверцу.

Больше всего на свете мне хотелось свернуться на кухонном полу и заснуть. Но оставить печь без присмотра я не осмелилась. Так что осталась бодрствовать на веранде, лишь изредка выходя в кухню проверить, как там мама, Мэтт и Джонни.

Окно без фанеры выходит на восток. Вижу, как светлеет небо, – наверное, рассвет. Сейчас уже точно не тринадцатое января.

Пока оставлю всех на кухне. Дам им аспирин, надеюсь, будут спать. Чтобы прогреть дом с минус восемнадцати до плюс восемнадцати, понадобился не один час – пусть наслаждаются. К тому же вся веранда провоняла гарью, мне бы надо открыть настежь окно и дверь и все проветрить. Нам и так спать на прокопченных матрасах много месяцев.

Потому что если уж это нас не доконало, то ничто не доконает. Сегодня четырнадцатое января, я наблюдаю утреннюю зарю, и мы все выживем.

14 января

Мы все еще живы.

Мне страшно оставлять всех на кухне и страшно переселять обратно. Страшнее всего, что Мэтт, похоже, совсем без сил и не сможет помочь с переездом.

Буду просто надеяться, что солярки хватит еще на одну ночь.

Я вся провоняла копотью, и дышать больно.

15 января

Дав маме утренний аспирин, я наклонилась и поцеловала ее в лоб. И тут, как в «Спящей красавице», она открыла глаза, пристально посмотрела прямо на меня и произнесла:

– Нет, пока ты не закончишь домашку.

Я расхохоталась.

– Не смейся надо мной, юная леди.

– Да, мэм, – ответила я, изо всех сил сдерживая смех.

– Очень хорошо. Теперь приготовлю ужин, – сказала она и попыталась приподняться.

– Не надо. Я не голодная.

– Чепуха, – ответила она и тут же провалилась обратно в сон.

Дышала мама ровно, и было очевидно, что температура спала.

Несколько часов спустя она проснулась, не понимая, как оказалась на кухне.

– У всех все нормально? – спросила она.

– Мы в порядке, – ответила я.

Она огляделась и увидела Мэтта и Джонни, спящих на полу.

– Что мы здесь делаем? Что происходит?

– С печкой была проблема. Так что я завела котел, и вы пока спали здесь.

– Ужасно выглядишь. Ты вообще ешь как следует?

– Нет.

Мама кивнула.

– Ну да, никто из нас не ест, – сказала она и снова уснула.

А проснувшись вечером, была уже просто обычная мама. Ей удалость сесть в постели, и она спросила, как мы тут все. Я дала ей краткий отчет.

– И как долго мы уже болеем?

– Не знаю. Потеряла счет времени. Несколько дней.

– И ты все это время ухаживала за нами? Совсем одна?

– Мэтт помогал, – сказала я. Вообще-то, мне хотелось рухнуть с ней рядом и расплакаться, чтобы она обнимала меня и утешала. Разумеется, ничего из этого я не могла себе позволить. – Печка доставила больше всего хлопот, но сейчас все позади. Может, завтра переедем обратно на веранду.

– Когда ты в последний раз ела?

– Да мне не хотелось. Все нормально.

– Тебе нужно есть. Нельзя допустить, чтобы ты заболела. Возьми-ка банку с овощной смесью и съешь целиком.

– Мам.

– Это приказ.

И я съела. А доев овощи, поняла, что просто умираю с голоду. Сходила в кладовку, взяла банку морковки и съела ее тоже. Скорее всего, я уже пару дней ничего не ела, так что у меня было такое право.

Потом до меня дошло, что маме уже настолько лучше, что она тоже могла бы и поесть. Разогрела банку супа и дала ей немного. Проснулся Мэтт и тоже съел чуть-чуть.

– Я беспокоюсь о Джонни, – сказала мама, покончив с супом. – Может, тебе сходить за Питером, пусть посмотрит его?

– Я уже была в больнице. Поехала в первый же день вашей болезни. Это грипп, и все, что в наших силах, – это переждать.

– Все равно мне было бы легче, если б на него глянул Питер. Я знаю, ты делала все, что могла, но Питер все-таки врач.

– Сегодня уже слишком поздно куда-то ехать. Давай посмотрим, как Джонни будет завтра, хорошо? А сейчас ложись спать.

Слава Богу, мама так и поступила. Со всем, что тут творилось, я даже ни разу не задумалась, как скажу ей о смерти Питера.

16 января

Утром меня разбудил Джонни. Я спала в дверном проходе – голова на веранде, ноги на кухне.

– Хочу есть, – сказал он.

Определенно Джонни, хоть и слабенький.

– Сделаю тебе супа, – сказала я.

Встала, сходила в кладовку, взяла банку супа и разогрела на печке.

У него получилось сесть и съесть суп почти целиком. Пока он ел, проснулись мама и Мэтт. Я разогрела супа и для них, и вскоре все они сидели, ели и даже разговаривали.

– Может, пора переехать на веранду? – спросила мама.

– Попозже, – ответила я. – Сначала поменяю вам белье.

Я пошла наверх и взяла чистые простыни. Хотелось бы, конечно, хотя бы перевернуть матрасы, но сил на это у меня не было, так что я велела себе не париться.

Перестелив белье, я помогла всем подняться. Сначала Мэтту, потом маме, последнему Джонни. Доходя до постели, каждый валился без сил. Переход из кухни на веранду отнял у них бо́льшую часть энергии.

Потом они поспали, а проснувшись, на мой взгляд, выглядели уже совершенно по-другому. Я подогрела овощей, все поели.

Я всех обтерла водой. Потом собрала грязные простыни и наволочки и провела день за стиркой. Раз уж дом пока теплый, белье развесила на кухне и в гостиной. Когда оно чуть подсохло, выключила отопление. Возможно, зря я так долго с этим тянула, но стирать в теплой кухне – настоящая роскошь.

Мама не спрашивала про Питера.

17 января

Все брюзжали и требовали чего-то. Принеси то. Подай это. Мне жарко. Мне холодно. Слишком ярко. Слишком темно. Зачем ты это сделала? Почему ты этого не сделала?

Клянусь, я их просто ненавижу.

19 января

Всем заметно лучше. Больше всего меня беспокоит Мэтт. Он болел не так сильно, как мама или Джон, но все еще ужасно слаб.

Тревожит мысль, что он мог перенапрячь сердце, когда помогал мне вытаскивать маму и Джонни.

Мама и Джонни оба сегодня прошли по несколько шагов.

21 января

Кормлю всех трижды в день. Быть может, это самоубийство, но так приятно видеть, как они едят.

Мама говорит, завтра у нее уже хватит сил на готовку.

Джон попросил свои бейсбольные карточки и не спал всю вторую половину дня, разбирал их. Мэтт попросил принести какой-нибудь детектив и весь день читал.

А вечером сказал, что я могу не беспокоиться насчет печки. Он последит за ней ночью. А я, мол, должна хорошенько выспаться.

Собираюсь принять это предложение.

23 января

Видимо, я проспала двое суток кряду. Меня шатает, и я страшно голодна.

Мама делает мне чай. Мэтт и Джон играют в шахматы.

Даже Хортон спит на моем матрасе.

Думаю, с нами все будет хорошо.

26 января

Сегодня я забралась на крышу и счистила снег. Дело значилось у меня в списке с той самой кошмарной ночи, но я хотела дождаться, пока кто-нибудь окрепнет достаточно, чтобы меня подстраховать, – мало ли что.

Джон поправляется быстрее, чем мама и Мэтт. И сегодня после обеда я решила, что можно рискнуть. Работа оказалась тяжелая, и мне даже не представить, насколько она была тяжелее тогда, после метели, когда снега выпало гораздо больше.

Вообще, сейчас я делаю абсолютно всю работу за всех: убираю снег, стираю и так далее. Но с завтрашнего дня Джон моет посуду. Так-то он рвется в бой, но мы все согласились, что лучше не торопиться и дать организму время полностью восстановить силы. Маме не очень импонировала идея, что Джон проведет на улице все время, пока я чищу крышу, но работала я быстро, а ему это, кажется, не пошло во вред.

Во мне накопилась усталость, но я думаю, это пройдет. Важно, что я так и не заболела, и мы все считаем, что раз я не заболела до сих пор, то со мной этого уже и не случится. Со мной, Линдой и Мэгги. Надеюсь, их семьям повезло так же, как моей.

27 января

Я стирала на кухне, когда вошла мама.

– Тебе не стоит сюда ходить, – сказала я. – Возвращайся на веранду.

– Через минуту. Мне просто нужно с тобой поговорить.

Были времена, когда такое предисловие означало, что я влипла. А теперь оно значит просто, что она хочет перекинуться со мной парой слов наедине. Я улыбнулась ей и продолжила оттирать белье.

– Хочу, чтобы ты знала, как я горжусь тобой. Нет слов, чтобы выразить мою благодарность. Без тебя мы бы умерли – нам всем это ясно. Мы обязаны тебе своими жизнями.

– Вы бы сделали для меня то же самое, – сказала я, таращась на грязные трусы.

Знала, что, подняв глаза на маму, расплачусь, а я не хочу этого делать, боюсь, что если начну плакать, то уже никогда не остановлюсь.

– Ты необыкновенная девушка. Нет, ты необыкновенная женщина, Миранда. Спасибо.

– Пожалуйста, – ответила я. – Это все? Если так, то тебе правда лучше вернуться на веранду.

– Есть еще кое-что. Я чего-то недопоняла. Те первые дни смешались у меня в голове, все в тумане. Здесь был Питер? Мне кажется, я помню, что ты уезжала за ним, но не помню, видела ли его потом. А ты видела? Он знал, что мы заболели? Я понимаю, что добраться до больницы почти невозможно, и я даже не знаю, доехала ли ты. Но ты пыталась? Извини. Я всего лишь пытаюсь разобраться и прояснить картину.

На этот раз я подняла глаза от стирки. Вытерла руки и повернулась лицом к маме:

– Я добралась до больницы. В тот первый день. Мэтт уже был совсем больной, так что пошла я. Мне, в общем, сказали, что я и так знала: это грипп, и нужно просто следить, чтобы вы были в тепле, давать вам аспирин и облегчать состояние, пока не станет лучше. Так что я вернулась домой и стала все это делать.

– Ты видела Питера?

– Нет. Я разговаривала с двумя женщинами, вроде бы медсестрами. – Тут я отвернулась и собрала смелость в кулак: – Мам, Питер умер. Они сообщили мне. Вирус подхватили все в больнице: пациенты и персонал. Вы заболели во вторник, а он умер в предыдущие выходные. Мне точно неизвестно, но, похоже, многие в городе умерли. А может, и в стране. Такой вот грипп. Нам ужасно повезло, что вы все выкарабкались. То есть дело не только в удаче. Ты позаботилась, чтобы у нас была еда, вода, кров и тепло. Даже то, что Мэтт заставил нас всех перебраться на веранду, возможно, спасло наши жизни, потому что, когда понадобилось отопление, у нас все еще оставалось немного топлива.

Мама стояла с каменным лицом.

– Мне очень жаль, – сказала я. – Я не хотела тебе говорить. Медсестры сказали, он работал до последней минуты. Настоящий герой.

– Хотелось бы, чтобы нам не нужно было столько клятых героев, – сказала мама и ушла на веранду.

Мне тоже хотелось бы.

30 января

Мэтт по-прежнему очень слаб, и это его очень раздражает. Мама талдычит ему, что люди выздоравливают с разной скоростью и что не надо торопить события.

Но мне кажется, он уже никогда не восстановится на сто процентов.

У Джона сил все прибавляется, и ему не терпится что-нибудь делать, но мама ограничивает его. За исключением того дня, когда я чистила крышу, он все время сидит на веранде. Мы нашли в подвале старый тазик, в котором можно мыть посуду, так что ему даже ради этого не нужно никуда выходить.

Мама не так бодра, как мне хотелось бы, но я понимаю, что она к тому же очень расстроена из-за Питера. Она настояла, чтобы я рассказала Мэтту и Джону, так что теперь все в курсе, но, само собой, ей тяжелее всего.

Теперь, когда после кризиса в болезни у всех уже прошла пара недель, я решила, что могу заняться чем-нибудь для себя. Днем взяла лыжи и вышла на улицу потренироваться.

Восхитительно было оказаться одной вне дома и для разнообразия не заниматься уходом за больными и домашней работой. К тому же со дня гонки до больницы я все думала, что надо бы освоить лыжи получше. Не знаю, когда Мэтт наберется достаточно сил для хоть какой-то дистанции, а одному из нас надо быть в форме. Остаемся мы с Джоном, и у меня фора.

Настало мое время. Я это заслужила.

2 февраля

Маме очевидно лучше. Спросила меня, как поживает учеба.

– Она не стояла у меня в списке приоритетов, – ответила я.

– Что ж, пора это поменять. Нам всем. Джонни, больше нет причин откладывать алгебру. Мэтт может помочь. А я забуду весь французский, если не начну заниматься. Мы не хотим, чтобы у нас загнили мозги.

– Мам, – сказала я, – я делаю всю работу по дому и еще тренируюсь на лыжах. Чего еще ты от меня хочешь?

– Точно могу тебе сказать, что не хочу, чтоб ты дерзила. А теперь открывай свой учебник по истории и принимайся за дело.

Хорошо, что я его не сожгла. А может, не так уж хорошо, что я его не сожгла!

4 февраля

Мэтту понадобилось что-то в своей комнате.

Маме тяжело ходить наверх со времен второго вывиха, поэтому, когда ей что-то нужно, в ее комнату поднимаюсь я. Джон начал наведываться на второй этаж только на прошлых выходных. До этого я приносила ему все, что он просил, и, само собой, делала то же для Мэтта.

– Думаешь, ты готов? – спросила мама.

– Конечно. Не пошел бы, если бы не был готов.

Мама переглянулась со мной, но, когда я сделала было движение встать и пойти с ним, едва заметно покачала головой.

Мэтт вышел с веранды, пересек кухню и прихожую, подошел к лестнице. По-моему, мы все затаили дыхание при звуке его тяжелых шагов по ступенькам.

А потом звук замер.

– Иди, – сказала мне мама.

Я выбежала в прихожую. Мэтт стоял на четвертой снизу ступеньке.

– Не могу, – сказал он. – Будь оно все проклято. Не могу подняться.

– Тогда и не пытайся пока. Спускайся, попробуешь в другой раз.

– А что, если не будет другого раза? Что, если я бесполезный инвалид до конца своих дней?

– Даже если ты инвалид, ты никогда не будешь бесполезен. Мэтт, тебе не приходило в голову, что твоя слабость – из-за той ночи, когда ты помогал вытащить маму и Джона с веранды? Что, возможно, ты принес свое здоровье в жертву, чтобы спасти их жизни, и этим стоит гордиться? Они не выжили бы, если б не ты. Ты понятия не имеешь, сколько ты даешь нам ежедневно. Думаешь, мне нравилось за вами ухаживать? Да я просто ненавидела это. Но я все время думала, как ты все делаешь, не жалуясь. Просто делаешь, что нужно. И я стараюсь быть как ты. Так что спускайся с лестницы, иди в постель, и, даже если ты навсегда останешься таким, как сейчас, ты все равно будешь самым сильным человеком из всех, кого я знаю.

– От такой и слышу, – сказал он.

– Вот и отлично. Мы с тобой наилучшайшие люди в мире. А теперь скажи, за чем ты собирался, и возвращайся на веранду, пока мама не впала в истерику.

И он пошел. Я наблюдала, пока он не спустился с лестницы, а потом побежала наверх за тем, что ему нужно.

Если Мэтт не поправится, нам конец. Но ему это знать необязательно.

7 февраля

Мамин день рождения.

В Рождество, когда мама поделилась с нами конфетами, я съела две из четырех, а две сохранила.

Вот и подарок маме на день рождения – две конфеты.

Джон дал ей обыграть себя в шахматы.

А Мэтт трижды дошел до лестницы и обратно.

Она сказала – это лучший день рождения за всю ее жизнь.

Часть двадцатая

9 февраля

Джон достаточно окреп для лыж, а у меня кончились предлоги, под которыми можно было не пускать его на тренировки.

Я каждое утро выхожу на улицу и катаюсь одна по часу или больше. Лыжи в том числе заставляют забывать о еде, и это хорошо.

После обеда я выхожу с Джоном и смотрю, как он ездит. Мама не выпускает его одного. Брата пока хватает только на пятнадцать – двадцать минут, но и это неплохо.

Мэтт доходит до лестницы и обратно трижды утром и четыре раза после обеда. Думаю, на следующей неделе он попробует подняться, на пару ступенек для начала, постепенно увеличивая нагрузку, сколько бы времени это ни заняло.

Мама не готова стирать, но уже делает нам обеды. Почему-то на вкус все лучше, если приготовлено мамой.

По моему настоянию (и как же я рада, что выиграла этот спор) мы не закрыли окно фанерой. На окнах в крыше снега почти нет, так что в комнате гораздо больше естественного света. Вряд ли воздух стал чище, но зато заметно прибавляется световой день.

Много что вызывает беспокойство, но я дала себе отпуск. Всегда можно побеспокоиться на следующей неделе.

12 февраля

Вернулась с лыжной тренировки утром и обнаружила, что мама жарит что-то в сковороде.

Пахло дивно. У нас очень давно не было свежих овощей, а жарить консервированный шпинат или зеленую фасоль не имеет смысла. К тому моменту, как мама подала обед, мы чуть не прыгали от предвкушения. Я все никак не могла разобрать, что мы едим. По консистенции напоминало лук, но на вкус было более горьковатым.

– Что это? – спросили мы все.

– Луковицы тюльпанов, – ответила мама. – Вытащила их из земли летом, прежде чем почва замерзла. Хранила, чтобы однажды побаловать вас.

Мы все прекратили жевать. Это все равно как если бы она потушила Хортона.

– Да ладно, – сказала мама. – Мы не первые люди, которые едят тюльпанные луковицы.

Утешительная мысль. Она да еще голод провели нас через этот обед.

14 февраля

День Святого Валентина.

Интересно, где сейчас Дэн?

Впрочем, где бы он ни был, вряд ли думает обо мне.

15 февраля

Мэтт поднялся на шесть ступенек.

Мы все сделали вид, что ничего такого особенного не произошло.

18 февраля

Сегодня утром не пошла на улицу. Сказала, что читаю слишком уж интересную книгу, не оторваться, но это вранье.

Мы пообедали, и я вышла смотреть, как катается Джон. Думала, он никогда не устанет, но спустя полчаса он согласился вернуться в дом. Наверное, через недельку мама станет отпускать его одного.

Мы вместе подошли к дому. Я забежала туда, схватила коньки, взяла у Джона лыжи, ботинки и палки и сказала, что буду дома через пару часов.

И потом совершила то, что не удавалось до сих пор ни одному спортсмену, – выиграла две золотые олимпийские медали в двух разных дисциплинах в один и тот же день.

Сначала пришла первой в лыжной гонке. Бежала от дома до Мельникова пруда, и с таким отрывом, что соперников даже в поле зрения не появилось.

Но это была всего лишь разминка. Добравшись до пруда, я откатала свою легендарную золотоносную произвольную программу. Слышно было, как тысячи людей на стадионе приветствуют криком каждое мое движение. Мои подсечки, моухоки, спирали и вращения. Мой захватывающий одинарный тулуп. Мою ину бауэр. Блестяще поставленную, хоть с виду и спонтанную дорожку шагов.

На лед обрушился ливень из цветов и плюшевых мишек. Телекомментаторы сказали, что для них честь присутствовать при столь великолепном выступлении. Посылая публике воздушный поцелуй, я смахнула слезу-другую. Все соперники подошли ко мне, чтобы поздравить с лучшим катанием века. Я гордо стояла на подиуме, пока поднимали американский флаг. Улыбалась и подпевала «Усыпанному звездами знамени».

Любимица Америки. Величайшая спортсменка в истории страны. И бесспорный фаворит в борьбе за восемь олимпийских золотых медалей по плаванию на следующих летних Играх.

– Хорошо провела время? – спросила меня мама, когда я вернулась домой.

– Лучше не бывает.

20 февраля

– Джонни, а почему ты ничего не съел на ужин? – спросила мама вечером.

– Не голодный.

Он уже третий день подряд не голодный по вечерам.

Видимо, зашел в кладовку, пока мы не видели. Видимо, вычислил то, что мы все давно уже поняли.

Интересно, заметил ли он, что мама не ест почти ничего.

22 февраля

Мы все спали, и вдруг нас разбудил странный шум. Шум и свет.

Думаю, сперва никто не понял, что происходит. Из звуков остались лишь наши голоса да ветер. А свет исходит только от печки, свечей, масляных ламп и фонариков.

А тут и шум был другой, и свет.

Мэтт первый додумался:

– Электричество. Нам дали электричество.

Мы вскочили с матрасов и разбежались по дому. В кухне горел верхний свет. Давно забытое в гостиной радио транслировало помехи в эфире. Мигали радиочасы у меня в спальне.

У мамы хватило ума посмотреть на наручные часы. Было 2:05 ночи.

К 2:09 ток выключили.

Но мы все не можем перестать думать, что, если включили один раз, может, включат и еще.

24 февраля

– А знаете, – сказала сегодня мама за обедом, – этот маленький электрический прорыв наводит на мысли.

– Меня тоже, – сказала я. – О стиральных и сушильных машинах.

– О компьютерах, – подхватил Джон, – и DVD-плейерах.

– О холодильниках, – продолжил Мэтт, – и обогревателях.

– Да, обо всем этом, – сказала мама. – Но, вообще-то, я думала о радио.

– Там же только помехи, – напомнил Мэтт.

– Но, если у нас появилось электричество, может, оно есть и в других местах и какие-то станции продолжают вещание. А нам, собственно, электричество-то не нужно, чтобы это выяснить. Включим приемник и попробуем что-нибудь поймать.

Сначала я хотела сказать маме, что не стоит и пытаться, что весь мир, скорее всего, вымер от гриппа, и мы последние люди на земле. Я иногда правда так думаю.

Но потом до меня дошло, что кто-то ведь потрудился ради этих славных четырех минут электричества.

Мысль о том, что мы не одни, завораживает. Я сбегала в гостиную за радиоприемником.

У мамы даже руки тряслись, когда она включила его и попробовала словить что-нибудь. Но в эфире были слышны только помехи.

– Попробуем вечером, – сказала мама. – После заката.

И мы попробовали. Нетерпеливо ждали весь день, пока небо из серого превратится в черное.

Когда это наконец случилось, мама снова включила радио. Сначала были помехи. Но потом мы услышали мужской голос.

– Кливленд: Харви Аарон, – произнес голос. – Джошуа Аарон. Шэрон Аарон. Ибин Абрахам. Дорис Абрамс. Майкл Абрамс. Джон Акройд. Хелен Атчинсон. Роберт Атчинсон…

– Это список умерших, – понял Мэтт. – Он зачитывает имена погибших.

– Но это же значит, что какие-то люди живы, – сказала мама. – Кто-то же сообщает об умерших. А кто-то слушает.

Она еще покрутила ручку регулятора.

– В сегодняшних новостях также: президент заявил, что страна встает на ноги. В ближайшие недели ожидаются серьезные улучшения, а к маю полная нормализация жизни.

– Этот идиот все еще жив! – воскликнула мама. – И он все еще идиот!

Мы расхохотались.

Послушали побольше и поняли, что вещают из Вашингтона. Потом мама обнаружила радиостанцию из Чикаго. Она тоже передавала новости. По большей части – плохие, как прошлым летом. Землетрясения, наводнения, вулканы – длинный перечень природных катастроф. Появилось несколько дополнительных пунктов: эпидемия гриппа и холеры. Голод. Засуха. Ледяные бури.

И все же новости. Происходит какая-то жизнь.

Мы не одни.

25 февраля

Мэтт прикинул, что, если работает радио, то, может, функционируют и телефонные линии, а мы не в курсе. Он снял трубку, но там была тишина.

Единственный человек, который, возможно, пытается дозвониться до нас, – папа. А в остальном это неважно.

26 февраля

Снова электричество.

На этот раз в час дня и продержалось десять минут.

Джон катался на лыжах и все пропустил.

– В следующий раз запустим стирку, – сказала мама. – Что успеется, то успеется.

Как сладостно думать, что может быть следующий раз.

27 февраля

Двенадцать минут электричества в 9:15 вечера.

Мама передумала насчет стирки.

– Попробуем в дневное время. Может, завтра.

28 февраля

Шесть минут электричества в 4:45 утра.

Ну и что такого?

Знаю, надо радоваться, что ток дают третий день подряд, но больше тока нам нужна еда. Гораздо больше.

Если это электричество не сможет произвести для нас банки овощей, супа и тунца, то какой в нем прок вообще?

Интересно, кто зачитает по радио наши имена, когда мы умрем от голода?

3 марта

Последние два дня электричества не было.

Совсем без него – лучше. А то подразнили и сразу отняли.

Мама слушает радио по полчаса ежевечерне. Не знаю зачем. Она переключает станции (мы уже обнаружили шесть), и на всех передают только плохие новости.

Нет, не совсем так. Они передают плохие новости, а президент говорит, что жизнь налаживается. Не знаю, что хуже.

Меня немного пугает, что мама готова тратить батарейки на радио. Мне кажется, она в глубине души решила, что нет смысла их экономить – они переживут нас.

4 марта

Мэтт уже поднимался на десять ступенек, и я была уверена, что к следующей неделе он сможет проходить всю лестницу.

Но сегодня он осилил всего шесть. Это точно, потому что я тихонько прокралась за ним и подглядывала из гостиной. Мама была в курсе и не остановила меня. Джон катался на лыжах, но и его хватает всего на двадцать минут.

Мэтт, кажется, не видел, что я шпионю за ним. Я вернулась на веранду до него и очень тихо.

Мама за весь день не произнесла почти ни слова. Мэтт улегся на матрас и проспал два часа. Не проснулся, даже когда вернулся Джон.

Иногда я думаю обо всем, что мне пришлось выдержать, когда они болели, и ужасно злюсь. Как они смеют умирать теперь?

5 марта

Весь день шел снег. По крайней мере можно было смотреть на него через окно.

Думаю, выпало не больше десяти сантиметров, и Мэтт говорит, свежий снег – это хорошо, из-за питьевой воды.

Мама сказала мне не париться насчет постельного белья какое-то время. Наверное, надо радоваться, простыни – мое самое нелюбимое (они просто слишком большие). Она говорит, если дадут электричество, будет намного проще перестирать все в машинке, но я думаю, она просто тревожится, что я истрачу чересчур много энергии на стирку такого объема.

Я наконец решилась узнать худшее и зашла в кладовку.

Лучше бы не ходила.

6 марта

Сегодня днем Джон был на улице, а Мэтт спал. Мама поманила меня за собой, и мы вышли в гостиную.

– Мне невыносимо просить тебя об этом, – сказала она, – но как думаешь, сможешь ли ты обойтись без обеда пару дней в неделю?

Мама ест через день уже две недели как. От меня она просит меньшего, чем делает сама.

– Хорошо.

Что еще я могла ответить?

– Мне хотелось бы, чтобы Мэтт и Джонни по-прежнему ели каждый день, – продолжила она. – Сможешь жить с этим?

Я рассмеялась.

Даже мама улыбнулась:

– Да уж, сформулировала. Прости меня.

– Да все нормально, – сказала я и даже поцеловала ее в качестве доказательства моей искренности.

Думаю, мама по-прежнему считает Джона лучшим кандидатом на выживание. И думаю, ей невыносима сама мысль, что она увидит смерть Мэтта.

Мне тоже. Лучше всего, если мама уйдет первая, потом я, потом Мэтт. Мэтт позаботится о том, чтобы Джон выжил.

7 марта

Это так глупо. Я все рассматриваю свой дневник – так много пустых страниц. Уж как я радовалась, когда мама подарила мне его на Рождество. Даже переживала, что он закончится к апрелю и мне снова придется писать в рабочих тетрадях.

Так много пустых страниц.

8 марта

Опять электричество. На этот раз шестнадцать минут около трех часов дня.

Не знаю, что это значит.

12 марта

Сегодня днем мама упала в обморок. Кажется, она уже дня три не ела.

Я подогрела немного супа и заставила ее съесть чуть-чуть. Не готова я к тому, чтобы она умерла.

Снова провела ревизию в кладовой. Там так мало всего, что на проверку ушло совсем немного времени. Продуктов хватит недели на две, если будут есть только Джон и Мэтт. Если мы с мамой будем съедать хоть что-то иногда, все закончится дней через десять. Если после нашей смерти перестанет есть Мэтт, у Джона будет еще несколько дней, что может дать ему силы и время выбраться отсюда. Мэтт скажет, к кому ему идти, чтобы выменять остаток дров на пищу.

Думаю, как Джон поступит с Хортоном.

13 марта

На обед мы поделили банку томатного супа на четверых. Потом мама настояла, чтобы Мэтт и Джон съели на двоих последнюю банку овощного ассорти.

Может быть, нам с мамой было бы легче совсем перестать есть. Все равно досталось всего по паре глотков супа – едва хватило, чтобы напомнить, какая еда на вкус.

На следующей неделе у меня день рождения. Если я все еще буду жива, то хочу, чтобы и мама была жива тоже.

14 марта

Сегодня утром ток дали почти на час.

Я по глупости поглядела на себя в зеркало при свете.

Одно мгновение на меня смотрел кто-то незнакомый. А потом я вспомнила, как выгляжу.

Да и неважно. Какая разница, как выглядит труп.

16 марта

Ночью мне приснилось, что я пошла в пиццерию. Там сидели папа, Лиза и маленькая девочка, про которую я сразу догадалась, что это Рейчел.

Я села за столик. Запахи – томатный соус, чеснок, сыры – были просто восхитительны.

– Это рай? – спросила я.

– Нет, – ответил папа. – Это пиццерия.

По-моему, сон навел меня на кое-какую дельную мысль. Правда, трудно отличить дельную мысль от ерундовой, когда ты даже рай от пиццерии отличить не можешь.

Часть двадцать первая

17 марта

Вчера перед сном я уже знала, что должна сделать сегодня. Единственный вопрос был – хватит ли мне сил.

Но, проснувшись, я увидела, как мама с трудом пытается приподняться с матраса, словно ей надо вставать и браться за дела ради нас. Это придало мне решимости.

Когда проснулись Мэтт и Джон и мы все притворились, как будто это такой же день, как все остальные, не хуже тех, что мы уже пережили, я выступила со своим заявлением:

– Схожу в город.

Все уставились на меня как на настоящую сумасшедшую. И наверное, были правы.

– Пойду на почту. Хочу проверить, нет ли писем от папы.

– Не все ли равно, есть или нет, – спросил Джон. – Ты что, думаешь, он прислал нам еды?

– Хочу узнать, родила ли Лиза ребенка, – ответила я. – Мне нужно знать. Мне нужно знать, что жизнь продолжается. Пойду в город и выясню.

– Миранда, мы можем поговорить? – спросил Мэтт.

Я кивнула, поскольку заранее знала – кто-то из них будет задавать вопросы, так что почему бы не он. Оставив маму с Джоном на веранде, мы вышли в гостиную для разговора с глазу на глаз.

– Неужели ты правда думаешь, что тебе хватит сил сходить в город и вернуться?

Мне хотелось сказать: нет, разумеется, не хватит, и мы оба в курсе, и именно поэтому я ухожу. Хотелось сказать: останови меня, потому что, если уж мне умирать, я бы предпочла умереть дома. Хотелось сказать: как ты допустил, что со мной такое случилось? Как будто это Мэтт во всем виноват и вообще в его силах спасти нас всех. Ничего из этого я не сказала.

– Знаю, это безумие, – произнесла я вместо того. – Но мне действительно очень важно узнать про Лизиного ребенка. Мне кажется, если он родился, то я могу спокойно умирать. И может, почта открыта, а там письмо. Сколько я еще протяну? Неделю? Две? Я охотно пожертвую несколькими днями ради душевного спокойствия. Ты же понимаешь, правда?

– Но если сможешь, возвращайся, пожалуйста, – проговорил он после долгой паузы.

– Надеюсь, что смогу. Мне здесь лучше. Но если не смогу, то тоже ничего.

– А как насчет мамы?

– Я подумала об этом. И считаю, что так даже лучше для нее. Если я не вернусь, у нее останется надежда, что я где-то там и со мной все в порядке. Я не хочу, чтобы она видела мою смерть, и не уверена, что смогу пережить ее смерть. Так на самом деле лучше всего, Мэтт. Я очень много размышляла, это единственный выход.

Мэтт отвел глаза:

– Прости меня. А с лыжами как? Они понадобятся Джону, когда нас всех не станет.

Вот, то самое, не так ли? Я уходила из дома, чтобы дать Джону немного больше шансов. Мы все умирали от голода, чтобы дать Джону немного больше шансов. И если я действительно хотела дать ему этот шанс, то должна окончательно признать, что эта маленькая прогулка в город добьет меня. А в таком случае лыжи мне ни к чему.

– Оставлю их здесь. Скажи Джону, они будут за большим дубом, и пусть заберет их, как только я уйду. Маме не говори, если она сама не спросит. Пусть думает, что я вернусь, ладно?

– Ты не обязана это делать, – сказал Мэтт.

– Знаю, – ответила я и поцеловала его на прощание. – Я люблю тебя, маму и Джонни больше, чем когда-либо могла себе представить. А теперь дай мне пойти попрощаться, пока хватает духа.

И я пошла. Мама до того ослабла, что, по-моему, совсем не понимала происходящего. Велела мне возвращаться до темноты, и я обещала.

У Джона на лице было написано множество вопросов, но Мэтт не позволил ему даже начать. Я поцеловала его и маму, попросила оставить мне свет в окне, как будто это имело какое-то значение. Сунула ручку и одну из рабочих тетрадей в карман куртки. Потом направилась к двери, взяла папины лыжи, ботинки и палки и вышла на улицу. Добравшись до дуба, аккуратно пристроила все так, чтобы было не видно с дороги. И тогда побрела к центру.

Мне отчаянно хотелось обернуться, посмотреть на дом, попрощаться, но я не позволила себе так поступить. Боялась, что, предавшись минутной слабости, не выдержу, побегу обратно, и какой нам всем от этого будет толк? Зачем мне доживать до дня рождения? Хочу ли я вообще до него дожить, если мама умрет в оставшиеся до него дни?

Так что я смотрела прямо вперед и продолжала путь. Первую милю идти пешком было не так уж трудно, поскольку мы с Джоном катались здесь на лыжах и утрамбовали снег. Конечно, на обледеневших участках я несколько раз падала, но в целом справлялась. Внушала себе, что остаток пути тоже будет несложным, что есть надежда добраться до центра, возможно, получить письмо от папы и вернуться домой.

Люблю пудрить себе мозги.

Но следующие две мили были просто зверскими. Думаю, с самого Рождества здесь никто не ходил. Через какое-то время я поняла, что не могу больше шагать, уселась в снег и толкала себя вперед. Наполовину гребла, наполовину скользила. Остатки сил ушли за несколько метров, и, чем больше усилий я прилагала, тем больше меня тянуло сдаться и позволить себе умереть прямо на месте.

Но потом воображение нарисовало мне пиццерию и папу, который говорит, что это никакой не рай. Если письмо все же пришло, я должна об этом узнать. Смерть подождет еще несколько часов.

Мне здорово полегчало, когда я доползла до места, где снова можно было передвигаться вертикально. Я вымокла до нитки и дико замерзла, но, встав на ноги, почувствовала, что у меня еще есть и достоинство, и цель. Почувствовала себя человеком, а это придало сил.

Очень страшно было видеть, как мало труб, из которых идет дым. Я все равно не могла пойти в один из этих домов и попросить: спасите меня, накормите меня, накормите мою семью – меня бы просто вышвырнули. И мы бы так поступили, приди кто-то к нам на порог.

Но увидеть так много безжизненных домов… Я знала, что часть людей просто уехала, пока это еще было возможно. Но остальные, должно быть, умерли – от гриппа, холода и голода.

А мы до сих пор были живы: мама, Мэтт, Джонни и я. И я оставила записки. Люди узнают, что я существовала. Это дорогого стоит.

Чем ближе к центру, тем легче было идти. Но, чем ближе я к нему подходила, тем меньше признаков жизни встречала. Объяснить легко. Люди здесь жили бок о бок друг с другом, поэтому поначалу убирали снег. Но у них, скорее всего, не было дровяных печей, и они могли попросту замерзнуть насмерть. И грипп в тесном соседстве распространяется быстрее. Наша изоляция сыграла нам на руку, дала дополнительные недели, а то и месяцы жизни.

К моменту, когда в поле зрения появилась почта, я начала верить, что смогу добраться домой. Знала, что это бред, что дорога идет в горку, и у меня не осталось сил на преодоление того куска, где невозможно идти. Одно дело – катиться вниз, другое – заставлять себя подниматься. Сердце не выдержит, и я умру в паре миль от дома.

Но мне было плевать. Я добралась до центра города, а это был план-максимум. Пойду на почту, найду письмо от папы, где говорится, что с ним, Лизой и малышкой Рейчел все в порядке. Тогда уже будет неважно, где я умру и как. Джонни будет жить и Рейчел тоже – вот что важно.

Жутко было стоять посреди главной улицы, никого не видя, ничего не слыша и вдыхая лишь застоявшийся запах смерти. Я видела останки не выживших в холоде и голоде собак и кошек – питомцев, брошенных людьми. Наклонилась и подобрала одно тельце – посмотреть, не осталось ли какого мяса, но жалкие клочки на костях примерзли так, что их было не оторвать. Я бросила трупик обратно в снег и порадовалась, что мне не встретились человеческие тела.

А потом дошла до почты и увидела, что там тоже все мертво.

Я впала в ужасное отчаяние. Вполне вероятно, что почта вообще не открывалась с того самого дня, когда Мэтт работал здесь в последний раз. Все мои схемы, выстроенные вокруг идеи, что в город я отправилась за папиным письмом, рухнули в одночасье.

Я ушла в город умирать. Не было причин возвращаться домой и заставлять остальных смотреть на мою смерть.

Я опустилась на землю. В чем вообще смысл? Зачем даже пытаться идти обратно? Великодушнее всего с моей стороны было бы просто остаться здесь и позволить холоду убить меня. Миссис Несбитт знала, как встретить смерть. Разве я не могу поступить как она?

А потом я вдруг увидела какое-то желтое пятно. Мой мир так долго целиком состоял из всевозможных оттенков серого, что желтый чуть ли не резал глаза.

Но что-то точно желтело. Я помнила, что желтый – цвет солнца. Последний раз мы видели солнце в июле. Тогда было больно на него смотреть, и сейчас было больно смотреть на желтое.

Но это не солнце. Я посмеялась над собой – тоже мне, выдумала. Это был желтый лист бумаги, который несло по улице порывами ветра.

Он был желтый. Он был мне нужен.

Я заставила себя подняться и пойти ловить бумажку. Она дразнила меня своими ветреными плясками, но я все равно перехитрила ее и, собрав последние силы, нагнала и придавила ногой к тротуару. Наклонилась поднять ее и, выпрямившись, ощутила, как закружился вокруг меня мир. Даже держать ее в руках было здорово. Там были слова. Там было послание. Кто-то когда-то что-то сказал, а теперь я узнаю, что именно.

ГОРОДСКОЙ СОВЕТ ОТКРЫТ ПО ПЯТНИЦАМ С 14 ДО 16 ЧАСОВ

Ни даты, ни другого способа узнать, когда и зачем это написали. Но я приняла это как руководство к действию. Терять мне нечего. Все тешившие меня мечты умерли вместе с почтой. Если и городской совет окажется закрыт, это ничего не изменит.

Я пустилась в путь к ратуше. Она всего-то в паре кварталов от почты. Посмотрела на часы и увидела, что у меня еще полчаса до закрытия, если предположить, что городской совет вообще работает.

И когда я пришла туда, двери были не заперты, а внутри слышались голоса.

– Здравствуйте? – крикнула я, гордясь тем, что вспомнила слово.

– Заходите, – какой-то мужчина распахнул дверь кабинета и жестом пригласил войти.

– Добрый день, – сказала я, словно вся эта ситуация была совершенно нормальной. – Я Миранда Эванс. Живу на улице Хауэлл Бридж.

– Ясно, – ответил он. – Проходи. Я мэр Форд, а это Том Дэнворт. Приятно познакомиться.

– Взаимно, – проговорила я, стараясь поверить, что это не сон.

– Пришла подписаться на продукты? – спросил мэр Форд.

– Продукты? Можно получить продукты?

Ну точно сон.

– Видите? – сказал мистер Дэнворт. – Вот почему мало кто приходит. Люди не в курсе.

– Очень большая смертность по Хауэлл Бридж, – ответил мэр Форд. – Не было смысла идти туда. Сколько человек у тебя в семье, Миранда?

– Четверо. У моей мамы и братьев был грипп, но все они выжили. Можно получить еду на них тоже?

– Нужны свидетели, что они живы, – сказал мэр. – Но так-то каждому положен один продуктовый пакет в неделю. Так нам сказали, и этим мы тут и занимаемся.

– Программа действует уже четыре недели, – вставил мистер Дэнворт. – Так что юной леди полагается четыре.

Если это сон, то пусть он не кончается.

– Давай-ка сделаем вот что, – сказал мэр. – Подожди до четырех, когда мы официально закрываемся, и Том отвезет тебя домой на снегоходе. То есть тебя и четыре пакета. Там же проверит твои сведения, и если ты говоришь правду, то в понедельник отправим к вам кого-нибудь с продуктами для остальных. Развозка по понедельникам. Как тебе такой план?

– Не могу поверить, – сказала я. – Настоящая еда?

Мэр захохотал:

– Ну, у нас без деликатесов. И не то, что раньше продавали в «Макдоналдсах». Но консервы и всякое в коробках. Никто не жаловался.

Не зная, что сказать, я просто подошла к нему и обняла.

– Кожа да кости, – сообщил он мистеру Дэнворту. – Дошла, видать, как раз вовремя.

Мы подождали минут пятнадцать, но никто больше не появился. Наконец мэр сказал мистеру Дэнворту взять со склада четыре пакета и грузить их на снегоход.

Мне ужасно хотелось заглянуть в сумки, посмотреть, что за чудеса они таят, но я понимала, что это только задержит нас. Да и какая разница? Еда. Четыре пакета с едой. Мы целую неделю не будем голодать.

Путь, который занял у меня три часа пешком, мы проехали на снегоходе за двадцать минут. Мы словно летели, а мимо неслись дома.

Мистер Дэнворт подъехал прямо к дверям веранды. Шум мотора, очевидно, вызвал суматоху, потому что все мои стояли возле двери, когда я постучала.

– Что ж, вижу, ты говорила правду, – сказал мистер Дэнворт. – Я определенно наблюдаю тут троих человек, и все они выглядят страшно изголодавшимися.

– Я помогу вам занести пакеты, – сказала я.

Мне было невероятно важно поучаствовать в этом – внести в дом продукты, которые спасут нас всех.

– Годится, – откликнулся он. – Только не надрывайся.

В итоге он внес три, а я один, но неважно. Потом он дал маме на подпись бумагу, где говорилось, что в продуктах нуждаются четверо.

– Вернемся в понедельник, – сказал он. – Не могу гарантировать, что сможем привезти все двенадцать, на которые вы имеете право, но семь, думаю, осилим. Три за эту неделю и четыре на следующую. После этого можете рассчитывать на четыре пакета в неделю, пока что-нибудь не изменится.

Мама всхлипывала. Мэтт смог пожать руку мистеру Дэнворту и сказать спасибо. Джон был занят исключительно тем, что копался в пакетах и показывал нам всем свои находки.

– Берегите себя, – сказал мистер Дэнворт. – Худшее позади. Сумели дожить до этого дня, сумеете и дальше.

– Можно мы поужинаем сегодня? – спросил Джон сразу после ухода мистера Дэнворта. – Пожалуйста, мам. Только сегодня?

Мама вытерла слезы, глубоко вдохнула и улыбнулась:

– Едим сегодня. И будем есть завтра и в воскресенье.

На ужин были сардины, грибы и рис. А на десерт (десерт!) – сухофрукты.

Второй раз за день дали электричество – как раз когда мы ели.

Может, это рай для дураков, но все равно – рай.

18 марта

Электричество включили, когда мы пировали нутом, чечевицей и морковкой.

– Ну-ка, – сказала мама, – попробуем постирать.

И мы попробовали. Без воды в трубах это оказалось непросто, пришлось вручную заливать воду в машинку для стирки и полоскания. Но это все равно легче, чем делать все руками. Мы перестирали все постельное белье, и тока хватило почти на полный цикл сушилки.

Отпраздновали это помывкой голов. По очереди намыливали друг другу волосы. Мама настаивала, чтобы обтирались мы ежедневно, но помыть голову с шампунем – редкая роскошь.

А вечером снова появилось электричество. Минут на десять или около того, но все равно. Сделали ужин в микроволновке.

Ужин в микроволновке! Самые прекрасные слова из всех, которые я когда-либо писала.

19 марта

В кладовке все еще три пакета с едой, но я вижу, что мама нервничает насчет завтрашнего дня. Похоже на электричество. Оно включается и выключается произвольно. И ты не можешь рассчитывать на него.

Но пусть с едой все очень ненадежно, можно подкормить Джона, а это успокоит маму.

20 марта

Мой день рождения.

Мне семнадцать лет, и я жива, и у нас есть еда.

Мистер Дэнворт лично приехал сегодня и привез десять пакетов с продуктами.

– Мы знаем, что должны вам больше, но пока только так. В следующий понедельник ждите положенные вам четыре.

Еды очень много, и она такая дивная. Сухое молоко. Клюквенный сок. Три банки тунца. Я бы долго могла перечислять, но это неважно. Главное – пища, и она позволит нам продержаться еще несколько недель, и потом привезут следующую партию.

В честь дня рождения мама позволила мне самой выбрать меню. Я порылась и нашла пачку макарон с сыром. Из доступного нам это самое близкое к пицце.

Мы все еще многого не знаем. Можно лишь надеяться, что папа, Лиза и малышка Рейчел живы. И бабушка. Сэмми, и Дэн, и все остальные люди, уехавшие отсюда. Грипп прошелся по всей стране, а возможно, и по всему миру. Нам повезло, что мы пережили его. Большинству людей не повезло.

Электричество включают и выключают, и непонятно, когда оно станет стабильным. Дров у нас пока хватает, и Мэтт набирается сил (сегодня он поднялся на десять ступенек и только по маминому настоянию не пошел до самого верха). На улице полно снега, значит, воды нам хватит. Небо по-прежнему серое, и, хотя температура уже неделю не опускается ниже минус восемнадцати, какие-нибудь минус пять кажутся недостижимым блаженством.

Но сегодня не тот день, чтобы тревожиться о будущем. Чему быть, того не миновать. А сегодня праздник. Завтра день станет еще немного длиннее. Завтра я проснусь, и моя семья, мама и братья, будут рядом со мной. По-прежнему живые. По-прежнему любящие меня.

Джонни как-то спросил меня, зачем я до сих пор веду дневник, для кого я пишу. Я и сама себе задавала этот вопрос, особенно в совсем уж плохие дни.

Иногда мне кажется, я пишу его для людей, которые будут жить лет через двести. Пусть узнают, какая у нас была жизнь.

Иногда я думаю, что пишу его для тех времен, когда никаких людей уже не будет, но бабочки научатся читать.

Но сегодня, когда мне семнадцать, я сытая и в тепле, я веду этот дневник для себя, чтобы вечно помнить жизнь, какой мы ее знали и какой мы ее знаем, веду для тех времен, когда мы наконец выйдем с веранды.

1

В американской школьной системе 12 классов, последние четыре – старшая школа.

2

Игрок второй базы в бейсболе.

3

Бейсбольный клуб в Нью-Йорке.

4

Американский новостной телеканал, придерживающийся консервативной ориентации.

5

В некоторых штатах США во время снегопадов прекращаются занятия в школе.

6

Бейсбольный клуб в Филадельфии.

7

Бейсбольный клуб в Питтсбурге.

8

Бейсбольные клубы в штате Нью-Йорк.

9

YMCA (Young Men's Christian Association) – Юношеская христианская ассоциация.

10

День памяти погибших в войнах, отмечается в США 31 мая.

11

Ассоциация восьми частных американских университетов, расположенных в семи штатах на северо-востоке США.

12

«Молочная королева» – сеть кафе с фастфудом и развесным мороженым.

13

Бейсбольная команда из Бостона.

14

Домашний стадион «Ред Сокс».

15

Великая депрессия в США – грандиозный экономический спад 1929–1933 гг., когда многие люди остались без работы и средств к существованию.

16

Американский десерт из молочного шоколада и маршмеллоу, что-то вроде шоколадной помадки или шоколадной колбаски.

17

В США есть традиция устраивать праздники, на которых будущим родителям дарят вещички для малыша.

18

Праздник в США, первый понедельник сентября.

19

Персонаж американского мультфильма, большой любитель шпината.

20

Знаменитый американский мюзикл, где главную роль исполнила Джули Эндрюс.

21

На здании Уан-Таймс-сквер в Нью-Йорке подвешен «Шар времени», который 31 декабря опускается по особому флагштоку; шар достигает земли ровно в полночь.

Content

Сьюзан Бет Пфеффер
Жизнь, какой мы ее знали

Весна

Часть первая

Часть вторая

Часть третья

Часть четвертая

Часть пятая

Лето

Часть шестая

Часть седьмая

Часть восьмая

Часть девятая

Часть десятая

Осень

Часть одиннадцатая

Часть двенадцатая

Часть тринадцатая

Часть четырнадцатая

Часть пятнадцатая

Часть шестнадцатая

Часть семнадцатая

Зима

Часть восемнадцатая

Часть девятнадцатая

Часть двадцатая

Часть двадцать первая

1