Саммер Хэйлоу

Истинный принц

Глава 1

В библиотеке тихо, и мой покой совершенен. Или был бы таковым, если бы моя добрая фея не наблюдала, как я стою на лестнице и смахиваю пыль с корешков книг – один за другим. То, когда она откроет рот и тем самым разрушит все волшебство этого зимнего дня – только вопрос времени.

С самого раннего утра хлопья снега густо кружатся над нашим домом, а лампы горят целый день. Еще год назад мы экономили бы на масле для ламп, но приятное преимущество моего замужества состоит в том, что денег у нас на данный момент более чем достаточно. Недостатки тоже есть. Один из них заключается в ошибочном убеждении моей феи-крестной в том, что я с нетерпением жду ее добрых советов относительно моей семейной жизни.

– Вместо того чтобы переставлять на полках книги, которые тебе прислал Испе́р, и вытирать с них пыль, ты бы лучше их почитала.

– Моя дорогая почтенная фея, ты забыла – мы об этом уже говорили.

– То была крайне тщетная дискуссия, если ты это имеешь в виду.

– Вообще-то это была не дискуссия, – говорю я, – а четкий приказ с моей стороны, который гласил: пожалуйста, оставь меня в покое! Я свободный человек.

– Свободный? Ну да.

– Если для тебя узы брака означают нечто вроде тюремного заточения, то я понимаю, почему ты так долго избегаешь замужества.

Моя фея игнорирует эту провокацию и тихонько фыркает себе под нос. Однако уже спустя несколько минут переходит к очередной атаке:

– Хочется только пожалеть твоего мужа. Он так старается, а ты его ни капельки не поддерживаешь.

– Я и не знала, что тебя это как-то касается.

– Не касается? Меня? – расстроенно восклицает она. – Неужели ты думаешь, что одна в этом мире?

Я тяжело вздыхаю и критически оглядываю свою фею: эта женщина едва ли больше гнома, но ее голос ошеломляет, как и вкус в одежде, а вернее, его абсолютное отсутствие, что регулярно вызывает у окружающих изумление и озадаченное покачивание головой. К тому же моя фея верит в самые нелепые призрачные видения и, насколько мне известно, у нее кроме меня нет ни одной подруги. Учитывая все эти предпосылки, было бы разумно, если бы она иногда, ну, время от времени, – как и любой другой человек, – испытывала какую-никакую неуверенность в себе. Но не тут-то было! Она всегда все знает лучше меня, и каждый раз, когда я противоречу ей, превращается в упрямого нервного монстра, который настойчиво пилит меня, пытаясь добиться своего.

– Выходя замуж, ты брала на себя обязательство, – объявляет она, наконец, тоном, который окончательно разрушает ту сонную, уютную атмосферу, которая так воодушевляла меня до этого. – Тебе нужно сделать все возможное, чтобы стать культурной и образованной дамой, дабы император однажды принял тебя. Если ты и дальше продолжишь в том же духе, император так и будет гонять своего сына по всему миру просто для того, чтобы удерживать его на расстоянии от тебя. Сколько раз Испе́р был здесь с тех пор, как вы поженились? Три раза? Четыре? У твоего мужа есть план! Он хочет, чтобы тебя принимали при дворе. Но ты предпочитаешь квасить капусту, протирать пыль с книг и вычищать сарай, как какая-то служанка. Продолжай в том же духе, и однажды он и вовсе не вернется!

Я в шаге от того, чтобы выхватить с полки огромный тяжелый фолиант и швырнуть его в мою фею. Вот бестия! Всем своим гномьим весом с размаху ударила по самому больному месту. Видя ее торжествующее выражение лица, я решительно тянусь к «Жизни Хигготи Вутцби» и угрожающе поднимаю книгу в воздух. К сожалению, этот толстый том – подарок Испе́ра, и он настоятельно рекомендовал мне его прочитать. Я так и не продвинулась дальше четвертой главы, но судя по толщине книги, Хигготи Вутцби дожил до глубокой старости.

Моя фея снова открывает рот:

– Нет! – кричу я. – Хватит! Я никому ничего не должна, тем более – императору! Я не хочу, чтобы меня принимали при дворе. Я делаю то, что хочу, понятно? Испе́р знал, во что ввязывается.

– А если он знал, тогда почему хочет изменить тебя?

– И вовсе не хочет. Просто у него проблемы с отцом.

– У всех у нас проблемы с его отцом, моя дорогая. – Моя фея говорит это полушепотом, тем нарочито-примирительным тоном, который кажется мне еще более агрессивным, чем те открытые нападки, к которым она прибегала раньше. – Потому что его отец, к сожалению, глава нашей страны и самый могущественный человек в мире. Его желание – закон. И он, видимо, желает, чтобы брак его сына закончился как можно скорее. Его стратегия ясна как день: он позаботился о том, чтобы Испе́р проводил в Амберлинге несколько дней в году, делая ставку на то, что постепенно вы отдалитесь и станете равнодушны друг к другу. Тебе восемнадцать, Испе́ру двадцать один, а в этом возрасте любовь приходит и уходит очень быстро.

«Жизнь Хигготи Вутцби» в моей руке вдруг становится почти неподъемной. Мимолетный приступ отчаяния и уныния заставляет меня вернуть книгу обратно на полку, вместо того чтобы попытаться убить мою фею. Каждый раз, когда снова вижу Испе́ра, он кажется мне чужим. Вероятно, так происходит потому, что я никогда не знала его особо хорошо. Но это не меняет того факта, что каждый раз мы вновь влюбляемся друг в друга и едва ли в состоянии расстаться. Но как долго это будет продолжаться? Год? Три года? Или на самом деле до конца наших дней?

– А поскольку твой муж гораздо умнее и дальновиднее тебя, – безжалостно продолжает моя добрая фея, – он хочет убедиться, что однажды его отец примет тебя в императорском дворце, и ты так его очаруешь, что он забудет обо всех своих оговорках и одобрит тебя как члена императорской семьи, несмотря на то, что ты не можешь похвастаться ни малейшим проявлением магического таланта. Вступая в семью могущественных магов, нужно компенсировать недостаток одаренности другими сильными сторонами. Ты, в принципе, умная девушка. А будь у тебя образование и прекрасные манеры…

– Забудь об этом! – перебиваю я. – Я не собираюсь меняться только ради того, чтобы от меня не сбежал муж!

– Во-первых, – возражает моя фея. – Тебе нужно не меняться, а чему-то учиться. Это еще никому не повредило. Во-вторых, развод грозит разорением не только тебе, но и твоим сестрам. У вас нет ничего общего, а брачный контракт, на котором настоял император, гласит, что, если ты надоешь Испе́ру, то останешься у разбитого корыта.

– Он никогда не бросит меня на произвол судьбы. Даже если разлюбит.

– Ха! – восклицает моя фея. – Ты – наивное, невежественное дитя! Развод меняет людей. Ненависть после него становится едва ли не больше, чем любовь когда-то. А ведь есть еще ущемленная гордость. Может, ты и сумеешь забрать себе несколько безделушек, которые он тебе подарил, но этого не хватит, чтобы всю жизнь кормить себя и своих сестер.

Я делаю глубокий вдох, но прежде, чем успеваю что-то ответить, она продолжает свои причитания:

– Кроме того, тебе стоит подумать и о том, что потеря благосклонности Испе́ра будет значить для Амберлинга. Для нашей провинции это станет настоящей катастрофой.

– Хватит! – кричу я. – Иди домой. Пробуй ингредиенты своего любимого варенья из виски, пока не увидишь, как в воздухе летают золотые короны, но, пожалуйста, оставь меня в покое!

– Нет, ты…

– Ты живешь не здесь, – холодно добавляю я. – Но, кажется, в последнее время ты совершенно об этом забыла. Как по мне, ты бываешь здесь слишком часто. Так что ступай!

Внезапно моя фея выглядит еще меньше, она словно съеживается и выглядит подавленной. Я ранила ее чувства – ранила намеренно, но теперь мне снова ее жалко. Ее взгляд медленно устремляется к окну, и пока моя фея смотрит, как на улице все падает и падает снег, я понимаю, что давят на нее вовсе не мои резкие слова.

– Я бы пошла, но… – произносит она и замолкает.

– Король-Призрак приближается, – заканчиваю я ее предложение. – Ну что ж. Тогда просто посиди здесь, пока не прекратится снегопад, а я найду место, где смогу дышать свободно.

С этими словами я иду к двери, но моя фея по-прежнему взволнована:

– Куда ты хочешь пойти?

– В сад, насыпать корма в кормушки.

– Но ведь там небезопасно! Там же не видно ни зги! Ты можешь отойти от дома только на расстояние длины трех рук, дальше нельзя! Король-Призрак там, я чувствую это!

Суеверия моей феи порой более утомительны, чем ее лекции о моем заранее обреченном браке.

– Где ж мне взять такие длинные руки, чтобы добраться до кормушки? – с издевкой вопрошаю я. – Нет, так не пойдет.

И прежде, чем моя фея успевает что-то ответить, я тороплюсь выйти из библиотеки. Я не верю в Короля-Призрака и в его жутких подданных, которые в метель заманивают заблудших путников в свое Царство и якобы удерживают их там навечно. Но когда выхожу из дома через дверь в салоне, ведущую в сад, и бреду сквозь тихое и абсолютно белое ничто, я чувствую необъяснимый страх. С тех пор, как год назад осенью увидела, как из реки поднимается туманная нимфа, старые истории и песни, которые моя мама рассказывала мне, когда я была еще очень мала, обрели для меня новое значение. Чрезвычайно жуткое значение.

Возможно, он действительно существует, этот призрачный мир, который моя фея так любит и которого так боится. Сегодня мало кто помнит старую веру, и точно так же, как канула в небытие она, темные короли и ведьмы тоже не являются больше частью нашего мира. Они ушли, и не осталось дверей, которые вели бы в те края, где скрывается Король-Призрак или подобное странное существо. Надеюсь.

Наконец, среди снежной вьюги я различаю очертания кривого бука. С птичьим кормом в заплечной сумке поднимаюсь по лестнице, а оттуда карабкаюсь по веткам к тому месту, где висит кормушка. Это каменный домик, который много лет назад я нашла на грязном пастбище у дороги. Отец тогда рассказал мне, что такие домики есть по всей стране. В древности они служили странникам и бездомным почтовыми ящиками, в которых те оставляли свои письма.

В детстве я каждый день забиралась на дерево и проверяла домик, надеясь, что какой-нибудь путник вложит в него письмо для меня, но все, что находила моя рука – только мох, пауки и высохшие листья. Однажды зимой отец предложил повесить дом на буке, чтобы от старого почтового ящика была польза для птиц. С тех пор он там и висит, а я наполняю его зерном, как только выпадает первый снег.

После многих лет практики я точно знаю, на какую ветку встать, как повернуться и потянуться, чтобы добраться до маленького каменного домика, висящего в воздухе. Я просовываю руку внутрь домика и начинаю высыпать зерна, когда чувствую, что кончики пальцев сталкиваются с неожиданным сопротивлением. Бумага – в кормушке лежит бумага!

Я с недоверием вытаскиваю из кормушки нечто, похожее на письмо. Сложенный втрое, выцветший, покрытый коричневатыми пятнами лист бумаги, закрытый печатью из черного воска. Сначала я какое-то время просто смотрю на него, затем кладу в карман и продолжаю насыпать корм в кормушку. После немного наблюдаю за тем, как птицы подлетают и без малейшего страха забираются в домик. Однако вскоре любопытство побуждает меня спуститься по лестнице вниз. У подножия дерева меня ждет, громко и выжидательно мяукая, наш толстый кот Гворрокко. О чем только думает это создание? Что я сейчас вытащу из кармана птицу и запихну ее в его раскрытую пасть?

Вместо вкусной птички достаю из кармана письмо, и Гворрокко приходит в ужас. Он выпучивает на бумагу глаза, и все волоски на его шерсти встают дыбом. Кот стоит совершенно неподвижно, потом начинает злобно шипеть (или это приглушенный визг?) и убегает так быстро, словно за ним гонится стая охотничьих собак Випа.

Снег все продолжает идти. Он падает с неба огромными хлопьями, и мне не видно ни нашего дома, ни тропинки, ведущей к нему. Я осматриваю странное письмо со всех сторон и, так и не сумев представить, кто мог бы мне его отправить, наконец, ломаю печать. Письмо написано черными чернилами, почерк прост и лишен всякой вычурности, размашистые буквы выведены решительной рукой. Послание чрезвычайно короткое.

«Начинается, – написано на бумаге. – Готовься, дочь нечестивой!»

Я нерешительно оглядываю белизну нашего сада. Людей, знающих, что человек, которого большую часть своей жизни я считала своим папой, не был моим биологическим отцом, очень мало. В ночь моего рождения он принес меня из постоялого двора с дурной славой, что носит дурацкое название «Хвост Аллигатора», и воспитал так, как если бы я была его родной дочерью.

Моя мать была одной из тех молодых девушек, которые зарабатывали себе на жизнь в этом кабаке. Ее звали Джана. Я ничего о ней не знаю, кроме жутких песен и историй, которые она пела и рассказывала мне всякий раз, когда навещала меня. Она умерла до того, как мне исполнилось шесть. С прошлого лета я дважды пыталась расспросить о ней хозяина «Аллигатора». Однако оба раза он реагировал грубо и почти враждебно. «Оставь это дело, дитя! – ворчал он. – Что было, то прошло, а императору об этом знать не следует».

Нет, император ни в коем случае не должен был узнать, что моя мать была проституткой. Но тот, кто написал это письмо, кажется, знает мою тайну. Он хочет напугать меня? Угрожать мне? Или он знает о моем настоящем отце то, что следует знать и мне?

– Мой отец живет здесь? – спрашивала я хозяина «Аллигатора». – Это безмозглый парень из города? Или моряк, который так и не вернулся? Кем он мог быть?

– Откуда мне знать?

– Он ей нравился?

Ничего не сказав, хозяин «Аллигатора» повернулся ко мне спиной и ушел. Просто оставил мой вопрос без ответа. Но именно то, что он отверг меня вместе с моими вопросами в такой бесцеремонной манере, заставляет задуматься, что история моего появления на свет, возможно, не так банальна, как кажется. А может, я просто на это надеюсь? Может, мне хочется, чтобы мои родители любили друг друга? Как убого. Здесь и сейчас для моего существования не имеет абсолютно никакого значения, что происходило в «Хвосте Аллигатора» до моего рождения. Все закончилось; ушло навсегда, когда я прибыла сюда, в этот дом и в этот сад, в первую ночь своей жизни.

Я откладываю нежданное письмо, стараясь не думать о Короле-Призраке и его жутких подданных, отхожу от заснеженного бука и бреду к садовым воротам, где на старом фонарном столбе висит вторая кормушка. Следы, которые я оставила десять минут назад по дороге к кривому дереву, давно исчезли под свежим снегом. Какое-то время я не вижу вообще ничего – ни дома, ни деревьев, ни тропинки, ни забора.

– Клэри?

Голос, зовущий меня, – вполне земной. Он звучит как голос Випа, но этого не может быть, потому что бывший кронпринц Амберлинга уже три месяца пребывает в имперской столице, Толовисе, обучаясь дисциплине, которая, вероятно, называется: «Как мне управлять провинцией, которая раньше была моим собственным королевством?»

Знакомое фырканье и тяжелое дыхание приближаются ко мне, и вот передо мной вырисовываются очертания охотничьих собак Випольда. Радостно лая, они бросаются ко мне, повизгивая, запрыгивают на меня и пытаются дотянуться до моего лица своими длинными языками. Можно было бы, конечно, чувствовать себя польщенной, но эти бездумно счастливые собаки исполняют ровно то же самое со всеми людьми без исключения – даже с Этци, к ее величайшей досаде.

Охваченная их жизнерадостностью, я опускаюсь на колени и приветствую животных с тем же преувеличенным энтузиазмом, с каким они приветствуют меня. Думаю, в их слюнявых ртах живет своя магия, потому что, пока я тщетно сопротивляюсь тому, чтобы меня свалили в снег, весь мрак из меня улетучивается. Я чувствую себя свободной от невидимых существ, пересекающих границы миров, чрезмерно тревожащихся фей и безумных посланий из птичьих кормушек.

– Они не могли дождаться, чтобы увидеть тебя! – кричит Вип, едва успев появиться из-за завесы снегопада. – Прямо как я. Мой первый путь – к тебе.

Месяцы, которые Випольд провел в Толовисе под пятой имперского суперинтенданта, похоже, ничуть не расстроили его. Он выглядит таким же бодрым и расслабленным, как и всегда.

– Добро пожаловать домой, Вип! Я думала, ты вернешься только весной.

– Так и будет. Я здесь всего на несколько дней – приехал навестить родителей. А еще хотел рассказать тебе кое-что, о чем узнал в Толовисе. Решил, что будет лучше поговорить с тобой лично. Никогда не знаешь, в чьи руки попадет письмо.

– Что-то серьезное?

– Ну, не на государственном уровне, – отвечает он. – Но… в личном плане – серьезно.

– Тогда давай поговорим об этом прямо здесь. Мои сестры жаждут новостей и набросятся на тебя с вопросами, как только мы войдем в дом.

Вип смотрит вверх, на потемневшее от снега небо.

– Мы можем где-нибудь укрыться?

– Пойдем со мной, – говорю я и веду его к сараю, где моя фея однажды подарила мне занавеску яблочно-зеленого цвета, которую ошибочно приняла за бальное платье.

– Раз уж ты упомянула своих сестер, – говорит Вип, пока тащится следом за мной. – Правдивы ли те слухи, что я слышал о Каникле и нашем новом поваре?

– А что ты слышал?

– Что Каникла, забыв о своем положении, бегает за ним как маленькая собачонка.

– Нет-нет, все как раз наоборот! Это он за ней бегает. Сестра без ума от творений, которые он для нее придумывает, и я могу это понять. Ты хоть раз пробовал коричные крендели, которые он назвал «Сахарными губками Никлы»? Или пряники под названием «Никла с перчиком»? Они настолько восхитительны, что я, чего доброго, скоро стану круглой, как шар.

– Ты меня удивляешь.

– Почему?

– Так нельзя, – объясняет Вип. – Невестка императорского сына не может бродить по рынку с нашим поваром и советоваться с ним в выборе зелени для супа. Тем более когда повар женат и по крайней мере лет на десять старше нее.

– Ну, как видишь, может.

Вип качает головой.

– Ты – практически глава семьи, поскольку твое положение предполагает заботу о сестрах. Твой долг: заставить Каниклу опомниться и объяснить ей, что она должна воздержаться от подобного поведения. То, что они с поваром творят, вредит твоей репутации!

– Что они сделали с тобой в Толовисе, что ты вдруг стал таким поборником морали и нравственности?

– Совершенно ничего. А вот ты в последнее время, кажется, утратила понимание того, что правильно, а что нет.

– Так было всегда. Просто ты слишком поздно это заметил.

– А что по поводу всей этой истории сказала бы твоя мать?

– Мачеха, ты имеешь в виду? Она заперла бы Каниклу в ее комнате без конфет, пока та не разрыдается и не поклянется в слезах держаться подальше от повара. Но я ничего подобного не сделаю. По мне так пусть Каникла делает, что ей нравится.

– Ты несешь ответственность за свою семью, – возражает Вип. – Тебе следует понимать, что это значит.

– Боже, ты точь-в-точь как моя фея-крестная, – говорю я, толкая дверь в сарай. – Я не для того в течение довольно долгого периода времени стирала белье Каниклы, опорожняла ее ночной горшок и стряхивала крошки пирога с ее простыней, чтобы теперь, выйдя замуж за принца, стать ее надсмотрщицей. И если ты не хочешь со мной поссориться, то не читай мне лекций, а просто расскажи новости из Толовиса!

Вип закрывает за собой дверь сарая, и мы вдруг оказываемся в темноте. Окна здесь есть, но они серые от грязи и в них почти не проникает дневной свет. Вспыхивает спичка, и в ее свете Вип осматривает помещение в поисках свечи или лампы. Напрасно.

– В Толовисе такого не бывает, – печально говорит он, когда пламя гаснет и возвращается тьма. – Даже самый простой человек может сотворить небольшое световое заклинание. Что-то, называемое магикалией, проходит через кончики пальцев людей и позволяет им использовать магию для упрощения повседневной жизни.

– Надо же, как им повезло.

– Я хочу сказать, что мы странная маленькая провинция, Клэри. Отсталая, незначительная и капризная с точки зрения Империи. Я заметил это еще в Военной Академии, но тогда я был среди дворян из влиятельных семей. Я думал, что магические достижения касаются только высшего класса, но теперь знаю, что в Империи колдовать могут все люди. Может, это умение проявляется у них в незначительной степени, но в отличие от нас, жителей Амберлинга, они могут это делать. Мы же совершенно бездарны в том, что касается магии, за некоторыми исключениями, к которым относятся наши феи-крестные.

– Еще одна причина избегать Империи.

– Но ведь теперь мы ее часть.

– Ага, отсталая и капризная, как ты мне только что объяснил.

– Этого нельзя отрицать, – задумчиво произнес Вип. – Жизнь в Толовисе восхищает меня, но…

Он замолкает, потому что мне наконец удалось найти шкаф для инструментов и выдвинуть ящик, в котором лежат несколько свечных огарков. Вытащив тот из них, что подлиннее, Вип зажигает еще одну спичку, держит ее возле фитиля, пока свеча не начнет гореть.

– Но? – спрашиваю я, вставляя огарок в тиски верстака.

– Я вообще не понимаю, как мы смогли продержаться так долго, – говорит он. – Как мы могли удерживать наши границы против Империи, обычные граждане которой магически намного одареннее нашего населения?

– Магия – это еще не все.

Мы оба не отрываем взгляд от пламени, мерцающего над тисками. То, что рассказывает Вип, не является для меня таким уж большим сюрпризом. Испе́р все время повторяет, что люди здесь, в Амберлинге, – странные, причудливые упрямцы, и самая упрямая из них – я.

– Ну, – говорит Вип, – вообще-то я не собирался читать тебе лекции о том, насколько отсталая у меня, оказывается, страна. Возможно, у нас есть другие сильные стороны, помимо общедоступной магии. Кроме того, теперь мы находимся под защитой императора, а посему не имеет значения, что мы умеем или не умеем делать. Мы станем извлекать выгоду из достижений Империи, и нам не нужно беспокоиться о будущем Амберлинга. Меня больше беспокоит кое-что другое.

– Мы переходим к серьезному личному вопросу?

Вип смущенно откашливается.

– Да, – признается он. – Он касается твоего мужа.

– Я слушаю.

– Можешь себе представить, насколько популярны в Толовисе оба императорских сына. По всей Империи, то есть практически по всему миру, ими восхищаются, обожают и почитают, ибо они не только сыновья императора, но и два необычайно талантливых волшебника.

– Да, – отвечаю я. – Несмотря на всю мою отсталость, на это у меня воображения хватает.

– Я ожидал, что меня станут расспрашивать, со мной будут говорить о том, что девушка из моей страны замужем за вторым сыном императора. Я предполагал, что они слышали о бывшем королевстве Амберлинг в связи с этим событием. Но никому в Толовисе ничего не известно ни про Амберлинг, ни про вашу свадьбу. Они смеются надо мной, когда я начинаю об этом говорить.

Я пытаюсь взять себя в руки, пытаюсь успокоиться, но тело бьет тревогу. Мое сердце бешено колотится о ребра и при этом так громко стучит, что в ушах тоже начинает шуметь.

– И что это значит? – спрашиваю я. – Что император держит свадьбу Испе́ра в секрете?

– Не только император. Испе́р и все остальные члены императорской семьи, по-видимому, тоже.

– Почему?

– И ты еще спрашиваешь?

Действительно, зачем спрашивать? Я и сама могу ответить. Они поступают так, потому что это – позор. Для императорской семьи этот брак не несет пользы. Вдобавок ко всему однажды он может закончиться, и тогда этот вопрос уладится сам собой. Никто ничего не заметит и не узнает.

Невесту Испе́ра знают только в Амберлинге – и больше нигде.

– Мне очень жаль, – говорит Вип.

Я молчу и смотрю на пламя свечи. Внезапно оно мерцает, вспыхивает сильнее и вскоре гаснет без малейшего ветерка.

Глава 2

Несмотря на то, что откровения Випа преследуют и не дают мне покоя весь оставшийся день, своей фее я об этом ничего не рассказываю. Это только подтолкнет ее к дальнейшим литаниям по поводу краха моего брака в обозримом будущем. И все же мне очень хочется показать ей письмо, которое я нашла в кормушке. Я дожидаюсь, пока Этци и Каникла не отправятся спать поздним вечером, а мы обе не останемся наедине перед камином.

Мой линдворм Львиное Сердце распластан на полу, извиваясь вокруг наших двух кресел так, чтобы полностью вписаться в размеры салона. Как и все представители его рода, он спит с открытыми глазами, а когда выдыхает, то выбрасывает в воздух крошечные облачка дыма. Он не может извергать огонь – для этого он находится в чересчур дальнем родстве с настоящими драконами, но в самые холодные дни мне нравится греть руки над его ноздрями. Очень удобно.

Моя фея, уже выпившая свой чай с добавкой «для души» (как она это называет), с завидной регулярностью натыкается на поджатый хвост Львиного Сердца – собственно, каждый раз, когда ей из-за усердного потребления чая приходится снова и снова посещать укромную комнатку за гардеробом.

И вот сейчас, когда она возвращается после очередного похода, я достаю письмо и рассматриваю его в отблеске пламени камина.

«Начинается, – по-прежнему написано там. – Готовься, дочь нечестивой!»

Я переворачиваю и кручу бумажку в руках в поисках дополнительных подсказок, но ничего не нахожу.

– Что это? – с любопытством спрашивает фея.

На самом деле, она говорит: «Что… ой… упс?», потому что недостаточно высоко поднимает ногу над хвостом моего дракончика, но я все равно ее понимаю.

– Это письмо, которое я нашла в снежном буке.

– В святыне?

– Это не святыня, а потрепанный годами почтовый ящик.

– Конечно, это святыня! – возражает она. – В них странники оставляли небольшие подношения и пожелания богам и духам. Они просили их о безопасном путешествии.

– Так или иначе, теперь это кормушка, и сегодня днем я обнаружила в ней сомнительное послание. И сейчас я хочу узнать от тебя, снабжена ли эта бумажка какой-нибудь магической чепухой или это просто пошлая записка от злонамеренных людей?

Моя фея-крестная хватает бумагу, падает на стул и, хмурясь, изучает ее содержание. А потом бросает улику в огонь.

– Эй, это…

Я делаю паузу, потому что бумага неестественно быстро превращается в мелкие светящиеся точки, принимающие форму головы животного. Она выглядит как…

– Черт рогатый! – вопит фея, но мне так совсем не кажется. Мне эта голова больше напоминает морду лисы с нимбом. Но что бы это ни было, оно на мгновение вспыхивает, смотрит на нас и тут же исчезает.

Моя фея вскакивает с кресла, с удивительным хладнокровием и ловкостью перепрыгивает через Львиное Сердце и несется на кухню. Сначала мне хочется остаться с отрешенным видом сидеть в кресле, словно меня это совсем не обеспокоило, но любопытство подрывает мое достоинство. И вот я тоже вскакиваю и бегу следом.

– Что случилось? – спрашиваю я. – Что это была за лиса? И что она означает?

Моя фея выдергивает луковицу из связки на потолке, почти одновременно с этим роется в отделении для столовых приборов в поисках тесака и кричит:

– Куриное яйцо и яблоко – скорее!

Я подчиняюсь, хотя подозреваю, что моя фея ведет себя неразумно. В будущем мне следует отказывать ей в добавке «для души» к чаю. Как известно, это не делает людей более рациональными.

Тем временем моя фея находит большой нож и принимается кромсать им лук. Не могу на это смотреть, но она и в самом деле режет только лук, а не свои пальцы, и в конечном итоге у нее остается половинка луковицы, четверть луковицы и две восьмых части луковицы. Далее наступает очередь яблока.

– У нас есть рыбий глаз? – спрашивает она.

– В холодильном погребе, – говорю я. – В рыбьей голове.

– Принеси.

– Уверена?

Свирепый взгляд феи, треск, с которым тесак падает на разделочную доску, и две подскочившие в воздух половинки яблока заставляют меня поторопиться. И хотя в этот момент я серьезно считаю, что мои действия попахивают сумасшествием, все же вытаскиваю из бочки с кусками льда замороженную селедку и спешу обратно на кухню, где моя фея складывает части лука, разрубленное яблоко и яйцо вместе со скорлупой в котелок и заливает все это кружкой пива.

– Вообще-то это должна быть медовуха, но нам так быстро ее не раздобыть, – извиняющимся тоном поясняет она. – Давай помоги мне повесить котелок над огнем. Принесла рыбий глаз?

Я подаю ей мерзлую селедку, и она снова пускает свой тесак по воздуху и отрубает ей голову. Так быстро, что я едва успеваю разглядеть, как оставшаяся часть рыбы соскальзывает со столешницы и попадает в пасть скрывающегося внизу Гворрокко. Кот выглядит потрясенным, вероятно потому, что рыба примораживает ему язык, но это не мешает толстяку сбежать из кухни с добычей. Ведь уже бывало так, что я под угрозой сурового наказания вытаскивала из его рта самые лакомые кусочки.

Но сегодня я слишком зачарована действиями моей феи-крестной, чтобы отбирать селедку у Гворрокко. Вместо этого смотрю на пар, который постепенно начинает подниматься из котелка: кипящее пиво с луком, яблоками и яйцами – не самое гурманское сочетание, скажу я вам. А когда моя фея, поплевав на рыбью голову и нашептав над ней какие-то странные изречения, опускает ее в свой бульон, мне становится окончательно ясно, что в рот этот суп я не возьму. Ни капли!

Моя фея вытирает пот со лба.

– Фух! – выдыхает она. – Все, что можно было сделать, мы сделали. Остальное не в моей власти.

Варево в котле воняет просто невыносимо. Но все, что можно было сделать, мы сделали. Ясненько. Я тоже так думаю.

– А теперь? – спрашиваю я.

– Подождем, – отвечает моя фея.

– Чего?

– Ответа, конечно.

– Не могла бы ты, если тебя, конечно, не затруднит, выразиться таким образом, – говорю я так сдержанно, как только могу, – чтобы современный, совершенно обычный человек понял, что заставляет одержимую старинными историями и призраками травницу загрязнять кухню, делая вид, что решается вопрос жизни и смерти?

– Возможно, это была ложная тревога, – признается добрая фея.

Она скептически смотрит на котел над огнем. Он не взрывается, мы не слышим голосов из загробной жизни, а из куриного яйца в дьявольском бульоне не вылупляется дракон.

– Там! – вдруг восклицает она и хватает меня за руку так крепко, что я с трудом подавляю крик. – Ты его видишь?

Она указывает не на котел, а на сумеречный свет коридора, соединяющего кухню с салоном. Там что-то движется. Но что?

Моя фея производит ужасный шум, потому что в поисках чего-то подходящего опрокидывает башню из кастрюль. Я слышу это, но не могу повернуться и посмотреть на нее, потому что существо в коридоре постепенно возникает из темноты. Хочется верить, что это Гворрокко крадется обратно на кухню, но эта штука слишком большая, слишком тонкая и слишком тенистая. Это мог бы быть силуэт лисы, если бы не был таким худым, а его уши – слишком заостренными.

Тварь тянется к котлу. Она явно борется с этой тягой, но колдовские силы в вареве моей доброй феи сильнее, чем очертания тощей лисы. Тень все больше и больше вытягивается в длину и жутким образом ползет к очагу. И вдруг его втягивает прямо в нутро кипящего бульона! Раз – и его нет! Моя фея тут же нахлобучивает на котелок огромную крышку.

– Держи! – вопит она мне. – Оно не должно убежать!

Она выбегает из кухни, оставив меня наедине с дребезжащей крышкой под руками. Котелок гудит так, словно в нем бушует буря, и мне требуются обе руки и вся моя сила, чтобы держать крышку закрытой.

В какой-то момент ярость в котле начинает угасать. Крышка перестает шевелиться, внутри становится тихо. Через несколько минут фея возвращается на кухню и ногой толкает табуретку в сторону очага.

– Я потушила огонь в камине, – объясняет она мне, забираясь на табуретку. – Теперь мы можем рискнуть. Сдвинь крышку в сторону. Но только совсем чуть-чуть, чтобы могло выйти немного пара.

Ее голова высовывается из этого приподнятого положения над краем котла, и когда я следую ее распоряжению и немного отодвигаю крышку в сторону, она принюхивается к дымку, который поднимается из котелка. Вопреки моим ожиданиям, он воняет не луком, пивом и рыбой, а источает аромат леса и грибов. Вдохнув этот запах, вижу перед своим внутренним взором картину, которая кажется мне такой реальной, будто эта сцена происходит где-то в другом месте.

Я смотрю на гостиную дома с низкими потолками: за столом сидят семь фигур – не выше детей, но со взрослыми лицами. На столе, свернувшись клубочком, лежит спящая лисица, ее шерсть слабо светится.

– Она вернулась! – восклицает карлик во главе стола. – Слишком рано.

Мех лисы внезапно перестает светиться, одновременно с этим образ в моем сознании темнеет и гаснет.

Я испытываю облегчение, потому что теперь все снова становится более или менее нормальным, за исключением феи, которая внезапно начинает хохотать как безумная.

– Фея? – озадаченно спрашиваю я, закрывая щель между котлом и крышкой. Приятный запах леса и грибов снова уступает место пронзительной рыбно-луково-пивной вони.

– Я хороша! – торжествующе кричит она. – Я о-о-очень хороша!

– В чем именно?

– Вот в этом, – поясняет она. – Это был опасный дух, который следовал за тобой по пятам, хотел повлиять на твою волю, загнать тебя в ад! Ну, или по крайней мере туда, откуда он пришел.

– В место с семью гномами?

Моя фея ошарашенно смотрит на меня.

– Откуда ты это узнала?

Я пожимаю плечами, но фея-крестная настолько вдохновлена своей способностью загонять духов обратно в ад, – и это несмотря на то, что у нее было только пиво, а не медовуха, – что мгновенно забывает о заданном вопросе.

– Мы должны разработать план битвы! – свирепо восклицает она. – Мы должны… должны… Ох, что-то мне совсем нехорошо.

Она спускается с табуретки и снова оказывается той маленькой фигуркой с поникшими плечами и слегка бегающим нервным взглядом, которая мне так знакома.

– Холодно, – шепчет она.

– Возвращайся в салон, – предлагаю ей я. – Завернись в одеяло у камина. Я принесу тебе чашку чая и капну туда кое-чего «для души», как только вылью этот отвратительный бульон в сад и открою все окна.

Она благодарно кивает.

– Да, звучит хорошо. Только… камин погас. Я ведь потушила огонь.

– Понимаю, – говорю я, хотя, в сущности, почти ничего не понимаю. Я могу связать между собой то, что огонь, в котором сгорело письмо, нужно было потушить, чтобы лисица окончательно потонула в нашем рыбном супе, но логическая связь всего этого ускользает от меня, и в конечном счете никакое объяснение в мире не меняет принципиального безумия всего происходящего.

– Клэри?

– Да, моя дорогая фея-крестная?

– Мы обязательно должны выяснить, кто эти гномы и что они замышляют. К сожалению, я понятия не имею, как нам это сделать.

– Ты думаешь, они задумали что-то плохое?

Она молчит, но испуганное выражение ее лица говорит о многом.

– Возможно, нам поможет Испе́р? Когда приедет в следующий раз.

Моя фея качает головой.

– Почему нет?

– Это дело касается духов и призраков. Нынешние волшебники ничего в этом не понимают.

– А кто тогда понимает?

– Моя бабушка знала в этом толк. Но до своей смерти она успела обучить меня малой части того, что знала. Кроме нее, был еще один сумасшедший мельник, но он тоже давно мертв.

– То есть ты – единственная, кто что-то понимает в этой области?

– Единственная, кого я знаю.

– Но где-то ведь должны быть книги или свитки, в которых старожилы нашей родины описывали старые поверья.

– Древние поверья передавались устно, – объясняет моя добрая фея. – Записывать секреты и тайны было нельзя. Они передавались в сказаниях и песнях, которым матери учили своих дочерей.

– Под этим ты подразумеваешь истории о туманных нимфах, Богах природы и подданных Короля-Призрака?

– И их тоже. Но настоящее знание намного сложнее. Оно находится в крови и должно быть разбужено, как разбудила его во мне моя бабушка. К сожалению, большая часть этой крови вымерла.

– О, ну хватит уже этих высокопарных речей о крови. Разве ты не можешь просто задать бабушке вопрос? Ты всегда убеждаешь меня, что нужно говорить с духами мертвых.

– Хм, да.

– Что да?

– Нужно, но поговорить с бабушкой мне еще не удавалось никогда.

Тот триумфальный всплеск восторга, который пять минут назад поверг мою фею-крестную в экстаз, прошел. Удрученная, без сил, она плетется прочь из кухни.

Какое-то время я нерешительно стою на одном месте и только тогда замечаю дрожь в теле. Что, черт возьми, делали эти гномы? Что они собирались сделать со мной? Словно все несчастье заключается в бульоне в котле, я в гневе тащу его в ночной сад и выливаю беду в снег. Затем проветриваю кухню, укрываю свою фею, заснувшую перед холодным камином, вторым одеялом и поднимаюсь в свою комнату в башне.

В моей башенной комнате больше нет сквозняков и сырости, как год назад. Плотники отремонтировали крышу, а небольшая печка гарантирует, что у меня изо рта при дыхании не будут появляться клубы пара. Пушистый коврик у кровати льнет к моим босым ногам, подушки и одеяла в постели – мягче некуда.

В слабом мерцании свечи распускаю свои каштановые волосы, которые стали более гладкими и сияющими, потому что я регулярно расчесываю их и даже, можно сказать, достойно укладываю. Причесывая свои локоны, я смотрю в зеркало в поисках ответов на самые насущные вопросы. Но отражение в зеркале отвечает мне только на один из них: «Ты должна срочно прекратить роман между Каниклой и ее поваром! Потому что, если и дальше продолжишь запихивать в себя столько фирменных пряников, сколько съела за последние две недели, вместо лунного лица получишь лицо в виде воздушного шара!»

Я смотрю на свое отражение. Да, теперь на моих ребрах куда больше плоти, нежели тогда, когда я познакомилась с Испе́ром. Но это хорошо. Раньше я слишком много работала и слишком мало ела. Следы, которые оставил на мне наш новый скромный достаток, заставляют меня выглядеть здоровее.

Мое лицо круглое от природы независимо от того, как много или как мало я ем, а поскольку кожа у меня очень светлая, Испе́р предпочитает называть меня Лунолицей. Он утверждает, что это неуклюжее выражение его глубочайшего восхищения, но мы оба знаем: такое сомнительное прозвище проистекает из его склонности раздражать меня, заставляя кровь приливать к моим щекам и губам.

Эмоции всякого рода делают меня красивее. Неважно, сердита я или влюблена, мои золотисто-карие глаза начинают светиться, а губы становятся темно-красными. В такие моменты я наиболее уподобляюсь девушке, которая раньше всегда навещала меня и которая, как я теперь знаю, была моей матерью. Эта внутренняя живая пульсация, иногда захватывающая меня, постоянно жила в моей матери, которая в то же время излучала глубочайшее спокойствие.

Какие бы мрачные древние истории мама мне ни рассказывала, она всегда делала это с почти невидимой улыбкой на лице. Она знала, что такое счастье, хотя в глазах большинства людей ее жизнь, должно быть, была сплошным несчастьем. Она была слишком молода для работы, которой зарабатывала на жизнь, слишком молода, чтобы стать матерью, и слишком молода для смерти и зимы, которая забрала ее до того, как мне исполнилось шесть. И все же у меня никогда не возникало ощущение, что она видит себя такой. Таинственный покой наполнял ее, который, вероятно, может понять только тот, кто нашел его. Да, я вижу ее, когда смотрю в зеркало. Но я – не она.

– Если бы ты только объяснила мне то, что я должна знать, – говорю я отражению. – Кто мой настоящий отец и о чем говорят старые истории.

Мое отражение, ясное дело, молчит.

– Знаешь, – говорю я, – мне все равно, знают люди в Толовисе о женитьбе Испе́ра или нет. Я не планирую когда-либо там появляться. Но мне не нравится, что Вип так сочувственно смотрит на меня, когда говорит об этом. Его жалость так снисходительна, словно он внезапно оказался на три ступени выше меня на лестнице жизни! Конечно, меня удивляет и то, что Испе́р отрекся от меня. Знаю, что на это у него будет причина. Какая-нибудь да будет. У него так много причин для разного рода вещей, о которых он не хочет мне рассказывать. Я вышла замуж за незнакомца. Но как ни странно, я ни чуточки не сомневаюсь, что этот незнакомец меня любит.

Я киваю своему отражению в зеркале.

– Спасибо за разговор, – говорю я. – Теперь мне гораздо лучше. Спокойной ночи, мама!

И пока я раздеваюсь, гашу свечу и забираюсь под свои мягкие одеяла, в очередной раз поражаюсь тому, что моя фея оказалась права в этом вопросе: сколько раз она внушала мне, что я должна поговорить с матерью. С духом моей мамы, что бы это ни значило. Я долго противилась, но теперь это вошло в привычку. И в такие дни, как сегодня, эта привычка указывает мне путь.

Глава 3

На дворе стоит кромешная темнота, когда мой сон прерывается громким визгом. Вскоре после этого тяжелое тело с грохотом ударяется о крышу над моей головой, и звук когтей линдворма, цепляющегося за черепицу, скрежещет в моих ушах. В тот же миг штормовой ветер освобождает оконные ставни от задвижки и с размаху швыряет их о стену.

Я вскакиваю с кровати и несусь к окну своей башенной комнаты. От страха за Львиное Сердце дрожат пальцы, и мне требуется некоторое время, чтобы открыть окно и выглянуть наружу. Снаружи снег густыми хлопьями все кружится вокруг дома, и я почти ничего не могу разглядеть в ночной темноте. Порыв штормового ветра врезается мне в лицо, я слышу шум кожистых крыльев и вижу два тяжелых тела, которые скользят в ночи рядом друг с другом.

Судя по звукам, они удаляются. Я немного успокаиваюсь, поскольку Львиное Сердце еще может летать. Линдвормы часто теряют рассудок, когда встречаются со своими незнакомыми сородичами. Тогда они бросаются в невероятно дикие схватки за территорию, как будто завтра уже не настанет. Я понятия не имею, откуда здесь среди ночи появился второй линдворм и заслужил ли он, чтобы его приняли подобным образом, но Львиное Сердце явно считает, что должен защитить дом и его владельцев от злоумышленника.

Я быстро одеваюсь и бегу вниз, на первый этаж, к единственному балкону, которым оснащен наш дом. Вооружившись лампой, выхожу в метель, топаю к балконному ограждению и прислушиваюсь. Тихое гудение возвещает о возвращении сражающихся линдвормов. Быстрее, чем я успеваю среагировать, два продолговатых тела – золотое и черное – устремляются навстречу моему фонарю, вблизи от меня разворачиваются и улетают прочь. К сожалению, у этих драконообразных существ очень длинные хвосты, а Львиное Сердце, которого преследует этот черный ублюдок, немного раскоординирован. Его хвост в последний момент делает резкий рывок и перебрасывает меня через перила балкона. Я даже не могу вскрикнуть – настолько я растеряна, когда лечу вниз.

С глухим звуком падаю в снег. К счастью, снежные наносы ослабляют удар, но сотрясение все равно настолько сильное, что на мгновение яркая серость внутри черепа ослепляет меня. На несколько секунд все тело словно немеет, затем ощущения возвращаются, и я чувствую чьи-то прикосновения к моим пальцам.

Кто-то взял меня за руку и держит.

– Надеюсь, ты цела, – льется мне прямо в ухо нежный голос. – И если это так, ты должна мне кое-что объяснить.

Этот голос я узнаю всегда и везде. Даже сейчас, в состоянии острого замешательства и оцепенения, ослабевшая часть меня изо всех сил цепляется за ощущения, которые вызывает во мне этот голос.

– Да? – бормочу я, с трудом пытаясь открыть глаза. – Что я должна тебе объяснить?

– Я со вчерашнего полудня иду по следу опасного колдуна, и он заканчивается именно здесь, в твоем саду. И только я собираюсь разобраться в этой странности, как меня чуть не убивает моя супруга, совершенно внезапно выпадающая из окна.

– С балкона, – поправляю я его. – Это был… балкон.

Наконец, веки подчиняются мне, и я разлепляю глаза. Тем не менее все, что я вижу, – это дикий танец белых точек, освещенных слабым светом, которым Испе́р разгоняет тьму этой ночи. Я крепче хватаюсь за руку, сжимающую мои пальцы.

– Испе́р?

– Да, любовь моя?

– Ты и правда здесь? Потому что преследовал колдуна?

– К сожалению, да, – говорит он, осторожно подхватывает меня на руки и тянет к себе. Мои ребра протестуют, каждый вдох отдается болью. Но едва – с его помощью – мне удается сесть, Испе́р заключает меня в свои объятия, и утешительное тепло, исходящее от его груди, окутывает меня.

– Нам нужно поговорить, Клэри, – говорит он, тем самым разрушая мой покой. – Враг, видимо, знает, где ты живешь.

Но я не успеваю ничего ответить, потому что в воздухе снова раздается знакомое жужжание. Поднимается ветер, который свистит в ушах, и вот уже два линдворма приземляются на снег – визжащие, вцепившиеся друг в друга двулапые драконы.

– Тихо! – властно кричит Испе́р, и один из линдвормов замолкает. Львиное Сердце воспитан не так хорошо. Он злоупотребляет послушанием противника для плевка, который достается не только его черному сопернику, но и мне с Испе́ром. Потом, словно напуганный своей смелой атакой, Львиное Сердце взлетает и спасается в своем укрытии на крыше дома. После этого становится удивительно тихо.

– С каких это пор у тебя есть линдворм? – спрашиваю я.

– Онклидамия принадлежит моему брату. На Перисала напали. Его ранили вчера в полдень, и тогда я позаимствовал его линдворма, чтобы начать преследование убийцы. Я летел до вечера и почти всю ночь только для того, чтобы обнаружить, что враг исчез именно здесь.

– Как дела у твоего брата?

– Он, к счастью, легко отделался. Его рана не опасна для жизни и хорошо заживает. Но сейчас ему нужно поберечь себя. В ближайшие несколько недель я должен буду его заменять.

– Понимаю, – говорю я. – Значит, тебе снова придется уйти, и ты не сможешь отпраздновать с нами Самую Длинную Ночь?

– Да, и это прискорбно. Но меня больше беспокоит угроза, исходящая от нашего врага.

В голосе Испе́ра отчетливо слышна серьезность. Поэтому я умолкаю и отрываю лицо от его утешающей груди. Он помогает мне подняться на ноги. Они все еще дрожат, но в остальном понимаю, что довольно хорошо перенесла эту аварийную посадку. Мы вместе идем к входной двери, что непросто из-за глубоких сугробов, и все время, пока мы тащимся по снегу, я держу его руку, такую же холодную и мокрую, как и моя.

Черный линдворм бодро семенит следом. Один раз я оборачиваюсь, чтобы посмотреть на животное, и дракониха быстро втягивает голову назад. Должна быть, она незаметно меня обнюхивала. Этот зверь невероятно красив: в слабом свете, который благодаря Испе́ру плывет над нами, я вижу, как блестят его черные чешуйки, а глаза сверкают ледяной синевой. Будь я Львиным Сердцем, без памяти влюбилась бы в нее.

Когда мы огибаем дом, свет Испе́ра влетает внутрь фонаря, освещающего подъездную дорожку зимними вечерами, и зажигает в нем теплое золотистое пламя. И тут то нереальное чувство, что преследовало меня все это время с момента падения, прекращается. Ребрам тоже становится лучше. Дышать уже почти не больно.

Я поворачиваюсь к Испе́ру. Теперь я вижу его совершенно отчетливо. Как и всегда, когда мы вновь встречаемся после долгой разлуки, я ищу в его лице то знакомое, что заставляет меня почувствовать нашу связь. Но как и каждый раз сталкиваюсь с загадками и головоломками. Правда, в моем присутствии он больше не скрывает своих глаз за маскировочными заклинаниями, и поэтому я могу распознать их естественный мрачно-голубой цвет, но кто на меня смотрит? Хотелось бы знать.

Если я что и узнала за несколько совместных дней нашего брака, так это то, что младший сын императора хранит много секретов и, в принципе, не слишком счастлив. Его настроение улучшается, когда видит меня, и – поскольку ему не хочется портить эти, по-видимому, довольно редкие моменты счастья, – он отвечает молчанием, как только я спрашиваю у него, что вызывает беспокойство. Испе́р не хочет говорить об этом. Он хочет избежать этих забот всякий раз, когда он со мной.

Возможно, он озабочен тем, что, будучи маленьким мальчиком, был схвачен убийцами, которые хотели лишить жизни первенца императора. Они ошиблись: напали не на того мальчика, и это до сих пор меня удивляет. Конечно, Испе́р в то время был очень похож на своего брата-близнеца Перисала, но, если бы я была кровожадным преступником и знала об этой трудности, перестраховалась бы. С другой стороны – что я знаю о безумцах, которые хотят убивать невинных детей? Подобные деяния для меня навсегда останутся непостижимыми.

Испе́р едва выжил. Выздоровление длилось целых полгода, и даже если он всегда уверяет меня, что хорошо перенес это нападение и что два шрама, которые носит с тех пор на лице (вместе с несколькими другими по всему телу), его не беспокоят, у меня сложилось впечатление, что в тот день Испе́р изменился – и это сказалось на нем не самым лучшим образом.

Он склонен скрывать свои истинные мысли и привык обманывать окружающих с помощью маскировочных заклинаний. Он борется с собой и не хочет посвящать в это никого, в том числе и меня. Да что уж говорить: он даже отрицает, что вообще это делает. Но я чувствую это, когда мы сближаемся. Если он забывает защититься и на короткое время остается самим собой, а не сыном императора, я замечаю внутри него нечто вроде обиды и ощущение бессилия.

Тень этого чувства ощущается и сейчас, хотя он улыбается мне: лицо усыпано веснушками, которые на его лице совсем не выглядят милыми. Волосы он собрал в косу, чтобы никто не мог видеть его локоны, которые в противном случае очаровательно обвивались бы вокруг его прекрасного лица. У них тот же темно-золотистый цвет, что и у яблочных леденцов «Кани», которые королевский повар придумал для Каниклы. Только у меня есть привилегия время от времени перебирать эти завитки руками. От остального мира он их скрывает, вероятно потому, что с ними он выглядит чересчур миловидно. В конце концов, сыновья императора должны выглядеть устрашающими волшебниками, поэтому два шрама очень хорошо вписываются в картину. Интересно, чем Перисал компенсирует отсутствие рубцов. Я еще никогда не встречала это невредимое изображение Испе́ра.

– Вип сказал мне сегодня, что ты отрекся от меня, – говорю я ему прямо в лицо. Я хочу покончить с этой неприятной темой прежде, чем поцелую его. – Никто в Толовисе не слышал о Клэри Фарнфли. И об Амберлинге – тоже.

– Об Амберлинге наверняка слышали, но позже название было забыто, как и названия других маленьких королевств, которые мой отец аннексировал в прошлом году. Что касается Клэри Фарнфли, то с ней дело обстоит несколько иначе. Моя семья решила не предавать огласке эту часть моей жизни. Я согласился, потому что для тебя так безопаснее.

– Какая чуткая предусмотрительность.

– Мой брат мог умереть сегодня, – говорит Испе́р. – Может быть, люди, стоящие за этим, попробуют еще раз. А поскольку наш враг появился здесь и, следовательно, знает о нашей связи, то может напасть и на тебя.

– Наш враг! – повторяю я. – О, как я люблю эту таинственную угрозу, которая впервые возникла через три дня после нашей свадьбы и с тех пор не дает никакого покоя нашему могущественному императору!

Где-то над нашими головами распахиваются створки окна.

– Золушка? – резким голосом вопрошает Этци. – Чем бы ты там снаружи ни занималась, могу я попросить тебя делать это тихо, чтобы другие люди могли спать? Завтра нас навестит барон! Я не могу позволить себе выглядеть за завтраком как больная сова.

– Извини! – кричу я в ответ. – Но барон вообще не станет на тебя смотреть.

– С чего бы это?

– С того, что приехал Испе́р, – объясняю я. – Твой барон будет смотреть только на сына императора, ты же знаешь, как жаден он до голубой крови, будто вампир!

– Не говори о нем так!

– Жадный до голубой крови вампир? – повторяет Испе́р.

– Ну, так я называю нового поклонника Этци, – рассказываю я. – Он одержим коронованными особами и, уверена, с удовольствием высосал бы всю твою имперскую голубую кровь. Но поскольку барон также является экспертом в области самоконтроля, он будет лишь жадно гипнотизировать тебя взглядом и расскажет такие истории о твоих предках, каких ты никогда раньше не слышал.

– А зачем мне терпеть все это?

– Потому что ты – часть семьи, а барон в данный момент – великая любовь Этцисанды. Мне очень жаль, мой принц, но здесь, в Амберлинге, нельзя притвориться, что ты не женат.

Он усмехается.

– Надолго ты собираешься остаться? – спрашиваю я.

– Пока не изучу следы, которые привели меня сюда, – говорит он. – Я уже начинаю опасаться, что между появлением врага и нашим браком существует какая-то связь.

– Только начинаешь?

– Мой отец не придумывал врага, чтобы нас рассорить. Теперь, когда Пери ранен, стало понятно, что мы имеем дело с реальной опасностью. Все восстания и войны, которые держат меня вдалеке от тебя, исходят от людей, которые раньше жили скрытно, мирно и незаметно. Проблемы доставляют не внешние, а внутренние границы Империи. Они пронизывают все провинции. В каждом глубоком колодце, в каждом недоступном лесу, на каждом древнем перекрестке силы почти забытого времени собираются и разносят свои несчастья. Они разрушают все на своем пути, отравляют умы людей. В результате – беспорядки и восстания. И только одна провинция остается спокойной, несмотря на то, что здесь находятся самые глубокие колодцы и самые древние леса.

– Ты говоришь об Амберлинге.

Он медленно кивает.

– Точно. В Амберлинге – никаких восстаний, никаких странных происшествий, никаких публичных выступлений против императора. Здесь мирно. Подозрительно мирно. Сегодня я преследовал колдуна, который творит магию древним образом – о нем мало кому известно. Я мог только чувствовать его силу, но не видеть. Я шел за ним, сосредоточившись на волнении, которое он оставлял на своем пути. Догонял, становился все ближе и ближе к силе, был уверен, что смогу добраться до ее источника. Но как только приземлился в вашем саду, след исчез, растворился в воздухе. Сила улетучилась или воспользовалась лазейкой.

– Что еще за лазейка?

– Небольшой разрыв во времени и пространстве, который связывает нас с Царством призраков.

– Царство призраков? Я думала, только моя фея-крестная верит в этот фокус-покус.

– Мне определенно нужно с ней поговорить. Прошлое догоняет нас, и ничего хорошего из этого не выйдет.

Холодные снежинки падают на мое лицо. Сейчас середина ночи, и мне хочется, чтобы мы могли просто зайти внутрь и до самого рассвета забыть обо всех войнах и призраках. Но есть еще кое-что, о чем я должна рассказать Испе́ру.

– К слову о подозрительных происшествиях: сегодня моя фея прогнала лиса-призрака, который преследовал меня. Он прибыл сюда с письмом, которое я нашла в кормушке.

– Призрак лисы явился сюда с письмом? – спрашивает Испе́р.

– Да, мы увидели его, когда фея-крестная сожгла письмо в камине. Она тут же метнулась на кухню и приготовила странный бульон, чтобы заманить тень лисы в котел. Когда та оказалась внутри, фея потушила огонь в камине, и после этого все успокоилось.

Испе́р смотрит на меня так, будто у меня не все дома. Я открываю рот, чтобы более подробно объяснить ему последовательность событий, но он меня опережает:

– Где? – спрашивает он. – Где котел?

– На кухне. Я вычистила его.

– А то, что было внутри?

Испе́р выглядит таким встревоженным, что я, опасаясь, что совершила ошибку, робко указываю в сторону кухонной двери. Он может только догадываться, что я имею в виду, но уже пробирается по глубокому снегу, пока не оказывается в том месте, где летом растет травяной сад. Испе́р останавливается перед ямой в снегу.

– Этого я и боялся, – говорит он. Я слежу за светом, который он создает своей рукой и вижу: там, куда я вылила отвар, в земле образовался небольшой кратер, в котором собирается талая вода.

– Я сделала что-то не так?

– Нет, – говорит он и поворачивается ко мне. – Напротив, ты все сделала правильно, но это именно то, что я думаю. Я не эксперт в древней магии, но по запаху могу сказать, что здесь рассеялось мощное заклинание. Что было написано в письме? Надеюсь, вы прочитали его прежде, чем бросать в огонь?

– Совершеннейшая чепуха, – отвечаю я. – Что-то начинается и что я должна быть готова. Но тот, кто написал письмо, знал, кем была моя мать. И это действительно обеспокоило меня.

– Почему ты думаешь, что он это знал?

– Он назвал меня дочерью нечестивой.

– Под этим подразумевалась не твоя мать, Клэри. Твоя мать, возможно, не была святой, но в данном случае подразумевается воплощение древних сил, которые все еще ходят в человеческом мире. Мы думали, что они умерли или ушли. Но сейчас они возвращаются. Пробуждаются. В древние времена их почитали святыми, но мой отец любит называть их нечестивыми. Потому что они приносят только зло и ничего больше.

Я понимаю, что в письме меня назвали дочерью тех, кто якобы приносит только зло, но не могу увязать одно с другим. Особенно сейчас, посреди ночи.

– Пойдем спать? – с надеждой спрашиваю я.

– К сожалению, нет. Я должен идти.

– Ты шутишь!

– Увидимся за завтраком.

Он наклоняется и целует меня, что ненадолго компенсирует мое огорчение. Я почти забыла, что его поцелуи творят с моим телом. Как чудодейственный эликсир, насыщенный эйфорией, моя кровь внезапно пускается по венам и воспламеняет мое сердце. Но радость длится недолго. Я едва вспоминаю, каков на вкус и ощупь незнакомец, за которого я вышла замуж, когда он снова отпускает меня.

– До завтра, – говорит он. – Спокойной ночи, моя Лунолицая!

Он подзывает дракониху, голова которой исчезла в кратере от дьявольского отвара. Ее голубые глаза призывно светятся, когда она появляется с двумя червями в пасти, которых нашла в земле. Едва Испе́р взбирается ей на спину, как она резко взлетает и с порывом ветра уносит моего супруга прочь.

Тишина, оставленная после них, пахнет сладким ледяным кофе.

Глава 4

Когда на следующее утро выглядываю из своей башенной комнаты в сад, я вижу, что снег, наконец, перестал идти: небо безоблачно, а восходящее солнце заливает снежный пейзаж персиковым светом. Я высовываюсь из окна и уже собираюсь сделать глубокий вдох, как обнаруживаю на улице солдат. От испуга забываю про воздух: трое мужчин в униформе сидят на лошадях, еще пятеро стоят в карауле у ворот нашего сада. Мой взгляд блуждает вдоль садового забора, где я вижу еще семерых стражников. Этот проклятый Испе́р – как он смеет превращать мой дом в осажденную крепость?

По крайней мере, у него хватает приличия размещать солдат за воротами, а не в моем саду. Гнев, который на мгновение вспыхивает во мне, быстро утихает, потому что одна только мысль об Испе́ре наполняет меня предвкушением. К тому же я слышу колокольчики, объявляющие о прибытии королевских кухонных пони. Вот уже целую неделю первый повар короля отправляет на санях поваренка, чтобы тот мог доставить к нашему завтраку очередное восхитительное творение, созданное в честь Каниклы. Сани с пухлыми толстокожими пони только что остановились перед воротами, и поваренок выбирается из них. Но когда он пытается пройти через ворота, солдаты преграждают ему путь. Да не может быть!

К счастью, несколько часов назад я легла в кровать полностью одетой, поэтому все, что мне теперь нужно сделать – это причесаться и ополоснуть лицо над фарфоровой чашей, прежде чем покинуть башенную комнату и сбежать по многочисленным ступеням, которые приводят меня в холл нашего дома.

Рвение, с которым я собираюсь в ярости наброситься на солдат, оказывается излишним. Ах да, у меня же есть добрая фея, которая забыла, что у нее на другом конце города имеется собственное жилье. Она уже там, и я слышу, как она указывает солдатам на их место. Солдаты не очень-то впечатлены этим, насколько я могу судить из уборной, но моя фея все же отвоевывает драгоценную корзину поваренка, что самое главное, и вскоре после этого с раскрасневшимися щеками врывается в дом. Я выхожу из комнаты и следую за феей в столовую, где она выкладывает ароматные невесомые шарики из корзины на большую тарелку.

– Держу пари, они даже лучше вчерашних миндальных булочек! – восхищенно восклицаю я, протягивая руку к одной из круглых свежеиспеченных штуковин. Фея-крестная отводит мою руку в сторону и сверлит меня мрачным взглядом.

– Что ты ему рассказала? – спрашивает она.

– А? Кому?

Запах, проникающий в мои ноздри, парализует разум. Она о поваренке? Ну, ему я не говорила ничего, кроме «Спасибо!» и «Передавай привет повару!».

– Испе́ру! – шипит моя фея. – Солдат там, снаружи, на удивление хорошо осведомлен.

– О чем?

– О том известии, которое ты получила вчера, и о злом духе, которого мы изгнали.

Моя добрая фея смотрит на меня так, будто я совершила государственную измену.

– Я не знала, что это секрет.

Она закатывает глаза.

– Клянусь всеми духами и богами – это дела древней веры! И они ни в малейшей степени не касаются императора.

В этот момент раздаются определенные звуки, по которым мы понимаем, что мои сестры спускаются с лестницы. Нервное высокопарное «клик-клак», исходящее от каблуков Этцисанды, и тяжелое, уютное «бум-бум», производимое шагами Каниклы. А еще шелест тафты и шелка.

– Быстрее, – торопит Этци сестру. – Давай-давай. Только представь, как это будет выглядеть, если барон придет, а ты еще не уселась за стол.

– Нужно было разбудить меня раньше.

– Я будила. Примерно раз пять!

– Правда? – спрашивает Каникла. – О, ты только понюхай! Этот аромат!.. Умираю с голоду.

Бум-бум-бум! Со скоростью, которой посторонний человек никогда бы не заподозрил в моей почти шарообразной сестре, Каникла пробегает мимо Этци и первой достигает комнаты для завтрака.

– Вы уже пробовали? – спрашивает она, указывая пальцем на тарелку со свежей выпечкой.

– Нет, – отвечает моя фея. – Попробуют, когда усядутся за стол и ни секундой раньше. Сколько еще раз мне нужно это повторять? Клэри, вода должна была уже вскипеть. Не будешь ли ты так добра?.. Прошу тебя.

Я неохотно расстаюсь со столом для завтрака, но мне некого винить, кроме себя. Сестры и фея-крестная постоянно твердят мне, что нам нужно больше персонала, что, в принципе, верно. Тем не менее, я с неохотой нанимаю горничных, садовников и поваров чаще чем на несколько часов. Этот дом – мое королевство. Я знаю здесь каждую мышку, паука и пылинку. Может, я и замужем за сыном императора, но все равно хочу управлять своим хозяйством самостоятельно. Моя фея называет это блажью. Я – самоопределением.

Поэтому я иду на кухню, где моя фея, к счастью, уже все подготовила. Заливаю горячей водой чайные листья, а также порошок какао-мокко под названием «мокколатль», который сейчас в Толовисе якобы является последним писком моды и который источает ароматы корицы, мускатного ореха и перца. Каждый раз у меня от него учащается сердцебиение. Сегодня я предпочту чай, потому что солдаты перед домом и так достаточно меня взволновали.

Когда я захожу в комнату для завтрака с подносом, мое сердце переполняется счастьем. Раньше, когда мачеха была жива, этим помещением пользовались исключительно во время визитов таких высокопоставленных людей, как мэр или знатные гости. Я заходила туда только чтобы подмести, вытереть пыль или вымыть полы, но всегда с наслаждением выполняла эту работу, потому что огромные окна, высотой от пола до потолка, открывали живописный вид на улицу.

Мне было невдомек, почему наши знатные посетители должны наслаждаться этим видом, а мы сами – нет. Поэтому после смерти моей мачехи мы превратили эту комнату в столовую. В такие дни, как сегодня, когда небо ясное и за стеклами окон вздымаются горы, похожие на груды сахарной пудры, здесь потрясающе красиво. Воздух мерцает чистотой и покоем. Я ставлю поднос и благодарно опускаюсь на свой стул.

– Воздушные пончики для моей сладкой искусительницы! – с порозовевшими щеками читает Каникла открытку, которой королевский повар сопроводил свое подношение. – Твой Берт.

– На завтрак такое не едят, – заявляет Этци, с нескрываемым раздражением наблюдая, как все мы жадно запускаем руки в тарелку – я, моя фея и Каникла.

– Сегодня после обеда уже ничего не останется, – логически заключает Каникла. – Значит, их необходимо съесть за завтраком. Бери!

Но Этци не берет пончик – она гладит хорька Наташу, которая извивается у нее на коленях, и тренируется сидеть неподвижно. Она ждет своего поклонника, барона фон Хёка, и таким образом готовится к тайному состязанию, в котором они всегда противостоят друг другу. Соревнование под названием «Кто проглотил самую длинную палку?», и следующий этап Этци, по-видимому, собирается выиграть.

– Вкусно, – стонет моя фея после первого укуса. – Просто песня!

Этци качает головой, ровно с тем диапазоном, которого позволяет добиться радиус движения ее палки.

– Песня – это стихотворно-музыкальное откровение, а не жирный комок масла и муки! Неужели я единственная в этом доме, кто отказывается от соблазнов быстрого, но вредного наслаждения?

Клубничная глазурь пончика тает на моих губах, оставляя сладко-фруктовое послевкусие. Зубы не встречают сопротивления, мягкая выпечка распадается на языке, пока я неожиданно не наталкиваюсь на твердую марципановую сердцевину, которая чувственно крошится, источая ароматы ванили, рома и абрикоса.

Нет, я не могу отказаться от этого вредного наслаждения. Как только последний кусок пончика тает у меня во рту, мне непреодолимо хочется следующего. Дверной колокольчик звенит с безжалостной твердостью и последовательностью барона фон Хёка, но мои пальцы уже непоколебимо сжимают еще один пончик.

– Звонят! – говорит Этци так громко, будто я глухая.

– Я ем, – отвечаю я. – Можешь открыть ему сама, я не твоя прислуга.

– И как это будет выглядеть? – спрашивает Этци. – Почему бы тебе, наконец, не позволить Испе́ру нанять для нас больше персонала? Совершенно неуместно дочери дома открывать дверь.

– Я не хочу, чтобы в доме были посторонние люди.

Колокольчик звенит снова. На этот раз – нетерпеливо, но мне-то что до этого? Я в торжествующем неведении наслаждаюсь вторым пончиком. Каждая минута, в течение которой мне не приходится терпеть рядом странное создание знатного рода из далекой страны, оборачивается временем обретенного счастья. Этци замечает мое упрямство и обращается к моей фее.

– Моя дорогая, может быть, ты могла бы?..

– В прошлый раз он называл меня крестьянской бродяжкой, – обиженно заявляет фея.

– Потому что ты села на его шляпу и тем самым привела ее в абсолютную негодность. Эта шляпа была изготовлена на заказ! В самом Толовисе!

– Тогда он не должен был класть ее на мою табуретку в гардеробе. Я всегда надеваю там свои зимние сапоги.

Звонок раздается в третий раз, и меня охватывает тайная надежда, что барон сдастся и уйдет. Этци, вероятно, думает о том же. Потому что вмиг забывает о своей образцовой позе прямой палки, вскакивает и несется к двери.

– Жаль, – говорит моя добрая фея.

– Не волнуйся, – с набитым ртом выговаривает Каникла. – Он не захочет есть. Он никогда ничего не ест! Так что нам останется достаточно.

Через несколько минут до моего слуха доносится голос барона.

– Это правда? – взволнованно спрашивает он. – Его Высочество пребывает здесь, в доме? Мне сказали, что меры предосторожности были организованы лично принцем Испе́ром!

– Может, он еще придет, – слышим мы слова Этци. – Сегодня ночью он, во всяком случае, был в саду и устроил вместе с Клэри ужасный переполох, который прервал мой сон. Сегодня утром я сама не своя.

– Бедная милая Этцисанда! Будьте уверены, ни одна птичка не может похвастаться такой элегантной бледностью, коей обладаете вы.

Мы с феей обмениваемся взглядами в единодушном презрении. Бледная птичка! Если бы проводилось соревнование по изобретению неудачных метафор, то барон фон Хёк стал бы главным претендентом на приз в виде завязанного узлом золотого языка.

Под руку с Этцисандой усатый шепелявый барон с крючковатым носом и бакенбардами входит в нашу уютную столовую с грацией марионетки. На нем – псевдоуниформа попугайской расцветки; о-образные ноги спотыкаются в сапогах на каблуках, заостренных настолько, что, они, боюсь, могут испортить наш старинный ковер с симпатичным узором в виде белок.

– Да-а-а-амы? – тянет он, кланяясь лишь намеком, потому что иначе проглоченная им палка разлетелась бы в щепки.

– Доброе утро, сударь, – бодро отвечает Каникла с половинкой пончика во рту. Клубничная глазурь придает ее губам розовый блеск. У того, кто не растает при виде ее блестящих глаз, сердце, должно быть, вылеплено из камня.

– Что ж, – говорит барон фон Хёк, – чтобы назвать это утро хорошим, нужно обладать преступной наивностью, моя дорогая. На улице невозможное количество снега, и если бы волны моего сердцебиения не бушевали и не разбивались о возможность видеть лик прекрасной Этцисанды, мое возмущение перед лицом новых снегопадов привязало бы меня к домашним обязанностям. Но я бежал, чтобы страдать, потому что… – он глубоко вздыхает, – в глубине страданий зреет любовь к сладострастию!

Последнюю фразу Этци и барон произносят одновременно. Оба питают глубокое почтение к поэту Ба́ндиту Боргеру Шелли и очень часто цитируют его хором, что всегда вызывает во мне смутное чувство отчаяния, ибо в такие моменты я понимаю, что не могу предотвратить декламацию, даже если спонтанно заткну кому-то из них рот.

Каникла рукоплещет.

– Страданий глубокая сладость, – повторяет она, не совсем близко к оригиналу, и тянется за следующим воздушным пончиком. – Как поэтично.

– Я слышал, – поворачивается ко мне барон, – что Его Высочество принц Испе́р облагородил ночные тени Амберлинга своим внезапным появлением?

– В этом отношении ночные тени оказались счастливее, чем наша компания за завтраком, – отвечаю я. – Потому что Испе́р исчез столь же внезапно, как и прибыл сюда. Он хотел вернуться сегодня утром, но, видно, не успел, потому что сначала ему потребовалось собрать армию, которая ограждает наш дом от всего остального мира.

– Чистая предосторожность, – поддерживает барон моего супруга. – Господа у садовых ворот сообщили, что было совершено нападение на наследника имперского престола.

Этци от ужаса тихо вскрикивает и подносит обе руки с зажатой в них салфеткой ко рту, и хорек Наташа использует эту возможность, чтобы сбежать. Она бесцеремонно несется через стол с завтраком, сбивает крышку с сахарницы, обмакивает хвост в варенье и, используя плечо барона в качестве трамплина, перелетает на канделябр, который принимается яростно раскачиваться взад и вперед над нашими головами. Красное варенье капает на чайник. Потрясенная, Этци опускает салфетку на колени.

– Это и в самом деле шокирующая новость, – говорит барон, тактично переступая с ноги на ногу. – А потому я благодарен за то, что император так благородно и услужливо защищает дорогие для себя родственные сердца.

Моя добрая фея бросает на меня вопросительный взгляд. Этци никогда не упоминала при бароне о том, как сильно император ненавидит эти дорогие родственные сердца? Я незаметно пожимаю плечами.

– Как поживает принц Перисал? – спрашивает Каникла. – Он был ранен?

– Да, – отвечаю я. – Но Испе́р говорит, что он скоро пойдет на поправку.

– И кто хотел его убить?

Я колеблюсь, потому что моя добрая фея бросает на меня предостерегающий взгляд. Видимо, мне не стоит рассказывать то, что я знаю о враге. Не то чтобы я действительно что-то знала, но моя фея, похоже, подозревает о существовании связи между письмом и убийством и хочет, чтобы я помалкивала об этом. Ну и ладно.

– Убийца сбежал, – коротко объясняю я. – Император собирается расследовать это дело.

Каникла открывает рот, желая задать свою порцию вопросов, но моя фея-крестная прерывает ее.

– Присаживайтесь, господин барон, – просит она нашего гостя. – Мокколатль или чай?

Бросив почти испуганный взгляд на мою грубоватую фею, барон опускается на свободный стул, на котором обычно сидит Испе́р, когда бывает дома.

– Мокколатль, пожалуйста, – говорит он. – Но только самую малость.

Я наливаю ему в чашку приличную порцию густой красновато-коричневой жидкости, а он с мечтательной улыбкой на губах следит за этим процессом. Никогда не видела, чтобы этот человек что-либо ел, но к дорогим экзотическим жидкостям он, видимо, питает какую-то особую страсть.

А еще – к каретам. Он называет их «кароссы», и прежде чем мы успеваем опомниться, разговор за завтраком начинает вращаться вокруг одних только самоочищающихся лаков, блестящих дверных ручек и эластичных натяжных ремней. Время от времени Этци удается вставить цитату из Ба́ндита Боргера Шелли.

– И как бы долог ни был путь, – чуть ли не кричит она, – сердце быстрее бега копыт, освобожденных от уз.

И тут в комнату для завтрака входит Испе́р, причем делает это так неожиданно, что моей доброй фее удается выхватить у меня из-под носа последний пончик.

Испе́р, как и в прежние времена, спрятан за маскировочным заклинанием, поэтому ни Этци, ни Каникла, ни барон его не видят. Штормовой серо-синий оттенок его глаз исчез за стекловидной чернотой, лицо кажется напряженным и непривычно суровым. Он одаривает меня быстрой усталой улыбкой, а затем поворачивается к моей фее, которая тоже видит его – наверное потому, что ему так и хочется.

– Леонор? – произносит он неслышно для остальных.

Я застываю в изумлении. Знаю, что это имя моей феи, но никогда не называю ее так, в том числе потому, что по непонятным для меня причинам она ненавидит свое имя. Фея-крестная поднимает брови и строит на лице вызывающее выражение, но – когда Испе́р одним движением головы предлагает ей немедленно выйти вместе с ним из комнаты, – поднимается и выполняет его требование. Вероятно, из любопытства, а может, и для того, чтобы избежать очередной лекции барона о двойных пружинных подушках из лосиной кожи, которую тот вот-вот собирается начать.

Не будь это столь недостойно и унизительно, я бы побежала за мужем и феей, чтобы подслушать их, а так приходится уговаривать себя, что скоро все равно узнаю о том, что такого важного могут обсуждать эти двое. Поэтому погружаюсь в созерцание настенных часов, пока барон объясняет моим сестрам, что сиденья в спортивных экипажах жестче, чем в каретах для путешествий, и прислушиваюсь к тихой перебранке Наташи и Гворрокко, которые чуть ли не дерутся из-за куска яйца, который уронила Каникла.

Наконец моя добрая фея появляется снова, бледная и напуганная.

– Я никогда не пойму, почему ты не вышла замуж за очаровательного Випа, – шипит она на меня. – Мы были бы в достатке, а проблем было бы намного меньше.

– Почему, что такое?..

В дверном проеме появляется мой муж, который внезапно выглядит гораздо лучше, чем раньше.

– Ты идешь? – спрашивает он меня.

По тому, как затихает разговор за столом, я понимаю, что на этот раз он виден всем. Барон смотрит на Испе́ра, словно сын императора – позолоченный гоночный экипаж, а мои сводные сестры складывают губы в синхронное «О!». Им нравится Испе́р, что в значительной степени связано с подарками, которые он привозит им из Толовиса. Они выжидательно смотрят на него, но мой муж, извиняясь, качает головой.

– Вчера мне пришлось уехать в спешке, – говорит он. – Наберитесь терпения до следующего моего визита, и будете поражены тем, что я для вас приготовил.

Произнося эти многообещающие слова, он берет с блюда кусок кекса с изюмом и с нетерпеливым видом дает понять, что мне стоит, наконец, встать из-за стола и последовать за ним.

– Что ты задумал? – спрашиваю я.

– Мы вылетаем. Твой линдворм уже оседлан.

– И куда мы летим?

– В одно место в Запретном Лесу, которое Леонор очень неохотно мне раскрыла.

Я оборачиваюсь к своей доброй фее.

– Передай своему мужу, что я его ненавижу, – говорит она. – Пусть его заберут подданные Короля-Призрака. Призрачных желаний, дитя мое.

– Возблагодарим призраков, – бормочу я, позволяя Испе́ру вывести меня из комнаты.

Глава 5

Львиное Сердце стоит перед хлевом как ягненок, взнузданный, оседланный и с таким выражением на морде, будто съел несколько галлюциногенных насекомых.

– Ты его околдовал?

– Не я, – отвечает Испе́р, – Онклидамия.

Он указывает на великолепную черную линдвормиху, которая при солнечном свете выглядит гораздо впечатляюще, чем ночью. Дракониха пристально смотрит на Львиное Сердце своими голубыми глазами, словно хочет поглотить его ими. Раньше я думала, что линдвормы не умеют улыбаться, но морда Онклидамии показывает мне, что я ошибалась.

– Не понимаю! Еще сегодняшней ночью они хотели поубивать друг друга!

Испе́р взлетает в седло.

– Ты, верно, ничегошеньки в линдвормах не смыслишь, – говорит он.

– А как иначе? – вопрошаю я, вскарабкиваясь в седло Львиного Сердца. – В Амберлинге ведь только один линдворм – тот, что принадлежит мне.

– Да, это интересно, – соглашается Испе́р. – Линдвормы – животные, заряженные очень сильной магией, а вы здесь, в Амберлинге, кажется, инстинктивно избегаете таких вещей.

– Прежде чем вы взлетим, – говорю я, – ты должен объяснить мне две вещи. Во-первых, зачем ты окружил мой дом солдатами? Я хочу, чтобы эти люди перестали тереться животами о мой забор и с подозрением оглядывать все, что происходит за ним. А то я чувствую себя очень некомфортно.

– Это только для твоей защиты.

– Единственный враг, который побеспокоил меня, – это призрак лисы, который исчез в котелке и которого больше никто никогда не увидит, и, позволь заметить, мы с моей феей-крестной сделали это сами, без всякой твоей помощи. Потому что мы здесь, в отсталом Амберлинге, очень хорошо вооружены против таинственных врагов императора – в отличие от господ в форме на моем пороге, которые, вероятно, не заметили бы лиса, даже если бы он помочился на их идеально отполированные сапоги! Итак, ты собираешься отозвать своих людей или нет?

– Нет. А что во-вторых?

Такая неслыханная наглость лишает меня дара речи. Я молча пялюсь на него, а он улыбается мне в ответ – примерно так же соблазнительно, как делает это Онклидамия, которая все еще смотрит на Львиное Сердце.

– Ты сказала, – напоминает он, поскольку я продолжаю молчать, – что я должен объяснить тебе две вещи. Исправь меня, если я что-то пропустил, но…

– Да, да, да! – перебиваю его я. – Во-вторых, что ты обсуждал с моей феей? Пока я об этом не узнаю, никуда с тобой не полечу.

Я уже прочно сижу в седле и чувствую беспокойство Львиного Сердца. Он хочет взлететь и развеяться в этот прекрасный зимний день. Боюсь, что, если я подожду еще немного, он может пренебречь моими желаниями и взлететь без разрешения. Кроме того, солнце припекает, и мне, одетой в шапку, пальто и шарф, становится все жарче и жарче.

– Она очень подробно рассказала мне, что произошло вчера вечером, – отвечает Испе́р. – Твоя фея упомянула о доме с гномами, который явился ей в видении, когда из котелка вышел пар. Вот туда мы сейчас и направимся.

– Хочешь сказать, она добровольно поведала тебе об этом?

– Ну, – говорит он, – она рассказала. Ты постоянно забываешь, с кем имеешь дело. Я опасный волшебник, который знает, как управлять противником.

– С помощью магической силы.

– С помощью хитрости. В случае с твоей феей я не применял насилия, потому что она практически принадлежит к моей семье.

Я хмурюсь.

– Откуда ты знаешь, где этот дом с гномами?

– Раньше это был дом сумасшедшего мельника. Твоя фея узнала его. Она несколько раз навещала мельника вместе с бабушкой, когда была еще совсем маленькой девочкой.

– И она с детства помнит дорогу? Вплоть до сегодняшнего дня?

– Нет, но шпионы императора, естественно, знают, где когда-то жил сумасшедший мельник. Он был сторонником древних верований и, следовательно, нашим врагом. После того как тот умер – кстати, той же зимой и от той же лихорадки, что и твоя биологическая мать, – мы следили за местом, где он жил. Дом казался покинутым, но это, как оказалось, было заблуждением. Никто из наших разведчиков не заметил гномов, входящих в дом или выходящих оттуда.

– Ага.

– Самое коварное в этом доме то, что мы не можем его видеть. Он спрятан где-то между поселениями двух вампирских племен в труднодоступной части Запретного Леса. Мы видим только границу, которую сумасшедший мельник когда-то провел вокруг своего дома. Мы наблюдаем за ней. Сам дом, вероятно, существует только в Царстве призраков.

– И что нам там нужно, если мы даже не можем добраться до дома?

– Я полагаю, – отвечает Испе́р, – у дочери нечестивых есть средства, чтобы найти этот дом, которые мне неведомы. Вот почему мы идем туда вместе.

Солнце припекает мне нос, и несколько сосулек, оторвавшись от дерева над нашими головами, сверкая, летят к земле.

– Если враг императора так безумно опасен, – говорю я, – не будет ли полнейшим безрассудством пробираться прямо в логово противника? Тем более что моя фея с малых лет втолковывает мне, что обычные люди, вступающие в Царство призраков, играют с жизнью и смертью.

– Мы не собираемся туда входить. Я просто хочу знать, сможешь ли ты заглянуть в это призрачное место.

– А что, если смогу?

Испе́р понижает голос:

– Тогда мы никому об этом не скажем.

– Потому что?..

– Потому что в противном случае мой отец забудет о том обещании, что дал мне. Он больше не будет воспринимать тебя с равнодушием, он решит, что ты – враг, и, соответственно, будет сражаться.

– Скажи ему, чтобы он поберег свои силы! Мне не нужны враги, вражда – это так обременительно.

– Верю тебе на слово, – говорит Испе́р. – Однако его противники выставили тебя на поле сражения в собственных интересах. Вполне возможно, что наша личная связь является следствием плана, придуманного врагами императора. Еще до твоего рождения.

Несмотря на солнце и теплое пальто, я чувствую дрожь во всем теле. Признаю, в моей жизни произошло много странных совпадений. Но что, если это не совпадения?

– Если мы обнаружим, – продолжает Испе́р, – что ты можешь видеть места, где обитают призраки, нам придется любой ценой сохранить наше открытие в тайне и узнать о нем больше. Намного больше! В конце концов, врагов никогда не обезоруживают силой. Их побеждают, познавая их и мотивы, которые ими движут. Это мы и должны сделать. Я доверяю тебе, ты доверяешь мне. Договорились?

Что мне ответить на это? Сообщение Испе́ра заставляет меня ощутить неловкость, в то время как мой взгляд меланхолично задерживается на его идеально изогнутых губах. Львиное Сердце использует этот момент, чтобы, слегка подпрыгнув, взлететь в воздух. Испе́р вместе с Онклидамией немедля следуют за нами.

Холодный ветер свистит у меня в ушах, голубизна неба надвигается с немыслимой скоростью. Львиное Сердце самоуверенно стремится произвести впечатление на Онклидамию, выполняя самые невероятные маневры, поэтому у меня нет другого выбора, кроме как напряженно сосредоточиться на полете, чтобы ненароком не свалиться с его спины. Но это хорошо, потому что у меня не остается времени на другие мысли и заботы. Мое сердце становится невесомым, как перышко, когда мы парим над миром, и каждый раз, когда Львиное Сердце намеренно падает в воздушную яму, отчего у меня в животе что-то ухает и судорожно сжимается, я восторженно смеюсь.

Когда мы добираемся до серо-коричневой границы Запретного Леса, мне приходится обуздать Львиное Сердце и пропустить Испе́ра с Онклидамией вперед, потому что дороги я не знаю. Смущенно, а если честно прямо-таки загипнотизированно уставившись на гибкий хвост породистой драконихи, Львиное Сердце скользит следом за ней.

Поразительно, каким бесконечным кажется Запретный Лес. Мы летим и летим, а он все тянется – до самого горизонта. В этом огромном лесу почти нет ориентиров, но Испе́р, похоже, точно знает, куда лететь, и в какой-то момент начинает снижаться.

Мне с малых лет проповедовали, что человек, который находится слишком далеко ото всех человеческих поселений, в глубине леса теряется. Я не могу разглядеть поблизости ни одного поселения, тем не менее Испе́р непоколебимо готовится к посадке, что совсем не так просто, потому что единственная поляна в чаще еле-еле вмещает в себя двух линдвормов.

За мгновение до того, как Онклидамия касается земли, Испе́р выпрыгивает из седла и приземляется в обледенелый похрустывающий снег. Он знаками показывает мне сделать то же самое, и поскольку я не могу представить, что сын императора преследует какой-то план, который убьет нас обоих, то спрыгиваю и оказываюсь рядом с ним.

Испе́р издает свистящий звук, похожий на мелодию заколдованной флейты, после чего Онклидамия снова поднимается ввысь и исчезает за черными верхушками деревьев. Львиное Сердце тоже разворачивается и улетает следом за ней.

– Он даже не оглянулся на меня! – восклицаю я. – Что она с ним сделала?

– Она выбрала его, – отвечает Испе́р. – Это означает, что с сегодняшнего дня она выделяет секрет, который делает линдвормов-самцов покорными. Не принимай это на свой счет, он просто не может этому противиться.

– Как-то нечестно с ее стороны!

– Эффект ослабевает через три-пять дней. Тогда он снова станет прежним. Обычно после этого происходит спаривание и выясняется, возникло между ними что-то вроде настоящей личной привязанности или нет. Очень похоже на нас, людей, ты не находишь?

– То есть Львиное Сердце спарится с линдвормихой твоего брата? Потому что она его околдовала?

– Нет, не волнуйся. В корм Онклидамии добавляют отвар, который подавляет желание совершать сам акт спаривания. Беременные линдвормихи просто несносны и не используются в качестве верховых животных, поэтому все самки этого вида снабжаются у императора таким отваром, если только они не предназначены для размножения.

Теперь, когда я уже не могу убежать, мне кажется, что мрак леса надвигается на нас. Без своего дракончика чувствую себя потерянной.

– Они вернутся, когда понадобятся нам снова? – спрашиваю я.

– Если я буду в состоянии свистеть, то да.

За поляной царит почти ночная темнота. Осенью деревья сбросили свою листву, но серые листья не смогли улететь далеко: они застряли в тонкой оплетке из веток и сучьев и вместе с листвой предыдущих лет образуют заплесневелый, гниющий слой, покрытый снегом. Холодный воздух, бьющий нам навстречу из глубины леса, пахнет могилой.

– Ты сказал, что дом сумасшедшего мельника находится между поселениями двух вампирских племен, – приглушенным голосом говорю я.

– Он намеренно выбрал это место, чтобы защитить себя от незваных гостей.

– Но дом все равно находится во владениях Царства призраков.

– Раньше пограничные районы были видимы, и путь в Царство призраков был доступен каждому.

– А что мы будем делать, если на нас нападут вампиры?

– Бороться, но надеюсь, до этого не дойдет, – говорит он и берет меня за руку. – Я распространил свое маскировочное заклинание и на тебя. Если все пройдет как надо, мы ускользнем от внимания наших врагов и достигнем границы, не беспокоясь о вампирах, опасных животных, злых духах или безумных Богах природы.

Я крепче сжимаю его руку. Маскировочное заклинание? Что ж, звучит неплохо.

– Нам нужно молчать? – шепчу я.

– Нет, – отвечает он. – Но остерегайся эмоциональных вспышек. Подобную энергию вампиры и дикие звери чуют за много миль.

– Тогда не зли меня.

– Хорошо, – соглашается он, глядя на меня так, что все мое тело трепещет. Или это маскировочное заклинание так ощущается? Будто кто-то влил в меня пунш, который так любит пить моя добрая фея. Внутри становится жарко, а тело жаждет чувственных объятий.

– Подобные чувства им тоже заметны, – предостерегает меня. – Попытайся думать о чем-нибудь другом.

– В смысле? А о чем я думала?

– О чем-то, что окружает тебя такой аурой, которой я почти не могу сопротивляться. Но нам стоит остыть, иначе это действительно будет опасно.

Его слова приводят меня в чувство. Я вообще-то и так уверена, что мы совершаем нечто опасное. Я знаю Испе́ра недолго – и, как сообщалось ранее, не очень хорошо, – но уже сообразила, что он любит ввязываться в приключения, которые другие считают идиотскими и даже самоубийственными. Бьюсь об заклад, наша прогулка – именно такое приключение.

Едва мы покидаем поляну, на земле почти не остается снега. Местность обрывистая; мы бредем в глубь чащи по коричневым коврам из мха, а нагромождения разлагающихся листьев и грязного снега в переплетенных кронах деревьев становятся все выше и выше. Все это время в отдалении какие-то лесные существа воют, хрипят и свистят: эти звуки пробиваются сквозь темноту среди мощнейших стволов деревьев. Надеюсь, ближе они не подойдут.

– А где императорские шпионы, о которых ты упоминал? – спрашиваю я. – Ты утверждал, что они охраняют границу, которую мельник провел вокруг своего дома.

– Они стоят на замаскированных постах по краям участка, по которому мы с тобой сейчас движемся. Место это довольно большое: если идти по прямой, чтобы пересечь весь участок, потребуется час или два. Это означает, что сейчас мы сами по себе. Но если я отправлю сигнал бедствия, они смогут прийти к нам на помощь.

– А далеко еще до дома мельника?

– Не знаю. Он находится где-то в этом месте. Где именно – мы не знаем, потому что не можем заглянуть в Царство призраков.

– Но ты надеешься, что я смогу?

– Надеюсь и в то же время боюсь этого. В зависимости от того, как все закончится, это будет подарком или проклятием.

Эта информация никоим образом меня не успокаивает, но сейчас предпочитаю молчать, потому что меня все больше охватывает ощущение, что мрак вокруг нас пульсирует. Кажется, что даже земля под ногами гудит.

– Что такое? – спрашивает Испе́р, почувствовав, что я замедлилась.

– Разве ты не замечаешь? – спрашиваю я. – Здесь что-то не так, и…

Шум над нашими головами заставляет меня замолчать. Это всего лишь короткий шорох, но он сопровождается холодным затхлым ветерком, который заставляет меня вздрогнуть всем телом. Испе́р всматривается в верхушки деревьев над нами, положив руку на свой меч.

– Вот черт, – бормочет он.

– Что?

– Маскировочное заклинание не покрывает нас полностью. Моя магия мерцает.

– Я же говорю, здесь что-то не так.

Испе́р тянет меня за собой, но уйти далеко нам не удается. Несколько теней падают с крон деревьев на лесную почву и встают у нас на пути. Вампиры с бледными, изголодавшимися лицами. Их взгляды полны удивления и жадности. В широко раскрытых ртах чудовищ я вижу желтоватую белизну длинных острых клыков. Мурашки бегут по всему моему телу, словно ледяной дождь.

– Держись ближе ко мне! – приказывает Испе́р. – И будешь вне опасности.

Я считаю это дерзкой ложью, потому что только навскидку здесь двадцать голодных существ с острыми зубами и когтями, готовых, конечно же, без всяких колебаний высосать всю кровь до последней капли из императорского сына и его жены.

Даже не могу винить их за то, что они хотят напасть на нас. Мы вторглись на их территорию. Нельзя так просто зайти в вольер со львами, а потом волноваться из-за того, что они шипят на тебя и бьют своими когтистыми лапами.

Радужная молния, выпущенная из руки Испе́ра, перелетает от вампира к вампиру, заставляя их – одного за другим – замереть в абсолютной неподвижности. Когда первый ряд нежити становится будто бы окаменевшим, я собираюсь с облегчением вздохнуть, но второй ряд предупрежден и начинает действовать.

Холодный, вязкий туман неестественно быстро ползет по земле, обвиваясь, словно путы, вокруг моей левой ноги. Испе́р отпускает меня, вытаскивает два меча, короткий и длинный, и разрубает туман, словно тот сделан из тонкого стекла.

Туман распадается на тысячи звенящих осколков, что образует странную мелодию, но прежде чем мы успеваем воспользоваться нашей вновь обретенной свободой, трое вампиров подскакивают к Испе́ру и нападают на него с вытянутыми когтями и устрашающими взглядами.

Защищая, он заслоняет меня собой и рубит воздух мечами. Коротким мечом наносит удар первому вампиру в грудь, более длинным – ранит второго в руку. Я отшатываюсь назад, когда в меня, пролетев по воздуху неестественно высокой дугой, врезается фонтан черной крови.

– Вытри ее! – ревет Испе́р, обезвреживая третьего вампира и отбрасывая его на окаменевших собратьев. Те уже начинают оживать, но все еще настолько неподвижны, что опрокидываются, словно конусы, один за другим. – Иначе она разъест твою кожу!

Я очень медленно соображаю, в это время позади меня появляются еще четыре вампира, от которых мне тоже нужно каким-то образом держаться подальше. Торопливо вытираю шарфом брызги вампирской крови с лица, разбегаюсь и делаю огромный прыжок в том единственном направлении, которое еще не перекрыто. При этом я перелетаю через упавшее полусгнившее дерево, на котором растут грибы, похожие на громадные шляпы с обвисшими полями. Пульсация темноты усиливается, когда я лечу по воздуху, пока внезапно она не прекращается, а мое лицо не освещается лучами солнечного света. Тепло и свет кажутся мне нереальными, но прежде, чем успеваю понять, что происходит, вдруг оказываюсь в росистой траве.

Она скользкая. Я теряю равновесие и через мгновение лежу на спине. В растерянности замечаю, что на деревьях над моей головой шелестят зеленые листья. Белка, вцепившись в раскачивающуюся ветку, с любопытством разглядывает меня, вокруг, громко щебеча, порхают птицы.

Я перевожу взгляд в сторону и вижу милую поляну. Мельничное колесо крутится рядом с покрытым соломой домиком, движимое тихо журчащим ручьем. Да, я однозначно где-то в другом месте, но тут, словно по команде, заколдованный участок земли, на который я приземлилась, посылает мне еще и оленя, который радостно скачет следом за розовой бабочкой. Все понятно. Должно быть, я попала в Царство призраков – и тут гораздо красивее, чем в историях, которые рассказывала мне фея-крестная.

Глава 6

Я жду, что гномы, которых я видела вчера вечером в испарениях котелка, выйдут из дома, но ничего подобного не происходит. Либо они меня не замечают, либо их вообще нет дома. Наверное, последнее, потому что все ставни в доме заперты. В любом случае, мне следует поскорее убраться отсюда. Ведь теперь я знаю то, что хотел выяснить Испе́р: я могу не только видеть призрачные миры, но еще и входить в них!

Когда встаю и забираюсь на ствол дерева, поросшего грибами в виде шляп с опущенными полями, белки и оленята с любопытством наблюдают за мной. Мыши, птицы и ящерицы тоже чрезвычайно сильно интересуются моими намерениями, но я не позволяю им себя отвлечь. Я сосредотачиваюсь, делаю глубокий вдох и прыгаю в тень за пределами поляны в ожидании новой встречи с вампирами.

А там… ничего. Во всяком случае, ничего нового. Птицы щебечут, стоит летняя жара. И как мне вернуться назад?

Находиться здесь в зимней одежде уже невыносимо, поэтому я снимаю пальто, испорченный шарф и перчатки и вешаю их на ветку. Потом принимаюсь ползать, перелезать, исследовать ствол дерева, поросшего грибами, сопровождаемая и преследуемая стайкой животных. Я делаю это бесчисленное количество раз, а тем временем к нам присоединяются кролики, еноты и лягушки, которые вполне довольны своей жизнью.

– Как мне отсюда выбраться? – спрашиваю я олененка. – Я хочу вернуться в зиму своего собственного времени.

В ответ животное смотрит на меня простодушными глазами, совершенно ничего не понимая, как и следовало ожидать. Я продолжаю повторять свой вопрос, исследуя всю поляну в поисках границы, которую не могу найти. Мне никто не отвечает, меня не озаряет никакая вспышка вдохновения, но я помню предупреждения моей феи. Сколько раз она говорила, что существуют границы, которые нельзя переступать! Потому что иначе сам станешь призраком и потеряешься навсегда.

Через несколько часов я решаю отдохнуть в доме сумасшедшего мельника. За все то время, что я здесь ползаю, на поляне совершенно ничего не изменилось. Если не считать плеска воды и громкого щебета птиц, здесь идеальная тишина.

Когда направляюсь к дому, животные принимаются прыгать и скакать вокруг меня, словно с нетерпением дожидались этого момента. Я осторожно толкаю низкую дверь, через которую даже моя фея могла бы пройти, лишь пригнувшись, и звери тут же проносятся мимо меня в темную комнатку.

Внутри дома царит могильная тишина, если не считать топота лап и стука копыт моих спутников. Постепенно мои глаза привыкают к полумраку. Мебель в гостиной маленькая, словно предназначена для детей, а в доме царит полнейший беспорядок. Пока я раздумываю, открывать ли ставни или отдохнуть в темноте, громко ухает филин. Его крик доносится с верхнего этажа и звучит так печально, что я чувствую необходимость посмотреть, не случилось ли чего с этой птицей. Нащупываю ступени лестницы, ведущей под крышу, и поднимаюсь по ней.

Навстречу мне льется теплый огненно-красный свет. Он исходит от лисы, которая спит, свернувшись калачиком, на одной из семи маленьких кроватей, установленных на чердаке. Я сразу узнаю лису: это ее искаженную тень моя фея заманила на кухню и изгнала. Но сегодня лиса выглядит мило и безобидно, к тому же – очень красиво светится. На напольных часах, стрелки которых остановились, я замечаю филина. Он сидит там, молча и враждебно наблюдая за мной своими черными глазами.

Поскольку в остальном с ним все в порядке, я возвращаюсь в гостиную и одно за другим открываю все окна, чтобы свет и воздух могли проникнуть в дом. На столе, за которым гномы сидели вчера вечером, стоят семь тарелок и семь кружек. В корзине лежит буханка свежего хлеба, приготовленная для жителей дома, что говорит о том, что они скоро будут дома. Я не горю желанием встречаться с ними, но поскольку самостоятельно найти обратный путь в Запретный Лес не могу, мне волей-неволей придется просить у гномов помощи.

Аромат хлеба непреодолимо манит меня. Внезапно ощущаю такой голод, будто три дня бродила по лесу без еды. При этом я отлично позавтракала: готова поспорить, съеденная мною порция пончиков могла бы прокормить все семейство гномов в течение всей зимы. Следовательно, я должна быть сыта, но это далеко не так. О, этот запах сводит меня с ума!

Я не поддаюсь соблазну, потому что помню рассказы моей матери, в которых слабые люди ели в странных местах что-то, что им не следовало есть. Каждый раз, когда эти люди превращались в жаб, теряли голос, были порабощены демоном или съедены ведьмой, я думала: как можно быть такими глупыми? Я бы никогда ни к чему не притронулась! И только сейчас понимаю, как тяжело приходилось героям этих сказаний.

Чем дольше я сопротивляюсь, тем мучительнее становится чувство голода. Я отвлекаюсь, перемывая грязную посуду, сложенную стопками у корыта с водой. Затем подметаю жилую комнату, в чем она, к слову, чрезвычайно остро нуждалась. Домик гномов уютный, но они, видимо, ходят по дому в сапогах с прилипшими к ним комьями земли. Воистину – из всей той грязи, что я выметаю из комнаты, могла бы получиться отличная грядка для овощей. И все же я благодарна за грязь, потому что, пока избавляюсь от нее, мой голод утихает.

Мои друзья-животные наблюдают за моими усилиями с любопытствующим энтузиазмом и решаются мне подражать. Это забавно, но только добавляет мне работы, потому что они облизывают тарелки, заметают ногами землю под коврики, а пытаясь замочить грязную одежду в корыте для стирки, сами падают туда, и мне приходится их спасать. Я так занята, что время от времени забываю, где нахожусь. В этом и заключается коварство подобных мест. Вы теряете из виду прошлое и будущее, и самое безумное в этом то, что происходящее кажется сейчас настоящим счастьем.

Когда начинает смеркаться, я зажигаю лампы и развожу огонь в камине. Я хочу подкинуть дров, но замечаю, что корзина с дровами пуста, и поэтому отправляюсь на их поиски вместе с корзиной и лампой. В задней части дома нахожу дверь, которая, кажется, ведет в подвал. Предполагая, что найду там еще поленьев, я толкаю дверь, но она не открывается. Она холодная. Ледяная. Словно за ней стоит глубокая зима.

Едва подумав о зиме, вспоминаю, кто я и зачем сюда пришла. Я почти забыла об этом!

Боже мой, если так пойдет и дальше, я навеки останусь в этом заколдованном месте и никогда не найду дорогу домой. Я снова трясу дверь и обыскиваю каждый камень и нишу в поисках ключа, который подошел бы к замку. Но, конечно же, не нахожу.

Камин в доме догорает. Филин на верхнем этаже издает печальный вскрик, когда я сажусь на пол к своим спящим животным. Я думаю об Испе́ре и смотрю на последние язычки гаснущего пламени. Не могу забыть, кто я, пока думаю о нем. Я должна держаться за его образ, тогда со мной ничего не случится. Но мысли о нем превращаются в мечты, а мечты плавно переходят в сон. Я просыпаюсь только когда слышу голоса.

– Она ела из твоей тарелки?

– Нет, не ела! И не пила из моей чашки.

– И в наших постелях она тоже не спит. Ничего не поделаешь. Надо заканчивать с этим, ребята!

Мне этот разговор кажется странным и непонятным, и я открываю глаза. Очень хочу встать, но это не так-то просто, потому что я заснула на полу, а после всей этой чистки и подметания мои конечности напрочь окоченели.

Когда начинаю двигаться, голоса стихают. Все еще сонная, я оглядываюсь по сторонам: сидя на полу, я почти того же роста, что и семь гномов, окружающих меня. Среди них пятеро мужчин и две женщины: я думаю так только потому, что у пятерых гномов длинные бороды, а двое других не имеют растительности на лице и похожи на мою добрую фею. У них такие же крючковатые носы и особо самоуверенные складки вокруг рта.

Семь лиц пялятся на меня так, словно я – опасное животное, которое пробралось из леса в их жилище и от которого они отчаянно хотят избавиться. Кстати, о животных: все мои друзья из леса исчезли. Осталась только лиса, которая днем спала под крышей. Она сидит на одном из маленьких стульев и смотрит на меня. Вокруг того места, где она сидит, распространяется свет, напоминающий свечение раскаленных углей.

– Давайте-ка побыстрее покончим с этим, – говорю я. – Я заблудилась и была бы очень вам признательна, если бы вы объяснили мне, как добраться домой. Кроме того, я не люблю, когда мне присылают проклятые письма с безумными посланиями. Запомните это!

Гномы не реагируют, не удивлюсь, если они вообще глухие. Но младшая из двух женщин-гномов качает головой и бормочет:

– Она не ела из наших тарелок…

Они полностью свихнулись – вот весь ответ! Ну конечно: они посылают мне безумные письма, потому что и сами безумны!

– Зачем мне есть из ваших тарелок? – сердито спрашиваю я. – У меня дома есть свои тарелки, из которых я могу есть, кроме того, в отличие от вас всех, у меня-то с головой все в порядке!

– Успокойся, – говорит пожилая гномиха. – Мы просто удивляемся, как ты смогла противостоять нашей магии дома и очага. До сих пор каждый незваный гость ел из наших тарелок, пил из наших чашек и спал в наших кроватях. Даже молодой Король-Призрак делал это.

– Да, так и было, – подтверждает гном с кустистой рыжей бородой. – Он был еще ребенком, но прошло три месяца, прежде чем заклинание ослабло, и он смог двинуться дальше.

– Вы хотите сказать, – недоверчиво спрашиваю я, – что ваша коварная магия дома и очага чуть не заставила меня застрять здесь на три месяца? Это было бы катастрофой!

– Ничего ведь не произошло, – успокаивающе говорит старшая гномиха. Остальные гномы согласно кивают, что подтверждает мое предположение, что эта гномиха – главарь всей банды и всегда говорит за всех. – Мы точно не заинтересованы в том, чтобы привязать тебя к дому. Раньше, когда врата еще были открыты, мы, признаю, заманивали то одного, то другого гостя, чтобы они помогали нам.

Ты смотри! Вон как гномы экономили расходы на персонал. Хотя это им совсем не требуется, понимаю я, когда смотрю на корзины, которые они втащили в дом. Среди лежащих в них комьев земли отчетливо поблескивает золото.

– Когда молодой Король-Призрак случайно попал в наши руки, мы, конечно, не стали заставлять его работать, – рассказывает глава гномов. – Мы радовались мальчику и баловали его, как если бы он был нашим собственным ребенком. Мы очень любили его, так же, как и он нас, поэтому продолжал возвращаться к нам снова и снова, даже когда повзрослел. С этого и началась беда.

Семеро гномов смотрят на меня так, словно я должна знать, о чем они говорят. Да они, кажется, считают меня просто корифеем в вопросах, касающихся бедствий. Но поскольку я понятия не имею, на что они намекают, наконец спрашиваю:

– Что за беда?

– Что за беда? – передразнивает меня беловолосый гном. – И ты еще спрашиваешь, дурочка?

– Ну-ну, – успокаивает его главная. – Она всего лишь дитя нового времени. Думаю, человеческий мир мало что знает о старых делах.

– Но ведь она… – начинает беловолосый гном, но главная прикладывает палец к губам, и он замолкает.

Тогда она поворачивается ко мне.

– Беда, о которой мы говорим, касается и тебя, и нас. Объяснить тебе, о чем идет речь?

– Да, пожалуйста, я внимательно слушаю.

– Это длинная история. Я даже не знаю, с чего начать… Хм, пожалуй, лучше всего с Короля-Призрака. Он жил с нами в детстве, но с тех пор прошла тысяча лет, и наша история не об этом. Она началась позже, когда умерли родители Короля-Призрака. На него перешло очень тяжкое бремя. В то время он был довольно молод, едва перерос детство. Но уже обладал многовековым жизненным опытом. Призрачные короли и гномы живут куда дольше, чем вы, люди.

Седовласый гном прочищает горло и бормочет что-то в бороду, но главная строгим взглядом дает понять, что ему следует молчать, что тот послушно и делает, хотя и с крайне недовольным выражением на лице.

– К тому моменту, когда Король-Призрак получил свое наследство, – продолжает гном, – сила древней веры в человеческом мире уже стремительно ослабевала. Королю-Призраку, правителю древних созданий, надлежало спасти бесчисленное количество существ, вырвав их из человеческих сфер. Поразительным деянием силы он переместил несколько человеческих королевств, в которых старые силы еще были живы, в Царство призраков. И только Амберлинг не тронул – это королевство осталось видимым в человеческом мире как последняя и самая могущественная твердыня древней веры. Через Амберлинг Король-Призрак мог посещать людей, это были его врата в реальность, как и Запретный Лес, скрывающий тропинки, ведущие в призрачное время. Дом, где мы сейчас находимся, был важным пограничным постом.

– Значит, этот сумасшедший мельник был неким хранителем границ?

– Ну, если так, то хранителями границ были все мы. У сумасшедшего мельника не было дома. Он бродил по окрестностям без всякой ответственности, но, когда уставал и нуждался в кладовой, которую мог опустошать сколько душе угодно, – охотно оставался у нас.

– Он и его гости, – добавляет карлик с рыжей бородой. А потом, как и другие гномы, косится на потолок.

– Вернемся к Королю-Призраку, – продолжает главная гномиха. – Он добросовестно выполнял свою великую задачу, но не все подданные были согласны с его планами. Некоторые колдуны и ведьмы старой веры восстали против него, потому что не хотели просто так оставлять мир императору и современным колдунам, предпочитая сражаться с новым временем. Они ожидали, что Король-Призрак возглавит эту битву, но он этого не сделал. Если бы он серьезно отнесся к трем могущественным колдунам, которые плели против него интриги, все могло бы закончиться хорошо. Но он отвлекся. Потому что в один прекрасный день, когда он в очередной раз посещал нас, встретил здесь человеческую девушку и влюбился в нее по уши.

– Девушку, которую вы заманили сюда своим заколдованным хлебом, чтобы она работала на вас?

– Ну, может, вначале мы немного и поспособствовали этому, – говорит гномиха. – Но она оставалась с нами долгие годы, потому что ей здесь очень нравилось!

Я не возражаю, хотя мне интересно, что такого восхитительного в том, чтобы жить год за годом в доме гномов и обслуживать этих семерых маленьких людей. Но допустим, я ведь тоже много лет заботилась о своей семье и была довольна своей жизнью.

– Только ради того, чтобы быть с ней, Король-Призрак пренебрегал своими обязанностями. Из-за нее он совершил слишком много поездок в мир людей и стал невнимательным. Упустил из виду, что его враги разработали план, призванный лишить его силы. Три волшебника, возглавлявшие восстание, могли изменять свой облик, поэтому их называли многоликими. Как и сейчас, они действовали тайно, и их трудно разоблачить. Их план заключался в том, чтобы дать Королю-Призраку яблоко, которое погрузило бы его в глубокий сон. Если бы он заснул, его живая кровь держала бы открытыми врата между человеческим миром и миром духов, и он больше не смог бы сражаться с мятежными ведьмами и колдунами. Многоликие присвоили бы его власть и правили бы вместо него.

– Но у них ничего не вышло? – спрашиваю я.

– Случилось кое-что похуже, – мрачно продолжает гномиха. – Кинипетский император узнал об измене через своих шпионов и составил собственный план. Он тайком напитал яблоко смертельным ядом. Когда Король-Призрак укусил его, яд попал в его кровь, и он умер.

– Умер? – потрясенно спрашиваю я. – Совсем?

Гномы кивают, и по их лицам я вижу, что они еще не пережили эту потерю, хотя, должно быть, это случилось много лет назад.

– То есть… Император убил Короля-Призрака?

– Не он лично, – отвечает главная гномиха. – Но убийство произошло по его поручению. Тебе следует знать, что в те дни бушевала ожесточенная война между мятежными ведьмами и колдунами старой веры и императором. Многоликие, пытаясь свергнуть императора, привлекли на свою сторону множество людей и других существ. Они участвовали в набегах и ослабляли Империю, где и как могли. Однажды совершили покушение на сына императора, который был тогда маленьким мальчиком. С этого момента император был полон решимости искоренить старую веру вместе с ведьмами и колдунами, которые ее представляли.

Я просто в шоке. Я и не знала, что это волшебники старой веры хотели убить Испе́ра.

– Ядовитое яблоко позволило императору схватить и уничтожить древнюю веру на корню. В тот роковой день все изменилось. Король-Призрак безжизненно пал в человеческом мире, и мы перенесли его через затухающие врата обратно в призрачное время. Мы похоронили его тело в укромном месте, украсили гробницу золотом и драгоценными камнями и семь дней и ночей бодрствовали рядом с ним, погруженные в печаль и скорбь. Когда мы вернулись в этот дом, было уже поздно.

Шестеро других гномов издают тихие вздохи.

– Слишком поздно для чего?

– Со смертью Короля-Призрака врата между Царством призраков и человеческим миром закрылись. Здесь, где стоит наш дом, пересекалось несколько путей, ведущих в мир людей. Этих путей больше нет. Теперь только призраки могут переходить границы. Подобно духу нашей лисицы, которую мы послали, чтобы убедиться в правильности человеческого мира.

– Но я не призрак, – возражаю я. – И тем не менее перешла границу.

– Да, к сожалению, – бурчит беловолосый гном, которого я втайне окрестила Брюзгой. – В этом-то и проблема.

– Можно подумать, – говорит старшая гномиха, – будто мы, гномы, непременно хотим вернуться в человеческий мир и поэтому с нетерпением ждем переворота, но это не так. Мы мирные гномы, какие бы истории о нас ни рассказывали. Нет никакой необходимости в новой схватке между старыми и новыми волшебниками. Но, к сожалению, все уже началось. Граница стала дырявой и скоро разорвется.

К сожалению, все уже началось. Так было написано и в письме, которое я нашла в снежном буке. Впрочем, там не было приписки «к сожалению».

Старшая гномиха глубоко вздыхает, потому что явно собирается объявить мне что-то очень важное, но Брюзга внезапно выступает вперед:

– Ты зря тратишь на нее время, – ворчит он. – Мы должны сделать так, чтобы она навсегда исчезла с лица земли. Так будет лучше для всех.

И что мне делать теперь? Разве главная гномиха не подчеркнула, что они мирные существа, какие бы истории о них ни рассказывали? Я пытаюсь вспомнить сказки моей матери, в которых время от времени попадались и гномы. Думаю, гномы обычно играли в них довольно посредственную роль. Они были жадными и обладали большой властью, потому что ежедневно спускались в глубины Матери-Земли и копались там. С другой стороны, они не убивали молодых женщин. За это отвечали демоны и жадные полудухи.

– Она даже не ела с наших тарелок, – говорит главная гномиха Брюзге. – Как ты собираешься заставить ее исчезнуть? – С примирительной улыбкой на губах она снова поворачивается ко мне. – Его предложение было чисто гипотетическим и в любом случае провалилось бы из-за его неосуществимости. Можешь быть совершенно спокойна.

– Нет, не могу. Сначала вы присылаете мне то письмо, а потом…

– Письмо не от нас, – прерывает меня старшая гномиха. – Оно было послано тебе приверженцами древней веры, которые по всему миру восстают против императора с момента твоего замужества. Они думают, что твоя связь с сыном императора – часть плана, состоящего в том, что ты уничтожишь императорскую семью, откроешь врата в царство Короля-Призрака и воскресишь старую веру.

– Я? Почему я-то?

– Ну, потому что ты – дитя из пепла! – восклицает гном с кустистой рыжей бородой. – Это же ты должна знать.

– Тихо, тихо, – приказывает гномиха рыжеволосому карлику. – Она наполовину человек. Люди часто соображают чуть медленнее.

– Но не ее мать! – возражает Брюзга.

– Моя мать? – озадаченно спрашиваю я.

– Мы вернемся к этому через мгновение, – говорит старшая гномиха. – Просто слушай меня, и все поймешь: император убил Короля-Призрака, полагая, что победил. Древняя вера канула в небытие, и связь с призрачными мирами прервалась. Последние оставшиеся в живых древние колдуны и ведьмы ослабли. Многие умерли суровой зимой, последовавшей за смертью Короля-Призрака. Твоя мать и сумасшедший мельник – лишь двое из них. Но один слух сохранился: поговаривали, что несколькими годами ранее Король-Призрак и его человеческая возлюбленная произвели на свет ребенка, который был тщательно скрыт от мира и императора. Его назвали дитем из пепла, потому что однажды оно воскреснет подобно фениксу из сожженных останков почти утраченного времени, чтобы вернуть древнюю веру в мир. То дитя из пепла – ты.

Я хватаю ртом воздух.

– То есть… вы хотите сказать… здесь, в этом доме… Король-Призрак влюбился в мою мать?

– До нее дошло! – ехидно усмехается Брюзга. – Не прошло и года.

– Как бы то ни было, – продолжает главная, – само твое существование ставит мир под угрозу. Проблема заключается в крови Короля-Призрака, что течет по твоим венам. Из-за нее возникают дыры в границах. С каждым годом, пока ты становишься старше, те древние ведьмы и колдуны, до сих пор существующие в человеческом мире, становятся все сильнее – в том числе и те три волшебника, коих прозвали многоликими. Они выманивают через образующиеся лазейки всевозможных демонов и злых существ, и как только границы будут полностью разорваны, – что произойдет очень скоро, если ты продолжишь жить, – древние колдуны пойдут на императора с войной. Тогда мы, гномы, будем свободны и сможем пойти куда захотим. Но какой ценой? Император вторгнется в наши владения и разрушит этот пограничный пост, который является нашей родиной. Война уничтожит последние прекрасные места былых времен и прогонит добрые души, которые в них живут.

Я пытаюсь осмыслить эти откровения с той скоростью, с которой они мне преподносятся, но это трудно. Боюсь, разговоров о том, что меня вообще не должно существовать, слишком много.

– То есть письмо мне прислала троица злых древних колдунов? Многоликие?

– Вероятно.

– И чего они от меня хотят?

– Для них ты всего лишь средство достижения цели, – говорит гномиха. – Только не думай, что они хотят сделать тебя своей королевой. Даже если не принимать во внимание то, что ты – наполовину человек и никогда не сможешь обладать силой своего отца, следует помнить, что древние ведьмы и колдуны против того, чтобы кто-либо когда-нибудь управлял ими. Они сами хотят быть у власти. Тебя они собираются сделать своим орудием – марионеткой в игре против императора. Такой же, каким должен был стать Король-Призрак.

– Терпеть не могу древних ведьм и колдунов.

– О, среди них есть и добрые души, но они живут уединенно и ни во что не вмешиваются. А те, кто настраивает людей против императора, – злобные подстрекатели. Твое существование наполняет их новыми силами, и ты ничего не можешь с этим поделать. Разве что умереть.

Я не могу принять такое решение, поэтому лихорадочно ищу другое. Может, мне удастся выяснить, кто такие эти многоликие. Если узнаю, кто они, я могла бы с ними сразиться. Или попросить, чтобы это сделал кто-то другой.

– Мне нужны их имена! – говорю я. – Вы должны рассказать мне, как найти этих трех опасных волшебников.

– Их не зря называют многоликими, – отвечает гномиха. – Никто не знает, как они сейчас выглядят и какие имена носят. Используя магию, они мешают призракам, которых мы посылаем, их распознать. Они действуют очень осторожно: все их следы обрываются еще до того, как выясняется их происхождение.

Пока впитываю эту печальную информацию, я смотрю на светящуюся лису, которая все еще неподвижно сидит на маленьком стульчике и наблюдает за мной. Так значит, она – призрак, которого гномы посылают шпионить за другими людьми. В том числе и за мной. В моем доме.

– Почему ваш призрак внезапно оказался в камине, когда моя фея бросила письмо в огонь?

– Наша лисица, которую мы попросили присмотреть за тобой, поняла, что в письме сокрыта какая-то злобная магия. Она тщетно пыталась ослабить ее, но, к счастью, почтенной мастерице древней веры, которая направляет и защищает тебя, удалось уничтожить письмо и скрытые в нем силы. Заклинание, созданное ею, оказалось настолько мощным, что расколдовало даже нашу лисицу. Ее тень стала видимой, и ей пришлось вернуться к нам, в призрачное время.

Почтенная мастерица старой веры, которая направляет и защищает меня? О ком они говорят? Уж не о моей ли фее-крестной? Тут, должно быть, какая-то путаница, но прежде, чем успеваю заявить об этом, на верхнем этаже снова ухает филин. Его вопль так сказочно-печален, что мои собственные проблемы кажутся совершенно безобидными, хотя это совсем не так.

– Это сумасшедший мельник, – поясняет старшая гномиха. – После смерти его душа переселилась к нам. Он ужасно скорбит по Королю-Призраку и так и не смог смириться с его смертью.

Я указываю на сияющую лисицу.

– А она? Она тоже чья-то заблудшая душа?

– Ты не знаешь, кто она? – восклицает Рыжебородый. – Ты что, совсем не слушаешь, когда твоя почтенная мастерица древней веры тебе что-то объясняет?

Я морщу лоб и молчу. Ну да, я частенько пропускаю мимо ушей то, о чем говорит фея-крестная, особенно когда та рассказывает всякие непонятные вещи, да это и к лучшему. Кроме того, она никогда не упоминала о светящейся лисе, и увидев вчера ее черные очертания, как и я, подумала, что перед нами злой дух.

– Лисица тоже была великой волшебницей, – говорит гномиха. – Она была мудрой женщиной старой веры. Твоя фея-крестная – ее внучка.

Меня поражает вспышка осознания, за которой следует вторая вспышка, которая чуть не заставляет меня рассмеяться. Все, что эти гномы знают обо мне и моей крестной фее, им поведала светящаяся лисица! А поскольку эта лисица – покойная бабушка моей тщеславной, самолюбивой феи, она никогда не расскажет гномам, какая на самом деле ее внучка неудачница. Она описывает свою внучку гномам, как чрезвычайно великую волшебницу, хотя только вчера моя фея призналась, что ей так и не удалось войти в контакт с духом своей бабушки. И это притом, что призрак этой самой бабушки все время присматривал за нами!

– А, ну конечно, – говорю я, бросая на лисицу изучающий взгляд. – Бабушка моей почтенной феи. Надеюсь, ее призрак сможет проводить меня домой. Пора бы мне вернуться в мир людей.

Но гномы, кажется, смотрят на это скептически.

– Стоит попробовать, – говорит, наконец, главная гномиха. – Ты перешла границу один раз, возможно, тебе удастся сделать это и во второй. Но прежде, чем ты уйдешь, у нас к тебе будет одна просьба.

Эти слова она почти шепчет. Я знаю этот тон: таким голосом говорит моя фея, когда отдает мне свои списки покупок якобы для того, чтобы посыльному, который приносит товары, не пришлось ходить дважды. На самом деле она заказывает все, что только можно, за счет Испе́ра. Во всяком случае, я не помню, чтобы она заплатила хоть одну медную монету за все те вещи, с которыми на цыпочках исчезала из кухни, едва посыльный успевал поставить туда коробки.

– Да, в чем дело? – очень вежливо спрашиваю я.

– Было бы неплохо, если бы ты избавила нас от своей магии.

– От моей магии? – в замешательстве повторяю я.

– От твоей магии дома и очага, – нервно поясняет Рыжебородый. – Вместо того чтобы есть из наших тарелок и пить из наших чашек, ты сплела свое собственное заклинание! Это было очень нагло с твоей стороны.

– Что-что я сделала?

– Она безгранично глупа, – с мерзкой усмешкой говорит Брюзга. – Еще большая тупица, чем утверждала лиса.

Лиса! Мало того, что эта женщина совершенно нелепым образом героизирует свою внучку, так она еще и называет меня тупицей!

– Ты вычищала здесь все, как безумная, – говорит Рыжебородый. – Каждый уголок этого дома осквернен твоим присутствием. К счастью, дров ты не нашла, а то еще и очаг бы присвоила.

Я не имею ни малейшего представления, о чем говорит этот парень. Но поскольку на всех без исключения лицах вокруг себя вижу обиду и укоризну, понимаю, что этот карлик, наверное, говорит правду. Мой взгляд останавливается на сияющей лисице, и та – в этом я полностью уверена – тихо усмехается про себя. Значит, магия дома и очага. Постепенно начинаю осознавать, почему никогда не хотела нанимать кого-то, кто стал бы убирать мой дом и обслуживать меня.

Глава 7

В благодарность за то, что я освобождаю их от своей магии дома и очага (к счастью, мне нужно просто сказать вслух, что я делаю это), гномы раскрывают мне то, чего я предпочла бы не знать. Если это вообще правда.

– Остерегайся принца, – советует мне главная, открывая входную дверь, чтобы я могла выйти вместе с лисой в ночь. – Он не тот, за кого себя выдает.

– Он не принц?

– Он не твой муж.

Я впадаю в ступор.

– Как такое может быть? Я вышла за него замуж. Даже присутствовала при этом, так что могу утверждать это с абсолютной уверенностью.

Гномиха качает головой так, словно знает об этом больше меня.

– Нет, вы не женаты. Спроси у него! Он поймет, о чем ты говоришь.

– Но я сама не знаю, о чем буду говорить. Почему бы тебе просто не объяснить мне, в чем дело?

– Это его тайна. Природа тайн заключается в том, что нельзя раскрывать их против воли владельца, не взвалив на себя вину. Поэтому попроси его добровольно открыть тебе этот секрет. Если он любит тебя, то сделает это.

С этими словами гномиха с удивительной силой выталкивает меня за порог и захлопывает за мной дверь. Что ж, они рады, что наконец избавились от меня!

– Ты говоришь? – спрашиваю я у светящейся лисицы, которая рысью бежит впереди меня в темный лес. Она игнорирует мой вопрос и хранит молчание. Бьюсь об заклад, она умеет говорить, но упряма, совсем как ее внучка. – Моя фея вовсе не почтенная мастерица древней веры, – сообщаю я. – И ты это прекрасно знаешь. Я не хочу называть ее дилетанткой, потому что иногда ей удается сделать что-то значительное, но не может идти и речи о том, чтобы…

Лисица резко поворачивается, и я теряю равновесие. Вскоре весь лес вспыхивает, и лисица исчезает, словно ее поглощает черная тень. А я, делая следующий шаг, внезапно возвращаюсь обратно – в Запретный Лес зимнего человеческого мира.

Мне требуется некоторое время, чтобы привыкнуть к свету множества факелов, которые освещают лес. Везде, куда ни глянь, толпятся солдаты. Мне хочется идти быстрее, но ноги не слушаются. Они непривычно громоздкие и тяжелые, словно я вдруг разучилась ходить.

Мне холодно, несмотря на костры, которые разожгли солдаты, потому что пальто, шапку и шарф я забыла в Царстве призраков. К тому же откровения гномов перевернули мой мир с ног на голову. Многое из того, во что я верила всю жизнь, оказывается иным, что выбивает у меня почву из-под ног. В плане эмоций, я имею в виду. Настоящая земля остается там, где она есть, пока я шаг за шагом продвигаюсь навстречу кострам.

Солдаты замечают меня, и теперь их крики разносятся по пустынному лесу. Не успеваю я достигнуть первого человека, как Испе́р проталкивается сквозь солдат, вооруженных, как и их предводитель, с головы до ног, словно они собрались на войну. Но когда принц узнает меня, выражение его лица расслабляется. В мгновение ока он оказывается рядом со мной и заключает в свои объятия. Его тепло нравится мне. Мне все в нем нравится.

– Почему тебе всегда нужно настолько перебарщивать? – спрашивает он, гладя мои волосы. – Я сказал: проверь, сможешь ли ты заглянуть на ту сторону. Я не сказал: прыгай и оставайся там шесть дней!

– Шесть дней? – в ужасе переспрашиваю я.

Вместо того чтобы что-то ответить, он оставляет поцелуи на моем лице, что, конечно, очень приятно, но от этого кровь бросается в голову, и я больше не могу устоять на ногах. Он удерживает меня, когда обмякаю в его руках, и осторожно сажает меня на землю.

– Шесть дней? – спрашиваю я еще раз. Никак не могу в это поверить!

– Да, шесть дней, – говорит он. – Время там течет иначе.

– Это объясняет, почему я на грани голодной смерти.

Солдаты приносят одеяла и горячий чай. А еще суют мне в руку влажную губку. Я в нерешительности смотрю на нее.

– Съешь это! – просит меня Испе́р. – Тебе станет лучше.

Я машинально набиваю губкой рот. Она напоминает пересоленный яблочный пирог, – должно быть, императорский повар, потянувшись к сахарнице, перепутал ее с солонкой. Мне приходится бороться с этим вкусом, но едва первый кусок достигает моего желудка, ему становится невероятно хорошо, и ноющее чувство пустоты проходит.

– Не помню, чтобы когда-нибудь раньше ела настолько неудачный пирог.

– Это не пирог, любовь моя, это шедевр нашего создателя рецептов лечебной магии. То, что он производит, редко бывает вкусным, однако лучших укрепляющих хлебов, лечебных супов, утешительного печенья и согревающих паст ты не найдешь нигде. Даже такое своенравное дитя Амберлинга, как ты, отреагирует на его снадобья.

И ведь правда. Внезапно мне становится удивительно хорошо! Как будто мое сердце – раскаленный камин, а живот – уютно свернувшаяся спящая кошка. Я слышу, как она мурлычет. Всем телом.

– Что стало с вампирами? – спрашиваю я. – Тебе удалось убежать?

– Лучше спроси, удалось ли сбежать вампирам. После того как ты исчезла, и они стали по-настоящему навязчивыми, мне пришлось прибегнуть к решительным мерам, чтобы удерживать их на расстоянии. Вскоре мне на помощь прибыл патруль, и вампиры отступили. Сейчас они, скрипя зубами, прячутся в тенях леса, обеспокоенные тем, что мы осаждаем их территорию. Но теперь ты здесь, и мы сможем покинуть места их обитания уже сегодня ночью.

– Тебя не ранили?

– Ну, я получил несколько ядовитых царапин, и мне пришлось съесть порцию по-настоящему отвратительного лечебного супа. Но после мне стало лучше. Гораздо большей проблемой стало твое исчезновение. Мы обязательно должны держать это в секрете, слышишь? Если мой отец узнает об этом, ты умрешь.

Я оглядываюсь по сторонам. По крайней мере, солдат двадцать бегают по лесу и в курсе случившегося.

– Они подчиняются мне, а не императору, – объясняет Испе́р. – Пока я успешно преследую противников моего отца, они будут доверять моим решениям и молчать. Тем не менее мы в беде. Вообще-то я должен бояться тебя, а ты – меня.

– Я знаю, – говорю я. – Мы враги.

– Так видится со стороны. Но нам известно другое, ведь правда?

Он гладит мои руки и преданно целует в лоб. Я предпочла бы оставить эти ласки безо всяких возражений, но бдительность главной гномихи не дает мне покоя.

– А правда, что у тебя есть тайна? – спрашиваю я. – Та, что касается меня и очень обременяет тебя?

Он перестает меня целовать, задумчиво смотрит мне в лицо и, кажется, совсем не радуется моему вопросу. Потом едва заметно кивает.

– Я слушаю? – напираю я, потому что он не делает никаких попыток что-либо мне объяснить.

– Не сейчас, – отвечает он. – Мы должны вернуться домой. Твоя фея чуть не сошла с ума от беспокойства, а твои сестры рыдают с утра до ночи.

– Этци рыдает? – удивляюсь я. – Вот уж не верю!

– Рыдает-рыдает, но только из-за того, что я запретил барону появляться у вас дома. Кроме того, с тех пор как ты исчезла, твоих сестер не выпускали на улицу, и это тоже на них сказалось.

– Ты запер моих сестер дома?

– Не сердись, моя Лунолицая. За последние шесть дней мне пришлось изрядно потрудиться в Амберлинге, чтобы найти убийцу и его помощников. Если бы твои сестры выходили на улицу, мои враги могли бы напасть на них или похитить, чтобы оказать на меня давление. К тому же, по официальным данным, ты болеешь, и твоим сестрам необходимо находиться дома из-за опасности заражения.

– А почему ты выпроводил барона? Из-за предполагаемого риска заражения или чтобы мои сестры не проболтались?

– И то и другое. Но прежде всего потому, что этот мужчина меня озадачивает. Понятия не имею, кто он и что он. Разведчики, которых я нанял следить за ним, вернулись через три дня с пустыми руками. Это очень необычно.

– Ты уже расспрашивал его лично?

– Сначала мне нужно узнать о нем больше.

Он помогает мне подняться на ноги, и благодаря пересоленному яблочному пирогу я действительно в состоянии уверенно стоять и ходить. Онклидамия ждет нас на той же поляне, на которой мы высадились шесть дней назад. Только теперь эта поляна окружена солдатами.

– Львиное Сердце тоже находится под домашним арестом?

– Нет, – говорит Испе́р, забираясь в седло.

– Нет? – повторяю я.

– Он исчез, – признается Испе́р. – Последние три дня мы не видели его и ничего не слышали о нем.

– Что? – в ужасе восклицаю я. В моей голове разыгрываются весьма кошмарные сценарии: древние волшебники, возможно, захватили и похитили Львиное Сердце! Возможно, они сейчас держат его в каком-нибудь подземелье, чтобы угрожать мне, что превратят его в плодородный порошок или ветчину из линдворма, если я не сделаю того, что они от меня потребуют.

– Не волнуйся, – говорит Испе́р. – Все в порядке.

– Откуда тебе известно?

– Он переживает фазу любовных страданий, потому что Онклидамия стала относиться к нему холоднее, с тех пор как любовные чары утихли.

– Да что с ней такое? – укоризненно спрашиваю я. – Сначала она морочит ему голову, а потом отворачивается? Кто так делает?

– Это часть ритуала. Так поступают все линдвормы. Она прогоняет его, и он обиженно отступает. Тогда у них появляется время, чтобы осмыслить свои чувства. Когда он вернется из уединения через неделю или две, они оба примут важное решение.

– А именно?

– Хотят ли остаться вместе на всю оставшуюся жизнь или нет. Будем надеяться, что они будут единодушны, иначе один из них будет очень долго страдать от любовных переживаний. Чтобы преодолеть потерю великой любви, линдворму может понадобиться целый год.

– Очень странные брачные игры.

– Видишь? Все это звучит очень по-человечески.

– А что, если с Львиным Сердцем что-то случится, пока он будет отсутствовать?

– Он взрослый дракон. Он может позаботиться о себе.

На этот счет у меня есть некоторые сомнения, но, признаю, в отношении Львиного Сердца я всегда чрезмерно заботлива. Я взбираюсь на спину Онклидамии и усаживаюсь перед Испе́ром. Едва занимаю свое место, он обхватывает меня руками.

– Почти как тогда, – шепчет он мне на ухо. – Тебе не кажется?

Я знаю, что он имеет в виду тот летний день, когда он впервые сбил меня в лесу с ног, а вскоре после этого посадил на свою лошадь, чтобы отвезти обратно на дорогу. Даже тогда он знал больше, чем я, и ничего не рассказал мне.

– Ты должен доверить мне свою тайну, – настаиваю я.

– Да, – отвечает он. – Я сделаю это.

Ледяной воздух холоден, особенно когда Онклидамия взмахивает крыльями, но я не мерзну. Испе́р прижимает меня к груди, укутав мое тело своим плащом. Медленно, но верно Онклидамия набирает высоту, и мы летим вверх, в звездное зимнее небо.

Приятно вернуться домой. Я никогда не знала, что могу творить магию дома и очага, но, когда после почти семи дней отсутствия вхожу в свое собственное королевство, замечаю, как во мне расцветают чудесные силы. Добрые духи бросаются ко мне, тихие и невидимые, каждый угол и каждый кусочек сумеречного света внутри дома говорит со мной без слов. Я благодарна за это чувство. Могу на него положиться независимо от того, что еще произойдет в моей жизни.

На верхнем этаже распахиваются две двери.

– Золушка-а-а-а! – пронзительно вопит Этци. С Наташей на руках и в свободном элегантном халате – я даже не знала, что у нее такой есть – она спускается по ступенькам. – Как ты могла так с нами поступить? Ты всегда думаешь только о себе. Мы с бароном были обречены писать друг другу бесчисленное множество писем! Это был худший период в моей жизни.

Прежде чем я успеваю спросить, был он таким из-за писем барона или его явно выраженной орфографической безграмотности, на верхней площадке лестницы появляется Каникла. Закутавшись в свой плед, она осторожно, шаг за шагом, спускается вниз. По лицу ее бегут слезы.

– Где ты была? – всхлипывая, спрашивает она. – Долго я бы так не выдержала.

Ее горе пугает меня. Неужели Испе́р отказывал ей в добрых дарах королевского повара? Но только я собираюсь привлечь его к ответственности, как дверь в салон распахивается, и навстречу мне, шатаясь, движется моя фея. Видимо, она еще не ложилась спать, а сидела перед камином до двух часов ночи, собираясь с духом при помощи определенных жидких ингредиентов. Теперь у нее заплетается язык, что я понимаю по совершенно невнятному приветствию, похожему на «Воздарим раков».

Моя добрая фея отнюдь не склонна к вспышкам нежности, и все же я ожидаю, что она с облегчением заключит меня в объятия – ведь она знала, где я, и, должно быть, от страха за меня совсем потеряла рассудок. Как бы не так! Прежде чем успеваю осознать, что моя фея задумала, как она уже преодолевает разницу в росте между собой и Испе́ром и раздается удар. Ошеломленная, я смотрю на свою фею-крестную: она отвесила сыну императора звонкую пощечину! И это несмотря на то, что он доставил меня домой целой и невредимой.

– Я проклинаю тот день, когда ты вошел в нашу жизнь! – кричит она, по крайней мере, я подозреваю, что кричит фея именно это, потому что говорит она очень невнятно. – Ты нужен нам здесь не больше, чем деревне – чума! Убирайся отсюда, забирай своих солдат и никогда больше не показывайся!

Испе́р в шоке, как и я. Он делает шаг назад и смотрит на мою фею с изумлением – словно на забавное, неразумное животное, которое, с одной стороны, кажется довольно занимательным, а с другой – может нанести новый удар, что определенно необходимо предотвратить.

– Неужели тебе не понятно, – спрашивает он, – что произошло бы, если бы покушение на Перисала расследовал мой отец? А не я?

Моя фея зажмуривает глаза и враждебно смотрит на него, не отвечая.

– Так я скажу тебе, моя дорогая Леонор: император заковал бы в цепи любого, хоть отдаленно пахнущего древней магией, и ты стала бы одной из первых, кто был бы схвачен. Ну и кому же ты обязана тем, что еще можешь прыгать тут и размахивать своими ручками? А?

– Но ведь можно же иметь собственное мнение, – упрямо шепчет моя фея, но уже кажется намного более кроткой, чем раньше. Меж тем до нее, вероятно, доходит, что кричать на императорского сына и колотить его – не самая удачная идея.

Я пытаюсь разрядить обстановку, заключив мою фею в объятия и крепко прижимая ее к себе. Этот изворотливый, воинственный, никогда не довольный мною монстр-полугном – самая верная подруга, которая у меня есть. Даже если весь мир вокруг меня внезапно сойдет с ума – на нее я всегда смогу рассчитывать.

– Я, кстати, в порядке, – объявляю я фее в моих объятиях. – В доме сумасшедшего мельника время течет иначе, потому-то я и отсутствовала так долго.

– Я была уверена, что тебя забрал Король-Призрак.

– Его больше нет в живых, – говорю я.

– Он еще жив! – восклицает моя фея. – Он постоянно посылает своих духов. Они повсюду.

Пока моя фея не упомянула еще каких-нибудь вещей, о которых Испе́р, возможно, не должен слышать, отправлю-ка я ее лучше спать.

– Отдохни, фея-крестная. Мы все устали и измучены. Завтра мы сможем спокойно поговорить.

Она кивает, выпутывается из моих объятий и, покачиваясь, проходит мимо Испе́ра в свою спальню.

– На кухне еще остался овощной пудинг, – говорит она. – Если ты голодна, можешь его съесть.

Вскоре дверь за ней закрывается, и Каникла, которая уже добирается до нижней ступени вместе со своим пледом, предупреждает меня:

– Ни в коем случае не ешь его! На вкус он премерзкий.

Этци останавливается на лестнице в нескольких шагах от Каниклы и принимает в своем халате элегантную гордую позу.

– А что насчет барона? – спрашивает она. – Ты разрешишь ему появляться в нашем доме, Золушка? Я смогу, наконец, снова кататься с ним в санях?

– Да конечно, – отвечаю я, хотя по лицу Испе́ра видно, что он разрешил бы все иначе.

– Какая радость, – восклицает Этци. – Я сейчас же напишу барону. Кстати, он беспокоился о тебе так же, как и все мы. С тяжелым сердцем часы считать, и к центру жизни подходя – в ночи друг друга обнимать!

После этой неизбежной цитаты из творчества Ба́ндита Боргера Шелли она разворачивается и шагает на верхний этаж, чрезвычайно прямо и по-женски элегантно, как если бы барон внимательно следил за каждым ее шагом.

– Думаешь, это было мудрым решением? – спрашивает меня Испе́р. – Я не доверяю этому парню.

– Да ладно, – отвечаю я. – Барон надоедлив, но безобиден. И раз уж мы заговорили об этом: королевский повар может передавать Каникле выпечку, и неважно, когда, где и как!

– Да-да, – соглашается Испе́р. – Я этого и не запрещал. Выпечку только проверяли перед тем, как она попадала в дом.

Я снова изучаю Каниклу, которая смотрит на меня блестящими глазами и постоянно утирает с круглых щек рукавом своей ночной рубашки свежие слезы. Почему тогда она плачет?

– Что-то с Гворрокко? – потрясенно спрашиваю я. – Где он?

– В моей постели, – отвечает Каникла. – Не волнуйся, Золушка, с ним все в порядке.

– Но что тогда случилось?

– Я так боялась, что ты никогда не вернешься! – рыдает она.

Я озадаченно смотрю на нее. Она, что, скучала по мне?

– Что стало бы с нами? – продолжает она. – Кто бы заботился о нашем доме и готовил еду? Добрая фея – ужасный повар! Кроме того, у нас закончатся деньги, а люди перестанут указывать на нас и говорить: «Смотрите, вон идут сестры невестки императора!»

Я с облегчением вздыхаю. Эту Каниклу я знаю! А то уже начала беспокоиться.

– К тому же я скучала по тебе, – добавляет Каникла, обнимая меня и прижимая к своему пышному декольте или, скорее, к пледу, который его скрывает. К такому я не привыкла. Меня это прямо-таки смущает. – Да, – добавляет Каникла после того, как отпускает меня. – Этци с утра до вечера говорила только о своем бароне, и у твоей феи тоже было ужасное настроение. Еще и еда плохая! Если бы не знаки внимания Берта, я бы просто умерла с голоду.

Умерла с голоду – это важная реплика. Волей-неволей мне придется съесть этот овощной пудинг, если в доме больше ничего не осталось, иначе я потеряю сознание. Как только я упоминаю пудинг, Каникла с омерзением отворачивается и возвращается в свою комнату. Пока она поднимается со своим пледом вверх по лестнице, издавая свое «бум-бум», которое кажется мне таким домашним, которое становится все менее слышным и, наконец, совершенно стихает, когда дверь ее спальни захлопывается.

Остаемся только мы с Испе́ром. Я делаю попытку пробраться на кухню, но он удерживает меня за запястье.

– Давай поднимемся наверх, – говорит он. – Там есть кое-что получше овощного пудинга.

– Охотно верю, но прежде мне нужно…

– Нет, – прерывает он меня. – Доверься мне!

Что-то во взгляде Испе́ра подсказывает, что нечто, ожидающее меня наверху, менее романтично, чем я предполагаю, и это почти разочаровывает. Он отпускает меня и гасит лампы в холле, кроме той, что держит в руках. Ее свечение мерцает на его лице и блестит в глазах, когда он улыбается мне загадочной улыбкой. Я верю, он знает, что лучше для меня, а потому маленькие волны счастья пробегают по моему телу, когда мы вместе поднимаемся в башенную комнату.

Глава 8

Интересно, как в комнату попали голуби? Прошлой осенью они вообще-то переселились в свою собственную голубятню, но сегодня ночью сидят, распушив перья, на маленьких балках на верхушке башни и сонно воркуют между собой. Не меньше, чем их присутствием, я поражена множеством разноцветных коробок, валяющихся рядом с моей кроватью. Розовых, светло-голубых, темно-зеленых, красных, золотых. Я поднимаю на Испе́ра вопрошающий взгляд.

– Припасы, – объясняет он мне. – Мне пришлось постоянно летать туда-сюда между Толовисом и Амберлингом. Поесть удавалось лишь ночью, поэтому я оставил эти коробки здесь.

– Ты спал здесь? В моей комнате?

– По возможности – да. Меня это успокаивало.

– А голуби?

– Они все время сидели на подоконнике и стучали клювами в стекло. В конце концов меня это доконало, и я их впустил.

– Они не делали этого уже несколько месяцев.

– Ты еще умираешь с голоду или нет?

Вместо ответа я подхожу к стопке пакетов и вытаскиваю светло-голубую коробочку, украшенную цветами оттенка меди. Она открывается очень легко, и внутри я вижу пять маленьких упаковок разного размера, завернутых в листья.

– Листья снабжены заклинанием, которое сохраняет пищу свежей, – объясняет Испе́р. – Перед тобой меню из пяти блюд. Когда ты сорвешь обертку из листьев, они станут горячими или холодными, в зависимости от того, в каком виде подаются.

– Здорово! А разве нельзя раздать что-то подобное нуждающимся по всему миру?

– Приготовление и магическая упаковка этой пищи очень сложны.

– А, так, значит, это роскошные блюда для избалованных императорских сыновей?

– Просто ешь.

Я – совершенно целенаправленно – в первую очередь разрываю упаковку десерта. Учитывая мое состояние, мне абсолютно наплевать на порядок блюд. Сказочный мини-торт с мороженым тает на языке; хрустящий кубик картофеля с начинкой из мангольда, который я распаковываю следующим, рассыпается во рту. Я вскрываю одну упаковку из листьев за другой, в мгновение ока уничтожая содержимое, и нащупываю еще одну коробку – на этот раз темно-красную.

Пока я в блаженном восхищении разрываю листочки, Испе́р раздевается. Вернее, избавляется от своего мундира и оружия, пока на нем не остаются только рубашка и брюки. Наконец он выпускает из косы свои локоны, и пока его непокорные пряди одна за другой пробираются на свободу, я почти забываю откусить свой горячий тыквенно-грибной пирожок, – так восхищена мужчиной, который вызывает во мне еще больше желания, чем десерт в масляной крошке, пахнущий абрикосами и корицей.

Он замечает мой взгляд, угадывает мои мысли и многообещающе усмехается. Но вместо того чтобы подкрепить эту улыбку действиями, произносит:

– Сначала нам нужно поговорить. От этого зависит наша жизнь.

– Кроме того, у тебя есть серьезная тайна.

– И это тоже. Я расскажу тебе о ней еще до того, как наступит утро, обещаю. Но прежде я должен знать, что произошло с тобой в доме сумасшедшего мельника.

Я смотрю на него скептически.

– Ну хорошо, – говорит он. – Сначала я расскажу тебе то, что знаю сам, а потом – твоя очередь. Так лучше?

Я киваю, и он садится ко мне на пол.

– Вот, – говорит он, указывая на маленький золотистый листик среди пустых серо-зеленых листочков. – Вот этот лист – это Амберлинг. По сравнению с ним можно считать всю эту комнату Кинипетской Империей.

– Говори уж напрямую: «Моему отцу принадлежит почти весь мир».

– На первый взгляд, да. Он несет ответственность за людей, а также отвечает за все человекоподобные общества и существ. Но под этой внешней оболочкой скрывается намного больше, что не в его власти. Царство темных фей, обиталища диких лесных существ, темные долины призрачных народов, исчезнувшие королевства – список можно продолжать и продолжать. Поэтому когда говорят, что император правит почти всем миром, под этим подразумевается светлый обыденный мир людей. Однако существует нечто гораздо значительное. Измерения, которые мы, люди, вряд ли можем воспринимать, и силы, которые мы не понимаем, и потому предпочли бы игнорировать.

– Силы вроде Короля-Призрака?

– У него много имен. Когда древние создания исчезли из видимого мира, Королем-Призраком его стали звать чаще. Но последний Король-Призрак не был призраком. Он был средоточием мифического мира или измерения, которое трудно описать. Возможно, их можно было бы назвать более глубоким уровнем нашего бытия, в который взаимно проникают природные, магические и чудодейственные силы. Иначе оно называется призрачным временем, или Царством призраков.

– Ты говоришь, что Король-Призрак не был призраком. Но ведь он и человеком не был?

– Он был очень могущественным существом, способным принимать человеческий облик.

– А как же древние ведьмы и колдуны? – спрашиваю я. – Они ведь были людьми, не так ли?

– Людьми, гномами, гоблинами, карликами – да кем угодно. Они были и остаются созданиями, которые черпают свою магию из контактов с призраками, Богами природы и первобытными силами земли. Отдавая дань уважения Королю-Призраку – хранителю грозных, мифических сил, от его власти они только выиграли. Постепенно древние силы заменила новая магия Толовиса, которую мы называем магикалией. Я колдую с ее помощью, то есть применяю магию, которая скрыта во всем живущем. Это волшебство более поверхностно, но его гораздо легче использовать и применять.

– Откуда ты все это знаешь? Я считала, что все, связанное с древней магией, было скрыто либо забыто.

– Как именно работает древняя магия, я не знаю, потому что дар человека связываться с Богами природы и призраками, используя их силы и могущество, основан на исчезнувших знаниях. К тому же со временем добраться до этих существ становилось все сложнее и сложнее. Старые времена прошли, Король-Призрак скрылся, забрав большинство подданных с собой.

Заталкивая себе в рот изумительный абрикосовый десерт пальцем, я задумчиво киваю.

– Амберлинг был единственным человеческим королевством, которое Король-Призрак регулярно посещал перед своей смертью. Здесь сила традиционной веры всегда была высока, и в прежние времена из населения этого королевства вышло множество древних ведьм и колдунов.

– И ты знал все это, когда впервые явился в Амберлинг?

– Нет, я и понятия ни о чем не имел. Для меня Амберлинг был одной из тихих, милых и спокойных сельских провинций, которые словно застряли во времени. Мне казалось странным, что почти все местное население не умеет обращаться с магией. Но в этом мире есть места, где колдовство считается чем-то ужасным и неестественным, которые поэтому и являются отсталыми в плане магии. Я считал, что здесь все именно так.

– Ты считал нас отсталыми?

Он усмехается мне в ответ.

– Да, но теперь я поумнел. С тех пор как познакомился с тобой и почувствовал, что ты сделала с этим домом, я узнал многое. Когда восстание против императора укрепилось, и мой отец заподозрил, что его вдохновителями являются волшебники древней веры, я начал задавать ему вопросы. Ему и всем тем людям, что могли хоть что-то рассказать об этом.

– В смысле? Что я сделала с этим домом?

– Здесь действуют неизвестные мне чары. Если кто-то попытается проникнуть в этот дом с враждебными намерениями, ему это вряд ли удастся. Магия, которую несло письмо, найденное тобой в снежном буке, была сильной и опасной. Я понял это по следам, которые она оставила. Но здесь, в этом доме, тебе и твоей фее разрушить ее удалось сравнительно легко. К счастью.

– Как должно было подействовать это заклинание?

– Об этом я могу только догадываться. Может, ты должна была убить меня во сне или что-то в этом роде.

От испуга я давлюсь последним кусочком абрикосового десерта. А пока пытаюсь откашляться, он успокаивающе продолжает:

– Не переживай! Я могу защитить себя. К тому же для того, чтобы ты выступила против того, чего хочет твоя душа, должно произойти многое. А я доверяю твоим чувствам и способностям.

– Хотелось бы мне быть настолько же уверенной в этом, – говорю я со слезящимися глазами, потому что меня все еще мучает приступ кашля.

– Во всяком случае, магией этого дома ты овладела, – говорит он, награждая меня улыбкой, но мне непонятно, уважительна она или же насмешлива. – И поэтому то, что мой отец всеми силами избегает тебя, даже хорошо. Если бы он однажды вошел в этот том, он бы узнал.

– О чем?

– О том, что в тебе течет кровь врага. Все это время я предполагал, что среди твоих предков была какая-нибудь ведьма древней веры, и поэтому ты творишь волшебство, даже не осознавая этого. Но после того как ты получила то послание, а я увидел, как легко ты можешь входить в Царство призраков и покидать его, у меня, к сожалению, не осталось никаких сомнений: легенда про дитя из пепла, которая ходит среди последователей древней веры, правдива.

Я ошарашена. Испе́р знает, кто я! Наверное, это проблема, но сейчас я с облегчением понимаю, что мне не придется ему лгать.

– Правда ли, что граница между миром людей и призрачным временем становится дырявой? Из-за меня?

Испе́р кивает.

– Не стану отрицать. Но это не твоя вина, и ты – не наш противник. Мой отец посчитал бы иначе, и именно поэтому нам нужно убедиться, что он этого не узнает. Я хочу выследить волшебников, которые затевают против тебя козни. Тот, кто неделю назад пытался убить моего брата, уже попал в мою ловушку. Я поймаю и других.

– А если твой отец узнает, кто я такая?

– Он преследовал и убил Короля-Призрака, чтобы обезоружить древних ведьм и колдунов. Сегодня он применит тот же метод.

– Ты имеешь в виду… он убьет меня?

– Он не станет долго колебаться.

Слова Испе́ра снова повергают меня в панику.

– Неужели ты думаешь, что мы сможем сохранить это в тайне от него? Рано или поздно он узнает!

– Чем меньше он слышит или видит о тебе и твоей стране, тем в большей безопасности ты находишься. Моя работа в Амберлинге закончена, и завтра мне придется уехать вместе со своими солдатами. Но поскольку я отвечаю за Амберлинг, то позабочусь о том, чтобы здесь проводили исследования только те маги, которым я доверяю. Как только мы с моими соратниками поймаем всех ведьм и колдунов, сражающихся с императором, у моего отца не останется веских причин убирать тебя с дороги. По крайней мере, я надеюсь однажды его в этом убедить.

– А ты точно уверен, что он ни о чем не подозревает?

– Абсолютно, – отвечает Испе́р. – Тебе ведь известно, что он считает, будто ты ничего из себя не представляешь, а в его понятии дитя из пепла… ну…

– Говори уже!

– Ослепительная яркая личность. Он думает, что это дитя – опасный воин, а не девушка, которая годами убирала дом и чинила белье своей мачехи. При этом он упускает из виду, что истоки древней веры кроются именно в них – в женщинах, которые поддерживают домашний очаг. Они были носителями силы, ибо находились в контакте с духами земли.

Теперь он говорит так же, как моя фея. С одной лишь крошечной разницей – Испе́ру я верю.

– Сама того не осознавая, ты делаешь то же самое, – говорит Испе́р. – Все, что ты, казалось, делала для своих мачехи и сестер, ты в действительности делала для себя. Объединившись с духами, превратила этот дом в оплот незримой силы. Ты оказалась достаточно сильна, чтобы преодолеть границу в лесу, которую, кроме тебя, не может переступить больше ни один человек. А теперь ты расскажешь мне, что пережила там?

– На самом деле ничего такого. Меня окружили милые животные, я убирала дом, мыла посуду, стирала белье… – Я останавливаюсь, когда он начинает смеяться. – Это была магия! – защищаюсь я. – Я вроде бы использовала чары дома и очага. Ты бы видел, как эти гномы скрипели зубами, когда вернулись домой и поняли, что я не ела из их тарелок. Вместо этого я, кажется, попыталась с помощью своего волшебства лишить их власти над собственным домом.

Он все еще смеется.

– Ясное дело, – говорит он. – Ты очень непреклонна в том, что делаешь.

– Непреклонна, но невежественна.

– Что случилось потом?

– Они рассказали, что Король-Призрак – мой отец, а твой отец отравил его яблоком. После его смерти только призраки могут переходить границы, и один из них – лисица, которая регулярно приходит сюда и незримо наблюдает за мной, потому что она – душа покойной бабушки моей доброй феи.

– Ты можешь поговорить с ней? Она ответит, если ты спросишь ее о чем-нибудь?

– Я могу обратиться к ней с вопросом и уверена, что она меня понимает. Но даже если бы это упрямое существо могло ответить, – делать этого она пока не хочет.

– Если ты еще раз окажешься в Царстве Призраков и увидишь лисицу – попробуй еще раз. Бьюсь об заклад, там она может говорить! Вытяни из нее, кто является противниками императора. Быть может, она знает их имена.

– Гномы утверждают, что не знает. Потому что эти колдуны многолики.

– Да, знаю. Они могут менять свой облик. Но в любом случае, если встретишь лисицу, расспроси ее!

Я с подозрением оглядываю комнату, а затем наклоняюсь к Испе́ру.

– Ты вообще соображаешь, о чем говоришь? – шепчу я. – Ее дух может находиться прямо в этой комнате и сейчас подслушивает нас.

– Не волнуйся, ты хозяйка дома и властвуешь над его духами. Призрак может делать только то, что ты позволишь ему делать. Уверен, ты не потерпишь любопытных душ умерших людей в своей комнате.

– Уверен?

– Абсолютно.

Мы смотрим друг на друга. Теперь, когда мы собрали все свои знания, тишина между нами кажется драгоценным и очень хрупким сокровищем. Если один из нас перестанет доверять другому, это может оказаться фатальным.

– Помнишь, что сказал мне, когда мы ворвались в Запретный Лес? – спрашиваю я. – Ты утверждал, что в конечном итоге врагов никогда не обезоруживают силой. Их побеждают, осознавая их и мотивы, которые ими движут. Когда мы все увидим и поймем, ты и я, все будет хорошо.

– Красивая мечта, – говорит Испе́р. – Но все так просто не…

Прежде чем он успевает продолжить, я прикладываю палец к его губам.

– Мечты – это оружие, так всегда утверждала моя мать. Она повторяла эту фразу так часто, что я думаю, в этом что-то есть. Мы будем вместе верить в прекрасную мечту, и она сбудется. Договорились?

Я осторожно отрываю палец от его губ. Он нежно обхватывает мою талию обеими руками и отвечает мне тем особым образом, который всегда гасит все разногласия между нами. Едва его рот касается моего, я закрываю глаза, делаю глубокий вдох и отдаюсь во власть собственного тела.

* * *

В эти ночные часы я осматриваю, исследую и наслаждаюсь моим врагом так, будто он – один из тех деликатесов, которые королевский повар посылает нам каждое утро, – с той небольшой разницей, что мой голод простирается от макушки до пяток, отдаваясь в животе многообещающим трепетом.

Меня саму тоже пробуют, нежно и деликатно, и это восхищает меня так глубоко и приятно, что я едва могу насытиться. Снова и снова ищу соприкосновений двух душ в этом темном, безмерно интересном и уютном месте. В какой-то момент, однако, мои земные границы заставляют меня продолжать внимать очарованию нашей общей чувственной мечты во сне. И только я хочу прижаться к любимому под мягкими одеялами, исполненная блаженного изнеможения, как чувствую губы Испе́ра у своего уха.

– Скоро рассвет, – шепчет он.

– Да, и?

– Я тебе кое-что обещал.

– Ох, давай как-нибудь потом…

– Нет, – говорит он, притягивая меня к себе еще ближе. Его лицо касается моей щеки, пока он продолжает говорить. – Я должен рассказать тебе, это важно. Ты всегда удивлялась, как могли убийцы схватить не того мальчика. Меня, вместо моего брата Перисала.

– Да, – сонно бормочу я. – Вот дубины! Вы, конечно, похожи друг на друга, но я, например, прежде чем попытаться кого-то убить, обязательно удостоверилась бы, что нацелилась на ту жертву, на которую и планировала.

– Они так и поступили, – отвечает он. – Они схватили того, кого надо.

Я открываю глаза. В моей комнате темно: лампу мы давно потушили. Только немного голубоватого света, отраженного от снежного покрова улицы, попадает в мою башню, поэтому я различаю лишь смутные очертания мебели и голубей, которые, нахохлившись, мирно сидят под крышей.

– Что?.. – начинаю я, но останавливаюсь, потому что на самом деле мне не нужно спрашивать, что это значит. Он ведь четко и ясно сказал: они схватили того, кого надо. Перисала. Он – Перисал, старший из двух близнецов! Наследник. Однако по какой-то причине выдает себя за Испе́ра.

– Моему отцу нелегко приходится со своими сыновьями, – говорит он. – Внешне мы – довольно импозантные и представительные сыновья императора. Магически одаренные, способные в науках и вполне себе храбрые. Но ни я, ни мой брат не любим то бремя ответственности, что сделало нашего отца мрачным, жестким, своенравным человеком. Поговаривают, что раньше он был другим. Говорят, он был удивительно похож на меня, когда был совсем ребенком. Однако власть и тяжесть лежащей перед ним задачи изменили императора. Я всегда боялся, что однажды мне придется пойти тем же путем. Даже в детстве. И мой брат чувствовал то же самое – он не хотел заменять меня, если я вдруг выйду из игры.

– А вы не могли отказаться или уклониться от этой задачи? – спрашиваю я. – Может, в вашей семье есть еще кто-нибудь, кто мог бы стать императором?

– Нет, больше никого. То, какими талантами мы наделены от природы и то, чему обучались с малых лет, делает нас хорошими будущими императорами. Прежде всего потому, что мы не жаждем власти. Наши родители изо дня в день вбивают нам это в головы: хороший император – тот, кто страдает от того, что вынужден занимать этот пост. Если он наслаждается своей властью и желает с ее помощью возвеличивать себя, то приведет королевство к краху.

– Так, значит, то, что вы опасаетесь этого – хорошо? Почему же ты в таком случае утверждаешь, что твоему отцу с вами приходится нелегко?

– Страх требует мужества, а вот его-то нам обоим и не хватает. Не пойми меня неправильно: всякий раз, когда дело доходит до боя или столкновения с опасным противником, у меня хватит смелости сделать это. Но как только я думаю о том, что однажды мне придется стать императором, чувствую себя совершенно потерянным.

– А разве ты должен? Официально ты ведь Испе́р, так?

– В ночь после нападения я был на грани жизни и смерти. Врачи объяснили моему отцу: «Он не может бороться за жизнь, потому что не хочет этого». Они спросили его, в чем может крыться причина такого нежелания. Испе́р – настоящий Испе́р – сидел рядом с моей кроватью. Он выслушал взрослых и, зная ответ, громко сказал: «Он не хочет становиться императором. Не хочет взрослеть, потому что тогда ему не придется становиться императором». Это была правда, и мой брат произнес ее в нужный момент. Если бы он этого не сделал, меня бы здесь не было.

Мое сердце стучит быстрее. Я никогда не задумывалась, что в ту ночь он был на волосок от гибели.

– Значит, в ту ночь твой отец решил поменять вас ролями. И официально заявить, что убийцы схватили не того мальчика.

– Именно. Мой брат так испугался за меня, что пообещал отныне быть Перисалом и однажды вместо меня стать императором. Избавление от этого тяжкого бремени стало для меня великим освобождением. Я захотел оправиться – как позже мне рассказали врачи – и в ту же ночь преодолел критическую фазу.

– Я вышла замуж за Испе́ра, но ты – вовсе не Испе́р.

– Если бы я остался Испе́ром на всю жизнь, это было бы неважно. Но мой брат, наверное, уже раз сто просил меня отменить обмен. Иногда в шутку, иногда – на полном серьезе. Мой отец по-прежнему считает меня настоящим наследником престола. Он постоянно убеждает меня, что мы в любой момент можем объявить миру, кто я такой на самом деле. По сути, они меня тогда обманули. Они сказали мне: «Живи, тебе не придется становиться императором». Однако и мой брат, и мой отец считали, что после вполне разумного периода отдыха я снова смогу взять на себя бремя ответственности.

– И как много времени прошло с тех пор? Лет шестнадцать?

– Пятнадцать. Вот уже пятнадцать лет они ждут, когда я наберусь мужества, чтобы поставить перед собой задачу, для которой, по их мнению, и был рожден.

– И? Ты набрался мужества?

– Я должен. На этот раз ранили именно Пери. Он не был на грани жизни и смерти: раны оказались почти безвредны. Но когда я посетил его в Толовисе, он, еще лежа в постели, стал настойчиво просить меня освободить его от этого бремени. Знаю, что должен это сделать. Я в долгу перед ним. Но, похоже, на этом моя жизнь кончится. Я страшусь вновь становиться наследником престола.

– Что это значит для нас?

– Ну для начала, – наш брак недействителен. Я подписал свидетельство не своим именем, так что…

– Да?

– Сейчас у нас другие заботы. Да это и неважно, потому как – что бы ни случилось и кем бы я ни был – я буду любить тебя. Ты всегда должна помнить об этом! Я не знаю никого, для кого бы все эти титулы и свидетельства значили бы меньше, чем для тебя. То, что связывает нас, благодаря этой тайне остается нетронутым. Вот почему я так долго скрывал от тебя правду. Я хотел сохранить это в секрете, чтобы того, чего я так страшусь, не случилось. Но теперь оно настигает меня. Уже настигло.

Я прижимаюсь к нему щекой и перебираю кудри, которые так сильно люблю. Значит, он – наследник престола. Этого еще не хватало.

Глава 9

Предрассветный сумрак в моей комнате уже давно сменился дневным светом, а я все никак не могу заставить себя проснуться по-настоящему. И только когда ноздри начинает щекотать явственный аромат печенья с жареным миндалем и ванильной глазурью, любопытство перебарывает мою ленивую сонливость.

– Как же мне будет не хватать этих утренних доставок, – слышу я голос Испе́ра. – Кстати, это печенье называется «Клэриллис», но из тех пяти штук, которые я выпросил для тебя у Каниклы, до твоей башенной комнаты добрались только три.

Желая убедиться, что все оставшиеся три печенья целы, я открываю глаза.

– Ты съел мое печенье? – спрашиваю я. – Мое печенье?!

– Да.

Я поднимаю на него глаза и внезапно теряю всякий интерес к бесценному лакомству. Во-первых, потому, что он мне безумно нравится. А во-вторых, потому, что его вид живо напоминает мне о блаженстве минувшей ночи, и мне хочется прямо сейчас продолжить с того места, где нам пришлось остановиться из-за обоюдной усталости. В-третьих, я замечаю, что в его смехе куда меньше радости, чем он хочет мне показать. Я узнаю этот взгляд – за ним скрывается стена страданий.

– Я должен идти, – говорит он. – Я зашел попрощаться.

– Когда ты вернешься?

– Не знаю, – отвечает он. – Будь осторожна, хорошо? Не вздумай покидать Амберлинг! Я позабочусь о том, чтобы здесь ты была в безопасности – то есть вне досягаемости моего отца. Я не могу держать под контролем древних ведьм и колдунов, но того, кто напал на моего брата, больше нет. И тем не менее не стоит терять бдительности. Ты всегда должна обращать внимание на то, что происходит вокруг тебя.

– Я всегда это делала.

– Верно, – говорит он, лаская мое лицо. Мне хотелось бы получить от этого удовольствие, но грусть и меланхолия, которые Испе́р излучает, не позволяют мне насладиться его прикосновениями в полной мере.

– В чем дело? – спрашиваю я, приподнимаясь на подушках.

– Я когда-нибудь говорил тебе, что твоя магия, которая окутывает этот дом, ограничивает мои собственные магические силы?

– Нет.

– По большей части я могу справиться с этим, но, будучи магом, ощущаю нечто вроде того, как если бы я был связан и с кляпом во рту. А самое странное в этом то, что…

– Да? – спрашиваю я.

– Даже не знаю, – нерешительно говорит он. – Почему-то именно из-за этого я чувствую себя свободнее, чем обычно. Но сейчас мне пора. Сегодня в полдень я должен был быть в Толовисе, и я уже изрядно опаздываю.

Он дарит мне неизбежный прощальный поцелуй, мы с трепетом тянемся друг к другу и ненадолго замираем в неистовом объятии. Но это совсем не то, что было ночью. Я не могу позволить себе утонуть в этих объятиях, потому что знаю: он сейчас уйдет. От этих прикосновений боль разлуки не ослабевает, а становится только сильнее.

– Помни обо мне только хорошее, – произносит он, едва разжав объятия. – Прошу тебя! Что бы ни случилось.

Сделав несколько шагов, он оказывается у двери, бросает на меня последний взгляд и сбегает вниз по ступенькам. Чтобы не броситься сломя голову за ним, я кладу одну из «Клэриллис» в рот, позволяя сладости и восхитительному аромату лакомства завладеть на несколько минут моими ощущениями. Я слышу в саду радостный визг Онклидамии и пока усердно запихиваю в себя второе, а потом третье печенье, ветер, поднявшийся за окном, громко стучит открытыми ставнями. Этот ветер уносит Испе́ра. Прочь от меня.

– Помни обо мне только хорошее, – сказал он. – Что бы ни случилось.

У меня странное предчувствие. Сколь бы восхитительными ни были «Клэриллис», они не могут скрыть от меня факт, что сегодня он расстался со мной иначе, чем обычно. В этом расставании было что-то окончательное. Но как он мог навсегда попрощаться с местом, которое делает его счастливым?

Нужно отвлечься, перестать думать об этом. Я встану, наведу везде порядок, а потом отправлюсь в город за покупками. Да, хорошая мысль. Жизнь продолжается, – неважно, с перворожденным сыном императора или без него.

* * *

Едва Испе́р на спине Онклидамии улетает прочь, как начинается снегопад. Снег такой густой, и невозможно ничего разглядеть дальше, чем в трех шагах вокруг, и мне приходится перенести свой поход в город. Этци и Каникла остаются на обед в своей школе для высокопоставленных дочерей, так что дома я остаюсь одна. Так я, по крайней мере, думаю, потому что моя фея-крестная так и не появилась в нашем доме этим утром, а ее комната осиротела.

Наведя кое-где порядок, осмотрев запасы и приготовив на ужин тушеное мясо, я беру свою метелку из перьев, собираясь продолжить с того места, на котором остановилась неделю назад: взбираюсь по лестнице в библиотеке и принимаюсь смахивать пыль с корешков. Один за другим. Эти действия вызывают во мне покой, который освобождает ото всех страхов.

Время от времени поглядываю в окно, с удовольствием наблюдаю за кружащимися на улице хлопьями снега и улыбаюсь. Учитывая довольно сложную ситуацию, в которой сейчас нахожусь, это может показаться немного глупым, но все же я говорю себе, что в этой улыбке – однозначно – присутствует какая-то мощная магия. Я абсолютно уверена, что ничто не может быть неправильным или глупым, если сделано с настоящей улыбкой. Это правильный путь в жизни, куда бы тот ни вел.

Где-то за пределами библиотеки раздается громкий шум. Я на мгновение замираю, но в следующий момент дверь открывается, и в комнату входит безобидный снеговик в остроконечной шляпе. Каждый его шаг оставляет на полу библиотеки лужу талой воды.

– Он уехал? – спрашивает снеговик, которого мне удается идентифицировать, как мою фею-крестную. Она снимает свое пальто, сверху донизу покрытое снегом, и скидывает его на кресло у огня, что мне совсем не нравится. Однако у нас сейчас есть более насущные проблемы, чем эта, так что я великодушно молчу.

– Кого ты имеешь в виду? – спрашиваю я, поднимаясь на одну ступеньку выше и начиная обмахивать метелкой следующий ряд книг. – Испе́ра?

– Кого же еще? – восклицает фея. – Я ушла этой ночью, потому что хотела помешать ему снова выпытывать из меня какую-нибудь информацию. Он – деспотичный, безжалостный, плохой человек!

С удивлением я опускаю свою метелку.

– Ты серьезно?

– Его солдаты сеют в городе страх и ужас, – утверждает она. – Говорят, что, если кто-то что-то знает о нападении, но молчит об этом, поплатится за это своей жизнью.

– И что, кто-то уже поплатился своей жизнью?

– Нет.

Вздохнув, я спускаюсь по лестнице и кладу свою метелку на подоконник.

– Но ты ведь не на стороне тех, кто пытался убить брата Испе́ра?

– Конечно, нет! – восклицает моя фея, укутывая своим промокшим шарфом канделябр. – Призраки свидетели, я не имею никакого отношения к убийствам или нападениям. Однако у нас, жителей Амберлинга, есть гордость. Мы либо говорим что-то добровольно, либо наши рты закрыты на замок. Мне претит, что солдаты переходят от дома к дому, угрожая нападением императора на Амберлинг, если убийца не будет найден.

– Чего Испе́р определенно не собирается делать, так это нападать на Амберлинг. Но он опасается, что, если расследование не увенчается успехом, его отец так и поступит.

– Так или иначе, – говорит моя фея, плюхаясь на стул у окна, – подобное вмешательство в наши дела мне совсем не нравится. В самом деле, Клэри, у нас не было бы всех этих проблем, выйди ты замуж на Випольда.

– Что за чушь. У императора неприятности, и в независимости от того, за кого я вышла, один из виновников этой опасной вражды, по-видимому, находится в Амберлинге.

– Он был в Амберлинге, если верить твоему мужу, – ядовито отвечает моя фея. – Но теперь Испе́р арестовал виновного и доставил его в Толовис. Бедная твоя подруга Хелена. Он разрушил ее новую семью буквально за один день.

– Что, прости?

Я от ужаса опускаюсь в кресло, где валяется промокшее пальто моей феи.

– Это правда! – уверяет она. – Все только об этом и говорят. Волшебники Испе́ра сковали будущего тестя Хелены цепями и увезли его с собой. Семью выгнали из дома и поселили в другом месте, потому что солдаты перевернули весь дом вверх дном. Сейчас они даже не могут зарабатывать, потому что магазин пуговиц остается закрытым.

– Магазин пуговиц… – повторяю я, не сказать, чтобы слишком остроумно. Но я так потрясена, что не могу подобрать слов получше. Хелена и обручилась-то только из-за этого пуговичного магазина! Ну, поначалу. Хотя сейчас Фред Вайдфарбер – так зовут ее будущего мужа – стал Хелене очень дорог. Всякий раз, когда я заходила в магазин пуговиц Вайдфарберов, где Хелена работала с момента официальной помолвки, она выглядела счастливее, чем когда-либо прежде. И вот на тебе!

В ответ на мой ужас фея-крестная удостаивает меня благожелательным кивком.

– Вот видишь? – говорит она. – А я тебе говорила.

– И что же такого сделал старик Вайдфарбер? – интересуюсь я. – Не может быть, чтобы будущий тесть Хелены оказался преступником, который хотел убить принца Перисала?

Произнося имя Перисала, я чувствую легкое стеснение в области сердца. Раньше это был просто брат Испе́ра, которого я никогда не встречала лично и который однажды должен был взять на себя управление Империей. Но с прошлой ночи мне стало известно, что каждый раз, упоминая имя Перисала, я на самом деле произносила имя своего мужа – человека, который в действительности мне вовсе не муж.

– На эти вопросы я тебе ответить не могу. Я избегала встреч с твоим супругом, а сам он был не особо расположен что-либо сообщать городскому населению.

– Но ведь Вип должен знать.

– Бедному Випольду запретили посещать этот дом. Когда он приходил сюда, чтобы осведомиться о твоем здоровье, ему приходилось стоять снаружи и выслушивать от солдат лживые истории о твоей болезни.

Мало-помалу я начинаю ощущать холодную сырость, на которой сижу. Я встаю и поворачиваюсь спиной к огню, пылающему в камине. Поездка в город теперь кажется мне куда более насущной. Даже если снегопад не прекратится, я все равно туда отправлюсь!

– Ты действительно была в доме мельника? – спрашивает моя фея. – Чего от тебя хотели духи?

– Что еще за духи?

– Ну, духи Короля-Призрака, которые похитили тебя, – подчеркивая каждое слово, почти по слогам, говорит моя фея так терпеливо, словно я маленький ребенок, которому трудно это уразуметь. – Он призвал тебя к себе, и теперь я хотела бы узнать зачем!

– Вообще-то это было больше похоже на то, что я от испуга споткнулась о границу, – объясняю я. – На нас напали вампиры. На меня и Испе́ра.

Я ожидаю испуганного восклицания или, по крайней мере, распахнутых от удивления глаз, но моя фея только нетерпеливо смотрит на меня и, наконец, говорит:

– Ну, а дальше?

Я подхожу к камину еще ближе и в общих чертах обрисовываю то, что мне пришлось пережить. Когда я все же отдаляюсь от камина, чтобы шепотом сообщить фее, что гномы думают, будто я – дочь погибшего Короля-Призрака, она яростно трясет головой.

– Бред какой-то! Этого не может быть!

– Почему?

– Если бы это было так, у тебя были бы магические способности! По твоим жилам текла бы кровь Короля-Призрака, но я до сих пор этого не замечала.

– А Испе́р считает, что моя магия дома и очага довольно сильна и практична.

– Да откуда ему об этом знать? Ты, надеюсь, ему ничего не рассказала?

– Нет, рассказала, потому что он догадался, кто я такая. Нам нужна его помощь, фея-крестная! Если бы не защита Испе́ра, император арестовал бы нас точно так же, как будущего тестя Хелены.

Моя фея быстро и прерывисто дышит, крылья ее носа подрагивают.

– Не понимаю, – говорит она. – Если не считать мельника и моей бабушки, здесь, в Амберлинге, не было других древних колдунов и волшебников. Они были последними. Ну, и еще я, – с некоторой гордостью добавляет она, – последняя оставшаяся ведьма древней веры.

– Тут ты ошибаешься, – возражаю я. – Вероятно, опасные волшебники, за которыми сейчас охотится Испе́р, не были такими уж хорошими друзьями с твоей бабушкой, но они существовали тогда и существуют до сих пор. И при всем уважении, фея-крестная, ты не настоящая ведьма, потому что ты и понятия обо всем этом не имеешь. Ты даже не знала, что Король-Призрак мертв.

Фея смотрит на меня так, будто я только что вылила ей на голову ушат холодной воды. Я тут же жалею, что была с ней так безжалостно честна. С другой стороны, ей следует реальнее оценивать нашу ситуацию. В том числе – перестать строить из себя великую колдунью. Она понимает в этом не больше меня.

– А ведь на самом деле все именно так, – говорю я, возвращаясь к теплу каминного огня. – Колдуны и волшебники, которые напали на принца Перисала, считают, что я – зловещее дитя из пепла, которое вскоре откроет врата в царства призрачного времени. Если весть об этом дойдет до императора, я труп! Испе́р позаботился о том, чтобы на нас с тобой не пало ни единого подозрения. Так что в будущем, прошу тебя, не усложняй ему жизнь дополнительными трудностями, отвешивая пощечины, обманывая или оскорбляя его.

Моя фея мрачно смотрит на носки своих сапог.

– Тебе ясно?! – спрашиваю я.

– Не нужно так кричать, – отвечает она. – Мне так только хуже. Голова сегодня трещит с самого утра.

– Неудивительно. Ты, вероятно, все шесть дней, пока меня не было, усиленно вызывала духов и видения. Твои запасы виски, скорее всего, уже на исходе.

– Не говори со мной так! – вопит она, поднимая глаза и возмущенно глядя на меня. – Мне действительно было безумно плохо от горя и отчаяния.

Мне показалось, или на ее глазах и в самом деле проступили самые настоящие слезы? А может, это просто растаявший снег?

– Извини, – говорю я мягче. – Знаю, что, если бы я не вернулась, именно ты оплакивала бы меня больше всех. Но теперь ты, наконец, осознаешь всю серьезность ситуации? Могу я рассчитывать на то, что ты ни с кем в Амберлинге не станешь говорить об этом?

Моя фея кивает.

– И еще кое-что, – добавляю я. – Что бы ты там о себе ни думала, прошу тебя, за пределами этого дома не называй себя последней ведьмой Амберлинга или волшебницей древней веры. Ты – фея из Академии фей, женщина, освоившая пару-тройку обыденных фокусов и не более того. Мы с тобой – совершенно обычные люди.

Моя фея строит на своем лице невозможные гримасы, всем своим видом показывая, что мы с ней – кто угодно, но только не обычные люди.

– Ну хорошо, – говорю я с вынужденной улыбкой. – Ты права. Но нам нужно притворяться, что мы хотим быть обычными и нормальными. Даже если это не так и все окажется напрасным – видимость обычности теперь наша лучшая маскировка.

Глава 10

К двум часам дня снегопад заметно стихает, так что у меня получается выбраться в город. Я иду пешком, потому что Львиное Сердце так и не объявился, а собственных саней или даже лошади у нас нет. Я бы даже порадовалась такой прогулке, если бы не смутный страх, что на своем пути я могу встретить странных существ, которые до сих пор придерживаются древней веры и считают меня своим священным талисманом.

На мне элегантное выходное пальто, обычно предназначенное для публичных выступлений и официальных визитов в замок, потому что толстое, практичное повседневное пальто я забыла в призрачном времени. Пока тащусь по свежевыпавшему снегу к городу, меня не покидает ощущение, что я чересчур вырядилась для обычного похода в город, однако на дороге так много людей и настолько плохая видимость, что кроме меня этого, кажется, никто и не замечает.

Спустя полчаса добираюсь до кривых бревенчатых домиков с покосившимися крышами, что на полпути к Замковой горе, среди которых полно маленьких изысканных магазинчиков. Переулки этого квартала, где в том числе находится и пуговичный магазин Вайдфарберов, – одни из старейших в Амберлинге, о чем мне как-то с гордостью поведала Хелена.

В магазине пуговиц, само собой, продаются не только пуговицы. Здесь можно найти изысканные диковинки со всего мира, которые даже самую простую одежду могут превратить в нечто особенное и прекрасное. «Гарантированно без заклинаний», – обещают крупные буквы на витрине. И действительно: те, кто покупает у Вайдфарберов, получают настоящие расцветки и лишенные магии украшения – золотую нить, сверкающий вышитый шелк, традиционные пряжки для ремней, экзотические перья, настоящую тесьму или пуговицы из стекла, рога, дерева или драгоценных камней.

Но сегодня свет в лавке не горит, а магазин погружен в темноту. Кто-то даже задернул занавеску за стеклянной дверью и поместил вывеску: «Магазин временно закрыт». Императорская печать предупреждает, что никому не разрешается входить в магазин, а двое солдат патрулируют переулок. От них я узнаю, что Вайдфарберы поселились в пустующей квартире над магазином сыров. Бедная Хелена. Насколько мне известно, комнаты на втором этаже пустуют уже давно, потому что выносить сырную вонь так долго можно лишь в том случае, если зажать себе нос прищепкой.

Я разворачиваюсь и иду по улице. Когда поворачиваю за угол, вижу крошечный кусочек серо-голубого моря. Оттуда мне навстречу дует холодный ветер, который остро пахнет солью, пеной и желанием отправиться в какое-нибудь дальнее путешествие даже в такой зимний день, как этот. И как всегда при виде моря, я осознаю, насколько ничтожна. Все, что занимало и волновало меня сегодня утром, абсолютно незначительно в сравнении с вечностью и величием, о которых я могу только догадываться, глядя на горизонт туда, где серая полоса моря сливается с небом.

Кто-то здоровается со мной, я отвечаю и продолжаю идти, пока не достигаю дома, в котором располагается магазинчик сыров. Деревянная лестница снаружи дома ведет в отдельную квартиру на втором этаже. Я стучу в дверь и по звукам, доносящимся из-за двери, понимаю, что внутри кто-то есть. Рюши занавески за стеклянным окном колышутся, но дверь остается запертой.

Напрасно прождав пять минут, я спускаюсь вниз по лестнице и сворачиваю в один из узких переулков, что остаются темными в любое время суток и зимой, и летом. Моя цель – тихое местечко, где я смогу ненадолго присесть и подумать.

Помимо феи-крестной здесь, в Амберлинге, у меня всего две хорошие подруги – Хелена и Помпи. Эти девушки были рядом со мной еще тогда, когда я была жалкой служанкой своей мачехи. Мне нелегко думать о том, что одна из них теперь не хочет иметь со мной ничего общего. Хотя я должна это понимать, ведь это мой предполагаемый супруг отправил ее будущего отчима в темницу Толовиса.

– Клэри? – слышу я чей-то крик. – Подожди!

Я останавливаюсь и поворачиваюсь. Это Хелена, и она бежит ко мне.

– Мне пришлось придумать благовидный предлог, чтобы выскользнуть из дома, – задыхаясь, сообщает она и подходит ко мне. – Мне не разрешили тебе открыть. Не потому, что мы имеем что-то против тебя, а из-за людей, понимаешь? Они не очень-то хорошо отзываются об Испе́ре, и мать Фреда опасается, что, впусти мы тебя, те скажут, что мы заодно с императором. – Хелена глубоко вздыхает. – Это, конечно, полный бред, – продолжает она. – Пойдем, нам нужно поговорить.

Она хватает меня за руку и тянет за собой. Окольными путями мы добираемся до рыночной площади, где находится маленький домик, в котором хранятся ящики с рыночными отходами. Хелена просовывает руку в отверстие под деревянным засовом, и дверь домика тут же распахивается. Мы входим в темную, пропахшую плесенью комнату, и Хелена закрывает за нами дверь. Раньше, когда Хелена еще работала на рынке, она иногда спала в этой комнатке – когда ей надоедала богадельня, в которой она жила.

– Фред мне кое в чем признался, – говорит она. – Буквально на позапрошлой неделе. Я все думала, рассказать тебе об этом или лучше не надо. Но теперь, думаю, тебе следует об этом знать.

Мои глаза постепенно привыкают к слабому свету, проникающему сквозь трещины в стенах деревянной постройки. Внутри домика все аккуратно убрано и выметено, подготовлено к следующему базарному дню. В тени по земле пробегает пара мышей, и Хелена бесстрастно провожает их взглядом. В своей жизни она видала вещи и похуже. Однажды, как она утверждает, здесь было нашествие крыс, и ей пришлось спать с крысами спина к спине. Но и это ее мало волновало.

– Ты ведь знаешь, что магазин пуговиц сыграл большую роль, когда я впервые встретилась с Фредом, – говорит Хелена. – Признаю, в этом был расчет, но перспектива того, что мне не придется трудиться на рынке всю оставшуюся жизнь, превратила его в своего рода принца. И, в отличие от тебя, мысль, что меня обожает принц, мне очень нравилась.

– Ты же всегда говорила, что тебе и сам он нравится.

– Так и есть, – отвечает Хелена. – Он понравился мне с первой встречи, однако я подумала, что он немного чудаковатый. Меня беспокоила его чрезмерная внимательность. Это казалось каким-то неправильным! Нам обеим известно, что я не такая уж писаная красавица, а мои бедняцкие манеры вряд ли можно назвать шикарными. Однако он всем своим видом показывал, будто я – лучшая партия в городе. Я решила, что это как-то странно. А потом Фред признался мне, что это старик Вайдфарбер потребовал, чтобы он подошел ко мне. Фред безумно боится своего отца. И делает все, что тот от него хочет.

– Да что ты? А мне Вайдфарбер всегда казался безобидным. Быть может, немного погруженный в себя, но вполне дружелюбный.

– Да, с клиентами он всегда обходителен и вежлив. Но со своей семьей, к которой в последние недели принадлежала и я, он злобен и противен. К счастью, я редко с ним встречалась. Большую часть времени он проводил на улице или в своем подвале. Подвал уходит глубоко в гору, и лучше мне не рассказывать, что там нашли солдаты.

– Значит, это был справедливый арест?

– Да он стал настоящим благословением! – уверяет Хелена. – Клэри, этот человек – чудовище! Он вскрывает мертвых животных и подвергает их внутренности каким-то процедурам. Я как-то принесла ему суп, а у него там уже подготовлено сырое сердце к завтраку.

Я не могу не рассмеяться – так безумно это звучит.

– Тогда мне было не до смеха, поверь. Он вздрогнул, когда увидел меня с тарелкой супа в руках, а потом завопил так свирепо, что я испугалась за свою жизнь. Он кричал: «Если я еще раз увижу тебя здесь, ты покинешь эту комнату в сотне консервных банок!» И он говорил это совершенно серьезно! Потому что солдаты действительно нашли там человеческие останки. – Я пребываю в шоке, но она быстро добавляет: – Он, конечно, никого не убивал, скорее, просто украл их у гробовщика. Что само по себе уже достаточно плохо, если ты хочешь знать мое мнение.

Я тоже думаю, что это плохо. Учитывая, что старик Вайдфарбер, должно быть, принадлежит к отряду колдунов, приславших мне письмо.

– Не хочу обременять тебя этим дальше, – говорит Хелена. – Ты просто должна знать, что я не сержусь на то, что солдаты императора полностью опустошили и запечатали подвал Вайдфарберов. Мне даже не нужно возвращаться в этот дом, хотя и было сказано, что мы можем заехать туда через три дня.

– И Фред признался, что интересовался тобой только по приказу своего отца?

– Да, точно, – подтверждает Хелена. – Помнишь бал, на котором наследный принц должен был выбрать себе невесту? Конечно, помнишь! И бьюсь об заклад, куда лучше меня, потому что не пила столько, сколько я тем вечером. Фред приглашал тебя, но ты отшила его, как и всех остальных, кто не был принцем.

И снова я смеюсь, потому что все, что она говорит – правда: в тот вечер я танцевала только с принцами. Однако высокомерие или что-то в этом роде тут ни при чем: просто так получилось.

– Ты спросила, не хочет ли он пригласить вместо тебя меня, – продолжает Хелена. – В отличие от всех остальных, кому ты предлагала то же самое, он согласился, и мы танцевали друг с другом. Он мне понравился. В тот вечер Фред выглядел абсолютно нормальным, но, когда я встретила его на рынке через три дня, показался мне торопливым и нервным. Но чем больше мы узнавали друг друга, тем спокойнее он становился. Да, сейчас он действительно что-то значит для меня, а я – для него. И именно поэтому он рассказал мне, что начал ухаживать за мной не из-за восхищения и любви. И пока мы узнавали друг друга, он все больше проникался чувствами ко мне. Ложь породила настоящую любовь и неподдельное восхищение.

Я тронута. Хелена, как правильно, весьма практична, какой бы трудной ни была ее жизнь. Реальная жизнь всегда была жестким расчетом затрат и выгод. Тем более безумными и страстными казались ее мечты. И вот где-то между холодным расчетом и бурными фантазиями место в ее сердце занял Фред. Это ли не прекрасная история любви?

– После бала, – продолжает Хелена, – отец приказал ему обольстить меня. Он должен был притвориться, что влюблен в меня. Отец Фреда сказал: «Она – подруга этой девчонки Фарнфли, это еще может пригодиться». Теперь я понимаю, что за этим стояло. Отец Фреда причастен к покушению на принца Перисала, и если бы у него получилось, следующим в списке был бы твой принц. А я, в конце концов, стала бы для него кем-то вроде шпиона.

Возможно, так оно и было бы. А может, старик Вайдфарбер сделал это, потому что считал меня дочерью Короля-Призрака и хотел через Хелену подобраться ко мне. Но видимо, Хелена об этом ничего не знает. Вот и хорошо.

– А сколько лет отцу Фреда?

– Ой, он жутко старый! Брак с матерью Фреда – его пятый. Фред говорит, он в своем подвале не раз использовал заклинания молодости.

– Ну, выглядит он лет на семьдесят. Так что его омолаживающая магия вряд ли оказалась такой уж успешной.

Хелена наклоняется и шепчет мне прямо на ухо:

– Фред видел его свидетельство о рождении. Он клянется жизнью своей матери, что его отцу больше трехсот лет.

Ого! Кажется, Испе́р действительно поймал настоящего древнего колдуна.

– Клэри, я так рада, что он больше не с нами! – восклицает Хелена. – И Фред тоже. А после всего, что он рассказал мне о своей матери, которая редко снисходит до разговора со мной, она испытывает такое же облегчение. Этот человек был страшен и не терпел абсолютно никаких возражений. Да и следователи императора пришли к выводу, что мы не имели никакого отношения к тайным действиям отца Фреда. Мы вернем магазин пуговиц и сможем жить дальше без этого чудовища. Я так благодарна твоему Испе́ру! Вот так-то.

– Отец Фреда не вернется?

– Он якобы является главным виновником покушения. Нет, он не вернется, если только не сможет освободиться, чего, я надеюсь, никогда не случится. Как сильно ты была больна на самом деле? Ходили слухи, что у тебя ужасно заразный грипп, но ты не выглядишь такой уж больной.

– Ложная тревога. Моя фея устроила грандиозное представление, а Испе́р принял всевозможные меры предосторожности. Но температура продержалась один день, а потом я снова почувствовала себя хорошо.

– Ага.

Хелена не верит ни единому моему слову. Я слышу это в ее голосе.

– Просто продолжай говорить всем что-то подобное, – говорю я. – Испе́р не хотел, чтобы я ходила по городу и расспрашивала людей о его расследовании.

– Я считаю, в этом есть смысл, – отвечает Хелена. – Я до сих пор содрогаюсь от мысли, что жила под одной крышей с преступником. Только представь, что если бы он убил наследника престола? Кошмар.

– Точно.

– Но все кончено. Было арестовано восемь человек, с которыми старик Вайдфарбер регулярно имел дело. Все они – патриотичные жители Амберлинга, но у них, конечно, нет подвалов, где они разделывают сердца ножами и вилками и едят их сырыми. Есть шанс, что однажды их выпустят на свободу.

Я зябну, хотя в темном домике на удивление тепло. Хелена как-то говорила мне, что это из-за отходов, гниющих в ящиках.

– Я с нетерпением жду лета, – с тоской в голосе произносит Хелена. – Чтобы весь день грело солнце, а море сияло синевой. Я буду стоять за прилавком магазина и выйду замуж за Фреда. Возможно ли вообще такое счастье?

Я накрываю ладонью руку Хелены и позволяю себе помечтать вместе с ней. Сейчас лето мне кажется далеким островом, и я не знаю, доберусь ли когда-нибудь до него. Но, может быть, Хелена права: теперь, когда один из самых влиятельных древних волшебников выведен Испе́ром из игры, мы можем продолжить тихую и спокойную жизнь.

– «Хвост Аллигатора» тоже обыскивали?

– Нет, – отвечает Хелена. – Почему ты так решила?

– Я бы первым делом допросила хозяина «Аллигатора»! В конце концов, отец Помпи известен тем, что в его пабе можно получить все, что обычно запрещено.

– Вот-вот, – поддакивает Хелена. – Любой, кто планирует нападение на императора, вряд ли будет бродить там, чтобы вызывать подозрения. Но раз уж ты упомянула отца Помпи: на днях он подошел ко мне на улице и расспрашивал о тебе.

– Серьезно? И чего он хотел?

– Интересовался, виделись ли мы в последнее время и все ли у тебя в порядке. Якобы потому, что Помпи спрашивала об этом в письмах.

Ах, Помпи! Ее не было уже три месяца, потому что отец отправил ее на обучение к своему другу-мошеннику за границу, в местечко под названием Фалладей.

– И что ты ответила?

– Ну, а ты как думаешь? Что у тебя ужасный, ужасный грипп и что твоя фея уже выплакала все глаза от беспокойства!

Хелена от души хохочет, и я подхватываю ее смех. Когда она так весела – это безумно заразительно. Все тени испаряются, пока мы сидим и болтаем друг с другом, вероятно, еще добрых полчаса. Я болела целую неделю – а значит, пропустила множество слухов и сплетен.

– Мне пора возвращаться, – наконец, говорит она и встает, чтобы сквозь щели в досках выглянуть на улицу. – Путь свободен! Пойдем!

Мы выходим в нечеткий, размытый белый мир, в котором в любую минуту может снова пойти снег.

– Знаешь, чего я не понимаю? – спрашивает Хелена. – Отец Фреда говорил, что ты будешь важна, не зная о том, что ты выйдешь замуж за Испе́ра. Получается, он предвидел это?

– Кто знает? Может, кто-то видел, как мы целовались.

– Да, возможно, но ведь поцелуи далеко не всегда приводят к свадьбе! Особенно если дело касается императорских сыновей. Кто знает, скольких девушек соблазнили, а потом бросили эти двое… Ой, прости, я не хотела быть бестактной.

Хелена неверно истолковывает выражение моего лица. Ей кажется, что она ударила меня по больному месту, но я не думаю о девушках, которые были до меня у Испе́ра, – я вспоминаю то, что Испе́р сказал мне перед тем, как мы отправились в Запретный Лес. «Наша связь могла стать результатом плана, придуманного врагами императора. Еще до твоего рождения».

Я не хочу, чтобы моя любовь оказалась результатом плана, задуманного монстром, пожирающим на завтрак сердца, и его жуткими друзьями. Такое вообще возможно? Могут ли древние ведьмы и колдуны заставить влюбиться по уши?

Я прощаюсь с Хеленой, и пока шествую по тропинке, ведущей к замку, мои мысли вращаются вокруг нас с Испе́ром. А ведь все действительно похоже на то, будто нас околдовали! Мы как-то слишком неожиданно набросились друг на друга, когда я сбежала с урока дворцовой этики. И я не могла им насытиться.

Внезапно я вспоминаю Онклидамию и Львиное Сердце. Мы с Испе́ром вели себя так же, как и эти двое: сначала поссорились в лесу, а при следующей встрече набросились друг на друга. Будто стали жертвами того секрета, который выделяют драконихи, чтобы сделать самцов линдвормов послушными. «Эффект ослабевает через три-пять дней, – заявил Испе́р. – Обычно после этого выясняется, возникло ли между ними что-то вроде настоящей личной привязанности или нет. Очень похоже на нас, людей, ты не находишь?»

Я уверена в том, что мы любим друг друга, что бы там с нами ни делали древние ведьмы и колдуны. Если они действительно что-то сделали. Думать об этом мне невыносимо.

Глава 11

Когда я поднимаюсь по ступеням к замку, снегопад возобновляется с новой силой. Снежные хлопья кружат так плотно, что очень скоро меня укутывает пушистая белая пелена, а щеки горят от напряжения. Стражники у входа окидывают меня скептическими взглядами.

– Зачем так утруждаться, леди Фарнфли, – говорит один из них. – Говорят, вы были очень больны.

– Я уже чувствую себя намного лучше, не волнуйтесь. Мне просто нужно было в целях безопасности находиться дома, пока не будет исключен любой риск заражения.

Успокоенные стражники кивают – полагаю, не столько из-за меня, сколько из-за здоровья принца, которое нужно беречь. Потом один из них приглашает меня войти и провожает в часть замка, отведенную для королевской семьи. Не успевает солдат передать камердинеру, чтобы тот сообщил Випольду о моем прибытии, как из-за угла выскакивают три охотничьи собаки и с лаем прыгают на меня, повизгивая от радости.

Мне требуется вся сосредоточенность, чтобы не позволить никому из них опрокинуть меня на спину; и распределяю свои ласки так, чтобы каждая собака получила свою долю внимания. Только когда собаки начинают рыскать в карманах моего пальто спрятанные лакомства, я выпрямляюсь и замечаю Випа, стоящего в проходе и с улыбкой наблюдающего за нами.

– Неужели Его Императорское Высочество разрешил тебе покинуть дом? – спрашивает он. – Несмотря на то что ты со дня на день умрешь от опасной болезни? – Я приподнимаю брови, собираясь поведать ему ту же историю, что и Хелене, но тут Вип качает головой. – Ладно, ладно! Я нисколько не сомневаюсь, что ты была больна, но то, что твой принц устроил из небольшой простуды целое представление, – как-то нелепо, не находишь? Мы, жители Амберлинга – крепкие орешки.

– Точно, – соглашаюсь я, следуя за Випом в его учебный кабинет. Книги, лежащие на его столе, над которыми ему, очевидно, предстоит поработать, пестрят такими заманчивыми названиями, как «Управление недвижимым имуществом», «Распределение и обеспечение» и «Планы и стратегии по установлению всеобщего процветания». Интересно, приходилось ли когда-то изучать все это Испе́ру? Скорее всего да, но я не завидую ни ему, ни Випольду в том, что на их долю выпало настолько увлекательное чтиво.

– Спасибо, что спасла меня, – говорит Випольд, указывая в сторону маленького зимнего сада, примыкающего к учебной комнате. – Чай? Печенье?

Тут мой рот наполняется слюной, едва я подумала о том, что первый повар короля, должно быть, отложил несколько «Клэриллис» для Их Высочества.

– Да, пожалуйста! – словно управляемая кем-то другим произношу я и с легким дискомфортом осознаю, что моя жадность к изыскам королевского шеф-повара сравнима только с моей страстью к Испе́ру: и то, и другое, возможно, не слишком-то хорошо для меня, но устоять я просто не в силах.

Випольд отдает приказ своему слуге, и мы усаживаемся на двух небольших стульях за столиком из эбенового дерева. Места, чтобы разместить нечто большее, чем эти изящные предметы мебели, в эркере с большими окнами нет. Мы сидим очень близко друг к другу – Вип и я. Наши колени почти соприкасаются, но Випольд всегда был мастером по предотвращению чересчур близкой атмосферы.

Он болтает то об одном, то о другом: о затянувшемся ремонте крыши замка, о процессии в честь Самой Длинной Ночи, о слабости своего двоюродного дядюшки, который почти не встает с постели, – и вот уже рядом с нами появляются двое слуг с тележкой. Они подают чай и ставят на стол перед нами тарелку с самым обычным кондитерским печеньем с совершенно непримечательным ароматом. Мое разочарование так велико, что я с ужасом спрашиваю себя, что, собственно, со мной не так. Еще год назад при виде такого печенья я захлебнулась бы слюной!

– А ваш новый повар из Амберлинга?

– Нет, но где он только не готовил. Он вырос в Центральной Кинипетской Империи и поначалу обучался в непосредственной близости от Толовиса. С тех пор каждый год он работает в разных местах.

– Он просто великолепен. Эти сладости, которые он изобретает для Каниклы…

– О, давай не будем об этом! Если бы мы с тобой не были такими добрыми друзьями, я бы давно сказал свое властное слово.

– Властное слово? Ты всерьез считаешь, что смог бы диктовать мне или моей семье, с кем нам разрешено иметь дело, а с кем нет?

– Это скандал, весь город болтает об этом.

– А что об этом говорит его жена?

– Что она может сказать?! Держу пари, она этого стыдится.

– Хочешь, я поговорю с ней?

– Зачем? – спрашивает Випольд. – Чем это поможет?

– Ну, если я увижу, что она убита горем, то поговорю с Каниклой и постараюсь воззвать к ее совести. У нее доброе сердце. Может быть, приглашу жену повара к нам домой. На самого повара мы рассчитывать не можем, ему ты головомойку уже устраивал, и это ни к чему не привело. Но если сама Каникла запретит повару обхаживать ее, он, возможно, перестанет это делать. Хотя я буду жалеть об этом, потому что довольно сильно пристрастилась к его изобретениям.

– Из-за этих изобретений он пренебрегает своей настоящей работой. Мои родители дважды предупреждали его. Если так будет продолжаться дальше, его уволят, и тогда в любом случае всему придет конец. Он переедет в очередную провинцию, где его примут с распростертыми объятиями, а Каникла никогда больше его не увидит.

– А почему ты сразу этого не сказал? – спрашиваю я, сделав глоток чая из своей чашки. – Для меня это убедительный аргумент. Я позабочусь об этом, обещаю!

Випольд с довольным видом смахивает с лица ярко-рыжие пряди. В последнее время его волосы длиннее, чем принято носить в Толовисе, и принц оставляет их распущенными. Помимо этого, он отращивает себе бороду. Не знаю, что думать по этому поводу, потому что Випольд по своей природе ну никак не походит на медведя. Он, скорее, похож на своих поджарых, счастливых охотничьих собак, а у них нет рыжих бород – только добрые морды с преданными, верными глазами.

– Ты даже не удивлена, что я до сих пор здесь, – говорит Вип. – Испе́р сказал, что он выгнал меня из Толовиса?

– Что?

– Ну, в его устах это звучало иначе. Он сказал: «Тебе лучше не появляться здесь какое-то время. Займись делами в своей стране. Мой отец не лучшего мнения об Амберлинге, и чем меньше он видит и слышит о вашей провинции, тем лучше». И что мне было делать? Есть вещи похуже, чем вернуться домой, хотя меня крайне беспокоит вся эта история с покушением. Если информация о том, что преступник родом из Амберлинга, – правда, это очень плохо для нас, Клэри.

Я киваю и нервно грызу кусочек печенья. Мне очень хочется рассказать Випу обо всем, что знаю. Но я не могу этого сделать. Любой посвященный – риск для меня. И все же я решаюсь затронуть тему, которая беспокоит меня больше всего.

– Что тебе известно о древней магии? – спрашиваю я. – Испе́р говорит, что здесь, в Амберлинге, она до сих пор жива. Живее, чем где-либо еще.

– Тебе известно мое имя и звание, – отвечает Вип. – Они возникли не из воздуха.

– Ты имеешь в виду – Эргон Алабаст Ибус Хаттила Випольд Верный, Принц Нетленной Твердыни, Хранитель Мира и так далее и тому подобное?

– Хранитель Мира и Справедливости по ту и эту сторону Большой воды, засвидетельствованный и благословленный Великими и Мудрыми, помазанниками и посланниками рыцарей Круглого стола Кинипетской Империи, согласно договору и честному слову, данному в заверение оного, до и после смерти, и, стало быть, навсегда и навеки Хранитель нашего Королевства.

Ага, точно. Эта проповедь написана под портретом Випа в главном холле замка. Та же подпись красуется под портретами его отца, деда и прадеда. Признаюсь, я никогда не задумывалась о том, что это может значить. Я лично считала, что это нечто вроде напыщенной традиционной чепухи, но, когда Вип цитирует подпись, выпрямляюсь на своем стуле и обращаюсь в слух.

– И что это за Великие и Мудрые, что за помазанники?

– Великие, вероятно, боги, – размышляет Вип. – Мудрыми, по-видимому, являются духи природы и земли. Помазанники – бывшие правители или, в более широком смысле, – души предков, которые нас защищают.

– Понимаю. Так вот почему там говорится: до и после смерти. Бедный Вип. Если это правда, то твое служение людям с твоей смертью не закончится.

Его лицо вытягивается.

– Да уж, согласен, страшно представить. Но если отнестись к этому серьезно и последовательно продумать эту мысль, то получается, что мои предки все еще бродят по Амберлингу и совсем не рады тому, что нас объявили имперской провинцией. С другой стороны, если бы император не оказал нам такую щедрую помощь, эта суровая зима стала бы для нас тяжелой. Я будто пытаюсь усидеть на двух стульях сразу.

Скорее пробурчав себе под нос последнюю фразу, Випольд тоже берет печенье.

– Что еще за стулья? – спрашиваю я.

– Увы, многие старожилы Амберлинга, и мой отец в том числе, не могут смириться с новыми обстоятельствами. Они втайне надеются, что император рассердится настолько, что отсоединит нас от Империи. Но это обернется катастрофой. Времена изменились. Мы зависим от мира, с которым ведем торговлю. Если император изолирует нас от других провинций, возникнут большие проблемы.

– А что насчет древних колдунов и волшебников? Вайдфарбер был в Амберлинге единственным или есть еще?

– Об этом хочет узнать Испе́р, а не ты. Верно?

Иногда я недооцениваю Випа. То, что принц проявляет такое добродушие, вовсе не означает, что он наивен.

– Я тоже хочу, – утверждаю я. – Моя фея всегда говорила, что ее бабушка творила магию по-старому, а теперь этого уже никто не может делать.

– Ты знала, что в жилах представителей королевского рода течет древняя кровь? – говорит Вип. – Когда я был маленьким, в замок постоянно приходил один жуткий старик и давал мне уроки. Например, он хотел, чтобы я с помощью зеркала обучился блуждающему взору, и утверждал, будто я могу творить чудеса, призывая духов. Мне все это представлялось очень захватывающим. Одна только мысль о том, что с помощью магии можно превратить желтую глазурь на моем торте в голубую, стоила всех этих усилий!

Тут он останавливается и усмехается, глядя на меня.

– Ты и правда думал, что сможешь этому научиться?

– Да, думал, – признается он. – Старику со мной пришлось несладко. Он буквально обломал об меня все свои зубы. Не то чтобы они у него были – он говорил так невнятно, что я едва его понимал. Голова его была похожа на сморщенное темно-коричневое яблоко. Я боялся его, но в то же время что-то в этом старичке безумно очаровывало и притягивало меня.

– Что с ним стало?

– Он был очень стар. В один из дней он не пришел, и тогда отец объяснил мне, что учитель стал призраком. В течение нескольких недель мысли об этом беспрестанно преследовали меня; я думал, что старик все время за мной наблюдает. Но в какой-то момент перестал верить в его силу, и после этого стало легче.

– А что такое блуждающий взор?

– Говорят, именно с его помощью в древние времена короли следили за своим королевством. Они смотрели в зеркало и видели в нем то, что происходило в дальних краях. Но, когда я практиковался со своим учителем, ничего не происходило. Быть может, раз или два зеркало потемнело, но на этом все. Отсутствие у меня способностей довело учителя до белого каления, и он даже заподозрил мою мать в том, что она подарила отцу ребенка от другого мужчины. «В его жилах нет королевской крови», – кричал он. Представь себе. Но об этом мама рассказала мне гораздо позже. Она терпеть не могла того старика.

Я целиком и полностью на стороне матери Випа. Бывшая продавщица цветов, которой молодой король отдал свое сердце двадцать пять лет назад, в любом случае заслуживает моего величайшего восхищения. У нее получается делать то, чего у меня никогда не выйдет: она всегда выглядит элегантно, никогда не выходит за рамки, виртуозно владеет манерами, выглядит возвышенно, но в то же время гуманна, сдержанна, всегда поддерживает мужа и хранит свое собственное мнение при себе. Я бы уже давно сдалась. Такая жизнь не по мне – я бы не выдержала.

– А твой отец научился блуждающему взору?

– Нет, но его отец мог. По крайней мере, так говорит мой двоюродный дедушка. Ого, смотри-ка, как уже стемнело. – Сквозь окно Вип выглядывает на улицу. – Сразу видно, что приближается Самая Длинная Ночь. Дни становятся ужасно короткие.

Проследив за его взглядом, я вынуждена признать, что в сером свете сумерек мелькание белых хлопьев снега за окном уже почти неразличимо. Подумав о том, что придется в наступившей темноте в одиночестве брести по дороге, ведущей из города к нашему дому, мне становится не по себе. Обычно для меня в этом нет ничего такого, но эти разговоры о древних колдунах, которые, по словам Хелены, едят сырые сердца, терзают мою душу.

– Пешком ты не пойдешь, – будто угадав мои мысли, говорит Вип. – Я отправлю тебя домой на санях. Я настаиваю.

Спустя четверть часа я, завернутая в теплые одеяла, сижу в санях королевы, которые скользят по улицам города. Снег по-прежнему кружит в воздухе, так что я еле различаю очертания человека, который управляет санями. Когда мы оставляем за собой свет последних домов, становится по-настоящему темно, и только снежинки на улице ярко переливаются, а до ушей долетает мягкий ровный перезвон колокольчиков. В Амберлинге считают, что колокола отгоняют злых духов. Но когда я задаюсь вопросом, действительно ли колокольчики на лошадиной упряжи могут стать моим спасением, если злой дух вдруг погонится за мной, они внезапно умолкают.

Выпрямляюсь в санях и прислушиваюсь: как такое вообще возможно? Я слышу фырканье лошадей, слабый свист ветра в еловом лесу и собственное дыхание. Еще больше наклоняюсь вперед, чтобы обратиться к человеку, который управляет санями, но, к моему ужасу, место, где он буквально только что сидел, пустое. Он исчез!

Логические объяснения этому в моей голове сражаются за превосходство с самыми идиотскими идеями. Если бы он спрыгнул, я бы заметила. Да и зачем ему так делать? Хотя тут могут быть замешаны древние ведьмы и колдуны: они могли схватить беднягу и стащить его с саней, чтобы похитить меня. Однако это никак не объясняет безмолвие колокольчиков.

Я высвобождаюсь из-под горы одеял и перелезаю на место возницы. Поводья, к счастью, завязаны узлом и прикреплены к сиденью. Пытаюсь развязать их, чтобы восстановить контроль над санями, но мои пальцы так замерзли и дрожат, что мне никак не удается справиться с узлами. Сани, меж тем, скользят по снегу удивительно быстро и притом почти бесшумно. Хлопья снега летят мне в лицо, лошади то и дело похрапывают.

Я поднимаю взгляд, пытаясь сориентироваться на местности. Учитывая скорость движения, мы уже давно должны были доехать до моего дома, но его нигде не видно. Неожиданное касание к моей спине заставляет меня застыть. Я готова поклясться, что нечто мягкое сейчас задело мое пальто. К тому же абсолютно уверена в том, что за мной кто-то наблюдает. Готовясь к худшему, я медленно оборачиваюсь.

Дрожь пробирает все мое тело, но – когда вижу, что за гость оказался на том месте, где раньше сидела я, – вздыхаю с облегчением. Очень маленький и округлый, но больше в снежных вихрях метели мне не разглядеть. Я вздрагиваю, когда существо вновь взлетает и тенью кружит над санями. В конце концов, оно приземляется – на мою голову. Вернее, на капюшон моего пальто.

– Эй, что за дела? – спрашиваю я.

Я вновь обретаю мужество, потому что понимаю: существо, которое сидит у меня на голове – птица. Филин, если я правильно истолковывала его очертания. На самом деле в этом нет ничего необычного, ведь эти птицы частенько отправляются на охоту после наступления ночи. Если не принимать во внимание того, что обычно они не приземляются на человеческие головы.

– Нам нужно поговорить! – сообщает филин.

Могу поклясться на чем угодно, но вслух он этого не произносил. И тем не менее я знаю, что он это сказал. Передал это сообщение прямо в мои мысли!

Сани все мчатся и мчатся по заснеженной дороге, – дороге, которой не может существовать в реальном мире, потому что в действительности мы уже давно покинули бы лес и попали на открытую местность с пастбищами и полями, утопающими в сугробах. Но мы все скользим и скользим вперед по необычайно темному и тихому ельнику.

– О чем ты хочешь поговорить? – спрашиваю я вслух. – И не откажи в любезности переместить нас куда-нибудь еще. Ты тяжелее, чем думаешь.

Птица взлетает и, сделав еще один круг в воздухе, приземляется на изогнутую спинку саней. Меня не покидает ощущение, что этот филин – не настоящая птица, а дух сумасшедшего мельника. Должно быть, это тот самый филин, который сидел на остановившихся часах на чердаке в доме гномов.

Я возвращаюсь на свое место и снова закутываюсь в одеяла, пока голос филина в моей голове читает лекцию. Его голос – голос всезнающего старца, пронизанный печально-саркастическими нотками. И словно речной поток под толстым слоем льда зимой, в его словах звучит песня, куплеты которой повторяются вновь и вновь – о том, насколько я недостойна, сколько вины взвалила на себя одним своим существованием.

– Ты не первое дитя подобного рода, – провозглашает он. – На случай, если ты, при явном отсутствии сообразительности, вдруг подумала иначе. Короли и Королевы-Призраки, которые любили развлекаться с людьми, существовали всегда. Их дети-бастарды не принадлежали ни к тем, ни к другим. Некоторые из них становились сносными ведьмами и колдунами, которые внушали людям страх, тем самым вызывая уважение. Однако большинство из них проживали свои жизни, будучи бесполезными изгоями. Ты, дитя из пепла, принадлежишь к числу последних.

– Но я совсем не чувствую себя изгоем.

– Да что ты? Как обстояли дела, пока на горизонте не появился принц? Тебя любили? Замечали? Ты была в центре внимания? Ответы на эти вопросы известны нам обоим. Появился принц – и ты получила признание. Но когда принц уйдет, ты падешь еще ниже, чем раньше.

– Мы говорим об одном и том же принце?

– Единственное, – раздается у меня в голове, – что отличает тебя от всех остальных бастардов – это ключ.

– Что еще за ключ?

– Ключ, который способен разбудить Короля-Призрака. Потому что твой отец не мертв. Он лежит холодный как лед, погруженный в глубокий мертвенный сон, и ждет своего спасения.

Вот это новость! При условии, что все происходящее сейчас – не плод моей разыгравшейся фантазии. Хотя я не склонна списывать этот разговор на свое бурное воображение: сама бы я никогда не стала унижать себя так, как это делает глупый филин.

– И какое отношение этот ключ имеет ко мне?

– Ты – единственный человек, который может найти и использовать ключ.

– Ах, вот так?

– Ну, – начинает филин, – в этом и заключается весь смысл твоего существования. Если ты справишься с предначертанным, то Великие и Мудрые обеспечат твою безопасность.

Делаю глубокий вдох и медленно выдыхаю. Вся эта ситуация кажется крайне причудливой, однако не настолько странная, чтобы помешать мне выразить свой гнев, тщательно подбирая слова:

– Послушай-ка меня, друг мой! Ты можешь почитать и преклоняться своему великолепному ключу, но мне нет до него никакого дела. Мой отец откусил отравленное яблоко, а это значит, что его вряд ли можно считать образцом изощренности и сообразительности. Великие и Мудрые, чью благодарность ты так старательно мне обещаешь, тоже, как видно, не смогли предотвратить катастрофу, из чего я делаю вывод, что умом и сообразительностью они не отличаются от моего отца. Тебя, кстати, это тоже касается. В течение восемнадцати лет ваш неудачливый отряд призраков ни разу не показался мне на глаза и даже не помог мне, пока, как ты правильно заметил, я не оказалась в центре внимания жителей Амберлинга. Само собой, теперь я вряд ли буду стремиться к сомнительной чести заполучить этот дурацкий ключ. Тебе-то известно, где прячется этот ключ? Может, сам сможешь разобраться в этом, ведь ты же у нас такой бесконечно мудрый?

Во время этой речи мой голос становится все громче и громче, и впервые с тех пор как мы заскользили сквозь тьму по этой бесконечной дороге, лошади меняют темп. Они замедляются, переходят на тихую неторопливую рысь.

– Ты непочтительна! – скрипит голос в моей голове. – Непочтительна, самонадеянна и глупа. Увидишь, куда это тебя приведет.

– И куда же? – парирую я. – Куда это меня приведет, скажи? Может, расскажешь мне что-нибудь стоящее и полезное вместо того, чтобы оскорблять и угрожать мне? Неужели ты не понимаешь, как глупо себя ведешь?

Филин взлетает и пропадает из виду. Тишина, которую он оставляет после себя, неприятно звенит у меня в ушах. Я обвиняю его в невероятной глупости, а сама веду себя не менее абсурдно. Как я могла позволить своему гневу настолько завладеть мной? Мне следовало воспользоваться этой удачно подвернувшейся возможностью, чтобы выслушать его и узнать как можно больше, но вместо этого я опрометчиво упускаю столь значимый шанс. Должно быть, я унаследовала это от отца. Однако недостаток сообразительности – это семейное.

Вздохнув, я собираюсь уже перебраться на место возницы, чтобы при первой же возможности развернуть лошадей, как среди хоровода снежинок снова возникает маленькая тень и приземляется прямиком на мой капюшон. Это месть. Знает, что я ненавижу это, и делает!

– Начнем сначала, – ворчит у меня в голове его голос. – Король-Призрак был слабым человеком. Не так, как ты думаешь. Он обладал острым умом и был весьма и весьма одарен. Но при этом был мягкосердечным. Он любил свою человеческую невесту и хотел возвести ее в ранг Королевы призраков. Его поведение было в высшей степени неуклюжим и сентиментальным, но он не хотел, чтобы его кто-то наставлял. К тому же верил в то, что любовь – последний выход из смертельной ситуации.

– Ты имеешь в виду ситуацию с яблоком?

– А что же еще? – спрашивает филин. – Когда он почувствовал в себе яд из проклятого яблока, он кое-что сделал: позволил своей душе вылететь из тела и привязал ее к чему-то, где она осталась бы даже в том случае, если бы он пал. В результате его тело застыло и стало совершенно безжизненным, так что кусок яблока с ядом застрял у него в горле. Король-Призрак знал, что со временем яд потеряет силу. Растительные компоненты яда через десятилетие бы ослабли, потеряв почти весь свой эффект, поэтому, – если бы однажды он проснулся, – яд попал бы в его кровь через желудок, но больше не имел бы для него смертельных последствий. Ему нужно было выиграть время.

Я напряженно слушаю. Мне невероятно приятно слышать, что мой отец хладнокровно отреагировал, быстро сообразив, что делать. Он снова возвышается в моих глазах.

– А тебе это откуда известно?

– Я был рядом, когда он откусил яблоко. Он намекнул на то, что задумал, однако не мог сказать многого. Кое-что мне пришлось выяснять самому.

– А дальше?

– Никто не знает, к какой земной вещи он привязал свою душу. Но поскольку он надеялся, что однажды кто-то перенесет этот предмет в Царство призрачного времени, несмотря на закрытые врата, он, должно быть, предполагал, что его спасителем станет его собственное дитя. Я считаю, что он связал свою жизнь с предметом, предназначенным для его дочери. Возможно, это подарок, который однажды вручила тебе твоя мать.

Я принимаюсь лихорадочно копаться в памяти, пытаясь припомнить, не дарила ли мне что-нибудь мама. Но, кроме цветов, которые она собирала перед моим носом и сплетала в венки для волос, мама никогда ничего мне не вручала. Единственными ее подарками были истории и улыбки. Таинственный свет, связанный с воспоминаниями о ней, для меня дороже любого земного дара.

– О, она привозила мне из города всякие мелочи, – говорю я, чтобы филин остался доволен. – Однако это были исключительно такие вещи, которые можно купить за пару медяков. Вполне возможно, что моя мачеха как-то распорядилась этим ключом, когда заняла и очистила от моих вещей мою комнату.

– Этого не может быть! – протестует филин, но мне кажется, что от страха он чуть не наделал в свои перьевые штанишки. – Аура этого объекта должна ощущаться особенной даже для ничего не подозревающего человека. Найди его!

– И зачем? – с критичными нотками в голосе вопрошаю я. – Чтобы мой славный отец наконец-то проснулся и открыл врата? Что это даст? Я не хочу войны между Амберлингом и Империей.

– А разве ты не хочешь снова увидеть своего отца?

– Снова? Что-то я не припомню, чтобы мы с ним когда-то встречались.

– Тайные визиты к тебе – одна из глупостей, которые он регулярно позволял себе делать, пока был жив. Однако эти встречи, вероятно, были слишком неземными, чтобы ты могла о них вспомнить.

– Ясно.

– Кстати, он был очень осторожен и бдителен, – продолжает филин. – Если ты думаешь, что он не справился со своей задачей. Проклятая брошь и заколдованный пояс уже были в его руках. То, что он пал жертвой отравленного яблока, стало результатом злополучной цепочки… ну… неблагоприятных событий.

В голосе филина звучат виноватые нотки. Нет, это мягко сказано. Духа мучает нечто вроде глубокого раскаяния, вдруг совершенно ясно осознаю я!

– И одним из таких событий был ты? – спрашиваю я. – Вот почему ты выглядишь таким печальным и с отчаянием кричишь, когда находишься в доме гномов? Ты винишь себя?

– Это мучает меня каждый день, – звучит голос в моей голове. – Ты должна спасти его – и меня тоже.

Взмахнув крыльями, он взлетает – на этот раз так мягко, что я почти не замечаю этого – и уносится прочь. В тот же миг раздается звон колокольчиков на лошадиной упряжке, и в свете отдаленного фонаря становится виден силуэт возницы. Это фонарь в моем саду! Мы скоро будем дома.

Я с облегчением откидываюсь на сиденье.

Глава 12

– Простите за задержку, леди Фарнфли, – говорит мне возница, останавливая сани перед воротами нашего сада. – Но снега намело так много, что ветки обломились под его тяжестью, а глыба, свалившаяся моим лошадям под копыта, была достаточно большой, чтобы прибить нас насмерть. Так что я приложил все свои силы, чтобы оттащить ее подальше от дороги. Надеюсь, вы не слишком замерзли?

Я удивлена. То, что он говорит, звучит абсолютно правдоподобно: ветка свалилась на дорогу, лошади остановились, колокольчики смолкли. Возница привязал поводья к сиденью, спешился и принялся расчищать дорогу от веток и снега. Когда он закончил, забрался обратно на свое место и поехал дальше. Только вот все происходило иначе. По крайней мере, в моей вселенной.

– Со мной все в порядке, не беспокойтесь, – отвечаю я. – Вам, вероятно, было куда холоднее. Не хотите ли зайти ненадолго и согреться за чашкой чая?

– Это очень любезно с вашей стороны, но мне нужно немедленно отправиться в обратный путь, чтобы Его Высочество наследный принц не волновался. Он наверняка уже гадает, куда это я запропастился.

Для жителей Амберлинга Вип по-прежнему остается наследным принцем. Однажды, когда его отца не будет в живых, он даже будет носить титул короля, однако это не меняет того факта, что на самом деле Вип – лишь администратор, подчиняющийся приказам имперского надзирателя. Но жителям Амберлинга все равно. Для них королевская семья навсегда останется властью, обладающей высшим авторитетом. Об этом свидетельствует тот благоговейный, уважительный тон, с которым они говорят о своих правителях.

– Тоже верно, – отзываюсь я. – В таком случае возвращайтесь домой. Надеюсь, на этот раз ветки останутся там, где и должны быть.

– Я доверяю своим духам-хранителям, – отвечает возница. – До сих пор они еще ни разу не подводили меня.

Лошади рысью уносятся прочь, и пока я продвигаюсь к входной двери, звуки колокольчиков равномерно стихают где-то вдалеке. Я вхожу в дом и сразу слышу голоса Этци и барона, доносящиеся в холл из гостиной. Они громко читают вслух – очень громко! Судя по всему, они поделили между собой роли из недавней пьесы Ба́ндита Боргера Шелли. Звонкий смех и аплодисменты Каниклы говорят мне о том, что она с восхищением слушает этих двоих. Моя фея-крестная со стопкой тарелок в руках выходит ко мне в холл.

– Призрачных желаний, Клэри! Куда ты запропастилась? Давно пора ужинать! Я больше ни минуты не выдержу этих ужасных криков.

– Возблагодарим призраков, фея-крестная. Вообще-то эти крики – искусство.

На лице феи появляется гримаса отвращения.

– Поторопитесь! – раздается радостный возглас Каниклы. – Скорее, скорее!

Я вскидываю брови.

– Она тоже участвует?

Моя фея только отмахивается:

– Они возложили на нее роли нескольких безымянных слуг. И как бы она ни читала свои слова, это никогда не бывает достаточно хорошо.

Едва Каникла умолкает, раздается голос Этци:

– Ники, речь идет о жизни и смерти! Ты должна вложить в свой голос больше ужаса и трагизма!

– Поторопитесь! – тянет Каникла, на этот раз несколько писклявым тоном. – Скорее, скорее!

Фея-крестная остается стоять со мной с тарелками в руках, наблюдая, как я снимаю свои мокрые от снега вещи и убираю их в гардероб.

– Так я слушаю? – нетерпеливо говорит она. – Чем ты занималась весь день?

Пока мы вместе накрываем на стол, я рассказываю моей фее о старике Вайдфарбере, что вызывает у нее громкие недоверчивые возгласы.

– Серьезно?! Но ведь он всегда был таким обаятельный мужчиной! Я до сих пор помню, как он приходил навестить мою бабушку, и даже подарил мне блестящие пуговицы и тесьму, чтобы я могла с ними играть.

– Они были друзьями?

– Не думаю. Если смотреть с сегодняшней точки зрения, я бы сказала, что он с ней заигрывал, а она его отвергала.

Когда мы заканчиваем говорить о Вайдфарбере, я рассказываю фее о своем визите к Випу. Едва я упоминаю о зеркале и блуждающем взоре, как моя фея презрительно фыркает.

– Зеркало! – возмущается она. – Это вещь нового времени, оно не подходит для этого!

– А что подходит, ты знаешь?

– Естественно. Берешь чистую воду и наливаешь в миску. Зимой для этого отлично подходит снег, который нужно собирать в открытом поле. Летом моя бабушка набирала дождевую воду. Потом ты погружаешь взгляд в свое отражение на поверхности воды, пока водная гладь не начнет показывать тебе картины событий, которые происходят с другими людьми в далеких краях.

– И это работает? – спрашиваю я. – Она действительно что-то видела?

– Думаю, да. Однако всегда упоминала, что мне не стоит необдуманно делать то же самое. Обычно люди видят в отражении тревожные вещи, понять которые не в силах и которые истолковать могут только мудрые волшебники. Всем остальным эти образы несут лишь несчастье и огорчение.

– А ты когда-нибудь раньше пробовала это делать?

Фея что-то уклончиво бормочет, словно бы случайно сталкивает ложку, что та, перелетев через весь стол, сваливается с другого его конца на пол.

– Упс, – говорит она и исчезает под скатертью в поисках упавшего столового прибора.

– Ты ведь пробовала, да? – спрашиваю я. – И что ты видела?

– Блуждающий взор – не моя специальность, – доносится из-под стола глухой голос. – Видения удаются мне больше.

– Прискорбно.

– Мне уже явилось несколько видений, – говорит она, выныривая из-за стола с разгоряченным лицом и ложкой в руке. – Прежде всего…

– Знаю-знаю, ты видела корону на моей голове. Но, фея-крестная, давай будем честны: я до сих пор ни разу не надела корону и, вероятно, не стану носить ее в обозримом будущем.

– Да брось. Видения нужно уметь интерпретировать, и мне до сих пор это отлично удавалось. А теперь принимайся раскладывать по тарелкам рагу, а я позову остальных.

С этими словами она несется из столовой в гостиную и с криком «Дети, ужинать!» врывается прямо в сцену убийства, за что удостаивается радостного вопля Каниклы и уничижительного стона Этци.

– Неужели нельзя было подождать хотя бы пять минут, добрая фея? Неужели в этой семье я единственный человек, который обладает деликатностью, манерами и пониманием искусства?

– К счастью, да, единственная! – парирует фея, тем самым обрывая барона, который едва успевает начать свой спонтанный хвалебный гимн в честь прекрасной Этцисанды. – Встаем, встаем! – подбадривает моя фея. – Мой желудок уже рычит намного громче, чем ты способна завопить при виде убийцы!

С блаженной улыбкой на лице я иду на кухню, надеваю фартук и выкладываю мясное рагу в супницу. Вот он – мой дом: здесь я чувствую себя счастливой. И этого у меня не отнять ни одному волшебнику в мире.

* * *

Изначально я собиралась испробовать этот фокус с блуждающим взором в ту же ночь, но, к сожалению, слишком устала, чтобы этим заняться. А на следующее утро обнаруживаю, что мне необходимо наверстать всю упущенную за неделю работу. Прислугу, которую я нанимаю на почасовую работу, во время моего отсутствия не пускали в дом по приказу Испе́ра, а члены моей семьи не сочли нужным что-то мыть, подметать полы или стирать белье. Хорошо хоть фея-крестная взяла на себя обязанности заботиться о курах в сарае. Моя фея даже подкармливала птиц в саду, о чем она, явно гордясь собой, не преминула мне сообщить.

– И ты поднималась по лестнице? – интересуюсь я. – Несмотря на то что постоянно твердишь о том, что ступеньки находятся слишком далеко друг от друга для твоих коротеньких ножек?

– Я велела сделать это Испе́ру. Потому что для тебя это важно.

– Да что ты?

– Кроме того, мы оба хотели проверить, не окажется ли в кормушке еще одного письма.

– Так вот откуда дует ветер.

– Но там ничего не было.

– И слава богу, – говорю я. – Я все равно не понимаю, зачем этим безумным волшебникам потребовалось приставать со своими дурацкими сообщениями к бедным птицам. Могли бросить его в почтовый ящик, так оно тоже было бы доставлено. Что за театральщина?

Целых пять дней подряд я занята, приводя все в порядок и возвращая нашу жизнь в прежнее русло. Дважды за это время выезжаю в город, чтобы сделать заказы, и каждый раз чувствую в вежливых приветствиях горожан, обращенных ко мне, столько же холода, как в нынешней зимней стуже. Люди по-прежнему считают арест Вайдфарбера неким оскорблением со стороны императора («Он всегда был почетным, добропорядочным жителем Амберлинга!») и, соответственно, не очень-то лицеприятно высказываются об Испе́ре. Но поскольку они не могут лично высказать все сыну императора, то выражают свое недовольство мне. Конечно, все это в рамках приличия, так что не подкопаешься.

– Не могла бы ты в следующий раз прийти ближе к одиннадцати? – шепчет мне Мелли, дочь бакалейщика. – Знаешь, я против тебя вообще ничего не имею, но в прошлый раз мне пришлось выслушивать комментарии относительно того, что я якобы разговаривала с тобой чрезмерно ласково и дружелюбно. «Она хороший покупатель!» – оправдывалась я. А после этого в городе стали говорить, что моя благосклонность была куплена. Поэтому если ты в магазине будешь единственной клиенткой, нам обоим будет спокойнее, понимаешь?

– Понимаю, но не знаю, смогу ли это устроить. С каких это пор стало предосудительным быть замужем за мужчиной, который держит под замком преступников?

– О, – уклончиво мямлит Мелли. – Я думаю, это что-то вроде особенности наших жителей. Они искали повод выступить против императора, и теперь он у них есть.

Каждый раз, появляясь в городе, я прихожу к квартире, в которой живет повар со своей женой, и стучу в дверь. Но мне никто не открывает. Когда расспрашиваю соседей и прохожих, мне говорят, что видели здесь жену повара только вчера. Или сегодня утром? Во всяком случае, она вот недавно проходила по этой улице. Тогда я пишу письмо и прихожу к их квартире в третий раз. В этот раз, как и ожидалось, тоже никто не открывает, поэтому я закидываю послание через прорезь для писем в двери.

Все эти дни мои мысли вращаются вокруг ключа, за который держится жизнь моего отца. При всем желании я не могу придумать, о каком предмете мог говорить филин. Что на самом деле хорошо, поскольку мне не придется принимать решение относительно этой вещи, если она вдруг окажется в моих руках.

Вот как все будет: если Король-Призрак проснется, врата в Царство призрачного времени снова будут открыты, и это поможет безумным древним ведьмам и колдунам обрести новую силу. Они нападут на императора еще более ожесточенно и агрессивно, нежели сейчас, тем самым вовлекая Амберлинг в ужасную войну. Мой отец вряд ли сможет предотвратить это, ведь даже тогда он не смог помешать мятежным волшебникам сотворить злодеяния. Так что, если я найду ключ, мне придется его уничтожить. С другой стороны, мне не хочется, чтобы над моим отцом и дальше довлело проклятие. Не могу же я позволить ему спать вечно? Его душа даже не может бродить вокруг, пока она привязана к подставке для яйца, пресс-папье или прихватке.

Стоит признаться, что именно моя нерешительность является истинной причиной того, что в течение этих пяти дней я никак не могу наполнить миску снегом и перед сном отнести ее в свою башенную комнату. Я хочу знать, где находится этот ценный предмет, который филин зовет ключом, но не сейчас. Лучше через пару-тройку дней, а может, и недель. Но на шестой день меня начинают терзать угрызения совести. И вот вечером я-таки приношу таз со снегом в башенную комнату, и в поздний час, когда остальные уже спят, сажусь при мерцании свечи перед тазом с талой водой и скептически смотрю на ее гладкую поверхность.

Мысленно прошу свое отражение показать мне предмет, к которому привязана жизнь моего отца. И пока я занята тем, чтобы не чувствовать себя ужасно глупо, пытаясь реализовать этот план, блуждающий взор срабатывает – на удивление быстро. Тени и размытые контуры мелькают на поверхности воды, а в моей голове раздаются приглушенные голоса. Пока я, застыв от шока и не смея шелохнуться, пристально вглядываюсь в происходящее на поверхности воды, голоса становятся настолько четкими, что у меня получается кое-что разобрать.

– Я горжусь тобой! – слышу я чей-то голос. Произносимые слова я воспринимаю так же, как и голос филина: они звучат в моей голове, словно часть моих собственных мыслей. Мне до сих пор безумно страшно, но в то же время очень любопытно, кто говорит в моей голове, поэтому я наклоняюсь вперед, так что кончик моего носа едва не касается воды. В миске с водой многого не разглядеть. Я словно смотрю через крошечную замочную скважину. По краям черным-черно, а посередине что-то происходит. Все такое маленькое, словно находится очень-очень далеко, но в то же время – реально.

Я изо всех сил напрягаю зрение и, кажется, вижу какой-то зал, в котором друг против друга стоят двое мужчин. Я осторожно вдыхаю и пытаюсь еще больше вникнуть в представшую перед моим взором картину. И, когда мне это удается, сердце начинает бешено колотиться от волнения. Один из этих двух мужчин – Испе́р!

– Так мы договорились? – с вызовом спрашивает Испе́р. – Ты должен дать мне слово!

Я сразу понимаю, кто другой мужчина. Все в нем внушает страх: почти подавляющая мощь, как если бы он был великаном, который с половиной горы в руке собирается убить вас.

– Я буду делать то, что должен делать для своей Империи, – отвечает император. – Буду использовать каждый маневр, который представится, чтобы исполнить твои пожелания. Этого должно быть достаточно.

– Это не обещание, – говорит Испе́р. – Как только ты пойдешь против моих желаний, я перестану играть роль, которую ты мне навязываешь. Я серьезно.

– Ты уже не ребенок! – восклицает император. – Ты не можешь просто решать, когда нести ответственность, а когда – нет.

– Я и сейчас несу ответственность. Просто не так, как того хочешь ты.

Глаза императора вспыхивают от гнева – но, возможно, это всего лишь отблеск свечей, отражающийся в воде. Изображение становится более нечетким, и я снова концентрируюсь на поверхности воды, чтобы не пропустить ответ императора:

– Ну хорошо! – громогласно провозглашает тот. – Я обещаю. Но эта девица навсегда останется в прошлом. Договорились?

Мое сердце перестает биться. Оно затихло. Молчит, и я умру, потому что сердце не издает ни звука!

– Да, договорились, – слышу я голос Испе́ра, такой нежный и мягкий, как если бы говорил мне «Я люблю тебя». Но он не знает, что я его слышу, и явно произнес нечто совершенно другое: он пообещал отцу, что эта девица навсегда останется в прошлом. И эта девица – я! В прошлом останусь я…

Я задыхаюсь. Хватаю ртом воздух, уверенная в том, что мое сердце остановилось и прямо сейчас я упаду замертво. Свеча мерцает, изображение в воде исчезает, а сердце издает очень громкое «Бум!». Оно, наконец, вспоминает, как должно биться, но от этого все мое тело охватывает дрожь.

«Обычно люди видят в отражении тревожные вещи, понять которые не в силах, – говорила моя добрая фея. – И только мудрые волшебники могут их истолковать. Всем остальным эти образы несут лишь несчастье и огорчение».

Неужели я неправильно истолковала увиденное? Боже, как я надеюсь на это!

Я встаю, открываю окно и выливаю воду на улицу. Конечно, она замерзнет еще до того, как достигнет земли. Теперь мое сердце колотится так, словно ему непременно нужно наверстать упущенное. Голуби, которые с момента визита Испе́ра постоянно поджидают за окном, желая попасть в башенную комнату, проносятся над моей головой и приземляются на кровать. Я сожалею, что решила использовать блуждающий взор. Колдовство – дурацкая вещь, когда срабатывает. Я могу только поздравить Випа и мою фею с их бездарностью в этих делах.

– Испе́р, ты и в самом деле так сказал? – спрашиваю я свою темную тихую комнату. – Ты серьезно пообещал своему отцу бросить меня? После всего, что было?

Я никогда не сомневалась в его любви – не сомневаюсь и сейчас. Я чувствую, что существует какая-то необходимость, которая заставляет его отказаться от меня. Не означает ли это, что нашей общей мечте пришел конец? Так внезапно и так безрадостно?

Если это случится, мой мир никогда не будет прежним. Девушка, оставшаяся в прошлом, будет по нему скучать. С болью в сердце – и во веки веков.

Глава 13

Проходит неделя, и я начинаю сомневаться в своем видении, потому что ничего интересного не происходит. Я занята подготовкой к празднованию Самой Длинной Ночи, и всякий раз, когда приезжаю в город с поручениями для праздника, стучу в дверь жены повара. Ее никогда нет дома, но всегда кто-то видел ее поблизости всего пять минут назад.

Мои письма остаются без ответа, а просьбы к Каникле поговорить с поваром о его жене тоже оказываются напрасными. Каждый раз, когда она встречает его на рынке или сопровождает в порт, где тот заказывает или забирает товары, она забывает, что собиралась сделать. Будь на ее месте кто-то другой, я бы предположила, что он делает это преднамеренно, однако Каникла бездумно живет в лучшем смысле этого слова. Ни планы, ни цели, ни расчеты не омрачают ее разум. Думаю, она самый честный человек из всех, кого я знаю.

Наконец, повар посылает ей приглашение в замок вместе с корзинкой шоколадных сердечек из розового марципана, – точнее, в служебное крыло, где у слуг пройдет небольшой праздник в честь Самой Длинной Ночи за день до настоящего празднования в кругу семьи.

Пока моя фея пытается объяснить мне, что пускать туда Каниклу ни в коем случае нельзя, я изо всех сил притворяюсь глухой. Я не могу запретить своей сестре наслаждаться этим праздником. Ее глаза сияют так, как всегда светятся мои, когда Испе́р объявляет о своем прибытии. Счастье Каниклы – бальзам для моей души и лучшее лекарство от моего страха.

Я заказываю Каникле сани напрокат на утреннее время, и она послушно возвращается с вечера ровно в семь часов. Ее щеки порозовели от холода и возбуждения, локоны растрепались от встречного ветра, а дыхание еще не выровнялось после танцев.

– Как все прошло? – спрашиваю я, открывая ей дверь.

– Это был самый прекрасный день в моей жизни! – отвечает она, сияя, и я действительно еще никогда не видела ее счастливее.

Ну скажите мне, разве может быть что-то неправильное в самом прекрасном дне за всю жизнь? Если этот день стоит того, чтобы жить, было бы нечестно отказывать в этом дне себе или кому-то еще. Я не спрашиваю у Каниклы, говорила ли она с поваром о его жене. Вместо этого решаю оставить эту таинственную даму Випольду. Может, она ненавидит меня – потому и избегает. Но наследному-то принцу она не откажет.

Я хочу, чтобы в этом году у Этци и Каниклы был самый беззаботный праздник Зимнего Солнцестояния. В прошлом году во время Самой Длинной Ночи умерла их мать, и – вместо вечеринки – в нашем доме остались лишь грусть и тоска. Но завтра пусть торжествует веселье, потому что здесь, в Амберлинге, после Самой Длинной Ночи начинается новый год. Я хочу, чтобы мы отпраздновали начало года с уверенностью, что бы ни случилось.

К сожалению, на следующее утро император решает, что моим желаниям не суждено будет сбыться. В город приходит весть, о которой барон не замедлил сообщить нашей семье и которая на время привела в полнейший восторг моих сводных сестер: всем жителям Империи было объявлено, что принц Испе́р на самом деле является принцем Перисалом, первым сыном императора. Он – настоящий наследник престола, который в детстве поменялся ролями со своим братом. Сегодня эта игра в прятки заканчивается, и отныне первенец императора будет добросовестно выполнять свой прирожденный долг.

Спустя полчаса к нам приходит посыльный из имперского города Толовиса в сопровождении своего коллеги из Амберлинга и швыряет на стол для завтрака какой-то документ. От волнения я едва могу читать то, что в нем написано, но все же догадываюсь о содержании этого текста.

Пока я в третий раз пытаюсь вникнуть в первое предложение, моя фея сердито кричит:

– И что это значит? Получается, она не замужем ни за одним из двух принцев? Ни за фальшивым Испе́ром, ни за фальшивым Перисалом?

– Именно так, – очень вежливо и крайне учтиво отвечает чиновник из Амберлинга. – Брак с Его Высочеством принцем Перисалом недействителен, поскольку со стороны мужа брак был заключен под вымышленным именем. Также нет брака и с Его Высочеством принцем Испе́ром, потому что Его Высочество принц Испе́р не подписывал брачный контракт. Таким образом, леди Фарнфли с сегодняшнего дня может снова считать себя незамужней.

Вероятно, в этот момент это и несущественно, но я все равно обозлена тем, что моя добрая фея рассказала о блуждающем взоре. А именно о том, что его трудно истолковать. Чушь собачья! Я с самого начала знала, куда приведет этот неприятный разговор между императором и его сыном. Что, черт возьми, в этом было трудно понять?

– Ты в порядке, Клэри? – спрашивает добрая фея дрожащим голосом, видя, как я, тяжело дыша, застываю на месте. – Дитя мое, здесь, верно, какая-то ошибка!

– Вовсе нет, – заявляет посыльный из Толовиса. – Императорская семья просит вашего понимания и сожалеет о случившемся, а также о любых других неудобствах для семьи Фарнфли. Подпись фальшивым именем представляет собой нарушение закона, которое в Толовисе будет подвергнуто наказанию. Разумеется, ввиду смягчающих обстоятельств принцу Перисалу не придется отбывать тюремный срок, однако он, вероятно, будет оштрафован. Леди Фарнфли обязательно будет присуждена компенсация за боль и страдания после завершения разбирательства по делу.

– Насколько крупная? – спрашивает моя фея-крестная, которая в этот роковой момент куда практичнее меня. – Какова будет эта компенсация? От этой суммы будут зависеть моя подопечная и ее семья, понимаете?

Посыльный из Толовиса морщится так, словно подобные материальные вопросы ему крайне неприятны. Чиновник из Амберлинга только качает головой.

– Говорите уже! – восклицает моя фея. – Она должна быть как минимум такой, чтобы Клэри и ее сестры могли поддерживать прежний уровень жизни.

– Я не знаю, известен ли вам текст брачного контракта, – начинает чиновник из Амберлинга. – Сумма компенсации за страдания определяется исходя из его содержания. В договоре указано, что супруг не берет на себя никаких обязательств и, если брак не удастся, не предусматривает обеспечения его…

– Таково было желание императора! – перебивает его моя фея. – Это он так хотел, но Испе́р – я имею в виду Его проклятое Высочество принц Перисал никогда бы не позволил Клэри остаться у разбитого корыта.

Двое мужчин с жалостью смотрят на мою фею. Они больше не удостаивают меня взглядом, видимо, предполагая, что я превратилась в каменную статую, а потому не способна говорить. Вообще-то я и сама считаю себя похожей на статую, чем на человека, но тем не менее мои уши все еще слышат, – и слышат хорошо. Каждое сказанное слово обжигает меня огнем.

– Если контракт был составлен так, как описывает мой коллега, – объясняет посыльный из Толовиса, – вы можете рассчитывать только на символическую компенсацию. Быть может, пятьдесят золотых монет, максимум.

– Пятьдесят золотых? – повторяет моя фея. – Этого хватит на шесть месяцев! – Она выглядит так, словно хочет вырвать все редкие волоски на голове посыльного из Толовиса по отдельности. Внезапно я с четкостью вспоминаю, как она ударила Испе́ра, и выхожу из своего ступора, собираясь вмешаться.

– Все в порядке, – мягко говорю я и кладу руку ей на плечо. – У джентльменов наверняка еще много дел, и мы не можем задерживать их.

– И все? – кричит моя фея в лицо чиновнику из Амберлинга. – Вам больше нечего сказать? Никакого личного письма… или… или?..

– Нет, – отвечает посыльный от Толовиса. – Дамы.

Он кланяется, так коротко и механически, что заметно, как мало уважения он при этом испытывает, и покидает нашу столовую. Его коллега из Амберлинга выглядит, по крайней мере, смущенным и, несколько раз повторив «Мне очень жаль», уносится из комнаты вслед за посыльным из Толовиса.

Мы слышим, как барон фон Хёк открывает перед мужчинами входную дверь и многословно прощается с ними, явно предполагая, что джентльмены сообщили мне, что я совсем недавно стала женой наследника престола и, следовательно, будущей императрицей Кинипетской Империи. Затем он, преисполненный ожиданием, сует свой клоунский нос в комнату и спрашивает:

– Могут ли сестры леди Клэри теперь продолжить свой завтрак? Леди Каникла крайне расстроена тем, что ее вызвали из-за стола.

Я устало киваю.

– Да, конечно. Фея-крестная, можешь приготовить свежий чай? Я сейчас приду, мне нужно пять минут передышки в библиотеке.

– О, дорогая! – с состраданием восклицает она. – Разве я не должна…

– Нет. Я хочу побыть одна.

После этих слов я мчусь на второй этаж, закрываю за собой дверь библиотеки и опускаюсь за стол отца, который потом стал собственностью моей мачехи. А сейчас он мой. Словно в трансе, я созерцаю те немногие вещи, что стоят на нем: чернильницу, бронзовое пресс-папье в виде двух уток и пару кассовых книг, в которых я записываю наши доходы и расходы.

Шахта в Фишлаппе, которая еще в прошлом году приносила нам немного денег, теперь закрыта. Мне удалось немного сэкономить с лета, потому что почти все расходы взял на себя Испе́р. Тем не менее, я всегда четко понимала, на что нам понадобятся деньги и сколько, если бы не Испе́р. Как будто все время подозревала, что сегодня-завтра он может исчезнуть.

Плата за обучение Этци и Каниклы вносится сразу за весь учебный год, так что сбережений хватит почти на полгода. У меня остается немного времени, чтобы найти новый способ сводить концы с концами. Это успокаивает, и в качестве утешения я достаю из верхнего ящика стола небольшую деревянную коробочку, где храню единственную золотую монету, которую оставил мне мой приемный отец. Я ставлю шкатулку на стол перед собой и открываю ее.

Я постоянно задаюсь вопросом, почему он оставил мне только одну монету, после того как растратил все наследство. Монета очень старая, как сказал мне Вип. Король, нечеткие контуры головы которого выгравированы на этом куске золота, жил восемьсот лет назад. Такие золотые монеты есть у двоюродного дедушки Випольда, который и рассказал принцу, какому из их предков принадлежит каждая голова.

Может, продай я монету, мы были бы обеспечены еще на полгода, потому что она стоит больше, чем золото, из которого она выплавлена. Но я не могу ее продать. Совершенно исключено, чтобы я выпустила эту монету из своих рук, и теперь мне любопытно, с чего это я так привязалась к ней.

Не оставил ли отец эту монету, потому что тоже не мог заставить себя ее продать? Прямо как я? Потому что в этой монете есть что-то, что придает ей неоценимую значимость? Или он оставил ее потому, что она не принадлежала ему? Может, это моя мама дала ему эту монету – для меня. Как напоминание о ней.

Медленно, будто околдованные, кончики моих пальцев тянутся к золотой монете, которую я, с тех пор как достала из банковской ячейки под Замковой горой, брала в руки единожды. Дома я убрала ее в эту шкатулку и сунула в ящик стола. Иногда вынимала шкатулку, чтобы посмотреть на монету. Доставала шкатулку, чтобы показать монету Випу. Но к самой монете я никогда больше не прикасалась.

Едва мои пальцы касаются золота, как меня осеняет! Я знаю это, настолько убеждена, что могла бы поставить на это свою жизнь. Я всегда думала, что эта монета для меня так ценна, потому что напоминает о моем приемном отце, которого я считала своим настоящим папой и большую часть жизни очень и очень любила. Однако правда в том, что, как только касаюсь этого куска золота, я вступаю в контакт со своим настоящим, биологическим отцом.

Это началось год назад: когда я притронулась к этой монете и положила ее в коробку, чары Короля-Призрака начали слабеть. Вот почему снова появились лазейки и пути, ведущие в Царство призраков! Душа Короля-Призрака пробудилась, когда монета попала в мои руки. Теперь его сон все меньше напоминает смерть, а древние ведьмы и колдуны вновь обретают былую силу. Да и я стала сильнее.

Почти напуганная, я кладу монету обратно в шкатулку и возвращаю ее в верхний ящик письменного стола. Как легко теперь было бы сокрушить ненавистного императора! Мне всего-то и нужно – разбудить отца. Но я не хочу этого делать – ни за что, если это означает, что в результате все врата откроются, а древние ведьмы и колдуны станут еще опаснее, чем они есть сейчас. Я не могу втянуть свою страну в войну только потому, что меня отвергли. Даже если сейчас испытываю огромную тоску по своему настоящему отцу – отцу, которого я даже не могу вспомнить, – мне не стоит лгать самой себе.

Потому что печальная правда заключается в том, что в действительности я скучаю только по одному мужчине. Так по нему скучаю, что не знаю, что и думать. Я не хочу отказываться от него, но никто и не спрашивал, хочу ли этого. Я своими ушами слышала, как он обещал своему отцу навсегда оставить меня в прошлом. Он ушел, и мне придется привыкнуть к этому. Это единственное, что я еще могу сделать.

Пронзительный крик с нижнего этажа заставляет меня вздрогнуть и буквально подпрыгнуть на стуле. Я выскакиваю из библиотеки и сбегаю по лестнице. Еще до того, как успеваю спуститься вниз, вижу, как барон фон Хёк марширует к входной двери, а за ним семенит Этци. Заметив меня, он на мгновение останавливается.

– Прошу прощения, леди Клэри, – говорит он. – Меня ждут срочные дела. К сожалению, я должен немедленно вернуться на родину.

– Барон! – восклицает Этци с залитым слезами лицом. – Не уходите так. Прошу Вас! Не уходите так!

Уже дойдя до входной двери, он вдруг поворачивается к Этци:

– Носимый жизни бурными волнами, – цитирует он Ба́ндита Боргера Шелли, – покину я страданий бездну, рай на земле, что был меж нами, и стал безжалостно далек.

Он хлопает дверью, и Этци бросается следом, но, когда открывает дверь на улицу, барона уже нет. Он исчез, словно растворился в воздухе.

Крик боли, что издает Этци, пронзает мое тело, как раскаленная игла. Она выбегает в снег, падает на колени посреди белого снежного великолепия и плачет горькими слезами на зимнем ветру. Палка, которую Этци проглотила ради барона, ломается. Ее гордое сердце разрывается на тысячи осколков.

Я так сильно ощущаю ее горе, что едва могу отличить его от своего собственного. Как он мог использовать и обманывать ее? Я ведь и в самом деле думала, что барон любит ее, неважно, жаден ли он до голубой крови или нет.

Я не могу этого отрицать. Сбылось все то, о чем пророчил филин: принц появился – мы получили признание. Принц ушел, и мы пали.

Ниже, чем раньше.

Глава 14

Первая неделя нового года проходит словно в тихом, пустом сне. Моя фея рассеянна: насыпает соль в сахарницу, подает вместо чая заваренный табак и по три раза на дню теряет свою остроконечную шляпу. Этци отказывается говорить и посещать школу для высокопоставленных дочерей. Вместо этого лежит в своей постели и притворяется больной. В первый школьный день Каникла тщетно ждет, что школьная подруга Анчилла заберет ее в школу. Кажется, будто сани, которые обычно подъезжают к нашим воротам каждое утро, поглотил снежный пейзаж.

Каникла свято верит в простую случайность, но – когда прибывает в школу на санях, взятых напрокат, – натыкается на стену молчания. В ее присутствии слова одноклассниц переходят в таинственный шепот, сопровождаемый взрывами злорадного смеха. Эту печальную историю я извлекаю из обрывков разговоров, доносящихся из комнаты Этци, когда Каникла после школы жалуется сестре на свои страдания.

Эти страдания, однако, встречают мало понимания со стороны Этци, ведь нелепое неприятие со стороны одноклассниц вряд ли можно сравнить с потерей единственной великой любви. Каникла же не дает обесценить свои страдания и яро протестует. Состязание, кому приходится хуже, постепенно набирает обороты и заканчивается тем, что на следующее утро Каникла тоже отказывается вставать с постели. Я беспрекословно принимаю ее решение к сведению. Так мы, по крайней мере, сэкономим деньги на прокате саней.

Что касается меня, то я колеблюсь между неверием и сожалением. Даже аннулирование нашего брака вряд ли может пошатнуть мою уверенность в любви Испе́ра. И все же слова императора преследуют меня днем и ночью. «Эта девица навсегда останется в прошлом, – говорил он. – Договорились?»

Вряд ли в жизни Испе́ра есть еще одна девушка, от которой император так сильно хочет избавиться. Испе́р согласился, что я должна остаться в прошлом, – видимо, в качестве платы за нечто более важное, чем наша любовь. Может, это безопасность Амберлинга, а может, и моя жизнь. Что, если император узнал обо мне слишком много? Что, если плененный Вайдфарбер, в конце концов, рассказал ему, что я – дочь Короля-Призрака, и поэтому Испе́ру пришлось выбросить меня из своей жизни ради спасения.

Возможно, все так и есть, но меня это отнюдь не радует. Три ночи подряд я сопротивляюсь искушению вновь заглянуть в водную гладь. Но на четвертую уступаю. Проведя в постели несколько бессонных часов, я прокрадываюсь в сад, ломаю затвердевшую снежную корку и с помощью половника загружаю свою добычу в самую большую вазу для фруктов, которая есть в нашем доме. Мне нужна хорошая глубина, потому что узнать я хочу много!

То, что в течение следующего часа я почти без движения лежу на ковре в своей башенной комнате и словно одержимая не свожу глаз с огонька свечи, отражающегося в водном зеркале, в безумной надежде, что оно явит мне Испе́ра, немало говорит о моем состоянии. Мои конечности коченеют, веки становятся все тяжелее и тяжелее, а сердце то ускоряет свой стук, словно в лихорадке, то еле-еле слышно. Я сейчас занимаюсь полнейшей чушью. Однако именно эта чушь однажды подарила мне знание, которое сделало меня мудрее, и с тех пор мучает каждый день.

Мои глаза невольно закрываются, и я ненадолго проваливаюсь в сон. Замечаю это, когда, слегка наклонившись вперед, чуть не теряю равновесие, отчего тут же просыпаюсь. Подперев голову руками и заспанно моргая, вижу, как отражение свечи в водной глади понемногу становится расплывчатым. Золотистый свет и темнота ночи смешиваются на поверхности воды, приобретая причудливые очертания. Я еще больше подаюсь вперед и сосредотачиваюсь на изображении.

Картина, которая предстает моим глазам, тут же прогоняет последние остатки сна: мерцающий отблеск пламени вырисовывается на коже мужского тела. Насколько могу судить, этот мужчина ласкает женщину, которая обвивает его ногами, и они оба с равным удовольствием предаются плотским утехам. Мужчина поднимает голову, и я задерживаю дыхание. В темноте мне удается различить лишь смутные очертания, но этот силуэт настолько мне знаком, что я чуть ли не вскрикиваю от ужаса.

Женщина тянется к мужчине, он целует ее в шею и разворачивается ко мне спиной. Золотистый свет блуждает по знакомым мускулам, лопаткам, веснушкам. Я почти окунаю лицо в воду, внимательно всматриваясь в изображение, и издаю стон облегчения. Никаких шрамов! На спине этого мужчины нет ни одной зарубцевавшейся раны. Это Перисал – или тот, кого я до недавнего времени считала Перисалом.

– Какое счастье! – благодарно бормочу я, потому что, если бы я увидела Испе́ра с другой женщиной, это уничтожило бы меня.

– Что это было? – спрашивает мужской голос из темноты позади пары.

Брат-близнец Испе́ра не отвечает, ему рот нужен для других дел, прервать которые затруднительно. Когда ему, наконец, удается выпрямиться, я вижу рядом с принцем и его любовницей светловолосого мужчину. То, как в свете пламени открывается взору его обнаженное тело, настолько впечатляет, что я не знаю, отвести ли мне стыдливо взгляд или всмотреться в изображение еще внимательнее.

– Я только что услышал, как кто-то что-то сказал, – говорит блондин, фамильярно поглаживая кожу Перисала. – Клянусь.

– И что он сказал? – спрашивает брат Испе́ра.

– Она! – поправляет его блондин. – Это был женский голос. Я смог разобрать только одно слово – счастье.

Тряхнув головой, я сижу над своей вазой для фруктов и с трудом могу поверить в услышанное. Невозможно, чтобы мой голос был так отчетливо слышен в Толовисе – или где там брат Испе́ра развлекается с этими двумя!

Я наблюдаю, как Перисал в свете пламени напряженно морщит лоб. Он смахивает со своего лица потные локоны и так напоминает мне Испе́ра, что я ловлю себя на том, как нюхаю воду в вазе, надеясь уловить его запах. Но ничего не чувствую – только сердце колотится так, что едва не выпрыгивает из груди, когда вижу лицо своего возлюбленного, хотя передо мной совершенно незнакомый человек.

Внезапно лицо, в котором вязнут все мои чувства, резко поворачивается ко мне. Взгляд Перисала будто бы направлен мне прямо в глаза. Он видит меня! Я испуганно отшатываюсь назад и хлопаю рукой по водной глади в фруктовой вазе. Изображение разлетается на мельчайшие осколки, словно треснувшая корка льда. Поверхность воды медленно успокаивается, пока на ней не остается только слегка мерцающее отражение пламени свечи.

Вода капает с моей руки на прикроватный коврик, а все мое тело гудит от волнения. Это не сон. Я абсолютно уверена в реальности того, что сейчас увидела! Мое сердце бешено барабанит в груди, а я разрываюсь между чувством вины, паникой и неоспоримым восторгом от своих способностей. Я проникла в спальню брата Испе́ра! Бога ради, так же нельзя! Невероятно! Хотя это не взволновало бы меня так сильно, если бы меня не застукали с поличным.

Узнал ли он меня? Конечно же, он меня не узнал, потому что никогда меня не видел. Если Испе́р не нарисовал по памяти мой портрет, чтобы показать его брату, что крайне маловероятно. Так что, думаю, Перисал понятия не имеет, кто пробрался в его спальню.

Мой пульс ненадолго успокаивается, но только для того, чтобы снова пуститься галопом, едва меня посещает следующая мысль. Смогу ли я с помощью блуждающего взора добраться до Испе́ра? Сумею ли проникнуть в его спальню, как пробралась в спальню Перисала, чтобы он тоже смог увидеть и услышать меня? Мы сможем поговорить друг с другом!

Как только эта идея формируется в моем воображении, я полностью очарована ею. Знаю, что мне стоит хорошенько это обдумать, но я отбрасываю все сомнения и снова сосредотачиваюсь на водном зеркале, в котором дрожит пламя моей свечи. Меня не волнует, просижу ли я так еще сто дней и сто ночей, медленно превращаясь в ледышку, но я непременно хочу найти его!

Да уж, моей наивности можно только позавидовать, ведь в эту ночь изображение на поверхности воды меняется лишь однажды: в ледяном бирюзово-голубом мерцании невозможно светлой ночи я вижу лицо спящего мужчины, голову которого украшает корона из веток, ягод и листьев. Его облик кажется навеки застывшим, но с пурпурных губ в воздух поднимаются блестящие кристаллики льда. Веки мужчины имеют голубоватый оттенок, а длинные прямые волосы покрыты белым инеем.

Тихий покой охватывает меня, когда я смотрю на прекрасное неземное лицо мужчины. Дыхание замедляется, невозмутимость растекается по моим жилам. Когда рассветные сумерки проникают в башенную комнату, моя концентрация ослабевает, изображение в водном зеркале исчезает, и мне приходится признаться самой себе, – несмотря на всю свою любовь к Испе́ру, я так и не смогла его найти. Может, никогда и не найду его, потому что прятаться он умеет. Зато теперь мне кажется, что я пришла в себя, глядя на спящего ледяного человека, который является моим истинным отцом: Король-Призрак, с которым меня связывает золотая монета. Поверженная, но в то же время успокоившись, я забираюсь в постель и сплю до полудня. Когда просыпаюсь, чувствую себя намного лучше. Днем я вшиваю золотую монету в подкладку своего лучшего пальто и застегиваю кармашек на пуговицу. Теперь, когда я буду покидать дом, золото, к которому мой биологический отец привязал свою жизнь, всегда будет при мне.

С этого дня у меня входит в привычку заглядывать в водное зеркало перед сном – в надежде найти Испе́ра. Но как бы я по нему ни тосковала, он все не показывался. Вместо него регулярно появляется спящий Король-Призрак, который приносит мне утешение. И я благодарна ему за то, что он есть.

* * *

На десятый день нового года выход в город становится неизбежным. Я не особенно стремлюсь к общению с людьми, поэтому таю от благодарности, когда фея-крестная утром предлагает выполнить за меня самые срочные поручения. Я вычеркиваю из обычного списка покупок то, что не является необходимым, и прошу ее отменить несколько заказов у портного.

– Что-то еще? – спрашивает моя фея. – Может, ты хочешь чего-то для себя?

– Хочу, конечно, – говорю я. – Но нет никого, кто смог бы удовлетворить мои желания.

Моя фея сочувственно кивает и отправляется на поиски своей остроконечной шляпы, которую она снова где-то потеряла. Я помогаю ей, поскольку она бродит по дому с возрастающим недоумением, и обнаруживаю пропавший предмет одежды рядом с уборной на втором этаже, в луже масла для ванн.

– Это все кот! – укоризненно восклицает она, когда я приношу ей шляпу. – Или хорек. Я никогда не захожу в ту ванную, что наверху.

Пока моя фея-крестная стоит перед зеркалом гардероба и поправляет шляпу на своей голове, я, наверное, в сотый раз думаю о том, чтобы рассказать ей о своем разговоре с филином. Однако как и прежде, я молчу, потому что опасаюсь ее вмешательства в это дело. Я не могу решить, будить ли моего биологического отца или вечно носить его с собой в виде золотой монеты. Первое может спровоцировать войну, второе – попросту жестоко.

– Увидимся позже, дитя мое, – говорит она. – Ты точно уверена, что тебе ничего не нужно?

– Ну, если увидишь то, что может мне понравиться, принеси. Но только если это не будет стоить дорого!

– Как пожелаешь, – отвечает она. – Призрачных желаний, дорогая!

– Возблагодарим призраков, фея-крестная, – отзываюсь я, уже жалея о том, что сдалась. Она обязательно преподнесет мне нечто ужасное, когда вернется. Уверена.

* * *

Через час на моем пороге появляется бывший наследный принц Амберлинга. В его руках – огромный пакет. Я не видела Випа с тех пор, как был аннулирован мой брак, на что моя фея отреагировала величайшим недоумением. Едва я лишилась мужа, она отчего-то решила, будто Випольд обязательно попросит моей руки и это решит все наши проблемы, поскольку я обязательно приму это предложение. Я, как бывало и раньше, резко возражала ей, но она словно оглохла. Однако проходил день за днем, а предложение руки и сердца, на которое она рассчитывала, так и не последовало, и только тогда начала сомневаться в своем грандиозном плане.

Но когда Вип входит в дом с этим огромным пакетом в руках, а я, тщетно высматривая его охотничьих собак, которых он, видимо, оставил в замке, начинаю нервничать. Возможно ли, что это не безобидный дружеский визит, а нечто более серьезное? Пакет явно великоват для обручального кольца, но от того, как торжественно Вип кладет его на сундук в прихожей, мне становится не по себе.

– Что это такое, бога ради?

– Подарок на Самую Длинную Ночь! – радостно отвечает он. – Прости, что пришел только сейчас, но у нас каждый день проводилось очередное торжество, на котором я должен был присутствовать. Как поживаешь?

– Хорошо, спасибо.

– Ты, верно, и сама в это не веришь.

Я пожимаю плечами.

– Если ты уверен в том, что я не в порядке, – отвечаю я, – зачем тогда спрашиваешь?

– Я вежлив.

– Видишь ли, я тоже.

Он слегка подталкивает ко мне сверток. Судя по размеру там, как минимум, люстра или новый чугунок.

– Открывай уже! – восклицает он, потому что я все еще смотрю на сверток в полнейшем недоумении. – Это отвлечет тебя от твоих мыслей.

Я с равнодушием начинаю развязывать ленты и, разорвав бумагу, вижу деревянную крышку коробки, которая скрывается под ней. Теперь я убеждена в том, что подарок – новая роскошная кормушка для птиц. Я как-то упоминала, что домик на фонарном столбе во дворе дома уже совсем прогнил, и тронута тем, что Вип это запомнил. И когда я безо всякого беспокойства откидываю крышку…

– О нет! – вскрикиваю я и одновременно с этим делаю два шага назад, споткнувшись о деревянные сабо моей феи, которые она снова оставила посреди комнаты. Вип в стремлении помочь тут же прыгает ко мне и удерживает, не дав рухнуть на пол. Благодарности я, однако, не выказываю.

– С ума сошел? – набрасываюсь я на него. – Ты знаешь, как я люблю животных, и даришь мне отрубленную голову?

Мне приходится сдерживаться изо всех сил, чтобы не дать волю своим локтям, пока освобождаюсь от его учтивой хватки.

– Но ведь этот зверь умер уже давно! – защищается он. – Этому чучелу, наверно, лет сто.

– А до того как стать чучелом, он умер от старости?

– Ты всерьез упрекаешь меня за то, что мой прапрадедушка застрелил этого чрезвычайно редкого зеленого кабана?

– Мне все равно, каких редких животных бессмысленно убивали твои предки. Я просто не понимаю, почему у тебя возникла совершенно абсурдная идея преподнести в подарок такую жуть именно мне!

– Зеленый кабан представляет собой нечто особенное, – защищается Вип. – Это лучший экспонат в коллекции моего двоюродного дяди. И как раз по той причине, что ты очень любишь животных, было бы неплохо повесить его над камином в гостиной. Когда смотришь в его глаза и разговариваешь с ним, кажется, будто он тебя понимает. В детстве я часто с ним говорил.

Я не в силах помешать Випу вытащить из ящика огромную кабанью голову с зеленым мехом и бивнями цвета слоновой кости и повернуть ее в мою сторону. Черные стеклянные глаза пронзительно смотрят на меня. Мне не нравится эта кабанья голова. Он страшная и противная.

– Спасибо, очень приятно. А теперь ты снова упакуешь эту штуковину, повесишь ее в своей комнате и будешь и дальше болтать с ней по вечерам. Мне отрубленные головы не нужны.

– Исключено, – говорит он. – Это подарок.

Я близка к ссоре с Випом, но тут замечаю, как он обеспокоен. Будто бы боится, что я не приму от него эту кабанью голову.

– Давай-ка рассказывай! – требую я. – Кто попросил тебя принести мне эту голову?

– Мой двоюродный дедушка сказал, что мы должны оказать тебе эту честь, выказать свое уважение. Теперь, когда ты… ты…

– Когда я, что?

– Признаюсь, мои родители и двоюродный дед расходятся во мнениях по поводу того, могут ли принимать тебя в замке или нет.

– Я все тот же человек, что и две недели назад.

– Нет, это не так, – возражает Вип. Он говорит так, будто чувствует себя виноватым. – Две недели назад ты была супругой нашего правителя.

– А сейчас?

– Люди считают тебя брошенной любовницей. Ко мне это, конечно же, не относится! Но ты должна понять народ, Клэри. Девушка либо невинна, либо замужем. А к тебе теперь ни то, ни другое не относится.

Мысль прибить Випа головой зеленого кабана ненадолго поселяется у меня в голове. Но учитывая, что я не невинна и не замужем, не стоит, наверное, обременять себя еще и убийством. А то я никогда не выберусь из социальных низов.

– Мой дед, во всяком случае, считает, что мы должны относиться к тебе с тем же уважением, что и прежде, отсюда и кабанья голова. Она – символ его уважения, понимаешь? Он говорит, что древние ведьмы, которые тысячи лет назад не только управляли судьбами жителей Амберлинга, но и намертво держали в своих руках мужчин-колдунов, часто бывали незамужними. Но при этом отнюдь не невинные. Он говорит, что в наше время все слишком сильно зациклены на вопросах морали. В те времена имело значение лишь то, что могли себе позволить мужчина или женщина.

– Звучит разумно. А что думаешь ты?

– Мне понятны позиции обеих сторон. Мой отец женился на продавщице цветов. Народ пришел в восторг от этого брака по любви, потому что подданные нашли выбор короля романтичным. Но если бы скромная и благонравная цветочница была бы любовницей мясника, то ничего бы не вышло. Необходимо всегда взвешивать, что ты можешь себе позволить, а что – нет.

– Прекрасно, – говорю я. – Сделай это! И обсуди все с твоей кабаньей головой, которую ты сейчас заберешь с собой. И не забудь выразить своему двоюродному дедушке сердечную благодарность за его уважение.

– Так ты выказываешь свое уважение?! – возражает Вип. – Как ты не понимаешь? Если я вернусь домой с кабаньей головой, то мои родители получат подтверждение своей позиции, а дедушка, который встал на твою сторону, будет выглядеть глупо. Ты ведь не хочешь этого, правда?

Про себя я думаю, что двоюродный дедушка Випа наверняка угрожал своему внуку расправой, если тот не передаст его подарок так, чтобы я его приняла. Випольд чересчур старается: он прямо-таки изощряется в стремлении навязать мне этого ужасного кабана.

– Если это так уж необходимо, – сокрушенно говорю я, – так уж и быть, оставь его здесь. Но обещай мне в следующий раз привести с собой живых животных! Я скучаю по твоим собакам.

– Подарок был лишь предлогом, чтобы нанести тебе визит, – поясняет Вип. – Мои родители просили пока не заходить к тебе. Иначе это будет выглядеть странно.

– Но…

– Мне очень жаль, – перебивает он меня. – Правда! Но на данный момент для нашего народа ты – незамужняя женщина с плохой репутацией. Надеюсь, когда умы людей успокоятся, все будет по-другому. Хочешь, я помогу тебе повесить кабана?

– Спасибо, не надо. – Сделав несколько шагов, я миную гардероб, открываю входную дверь и придерживаю ее перед ним. – Давай, убирайся отсюда! Я не хочу, чтобы твой сказочный образ пострадал от того дурного влияния, который я на тебя оказываю.

Он прочищает горло и несколько раз смущенно кашляет.

– Ты ведь не обижаешься на меня? – спрашивает он. – Я не могу в одиночку принимать подобные решения. Как и твой императорский принц не может делать то, что хочет. Мы несем ответственность, он и я, и слова наших родителей имеют больший вес, чем то, что говорят другие люди.

– Ну да. Я у меня, по-видимому, слишком большое пристрастие к тряпкам, у которых большие проблемы с родителями. Прощай!

Он ступает на снег и поворачивается ко мне, но я поддаюсь искушению хлопнуть дверью перед его носом. С меня хватит. Теперь я избавилась от двух принцев – пришла пора заняться королевским кабаном. Вышвырнуть вон это бесполезное пугало!

Глава 15

Я вытаскиваю тяжелую кабанью голову вместе с ящиком в сад, но там мое стремление к действию куда-то исчезает. Я не знаю, что мне делать. С одной стороны, это ценный охотничий трофей. Возможно, смогу продать его, когда у нас закончатся деньги. С другой стороны, я чувствую вину перед Випом и его добродушным, слабослышащим дедушкой. Если я разрублю свой подарок топором, сожгу его, а останки брошу в реку, чего мне как раз очень хочется, с моей стороны это будет подло и жестоко.

Оставив на время размышления, я достаю из сарая корм для птиц и забираюсь на снежный бук. Чтобы благополучно, не свалившись на землю, вскарабкаться по лестнице к кормушке, мне необходимо сосредоточиться, но – когда я уже благополучно сижу наверху и бросаю зерна в птичий домик, – слышу над собой тихое, но настойчивое урчание, которое для человека с изрядной долей фантазии могло бы сойти за искаженное уханье филина. Я поднимаю голову и обнаруживаю в ветвях над лестницей тень, не вписывающуюся в остальное окружение. Она больше похожа на слепое пятно или дыру в реальности, и даже я не вижу ее, а только чувствую.

Снова возвращаюсь к лестнице, поднимаюсь на несколько ступенек и сую нос в эту странную тень. К своему великому изумлению, я заглядываю в просторный домик на дереве. Мой недавний друг, филин, восседает на деревянном выступе перил и укоризненно смотрит на меня.

– Ну, наконец-то! – восклицает в моих мыслях его голос. – Я думал, ты никогда его не найдешь!

Я полностью просовываю голову в дом на дереве, но остальная часть моего тела по-прежнему стоит на лестнице в заснеженном саду. Это раздражает, но мой разум уже подает логическое обоснование: я вспоминаю, как Испе́р утверждал, что убийца, которого он преследовал, исчез в моем саду. Вероятно, он сбежал, воспользовавшись лазейкой, граничащей с Царством призраков. Видимо, я нашла эту лазейку!

– Язык проглотила? – спрашивает филин.

– Я просто удивилась, – отвечаю я. – Почему ты прячешься здесь? Мог бы и сказать, что из моего сада можно перейти в Царство Призраков.

– Я не прячусь, – отвечает филин. – Я уже несколько дней сижу здесь, ожидая, что ты меня заметишь. И если ты вдруг не догадалась, я – призрак! Ты можешь видеть и говорить со мной, только когда находишься в призрачном времени.

– Но ведь в прошлый раз ты сам, по своему желанию, затащил меня в Царство призраков.

– Что за чушь! – ругается филин. – Ты думаешь, я мог сделать так, чтобы ты пересекла призрачный коридор времени на своих санях? Тогда я был бы ну очень могущественным духом.

– И кто же тогда это сделал?

– Ну, наверное, ты сама!

– Я? – недоверчиво переспрашиваю я. – Ты ошибаешься. Я не знаю ни одного перехода в призрачное Царство и определенно не собиралась добровольно перемещаться в настолько странное место.

– Я скажу тебе, что странно, – ворчит филин в моей голове. – Странно называть коридоры в призрачное Царство странными, которые в прежние времена позволяли ведьмам и колдунам преодолевать длинные расстояния в кратчайшие сроки.

– Но мой путь это не сократило. Напротив, это даже продлило мне дорогу домой!

– Это произошло по твоей вине. Тебе следует научиться контролировать свои способности.

– Вот как? А ведь недавно ты утверждал, что их у меня нет вообще.

– Такого я никогда не говорил.

– А вот и говорил! – возражаю я. – Ты сказал, что единственный смысл моего существования – найти ключ.

– Да-да, – подхватывает филин. – Тебе это удалось?

Я делаю глубокий вдох. Нижняя часть моего тела уже начинает мерзнуть, в то время как в домике на дереве меня окутывает приятное тепло. Но я все равно не могу заставить себя полностью перелезть на ту сторону. Может статься, что в моем мире снова пройдет шесть дней, а я этого и не замечу. В моей голове вдруг возникает совершенно безумная мысль: течет ли время для нее сейчас иначе, чем для ног?

– Ну так что? – нервничает филин. – Ты нашла его? Говори со мной!

– Да, – говорю я. – Ключ у меня. Но я не знаю, хочу ли его использовать. Кроме того, я понятия не имею, где вообще находится мой отец и как до него добраться.

– Помнишь дверь в задней части дома гномов? Она ведет в тайное место, о котором известно только этим карликам. Там они оставили твоего отца. Если хочешь разбудить его, тебе придется пройти через нее.

– Она была заперта.

– Она всегда заперта. И открыть ее могут только гномы, что представляет для нас небольшую проблему.

– Для нас? – повторяю я. – Я, между прочим, не собираюсь будить своего отца, потому что тогда врата в призрачное время снова откроются. Мои враги, эти безумные многоликие, окрепнут и втянут Амберлинг в войну против императора. Ведь так же все будет, да?

– Они и так становятся сильнее с каждым днем, потому что существуешь ты. Эта лазейка здесь, в снежном буке, год назад была размером с большой палец, но с тех пор растет и растет. Если императору удастся тебя убить, она снова исчезнет. А мы ведь этого не хотим. Мы хотим, чтобы ты жила, а посему тебе стоит разбудить своего отца. Он справится с многоликими, поверь мне!

– А как на это смотрят гномы?

Филин молчит, а я карабкаюсь еще выше, пытаясь забраться внутрь домика на дереве. Это нелегко, но с третьей попытки у меня получается. Сев по другую сторону лазейки, я вытягиваю в тепле свои наполовину заледенелые ноги.

– Ну ладно, – слышу я в своей голове голос филина. – Ты не совсем бездарна.

– Я замерзла. Что это за место такое? Кто здесь жил?

– Когда-то это было убежищем для магов и других созданий, которые путешествовали по землям Царства призраков. Оно опустело, потому что сюда больше никто не приходит. Ведьмам и колдунам нужны настоящие врата, чтобы перемещаться сквозь время. Тебе же, как видно, достаточно и маленькой дыры.

– Испе́р утверждал, что убийца использовал эту дыру, чтобы сбежать.

– Древние ведьмы и колдуны используют границу с Царством призраков для колдовства. Они могут засунуть в нее руку или даже голову, как ранее сделала ты. Здесь они напитываются призрачным временем, которое усиливает их магию. Убийца не бежал сквозь призрачное время – он просто добрался до границы, чтобы подкрепить свою магию и волшебным образом сменить свое местоположение. Это очень сложное заклинание, что показывает, насколько опасен этот колдун.

– Ты говоришь о Вайдфарбере?

– Да, вероятно, это был он.

– А двое других многоликих? Ты знаешь, кто они?

– Нет. Никто не знает, как они выглядят сейчас и как их зовут. Когда я был мальчиком, а это было очень давно, они называли себя Паучихой и Охотником. Охотник – крепкий орешек, но Паучиха хуже всех. Она уже тогда плела интриги против родителей Короля-Призрака. Утверждала, будто бы древние верования могут вернуться к жизни, если Кинипетская монархия будет разрушена. Император для нее является синонимом современности, которая вытеснила все старое.

– Но ведь многоликие и император сговорились, чтобы отравить моего отца тем яблоком. Я вот чего не понимаю: если император охотился за моим отцом, как и Паучиха и Охотник, почему тогда он не знал, кто эти опасные волшебники?

– О, император и многоликие никогда не встречались лично! Шпионы и разведчики обеих сторон считали себя умнее врага, задумывая один и тот же план с яблоком.

– Ты был одним из них?

Филин беспокойно заморгал, словно ему в глаз залетел комар, от которого теперь нужно избавиться.

– Ты поэтому чувствуешь себя виноватым? – продолжаю я задавать вопросы. – Вот почему мне нужно разбудить моего отца, несмотря на то что это может спровоцировать ужасную войну? Потому что ты хочешь утихомирить свою совесть?

Филин молчит, необычайно сокрушенно и подавленно.

– А гномы знают, что ты сделал?

– Я им признался. Они не простили меня, но терпят мое присутствие, зная, что я не могу и не хочу быть кем-то еще. Но если помогу тебе разбудить отца, я заглажу свою вину.

– Или совершишь еще одну ошибку. Гномы ведь не хотят, чтобы Король-Призрак проснулся, или я не права?

– Они думают, что мятежники никогда не смогут вернуть ту силу, которой были наделены изначально. Однако Охотник и Паучиха с каждым днем становятся все сильнее и сильнее только потому, что существуешь ты! Если будешь и дальше жить, станет хуже. И только твой отец может их остановить.

– И как он будет это делать? – спрашиваю я. – В прошлый раз у него ничего не вышло. В конце концов, они снова возьмут над ним верх и используют его силу, как и планировали изначально. И тогда все будет в сто раз хуже, чем сейчас!

– Но ведь он может и победить. Ему и тогда удалось бы, если бы я его не предал.

Теперь мне все становится понятнее, однако это не облегчает мне принятие решения.

– Даже если бы я захотела его разбудить, мне не пройти через дверь, которую могут открыть только гномы.

– В прошлый раз ты была близка к этому, – отвечает филин. – Если бы тебе удалось найти дрова, чтобы поддерживать огонь в камине, ты получила бы власть над домом. Дверь не подчинялась бы больше гномам – она подчинялась бы только тебе.

Теперь я понимаю, почему гномы были так возмущены моим поведением. Оглядываясь назад, мне немного стыдно.

– У тебя не остается времени на долгие раздумья, – понуждает меня филин. – Твои силы растут, и точно так же увеличивается мощь твоих врагов. Каждый раз пересекая границу, ты увеличиваешь лазейки и переходы. Рано или поздно император выяснит, кто виновен в возвращении его врагов. Он попытается убить тебя, а Паучиха и Охотник пойдут на все, чтобы подчинить тебя своей воле. Чем успешнее ты будешь защищаться, тем более беспринципными они будут. Так было и с твоим отцом.

– То есть ты хочешь сказать, что они могут меня усыпить против моей воли и заключить в месте, которое я не смогу покинуть самостоятельно?

– Если все остальные их уловки провалятся, то – да, так что будь начеку!

Вот пакость. К тому же я подозреваю, что сегодня совершила роковую ошибку.

– Двоюродный дед короля, – нерешительно начинаю я, – якобы хотел доставить мне удовольствие и прислал мне голову зеленого кабана. Стоит ли мне беспокоиться из-за этого?

– Голову зеленого кабана? – буквально визжит в моей голове филин. – Зеленый кабан – это не мертвое животное! Зеленый кабан – заколдованный Бог природы!

– Если это проблема, тогда скажи, как от нее избавиться.

– Забудь об этом! – вопит сова. – Если древние волшебники натравили его на тебя, его дух будет безжалостно преследовать тебя – день и ночь. От него не избавиться! Ты должна была уклониться от него с самого начала: проклятие поражает только в том случае, если принимаешь подарок и оставляешь его в доме. Ни в коем случае не делай этого!

– Ну отлично.

– Ты сделала это?

– Иначе я не стала бы спрашивать, как избавиться от кабана. Неужели я совсем ничего не могу предпринять против проклятия?

– Может, если ты освободишь Бога природы… – мрачно молвит филин. – Это единственное, что приходит на ум.

– Ладно. Как это сделать?

Филин издает протяжный хрип.

– Это божество – привидение! Если ты освободишь его из плена, оно больше никогда не оставит тебя в покое! Будет раздражать тебя всю жизнь!

– Но проклятие моих врагов падет?

– Да, – говорит филин. – Проклятие связано с рабством Бога природы.

– Тогда его освобождение кажется мне меньшим из двух зол. Как это сделать?

– Принеси кабанью голову сюда, в дом на дереве, – отвечает филин резким тоном с подтекстом вроде «но-я-тебя-предупредил». – Это будет нелегко, потому что темная магия, окутывающая Бога природы, будет противиться этому. Но если тебе удастся полностью погрузить голову в Царство призраков, то от заколдованного Бога природы отпадет все земное и его душа станет свободной. Настолько свободной, что он сможет вернуться в мир людей и стать для тебя настоящей обузой.

– Звучит выполнимо, – говорю я. – Как только моя фея вернется из города, мы этим займемся. Может, есть еще что-нибудь, что мне следует знать?

– У тебя на шее петля, и она медленно затягивается, – отвечает филин. – С одной стороны, твои враги хотят поработить тебя, с другой – убить.

– Ничего не изменится, если я разбужу своего отца. Скорее, будет только хуже.

– Да, будет. Но вместе с отцом ты сможешь выиграть эту битву, а без него у тебя никаких шансов. Таково мое мнение. Удачи с зеленой свиньей.

– Спасибо.

Я с трудом переползаю обратно на лестницу – она довольно шаткая. Понятия не имею, как мы с феей затащим зеленого монстра в домик на дереве. Но мы сделаем это, клянусь бородой наследного кронпринца! И как только я покончу с этим, мой дорогой Випольд, ты расскажешь мне, кто на самом деле стоит за коварным даром твоего двоюродного дедушки. И горе тебе, если попытаешься выкрутиться, – тогда тебе придется узнать незамужнюю женщину с плохой репутацией с ее самой худшей стороны!

Я подхожу ко второй кормушке, что возле садовой калитки, и нахожусь, мягко говоря, в крайне эмоциональном состоянии, когда в сад врывается моя добрая фея. Она с энтузиазмом сует мне под нос отломанную веточку с наполовину заплесневевшими лесными орехами, от которой, что еще хуже, несет конским навозом.

– Что это? – недовольно спрашиваю я.

– Эта веточка упала мне прямо на нос! – кричит она. – Это хороший знак!

– Как эта ветка могла упасть тебе прямо на нос, если она совершенно точно лежала рядом с лошадью, причем в самый неподходящий момент?

– Это было потом. На рынке она выскользнула у меня из кармана, и когда я ее нашла, то выглядела уж вот так. Но дело не в этом. Дело в том, что это фундук!

– Я вижу. Но мы еще не настолько бедны, чтобы питаться подобной пищей в надежде пережить зиму.

– Ты должна не есть их, а носить на себе, чтобы они защищали тебя, – с сияющими глазами говорит она. – Они установят контакт с твоими предками и будут исполнять твои желания.

Я вздыхаю, беру заплесневелую ветку и валяю ее в снегу, пока она не становится достаточно чистой. А затем прячу в карман своего лучшего пальто – с твердым намерением при первой же возможности утопить принесенное в компостной яме.

Всего через несколько секунд конюшня, где во время последнего пребывания здесь Испе́ра была размещена Онклидамия, издает ужасный грохот: на нее приземляется Львиное Сердце, печально спрыгнув в снег, и заползает внутрь убежища.

Я со всех ног мчусь туда и, затаив дыхание, подхожу к своему любимому мальчику. Он сворачивается калачиком в самом темном углу конюшни и едва приподнимает голову, когда я падаю на колени рядом с ним. С первого взгляда мне становится ясно, что его сердце разбито. Черная бестия сначала впилась в него своими острыми когтями, а теперь – когда он вернулся, чтобы провести с ней всю жизнь, – ее нигде нет.

Я пристраиваюсь ближе к Львиному Сердцу и обнимаю его. Линдворм не ест, дрожит всем телом, но не издает ни единого жалобного звука. В этом мы с ним похожи. Мы не ноем, мужественно переносим свои страдания, а в глубине души – не верим. Ничто не может помешать нам преданно и с тоской в сердце держаться за свою потерянную любовь.

Глава 16

– Как? – в ужасе спрашивает моя фея. И тут же: – Что?

К тому времени на улице уже сгустились сумерки, и мы втроем сидим в темной конюшне – Львиное Сердце, фея-крестная и я. Зачем же так кричать? Я все время шепчу, искренне надеясь, что моя магия дома и очага не позволит кому-то невидимому прокрасться по саду и подслушать мой шепот.

– Тише, – умоляю я свою фею. – Мы должны быть осторожны. Так ты поможешь мне?

– С чем именно? – спрашивает она.

Я закатываю глаза. Признаю, за последние полчаса я выдала фее-крестной значительный объем информации, которую раньше утаивала от нее. Но теперь мне нужна ее помощь, чтобы перетащить голову зеленого кабана в Царство призраков. Мы и так уже сильно затягиваем с этим. Кроме того, я спрашиваю у нее, считает ли она целесообразным разбудить моего отца, но как только речь заходит о спящем Короле-Призраке, она принимается повторять снова и снова, будто твердит молитву: «Это неправда, это все неправда…»

– С головой кабана! – взываю я к ней. – Нужно действовать.

– И как нам это сделать? – спрашивает она. – Ты ведь знаешь, что для меня ступеньки находятся слишком далеко друг от друга.

– Мы обтянем голову кабана веревкой, я поднимусь по лестнице и переброшу веревку через ветку, которая находится над лазейкой.

– Не может быть, чтобы это было правдой! – восклицает она, и снова восклицает слишком громко: – Лазейка в снежном буке!

– Тише, – шикаю я. – Затем я спущусь вниз с концом веревки, а потом мы будем тянуть за веревку, пока голова не окажется на уровне дыры. Мы крепко привяжем веревку, я снова поднимусь по лестнице и заберусь в лазейку. Оттуда попытаюсь втянуть голову в призрачное время. Готово. Если все, что сказал филин – правда, заклятие спадет с порабощенного Бога природы, когда голова целиком окажется в призрачном времени. Если Бог природы освободится, все злые чары и проклятия, связанные с его рабством, потеряют свое действие. Ну что, делаем?

– Что это за заклинание, которое твои враги хотят наложить на тебя? – спрашивает она. – Возможно, оно уже действует.

– Пока я не заметила, чтобы что-то происходило. И чтобы так и оставалось, мы должны начать прямо сейчас.

К счастью, в плотном облачном покрове на небе зияют рваные дыры, – так растущая луна может подарить нам немного света в этот ранний зимний вечер. Мы вместе достаем из ящика голову кабана, что вызывает у феи сильнейший приступ кашля. Фея-крестная убеждена, что в этом виновата сила злой магии, потому что она тут же чувствует неприятное покалывание в горле. Однако мне кажется, что у нее просто расшатаны нервы. Я и сама дрожу всем телом, подозревая, что мы, – по сути, две ничего не смыслящие ведьмы, – пытаемся сделать что-то очень опасное. А может, это неприятное чувство вызвано тем, что я ничего не ела с самого завтрака.

Обмотав веревку вокруг головы кабана несколько раз и тщательно закрепив ее – огромные бивни в этом отношении оказались крайне практичны, – мы тащим досадный подарок через сад в сторону снежного бука. Перебросить веревку с лестницы через ветку дерева оказалось проще простого. Но когда я возвращаюсь на землю с веревкой в руке, и мы вдвоем пытаемся поднять кабанью голову, она вдруг становится неестественно тяжелой.

Мы тянем за веревку изо всех сил, но через два с половиной метра перестаем справляться и с этим. Ни на дюйм не можем поднять эту голову! Пот стекает по моему лицу ручьем, и я чуть ли не стону от напряжения. Все мои силы положены на то, чтобы просто удерживать веревку.

– И что теперь? – спрашивает моя фея, тяжело дыша. – Отпускать?

– Мы должны это сделать! – протестую я. – Тяни на себя!

Мои руки болят так сильно, что, боюсь, веревка может выскользнуть из них против моей воли. Филин предсказывал, что злые чары будут противиться моим попыткам, и они делают это со всем своим неистовством. Проклятая, мерзкая штуковина!

Знакомый скрип наших садовых ворот заставляет нас – меня и мою фею – застыть на месте. Мы смотрим друг на друга с искаженными от напряжения лицами и стиснутыми зубами. Нельзя отпускать сейчас! Если голова кабана громко бухнется на землю, нас обнаружат. Но если продолжать держать веревку и дальше, есть хотя бы шанс, что посетитель не войдет в сад, а позвонит в дверь и уйдет, ничего не добившись. В конце концов, мои сестры нездоровы и дверь ему уж точно не откроют.

Мы слышим, как гость звонит в дверь. Звонит несколько раз, всегда терпеливо ожидая ответа. Я уже не чувствую своих рук, однако успеваю разработать технику дыхания, которая позволяет мне держаться за веревку, не падая в обморок. Дыхание у меня очень медленное, глубокое и сосредоточенное. От этого нагрузка легче не становится, но я чувствую, что могу справиться с этим и продержаться еще три, четыре или пять минут.

Наконец мы слышим, как незваный гость спускается по лестнице и снова направляется к воротам. Но на полпути к ним он, к сожалению, останавливается.

– Дорогая леди Этцисанда! – внезапно кричит он в тишине. – Пожалуйста, ответьте на мои мольбы!

– Это барон? – шепчет моя фея, и будто бы этот вопрос стоил ей последних сил, веревка выскальзывает из ее рук. Весь вес внезапно наваливается на одну меня, и я издаю громкий стон, помешать которому не в силах. Проклятый барон, должно быть, слышит это, потому что теперь его остроконечные сапоги шаг за шагом рассекают суровый снежный покров, приближаясь к нам.

– Леди Этцисанда? Леди Клэри? Здесь есть кто-нибудь?

Он все приближается; руки у меня трясутся, легкие горят, всем своим весом я повисаю на веревке – и взлетаю. Кабанья голова опускается на с таким трудом преодоленные два с половиной метра, а мои ноги отрываются от земли. Когда голова кабана приземляется, я повисаю на двухметровой высоте на веревке, которую до сих пор судорожно сжимаю в своих руках.

– Леди Клэри! – кричит барон фон Хёк, быстрыми шагами преодолевая оставшееся между нами расстояние. – Рад видеть вас здесь. Вы должны позволить мне поговорить с прекрасной Этцисандой. Я уладил свои дела на родине и теперь могу…

Заметив голову зеленого кабана, лежащую в снегу, он делает паузу и не может взять в толк, почему я болтаюсь на веревке в воздухе. К этому моменту руки окончательно подводят меня, и я отпускаю веревку. Посадка получается жесткая, но это гораздо менее изнурительно, чем удерживать голову кабана на весу.

– Да, барон? – обращаюсь я к нему, едва успев подняться на ноги. Я смахиваю снег с пальто и стараюсь встать прямо, хотя после предыдущих усилий сделать это трудновато.

– Так вот, – говорит он так, словно кабанья голова не лежит прямо у его ног, – я скорее умру, чем пообещаю моей обожаемой Этцисанде то, чего не смогу сделать. Отсюда и мой поспешный, беспардонный отъезд. Отношения в моей семье таковы… – Он прерывается, подбирая слова. Мы с феей-крестной терпеливо ждем. Барон некоторое время не говоря ни слова открывает и закрывает рот, а потом смотрит туда, где лежит кабанья голова. – Может быть, я могу вам чем-нибудь помочь? – внезапно спрашивает он.

– О, пожалуйста, не обращайте внимания на наши ничтожные заботы, господин барон, – говорю я. – Так что насчет ваших семейных отношений?

– Они… как бы это сказать… сложные.

– Такое случается.

Он кивает, закрывает глаза и потом снова их открывает.

– Я не хочу вводить вас в заблуждение, – объясняет он. – Подобные мне живут втайне. Мы можем имитировать человеческий облик, но обычно нам не хватает совершенства в этом. Однако моя огромная любовь и увлечение человеческой частью мира побудили меня еще в ранней юности стать мастером в этой дисциплине. Разоблачить меня не может никто – это не под силу даже самым искусным магам. Да, смею сказать, что из любви к человечеству я стал почти настоящим человеком. Баронесса фон Хёк, которая знает и хранит мою тайну, всю жизнь поддерживала меня мудрым советом и материнской заботой, кульминацией которой стал самый благородный поступок: она усыновила меня и приняла как своего сына.

– Рада за вас, – говорю я, стараясь не выказывать свое растущее нетерпение. – Что именно это значит для моей сестры?

– Узнав о печальных событиях, связанных с неким Императорским Высочеством, я немедленно распрощался и провел день и ночь в пути, чтобы проконсультироваться с баронессой фон Хёк. К моей неудержимой радости, она поддержала меня в намерении броситься на помощь обожаемой Этцисанде и смиренно умолять ее стать моей.

– О! – восклицаю я. Не знаю, что еще сказать. Этци наверняка горит желанием выйти замуж за вид, имитирующий человеческий облик.

– Разумеется, – продолжает барон, – я буду честен с ней и не стану скрывать правду. Могу я рассчитывать на ваше благословение, леди Клэри? – Он спрашивает это с тревогой, как будто я мать Этци, а не ее сводная сестра.

– Попытайте счастья, дорогой барон, – великодушно говорю я. – Моя фея впустит вас в дом и объявит Этцисанде о вашем визите. А меня прошу извинить, мне нужно кое-что здесь закончить.

Барон понимающе кивает и еще раз бросает взгляд на валяющуюся в снегу кабанью голову.

– Вижу, – сообщает он мне и моей фее, – этот заколдованный объект оказался очень упрямым. Пожалуйста, позвольте мне помочь вам с этим неудобством! Это меньшее, что я могу сделать, чтобы отблагодарить за ваше чрезмерное гостеприимство!

Я подыскиваю слова, которые помогут мне убедить барона наконец оставить нас в покое, но моя фея, уже не в силах себя контролировать, лезет из кожи вон:

– Вы хотите отплатить нам этой услугой! Что ж, вперед, добрый человек! Поднимите этот чурбан в виде кабаньей головы на снежный бук туда, где заканчивается лестница. Сделайте это, и тогда – клянусь вам призраком моей бабушки – я больше никогда в жизни не сяду ни на одну из ваших уродливых шляп!

Заверение феи для барона стало, должно быть, чем-то вроде удара под дых, потому что его лицо внезапно бледнеет, сереет и как-то неестественно вытягивается. Пока я продолжаю удивляться тому, как у него это получается, очертания барона размываются и он сам растворяется вместе со своей одеждой в какой-то дымке, пока не становится не чем иным, как тонким, постоянно растущим столбом дыма, который словно лиана обвивается вокруг снежного бука. Ответвление этой дымчатой лианы захватывает голову кабана целиком и растет вместе с ней в высоту. Когда кабанья голова достигает первой ветки снежного бука, моя добрая фея пихает меня в бок.

– Давай же! – говорит она. – Лезь на лестницу.

Я немедленно подчиняюсь. В мыслях перебираю всех существ, о которых когда-либо слышала, чтобы хоть немного понять то, что сейчас наблюдаю. Добравшись до вершины лестницы, я прихожу к выводу, что барон фон Хёк, видимо, что-то вроде джинна – одного из тех существ, которые, к своему огорчению, часто заперты в бутылках или лампах.

Найдя такое правдоподобное объяснение, я слегка успокаиваюсь и пробираюсь через лазейку на границу с призрачным Царством. Это удается мне чуть легче, нежели утром, вероятно, из-за того, что своим последним переходом я увеличила эту дыру.

Из домика на дереве я через лазейку высовываюсь по пояс к голове кабана, которая висит на одной с ней высоте – спасибо барону-джинну. Я осторожно хватаю веревку, которая обматывает презент Випа. Мне хочется со всей силы потянуть голову к себе, однако я подозреваю, что это вызовет новое энергичное сопротивление. Вместо этого я, осторожно взяв голову обеими руками, начинаю петь песню, которую напевала раньше мама. Колыбельную, которая всегда усыпляла, но в то же время заставляла меня ощущать себя счастливой. Даже не знаю, как много раз я погружалась в сон под эту песню в ее объятиях. Теперь с ее помощью собираюсь усыпить коварное заклинание, окутавшее голову кабана, дабы перехитрить его.

Барон терпеливо переносит свой дымчатый облик и держит голову кабана на моем уровне, пока я ласкаю щетинистую шерсть, ранее принадлежавшую свирепому дикому зверю, и напеваю свою колыбельную бесконечное множество раз, пока не чувствую, что могу тихонько, очень осторожно, пододвинуть голову. Медленно, сантиметр за сантиметром, я притягиваю ее к себе, пока голова не оказывается целиком в призрачном времени, и тогда барон-джинн отпускает ее. Внезапный вес головы кабана в моих руках отбрасывает меня назад. Я опрокидываюсь на спину, и проблемный подарок, который я больше не в состоянии удерживать, скатывается с моей груди и с глухим стуком приземляется на деревянный пол домика на дереве.

Я так измучена, что в первый миг даже не могу пошевелиться. Но когда облачко крошечных зеленых точек света окутывает мою голову, чувствую новый прилив сил и с любопытством выпрямляюсь. Весь дом на дереве освещен зеленым светом, а крошечные огоньки один за другим проплывают сквозь лазейку в буковое дерево. Голова кабана, меж тем, теряет весь цвет и на моих глазах рассыпается в пыль.

Мне требуется какое-то время, чтобы осознать: я сделала это! Совершила этот тяжкий подвиг – освободила заколдованного Бога природы и тем самым уничтожила коварное заклинание, которое тогда преследовало бы меня безжалостно и беспощадно. Чувствую огромное облегчение, которое даже заставляет меня на мгновение забыть обо всех заботах и даже о тоске по любимому. Я невероятно горжусь собой и своей доброй феей, а также бароном-джинном. В этот миг он возрос в моих глазах до небес.

Без понятия, как мне удается вернуться на свою сторону и спуститься по лестнице, не разбившись. Кажется, еще никогда в жизни я не была такой измученной и уставшей. Барон, стоя у подножия дерева в своем привычном облике, протягивает мне руку. Его внешность безупречна, на лбу нет ни единой капли пота, а кричаще-яркий костюм идеально сидит на фигуре.

– Возможно ли, – спрашивает он, – что теперь дамы оповестят прекрасную Этцисанду о моем визите?

Фея-крестная, похоже, как и я, находится на пределе своих сил. Шатаясь, мы плетемся к дому. Подняться на второй этаж, чтобы сообщить Этци о визите, невероятно трудно, но я – шаг за шагом – делаю это. Она уже одета и причесана, щеки ее пылают. В невероятном наплыве чувств она кладет мне руку на плечо, и мы вместе спускаемся по лестнице в салон, где нас ждут Каникла, барон и моя добрая фея.

Я падаю в первое попавшееся кресло и опустошаю кружку с грогом, которую мне протягивает фея. Затуманенным взглядом наблюдаю, как барон снова превращается перед Этци в серый вихрь, а потом возвращается в привычный нам облик. Затем падает перед ней на колено и просит стать его женой.

Я так доподлинно и не узнаю, как она реагирует. Открывает ли беззвучно рот или в недоумении борется со слезами. Я чувствую, что мои глаза закрываются, а щека прижимается к подлокотнику кресла. Ненадолго засыпаю, но громкая декламация Этци Ба́ндита Боргера Шелли очень скоро будит меня.

– Без лишней гордости, свободна духом, – возглашает она, – я больше не хочу принять ту жизнь, в которой сердце самого родного отдельно бьется от моей души!

Наступает торжественная тишина, не прерываемая ни единым вздохом, и сквозь нее я отчетливо слышу, как моя добрая фея украдкой откупоривает свою фляжку с ромом. Но проходит несколько секунд – и вспыхивает настоящий гвалт, вызванный тем, что Этци пытается рыдать громче и растроганнее, чем визжит, пищит и ликует Каникла, что, в свою очередь, заставляет барона еще громче выкрикивать искусно сформулированные излияния о своем невероятном счастье.

Успокоившись, я отпускаю ситуацию – в это мгновение все отлично, и я рада. Где-то в глубине своего разума слышу, как мама напевает свою колыбельную. Тихо и спокойно я погружаюсь в сон.

* * *

Ранним утром, когда за окном еще темным-темно, меня будит пыхтящий, хрюкающий звук. Я сбрасываю с себя десяток одеял, которыми меня вчера заботливо накрыли, и поднимаюсь с кресла, что, надо сказать, дается мне с большим трудом, потому что конечности болят так, будто вчера я перекопала весь сад. Сделав первый неуверенный шаг, я едва не падаю, споткнувшись о хвост Львиного Сердца, который ночью прокрался в салон и уснул беспросыпным сном, заняв большую часть пола.

Едва мне удается восстановить равновесие, хрюканье где-то вдалеке переходит в резкий визг, который будит Львиное Сердце. Тот в шоке набрасывается на меня, посчитав меня тем нападающим. Я уклоняюсь от атаки, перепрыгивая через его хвост, однако цепляюсь за гору одеял, которую до этого швырнула на ковер. Падая, я приземляюсь на живот, и тут Львиное Сердце осознает свое заблуждение. Он мягко толкается в меня своей чешуйчатой мордой, выдувая мне в лицо облачко дыма.

– И тебе доброе утро, – говорю я, медленно, как старуха, поднимаясь на ноги. Видимо, снимать злые чары и освобождать Богов природы куда тяжелее, чем кажется.

Я зажигаю лампу и осторожно подхожу к потрескиванию, скрипу и сопению, доносящимся из холла. Едва свет моей лампы освещает большую комнату с лестницей, я вижу, что мое лучшее пальто – единственное пальто, которое у меня осталось, – лежит на полу. Мшисто-зеленый поросенок с темными полосками на шкуре яростно раздирает ткань. В этот самый момент он отрывает пуговицу, выплевывает на пол, где уже валяется кучка таких же, и засовывает свою маленькую поросячью морду в карман пальто. Пытаясь проникнуть туда как можно глубже, он делает это с такой силой, что я слышу треск разрывающихся швов.

– Стоп! – кричу я. – Прекрати!

Поросенок не обращает на меня никакого внимания, поэтому я падаю на колени рядом со своим испорченным пальто и обнаруживаю на полу пережеванные остатки ветки лесного ореха, которую вчера принесла мне моя фея. Вокруг на полу валяется несколько осколков скорлупы, но орехи, которые должны были исполнить мои желания и связать меня с моими предками, судя по всему, уже исчезли в желудке кабана.

Я решительно хватаю свое пальто и трясу его до тех пор, пока морда поросенка не выскальзывает из кармана. Затем старательно нащупываю в подоле золотую монету, проверяя, надежно ли она спрятана, что, к счастью, оказывается именно так. Прежде чем маленькое чудовище успевает снова взяться за мое пальто, я сворачиваю его и зажимаю под мышкой. Поросенок тут же начинает визжать. Душераздирающе! Львиное Сердце в изумлении стоит у двери, недоверчиво покачивая своей драконьей головой перед лицом такой незрелости. Хотя он и сам едва ли был лучше, когда мой отец привез его малышом из очередного путешествия.

Стараясь заставить поросенка замолчать, я бегу на кухню и возвращаюсь с несколькими сырыми картофелинами, сморщенным яблоком и мисочкой грецких орехов. Голодное животное, которое, по-видимому, вовсе не животное, а противоестественно обновленный Бог природы, не ждет, пока я поднесу ему еду – он подскакивает ко мне одним гигантским прыжком и выбивает миску из моих рук. Содержимое плошки разлетается по всему полу, и зеленый поросенок, похрюкивая, носится зигзагами по комнате, сметая на своем пути все, что кажется ему более-менее съедобным.

А филин ведь предупреждал. «Если освободишь Бога природы, – говорил он, – больше никогда не сможешь от него избавиться». Я начинаю догадываться, что это могло значить, но мне кажется, что проблема с поросенком безобидна по сравнению с тем, кто еще мне может угрожать. Заколдованная голова кабана была опасной атакой. Каждой ноющей от боли клеточкой своего тела я чувствую, что это злобное заклинание жестоко подчинило бы меня, окажись я настолько глупа и позволив повесить кабанью голову в своем доме, вместо того чтобы избавиться от нее, перенеся ее в Царство призраков.

Не думаю, что Вип был посвящен в планы моих врагов. Да и в то, что эта кампания с головой кабана была придумана исключительно дряхлым, прикованным к постели двоюродным дедушкой Випа, как-то слабо верится. Кто-то повлиял на него, чтобы он приказал Випу принести голову заколдованного кабана в мой дом. Из чего следует, что мне нужно поговорить с Випом и его двоюродным дедушкой и выяснить, кто на самом деле стоит за этим подарком.

Если найду виновного, то постараюсь известить солдат Испе́ра. Я знаю, что они патрулируют Запретный Лес. Хватит и того, чтобы они просто передали Испе́ру имя этого волшебника, с которого я сниму маску. Поскольку мой враг в то же время является врагом императора, Испе́р арестует и уничтожит его, как до этого старика Вайдфарбера.

Да, такой план звучит выполнимо. Я надеваю свое изрядно потрепанное пальто и смотрю в зеркало гардероба. Отражение отрезвляет: под глазами глубокие круги, волосы сильно взлохмачены, а пальто выглядит так, будто я отобрала его в жестокой драке у какой-нибудь богатой леди. Отрезвляет и то, как быстро невеста принца снова превратилась в потрепанную, грязную Золушку. Боюсь, такова моя истинная натура.

– Из-за тебя у меня много неприятностей, дорогая мама, – говорю я зеркалу так, как обычно делаю перед сном. – Я, конечно, постараюсь из них выбраться. И твоя мысленная поддержка была бы очень кстати. Помоги мне, пожалуйста. Это было бы так мило с твоей стороны.

Пока я произношу эти слова, мои руки скользят в карманы пальто. В правом кармане большая дыра, но пальцы все же нащупывают единственный лесной орех, который поросенок своим рыльцем засунул под разорванную подкладку. Я увеличиваю пальцем дырочку в слоях ткани, вытаскиваю орех и кладу его в левый карман пальто.

– Спасибо, – говорю я своему отражению в зеркале. – Я оставлю его себе на случай чрезвычайной ситуации. Наверняка это какое-то супероружие против моих врагов.

Когда я открываю входную дверь и выглядываю в темноту, кабанчик кружит вокруг меня, как маленький щенок, который просится на прогулку. Думаю, мне не помешает иметь рядом с собой Бога природы в качестве подкрепления, даже если я боюсь, что он находится здесь на довольно безосновательной стадии своего божественного цикла. Львиное Сердце тоже хочет отправиться со мной, но я хочу добраться до замка незаметно, поэтому считаю, что разумнее идти пешком, а не лететь.

– Оставайся здесь и жди меня! – шепчу я ему на ухо. – Ты мне понадобишься позже для поездки в Запретный Лес.

Не знаю, понимает он мои слова или нет, но мой шепот звучит достаточно многообещающе, чтобы он успокоился. Линдворм грустно провожает взглядом меня и поросенка, когда мы выходим на улицу в предрассветный час. Я закрываю входную дверь и с бешено колотящимся сердцем спускаюсь по заснеженным ступеням.

Никогда еще я не испытывала такого страха, как сегодня, и никогда не чувствовала себя насколько сильной. Одно и другое, скорее всего, взаимосвязано. Вчерашний день стал моим пробуждением.

Глава 17

Едва я выхожу из садовых ворот на улицу, как ощущаю, что за мной наблюдают – и не одна пара глаз, а несколько. Держу пари, у нашего дома расставлены разведчики, которые будут преследовать меня, когда я направлюсь в сторону города. Тем не менее, все равно продолжаю идти, обдумывая комбинацию секретных путей, которые смогут запутать моих наблюдателей.

Дорога тускло поблескивает, а снег тихо хрустит под моими ногами. Если не ошибаюсь, таинственные призрачные временные проходы, о которых мне рассказывал филин, могут сделать бесполезными любой скрытный маневр. Ни один волшебник не может последовать за мной в Царство призраков – там я смогла бы перемещаться совершенно незамеченной. К тому же, если я пойму, как работают эти коридоры, смогу существенно сократить себе путь. Остается только один вопрос: где начинается этот мифический коридор?

Я ищу на улице место, где тем вечером вернулась из призрачного прохода в реальность. Сани были недалеко от дома: я видела свет фонаря. Я брожу взад-вперед в поисках, которые ни к чему не приводят, разве что мои наблюдатели начинают думать, что я с раннего утра опрокинула в себя стаканчик-другой. Наконец поворачиваюсь к поросенку, который трусит рядом со мной. Должно быть, он вырос с тех пор как испортил мое пальто, потому что теперь кажется мне таким же крупным, как одна из охотничьих собак Випа.

– Я ищу проход в Царство призраков, – шепчу я. – Ты знаешь, где его найти?

Поросенок тотчас галопом устремляется по улице, а я бегу следом, чтобы не потерять его из виду. И дико разочаровываюсь, когда подхожу к бесполезному животному и вижу, что кабанчик обнаружил на дороге кучу мерзлого конского помета и радостно поглощает его.

– Ты разочаровываешь меня, божественный утилизатор мусора, – бормочу я, но в этот момент чувствую легкий ветерок, касающийся моего лица. В нем – нотки ароматов, которые не вписываются в окружающую действительность. Это подсказка: потому что, если призрачный коридор времени ведет в далекие края, то ароматы, возможно, исходят оттуда. Я с надеждой обнюхиваю окрестности, чтобы понять происхождение запахов, и постепенно двигаюсь по улице, пока не натыкаюсь в центре проезжей части на что-то, что кажется невидимым ходом в иные миры.

В отличие от лазейки в снежном буке, в этом проходе есть что-то заманчивое, волнующее. В прошлый раз это притяжение, должно быть, и заставило меня ускользнуть в призрачный коридор времени, даже не осознавая этого. На этот раз я совершенно сознательно шагаю через щель в неизвестность, рассчитывая на все что угодно – только не на то, чтобы оказаться в темноте. Но вместо того чтобы, как в прошлый раз, попасть в заснеженный еловый лес, я внезапно понимаю, что застряла в черной комнате.

Мой зеленый поросенок остался в реальном мире вместе с кучей конского навоза: я могу разглядеть его очертания, когда бросаю взгляд через плечо. Некоторое время я стою там, с одной стороны – радуясь, что смогла найти проход, а с другой – напуганная тем, что не могу сдвинуться с места. И только когда мой нос ощущает соблазнительный аромат свежеиспеченных кренделей, заклятие рассеивается. Моим ногам хочется нестись туда, откуда исходит этот аромат, и я делаю три шага в том направлении. Как только начинаю двигаться, непроницаемая чернота коридора меняется: я внезапно чувствую окружившие меня самые разнообразные запахи, шумы и температуры, и едва направляю свою волю на одно из этих явлений, как возникает выход.

Я задумываюсь: там, откуда тянется запах свежих кренделей и исходит аромат булочек с корицей и с изюмом, находится пекарня. В городе их несколько, и если этот коридор ведет в одну из них, я окажусь вблизи королевского замка.

Я хочу сначала осторожно осмотреть проход, который источает лакомый аромат кренделей, прежде чем использовать его, но – когда делаю в этом направлении еще один шаг, – внезапно возвращаюсь в реальность и оказываюсь посреди торгового зала пекарни. Трое покупателей уже ждут своей очереди в столь ранний час: горничные и слуги, которые пришли сюда задолго до рассвета, чтобы потом добавить на поднос с завтраком своих господ ароматную свежую выпечку.

– Становись в конец очереди! – кричит мне та, что стоит первой, очевидно полагая, что я хочу влезть в очередь перед ней. – Не понимаю, Фарнфли, с чего это ты решила, что заслуживаешь особого отношения!

Я озадаченно перемещаюсь в конец очереди, одновременно с этим отмечая про себя три вещи.

Во-первых, я оказываюсь в пекарне, в которую обычно никогда не захожу, потому что мой отец поссорился с женщиной, которая печет здесь хлеб. Они поругались на почве благотворительной акции «Хлеб вместо пирогов», которую всегда публично высмеивал мой отец.

Во-вторых, понимаю, что никто в очереди не удивляется моему внезапному появлению. Значит, у всех присутствующих есть правдоподобное объяснение моему появлению, как оно было у возницы, когда мы прошли сквозь призрачный временной коридор. Только женщина-пекарь настороженно смотрит на меня, словно подозревая неладное.

В-третьих, вспоминаю, что пекарня, которую я годами обходила стороной, находится в Кривом переулке, на полпути к Замковой горе. Выйдя из магазина, я могла бы уже минут через десять быть у Випа. Но вместо этого начинаю рыться в уцелевших карманах пальто, пытаясь найти завалявшиеся там монеты. Знаю, сейчас не самое подходящее для этого время, но я готова заложить свое обручальное кольцо за один кусок плетенки, половину которой пекарша как раз в этот момент упаковывает для очередной покупательницы. Выпечка соблазнительно пахнет миндалем и ванильным заварным кремом, а я голодна. Сказочно голодна.

Кроме того, я вижу смысл в том, чтобы установить дружеские отношения с пекаршей, поскольку, вероятно, буду чаще заходить в ее магазин, – теперь когда знаю, что здесь находится вход в Царство призраков. Мои пальцы натыкаются на несколько монет в нагрудном кармане. Поэтому, когда спустя недолгое время подходит моя очередь, я кладу свои медяки на прилавок и спрашиваю:

– Этого хватит на половину плетенки?

– Нет, – говорит пекарша. – Но остальное я тебе подарю. Тебе сейчас нелегко, да?

При этом она с жалостью разглядывает мои спутанные волосы и поношенное пальто. Я никогда не задумывалась об этом, но у нее, вероятно, была веская причина разорвать дружбу с моим отцом. Я помню, как он устроил пышную вечеринку той ужасной зимой, когда люди умирали от гриппа. Я до сих пор вижу горы разноцветных кубиков желе, доставленных из Тайтулпана, которые подавались в качестве десерта. Мне было всего пять лет, и я думала, как это здорово. Сейчас я знаю, что в то же время в Амберлинге множество людей погибали от голода и холода.

– Спасибо, – отвечаю я. – Но я пока еще могу платить за еду. Я занесу остальное, когда в следующий раз буду в городе. Просто сегодня утром я немного спешила.

– Это видно, – говорит она, испытующе оглядывая магазин, в котором сейчас нет других клиентов, кроме меня. После этого она строго смотрит мне в глаза и продолжает: – Я знаю, что мой магазин граничит с древними путями. Я удивлена, что ты можешь их использовать.

– О… это… я…

– Все в порядке, – говорит пекарша. – Делай что хочешь. Только уясни одно: я не хочу иметь ничего общего с колдовством давних времен. Этот вид магии очень опасен, будет тебе известно. Так что не втягивай меня в это!

Я открываю рот, собираясь заверить ее, что не собираюсь этого делать, когда снова раздается звон дверного колокольчика и входит очередная горничная с листком бумаги в руке, на котором записан заказ ее господ.

– Да, большое спасибо! – говорю я, хватаю половину плетенки, которую протягивает мне пекарша, и тороплюсь покинуть магазин.

К великому изумлению, на улице меня поджидает зеленый поросенок. Размером со статного волка. Кабанчик выжидающе смотрит на меня, потому что у меня в руках что-то съедобное, но я качаю головой и решительно говорю:

– Нет!

Пока я иду по Кривому переулку, Бог природы в образе подросшего поросенка следует за мной, как зеленая тень, однако не привлекает к себе никакого внимания. Должно быть, для остальных людей он невидим – по-другому это не объяснить. Я жадно запихиваю в себя купленную выпечку, чувствуя, как она наполняет меня свежими силами. Судя по всему, древняя магия забирает много энергии, потому что половина плетенки, которую я проглотила, не дает мне ни намека на сытость, несмотря на начинку из ванильного заварного крема.

От Кривого переулка до ступеней, ведущих к королевскому замку, оставалось недалеко. Всего-то и нужно – сократить путь, используя очень узкую тропку, которая в основном состоит из одних ступеней и насквозь продувается ледяным, дующим с моря ветром. Я преодолеваю всего полпути по холодной зловещей тропинке, когда в конце дороги появляется женщина в плаще с капюшоном. Она идет прямо ко мне. На мгновение ее фигура возникает в луче фонарного света, и пальто женщины вспыхивает красным. Я знаю это пальто!

– Это я! – кричит она, когда почти доходит до места, где стою я. – Помпи!

Да, это голос Помпи, и она выглядит в точности как Помпи. Но в своем последнем письме та жаловалась на то, что ей придется остаться в Фалладее до самой весны, потому что ее успехи в области ведения бухгалтерии оставляют желать лучшего. Слово «бухгалтерия» она при этом взяла в кавычки. На самом деле, в Фалладее она изучает способы, с помощью которых ее отец сможет вести свой криминальный бизнес так, чтобы чиновники императора, с недавних пор контролирующие Амберлинг, ничего об этом не узнали. Поэтому то, что Помпи идет мне навстречу – удивительно, ее появление меня не тревожит. Напротив: если такое понятие, как добрые духи, существует, то следом за Помпи они ходят прямо-таки целой толпой. Радость от встречи с подругой наполняет меня с такой силой, что сразу становится тепло.

– Что ты здесь делаешь? – спрашиваю я. – Ты же писала, что не можешь вернуться домой.

– Тс-с-с! – прикладывает она палец к губам, а потом едва слышно шепчет: – У моего отца большие проблемы. Я нужна ему здесь.

– Проблемы? – шепчу я в ответ. – Из-за чего?

– Ты ведь знаешь, что он занимается разного рода вещами, в том числе передает конфиденциальную информацию. Вот из-за этого у него теперь проблемы. За ним следят, контролируют и шантажируют. Поэтому он посылает меня делать некоторые вещи, за которыми его ни в коем случае не должны поймать.

– Имеют ли эти вещи отношение ко мне? – спрашиваю я. – Голос у тебя какой-то виноватый.

– Он рассказал мне о тебе, – тихо шепчет Помпи мне на ухо. – После твоего рождения он позаботился о том, чтобы дитя из пепла исчезло, уговорив твоего отца выдать тебя за своего собственного ребенка. Долгое время древние ведьмы и колдуны не замечали тебя, но теперь они знают, можешь быть уверена. Мой отец говорит, что вчера ты разрушила их сильнейшее заклинание и тем самым подвергла себя огромной опасности. Если они не смогут контролировать тебя, то попытаются вывести тебя из строя другими способами.

– Это я знаю. Ты можешь назвать мне их имена? Имена двух лидеров, которые раньше были известны как Охотник и Паучиха?

– К сожалению, нет, – шепчет она. – Они никогда не появляются лично. Мой отец тоже разговаривает только с их посыльными. Никто не знает, кто они такие.

– Не может этого быть! Они разгуливают тут каждый день, колдуют, отдают приказы. Значит, их можно рассекретить.

– Они скрываются за мощными магическими заклинаниями. Чтобы добраться до них, ты должна бросить им вызов, понимаешь?

– Пусть так. Я направляюсь в замок и не покину его, пока не узнаю, кто напустил на меня это коварное заклятье.

Моя свинья хрюкает, словно соглашаясь со мной, однако Помпи никак не реагирует на это. Она ахает:

– Пусть так?! Мой отец считает, что тебе нужно немедленно бежать! Древние маги хотят свергнуть императора, но для этого им нужна ты. Не как человек со свободной волей, а в качестве инструмента, с помощью которого они смогут делать все, что захотят.

– Если сейчас я спрячусь, – возражаю я, – то, возможно, упущу последний шанс сопротивляться и бороться за свою свободу. Ведь за мной охотятся не только древние волшебники. Император тоже ищет меня. Если он узнает, кто я такая, я в ту же секунду окажусь в его расстрельном списке. Кроме того, во мне живет страх за мою семью – обе стороны в этой войне могут оказать на меня давление, угрожая моей фее или сестрам. Этого ни в коем случае не должно произойти! Я должна что-то сделать, пока еще могу. Что требует от меня сопротивление, а не бегство. В замке я получу ответы, которые мне нужны. Я чувствую это!

– Но как ты будешь противостоять двум сильнейшим, опасным волшебникам? – в полном отчаянии спрашивает меня Помпи. – Как ты собираешься их победить?

– Точно так же, как разрушила их якобы самое сильное заклинание. Я сконцентрируюсь на том, что должна сделать, и буду верить, что судьба в нужный момент придет мне на помощь. Или призраки, как сказала бы моя добрая фея.

– Но ты не можешь всегда полагаться на это.

– Нет, но срабатывает это на удивление часто.

– Я очень беспокоюсь за тебя, – шепчет Помпи. – Ты действительно хочешь это сделать?

Я решительно киваю.

– Будь начеку, – говорит она. – Я незаметно последую за тобой к замку. Если по пути увижу, что с тобой что-то происходит, приведу помощь.

Честно говоря, я сомневаюсь в способности Помпи что-либо увидеть, потому что она, похоже, совсем не воспринимает свинью, которая энергично обнюхивает ее пальто. Тем не менее я рада, что она хочет обо мне позаботиться.

– Спасибо! – отвечаю я. – Мне пойти первой?

Помпи кивает и шепчет мне на ухо неловкое «Всего наилучшего!», а я невольно задаюсь вопросом, какие ужасные вещи отец Помпи рассказал своей дочери о моих врагах, потому что она выглядит так, словно я собираюсь спуститься прямо в ад. На прощание еще раз сжимаю руку Помпи и шагаю вперед. Вскоре я достигаю ворот у подножия ступеней королевской лестницы, но тут на моем пути вырастают два стражника.

– До девяти часов утра вход для публики запрещен!

– Я не публика, – возражаю я. – Я подруга принца Випольда и желаю поговорить с Его Высочеством по очень срочному делу.

Стражники с любопытством разглядывают меня в свете фонаря, раскачивающегося у входа в сторожку. На миг мне становится стыдно из-за внешнего вида, и я подумываю о том, чтобы смиренно повернуть назад, но момент слабости быстро проходит. Эти господа прекрасно знают, что раньше я посещала замок в качестве хорошей знакомой принца, и не позволю им так просто от меня избавиться.

– Могу я теперь пройти? – нетерпеливо спрашиваю я. – Время поджимает.

Один из стражников отходит в сторону, другой, широко расставив ноги, встает передо мной.

– Зачем? – спрашивает он. – Откуда такая срочность?

– Неужели вы думаете, что я предстала бы перед вами в таком виде, если бы не вопрос жизни и смерти? – обращаюсь я к нему. – Немедленно отведите меня к принцу Випольду, иначе произойдет нечто ужасное!

Мне стыдно за такую невнятную угрозу. «Произойдет нечто ужасное!» – ощущение, что я напрочь лишена воображения, однако ничего лучше в спешке придумать не могла. С другой стороны, я чувствую, что в этой ситуации мои слова не играют большой роли. Я так явно взволнована и убеждена в срочности своего дела, что другой охранник тоже отходит в сторону.

– Ну хорошо, – говорит он. – Я проинформирую Его Высочество.

– Да, только побыстрее! – кричу я, после чего стражник не то чтобы несется сломя голову, но ускоряет свои шаги, быстро поднимаясь на гору по ступенькам. Я сперва медлю, но через мгновение решительно следую за ним, мимо стоящего рядом стражника. Мужчина не останавливает меня – только продолжает почесывать бороду, словно эта ситуация ему в высшей степени неприятна.

Мы спешим вверх по Замковой горе, – я и мой огромный зеленый поросенок, которого никто, кроме меня, видеть не может. Я отмечаю, что нахожусь не в самой лучшей форме. Должно быть, за последние несколько недель я запихнула в себя слишком много жирных и сладких вкусняшек, адресованных королевским поваром Каникле. Во всяком случае, очень скоро я теряю из виду стражника, который бежал передо мной, и чувствую, что ноги будто бы пробираются сквозь зыбь невидимого клея.

По какой-то необъяснимой причине воздух все больше сопротивляется движению моего тела, а каждое движение в гору дается с трудом, и мне приходится задействовать все свои мышцы.

Дальше, я должна идти дальше, шаг за шагом. Я вижу своего поросенка позади меня, в тени моего движения, даже если тот улиточный темп, с которым я перемещаюсь, сложно назвать движением. Но, так или иначе, все же продвигаюсь вперед. Когда наконец добираюсь до ворот, ведущих во внутренний двор, я не обращаю внимания на стражников, пялящихся на меня, и превозмогая себя и тяжело дыша, как старуха на последнем издыхании, продолжаю идти. Мной движет моя воля: словно стрела, она пронзает любое сопротивление, каким бы неуловимым, запредельным и прилипчивым оно ни было. И вдруг – совершенно внезапно – все давление спадает с меня в один миг.

Я шатаюсь, покачиваюсь, мое сердце громко бухает в груди. Я словно преодолела границу, за которой все возвращается в норму, но это не меняет того обстоятельства, что я истощена физически, жутко истощена. Перед глазами все темнеет, но я бреду по двору, ничего не видя, потому что перед глазами повисла темная тень. Кружится голова; мозг, гулко пульсируя, стучит о внутреннюю часть черепа, но я слышу где-то вдалеке голос Випа – и собираюсь с духом.

– Где она? – восклицает он. – Она ранена?

Я вдыхаю полной грудью. Моя цель близка, поэтому заставляю себя сделать последний рывок, в результате чего врезаюсь в Випа у двери, ведущей в личное крыло замка. Это столкновение лишает меня последних сил, и я валюсь на землю. Пытаясь остаться в сознании, я вижу расплывчатые образы, которые раскачиваются перед моим взором. В голове гудят слабые голоса:

– Как она сумела разрушить чары?

– Зачем она здесь?

– Нам нужно что-то предпринять!

То, что длится, вероятно, всего несколько секунд, кажется мне вечностью, но мой взгляд проясняется, и я снова обретаю способность дышать. Бросаю взгляд туда, где стоит мой гигантский поросенок. Зеленые струйки света вырываются из его тела, плывут в мою сторону, как светлячки, и прямо перед моим носом создают сияние, благоухающее лесом и свежими листьями. Я вдыхаю это сияние, и оно тут же разливается по моим венам, словно лекарство. Мне лучше, я выздоравливаю.

– Клэри! – восклицает Вип. – Что случилось? Что ты здесь делаешь?

Вип держит надо мной лампу, в свете которой я вижу, что он насквозь промок. Его рыжие кудри липнут к лицу, с волос на меня капает вода. Сажусь прямо. Мои мышцы при этом болят так же сильно, как и ранним утром, когда я проснулась в кресле у камина. Я осознаю, что, ворвавшись в королевский двор с намерением найти своих врагов, должно быть, разрушила еще одно злобное заклинание. Может ли быть, что весь замок находится под влиянием древних ведьм и колдунов? Включая королевскую семью?

– Ты в порядке? – спрашивает Вип.

– Да, спасибо, – отвечаю я. – Боюсь, мой завтрак был очень скуден, но приступ слабости прошел. – Чтобы подчеркнуть правдивость моих слов, я пытаюсь встать, что удается мне только с третьей попытки. Поэтому в третий раз Вип хватает меня за руку и поднимает на ноги. – Большое спасибо!

– Теперь ты, наконец, рассказываешь мне, что происходит? – обеспокоенно спрашивает он.

– Жизненно важно, чтобы ты был честен со мной, – умоляю я. – Обещаешь?

– Да, да, в чем дело?

– Кому пришла в голову идея подарить мне голову зеленого кабана? Не считая твоего двоюродного дедушки? Можешь припомнить кого-то еще, кто участвовал в этом плане?

Вип недоверчиво пялится на меня.

– И это все? – удивляется он. – Ты появляешься здесь до рассвета, ввергаешь стражника в такую панику, что он заставляет меня вылезти из ванны, всем своим видом изображая, что мир вот-вот рухнет… чтобы спросить меня о подарке? Да еще и в таком виде?

– Ответь на мой вопрос! – приказываю я ему. – Это важно.

Он качает головой.

– Да я понятия не имею. Правда.

– Тогда немедленно отведи меня к своему двоюродному деду! От этого зависит моя жизнь, ясно тебе?

– Зачем? – недовольно спрашивает он. – Честно говоря, Клэри, мне кажется, что недавние события сильно подорвали твое психическое здоровье.

– Что за чушь! – ругаюсь я. – Ты просто слеп к тому, что здесь происходит. Прошу тебя, во имя нашей дружбы, отведи меня к своему дедушке! Он поймет, о чем я говорю!

– В это время он еще спит.

– Тогда разбуди его!

Он колеблется, и я обеими руками хватаюсь за его руки.

– Пожалуйста, Вип! Я не сошла с ума. Речь идет о древних ведьмах и колдунах. Кабанья голова была заколдована! Она должна была стать средством, с помощью которого они смогли бы управлять мной. И даже если тебе кажется это невероятным, я умоляю тебя разбудить твоего дедушку и позволить мне увидеть его.

Вип хмурится, а затем отводит взгляд в сторону, останавливая его на моем гигантском мшисто-зеленом поросенке.

– А он имеет к этому какое-то отношение?

– Ты видишь его?

– Время от времени. Его очертания то вспыхивают, то исчезают снова.

Я впечатлена.

– Значит, ты мне веришь?

Вип оглядывает двор и медленно кивает.

– Пойдем со мной, – говорит он.

Я собираюсь было вздохнуть с облегчением, но тут вижу, что он выходит из личного крыла и идет через двор.

– Куда ты идешь? – спрашиваю я. – Твой дедушка в другой стороне!

– Да, – отвечает он. – Я разбужу его и приведу сюда. А ты пока можешь посвятить себя другому делу, которое срочно нуждается в разъяснении.

– В крыле для слуг? И что это за дело?

Он, улыбаясь, поворачивается ко мне.

– Ты же так хотела поговорить с женой повара. Помнишь? Она здесь. Охотники доставили дичь, которую нужно разделать. Она всегда помогает с этим.

– Ах, вот как.

– Давай же! – призывает он меня. – Она не кусается.

Я следую за ним со смешанными чувствами. Для решения этой проблемы с поваром и Каниклой у меня сейчас совсем не осталось нервов, но что мне остается делать?

– Обычно эта женщина всегда исчезает незадолго до моего появления, – объясняю я Випу. – Я прихожу, она уходит. Это не может быть совпадением.

– Конечно, – отвечает Випольд таким мягким тоном, словно уже окончательно смирился с тем, что я потеряла рассудок.

Мы входим в ту часть замка, где находится кухня, и проходим мимо комнат, из которых доносится грохот, шум и плеск. Эти звуки успокаивают: они уверяют, что меня окружают самые обычные люди.

– Клянешься, что приведешь своего дедушку, пока я буду разговаривать с женой повара? И как можно скорее?

– Вот мы и на месте. – Випольд останавливается перед комнатой, из которой доносятся громкие удары и треск. – Я обещаю тебе, – говорит он, подталкивая меня через порог, – хотя и не понимаю всей серьезности этой ситуации.

– Если сделаешь это, ты мой герой, – сообщаю я его спине, потому что Вип уже разворачивается и возвращается в личные покои через внутренний двор.

Мой поросенок застывает на пороге и в ужасе пялится на меня. Очевидно, он не хочет заходить в помещение, в котором я нахожусь. Когда осматриваюсь вокруг, понимаю почему: свет пламени множества очагов мерцает на частично выпотрошенных телах оленей и кабанов, подвешенных к потолку за задние лапы и болтающихся в воздухе. Кровь стекает в миски на полу, а на одном из столов какая-то женщина топором разрубает на части обезображенные останки животного. Ее прежде белый фартук пропитан кровью, а когда она поднимает глаза на меня, я вижу, что ее лицо тоже все в кровавых брызгах.

– Что надо? – недобро спрашивает она. – Я занята!

– Простите, – говорю я и подхожу ближе, протискиваясь через подвешенных животных. – Но мне так и не удалось застать вас дома, поэтому я нашла вас здесь. Речь идет о моей сестре и вашем муже, поваре.

Я вижу под передником женщине черное платье, отделанное на рукавах изящным кружевом. Такую дорогую вещь могла бы позволить себе какая-нибудь знатная дама, нежели простая кухарка. Удивительно и то, что – несмотря на огромную силу, с какой она разделывает кости, жилы и мясо, – она выглядит заметно худой и изголодавшейся: это кажется мне странным, учитывая, что она замужем за одаренным поваром. Она выглядит куда старше Берта Каниклы. Резкий суровый взгляд женщины, которым она смотрит на меня, усиливает это впечатление.

– О чем тут говорить? – спрашивает она, отворачиваясь от меня, чтобы, демонстративно взмахнув топором, расколоть позвоночник. Раздается треск, и я невольно вздрагиваю. – Это отвратительно и постыдно для обеих сторон, – продолжает она. – Но я предпочитаю не вмешиваться. Каждый несет ответственность за себя.

Обручального кольца на ней нет. Возможно, она снимает его на то время, пока работает мясником, что довольно разумно и понятно, но я никак не могу избавиться от мысли, что обручального кольца может не быть вовсе. Чем дольше я смотрю на эту женщину, тем яснее мне становится: в ней нет ничего обычного или безобидного. Даже сейчас, когда она занята тем, что укладывает разобранное на части животное в разные чаны на полу, я понимаю, что на самом деле ее внимание сосредоточено на мне.

– Помоги мне! – просит она меня, наклоняясь к одному из небольших чанов на полу, до краев наполненного внутренностями. В любых других обстоятельствах я последовала бы ее просьбе и помогла бы водрузить чан на стол. Однако здесь, если не ошибаюсь, сейчас творится особая магия. Если я послушаюсь ее, это будет равносильно подчинению. Я осознаю это, как и то, что не должна стыдиться или чувствовать себя виноватой из-за любви Каниклы к повару. Если я буду играть в их игры, проиграю! Это поединок! Мне потребовалось слишком много времени, чтобы понять.

– Значит, все в порядке, – говорю я, игнорируя ее просьбу. – Единственной причиной, из-за которой я смогла бы отговорить Каниклу от общения с Бертом, была бы несчастная жена, которой это причиняет огромные страдания.

– Тот, кто вызывает жалость, не заслуживает большего, – отвечает она, с огромной силой водружая чан на стол. – Нет ничего более жалкого, чем женщина, считающая себя сильной, но которая хочет вызывать сострадание и жалость всеми своими словами и поступками. Когда сильная женщина терпит поражение, она справляется с этим сама. Когда она злится, направляет этот гнев на цели, которые того стоят. Когда побеждает, в ней нет места для гордости. Такая женщина сильна и таковой остается.

– Прекрасно, – говорю я. – Значит, мы все уладили.

Женщина разворачивается и смотрит на меня так, что перехватывает дыхание. Будто одним своим взглядом вонзает мне в грудь раскаленный железный крюк.

– Не смей!

– Что? – тяжело дыша, спрашиваю я. Боль, которую сейчас испытываю, ненастоящая, в этом я уверена, и все же дышать мне удается с трудом. Я хочу прижать руки к груди, согнуться, но это ознаменует мое поражение.

Женщина делает ко мне шаг, и раскаленный крюк в моей груди превращается в пылающую руку. Я знаю, что с телом все в порядке. Это тело принадлежит мне, это моя территория, она подчиняется моей власти. Она не может туда попасть.

Сопротивляясь боли, я пытаюсь понять, как она манипулирует мной. Должно быть, она обнаружила во мне нечто такое, что можно обратить против меня. Слабость, которую я не контролирую, или чувство, которое выводит меня из равновесия. Так и есть – она использует мой страх! То, что я ощущаю как боль в груди, на самом деле является моим страхом перед ней. Моей паникой от понимания того, с кем я имею дело. Она улавливает это ощущение и преображает так, что я не узнаю его!

Как только я понимаю, как работает ее магия, все остальное не составляет труда. Когда начинаю чувствовать свой страх, иллюзия исчезает. Жжение в груди постепенно исчезает и снова становится той мучительной нервозностью, которая изначально охватила меня, когда я поняла, что это она. Ведьма, которую раньше называли Паучихой.

Теперь, когда снова обретаю способность свободно дышать, я набираю в легкие воздуха и смотрю ей прямо в глаза. Эти глаза завораживают: чем больше сосредотачиваюсь на их коричневато-зеленом цвете, тем больше погружаюсь в бесконечно прекрасный летний лес, слегка тронутый осенью, и боюсь холода, в котором он неизбежно увянет. Таковы ее чувства. В этом летнем лесу Паучиха дома, она борется за то, чтобы он не исчез. Как давно она вступила в эту схватку? Уже слишком долго идет по трупам ради спасения своей мечты.

Я помню, как Испе́р говорил мне: «Врагов никогда не обезоруживают силой. Их побеждают, понимая их и мотивы, которые ими движут». Ощущение уходящего волшебного лета – мотив, который я понимаю. Но в то же время мне чужда тоска моей неприятельницы. Я родилась во времена, когда волшебное лето древней веры уже прошло. Мне легко пережить потерю того, чего я никогда не знала.

Возможно, это же произошло и с молодым Королем-Призраком. Он принял осень и унес древние времена прочь. Прочь из Амберлинга. Вот почему многоликие боролись с ним, вот почему они хотели парализовать его и доминировать над ним. Из-за этого они стали причиной его смерти, а сами остались в стороне.

Да, я понимаю свою неприятельницу: без силы Короля-Призрака, которая, видимо, живет во мне, мечта Паучихи не может осуществиться. Она не хочет меня убивать. Она хочет воспользоваться моей силой. Однако до сих пор все попытки оборачивались поражением.

Пока мы молча стоим напротив и смотрим друг другу в глаза, я осознаю кое-что еще: Паучиха сознательно избегала меня. То, что я найду ее в замке, не планировалось. Она была удивлена, увидев меня здесь, и мое внезапное появление оказалось ей совсем не по нраву. Поразительно: ведь в конце концов мы находимся среди печей, в которых магия дома и очага кишмя кишит, я уверена. Могло бы показаться, что я угодила в паучью сеть. Однако Паучиха ведет себя так, будто боится своей добычи.

Мне обязательно нужно выяснить почему. От этого может зависеть куда больше, чем моя жизнь.

Глава 18

На кухне ужасно жарко, и моя одежда уже насквозь пропиталась потом. Но я все равно не снимаю свое пальто. Это моя вторая кожа, кусочек дома, который меня защищает. Вдобавок в подоле лежит золотая монета, связывающая меня с моим спящим отцом.

– Ну, вот и поговорили, – говорю я. – Не хочу больше вас беспокоить.

– Ты что, не слышишь меня? – спрашивает жена повара, встав на моем пути, когда я пытаюсь подойти к двери. – Я сказала: не смей!

– К сожалению, я не понимаю, о чем вы, – отвечаю я самым наивным тоном, на который только способна. – И если теперь меня извините…

– Нет.

Это слово жена повара произносит очень тихо, но я слышу его отовсюду. Словно множество теней и призраков, повинуясь моей противнице, нашептывают мне его прямо в уши. Я не вижу их, но боюсь, что на этот раз это не иллюзия. Каждое «Нет» принадлежит существу, которое будет противостоять мне, если я сделаю хоть еще один шаг к двери.

– Вы должны объяснить мне, о чем идет речь, – прошу я жену повара. – На что именно мне не стоит решаться?

Меня отнюдь не успокаивает то, что она вытаскивает из-за спины свой окровавленный топор и направляет его в мою сторону.

– Не смей бросать нам вызов, – отвечает она. – Твое появление здесь, на моей кухне, равносильно нападению. Вообще-то я должна была принять это как призыв к борьбе не на жизнь, а на смерть. Но, возможно, ты даже не знаешь, что порождаешь своими действиями.

– Так и есть, – отвечаю я. – Я пришла сюда, чтобы поговорить о вашем муже и моей сестре.

– Не лги мне!

– Конечно, я не собиралась на вас нападать, – быстро добавляю я. – Как бы я могла это сделать? Мне нечего предъявить, кроме моего происхождения. Меня никогда этому не учили. Эта древняя вера для меня одна гигантская загадка.

– Как бы не так! – презрительно говорит жена повара. – Кто-то, должно быть, направлял тебя. Вложил в тебя знания.

Едва она это говорит, как мне вспоминаются песни и рассказы моей матери. Большинство из них я не смогла бы ни спеть, ни пересказать, но Паучиха права: послания этих песен и историй живут во мне. Все, что с детских лет делает мой мир таким прекрасным, взлелеяла в моей душе мать – своими рассказами, пением и любовью. Слова, покидавшие ее уста, часто казались мне жуткими, но они отбрасывали красочные, разноцветные тени. Эти красочные тени выделяют меня. Я дышу ими, живу, они – это я.

– Почему вы, древние волшебники, ни разу не попытались завоевать мое доверие? – спрашиваю я. – В моей жизни были времена, когда я была бы бесконечно благодарна за несколько практических заданий колдовства. Думаю, в отсутствие лучших друзей вы мне даже понравились бы! Вместо этого вы ждете, пока я вырасту, и подбрасываете меня принцу, которого я ради вас должна убрать с дороги. Вы, вероятно, не рассчитывали, что я по-настоящему полюблю этого принца. Даже такие безумные волшебники, как вы, должны были слышать, что настоящая любовь может ослабить и даже разрушить любое другое заклинание. Она – сила, каких мало.

– Ты, видно, кажешься себе очень умной? – резким тоном спрашивает Паучиха. – Так ты очень сильно ошибаешься, скажу я тебе. Императорский сын просто оказался не в том месте и не в то время. Для тебя был предназначен другой принц.

– Другой принц? – озадаченно спрашиваю я. – Випольд, что ли?

Она молчит, зато я слышу голос Випа. Как раз в этот момент он заводит своего трясущегося дедушку через порог в помещение.

– Все нормально? – спрашивает он. – Подожди, я принесу тебе стул.

Пока Випольд вытаскивает из-под стола табуретку, его двоюродный дедушка бросает на меня изучающий взгляд. Тени под его белыми бровями выглядят крайне враждебно, но едва Вип появляется, как тот снова безобидно улыбается и покачивает головой, будто кивая своим мыслям.

– Садись сюда, дедушка, – заботливо говорит Вип, подвигая табурет на свободное место между двумя половинами оленьей туши. – Принести тебе чашку мокколатля и рогалик?

– О, это было бы прекрасно, – соглашается старичок, благодарно похлопывая внука по руке. – Только, пожалуйста, большую чашку!

– Сейчас будет, – заявляет Випольд, который, должно быть, не совсем правильно воспринимает обстановку, потому что выглядит таким же расслабленным и веселым, как обычно.

– Вип! – зову я. – Подожди! Я пойду с тобой.

Комната на миг погружается в темноту, и я понимаю, что она под завязку набита существами, которых я даже не могу классифицировать. Слово «призраки» было бы слишком безобидным, «тени» – слишком бесцветным, а «демоны» – слишком однобоким. Не все существа, которые подчиняются моим врагам, злы или агрессивны. Но их очень много, и мне не хочется, чтобы они на меня набросились. Поэтому я не двигаюсь с места и снова кричу:

– Вип?! Подожди, пожалуйста!

Я ору на всю комнату, но Вип, кажется, совсем меня не слышит. Он выходит за дверь, даже не оглянувшись. Совсем слух потерял, что ли? Меня охватывает страх, что он может быть замешан в этом деле. Разве не говорила Паучиха, что я вышла замуж не за того принца? Что, если Вип с самого начала был на стороне древних ведьм и колдунов?

Едва Вип скрывается за дверью, его дедушка совершенно забывает о своем почтенном возрасте и начинает расти в высоту. Кривая спина выпрямляется, тело перестает трястись, белые брови приподнимаются, открывая настороженный взгляд водянисто-голубых глаз. И когда он обращается к жене повара, его голос звучен и силен.

– Как она смогла проникнуть сюда?

– Следи за своими словами, – отвечает Паучиха. – Она понимает тебя. Это у нее от отца: он всегда слышал то, чего не должен был слышать.

– Вот как? – Преувеличенно изумленно двоюродный дедушка Випа поднимает огромную воронку, прикрепленную к его поясу, которую он обычно прижимает к уху, когда делает вид, что плохо слышит. В этот раз ее отверстие указывает на меня, и пока я тщетно пытаюсь понять, что он пытается сделать, из центра воронки вылетают нити тумана, который начинает неестественно быстро разрастаться в моем направлении. Я задерживаю дыхание, чтобы не вдохнуть туман, но никак не могу помешать ему целиком окутать меня и полностью запутать все мои чувства. Теперь я воспринимаю окружающее приглушенно и замедленно, очертания волшебников отбрасывают пурпурные тени, а внутренняя часть моего носа горит так, будто я вдохнула драконий перец.

Не задумываясь, я поднимаю воротник пальто, уткнувшись в него носом, а другой рукой разгоняю туман. Как и в случае с атакой Паучихи, я подозреваю, что туман несет мне вред лишь потому, что двоюродный дед Випа обнаружил во мне слабость, которой смог воспользоваться. Моя слепота к этой слабости становится брешью в моей естественной защите.

Мне не нужно долго искать эту уязвимость: это то самое дурацкое чувство, что я брошена, а возможно, предана Випольдом. Во мне больше не остается уверенности, что его дружба когда-либо была настоящей. Быть может, он – враг, и мое сердце болит, когда я представляю, что все теплые воспоминания, которые мы разделяем, были ложью и обманом с единственной целью: подчинить меня воле древних.

Да, должно быть, это и есть та слабость, которую углядел во мне двоюродный дедушка Випа. Но теперь, когда я больше не отрицаю свое разочарование, слепого пятна, позволяющего врагу проникнуть сквозь мою защиту, больше нет. Ощущения снова возвращаются ко мне, что довольно неприятно, и мой естественный щит смыкается вокруг меня. Зрение становится резче, туман испаряется, и уши вместо гулкого шума различают отдельные слова. Только нос по-прежнему горит.

– Тебе же было сказано! – слышу я крик Паучихи. – Тебе совершенно необязательно вмешиваться. Предоставь ее мне.

Дедушка Випа, который, как я подозреваю, и есть Охотник, выглядит раздосадованным. Он смотрит на жену повара так, словно она испортила ему все веселье.

– Вернемся к тебе, – говорит ведьма, сделав шаг ко мне. – Мы ни в коем случае не хотели твоего брака с этим императорским отродьем. Когда мы заставили короля устроить бал, на который были приглашены все молодые женщины страны, планировалось нечто другое. Мы полагались на инстинкты Випольда, потому что в нем течет изрядное количество древней крови. В прежние времена короли Амберлинга женились на девушках, происходивших от сильных ведьм, – в лучшем случае это были потомки женщин, вступивших в связь с Королем-Призраком. Чутье принцев находило этих девушек, их кровь желала воссоединения с ними.

– Вы думали… он учует меня?

– Мы не думали, мы знали! – восклицает жена повара.

– Дитя из пепла – единственная девушка, которая заинтересовала бы его, при условии если появится на балу. Мы знали это. Рассчитывали, что он обойдет вниманием всех остальных, чтобы танцевать только с ней. Так и случилось. Так мы и выяснили, что ты – та, кого мы искали.

Получается, до того вечера они понятия не имели, где меня искать. Вот до чего хороша была маскировка, которую для меня придумал отец Помпи! Но и моя мать, похоже, была не менее осторожна. Должно быть, она многое понимала в магическом искусстве древних, потому что ее визиты также остались скрыты от моих врагов.

– Однажды меня уже приглашали в замок, – говорю я. – На восьмой день рождения Випольда. Но тогда он вообще ничего не учуял.

– А как? – спрашивает дедушка Випа. – В то время вы еще не достигли магического совершеннолетия. Чтобы привлечь друг друга, вам нужно было повзрослеть.

– Другой принц, которого мы не приглашали, – продолжает жена повара, – тоже учуял твою особую кровь. Это единственное объяснение тому, почему он сделал все возможное, чтобы завоевать тебя.

Я замечаю, как меня охватывает возбужденный трепет. С момента последнего визита Испе́ра я беспокоилась, что мы можем быть связаны друг с другом любовным зельем или ведьминым заклятием. Когда слышу, что наше влечение было незапланированной катастрофой, в крови у меня звучит сладкая мелодия, которой хочется отдаться без остатка.

Но чего-чего, а этого мне делать нельзя – только не сейчас. Два волшебника смотрят на меня, словно кошки, выжидающие у мышиной норы. Одна маленькая ошибка – и я погибла! Я не могу потеряться в своих чувствах, но и на второй план отодвинуть не могу. Это очень, очень важно: какими бы прекрасными, ужасными или смущающими не были мои чувства, я должна охотно принимать их и держать под контролем. Если не сделаю этого, они зацепятся за это и начнут плести чары из моих чувств, выбивая у меня землю из-под ног.

– После того как ты встретилась с величайшим врагом древней веры, – продолжает Паучиха, – мы изменили нашу стратегию.

– Не очень-то успешно, – отвечаю я. – Потому что я здесь, а вы даже не заметили, как я пришла.

– На каждый наш шаг, – говорит Охотник, – ты отвечала своим собственным шагом. Но твои шаги, которыми ты так сильно гордишься, только привели тебя в пропасть. Если бы ты послушалась, тебя бы сейчас здесь не было, а нам не пришлось бы избавляться от тебя.

Его слова беспокоят меня, особенно слово «избавиться». Все это время я исходила из того, что они остро нуждаются во мне. Он хочет меня смутить? Или говорит всерьез?

– Может, тогда прямо сейчас предложите мне отравленное яблоко? – спрашиваю я так вызывающе, насколько это позволяет мое отчаянное состояние. – Или как вы собирались от меня избавляться?

Вместо ответа жена повара берет со стола второй топор, а дед Випа раскручивает свою воронку. Он отвинчивает наконечник, осматривает несколько игл, торчащих из него, и вытаскивает одну. А потом холодно улыбается мне.

– Яд хорнфоллской лягушки, – сообщает он. – Невероятно смертельный. Но все происходит быстро, и жертве почти не приходится страдать.

Я делаю шаг назад, и страх охватывает все мое тело так, что кружится голова. Кажется, эти волшебники решили плюнуть на магию. Они хотят прикончить меня обычным оружием!

– Если я умру, ваша вновь обретенная сила угаснет, ведь переходы в Царство Духов закроются вновь.

– Будь Король-Призрак и в самом деле мертв, так бы и случилось, – говорит жена повара. – Однако он куда более живой, чем мы предполагали, потому что мы можем слышать, видеть и обонять его во всем, что делаешь или говоришь ты. До сих пор мы избегали встречаться с тобой лично. Если бы сделали это раньше, поняли бы сразу. Он все еще жив и настолько в сознании, что может действовать через тебя, и это все меняет.

– Мы признаем, – добавляет дедушка Випа, – что твоя смерть повлечет за собой некоторые ограничения. Но благодаря предмету, который ты носишь с собой и чей мощный магический заряд мы воспринимаем со всей ясностью, у нас получится направить силы Короля-Призрака в мир людей. Или, что еще лучше, этот предмет может привести нас к твоему спящему отцу, и тогда он и его силы попадут к нам в руки.

Несмотря на то что разговоры о смерти мне совсем не нравятся, они в то же время вселяют в меня надежду. Да если бы они могли убить меня так просто и это было бы таким сказочным предприятием, наверняка сделали бы это давным-давно! Вместо этого я выслушиваю вводную лекцию на тему: «Как ты умрешь и что мы от этого получим».

Хотя вопрос с задержкой может на самом деле заключаться в том, что они хотят напугать меня до такого состояния, что я запаникую и ослаблю свою магическую защиту. Они думают, я могу им помешать. Если это правда, что спящий Король-Призрак действует через меня, может, они боятся его противодействия?

И только я набираюсь смелости, как Паучиха взмахивает топором и делает шаг в мою сторону. Я в шоке отступаю. Неужели они и правда хотят убить меня? Паучиха прыгает вправо, я отбегаю в противоположную сторону и слишком поздно понимаю, что Охотник уже позади меня. Прежде чем успеваю себя защитить, он обхватывает рукой мою шею и держит ядовитую иглу так, что она плывет прямо у меня перед глазами.

– Одно неверное движение, – угрожает он, – или…

Я слышу звон подноса, упавшего на пол, и вижу разлетевшуюся на куски чашку. Мой нос чует запах свежего рогалика, но он, как мне удается заметить краем глаза, уже лежит на дне большой лужи мокколатля.

– В чем дело? – кричит Вип, раздраженно пиная поднос, который только что уронил, в сторону. – Оставьте ее в покое! Вы совсем сошли с ума?

Паучиха медленно опускает топор и отвечает Випу деланым смехом.

– Как странно это, должно быть, выглядит в глазах Вашего Высочества! – восклицает она. – Мы просто хотели показать леди Клэри, как охотятся на тайтулпанского шелковистого буйвола.

Я вижу, как Вип хмурится, гадая, может ли эта возмутительная история быть правдой.

– Теперь тебе, наверное, придется принести мне новый мокколатль, – говорит дедушка Випа, пытаясь заставить руку, в которой он держит иглу, дрожать. Но сделать это не так-то просто. Рука, которой он все еще прижимает мою шею к своей груди, вибрирует от с трудом сдерживаемого гнева.

– Отпусти ее! – приказывает Вип своему деду. – Это совсем не смешно! Разве ты не замечаешь, как пугаешь ее? О чем ты вообще думал…

Внезапно Вип застывает с открытым ртом, замолкая на полуслове; его глаза округляются. С ним что-то происходит, и он не может с этим бороться. Он дергается, словно желая стряхнуть с себя неподвижность, которая настигла его, но вскоре и это ему больше не удается.

– Голубую иглу, – приказывает двоюродный дед Випа жене повара. – Быстро! Она отключит его на полчаса, а потом он ничего не вспомнит.

– Почему бы тебе просто не заколдовать его? – сердито спрашивает она, осматривая развинченную воронку в поисках искомой иглы.

– Потому что с этим парнем всегда есть риск, что он начнет сопротивляться. Большую часть времени он кажется бездарным, и вдруг – в самый неподходящий момент, – на него нападает озарение! Поторопись, думаю, он может разрушить заклятие!

Паучиха уже держит иглу в руке и вдруг с ужасающей быстротой оказывается возле Випа. Такое ощущение, что она сменила место, даже не двигаясь! Буквально секунду назад она стояла рядом с табуретом, а теперь – уже возле Випольда. Она хватает его за запястье и вонзает в него тонкую маленькую иглу. По глазам Випа вижу, что он очень хотел бы этому помешать, но не может пошевелиться.

Яд иглы действует быстро. Через мгновение глаза Випа закрываются, а вместе с этим гаснет и моя надежда на его поддержку. В то же время двуличный дедушка снимает со своего внука парализующее заклятье, потому что Вип вместе с сознанием теряет равновесие и со всей силы грохается на пол. Он ударяется головой о камни, и из зияющей раны течет кровь. Обеспокоенная, хочу кинуться ему на помощь, но я по-своему парализована. Игла с якобы смертельным ядом находится всего в нескольких дюймах от моего левого глаза. Даже если мне удастся вырваться из хватки Охотника, он в любой момент может вонзить иглу мне в кожу.

– Что у вас, женщин, только творится в головах?! – говорит мой мучитель. – Тайтулпанский шелковистый буйвол!

– Они действительно существуют, – заявляет жена повара, перемещаясь так же быстро, как и раньше. В следующий миг она, вооруженная двумя топорами, вновь встает прямо передо мной. Может быть, это ее преследовал Испе́р до моего сада, в день нападения на его брата? По-видимому, она мастер в том, чтобы с помощью колдовства быстро преодолевать большие расстояния.

И тут я совершенно случайно вспоминаю слова, которые говорил мне филин, когда мы беседовали с ним в домике на дереве: «Древние ведьмы и колдуны используют границу с Царством призраков для колдовства. Они могут засунуть в нее руку или даже голову, как раньше это сделала ты. Здесь они напитываются призрачным временем, которое усиливает их магию». Если то, что древние волшебники регулярно увеличивают свои магические силы, проникая в призрачное время через бреши и лазейки, – правда, вполне возможно, что и здесь, на этой кухне, существует такой проход.

Чем дольше я об этом думаю, тем сильнее растет во мне уверенность: Паучиха, скорее всего, обосновалась возле одной из таких лазеек! Вот где мое спасение! Все, что мне нужно – найти эту брешь в реальности и пролезть через нее, чтобы перебраться в призрачное время и сбежать отсюда. В идеале я могла бы добраться через призрачное время до Запретного Леса и разыскать солдат императора, патрулирующих тамошние места. Я сообщу им, что жена повара и двоюродный дедушка наследного принца – те, кого они ищут, и все будет хорошо!

К сожалению, я не вижу границы, ведущей в Царство призраков, и не могу пошевелиться. Но еще более неприятной делает мою ситуацию то, что проклятая игла медленно, но верно приближается к моему лицу. Дедушка Випа, кажется, по-прежнему притворяется дряхлым стариком, потому что его рука дрожит. Или для этого есть другие причины? Когда рука Охотника еще сильнее прижимает меня к его груди, я чувствую, что ткань его рубашки пропитана потом. Он сомневается – или боится?

– Кончай с этим! – велит Паучиха. – Она не нужна нам.

– Как ты можешь быть так уверена в этом? – возражает он. – Если это ошибка, всему придет конец.

– Не будь таким трусом, – говорит она и с этими словами направляет руку Охотника, который все еще медлит, в мою сторону. Я выворачиваю голову, стараясь увернуться от иглы, и сгибаю ногу. Со всей силы, на которую способна, пинаю колдуна под колено, который в ответ на это издает неестественно громкий вскрик. В тот же миг Охотник, испытывая сильные судороги, разжимает пальцы, громко и мучительно стонет и роняет иглу. К сожалению, рука, которой он удерживает меня, тоже оказывается объятой судорогой. Она тверда, как камень, и ни на дюйм не сдвигается с места, когда я пытаюсь оттолкнуть ее от себя.

Я подозреваю, что такую удивительную реакцию вызвал не мой удар, главным образом потому, что Паучиха тревожно оглядывается по сторонам и резко бросает один из своих топоров через комнату. Пронзительный визг пронизывает меня насквозь! Это был мой божественный зеленый кабан?

Наконец, мне удается немного оттолкнуть руку Охотника и повернуть голову в ту сторону, откуда донесся визг. Я едва успеваю заметить струящуюся из поверженного поросенка зеленую кровь, как останки Бога природы растворяются в воздухе. Остается только несколько светящихся точек.

– Вот мы и избавились от этой штуковины! – радуется Паучиха. – На его стадии требуется как минимум день, чтобы снова обрести форму.

– Он… он меня задел, – выдавливает из себя Охотник. – Нога.

Я все еще сражаюсь с рукой, которая держит меня в плену, но Охотник, несмотря на свои ранения, на удивление настойчив. Выражение лица Паучихи, которая наклоняется, чтобы оценить ущерб, нанесенный моим поросячьим Богом природы, однако же, вселяет в меня надежду и придает смелости.

– Выглядит жутко, – бормочет она. – Крепко он тебя цапнул. Ты знаешь, что это значит.

– Да, черт возьми, – выплевывает Охотник. – Я знаю, что это значит, но сейчас уже слишком поздно.

Больше всего на свете мне хочется спросить: «А что это значит? Для чего слишком поздно?» Однако сомневаюсь, что они станут мне отвечать. Видно, не очень-то приятно быть укушенным Богом природы, голова которого годами висела на стене твоего жилища.

– Возьми иглу! – приказывает Охотник Паучихе. – Убей ее, если действительно уверена в этом, а потом сделай все остальное как можно скорее. Сначала отруби ей голову, тогда мы будем в безопасности. Мне срочно нужна медицинская помощь, чтобы предотвратить худшее. Поторопись!

Мне совсем не нравится, что он говорит о моей смерти в моем присутствии. Паучиха уже наклоняется, но я спонтанно развиваю в себе ранее неведомую агрессию и каблуком сапога пинаю ее в лицо – точнее туда, где ранее было ее лицо. Мой удар уходит в пустоту, потому что она вовремя отступает, но я использую выигранные секунды, чтобы поставить свой сапог на иглу, которая должна меня убить. Затем двигаю локтем в живот пошатывающегося Охотника. Ну, то есть я так думаю.

Мой локоть встречается со стеной мышц. Но во мне растут решимость и мужество. Я буду барахтаться, драться и бить изо всех сил, пока не выясню, где здесь проходит граница, которую смогу использовать, чтобы погрузиться в Царство призрачного времени. К этому моменту я уже совершенно уверена, что в этом помещении есть несколько таких лазеек. Иначе к чему Паучихе обосновываться в этом месте? Плиты и пылающие очаги, окружающие меня, защищают ее источники силы – бреши, которые ведут на ту сторону!

Пока что у меня все получается. Я сильно наступаю Охотнику на пальцы ног, вслепую резко бью локтями назад, царапаюсь и наношу удар по руке, удерживающей меня. Паучиха тем временем подхватывает новый топор и снова подходит ко мне с двумя топорами в руках. Страх перед ней порождает во мне новые силы, и мне удается толкнуть пошатывающегося Охотника так, что тот опрокидывается на спину. Я опасаюсь, что он может свернуть мою шею во время падения, но этот страх длится недолго: непосредственно перед столкновением с полом его хватка ослабевает. Я отталкиваю его руку, откатываюсь в сторону и падаю на колени. И сразу же ползу на четвереньках к двери.

Уйти далеко мне, однако, не удается: Паучиха догоняет меня и садится мне на спину, прижимая к полу. Она замахивается над моей головой обеими топорами, но моя рука достает осколок от разбитой чашки из-под мокколатля, и я с отчаянной силой вонзаю его ей в ногу.

Паучиха вопит, и когда я пытаюсь выползти из-под нее, лезвие топора врезается в камень в нескольких сантиметрах от меня. В то же время где-то рядом что-то вспыхивает и нечеловечески громко рычит. Золотисто-сине-зеленая молния ослепляет меня, груз на моей спине исчезает, и одна из кухонных печей гаснет. Не просто гаснет: огонь в ней будто втягивается внутрь себя, издавая при этом настолько хрипящие звуки, будто кто-то душит дракона.

Дым заполняет все помещение, так что почти ничего не видно. Но судя по звукам, Паучиха мечется где-то поблизости, используя свою сверхбыструю технику и разбрасываясь магическими заклинаниями. Иногда вспыхивает фиолетовый свет, и тогда я вижу арсенал теней, призраков и бесформенных чудовищ, которые оберегают и защищают ее. Еще одна молния бьет в один из кухонных очагов, на мгновение повсюду вспыхивают красные звездочки, а потом огонь гаснет. Становится так дымно, что я почти ничего не вижу – только слышу дыхание двух дерущихся тел, грохот, треск, крик.

Но и я не бездействую. Пользуясь суматохой, ползу в поисках границы, которая соединит меня с призрачным Царством. Мне нужно бежать! Чем быстрее я это сделаю, тем лучше. Следующая вспышка молнии заставляет меня остановиться, но меня замедляет не яркий бело-синий свет, а вид двоюродного дедушки Випа, который вырастает передо мной – и снова держит в руке эту проклятую ядовитую иглу!

Выглядит он просто кошмарно. Укус моего поросенка явно не пошел ему на пользу: лицо его побелело, глаза налиты кровью, а на висках образуются черные пятна, разъедающие кожу. Рука, направляющая на меня иглу, сильно дрожит. Он медлит – вероятно для того, чтобы лучше прицелиться, что дает мне время схватить один из тех топоров, что уронила Паучиха. Защищаясь, я держу его перед собой, и тогда мой противник меняет свою тактику.

Он резко бросается на меня, намереваясь весом своего тела повалить меня на землю, а затем нанести свой смертельный укол. Я уворачиваюсь и, когда он преследует меня, резко отталкиваю его от себя рукой с зажатым в ней топором. Я вовсе не хочу причинить ему боль – лишь намереваюсь освободить себе больше места для побега… В этом я, по крайней мере, убеждаю себя, когда острый топор исчезает в его груди со звуком, от которого мне на миг становится тошно. Ужаснувшись, отпускаю рукоять топора, но то, что я сделала, невозможно отменить: из раны хлещет кровь, а Охотник издает яростный и преисполненный боли вопль.

Еще одна молния – и следующий очаг гаснет с истошным жужжащим визгом. А Охотник обеими руками вытаскивает топор из своей груди и смотрит прямо на меня! У него больше нет сил, он не может колдовать: он понимает, что это его конец. И словно озарение избавляет его от всего гнева, который прежде руководил всеми его действиями, выражение лица Охотника смягчается.

– Передай… передай ему привет, – запинаясь, бормочет он. – Королю. Я никогда не хотел… просто… он был…

Охотник не в силах закончить своей фразы. Со вздохом закрывает глаза, падает и остается лежать на спине с открытым ртом. Я ничуть не сомневаюсь в том, что он мертв.

Вокруг царит мерцающий шумный хаос. Я понятия не имею, кто с кем сражается, но молния вспыхивает снова и с громким треском гасит предпоследний очаг. Воздух полон дыма. Я кашляю, чувствуя прикосновения духов к своей шее, рукам, груди. Они не нападают, скорее прижимаются ко мне в надежде найти убежище. Кашляя, продолжаю ползти, ощупывая все пространство вокруг себя в поисках спасительной границы, когда поток искр заставляет меня пригнуться и накрыть голову руками.

Рев, подобный вою сотни разъяренных сирен, отдается в моем черепе, затем бухает последний очаг, и вокруг становится тихо. Тихо и черным-черно, что я вижу, поднимая руки и оглядываясь вокруг. Слышу, как прямо рядом со мной кровь какого-то подвешенного животного капает в одну из мисок на полу. Дым дерет мне горло, но я прилагаю все усилия, чтобы сдерживать кашель. Мне нужно вести себя тихо, нельзя привлекать к себе внимание.

Несколько секунд я жду, застыв как изваяние. Глаза слезятся, потому что приступ кашля, который я подавляю, доводит меня до предела. Но когда где-то за столом, у которого я притаилась, загорается крошечный огонек, моему самообладанию приходит конец. Я захожусь в кашле и уже ничего не вижу из-за слез, застилающих глаза. Чтобы не оказаться перед лицом следующей опасности совершенно беззащитной, я ползу в ту сторону, где остался лежать второй топор Паучихи, и сжимаю его в руке.

– Нет-нет-нет, – доносится голос с другой стороны стола. – Положи-ка его обратно, хорошо?

Это какой-то обман слуха. Я не должна поддаваться этому заблуждению. Я нахожусь в бреду, вызванном страхом смерти, магическими молниями и чрезмерным количеством призраков. Я знаю эти приятные ощущения – чувствую их потому, что слышу голос Испе́ра, ну или того, кого я всегда считала Испе́ром. Но ведь его не может здесь быть. Или может?

Я переворачиваюсь на живот, чтобы заглянуть под стол, и вижу его: он в копоти с ног до головы, но это определенно он – мой любимый принц, который совсем недавно бросил меня.

Кончиками пальцев он создает свет, который скользит по лежащему на полу Випу. Другую руку он сжимает в кулак, с помощью какой-то магии втягивая в него дым, который затрудняет мое дыхание. Чем больше дыма исчезает в его кулаке, тем четче я различаю двух людей по ту сторону стола. Испе́р занят: одна его рука магическим способом очищает воздух, а другой, кончики пальцев которой светятся, он вытаскивает из-за пояса флакон, зубами откупоривает его и подносит горлышко под нос неподвижному Випу.

– Что ты здесь делаешь? – ошеломленно спрашиваю я.

– Забочусь о том, чтобы нам стало легче дышать, – отвечает он. – А заодно вытаскиваю Випа из глубокого сна.

– Это я вижу!

– Тогда зачем спрашиваешь?

– Я думала, ты в Толовисе.

Вип начинает слегка шевелиться, после чего Испе́р отставляет в сторону флакон и находит, наконец, время, чтобы заглянуть ко мне под стол.

– Ты ошиблась, – говорит он и улыбается мне.

Время на мгновение замирает. Все как и прежде: я теряюсь в его почерневшем от сажи лице. Я могу ошибаться, но он не похож на принца, который бросил меня навсегда.

Глава 19

– Что случилось? – слышу я усталый голос Випа. – Что я здесь делаю?

– Должно быть, кто-то тебе кое-что внушил, – отвечает Испе́р. – Это видно по твоим зрачкам.

– Ведьма воткнула в тебя ядовитую иглу, – отзываюсь я со своей стороны стола. – Яд усыпил тебя и должен был заставить тебя забыть все, что ты видел.

– Но я помню, – бормочет Вип. – Мой дедушка удерживал тебя, и… и у жены повара было два топора в руках…

– Мне удалось нейтрализовать яд, – говорит Испе́р. – Я сделал это главным образом для того, чтобы сейчас ты мог нам помочь.

– Я – и помочь? – Вип тем временем уже успел сесть. – Если ты еще не заметил, я не особо силен в колдовстве.

– Колдовство и магию можешь оставить мне, – отвечает Испе́р. – А ты нужен мне в качестве проводника по замку. Мы должны найти гнездо мертвого волшебника.

– Гнездо? – непонимающе спрашивает Вип.

– У древних волшебников существуют вместилища, где пылают их очаги, – объясняет Испе́р. – Огонь в них умножает их силу. Именно поэтому я некоторое время назад уничтожал один очаг за другим, чтобы ослабить ведьму. Это помещение было ее секретным вместилищем, чего никто не чувствовал, не видел и не понимал. Не знаю, сколько раз я обыскивал кухонное крыло! Но она хорошо замаскировала свое гнездо и наложила на него круговое заклятие. И пока это заклятие оставалось нетронутым, ее сила и все, что с ней связано, оставалось невидимым.

– И ты все это время был в замке? – спрашиваю я. – А Вип знал об этом?

– Он и понятия не имел, – отвечает Испе́р. – Я приходил сюда тайно, в основном ночью. И кстати, Вип, если уж мы заговорили об этом, – ваши меры защиты никуда не годятся. Я мог бы трижды покорить этот замок в одиночку, если бы захотел.

– Вряд ли наша кухонная ведьма допустила бы это.

– О, кто знает. Такое гнездо для древнего волшебника обладает огромной ценностью. Я думаю, она предпочла бы сдаться противнику, чем раскрыть свое обиталище. Она чувствовала себя здесь в такой безопасности, что даже и представить себе не могла, что Клэри может проникнуть в замок с враждебными намерениями и таким образом повредить заклятие. Повреждение сделали гнездо ведьмы видимым и доступным. В том числе для меня. К сожалению, Клэри действовала очень быстро. Когда мои шпионы сообщили, что она находится на пути к замку, я сразу же отправился сюда. И все же чуть не опоздал.

– Твои шпионы? – спрашиваю я. – Помпи тоже из них?

– Только ее отец, но сейчас у него связаны руки, так что, вполне возможно, он послал свою дочь. Так или иначе, с моими людьми связались, и они отправили мне информацию птичьей почтой.

– А куда именно?

– В лес. У нас там есть несколько укрытий, я прятался там днем.

– С каких пор?

– С Самой Длинной Ночи. Надеюсь, ты меня простишь. Мне пришлось использовать тебя в качестве приманки, у меня не оставалось другого выбора.

– В качестве приманки…

– Да. Для двух волшебников, которых я искал. Я обязательно все расскажу тебе подробно, но сейчас у нас нет на это времени: костры ведьмы уничтожены, но она сбежала, а значит, устроит новый дом и очаги в другом месте. Тогда она снова сможет атаковать нас.

– Сколько времени это займет? – спрашивает Вип.

– Час, ну, может, два, – отвечает Испе́р. – Мы должны использовать это время для решения еще одной серьезной проблемы. Тот колдун, может быть, и мертв – поздравляю тебя с этим, моя героическая Лунолицая, – однако до сих пор представляет для нас опасность. Маги такого рода любят устанавливать заклинания мести на случай своей смерти. Чтобы защитить себя от этого, мы должны найти его дом с очагом и как можно скорее потушить его. Только тогда мы будем в безопасности от любых проклятий.

– Когда ты говоришь «мы», ты имеешь в виду меня? – спрашиваю я.

– Заклинания мести не особо привередливы, – отвечает Испе́р. – Такое проклятие может поразить любого, кто находится в этом замке.

Вип пролезает под стол и пялится на сапоги мертвого волшебника с шокированным выражением лица. Когда он подходит ко мне и присматривается к останкам Охотника, в изумлении качает головой.

– Больше света! – кричит он. – Быстро!

Испе́р, совсем как Паучиха, в мгновение ока запрыгивает на стол и оказывается рядом с нами, так что мой взгляд едва может проследить за ним. Думаю, мне стоит обстоятельно поговорить с моим мужем о магии – с моим бывшим мужем. Я тоже хочу стать такой быстрой. Как они это делают?

Истер удерживает создаваемый его рукой свет над мертвецом, и я понимаю, почему Вип так удивлен. Волшебник совсем не похож на двоюродного дедушку Випа. Тем не менее, на нем его одежда и королевские кольца. Пока мы с Випом смотрим на мертвеца, Испе́р вытаскивает нож, хватает шнур на шее волшебника и тянет за него. На конце шнура показывается ключ.

– Отлично! – восклицает Испе́р, перерезая шнур. – Теперь нам осталось найти для него подходящий замок. Вип, ты проведешь нас по замку и проследишь за тем, чтобы нас никто не остановил?

– Подождите, – говорит Випольд. – Это вообще кто? И где мой дед?

– Он, вероятно, мертв, – отвечает Испе́р. – В какой-то момент этот волшебник занял его место. Некоторым древним ведьмам и волшебникам удается то, на что современные волшебники не способны: они превращают свою внешность в облик другого человека. Отсюда и прозвище – многоликие. Это всего лишь иллюзия, но в глазах зрителя кажется настолько реальной, что даже я или мой отец не осознаем, что поддаемся чарам. Я помню, как два месяца назад пил чай с твоим двоюродным дедушкой. При этом не заметил ничего подозрительного.

– В тот день он был совсем дряхлым, – объясняет Вип. – Иногда такое случалось. В последнее время он много лежал в постели, но периодами радостно бродил по замку и был таким же бодрым, как и раньше.

– Тогда еще есть надежда, – выпрямляясь, говорит Испе́р. – Возможно, волшебник где-то спрятал твоего деда и использовал его только при необходимости.

– Но это безумие!

Я тоже поднимаюсь на ноги. Колени мои дрожат, я шатаюсь, и тогда Испе́р оказывается рядом со мной и хватает за руку. Его прикосновение действует на меня как тройная доза мокколатля: сердце начинает биться быстрее, я чувствую себя более бодрой и живой, чем могла рассчитывать при нынешних обстоятельствах. То, что он так испытующе смотрит на меня, ситуацию не улучшает.

– Все нормально?

– Думаю, да, – как можно аккуратнее отвечаю я.

Испе́р хочет меня отпустить, но медлит. Мы смотрим друг на друга, кровь приливает к моим щекам, и меня охватывает радостное возбуждение, которое пытается вытеснить из головы любую разумную мысль.

Судя по всему, Испе́р чувствует то же самое, потому что он слегка трясет головой, словно пытаясь прийти в себя, потом отворачивается и направляется к выходу.

– Уходим, быстрее! – призывает он нас. – Если завтра мы хотим оказаться живыми, то сейчас нужно поторопиться.

Мы с Випом обмениваемся грустными взглядами. Мы устали, это утро выдалось кошмарным. Но разве у нас есть выбор? Дедушке Випа может требоваться помощь, нужно обезвредить заклятие мести; как только злая ведьма устроит новый очаг, она обязательно вернется с ордой своих злобных дружков. Так что все продолжается. С тихим, но очень тяжелым вздохом я покидаю кухню.

Наш поспешный выход во двор через крыло замка, где располагаются личные покои королевской семьи, со стороны, должно быть, выглядит довольно странно. Мы вымазаны сажей, забрызганы кровью, испачканы и частично ограничены травмами. Рубашка Испе́ра разорвана, под ней на груди зияет рана от ожога, которая заставляет его снова и снова останавливаться на пути и глубоко втягивать в себя воздух. Левый локоть Випольда прижат к телу, а пальцы держат платок у раны на голове, которая снова начала кровоточить. А я… ну, я на удивление невредима, если не считать сильной боли в мышцах, которая связана с тем, что со вчерашнего дня я только и делаю, что разрушаю злые чары.

Вип успокаивает всех встречных людей одними и теми же словами:

– Произошло небольшое возгорание! Все в порядке – нам просто нужно как можно скорее подлечить пару царапин.

Держу пари, Испе́р накладывает на слова Випа какие-то чары, потому что никто ни о чем не спрашивает и не выглядит обеспокоенным. Они просто кивают нам, желают скорейшего выздоровления и идут дальше.

Мы добираемся до личных покоев двоюродного дедушки Випа, преодолевая несколько лестниц, которые отделяют его комнаты от комнат остальной королевской семьи. Стены увешены охотничьими трофеями, однако, насколько я могу судить, среди них нет заколдованных Богов природы.

– Не забывайте, – говорит Испе́р, пока мы взбираемся по ступеням, – ведьма нападет снова! Но на этот раз не одна, а вместе с темными силами, которые призвали ее и погибшего колдуна в Амберлинг, чтобы бросить вызов императору. Когда они придут, колдовской очаг древнего мага должен быть потушен. Перед тем как войти в замок, я предупредил своих солдат и магические силы. Надеюсь, они успею присоединиться к нам до того, как начнется новая схватка, иначе мы окажемся в очень невыгодном положении.

– Если Клэри удалось убить волшебника, – говорит Вип, останавливаясь на ступеньках, чтобы перевести дух, – а ты смог обратить жену повара в бегство, с чего такая паника? Мне кажется, вы вполне можете защитить себя.

– Нам помог фактор внезапности, – отвечает Испе́р, который уже стоит наверху лестницы. – Эти маги были в одиночестве, если не считать нескольких служебных призраков и духов-хранителей. Они никогда бы не подумали, что мы нападем, а Клэри оказалась сильнее, чем все думали. Она сломала все вражеские преграды.

Я тоже останавливаюсь, чтобы передохнуть. Вип поворачивается ко мне.

– Как ты это сделала? – спрашивает он.

Я пожимаю плечами.

– Быть может, это из-за Короля-Призрака, – говорю я. – Он действует через меня – ну, так утверждала ведьма. Я думаю, эти двое боялись, что их колдовство будет иметь неприятные последствия, если они нападут на меня. В какой-то момент они отказались от магии и вместо этого попытались убрать меня с пути с помощью ядовитой иглы.

– С каких это пор Король-Призрак в состоянии что-то делать? – спрашивает Випольд. – Притом еще через тебя? Я думал, он мертв.

– Он просто спит, и когда мы закончим со всем этим, я его разбужу.

– Ты? Ты хочешь его разбудить?

Вип спрашивает меня об этом с такой очевидной снисходительностью, что я бы с радостью стукнула его по раненому локтю. Однако у меня получается держать себя в руках, и я просто отвечаю:

– Да, я.

– Вы там идете или как? – спрашивает Испе́р.

Вип начинает двигаться, но делает это очень медленно.

– Во всяком случае, – говорит он, – если вы прикончили одного колдуна, вероятно, сможете справиться и с другой.

– Эта женщина – самая опасная ведьма, с которой мне когда-либо приходилось иметь дело, – говорит Испе́р. – По сравнению с ней, этот мужчина безвреден, как невинная овечка. Если бы мне не удалось потушить один из их очагов в самом начале боя, поединок, возможно, закончился бы иначе. Но я сумел атаковать одну из самых уязвимых точек и смог перейти от этого очага к другим. Я, конечно, обратил ее в бегство, но уничтожить такую ведьму окончательно будет гораздо труднее. Куда ведет эта дверь?

– В дедушкину гостиную, – отвечает Вип.

– А сколько комнат он занимал?

– Э-э… шесть. Гостиная, курительная комната, столовая, гардеробная и две спальни. Одна была зимней, другая – летней.

Испе́р распахивает дверь в салон, но, войдя, ожидает, пока мы не поравняемся с ним.

– Надеюсь, ты учуешь, где находится подходящий замок, – говорит он, держа ключ у меня под носом. От меня не ускользает нежность в его голосе, и это меня отвлекает. Обожаю смотреть на него, даже на такого закопченного и нетерпеливого.

– Эм-м… что ты только что сказал?

Он улыбается.

– Я попросил тебя найти замок, к которому подходит этот ключ. Думаю, если в тебе течет древняя кровь, ты сможешь это почувствовать. Я, к сожалению, вообще ничего не замечаю, но ты, думаю, справишься. Вот, возьми!

– Благодарю. – Я беру из его рук изящный ключик. Он настолько мал, что скорее подошел к шкатулке с драгоценностями, чем к какой-то двери.

– Между прочим, часики-то тикают, – говорит Испе́р, подталкивая меня в гостиную. – На случай, если ты забыла.

Я никогда не была в гостиной двоюродного дедушки Випа. Всякий раз, когда имела удовольствие пить чай с королевской семьей, это происходило в официальных королевских залах для визитов. Я как раз собираюсь сосредоточиться на ключе, когда Вип проносится мимо меня и громко зовет своего деда. Как и следовало ожидать, ответа он не получает, но это не мешает ему бегать из одной комнаты в другую и истошно вопить.

Я закрываю глаза. Ключ никуда меня не тянет, однако я воспринимаю движения в пространстве, которые могут исходить только от бестелесных существ. Тут же думаю о фее-крестной, чьи разговоры о призраках в течение многих лет я считала столь же просветляющими и информативными, как стук чайника о решетку. Почему мне никогда не приходило в голову, что это призраки заставляют чайник греметь?

Не знаю, что за существ я сейчас воспринимаю, но часть из них избегает определенного места поблизости, а другая – магически притягивается к нему. То же самое и со мной: я хочу убежать и атаковать одновременно.

– Сюда! – говорю я, следуя за скоплением более жутких существ. Я пересекаю гардеробную и вхожу в одну из спален. Картины, написанные маслом, изображают полураздетых нимф, отдыхающих в изумрудно-зеленых прудах под пышными деревьями. Должно быть, это летняя спальня. Балдахин над огромной кроватью поддерживается резными фавнами, чье неприкрытое физическое совершенство призвано запугать любого простого смертного, кто ночует в этой постели. Этой возмутительно вторичной мыслью я пытаюсь отвлечься от того факта, что внезапно перед глазами у меня темнеет.

– Что такое? – спрашивает Испе́р, входя в спальню следом за мной.

– Думаю, еще одно защитное заклятие. Как же я их ненавижу!

Внезапно у меня перехватывает дыхание, словно кто-то поставил мне на грудь наковальню; чувствую, что Испе́р подхватывает меня как раз вовремя, иначе я просто свалилась бы на пол. Я двигаюсь дальше, и тьма, охватившая меня, светлеет. Я прошла. Прошла сквозь очередную магическую защиту.

– При всем уважении, – говорит Испе́р, на покрытом сажей лбу которого проступили капельки пота, – на короткое мгновение ты стала раз в десять тяжелее обычного. Думаешь, замочная скважина здесь, в этой комнате?

Моргая, я оглядываюсь вокруг, и мое внимание задерживается на куске стены. Он расположен между деревянным кентавром, голова которого служит подставкой для лампы, и чугунной скамьей с птичьими лапками. Стена абсолютно голая. В ней ни двери, ни замка, – только белые оштукатуренные кирпичи. И все же я чувствую, что там что-то есть. По ту сторону стены слышится призрачный шорох, сопровождаемый тихим жалобным писком, от которого мои руки и ноги охватывает нервная дрожь.

– Там? – проследив за моим взглядом, спрашивает Испе́р.

Я киваю, и Випольд подносит к стене лампу.

– Если я правильно помню, в этой комнате была потайная дверь, – говорит он. – Когда я был ребенком, любил исследовать секретные ходы замка и играть в них. Их мало, и многие из них связаны между собой. Но однажды мои родители замуровали все секретные проходы.

– Почему? – спрашивает Испе́р, опускаясь перед стеной на корточки и ощупывая ее. – Почему они испортили тебе все веселье?

– Почему-почему… Боялись, что в этих старых темных туннелях я могу пораниться.

Испе́р хохочет.

– Теперь мне ясно, как ты вырос таким храбрым и бесстрашным принцем, каким являешься сейчас.

– Оставь свои насмешки при себе, – отвечает Вип. – Будто твой отец постоянно гонял тебя по джунглям с монстрами, чтобы закалить характер.

– Он и правда растил меня с братом в примерно похожих условиях. Конечно, где-то рядом с нами находились стражники, которые в случае необходимости спасли бы наши жизни, но мы-то этого тогда не знали. Мы думали, что стоит нам ошибиться – и мы умрем.

Вип сочувственно кивает:

– Видишь ли, мне гораздо дороже мое безмятежное детство. Но благодаря своим авантюрным экспедициям в пятилетнем возрасте, я помню, что открыть секретный проход в этой комнате можно, повернув ключ в музыкальной шкатулке.

Я сую ключ ему под нос.

– Этот ключ?

Вип пожимает плечами.

– Может, и этот. Это было давно.

– А как выглядела музыкальная шкатулка? Она еще где-то здесь?

– Это была маленькая толстая русалка, и ключ вставлялся в ее пупок. Когда шкатулку заводили, она двигала хвостом вверх-вниз и пела. Музыкальная шкатулка всегда стояла на прикроватном столике моего двоюродного дедушки.

Теперь на столике стоит только подсвечник. Во всех других закоулках и укромных уголках, которые мы с Випом быстро и тщательно осматриваем, шкатулки тоже нет. Испе́р тем временем прижимает ухо к стене, за которой, как мы думаем, располагается секретный проход.

– Ты это слышишь? – спрашиваю я.

– Кого? Русалку?

– Нет, – говорю я. – Там, с той стороны, кто-то пищит. Скорее всего, крысы или мыши. Но не обычные милые животные, а что-то жуткое. Такое ощущение, что они явились сюда прямиком из ада.

Испе́р и Вип потрясенно пялятся на меня.

– Ну, я всего лишь описываю то, что чувствую, – быстро говорю я. – Просто мне они кажутся… какими-то адскими.

– Древние ведьмы и колдуны часто призывают существ из преисподней, чтобы те служили хранителями, – отвечает Испе́р. – С ними шутки плохи. Тебе это известно?

– Нет, откуда? Я вообще без понятия.

– Нельзя, чтобы они тебя коснулись, иначе унесут туда, откуда пришли, – настойчиво говорит Испе́р. – Так что будь осторожна!

– Для начала нам нужно найти замочную скважину, – говорит Вип. – Или ты можешь взорвать эту стену с помощью своих магических сил?

– Может, и могу, но это наверняка вызовет еще несколько проклятий.

Я еще раз осматриваю столик, где раньше стояла музыкальная шкатулка. Мерцание, которое вижу перед подсвечником, наводит меня на мысль, что Охотник мог спрятать музыкальную шкатулку за лазейкой. Лучшего способа скрыть секретный доступ от непосвященных просто нет.

Я опускаюсь на колени перед ночным столиком и ощупываю мерцание. Брешь оказывается так велика, что я без проблем просовываю туда руку. Кончики моих пальцев сразу же натыкаются на какой-то предмет. Я хватаю его, вытаскиваю из лазейки – и поражаюсь странному виду музыкальной шкатулки. У русалки крошечная голова и огромный, грубо вырезанный живот с замочной скважиной посередине. Я вставляю туда ключ и поворачиваю до упора.

Когда отпускаю ключ, что-то внутри шкатулки начинает жужжать. Русалка бьет хвостом, и раздается глухое пение. Мы втроем смотрим на русалку, которая внезапно начинает петь все быстрее и переходит на очень высокую ноту, от которой звенит в ушах. И пока она издает этот долгий пронзительный звук, на другом конце комнаты слышится щелчок и помещение сотрясает громкий потусторонний грохот.

Вип и Испе́р синхронно вскрикивают, и в тот же миг мои лодыжки охватывает неестественный холод. Все происходит очень быстро: Испе́р хватает меня, перебрасывает через плечо и запрыгивает на кровать двоюродного дедушки Випа. Не опуская меня, он выхватывает свой меч. Тем временем лампа с треском разбивается об пол и гаснет.

Я с тревогой цепляюсь за Испе́ра, пока тот разворачивается, чтобы волшебный свет с кончиков его пальцев упал на Випа. К счастью, Випольду удалось взобраться на спину кентавра с лампой, и теперь он завороженным взглядом уставился на пол – вернее, на толпу черных тел, которые покрывают его, как ковер. Маленькие зверьки похожи на тощих мышей с красными глазами и острыми рогами. Они больше не пищат – они вопят. Если не ошибаюсь, это своего рода триумфальный вой. Видимо, я освободила целую ораву адских мышей от плена!

– И что теперь? – спрашивает Вип.

Испе́р может сколь угодно высмеивать человеческую меру храбрости Випа, но сейчас наш друг выглядит на удивление собранным – учитывая, что он висит на спине деревянного кентавра на подставке, а его ботинки находятся всего в нескольких сантиметрах от мышей, прикосновение к которым может отправить его прямиком в ад.

– Подождем, – говорит Испе́р. – Эти мыши хотят домой. Надеюсь, они найдут способ отправиться туда, если мы не станем им мешать.

Я смотрю в темноту позади Випа и пытаюсь получше разглядеть стену: в ней дыра, но она небольшая. Чтобы пролезть, нужно лечь на землю.

– Как древний колдун проходил мимо мышей? – спрашиваю я. – Если его тайный очаг где-то там, разве ему не приходилось частенько пользоваться этой дверью?

– Думаю, он направлял мышей в другое место в тайных коридорах, – отвечает Испе́р.

– И как он это делал?

– Ты обратилась не по адресу. Эти безумные уровни, которые используют ведьмы и волшебники древней веры, для меня практически не существуют. Если кто-то здесь и может понять, что нужно делать, так это ты! Как насчет того, чтобы воспользоваться связью с Королем-Призраком? Он явно не боялся этих тварей и знал, как с ними обращаться.

– Думаешь, это так легко?

– А ты что уже пробовала?

Нет, я не пробовала. Поэтому закрываю глаза и сосредотачиваюсь на Короле-Призраке, что поначалу и в самом деле сложно, потому что я перекинута через плечо Испе́ра и панически боюсь, что адские мыши могут забраться в кровать, на которой он стоит. Но постепенно мне удается думать о серебристых ледяных звездочках, которые выдыхает мой спящий отец. Я вижу, как они светятся перед моим мысленным взором.

Едва я ощущаю связь с холодным дыханием отца, мне становится намного, намного спокойнее. Испе́р прав: мой отец не боится адских мышей. Я бы даже сказала, он улыбается во сне от моей паники. В сознании, будто это мое собственное воспоминание, возникает образ: вижу, как мой отец идет по лесу с флейтой, а адские мыши, пританцовывая и радостно пища, следуют за ним. Им нравится музыка, которую он играет. Его музыка делает их ласковыми и покорными.

Проблема в том, что у меня нет флейты, а если бы была, то играть на ней я все равно не умею. Но… я могу петь! В прошлый раз я напевала колыбельную, которую пела мне мама, когда я была маленькой. Теперь на ум приходит другая мелодия. Мы с мамой любили петь эту песню вместе, и каждый раз у нас было очень хорошее настроение.

Я не помню всего текста этой песни, поэтому просто пою «Ля-ля-ля», время от времени вставляя слова, которые всплывают в моей памяти. «Путник, пастух, погремушка, венец. Ля-ля-ля. Я пою тебе песню, танцуй, наконец. Один раз, и два – и несет ветер прочь. Ля-ля-ля, ля-ля-ля, моя дочь…»

Когда дохожу до конца песни, я открываю глаза и начинаю петь сначала. Время от времени добавляю новые слова, но в основном песня живет мелодией и моим голосом, отчего адские мыши вытягиваются по струнке, принюхиваются и моргают своими красными глазами. Из спин у них вырастают созданные из теней крылья, и когда отдельные мыши начинают, взлетая, подниматься с земли, мой голос несколько раз едва не смолкает. К моему огромному облегчению, они не залетают на кровать, а суетливо и неуклюже направляются к маленькой лазейке, за которой пряталась музыкальная шкатулка.

Адские мыши, одна за другой, продолжают свой шаткий, неустойчивый полет в направлении призрачного времени, и когда я начинаю свою песню в девятый раз, армия мышей на полу сильно редеет. Мне становится заметно теплее, но голос от сильного волнения нещадно хрипит. Скрипя как несмазанная телега, я повторяю свою песню в десятый, одиннадцатый и двенадцатый раз, пока не взлетает и не исчезает в Царстве Призраков последняя адская мышь.

Я уже собираюсь вздохнуть с облегчением, как мимо плеча Испе́ра вдруг запоздало проносится довольно пухлая мышь. Я с ужасом наблюдаю, как адская мышь почти приземляется, но потом собирается с силами и наконец исчезает в невидимой дыре под прикроватным столиком. После этого становится тихо.

Я чувствую, как напряжение покидает тело Испе́ра. Он осторожно спускает меня со своего плеча и ставит на покрывало. Но продолжает держать меня в своих руках, не чтобы поддержать, а стараясь, как мне кажется, успокоиться.

– Это было не самое прекрасное исполнение, которое я слышал в своей жизни, – говорит он. – Зато эффективное.

– То есть, по-твоему, я плохо пою?

– По-моему, ты кажешься довольно жуткой, когда творишь магию таким способом.

– Вип? – зову я. – Ты тоже так думаешь?

– О, в этом что-то есть, – говорит Вип, скользя на своем кентавре в попытке занять более удобную позицию. – Но только до тех пор, пока ты не используешь свое пение против меня. Пол чист?

Испе́р освещает пальцами всю комнату.

– Выглядит хорошо, – говорит он. – Мы потеряли много времени, поэтому давайте быстро исследуем секретные ходы. Куда ведет дверь? Ты помнишь это, Випольд Верный, принц Нетленной Твердыни?

Вип так сильно закатывает глаза, и мне сразу становится понятно, что Испе́р не в первый раз подтрунивает над одним из его прозвищ.

– Точно не помню, – отвечает Вип, сползая с кентавра. – Но помню, что очень многие коридоры заканчивались лестницей, ведущей наверх, в башню замка. Существует секретный этаж, в который нельзя войти и который незаметен из официальных комнат. Там есть окна и даже собственный камин. Если волшебник оставил моего дедушку в живых и спрятал в замке, то, возможно, там.

– А в камине он мог разжечь свой очаг! – говорит Испе́р. – Ну, посмотрим. Вперед, Вип!

– Моя лампа разбита.

Испе́р хватает подсвечник с прикроватного столика, спрыгивает с кровати и вмиг заставляет все фитили вспыхнуть. Я слежу за ним с некоторой завистью. Сколько же неудобств в жизни мне причинила невозможность вот так зажигать свечи! Быть современным волшебником, наверное, чертовски удобно.

– Вот, – говорит он, передавая подсвечник Випольду.

– Если увидишь или почувствуешь запах чего-то странного: других адских тварей, изменение запаха или сильный аромат свежих фруктов – остановись. Мы с Клэри проверим, в чем дело.

– А при чем тут свежие фрукты?

– При том, что зимой их нет, – отвечает Испе́р. – Это тебе в качестве примера, что может встретиться то, чего не должно быть. В таком случае следует соблюдать осторожность.

– Ясно, – говорит Вип.

Он ложится на пол, проталкивает подсвечник через низкое отверстие в стене и ползет следом. Я следую за ним, Испе́р замыкает наш отряд. Как же я рада, когда по другую сторону стены, наконец, появляется возможность снова принять вертикальное положение! Для меня, по крайней мере. Мужчинам и дальше приходится идти, немного пригнувшись.

Глава 20

В коридоре очень пыльно и затхло. Не говоря уже о множестве пауков, разбегающихся от нас в разные стороны. Обычно я не боюсь пауков, но когда особи размером больше среднего ползают по рукам и спускаются с потолка прямо перед носом, мне как-то совсем невесело. С другой стороны, мне сейчас не хочется придираться к подобным мелочам. Особенно учитывая, что в это утро принц, по которому я так скучала, следует прямо за мной. Может, частью мурашек, что бегут по моей спине, я обязана вовсе не этим великолепным паукам, а его взгляду, упирающемуся в мою спину. Стоит мне только представить, как его губы скользят по моей шее, и по позвоночнику пробегает сладкая дрожь.

– Что ты там говорила раньше? – спрашивает он, прерывая мою сладкую дрожь. – Король-Призрак спит, а ты хочешь разбудить его?

– Да, он погружен в мертвый сон, и я единственная, кто может его освободить.

– Помимо того факта, что для меня это абсолютная новость, которая кажется невероятной, ты правда думаешь, что разбудить его – хорошая идея?

– Твой отец совершил ошибку, когда попытался убить его, – отвечаю я. – Король-Призрак был готов исчезнуть из мира людей со всеми своими духами, тенями и древними существами. После этого он больше не стал бы мешать вам, современным магам.

– Ты забываешь, что он не контролировал свое царство. Многие существа отказывались ему подчиняться. После того как он умер, мой отец поймал многих древних ведьм и колдунов, которые творили зло, потому что стали бессильны. Некоторые смогли скрыться, но без Короля-Призрака были настолько ослаблены, что больше не представляли угрозы. Все было хорошо.

– Пока не появилась я.

– Именно так. Дитя из пепла воскресило наших врагов. Они снова нашли точки соприкосновения с призрачным Царством и принялись черпать оттуда силу. Они использовали эту силу, чтобы беспокоить мирных людей и настраивать их против императора. Привлекали на свою сторону магов-преступников, совершали нападения и развязывали мелкие войны по всему миру. Ты знаешь методы моего отца: он всегда хочет добраться до корня зла, и в его глазах зло – это ты, знаменитое дитя из пепла. Мне пришлось изрядно потрудиться, чтобы отвлечь его от твоей истинной природы, тем самым защитив твою жизнь.

– Я знаю, – говорю я.

– Моя позиция отличается от позиции моего отца. То, что он считает правильным, я считаю неверным, даже если бы мы не были знакомы. Мне показалось более разумным заманить главных вражеских волшебников в ловушку и окончательно разоблачить их.

– Используя меня в качестве наживки.

– Я знал, что они охотятся за тобой, ведь ты была нужна им. Поэтому я следил за тобой, не показывался на глаза, чтобы не вызвать у них подозрений. Все прошло более рискованно, чем планировалось, но до сих пор срабатывало хорошо. Самое лучшее во всем этом то, что, если мы переживем эту войну, у нас будет будущее.

– У нас? Ты имеешь в виду себя и меня? Нас – вместе?

– Ну да, а что же еще? Я согласился однажды занять императорский трон. Если и есть что-то, что мешает мне впасть в отчаяние перед лицом этого долга и надвигающейся ответственности, так это надежда на то, что я смогу провести весь срок своей каторги с тобой.

– Но ведь наш брак был аннулирован.

– Да, потому что благодаря этому мои враги поверили, что ты теперь сама по себе. Ты ведь поняла, что это был стратегический шаг? Не разочаровывай меня! Я был уверен, что это не произведет на тебя впечатления.

– Возможно, так и было бы, однако я решилась использовать блуждающий взор, и тогда…

– Что ты сделала? – перебивает меня Испе́р.

– Ну, это что-то вроде шпионажа посредством зеркала, – объясняю я. – Этакий трюк древних волшебников.

– Я знаю, что это такое, – говорит Испе́р. – Но этому нелегкому искусству не научишься за несколько недель.

– У меня получилось сразу.

– Да ладно!

Подсвечник Випа перестает двигаться. Сначала мне кажется, что он нас подслушивал и теперь пытается не выйти за пределы слышимости, но когда догоняем его, я вижу, что для его колебаний существует другая причина. Он стоит перед несколькими ответвлениями, ведущими в прилегающие темные коридоры.

– Какой путь ведет к башне? – спрашивает Испе́р. – Можешь вспомнить?

– Как раз работаю над этим, – говорит Вип. – Можете продолжить свой разговор. Кстати, это я рассказал Клэри о том, что такое блуждающий взор.

– Ага, – говорит Испе́р. – И с тех пор она путает дурные сны с видениями.

– Как можно быть таким напыщенным идиотом! – напускаюсь я на него. – Я совершенно четко видел тебя. Ты говорил со своим отцом. Заявил, что хочешь взять на себя ответственность, но не так, как того желает твой отец.

Тут выражение лица Испе́ра желанным для меня образом меняется.

– Это невозможно, – говорит он и, словно подтверждая свои слова, качает головой.

– О, и почему же? – спрашиваю я. – Потому что блуждающему взору нужно учиться сто лет? Или потому, что господин императорский сын считает, что если он не может, то не могу и я?

– Ни то, ни другое, – отвечает он. – Овладев этим искусством, можно увидеть что-то в зеркале, но уж точно – не услышать!

– Что за чепуха!

– Он прав, – говорит Випольд. – О том, что в зеркалах можно что-то услышать, упоминается только в очень старых сказаниях. По правде говоря, с помощью этого искусства можно увидеть лишь картинки, которые невероятно трудно интерпретировать.

– Не смешите меня! Изображения, которые видела я, были непревзойденными с точки зрения четкости, и прекрасно слышала, что на них происходило.

– Предположим, что так и было, – говорит Испе́р. – Что именно в разговоре с моим отцом заставило тебя сомневаться во мне и моих намерениях?

– Звучало так, будто вы заключили сделку. Очень важное соглашение.

– Это правда, – отвечает он. – Я хотел, чтобы он позволил мне делать в Амберлинге все, что я захочу, без какого-либо вмешательства. Я потребовал, чтобы он позволил мне выследить двух оставшихся авторитетных волшебников – тех, что были ответственны за беспорядки и убийства. Он пообещал мне держаться в стороне от этого, целиком и полностью, что для такого человека, как он, чрезвычайно сложно.

– Чтобы ты смог спокойно использовать меня в качестве приманки?

– Да, но прежде всего, чтобы он не узнал, кто ты такая.

Я хмурюсь.

– А взамен…

– Я обещал ему снова стать Перисалом. Наследником престола, которому однажды придется взять на себя убийственную ответственность за всемирную Империю.

– О нет, все было не так! – кричу я. – Ты обещал ему, что отныне я останусь в прошлом.

– Ты, должно быть, ослышалась, ведьма экстра-класса. Я такого не говорил.

– Я могу привести тебе точную формулировку, – мрачно твержу я. – Твой отец сказал: «Эта девица навсегда останется в прошлом. Договорились?» А ты ответил: «Да, договорились». Я точно слышала! Так что не отрицай этого!

Испе́р только хохочет. Признаюсь, мне приятно видеть, как он смеется. Это умаляет ужас слов, которые преследуют меня последние несколько недель.

– И в чем соль? – спрашиваю я.

Он перестает смеяться и берет меня за руки.

– Мне так жаль! Я бы выразился яснее, если бы знал, что меня подслушивают. Слово, которое ты слышала, это не «девица», а «небылица». Мой отец много лет ждал, что я добровольно откажусь от небылицы, которую мы придумали после нападения. Что снова стану тем принцем, которым родился. Вот почему он спросил меня, согласен ли я навсегда оставить эту небылицу в прошлом.

Я пялюсь на Испе́ра во все глаза.

– Это правда?

– Клянусь тебе…

Тишину сотрясает звук бряцающих цепей. Незадолго до этого Випольд исчез в одном из коридоров со своим подсвечником. Теперь он кричит «О-о!», и при этом слышится такой сильный грохот и гром, будто на него надвигается многотонное препятствие. При последнем толчке тяговое устройство останавливается, цепи по-прежнему тихо дребезжат, а потом снова опускается тишина.

– Вип? – обеспокоенно спрашиваю я.

В ответ я слышу лишь хриплое полузадушенное «Угх». И сразу после этого бледный Вип возвращается к нам.

– Извините, – говорит он. – Не трогайте рычаги, если не знаете, для чего они используются.

Испе́р отпускает мои руки и несется мимо меня в коридор, чтобы посмотреть, все ли в порядке. Вообще-то я считаю это безрассудством, однако слишком любопытна, чтобы протестовать, поэтому бегу следом. Вижу, как Испе́р направляет луч света из своей руки в подземелье, похожее на туннель.

– Это же просто скелеты, – говорит он. – Судя по состоянию, они мертвы уже тысячу лет.

– Проблема не в скелетах, – замечает за моей спиной Вип. – Проблема – в змее.

– Что еще за змея?

Наконец я достигаю Испе́ра и тоже заглядываю в помещение, полное костей и черепов. И действительно: из моря черепов на земле торчит голова довольно крупной змеи. Она смотрит на меня.

– Ты ее не видишь? – спрашиваю я.

– Нет, – отвечает Испе́р. – Что она делает?

– Ну, мне кажется, на данный момент она решает, кого укусить первым.

– Наверное, это Бог природы, – говорит Вип, осторожно держась на расстоянии. – Мой учитель научил меня, что обычным людям трудно распознать или услышать Богов природы. И что их следует опасаться так же, как природных сил – наводнений, ударов молний или стай диких волков. По большей части им на нас наплевать, но любой контакт с ними может закончиться смертельным исходом.

Испе́р хватается за рычаг, который повернул Вип, и снова толкает его вверх. Ничего не происходит. Поиски второго рычага или чего-то подобного, что могло бы ослабить цепи или закрыть ворота ловушки между нами и змеей, остаются безуспешными.

– Я мог бы разорвать цепи с помощью магии, – говорит Испе́р. – вот только боюсь, что змея взбесится, если я попытаюсь это сделать. Я мало что смыслю в Богах природы, но до меня доходили слухи, что они не выносят магию.

– Чем дольше я смотрю на эту комнату, – говорит Вип, – тем больше уверен, что нам нужно идти через нее. Раньше здесь был проход, в котором заканчивались все пути, ведущие к башне. И этот туннель кажется мне очень похожим на тот проход.

– Ну отлично, – говорит Испе́р. – Споешь еще раз, Клэри?

– В случае с Богами природы это не поможет, – откликается Вип. – Я же только что сказал, что им плевать на людей. К человеческим голосам это тоже относится.

– Уверен? – спрашиваю я. – Мой поросенок бегает за мной, как собачонка.

– Может быть, потому, что он еще маленький, – отвечает Вип. – Куда, кстати, подевался этот парень?

– Ведьма бросила в него топор, – сообщаю я. – Он попал в кабанчика, и тот растворился. Она сказала, что пройдет целый день, прежде чем он снова обретет форму.

– Ну, теперь ты знаешь, как от него избавиться, если он начнет тебя раздражать.

Я вздрагиваю, потому что змея начинает шевелиться. Ее движения отбрасывают в сторону кости и черепа, и взору открывается часть ее могучего туловища. Испе́р оголяет свой меч.

– Клэри, – говорит он. – Ты должна пометить ее для меня. Брось ей свой шарф, и я пойму, куда нужно бить.

– Ты хочешь…

Я замолкаю, потому что именно в этот момент змея разевает пасть и извергает огонь. Я едва успеваю упасть на пол, чувствуя, как меня охватывает пламенный жар. Вип от испуга роняет подсвечник, но Испе́р одним прыжком оказывается в туннеле, полном костей. Он рассекает мечом воздух, ориентируясь на струю огня, которую видит – в отличие от самого туловища змеи. Его клинок нацелен на змеиную шею, и он одним ударом отделяет огнедышащую голову от остального тела. Голова взлетает в воздух, вспыхивает и тлеет.

Однако туловище змеи по-прежнему в туннеле и, к сожалению, все еще живое. Оно кружится и извивается как обезумевшее, отчего кости, разбросанные вокруг, ломаются и разлетаются в разные стороны. Выглядит все это очень жутко. Испе́р убегает в другой конец туннеля и оттуда одну за другой выпускает магические молнии в обезумевшее безголовое тело змеи, заставляя его рассыпаться на пылающие куски, которые постепенно превращаются в черную пыль. Когда от твари ничего не остается, а фейерверк магии Испе́ра сменяется насыщенной тьмой, я слышу только прерывистое, тяжелое дыхание – мое и Випа.

– Здесь лестница! – кричит Испе́р. – Вы идете?

Вип тихо вздыхает.

– Бьюсь об заклад, это еще не все, – бормочет он. – В древних сказаниях всегда есть три желания, три призрака или три проклятия. Первым проклятием были адские мыши, вторым – огнедышащая змея, а третье наверняка станет венцом всех этих мерзостей.

– Надеюсь, ты ошибаешься, – говорю я. – Мои силы уже на исходе.

Перебраться через горы разбросанных костей – совсем не легкая задача. Едва мне начинает казаться, что я твердо стою на ногах, как что-то снова проваливается вниз и выводит меня из равновесия. Но в какой-то момент мне удается ухватиться за руку, которую мне протягивает Испе́р.

– Я должен вас предупредить, – говорит он мне и Випу. – Там, где начинается лестница, я слышу что-то вроде комариного писка. Однако я не думаю, что это комары, наверняка что-то пострашнее.

– Ну, раз ты можешь слышать этих тварей, – говорит Вип, – значит, это не Боги природы.

– Там что-то странное, – говорит Испе́р. – Я чувствую сильную магию, природу которой не могу определить. Этот колдун, должно быть, проявил всю свою изощренность, чтобы защитить свое гнездо. Я создам вокруг нас дым, который обычно отпугивает подобных существ. Но моя магия в этом случае может не сработать. Держись рядом со мной.

«Видишь? – говорит мне лицо Випа. – Три!»

Покорившись судьбе, я киваю и пробиваюсь вперед, к Испе́ру. Випольд на почтительном расстоянии следует за мной. Дым Испе́ра окутывает нас: он практически голубого цвета и пахнет лавандой и сандаловым деревом. Когда вдыхаю его, у меня слегка кружится голова, но может, это связано с тем, что я почти полностью истощена, а мы сломя голову мчимся вверх по узкой винтовой лестнице, пока вокруг нас нарастает гудение, писк и жужжание.

Укус в шею заставляет меня вскрикнуть. В панике я хлопаю по коже, чтобы уничтожить нападавшего.

– Мне тоже досталось, – говорит Испе́р. – Успокойся. Чем больше ты впадаешь в панику, тем быстрее подействует.

– Как подействует и что?

– Это парализующее дыхание заклинание. Чем быстрее стучит твое сердце, тем скорее оно подействует.

– Как мое сердце может стучать медленно, если я взбегаю вверх по лестнице?

– Говорю же, сохраняй спокойствие. Страх усиливает вражеские чары, спокойствие – ослабляет их. Как только мы потушим очаг колдуна, заклятие будет снято, так что спасение не за горами. При условии, что очаг действительно находится там, куда мы направляемся, и мы сможем добраться раньше, чем задохнемся.

– Черт! – слышу я крик Випа.

– Тебя тоже ужалили?

Я поворачиваюсь. Сквозь светло-голубой ароматный дым смутно видны очертания Випа. Он качает головой.

– Нет, я ударился мизинцем ноги. Меня они не жалят. Кое-кто из них садился на меня, но на вкус я, видно, не очень.

– Значит, ты освобожден от чар этого заклятья, – отзывается Испе́р впереди меня. – Это означает, что древние ведьмы и колдуны считают тебя своим. Если мы с Клэри выйдем из игры, важно найти огонь и потушить его как можно скорее. Ты понял? От этого зависит наша жизнь!

– Конечно! – отзывается Вип. – Но разве это просто?

Ответа он не получает, потому что в этот момент Испе́р падает передо мной на четвереньки. Он тяжело дышит, словно каждый вдох дается ему с огромным трудом. И все же он не останавливается. Продирается вперед, выпускает очередную молнию на что-то в темноте, создавая при этом яркую вспышку, которая на несколько секунд освещает круглую узкую лестничную площадку. Я вижу дверь: в нее ударяет молния, замок и ручка взрываются. Испе́р бросается на дверь, и она тут же распахивается. За ней – залитая ярким дневным светом комната.

Я чувствую скованность в груди, становится тяжело дышать. Словно с каждым вдохом мне приходится убирать с пути тяжелый предмет, перегораживающий мою трахею. Подобно Испе́ру, больше не могу стоять на ногах: мне приходится опереться руками об пол, чтобы иметь возможность двигаться вперед. Я замечаю, как Вип, забыв обо мне и Испе́ре, проносится в комнату.

– Дедушка! – радостно восклицает он. – Как ты?

«Черт возьми, Вип! – думаю я. – Найди огонь и потуши его!»

Испе́р тянется вперед и поднимает руку. Я вижу, как из его пальцев выходит шипящий огонь, а вскоре после этого раздается два взрыва, похожие на фейерверк. Но воздуха больше не становится.

– Что ты там делаешь, юноша? – кричит двоюродный дедушка Випа. – Мой чай! Это мой чай!

Вновь слышится шипение, словно кто-то выливает в огонь какую-то жидкость. Испе́р, пальцы которого очень сильно дрожат, успевает послать еще одну молнию. Мне удается проползти еще немного, и я вижу, как Випольд тащит к камину тяжелый, отороченный мехом плащ деда. Когда молния Испе́ра попадает в него, и оглушительный взрыв снова сотрясает комнату, Вип набрасывает плащ на оставшееся в камине пламя.

Я закрываю глаза и отчетливо слышу облегченные вздохи множества призраков. А я судорожно впиваюсь пальцами в ковер, на котором лежу. Мне необходим воздух! Следующий вдох должен стать удачным, а то у меня в глазах в буквальном смысле почернело. Изо всех сил вдыхаю и замечаю, как сопротивление в моей груди ослабевает. Воздух вливается в легкие, и я издаю благодарный стон. Я люблю воздух! Ох, оказывается, я никогда не понимала, как сильно люблю дышать!

– Может, кто-нибудь объяснить мне, что это за внезапная атака? – сердито спрашивает двоюродный дедушка Випа. – Випольд! Кто эти люди?

– Это Клэри и Испе́р, – отвечает Вип. – Ты же их знаешь! Мы здесь, чтобы спасти тебя.

– Меня не нужно спасать, – обрывает Випа дед. – Мы здесь спокойно пили чай с тетей Амброзией, а вы, хулиганы, ее спугнули! Почему бы тебе не поиграть со своими друзьями где-нибудь еще?

– Тетя Амброзия умерла двадцать лет назад, дедушка.

– Но ведь она только что была здесь! Ты что, считаешь меня слабоумным, дитя?

Испе́р уже на ногах.

– С тобой все в порядке? – спрашивает он меня.

– Думаю, да, – отвечаю я и встаю.

Удивительно, но, оказавшись в вертикальном положении, я стою удивительно устойчиво. Он расплывается в улыбке, а я в ответ сияю. Ах, если бы можно было растянуть этот момент на сотни лет! Но мы до сих пор в опасности. Злая ведьма вот-вот настигнет нас.

Глава 21

Солнечные лучи, сверкающие в окне, слепят меня, и я моргаю. Оно уже довольно высоко поднялось над горизонтом.

– Как думаешь, жена повара уже разожгла новый костер? – спрашиваю я.

– Определенно, – отвечает Испе́р. – Ей нужно действовать. Чем дольше она будет медлить, тем труднее будет убить меня и заполучить тебя.

Я слишком измучена, чтобы осмыслить всю ситуацию. С другой стороны, прекрасно понимаю, что протестовать бессмысленно.

– Значит, нам нужно убираться отсюда?

– Да, и как можно незаметнее. Лучше всего для этого подошли бы потайные ходы, но ведьма ориентируется в них лучше, чем мы. Если мы столкнемся с ней там, она с легкостью нас одолеет, тем более там мы будем отрезаны от подкрепления.

– Ладно, тогда я осмотрюсь.

– Зачем?

– Чтобы найти лазейку. Тут было гнездо древнего колдуна, а они, как известно, черпают свою силу из границ с призрачным временем. Здесь должны быть лазейки!

– А что дальше? – скептически спрашивает Испе́р.

– Я скажу тебе, когда найду хоть одну.

Тем временем Вип разговаривает со своим разгневанным двоюродным дедушкой. Уже в двадцатый раз твердит ему, что тот был пленником мага и что, возможно, находился под воздействием волшебного зелья, которое уносило его от реальности – но его дед в ярости. Он топает ногами, зовет своего личного слугу и бьет Випа, когда тот пытается помочь ему встать с кресла.

– После того как очаг погас, у твоего деда, похоже, начались симптомы абстиненции, – говорит Испе́р. – Тебе лучше привести врача.

– Сюда? – спрашивает Вип. – Мои родители сойдут с ума, если узнают, что творится в секретных коридорах! А эта змея, то есть Бог природы, может в любой момент появиться здесь. Кроме того, ты только что сказал, что ведьма может устроить нам засаду.

– Мне и Клэри. На тебя и твоего дедушку она нападать не станет, при условии, конечно, что ты будешь держаться в стороне. Ты для нее будущий король Амберлинга.

Я медленно прохаживаюсь по комнате, пытаясь уловить неясные эмоциональные толчки, которые вызывают во мне невидимые границы. Мне удается распознать несколько лазеек, ведущих в Царство призраков, и одна из них по-настоящему велика и располагается в нише больших напольных часов, что стоят у камина. Если не ошибаюсь, полость, в которой движется маятник, представляет собой большую дыру, за которой мерцает призрачное время. Она достаточно велика для того, чтобы в нее можно было пролезть.

– Можно ли проводить людей с собой в призрачное Царство? – спрашиваю я. – Это вообще возможно?

– У Короля-Призрака получалось, – говорит Вип.

– А кроме?

– Взять кого-то с собой в призрачное время – не проблема, – отвечает Вип. – Вытащить обратно – вот что сложно. Раньше, когда врата еще были открыты, люди постоянно терялись в призрачном времени. Очень немногие из них возвращались оттуда сами по себе. Им нужен был некто могущественный, чтобы помочь пересечь границу снова.

– Испе́р? – спрашиваю я. – Доверишься мне, если я возьму тебя туда с собой и выведу обратно?

Он вскидывает брови.

– Ты хочешь увести меня в Царство призраков?

– Совсем ненадолго. Недалеко от замка есть призрачный коридор, через который мы покинем Царство призраков. Мы пробудем там всего минут десять – в реальном времени это займет час-два. Но зато мы благополучно выберемся из замка. Что думаешь?

Он задумчиво смотрит на меня, и я ожидаю, что он сейчас запротестует. Вместо этого Испе́р захватывает локоны, которые выбились из косы на затылке, и связывает их вместе с косой в узел. Выражение его лица заметно расслабляется.

– Звучит хорошо, – наконец, говорит он. – Давай попробуем.

Дедушка Випа энергично дергает своего племянника за рукав.

– Она – дочь Короля-Призрака, – заявляет он. – Вы скоро поженитесь!

– Не говори ерунды, – смущенно говорит Вип.

– Нет-нет! – восклицает дядя Випа. – В ее жилах течет древняя кровь, вы предназначены друг для друга.

– Клэри уже замужем, дедушка. Ну или была. Мы просто друзья. И хотя за последний час она очень убедительно доказывала мне, что в ней течет немало древней крови, тем не менее ее отец был обычным купцом, а не Королем-Призраком.

– Твой дед говорит правду, – вмешивается Испе́р. – Настоящая мать Клэри и Король-Призрак были парой.

– Когда? – озадаченно спрашивает Вип.

– Ну, думаю, по крайней мере, за девять месяцев до ее рождения.

Я осторожно просовываю руку в корпус часов. Маятник касается меня – его в Царстве призраков не существует.

– Получается! – восклицаю я. – Идешь, Испе́р?

– Стойте! Подождите! – кричит Вип. – Клэри, можешь взять с собой меня и моего дедушку и высадить нас за пределами замка? Я хочу покинуть это место!

– Да, но я никогда не пробовала делать этого раньше, так что…

– Если ты действительно дочь Короля-Призрака, то справишься. Кроме того, я ведьмы и тайных коридоров боюсь куда больше, чем чего-либо еще!

Он продолжает поражать меня своей честностью. Можно думать про Випа что угодно, но свои слабости признавать он умеет.

– Как хочешь, – говорю я. – Сейчас я вас заберу – только посмотрю, где мы окажемся.

Проход через часы чрезвычайно легок. К моему удивлению, путь выводит меня на воздух: в Царстве призрачного времени тоже есть башня, и я нахожусь на ее вершине, от которой почти ничего не осталось. Деревянные доски, на которые ступаю, усыпаны палыми полусгнившими листьями, а на единственной стороне, где от башни еще что-то осталось, растет дерево. Его корни удерживают верхнюю часть руин вместе, а раскидистые ветви образуют естественную крышу.

По морю, на которое отсюда открывается прекрасный вид, бегут симпатичные белые пенные барашки. В свете мягкого весеннего солнца оно сияет голубым светом. На горе под башней не видно ни единого здания, но у моря жмутся друг к другу домики рыбацкой деревушки. Их крыши обрушились; пастбища, обнесенные заборами, пусты, а на воде не видно ни единой лодки. Должно быть, прошло очень много времени с тех пор, как оба измерения были настолько близки, что реальность человеческого и призрачного миров переплетались между собой.

Попасть внутрь башни нет никакой возможности: здесь нет ни лестницы, ни другого прохода. Зато есть ступени с внешней стороны башенных руин. Стена увита вьющимися растениями – за их толстые коричневые плети можно держаться. Этого нам должно хватить, чтобы покинуть башню.

После этого короткого исследования я просовываю голову обратно в комнату в замке и обнаруживаю, что в ней бушует хаос: Испе́р мечет магические молнии направо и налево, Вип забрался под стол, а его дед кричит:

– Прекратите шум! Так и оглохнуть недолго!

С лестницы через забаррикадированную дверь в комнату доносится страшный грохот, оконные стекла разбиты, а через отверстия внутрь башни проникают длинные тени. Мерзкие и жаждущие добраться до нас, они ползут и ползут, и только благодаря тому, что Испе́р с помощью магии создал ярко мерцающий оборонительный щит, который окружает нас, как гигантский мыльный пузырь, мы защищены от атаки.

– Барьер продержится какое-то время, – говорит Испе́р, опуская руки и направляясь к напольным часам. – Идем.

Его рука сжимает мою, и словно корпус часов всего лишь чересчур низкая и узкая дверь, Испе́р вместе со мной переходит на другую сторону. Оказавшись там, он зачарованно оглядывается. Я спешу назад и снова выглядываю через корпус часов в башенную комнату. Едва заметив меня, Вип тут же вылезает из-под стола и спешит ко мне, но его двоюродный дедушка оказывается быстрее. Он отталкивает внука в сторону, цепляется за мое запястье своими узловатыми пальцами и кричит:

– Я первый! Я не был там с тех пор, как ушел Король-Призрак.

– Ты уже бывал в призрачном Царстве? – спрашивает Вип.

Он не получает ответ, потому что мы уже на другой стороне. Старик внезапно вспыхивает энергией. Подходит к Испе́ру, который стоит на краю башни, и упирает руки в бока.

– Прекрасный вид, правда? – восклицает он. – Здесь сейчас весна. Но так бывает не всегда: сезоны блуждают. Там, в лесу, лето! А зима начинается у пограничного камня.

– У дома Клэри?

– Да, дом Фарнфли недалеко оттуда.

– А где осень?

Я бы тоже хотела получить ответ на этот вопрос, но мне нужно перевести Випа, поэтому я снова просовываю голову в брешь. Он нетерпеливо ждет и, прежде чем я успеваю даже прикоснуться к нему, прыгает ко мне в призрачное время. Он явно одарен.

– Не могу поверить! – восклицает он, оказавшись на развалинах башни. – Это безумие.

Над морем по-прежнему светит солнце, но над нашей башней начинает идти ливень. Дождь непродолжителен, и когда заканчивается, капли воды, усеивающие великолепное дерево, венчающее руины башни, переливаются на солнце всеми цветами радуги.

– Призрачный коридор времени находится на полпути к Замковой горе, – объясняю я. – Туда мы и должны попасть. Из человеческого мира в проход можно попасть через пекарню в Кривом переулке, но я понятия не имею, как выглядит вход с этой стороны. Вип, ты должен решить, сможет ли твой дедушка спуститься по лестнице. Если это слишком опасно, я отведу вас обратно.

Словно испугавшись, что я приведу свои слова в действие, дед Випа бежит к тому месту, где начинается лестница. Используя свои кривые руки и ноги, он цепляется за побеги извивающегося растения, усыпанного красными цветами, и с удивительной ловкостью шаг за шагом спускается с высокой башни вниз.

– Думаю, доктор ему больше не нужен, – говорит Вип, спускаясь по ступеням куда менее уверенно, чем его дед. – Проблемой скорее будет его возвращение обратно в человеческий мир.

– Он не должен оставаться здесь слишком долго, – комментирую я. – Два часа здесь, почти как целый день там.

Испе́р пропускает меня вперед, и я ставлю ногу на первую ступеньку. Мы находимся на головокружительной высоте, так что я скрупулезно просчитываю каждый свой шаг. Просто загадка, как дедушка Випа мог поддерживать такой темп!

Спуск утомителен, но, поскольку он проходит вокруг башни, нашему взору открываются потрясающие виды. Когда Испе́р останавливается в очередной раз, чтобы полюбоваться сменой времен года в этом заколдованном мире, Вип смотрит на нас.

– Теперь ты признаешь, что моя страна прекраснее твоей? – восклицает он.

– Почему это твоя? – говорит Испе́р. – Амберлинг принадлежит императору. Так что практически она моя.

– Ну да! – отвечает Вип. – Так вот почему Боги природы Амберлинга начинают дрожать от страха, едва попадают в зону твоей видимости. Ой, нет, постой, слово видимость в твоем случае не очень подходит.

– Хочешь, я позволю тебе убить следующую змею?

– Не стоит, – отвечает Вип. – В чем-то ты ведь должен блистать.

Когда мы подходим к основанию башни, нас окутывает аромат цветущих яблонь. Сияющие крылья пчел и бабочек усеивают сад точками света, мерцающих на солнце. Интересно, это настоящие насекомые или крошечные призраки, которые решили обосноваться в этом месте?

– Мой дедушка такой упрямец! – восклицает Вип. – Обычно он и шага ступить не может без своей палки. Что на него нашло?

Я оглядываюсь по сторонам, но от деда Випа и след простыл. Мне вообще сложно ориентироваться, потому что за фруктовым садом все выглядит иначе, чем в реальности. Вместо привычного города я вижу только деревья, заброшенные пастбища, стены и скалы. С горы спускаются несколько перекрещивающихся троп, но ни одна из них не похожа на главную дорогу.

– Прячьтесь! – кричит Испе́р, и мы втроем бежим в укрытие, образованное невысокой стеной и несколькими кустами. Мы еще не пригнулись до конца, а я уже слышу крики вороньей стаи, которая летит в сторону башни с неестественной целеустремленностью. Штук пятьдесят ворон мало-помалу приземляются и облепляют дерево, венчающее верхушку башни.

– Понятия не имею, что это за существа, – бормочет Испе́р. – Но настоящие вороны так не летают.

Мы немного пережидаем в своем укрытии, но вороны сидят высоко на башне и не делают попыток облететь округу, поэтому мы осторожно выпрямляемся в тени деревьев.

– Тебе здесь что-нибудь знакомо? – спрашиваю я Випа. – Нам нужно попасть в Кривой переулок. Можешь предположить, как нам добраться туда побыстрее?

– Думаю, нужно просто идти вниз.

– Вы и впрямь настоящие герои, – говорит Испе́р. – Надеюсь, вам никогда не случится заблудиться в дикой природе. Следуйте за мной!

Не дожидаясь нашего согласия, он выходит из нашего укрытия и, пригнувшись, бежит вдоль стены. Когда он почти исчезает из поля зрения, мы направляемся следом. Бежать по пересеченной местности, согнувшись в три погибели, совсем не простое занятие. Испе́р, может, и привык к такому, но мы с Випом – нет.

Испе́р не просто «идет вниз» – он движется по горному склону к морю, а потом, круто повернув, уходит в противоположном направлении. Он прокладывает дорогу так, чтобы кусты, деревья или стены всегда защищали нас от неба и башни, поэтому мы спускаемся зигзагами. Через несколько минут достигаем каменного моста, ведущего через глубокую расщелину в скалистой тверди.

– В нашем мире этой расщелины нет, – говорит Вип.

– Нет, она до сих пор на своем месте, – возражает Испе́р. – Но над ней возведены постройки. С этой расщелиной соединены подвальные помещения Вайдфарбера.

– Значит, мы находимся рядом с магазином пуговиц? – спрашиваю я.

– Да, до Кривого переулка уже не так далеко.

Мы осматриваем небо и, поскольку никакой опасности на горизонте не наблюдается, быстро бежим по мосту. Испе́р указывает на болотистую тропу в стороне от нас, которая петляет меж двух толстоствольных дубов.

– Чуть дальше в этом направлении. Кстати, Вип, твой сбежавший дедушка прошел тем же путем.

Мы с Випом осматриваем грязную землю и обнаруживаем следы сапог.

– А мы разве не могли с самого начала поискать его следы? – любопытствует Вип.

– Я так и сделал, – говорит Испе́р. – Но поскольку не был уверен, совпадает ли его цель с нашей, то предпочел помолчать.

– Ну, видимо, у него была та же цель.

– Да, мы скоро встретимся с ним.

– Вряд ли, – говорит Вип. – Бьюсь об заклад, он сбежит, как только услышит нас.

– В данный момент он курит трубку, – отвечает Испе́р. – И, судя по интенсивности запаха, стоит на месте.

– Да-да-да, – говорит Вип. – Заканчивай уже с этой показухой, друг мой.

Я не знаю, хороший это знак или плохой, но криков ворон мы больше не слышим. Пока мы спускаемся, ни одна из этих птиц не пролетела над нами. Зато теперь в ветвях деревьев над нашими головами резвятся голуби, синицы и малиновки. В отличие от ворон, эти птицы вызывают во мне приятные чувства. Это добрые духи, и меня они не пугают.

Мы добираемся до поляны, в центре которой стоит старомодная пекарня. У крытой, почерневшей от сажи печи сидит на скамейке дедушка Випа и с наслаждением затягивается длинной трубкой. Когда он выдыхает, дым образует причудливые формы: корабли, драконы, лебеди оживают, поднимаются в воздух и растворяются в солнечном свете.

– Удивительно, правда? – кричит он своему внуку. – Так получается только здесь!

– Но нам все равно нужно идти домой, – говорит Вип. – Даже не думай снова сбежать.

– Не волнуйся, – отвечает дедушка Випа. – Я проголодался.

Как только он заканчивает говорить, я ощущаю аромат свежей выпечки, распространяющийся вокруг пекарни, наряду с другими запахами, которые, вероятно, исходят из других далеких мест. Я обхожу пекарню и в задней части натыкаюсь на небольшой сарай, где складывают дрова для печей. Изнутри льется аромат свежевыпеченных яблочных батончиков. Дедушка Випа, который следует за мной, тоже учуял этот запах. Он нетерпеливо хватает меня за руку.

– Давай-давай! – призывает он. – Пойдем!

С двоюродным дедушкой под руку я перехожу через дверь сарая, и голод безошибочно ведет меня в булочную. Но в магазине никого. Самой пекарши тоже нигде не видно.

– Странно, – говорю я, глядя на настенные часы. – Еще даже нет десяти. Обычно здесь проходит куда больше времени.

Но дедушке Випа абсолютно все равно. Он бросает на прилавок все монеты, которые может найти в кармане жилета, и целеустремленно тянется к самой жирной и сладкой выпечке на прилавке. Я поворачиваюсь и возвращаюсь в солнечное весеннее утро призрачного времени. Испе́р видит, что я встревожена.

– В чем дело? – спрашивает он.

– Там все как-то странно, – отвечаю я.

Вип встает в коридоре рядом со мной, недолго прислушивается, а затем уходит в сторону пекарни, словно нет ничего проще.

– Нет, дедушка! – слышу я его крик. – Тебе этого нельзя! Твой врач запретил!

– Что там странного? – интересуется Испе́р.

– В магазине тихо и пусто. Там нет никого, даже пекарши.

– Возможно, наши враги рассчитывают, что мы окажемся там.

Как только он произносит это, мы снова слышим воронье карканье. Словно черное облако, они закрывают все небо над поляной. Я встревоженно поднимаю голову. Нам нужно уходить отсюда, – и побыстрее.

– Будь начеку, – говорит Испе́р. – Мы идем в пекарню, но, если это ловушка, ты через призрачный коридор немедленно сбежишь в другое место. Хорошо?

– А ты?

Крики ворон становятся такими громкими, что почти оглушают. Их уже не несколько десятков, их сотни! Они приземляются на деревья, окружающие поляну.

– Я здесь, чтобы схватить врага императора, – отвечает Испе́р. – Моя армия уже должна быть на месте, поэтому я не собираюсь убегать. Я буду сражаться с ведьмой.

Вороны, слетающиеся на поляну, приносят с собой холодный, затхлый воздух, который мне неприятно знаком. Где я могла ощущать его раньше? Ах да – в лесу, во время нападения вампиров!

– Обещай мне! – говорит Испе́р.

– Что?

– Что ты немедленно сбежишь, если что-то пойдет не так.

Я киваю и беру его за руку. Вместе мы проходим в пекарню и чуть не сталкиваемся с Випом, который сражается со своим дедушкой из-за того, что тот хочет запихнуть в себя несколько жирных лепешек, густо посыпанных сахаром.

– В этом магазине действует заклинание, – говорит Испе́р. – Кто-то защищает нас от шума. Мы даже не можем видеть, что происходит за пределами магазина!

Интересно, что он имеет в виду, потому что через окно в двери магазина я прекрасно вижу заснеженную улицу. Ну хорошо, там нет ни одного человека и абсолютно ничего не движется. Пейзаж кажется застывшим. Вип тоже замечает это, потому что отпускает дедушку, бежит к двери магазина и трясет ее.

Она не открывается.

– Сейчас все будет, – говорит Испе́р.

С этими словами он выпускает белую молнию, которая скачет по пекарне. Ее импульсы будто срывают невидимую нам волшебную паутину, и с каждой секундой мы начинаем слышать все больше шума, производимого реальностью. Мы слышим крики, лязг оружия, раскаты грома и – снова и снова – треск магических молний.

Вип в очередной раз пытается открыть дверь магазина, и та внезапно поддается. Вип бросается к выходу, но тут же в шоке отступает: прямо перед магазином лежит солдат. На нем форма в цветах Кинипетской Империи, и он… мертв!

– Спасайся! – кричит мне Испе́р и, прежде чем я успеваю что-то ответить, выбегает на улицу и пропадает из виду. Я хочу завопить, словно маленький ребенок, и вернуть его назад, потому что боюсь за него. Но это, конечно, невозможно. Это его битва – он должен вести солдат и давать отпор врагу. Так поступают будущие императоры.

Вип, с другой стороны, использует здравый смысл, чтобы затащить своего двоюродного дедушку за прилавок. Спрятаться за ним – не худшая идея, потому что всякий раз, когда в хаосе снега, дыма и молний становится достаточно ярко, чтобы что-то разглядеть, мы видим дерущихся людей, которые могут ворваться в магазин в любой момент.

– Я собираюсь использовать призрачный временной коридор, чтобы отправиться в другое место! – кричу я ему. – Если вы хотите пойти со мной…

– Спасибо, но нет, – перебивает Вип. – Они гонятся за тобой! С тем же успехом я могу повесить мишень себе на шею и рвануть прямо в гущу сражения.

– В этом что-то есть, – говорю я. – Будьте осторожны.

Я поворачиваюсь, чтобы пересечь границу, которая ведет меня обратно в проход, когда слышу громкий вскрик Випа. Я возвращаюсь, но он уже нырнул под прилавок магазина. Крайне обеспокоенная, я огибаю прилавок и вижу, что так ужаснуло Випа: пекарша лежит на полу в обмороке, ее глаза странно закатились. Вип склонился над ней и нащупывает пульс.

– Она еще жива! – кричит он. – Вы меня слышите? Что с вами?

Бедная женщина тихо стонет. Она хочет пошевелиться, но ей этого не удается. Я тоже наклоняюсь, чтобы помочь Випу ее поднять, но как только прикасаюсь к женщине, понимаю, что это большая ошибка. Я отдергиваю руку и вскакиваю, но уже слишком поздно. Я не успеваю убежать – пекарша хватает меня за запястье. Ее хватка холодная и твердая, словно железная манжета.

Вип отступает, и я хочу сделать то же самое, потому что лицо пекарши в этот миг начинает меняться самым жутким образом – ее полные щеки впадают, густые брови сужаются, светлые волосы темнеют. Когда трансформация завершается, меня за руку держит совсем другой человек: жена повара.

Я сопротивляюсь, сначала слегка, потом яростнее, чтобы избавиться от магии, с помощью которой она усиливает хватку. Я лихорадочно ищу слабости, которые, возможно, сейчас упускаю из виду и которые ведьма настраивает против меня. Но не нахожу никаких зацепок, лишь замечаю, что происходящее сейчас разительно отличается от утренней стычки. На кухне ведьма была осторожна. Она смотрела на меня как на что-то, что может взорваться в любую минуту. Теперь это беспокойство, по-видимому, улетучилось, потому что ведьма уверенно подчиняет меня своей магии, и я чувствую себя перед ней абсолютно беззащитной.

– Принц Випольд, – говорит женщина повара. – Спасайте себя и своего дедушку. Идите в пекарню и запритесь с ним там. И, пожалуйста, не беспокойтесь о пекарше, которая лежит там без сознания. С ней все в порядке, даже если вам так не покажется.

Она что-то делает с Випом, пока разговаривает с ним. Глаза принца становятся стеклянными, и он, оглядываясь в поисках своего дедушки, начинает двигаться как-то неестественно медленно.

– Быстрее! – велит ему ведьма.

Я понимаю, что медлительность Випа вызвана не заклинанием, которое ведьма наложила на него, а скорее тем, что пытается сопротивляться. Он двигается все медленнее, а потом вдруг освобождает свои руки и машет ими, стараясь снять с себя оставшуюся часть заклятия.

– Отпусти! – кричит Вип, когда его рот снова начинает ему подчиняться. – Немедленно отпусти Клэри, это приказ!

Жена повара кривится и накладывает на Випа еще одно заклинание. Он медлит, сражается, но ненадолго, потому что на этот раз вражескую атаку ему удается отразить быстрее. Вип решительно шагает вперед, но далеко не уходит. Ведьма бомбардирует его целым залпом заклинаний, пока он не перестанет двигаться. С открытыми глазами, наполовину склонившись, Вип смотрит в нашу сторону и не двигается с места ни на дюйм.

То же самое касается дедушки Випа: рука, которой он только что пытался взять с подставки сладкий творожный шарик с корицей и сахарной пудрой, замерла в воздухе. Он облизывается и бессильно смотрит на выпечку, съесть которую не может. Идеальная картина безысходного неудовлетворенного желания. Интересно, я выгляжу так же, когда ложусь вечером в постель, думая о своем принце?

– Ну, дитя мое? – спрашивает жена повара. – Ты поражена тем, что теперь не можешь так легко мне помешать?

Для меня в новинку даже то, что мне вообще было легко ей помешать, но если уж она так говорит…

– Чтобы вы правильно оценивали свои шансы, я все объясню. Так мы с тобой быстрее договоримся и сможем заняться действительно важными вещами.

– Не стоит! – огрызаюсь я. – Я не участвую в чем бы то ни было.

– Подумай еще раз, иначе мне придется применить магическую силу, – угрожает она мне. – Теперь я могу это сделать, хотя сегодня утром могла лишь навредить себе. Потому что, как и все волшебники древней веры, тысячи лет назад дала клятву. Я поклялась Королю-Призраку в верной службе и получила право пользоваться его силой. Недостатком клятвы было то, что я могла направить магию против своего господина только окольными путями. Но я напала на него напрямую, и это стоило мне сил. С моими союзниками дело обстояло точно так же, и поэтому тринадцать лет назад, когда дело дошло до того, чтобы погрузить твоего отца в сон, мы полагались только на императора.

– Интересно, – говорю я. – И то же самое относится к дочери Короля-Призрака?

– Обычно нет, но твой отец, видимо, еще при жизни снабдил тебя своим знаком. Наша клятва обязывает щадить тех, кто носит его знак, как и самого короля. Если бы мы попробовали при помощи колдовства применить насилие к кому-то, отмеченному этим знаком, наши силы были бы потеряны. Вот почему сегодня утром наши возможности – мои и Охотника – были ограничены.

Я смотрю на свою бедную руку, связанную не столько физически, сколько, прежде всего, магически. При всем своем желании у меня сейчас и мысли не возникает о том, что мой враг может быть чем-то ограничен. Должно быть, что-то изменилось.

– Вижу, до тебя начинает доходить. Знак твоего отца больше тебе не поможет. Я окончательно освободилась от этой надоедливой клятвы.

Улыбкой, сопровождающей ее слова, можно травмировать маленького ребенка на всю оставшуюся жизнь. Все дело в ее глазах: они больше не соответствуют остальной части лица, потому что веки странно сморщены, а глазные яблоки неестественно выпирают из глазниц. Но больше всего меня пугает зелень ее глаз, которая в прошлый раз напомнила мне прекрасный, но увядающий летний лес. Он стал болезненно-желтым. Я предчувствую недоброе.

Нечто похуже того, что происходит до сих пор.

Глава 22

Я призываю на помощь все свои силы, чтобы хоть на мгновение выпрямиться и посмотреть в сторону двери магазина. К моему ужасу, за ней непроглядная чернота. Этот черный цвет не тот, что бывает темной ночью, и не чернота дыма, – этот черный цвет такой, будто кто-то забрал магазин и все, что в нем есть, из обычного мира.

– Думаешь, он бросится тебе на помощь и спасет? – спрашивает ведьма. – Боюсь, мне придется тебя разочаровать. Твоему принцу понадобится некоторое время, чтобы преодолеть магический барьер. Нас к тому времени здесь уже не будет.

– О, а где же мы тогда будем?

– В Священной роще Короля-Призрака.

– Никогда не слышала.

– Так называется одно место в Запретном Лесу, – объясняет она. – Место, которое давным-давно дало название Запретному Лесу. Оно целиком и полностью принадлежит Королю-Призраку, и входить в рощу строго запрещено. Тот, кто это сделает, навлечет на себя жестокое проклятие, силу которого невозможно описать словами!

– Это хорошая причина избегать рощи.

– Слишком поздно, – говорит ведьма. – Я уже нарушила этот священный закон. Мне нужно было найти хорошее – очень хорошее – место для моего нового очага. Роща Короля-Призрака показалась мне подходящей. Да, и я вдруг задумалась, почему идея пересечь эту абсолютно запретную границу не пришла мне в голову раньше. Почему, интересно, Король-Призрак наложил на этот проступок самое страшное из всех проклятий? Может, он боялся, что те, кто войдет в его рощу, станут достаточно могущественными, чтобы разорить его царство?

Мне вдруг становится ясно, почему глаза ведьмы выглядят такими больными и постаревшими. Ее разум поражен проклятием. Он отравлен. Но что еще хуже: она собирается затащить в эту запретную рощу и меня!

– Все клятвы, которые я дала Королю-Призраку, нарушены одним этим проступком, – продолжает она. – Знак, который ты носишь, больше не лишает меня сил. Это означает, что теперь я могу делать с тобой все что захочу. Но я не монстр! Если ты принесешь клятву повиновения мне, как новой Королеве призраков, я пощажу, защищу и благословлю тебя и всех, кто с тобой.

Она совсем сбрендила. Вот к чему приводит волшебный дар и слишком продолжительная жизнь.

– Идем! – приказывает она, встает и тащит меня на середину магазина. То, что я сопротивляюсь, пытаюсь вырваться, пинаюсь ногами и падаю, чтобы быть как можно тяжелее, ничуть не помогает. Меня будто тащат ко входу в призрачный коридор времени силой десяти тягловых волов.

– Я знаю дорогу еще с прежних времен, – говорит она. – Ко входу в рощу можно пройти через призрачный коридор времени, сделав всего несколько шагов.

– Без меня! – протестую я. – Ты можешь удерживать меня, но не сможешь заставить пройти через коридор.

– Нет? А я думала, ты высокого мнения о силе любви. Что, кстати, является величайшим заблуждением в мировой истории. Любовь так же слаба, как и люди, которые ей покоряются.

– И что это значит?

– Это значит, что твоя фея пострадает только потому, что ты боишься испортить проклятием свое красивое личико.

– При чем тут моя фея?

– Она волновалась за тебя. По глупости покинула твой дом и отправилась на твои поиски. Если бы она оставалась возле огня твоего очага, я бы и коснуться ее не смогла.

Тут же, словно по команде, открываются две дверцы шкафа на стене, где хранятся мерные стаканы, баночки для специй и тщательно промаркированные кувшины с экзотическими маслами. На верхней полке кто-то небрежно отодвигает посуду, чтобы освободить место для остроконечной шляпы. Голубой шляпы. Поблескивающей голубоватым мерцанием, обтянутой тафтой и с осени прошлого года украшенной кисточкой из шелковых нитей бирюзового цвета.

Этим ведьма застает меня врасплох. В приступе отчаяния трясу свою плененную руку еще сильнее, чем раньше, и на короткое мгновение она действительно выскальзывает из ее руки. Это крошечная напрасная победа, потому что в тот же миг она толкает меня своей огромной, непонятной для меня силой в призрачный коридор времени, а сама прыгает следом.

В темноте призрачного коридора я не вижу абсолютно ничего, кроме образа голубой сказочной шляпы у себя в голове. Он горит перед моим внутренним взором, словно свет в конце тоннеля, и хотя мое внимание остается обескураженным и измученным, я замечаю кое-что важное: шляпа в шкафу пекарши была безупречной! Моя фея-крестная только вчера уронила свою шляпу в лужу с маслом для ванн – несмотря на то что уверяла, будто бы никогда не заходила в ту ванную. Из-за этого внизу шляпы осталась маслянистая темно-синяя полоса. Она сказала мне, что удалит масло настойкой горечавки, как только вернется в свою собственную квартиру. Но я гарантирую, что она не могла оказаться там со вчерашнего вечера!

– А где сейчас моя фея? – спрашиваю я, пока глупая ведьма крепко держит меня и дальше проталкивает по коридору.

– В месте, которое оказывает сильное влияние на ее разум. Но, если ты будешь послушной девочкой, обещаю освободить ее еще до наступления ночи.

– А если нет?

– Значит, она будет тухнуть там до конца своих дней. Не бойся, это недолго – всего несколько недель или месяцев. Все зависит от того, насколько кровожадны будут демоны, которых я оставила с ней за компанию.

Она лжет. О да – я это знаю! С ее стороны было большой ошибкой попытаться запугать меня ошибочной имитацией шляпы феи. Как там говорится? Единожды солгавшему – веры нет! Признаю, мне стоило раньше догадаться, что история о моей предполагаемой беззащитности предназначена только для того, чтобы сбить меня с толку. К моему стыду, это сработало, и очень удачно.

– Ты клянешься в этом высоко и свято? – спрашиваю я с легким унынием в голосе. – Ты отпустишь мою фею?

– Сегодня я нарушила самую священную клятву за всю свою жизнь, – отвечает она. – Так чего же ты ожидаешь?

Она уверена в себе, чувствует себя в безопасности. Думает, что я попалась. Когда она лежала на полу в образе пекарши и внезапно схватила меня за запястье, я была удивлена и шокирована. Как только поняла, что мои первые попытки освободиться провалились, – запаниковала. В тот момент моя противница ошарашила меня, сказав, что я для нее не опасна. Она внушила мне такой взгляд на вещи, и он, словно яд, подействовал на меня. Вот почему я усомнилась в своих способностях и сдалась, толком не сопротивляясь. Но у меня есть способности! Неважно, нарушила она клятву, данную Королю-Призраку, или нет. У меня есть собственные силы. Я могу защитить себя. Мне нужно только убедиться, что я способна на это!

Ранее, когда она заявила, что похитила фею-крестную, все мои сомнения на секунду развеялись. Гнев перекрыл все остальные чувства, и на мгновение я смогла вырваться. Именно это мне и нужно сделать снова, когда она меньше всего этого ожидает.

– Все равно поклянись мне в этом! – требую я. – Поклянись, что ни один волосок не упадет с ее головы!

– Ну, если ты так уж хочешь этого – пожалуйста. Ни один волосок с ее головы…

Внезапная энергия, которую я использую, чтобы освободиться от ее хватки, поражает меня саму. Думаю, понимание того, что это сработало бы и раньше, придает мне смелости и сил. К тому же я осознаю, что у меня есть только одна попытка. Едва моя рука освобождается, как меня охватывает смесь безумия и гнева. Я начинаю дико вопить. Ору и визжу, как Львиное Сердце, когда он по-настоящему злится и его дыхание становится настолько горячим, что на нем можно поджаривать овощные шашлычки. К моему изумлению, ведьма не решается коснуться меня вновь. В то же время я замечаю, что тьма призрачного коридора времени проясняется. Сначала она становится красноватой, потом – желтеет. Там что-то светится.

– Клэри?

Голос звучит ужасно далеко, но я все равно узнаю его. Испе́р, он зовет меня, и я поворачиваюсь в сторону его голоса. Я вижу, как он стоит в начале коридора в пекарне, вернее в том, что от нее осталось. За спиной Испе́ра огромная дыра, потолок наполовину обвалился. На ладонях Испе́ра горят огни, похожие на маленькие костерки. Они освещают тьму прохода.

Я не медлю ни секунды. Издав последний агрессивный вопль, бегу обратно в пекарню и спустя несколько шагов оказываюсь рядом с Испе́ром. И тут что-то проносится у меня над головой. Ведьма последовала за мной!

Испе́р тут же атакует волшебными молниями, а ведьма, – которая кружит по пекарне так быстро, что из-за своей невероятной скорости становится почти невидимой, – отражает его удары, и от пекарни постепенно остаются одни осколки, дым и кучи пепла. Пекарня все больше и больше превращается в руины, но мир снаружи по-прежнему остается недоступным моему зрению. За стенами все черным-черно: барьер ведьмы все еще там. Кроме Испе́ра проникнуть сквозь него так никто и не смог.

Я вижу все это, пока ползу по полу к прилавку, надеясь укрыться за ним. Оказавшись там, обнаруживаю Випа и его дедушку, которых кто-то уложил на пол в застывшем состоянии и затолкал в угол. Наверняка Испе́р. Он не хотел, чтобы этих двоих чем-нибудь задело, если дойдет до драки!

Я ложусь на живот, потому что зрелище, которое меня окружает, принимает апокалиптические масштабы. Вокруг летают камни; лазурные, ядовито-зеленые и кроваво-красные вспышки света издают едкие запахи, пронзительные звуки, оглушительный грохот и совершенно нереальные колебания температуры. Временами моя кожа едва не лопается от жара, а в следующий момент я дрожу от морозной стужи.

Когда внезапно наступает тишина, я подползаю к краю прилавка и осторожно заглядываю за угол. Испе́р и жена повара стоят друг напротив друга. Она горько усмехается и съеживается, ведьма теряет в росте и прибавляет в весе. В один миг на ней оказываются фартук и платок, у нее двойной подбородок и толстые розовые пальцы. В руке корзина: она лезет туда, чтобы достать яблоко. Все в ней напоминает безгранично добродушную рыночную торговку, которая безумно любит детей и хочет подарить Испе́ру сочное золотисто-красное яблоко.

Испе́ру она, в лучшем случае, доходит до груди. Она не угрожает ему, просто протягивает яблоко, но боевой дух Испе́ра, похоже, улетучивается. Явный смертельный страх читается в его глазах, когда он смотрит на маленькую рыночную торговку и не может пошевелиться. Он словно парализован.

– Ты смотри! – восклицает торговка. – А малыш-то меня помнит. Тогда ты хотел получить яблоко, помнишь? Сыграем еще раз? Ты подходишь совсем близко, и когда протягиваешь руку к яблоку, я атакую и посылаю в тебя ураган острых лезвий, который разрубает тебя на куски. Наверное, ты часто мечтал, чтобы мы повторили это еще разок. Мы будем делать это снова и снова, пока от тебя ничего не останется!

Злоба в ее голосе словно нож в моем сердце, как и выражение лица Испе́ра. Он больше не тот наследный принц, что научился защищаться. Вся ярость, готовность к обороне и защите, все его неповиновение вмиг пропадают. Он снова становится тем беззащитным мальчиком, которым был в момент нападения. Невинным ребенком, у которого эта женщина украла безусловное доверие к доброте мира.

Я наблюдаю, как воспоминание о том, что с ним произошло, высасывает из Испе́ра все силы. Ведьма знает это. Она забирает их, оборачивает против него. Я смотрю в глаза Испе́ра, вижу, что он борется с этим. Берет себя в руки. Принц качает головой, и ему удается отступить на шаг назад. Но ведьма только этого ждет – и быстро открывает свой рот.

Не знаю, что за твари вылетают из ее рта, но они со зловещим рыком бросаются прямо в лицо Испе́ру. Он поднимает руки, отбивая атаку с помощью невидимого барьера, но одна из порыкивающих штуковин ускользает от магической защиты принца и впивается ему в горло. На коже сразу же появляется зияющая рана, из которой хлещет кровь.

Я замечаю, что в отчаянии просовываю руки глубоко в карманы своего испорченного пальто. Пальцы правой руки цепляются за отверстие, которое поросенок проделал в подкладке. А левая находит последний лесной орех, который мне удалось спасти от моего зеленого друга. Орех моей феи-крестной, якобы исполняющий желания и связывающий меня с моими предками.

Слезы текут из моих глаз, когда все больше и больше летающих монстров с острыми, как ножи, лезвиями на клювах и когтях вылетают из пасти ведьмы, чтобы разорвать Испе́ра живьем. Он еще сопротивляется, хотя на его лице написан ужас, но я вижу, как он ломается изнутри, часть за частью, потому что уже испытывал это раньше. Потому что, наивный и беспомощный, как и все дети, он однажды уже уступил этой ведьме.

Гневная дрожь внезапно охватывает меня. Это не обычный гнев – энергия, которая больше, чем я сама, – проникает гораздо глубже. Прямо-таки священный гнев, и я чувствую, как все мое тело охвачено им и вибрирует магией. Все вокруг дрожит, орех в моей руке накаляется, и я перебрасываю его из одной руки в другую. Когда лезвие попадает Испе́ру в лоб, и он, отражая атаку, падает на колени, я делаю это: вскакиваю на ноги и со всей своей невесть откуда взявшейся нечеловеческой силой швыряю орех в сторону ненавистной ведьмы. И вдобавок к этому ору в самом громком и пронзительном боевом режиме Львиного Сердца:

– Убирайся в ад, тварь!

Силы покидают меня так же внезапно, как и появляются. Всю энергию, что я чувствовала в своем теле до этого, я отправляю в путешествие вместе со своим лесным орехом. Я хватаю ртом воздух, и мой орех попадает в цель. Тихо. Раздается лишь «лак», когда он ударяется о голову фальшивой торговки, а потом еще «клак-клак-клак», когда орех падает на пол и катится, пока наконец не останавливается.

Должно быть, я обезумела. Неужели я думала, что смогу убить лесным орехом могущественную древнюю ведьму, которая может поставить на колени даже будущего императора? Орехом, который моя фея вытащила на рынке из кучи лошадиного навоза? Что со мной случилось, если я верю в подобную чушь?

Выражение лица Испе́ра меняется: он по-прежнему смотрит на ведьму, но не так, как раньше. Теперь его лицо объято не отчаянным ожиданием очередной атаки, а любопытством. Изумлением. Надеждой.

Я следую за его взглядом и вижу, что румяные щеки рыночной торговки увядают. Сначала они становятся морщинистыми, затем впалыми и вскоре меняют цвет. Постепенно вся голова ее сжимается, платок сваливается на пол и обнажает безволосую голову, цвет и поверхность которой выглядят словно совершенно засохшая слива.

Из пасти монстра уже ничего не вылетает, кроме серой порошкообразной пыли, от которой Испе́р предусмотрительно уклоняется. Тело ведьмы неподвижно: оно сморщивается так же, как и голова, только медленнее. Когда одежда обвисает на иссохшем теле, оно, до сих пор стоявшее вертикально, падает. С грохотом валится на пол, словно кто-то коснулся высохшего скелета и заставил его развалиться. Последним на землю падает череп. На какое-то короткое мгновение мне кажется, что в глазницах снова вспыхивает лето – старые времена, которое ведьма пыталась спасти, те колдовские дни, которые неизбежно прошли. Но и эта мечта тускнеет и угасает, пока не остается ничего живого. Череп трескается и распадается.

Я действительно отправила ее в ад – ведьма мертва.

Глава 23

Яблоко, которое ведьма держала в руке, падает вниз и катится по настилу дощатого пола: такое же свежее и золотисто-красное, как и раньше. Но оно не может быть настоящим: в конце концов, у нас сейчас стоит зима, и наверняка яблоко, как и образ рыночной торговки, – всего лишь иллюзия.

– Огонь в ее очаге все еще горит, – говорит Испе́р. Он тяжело дышит, но мало-помалу его грудь вздымается и опускается все медленнее. – Вот почему яблоко все еще здесь. Нам нужно погасить его.

Я заглядываю за прилавок магазина и вижу Випа и его дедушку, которые все еще обездвиженные лежат на полу.

– И с ними так же? – спрашиваю я. – Ее магия будет жить, пока горит очаг?

– К сожалению, да, – отвечает он. – Но не беспокойся. Мы найдем очаг и потушим его. Нас никто не остановит.

– О, ну не знаю, – встревоженно говорю я. – Ты когда-нибудь слышал о Священной роще Короля-Призрака?

– Разве что в легендах. Если она и существует, то я не знаю, где она. Что даже к лучшему, ведь в сказаниях говорится, что каждый, кто незаконно проникает туда, оказывается запятнанным навеки.

– Но ведь она разожгла свой очаг там! – восклицаю я. – Во всяком случае, так она утверждала.

– Ты смотри. – Вот и все, что говорит на это мой израненный принц, когда вдруг, к моему изумлению, его лицо просветлело. По лбу и щеке у него бежит кровь, а он смотрит на меня и выглядит счастливым. Усталым, меланхоличным, измученным – и в то же время счастливым.

– Что такое? – удивляюсь я.

– Несколько месяцев назад мой отец поведал мне, что солгал тогда, в детстве, – отвечает он. – Будто бы поймал всех заговорщиков после нападения на меня. Он признался, что тот, кто желал моей смерти и напал на меня посреди рыночной площади Толовиса, все еще на свободе. После этого откровения я знал, что встречусь с ней снова: с торговкой с яблоком в руках, которая хотела меня убить. И вот это произошло. Это случилось, и я выжил. И удалось мне это куда легче, чем в прошлый раз.

Я смотрю на яблоко, валяющееся на полу. Оно так похоже на спелое и вкусное – хорошее яблоко. Ему не понять, насколько отравлена была душа, породившая его.

– Кошмары не прекратятся только потому, что она мертва, – продолжает Испе́р. – Ничто, даже возмездие, не может изменить прошлое. Но я справлюсь. Мы должны быть умнее других, Клэри, и позаботиться о будущем. Твой отец пал жертвой мести моего отца. Мой отец хотел уничтожить Короля-Призрака и волшебников, которые пользовались его силой, с помощью того же соблазна, жертвой которого чуть не стал я. Этот соблазн – яблоко. Меня едва не убили, но и твой отец еще жив. Мы разбудим его, как ты и хотела. Он сам отправится в Священную рощу, где бы ни находилось это заколдованное место, и потушит ведьмин очаг. Как думаешь, сделает он это?

– Да, – отвечаю я. – Непременно.

– Хорошо, – говорит Испе́р. – Тогда пойдем и очистим этот мир от всех отравленных яблок на свете.

– А разве тебе не нужно обратиться к целителю?

Испе́р качает головой.

– Все в порядке, – отвечает он. А когда видит, что его слова не возымели на меня действия, достает из нагрудного кармана плоскую банку, открывает ее и сует мне под нос. Мои ноздри вдыхают насыщенный резкий аромат, и мне кажется, будто в голове расцветают цветы.

– Еще одно чудодейственное средство нашего создателя рецептов лечебной магии. Я и сам немного освоил исцеляющую магию. Я смогу все залечить на ходу, уверяю тебя! А как насчет тебя? С тобой все в порядке?

– Да, – отвечаю я. – Только есть хочется.

– Ну, так мы в пекарне, возьми себе что-нибудь, – шутит он.

Я осматриваюсь. Мы находимся в руинах пекарни, окруженные непроглядной чернотой, поскольку чары ведьмы до сих пор не ослабли. Повсюду, среди разбитых шкафов, полок и витрин, валяются крендели, круассаны и булочки с изюмом. К сожалению, все они обуглены.

– Бедная пекарша, – говорю я, вспомнив, что она, парализованная, лежит в соседнем помещении. Быстро протискиваюсь через трещину в стене и вижу, что она, застывшая, неподвижно лежит под столом, заколдованная теми же чарами, что и Вип с его дедушкой.

– Магазин можно будет восстановить, – говорит Испе́р, когда я возвращаюсь к нему. – Она, само собой, получит щедрую компенсацию.

Это утешает, но боюсь, события этого дня не помогут укрепить мою новую нежную дружбу с пекаршей. Она просила меня уберечь ее от всяких разногласий, а в результате получила полностью разрушенный магазин. О, что это, яблочный батончик? Там, на чуть расплавленных остатках подставки для зонтов?

– Как думаешь, батончик съедобен? – спрашиваю я. – Вы обстреляли все вокруг злой магией.

– Это у нее магия злая, а у меня – нет. Подставку для зонтов уничтожил я, так что батончик должен быть съедобен, ну по крайней мере с той стороны, что не обуглена.

Я не заставляю его повторять дважды и засовываю неповрежденную часть булки в рот.

– Мы отправимся в призрачное время, – говорю я, быстро пережевывая. – Надеюсь, выход из коридора закончится где-нибудь поблизости от дома гномов. Я очень удивлюсь, если окажется не так, потому что это место находилось на важных тропах, еще когда мой отец бодрствовал.

Испе́р не отвечает, и я ищу его взгляд. Ужас, который он пережил, все еще чернеет в мрачной голубизне его глаз, но он улыбается.

– Ты выглядишь такой красивой, – отмечает он. – И такой безобидной.

– Я такая и есть. Безобидная, имею в виду.

– Нет, ты просто притворяешься. Я всю жизнь бежал от злой ведьмы в своих ужасных снах, только чтобы в конце концов оказаться в объятиях другой, еще более опасной ведьмы.

– Ты меня переоцениваешь.

– Посмотрим, – говорит он. – Но на данный момент я тебе очень благодарен.

Испе́р берет меня за руку и смотрит на меня с той же надеждой, с которой, должно быть, делал мальчик, когда рыночная торговка в тот роковой день предложила ему яблоко.

– Я люблю тебя, – говорит он. – Правда, очень люблю.

– Какое прекрасное совпадение, – отвечаю я. – Я чувствую то же самое.

Мы смотрим друг на друга, но время не останавливается. Оно бежит, спешит, убеждает нас поторопиться, и все же мы на мгновение отстраняемся ото всех становлений и прегрешений этого мира. Нас уже не было бы в живых, если бы не та сила, которую жена повара опрометчиво назвала «слабой». Любовь – не просто сентиментальное чувство. Она – сила, что заставляет семечко расти. Ее влияние видно во всем, что процветает. Когда человек любит и кажется слабым, происходит что-то великое. Нечто, что спасает и дает надежду пережить темные времена.

* * *

Рука об руку мы входим в призрачный коридор времени. Здесь нас, как всегда, окружает кромешная тьма, но в зависимости от того, в какую сторону я разворачиваюсь, где-то вдали вспыхивают все новые и новые цвета. Судя по разнообразию проявлений, выходов значительно больше, чем мне было известно до сих пор. К тому же я знаю, что один из выходов ведет в Священную рощу, в которой мне точно не хочется появляться. Я нерешительно останавливаюсь.

– Ты не знаешь куда?

– Пока нет, – отвечаю я и наклоняюсь, чтобы приподнять подол своего пальто. Мне требуется некоторое время, чтобы нащупать в темноте место, где спрятана золотая монета. Я открываю застежку потайного кармашка и едва касаюсь монеты кончиками пальцев, как темное пространство вокруг меня оживает. Словно тысячи существ порхают вокруг, как мотыльки вокруг фонаря. Им по душе моя монета, и они указывают мне путь.

– Туда! – говорю я, шагая с Испе́ром к светло-зеленому мерцанию, которое с каждым шагом становится все более ярким и заметным. Через пять шагов коридор заканчивается: темнота уходит, и мы ступаем на зеленую летнюю траву красивой лесной поляны. Птицы заливаются звонкими трелями, сквозь светящуюся дымку вдалеке скачут олени, а на плоских камнях греются на теплом солнышке разноцветные ящерицы. Но дома сумасшедшего мельника нигде не видно.

– Мне как-то немного неловко, – признаюсь, оглядываясь на Испе́ра. – Должно быть, мы попали не на ту поляну.

– Она может быть правильной или нет и зависит от того, что мы задумали.

– Но для нашей задумки она не подходит, или ты видишь где-то здесь дом, в котором живут семь гномов?

– Я вижу тебя, – говорит он. – И думаю, нам стоит на две-три минуты забыть о том, что мы ищем.

– Мы сейчас в Царстве призраков. – возражаю я. – В реальном времени пройдет больше двух или трех минут.

Но на самом деле эти протесты не имеют особого значения, потому что мое тело уже сообразило, к чему он клонит. И когда Испе́р наклоняется, чтобы поцеловать меня, с охотой отвечаю ему взаимностью. Наши губы встречаются, и все, что меня беспокоит, вмиг испаряется из моих мыслей. Как же мне не хватало чувственной сладости таких мгновений!

Укоризненное покашливание в моей голове заставляет меня вздрогнуть от испуга.

– Может, не сейчас? – спрашивает знакомый голос, принадлежащий филину. – Давайте вы будете делать это, когда останетесь наедине.

– Но мы были одни! – громко протестую я и тут же ловлю непонимающий взгляд Испе́ра.

– С кем ты говоришь?

– С филином-призраком, – отвечаю я. – Он, должно быть, где-то здесь.

Филин в ответ на мои слова делает в точности то, что я терпеть не могу. Он покидает дерево, на котором прятался, и приземляется на мои волосы! Испе́р заинтригованно пялится в точку над моей головой. Я в досаде.

– Ну, по крайней мере, теперь ты хотя бы сможешь показать нам дорогу, – говорю я филину. – Нам нужно вернуться в призрачный коридор времени или можно дойти отсюда?

– Туда, – мелькает в моих мыслях, и филин, вспорхнув с моей головы, начинает перелетать с ветки на ветку. Каждый раз, приземляясь, он нетерпеливо смотрит в нашу сторону.

– Он очень милый, – говорит Испе́р, что соответствовало бы истине, если бы филин мог хоть на минуту заткнуться. Но нет, он постоянно вопит в моей голове: «Вперед, вперед!», или «Быстрее!», или комментирует мои любовные отношения, что особенно раздражает.

– Ты таращишься на него так, словно хочешь съесть, – говорит он. Или: – Тебе не следует так явно выражать ему свою симпатию. Это ослабляет твою власть. И вот снова: – В мое время мужчины и женщины играли друг с другом в более захватывающие игры.

Я глубоко дышу, изо всех сил стараясь держать рот на замке. Но, в конце концов, сдаюсь.

– Рада за тебя, – восклицаю я. – Но игры – это не по мне.

– Ты же не хочешь оказаться в этих ужасных отношениях типа «я-умру-без-тебя», а? – спрашивает филин. – Ведьмы и колдуны очень быстро стареют! Чем они сильнее, тем старше выглядят. Это означает, что через тысячу лет тебе будет до смерти скучно с одним и тем же парнем!

– Меня не волнует, что будет через тысячу лет. Я живу сейчас! Кроме того, мне не нужны советы птиц, которым удалось так испортить свою неизмеримо долгую жизнь, что теперь приходится доживать свой срок в образе призрака.

– Я стал призраком добровольно! – возражает филин, но я понимаю, что задела его гордость. – Я не проклят.

– Ну это пока, что вовсе не значит, что такого не может произойти. Продолжай действовать мне на нервы – и тогда посмотрим!

У меня в голове воцаряется тишина. Филин замолкает, а Испе́р, следивший за односторонним обменом слов молча, бросает на меня вопросительный взгляд.

– Он вмешивается в то, что его не касается, – объясняю я.

– А именно?

– Ты тоже думаешь, что я смотрю на тебя как на что-то съедобное?

– Да, – отвечает он. – Можно и так сказать.

– И я должна перестать это делать?

– Вообще-то нет, но сейчас это отвлекает.

– Правда?

– Мне приходится постоянно бороться с желанием последовать твоему призыву. Кроме того, призрачное время туманит мне разум. Оно заставляет меня забыть, кто я и что собираюсь сделать.

– Фея-крестная часто предупреждала меня об этом, – рассказываю я. – Она говорила: «Не позволяй Королю-Призраку переманить себя через границу – он будет кружить тебе голову до тех пор, пока ты не забудешь собственное имя».

– Имя свое я пока еще помню.

– Какое из двух?

– Выбери одно.

– Мне хотелось бы и дальше звать тебя Испе́ром. Согласен?

– Конечно.

Испе́р одаривает меня улыбкой, и боюсь, я снова смотрю на него так, будто он – что-то очень вкусное.

– Да, пока не забыл, – говорит Испе́р. – Я непременно должен предупредить тебя о бароне! Он мошенник, тебе лучше больше не пускать его в свой дом!

– Это будет сложно, потому что он помолвлен с Этци. Но не волнуйся, барон признался нам, что он – ненастоящий человек и был усыновлен баронессой фон Хёк. Этци не возражает и все равно хочет выйти за него замуж.

– Баронессы фон Хёк не существует, – возражает Испе́р. – На самом деле он влиятельный принц духов воздуха и носит очень труднопроизносимое имя. Он был приставлен шпионить за тобой.

Я ненадолго задумываюсь об этом и качаю головой.

– Он любит мою сестру.

– Не будь такой легковерной. Он твой враг, к тому же демон!

– А я думала, он – дух воздуха.

– Да, – говорит, растягивая слова, Испе́р. – Есть такие демоны, которые в то же время являются духами воздуха.

– И что, все демоны злые?

– Нет, но все они опасны, и если сражаются на стороне противника, то их следует избегать.

– Видишь ли, – говорю я, – он сражается не за противников, а за меня. Он помог мне снять гнусное заклятие, которое хотели наложить на меня многоликие. Он не обязан был это делать. Поверь мне, он знал, что делал, когда помогал мне. Возможно, когда-то он и был шпионом, но теперь – часть моей семьи.

– Мы еще поговорим об этом.

– Или нет.

* * *

Я полагала, что мы войдем на поляну с домом в том же месте, где я покидала ее в прошлый раз, но вместо этого филин ведет нас прямо к задней части дома, которая прячется в прохладной тени высоких темных елей. Когда мы добираемся туда, нас уже ждут: перед дверью, ведущей к спящему Королю-Призраку, на нашем пути встают семеро мрачных гномов и светящаяся лисица.

– Ты – подлый упрямый филин! – ругается главная гномиха. – Я думала, ты сожалеешь о содеянном, но нет – строишь планы за нашей спиной и навлекаешь погибель на то место, где мы предоставили тебе убежище.

Я жду, что филин начнет оправдываться или хотя бы заверит гномиху, что я – никакая не погибель, но трусливый дух сумасшедшего мельника молчит. Ладно, придется самой замолвить за себя словечко.

– Мы здесь, чтобы освободить Короля-Призрака, – объясняю я, показывая золотую монету. Гномы моргают и прикрывают глаза руками, словно ослеплены светом, исходящим от монеты. Очевидно, они могут узреть больше, чем я. – Мы верим, – продолжаю я, – что тем самым защищаем мир, а не ставим его под угрозу. Теперь, когда самые опасные враги императора, Охотник и Паучиха, мертвы…

– Мертвы? – перебивает старик Брюзга. – Кто их убил?

– Это… ну… эм-м-м… – Я умолкаю, потому что не знаю, как им объяснить. Я не убийца – никогда специально не сделала бы того, что привело бы другого человека к смерти. Но два волшебника умерли, а я приложила к этому руку, и это в конечном итоге означает то, что совсем не соответствует моему представлению о себе.

– Колдун, – помогает мне Испе́р, – был укушен Богом природы, вожделеющим месть, и пережил его совсем ненадолго. Ведьма наложила на себя смертельное проклятие, когда проникла в Священную рощу Короля-Призрака и разожгла там свой очаг.

Очень хорошо, что оно все объясняет. Но гномы смотрят на нас так, будто Испе́р только что выдал бессмысленную тарабарщину.

– Во всяком случае, они мертвы, – говорю я в подтверждение. – И теперь у нас есть эта проблема с очагом в Священной роще, и мы хотели бы ее решить. Поэтому я хочу разбудить своего отца, потому что он единственный, кто может все исправить.

Рыжебородый качает головой.

– Она не могла этого сделать. Она не проникала в Священную рощу!

– Конечно, возможность, что ведьма обманула меня, существует, – отвечаю я. – Но она произвела на меня чертовски сильное впечатление, и теперь она мертва, так что…

– Ты его неправильно поняла! – объясняет главная гномиха. – Он не может поверить, что кто-то добровольно принял на себя проклятие, которое поражает всех, кто входит в рощу без позволения.

– Она говорила, что собирается короновать себя и стать Королевой призраков. Став Королевой, она больше не была бы захватчицей, и проклятие утратило бы свое действие. Так она думала, но проклятие считало иначе. Оно лишило ведьму жизненных сил, и после того как я бросила в нее фундук, она умерла.

Я радуюсь, что упомянула эту крошечную деталь, связанную с лесным орехом. Иначе чувствовала бы себя лгуньей. Гномы на мое заявление реагируют неожиданно нервно. Они отступают назад, тяжело сглатывают, подыскивая слова и дергая себя за шапки. Даже скряга теряет дар речи.

– Что ж, – наконец удается произнести главной гномихе. – Мы и подумать не могли, что твоя почтенная мастерица древней веры научит тебя таким заклинаниям. Ума не приложу, как ей пришло в голову совершить такой проступок!

Взгляды всех гномов устремляются на золотистую лисицу, которая смотрит на свои лапы, виновато прижав ушки.

– Не все, что лисица рассказывала вам обо мне и моей фее, правда, – объясняю я. – Мы обе довольно невежественны и колдуем… ну, как бы это сказать… спонтанно. Да, точно. Мы колдуем примерно так же, как хозяйки изобретают новые кулинарные рецепты, когда в доме остается всего три ингредиента.

– Понятно, – говорит гномиха. – Вам следует научиться контролировать свое спонтанное колдовство. Тебе нужен хороший учитель. Ну и твоей фее, конечно.

– Я не против. Но где взять такого учителя?

– Дух сумасшедшего мельника наверняка будет рад направить вас, – отвечает гномиха. – Раньше у него было много учеников, но в какой-то момент времена изменились. Ученики стали чувствительными и ворчливыми и сбежали, считая, что он плохо с ними обращается.

Я поднимаю глаза на филина, который сидит на крыше домика гномов и высокомерно поглядывает на меня. Честно говоря, я могу представить себе куда больше приятных вещей, нежели учиться у этого маленького чудовища.

– Я тоже, – ворчит в моей голове филин. – Но скажи ей, что хочешь этого, иначе она никогда не отдаст тебе ключ.

– Хорошо, – говорю я. – Я позволю сумасшедшему мельнику обучать меня.

И будто я только что дала торжественную клятву, все семь гномов кланяются, а затем главная гномиха вынимает из кармана своей жилетки неказистый ключ. Вставляет его в замочную скважину низкой двери, поворачивает, и дверь открывается. За ней виднеется ночной зимний пейзаж.

Я крепче сжимаю в руке золотую монету. Она теплая и придает мне смелости. Быстро оглядываюсь на Испе́ра, ожидая, что тот последует за мной, но он качает головой.

Гномы окружили его, ясно показывая, что ему не следует двигаться с места ни на шаг. Он принимает этот запрет. Ну конечно. Это его отец поставил моего отца в такое положение. Я и не ожидаю, что гномы доверятся сыну императора. Я киваю ему на прощание и шагаю через порог в полном одиночестве.

* * *

Снег по ту сторону двери невероятно сверкает. Проторенная дорожка указывает мне путь через зимний лес, и пока следую по ней, в небе горит звездное море, какого в своем мире я никогда не видела. Вскоре деревья редеют, и моему взору открывается вид на холм. Там, наверху, лежит Король-Призрак, будто высеченный из камня. Его кожа в свете звезд источает белоснежное сияние.

Я взбираюсь на холм, сверху донизу украшенный драгоценными камнями и замерзшими цветами. И только ступени, ведущие к моему спящему отцу, свободны от изысков. Поднявшись наверх, я благоговейно останавливаюсь перед спящим Королем-Призраком. Его глаза закрыты, руки сложены на груди. Выглядит именно таким, каким видела его в водном зеркале: красивым, холодным, возвышенным. Есть только одно отличие: на его груди спит свернувшаяся клубочком кошка. Она прижимается к его ладоням, будто они обнимают ее тельце.

Глядя на короля и его кошку, я замечаю, как из моего кулака в ночь проникают лучи света. Должно быть, их источает монета. Я осторожно разжимаю кулак, и там словно появляется частичка солнца. Когда яркий свет касается шерсти кошки, она просыпается и поднимает голову. Ее шерсть – каштанового цвета, прямо как мои волосы, а в глазах светится золотисто-карий оттенок жженого сахара, – такой же, как у меня!

Я чувствую, что эта кошка – призрак умершего человека, как филин или лисица. Но в отличие от мельника и бабушки моей феи, этот дух мне знаком. Сколько раз я разговаривала с кошкой, когда она незримо посещала меня в моем мире? Когда составляла мне компанию и вселяла уверенность, даже когда я не подозревала об этом? Эта кошка может быть моей умершей матерью, и меня бесконечно утешает то, что она нашла свой покой на груди моего отца.

Лучи солнца, исходящие от золотой монеты, согревают белое холодное лицо моего отца. Кристаллы льда в его дыхании испаряются, а губы тают. Не могу ничего с собой поделать – мне нужно наклониться и поцеловать его в лоб. Мне вдруг вспоминается, что маленькой девочкой я часто делала это. На далеких цветочных лугах, куда меня уносила мать.

«Попрощайся, – говорила моя мама. – Ему нужно уйти, хотя он хотел бы остаться». Это воспоминание совсем исчезло из моей памяти, но теперь появилось снова.

Мой отец молод – по крайней мере, он выглядит молодым. Моя мать тоже умерла молодой, но, вероятно, прожила дольше, чем можно судить по ее внешности. Большую часть своей жизни она провела в Царстве призраков: в доме гномов, с моим отцом. Кто знает, сколько лет прошло в мире людей, в то время как здесь, в Царстве призраков, годы почти не успели наложить на нее свой отпечаток.

Я кладу сияющую монету на лоб своего прекрасного, лишенного возраста отца и смотрю, как яркий золотой свет, который она излучает, постепенно проникает в него. Он шевелит губами, которые постепенно розовеют, и шепчет что-то, чего я не понимаю. Наконец он открывает глаза. Это нечеловеческие глаза: я вижу в них множество мест и оттенков. Его глаза говорят о бесконечности мира, о духах, силе, мечтах и истинах, которые преимущественно скрыты от нас. В детстве – снова вспоминаю – я любила смотреть в эти глаза, и то, что видела в них, каждый раз делало меня счастливой. Сегодня – так же.

Ночное небо над могилой моего отца теряет свою темную синеву, и ледяные цветы, украшающие могилу, тают и увядают. Руками Король-Призрак нащупывает кошку, сидящую у него на груди, и гладит ее кончиками пальцев. Когда она выгибается и потягивается, он приподнимается и медленно подносит ее к своим губам. Едва Король-Призрак прикасается к кошке поцелуем, она превращается в девушку, которая лежит на нем, смеясь и плача, и целует его лицо.

Да, это моя мать. Она выглядит именно такой, какой я ее запомнила; только она больше не живой человек, а призрак, приобретший форму в призрачном времени. Если она пересечет границу, ведущую в мой мир, я не смогу ее видеть.

Длинные темные волосы моей матери падают на его лицо, и Король-Призрак обнимает ее. Когда он садится, она скользит к нему на колени и снова покрывает его лицо поцелуями. Заинтригованная, я наблюдаю за этой девичьей хрупкой фигурой и на ее фоне кажусь себе очень земной. Как наблюдательница, что видит завораживающий сон через оконное стекло. И я пугаюсь, когда мама вдруг поворачивается ко мне и заговаривает со мной:

– Призрачное дитя, – нежно говорит она. – Мое маленькое сердечко…

Да, так она называла меня раньше – призрачное дитя, мое маленькое сердечко.

Когда солнце призрачного Царства заставляет звезды погаснуть, окрашивая небо в ярко-голубой цвет, мой отец садится в своей усыпанной драгоценными камнями усыпальнице и борется с тошнотой, как самый обычный человек. Во всяком случае, так я истолковываю синеватые тени под его глазами и печальный, слегка самоуничижительный взгляд, которым Король-Призрак смотрит в чудесные дали, которые может видеть только он.

Он – сказочный король неземной красоты. Даже если яд яблока, который, надеюсь, за эти годы потерял свой смертельный эффект, вызовет у него рвоту, содержимое его желудка наверняка будет переливаться всеми цветами радуги и в которых будут порхать прекрасные призрачные существа.

Но до этого не доходит. Едва ночь уступает место великолепному рассвету, окрашивающему гладкие, толстые стволы деревьев вокруг холма огненно-красным цветом, выражение лица Короля-Призрака расслабляется и его взгляд устремляется к небу.

– Спасибо! – говорит он облакам, будто там наверху сидит кто-то, кто его слышит. – Большое спасибо!

Глава 24

Я теряю счет времени. Ночь и утро в этом месте не совпадают со временем, которое я оставила позади, пройдя через заднюю дверь дома гномов. Возможно, все, что я наблюдаю, занимает всего пару минут. А может, я здесь уже несколько часов.

Я словно во сне. Я не сплю, но в моем восприятии происходят странные скачки. Мгновение назад моя мать сидела рядом с моим отцом, прижимаясь лицом к его груди. Теперь она прямо передо мной. Дарит мне знакомую неясную улыбку, которая так пленяла меня в детстве, и обнимает меня. Я чувствую тело, более невесомое, чем раньше, но в то же время достаточно ощутимое, чтобы казаться настоящим.

Ее щека касается моей так нежно, как это делали мягкие лепестки на летних лугах, где мы когда-то сидели вместе. Конечно, то, что я ощущаю, больше не является человеческой кожей, но любовь, которую чувствую, ни капельки не изменилась. Как и тогда, моя мама не любит много говорить. Всякий раз, когда не рассказывала мне свои истории и не пела песни, она молчала, но ее присутствие казалось более живым и волнующим, чем все слова на свете, вместе взятые.

Мой отец стоит рядом со мной. Он осторожно протягивает руку, касаясь моих волос. Вкрапления разноцветных бестелесных созданий, кружащихся и благоухающих вокруг меня, окутывают все мое существо и наполняют надеждой на чудеса. Я испытываю это не в первый раз. Мы знаем друг друга, – он и я, – но то, что осталось от воспоминаний первых лет моей жизни, трудно отличить от фантазий и мечтаний.

Мой отец не такой, как другие отцы. Мне еще многому предстоит научиться, чтобы понять его. Помню, что когда-то я любила его по-детски: чисто и беззаветно. Сегодня наша связь подобна потоку загадок. За последние несколько недель этот поток придавал мне смелости, сил и спасал жизнь. Думаю, это прекрасное начало для наших новых отношений отца и дочери.

Очередной скачок в восприятии: я возвращаюсь через дверь, ведущую к Испе́ру и гномам. Они там, где я их и оставила. Когда переступаю порог, в моей голове все приходит в норму. Становится яснее и отчетливее, я словно просыпаюсь. Но встреча с родителями не была сном, потому что они следуют за мной.

Гномы при виде Короля-Призрака широко раскрывают глаза и кланяются так низко, что их бороды и шляпы касаются земли. Золотистая лисица смиренно опускает голову, а филин садится у ног моего отца так покаянно, как это только может сделать призрачная птица.

Король-Призрак счастливо улыбается, будто вновь видит лучших друзей после долгих лет одиночества. Один гном за другим получают от него поцелуи, а когда очередь доходит до лисы и филина – оба животных приобретают человеческие формы. Я завороженно смотрю на морщинистую старушку, которая появляется вместо лисы. Она похожа на более изящную и старую версию своей внучки. Как и моя фея, она носит остроконечную шляпу, только ее головной убор не голубого, а оранжево-рыжего цвета, но сияет в точности как шляпа феи-крестной.

Сумасшедший мельник оказывается беспокойным длинноногим стариком со спутанными седыми волосами и шляпой, на которой растет мох. Он пылко складывает руки в молитвенной позе и закрывает глаза.

– Наконец-то снова могу говорить своим собственным ртом! – восклицает он. – Я ненавидел этот клюв.

– Ну и? – резко спрашивает бабушка моей феи. – Почему бы тебе не использовать свой рот, чтобы умолять Короля-Призрака о прощении? Это меньшее, что ты можешь сделать.

– Я, вероятно, проделывал это сто тысяч раз, – говорит мельник. – В бесконечном безмолвном литании, во сне и наяву, крича и дрожа. Он, должно быть, слышал это во сне.

– Твое горе достигло меня, – сообщает мой отец. – Я многое видел и воспринимал, особенно с прошлой зимы. Никто так упорно не боролся за мое освобождение, как ты, мой верный друг.

– Видишь? – говорит бывший филин бабушке моей феи. – Может быть, теперь ты попросишь у него прощения, потому что…

– Тихо! – призывает мой отец, и к моему изумлению, мельник повинуется приказу. – Никто не должен просить у меня прощения, потому что роковую ошибку я совершил сам, допустив, чтобы мое Царство распалось на вражеские лагеря. Я воссоединю своих подданных, выполню свою задачу и когда-нибудь полностью уйду из человеческих земель. Попрошу принца Перисала передать его отцу предложение мира. У нас одни и те же противники, а значит, мы должны защищать друг друга. В качестве посла пошлю императору свою дочь. Пусть он отнесется к ней с уважением.

– Надеюсь, он так и поступит, – говорит Испе́р. – Я сделаю для этого все возможное.

– Теперь я должен покинуть вас, – заявляет Король-Призрак. – Я хочу устранить ущерб, нанесенный моей роще, и сделать это могу только я один. Еще увидимся.

Мое восприятие снова совершает скачок, потому что там, где только что стоял мой отец, уже ничего нет. Лишь тени в этом месте чуть глубже и таинственнее, чем в остальной тьме, что сгущается под елями.

Но моя мать, похоже, привыкла к внезапным исчезновениям отца. С тихой безмятежностью, которой я восхищалась в детстве, она признает его отсутствие и продолжает приветствовать гномов. Полная преданности, она обнимает их одного за другим, и мне, к моему огромному изумлению, приходится отметить, что прежде таких капризных гномов словно подменили. Они не просто любят мою мать, они ее обожают! Даже Брюзга, закрыв от удовольствия глаза, прижимается к ней и позволяет поцеловать себя в лысину.

– Не обращай внимания, – ворчит сумасшедший мельник. – Она годами мыла их тарелки и застилала кровати, а это у стандартного гнома вызывает довольно тесную привязанность. Эти гномы – расчетливые, меркантильные создания с не особо добрыми сердцами. Но тот, кто станет помогать и вечер за вечером кормить вкусным ужином, получит власть над их маленькими сердцами навеки.

– Я все слышу! – восклицает главная гномиха. – Но ты прощен, мельник. С тех пор как наш Король вернулся, я чувствую себя так, словно помолодела на тысячу лет.

На мой взгляд, гномиха не выглядит моложе, но определенно кажется счастливее, чем в мой последний визит. То же самое и с остальными карликами. Раздражение, написанное на их лицах, исчезло.

– Клэри? – тихо говорит мне Испе́р. Я чувствую, как кончики его пальцев касаются моей руки.

– Думаешь, нам пора?

– Мне нужно срочно поговорить с отцом, и я считаю необходимым, чтобы ты отправилась со мной.

– Но не в Толовис?

– Он там правит, поэтому нам нужно туда.

Я ни разу в жизни не покидала Амберлинг. Как раз сейчас задаюсь вопросом почему. Возможно, мой приемный отец последовал совету хозяина «Хвоста Аллигатора». Но скорее всего, предприимчивый торговец просто предпочитал путешествовать без дочери, оставляя меня дома из года в год. Не брал с собой даже в безобидные однодневные плавания на корабле, и поэтому идея пересечь границу Амберлинга меня пугает до чертиков. Что, если я превращусь в обычную беспомощную девушку, стоит мне покинуть Царство Короля-Призрака?

Как часто фея-крестная внушала мне, что земля, деревья и водоемы Амберлинга наделены душой и защищают нас, если мы уважаем их и чтим? Кто знает, как на меня отреагируют водотоки Центральной Кинипетской Империи? Не говоря уже о самом императоре? Ему может прийти в голову мысль отправить меня в темницу или стереть с лица земли, потому что он не сторонник древней веры.

– Если полетим на твоем линдворме, уже завтра утром будем в Толовисе, – объясняет Испе́р. – Мы поговорим с моим отцом, отдохнем и улетим обратно. Обещаю, послезавтра ты вернешься домой. И когда это произойдет, сможешь сколько душе угодно делать то, что тебе кажется важным: штопать кальсоны, полировать пивные кружки, читать курицам романы – выбор за тобой!

Он и впрямь однажды застал меня за тем, что я сидела в курятнике и с преувеличенным пафосом Этци и барона пересказывала Ба́ндита Боргера Шелли. Мне нужно было дать волю своим чувствам, и я подумала, что это будет забавно. Куры тоже. Во всяком случае, они не жаловались.

– А ты где будешь? – спрашиваю я.

– С тобой. Мой отец, надеюсь, поймет, что мне нужны несколько дней отдыха.

– Это звучит слишком заманчиво, чтобы быть правдой.

– Ну что, идем? А то и правда ничего не выйдет.

Я оглядываюсь на свою мать, стоящую на коленях в траве между гномами. По ее взгляду видно, что время для нее не имеет значения. Я всегда найду ее здесь, если буду искать. Но оторваться все равно труднее. У меня к ней столько вопросов: хочу спросить, кто она, как попала в Амберлинг и действительно ли была одной из девушек, которые работали в «Хвосте Аллигатора».

Но я знаю свою мать. Мне придется ждать ответов, пока у нее не появится желание рассказать мне об этом. Она не придает большого значения мирским событиям, никогда не придавала. Она живет в другом, более свободном мире. Возможно, я и сама так смогу однажды. Но до тех пор буду оставаться любопытной и ограниченной, увлеченной важностью несущественных второстепенных вещей, которые могли бы заинтриговать меня или увлечь.

* * *

Признаюсь, без посторонней помощи я бы не нашла путь обратно из призрачного времени, но императорский сын всегда помнит, куда шел, даже если одно дерево похоже на другое.

– Здесь мы поцеловались, – в какой-то момент объявляет он. – Так что здесь и должен быть доступ к призрачному коридору времени.

Я бы не стала утверждать, что это место кажется мне знакомым.

– Как именно мы поцеловались? – спрашиваю я. – Можем повторить? Помнится, вход в призрачный коридор был прямо за моим левым ухом.

Я чувствую, как меня мягко хватают за плечи и тянут в место между двумя корявыми деревьями, в просветах между ветвями которого выглядывают крошечные глазки-пуговки. Может, птицы? Или мыши? Интересно, мыши вообще живут на деревьях? Скорее всего, нет. Вероятно, это сони или… или… неважно. Я закрываю глаза, чувствую его губы на своих и наслаждаюсь тем, как кончики его пальцев скользят по моей шее.

– И? – шепчет он мне на ухо. – Теперь ты выяснила, где вход?

– Да, – бормочу я. – Я почувствовала на шее дуновение ветерка. Думаю, нужно следовать за ним.

– Тогда пошли, – говорит Испе́р, но вместо того чтобы отпустить меня, снова накрывает мой рот своими губами. Мы крадем друг у друга этот короткий, интенсивный поцелуй в призрачном лете, которое хочет заставить меня забыть, откуда я пришла и куда направляюсь. Но судьба Випа и его дедушки в глубине души напоминают мне, что мы должны вернуться к зиме, поэтому я мужественно отстраняюсь от своего принца, беру его за руку и захожу с ним в призрачный коридор.

Вначале это место было для меня просто темной комнатой, которая в зависимости от моего состояния выглядела, как черный туннель или затененные врата. Сейчас я чувствую себя куда увереннее и вижу больше. Когда я сосредотачиваюсь на одном из выходов, внутренняя часть прохода тоже меняется. Например, уловив запах старых книг, я принимаю его, пока призрачный коридор времени не преобразуется в проход через ночную библиотеку. Но задерживаться на этом чудесном открытии мне нельзя. Нужно вернуться в пекарню, которая пусть и не пахнет больше яблочными батончиками, оставила четкий крестик на моей внутренней карте. Если я последую за своей памятью, то попаду прямо туда.

Едва мы входим в разрушенную пекарню, ледяной зимний ветер бросается нам навстречу, и я дрожу от холода. Почему я не подумала забрать свое теплое пальто, которое в прошлый раз забыла в доме гномов? Оно слишком простое, зато чистое и нерваное и всегда греет, в отличие от той тряпки, что на мне сейчас.

Испе́р замечает мою дрожь. Он снимает свою куртку, которая выглядит довольно потрепанной, и накидывает ее мне на плечи. Его тепло окутывает меня, и мое тело реагирует на это с большой радостью, ощущая невероятный комфорт.

– Ты не замерзнешь? – обеспокоенно спрашиваю я.

– Нет. Я могу согреться с помощью магии.

– Тогда почему ты вообще что-то надеваешь?

– Так практичнее, – говорит он. – Кроме того, важно придерживаться определенных социальных условностей.

– Только не со мной! В следующий раз, когда будешь убирать снег в саду, можешь проигнорировать условности.

Сквозь разрушенную крышу пекарни видно небо. Его цвет говорит о приближении вечера: кое-где уже сияют первые звезды. Випа и его дедушки за прилавком нет. Пекарша тоже куда-то пропала. Разрушенное, опустевшее пространство магазина скрывают темные тени.

– Это хороший знак? – спрашиваю я.

– Барьерное заклинание исчезло, – говорит Испе́р. – Значит, твой отец потушил очаг в Священной роще и, следовательно, Вип и его дед освобождены. Надеюсь.

– Но мы не знаем, что с ними.

– Вот как раз сейчас и выясним.

Мы выходим на улицу. Почерневшие от дыма стены, закопченные фонари и глубокие трещины в брусчатке свидетельствуют о магической схватке, которая произошла здесь утром. Однако самые серьезные повреждения, по-видимому, уже устранили.

В табачной лавке на другом конце улицы горит свет, а несколько солдат охраняют вход. Когда мы добираемся туда, видим ярко освещенные большие окна «Благородных табачных листьев Альберта Вюншемана». К большому облегчению, внутри я вижу Випа и его дедушку, окруженных столиками и подносами с чаем, коньяком, печеньем, бутербродами и мини-пирожными. Я лично не знаю владельца магазина, Альберта Вюншемана, но знаю, что у него семеро дочерей на выданье, и сейчас все они снуют вокруг высокопоставленных гостей в богато украшенных рюшами платьях пастельных тонов с отглаженными бантами в волосах. Особенно стараются угодить Випольду.

Испе́р расспрашивает солдат, отдает приказы и спешно отправляет гонцов. Я захожу в магазин, что вызывает у семи дочерей Вюншемана коллективный протест. Целеустремленно направляюсь к Випольду, который при виде меня мгновенно вскакивает на ноги, и когда оказываемся рядом, падаем в объятия. Многословно и, возможно, немного слезно, заверяем друг друга в том, что у нас все в порядке (и что пекарша тоже в порядке, как уверяет меня Вип). Мы говорим одновременно и одновременно замолкаем, а затем снова заговариваем вместе, что заставляет нас смеяться. Наконец я отпускаю Випа и поднимаю куртку Испе́ра, которая соскользнула с моих плеч из-за чрезмерно энергичной встречи.

– Эти двое поженятся, – объясняет дед Випа семи дочерям, которые с тревогой наблюдают за нами. – Они предназначены друг для друга.

– Дедушка, ну сколько мне еще раз говорить тебе, что это ерунда! – ругается Вип. – Прекрати распространять такие возмутительные слухи!

Дверь магазина открывается и входит Испе́р, который тоже хочет узнать о состоянии наследного принца и его дедушки. Пользуясь случаем, беру с подноса несколько бутербродов, а потом сметаю с тарелки оставшиеся мини-пирожки.

– Эй, – прерывает одна из дочерей с зеленым бантом в волосах. – Эти закуски предназначены для Их Высочеств!

– Высочества сами виноваты, нужно было есть быстрее, – заявляю я.

В качестве подтверждения я освобождаю чашку с чаем, к которому дедушка Випа так и не притронулся, поскольку коньяк показался ему намного соблазнительнее.

– Но так же нельзя, – упрекает меня другая дочь в платье с оборками цвета яичного ликера. – Мы не приглашали тебя в наш магазин и ничего тебе не предлагали.

Не знаю, что и сказать по этому поводу. В принципе, они правы, но – если несколько раз за день оказываешься на волосок от смерти, – теряешь чувство адекватности. Когда третья, четвертая и пятая дочки сначала пристально смотрят на откушенный мини-пирожок у меня во рту, а затем на сам рот, который, скорее всего, перепачкан кремом, мне становится стыдно. Но мой благородный императорский сын спасает меня.

– Нам пора, милая! – говорит он. – Лошадь есть.

Поскольку он никогда не называет меня «милая», он либо высмеивает мое нападение на еду, либо хочет продемонстрировать дочерям дома, что мой статус снова изменился с «брошенной супруги» на «нынешнюю девушку». В любом случае, выражение лиц семи граций быстро сменяется с раздраженного на озадаченное. Но лошадь есть – что бы это ни значило, – и поэтому времени хватает только на то, чтобы крикнуть Випу и его дедушке прощальное приветствие, а затем выбежать через дверь, которую Испе́р придерживал для меня.

Несколько мгновений спустя, по старой доброй традиции, я сижу на лошади перед Испе́ром.

– А теперь мы вместе поедем с тобой на закат?

– Ну, если ты хочешь отправиться к морю, то да, – говорит он. – Но твой дом в противоположном направлении.

– Тоже хорошо. Между прочим, я знаю кратчайший путь через призрачное время…

– Спасибо, это очень здорово, но я, пожалуй, откажусь. Хватит с меня на сегодня этих коротких путей. Ну поехали – держись крепче!

Лошадь, которую солдаты организовали для нас на скорую руку, совсем не похожа на скакового жеребца, но Испе́р развивает такой убийственный темп, что я почти теряю способность видеть и слышать. Мы мчимся по мощеным улочкам города, очень проворно проносимся мимо последних домов и выходим на ночную проселочную дорогу. Кажется, мы торопимся. Мои усталые кости болезненно реагируют на толчки, но я хотя бы не мерзну. Только кончик моего носа попадает в морозный вихрь, который мы создаем.

Когда дом появляется в поле зрения, я замечаю черные тени, заполняющие улицу. Да там половина полка охраняет границы наших владений! Испе́р обуздывает коня и осторожным шагом обходит солдат.

– Я приказал им приехать сюда сегодня утром, – объясняет он мне, когда мы едем по подъездной дорожке. – Я хотел убедиться, что твоя фея и сестры не попадут в руки наших врагов. Обещаю, что немедленно сниму охрану, как только между нашими отцами установится официальное перемирие.

На этот раз я не в настроении сердиться из-за этой меры безопасности. Слишком хорошо помню ту иллюзию голубой шляпы феи в пекарне. Мне нехорошо от одной лишь мысли о том, что сумасшедшая ведьма могла захватить мою фею.

– Это имеет смысл, – говорю я Испе́ру, спрыгивая с лошади. – Ты все сделал правильно.

– Как-то жутковато. Ты точно в порядке?

– Но я не хочу, чтобы солдаты находились здесь больше двух-трех дней.

– Это полностью зависит от того, как у нас пойдут дела в Толовисе.

Я открываю входную дверь, но Испе́р не делает никаких попыток последовать за мной.

– В чем дело? Ты не зайдешь?

– Нет. Я оседлаю Львиное Сердце, и мы отправимся в путь.

– Но я ведь могу переодеться, прежде чем мы уедем?

Он качает головой.

– Нам как можно скорее нужно добраться до Толовиса. Неважно, в каком виде.

Ему легко говорить. Когда я вхожу в дом и прохожу мимо зеркала в гардеробе, понимаю, что мой утренний внешний вид по сравнению с нынешним был еще более-менее опрятным. Я похожа на трубочиста, застрявшего в чересчур узком дымоходе на целых три дня. Ну что ж, теперь я хотя бы оправдываю свое прозвище «дитя из пепла».

Я не знаю, чего ожидать от своей семьи: быть может, криков, слез, взволнованных восклицаний или любой другой эмоциональной реакции, которая соответствует тому обстоятельству, что я участвовала и выжила в нескольких жутких схватках. Но мои близкие – мастера в том, что касается сюрпризов. Никто не выходит мне навстречу, в прихожей темно, а из столовой доносятся веселые голоса.

Я следую за лучом света, пробивающимся из-под двери, кладу руку на дверную ручку и вхожу в знакомую комнату, где собралось намного больше людей, чем я ожидала увидеть. Мой приход не отменяет общего веселья – присутствующие выглядят чрезвычайно вдохновенными и оживленными. Они приветствуют меня отчасти формально, отчасти непринужденно и продолжают свою возбужденную болтовню с прежним неослабевающим энтузиазмом. Только моя фея смотрит на меня большими глазами и уделяет мне свое пристальное и безраздельное внимание.

– Да здравствуют призраки, дитя мое, – говорит она. – Почему ты в таком виде? Хочешь сесть за стол? У нас гости!

Да, вижу. Помимо моих сестер, в столовой сидят барон фон Хёк и Берт, главный повар короля. Я также узнаю Аниту Хикс, директора школы для высокопоставленных дочерей, и Олифера Дадделя, владельца крупнейшего банка Амберлинга, клиентом которого был мой отец. Моя крестная фея выталкивает меня из комнаты, явно стыдясь моего внешнего вида, и закрывает за нами дверь.

– Нам нужно следить за твоей репутацией, – говорит она. – Эту грязь можно смыть, но от тех слухов, что Даддель и Хикс распространяют о тебе по всему городу, уже никогда не избавишься!

Я не могу удержаться от смеха. Даддель и Хикс – отличное название для магазина спиртных напитков!

– Что они вообще здесь делают? – спрашиваю я.

– Барон считает этих двоих своими лучшими друзьями и очень хотел познакомить их со своей невестой.

– Да, но разве Каникла и Этци не должны лежать в своих постелях и поддерживать видимость болезни? Они уже целую неделю не посещают школу!

– О, ничего страшного, – отмахивается фея. – Директора это не интересует, она в отличном настроении. Как минимум с того момента, как я подала на ужин луковый суп. Она очень великодушно относится к внезапному выздоровлению твоих сестер. Ты уже говорила «Возблагодарим призраков»?

– Возблагодарим призраков, фея-крестная. То есть ты подала на ужин луковый суп, и он всем понравился?

– Да, – говорит моя фея. – Даже первому повару. Этот рецепт у меня от бабушки. Самое главное – добавить специальный ингредиент для чрезвычайных ситуаций.

– Неужели? – обеспокоенно спрашиваю я. – И что это за ингредиент?

– Это не должно тебя волновать. Лучше расскажи мне, что ты натворила.

– Я ничего не натворила.

– Вот как? А почему тогда ты выглядишь так, как выглядишь?

– Потому что…

– В городе были беспорядки, – всезнающим тоном помогает мне фея. – Это нам сказали солдаты. Из-за беспорядков нам не разрешили выйти из дома. Когда я спросила, все ли с тобой в порядке, солдаты заверили меня, что Его Высочество принц Перисал лично позаботится о твоей безопасности. Он это сделал?

– Гм… да. Задача слегка усложнилась тем, что мы оказались в центре беспорядков. Однако мы выжили, а два волшебника, которые охотились за мной, мертвы. Теперь нам необходимо убедить императора оставить меня в живых. Вот почему мы с Испе́ром прямо сейчас летим в Толовис, чтобы поговорить с ним.

– Ты хочешь говорить с императором? В таком виде?

Я пожимаю плечами.

– Я тоже не в восторге, но Испе́р говорит…

– Откуда он вообще взялся? Сначала бросает нас, потом вдруг возвращается? К тому же с целым войском солдат!

– Он все это время прятался в лесу, ожидая, когда наши враги выйдут из укрытия, чтобы проглотить наживку – меня. Таков был его план, но сегодня утром приманка набросилась на врагов, вызвав некоторую суматоху, которая, среди прочего, привела к тому, что Берт овдовел.

– Я не понимаю ни слова!

– Берт знает, что его жена мертва?

Моя фея в ужасе прикрывает рот руками. Видимо, не знает.

– Еще мы разбудили Короля-Призрака, – сообщаю я. – И представь себе, я видела призрак твоей бабушки! Я отведу тебя к ней, когда все это закончится.

– Ты говоришь какие-то непонятные вещи, дитя мое, – говорит фея-крестная. – Хочешь, я приготовлю вам чай?

Входная дверь открывается, и в нее заглядывает Испе́р, который кричит мне, что пора отправляться. Я быстро киваю.

– Увидимся послезавтра, моя любимая фея! – говорю я. – Призрачных желаний!

Я обнимаю ее и даже целую в щеку. По-моему, ей не очень-то приятно, потому что она довольно беспокойно трет рукавом свое лицо.

– Возблагодарим призраков! – отвечает она. – Будь вежлива с императором, слышишь?

И это говорит мне женщина, не так давно отхлеставшая сына императора по щекам.

– Я очень постараюсь, – заверяю я фею и бегу туда, где только что стоял Испе́р. – Кстати, твой фундук нас спас! – торопливо кричу я. – Спасибо тебе за него!

Машу рукой на прощание и осторожно закрываю за собой входную дверь.

Для меня остается загадкой, как Испе́ру удается так быстро выманить Львиное Сердце с крыши. Мой линдворм не любит незнакомцев и всегда прячется там, когда незнакомцы приходят в гости. Возможно, Испе́р шепнул ему имя Онклидамии или использовал какое-то заклинание – в любом случае Львиное Сердце с радостью позволяет сесть на себя сначала моему принцу, который потом затаскивает на спину дракона и меня.

Укутанная в объятиях Испе́ра и приятную порцию волшебного тепла, я лечу в звездное небо, красота которого отвлекает меня настолько, что минут на пять перестаю бояться императора и, словно маленький ребенок, начинаю верить в то, что все будет хорошо. И только когда удары крыльев Львиного Сердца становятся тише и ровнее, а мы пролетаем над Запретным Лесом, я осознаю, насколько измучена, чтобы выдержать еще одно приключение. Мой взгляд прикован к черному краю горизонта, за которым, кажется, тонут все звезды. Интересно, почему Испе́р, собственно, так спешит? Нам есть что терять?

– Есть вероятность, что прибудем слишком поздно? – спрашиваю я, и мои слова уносятся потоком ветра.

– Да, – отвечает он.

– Слишком поздно для чего? – продолжаю я. – Для нашего счастья? Будущего Амберлинга? Счастливого конца?

– Для идеального времени.

– Пожалуйста, выразись яснее.

– Мне нужно пять минут для разговора с отцом при свидетелях, чтобы он не смог напасть на тебя или возразить мне. Эти пять минут мы получим, если успеем на празднование годовщины четвертого тысячелетия третьей Кинипетской династии, которое начинается незадолго до восхода солнца. Церемония проходит в Кинипетской часовне, где никому не разрешается носить оружие или применять силу, потому что это священное место нашего мира. Вот почему мой отец входит туда только тогда, когда этого требует официальный повод.

– Но колдовать-то можно?

– Нет. Колдовство запрещено смертной казнью. Так что, пожалуйста, не колдуй, когда мы туда войдем.

– Но я не могу контролировать свои силы. Пару недель назад даже не подозревала, что они у меня есть.

– Когда почувствуешь странные покалывающие ощущения, подумай о пудинге. В детстве я всегда так делал, когда боялся, что могу случайно сотворить магию в Кинипетской часовне.

– О пудинге?

– Ну или еще о чем-нибудь, ты же любишь есть. Мне это всегда помогало.

– Предположим, мы не доберемся до этой жуткой часовни вовремя…

– Мы справимся, потому что Львиное Сердце будет лететь к Онклидамии и потому не станет медлить.

Должно быть, мой линдворм действительно понимает, о ком мы говорим, потому что по его телу тут же пробегает радостная дрожь.

– Разве для него это того стоит? – кричу я Испе́ру, еще крепче прижимаясь спиной к его груди и поворачивая к нему голову. – Я имею в виду, будет несправедливо, если…

– Да! – прерывает он меня. – Мой брат в отчаянии, потому что она уже трижды пыталась вырваться из своей конюшни и улететь в Амберлинг.

– Как здорово.

– Ну, у Пери на сей счет другое мнение.

– Ты до сих пор называешь его так?

– Старая привычка.

– Как твой отец отреагирует на мое появление?

– Постарайся немного поспать. Я крепко держу тебя, так что ты не упадешь.

– Я не смогу уснуть. Давай, скажи мне: как он отреагирует?

– Сначала рассердится, а когда я скажу ему, кто твой отец, проявит враждебность. Попытается нагнать на тебя страху.

– И что мне тогда делать?

– Думать о пудинге.

Я пытаюсь представить, что судорожно думаю о пудинге, стоя лицом к лицу с внушающим страх императором, но это отчего-то усыпляет меня. В следующий раз, когда смотрю на горизонт, нижнюю границу неба окаймляет розовая полоса.

Глава 25

Конечно, я понимаю, что Толовис – большой город, но море крыш, над которым мы пролетаем на рассвете, взрывает мои прежние представления. Наш королевский город по сравнению с ним – крестьянская деревня не только потому, что там живет гораздо меньше людей, но и потому, что наша архитектура безобидна, обозрима и миловидна против огромных зданий, которые иногда занимают целые улицы. Здесь существуют огромные павильоны, в которых замок нашего короля мог бы разместиться трижды, а на их крышах можно проводить скачки или несколько базарных дней одновременно.

Чем дальше мы продвигаемся в глубь города, тем плотнее стоят дома и тем теснее становятся дороги. Мы летим уже довольно низко, когда я замечаю сопровождающих верховых летающих животных вокруг нас. Вдалеке вижу освещенный императорский дворец, возвышающийся над обычными домами, но едва замечаю его великолепие, как Испе́р опускается еще ниже, – мы направляемся к большой площади, которая открывается в густо застроенной старой части города.

Стоит очень раннее утро: солнце еще не взошло, фонари горят, а улицы утопают в темных тенях, но площадь полна людей. Львиному Сердцу только и остается, что приземлиться в переулке, освобожденном огромным отрядом солдат. Когда мы спускаемся вниз, меня ослепляет свет и мерцание молний, поэтому я даже не осознаю, что со мной происходит. Испе́р уже спрыгнул и протягивает мне руку. Я двигаю окоченевшими конечностями и сползаю на землю.

– Нам нужно торопиться, – кричит мне Испе́р. – Всегда держись рядом со мной, предоставь разговоры мне и…

– Думай о пудинге.

– Точно, – смеясь, говорит он.

Раздражающее мерцание и вспышки света никак не прекращаются, но мои глаза настолько привыкают к этому, что я распознаю, откуда они исходят: люди, которых солдаты держат на расстоянии, создают огни своими руками или с помощью волшебных свечей, и всякий раз, вспыхивая, их свечи ярко освещают Испе́ра. И меня – грязное, слегка хромающее, дико растрепанное пугало в рваной одежде. Мы достопримечательности!

Что ж, отлично, я в восторге.

Но у меня нет времени стыдиться своей внешности. Испе́р движется в быстром темпе, и я пытаюсь не отставать от него, не теряя при этом равновесия. Не так-то просто, знаете ли, скакать по брусчатке на глазах любопытной толпы, когда всю ночь провела верхом на линдворме, а днем успела заработать кучу синяков и ссадин в изнурительной борьбе со всякими мерзкими злодеями. Но я стараюсь изо всех сил, даже когда мы поднимаемся по ступенькам к так называемой часовне, которую я представляла себе маленькой и идиллической. Но на самом деле она представляет собой огромное круглое здание с куполообразной крышей, охраняемое магами и солдатами, вооруженными до зубов. И впрямь священное место, сразу видно.

Я воздерживаюсь от высказывания своих саркастических мыслей вслух, тем более что Испе́ру и так достается: он то и дело что-то выкрикивает или успокаивает кого-то из внушающих страх и отчасти даже не похожих на обычных людей стражников.

– Нет, у нас нет времени! – кричит он внушительному гиганту с рогами. – Речь идет о будущем Империи. Мне нужно к императору. Сейчас!

– Твой отец будет рад, что ты все-таки успел к празднованию юбилея, – глубоким голосом и очень душевно отвечает великан. – Но постороннего человека впустить в часовню мы не можем.

По тому, как рогатый человек обращается к наследному принцу на «ты», я делаю вывод, что великан занимает при дворе довольно высокое положение. Вероятно, знает Испе́ра с малых лет, возможно, они даже дружат: доверительный, хотя и несколько напряженный тон наводит меня на это.

– Незнакомый человек не носит оружия и не будет колдовать, – отвечает Испе́р. – Я ручаюсь за нее.

– Мне очень жаль, что…

Испе́р не ждет, что скажет рогатый человек: он, к моему ужасу, обнажает свой меч. В то же время он применяет магию, которая проявляется в ярком белом свете, который внезапно окружает нас и от которого отступают все, кто стоит у нас на пути.

– Я знаю, что делаю! – выкрикивает Испе́р стражникам, причем так резко, что я едва узнаю его. Не дожидаясь реакции, он тянет меня вперед, мимо человека с рогами, который крайне скептически сторонится белого света, который нас окружает.

Когда мы достигаем большой двери, ведущей в часовню, Испе́р бросается на нее плечом, и та с оглушительным грохотом распахивается. Вспыхивают многочисленные огни, разнообразные краски, что предполагает выброс значительного количества магии, и на лицах стражников, наблюдающих за этим зрелищем с благоговением и беспокойством, появляется тревога. Ненадолго этот мужчина кажется мне жутким. Почему я не нашла себе обычного, нормального парня?

Но для раскаяния уже слишком поздно. Когда мы врываемся в часовню, Испе́р прекращает всякое колдовство, чтобы не нарушать запрет, который якобы карается смертной казнью.

Громкое пение, доносившееся до нас на входе, постепенно затихает, пока мы продвигаемся через ряды скамеек к площадке в центре круглого здания. И когда мы останавливаемся перед ступенями, ведущими к трону, затихает даже мощный звук органа, который еще секунду назад заставлял вибрировать воздух часовни.

Император уже давно не сидит на этом троне: он вскочил и смотрит на нас сверху вниз, словно разгневанный Бог грозы. Люди – их, быть может, около двух тысяч, – сидят, тесно прижавшись друг к другу, на скамьях, выстроившихся ровными рядами, и едва осмеливаются дышать. Все они без исключения очень дорого и нарядно одеты, как наш король в особых случаях, и это делает контраст с моими почерневшими от сажи тряпками еще более разительным. Но что поделаешь. Если я переживу все это и мне не придется гнить в императорской темнице рядом с камерой Вайдфарбера, – уже хорошо.

– Надеюсь, ты можешь предоставить мне вескую причину для этого! – выкрикивает Бог грозы, он же император. В этом месте ему нельзя использовать силу или магию, но мне кажется, что стены часовни сотрясаются от одной только мощи его голоса. Под «этим» он подразумевает меня. Как обычно называют животное, обнаруженное наполовину разложившимся где-то под кухонным шкафом, и которое теперь нельзя отнести к какому-либо виду. Если бы я окончательно не потеряла присутствие духа, громко бы сказала Испе́ру: «Как ты позволяешь ему так разговаривать со мной?» Но сейчас речь идет о жизни и смерти – о моей жизни и смерти, – поэтому я послушно молчу.

Оставив всю свою грубость за пределами часовни, Испе́р говорит со своим отцом совершенно спокойно и мягко:

– Если ты меня выслушаешь, – просит он, – я приведу тебе сразу несколько веских причин. Помимо этого, я ожидаю, что ты поверишь мне и поймешь, что я не стал бы так легкомысленно прерывать столь важную церемонию.

Император фыркает, но у меня создается впечатление, что Испе́ру удалось нанести правильный, хотя и небольшой удар, что выражается в том, как император медленно опускается на свой трон. В то же время он буравит меня взглядом так, словно само мое существование отдается мучительной болью у него в животе. Он хочет избавиться от меня, полностью вычеркнуть из своей жизни, но порядочность и доверие к решениям сына мешают ему это сделать. Пока Испе́р не закончит говорить. Надеюсь, он все скажет правильно.

Едва подумав об этом, мне становится как-то не по себе. Гул под ногами и тихий звон в голове невольно заставляют меня искать призраков и даже лазейки, которые могли бы вывести меня отсюда в Царство призраков. Я ничего не могу обнаружить, зато замечаю, как Испе́р бросает на меня предостерегающий взгляд.

Ах да, пудинг! Нужно думать о пудинге. Боже мой, надеюсь, я не успела использовать ненароком какие-нибудь чары. Я пристально смотрю в пол, пытаясь представить себе карамельный пудинг, который при тщательном помешивании сгущается в котле и становится все более и более кремообразным. Он булькает, пускает пузыри, его сладкий аромат проникает мне в нос. Пузырь растет, но тут я слышу, как Испе́р называет мое имя – пузырь быстро делает «Пам!» и весь воображаемый пудинг тут же растворяется в воздухе.

– Дорогой отец, ты, конечно, помнишь, Клэри Фарнфли из Амберлинга? Я много тебе о ней рассказывал.

О нет, он говорит что-то не то. Когда я решаюсь поднять взгляд и посмотреть на императора, мое сердце начинает колотиться и замирает от ужаса. Все, чего этот человек хочет – это стереть меня в порошок магической молнией!

– К сожалению, должен признаться, – продолжает Испе́р, – что мне не удалось убить твоих врагов. Ни древних волшебников, которые разжигали восстания, ни того, кого зовут «дитя из пепла». Однако теперь я, по крайней мере, знаю, кто он.

– И кто это? – кричит император. Руками крепко сжимает подлокотники трона, потому что в противном случае ему просто некуда было бы девать свою силу. Не удивлюсь, если под его пальцами древесина просто расколется. – Назови мне его имя!

– Все по порядку, – отвечает Испе́р. – Я знаю и то, как зовут мятежников, я их разоблачил.

– Тогда почему ты здесь? – кричит император. – Почему приводишь сюда эту провинциальную девушку, вместо того чтобы исполнять свой долг и убивать моих врагов?

– Я не могу их убить, потому что они уже мертвы.

Император ошеломлен, как и публика, не ожидавшая такого поворота событий. Если до этого в часовне царила мертвая тишина, то теперь я слышу тихий шепот и шуршание тканей, потому что гости церемонии украдкой ерзают на своих скамьях.

– Они мертвы? – недоверчиво переспрашивает император.

– Да, – говорит Испе́р. – Я выследил двух волшебников в замке короля Амберлинга. Один из них уже был ранен. Мне пришлось оставить его, чтобы напасть на ведьму, которая веками возглавляла сопротивление. Я сразился с ней и тут неожиданно получил поддержку. Кто-то убил раненого колдуна прежде, чем он стал опасен для меня.

Испе́р замолкает, что на данном этапе истории крайне неприятно. Любому человеку, даже императору, захочется узнать, кто убил этого колдуна. Да даже я, черт возьми, хочу это знать! Хотя мне эта история известна, но я, несомненно, рассказывала бы ее иначе, нежели Испе́р.

– Я почти не заметил, что колдун мертв, – после долгой паузы продолжает Испе́р. – Потому что я был занят тем, чтобы загнать ведьму в угол и уничтожить ее очаги. Когда погас последний очаг, ведьма сбежала. Только тогда я увидел, что колдун, с которым ты тщетно сражался десятилетиями, лежит мертвым на земле, а рядом с ним – дитя из пепла, от руки которого маг и погиб.

– О чем ты мне тут рассказываешь? – раздраженно спрашивает император. – Ты утверждаешь, что дитя из пепла убило кого-то из своих?

– Дитя из пепла стоит на той же стороне, что и я, – отвечает Испе́р. – На стороне мира. Я искал. Я нашел дитя из пепла, и мы с ним пришли к пониманию. Если помнишь, даже Король-Призрак не был твоим открытым противником. Ты просто хотел убить его, чтобы ослабить своих врагов.

Император морщит лоб, уголки его рта опускаются вниз, и правитель агрессивно подается вперед.

– Где ведьма, которой ты позволил сбежать? – спрашивает он. – Почему ты не преследовал ее?

– Мне не нужно было преследовать ее, – отвечает Испе́р. – Я понимал, что рано или поздно ведьма вернется, чтобы перетянуть дитя из пепла на свою сторону. Когда ведьма выследила нас, мы сражались бок о бок – дитя из пепла и я. К сожалению, я заметил, что силы мои ослабевают. Я боролся, но, когда ведьма превратилась в рыночную торговку, которая чуть не убила меня в детстве, меня охватила паника. Все кошмары, которые преследовали меня с тех пор, сбылись.

Что-то человеческое сквозит в чертах лица императора. Он встревожен. В нем проявляется отец – человек, который слаб, потому что любит своего ребенка. Кошмары преследуют не только Испе́ра, но и императора. Мне хватает одного взгляда на этого могучего правителя, чтобы понять: это покушение на его беззащитного ребенка было худшим из всего, что случилось с этим сильным, повидавшим множество боев человеком за всю жизнь. Возможно, у императора даже увлажнились глаза, но такой мужчина, как он, никогда не позволит себе поддаться слабости. И чтобы противостоять ей, он начинает ругаться:

– Почему ты в одиночку подвергаешь себя такой опасности? Я приставил к тебе своих лучших магов, глупый, легкомысленный мальчишка! Неужели ты думаешь, что я поручил бы тебе это задание, зная, что ты станешь в одиночку сражаться с самым опасным врагом Империи?

– Я был не один, – отвечает Испе́р. – Дитя из пепла стало моим союзником. Когда я испугался и потерял над собой контроль, оно нанесло удар. Используя магию, которую мы с тобой никогда не поймем, дитя из пепла сокрушило нашего врага. Ведьма, которая хотела убить твоего сына, мертва! Навеки!

Сначала император неподвижно восседает на своем троне, словно окаменев. Затем – сначала тихо, а потом все громче, – из его груди вырывается глубокий вздох. Он расслабляется. Новости хорошие, они лучше, чем ожидалось. Он почти готов простить Испе́ру мое присутствие. Но только почти.

– И где сейчас дитя из пепла?

– Согласен ли ты, мой мудрый отец, не превращать дитя из пепла в своего врага? Что было бы разумнее заключить с ним договор, дабы извлечь выгоду из его сил? Тем более он хочет мира, как и его отец когда-то, до того как ты попытался убить его?

– Он может говорить все что угодно! – ворчит император. – Я не знаю, чего хотел, а чего не хотел Король-Призрак, но поступки его подданных говорили злобным скверным языком, на который мне приходилось реагировать. Кроме того, я не могу себе представить, чтобы дитя из пепла хотело дружбы с убийцей своего отца.

– К счастью, Король-Призрак не мертв, а следовательно, нет никакого убийства. Откусив от ядовитого яблока, он долгие годы провел в мертвом сне, от которого его освободило дитя из пепла. Я лично встретился с Королем-Призраком в призрачном времени, и он заверил меня, что не станет претендовать на мирские царства. В качестве своего посла он отправил к тебе своего ребенка в надежде, что после всего ты отнесешься к ней с должным уважением.

К ней. Император не дурак. Если раньше он смотрел только на своего сына, поскольку его невероятные новости завладели всем вниманием правителя, теперь его взгляд медленно перемещается в мою сторону: к оборванной, грязной девушке, которую его сын без разрешения привел в часовню.

– Да, это она! – восклицает Испе́р. – Она спасла мне жизнь, спасла Империю от великого зла, и она – ведьма, которая может стать очень опасной для нас во имя своего отца. Но ей это неинтересно. Она хочет мира, как и я. Кто или что сможет навредить нашей Империи, если дитя из пепла и сын императора Кинипетской Империи объединятся? Я не имею в виду никаких других связей, кроме брачных уз. Прошу тебя, отец, внимательно посмотри на Клэри Фарнфли еще раз и скажи, даешь ли ты мне свое благословение?

Настроение в переполненной часовне резко меняется. Гости на скамьях встают, чтобы рассмотреть меня поближе, и несмотря на то, что они такие шикарные, я замечаю, с какой настойчивостью они толкаются. Существо, которое внезапно привлекает к себе жгучее любопытство всех этих великолепных людей, к сожалению, до сих пор выглядит как таракан, которого только что выловили из мусора. Воистину, всегда мечтала о таком появлении!

Чтобы не провалиться от стыда сквозь землю, я лихорадочно думаю о пудинге и смотрю на императора, который послушно выполняет просьбу сына и еще раз внимательно рассматривает меня. Уголки его глаз чуть дергаются, он отклоняется чуть дальше, а пальцы, до этого обхватывавшие подлокотники трона, вдруг игриво стучат по дереву.

– Клэри Фарнфли, – медленно произносит он. – Так значит, ты и есть знаменитое дитя из пепла?

– Я предпочитаю, чтобы меня называли Золушкой, – отвечаю я. – И если Ваше Высочество пожелает узнать от меня, все ли происходило в точности, как описал принц, я подтверждаю: да, каждое его слово – правда. Мой отец отправил меня в Толовис, потому что хочет заключить мир. Невзирая на все, что произошло.

Император задумчиво кивает.

– И теперь ты хочешь, чтобы я позволил тебе выйти замуж за моего сына?

– Я прибыла в Толовис как посол, а не проситель, – жестко отвечаю я. – Только дурак откажется от предложения, сделанного наследным принцем императору. Однако из уважения к отцу сын сформулировал свою просьбу гораздо более дружелюбно, чем это сделала бы я.

Это дерзко, но Испе́р заявил, что я спасла Империю и наследника ее престола, поэтому я осмеливаюсь дать волю своему неудовольствию. И я, конечно, не стану кланяться, даже если император еще десять минут будет осматривать меня таким удивленным и мрачным взглядом.

– Дитя из пепла, – говорит он наконец в мертвой тишине часовни, – и как бы ты ее сформулировала?

– Ну хорошо. – Я глубоко вздыхаю, потому что мне приходит в голову такое, чего я говорить не хочу. – Я бы, конечно, объяснила императору, как я горжусь, но совсем не обижаюсь, что для него – великое счастье, потому что в противном случае с таким трудом достигнутый мир снова оказался бы на грани. Кроме того, я бы упомянула, что считаю ядовитые яблоки чрезвычайно трусливым оружием, особенно если использовать их из жажды мести, что редко свидетельствует о разумности и дальновидности. В конце концов, оказалась бы настолько самонадеянна, что ожидала бы услышать слова благодарности. Домашняя муха не может судить, кому обязана своей жизнью, когда ее выпускают на свободу, но мудрый правитель узнает друга в беде и дает понять, как ценит его!

Император приподнимает брови. Я не знаю, что заставляет меня провоцировать самого могущественного человека в мире таким образом, но не могу унять свое обостренное чувство справедливости, не предав саму себя. В такие моменты забываю о страхе, что, возможно, не очень хорошее качество для той, кто однажды может стать императрицей. Но я не хочу быть императрицей. Я просто хочу выйти замуж за сына императора, а это совсем другое дело.

– Клэри Фарнфли, – говорит император голосом, который разносится по залу, словно удары тяжелого колокола. – Ты смеешь обвинять меня, императора, в том, что я вел себя неадекватно по отношению к тебе?

Это вопрос. Очень страшный вопрос, но даже такие вопросы заслуживают ответов.

– Да, – отвечаю я, – смею.

– Если это так, – угрожающе молвит он, – то нам предстоит еще много неприятных споров. Но на сегодня ты, в порядке исключения, получишь свое: спасибо, Клэри Фарнфли. Спасибо, друг, который пришел на помощь в беде.

Ряды скамеек будоражит возбужденный шум, будто я достигла чего-то экстраординарного.

– Он поблагодарил, – шепчут там. – Он сдался!

Однако император еще не закончил. Он смотрит на своего сына, и тот отвечает ему взглядом с редким проблеском надежды в мрачно-голубых глазах. Мне кажется, я никогда не видела Испе́ра таким освобожденным от всех теней внутри него.

– Настоящим, – громогласным голосом провозглашает император, – наследный принц Кинипетской Империи и Клэри Фарнфли, уроженка Амберлинга, дочь Короля-Призрака и дитя из пепла получают мое благословение на брак.

Это нереально. Я слышу, как знатные гости украдкой привстают со скамей, чтобы получше рассмотреть будущую невесту наследного принца. Однако эти люди прекрасно воспитаны. Более неуместного, чем шум и ненавязчивая борьба за возможность лучше рассмотреть наследного принца и его невесту, они себе не позволяют. Тем более что император встает и, раскинув руки в стороны, велит гостям успокоиться, что те и делают, причем удивительно быстро. Какое-то время еще слышны тихие шорохи и шепот, но потом тишина становится безусловной.

– Занимай свое место! – говорит император Испе́ру. – Для лишних разговоров у нас еще будет время сегодня вечером. Я жду вашего присутствия на балу Тысячи Часов.

Испе́р бросает на меня взгляд, который означает «продержись еще немного», и мимолетно целует мои растрепанные волосы. Затем осторожно подталкивает меня к первому ряду скамеек, где гости поспешно сдвигаются, чтобы я могла сесть. Сам он подходит к маленькому пустому табурету, который до сих пор сиротливо стоял рядом с троном императора. Когда он занимает свое место на этом табурете, снова раздается органная музыка. Ее мощный звук заполняет всю часовню, и гости начинают петь хором.

Я медленно откидываюсь на спинку скамьи, желая немного расслабиться, когда мой сосед по скамейке наклоняется ко мне и между двумя строфами шепчет мне на ухо:

– Предупреждаю тебя. Одно лишь слово тому, кого это не касается, и ты получишь себе врага на всю жизнь.

Я испуганно смотрю в сторону и вижу… лицо Испе́ра! У моего соседа распущенные локоны, но мой принц никогда не носит на публике волосы подобным образом. К тому же на коже этого мужчины нет ни единого шрама, но других различий я не могу разглядеть при всем своем желании.

Даже его мимика кажется мне удивительно знакомой. Он ухмыляется мне, продолжая невозмутимо произносить слова песни, будто не излучал угрозы, которая так смущает меня. Что он вообще имеет в виду? Чего я не должна рассказывать?

О, горе! Теперь до меня доходит: он узнал меня! Он знает, что я – та, кто при помощи блуждающего взора проникла в его спальню и увидела то, что должно оставаться личным делом каждого.

– Прости, – виновато шепчу я. – Это произошло случайно.

– Мне все равно, до тех пор пока ты молчишь, – тихо говорит он. – Можешь рассказать моему брату, потому что он знает меня лучше, чем я сам, но больше – никому. Я могу на тебя положиться?

Я киваю, все еще чувствуя себя неловко, но для принца, которого я раньше считала Перисалом, вопрос, по-видимому, закрыт.

– Красивая прическа, – говорит, одарив меня улыбкой, на которую я отвечаю тем же. – Так носят в Амберлинге?

После этих слов он отводит взгляд и, находясь в более приятном настроении, – намного преданнее, чем раньше, – исполняет песню, восхваляющую Кинипетскую династию, не обращая на меня внимания, что позволяет мне выдохнуть.

Остаток праздника я провожу в молчании и в состоянии изумления. Не могу поверить, что нахожусь здесь. Я не могу поверить в то, что произошло со мной за последние два дня. Но это правда: император поблагодарил меня, и я могу выйти замуж за его сына. Что, кстати, таит в себе некоторые трудности, потому что я не планирую однажды занять трон. Это меня не устраивает. Но об этой проблеме я позабочусь позже.

Громкий колокольный звон возвещает об окончании торжества. Я чувствую себя слегка застигнутой врасплох, когда принц без шрамов хватает меня за запястье, едва я встаю.

– Держись рядом со мной! – призывает он меня. – Поняла?

А потом он любезно, но целеустремленно ведет меня сквозь толпу гостей, не позволяя ни единому человеку ни обратиться, ни приблизиться ко мне. Я понимаю, куда ведет наш путь, только когда обнаруживаю в тени огромной скульптуры воина с крыльями своего бывшего и будущего жениха.

– Спасибо! – говорит Испе́р своему брату.

– Мне было приятно, – отвечает тот, отпуская мое запястье и вытирая пыль.

– Мы сделали это, – сообщает мне Испе́р и ведет вниз по лестнице к хранилищу, где находятся высеченные в камне изображения умерших императриц и императоров. Мы не одни – хранилище контролируется несколькими стражниками, но Испе́ру все равно. Так, словно мы находимся у меня дома в башенной комнате, он пылко обнимает меня и дерзко целует.

Мои колени подгибаются от волнения, и я осознаю, что, возможно, теперь по замку будут гулять истории о том, как наследник престола целовал измазанную грязью девушку в лохмотьях в семейном императорском склепе. С другой стороны, наследник престола также обильно измазан в саже, а некоторые части его одежды больше похожи на ветошь. Получается, он при этом выглядит как герой, а я – нет? Или эта разница существует только в моих тревожных мыслях?

Вероятно, последнее, потому что ни одно чистое платье не польстило бы мне больше, чем осознание тех приключений, что мне удалось пережить. То, что я испытала, – красочно и ошеломляюще, и оно окутывает мою кожу, как теплый, покалывающий ветерок. Я преданно отвечаю на страстный поцелуй. Любовь, которую он источает, делает меня безупречной.

Глава 26

Я думала, что достаточно хорошо знаю своего будущего мужа, но следующие несколько часов рассказывают мне о нем больше, чем он когда-либо открывал сам. Должно быть, он специалист в том, чтобы передвигаться через Толовис неофициальными путями, не замеченный никем, кто входил бы в официальную стражу императора.

Часовня, в которой проходили юбилейные торжества четвертого тысячелетия третьей Кинипетской династии, находится примерно в получасе ходьбы от дворца. Однако наш путь не проходит по обычным улицам, что проложены вне зданий. Мы проходим через подвалы, кладовые, одинокое маленькое кладбище, пустынный туннель, галерею картин, подземный архив, комнаты без окон с хранящимися сокровищами и винный погреб. Откуда мы поднимаемся по лестнице и оказываемся в залитой солнцем прачечной.

Слуги не удивляются появлению Испе́ра: они, похоже, привыкли, что он входит во дворец таким образом. И только украдкой посматривают на меня, когда думают, что это остается незамеченным Испе́ром.

Императорский сын рука об руку со мной пересекает несколько подсобных помещений, где люди прилежно занимаются своей работой, и, пройдя через дверь с табличной «Не открывать!», мы выходим на великолепную лестницу, нереальные размеры которой поражают мое воображение.

Портреты прежних императоров занимают стены лестничных пролетов на протяжении двух этажей, и в отличие от любовно украшенных геройских портретов героев в замке моего собственного короля, эти изображения выглядят пугающе реалистичными. Как если бы прежние императоры смотрели на меня живыми строгими глазами – изучали, заглядывали в душу и вызывали на бой.

– Эти картины заколдованы? – испуганно спрашиваю я.

Испе́р смеется надо мной.

– Думаешь, мои предки увековечили в этих картинах свои души, чтобы пугать маленьких девочек?

– А раньше ты говорил, что я великая героиня.

– Так и есть.

– Но мне эти портреты и впрямь кажутся пугающими. У тебя тоже есть такой?

– Пока нет.

Он видит, как это «пока нет» смущает меня, и тянет за собой дальше.

– Это просто символы, – говорит он. – Огромный замок, высокие стены, золотые потолки, устрашающие картины. Кинипетская династия – это лишь идея, а символы гарантируют, что эта идея будет понята каждому.

Он пытается сгладить впечатление, но это не помогает. Я невероятно поражена этими претенциозными символами и прохожу свой путь через замок, озираясь по сторонам и запрокидывая голову, чтобы впитать как можно больше впечатлений. Сейчас мы шествуем по коридору шириной с бальный зал, а его искусно расписанный потолок настолько высок, что мне интересно, как персонал зажигает великолепные люстры, увешанные кристаллами и драгоценными камнями, которые свисают с потолка на равном расстоянии друг от друга. Ни одна из лестниц, которые мне доводилось видеть раньше, и вполовину не такая высокая!

– Здесь, кстати, сильные сквозняки, – говорю я. – Зимой такие огромные и высокие помещения очень непрактичны.

– Это правда.

– А где лестница?

– Какая лестница?

– Кто-то же должен подняться по лестнице и зажечь тысячу свечей в этих высоких люстрах.

– Ах, это!

Он снова посмеивается надо мной и довольно незаметным движением руки поджигает фитили люстры, висящей прямо над моей головой. Заинтригованная, я застываю на месте. Все свечи горят – почти все.

– Одной не хватает! – удовлетворенно констатирую я.

Еще один жест – и пламя гаснет.

– Персонал обычно зажигает одну свечу за другой, – объясняет он мне и продолжает: – Эти люстры служили мне для упражнений, когда я был ребенком. Пять свечей за раз, десять, сто. В какой-то момент мне удалось научиться зажигать все свечи в зале.

– Сразу?

– Да. Но всегда одного огонька не хватает, как и раньше. Никто не идеален.

– Мне кажется, тут кроется обман. Словно это не настоящий огонь.

– Тут ты права. Огонь, зажженный традиционным способом, несет в себе древнюю магию и поэтому намного сильнее. В нем больше жизни, но мы, современные волшебники, променяли качество на скорость. Все стало проще, но не обязательно лучше.

В какой-то момент мы покидаем бесконечный коридор, он же – суперсимволичный и крайне помпезный бальный зал, и поднимаемся по небольшой лестнице, пока не достигаем этажа с покатым потолком.

– Эти комнаты – остаток старого здания, которое было поглощено новым дворцом, – поясняет Испе́р. – Мой отец ненавидит это архитектурное несоответствие и хотел бы убрать его, но в детстве я выбрал эти комнаты в качестве своей любимой игровой площадки, а после нападения они стали моим убежищем. Ради меня он согласился оставить их такими, какие они есть, и со временем я окончательно сюда переехал.

Он открывает дверь, и я снова ошеломлена – на этот раз от восторга. Здесь у меня легко получилось бы забыть, что нахожусь во дворце императора, потому что комнаты маленькие, с покатыми крышами и уставленные старинной мебелью. Несомненно, каждая деталь здешней обстановки очень ценна, но все выглядит скромно и не производит впечатление кричащей роскоши.

Половицы скрипят под нашими шагами, солнце окунает деревянные балки под крышей в теплый золотистый свет. Я подхожу к одному из окон в виде остроконечной арки и вижу обнесенный стеной сад, укрытый тонким снежным покровом.

– Сад тоже находится под моей защитой, – произносит Испе́р. – Раньше его возделывала старушка, которая часто присматривала за мной. После того как она умерла, я взял с отца обещание, что мне разрешат распоряжаться садом, пока я жив. Всегда считал, что в этом саду свершаются чудеса, которых мы, современные люди, не видим. Возможно, их сможешь увидеть ты: когда закончится зима и все начнет цвести.

На глаза наворачиваются слезы. Я так безудержно жду весны! Но трогает меня не это. Скорее, ошеломляет то, что я вдруг окончательно понимаю, почему влюбилась в этого мужчину. Я не ослепла от желания, не пала жертвой древней магии, когда отдалась ему, но нечто таинственное и неприметное, как этот старый, заснеженный сад, залитый солнечным светом, привело меня к нему. Мы связаны историей из глубины миров и только начинаем ее изучать.

* * *

Не знаю, когда в последний раз я спала так крепко и безмятежно. В его объятиях, в его личной Империи, я бродила во сне по цветочным лугам вместе с Королем-Призраком и матерью, которые разговаривали со мной на непонятном языке. Но я все равно их понимала. Потом летала над морем в облике птицы, высматривая внизу корабли.

– Что мне делать? – слышу я застенчивый девичий голос. – Она никак не просыпается.

– Нам ни в коем случае нельзя ее пугать, – отвечает голос более старшей женщины. – Она – опасная ведьма.

– Тогда нам лучше позвать принца!

– Но его сейчас нет во дворце, и его приказ был однозначным: «Если она не проснется до пяти часов дня, разбудите ее».

Я открываю глаза и вижу, как девушка и пожилая женщина отступают назад, будто я опасный хищник. Пытаюсь улыбнуться, но это совсем не просто, учитывая, что я еще не до конца проснулась. Когда у меня все же получается, женщины с явным облегчением отвечают мне глубоким книксеном.

– Его Высочество принц Перисал просил разбудить вас, леди Фарнфли из Амберлинга, – сообщает мне пожилая женщина. – Мы должны отвести вас к служанкам императрицы, чтобы они сделали свою работу.

– Какую работу?

Женщины смущаются. Наконец молодая девушка осмеливается заговорить:

– Сегодня вечером состоится бал Тысячи Часов. Все хотят взглянуть на леди, на которой собирается жениться наследный принц.

– Ах вот как, – выдыхаю я, вспоминая свое состояние. Мы с Испе́ром легли в постель сразу же, как оказались в этой комнате. Мне даже в голову не пришло попросить таз для умывания или принять ванну. Мне было все равно.

Я делаю вид, что собираюсь встать с постели, но медлю с многозначительным выражением лица. К счастью, обе женщины понимают его правильно. Они послушно поворачиваются ко мне спиной, пока я высвобождаю свое тело из-под одеял и надеваю свои тряпки. Усталость и боль в мышцах, которые так мучили меня вчера, в конце концов утихли, но тело сопротивляется любым усилиям и волнениям. Вот бы вернуться обратно в постель и поспать еще!

За окнами замка уже стемнело. Я вижу, как в свете луны мерцает снег, но у меня не так много времени, чтобы смотреть в окна, потому что служанки снова делают глубокие реверансы и представляются, как Илси и Розамунда. Я едва удерживаюсь от того, чтобы протянуть им руку и сказать: «Очень приятно, я Клэри». Тогда я невольно задаюсь вопросом, почему так много женских романов затрагивают тему социального роста. Кажется, мысль о том, что я не могу вести себя в этом месте так, как привыкла вести себя всю свою жизнь, вызывает у меня дискомфорт.

Илси и Розамунда ведут меня через дворец – разумеется, секретными маршрутами – пока мы не добираемся до впечатляющих покоев императрицы. Там меня ждет целый штат мастериц, которым поручено вылепить из потрепанного пугала невесту будущего императора.

Мне совсем не нравится, что совершенно незнакомые люди моют меня в ванне, а затем передают бесчисленному множеству рук, которые распутывают и причесывают мои волосы, обрабатывают тело мазями и магией, подстригают ногти, замазывают косметикой все шишки, шрамы и пятна на коже, используют измерительные ленты для фиксации размеров всех моих округлостей и безжалостно выщипывают брови. Я могла бы воспротивиться этому, но считаю, что, если судьба толкает тебя в объятия наследному принцу, следует быть готовой на компромиссы.

Время стремительно течет, а я смотрю на стрелки часов с ноющими ногами и больной спиной, потому что стою совершенно неподвижно в гардеробной, пока прямо на мне шьют платье, в котором, кажется, вообще невозможно ходить. Юбка заполняет гардеробную; регулярно раздаются крики, потому что кто-то то и дело наступает на тонкую кремовую ткань или на дорогие белоснежно-белые помпоны, пачкая их. Как им только могла прийти в голову мысль надеть на меня платье из такой ткани, которую нужно содержать в идеальной чистоте? Дитя из пепла не сделает и трех шагов – а это великолепное платье уже будет испорчено.

Внезапно все занятые мной люди вздрагивают и застывают, словно их кто-то остановил. Я с тревогой размышляю, не применила ли незаметно для себя какого-то заклинания, но тут слышу скользящую по полу тяжелую ткань, и этот звук приближается ко мне. В зеркале вижу, что в комнату вошла императрица, которая теперь изучающе рассматривает меня.

– Да, – говорит она. – Думаю, это соответствует ожиданиям моего сына.

Я уже однажды видела императрицу, когда она незаметно смешалась с гостями на моей свадьбе. Сегодня она выглядит гораздо напряженнее и старше, чем полгода назад. Ее кожа тускла какой-то нездоровой зеленоватой бледностью, а веки испещрены морщинами, которые не может скрыть даже плотный слой косметики.

– Не стоит смотреть на меня с таким ужасом, – говорит она, изучая мой взгляд в зеркале. – Это все бремя годовщины. Завтра мне станет лучше.

Она делает движение рукой, и все люди, которые были заняты моими платьем и волосами, торопливо покидают комнату.

– Ну что опять за представление, – говорит мне императрица. – Мне всегда кажется, что я выгляжу идеально, а они обязательно будут продолжать свою возню еще целый час. Тебе нравится?

Я смотрю в зеркало, впервые освобожденная от того, чтобы кто-то ползал передо мной на коленях, стоят на табурете позади, дергал или тянул за мои волосы или смиренно умолял стоять на месте смирно. Платье кажется мне слишком красивым, чересчур изящным, непомерно ценным, но в остальном все подходит: простая прическа, мое собственное сдержанно накрашенное лицо, никаких вычурных украшений.

– Да, – отвечаю я императрице. – Я узнаю себя.

– Этого и хотел мой сын. «Она не любит пышности, хвастовства и игр в прятки, – говорил он. – Позаботься о том, чтобы она осталась похожа на себя, когда ступит в бальный зал, и никаких драгоценных булыжников!» Так что я перерыла все свои шкатулки с драгоценностями и нашла вот это! – Императрица показывает мне тонкую серебряную цепочку, на которой висит маленький черный камень, похожий на речную гальку. – Я получила это ожерелье в подарок в день, когда обнаружила, что умею колдовать. Я носила его из года в год в качестве талисмана, когда мне пришлось пойти на обучение к одному ужасному магу. Когда император был коронован, мне пришлось сменить свое неприметное ожерелье на другое.

Ее взгляд серьезен и печален, когда она указывает на колье, украшающее ее декольте: в хрустальной капсуле, оправа которой сделана из золота и инкрустирована драгоценными камнями, невесомо плавает блестящая капля крови, которая будто бы светится изнутри.

Этот странный кулон, который по какой-то необъяснимой причине вселяет в меня страх, висит на простой золотой цепочке.

– Возможно, наступит день, – говорит императрица, – когда тебе тоже придется снять любые другие украшения, чтобы надеть это ожерелье и терпеть то, что оно тебе дает. Я желаю, чтобы этот день не наступал как можно дольше, потому что носить ожерелье императрицы нелегко. Именно из-за него я сегодня выгляжу такой больной.

Я знала, что это неспроста! Мне хватило одного взгляда на эту странную каплю крови, чтобы увидеть – в ней неуловимая магия. Непонятная сила, которая становится врагом человека, обреченного ей служить.

– Это случается нечасто, но в году бывают особые дни, когда это украшение причиняет мне боль. Император носит кольцо, которое доставляет ему столько же мучений. Эти древние реликвии, кольцо Барта и ожерелье Лайтблут, созданные для первой императорской четы Кинипетской Империи, укрепляют нашу власть. Но их ношение требует жертв.

Я слушаю ее слова с возрастающим ужасом. Внезапно мне становится ясно, почему Испе́р так боится своей будущей роли. Его преследует не страх перед властью или великой задачей, а скорее ужас, связанный с этими украшениями. Он не хочет носить кольцо!

Мне ни за что и никогда не хочется надевать это ожерелье. Но, судя по всему, ни один император Кинипетской Империи не может позволить себе обойтись без магического эффекта этих украшений.

– Я знаю, – продолжает императрица, – что ты очень много значишь для моего сына. Может быть, однажды он захочет прогнать тебя, чтобы избавить от этого бремени. Я абсолютно честна с тобой, Клэри. Я верю своему сыну, он сделает все возможное, чтобы тебе никогда не пришлось носить ожерелье императрицы. Но заклинаю тебя: не слушай его. Останься рядом с ним, когда для него настанет время надеть кольцо императора. Помоги ему выдержать власть, как я помогаю своему мужу пережить темные дни.

Не знаю, хочу ли обещать ей то, о чем она меня просит. Я никогда не планировала становиться императрицей. Не хочу покидать Амберлинг. Я хочу остаться собой.

– Тебе не нужно мне отвечать, – говорит она. – Ты пока не можешь оценить масштаб моего желания. Мне просто хотелось рассказать тебе об этом вовремя, чтобы, когда придет время, ты вспомнила об этом. Вот! Если хочешь, я оставлю тебе эту скромную серебряную цепочку, которая дарила мне утешение во время моего обучения. Она приносила мне счастье, а теперь я хочу, чтобы она принесла счастье и тебе. Потому что твое счастье – счастье моего первенца.

Серебряная цепочка с черным камнем понравилась мне сразу. Поэтому я киваю и с готовностью опускаю голову, когда она наступает на мое платье и застегивает цепочку на моей шее. То есть я думаю, что она наступит на мое платье, но едва ее миниатюрная бальная туфелька приближается, ткань будто начинает жить своей собственной жизнью и подол отлетает в сторону, словно его поднял легкий ветерок. Хотелось бы и мне овладеть этим заклинанием!

– Очень красиво! – говорит императрица, глядя на меня в зеркало. – И не беспокойся о платье. Оно магическим образом уклоняется от любого, кто его носит, иначе с таким количеством ткани в нем было бы невозможно ходить. А эту петлю можно надевать на запястье, когда идешь или танцуешь.

Она показывает мне петельку, которая позволяет приподнять юбку так, чтобы, по крайней мере теоретически, я могла идти, не спотыкаясь, и просит меня следовать за ней к двери. Я робко пробую сделать шаг и, к моей огромной радости, у меня все получается: ткань ниспадает совершенно естественно, но всегда так, что я не наступаю на него.

– Теперь все, что тебе нужно сделать, – это научиться смотреть вперед, а не идти, уткнувшись носом в землю.

Императрица шутит, но при этом тяжело дышит. Заметив мой тревожный взгляд, она качает головой:

– Это только сегодня. В полночь наваждение пройдет. Чуть меньше трех часов – и я буду в порядке.

Мы покидаем ее личные покои и вместе шагаем в сторону бального зала, провожаемые взглядами множества слуг в роскошных ливреях. Я насчитываю пятьдесят четыре лакея, пока мы добираемся до входа в зал, и все они смотрят на меня, как на привидение. Прекрасное, но жуткое.

Бальный зал, в который мы входим, обладает измерениями, которые я не могу ни уловить, ни постичь. Я не вижу конца, только золото, блеск и теплые огни везде, куда бы ни бросила взгляд. Однако мне не приходится долго рассматривать красоту этого зала, потому что движение в зале внезапно прекращается. Внимание гостей бала вдруг сосредоточивается исключительно на мне: я – новость, меня следует изучить, потому что именно о будущей невесте наследного принца будут говорить и сплетничать в этом городе ближайшие несколько недель.

Императрица замечает мое смущение и ободряюще улыбается. Когда у меня возникает соблазн снова уставиться в пол, она демонстративно поднимает подбородок, и я следую ее примеру, готовая к тому, что ждет меня впереди: я должна сделать следующие шаги, доверяя магии своего платья, надеясь, что все то огромное количество ткани, что пошло на него, вовремя отлетит от моих бальных туфель. Грудь вперед, плечи назад, голову вверх – я следую инструкциям, которые в десятилетнем возрасте изучала в школе для высокопоставленных дочерей, когда, к моему большому раздражению, нас заставляли носить на головах огромные стопки книг. Что ж, теперь эта ерунда, по крайней мере, окупается.

Я напрягаю все свое тело, чтобы войти по ужасному коридору в зал, однако недооценивая, сколько времени требуется, чтобы глашатай у входа произнес полное имя императрицы. Против череды почтенных, витиеватых и непонятных обозначений мой друг Випольд – настоящий сирота, а меня оглашают как леди Клэри Фарнфли, дочь Короля-Призрака и дитя из пепла, то есть крайне скромно.

Наконец наступает тишина, и вот оно: красная дорожка указывает мне путь в центр зала, я вдруг живо представляю себе, как в последний раз упала перед собравшейся толпой – на лестнице в свадебном платье. Я определенно могу повторить тот трюк, только на этот раз аудитория будет более требовательна, а реальность сложнее. Уже вижу, как лечу на мраморный пол, завернутая в тысячу слоев ткани сказочного платья принцессы с белыми, как лебеди, помпонами.

И все же я делаю свои первые робкие шаги и вижу, как кто-то, кто раньше стоял рядом с креслом императора, установленном на возвышении, спрыгивает по ступенькам, чтобы броситься мне навстречу. Легкими шагами, которые отличаются от медленной и грациозной поступи, с которой мы с императрицей продвигаемся вперед, Испе́р приближается к нам и радостно берет меня за руку. При этом он всем своим видом ужасно напоминает вселенскую мечту маленькой девочки о самом статном принце всех времен.

Я никогда еще не видела его одетым таким образом: в высоких сапогах и бело-золотом праздничном мундире, увешанном многочисленными орденами и блестящим оружием. К счастью, я знаю его достаточно хорошо, чтобы не потерять сознание от благоговения. К тому же его взгляд подсказывает мне не воспринимать это благородное мероприятие слишком серьезно и расслабиться, что я и делаю, едва он касается своей рукой моих пальцев.

Я позволяю ему вывести меня на танцпол, сосредоточившись на его красивом и, как всегда, немного грустном лице, секреты которого я теперь понимаю немного лучше. Звучит музыка, мое тело танцует само по себе, а сердце поет от любви. Я вдруг понимаю, почему девушки, превращающиеся в женщин, непременно желают посещать балы. Они делают это не для того, чтобы быть спасенными или избранными, даже если думают иначе. Нет, они делают это потому, что в них созревает сила любви. Подобно мощной магии, любовь охватывает все тело и стремится к цели. Мы поддаемся ей, сначала бурно и глупо, а затем – все более мудро. И чем более доверчиво и непоколебимо мы переходим на службу этой силе, тем более твердой становится наша внутренняя уверенность в том, что нам подвластно навести порядок в мире одной своей любовью. Если нам позволят.

Мой принц прерывает мои мечтательные размышления внезапным вопросом:

– Ты меня простишь?

– За что? – удивленно спрашиваю я в ответ. – За то, что не могу весь вечер чесать голову, будто у меня завелись блохи?

– Нет, – говорит он. – Несмотря на то что такой вариант имеет место быть, я сожалею о другом.

– А что я должна тебе простить?

– Много чего: свадьбу под фальшивым именем, неправду, трудности, опасности – все то, что я привнес в твою жизни, и то, что с нашей первой встречи так усложнило ее.

– Все закончилось хорошо, так что не беспокойся.

– Но я говорю и о том, что еще впереди. Я очень хотел бы избавить тебя от этого.

– От чего именно?

– От всего этого! – Он взмахом руки указывает на огромный бальный зал и многочисленных гостей. – С нашей первой встречи я боролся с собой. Я знал, что, если вмешаюсь в твою жизнь, возможно, разрушу ее. Более правильным казалось решение оставить тебя в покое. Но ты была словно прекрасный необузданный хаос, который ворвался в тоскливую рутину моей жизни. Рядом с тобой я черпал надежду, краски бежали из хаоса прямо к моему сердцу. Я до сих пор не знаю, правильно ли сделал, поддавшись этому хаосу. Что, если все, что давит на меня, в конечном итоге сокрушит тебя? Или, наоборот, хаос поглотит порядок?

– А что хаос делает сейчас?

– Придает Толовису неповторимое, очаровательное сияние. Всё здесь, в замке, обычно кажется старым, затхлым и мрачным. Но не сегодня. Сегодня в воздухе витает дух леса и весны.

Я смеюсь и вижу, как моя радость отражается в его чертах. В течение нескольких тактов мы беззаботно танцуем, словно находимся на летнем лугу в Царстве призраков.

– Возвращаясь к изначальному вопросу, – говорю я. – Да, я великодушно прощаю тебя. Но только в том случае, если завтра ты отвезешь меня домой, как и обещал.

– Все готово. В полночь мы покидаем бал и улетаем обратно. Ты на Львином Сердце, я на Онклидамии. Перисал был настолько любезен, что одолжил ее мне на неопределенный срок.

– Как щедро с его стороны.

– Ну, если быть точным, он сказал следующее: «Отведи эту капризную диву к ее амберлингскому бойфренду-метису и скрести пальцы, чтобы он ей не надоел так быстро, насколько это возможно».

– Что-что? – От возмущения я едва не забываю сделать в танце следующий шаг и чуть ли не останавливаюсь. – С чего это он решил, что Львиное Сердце ей надоест? Он надеется, что она разобьет ему сердце?

Испе́р смеется.

– Это не смешно!

– Ты, наверное, даже не знала, – говорит он, – что твой линдворм – это помесь хорнфоллского златомеха и огнедышащей ящерицы из Нахтлингена?

– Не знала.

– И никогда не задумывалась, почему из его носа появляется дым?

– Линдвормы в родстве с драконами, поэтому я решила, что это нормально.

– Нет, это означает, что Львиное Сердце не является чистокровным линдвормом. Если бы у них с Онклидамией было потомство, их дети ничего бы не стоили.

– Ничего не стоили?

– Что даже хорошо, потому что тогда их дети смогли бы жить беззаботной жизнью, не опасаясь того, что какой-нибудь богатой малышке захочется их купить и сделать из них престижных верховых животных.

Я слегка прищуриваюсь, пытаясь понять, зачем он мне все это говорит, пока до меня, наконец, не доходит, что он испытывает тайное удовольствие, рассказывая мне вещи, которые одновременно и пугают, и смущают меня.

– Он никогда ей не надоест, – заявляю я. – Он нравится ей, потому что отличается от всех остальных.

Испе́р улыбается так, словно я сделала комплимент не Львиному Сердцу, а ему самому. Возможно, это даже правда. Он мне нравится, потому что он другой. Однако было бы лучше, будь он, как и Львиное Сердце, простым парнем, а не императорским сыном с чистейшей голубой кровью.

Но надо принимать жизнь такой, какая она есть. Это великое искусство – и великое счастье.

* * *

Вечер мелькает вокруг меня нереальной каруселью образов. Испе́р почти никуда не отходит, чтобы я не чувствовала себя потерянной или неуместной, и знакомит со множеством гостей, имена которых я тут же забываю. Лишь однажды люди, которых он представляет, производят на меня сильное впечатление. Перед этим Испе́р тащит меня через весь зал.

– Пойдем, тебе непременно нужно познакомиться с Вальтером фон дер Мюккенвизе. Он мой хороший друг. Однажды я послал тебе его книгу.

– О… Ты имеешь в виду, тот толстенный том? «Жизнь Хигготи Вутцби»?

– Вот именно!

– Я прочитала только четыре главы.

– Так много? Вот это да! А я как ни старался, так и не продвинулся дальше второй. Скука смертная. Бьюсь об заклад, добрый Вальтер – единственный, кто когда-либо прочел эту книгу целиком.

– А как же его издатель?

– Издателя нет, он сам ее выпустил. Смотри, вон он!

Испе́р указывает на двух мужчин, которые разительно отличаются друг от друга. Один из них тощ и высок, одет в темно-синий бархатный костюм и явно гордится своими идеально уложенными черными локонами, ниспадающими до самой талии. Другой – невысокий и коренастый – явился на высокий бал в чересчур узком клетчатом пиджаке с ядовито-зелеными нашивками на рукавах. На его лице написано добродушие, которое сразу же располагает к нему.

– Это Вальтер, – говорит Испе́р, ласково похлопывая его по плечу.

– Клэрхен, не так ли? – восклицает маленький человечек, глядя на меня. – Икспер так много рассказывал о тебе!

– У него врожденная слабость к именам, – объясняет Испе́р. – Ему трудно запоминать имена, которые он придумал не сам.

Я вздергиваю брови, но не потому, что меня беспокоит странная слабость к именам, а потому, что раздражающее отличие этого мужчины так невероятно напоминает мне причудливость моей феи. Это все равно что стоять здесь перед ее мужской версией!

– Пожалуйста, Вальтер, – говорю я, движимая ненасытным любопытством наблюдать за этими двумя в действии, когда они окажутся рядом, – обязательно посетите нас в Амберлинге. Друзья Испе́ра – мои друзья.

Другой мужчина – тощий парень в синем бархатном костюме – делает шаг ко мне, умело откидывая назад свои волнистые волосы.

– Я бы очень хотел присоединиться, – приглашает он сам себя. – Я питаю сильную страсть к простым, бесхитростным местам, где время проходит в безмятежном невежестве!

Я поворачиваюсь к Испе́ру, ожидая, что тот элегантно отмахнется от назойливой персоны, но он, к моему изумлению, говорит:

– Да, приезжайте оба! Будет весело!

Я с подозрением кошусь на Испе́ра и многозначительно искажаю лицо, но мой принц игнорирует меня.

– Сестра Клэри будет в восторге, – добавляет он. – Она ярый поклонник Ба́ндита Боргера Шелли!

Я медленно, очень медленно вновь поворачиваюсь к мужчине, который принимает такую неестественно прямую позу, будто он – картина, которую только что написал художник. Бледная кожа, идеально причесанные волосы, кремовый шейный платок с инициалами «Б. Б. Ш.» – да, возможно, это действительно он! Я помню рисунок на первой странице ограниченного коллекционного издания Этци. Та картинка льстит оригиналу, но сходство нельзя отрицать. Пока все это до меня доходит, самый, наверное, известный поэт современности радостно улыбается мне и ждет подтверждения приглашения, произнесенного Испе́ром.

– Конечно, – говорю я. – Ба́ндит Боргер Шелли в моем доме – это же настоящий праздник!

Который я проведу в курятнике.

* * *

Незадолго до полуночи я первый и последний раз за эту ночь разговариваю с императором. Он задает мне безобидные вопросы, но, пока отвечаю, окидывает меня испытующим взглядом. Мне слегка неудобно, и поэтому я держусь слегка вызывающе, но надеюсь, что не слишком враждебно.

– Вы еще очень молоды, – говорит император на прощание. – Делайте свои шаги с умом, чтобы не ошибиться.

При этом он смотрит на меня чрезвычайно строго и снисходительно, но Испе́р только смеется и увлекает меня за собой.

– Я, наверное, никогда не понравлюсь ему по-настоящему, – замечаю я, после того как мы с должным достоинством покидаем бальный зал.

– Ты его не знаешь, – отвечает Испе́р. – Он такой: часто грубит тем, кого уважает.

– Ага, ага.

– Да, – говорит Испе́р. – Он считает тебя достойным противником. Твоя речь в часовне показалась ему неприятной, но примечательной. Однако он надеется, что ты будешь не менее дальновидна, чем дерзка. Такова была его точная формулировка, когда я разговаривал с ним наедине сегодня днем.

– То есть он порыкивает на меня, но от всей души?

– Вот-вот. Между прочем, ты ведешь себя так же, если еще этого не заметила.

– О, я была как минимум сдержанна.

– Да нет, вы говорили на одном языке. Разница лишь в том, что он тебя понял, а ты еще не научилась оценивать действия и слова императора. Он может быть хорошим другом. В том числе и для тебя.

Полуночные удары колокола стихают, когда мы входим в комнату, где для нас уже приготовлена одежда для верховой езды. Я скидываю туфли, и Испе́р помогает мне снять платье с моего тела невредимым, что удается только с помощью магии и кажется настолько соблазнительным, что у нас возникает желание заставить наших линдвормов неоправданно долго ждать во дворе.

Стук в дверь быстро приводит нас в чувство. Слегка неприличный поцелуй напоследок – и мы оставляем друг друга, а вскоре выходим в одежде для верховой езды в лунную ночь, где стоят Онклидамия и Львиное Сердце в своей влюбленности и совершенно не замечают нас.

И хотя мой потомок огнедышащего ящера с золотистым мехом не придает этому большого значения, я крепко обнимаю его, радуясь, что он у меня есть. Нежно прижимаюсь ухом к его шее и, закрыв глаза, слышу нежное знакомое бормотание множества невидимых призраков. Они всегда рядом – даже здесь, вдали от Амберлинга, я чувствую голоса духов в своем теле. Они неразрывно связаны со мной. Они внутри меня.

– Ты готова? – спрашивает мой принц.

Я смотрю на звездное небо и киваю. Я готова взлететь и столкнуться со всеми мучительно прекрасными странностями, которые жизнь мне уготовит. И буду летать, что бы ни случилось, руководствуясь своей верой.

«Призрачных желаний», – шепчет ночь.

«Возблагодарим призраков», – отвечает мое сердце.

КОНЕЦ

Послесловие

Уважаемые читатели!

Надеюсь, вы, как и я, с удовольствием погрузились вместе с Клэри в эту зиму, полную призраков, чудес и приключений. Если хотите увидеть ее снова, дайте мне знать. Мне еще есть что рассказать!

По своему обыкновению, я попрошу вас написать коротенькую рецензию или, если есть желание, чуть подлиннее на Thalia, Weltbild, Hugendubel, Amazon или там, где вы любите писать и обсуждать книги: ваши отзывы всегда вдохновляют и трогают меня. То же самое касается писем, комментариев, постов и фан-сайтов – ваша реакция множество раз воодушевляла меня и подталкивала к действиям.

В этой связи, хотелось бы принести извинения за то, что иногда ответ на свой вопрос вам приходится ждать недели или даже месяцы. Как правило, раньше это сделать не получается, особенно когда я интенсивно работаю над книгой. Зато я радуюсь каждому полученному письму дважды: первый раз – когда получаю и читаю, а потом еще раз, когда отвечаю на него.

Наконец, спасибо вам за то, что ждали новую историю о Клэри с таким нетерпением – это очень помогло мне в ее написании. Мы словно были в одном и том же месте по ту сторону времени: я пишу, вы – читаете. Так мы с вами смогли – и всегда будем – объединяться в мире, который, быть может, находится не так уж далеко отсюда. Без вас, вы же знаете, этот мир никогда бы не ожил.

Большое спасибо вам за все!

Призрачных желаний, призрачной благодарности и всего наилучшего,

Ваша Хэйлоу.

Content

Саммер Хэйлоу
Истинный принц

Глава 1

Глава 2

Глава 3

Глава 4

Глава 5

Глава 6

Глава 7

Глава 8

Глава 9

Глава 10

Глава 11

Глава 12

Глава 13

Глава 14

Глава 15

Глава 16

Глава 17

Глава 18

Глава 19

Глава 20

Глава 21

Глава 22

Глава 23

Глава 24

Глава 25

Глава 26

Послесловие