Павел Кольцов

Цикл «Как тесен мир». Книга 3. Отложенная война

1. Вечернее чаепитие.

Пока доблестная Красная Армия успешно совершала свой победный Миролюбивый поход в соседнюю Польшу, новоиспеченный лейтенант госбезопасности Максимов Алексей Валентинович с помощью капитана этой же службы Куевды Михаила Ивановича и своей жены Клавдии, получившей звание (а чего мелочиться?) сержанта ГБ, вовсю трудился над разработкой и внедрением в производство еще не изобретенного в этом времени вооружения. Наверху посчитали, что непосредственное общение Максимова с конструкторами и изобретателями, плодотворно дополняет сухое изложение им фактов на бумаге.

В середине октября 1939 г. по просьбе Алексея Валентиновича разыскали на одном из полигонов молодого конструктора-оружейника Судаева, создателя (как считается многими экспертами) лучшего пистолета-пулемета Второй мировой войны. Имени отчества его Максимов не помнил, помнил только, что Судаев относительно молод, недавно то ли окончил артиллерийскую академию, то ли в ней все еще учится и теперь, возможно, на каком-то полигоне разрабатывает то ли зенитную установку, то ли что-то с ней связанное. Нашли. Оказался тезкой: тоже Алексеем, только Ивановичем. Был он в звании военинженера 3-го ранга (капитана по-армейски), возраст имел 27 лет и сейчас действительно разрабатывал зенитную установку на одном из полигонов. Что ж. Зенитке придется подождать или поменять своего создателя.

Встретившись в уже закрепленной за ними комнате на втором этаже наружного здания с очередным оружейным специалистом, Куевда рассказал ему привычную легенду о лейтенанте ГБ (присутствующем здесь), подсмотревшем в одной иностранной державе чертежи перспективного пистолета-пулемета, и удивил оружейника поручением партии, правительства и чуть ли не самого товарища Сталина именно ему, Судаеву, заняться конструированием советского аналога, отложив в сторону все текущие работы.

Судаев внимательно изучил свою будущую примерную схему легендарного автомата, нарисованную по памяти Алексеем Валентиновичем; задал множество вопросов (на которые тот не всегда знал, что ответить) и в итоге довольно покивал головой:

– Интересное решение, прокомментировал он свое собственное детище: штамповка, сварка, минимум токарных и фрезерных операций, складной приклад, как у немцев в МП-38. Это случайно не германский образец?

– Извините, Алексей Иванович, – покачал головой Куевда, – не имеем права разглашать.

– Ах, да. Конечно. Если эта машинка получится, – постучал пальцем по схеме, – может выйти гораздо дешевле в производстве и проще, чем наш сегодняшний ППД. Я постараюсь оправдать оказанное мне высокое доверие.

– Попытайтесь, – кивнул Алексей Валентинович и не к месту пошутил, приплетя анекдот из своего времени. – Ведь попытка – не пытка, как говорит наш нарком товарищ Берия.

Судаев выпрямился и посерьезнел лицом.

– Извините, Алексей Иванович, – понял, что сморозил лишнего, Максимов, – это шутка у нас такая. Согласен, грубоватая. Не переживайте, в случае неудачи, – совершенно никакого наказания вас не ожидает. Но мы совершенно уверены – у вас все получится. Именно у вас. Сроком вас никто не ограничивает, но, сами понимаете, в нынешней напряженной международной обстановке страна чрезвычайно нуждается в таком простом и массовом оружии. Очень уж нынешний ППД сложен и дорог в производстве, да и излишне габаритен для многих случаев. Не открою государственную тайну, если скажу, что производство пистолета-пулемета товарища Дегтярева почему-то обходится советской казне дороже, чем его же ручного пулемета ДП. Нонсенс. Вы не находите?

– Я не знаком близко с этим вопросом, – неожиданно встал на сторону Дегтярева Судаев, – но, думаю, здесь сказывается не только особенность конструкции, но и гораздо меньшее серийное производство ППД чем ДП. Скажем, для производства всех деталей нужен определенный набор станков. Правильно? Станки стоят денег, и частица стоимости каждого станка закладывается в стоимость произведенной на нем детали; так называемая амортизация. Но если пистолетов-пулеметов производить гораздо меньше, чем ручных пулеметов – учитывающаяся в каждой детали такая частица стоимости будет гораздо выше.

– Умно говорите, – похвалил слегка ткнутый лицом в собственное невежество Алексей Валентинович. – Я рад, что мы в вас не ошиблись. Но все равно в ППД слишком много токарных и фрезерных работ, а в предлагаемой вам схеме – на порядок меньше.

– В этом я согласен, товарищ лейтенант. Извините за мое вам замечание.

– Да, товарищ Судаев, никаких извинений. Вам виднее. Я, все-таки, не конструктор-оружейник. У меня немного другая работа…

– Да, да. Я понимаю.

Этим же вечером, когда за круглым столом в гостиной в своем уютном казенном домике с мезонином собрались за чаем его трое нынешних постояльцев, Алексею Валентиновичу неожиданно пришла в голову очередная идея.

– Слушай, Миша, а, не знаешь, Судаев уже уехал или еще в Москве?

– А что?

– Да, ты понимаешь, появилось у меня к нему еще одно предложение, насчет конструкции пистолета-пулемета. Только сейчас вспомнил. Как озарение нашло.

– Сейчас узнаю, – ответил Куевда и неторопливо поднялся из-за стола. Подошел к резной тумбочке с телефоном и поднял трубку. Поклацал пальцем по торчащим вверх рогулькам, наморщил переносицу, крутнул диск, опять поклацал. – Не работает. Странно. Сейчас у себя проверю.

Быстро вернулся:

– Нет гудков. Алексей, идем к тебе – проверим.

Вдвоем они зашли в кабинет к Алексею Валентиновичу. Его обычный телефон не гудел. Мертво молчал и «сталинский». Творилось, как понял Алексей Валентинович, что-то неправильное.

– Возьми оружие и дополнительные магазины, – велел Куевда, – я – к персоналу. Позови к себе Клаву (ей тоже вооружиться) и выключи в своем кабинете свет, в коридоре и гостиной – пусть пока горит.

Алексей Валентинович крикнул Клаве, достал из верхнего ящика письменного стола свой штатный ТТ, а из сейфа два запасных магазина и картонную пачку патронов. Магазины и пачку рассовал по широким карманам брюк, передернул у пистолета затвор, загоняя патрон в патронник, и осторожно опустил курок на предохранительный взвод. Быстрым шагом подошла Клава.

– Пропала вся связь, – пояснил Алексей Валентинович. – Михаил встревожен. Такого быть не должно. Где твой вальтер?

– В спальне, – ответила посерьезневшая Клава. – В комоде.

– Пойдем – возьмешь.

Они выключили свет в кабинете и, не включая его в спальне, пользуясь лишь проникающим освещением из коридора, забрали Клавин пистолет и запасной магазин. Патронов в пачке Куевда ей не выделял. Собственно и стреляла Клава из рук вон плохо. Несколько раз мужчины выводили ее во двор поупражняться вместе с ними из врученного ей поначалу штатного ТТ, но у нее, несмотря на довольно статную комплекцию, никак не получалось удержать пистолет на линии прицеливания при сильной отдаче мощного маузеровского патрона. Даже при стрельбе двуручным хватом Клава не всегда попадала в лист мишени. Тогда Куевда принес ей на замену отечественному оружию иноземный гостинец: компактный германский вальтер модели ПП (полицай-пистоле). И сам элегантный пистолет был легче, и патрон им используемый, хоть и того же калибра, что у ТТ, гораздо слабее. С этим заграничным оружием, дававшим меньшую отдачу, (ставшим впоследствии родоначальником большого числа аналогичных систем) Клава управлялась не в пример лучше.

Вернулся Куевда. Он, снова зайдя в свою комнату, успел довооружиться: на ремне через плечо стволом вниз висел ППД, а на поясе, вдобавок к кобуре, – брезентовый подсумок на три секторных магазина.

– Афанасия с Татьяной, я на всякий случай отправил в мезонин с ручным пулеметом, – рассказал он.

– А что с нашей охраной в караулке? – спросил Алексей Валентинович.

– Непонятно. Вроде, все, как обычно. В окошке свет горит. Ворота на запоре. Но отсутствие всей связи меня настораживает.

– А их отсюда, кроме, как по телефону, никак не позовешь?

– Предлагаешь, выйти во двор?

– Ну, или из окна крикнуть.

– Тут палка о двух концах: если на нас действительно собираются напасть – мы своим криком покажем им, что их планы уже открыты – и они насторожатся; но если наша охрана в сторожке еще не обезврежена – мы их предупредим, а, возможно, и спасем. Там сержант и четверо караульных.

– Тоже ведь люди. Кричи, Михаил, кричи.

Но кричать не понадобилось: из окна гостиной, к которому они подошли, было видно, как на освещенный фонарями двор вышел из караулки стрелок в шинели с карабином через плечо, отвел в сторону крышку глазка на металлических воротах, посмотрел и с кем-то заговорил. Разговор и осмотр его явно удовлетворили, и он принялся неторопливо открывать ворота. За воротами показался черный капот легковой машины.

– Не нравятся мне эти поздние посетители, – сказал Михаил. – Особенно при отключенной связи. Алексей, я к ним выйду – запрешь за мной дверь на задвижку, пистолет к бою, выключишь везде свет и осторожно из-за занавески наблюдай за обстановкой. Наружу при любых обстоятельствах выходить категорически запрещаю, даже для спасения меня. И помни: твоя голова слишком важна для страны. Ты не имеешь права попасть в чужие руки. В самом крайнем случае ты обязан застрелиться.

Михаил надел фуражку; оттянул назад затвор автомата, не ставя на предохранитель и, сняв с ремня патронташ с запасными рожками, накинул на плечи, не продевая в рукава, шинель. ППД, висевший под ней на плече толстым дырчатым стволом вниз, был теперь спереди незаметен; лишь сзади слегка топорщил шинельное сукно выступающий магазин. Еще по одному запасному магазину капитан засунул в глубокие карманы галифе; ТТ взвел и поместил обратно в кобуру, не накидывая застежку на шпенек крышки.

– Слушай, Михаил, – остановил капитана Алексей Валентинович, – а, может, тебе не выходить? Просто в доме закроемся? Отстреляемся, если что. Сам говоришь: в наружном корпусе на внеплановую стрельбу без твоего предупреждения должны отреагировать.

– Не получится, – покачал головой Михаил. – Я не хочу их близко к дому подпускать. Решетки-то на окнах есть, но если они гранату кинут или просто решат поджечь – не убережемся. На все окна нас не хватит. А так, Афанасий из мезонина пулеметом их на расстоянии, думаю, какое-то время удержит. А там и помощь должна подоспеть.

Алексей запер за Михаилом входную дверь, крикнул Клаве потушить везде свет и осторожно, слегка отведя занавеску, выглянул в окно. В освещенный двор медленно въезжала черная эмка; за воротами, которые уже принялся закрывать караульный, просматривалась еще одна машина. Из эмки вышел плечистый, вроде бы, энкавэдэшник в шинели и уверенно зашагал по направлению к дому. На полпути они встретились с Михаилом. Приезжий четко козырнул, что-то сказал, достал из командирской сумки пакет и вручил капитану. Алексей смог рассмотреть его петлицы: две шпалы – старший лейтенант госбезопасности. Куевда, якобы ему плохо видно, пошел к двери караульной, к висящему над ней яркому фонарю. По лицу старлея промелькнула недовольная гримаска, но и ему пришлось повернуть следом за ним.

Михаил явно тянул время. Он что-то говорил, не разрывая пакета, потом крикнул караульному, оставшемуся у ворот, чтобы он задвинул засов. Старлей стал спорить, даже повысил голос на старшего по званию, сказав, что незачем тратить время на ерунду. Запирать-отпирать. У него приказ: немедленно доставить сотрудника ГБ лейтенанта Максимова в Кремль. В пакете все сказано. При желании, капитану той же ГБ Куевде не возбраняется следовать вместе со своим подопечным. Места в двух машинах вполне хватит. Куевда попросил у него удостоверение – тот достал. Долго и придирчиво Михаил изучал удостоверение, потом вскрыл пакет, долго читал, зачем-то шевеля губами, как малограмотный. На требование старлея поспешить – их ждут, ответил, что ничего страшного – подождут, главное, мол, все положенные инструкции соблюсти и не ему, старшему лейтенанту госбезопасности, приказывать капитану этой же службы, когда нужно спешить, а когда – нет. Видно было, что старлей потихоньку закипал. Из задних дверей эмки вышли еще двое служивых и сосредоточенно направились к ним. Без автоматов, как сопровождавшие их в прошлый раз крепыши, а с пистолетами в застегнутых кобурах.

– Караул, в ружье! – громко закричал Куевда. Молодой охранник, уже задвинувший засов на воротах, отшатнулся вбок, сдернул с плеча карабин и потянул на себя сильными пальцами пуговку тугого предохранителя. Лапнули руками за кобуры трое чужаков. Михаил движением плеч моментально сбросил на землю шинель и поднял уже взведенный ППД.

– Руки от оружия! – громко приказал он. Чужаки застыли, но руки далеко от крышек кобур не отводили, как чего-то ждали. И дождались: шофер, остававшийся за рулем, высунул в свое приоткрытое окно левую руку с наганом. Но первым громко в вечерней тишине зататакал из мезонина ручной пулемет Афанасия. Короткая кучная очередь разнесла левую часть лобового стекла и грудь так и не успевшего выстрелить шофера. Тотчас же опять полезли за своими ТТ трое незваных гостей. Михаил, стараясь не убить, с близкого расстояния прошил короткой очередью правое плечо ближайшего к нему старлея и повернул автомат в сторону левого чужака, уже поднимавшего свой пистолет. Его опередил Афанасий, очень, как оказалось, профессионально владевший ручным пулеметом – левый «гость» рухнул, отброшенный пулями на спину. Правый чужак пистолет достать успел, но мгновение промедлил, решая, в кого ему стрелять первого, и выбрал, как более для себя опасного, караульного, уже справившегося с тугим предохранителем и направившего ему в грудь свой карабин. Выстрелили они друг в друга почти одновременно – попали оба. Длинная, более тяжелая и на мгновение быстрее летящая винтовочная пуля, пронзив насквозь незваного «гостя» в середину груди, заодно и опрокинула его назад. Пуля же из его ТТ тоже прошла сквозь караульного, но через живот – служивого назад не отбросило и у него хватило сил согнуться в три погибели вперед и плавно опуститься на колени, а потом перевалиться набок и упасть на жесткую и холодную брусчатку двора.

Стукнувшись о стену, распахнулась дверь караулки и к воротам выскочили не успевшие одеть шинели двое стрелков с карабинами наизготовку и их командир с наганом; еще один караульный, по приказу командира оставшийся в помещении, распахнул небольшое окошко, выходящее во двор, и высунул в него вороненый ствол, разыскивая подходящую цель.

– Живьем брать! – закричал Куевда, имея ввиду старлея. Несколько раз раненный в плечо, устоявший на ногах старлей, превозмогая боль, все пытался достать из кобуры пистолет левой рукой (после приказа капитана караульные и Афанасий стрелять в него опасались) и это ему почти удалось, но почти. Сам Куевда коротко стрельнул ему теперь уже в правое бедро – тот упал.

Над запертыми железными воротами показались головы еще троих, очевидно ставших на крышу или капот своей машины, оставшейся на подъездной дороге. Они, едва видимые со двора, открыли частый огонь из пистолетов сквозь колючую проволоку. Рухнул с пулей в голове один из караульных; другой вместе с сержантом отпрянул ближе к кирпичному забору, под его защиту; присел на колено и пустил над воротами очередь, опустошая до конца 25-тизарядный магазин, Куевда. В очередной раз спас положение Афанасий. Его позиция была и выше над забором, и для винтовочных патронов Дегтярева-пехотного относительно тонкое железо ворот не представляло ни малейшей преграды. Он даже не старался попасть в видимые ему части тел троих противников – просто прочертил длинной очередью частый пунктир под верхним краем – и всех не ветром, а свинцом, как сдуло на землю.

Пока все уделяли внимание стреляющим над воротами, опять полез к себе в кобуру левой рукой упавший на брусчатку старлей. Ему, превозмогавшему боль от нескольких ранений, все-таки удалось извлечь ТТ, похоже, уже с патроном в патроннике и курком на предохранительном взводе. Куевда его не замечал, заменяя в эту минуту опустевший автоматный магазин и глядя над воротами.

До упавшего старлея от окна, откуда наблюдал бой притаившийся в темноте Алексей Валентинович, было метров двадцать. Хоть и получил он приказ от непосредственного начальства: беречь себя и ни во что не вмешиваться; – все-таки, на всякий случай, и заранее распахнул внутреннюю половинку окна, и на наружной повернул латунную ручку вертикального шпингалета. Открыв теперь и наружную половинку, Алексей Валентинович, помня приказ Михаила не убивать врага, тщательно прицелился, держа пистолет двуручным хватом да еще и уперев на решетку, и с первого же выстрела, как в голливудском вестерне, попал в уже направленный на его начальника вражеский ТТ. ТТ отлетел в бок, старлей скривился от очередной боли теперь уже в выбитой левой кисти, а Максимов, почему-то вспомнив книгу Богомолова «В августе 44-го», еще два раза метко пальнул поверженному врагу перед самым лицом, едва не отстрелив ему кончик носа. Старлей пролет близкой смерти явно прочувствовал и, чтобы не искушать судьбу, застонав, опустился на спину.

Эмка за воротами попыталась было отъехать задним ходом – опять заработал сверху пулемет, и крутить баранку стало уже не кому. Выстрелы прекратились. Наступила относительная тишина, нарушаемая лишь стонами раненых. Алексей Валентинович продолжал, выставив пистолет, наблюдать за двором. Он слышал как наверху над ним, в мезонине, лязгал железом, заменяя опустошенный пулеметный диск, Афанасий.

Куевда поднялся на ноги и кликнул к себе сержанта и двух уцелевших караульных (остававшийся в помещении тоже настороженно вышел).

– Связи и у вас нет? – спросил он.

– Нет, – товарищ капитан, – ответил старший. – Глухо.

– Афанасий! – крикнул Куевда, обернувшись к дому. – Татьяну с санитарной сумкой сюда. А вы (караульным) проверьте нападавших, кто жив – обыскать и забрать оружие и документы. Ворота пока не открывать.

Прибежала одевшаяся по причине вечерней прохлады в ватную армейскую телогрейку Татьяна, на ее боку тяжело отвисала брезентовая сумка с красным крестом. Получивший пулю в голову молодой караульный уже не дышал; раненый в живот был в сознании – Татьяна довольно опытно, как на взгляд следившего за ней Алексея Валентиновича, задрала ему гимнастерку, нательное белье и наложила повязку.

Среди нападавших по эту сторону забора убиты оказались двое, и оба Афанасием: водитель и «левый». «Правый», простреленный в грудь из карабина караульным, еще дышал, хрипя выступающей на губах розовой пеной, и даже был в сознании. Вполне себе живой, хоть и продырявленный в нескольких местах, был и старлей, или кто он там в действительности. Раненного в живот караульного двое его сослуживцев осторожно перенесли к себе в теплую сторожку, а Татьяна под присмотром сержанта с наганом в руке, перевязала сперва старлея, а потом и «правого».

Неожиданно длинной очередью снова нарушил тишину ручной пулемет в мезонине.

– Этого в караулку, – скомандовал Куевда, указав автоматом на старлея. – И не отлучаться от него. Быстро!

Сержант ГБ и один из караульных подхватили взвывшего от боли в потревоженных ранах и матерящегося «гостя» под мышки и просто волоком потащили его с волочащимися по неровной брусчатке ногами в сторожку; следом за ними зашла и Татьяна. Второй караульный нервно сжимал руками свое оружие и беспокойно поглядывал то на капитана, то на оставшегося лежать на земле перевязанного «правого». Куевда повернулся к дому.

– Что там? – крикнул Афанасию между его очередями.

– По тропинке от наружного корпуса еще группа подбежала, – громко ответил он. – Я их просто уложил, стрелял под ноги. Они рассыпались вдоль дороги и залегли. Мне пока не отвечали.

– Правильно, – одобрил капитан. – Думаю, услышав нашу пальбу и не сумев с нами связаться, из наружного корпуса выслали тревожную группу.

Куевда подошел к самому забору и громко закричал вверх:

– Говорит капитан Куевда. Кто у вас старший? Отзовитесь!

– Лейтенант Веретенников, – через время донесся ответ из-за деревьев.

– Афанасий (повернувшись в сторону дома), ты его в лицо знаешь?

– Да, – глухо подтвердил Афанасий.

– Лейтенант, – продолжал Куевда, – выйди на свет, чтобы мы в тебе уверились, стрелять не будем. Афанасий (опять в сторону дома), крикнешь, как выйдет.

– Он это, – подтвердил Афанасий. – Веретенников.

– Хорошо, лейтенант. Теперь слушай. На наш объект совершено нападение. Во дворе мы от них отбились. Что с твоей стороны? Живые возле машины есть?

– Двое на земле стонут. Третий и шофер в машине не двигаются, – ответил через время лейтенант.

– Ладно. Прикажи своим бойцам оставаться на месте и следить за чужими. Не давайте им встать, но к ним не подходите. Не знаешь, сколько машин на территорию заехало?

– Две.

– Одна у нас во дворе, вторая с твоей стороны. А на улице их никто не ждет?

– Еще была машина. Третья.

– Бегом отправь бойца с приказом: задержать! Постараться брать живьем. У вас связь с городом есть?

– Пропала. Пытаются исправить.

– Передай, пусть немедленно пошлют кого-нибудь хоть в ближайший соседний дом, хоть в телефонную будку. Пусть позвонят на Лубянку в иностранный отдел майору Колодяжному. И расскажут о нападении на наш объект. Не дозвонятся до Колодяжного – пусть сообщат товарищу Берии. Действуй, лейтенант. Тебя и твоих бойцов я пока близко к нам подпустить не могу. Ждите прибытия группы из центра.

– Опасаетесь, товарищ капитан, что и я с ними?

– Не могу до конца исключить такую возможность. Сам понимаешь. Подождем. Разберемся.

Сержант, уже надевший шинель, вышел во двор и передал Куевде изъятые у мертвых и раненых «гостей» удостоверения. Капитан зашел в караулку, сел за стол и внимательно изучил при ярком свете лампы. На первый взгляд документы не фальшивые. Все действительно служат в Главном управлении госбезопасности НКВД во 2-ом отделе (секретно-политическом). Приказ на сопровождение группой ст. лейтенанта ГБ Филимонова содержащегося под охраной на объекте № 48 лейтенанта ГБ Максимова в Кремль к товарищу Сталину подписан начальником этого же отдела Федотовым, лично заверен наркомом товарищем Берией. Подписи, печать. Липа? Лаврентий Павлович мог и гораздо проще Максимова к себе вызвать и что угодно с ним сотворить.

– Ну, товарищ Филимонов, если это твоя настоящая фамилия, – обратился Куевда к раненому, уложенному на топчан, – от кого приказ получил Максимова забрать? (Тот молчал). Ладно. Для начала скажи – это твое настоящее удостоверение? Группа с Лубянки скоро будет здесь. И они вас заберут. Проверить тебя – полраза плюнуть. Мне просто интересно, пока группа едет, хочу любопытство свое удовлетворить.

– И фамилия и звание настоящие, – соизволил ответить старлей. – Я просто выполнял приказ. Мне приказали забрать Максимова и при необходимости применить для этого силу. А что и зачем – это не ко мне.

– Федотов приказал?

– Не знаю. Мне это было поручено моим непосредственным начальником майором Кулешовым. И мои сотрудники только выполняли мой приказ. И те, что во дворе, и те, что за забором остались.

– Хочешь сказать, – что мы зря хороших парней, просто выполнявших приказ, постреляли? (Старлей пожал плечами и поморщился от боли). Так вы первыми начали. И у меня один убит, а другой в живот ранен. А куда вы Максимова должны были отвезти? Ведь не в Кремль же к товарищу Сталину. Говори, говори, не стесняйся. Не мне сейчас, так следователям позже на родной Лубянке скажешь. Их методы допроса тебе ведь, уверен, хорошо знакомы. И даже после речи товарища Сталина, в таких вот сложных вопросах, как у нас, думаю, они не изменились.

– Не в Кремль, – решил покориться неизбежному старлей.

– А куда? Да не тяни ты резину. Каждое слово из тебя вытряхивать приходится.

– На наш объект.

– Ну, говори дальше. Его номер, адрес. Смотри, у тех, кто тебя послал, песенка считай, что спета. Они выступили и против Берии, и против Сталина. Если ты в этом деле участвовал, просто выполняя преступные приказы своего руководства и не понимая их сути, тебя еще можно спасти. И сделать это можем только мы. Конечно, если ты, в свою очередь, добровольно поможешь нам.

– Это все слова, капитан, просто твои слова. И чем они лучше приказов моего начальства? Может, это вы с Максимовым действуете против нашего общего наркома и товарища Сталина? Откуда я знаю? Я лучше пока помолчу. В нашем с тобой наркомате в последнее время такое количество врагов вылущили, что мама дорогая. И на какие должности они пролезли? А? То-то же. Говоришь, скоро группа с Лубянки приедет? Вот и посмотрим, кто с этой группой приедет.

– Ладно, – согласился Куевда. Подождем.

И подождали, Алексей Валентинович засекал по часам, 32 минуты от приказания лейтенанту Веретенникову послать стрелка в наружный корпус до остановившихся за забором нескольких машин. Долго раскачивались, если бы не удалось отбиться сразу – не факт, что удержались бы.

С подоспевшей группой на трех полуторках и четырех легковых машинах под руководством незнакомого капитана приехал и майор ГБ Колодяжный. И хорошо, что его смогли оперативно разыскать (он был с женой в Большом театре) и забрать с собой. Иначе капитан Куевда сомневался бы, можно ли доверять этому подкреплению. Колодяжный все его сомнения рассеял. Одна полуторка выгрузила стрелков еще на улице, а две подъехали к самому забору. В хвосте группы прибыли и три машины скорой помощи.

Куевда еще во дворе вкратце доложил ситуацию своему начальнику, завел в сторожку и показал изъятые документы и обезвреженного старлея. Вскоре на столе зазвонил телефон. Колодяжный поднял трубку: звонили из наружного корпуса – связь восстановили. Судя по тому, как ее нарушили, это сделал явно кто-то из своих. У чужих на местный узел доступа не было. Колодяжный позвонил в кабинет наркому и доложил подробности. Уже в конце разговора его громко перебил раненый старлей:

– Вы с товарищем Берией разговариваете? (Удивленный его не по чину поведением Колодяжный повернулся к нему и молча кивнул). – Дайте мне трубку, – слегка привстал на топчане, скривившись от боли, старлей. Это важно.

Объяснив Берии ситуацию и получив его разрешение, майор передал трубку раненому.

– Товарищ народный комиссар внутренних дел, говорит старший лейтенант госбезопасности Филимонов. Извините, но я должен удостовериться, что это действительно вы. Примерно недели две назад, точнее не помню, я встретился с вами на лестнице (вы спускались) и, отступая к стене, кое-что уронил. Что я уронил и что вы мне при этом сказали?

– А, это вы, – помолчав, ответил Берия. – Помню. Вы уронили несколько папок и не знали, что вам в первую очередь делать: отдавать мне честь или их собирать. Я вам посоветовал жонглированием папками заниматься в цирке и выругался по-грузински.

– Хорошо, товарищ Берия. Майору, который сейчас с вами разговаривал, я могу доверять?

– Можете. И охране объекта № 48 тоже. Кто вам дал приказ забрать Максимова.

– Лично майор Кулешов, мой непосредственный начальник. Приказал устно. Он же вручил все необходимые документы и сказал, что связи на объекте не будет. Кто ее нарушил – не знаю.

– Куда вы должны были доставить Максимова?

– Тоже не знаю. Максимова мы должны были забрать по возможности тихо – если не получится – применить оружие. После удачного выезда с Максимовым нам нужно было остановиться в конце Язьковского переулка. Там к нам должен был подойти человек в штатском, назвать пароль, выслушать отзыв и сообщить адрес, куда ехать.

– До какого времени человек должен вас ждать?

– До 23.00. Еще в запасе почти полчаса.

– Какой пароль? Отзыв? Сколько должно быть машин?

– Пароль: товарищи, папироской не угостите? Отзыв: «Памир» устроит? И протянуть в окно открытую пачку. Машин три. Их номера, думаю, этот человек знает.

– Хорошо, пока еще старший лейтенант Филимонов. Передайте трубку товарищу Колодяжному.

Колодяжный выслушал распоряжения Берии и поспешил на улицу. С двух расстрелянных эмок быстро скрутили номера и приладили их на приехавшие целые машины. Третью эмку, ожидавшую группу старлея на улице перед наружным корпусом, удалось взять почти без боя еще до приезда поддержки. В машины загрузилась группа захвата, и они умчались «угощать штатского папиросками».

Колодяжный вместе с Куевдой отправились в дом к подопечным, а капитан, командовавший приехавшей группой, занялся наведением порядка. Первым увезли на скорой помощи в госпиталь раненного в живот парнишку-караульного, следом в сопровождении охраны отправили туда же и четырех простреленных «гостей», которые, судя по всему, просто выступали пешками в преступной игре своего начальства и были в полной уверенности, что они, как обычно, всего лишь арестовывают врага народа Максимова, затесавшегося в органы доблестной госбезопасности.

– Ну как? – поздоровавшись с Колодяжным, спросил Алексей Валентинович вернувшегося Михаила.

– Похоже, – ответил, снимая вместе с майором верхнюю одежду в прихожей, Михаил, – своя своих не познаша и постреляша. Как всегда: паны дерутся, а холопы мрут. Убит один наш караульный, другой серьезно ранен в живот; у «гостей» четверо наповал и четверо ранены. У них была еще третья машина, на улице оставляли; какие потери там – не знаю.

– Из нашего ведомства оказались «гости», – добавил Колодяжный, – из 2-го отдела, секретно-политического. Скорее всего, просто выполняли приказ своего начальства. Ладно, служба и у нас, и у них такая. Дальше пусть руководство повыше разбирается: кто эту кровавую кашу заварил. Лично товарищ нарком возглавил расследование.

– Хорошо еще, что мы заранее всполошились, – порадовался, приглаживая короткие кудрявые волосы, Куевда. – О пропаже связи узнали. А иначе караул бы их без опаски (все бумаги в порядке) пропустил бы прямо к дому, и, кто знает, как бы все повернулось. Вовремя, однако, я звонить попробовал… Погоди, Алексей. А звонить-то я стал по твоей просьбе. Тебе Судаев срочно понадобился. Какая-то идея тебя неожиданно озарила. Так?

– Ну да, – кивнул Алексей Валентинович. – Так.

– Получается, очень вовремя тебя озарило. Везунчик ты. Да и мы вместе с тобой тоже. Что хоть за идея? Узнавать сейчас, где Судаев.

– Узнай. Может, он еще из Москвы не уехал, а если и уехал, – пусть возвращается. Хорошая у меня идея. Хотите, товарищи командиры, – могу вкратце познакомить.

– Давайте, товарищ Максимов, – сказал, присаживаясь за круглый стол в гостиной, Колодяжный, – знакомьте, время у нас есть. Организаторов и исполнителей вашего неудавшегося похищения будут сейчас разыскивать, брать и допрашивать уже без нашего участия.

– Хорошо, – кивнул Алексей Валентинович, – расскажу. Хорошая идея: значительно размер пистолета-пулемета уменьшает. Вот дай твой ППД, Михаил. Смотрите (Алексей Валентинович взял в руки автомат, отсоединил полный магазин, проверил отсутствие патрона в патроннике и начал объяснять). В стандартном автомате затвор у нас где? Прямо за стволом. Подпирает его своим передним срезом. Вот, через окошко для выброса гильз видно. Размер затвора обусловлен его массой. Согласно не помню, какому по счету закону Ньютона действие равно противодействию. С какой силой пороховые газы выталкивают пулю из ствола, с такой же они через гильзу отталкивают обратно затвор. И, как я понимаю, пуля должна успеть вылететь наружу не позднее, чем с обратной стороны выскочит из патронника гильза, удерживаемая на своем месте только инерцией массы затвора и возвратной пружиной. Иначе часть энергии порохового заряда пропадет впустую. Это с одной стороны. С другой – длина пистолета-пулемета лимитируется, можно сказать, тремя составляющими: ствол, затвор и расстояние отката затвора назад. И короче не сделаешь. Так?

– Похоже, что так.

– А если два размера частично наложить друг на друга? Как в обычном пистолете? (Алексей Валентинович положил на белоснежную скатерть автомат и извлек из кобуры свой уже разряженный ТТ). Видите? Затвор наезжает на ствол где-то на две трети. За счет этого, сохраняя его необходимую массу, или уменьшается общая длина оружия, и оно становится компактнее, или увеличивается длина ствола, что увеличивает кучность стрельбы. Да и рукоятка управления огнем совмещается с приемником магазина. Точь-в-точь, как здесь получается (он потряс пистолетом). Только у пистолета затвор является наружной деталью, а у пистолетов-пулеметов – внутренней. Вокруг еще затворная коробка находится.

– И много у вас в будущем по такой схеме автоматов было?

– Достаточное количество. И во многих странах. Самый, по-моему, известный – израильский автомат под названием «Узи». Много лет был очень распространен. Перед ним, по-моему, первыми чехословаки такой сконструировали.

– А потом?

– А потом пошли еще дальше, но это уже, скорее не для пистолетных патронов, а для более мощных, промежуточных, когда затвор не свободный, а запирающийся и обратный ход его короткий. Приемник магазина перенесли еще дальше назад, аж за рукоятку управления огнем, в приклад. Ствол стал еще длиннее, а само оружие короче. Назвали схему «булл-пап». Кстати, у тех же чехословаков уже должно существовать многозарядное противотанковое ружье подобной конструкции; теперь оно немцам досталось.

– Но Судаеву ты пока хочешь рекомендовать первый вариант, а не этот?

– Да. Для этого, я ж говорю, нужен промежуточный патрон и запирающийся затвор. Совершенно другой класс оружия получается.

– Ладно, – кивнул Михаил. Вызову Судаева – пусть конструктор с твоими схемами сам разбирается.

Алексей Валентинович промолчал и не стал никому рассказывать ни в этот вечер, ни позже, о своем спасительном для капитана метком выстреле по направленному на него пистолету. Не захотел хвастаться. Сам Михаил такой опасный для него эпизод в горячке боя вообще не заметил.

Судаев вернулся на следующий же день, после обеда. Внимательно выслушал идею набегающего на ствол затвора и согласился подумать заодно и над такой схемой. Только, сказал он, для изготовления подобного затвора понадобится гораздо больше металлорежущих операций – возрастет и себестоимость, и металлоемкость – чтобы потом без претензий.

На следующее после горячего приема «гостей» утро Алексей Валентинович спросил у Михаила, разобрались ли кто главный организатор вчерашнего действа. Михаил ничем порадовать не смог: оперативные и следственные действия все еще продолжались. Конечный результат сам Куевда узнал только через четыре дня и добросовестно поделился им с Алексеем.

В принципе, ничего необычного – элементарная борьба за существование. Под вовремя не смененным начальником 2-го отдела госбезопасности Федотовым зашаталось служебное кресло. Светила не столько Колыма, сколько расстрельная яма. Через своих агентов, завербованных в соседних отделах, в том числе и в иностранном, он обратил внимание на странную зависимость между появлением на объекте № 48 непонятно откуда взявшегося таинственного лейтенанта Максимова (почему-то удостоенного аудиенции сперва у наркома Берии, а потом и у самого товарища Сталина) и резкой сменой политического курса в стране. Ничтоже сумняшеся Федотов решил выкрасть этого самого Максимова, разузнать у него привычными методами, что к чему, а потом, возможно, и шантажировать этой личностью вышеперечисленных товарищей в надежде спасти свою драгоценную шкуру.

Не получилось. Сам Федотов успел застрелиться из личного «коровина» прямо у себя в кабинете еще в первую ночь, большинство остальных участников операции удалось взять живьем. Практически все они, особенно низовые сотрудники, были задействованы в операции совершенно втемную. Служивые просто беспрекословно и добросовестно выполняли приказы руководства и, поняв, что работали против своего наркома, с радостью валили прочих своих подельников, без всякого принуждения рассказывая подробности и называя известные им фамилии. Лишь двум сотрудникам рангом повыше, кому была в какой-то мере известна подоплека операции, удалось вовремя скрыться. Пока скрыться.

Как результат: увеличили охрану на объекте № 48 и внутри и снаружи, ужесточили режим. Продолжайте дальше служить Родине, товарищ Максимов, и о своем драгоценном здоровье не переживайте. Родина, в лице органов госбезопасности, за вами надежно бдит.

И успокоенный товарищ Максимов продолжил в меру своих знаний и сил и дальше служить Родине.

2. Сбывшееся предсказание.

– Из барака выйти всем! – звонко прокричал от дверей низкорослый надзиратель с наганом на поясе, сопровождаемый четырьмя стрелками с винтовками в руках. – Отказчиков это тоже касается!

Заключенные, и так выходящие для построения на утренний развод на работы, от его крика быстрее шевелиться не начали. В натопленном за ночь бараке было еще сравнительно тепло, а снаружи сибирская осень, могущая поспорить холодом с европейской зимой, с легкостью продирала через тощие лагерные бушлаты и разнообразную у некоторых еще сохранившуюся гражданскую одежонку, прячущуюся под ними, почти до костей.

Бывший харьковский профессор Платон Ильич Лебедев, вальяжно и в сытном достатке проживавший еще совсем недавно вместе с женой и сыном в просторной четырехкомнатной квартире на улице Юмовской, а ныне осужденный, как «германский шпион», застегнул последнюю пуговицу; поплотнее натянул на голову форменную черную шапку, подбитую ватой, и, засунув руки поглубже в карманы; медленно переставляя ноги, побрел в толпе аналогичных в своем большинстве «шпионов» и прочих врагов народа с небольшой прослойкой бытовиков и согласившихся работать мелких уголовников к выходу.

– Неужели и этих тунеядцев на работу погонят, – повернул к нему костлявое лицо с выбитыми на допросах передними зубами бывший полковник Забайкальского округа, а ныне такой же «германский шпион», Лисницкий, с которым Лебедев соседствовал по нарам и, в последнее время, двуручной пиле. Профессор только равнодушно пожал в ответ обвислыми плечами:

– А нам-то с тобой, Леонид Андреевич, с этого какая разница? Радоваться хоть в этой малости наступившей справедливости?

– Э, не скажи, Платон Ильич, не скажи, – покачал скуластым лицом разжалованный полковник, – норму выработки нам на отряд спускают, на бригаду, учитывая в общем количестве работников и этот, как официально говорят лагерные начальнички, «социально близкий» контингент. Так что, за наших с вами блатных отказчиков, бравирующих тем, что воровской закон запрещает им работать, плановые кубометры леса вынуждены вырабатывать именно мы с вами. Мы за них вкалываем – они за нас жрут. Не хило так жрут, как вы успели заметить. В том числе и за счет наших с вами кровных паек.

– Разговорчики! – грубо оборвал «шпионов» молодой вохровец, мимо которого они медленно проходили, и замахнулся, было, окованным железом прикладом, но бить не стал, – двигай быстрее ходулями, доходяга беззубая, пока последние клыки не проглотил.

Подгоняемые хриплыми матюками и тычками охранников и своих бригадиров заключенные постепенно выстраивались по своим бригадам и баракам в виде большой буквы «П» перед лицом небольшой группы лагерного начальства во главе с самим Хозяином, старшим лейтенантом госбезопасности (по армейской табели о рангах – майором) Востриковым. Позади начальства протянулась длинная двойная цепь стрелков с винтовками за плечами; на вышках у заборов караульные направили свои снятые с ремней трехлинейки внутрь зоны. Происходило что-то непривычное, пугающее: никогда раньше весь лагерь в обычный рабочий день вместе не выстраивали (обычно строились отдельно бараками), и столько вооруженной охраны вовнутрь не заходило, да и караульные направленными заранее в толпу стволами с вышек не пугали. Последними в общий строй конвоиры выталкивали, а иногда и выволакивали за ноги тепло под телогрейками одетых в чужое имущество уголовников, слегка зажравшихся и оборзевших от некоторой, на уровне своего барака, вседозволенности.

Вперед вышел начальник лагеря, в общем-то, невредный (по сравнению с большинством его коллег), хоть и строгий, мужик, просто на такую бесчеловечную должность вышестоящими товарищами поставленный. Старший лейтенант ГБ Востриков и сам не зверствовал над заключенными и, по возможности, сдерживал своих особо ретивых подчиненных. Но над некоторыми писанными и неписаными законами лагерной жизни, с которыми он был внутренне не согласен, начальник все же был не властен. Востриков не мог в достатке накормить своих заключенных, получая на них продовольствие в соответствии с нормами, разработанными какими-то очень уж далекими от реалий умниками и способствующими не увеличению производительности их рабского в прямом смысле слова труда, а постепенному истощению и ослабеванию, что, наоборот, в итоге снижало ту самую вожделенную выработку. С большим трудом ему удалось, не то чтобы искоренить, но в значительной степени уменьшить воровство на кухне, убрав с хлебных мест урок, но привлечь этот «социально близкий» контингент к полноценной работе, оставаясь в рамках закона и инструкций, у него до сих пор никак не получалось. Чему, в общем-то, очень способствовал и его заместитель по режиму лейтенант ГБ Сойкин, и спускаемые сверху директивы, велящие максимально гнобить политических и привечать уголовных, должных, по чьему-то бредовому виденью, в скором времени чуть ли не перевоспитаться и выйти на свободу полноценными строителями социализма.

Востриков прокашлялся в кулак и без натуги, не особенно громко заговорил. Заключенные притихли, стараясь не пропустить ни слова и наконец-то уразуметь, и какие это такие изменения в их нынешней тяжкой жизни грядут: еще большее, не дай бог, закручивание гаек или, аж не верится, послабление какое-никакое последует? Уже недели две, как по зоне распространялись слухи, шедшие и от редких вольнонаемных и от нескольких сравнительно незлых конвоиров, о какой-то все с ног на голову переворачивающей речи самого главного в стране усатого пахана, непосредственно затрагивающей интересы зэков, особенно 58-й статьи. Наиболее здравомыслящие политические таким слухам не верили, что они, дети, что ли, в добрые сказки верить? Но тут один из вольняшек, не очерствевший душой ссыльнопоселенец, работавший теперь (как и прежде в звании зэка) в плановом отделе лагеря, совершенно бесплатно, исключительно из добрых и товарищеских побуждений, поделился с кладовщиком лагерной столовой первоисточником этих самых слухов – то самой газетой «Правдой», распечатанной в читинской типографии больше двух недель назад.

Недавно назначенный (в рамках борьбы с воровством на кухне) на хлебное место кладовщик был из уголовных, но не блатных (убил стулом, слегка не рассчитав удара, очередного хахаля своей блудливой жены). Непосредственно его речь товарища Сталина уж точно не задевала, но почему бы не порадовать товарищей? Большинство людей почему-то радуются лишь, когда что-то хорошее делают для них (а у соседа корова дохнет: мелочь, а приятно); меньшинству же наоборот – приятно доставлять радость другим. Ценную газету добросердечный кладовщик из рук не выпускал, но читать в своем присутствии давал каждому желающему, причем тоже совершенно бесплатно. При всем, очень мягко говоря, недоверии к этому печатному рупору партии, и прочитавшие неожиданную передовицу и те, кому эти прочитавшие передали ее смысл, исподволь начинали надеяться на чудо справедливости в отношении собственной горькой участи.

И чудо, очень на то похоже, начинало свершаться прямо на их глазах. Востриков негромким строгим голосом поведал вкратце в наступившей полной тишине (никто не то, что не кашлял и не сопел, но даже не переступал замерзшими ногами, чтобы не пропустить ни полслова) об этой знаковой речи Вождя всех народов, присовокупив, что именно по его (Вострикова) приказу никто не мешал зэкам знакомиться с этой речью в оригинале в помещении кладовой. Так вот, повел дальше начальник лагеря, статья товарища Сталина статьей, но пока сверху не поступили конкретные распоряжения, он был лишен возможности что-либо менять в жизни заключенных. Теперь необходимые распоряжения поступили. Итак, действительно начат пересмотр дел всех осужденных по политическим статьям. Но, как все понимают, процесс этот достаточно небыстрый: слишком уж много таких дел накопилось. Но, если уж лично товарищ Сталин убежден, что враги, подло пробравшиеся в органы НКВД, способствовали несправедливому осуждению множества невиновных советских граждан, то и ему, начальнику исправительно-трудового лагеря, грех в этом сомневаться. Вполне вероятно, что многие заключенные из этой категории будут со временем полностью или частично оправданы и освобождены. И совершенно правильно сказал товарищ Сталин в том смысле, что «пироги должен печь пирожник, а сапоги тачать сапожник». И негоже с точки зрения здравого смысла и государственной выгоды профессору или даже толковому слесарю заниматься лесоповалом. Все это так. Но пока дело каждого заключенного не пересмотрено, он будет работать и приносить пользу Родине там, где работает сейчас. НО! Пришло распоряжение, и отпущены лимиты: в полтора раза увеличить хлебную пайку и на четверть – количество остальных положенных продуктов для всех категорий норм выработки. И ощутят это граждане заключенные на себе уже прямо сегодня, за ужином. Зэки не выдержали и радостно загалдели, закричали «ура», кто-то даже залихватски засвистел. В наступившем гаме Востриков продолжил, было, говорить, но его спокойный голос не смог перекрыть все усиливающийся бедлам. Тогда он спокойно достал из кобуры наган, поднял над головой и бахнул вверх – все послушно притихли.

Начальник лагеря, пряча обратно револьвер, вежливо и по-прежнему негромко попросил заключенных не нарушать тишину, перекрикивать он никого не собирается, а сказать ему еще есть что. Он предостерег от нарушения лагерного порядка, сказал, что то, что многие из зэков скоро, возможно, выйдут на свободу, не говорит о том, что сейчас они уже невиновные и свободные граждане. Пока они все остаются в качестве осужденных советским судом заключенных – они обязаны беспрекословно выполнять все правила распорядка лагеря. И будет очень глупо, в первую очередь для них самих, если кто-нибудь из зеков не доживет до своей реабилитации или получит новый срок. Прошелся майор и по привилегированным блатным. Отказчиков от работы теперь в лагере не будет. И уговаривать он никого не собирается. Пришло распоряжение: кто не хочет работать – расстрелять, как совершенно не нужный стране балласт.

Востриков приказал выйти вперед ворам-отказникам из первого барака – никакого движения. Подошли конвоиры бесцеремонно вытолкали вперед прикладами шестерых; еще двое упали на землю и, стойко снося удары, вставать отказывались. Лежащих, взяв за ноги, тоже выволокли вперед и просто бросили возле первой шестерки.

– Кто согласен приступить к работам – два шага вперед, – обратился к ним старший лейтенант ГБ. – Остальные будут расстреляны немедленно и прилюдно. И это не пустая угроза. Вы меня знаете.

Отказники из первого барака не шевелились. До конца начальнику не поверили.

– Начните с этих, – спокойно кивнул Востриков на двух лежащих блатных. Четыре конвоира, схватив за ноги, оттащили так и не поднявшихся блатарей в сторону. Подошли еще двое стрелков и сняли с плеч винтовки.

– Последний раз. Если вы передумали – встаньте, – опять обратился Востриков к упрямым ворам и немного подождал. – Ну что ж. Нет, так нет. Приступайте, – кивнул командиру стрелков.

– Товься, – скомандовал стрелкам их отделенный командир и они слаженно передернули затворы. – Целься, – приложили приклады к плечам и с полутораметрового расстояния навели стволы прямо в лица лежащих на земле отказников. – Пли! – жестко хлестнул, отдаваясь эхом между бараков, сдвоенный выстрел.

Старший вор умер сразу, расслабив свое крупное тело. Более молодому харьковскому урке Митяю Бессарабу (с которым 1 сентября повстречался в темном дворе после кино Максимов-Нефедов) задравшему в последний момент голову, пуля раздробила подбородок и разорвала шею. Он еще короткое время сучил по земле ногами в добротных чужих унтах, пытаясь выгнуть спину, и напрасно царапал пальцами ворот бушлата.

– Добавь, мазила, – кивнул отделенный на недостреленного – стоящий над ним боец опять передернул затвор и добавил. Под непристойно раздробленными винтовочными пулями головами по уже промерзшей утоптанной земле растекалась, плохо впитываясь, темная парующая на холоде кровь.

Воцарилась гнетущая тишина, большинство огорошенных заключенных до последнего не верили, что этих двух упрямых блатных отказников прямо здесь и сейчас расстреляют, считали слова начальника блефом, хотя, если хорошо припомнить, Востриков никогда попусту воздух не сотрясал: если что обещал (хорошее или плохое) – исполнял всегда.

– Ваш черед, – снова обратился Востриков к сиротливо жмущейся друг к дружке выведенной вперед шестерке. – Работать согласны? Или следом за ними (кивнул острым подбородком на трупы) хотите?

Отказники продолжали молчать.

– Ваше дело, – безразлично пожал плечами начальник, – уговаривать никого не собираюсь. Продолжайте, – кивнул отделенному охраны.

Отделенный тихо скомандовал своим бойцам – они прикладами стали выпихивать вперед следующую пару отказников. До воров, наконец-то, дошло. Жить-то и им хочется.

– Будем! – истерично заверещали они. – Будем работать!

– Этих оставьте, – спокойно велел Востриков. – Как остальные? Не слышу!

– Будем, будем, – разноголосо подтвердили и остальные.

– Это хорошо. Работайте. Но помните, отлынивать я не дам никому. Впредь за счет мужиков-работяг вы свою норму выполнять не будете. И не надейтесь. Внимание отказникам остальных бараков. Кто согласен работать – три шага вперед. Шагом марш!

Из задних рядов каждого барака вперед протиснулись группы блатных; на месте не остался ни один из прежних отказников.

– Хорошо, – скупо похвалил Востриков. – Сойтись к центру и построиться в колонну по три. Теперь так. Все бывшие воры-отказники, согласившиеся работать, прямо с сегодняшнего дня выделяются в отдельную бригаду и переселяются в отдельный барак. И работать будете отдельно и жить. И контроль над вами будет отдельный. Особый контроль. Чуть что – расстреляю, как этих. Такое мне теперь право дано. И уясните: государство решило больше с вами не цацкаться. Будет государству какая-нибудь от вашего существования на этом свете польза – будете жить; не будет – не будете. Все! Отказники остаются на месте – остальные на работу.

Первые отмены приговоров по политическим статьям пришли в учетно-распределительную часть лагеря уже через месяц. Освобождались некоторые политические, отбывшие полностью свой срок, и раньше, но, так как по приговору суда большинство из них имели не только года отсидки в лагере, но и года поражения в правах, включающие в себя ссылку в эти же не столь отдаленные места, то большинство из них так и оставалось по другую сторону Уральского хребта от своих родных пенат. Сейчас стало не так: в присланных в лагерь бумагах говорилось о полной реабилитации несправедливо осужденных и приказывалось незамедлительно отправить оправданных граждан по домам.

Начальник лагеря и здесь проявил максимально возможную человечность. По его приказу процесс освобождения начинался незамедлительно. Вплоть до того, что если бумаги приходили, когда осужденные были на работах, – на участок посылался один из конвоиров с приказом вернуть счастливчиков в лагерь. Пока счастливчики чуть ли не бегом возвращались обратно, заставляя запыхаться своего конвоира, имевшего строгий приказ не издеваться над оправданными и поэтому не укладывающему их лицом вниз «за попытку побега», учетно-распределительная часть уже готовила необходимые документы. Бывшие заключенные, получив бумаги, паек на дорогу и положенное скудное количество денег, если не было попутного транспорта и особенно лютой погоды, шли в ближайший поселок, откуда можно было уже добраться на попутках до железнодорожной станции, своими ногами. Ни часа лишнего никто не хотел оставаться в лагере.

Из двух напарников по двуручной пиле первому пришло освобождение уже не бывшему, а, согласно бумагам, восстановленному в воинском звании полковнику Лисницкому. Когда прибывший из лагеря на участок лесозаготовки молодой конвоир, в день знакового лагерного собрания, грозивший прикладом «беззубому доходяге», выкрикнул в числе прочих пятерых и его фамилию, прослезился не сам полковник, а его напарник.

– Ну, ну, Ильич, не надо, – похлопал Лисницкий по спине остающегося за проволокой Лебедева. – Сегодня на меня бумага пришла – завтра на тебя. Не расстраивайся – дождешься.

– Да, я и не расстраиваюсь, – протер рукавицей слезящиеся глаза бывший профессор. – Я чистосердечно рад за тебя, Леня. Просто расставаться с тобой жаль – привык к тебе за это короткое время. Хотя, конечно, – лагерь – не то место, где надо лишний день проводить. Обратно в армию?

– Куда Родина прикажет. Служба. Я место и раньше не выбирал. А тебя где искать, когда освободишься? Скажи домашний адрес – я запомню – напишу.

– Если моих никуда не выселили, то проживать я рассчитываю по прежнему адресу (Лебедев назвал свою харьковскую прописку).

Лисницкий повторил, накрепко запоминая, и добавил:

– Знаешь, Платоша, все как-то забывал рассказать: меня на Лубянке судьба на короткое время сводила с еще одним интересным харьковчанином. Молодой такой был парень, но здоро-о-овый. Что бугай племенной. Назвался простым шофером. Сашей его звали. Фамилию не запомнил. Объяснять он ничего не захотел, что ему предъявляют. Скрытничал. Несколько дней у нас в камере побыл, и пропал. Упрямый такой парень. Я его предостерегал: следователю не сопротивляться; будут бить – терпи. А он, похоже, не послушался. Слухи у нас упорные ходили, что он в одиночку четверых гэбэшных мордоворотов, которые его обрабатывать собирались, к такой-то матери покалечил.

– Интересно. А я тоже в Харькове знал одного такого молодого здоровяка по имени Саша и тоже шофера. Соседа моего из коммунальной квартиры сверху так звали. Фамилия у него была довольно редкая – Нефедов.

– Точно! – улыбнулся полковник беззубыми деснами. – Вспомнил фамилию того Саши! Нефедов! Один и тот же парень, что ли?

– Вполне возможно, – кивнул бывший профессор. – Его, кстати, зачем-то одно время пытались подвязать ко мне в шпионскую группу. Потом внезапно перестали и вообще убрали даже упоминание о нем из моего дела.

– Во, как все переплетается. Не зря говорят: земля круглая, человек с человеком рано или поздно встретится. Если встретишь его – от меня привет передай. Хотя… За избиение работников органов ему, думаю, могли такое в деле написать, что скоро не выпустят, если он вообще живой. А жаль.

– Кстати, – оживился Лебедев, – этот самый Нефедов моему сыну больше года назад дорогу перешел. Представляешь? Девушку-соседку (красивая такая деваха, видная вся из себя, при фигуристом теле и добром характере) прямо из-под носа увел и женился. Нда-а… Так говоришь: один четверых избил? Х-хе! Молоток, парень. Права, наверное, соседка, что его выбрала. На такое не каждый отважится.

– Пока еще зэка Лисницкий! – прервал затянувшееся прощание молодой веселый конвоир. – На свободу с чистой совестью не спешим? Хотим в лагере задержаться? Понравилось?

Еще через месяц, уже зимой, освободился и восстановленный комиссией во всех правах и научных званиях профессор Лебедев. Когда он без предупреждения вернулся в Харьков и, одетый в лагерный бушлат со споротыми лоскутками с личным ненавистным номером, держа в руках потертый фибровый чемоданчик, позвонил в до боли знакомую дверь своей квартиры – ему открыла незнакомая обрюзгшая женщина, в накинутой на плечи поверх замызганного халата знакомой цветастой шали его жены.

– Вам кого? – сварливым голосом спросила она, поплотнее запахиваясь от холодного воздуха подъезда.

– А я, собственно, к себе домой пришел, – вскинул щетинистый с дороги подбородок Платон Ильич. Разрешите представиться: ответственный квартиросъемщик этой квартиры профессор Лебедев. С кем имею честь?

– А-а… Вернулся, – проворчала неопрятная, пахнущая вблизи потом толстуха. – Еще одного выпустили. Нет от вас покоя честным гражданам. Только вы теперь никакой не ответственный квартиросъемщик. Старший теперь по квартире, что б вы знали, мой муж, Гундякин Константин Иванович.

– Уважаемая гражданка, как я понимаю, Гундякина, может, вы отодвинетесь от дверного проема и дадите мне пройти?

– Куда пройти? – нерушимо стояла Карацупой на границе(хоть и без положенной собаки) глыбообразная Гундякина.

– К себе, конечно, – терпеливо говорил Лебедев. – Пусть даже, как вы уверяете, я уже и не ответственный квартиросъемщик, но в этой квартире должны проживать моя жена и сын. Так?

– Так, – согласилась Гундякина. – Проживают они в одной комнате. Но сейчас у них никого нет дома. Дверь они запирают. И вообще я вас не знаю. Документ покажьте. Мало ли, кто в порядочную квартиру ломится.

– Вот мой документ, – достал Платон Ильич справки об освобождении и полной реабилитации. – Мой приговор признан незаконным, и я полностью восстановлен в своих правах.

– И что? – продолжала стоять в проходе Гундякина. – Может, вас и освободили, и восстановили в чем-то, но мы, да и другие две семьи вселились в эту квартиру на законных основаниях, по ордеру. И куда нам теперь прикажете? На улицу?

– Гражданка Гундякина, или вы меня сейчас пропустите в квартиру, или я пойду за милицией.

– Ой, напугал! – подняла голос толстуха. – Иди за милицией, посмотрим, на чью они сторону станут. Ты, зэк, здесь не в лагере, не командуй. Некуда мне тебя пускать. Я ж тебе русским языком объяснила: заперта твоя комната. Жена на работе, и сын не появлялся давно. Может, по твоим стопам пошел – в тюрьму. Вечером приходи, когда твоя вернется. Неужто не понятно? И вообще, ты здесь пока не прописан. Мало ли, что раньше был.

– И что вы мне предлагаете? На улице жену ждать? Или в подъезде на ступеньках сидеть?

– А мое какое дело? Хошь на ступеньках сиди, хошь – гуляй.

– Ах ты ж, курвище до нутра провонявшееся, – поменял тон Лебедев, сунув руку в карман, – лярва дерьмом набитая, хахалем своим давно не харенная. А ну сдрысни к едреням от дверей, пока ноздрями дышишь, а не дыркой в горле!

Профессор устало вздохнул; спокойно поставил фибровый чемоданчик под ноги; раскрыл небольшой перочинный ножик, купленный им в дорогу и служивший исключительно для разрезания пищевых продуктов на всем протяжении длинного пути, и, схватив толстуху одной рукой за грудки, приставил тонкое короткое острие к ее жирной шее. Гундякина заткнулась, открыла рот и по возможности посторонилась вбок. Не пряча складень, Лебедев поднял чемоданчик и брезгливо протиснулся мимо нее в коридор, грубо пихнув ее своим подтянутым животом в обвисшее рыхлое брюхо.

– И запомни, с-сука, – тихо сказал когда-то интеллигентный профессор, – вселили тебя сюда, как ты говоришь, по ордеру – так и сопи себе тихонько в ноздрю, не мешая жить другим, пока обратно не выселили. У меня нервы после лагеря уж очень тонкие стали, могу и пером пописать ненароком, пусть потом и пожалею об этом. Ясно?

– Д-да, – кивнула Гундякина, по-прежнему с опаской поглядывая на раскрытый ножик.

– Какая комната у нас осталась? Покажи, – велел Лебедев. Гундякина послушно пошла по коридору, с опаской поглядывая назад на уголовного соседа, и показала пальцем:

– Эта.

– Что, курвы, самую маленькую площадь нам оставили? – зло ощерился бывший ответственный квартиросъемщик, подергав массивный навесной замок на двери в комнату.

– Так это ж не мы, – уже угодливо стала оправдываться вспотевшая от переживания толстуха, – это ж власти так выделили. На какую комнату кому ордер дали – в ту мы и вселились. Все по закону. Да и двое-то всего ваших здесь осталось: жена да сын. У других-то семьи больше количеством.

– По закону будет скоро: все к едреням из моей квартиры! А пока, что ж, потерплю. Я пока на зоне чалился – дольше справедливости ждал. Как видишь – дождался. Ладно, замок ломать не буду. Покажи: где на кухне наш шкафчик или что там у нас осталось? Я голодный.

– А нету на кухне ваших продуктов, товарищ профессор. Нету. Супруга ваша все в комнате держит. Не доверяет нам.

– И правильно делает. Я бы тебе не только свою пайку не доверил, но даже дерьмо. А скажи, почему на тебе шаль Тамары?

– Так, продала она мне ее. По согласию все у нас было. Вы чего плохого-то не думайте.

– Ладно. Тамара придет – спрошу.

– А вы покушать с дороги не желаете? Поди, проголодались. Я и кашей могу угостить, и хлеба дам, и чаю налью.

– Не надо. От тебя мне ничего не надо. Я чемодан оставлю и пойду по делам. Потом вернусь. Когда обычно Тамара с работы приходит?

– Обычно не раньше шести.

Платон Ильич умылся с дороги; побрился и в той же лагерной телогрейке, потрепанной шапке на рыбьем меху и разношенных валенках, подшитых автомобильной резиной, вышел из дома. Сперва он посетил паспортный стол, где, отстояв большую очередь, отдал на получение паспорта и прописки документы; потом отправился к себе в институт. Не с начальством и коллегами увидеться (не в таком же виде, успеется), а в студенческой столовой пообедать. Никого из знакомых не встретив, он плотно покушал, по устоявшейся лагерной привычке смахнул со стола хлебные крошки в ладонь и отправил в рот. Крошки были не только его, но остались еще и от предыдущих не таких бережливых к хлебу, как он, едоков. Молоденькие девчушки-студенточки за соседним столиком брезгливо переглянулись.

– Что, красавицы, смотрите так презрительно? – спросил Лебедев у студенточек. – Бывшего зэка никогда за едой не видели? Так смотрите – просвещайтесь.

– Гражданин, – услышал Лебедев за спиной, – эта столовая для студентов, а не для бывших зэков.

Лебедев медленно повернулся: за девушек вступился худенький паренек, их ровесник.

– Вы, молодой человек, в каком именно институте учиться изволите? – с ядовитой вежливостью спросил Лебедев.

– А вам-то какое дело? – вскинулся гонористым петушком паренек.

– Вначале, юноша, потрудитесь ответить на мой вопрос. Или боитесь?

– Я? Боюсь? Чего?

– Не знаю чего. Но мне сдается, вы боитесь обнародовать свою институтскую принадлежность.

– Механико-машиностроительный, ХММИ.

– А на какой кафедре?

– Литейного дела.

– Значит, на первом курсе, – утвердительно кивнул Лебедев. – Только поступили.

– Почему вы так решили?

– Просто потому, не очень вежливый молодой человек, что, начиная со второго курса, я знаю всех своих студентов. А они меня. Разрешите представиться, в том числе и вам, милые дамы: Платон Ильич Лебедев, профессор, пока бывший завкафедрой этого самого литейного дела. Только вернулся из дальних странствий и, как видите, не успел переодеться не то, что во фрак, но даже в пиджачную пару. А хлебные крошки, милые вы мои создания, – лагерная голодная привычка. Дай вам бог никогда такую не заиметь. Думаю, мы еще с вами увидимся. На занятиях.

– Из-звините, товарищ профессор, – промямлил худенький юноша и тихонько ретировался.

– А мы не с вашего института, – сказала одна из студенточек. – Но мы тоже извиняемся. И это не потому, что вы профессор и завкафедрой. Пусть даже еще и не восстановленный. А просто потому, что мы действительно так глупо и не достойно комсомолок на ваши крошки отреагировали. Мы учимся в химико-технологическом. Меня, например, зовут Юля. Юля Аленина.

Насытившись, Лебедев прошелся в благодушном настроении по родному городу, по знакомым еще с детства заснеженным улицам, по которым скучал в холодной далекой лесной Сибири, вглядываясь в лица (особенно женские) спешащих и не спешащих по своим делам харьковчан. Гуляя, оказался возле кино «1-й Комсомольский», часы на доме показывали, что скоро начнется сеанс. Шла «Ошибка инженера Кочина». А почему бы и нет? Как раз время до возвращения Тамары подойдет. Фильм еще не смотрел. Судя по афише, Жаров в главной роли; хороший артист. Знал бы Лебедев, о чем кино – точно не пошел бы. Доблестные работники НКВД успешно ловят иностранных шпионов. Все чинно, мудро и благородно. И никакого тебе выдавливания и выбивания признаний. Ни-ни! Разоблаченные шпионы сознаются исключительно под тяжестью предъявленных улик. Комедия прямо. Обхохочешься да и только.

Когда Платон Ильич вернулся домой, дверь ему открыла Тамара, предупрежденная неожиданно ставшей вежливой Гундякиной. Объятья, поцелуи, слезы – все, как и положено у нормальных супругов.

– А где Сергей? – спросил Платон Ильич, войдя в единственную оставшуюся в их пользовании комнату. – Соседка сказала, что он здесь больше не появляется.

– В училище Сережу забрали. В летное. Да ты раздевайся, Платошенька, раздевайся

– Как это? Он же студент. И сын зэка.

– Да вот так. Сережу ведь тоже брали в начале сентября (меня нет). Потом неожиданно выпустили, восстановили и в институте, и в комсомоле. Он мне ничего объяснять не стал. Сказал, подписку о неразглашении дал. А потом, в скором времени после октябрьской речи Сталина Сереженьку вызвали в военкомат и очень настоятельно предложили ехать поступать в училище. Объяснили, что сейчас проходит дополнительный комсомольский набор. Он ведь, помнишь, у себя в районном аэроклубе был одним из лучших. Даже сам хотел в летное училище поступать, самолетами бредил.

– Да, да, – кивнул Лебедев, – помню. И поступил бы, если бы перед самыми комиссиями в больницу не попал.

– Вот. А теперь они подняли его дело в аэроклубе и направили в летное училище. А насчет арестованного отца, сказали, что это теперь во внимание вообще не принимается и не мешает. Вот так.

– И как Сережа к этому отнесся?

– Если честно – обрадовался. Он ведь всегда летать хотел. В институт больше по твоему настоянию поступил.

– По моему… А в какое училище? Где находится? Не секрет?

– В Воронежской области. В Борисоглебске. Он даже в увольнение один раз приезжал. Неделю ему давали за успехи в учебе.

– Да-а… Если уже детей политических разрешили в военные училища набирать – воевать готовимся.

– Знаешь, Платоша, а ведь нас с Сережей один человек сразу после твоего ареста успокаивал, говорил, что тебя скоро отпустят, не позже, чем до Нового года. И утверждал, что мы с Германией еще до сентября подружимся. Представляешь?

– Это кто ж такой предсказатель? Что за оракул харьковский?

– Парень из квартиры над нами. Ты его знаешь. Здоровый такой. Саша, который у нашего Сережи Клаву перехватил.

– Вот как? – удивился Лебедев. – Что-то вокруг этого здоровяка Саши сплошные совпадения. Представь, мне об этом Саше напарник по лесоповалу и по нарам, один полковник, рассказывал. Он с ним в одной камере на Лубянке недолгое время сидел.

– Так Сашу на Лубянку забрали?

– Выходит, что так. Мне его, кстати, тоже в дело «подшить» пытались. Потом почему-то вычеркнули.

– Ну, надо же. Может, скоро и его выпустят?

– Не думаю. По словам моего лагерного товарища, Саша на допросе чуть ли не до полусмерти избил четверых энкавэдистов. А это уже нападение на сотрудников органов. Такое там не прощается.

– Жалко парня. А он ведь за нас с Сережей вступился, когда первые соседи, Гундякины, вселялись. Так их напугал, что они, пока слух не пошел о его аресте, шелковые ходили.

– Мне эта Гундякина тоже попробовала хамить, пришлось слегка на место поставить. А, скажи, Тома, почему на ней твоя шаль?

– Продала я шаль, и вещи некоторые пришлось продать, и им и другим. Пока я на работу не устроилась – жить-то как-то нам надо было: сберегательные книжки твои у меня реквизировали, одна Сережина стипендия оставалась. Но теперь я тружусь, правда, зарплата небольшая, библиотекарем. Не все от нас отвернулись. Друг твой Лифшиц к себе в институт взял, не побоялся. Сначала путалась – теперь ничего, привыкла, справляюсь.

– Это хорошо, Томочка, что ты при деле. Потерпи еще немного, очень надеюсь, что меня восстановят на кафедре. Во всяком случае, с меня сняли все обвинения и признали незаконно осужденным с восстановлением во всех правах. Должны восстановить и на прежнем месте работы, смотря, конечно, кем оно сейчас занято. Я пока тебя ждал, успел в паспортный стол сходить: документы отдал – велели через неделю уже за паспортом явиться. А тогда и в институт наведаюсь, поборюсь за свое бывшее заслуженное место под солнцем. А, если восстановлюсь в институте, – буду ходатайствовать, чтобы вернули нам остальные комнаты. Мне, как профессору, занимающемуся научной деятельностью и дома, полагаются лишние метры.

– Ладно, Платоша, за эти месяцы я поняла, что не это главное. Бог с ними, с лишними метрами. Кроме Гундякиных, остальные наши соседи вполне приличные люди. Нас с Сережей не чурались, кое в чем даже помогали… Все у меня из головы соседский Саша не идет. Он нам первый тогда помог, не испугался. И Клавочку жалко, такая милая добрая девушка.

– Клаву? А что с ней?

– Забрали ее в начале сентября. Сначала Саша пропал, ты вот говоришь – на Лубянке оказался. Потом Клавочку выпустили ненадолго, как и Сережу, а потом опять забрали. Причем, во второй раз как-то странно забирали: с несколькими чемоданами и узлами. Вещи в машину снесли эти, в форме. Я их всех, как раз, у подъезда встретила. Так Клава, мне показалось, не была расстроена, поздоровалась со мной, и даже слегка улыбнулась, но говорить, я так понимаю, ничего не могла.

– Ладно, Томочка, хватит о соседях, будем надеяться, что и им судьба улыбнется, собери ка мне лучше белье и одежонку (титан, надеюсь, горячий?) – пойду искупаюсь.

3. Новым курсом.

Огромная страна, раскинувшаяся на необъятных просторах Европы и Азии, с населением порядка 170 миллионов человек, послушная воле своего Великого кормчего, внезапно для всех изменившего на 180 градусов официальную риторику, со скрежетом в, казалось, навсегда согнутых от страха коленях поднималась и с наслаждением, и удалью разворачивала мощные плечи.

С привычным недоверием (хотя и с тайной надеждой) воспринимая октябрьскую речь товарища Сталина, советский народ уже в течение ближайшего месяца все больше убеждался, что в этот раз (во всяком случае, пока) громкие слова вождя не расходятся с его делами. Обычных людей хватать действительно перестали – как обрезало; многих, еще находящихся под следствием, выпустили и даже (кто бы мог подумать?) извинились; прошерстили частым гребнем самих сотрудников НКВД и их значительное количество заняло освободившиеся места на опустевших нарах своих бывших подопечных или заполнило заслуженные места в безымянных могилах; вначале тонкими ручейками, а потом и полноводными весенними реками потекли из лагерного ада обратно уцелевшие в нем политические, оправданные специальными комиссиями.

На первых порах со сдержанным привычным недоверием в нововведения властей, постепенно переходящим в чистосердечный энтузиазм, страна, закатав рукава и поплевав в мозолистые ладони, теперь уже без страха за свою завтрашнюю судьбу взялась за работу. Не успев до конца отдохнуть и отъесться, становились за свои станки вернувшиеся рабочие; садились за покинутые, было, столы и кульманы ученые и инженеры; возвращались в армейский строй кадровые командиры; творили в творческом экстазе оправданные деятели культуры.

Товарищ Сталин не стал ждать (как в прошлой реальности) начала войны, чтобы воззвать к исторической памяти народа. В статьях и художественных произведениях кроме неудачливых ватажков крестьянских восстаний принялись с гордостью возвеличивать русских полководцев, писателей-поэтов, архитекторов, ученых и даже некоторых царей. На киностудиях раньше, чем это было в реальности Алексея Валентиновича, приступили к съемкам еще не снятых фильмов о Суворове, Кутузове, Нахимове и прочих героических личностей, продолжив этим уже и так выпущенные на экраны ленты о Петре Первом, Минине с Пожарским и Александре Невском.

Официальная пропаганда перестала бороться с «церковным мракобесием». Хочешь верить в Бога – верь. В какого твоей душе угодно Бога – в того и верь. И в церковь ходить не стесняйся (или в мечеть с синагогой). Государство не только начало потихоньку отдавать епархиям их бывшие культовые сооружения, использовавшиеся с начала 20-х годов по совершенно другому назначению, но и частично (как культурное наследие) оплачивать их реконструкцию в первозданный вид.

В свете таких новшеств уже мало кого удивил призыв партии и правительства простить и предать забвению взаимные кровавые обиды уцелевших участников братоубийственной Гражданской войны. Этот призыв был скорее нацелен не на внутреннюю, а на внешнюю аудиторию. Внутри что? Бывшие беляки, петлюровцы и прочие махновцы с националистами, кто уцелел, уже давно покаялись в своих прошлых политических заблуждениях и многие даже стали ярыми коммунистами (хотя бы на словах) и приверженцами Советской власти. А вот в Европе и Китае… По самым скромным подсчетам Лиги наций в Европе нашли прибежище около миллиона бывших русских граждан (большей частью мужчин с опытом боевых действий) и примерно треть миллиона в Китае. Это ж какой потенциал (особенно в военном отношении!), если с умом подойти да на свою сторону перетянуть. Даже без непосредственного возвращения на Родину. И добавилось немерено работы в зарубежных консульствах-посольствах и в иностранном отделе НКВД.

Алексей Валентинович, встречаясь с конструкторами и изобретателями, пытающимися претворить подсказанные им идеи в жизнь, не забывал следить за календарем и сравнивать происходящие события с событиями в своей реальности. Не только в отношении Восточной Польши, но и в отношениях с прибалтийскими странами, наметились отступления от его истории. Да, договоры о взаимопомощи с прибалтами подписали, но вопрос о территориях под военные базы Красной Армии сняла сама советская сторона (чему немало удивились и прибалтийские республики, и Гитлер, и западные союзники побежденной Польши, все еще «воюющие» с Германией, усердно топчась на месте). Правда, все имеет свою цену: без советской оккупации город Вильно (ставший в реальности Максимова Вильнюсом) с прилегающей Виленской областью гордая и не благодарная в последствие Литва так и не получила (сами потом у поляков выпрашивайте или отбирайте, если хотите и, естественно, сможете).

По-тихому велись переговоры с Финляндией; в прессе регулярно стали появляться статьи о полезном экономическом сотрудничестве с маленьким, но гордым северным соседом и о близких и чуть ли не родственных отношениях, исторически сложившихся между двумя братскими народами (какие еще, к черту, белофинны?).

В конце ноября (точной даты Алексей Валентинович не помнил) так и не состоялся артиллерийский обстрел «финнами» советской территории, послуживший в прошлый раз формальным поводом для объявления войны. Так советско-финская (Зимняя) война и не полыхнула. В широкой прессе ничего не объявлялось, но по просьбе Максимова Куевда ознакомил его с неафишируемым советско-финским договором, подписанным еще в ноябре. СССР, неожиданно для второй стороны, снял все территориальные претензии на суше, оставив только настоятельную просьбу о взятии в долгосрочную аренду цепочки малопригодных для мирной жизни островков вдоль судоходного фарватера в Финском заливе, для оборудования своих военно-морских баз. Взамен, кроме отнюдь не малой арендной платы, финны получали увесистый пакет долгосрочных экономических и военных контрактов, выгодных более самим финнам. В числе прочего, финны заказали поставить им для нужд армии большую партию понравившихся им ручных пулеметов Дегтярева (у них на вооружении и так в большом количестве состояли трехлинейки Мосина и пулеметы Максима в русском варианте на станках Соколова).

И прибалтийские страны, и Финляндия, не так чтобы с радостью, но согласились подписать с Советским Союзом договор о дружбе, ненападении и взаимной военной помощи. Согласно этому договору, в случае нападения на их территорию любого государства, будь то, хоть Германия, хоть Англия с Францией, хоть даже Гондурас, – для собственной защиты они привлекают в качестве союзника «непобедимую и легендарную, в боях познавшую радость побед…» Красную Армию. А если передумают и разорвут договор, то Красная Армия не гордая – может и сама к ним в гости незваной нагрянуть.

Странная почти бескровная война в Европе продолжалась: после капитуляции Польши союзники отошли обратно почти к французской границе, а в некоторых местах и перешли ее обратно; спокойно спрятались за непреодолимой (как они считали) линией Мажино и не мешали Гитлеру укрепляться на захваченных землях. Так было на суше, но на море, почему-то, воюющие страны решили померяться силенками. Они взаимно принялись топить суда друг друга, поначалу в большинстве случаев придерживаясь «цивилизованных» правил ведения боевых действий: не трогали корабли нейтральных стран, при обнаружении вражеского транспорта или пассажирского судна не сразу пускали его на дно, а останавливали – высылали на борт досмотровую партию и только потом пускали торпеды, галантно разрешив экипажу и пассажирам пересесть в шлюпки.

Со стороны Германии работали в основном, подводные лодки адмирала Деница. Не повезло только (как и предсказывал Максимов своему будущему дедушке Чистякову) первому неудачно подвернувшемуся в начале сентября в объектив перископа английскому пассажирскому лайнеру "Атения" – его торпедировали без всякого предупреждения. Удачно немцы утопили несколькими торпедами и британский авианосец «Корейджес», и даже полноценный линкор «Роял Оак» (последний, к стыду «владычицы морей», прямо на собственном рейде стоянки кораблей Королевского флота в Скапа-Флоу).

Ответно от этой самой «владычицы» огребали свое и германцы. Уже в декабре их «карманный линкор», он же тяжелый крейсер «Адмирал граф Шпее», после артиллерийской и торпедной дуэли с небольшой английской эскадрой у берегов Уругвая был так основательно поврежден, что команда, по приказу Гитлера его собственноручно пустила на дно, интернировавшись в Аргентину.

Начался апрель. Скоро, как помнилось Алексею Валентиновичу, успешно переваривший захваченные территории ненасытный и еще более укрепившийся Третий рейх собирался прибрать к рукам нейтральные варяжские территории Дании и Норвегии. Обе страны последние годы не уставали повторять о своей нейтральности. В конце мая прошлого года, перед «вынужденным ответным» нападением Германии на «агрессивную» Польшу, Датское королевство даже подписало с Тысячелетним рейхом договор о ненападении. Но когда более сильную сторону останавливала такая ерунда, как договор? Еще в декабре 1939 г., разрабатывая план по захвату Норвегии, германский генштаб пришел к окончательному выводу, что для этого необходимо в первую очередь захватить трусливо желающую остаться в стороне от европейской войны Данию. И аэродромы ее континентальной части – полуострова Ютландии – крайне необходимы люфтваффе для норвежской операции, и проливы датские немецкие транспорты при всем своем горячем желании никак миновать не могут. В общем: хочешь – не хочешь, а придется в довесок к Норвегии занять еще и родину Гамлета. Предварительно занять.

А сама Норвегия была крайне необходима Рейху главным образом по причине отправляющейся водным путем (незамерзающим зимой, в отличие от Балтийского моря) из их морского порта Нарвик шведской железной руды. Так уж (несправедливо) сложилось, что собственная германская руда не очень хороша по своему качеству, и количество ее добычи значительно отстает от все возрастающих нужд металлургических заводов. До объявления войны Францией большое недостающее количество закупали у нее. А теперь вся надежда на шведов: чуть ли не половина всей руды, поступающей в домны, потом в мартены и превращающаяся в итоге в оружие, технику и боеприпасы, поступает именно от них.

Кроме того, захват двух скандинавских королевств значительно облегчал немцам выход в Северное море и противостояние Туманному Альбиону.

Готовя нападение, немцы особо и не скрывались – и Дания о предстоящей ей участи очень даже догадывалась. Но, как это было и в других странах, в том числе и в СССР, чтобы не провоцировать и так готовящегося напасть агрессора, армию скандинавы решили заранее не развертывать. Можно подумать, что где-то и когда-то миролюбивая неготовность жертвы к отпору приостанавливала атаку агрессора.

Алексей Валентинович помнил, что за пару часов до нападения германский посол передал датскому министру иностранных дел меморандум, объявляющий о том, что Германия исключительно с целью пресечь агрессивные намерения подлой Англии захватить базы в Дании и Норвегии вынуждена (обливаясь слезами сожаления и сочувствия) совершенно мирным образом сама оккупировать эти территории. При этом Датскому королевству высочайше гарантировалась территориальная неприкосновенность и политическая независимость от Германии.

И почти сразу немцы двинулись на север и по земле, и по воздуху, и по воде. Были мелкие стычки на границе, были небольшие очаги сопротивления в оперативной глубине. Не было одного: желания сопротивляться со стороны датского правительства и самого короля Кристиана Х. Напротив, все эти деятели буквально с первых часов германского вторжения призывали свои вооруженные силы не оказывать сопротивления врагу и сохранять спокойствие (прямо, как Карлсон с его «спокойствие, только спокойствие,»). Из власть предержащих желание защищаться за несколько дней до нападения проявил только верховный главнокомандующий королевской армией генерал-лейтенант Биллем Вайн Приор (потом, когда пришлось капитулировать, он вел себя уже по-другому и даже поблагодарил свою армию, послушно не оказавшую сопротивления). А до «мирной оккупации», когда он предложил заранее начать мобилизацию – правительство ему категорически запретило это делать; вначале вторжения генерал опять настаивал на военном отпоре, но, очевидно, не достаточно настойчиво – ему опять не разрешили.

Конечно же, силы были не равны. Дания располагала лишь двумя пехотными кадровыми дивизиями (15000 солдат), меньше, чем сотней самолетов (из них боевых: лишь 20 устаревших истребителей и столько же бомбардировщиков), двумя броненосцами береговой обороны, миноносцами, сторожевиками, подводными лодками и тральщиками. Рейх против нее первоначально направил соразмерное количество пехоты (правда, сопровождаемой легкими танками и бронеавтомобилями), две с половиной сотни боевых и транспортных (с десантом) самолетов и морской флот (кроме одного старенького эскадренного броненосца, в основном набитые пехотными частями транспорты в сопровождении тральщиков, сторожевиков и миноносцев). При развитии наступления в случае необходимости планировалось привлечь еще несколько вблизи расположенных пехотных дивизий, но этого не понадобилось, и эти резервы поплыли в Норвегию.

Но сколько раз в истории и до этого, и после, не количество войск и качество вооружения решали исход военной компании. Сколько раз малочисленные, но сильные духом народы или отбрасывали наглого и многочисленного врага, или надолго задерживали его продвижение вглубь своей территории. Даже будучи разбитыми – не смирялись – продолжали партизанскую борьбу и, в конце концов, то ли получали помощь извне, то ли становились крайне невыгодны в качестве порабощенной территории, и враг отступал сам.

Датское же королевство, как помнил Алексей Валентинович, капитулировало уже через шесть часов после начала вторжения, потеряв что-то около полутора десятка убитых в мелких стычках солдат. Потери вермахта при этом составили десятка полтора подбитых бронеавтомобилей, мотоциклов, парочку легких танков и только двух убитых солдат. Говорят, такому молниеносному, почти бескровному результату несказанно удивились сами немцы. Хотя, если исходить из названия, присвоенного датско-норвежской операции – «Учения на Везере», германский генштаб на особое сопротивление выродившихся потомков храбрых викингов и не рассчитывал.

Первые годы немцы и впрямь поддерживали в Датском королевстве относительно щадящий оккупационный режим. Король Кристиан Х оставался в своем дворце на своем троне; оставались на своих местах правительство и парламент, полиция и прочие государственные службы; сдавшуюся армию сперва частично разоружили – потом снова разрешили нести службу, экспроприировав, правда, некоторые виды тяжелого вооружения, больше нужного самим немцам. Организовали датский корпус СС, куда набирали исключительно на добровольной основе, в основном военных, получавших отпуск из датской армии с сохранением выслуги лет.

Большинство датчан такое положение дел вполне устраивало. Никакого сопротивления мягкой оккупации поначалу фактически и не происходило. Датское правительство и большинство народа поддерживало союз с Германией и даже ее нападение в 1941-ом на Советский Союз. Вполне себе благопристойные арийцы, близко родственные германцам. Прозрение к части датчан стало поневоле приходить лишь с бомбежками их городов английской авиацией (тю, а нас-то за что?) и с пониманием, что непобедимый вермахт (вместе с датским эсэсовским корпусом) все быстрее катится с жадно проглоченной, но так и не переваренной необъятной советской земли обратно на запад в сторону своего «неприступного» Фатерлянда. И тогда уже начали возникать вооруженные группы Сопротивления, ширился саботаж, случались даже демонстрации и стачки. Немцы в ответ закрутили им гайки, как и прочей Европе: резко увеличили свое оккупационное присутствие; разогнали правительство; разоружили армию и местную полицию; поддержали местных активизировавшихся нацистов, кроваво расправлявшихся с инакомыслящими земляками без суда и следствия.

Единственный запланированный пункт, который у немцев не получился – это крупный облом с арестом датских евреев (хотя, кое-кто из историков считает, что немцы его допустили сознательно). В 1943 году один немецкий дипломат тайно предупредил датское Сопротивление о грядущей массовой депортации местных евреев. Здесь нужно отдать должное простым датчанам: была организована чуть ли ни общенациональная компания по спасению преследуемого «богоизбранного» народа. Почти восьми тысячам евреев и их нееврейским родственникам помогли добраться до побережья, откуда рыбаки на своих суденышках переправили всех через пролив Эресунн в нейтральную Швецию.

Чего-то подобного Алексей Валентинович ожидал и сейчас и, встав около семи часов утра 9 апреля, в одиночку подсел к радиоприемнику в гостиной – послушать новости. Москва ничего интересного о Скандинавии не передавала. Может, из-за каких-то изменений, уже проведенных Советским Союзом в международной и в своей внутренней политике, и херр Гитлер каким-то образом переменил свои планы? Он покрутил настройку, ловя иностранные станции. Английский язык Алексей Валентинович учил в школе и университете, но, давно им не пользуясь, изрядно подзабыл. Из немецкого знал только фразы типа «Гитлер капут», «хэндэ хох», «битте папирен» и немного из другой серии: «дас ист фантастишь». Так что, толку от блуждания по зарубежным радиостанциям не было никакого.

– Что, Алексей, не терпится узнать, как там сегодня с утра в северных королевствах? – улыбаясь, спросил, заходя в гостиную Куевда. – Ладно или неладно?

– Угадал, – кивнул Алексей.

– На эту минуту могу тебе сказать лишь одно, – посмотрел на наручные часы Михаил. – Во всяком случае, там уже не так, как это было в твоем времени. Практически бескровным призом Дания в загребущие ладошки Гитлера теперь не упадет уж точно; да и с Норвегией, уверен, бабушка не то, что надвое, а на все пятеро сказала.

4 Не все «гнило в королевстве датском».

За день до нападения Германии совершенно неожиданно оживилась фельдъегерская служба северного королевства. Телефонные линии, напротив, буквально одновременно оказались повреждены в разных местах. Многочисленные посланцы на автомобилях, мотоциклах, велосипедах, лошадях (а на ближайшие объекты и пешком) дружно отправились доставлять особо секретные засургученые пакеты. Военные курьеры были датчанами, ни один посторонний враг среди них не затесался, да и не собирался это делать. Зачем? Гораздо легче оказалось убеждением и деньгами (очень даже приличными) склонить к сотрудничеству не питающего симпатий к Гитлеру заместителя главы этой отнюдь не воинственной службы скромного капитана Якобсена. На его счастье (какое совпадение), еще двумя днями раньше его непосредственный начальник попал в автомобильную катастрофу (что-то у его машины случилось с тормозами) и, хоть и выжил (случайно), но отправился надолго в госпиталь – залечивать свои многочисленные переломы.

Капитан Якобсен, чистосердечно радуясь тому, что он делает (и полностью понимая последствия), да еще и получив за свою искреннюю радость немалое количество датских марок и иностранной валюты в скромном кожаном саквояжике, мастерски организовал изготовление секретных приказов, рекомендованных ему (как он наивно считал) щедрым английским джентльменом, и их рассылку по намеченным адресам.

Произошел еще один факт, поначалу не афишируемый в Датском королевстве: неожиданно слег в бессознательном состоянии от непонятного недуга сам Его Величество 70-летний король Кристиан Х, в прошлой реальности чрезвычайно не желавший оказывать немцам сопротивление.

И колесо истории в очередной раз хоть и со скрипом, но отвернуло с прежнего трусливого пути и покатило под пока еще небольшим углом в сторону, все больше отдаляясь от прежней, позорящей потомков викингов гнилой колеи.

В 5.15 на следующее утро передовые подразделения 170-й пехотной дивизии вермахта несколькими механизированными колоннами перешли границу нейтральной северной соседки и двинулись настороженным маршем вглубь чужой территории. Датские пограничники на всех контрольно-пропускных пунктах демонстративно бежали, даже не пытаясь оказать многочисленным нарушителям ни малейшего сопротивления.

Передовой немецкий дозор в составе четырех легких бронеавтомобилей (одного открытого сверху пулеметного и трех двухосных башенных «хорьхов», вооруженных 20-мм автоматическими пушками) в сопровождении трех крытых грузовиков американской марки «Форд» (выпущенных на германском заводе), плотно набитых пехотой, наступал впереди своего батальона по шоссе в сторону городка Хоккеруп. Дозор, геройски сокрушив бампером переднего броневичка полосатый деревянный шлагбаум перед контрольно-пропускным пограничным пунктом, чуть ли не с улюлюканьем помчался вслед оседлавшим велосипеды и бешено крутящим впереди педали датчанам.

Перепуганные датские пограничники, не выдержав гонки, внезапно съехали на левую обочину, перемахнули неглубокий кювет и скрылись в густом лесу. Разгоряченные погоней немцы, не сбавляя скорости, продолжали гнать по пустому шоссе на север. Но недолго. Под вторым, пушечным, броневиком совершенно неожиданно рванула установленная ночью противотанковая мина. Отлетело левое переднее колесо; потерявший одну из четырех точек опоры, быстро несущийся почти пятитонный бронеавтомобиль кувыркнулся и слетел в придорожную канаву, калеча собственный экипаж и начиная опасно дымить.

Первый открытый сверху пулеметный броневичок, случайно не наехавший на одну из нескольких десятков заложенных под тонкие асфальтовые латки или присыпанные щебнем противотанковых мин просуществовал тоже недолго. Из ближайшего лесочка, куда скрылись «трусливые» пограничники на велосипедах, часто зататакала 20-мм автоматическая пушка фирмы «Мадсен» на низком колесном лафете. Аккуратная короткая строчка легко прошила тонко бронированные капот и кабину, разрываясь внутри и не оставляя ни машине, ни двум членам ее экипажа ни малейших шансов. Со смертельно раненным водителем, упавшим на руль, и мертвым командиром-пулеметчиком броневик еще проехал по инерции под сотню метров и неприкаянно остановился прямо посреди дороги.

Оставшиеся «хорьхи» спешно тормозили, а их командиры, еще мгновение назад гордо выглядывающие из низких башенок, ныряли вниз и лихорадочно пытались повернуть свои автоматические пушки в сторону врага. Не успели. Скрытая в посадке на сто метров ближе к границе заработала вторая 20-мм пушка, успешно вспарывая меткой очередью из 15-зарядного магазина борт и корму броневика, ехавшего последним. Башня предпоследнего «хорьха» стала поворачиваться в ее сторону, но огонь открыть так и не успела: на оставшуюся опасную цель быстро переключилась уже расправившаяся с пулеметным броневичком первая пушечная установка датчан. 20-мм бронебойные снаряды легко прошили с близкого расстояния покатую, но тонкую боковую броню «хорьха» и разорвались в середке. Два из них, пролетев через боевое отделение, рванули уже в расположенном в корме двигательном отсеке – обездвиженная машина ярко полыхнула и высоко зашлась черными клубами.

На три следовавшие за броней крытых грузовика обратили безжалостный гнев своих кинжальных очередей скрытые в том же лесу ручные пулеметы той же датской фирмы «Мадсен». Пулемета было три. К их захлебывающейся какофонии присоединили свою разрозненную пальбу и винтовки еще с ночи схоронившейся за деревьями стрелковой роты.

Разгром германского передового дозора был полный. Оставшиеся в живых перепуганные стрелки боязливо подняли руки, и лишь двоим, удачно воспользовавшимся жирным дымом от разгоревшихся машин удалось просочиться на другую сторону шоссе (где тоже залегли датчане, но уже реже) и возвратиться обратно к своим.

Взвинченные, но счастливые своим удачным спасением солдаты поведали о подлой западне не желающих склониться перед германской мощью датчан своему напыщенному капитану. Капитан Земмингер, не попавший на польскую компанию, и впервые участвовавший в боевых действиях, решил показать свое воинское мастерство и расправиться с наглыми, не понимающими своего счастья быть мирно оккупированными, датчанами самостоятельно, не ставя в известность херра полковника. Он наметил, не доезжая до поворота, где произошел незапланированный разгром передового дозора, заранее спешить своих стрелков и, наступая через лес, охватить вражескую засаду с флангов и тыла. Оставшиеся шесть тяжелых трехосных пушечных бронеавтомобилей должны были выехать вперед по шоссе за поворот уже после завязавшегося в лесу боя и массированным пушечно-пулеметным огнем своих башен поддержать пехоту.

Доехали до поворота. Остановились. Не успели одетые в серо-зеленые шинели и глубокие каски стрелки покинуть нагретые их солдатскими задницами деревянные скамьи, как должный (по мнению их капитана) быть пустым лес с обеих сторон от дороги предательски полыхнул огнем. Кинжальные очереди малокалиберных пушек на низких колесных лафетах и ручных пулеметов на сошках с высоко торчащими вверх изогнутыми магазинами одной и той же фирмы «Мадсен»; залпы магазинных винтовок другой датской фирмы, «Краг-Йоргенсен», и, ну надо же, знакомое длинное стрекотание родных МГ-34, только что подло захваченных и сразу обращенных против своих же солдат. Водители расстреливаемых «фордов» и тяжелых бронеавтомобилей, уже не слушая приказов, пытаясь скрыться от летящих со всех сторон из-за придорожных деревьев смерть несущих стали и свинца, сталкивались и добавляли в эту заварившуюся огненную кашу еще большего хаоса.

Рассчитывавшие на легкую прогулку в северном направлении, на что-то вроде больших весенних маневров в ходе военной операции с символическим названием «Учения на Везере», немцы из роты капитана Земмингера с удивлением обнаружили, что они запросто могут не вернуться в любимый Фатерлянд живыми или, по крайней мере, целыми и здоровыми. А умирать им так не хотелось… Кому не удалось своевременно убежать обратно в направлении собственной границы, бросали оружие и застенчиво поднимали руки.

Вместе с подчиненными сдался, так и не проявивший свое воинское мастерство херр Земмингер. Поначалу бравый капитан пытался остановить свое разбегающееся, как тараканы от света, воинство, грозно крича, бестолково размахивая большим пистолетом П-38 системы Вальтера и даже постреливая из него в воздух. Еще не бывавшие в бою солдаты с карабинами Маузера в руках не реагировали на его крикливые призывы залечь и организовать оборону, а старались побыстрее прошмыгнуть мимо него. Не пытались ему помочь еще немногие уцелевшие лейтенанты, фельдфебели и прочие растерявшиеся первый раз под огнем унтер-офицеры. Первый номер одного из пулеметных расчетов с МГ-34 наперевес не спешил открыть огонь по густо мелькающим в придорожной посадке вспышкам, он, якобы случайно, даже двинул своего командира, стоящего у него на пути, короткой рогулькой деревянного приклада в живот и побежал дальше. Согнувшийся от перехваченного дыхания капитан наставил вороненый вальтер в спину улепетывающему пулеметчику, но выстрелить не успел – пуля из краг-йоргенсена пробила насквозь его собственное бедро, перебив при этом берцовую кость, – пришлось упасть на дорогу и заплакать от собственного бессилия и дикой нахлынувшей боли.

Выстрелы постепенно прекратились. Из посадки сдающимся солдатам на вполне литературном немецком языке прокричали требование, сложить оружие и собраться на дороге позади буйно разгоревшейся рыжим веселым пламенем и клубящейся едким черным дымом техники. Набралось около трех десятков уцелевших и раненых. Еще с десяток раненых не могли двигаться самостоятельно и, кто был в сознании, отбросив от себя оружие, стонали среди убитых товарищей.

Датчане, быстро обыскав, погнали пленных вглубь леса, отнюдь не вежливо подталкивая самых медлительных прикладами; раненых немцев перевязали и оставили на месте, гуманно оттянув подальше от жарко пылающей их собственной техники. Из трофеев победители опять забрали брошенные пулеметы, железные коробки с набитыми патронами лентами и ручные гранаты. Германские карабины датчане покидали в огонь – пускай горят деревянные ложа и отпускается от жара сталь затворов и стволов.

На шоссе наступило временное затишье. Ошарашенные неожиданным отпором немцы собирались с силами. Разгром авангардной роты, уничтоженные броневики – спокойнее в Польшу поначалу входили. Подтянувшаяся батарея легких полевых гаубиц снялась с передков уже по датскую сторону границы. Вымуштрованные расчеты привычно и быстро оборудовали позиции. Вперед выслали корректировщиков с полевым телефоном, пристрелялись и щедро выпустили по уже безлюдному лесу по обе стороны от места второго боя половину боекомплекта своих 105-мм осколочно-фугасных гранат.

Выдвинувшаяся пешая разведка сообщила об отсутствии живых и мертвых солдат противника, и немецкая колонна настороженно и не спеша двинулась вперед с уже новыми бронеавтомобилями впереди, открывавшими густой пулеметный огонь по каждому подозрительному кусту или закачавшейся от ветра и птицы ветке.

Через пару спокойных километров шоссе перегородил завал из поваленных деревьев. Дозор остановился и обстрелял пулеметами и завал, и лес по обе стороны от дороги. В ответ – ни пули, ни звука. Немецкая колонна, ощетинившись во все стороны стволами автоматических пушек, пулеметов и карабинов, остановилась; посланные вперед и в стороны разведчики врага не обнаружили. Но когда принялись разбирать завал, раздалось несколько взрывов от, как оказалось, подло привязанных между деревьями и незамеченных в листве немецких же ручных гранат М-24. Ничего не понявшие в первый момент солдаты залегли и снова открыли бесполезную стрельбу во все стороны.

Когда опять наступила тишина, вперед выслали саперов. Саперы отвязали еще несколько собственных германских гранат на длинных деревянных ручках и с помощью вновь подошедших солдат растянули деревья в стороны, освобождая проход для техники. Все погрузились и тронулись дальше. Но не далеко. Буквально через полсотни метров под передним колесом головного пулеметного броневичка рванул очередной незамеченный фугас. Открытый броневичок подкинуло капотом вверх – он полыхнул. Еще не успевшая разогнаться механизированная колонна остановилась и опять грозно рыкнула огнем во все стороны, так и не видя врага.

Вперед опять пошли саперы. Теперь со щупами и лопатками. Техника двинулась следом с черепашьей скоростью. Саперы обнаружили и обезвредили еще пару спрятанных под тонким слоем свежего асфальта, тщательно притрушенного пылью и грязью, фугасов. Но большинство якобы свежих латок на дорожном полотне оказывались сымитированными подлыми датчанами и только отбирали на свою проверку лишнее время. Принявший командование над колонной майор Штайнер получил по рации нагоняй от своего полковника: продвижение по датской территории безнадежно отставало от графика «Учений» и ему надлежало немедленно форсировать марш, если он не хочет в ближайшее время продолжать следовать в этой же колонне, но уже с пустыми погонами рядового стрелка.

Майор Штайнер этого не хотел, он убрал саперов, а вперед, в качестве тральщика-смертника, послал грузовик с одним шофером. Перевозимых в нем солдат и фельдфебеля, потеснившись, приняли к себе остальные крытые «форды». Через полкилометра смертник, который хоть и пытался объезжать подозрительные места, как и ожидалось, подорвался, сам он погиб – грузовик полыхнул – колонна опять остановилась, но по сторонам стрелять не стала (зачем зря патроны тратить?).

Тотчас из-за недалекого поворота шоссе раздались слегка заглушенные расстоянием глухие хлопки, и прямо посреди шоссе между остановившихся грузовиков, плотно набитых немецкими солдатами, огненно и дымно расцвели разрывы 81-мм мин французских батальонных минометов системы Брандта. Где-то, очевидно, сидел датский корректировщик, и мало какая тяжелая мина весом под семь килограммов разорвалась зря. Минометчики постепенно переносили огонь вдоль колонны. Уцелевшие солдаты выпрыгивали из машин и разбегались в придорожные посадки, на всякий случай, стреляя впереди себя по абсолютно безлюдному лесу. Несколько «фордов» загорелись, не повезло двум мотоциклам и одному трехосному тяжелому броневику. От близкого взрыва детонировал зарядный ящик у следующей в середине колонны противотанковой 37-мм пушки – не стало ни самой пушки, ни большей части расчета. В кузовах грузовиков, на шоссе и обочинах вповалку лежали десятки трупов и жалобно стонали раненые.

По рации с трудом связались с батареей легких гаубиц, как надеялся майор Штайнер, оставшейся на прежней позиции возле границы (не зря надеялся), передали примерные координаты вражеских минометов. Артиллеристы произвели расчеты и дали пробный выстрел, разрыв которого от места частично разгромленной колонны был невидим. Зачем-то добавили еще пару раз. Для корректировки майор Штайнер выслал вперед отделение стрелков и связиста с полевым телефоном. Стрелки, не показываясь из-за деревьев, потрусили в сторону предполагаемых позиций датчан, разматывая за собой провод. Хлопки минометов из-за леса прекратились – разрывы на шоссе больше не вспухали. Через время высланная вперед группа обнаружила на перекрестке шоссе и проселочной дороги пустые металлические контейнеры из-под мин и следы от вдавленных в грунт отдачей опорных плит. Ни одного датчанина, ни живого, ни мертвого вблизи не наблюдалось. Воронок от своих гаубичных снарядов – тоже. Сообщили по телефону своему командиру и получили приказ: занять на перекрестке оборону и ждать. Заняли и стали ждать.

В это время на позицию гаубичной батареи, остававшейся на прежнем месте, чтобы оказывать в случае нужды артиллерийскую поддержку наступавшей по шоссе колонне, налетели никем не ожидаемые (по плану «Учений на Везере», они уже несколько часов, как должны были сгореть на собственном аэродроме) три стареньких британских биплана фирмы «Глостер» грозно называвшиеся «Гладиаторами». Не ожидавшие чужой авиации немцы действенный зенитный отпор дать не успели: так, постреляли отдельные солдаты в белый свет, кто из карабинов, кто из ручных пулеметов.

Считавшиеся истребителями, но сейчас посланные в качестве легких штурмовиков медленные «Гладиаторы» несли на внешней подвеске по четыре 50-кг фугасных бомбы каждый. Они совершенно безнаказанно выскочили из-за восточной части леса и с первого захода, чуть ли не на бреющем полете, разгрузились над гаубичной батареей и охраняющими ее подразделениям. И спокойно улетели не обратно, а на север, имея в своих цельнометаллических корпусах и двойных крыльях лишь по десятку другому неопасных пробоин винтовочного калибра. Сзади, после дюжины мощных разрывов, все заволокло пылью, и дымом. Через серое марево проступали жадные языки пламени, рвались гаубичные боеприпасы, горело растекшееся из пробитых бензобаков машин топливо.

Тройка отбомбившихся датских пилотов повела свои медлительные бипланы прямо вдоль шоссе и буквально через считанные минуты оказалась над снова собирающейся в путь злосчастной колонной майора Штайнера. Заслышав звук моторов, обернувшиеся немцы с радостью увидели приближающиеся три низко летящие машины. Люфтваффе! «Хеншели». Некоторые стрелки даже успели приветственно помахать чумазыми ладошками отважным орлам Геринга (как они считали).

Идущие друг за дружкой «Гладиаторы» еще слегка снизились и, чуть ли не цепляясь неубирающимися шасси за тенты грузовиков, щедро прострочили всю колонну из стреляющих через винт синхронизированных спаренных 8-мм пулеметов. Прострочили и улетели. А оставшиеся живыми бравые немецкие вояки опять залегли или разбежались в стороны.

Получивший пулю в грудь майор Штайнер лежал на спине; смотрел в холодное серое небо, с каждым хриплым мучительным выдохом все больше и больше пачкая свои узкие губы розовой пеной из пробитого легкого, и молил Бога, о котором давно уже не вспоминал, о быстрой смерти.

Примерно по сходному сценарию (где больше – где меньше) пробуксовывало немецкое наступление и на большинстве остальных протянувшихся в северном направлении шоссе (кроме самого западного), пересекавших германо-датскую границу на полуострове Ютландия.

Трагически не повезло германскому послу в Дании херру Ренте-Финку. Еще до рассвета он выехал из своей резиденции, чтобы вручить датскому министру иностранных дел меморандум о мирной оккупации королевства. Но на одном из должных быть пустынными в этот час перекрестков Копенгагена его солидный, сверкающий глянцем в свете ночных фонарей, посольский лимузин с гордо красующимся свастикой флажком на капоте неожиданно врезался в бок резко выскочившего из-за угла тяжелого грузовика с погашенными фарами. Непонятно откуда подбежавшие мужчины деловито и быстро добили монтировками всех выживших в лимузине, изрядно плеснули в салон бензин из поднесенной канистры, бросили подкуренную сигарету и скрылись. Благодаря этому досадному происшествию датское правительство так и осталось в полном неведении, что через час с небольшим их королевство собираются очень мирно оккупировать для их же собственной пользы (исключительно, чтобы спасти от жестокого захвата подлыми британцами).

Датский верховный главнокомандующий вооруженными силами генерал-лейтенант Биллем Вайн Приор еще за день до этого получил доставленный фельдъегерем секретный пакет от короля (и подпись, и печать были совсем как настоящие), о германских планах назавтра и с приказом дать достойный славы воинственных скандинавских предков отпор. Еще в приказе напоминалось, что на случай войны верховный главнокомандующий выходит из-под власти правительства и парламента и подчиняется исключительно королю. К этому времени 70-летний король уже впал в необъяснимое маститыми докторами беспамятство, и, в случае тевтонского нашествия, всю полноту военной и гражданской власти получал действительно желающий сражаться бодрый 46-летний генерал.

На день раньше, чем в прошлой реальности, генерал-лейтенант Приор прибыл в форт Кастеллет и развил бурную деятельность. Первым делом он объявил мобилизацию резерва первой очереди, потом подняли и запустили в работу заранее составленные планы на случай германского вторжения. Завертелись колесики в генеральном штабе. С приятным удивлением начальник генштаба Герц стал получать из некоторых близлежащих частей сообщения, что там уже получили секретные пакеты с приказами о подготовке обороны, доставленные фельдъегерями. «Накладка получилась, – решил Герц. – Но накладка полезная. Много масла в каше не бывает».

В течение дня полиция, усиленная армейскими патрулями и одевшими форму резервистами, провела массовые аресты пятой колонны: не скрывающих своей принадлежности членов Национал-социалистической рабочей партии Дании, совершенно не пользующейся поддержкой основной массы населения, во главе с их фюрером Фрицем Клаузеном.

При активной помощи гражданского населения выявили и посадили под замок (некоторых после перестрелки) и подозрительные группы немецких туристов, почему-то сплошь состоящие из мужчин призывного возраста с короткими армейскими стрижками.

Когда в начале шестого авиагруппа капитана Фалька из 10-го германского авиакорпуса приближалась к (как они считали) мирно спящему аэродрому Верлёсе, что возле столицы, где они предполагали застать врасплох главные силы датских ВВС, ни одного самолета на земле уже не было. Сквозь предрассветный сумрак германские пилоты разглядели на земле какие-то темные силуэты и немецкие «мессершмитты» (одномоторные Ме-109 и двухмоторные Ме-110) основательно отстрелялись по ним из 20-мм пушек, крупнокалиберных и винтовочного калибра пулеметов. Затем истребители поднялись выше, под самые облака, а аэродром густо и бесполезно засыпали мелкими бомбами (как можно менее поврежденные королевские аэродромы нужны были для скорейшего приема самолетов люфтваффе, нацеленных уже против Норвегии) подоспевшие Хе-111. Зенитное прикрытие аэродрома им не отвечало. Отбомбившиеся «хейнкели» улетели, следом за ними – и уже значительно опустошившие свои бензобаки Ме-109. На большой высоте остались медленно барражировать только двухмоторные Ме-110.

Очень скоро над аэродромом Верлёсе загудели трехмоторные транспортные «юнкерсы» Ю-52 и светлеющее с каждой последующей минутой небо расцвело белым шелком десятков спускающихся на парашютах егерей. А вот им-то, как раз и не повезло. По не очень понятной причине (в Красной Армии было принято не так) немцы десантировались по принципу «мухи отдельно, котлеты отдельно»: у большинства приземляющихся парашютистов оружия при себе не было, разве что пистолеты, кому по штату положено. Их же карабины, автоматы и пулеметы десантировались в специальных контейнерах, к которым нужно было еще подбежать, открыть и лишь тогда вооружиться. А на земле их уже ждали. С большим нетерпением. После окончания обстрела и бомбежки датские военнослужащие, в большинстве своем пережившие ожидаемый ими налет, поставили на брустверы еще вчера отрытых замаскированных щелей и окопов ручные пулеметы на сошках, дружно выложили винтовки. И пошла охота на практически беспомощных немцев, как на диких уток.

Их били и влет, и приземлившихся. К упавшим контейнерам с оружием не дали подойти никому. Летчики барражирующих на большой скорости сверху «мессершмиттов» сперва ничего плохого не заметили. Ну, мелькают внизу какие-то огоньки. Стреляют. Наверняка доблестный десант добивает случайно уцелевших на аэродроме дезориентированных перепуганных местных туземцев, пусть даже и дальних арийских родственников. А как иначе? Когда на поле, густо покрытом надутыми боковым ветром непогашенными белыми куполами парашютов, прекратилось всякое движение (на каждое шевеление летела пуля и не одна), на него, выбравшись из окопов, бросились датчане. Среди множества трупов нашлись и живые. Их быстренько согнали в кучу и, бесцеремонно подталкивая винтовками, отконвоировали в уцелевший пустой ангар.

Старшим по званию у выживших егерей-парашютистов оказался побледневший обер-фельдфебель с простреленным кровенящим плечом и подвернутой лодыжкой. Его грубо оттащили в сторону от подчиненных и, не перевязывая, на чистом языке Гетте объяснили, что если он не хочет немедленно отправиться на встречу с большей частью своих камрадов на тот свет, то должен согласиться на сотрудничество. Времени на раздумье у него нет. Ни секунды. От него требуется сущий пустяк: по рации, упакованной в контейнере вместе с оружием, с помощью датского радиста сообщить своим, о благополучном захвате аэродрома. Если среди выживших десантников есть немецкий радист, и он на него укажет, – обер-фельдфебелю будут особо признательны. Для скорейшего принятия пленным правильного решения к нему подошел огромного роста датчанин со зверским выражением на грубом широком лице и принялся старательно вычищать у себя под ногтями грязь трофейным десантным ножом-стропорезом с узким выкидным лезвием.

Сперва обер-фельдфебель попробовал было что-то лепетать о полагающемся гуманном обращении с пленными, о том, что когда Германия захватит Данию (а сомневаться в этом не приходится), кто его хоть пальцем тронет – будет немедленно расстрелян. Но когда один здоровенный потомок викинга крепко схватил его рукой за глотку, чтобы не дергался; а другой приставил острое лезвие ножа под нижнее веко и слегка придавил, как бы выколупывая глазное яблоко, – согласился на все. Датчанам опять повезло: среди десятка уцелевших парашютистов нашелся и радист, хоть и тоже слегка подраненный.

Принесли рацию, развернули антенну и, наставив на обер-фельдфебеля и радиста пистолеты-пулеметы Бергмана МП-32, с коробчатыми магазинами, торчащими вправо, вежливо попросили связаться со своими и передать, что на земле, мол, все в порядке: посадочная полоса захвачена. Пленные не стали кочевряжиться – связались и сообщили о благополучном захвате аэродрома и полной готовности к принятию транспортов с пехотой. Датчанам оставалось надеяться, что, во-первых, десантникам поверили; во-вторых, они не сообщили каким-нибудь тайным кодом, что работают под принуждением. Стали ждать, тщательно подготовившись к вполне возможной встрече гостей.

И датчане гостей дождались. Меньше чем через полчаса небо, как вороньими стаями, покрылось подлетающими группами трехмоторных транспортников. «Юнкерсы» сделали широкий круг и по очереди пошли на посадку. Эти самолеты, по сведениям, полученным из королевского генштаба и подтвержденные пленными, были битком набиты уже не егерями-парашютистами, а обычной пехотой с полным штатным вооружением. Выпускать их живыми из самолетов было опасно.

Первыми открыли огонь по тормозящему на взлетно-посадочной полосе Ю-52 две установки 20-мм автоматических пушек. Целились пушки по кабине пилотов и двигателям. Некоторые снаряды угодили в цель и оставшийся без управления загоревшийся самолет, так и не затормозив, съехал вбок и несся вперед, пока не наткнулся на стоявшую невдалеке ремонтную мастерскую. От сильного удара огонь полыхнул вдоль фюзеляжа – спастись не удалось никому.

Второй самолет, начав приземляться, но, еще не успев коснуться бетонной полосы, попытался снова набрать высоту. Не получилось. Его влет прошили очереди следующих автоматических «мадсенов». Транспортник просто рухнул брюхом вниз и громко взорвался, живописно разбрасывая во все стороны сгорающие обломки своей алюминиевой конструкции, стального скелета и разорванные куски человеческих тел.

Остальные «юнкерсы», ожидавшие своей очереди на посадку, попытались убраться подальше от негостеприимного аэродрома. Но удалось это далеко не всем: среди них густо распушились темные облачка разрывов зенитных 75-мм снарядов, безжалостно и часто пронзали фюзеляжи и плоскости трассирующие очереди мелкокалиберных автоматических установок и пулеметов. С дури плеснули масла в огонь бороздящие на высоте двухмоторные «мессершмитты» прикрытия. Удивленные бешеным огнем с аэродрома, который успешно «захвачен» германским десантом, они стали пикировать на мелькающие наземные вспышки и поливать их пулеметно-пушечными очередями. Но вместо датских зенитных установок, по закону подлости, часть их пуль и малокалиберных снарядов прошила не успевшие скрыться с места избиения собственные транспортники. Сбить они, правда, никого не сбили, но список немецких раненных и убитых солдат основательно пополнили.

Когда еще способные держаться на лету Ю-52 убрались в сторону родного германского аэродрома, с которого так недавно уверенно поднялись на легкую, как они полагали, прогулку; оставшиеся Ме-110 попытались, было, проштурмовать своими пушками-пулеметами зенитное прикрытие главного датского аэродрома; но, получив неожиданно мощный отпор, и потеряв две машины (одна рухнула прямо на летное поле; другая, задымив и выбросив на парашютах экипаж, упала за его приделами), тоже взяли курс на Фатерлянд.

Примерно такой же прием ожидал и вторую авиационную группу люфтваффе, в это же время сперва вхолостую бомбившую, а потом выбросившую на заклание десант на втором по значимости датском аэродроме, Ольборге, расположенном на севере полуострова Ютландия. Так же несолоно хлебавши отправились обратно в Рейх и остатки пехотного батальона, сидящие плотными рядами при полном вооружении в тесных фюзеляжах транспортных «юнкерсов», счастливо избежавших гибели на земле и в воздухе.

Еще одна дюжина Ю-52, набитых под завязку бравыми егерями парашютной роты капитана Дерике, имела задачу высадиться с воздуха над северной оконечностью острова Фальстер и захватить мосты, железнодорожный и автомобильный, через пролив, ведущие к столичному острову Зеландия, а заодно, и небольшой островок в этом проливе с артиллерийской батареей береговой обороны. Шли они без истребительного прикрытия, собираясь провести операцию неожиданно для королевства, «без шума и пыли». Не получилось. Их уже ждали.

Три десятка приземлившихся на островке с береговой батареей бескровно пленили, открыв поверх голов еще не успевших добраться до своих оружейных контейнеров егерей-парашютистов прижимающий к земле перекрестный пулеметный огонь. Вооруженные одними пистолетами немцы (и то не все), бессмысленное геройство проявлять не стали и подняли руки.

Желающих захватить мосты встречали мотоциклисты с ручными мадсенами, установленными на колясках и группы самокатчиков с карабинами за спиной. Определив место приземления кучно расцветших в еще темном предрассветном небе белых шелковых парашютов, они успели подъехать и устроить им торжественную встречу с приветственным салютом. Одна небольшая группа десантников, правда, успела добраться до двух вожделенных контейнеров и разобрать карабины, автоматы и даже один пулемет. Их окружили и, хотя ручной пулемет Мадсена (первый в мире запущенный в серийное производство, разработанный еще в ХIХ веке и слегка модернизированный в двадцатых годах) заметно уступал по большинству параметров прославившемуся в польскую компанию МГ-34, но значительный количественный перевес датских машингеверов решил дело в скандинавскую пользу. Выжившие после короткой, но горячей перестрелки немцы благоразумно сдались на милость разгоряченным успешной (хотя и с потерями) схваткой победителям.

Еще горшая судьба ожидала корабли кригсмарине. В ночь перед «мирным» нападением Германии все четыре королевских минных заградителя работали не покладая своих винтов и машин. На еще днем безопасных судоходных фарватерах в мирных датских проливах, согласно заранее разработанному для такой ситуации плану, на дно были аккуратно поставлены якорные мины. Вышли в море и опустились на перископную глубину девять подводных лодок (две не смогли по причине незаконченного ремонта), были приведены в полную боевую готовность и выдвинулись на позиции два броненосца береговой обороны, пять миноносцев из шести, девять тральщиков; приготовилась морская авиация и артиллерийские форты береговой обороны.

Первыми были, мягко говоря, «неприятно удивлены» потенциальные «туристы» датского острова Фальстер (на котором до этого не повезло и парашютистам), посланные своим фюрером для «ознакомления с местными достопримечательностями» из-под козырьков низко надвинутых глубоких касок. Они, согласно плану, намеревались еще в четыре утра высадиться с двух гражданских паромов «Макленбург» и «Шверин», привычно курсировавших по маршруту Росток-Гесер на самую южную островную оконечность Датского королевства. Еще вчера немцы заменили на паромах датские команды своими военными моряками и загрузили в каюты и на палубы по полнокровному стрелковому батальону, усиленному броневиками и прочим сопутствующим тяжелым вооружением, включая полевую артиллерию, и даже легкий бронепоезд из четырех блиндированных пулеметно-пушечных вагонов и закованного в дополнительное железо паровоза.

В двух морских милях от пункта назначения под бортом первого парома оглушительно и ослепительно в предрассветной темени громыхнула удерживаемая на необходимой глубине своей тележкой морская мина. В широко разверзшийся относительно тонкий корпус судна бешеным потоком ринулась обжигающе холодная морская вода. Тяжело загруженный почти по самую ватерлинию паром все быстрее захлебывался забортной водой, все больше кренясь на разорванный борт. Спасательные шлюпки спустить не успели. Часть моряков и сухопутных пехотинцев, находящихся на верхней палубе, попрыгали в море (некоторые даже успели надеть спасательные жилеты), остальные не сумели выбраться с быстро опрокидывающегося судна. Паром лег на борт, немного «задумался» и, шумно выдохнув громадный воздушный пузырь, отправился на дно, затягивая в образовавшуюся широкую воронку большую часть барахтающихся на волнующейся морской поверхности людей.

Радист на пароме успел передать в эфир сообщение о взрыве под правым бортом. Капитан второго парома хотел было, не подходя близко, лечь в дрейф до выяснения обстоятельств и послать на разведку и спасение тонущих шлюпки, но командующий перевозимым на нем стрелковым батальоном майор Хенке, угрожая большим черным вальтером, настоял следовать дальше и не срывать график десантирования и эффект неожиданности. И паром следовал. До встречи, естественно, со следующей якорной смертью.

Результат был сходный. Дежурившим неподалеку двум королевским подводным лодкам даже добивать никого не пришлось. Немногих спасшихся моряков и солдат-пассажиров никто подбирать не спешил. Из двух полнокровных стрелковых батальонов, команды бронепоезда, артиллеристов и моряков на подручных средствах спаслось меньше десятка человек, и то вынужденных пристать к негостеприимному скандинавскому берегу и, дрожа от холода и ужаса после чудом миновавшей их смерти, сдаться в плен. Большинство немцев опустились на дно, захлебнувшись в черной ледяной воде; лишь несколько десятков замерзших трупов, удерживаемых на поверхности желтыми спасательными жилетами, безмолвно колыхались на черных волнах, жалобно белея оскаленными лицами.

Из порта Киль в широкий датский пролив Большой Бельт для захвата острова Фюн и находящегося напротив порта Корсёр, что на западном побережье столичного острова Зеландия, вышли суда уже непосредственно кригсмарине: не первой молодости броненосный корабль «Шлезвиг Гольдштейн», недавно успевший доблестно повоевать в польскую компанию, совершенно для себя безнаказанно бомбардируя из главного калибра стойко оборонявшийся неделю полуостров Вестерплатте; два транспорта с пехотой; учебный корабль «Клаус фон Беверн», тоже в качестве транспортника, и два идущих впереди тральщика.

Удивленным тральщикам, в принципе не ожидавшим встретить по курсу никаких минных заграждений, удалось оторвать своими опущенными подводными тралами несколько стоявших на глубине и всплывших круглых смертей, грозно растопырившихся на все стороны штырьками взрывателей, и проложить неширокий проход в минной линии. Небольшой насторожившийся караван судов медленно потянулся следом. Основная ударная сила – броненосец – шел сразу за тральщиками. Шел не долго. Стоявшие на перископной глубине в проливе две королевские подлодки, дали с близкого расстояния залп четырьмя торпедами в длинный борт «Гольдштейна».

Четыре хищных бело пенящихся отработанными газами струи, хоть и слабо, но просматриваемые даже в темноте через черную воду, протянулись ядовитыми щупальцами в его сторону. Уклониться медлительный крупнотоннажный броненосец не успевал – мощные взрывы трех угодивших в него торпед (четвертая прошла за кормой) открыли забортной воде быстрый доступ в его глубокий трюм; внутреннее разделение переборками судна не спасло. Правда, на плаву старенький броненосный корабль продержался чуть дольше паромов и даже успел зачем-то бессмысленно выстрелить по разу из 280-мм носовых башенных орудий главного калибра непонятно куда.

Капитан тонущего судна дал приказ команде спускать шлюпки, но было уже поздно: ледяная морская вода добралась до корабельных котлов, и один из них мощно взорвался, еще шире распахнув изнутри подводную обшивку. Тяжело набрякшая водой броненосная махина быстро скрылась под волнами, прихватив возникшим водоворотом и большую часть не успевших отплыть спасательных средств и барахтающихся людей.

Опасно поредевший германский караван застопорил ход и повел радиопереговоры с командованием: желание, во что бы то ни стало прорываться вперед, остыло – просили разрешения вернуться домой. В это время одна из подводных лодок, продолжая находиться на перископной глубине, пошла на перехват учебного судна, явно набитого войсками; а другая нацелилась на первый транспорт. Подойдя ближе, они пустили по одной торпеде им в борта – успешно попали обеими: суда стали с разной скоростью набирать забортную воду и погружаться; команды и перепуганные армейские «туристы» бросились спускать шлюпки и некоторые в этом спасательном деле преуспели.

Капитан уцелевшего транспорта, так и не получив разрешение на возвращение, самостоятельно решил высадить перевозимый им десант не в порту Корсёра, как планировалось и где их явно ждали, а где-нибудь южнее, пусть даже не на пирсе, а на неприспособленном для причаливания берегу с помощью шлюпок.

Но командование, находившееся на безопасном имперском берегу, было категорично: тральщики продолжают разминировать проход в проливе, транспорт с войсками движется за ними и причаливает в порту назначения. В противном случае, капитан корабля может самостоятельно прыгнуть с борта головой вниз, чтобы не утруждать своей трусливой личностью трибунал и расстрельную команду. И вообще. Что за паника? Они не одни участвуют в операции «Учения на Везере»: следом за ними, имея целью захватить уже норвежскую столицу Осло, движется следующая мощная и многочисленная группа кораблей.

Тральщики довольно успешно очистили проход в нешироком минном заграждение и три германских корабля на малом ходу двинулись к Корсёру. Подводные лодки за ними не гнались. Незачем было. Путь немцев, хочешь – не хочешь, пролегал мимо малоприметного форта береговой обороны. Каждый тральщик был вооружен 105-мм орудием и двумя 20-мм зенитными автоматами, не считая пулеметов винтовочного калибра. На транспорте установили только две 20-мм спарки. А скромный королевский форт береговой обороны располагал четырьмя пусть и давно устаревшими, но все еще мощными 280-мм орудиями, не считая мелкокалиберной мелочи для собственной защиты в ближнем бою, в том числе и зенитной.

Орудия форта зарядили заранее, расстояние до целей для их калибров было смешным. Серый встающий рассвет довольно сносно выделял силуэты германских кораблей на слегка колышущихся волнах пролива. Сперва выстрелило одно орудие – мощный белый султан воды высоко поднялся и рухнул вниз буквально в кабельтове перед носом транспорта. Наводчикам не пришлось вносить никаких поправок – корабль по инерции прошел это расстояние и два следующих орудия успешно поразили его борт невысоко над ватерлинией. Чуть довернув, бахнуло и четвертое – еще один трехсоткилограммовый снаряд разметал изнутри часть судна: гнулись и ломались шпангоуты; как бумага, рвалась тонкая стальная обшивка; разлетались и плюхались в воду разнесенные на кусочки люди и предметы; все больше свирепел зародившийся во множественных местах пожар.

На транспорте, стремясь выйти из-под огня, опять дали «полный вперед»; забегала уцелевшая команда и пассажиры в армейских шинелях, пытаясь сбить все больше распространяющееся пламя. Первое береговое орудие перезарядилось и, слегка довернув вправо, выпалило в уже прошедший мимо форта умирающий корабль. От взрыва четвертого датского «гостинца» детонировали собственные 105-мм гаубичные снаряды, перевозимые в трюме для сухопутной артиллерии. Вот как раз они-то, своей одновременно высвобожденной энергией, разметавшие значительную часть подводной обшивки, наиболее щедро пустили вовнутрь соленую воду и оказались «последней соломинкой, сломавшей спину верблюду». Помня быстрое затопление предыдущих кораблей каравана, капитан транспорта отдал запоздавший приказ: спустить шлюпки и всем покинуть судно.

Малую часть шлюпок успели спустить на воду, загрузить сверх нормы и даже отплыть от образовавшейся смертельно опасной воронки. Поначалу перегруженные шлюпки с утонувших кораблей взяли курс на северную оконечность острова Лангеллан, но когда в кабельтове перед ними мощно поднялся из воды высокий столб разрыва, а через короткое время – второй – замахали импровизированными белыми флагами, развернулись и послушно погребли в сторону Зеландии.

По тральщикам, продолжающим идти по проливу курсом на север, никто не стрелял. Они вышли, имея справа на траверзе порт Корсёр, между островами Зеландия и Фюн и не очень понимали, что им теперь делать. Согласно диспозиции, им надлежало прикрывать высадку пехотного отряда с учебного корабля на довольно крупный и густонаселенный остров Фюн для его захвата. Но учебный корабль уже лежал на дне пролива, а жалкие остатки спасшегося с него десантного отряда послушно гребли в противоположном направлении. На самих тральщиках тоже перевозились пехотинцы десанта, по одной роте. Их одних на штурм явно укрепленного датского порта послать?

Командование приказало тральщикам застопорить машины и дожидаться идущую следом мощную «норвежскую» группу кораблей: «карманный» линкор «Лютцов», тяжелый крейсер «Блюхер», легкий крейсер «Эмден», 3 миноносца, 8 тральщиков и 9 транспортов с 2000 человек в качестве десанта. Пушки стоящего на пути форта береговой обороны, скоро будут уничтожены уже поднявшимися в воздух самолетами люфтваффе.

Эскадрилья устаревших германских бипланов Хс-123 прибыла на место раньше подходящей «норвежской» корабельной группы. Уже рассвело, но северное солнце по-прежнему пряталось за скучившимися на востоке облаками. Командир эскадрильи определил сверху кое-как различимое серым ранним утром месторасположение вражеских артиллерийских позиций; сделал широкий круг; удивился бездействию или отсутствию зенитного прикрытия и аккуратно спикировал на цель, освобождаясь от двух 50-ти килограммовых бомб на внешней подвеске. Ведомые «хеншели» последовали его примеру – вражеский форт заволокло дымом и поднятым грунтом, в густых черных клубах что-то горело и взрывалось.

Немцы спокойно, как на учениях, без вражеского противодействия, повторили заход и кучно высыпали на датчан оставшуюся бомбовую нагрузку. Сделали круг почета, убедились в своем неопровержимом успехе и сфотографировали результат для отчетности.

Через непродолжительное время с покачивающихся на невысоких волнах в ожидании «норвежской» группы уцелевших тральщиков заметили далекие многочисленные дымы приближающихся долгожданных родных кораблей кригсмарине. На тральщиках уже успели порадоваться зрелищной бомбежке оставшегося позади датского форта, но какая-то настороженность у команд все равно присутствовала. И, как оказалось, не зря.

В это же время, но гораздо восточнее, в проливе Эресунн, омывающем столичный остров Зеландия с противоположной стороны, к своему месту назначения приближалась еще одна группа кораблей. Для захвата столицы Датского королевства, в отличие от Норвежского, немцы, очевидно не рассчитывающие на серьезное сопротивление, выделили гораздо более скромные силы: пассажирский теплоход «Ганзейский город Данциг», загруженный полнокровным пехотным батальоном; ледокол «Штеттин» и, в качестве огневой поддержки, всего два легковооруженных сторожевых корабля. Этот отряд, вышедший на день раньше, точно по графику подходил еще до рассвета к порту Копенгагена. Но дойти так и не смог: помешали пять 305-мм пушек форта Миддельгрунд, что расположен на острове прямо напротив столичной гавани.

От мощнейших разрывов 400-килограммовых снарядов на дно быстро отправились все, кроме ледокола. Оставшийся в гордом одиночестве ледокол «Штеттин» поставил машину на «полный назад», чтобы побыстрее лечь в дрейф, и успел заменить на мачте флаг кригсмарине белой простыней первого помощника. Датчане его здравомыслящие намерения оценили и топить не стали. В скором времени вышел из гавани и приблизился к ледоколу королевский тральщик «Сторен». Тральщик, наведя на ледокол два орудия и зенитные 20-мм автоматы Мадсена, спустил на воду шлюпку, заполненную досмотровой командой. Датчан без удовольствия, но приняли на борт ледокола; немецкая команда угрюмо, но без сопротивления сдалась и была заперта в собственный трюм. «Штеттин» уже под скандинавским управлением спокойно проследовал, куда до этого и намеревался – в столичную королевскую гавань.

Когда шедший первым в «норвежской» группе тяжелый крейсер «Блюхер» оказался прямо напротив буквально сровненного с землей и скалами все еще догорающего и густо клубящегося дымом форта, внезапно заговорили мощные пушки «уничтоженной» береговой батареи. Правда, немного не из того места, которое так успешно утюжили устаревшие «хеншели». Сперва одна, а за ней и три остальные. Этой ночью гарнизону форта вместе с присланным подкреплением резервистов удалось с помощью бревен, досок, брезента, краски и смекалки вполне удачно сымитировать для разглядывающих их с большой высоты и на большой скорости пилотов люфтваффе свои артиллерийские позиции в полукилометре от настоящих. Настоящие же позиции вполне успешно прикрыли маскировочными сетками, тем же брезентом и размалевали под цвет окружающей местности уже другими красками. Обнаружить датскую артиллерию немцы могли бы по вспышкам во время ее работы. Но когда прилетали «хеншели», корабли еще не подошли и пушки молчали.

Все четыре 300-килограммовых бронебойных снаряда попали в 200-метровый крейсер, с легкостью пробили его 80-мм броневой пояс и разорвались внутри, сея смерть и несопоставимые с плавучестью тяжелой махины разрушения. В принципе, при работе всех помп, при быстром задраивании поврежденных отсеков, «Блюхер» мог бы еще какое-то время продержаться на плаву. Он вполне мог бы огрызнуться ответным огнем своих 203-мм спаренных башенных орудий и даже приблизиться к берегу, чтобы сесть на мель и не затонуть, но один из датских «гостинцев» случайно подорвал носовой артиллерийский погреб для снарядов его главного калибра… Чуть ли не разорванный на две части крейсер пошел на дно почти моментально, прихватив с собой кроме 1600 человек команды и контр-адмирала Кумметца, командующего всей «ословской» группой, еще и больше восьми сотен сухопутных военнослужащих, включая двух генералов.

Шедший у него в кильватере «карманный» линкор «Лютцов» с немного меньшим водоизмещением, почти аналогичной броневой защитой и с шестью 280-мм орудиями главного калибра, расположенными по три в двух башнях, ответный огонь открыть успел. Пока на берегу перезаряжали свои длинноствольные морально устаревшие пушки, прикрытые скалами, многометровым бетоном и броневыми щитами, и наводили их на новую цель, «Лютцов» послал из носовой башни свой первый снаряд. Снаряд лег ниже датских позиций и лишь взметнул высоко вверх вместе с дымом от взорвавшегося тротила выбитую скальную породу. Остальные два снаряда легли ближе, тяжелые осколки одного из них даже пробили 50-мм броню щитового прикрытия и тяжело ранили двух канониров. Кормовая башня линкора тоже повернулась в сторону форта, но достать его пока еще не могла: мешали собственные надстройки.

К обстрелу ожившего форта присоединился и шедший в караване третьим бронепалубный крейсер «Эмден» (одноименный предшественник которого прославился успешным рейдерством еще в Великую войну), вооруженный десятью 105-мм орудиями, прикрытыми бронещитами. Шесть его скорострельных орудий, открыли мало результативную, но частую пальбу, засыпая пространство вокруг береговой батареи относительно легкими в этом сражении, всего лишь пудовыми, снарядами.

С чисто математической точки зрения, попасть из четырех неподвижных наземных орудий, представляющих собой относительно малоразмерные мишени, в движущуюся 200-метровую цель гораздо легче, чем наоборот. И датские канониры это в очередной раз подтвердили. После нескольких метких попаданий густо задымил и отнюдь не трубами «карманный» линкор; один из датских снарядов, легший ниже, чем рассчитывал наводчик выпустившего его орудия, реализовал заключенную в нем мощь гораздо удачнее, чем, если бы угодил в сам корабль. От близкого чрезмерного гидроудара буквально под самой кормой, напрочь заклинило рулевое управление, повредились оба винта, разошлась килевая обшивка, погнулся один из гребных валов. «Лютцов» еще продолжал по инерции двигаться вперед, но уже замедляясь с каждым кабельтовым.

Идущие в «норвежской» группе миноносцы ускорились и попытались догнать свои крупнотоннажные корабли, чтобы защитить их от возможной атаки подводных лодок. Не успели. Линкор атаковали уже утопившие сегодня три крупнотоннажных корабля, почувствовавшие вкус победы, остающиеся на перископной глубине королевские торпедоносцы. Стреляли между собой не согласованно: сперва одна лодка, из обоих кормовых аппаратов; следом – другая. Первые торпеды прошли перед носом, все медленнее движущегося корабля, но вторая пара свое отыграла. «Лютцова» не спасли ни двойной бронированный пояс, ни 40-мм броневые переборки в подводной части. От двух огромных близко расположенных пробоин, полученных в дополнение к предыдущим разрушениям, он стал, быстро набирая воду, крениться на правый борт. Его капитан приказал спускать шлюпки, но моряки не успели…

В дуэли с «карманным» линкором от близко разорвавшегося фугасного снаряда вышла из строя одна береговая пушка, большая часть ее комендоров была убита, ранена или контужена. Оставшиеся три, к этому времени уже тоже имевшие в своем составе по нескольку выбывших из строя человек, хоть и слегка медленнее, но продолжали вести довольно удачно складывающийся для них бой. Теперь свои усилия они сосредоточили на последнем мощном в огневом плане немецком корабле – легком крейсере «Эмдене».

Но в небе опять загудели немецкие моторы – снова вызванная авиационная поддержка, в этот раз более мощная и состоящая из эскадрильи Ю-87, «Штук», заунывно и пугающе ревя сиренами на стойках неубирающихся шасси, сходу круто спикировала на реальные артиллерийские позиции. В этот раз далеко вылетающие из орудийных жерл яркие вспышки без вариантов указывали на цель. По «юнкерсам», промахиваясь, открыли огонь две уцелевшие 20-мм королевские зенитки. Позиции форта, в этот раз настоящие, полностью заволоклись дымом и поднятым в воздух грунтом и скальными обломками. Уничтоженные вместе с расчетами зенитки замолчали. В черных клубах кроме взрывов немецких бомб мощно пыхнул, еще больше разнося все вокруг и собственный датский снаряд, не успевший попасть в зарядную камору длинноствольной пушки. С третьего захода немцы полностью освободились от бомб на внешней подвеске (одной 250-кг под фюзеляжем и четырех 50-кг под крыльями). Прострочив еще, на всякий случай, на четвертом заходе горяще-дымящее, закрытое густыми черными клубами месиво на месте королевского форта береговой обороны из пулеметов, удовлетворенные «Штуки», не понесшие никакого значимого ущерба, спокойно легли на обратный курс.

С катастрофическим опозданием на арене появились четыре датских истребителя морской авиации, устаревшие английские бипланы фирмы «Хоукер» под названием «Нимрод». Обладая скоростью меньшей, чем у монопланов «юнкерсов», «хоукеры» даже не смогли их догнать, не говоря уже о том, чтобы отомстить. Их командир решил хотя бы частично выместить гнев на плывущие внизу транспортники. Он повел свою четверку самолетов, вооруженных лишь парой синхронных, стреляющих через винт, пулеметов винтовочного калибра, на штурмовку следующего последним транспорта, с забитой солдатами и штабелями боеприпасов верхней палубой.

Навстречу заходящим для атаки медлительным бипланам протянулись множественные огненные трассы пулеметов и 20-мм зенитных автоматов, как с самого транспорта, так и со следующих неподалеку тральщиков. Первый самолет успел прострочить с небольшой высоты две близко проходящие частые строчки вдоль верхней палубы и даже подстрелил несколько не успевших отбежать с его пути зазевавшихся немцев; но и сам неудачно получил кроме множества незначительных пулевых пробоин малокалиберный снаряд в мотор. «Хоукер» загорелся и, уже не управляемый своим еще живым пилотом, рухнул. Но не в море, а прямо на палубу. Его гибель не была напрасной. Сам того не желая, он сначала врезался в штабель ящиков со 150-мм снарядами для тяжелых пехотных орудий и, хоть и не взорвал, но поджег его; затем пробил верхнюю палубу, потеряв при этом крылья и большую часть обшивки фюзеляжа, и чуть ли не одним пылающим мотором ворвался в бак с дизельным топливом. Полыхнуло изрядно. Разрушения корабля дополнили начавшие детонировать в загоревшихся ящиках на палубе крупнокалиберные снаряды… С быстро кренившегося на борт транспорта спасательные шлюпки спустить было уже совершенно невозможно; моряки и солдаты стали просто выпрыгивать за борт.

Лишившаяся командира тройка «хоукеров» отвернула в сторону и стала кружить на безопасном для себя расстоянии от поредевшего германского каравана.

Видя потопление одного за другим «старших», более сильных собратьев, крейсер «Эмден» сбавил обороты, давая нагоняющим его миноносцам приблизиться. Также пошла вперед и половина тральщиков, способных кроме траления еще и бороться своими глубинными бомбами с подводными лодками. Остальные четыре тральщика, разойдясь в стороны, остались охранять продолжающие идти вперед восемь транспортов с десантом для Осло.

Королевские подводные лодки, так удачно довершившие торпедами уничтожение «карманного» линкора, заметив в перископы приближение миноносцев и тральщиков, решили убраться подобру-поздорову. Они полностью скрылись под водой и взяли курс на юго-юго-восток, огибая этим маршрутом столичный остров Зеландию.

«Ословская» группа кораблей, больше не подвергающаяся обстрелу, изменив походный ордер, снова двинулась по широкому датскому проливу в пункт назначения. Впереди шел миноносец; за ним легкий крейсер, все еще слегка дымящий из неположенных мест, но уже с большей частью усмиренными командой пожарами; по бокам его – два тральщика; следом в кильватере двигались восемь уцелевших транспортов с миноносцами и тральщиками по бокам на параллельных курсах. Еще два тральщика, уцелевшие после уничтожения предыдущей немецкой группы, поджидали их впереди, готовые начать движение в авангарде.

Немецкие наблюдатели на транспортах вовремя заметили у себя справа на траверзе приближающийся с востока, явно чужой корабль, мощно и черно дымящий одинокой трубой. Судя по его скорости, не превышающей 15-ти узлов, полностью перехватить караван он не успевал, но отсечь последние три судна, а потом преследовать остальных в кильватере, – вполне. Длинная «ословская» группа шла, подстраиваясь под самый медлительный транспорт, на скорости 12 узлов проливом на север; уже идентифицированный чужак, оказавшийся флагманом королевского флота, датским броненосцем береговой обороны «Нильсом Юэлем», неумолимо сокращал расстояние с ней, сближаясь на перпендикулярном курсе.

Броненосец был относительно «молодой», всего лишь 1923 г. вступления в строй, да еще и недавно модернизированный. Его главный калибр, десять длинноствольных шестидюймовок патронного заряжания со скорострельностью каждой 7 выстрелов в минуту 46-кг снарядами, по иронии судьбы изготовила германская фирма «Крупп». Корабль обладал довольно современной системой управления огнем и главного калибра, и зенитным (включающей немецкие же дальномеры фирмы «Цейс»); система была дублирована, и броненосец был способен сосредоточить свою отнюдь не малую мощь одновременно по двум целям. От ответного вражеского огня датчанина защищал пояс американской брони толщиной от 155 до 195-мм, палуба и пушечные щиты – 50-мм.

Броненосец, продолжая сближаться, сделал два пристрелочных выстрела (второй лег меньше чем в двух кабельтовых от цели) и дал залп из главного калибра с расстояния уже трех миль. Сперва он сконцентрировал огонь восьми орудий, прикрытых броневыми щитами (его кормовые пока участвовать не могли) по идущему сбоку от транспортов миноносцу. И так почти семь раз в минуту. Учитывая, что в системе управления огнем было даже такое новшество, как гировертикаль, для компенсации качки, результаты оказались вполне даже впечатляющими и не замедлили сказаться.

Фугасные снаряды разрывали относительно тонкий миноносец, как игрушечный. Снаряды же трех германских могущих огрызаться с правого борта 105-мм орудий последнего даже при метком попадании не могли с такого расстояния пробить мощный броневой пояс и рубку «датчанина». Скоро весь миноносец заволокло жирным, высоко поднимающимся в серое небо дымом и он совсем перестал огрызаться. Остатки команды, не дожидаясь приказа капитана, просто спасаясь от пекущего огня и выедающего глаза и легкие дыма, прыгали за борт; ни одной целой шлюпки на корабле не осталось.

Для защиты каравана от королевского броненосца широким полукругом стал разворачиваться идущий впереди крейсер «Эмден». «Нильс Юэль», больше не отвлекаясь на сжигаемый внутренним огнем, исходящий клубами черной копоти миноносец, выбрал следующими целями идущих сбоку от транспортов два вооруженных, в том числе и пушками, тральщика. На их уничтожение ушло не больше пяти минут: один тральщик после мощного взрыва собственного минного погреба получил быстро увеличивающийся крен на корму и, задрав нос, почти вертикально пошел ко дну; а второй, уже загоревшийся, бросив медленные транспорты, увеличил ход и попытался выйти из-под огня. Не успел. Еще три фугасных снаряда вдогонку спровоцировали серию взрывов у него на борту: тонуть тральщик пока не тонул, но ярко пылал и высоко клубил черным дымом.

Наконец открыл огонь по противнику развернувшийся легкий крейсер: пристрелочные снаряды аналогичного датскому броненосцу главного калибра легли с небольшим недолетом. Главный калибр у «немца» и «датчанина» был одинаков, количеством орудий немец отставал на два, но в бронировании неоспоримый перевес был за броненосцем. Походный ордер «ословской» группы растянулся и нарушился: транспорты, уцелевшие тральщики и два миноносца, уже не подстраиваясь под самого медленного, подняли пары и обороты машин до максимальных. Они спешили на север, стремясь поскорее выйти из-под удара грозного королевского флагмана.

Начавшаяся артиллерийская дуэль между «Эмденом» и «Нильсом Юэлем» закончилась быстро. На левом траверзе легкого крейсера всплыла на перископную глубину очередная, до этого не участвовавшая в бою, королевская подлодка и, можно сказать в упор, дала залп двумя торпедами. Две бело пенящихся из-под черной воды черты уткнулись в 155-ти метровый серый борт и мгновенно высвободили энергию трехсот килограмм взрывчатки каждая. При таких ранениях корабли долго не живут, даже крейсеры. «Эмден» стал все быстрее крениться на разорванный борт, прекратил стрельбу и неожиданно для всех перевернулся вверх килем. Немногочисленные уцелевшие под обстрелом шлюпки спустить не успели – большинство команды так и осталось заперто внутри опрокинувшегося стального корпуса. Не успевший прекратить стрельбу броненосец добавил по обычно скрытому под водой крашенному красным суриком днищу еще полдесятка фугасных снарядов и крейсер, довольно быстро выпустивший из себя остатки воздушной подушки, еще державшей его на плаву, огромным чугунным утюгом пошел вниз.

Восемь транспортов остались практически беззащитными и могли рассчитывать (не все) лишь на свою скорость. Но тут спутала карты уже обрадовавшимся, было, датчанам вызванная по рации авиаподдержка в составе уже двух эскадрилий: одной – истребителей Ме-109 и второй – пикирующих бомбардировщиков Ю-87.

Флагман королевского флота, начав обстрел из главного калибра сразу двух транспортов и продолжая с ними сближаться на перпендикулярных курсах, направил против приближающихся самолетов все свою немногочисленную зенитную защиту: два 40-мм автоматических «бофорса», установленных неподалеку от трубы, и полдесятка пулеметов винтовочного калибра.

Первыми налетели «мессершмитты», они спикировали на огрызающийся огнем броненосец и поочередно густо прошлись по нему из двух синхронизированных фюзеляжных и двух крыльевых пулеметов каждый, стремясь подавить его противовоздушную оборону (по две крыльевых пушки на Ме-109Е вместо пулеметов в прошлой исторической реальности начали устанавливать только с июня, а вмонтированная на некоторых машинах мотор-пушка сильно перегревалась – ее убрали). Среди датской палубной команды появились убитые и раненые. Ответным огнем были повреждены два слишком опасно снизившихся «сто девятых»: один, задымив, лег на обратный курс, а второй, так и не выходя из пике, с красивым всплеском ушел под воду.

Впечатленная удачным потоплением боевых германских кораблей с самоубийственной храбростью бросилась на многократно превосходящие силы люфтваффе тройка все еще круживших над проливом датских бипланов морской авиации. Устаревших «хоукеров», стремящихся атаковать более опасных для броненосца пикировщиков, успели перехватить «мессершмитты». Бой был изначально неравный. Очень скоро все три тихоходных биплана, вооруженных лишь двумя синхронизированными, стреляющими через винт, пулеметами каждый, были сбиты немцами. Лишь одному датскому пилоту удалось выброситься с парашютом из загоревшейся машины и приводниться.

К броненосцу, продолжавшему довольно удачно громить беззащитные транспорты, приблизились «юнкерсы». Кроме встречного зенитного огня, капитан датского флагмана попытался защититься от воздушного налета, резко меняя курс и скорость неповоротливого тяжелого корабля. В какой-то мере ему это удалось: бомбы сброшенные пикировщиками с первого захода в сам корабль не попали – рвались в море, высоко вздымая белые султаны из черной воды. Разорвался на части при ударе о воду и один из Ю-87, с простреленным одной единственной встречной пулей мертвым пилотом в кабине.

Вернулись истребители и опять прошлись частыми пулеметными очередями по кораблю: в этот раз по-крупному досталось расчету правого среднего орудия, работавшему за полуоткрытым броневым щитом толщиной 50-мм, – от залетевших за него пуль вышли из строя два комендора, включая наводчика.

Броненосец, не перестававший уничтожать главным калибром практически безоружные ближайшие суда, добился очередного успеха: потерял ход, сплошь укутанный густым черным дымом немецкий пароход; сквозь высоко клубящуюся черноту огненно пыхали взрывы собственных перевозимых боеприпасов для десанта. Второй, тоже местами запылавший транспорт, дымил меньше, но все заметнее зарывался носовой частью в воду, уже выставив над волнами пошедшие на воздухе в разнос винты.

Карусель самолетов над броненосцем продолжалась, теперь в ней участвовали только пикирующие Ю-87, а Ме-109 барражировали выше, не приближаясь к еще огрызающемуся зенитным огнем флагману и прикрывая свои корабли с безопасного для себя расстояния.

Совсем близко подошедший к германской потерявшей строй колонне «Нильс Юэль» пустил в ход торпедные аппараты. Две толсты «сигары» из четырех поразили свои цели – еще два транспорта получили смертельные для своей плавучести ранения и стали тонуть. Снова заход пикирующих «Штук» и снова бомбы легли за бортом. Правда, от близкого и сильного гидравлического удара вмялись и слегка разошлись в нескольких местах плиты подводного броневого пояса и датчанин начал потихоньку набирать воду в угольные ямы. Но пущенные на полный ход помпы пока справлялись. При последней воздушной атаке немцы лишились еще одного пикировщика: взрывом 40-мм снаряда ему напрочь оторвало крыло и он, беспорядочно крутя бочку, вошел с высоким всплеском прямо в гостеприимно поднявшуюся ему навстречу волну.

У «юнкерсов» закончились бомбы на внешней подвеске, и они потянулись на домашний аэродром – пополнить боекомплект. Пущенная вдогонку со зла, без всякой надежды на попадание, пулеметная очередь случайно перебила заднему немцу трос рулевого управления, и он с заклинившим вправо рулем направления стал описывать неширокий круг. Попытавшись добиться более-менее прямого полета с помощью рулей высоты и подкрылков, немец неожиданно резко пошел вниз и врезался крылом в трубу собственного, уже получившего повреждения от снарядов броненосца, транспорта. Обломки пикировщика затонули, выбраться на поверхность экипаж не успел.

Больше никем не атакуемый «Нильс Юэль» плавно повернул в кильватер вразброд спешащим на север немцам, оставшийся за его кормой подраненный в том числе и собственным самолетом транспорт оказался под прицелом его двух кормовых и двух боковых орудий главного калибра – через несколько минут расколошмаченный с близкого расстояния пароход пылал и дымил вовсю. Остальные орудия броненосца споро принялись опустошать свои артиллерийские погреба вдогонку трем впередиидущим немецким пароходам. Кроме этих транспортов от всей «норвежской» группы уцелели еще три миноносца и шесть тральщиков, которые дымили на всех парах, все больше увеличивая отрыв и от безжалостного толстокожего датчанина, и друг от друга.

Тихоходный броненосец догнать никого не мог, да и не стремился, но его кучно и часто бьющие фугасные снаряды из двух носовых и четырех бортовых орудий вовсю колошматили улепетывающий перед ним в двух милях ближайший транспорт. Опять решили повоевать «мессершмитты»: они снизились и прошлись двумя волнами над королевским флагманом, безжалостно простреливая его вдоль от кормы до носа из пулеметов, стараясь выбить зенитчиков и комендоров главного калибра. Им удалось повредить один 40-мм «бофорс», убить и ранить нескольких зенитчиков и артиллеристов. При этом и одному пилоту люфтваффе пришлось выброситься с парашютом из загоревшейся машины. Не смену убитым и раненым датчанам поднялась сменная вахта, но одной зенитной пушкой с пробитым цилиндром тормоза отката пользоваться стало невозможно.

С фланга у растянувшегося немецкого каравана снова всплыли на перископную глубину датские подводные лодки. Одна лодка, выпустив единственную торпеду, добила изрядно расколошмаченный броненосцем, еле ползущий впереди него дымящийся транспорт. Другая атаковала еще не поврежденный спешащий в северном направлении пассажирский теплоход сразу из двух аппаратов. Но первая торпеда прошла у транспорта за кормой, а вторую геройски перехватил, пожертвовав собой и командой, идущий сбоку тральщик. Тральщик от подводного взрыва раскололся чуть ли не две половины и моментально затонул, а спасенный теплоход, теряя при этом в скорости, пошел противоминным зигзагом.

В сторону едва виднеющихся над невысокими волнами датских перископов повернул еще один тральщик и развил полные обороты, стремясь или атаковать подлодки глубинными бомбами или, хотя бы, отогнать. Шуточки? Из вышедших для высадки в Осло девяти транспортов с 2000-ми человек пехоты, продолжали идти прежним курсом лишь два корабля. Остальные, кто еще не кормил рыб, уже никуда не двигались, а чадно догорали, дрейфуя по воле волн. И это не считая потерь в боевых кораблях, из которых на плаву остались только два миноносца и пять собратьев-тральщиков. А все больше отстающий королевский броненосец все бил и бил из своих страшных пушек по следующему на очереди транспорту, правда, все больше промахиваясь…

Подводные лодки, не дожидаясь встречи с серьезно настроенным тральщиком и его глубинными бомбами, втянули перископы, но убегать не стали. Они просто слегка опустились, добрав в бортовые цистерны морской воды, выключили электродвигатели и другое шумящее оборудование и совершенно пропали из наушников германского акустика. Тральщик еще с полмили прошел вперед в их направлении и лег в дрейф, дожидаясь, когда лодки снова начнут «звучать». Растянутый караван спешил вперед; с юга к одиноко болтающемуся на волнах тральщику неумолимо приближался грозный броненосец. Когда в двух кабельтовых от борта тральщика из темной воды поднялся белый султан пристрелочного снаряда, его капитан плюнул на затаившиеся где-то в проливе подлодки и быстрым зигзагом заспешил вслед уходящим товарищам.

Еще на рассвете германские бомбардировщики Хе-111 щедро усыпали столицу Дании листовками, обращенными к военным и гражданским жителям королевства, с убедительным требованием не сопротивляться солдатам Рейха. Мягкая оккупация, которая неминуемо ожидает датчан, производится исключительно для их же собственного блага и никаких неудобств им не принесет.

После кровавой, ломающей весь график операции, пробуксовки 170-й пехотной дивизии, наступающей на полуострове Ютландия; катастрофических неудач с захватом аэродромов и прочих парашютных десантов и почти полным совершенно неожиданным потоплением нацеленного на легкий захват проливов флота вместе с несколькими стрелковыми батальонами, на Копенгаген опять направились бомбардировщики. В этот раз без листовок. Три эскадрильи Хе-111 с полутора тоннами фугасных и зажигательных бомб во вместительном чреве каждого самолета.

При подлете к столице им навстречу самоотверженно бросилась эскадрилья из семи датских «фоккеров» (построенных по голландской лицензии), машин маневренных, но небыстрых и слабо вооруженных всего лишь двумя 8-мм пулеметами. Упрямо продолжая считать, что датская авиация в полном составе все-таки разбомблена на своих аэродромах, три десятка «хейнкелей» шли без истребительного прикрытия.

«Фоккеры» храбро атаковали, стремясь не столько сбить, сколько рассеять в стороны, сбить с курса многочисленную вражью стаю и не дать им высыпать свой смертоносный груз на столицу королевства. Они атаковали почти на встречном курсе, где немцы могли им противопоставить только по одному пулемету такого же винтовочного калибра в носовой турели в руках у штурмана-бомбардира. Огненные трассы безвредно протянулись навстречу друг другу, и практически неповрежденные самолеты разошлись: бомбардировщики, сохраняя строй, следовали к своей цели, а немногим более быстрые истребители, поднявшись выше, дружно развернулись и атаковали их уже с хвоста. Задымил простреленным маслопроводом и отвалил в сторону один «фоккер»; поникли, прошитые пулями в своих креслах два верхних германских стрелка из МГ-15; загорелся правый двигатель у третьего бомбардировщика.

С двух заходов разогнать немецкий строй не получалось: эскадрильи упрямо следовали курсом на Копенгаген, пассивно отгоняя надоедливые истребители перекрещивающимися в сером небе желтыми трассирующими очередями. Датчане, опять развернувшись и зайдя со стороны верхней задней полусферы, слегка поменяли тактику: они уже не атаковали середину строя, а наваливались парой самолетов на один вражеский. Целили в крайних. Первый из пары двумя пулеметами стремился достать верхнего стрелка, а второй метил по одному из двух крыльевых двигателей. При неудачном первом заходе, сделав крутой разворот, датчане возвращались к этому же самолету.

Выбросился на парашюте из загоревшегося самолета датчанин, наконец-то отвернули с боевого маршрута сразу три бомбардировщика с простреленными черно заклубившими моторами.

Получивший случайную пулю в голову сбоку пилот следующего «хейнкеля», навалившись всем телом на штурвал, невольно направил свой еще груженный бомбовоз к земле. Привычно расположившийся на время воздушного боя на лежанке из натянутого на рамку полотна за носовой турельной установкой штурман-бомбардир не успел добраться к мертвому товарищу и перехватить управление. Только нижнему стрелку-радисту, лежащему в подфюзеляжной гондоле за своим обращенным назад пулеметом, удалось вовремя распахнуть под собой люк, вывалиться наружу и даже раскрыть парашют. Его верхний коллега, сидевший на подвесном сиденье под самым потолком, спуститься в гондолу успел, успел даже покинуть неуправляемый бомбардировщик через уже открытый нижний люк. Вот только его парашют за неимением достаточной на тот момент высоты, даже раскрывшись, не успел в достаточной мере погасить скорость его соприкосновения с земной поверхностью…

Новый заход истребителей – под прицелом оказались не отвечающие огнем машины с уже тяжело раненными или убитыми верхними стрелками. Правда, трассирующие очереди протянулись от соседних машин, но они были безрезультатны. Два беззащитных с верхней задней полусферы немца, атакованные каждый парой истребителей, дымя, пошли вниз.

Войдя в штопор, понесся к земле совершенно не дымящий «фоккер» с беспамятным пилотом; бомбовозы с одним горящим двигателем выходили из строя, разворачивались и, освободившись от внутреннего груза бомб куда придется, ложились на обратный курс, надеясь, добраться домой на «честном слове» и одном моторе. Датчане таких не преследовали: не было на это ни времени, ни уже заканчивающихся боеприпасов. И скоро у всех «фоккеров» опустели «до последней железки» контейнеры для пулеметных лент. Ну, хоть открывай фонарь и стреляй по немцам из личного пистолета или ракетницы.

Командир королевской эскадрильи, поняв, что его пилоты сделали все возможное и по мере своих сил избавили столицу от десятков тонн, так и не сброшенных на нее бомб, здраво решил уходить обратно, чтобы не попасть под огонь собственных зениток, как он знал, защищающих Копенгаген. Он покачал крыльями, привлекая к себе внимание, и лег на обратный курс.

Но один из молодых дерзких летчиков, уже собираясь следовать за товарищами, заметил в верхней задней открытой кабине близко пролетающего мимо «хейнкеля» уткнувшегося в собственный пулемет окровавленного бортстрелка. Бомбовоз был совершенно беззащитен с хвоста, если не подставляться стрелку нижнему. И, не особо раздумывая, внезапно ощутив себя древним берсеркером, датчанин круто развернулся на вертикали, догнал врага, сбросил скорость и очень аккуратно врубился собственным винтом в хвостовое оперение немца. Потеряв остойчивость, немец моментально рухнул, вертясь подстреленной уткой, пока не взорвался ярким шаром, врезавшись в землю вместе с собственными бомбами; никто из экипажа выпрыгнуть так и не успел. Отважный датчанин выключил сразу пошедший в разнос мотор с погнувшимся выщербленным винтом и спокойно стал планировать, высматривая подходящее поле для приземления.

Несмотря на самоотверженность истребителей, почти два десятка «хейнкелей» все-таки достигли столицы Датского королевства. Преодолевая зенитное прикрытие, потеряв в частых клубящихся облачках разрывов 75-мм снарядов еще несколько машин, поредевшие эскадрильи Хе-111 открыли бомболюки и без всякой конкретики, на кого бог пошлет, выгрузили в небе над древним городом свой бесчеловечный, смерть и разрушения несущий груз.

Как игрушечные ссыпались сверху вниз крепкие, построенные, казалось, на века каменные фасады одних многоэтажных домов, бесстыдно оголяя внутренности добропорядочных квартир; поднимая клубы пыли, складывались карточными домиками стены других, погребая под собой жителей, как успевших укрыться в подвалы, так и не воспринявших всерьез угрозу германского воздушного нападения. Жарко разгорались щедро засыпанные мелкими термитными бомбочками подожженные кварталы.

Безжалостно высыпавшие на мирный северный город свой зловещий груз «хейнкели» закрыли створки бомболюков, и облегчившиеся двухмоторные машины повернули домой. У добросовестно выполнивших боевое задание летчиков люфтваффе, наблюдавших под собой горящий и затянувшийся черным дымом чужой город, особой радости не наблюдалось: обратно их возвращалось гораздо меньше, чем поднялось в воздух и не все, как они понимали, их товарищи, развернувшиеся еще перед чертовым Копенгагеном из-за одного поврежденного мотора или другой неполадки, смогут вернуться на базу. Хорошенькое начало «Учений», нечего сказать.

Германское командование бессмысленной с военной точки зрения бомбежкой столицы Датского королевства хотело испугать бесчеловечностью современных боевых действий обывателей, короля и правительство и принудить их к скорейшей сдаче без сопротивления победоносному вермахту. Но эффект от разбойного налета получился прямо противоположный: столичные горожане, потерявшие под бомбами своих родных и знакомых, утратившие свое жилье и просто ставшие свидетелями изуверской и ни чем не спровоцированной бомбардировки, не испугались, а, напротив, озлобились против подлого нападения нацистской Германии. На мобилизационные пункты поспешили даже те, кто еще вчера не рвался сражаться с близкими арийскими «родственниками».

Король по-прежнему пребывал в непонятном беспамятстве (что от народа пока тщательно скрывалось). Принявший в сложившихся условиях всю полноту власти верховный главнокомандующий генерал Приор жесткой рукой распоряжался на первых порах вполне даже успешной защитой королевства. Откровенно высказывающим пораженческие взгляды членам парламента и правительства недвусмысленно предложили держать их при себе, если не хотят очутиться в тюремной камере или вообще у кирпичной стенки напротив расстрельной команды.

В отличие от частей и передовых подразделений 170-й пехотной дивизии застрявших и основательно поредевших и живой силой, и боевой техникой на нескольких шоссе, ведущих через германо-датскую границу на север, моторизованная колонна 11-й стрелковой бригады, наступавшая по самому западному маршруту, сопротивления почти не встречала.

Слегка, как для проформы, безвредно пострелявшие из винтовок датские солдаты быстро и бесследно разбежались; присутствия пограничников на КПП вообще никто не заметил. Периодически, то из придорожного леса, то из-за каких-то нагромождений скал раздавались короткие очереди пулеметов Мадсена или разрозненная ружейная пальба. Но стоило немецким бронеавтомобилям буквально сходу открыть ответный огонь, как перетрусившие потомки варягов бесследно испарялись за зелеными придорожными насаждениями. Ни закопанных, как на соседних шоссе, мин, ни артиллерийских засад из противотанковых 37-мм «бофорсов» или автоматических 20-мм «мадсенов», ни авианалетов пусть даже и устаревших самолетов. Наступайте на здоровье, господа германцы, милости просим, и не задерживайтесь в пути, не выбивайтесь из графика. Глядишь, и выйдете в намеченное планом операции время и к ближнему Виборгу, и к более дальнему Ольборгу, аэропорт в котором уже должны были занять ваши доблестные егеря-парашютисты.

И немецкая бригадная колонна, растянувшись на марше в тонкую линию, катила все вперед и вперед, постепенно, согласно плану, разделяясь. Первая рота откололась к западному побережью влево, чтобы занять молодой (всего 70 лет), но уже значимый для королевства портовый город Эсбьерг. Там, как оказалось, их уже ждали. Но не с хлебом и солью, и не с цветами. Вместе с регулярной армией взялись за оружие только вчера мобилизованные, но проходившие ранее военное обучение резервисты. Германская рота, рассчитывавшая на бескровный захват неподготовленного к обороне приморского города, попала в засаду на шоссе буквально в предместье Эсбьерга.

И тут уже все было примерно, как у их товарищей из соседней дивизии: и закопанные (в этот раз под щебенкой) на дороге фугасы, и пулеметы Мадсена, и этой же фирмы автоматические 20-мм пушки в противотанковом исполнении, и частые винтовочные залпы, и просто разрозненная ружейная пальба. Свою скромную лепту добавили в разгром германской роты и две 37-мм противотанковые пушки уже шведской фирмы «Бофорс».

Сперва взлетел вверх в огненной вспышке подорвавшийся на мине передовой пулеметный броневичок; остановился, простреленный короткой бронебойной очередью двухосный «хорьх»; посыпались наружу из крытых грузовых «Опель-Блицев» расстреливаемые кинжальным огнем пехотинцы; не успела сняться с передков следующая в арьергарде батарея легких пехотных 75-мм короткоствольных пушек. Залегшие немцы сперва попробовали огрызаться: залегли между колес или в неглубоких кюветах, отстреливались. Один рьяный унтер-офицер даже попытался организовать контратаку и, под прикрытием своего в бешеном темпе заглатывающего ленту МГ-34, поднял отделение в атаку. Еще не участвовавшие в боях, но достойно вышколенные в процессе обучения солдаты, примкнули к карабинам системы Маузера плоские штыки, послушно поднялись, метнули промеж придорожных деревьев гранаты на длинных деревянных ручках, напоминающие картофельные толкушки, и дружно бросились вперед. Но за ближайшими деревьями уже никого не было, только свежие следы крови на примятой весенней траве: датчане на этом нешироком участке отступили вглубь леса, подобрав раненых.

К несчастью, рьяного унтера не поддержали соседи и, слегка углубившись в лесок, не видя врага, его запыхавшиеся солдаты постепенно останавливались; последними бежали три тяжело нагруженных оружием и патронными коробками номера пулеметного расчета. Неожиданно справа длинно, буквально на весь торчащий сверху секторный магазин, заработал датский пулемет и сбил немецких «коллег», потерявших бдительность, на землю. Между деревьев скученно залегло все отделение, обеспокоенно всматриваясь по сторонам в поисках противника и с перепуга бестолково паля по сторонам. По множественным мелькающим вокруг вспышкам проявивший ненужную инициативу унтер понял, что завел своих солдат в окружение. И когда голос на вполне понятном немецком языке после длинной, прижимающей германские головы в касках к земле, очереди предложил, если хотят жить – сдаться; унтер долго не раздумывал и первым подал плохой пример своим подчиненным.

Постепенно, после получасовой изматывающей перестрелки, сдалась и потерявшая подбитыми все броневики, рота на шоссе. Разоруженных пленных под конвоем вчера мобилизованных солдат отправили в Эсбьерг, куда они так рьяно стремились сами.

В это время основные силы 11-й немецкой пехотной бригады неумолимо катили на север, не отвлекаясь на встречающиеся по пути населенные пункты. Сопротивления они по-прежнему нигде не встречали. До поры до времени не встречали. За небольшим городком Хольстебро, что на реке Сторо, бригада должна была опять разделиться: меньшая часть собиралась направиться через мост над фьордом, на северо-западное побережье, а большая часть – следовать в направлении на Виборг-Ольборг.

Но разделилась бригада немного по иному признаку: под следовавшими в первой половине колонны штабными машинами взлетел на воздух бетонный мост, разом практически обезглавив ее. С закрытых позиций открыли массированный огонь по южной части шоссе шестидюймовые королевские гаубицы. Успевшие перейти реку и вошедшие в город передовые подразделения немцев были атакованы с флангов выкаченными на прямую наводку противотанковыми «бофорсами», автоматическими малокалиберными «мадсенами» и массированным ружейно-пулеметным огнем. Все боковые улочки и проходы между заранее освобожденными от жителей домами были перегорожены. Избиваемые, хоть и мощно огрызающиеся за рекой немцы оказались в полуокружении, имея за спиной взорванный мост.

Еще не вошедшая в город большая часть пехотной бригады, растянувшаяся на несколько километров, вначале слегка сжалась, потом остановилась, рассыпалась в стороны и принялась организовывать круговую оборону. Тяжелые гаубичные снаряды рвались вдоль шоссе, постепенно смещаясь на юг: разносились в дребезги не успевшие съехать с дорожного полотна крытые трехтонные грузовики; горели несколько бронеавтомобилей; жарко и высоко вспыхивали бензовозы, разлетались во все стороны траурным разноцветным фейерверком транспорты с боеприпасами.

Шоссе перед мостом несколько десятков километров шло практически по голым ровным полям, лишь кое-где перемежаясь редкими посадками, садами, ложбинками, небольшими хуторами, фермами или просто отдельными каменными и бревенчатыми постройками.

Немцы сняли с передков противотанковую и легкую полевую артиллерию, приготовили к стрельбе установленные в открытых кузовах грузовиков малочисленные зенитные 20-мм автоматы и поставленные на собранные в зенитном варианте станки пулеметы. Находящиеся где-то южнее две королевские минометные батареи тоже присоединились к артобстрелу шоссе; засевший на чердаке стоявшего в полукилометре от дороги двухэтажного дома корректировщик по полевому телефону давал поправки. Мощные разрывы тяжелых осколочно-фугасных мин прицельно накрыли тылы остановившейся немецкой бригады – арьергард тоже рассыпался в стороны и залег.

Немцы отправили мотоциклетную разведку на поперечные дороги – недалеко успевавшая отъехать разведка повсюду натыкалась на засады и уничтожалась или отгонялась обратно. Лишь немногим удалось вернуться и рассказать, что проклятые датчане сторожат и там.

Прилетела спешно вызванная по рации эскадрилья бипланов-штурмовиков Хс-123. Обрадованные немцы обозначили сигнальными ракетами свои позиции и предполагаемые опорные пункты датчан. «Хеншели», не встречая зенитного отпора притихших скандинавов, сперва покружили, высматривая цели и, пикируя на предполагаемые окопы и прочие места вражеского скопления, отбомбились 50-кг фугасками, перепугав еще не бывавших под бомбежкой и кадровых, и только мобилизованных солдат, но, так и не нанеся им значительного урона. Замаскированные минометные и артиллерийские позиции медлительные устаревшие самолеты большей частью так и не обнаружили: заслышав приближающийся шум авиационных моторов, королевские канониры и минометчики, прикрытые и сетками, и кое-где ветками и молодыми свежесрубленными деревцами, на время просто прекращали вести огонь, не обнаруживая себя вспышками.

Облегчившиеся от бомб на внешней подвеске маломощные штурмовики повернули в сторону Фатерлянда; немцы снова, сконцентрировавшись, попытались было прорваться в нескольких направлениях. И снова, получив по зубам от защищающих свою землю датчан, откатились обратно. Ситуация сложилась, как с тем мужиком, который поймал медведя, но тащить его к товарищу не мог – медведь не пускал. Обложить то датчане немцев обложили, а разбить или пленить – не хватало сил. Но и немцы, в свою очередь, тоже не могли прорваться ни в какую сторону, встречая на всех дорогах упорное сопротивление.

Оторвавшиеся утром от преследования медлительного датского броненосца остатки «ословской» группы кораблей в составе двух миноносцев, семи тральщиков (в это число вошли и два уцелевших из эскорта почившего на дне германского броненосца «Шлезвига Гольштейна») и всего двух транспортников с меньше чем четвертью запланированного для столицы Норвегии десанта на борту, не подвергаясь больше торпедным атакам вражеских подлодок, прошли, наконец, весь пролив Большой Бельт и, слегка поменяв курс на северо-северо-восток, двинулись его продолжением, проливом Самсё-Бельт. На всем пути остатки каравана прикрывали барражирующие над ним и впереди по курсу две пары «мессершмиттов». Но у самолетов как раз заканчивалось топливо и, не дожидаясь смены, «сто девятые», помахав на прощанье крыльями, повернули обратно.

И тут, ну, надо же такому случиться, буквально в трех милях слева по курсу, из-за северной оконечности острова Самсё, черно дымя сгорающим в топках углем, скромно вышел на сцену второй датский броненосец береговой обороны, низко сидящий в воде чуть ли не по палубу «Педер Скрам». Этот корабль был старше королевского флагмана, слабее вооружен, но толще бронирован. Орудий главного калибра он имел всего два 240-мм, но расположены они были более защищено: в двух башнях с толщиной брони до 190-мм. Его средний калибр был представлен четырьмя казематными 150-мм пушками, расположенными по углам надстройки. На верхней палубе этой надстройки располагались восемь открытых 75-мм пушек, еще выше – зенитное вооружение, состоявшее из двух спарок 20-мм автоматов (аналогичных противотанковым, но на зенитных лафетах) и почти десятка пулеметов.

Броненосец огня не открывал, он просто шел и шел, уверенный в своей силе, перерезая дорогу германской группе. Корабли кригсмарине вынужденно сбавили ход и истерически затребовали воздушную поддержку. Сзади притормозивший караван хоть и медленно, но неумолимо настигал датский броненосный флагман. Первым открыл огонь всем бортом «Педер Скрам». Ударил он по шедшему к нему ближе всех миноносцу. Сперва перед узким германским носом легли высокими белыми всплесками два 150-мм пристрелочных снаряда, потом эти же казематные орудия, пристрелявшись, добились попадания в надстройку и борт немца, а тогда уже пришел черед и главного калибра обеих башен. Мощные разрывы 170-кг снарядов снесли, как и не бывало, боевую рубку миноносца вместе с носовым орудием и передней частью надстройки. Еще два сокрушающих залпа и бурно разгоревшийся корабль больше никакой опасности и ценности не представлял.

Броненосец, игнорируя более близкие и могущие слегка огрызаться носовыми орудиями тральщики, сконцентрировал огонь на первом транспорте. В его более крупный, да еще и белого, а не военно-морского шарового цвета силуэт попасть было легче, и «Педер Скрам» принялся громить бывший пассажирский теплоход сразу всем бортом. Второй миноносец храбро ринулся ему навстречу, наверное, мечтая приблизиться и произвести торпедную атаку. Тральщики и оба транспорта, в том числе и расстреливаемый, положили рули «право на борт» и попытались, пользуясь преимуществом в скорости, оторваться; обогнуть северо-восточную оконечность столичного острова Зеландия, мыс Гнибен, и в несколько раз более широким проливом Каттегат двинуться на север в сторону вожделенной Норвегии (хотя, что им там теперь делать таким ослабленным составом и фактически без огневой поддержки?).

Миноносцу на удачную дистанцию для торпедной атаки приблизиться не дали. Зачем рисковать? Транспорты с десантом, хоть и более важные цели, но далеко уже не уйдут. Куда они денутся? По второму и последнему в «ословской» группе миноносцу броненосный датчанин снова ударил всей бортовой мощью, добавив еще и огонь четырех открыто стоящих на надстройке легких 75-мм пушек. Миноносец быстро потерял ход, густо зашелся жирными клубами с проблесками рыжих вспышек и, получив, в том числе и подводные пробоины, стал зарываться острым носом в волну, все сильнее погружаясь под воду.

«Педер Скрам» шел следом за улепетывающими, уже каждый сам за себя, немцами и продолжал осыпать снарядами все сильнее разгорающийся транспорт. Расстояние между ними постепенно увеличивалось, все большее количество тяжелых снарядов рвались, не причиняя теплоходу вреда, люфтваффе задерживались. Но на броненосце из-за все ухудшающейся результативности огня не переживали. Остатки немецкого каравана загоняли как диких зверей – деться им было просто не куда. Получив сигнал по радио, из-за мыса Гнибен, вышли, отрезая немцам дорогу, четыре датских миноносца; а из лежащей у кораблей кригсмарине по правому траверзу широкой бухты Сайерё-Бугт стали приближаться на дистанцию уверенной торпедной атаки на перископной глубине две подводные лодки.

На уже вовсю пылающий задний теплоход датчане торпеды тратить не стали. Первая подлодка выпустила две торпеды в еще не поврежденный транспорт, а вторая – одну в ближайший тральщик. После мощных подводных взрывов тонуть начали оба. Оставшиеся четыре тральщика, резко взяв «лево руля», попытались обойти датские миноносцы с правого борта и убежать от подводных торпедоносцев, но повернулись при этом бортами к хоть и медленно, но неумолимо приближающемуся «Педеру Скраму». И броненосец, прекратив обстрел пылающего транспорта, переключился на малотоннажные тральщики: мощные белые всплески вырастали вокруг улепетывающих на максимальных узлах кораблях. С другого борта немцев нагоняли более быстрые датские миноносцы, тоже открывшие огонь из носовых 87-мм орудий. Подводные лодки ввиду малой скорости в подводном положении в догонялках участвовать не стали. Капитану одной из них надоело ждать, когда самостоятельно пойдет на дно болтающийся неподалеку на волнах пылающий транспорт, и он, не спеша прицелившись, удачно выпустил торпеду, увеличив свой счет побед. Довольно скоро на вздымающейся невысокими волнами водной поверхности горело только широко растекшееся пятно топлива и какие-то обломки.

Два немецких тральщика были уничтожены, четыре оставшихся выбросили от безысходности белые флаги и решили сдаться. Но тут, к их радости, прилетели запоздавшие истребители Ме-109. Эскадрилья. Следом, очевидно, стоило ожидать и «юнкерсы». «Мессершмитты» разделились: одна пара принялась за чересчур толстокожий для их 4-х пулеметов винтовочного калибра броненосец, норовя подавить его открыто расположенные зенитки для безопасности своих пикировщиков, а остальные набросились на миноносцы. Датчане яростно отбивались от налетевших стервятников: задымил и стал уходить со снижением один из «сто девятых», подбитый над «Педером Скрамом»; закувыркался с перерезанным пушечной очередью крылом и с высоким всплеском вошел в черную воду другой, подстреленный влет миноносцами.

На броненосце тоже появились первые за время боя раненые и убитые, им на замену из недр корабля быстро взбежали по трапам товарищи; были потери и повреждения и на миноносцах, слегка отвлекшихся от обещавших капитулировать тральщиков. Тральщики, видя такую картину, решили повременить со сдачей: они на всякий случай, не спуская белые простыни, резко дали полный вперед, надеясь ускользнуть в стреляющей вокруг неразберихе. Но, на их беду, первый датский миноносец уже слишком близко успел к ним подобраться. Не переставая отстреливаться из 20-мм автоматов и пулеметов от атакующих на бреющем полете истребителей, он, можно даже сказать, и с облегчением, что не нужно заморачиваться возней с пленением, выпустил поочередно две торпеды.

Одна торпеда попала в скрытый под водой относительно короткий борт и, естественно, разнесла его на мелкие железные ошметки; вторая – промахнулась на полкабельтова и бесполезно утонула после замирания собственного двигателя. Характерно растопырившись неубирающимися шасси, «обутыми» в каплевидные обтекатели, к шапочному разбору прибыли «юнкерсы». Спасать уже было фактически не кого (три жалких тральщика, уцелевших от двух караванов) – так хоть отомстить неразумным датчанам, с берсеркерской неразумностью посягнувшим на доблестный германский флот.

Атакованные с воздуха королевские миноносцы отбивались не столько своим относительно слабым зенитным прикрытием, сколько резким маневром на максимальной скорости – продолжать охоту за тральщиками стало уже некогда – нужно было выживать самим. И оставшиеся без вражеского присмотра до отказа раскочегаренные тральщики рванули на север, в многомильный по ширине простор пролива Каттегат. Разошедшиеся в стороны, виляющие с румба на румб, королевские миноносцы, не стреляя, все равно продолжали их преследовать, надеясь нагнать позже. А вот оба тяжелых броненосца береговой обороны вышли из неподобающей их малым скоростям гонки и только отбивались по мере сил от пикирующих сверху устрашающе завывающих сиренами «юнкерсов». После второго захода у пикировщиков закончился отнюдь не бесконечный запас бомб на внешней подвеске и они, досадно завывая в этот раз только натруженными моторами, убрались восвояси. Но не все. Два помеченных черно-белыми крестами самолета рухнули в воду; и только пилоту и стрелку одного из них удалось выпрыгнуть с парашютами. Повезло им не сильно: через время они насмерть замерзли, удерживаемые на поверхности моря желтыми спасательными жилетами. Еще один подраненный зенитками Ю-87 смог, сильно отстав от товарищей, вернутся на свой аэродром и разбился, уже приземляясь. Отвалил в сторону дома и задымивший перебитым маслопроводом «мессер». Когда двигатель окончательно заклинил, поняв, что не дотянет, – пилот мастерски, не опрокинувшись, приземлился на ровном поле острова Фюн, где без ненужного сопротивления и сдался сельским полицейским.

От близкого подводного взрыва бомбы полностью потерял ход и получил все увеличивающуюся на стыке обшивки течь один из королевских миноносцев. С помощью помп и заведенного снаружи парусинового пластыря держаться на воде он еще мог, но двигаться – уже нет. Когда улетели домой и «мессершмитты», к раненному товарищу подошел, бросив охоту за тральщиками, второй миноносец. При помощи спущенной на воду шлюпки он завел ему на нос буксирный конец и бережно повел в ближайший порт.

Остальные два миноносца, не опасно простреленные в нескольких местах, со слегка поредевшими командами, что не сказывалось на их мореходных качествах, бросились за уходившими на север тремя тральщиками. Узлов миноносцы давали больше и расстояние между ними и более тихоходными судами кригсмарине постепенно сокращалось. Немцы, в надежде спастись, разошлись широким веером. Королевские корабли, напротив, решили действовать наверняка и устремились на расстоянии в четверть мили параллельно друг другу на ближайшую к ним цель. Сначала немцы пытались огрызаться из кормового 105-мм открыто стоящего орудия, но две 87-мм датские баковые пушки, в конце концов, задавили его сопротивление и разогнали уцелевших комендоров. Та же судьба постигла и расчеты двух 20-мм автоматов. Обезопасив себя с этой стороны, один из миноносцев вышел к загоняемой «дичи» сбоку на дистанцию удачной атаки и пустил во вражеский борт торпеду.

Одной торпеды немцу вполне хватило, и оба миноносца слаженно повернули ко второй цели. На оставшихся тральщиках весь короткий бой прекрасно рассмотрели, можно сказать, в подробностях и повторять судьбу товарищей не захотели. На флагштоках мачт опять взвились давешние белые простыни, во второй раз заменив спущенные флаги кригсмарине. Два миноносца на два тральщика. Датские экипажи лишь не на много превышают немецкие. Но у немцев еще и пехотный десант на каждом борту. Артиллерия у немцев сильнее. Датчане выигрывают только в скорости и торпедных аппаратах. Высаживать призовые партии – занятие крайне рискованное, можно и самим к хозяевам кораблей в плен угодить. Привести в свой порт два германских трофея, конечно, почетно, но удастся ли? И датчане здраво решили не рисковать. Сигнальщики, быстро хлопая створками прожектора, передали немцам приказ: обоим тральщикам стать в кильватер друг другу, остановить машины, лечь в дрейф, построить команды на палубе и под страхом немедленного потопления не приближаться к орудиям и пулеметам.

Немцы выполнили. Миноносцы подошли ближе и демонстративно навели им с близкого расстояния в борта торпедные аппараты. После этого датчане велели спустить на воду шлюпки и всем до единого пересесть в них, не беря с собой оружия. Послушные немцы выполнили и это. Набитые битком моряками и солдатами десанта шлюпки, грузно и довольно низко осели в волнующуюся воду. Как только шлюпки отошли от своих кораблей на достаточное расстояние, миноносцы неожиданно выпустили в борта тральщиков по торпеде. На шлюпках возмущенно загалдели.

Пока разломанные мощными подводными взрывами тральщики тонули, датчане поняли возмущение немцев, приготовивших подвох: на задирающиеся вверх палубы кораблей выбирались из неглубоких недр притаившиеся там моряки и пехотинцы, по всей видимости, собиравшиеся пленить или уничтожить призовые партии датчан. Подвох не получился. Но подлость (или, с точки зрения немцев, военную хитрость) датчане не простили. Сколько можно? То тральщики поднимают белый флаг, то убегают. Потом снова поднимают, но собираются исподтишка напасть. Хватит. Опять же, комендорам лишний раз в боевой стрельбе попрактиковаться – очень даже полезно будет. С расстояния буквально трех кабельтовых 87-мм орудия миноносцев открыли огонь по шлюпкам. При метком попадании в воздухе разлетались деревянные обломки, длинные весла и куски разорванных тел; если промахнувшийся снаряд рвался рядом – шлюпка просто опрокидывалась или, залитая водой, тонула – черная поверхность пролива густо покрылась головами, торчащими (кому хватило) из желтых спасательных жилетов. Пловцов не расстреливали, хотя у датских пулеметчиков руки на гашетках и чесались – все равно скоро замерзнут. Насмерть замерзнут.

А столица соседнего тоже скандинавского королевства, Осло, может теперь хоть отчасти спать спокойно – штурмовать ее с моря и высаживать двухтысячный десант пока некому. Благодаря их южной соседке Дании некому…

5. Негостеприимные фьорды.

Атаковать Норвегию намеревалась не только одна успешно потопленная соседями-датчанами в своих проливах многочисленная группа кораблей кригсмарине. Для «Учений на Везере» Гитлер рискнул выделить чуть ли не весь свой военно-морской и торговый флот, разделив его на два эшелона. Первый эшелон состоял сплошь из тихоходных транспортных кораблей, загруженных тяжелым вооружением, боеприпасами, снаряжением (включая топливо) и продовольствием. Эти корабли, прикидываясь гражданскими грузовыми пароходами (какими они, в принципе, и были), вышли в море загодя, за шесть суток, и неторопливо двинулись на север, вдоль западного побережья Норвегии, постепенно разделяясь на группы, нацеленные каждая к своему порту назначения. Прибывшие заранее транспорты должны были спокойно дрейфовать вдали от берега и ждать прибытия второго эшелона – десантно-боевого.

Второй эшелон состоял из более быстроходных боевых судов кригсмарине и в свою очередь делился на шесть групп. В зависимости от пункта назначения, группы выходили из германских портов за трое суток или меньше. Первые две группы, нацеленные на самые северные порты Нарвик и Тронхейм, имели самый длинный маршрут и вышли первыми, вместе. Третья группа должна была овладеть Бергеном, четвертая – Кристиансанном и Арендалем, пятая – Осло, а самая малочисленная, шестая – Эгерсунном. Еще раньше в те края выдвинулись подводные лодки. Поддерживать быстрое овладение Норвегией должны были самолеты люфтваффе, причем вылет многих из них планировался уже с предварительно захваченных датских аэродромов. Единственные, кому воздушная поддержка в связи с дальностью перелета при первом штурме не планировалась, были первые две группы кораблей. Они могли рассчитывать исключительно на свои собственные силы.

Но «Учения на Везере» у Германии не заладились не только в Дании, но и в этом, более северном, и более гористом королевстве. И 56-летний король норвежский Хокон VII был более патриотичным и энергичным (это его спасло от «неведомой» болезни, скосившей южного собрата); и премьер-министр Нюгордсволь не мечтал вместе со всем правительством лечь под Гитлера; и даже более осторожный, чем они, командующий сухопутной армией генерал-лейтенант Кристиан Локе, должный в случае войны стать верховным главнокомандующим, тоже не жаждал капитулировать без борьбы.

Взять контроль над норвежской фельдъегерской службой агентам иностранного отдела НКВД не удалось, но зато удалось заранее добиться доверия высокопоставленного неприметного подполковника из контрразведки. Подполковник поначалу скептически отнесся к предоставленному ему рано утром 7 апреля знакомым британским (как он искренне полагал) джентльменом из МИ-6 германскому плану по захвату двух скандинавских королевств. Но он кардинально поменял свое мнение, узнав из собственных доверенных источников о массовом поочередном выходе в море многочисленных германских караванов из северных портов. Подполковнику, в свою очередь, довольно быстро поверили по цепочке и в верхних эшелонах власти, вплоть до короля. Мозаика уверенно складывалась в нужную картинку и Норвегия, стараясь внешне не афишировать, стала готовиться к решительному отпору. А отпираться, хотя бы на первое время, до, как надеялись, обязательной помощи заинтересованных британцев, у них вполне было чем.

Линейные части королевских сухопутных войск в мирное время состояли из шести не полных дивизий общим составом 15500 человек. Комплектовались они по минимуму: имели в кадровом составе только офицеров и унтер-офицеров, а большинство нижних чинов – были призванные на обязательную воинскую службу для обучения не дольше чем на три месяца молодые срочники. И лишь несколько рот на всю армию были полностью укомплектованы опытными, искренне любящими свою армейскую профессию, добровольцами. В военное время предполагалось развернуть сухопутные войска до 50000 за счет уже прошедших обучение резервистов. Уже с утра без лишнего шума и суеты начали так называемую «тихую» мобилизацию (по телефону, с помощью курьеров и по почте). Призывали и военнослужащих возрастом 18-29 лет в линейные части, и более старшие возраста 30-41 год во вспомогательные части ландсверна. Следующие по старшинству, мужчины возрастом 42-55 лет, предназначались частям ландсштурма, но, чтобы не создавать излишние столпотворения, их призыв отложили на несколько дней.

Чтобы заранее обезопаситься от прогермански настроенной пятой колонны, в ночь с 7-го на 8-е апреля по стране прокатилась почти одновременная волна арестов. Тепленькими, преимущественно в собственных постелях (а некоторых и на койках в казармах), брали не скрывающих свою принадлежность членов норвежской партии нацистского толка «Национальное единение». Аресты проводила полиция совместно с поднятыми по тревоге линейными армейскими подразделениями. Фюрер партии, Видкун Квислинг, и его заместители по личному устному распоряжению премьер-министра были застрелены «при попытке к бегству».

Одновременно и гордые бритты, не знавшие, что норвежцы предупреждены о германском вторжении «английским» джентльменом, получили от своих норвежских (да и датских) агентов, достойные доверия сообщения о происходящем в Скандинавии. Британцы, и сами лелеющие планы захватить под благовидным предлогом норвежское побережье для противодействия Германии в Северном море, еще с 7 апреля держали неподалеку от Нарвика, возле Лофотенских островов, мощную группировку из 12 эсминцев и их боевой поддержки: тяжеловооруженного линейного крейсера «Ринаун» с шестью, расположенными в двух башнях орудиями калибром 381-мм. Британские самолеты морской авиации тоже заметили вышедшие из германских портов многочисленные группы кораблей. Но в британском адмиралтействе поначалу посчитали, что немцы планируют прорыв в Атлантику. Лишь после скандинавских достоверных сообщений и налаживания официальных контактов с норвежцами, английская флотилия получила приказ: двинуться на юго-запад навстречу кригсмарине.

В сопровождении собственных миноносцев вышли в широченный Вест-фьорд, скорее похожий на огромную бухту, из узеньких и высоких скалистых фьордов вблизи Нарвика и два норвежских однотипных броненосца береговой обороны: «Эйдсволль» и «Норге»; хоть и устаревших и тихоходных, но достаточно серьезно вооруженных двумя 208-мм башенными орудиями, четырьмя казематными 150-мм и еще двумя аналогичного калибра, но открыто расположенными по бокам надстройки.

Еще две многочисленные британские эскадры аврально готовились к отплытию из мест своей постоянной дислокации на островах: в Скапа-Флой и Росайте.

С началом войны в Европе Норвегия около полусотни своих рыболовных и китобойных суденышек на всякий случай переоборудовала в сторожевые корабли, снабдив их скорострельными пушками небольших калибров и пулеметами. Уже со второй половины дня 8 апреля с этих сторожевиков по радио стали поступать сообщения о появившихся в нейтральных водах вблизи побережья, а особенно вблизи крупных портов, странных пароходов сомнительной государственной принадлежности. Большинство этих грузовых пароходов несли на мачте британский флаг, «Юнион Джек», но на запросы или не отвечали, или отвечали невразумительно, никуда не шли и спокойно дрейфовали на легких волнах, иногда подрабатывая машинами, и явно чего-то дожидались. Нейтральная Норвегия не захотела первой нарушать еще существующие международные законы судовождения и высаживать досмотровые партии на непонятные транспорты остереглась.

Другое дело англичане, уже воевавшие с немцами, во всяком случае, на море. Получив тревожные сведения от норвежцев и связавшись по радио с собственным адмиралтейством, они уверились в явно чужой принадлежности дрейфующих пароходов и решили разобраться. Через пару часов хода три британских эсминца приблизились, построившись полукругом, к двум непонятным пароходам с английскими флагами на мачтах, бесцельно дрейфующими в нейтральных водах к западу от группы фьордов, окружающих Нарвик. На запросы по радио пароходы не отвечали, на сигналы прожектором ответили, что не понимают, не могут их разобрать.

Тогда головной эсминец «Харди» дал предупредительный выстрел из носового 120-мм орудия. Неглубокий подводный разрыв 22-кг снаряда вырос красивым белопенным кустом в половине кабельтова перед носом ближайшего парохода. С эсминца просемафорили, что ровно через 10 минут они произведут торпедную атаку кораблей. Командам разрешается спустить шлюпки и покинуть суда. При малейшей попытке скрыться – потоплены будут оба. Немедленно и вместе с экипажами. На пароходах сразу же прозрели и стали разбирать сигналы. Они тоже ответили прожектором, что у них сугубо гражданские торговые суда, приписанные к портам Великобритании, и они имеют на борту груз, предназначенный для выгрузки в порту Нарвика, для его дальнейшего следования в Швецию по железной дороге.

В ответ им передали, что согласно сведениям адмиралтейства ни один британский торговый пароход не должен сейчас находиться вблизи Нарвика, и до торпедной атаки осталось уже меньше восьми минут.

Вовсю тянущие время пароходы сообщили, что они, хоть и имеют британскую приписку, но груз доставили из Канады. Поэтому в британском адмиралтействе могут и не иметь точных сведений об их маршруте. В ответ на приказ принять досмотровую партию, просигналили, что из-за усилившегося волнения моря, опасаются за безопасность высадки этой партии к ним на борт. С «Харди» напомнили пароходам, что осталось уже пять минут…

Шлюпки по-прежнему никто не спускал; эсминцы подошли ближе и демонстративно развернули в борта непонятных транспортов палубные четырехтрубные торпедные аппараты. Когда время ультиматума истекло, капитан «Харди» Уорбертон-Ли спокойно отдал приказ, и на воду плюхнулась пятиметровым брюхом первая выброшенная пороховым зарядом «сигара» с 400-ми килограммами тротила в боевой части. Подводный пенистый след без вариантов устремился в круто поднимающийся над водой черный борт. На пароходе запоздало забегали перепуганные матросы, но ни увильнуть маневром, ни спустить шлюпки, времени уже не оставалось. Вспученный мощный взрыв, дополненный последующей детонацией, очевидно, перевозимых боеприпасов. Переломившийся почти посредине транспорт, не задерживаясь, устремился на дно. Через непродолжительное время на поверхности моря в возникшем водовороте остались только несколько десятков моряков в окружении плавающих обломков.

Детонация в трюме подбитого парохода только уверила капитана эсминца в правильности торпедной атаки. Со второго парохода усиленно сигнализировали, что они сдаются и спускают шлюпки. Уорбертон-Ли помедлил с приказом на второй торпедный выстрел и приказал сигнальщику еще раз спросить о государственной принадлежности и перевозимом грузе. После короткой заминки с парохода просигналили уже о бельгийской принадлежности и сообщили о перевозке нефти и неких металлоизделий для шведских заводов.

Ответ капитану не понравился и он, не дожидаясь спуска шлюпок, приказал выпустить вторую торпеду. Второй подводный взрыв дополнительную детонацию не вызвал. Зато он выпустил из трюмных танков и воспламенил действительно перевозимую там нефть. Второй пароход затонул, как и первый, но широко разлившаяся из него загоревшаяся нефть не оставила никаких шансов на выживание сумевшим выпрыгнуть в воду морякам. Пылающее пятно, постепенно увеличиваясь, растеклось до барахтавшихся на поверхности остатков первой команды – жуткой смертью погибли и они. Британского капитана совесть не мучила. Совершенно. То, что это действительно были германские транспорты с боеприпасами и топливом, теперь сомнений не вызывало. Ни малейших. А то, что немцы сразу не согласились, как им было вежливо предложено, покинуть свои пароходы и пересесть в шлюпки; напротив, темнили и всячески тянули время, – так капитан флота Его Величества Короля Георга VI Уорбертон-Ли за это ответственности не несет. Ни малейшей…

Британские эсминцы обошли стороной все еще пылающее место справедливой, по их мнению, расправы и продолжили путь вдоль норвежского побережья курсом на юго-запад: в нейтральных водах поблизости от фьорда, ведущего в порт Тронхейм, бывшие китобои заметили еще три подозрительных судна. Правда, ходу до них было больше трехсот морских миль, что могло занять, если идти не на полных парах, часов 12-15.

Следом за первой тройкой британских эсминцев тем же курсом, но уже значительно мористее шли и остальные девять их собратьев с флагманским линейным крейсером «Ринауном» позади. Когда на море постепенно опустилась темнота, эсминцы первой и второй группы разошлись на расстояние в несколько миль друг от друга и слегка сбавили ход. Периодически на эсминцах включали прожектора и обшаривали все больше и больше волнующееся море.

Около полуночи вахтенные на идущем западнее всех эсминце заметили в нескольких милях по курсу прыгающий на волнах невысокий дымящий силуэт; предупредили по радио командира группы и, положив «право руля», стали обходить неизвестный корабль с правого борта. Еще два эсминца тоже положили рули вправо и пошли на сближение, не пользуясь прожекторами. На встречном судне в свою очередь заметили чужой источник прожекторного света, быстро потухший, и сбавили обороты.

Все дело одним подпортила, а другим подправила совершенно неожиданно показавшаяся из-под разошедшихся низких облаков луна. Нацелившиеся на перехват неизвестного корабля три английских эсминца, едва сами не оказались в роли дичи. Неизвестный корабль теперь очень хорошо определился по своему силуэту, как эсминец. Его британская принадлежность, по сведениям адмиралтейства, исключалась. Он мог бы быть норвежцем, но в кильватере за ним переваливалась по вздымающимся все выше волнам целая колонна, в том числе и два гораздо более мощных судна, судя по габаритам и оснастке, – линкоры, которыми северное королевство не располагало. Это уж, безусловно.

Немцы тоже заметили идущие встречным курсом ближе к побережью растянувшиеся в редкую цепочку корабли. Рассмотреть флаги лишь при тусклом свете луны у них не получалось. Это могли быть, как англичане, с которыми уже шла война; так и норвежцы, с которыми до утра категорически было приказано поддерживать мир. Поэтому открывать первыми огонь немцы не спешили.

На дюжину британских эсминцев и линейный, не первой молодости, крейсер «Ринаун» совершенно не вовремя, в нарушении плана «Учений на Везере», напоролась первая группа из второго эшелона кригсмарине, нацеленная на, можно сказать, главную цель всей операции, порт Нарвик. Германская группа состояла из 10 эсминцев с десантом в количестве 200 горных егерей на каждом и мощного огневого прикрытия: очень даже современных линкоров-близнецов «Шарнхорста» и «Гнейзенау». Еще к группе относились четыре подводных лодки, но они, в связи с малой скоростью, вышли заранее и уже должны были караулить где-то впереди, неподалеку от пункта назначения.

Главный калибр германских линкоров был помельче, чем у единственного «британца», но они выигрывали количеством: на каждом линкоре было по три (две носовых и одна кормовая) башни с тремя 283-мм орудиями (против 381-мм двухорудийных башен «Ринауна»), по четыре башни с двумя 150-мм и по две с тем же калибром, но прикрытых щитами (против шести английских 102-мм трехорудийных башен) и многочисленное разнообразное зенитное вооружение (в этом старичок-«британец» отставал вообще катастрофически).

Сильнее британских были и германские эсминцы. Они опережали соперников и в калибре артиллерии (127-мм против 120-мм), и в количестве пушек на судне (пять против четырех; правда, за исключением головного «Харди», у него их имелось тоже пять), и на два с половиной узла в максимальной скорости.

Немцы попробовали было, как ни в чем не бывало, следовать прежним курсом, но англичане, повернув вправо «все вдруг» пошли явно на перехват. После того, как ближайший к немцам английский эсминец с расстояния уже меньше мили выпалил из носового орудия (и, сам не ожидая такой удачи, случайно угодил первым же снарядом в надстройку вражескому судну), корабли кригсмарине притворяться нейтральным караваном перестали – началась всеобщая свалка к которой, по мере сближения, подключались все новые и новые участники.

В блеклом свете луны со всех сторон ярко и длинно вспыхивали на концах орудийных дул злые языки рыжего пламени; тускло белели поднимавшиеся на короткое время над колышущимся черным морем всплески подводных взрывов не попавших в цель снарядов. Радостно лопались ослепительными вспышками на темных силуэтах удачные попадания. Эсминцы обеих сторон и сближались, паля из всех орудий, на встречных курсах; и заходили для фланговой атаки противнику в борт; и пускали торпеды; и сами улепетывали противоминным зигзагом на максимальных узлах. Подбитые дрейфовали, потеряв ход; взлетали вверх от взрыва собственного артиллерийского погреба; разламывались, чуть ли не пополам ткнувшимися в подводную часть борта 400-кг тротила на конце пятиметровой «сигары»; просто потихоньку тонули без особых огненных «спецэффектов» от многочисленных пробоин ниже ватерлинии, с которыми не справлялись помпы; сталкивались бортами и форштевнями, разрезая или подминая друг друга…

Не вовремя осветившая волнующееся море луна, можно сказать, спустившая курок этой сумбурной ожесточенной схватке, периодически скрывалась за набегающими облаками, и тогда всем участникам приходилось ориентироваться только по встречным вспышкам. Естественно, случались и досадные, смертельные для кого-то, ошибки, когда, не разобравшись в темноте, комендоры палили в собственные корабли. Торпеды, пущенные в такой тесной кутерьме, бывало, проходили мимо предназначенной им вражеской цели, которая (оказывается) двигалась не совсем тем курсом и с той скоростью, как рассчитывал наводчик; и рвались под бортом у своих…

Постепенно получившие тяжелые повреждения, но не потерявшие плавучесть и ход корабли стали покидать место схватки и растягиваться в разные стороны. Луна все реже осчастливливала своим присутствием и тусклым светом место морского боя. Корабли связывались друг с другом по радио (у кого оно еще работало) и ориентировались по качающимся на волнах факелам догорающих судов своих и чужих. Волнение на море к вечеру еще больше усилилось: некоторые сильно поврежденные эсминцы и спущенные на воду шлюпки, которые при штиле могли бы еще держаться на поверхности и держаться, захлестывались волнами и раньше времени шли на дно. Артиллерийские выстрелы раздавались все реже: по нескольку раз перестроившиеся корабли уже поняли, что в такой темноте запросто могут попасть по своим. Пользоваться прожекторами перестали: и себя ими прекрасно обнаруживали, а не только картину вокруг высвечивали; и товарищей на радость врагу, бывало, во всей красе освещали; да и сами прожекторы сохранились в работоспособном состоянии далеко не у всех.

Уцелевшие британские эсминцы, как побитые цыплята к маме-квочке, стягивались к своему оставшемуся на плаву линейному крейсеру. Устаревший «Ринау», начавший свой боевой путь еще во время Великой войны, это сражение выдержал с честью. Конечно, он получил больше десятка попаданий германских снарядов, в том числе и самых крупных, 283-мм; имел в команде убитых и раненых; повреждения вышки, кожуха одной из труб, надстроек и палубы; пробитые и вогнутые (но не разошедшиеся по швам) броневые листы; но ничего особо серьезного, нарушающего плавучесть, ход (пусть даже и с меньшей скоростью) и управление не произошло. Целыми и вполне боеспособными остались у него и башни главного калибра, и большинство, кроме одной трехорудийной, среднего. Правда, по полной досталось и так немногочисленным открыто расположенным средствам ПВО. Одна надежда: люфтваффе сюда не достают – слишком далеко. Во всяком случае, пока, – если не захватят аэродромы где-нибудь поближе: в соседней Дании или на юге Норвегии. А так – хоть прямо сейчас обратно в бой, распевая во всю глотку: «Правь Британия морями…»…

Британским эсминцам пришлось тяжелее. Гораздо. Из дюжины кораблей, вступивших в бой, на волнующейся поверхности Северного моря сейчас оставались лишь восемь. И то, два из них не то, что сражаться, – даже передвигаться самостоятельно не могли. На плаву держались – уже удача. Британцы попробовали было спустить шлюпки и заняться спасением болтающихся на волнах своих и чужих моряков, но деревянные шлюпки жестоко било о железные борта, захлестывало и переворачивало разбушевавшееся море. Командир флагманского крейсера адмирал Уитфорд приказал прекратить спасательные операции: спасать тонущих товарищей, рискуя собственной жизнью, без сомнения, благородно и необходимо; но делать это без всякой надежды на результат и только множить собой число утонувших – глупо и преступно.

Куда скрылись, воспользовавшись темнотой, уцелевшие немцы – было не понятно, и адмирал разделил свою потрепанную боем флотилию. Четыре менее всего поврежденных эсминца во главе с «Харди» он отправил обратно для прикрытия Нарвика, приказав идти на максимально возможных узлах. Двум кораблям, имевшим ход, но сильно поврежденное вооружение, приказал взять на буксир своих полностью обездвиженных собратьев и двигаться к берегу, когда рассветет – определиться со своим местонахождением и следовать в ближайший норвежский порт.

Сам флагман вместе с оставшейся парой эсминцев продолжил путь вдоль скандинавского побережья на юго-запад, в сторону Тронхейма. Британское адмиралтейство получило по радио полный отчет о схватке во тьме и, в свою очередь, сообщило о крупном морском бое возле их побережья самим норвежцам.

Немцы в вечернем морском бою получили не меньше – ощутимо больше. Оба современных линкора в полной мере ощутили на себе мощь английских 15-тидюймовых 871-кг бронебойных снарядов с 200-кг кордита в качестве начинки. У флагманского «Шарнхорста» от прямого попадания полностью вышла из строя носовая башня «Антон»; напрочь снесло носовую систему управления огнем вместе с дальномером; близким подводным взрывом снаряда возле борта разметало тонкий противоторпедный борт, выгнуло и раздвинуло толстые плиты броневой обшивки – образовалась течь, вынудившая задраить заливаемый артиллерийский погреб второй, стоявшей выше, носовой башни «Бруно».

Его почти полностью идентичный близнец, линкор «Гнейзенау», повернутый во время боя в сторону британского крейсера не носом, а вполоборота, в итоге получил заклиненную башню «Бруно»; сильно развороченную в средней части надстройку; повреждения паропровода, гидравлической машины и даже одного из трех гребных валов. Свое слово сказала и разбушевавшаяся стихия: волнами залило башню «Антон» – полностью замкнуло электропроводку – наводить орудия и подавать элеватором наверх из погреба боеприпасы стало невозможно.

Германские линкоры, оставшиеся, по сути, только с кормовыми башнями главного калибра и способные сражаться с противником, только неприлично повернувшись к нему задом, решили ретироваться для ремонта в Фатерлянд, а не идти дальше в Нарвик. В таком состоянии они своим эсминцам уже не подмога, а только лишняя обуза. Из десяти вступивших в бой эсминцев кригсмарине на плаву остались шесть. Четыре самых не поврежденных получили приказ: выйти из боя, на всех парах следовать прежним курсом к Нарвику, где действовать в соответствии с планами «Учений». Остальные два, имевшие значительные повреждения и в артиллерийском вооружении, и в ходовых качествах, должны были потихоньку следовать за ними вдогонку, но ближе к берегу. Чтобы, если следовать не удастся – высадить команды и десант где-нибудь на норвежском побережье и, определившись с собственным месторасположением, двигаться пешим порядком (или на реквизированном транспорте) на соединение со своими, куда будет ближе: в Нарвик или Тронхейм.

Германские эсминцы, и без того более быстрые, двинулись в сторону Нарвика к тому же еще и раньше британских, бесполезно потративших время, пытаясь спасти тонущих товарищей. Прожектора никто из них не включал и две противоборствующих четверки кораблей, не зная друг о друге, понеслись на всех парах в северо-восточном направлении. Расстояние между ними все больше увеличивалось. Два сильно поврежденных «германца», еле плетясь тем же курсом, но поближе к берегу, от внимания британцев благополучно ускользнули.

Как и планировалось, в 4.30 германский посол в Осло раньше времени разбудил норвежского министра иностранных дел и вручил ему ультиматум о капитуляции. На определенное норвежское сопротивление немцы в своих планах рассчитывали и, в отличие от Дании, мирной оккупации даже не предлагали. В отличие от его невезучего датского коллеги, норвежскому послу в этом никто не препятствовал, автомобильной аварии с последующим добиванием монтировками и аутодафе не устраивал – пусть вручает. Еще вчера начавшее готовиться к отпору королевское правительство приняло ультиматум и ничего не ответило – пусть немцы понимают, как хотят. Каждая из сторон, и британцы в том числе, продолжали следовать своим заранее разработанным планам. К югу от Норвегии уже гудели моторами заранее поднятые в ночной воздух густые, как жаждущая крови мошкара, эскадрильи люфтваффе. Бомбардировочные и транспортные.

Но не спали и норвежцы. Когда на столичный аэродром Осло-Форнебю зашли для бомбежки первые «хейнкели» – зенитчики уже заняли свои места согласно боевому расписанию – в черном предрассветном небе забегали, перекрещиваясь, прожекторные лучи и среди еще не успевших открыть над, как считали немцы, мирно дремлющим аэродромом бомболюки самолетов, заклубились темные облачка разрывов. Слегка потерявшие строй бомбовозы все-таки высыпали свой смертоносный груз, но не совсем туда, куда метили. Норвежских самолетов на аэродроме уже не было – они поднялись в воздух, заранее. Большинство переместилось на запасные позиции, а одна эскадрилья устаревших истребителей-бипланов «Гладиаторов» кружила немного севернее (крохотная надежда, что Германия не нападет, еще оставалась, и первыми атаковать самолеты люфтваффе им запретили).

Отбомбившиеся Хе-111 улетели – им на смену появились над аэродромом транспортные Ю-52 и попытались высыпать парашютистов. Вот на такого противника норвежские «Гладиаторы» и набросились отважными коршунами. Вооружение их было довольно слабеньким, хотя и многочисленным: два синхронных фюзеляжных и два подкрыльевых пулемета винтовочного калибра; но и тихоходные, занятые десантированием «юнкерсы» могли отбиваться либо лишь одним турельным пулеметом в верхней части фюзеляжа, либо этот же стрелок мог выставить переносной пулемет снизу.

Два транспортника «Гладиаторам» удалось сбить, еще несколько повредить, остальных просто отогнать. При этом были повреждены и два норвежца, но они сумели вполне благополучно приземлиться прямо на собственном аэродроме. Большинство «юнкерсов» десант все-таки выбросило, но довольно разбросанно по местности. Почти всех егерей-парашютистов, в большинстве своем не успевших вооружиться из контейнеров, перестреляли или переловили, с охотничьим азартом устроив облаву, ждущие их заранее солдаты ландсверна – только вчера мобилизованные резервисты с датскими винтовками Краг-Йоргенсена в руках.

Примерно так же не повезло и парашютным десантам поблизости от Ставангера и Кристиансанна: их тоже частью постреляли, а большей частью, кто вовремя поднял руки, переловили.

А вот парашютистов, выброшенных из транспортных «юнкерсов» в туманном небе к югу от второго по величине в королевстве приморского города Бергена норвежцы поначалу проворонили. Не заметили их высадку. Почти все две сотни профессионально обученных действовать во вражеском тылу десантников из состава двух парашютно-егерских рот собрались вместе на склоне густо поросшего хвойным лесом холма; подобрали грузовые контейнеры; вооружились автоматами, карабинами, пулеметами и, более-менее сориентировавшись, где они находятся, двинулась форсированным маршем для атаки с тыла береговых батарей и порта. Обучались егеря долго и старательно, но в реальном бою им пока еще не участвовать не доводилось.

Немного погодя командующий десантным отрядом майор Родт, выслушав донесение отправленной вперед разведки, обложил авиаторов, доставивших их к месту десантирования; и самого господа Бога, допустившего подобную ситуацию неприличными словами. Доставили и высадили их без потерь (четверо раненых при приземлении и двое, так и не пришедших к месту сбора, – не в счет). Это верно. Никто не спорит. Но ведь не туда!!! Путь к намеченным объектам атаки преграждал глубоко врезавшийся в побережье фьорд. Широкий такой и очень длинный изломанный фьорд. Обходить который кругом займет часов восемь и это, если без полагающегося при таком переходе отдыха… Есть и другой вариант: на берегу фьорда виднеются несколько бревенчатых построек и небольшая деревянная шхуна. Майор Родт разделил свои силы: взвод лейтенанта Финстера послал вниз – захватить шхуну и переправиться на другой берег фьорда, а сам с остальными поспешил в обход. Кому повезет больше – было не известно.

Сначала не повезло отряду Финстера. Точнее, сперва повезло: они без выстрелов захватили цивильных жителей крохотного рыбацкого хутора и под угрозой немедленной расправы заставили рыбаков переправить их на другой берег фьорда, надежно заперев остальных обитателей в глубоких погребах. И переправились они удачно; удачно высадились на пустынном северном берегу; удачно и аккуратно, с одного удара, зарезали больше не нужных рыбаков, чтобы не подняли раньше времени тревогу. Конечно, можно было бы их и связать, но вдруг освободятся? Зачем в таком серьезном деле рисковать? И еще никого не убивавшим егерям, до этого только отрабатывавшим удары учебным ножом на своих товарищах и боевым на подвешенных мешках, очень даже полезно было применить свое умение на практике.

А зарезали они этих рыбаков зря. Но кто ж знал? На северном берегу фьорда, узком и голом возле воды, а дальше густо поросшем лесом и подлеском, их уже ждали. Полсотни только вчера мобилизованных резервистов ландсверна во главе с лейтенантом Сёренсеном. Это были в большинстве своем молодые семейные мужчины, отслужившие короткую срочную службу в разное время и много чего позабывшие, плохо слаженные для общих военных действий. Но! Хорошо развитые физически, уверенные в себе рыбаки, крестьяне и дровосеки, умело обращавшиеся с охотничьими ружьями. По началу германцев планировали взять в плен, как только они высадятся на берег. Но какая-то обыденная, без злости на лицах, как с домашними животными, расправа над земляками, резко изменила план Сёренсена и настроение его ополченцев.

Лейтенант тихо передал по цепочке новый приказ, и на собравшихся вместе на узком скалистом берегу парашютистов-егерей буквально с сотни метров с крутого заросшего склона фьорда обрушилось немедленное свинцовое возмездие. Кроме датских винтовок у ополченцев было и два ручных тоже датских мадсена. Пулеметы расточительно опустошали свои вставленные сверху длинные секторные магазины чуть ли не одной очередью. На перегрев стволов их первые номера, внимания не обращали – их обычно спокойные северные души перегревало возмущение и кровожадное желание мести.

Израсходовавшие множество боевых патронов на стрельбищах егеря-парашютисты, обученные метко стрелять, быстро окапываться, слаженно действовать в составе подразделения, так и не смогли применить в полной мере глубоко вдолбленные в них унтер-офицерами и инструкторами знания и навыки. Окопаться на голой скалистой полоске, даже просто укрыться – невозможно. Стрелять в невидимого за деревьями и кустами, да еще и выше тебя расположенного противника, конечно, можно. А вот попасть в этого самого противника, видя только вспышки из-за толстых стволов или больших камней…

А норвежцы били и били, почти как в тире, спокойно и на выбор. Уцелевшие при первом огненном шквале десантники попадали на узком голом берегу и постарались укрыться хотя бы за телами своих убитых товарищей. Тех, кто пытался добраться до стоящей у берега деревянной шхуны, дырявили в спину сразу несколько пуль. И такие попытки быстро прекратились. В числе первых погиб и лейтенант: распознав в нем командира, отдающего приказы, его взяли на прицел сразу несколько ополченцев. И почти все попали. Сделали доблестные егеря и попытку убежать вдоль берега – не получилось – срезали всех. Хотя и не всех насмерть.

Не задалась немцам и пулеметная стрельба, подразумеваемая основа их боевой мощи. Все три пулеметчика с МГ-34, у кого на плече, у кого поставленный коротким деревянным прикладом на землю, попали по приказу норвежского командира в число первоочередных целей для ополченцев. Первыми их и срезали. Воспользоваться пулеметами попробовали уцелевшие вторые или даже третьи номера расчетов – у двух из трех это даже получилось. Но ненадолго. Пока пулеметчики бешено строчили, быстро расходуя 50-патронные металлические ленты, уложенные в прикрепленные сбоку слегка скошенные рифленые барабаны, по зарослям, находящиеся у них на линии огня ополченцы попрятались за камни и толстые непробиваемые стволы деревьев, а их товарищи, расположившиеся под углом сбоку, вполне удачно с нескольких выстрелов пристрелили и их.

С опозданием, но до егерей дошло, что подхватывать ручной пулемет – гарантированно сокращать свою жизнь. Да и из карабинов по вспышкам из темного леса стрелять – толку чуть, а получить встречную пулю в спину или в свою серо-голубую каску парашютиста (в отличие от обычной пехотной, без полей и козырька) – очень даже можно. Постепенно огонь с немецкой стороны полностью прекратился, выжившие притаились за трупами товарищей и старались не привлекать к себе лишнего внимания. И тогда громкий голос с лесистого склона на слегка исковерканном, но вполне понятном языке Шиллера предложил егерям сдаться. Кто встанет без оружия и с поднятыми руками – останется жить. В плену. На размышление – минута. Если никто не встанет – все тела, лежащие, как на ладони, будут расстреляны. Кто уже убит – пусть даже и повторно. Патронов в избытке – не жалко. И егеря встали. Без оружия и с поднятыми руками.

Основная часть отряда егерей-парашютистов, занятая марш-броском по узкой лесной дорожке вдоль склона холма на другом берегу фьорда, перестрелку, отдававшуюся приглушенным расстоянием эхом, слышала. Среди беспорядочной ружейной какофонии можно было различить, как голос своих машингеверов, так и незнакомые, более медлительные пулеметные очереди. Потом все стихло, и майор Родт понял, что, по всей видимости, на взвод лейтенанта Финстера он может больше не рассчитывать…

Когда в еще темный предрассветный час, почти без опоздания, согласно времени намеченному в плане «Учений на Везере», четыре слегка уже пощипанных боем германских эскадренных миноносца подходили к фьордам, ведущим в порт Нарвика, их неожиданно осветили со стороны берега прожекторами, ухнула пушка, и в кабельтове от носа флагманского корабля вырос белый всплеск разрыва предупредительного снаряда. Флагман в свою очередь осветил уцелевшим в прошлом бою прожектором противника – судя по силуэту, это был тоже эсминец или миноносец, норвежский или британский. На расстоянии мили ближе к берегу. И не один. Таких силуэтов было два.

Все четыре немца, не сбавляя ход, повернули все свои стоявшие в линию орудийные установки (те, что уцелели) и открыли по двум противникам ураганный огонь 127-мм снарядами. Противник стал отвечать, но силы были явно не равны. Раз их уже все равно обнаружили, капитан немецкого флагмана приказал осветить прожектором и море по ходу следования. Испугаться или удивиться перед смертью он уже не успел. Впереди на расстоянии не больше трети мили слегка покачивались на уже успокоившихся к утру волнах массивные утюги двух норвежских броненосцев береговой обороны, которые, по агентурным данным и должны были охранять подходы к Нарвику. Оба броненосца стояли параллельно друг другу, носом к подходящим в кильватерном строю немцам. Огонь их носовых башенных орудий калибром 210-мм с близкого расстояния был страшен и результативен: один попавший в германский флагман 140-кг снаряд разметал рубку вместе с прилегающей частью надстройки и обе, стоящие друг над другом, носовые пушечные установки. Второй аналогичный снаряд рванул близко к борту, выгнув, раздвинув и разорвав, относительно тонкие листы двойной обшивки. В трюм жадным напором ворвалась ледяная вода.

В итоге короткого жестокого боя от снарядов и торпед затонули три германских эсминца; четвертый, шедший последним, сильно поврежденный и подтопленный, вовремя сумел выйти из боя и выброситься на мель возле самого берега. Горные егеря, перевозимые на нем в качестве десанта, и уцелевшие моряки смогли высадиться на негостеприимную скалистую сушу с оружием и углубиться в густо поросшие хвойным лесом, кое-где еще покрытые остатками не растаявшего снега, холмы.

Норвежцы потеряли затонувшим от торпедного попадания один миноносец, имелись повреждения на втором и очень незначительные на броненосцах.

Когда через час, уже при тусклом свете нарождающегося облачного утра, с юго-запада подошли британские эсминцы, делать им уже было нечего, но, связавшись со своим адмиралом, они получили приказ оставаться в районе Нарвика для подкрепления своим присутствием норвежцев. И такое подкрепление хозяевам прибрежных вод скоро понадобилось. К шапочному разбору явились хоронившиеся до поры до времени четыре подводные лодки кригсмарине.

Две из них пришли со стороны моря и, поднявшись на перископную глубину, нацелились на самые лакомые цели – на броненосцы. Первыми немцев услышали акустики на британских кораблях. Все четыре эсминца, предупредив по радио союзников, двинулись на перехват. Поняв, что обнаружены, подводники решили поймать близких синиц, оставив жирных малоповоротливых журавлей на потом: в ближайший эсминец устремились сразу две пенных струи. Эсминец – расстояние еще было приличным – смог увернуться и сам открыл огонь из двух носовых орудий, норовя если и не повредить, то хоть отпугнуть противника, заставить понервничать.

Торпеды, выпущенные второй подлодкой, имели установленную глубину погружения, рассчитанную на низко сидевший броненосец. Но из-за присущего германским торпедам дефекта рулей глубины они нырнули еще ниже и, хоть их белопенный след и устремлялся прямо на второй британский корабль, в итоге совершенно безвредно прошли в полутора метрах под его килем.

Артиллерийский огонь по видневшимся над водой перископам открыли все корабли: и британцы и, средним калибром, норвежские броненосцы. Обеспокоенные близкими разрывами германские подводники предпочли выйти из боя и погрузиться глубже. Но англичане еще не навоевались. Их скорость значительно превышала подводную скорость противника, акустики прекрасно слышали германские винты и электромоторы и скоро британцы оказались неподалеку над немцами. На трех эсминцах, кроме прочего вооружения наличествовали и глубинные бомбы (на четвертом бомбосбрасыватель то же был, но повредился во время вчерашнего вечернего боя, и он уменьшил ход, чтобы не мешать товарищам). И пошла почти безопасная охота. Немцы притаились под водой и выключили электродвигатели, стараясь ничем не шуметь; англичане, двигаясь на малом ходу, сбрасывали бомбы с кормы на предполагаемое место их нахождения. Над темной водой разлаписто и высоко вспучивались белые фонтаны подводных взрывов.

После одного такого вспучивания на поверхность вынесло какие-то тряпки, мусор, широко разлилось еще более черное, чем сама вода, пятно дизельного топлива. Не удовлетворившись таким доказательством гибели врага, эсминец «Харди», вернувшись, сбросил примерно на подозрительное место еще четыре бомбы – и не прогадал. Теперь на поверхность моря вместе с большим воздушным пузырем вынесло гораздо больше доказательств удачного попадания. А первое всплывание мусора с нефтяным пятном, вполне возможно, было хитрой германской мистификацией: когда из торпедного аппарата выплевывается в воду сжатым воздухом всяческое тряпье (вплоть до мундиров), содержание гальюнного бака и несколько галлонов топлива. Израсходовав почти половину боезапаса глубинных бомб, эсминцы успокоились и, оставив на месте предполагаемого погружения тихонько затаившейся в морской глубине второй подлодки врага один караульный корабль, подтянулись к броненосцам.

Вторая пара германских подлодок провела ночь в надводном положении в ближайшем фьорде. Теперь, по-прежнему не погружаясь, она малым ходом осторожно выдвигалась в сторону открытого моря. Проходившие мимо лодки услышали караулившие с неработающими двигателями в начале фьорда норвежские миноносцы. Они внезапно осветили прожекторами выступающие из воды серые рубки и дали залп. Снаряды подняли белые всплески разрывов вокруг – ни один не попал, но немцы, задраили люки и, не сбавляя хода, стали стремительно погружаться. Один из эсминцев выпалил в их направлении из трехтрубного торпедного аппарата. И, к удивлению и радости собственной команды, случайно попал. Одна из трех торпед, оставляя после себя белый пенистый след, угодила прямо в корпус шедшей последней лодки и мощным взрывом развалила его практически пополам. Не спасся никто. Вторая лодка успела уйти на глубину, миноносцы нагнали ее сверху, примерно запеленговали и с кормы закидали бомбами. Бомбы рвались, высоко выбрасывая вверх воду, лодка у акустиков пропала. То ли затонула, то ли просто затаилась. Миноносцы на всякий случай остались караулить поблизости.

Вторая германская группа кораблей в составе тяжелого крейсера «Адмирал Хиппер», четырех эсминцев и нескольких транспортов с горными егерями на борту, посланная, согласно плану «Учений», для захвата Тронхейма (почти в 500-х милях к юго-западу от Нарвика), прибыла к месту назначения заранее, еще вечером 8 апреля, и легла в дрейф у входа в Тронхейм-фьорд. В широкое устье фьорда тесной кильватерной колонной они двинулись еще затемно – в 4 утра. Впереди эсминцы, следом тяжелый крейсер, а за ним транспорты с горными стрелками. Особого сопротивления немцы не ожидали: по агентурным сведениям во фьорде находились пять устаревших, еще времен Великой войны, миноносцев; два таких же стареньких минных заградителя и несколько рыболовных суденышек с несерьезными пушечками на борту. Небольшую тревогу вызывали три батареи береговой обороны на высоких скалистых берегах и крепость «Агденес» на одноименном мысе прямо у входа в устье фьорда. Батареи располагали четырьмя 203-мм, семью 150-мм и пятью 65-мм орудиями, не считая малокалиберного автоматического и пулеметного зенитного прикрытия.

Согласно разработанному плану, немцы должны были до последней возможности прикидываться британцами. И они прикидывались, а норвежцы, до поры до времени, делали вид, что они им верят. Германские корабли шли с не потушенными огнями, на мачтах лживо полоскались на ветру «Юнион Джеки», а на запрос норвежского сигнальщика из «Агденеса», представились английской военной группой, идущей по согласованию с норвежским правительством для защиты Тронхейма от немцев.

Немцы без выстрела миновали береговую крепость (что их обнадежило) и, смело пройдя примерно с полмили, поняли, что что-то в излишней доверчивости норвежцев не так. Передний эсминец на полном ходу налетел на скрытно поставленное этой ночью минное заграждение и быстро захлебнулся широко разверзшимся днищем в высоком белом разрыве якорной мины. Сразу же на берегу включились мощные прожектора и осветили всю германскую вереницу, а береговые батареи открыли убийственный огонь сверху с кинжальной дистанции, метя, в первую очередь, во флагманский крейсер. Немцы, прикидываясь англичанами, заранее пушки в сторону берега не направляли и на первые залпы они моментально ответить не смогли.

«Адмирал Хиппер», пока медленно поворачивались в сторону противника его башни главного калибра, попытался отстреливаться открыто расположенными 105-мм орудиями правого борта, но практически без промаха поражающие его в борт крупнокалиберные бронебойные и фугасные снаряды успели и разметать две спаренные установки вместе с расчетами, и устроить череду пожаров, и нарушить две из трех систем управления огнем, и повредить паровую трубу одного из котлов. Один из норвежских снарядов разворотил боковую броню носовой башни «А» и внутренним взрывом полностью вывел ее из строя; возникший пожар распространился вниз, в артиллерийский погреб, который пришлось срочно затапливать забортной водой. Этой просочившейся через прогнувшиеся переборки водой заодно замкнуло и электрические цепи элеватора подачи боеприпасов второй, выше расположенной носовой башни «Б», в полной мере исключив и ее участие в бою.

Оставшиеся на плаву три эсминца дали полный назад, стремясь затормозить и не входить глубже в явно заминированный фьорд. Шедшему вторым кораблю это не удалось: он хоть и положил руль круто влево, но все-таки ткнулся, двигаясь по инерции, правым бортом в притаившуюся на якоре подводную шипастую смерть. Взрыв – резко вздернутая вверх корма с оголившимися и заревевшими напоследок на воздухе винтами – и все: только с десяток голов среди обломков на крутящейся водоворотом поверхности.

Два эсминца уцелели, они смогли развернуться и пошли обратно, ведя ответный артиллерийский огонь по береговым батареям. Зенитным автоматическим орудиям тяжелого крейсера удалось выбить часть норвежских прожекторов – местами стало темнее. Тем ярче вспыхивали длинные конусы огня на концах пушечных жерл, разрывы снарядов и пожары на кораблях. На норвежских батареях вышли из строя два шестидюймовых орудия; немного медленнее, из-за растущих потерь у комендоров, били и остальные. Слегка ослепшие от темноты, мельтешащих вспышек огня и уже вовсю поднимающегося над водой дыма немецкие наблюдатели проворонили атаку – идущих из глубины фьорда без огней стареньких королевских миноносцев.

Три миноносца, медленно пройдя по известному им безопасному фарватеру собственное минное заграждение, неожиданно вышли на сгрудившуюся немецкую группу с левого борта и с расстояния буквально 2-3-х кабельтовых дали залп из всех своих немногочисленных торпедных аппаратов (всего по два на каждом). Когда с эсминцев и с тяжелого крейсера их заметили, было уже поздно: шесть белопенных подводных следов хищно протянулись в сторону лживых незваных гостей. Германские эсминцы попытались увернуться от несущейся на них смерти; стали быстро разворачивать свои орудия, стреляющие в береговые батареи, навстречу новому противнику; но не успели. С такой короткой дистанции попали в цель четыре торпеды. Получив повреждения, не сопоставимые с плавучестью, оба эсминца довольно быстро пошли ко дну, оставив на спокойной темной глади длинного залива только обломки и не больше сотни барахтающихся моряков и егерей.

105-мм пушки «Адмирала Хиппера», стоящие по левому, неповрежденному борту, успели открыть заградительный огонь, к ним присоединились и одноствольные зенитные автоматы калибром 37- и 20-мм. Потеряли ход и дымно загорелись два подбитых миноносных «норвежца», огрызаться на тяжелый германский крейсер после пуска всех торпед до перезарядки аппаратов они были практически не способны (на борту каждого старичка имелись лишь по две 37-мм револьверных пушки Гочкиса) – только убегать. Но только третьему миноносцу удалось благополучно ускользнуть за спиной у подбитых товарищей – стыдно его экипажу при этом не было. Ни чуть.

Норвежского полку опять прибыло, хоть и немного: из северного ответвления Тронхейм-фьорда, ближе к морскому побережью, позади германских кораблей, вынеслись на максимальных узлах еще два стареньких миноносца. Они атаковали с близкого расстояния почти беззащитные транспорты, груженные сверх меры горными егерями и обычной пехотой. Из-за близости своих кораблей, крейсер не смог пушками образумить наглецов. И миноносцы, удачно выпустив на пару четыре торпеды, смертельно повредили два парохода с десантом; потом круто, как на одном колесе, развернулись и, сопровождаемые встающими вокруг белыми кустами разрывов, безнаказанно виляя из стороны в сторону, убрались восвояси. Крейсеру пришлось удовлетворять свою жажду мести, добивая до конца двух их подраненных товарищей. И он их добил. С береговых фортов продолжали огрызаться уцелевшие орудия. Метко огрызались: тяжелых, хоть и не смертельных ранений у германского флагмана все прибывало.

Оставшись без эсминцев сопровождения и только с одним уцелевшим транспортным пароходом, нагруженным пехотой, капитан «Хиппера» решил пока не прорываться в заминированный фарватер, чтобы не утопить оставшиеся суда. Он приказал отойти задним ходом из зоны огня береговых фортов, спустить на воду шлюпки, наполненные егерями и отправить их на южный берег фьорда для захвата батарей с суши. Но было уже поздно – они не успели. Забрезживший серый рассвет предъявил германским кормовым наблюдателям медленно входящий в устье фьорда из-за мыса Агденес не успевший к началу боя британский линейный крейсер «Ринаун», уже успешно повоевавший вчера вечером и всю ночь спешивший (хоть и не на всех парах) к Тронхейму. За крейсером верными сторожевыми собаками шли два подраненных эсминца.

Пока на «Хиппере» гудели перенапряжением электромоторы, поворачивая кормовые башни главного калибра навстречу большей опасности, «Ринаун» с расстояния меньше мили бахнул ему в корму всеми своими четырьмя 381-мм спаренными орудиями из носовых стоящих одна над другой башен. Результат был предсказуем и ужасен. Для немцев. Четыре огромных 871-кг снаряда ударившие, по меркам морского боя для кораблей такого класса, практически в упор, уничтожили, врезавшись в боковую броню, обе кормовые башни. Вместе с башнями перестал существовать кормовой пункт управления огнем; безнадежно разворотило рулевую машину; разнесло в мелкие клочья самолетный ангар с последующим обширным возгоранием; после взрыва в трюмной топливной цистерне вовсю разгорелся второй пожар; лопнула часть паропроводов, и вышла из строя почти половина котлов. «Адмирал Хиппер» становился все более беспомощным и «беззубым». Его попытавшиеся, было, ответить кормовые зенитные орудия были моментально задавлены английскими 102-мм строенными и одиночными пушечными установками.

В довершение оба британских эсминца резко добавили обороты, обошли свой флагман с левого борта и торпедными залпами ударили и по медленно идущему к берегу для спуска шлюпок последнему транспорту, и по вовсю разгоревшемуся тяжелому крейсеру. Транспорт не разломился, но от двух многометровых пробоин ближе к корме резко задрал нос, скатывая с все более встающей на дыбы палубы вниз и людей, и штабеля грузов и, в конце концов, полностью скрылся под водой. Тяжелый германский крейсер продержался на плаву немного дольше, команда даже начала спускать на воду немногочисленные уцелевшие шлюпки. Но внезапно он крутнулся вокруг продольной оси, подминая под себя и шлюпки, и спасающуюся команду с пехотой вместе, и замер на какое-то время вверх килем. Незаметно рассвело. Апрельское солнце, слегка привставшее над землей где-то там, на востоке, еще не показывалось сквозь затянувшие небо кудрявые грязные облака, но видимость над морем битвы вполне прояснилась. И крупнокалиберные уцелевшие пушки береговых фортов, и башни «Ринауна» в упор добили «немца» в бесстыдно выставленное на всеобщее обозрение красное от свинцового сурика, обычно скрытое от чужих глаз под водой, брюхо…

Третья группа германских кораблей, нацеленная на еще более к юго-западу вдоль побережья расположенный город Берген состояла из двух легких крейсеров: «Кельна» и «Кенигсберга»; артиллерийского учебного судна «Карл Петерс»; пары миноносцев; семи торпедных катеров и пяти транспортов с десантом. Пехота перевозилась не только на транспортах – ею были битком заполнены и боевые корабли: на одних только крейсерах находилось по шесть-семь сотен «пассажиров» в полной боевой экипировке. Всего к высадке в Бергене готовились 1900 человек.

Меньшую, по сравнению с более северными первыми двумя группами кораблей, ударную мощь ей обещали компенсировать авиационной поддержкой. До Бергена, в отличие от Нарвика и Тронхейма, люфтваффе ненадолго доставало и со своих аэродромов – захвата датских ждать было не обязательно. Еще до подхода кораблей был скинут парашютный десант под командованием майора Родта для захвата с тыла береговых батарей. На кораблях не знали, что авиаторы в темноте промахнулись, и бравые егеря-парашютисты, обвешанные оружием и боеприпасами, уже лишившиеся одного своего взвода, разбитого и плененного норвежскими ополченцами, совершают марш-бросок вдоль фьорда еще очень далеко от береговых фортов и на их помощь рассчитывать не приходится.

Берген, являвшийся центром 2-го военно-морского округа, имел мощную береговую оборону: три хорошо укрепленных в скалах форта с тремя 240-мм, шестью 210-мм и тремя 150-мм орудиями, не считая более мелких калибров. Имелось и зенитное прикрытие, и даже хорошо замаскированные торпедные батареи.

И вчера, и ночью в разветвленные фьорды Бергена стягивались из близлежащих менее значимых портов королевские миноносцы, минные заградители, сторожевые корабли, тральщики и подводные лодки. Проведенная тихая мобилизация пополнила гарнизоны и береговых батарей, и собственно города, пусть и не до полного списочного состава, но весьма значительно.

На всех парах спешила к Бергену из Скапа-Флоу британская эскадра под руководством вице-адмирала Лейтона. Мощная эскадра: четыре крейсера и семь эсминцев.

В 5.15 третья германская группа кораблей пошла на штурм Бергена. Они шли, как и предписывал им план операции, под британскими флагами и с не потушенными огнями. Всё в надежде обмануть. Новоявленные, можно сказать, германские волки в британских овечьих шкурах.

Норвежцы и в Бергене на обман не повелись. Они позволили германской колонне полностью втянуться в фьорд под огонь всех своих береговых батарей. Развитие событий с небольшими изменениями напоминало разгром у Тронхейма. Тот же ожидаемый подрыв передового германского миноносца на свежепоставленном минном заграждении; массированный, при хорошо подсвеченных прожекторами целях, фланговый удар береговых фортов, еще более действенный благодаря более крупным калибрам; минные атаки норвежских миноносцев и подводных лодок и оглушительным финальным аккордом – подход британской эскадры.

Отличия были лишь в применении обеими сторонами (германской и норвежской) авиации. Люфтваффе, которое должно было компенсировать малочисленность германской корабельной артиллерии, помогло очень скромно: всего четыре бомбардировщика Хе-111 с двух заходов высыпали свой груз на хорошо укрывшиеся в скалах батареи береговой обороны. Помогли они своим морякам мало: от сброшенных из бомболюков восьми тонн 250-килограммовых бомб погибли и получили ранения меньше десятка комендоров; пушки, кроме незначащих царапин и сколов, не пострадали вовсе.

Правда, еще слабее выступили в бою норвежские авиаторы. На штурмовку вражеского каравана еще затемно прилетела четверка устаревших гидропланов (германского же производства) Хе-115-А-2, могущих выступать и в роли торпедоносцев, но в этот раз вооруженных тремя подвешенными 250-килограммовыми бомбами каждый. Все бомбы легли мимо целей, вполне хорошо обозначенных и прожекторами, и вспышками собственных орудий. Королевских пилотов обрадовало лишь одно: германские зенитчики отличились меткостью не большей, чем они сами. Потерь гидропланы не имели.

Немного больше из-за действий немецких торпедных катеров погибло кораблей норвежских, и даже пошел на дно один британский эсминец. Но, в итоге, совместными усилиями обоих королевств, третья германская группа разделила печальную судьбу первых двух.

Немцам удалось разрозненно высадить на скалистый берег лишь два отряда горных егерей, но все они, в конце концов, были окружены регулярными войсками и местными ополченцами ландсверна, знающими все тропки, перевалы и ущелья в запутанном нагромождении прибрежных скал и заросших лесом береговых холмов. Кто из егерей не погиб в перестрелке – рано или поздно был вынужден сдаться.

Четвертая группа, нацеленная сразу на два южных норвежских города: военно-морскую базу Кристиансан и Арендаль; была еще слабее. На данных направлениях германский генштаб ожидал еще меньшее сопротивление и направил туда лишь легкий крейсер «Карлсруэ» (близнеца погибших в третьей группе «Кельна» и «Кенигсберга»), три миноносца, семь торпедных катеров и пять транспортов. На всех вместе взятых кораблях перевозились десантом 1900 пехотинцев.

Один из эсминцев, перевозивший эскадрон самокатчиков (велосипедистов), отделился от группы, не известив своего флагмана, еще ночью и проследовал к Арендалю, который утром ему следовало занять. Остальные корабли еще затемно собрались, потушив огни, у входа в Кристианн-фьорд. Ждали назначенного для штурма предрассветного часа.

Укрепрайон Кристиансанна, как и прочие морские порты, еще вчера начал готовить к отражению предполагаемой германской атаки свои довольно внушительные силы. Фортов береговой обороны перед ним было два: один на острове Оддерё, а второй ближе к порту, на скалистом берегу фьорда. Вооружены обе группы батарей были вполне серьезно: дюжиной орудий калибром 240-, 210- и 150-мм. И это, не считая зенитного прикрытия. В близлежащих фьордах несли морскую службу два относительно современных норвежских эсминца, три более стареньких миноносца, две малых подводных лодки и четыре сторожевика. Было чем защищаться.

Ожидали и британскую флотилию, шедшую на помощь столице королевства, должную пройти мимо и, в случае серьезной надобности, помочь.

Командующий германским крейсером капитан 1-го ранга Риве, он же командир всей четвертой группы, из-за плотно укутавшего все вокруг тумана с видимостью не более двух кабельтовых отложил начало штурма. Во фьорд корабли потянулись позже, когда по всему норвежскому побережью уже гремели, а кое-где уже и поражением кригсмарине закончились, морские бои. Но, не смотря на это, четвертая группа тоже попыталась упрямо представиться британцами. Не получилось и у них. Комендоры острова Оддерё, не удержавшись, открыли огонь раньше времени, когда германцы еще не успели ни дойти до минного заграждения, ни попасть в зону поражения второго, берегового, форта.

Фарватер, по которому двигались немцы, был довольно узок – повернуться бортом и маневрировать им было негде. Совершенно. Батареи островной крепости били сверху, с полутора миль. Шедший впереди крейсер мог отвечать только одной носовой трехорудийной башней шестидюймового калибра. Но не успел. Его накрыло первым же залпом из 210-мм пушек и 240-мм гаубиц: носовую башню взрывом снаряда, пробившего тонкую крышу, разворотило напрочь; досталось передней надстройке и вышке с центром управления огнем; разбило одну из турбин; во многих внутренних помещениях от взрывов глубоко проникших снарядов начались пожары. Потерявший всякую возможность сопротивляться легкий крейсер выпустил густую дымовую завесу, дал задний ход и запоздало вызвал авиацию.

Миноносцы и торпедные катера без поддержки флагмана сами в атаку идти не рискнули – все ждали орлов Геринга. Дождались. Прилетевшая эскадрилья из семи Хе-111 полностью опростала смертоносное содержимое своих бомбоотсеков над островной крепостью – форт густо заволокло дымом и пылью, сквозь серые и черные клубы высоко пробивались языки рыжего пламени. Основательно поврежденный крейсер решил самолично во фьорд не идти, а развернувшись кормой, поддержать свои корабли артогнем из двух оставшихся башен.

С расстояния трех миль «Карлсруэ» открыл по норвежскому форту стрельбу из шести (по три в башне) кормовых шестидюймовых орудий. Батареи Оддерё молчали. Над скалистым островом поднимался к равнодушным небесам жалобно клубящийся дым. Тогда вперед, на захват форта, пошли торпедные катера с десантом. За ними, приготовив к стрельбе орудийные установки, гуськом двинулась пара миноносцев. Транспортные корабли оставались на месте, на всякий случай держась на безопасном расстоянии от могущих (кто его знает?) снова ожить вражеских пушек.

И, подпустив десант поближе, пушки береговой обороны действительно ожили. Бомбардировка только незначительно проредила личный состав и уничтожила несколько не влияющих на боеспособность строений, продолжающих чадно дымить, тем самым даже слегка маскируя их месторасположение. Береговые шестидюймовки и зенитные автоматические «бофорсы» ударили сверху по скоростным торпедным катерам, перегруженным чуть ли не выше ватерлинии десантом горных егерей. 210-мм пушки выбрали себе цели покрупнее: два близко идущих друг к другу миноносца. А самый мощный калибр, 240-мм гаубицы, опять принялись посылать снаряды в сторону крейсера.

От прямых попаданий почти сразу пошли на дно два торпедных катера. Задрейфовал, полностью потеряв ход, объятый пламенем, первый миноносец. Видя все ближе к нему встающие высокие пенные всплески подводных разрывов 160-кг гаубичных снарядов, способных, сверзившись по крутой навесной траектории, глубоко пробить его через тонко бронированные палубы, стал удаляться дальше от устья фьорда «Карлсруэ». Дал «полный назад», стремясь поскорее уйти из-под огня, второй, уцелевший, миноносец. И это ему удалось. Но недалеко. Неподалеку от устья фьорда всплыла на перископную глубину королевская подводная лодка. Ее первый раз участвующий в реальном сражении капитан сперва осторожничал, и, пока немцы атаковали, свое близкое присутствие скромно утаивал. Но стукнуть по в панике отступающему врагу – это же совсем другое дело. Почему бы и нет? Залп из двух носовых аппаратов почти в упор, с трех кабельтовых, – двойное попадание – миноносец, которому вполне хватило бы и одной торпеды, ушел под воду еще раньше своего подбитого снарядами дымно пылающего собрата.

А расхрабрившаяся своей первой победой норвежская подлодка пошла в сторону уже явно поврежденного (капитан это видел) крейсера, в надежде сорвать еще больший приз. К ней, тоже идя под перископом, присоединилась и вторая, не менее скромно прятавшаяся неподалеку под слоем воды товарка. А пять уцелевших в атаке германских торпедных катеров, даже потеряв поддержку миноносцев, тем не менее, храбро решили не отступать. Они, лавируя на большой, несмотря на значительный перегруз десантом, скорости, смогли приблизиться к скалистому берегу острова и высадить своих слегка замученных морской качкой до зубов вооруженных пассажиров. Облегченные скоростные катера зигзагом рванули обратно, в надежде принять очередную партию десанта с транспортных кораблей. Островная батарея безрезультатно била им вдогонку, но каждый раз промахивалась.

Убедившись, что форт Оддерё все еще жив, с крейсера снова запросили помощи у люфтваффе. Лишь после торпедных взрывов, жадно и быстро поглотивших второй миноносец, наблюдатели на крейсере заметили неподалеку от устья фьорда лодочный перископ. Сначала один, а затем и второй. Перископы медленно пошли к ним на сближение. Поврежденный крейсер дал «полный вперед», но его «полный» после полученных ран уже был далеко не полным. Он не мог оторваться от неумолимо идущих следом подводных лодок. По лодкам, обозначенным только перископами, открыли огонь открыто стоящая на корме крейсера спаренная установка 88-мм зениток и малокалиберные автоматы. Толку от этого не было ни малейшего. Рвущиеся на небольшой глубине снаряды, даже упав близко, никакого ощутимого вреда подводникам принести так и не могли. Разве что, напугать.

Одна из лодок, уже имевшая на своем счету потопленный миноносец, приблизилась к еле ворочающемуся на поверхности моря крейсеру со стороны правого борта на четыре кабельтовых и отстрелялась по нему двумя оставшимися торпедами. И попала. Удачно попала. Крейсер стал так быстро крениться на пробитый борт, что вторая подлодка даже не стала его атаковать, а направилась в сторону плотно набитых пехотой транспортов.

Транспорты, не желая быть следующими мишенями, принялись разворачиваться, чтобы уйти прочь от берега. Успели не все. Обе норвежские подлодки всплыли на поверхность, переключились с электромоторов на дизели и хищно ринулись вдогонку. Догнали. С транспортов открыли нервный огонь установленные там 20-мм зенитные автоматы – пришлось опять опускаться и идти под перископами. Вторая лодка, имевшая на борту полный запас торпед, поочередно атаковала два парохода, выделив по две торпеды на каждый. Для полной гарантии. Вконец расхрабрившийся капитан первой с пустыми торпедными аппаратами неожиданно сам для себя и для команды решился на подводный таран. Наверное, несмотря на внешнюю флегматичность, в нем таки взыграла кровь предков-викингов. Узкий крепкий форштевень, ударив в борт, без особого труда пропорол тонкую обшивку бывшего торгового судна и глубоко застрял в ней. Здоровенную подводную пробоину поначалу не заливало, расширяющийся к центру корпус лодки послужил ей хорошей пробкой.

Экипаж подводников сам пережил несколько неприятных минут, пока дав полный назад, лодка, наконец, не вырвалась из цепких германских объятий обратно. Сами герои отделались сравнительно легко: немного разошлись несколько сварных швов, но течь была допустимой, помпы вполне справлялись; синяки-ссадины у не удержавшегося на ногах экипажа были вообще не в счет. Три германских транспорта из пяти с разной скоростью погружались под воду.

По запросу, посланному еще крейсером, опять прилетели бомбардировщики. Уже двумя эскадрильями, чтобы наверняка сравнять батареи Оддерё с землей. Но, ни крейсер, ни миноносцы, из-под воды не могли связаться с ними по рации, а на уцелевших транспортах капитаны не владели всей информацией. «Хейнкели», легли на боевой курс и в несколько заходов массированно отбомбились по острову. Взрывы ложились довольно широко. Батареи и пространство вокруг заволокло клубящимся дымом вперемешку с пылью и каменной крошкой. Что-то горело, больше, чем в прошлый налет. Но королевский гарнизон пребывал в скальных и бетонных укрытиях, большинство из которых выдержало бомбардировку, а высадившиеся на остров для их атаки горные егеря – нет… Много их полегло от дружественной бомбежки… Еще и один Хе-111 рухнул в море, а второй, сильно дымя правым мотором, натужно потянул обратно, высыпав остаток бомб не на остров, а просто в воду залива.

Торпедные катера приблизились к трем оставшимся транспортам и стали по радио решать, что им делать. Так получилось, что все морское командование и штаб пехотного десанта погибли, пойдя на дно вместе с крейсером. В большинстве своем погибли и пошедшие в первой волне десанта горные егеря. На транспортах остались только обычные стрелковые подразделения, еще не воевавшие и недостаточно обученные. Подавила ли авиация островной форт – было неизвестно, захватили ли его горные егеря – большой вопрос; бороться с ним было нечем, разве что, опять высаживать десант на берег. А дальше по фьорду, пряталась в скалах еще не вступавшая в бой вторая вражеская батарея…

Здесь к берегу не прорваться, решил принявший на себя командование оставшимся десантом майор Зонненберг и приказал всем кораблям идти в сторону Арендаля, где, как сообщил по радио капитан отделившегося туда еще ночью миноносца Хенне, ему удалось совершенно без потерь высадить прямо в порту роту самокатчиков и спокойно занять этот небольшой город. По пути к новому месту высадки смелой торпедной атакой норвежских эсминцев было потоплено еще два транспортника и присоединившийся к группе танкер из первого эшелона. Германские торпедные катера, утопив один, сумели отогнать слишком расхрабрившиеся королевские эсминцы, заставив их ретироваться в прибрежные фьорды.

Оставшийся пароход с уже изрядно перепуганной пехотой на борту к самому пирсу Арендаля из-за большой осадки подойти не мог. Он стал на якорь у входа в фьорд и успел с помощью торпедных катеров и своих шлюпок выгрузить на причал немногим больше роты пехоты. И все: опять вернувшиеся в отсутствие германских катеров-торпедоносцев королевские эсминцы, усиленные в этот раз и миноносцами, и сторожевиками, пустили на дно и сам транспорт, и запертые в узком фьорде, не способные в достаточной мере маневрировать катера. Получив злополучную торпеду, утонул у самого пирса даже германский миноносец, первым захвативший Арендаль, правда, его команда почти вся успела сойти на берег.

Пятая, основная, группа германских кораблей, должная захватить столицу королевства, Осло, погибла, еще даже не миновав датских проливов. Погибла от датчан, даже не увидев берега Норвегии.

Больше всех повезло шестой группе, нацеленной на небольшой порт Эгерсунн. Самой малочисленной и слабой. В группе не было ни одного крейсера для огневой поддержки – только четыре тральщика (вооруженных двумя 105-мм пушками и тремя зенитными 20-мм автоматами каждый), перевозившие самокатный эскадрон разведывательного батальона. Возможно, как раз поэтому им и повезло: норвежцы просто не предполагали, что этот невзрачный порт заинтересует Германию, и не имели здесь достаточной охраны. Ни одной береговой пушки – один только миноносец у входа в гавань. Но германский генштаб невзрачным приморским городком заинтересовался: именно в Эгерсунне находилась телефонная и телеграфная станции, откуда по подводному кабелю шло общение с Великобританией. Видно, не знакомы были в Норвежском королевстве с трудами товарища Ленина, настоятельно рекомендовавшего при захвате власти (какая разница, революция или интервенция?) в числе первоочередных объектов брать телеграф и телефон…

Единственный норвежский миноносец немцы взяли бескровным абордажем. Норвежские наблюдатели спутали силуэт германского тральщика с собственным королевским эсминцем новейшей конструкции. Немцы на запрос сигнальщика по-норвежски назвались именем одного такого эсминца и даже попросили принять швартовы. На миноносце швартовы приняли и вслед за ними на палубу хлынули вооруженные германские десантники. Не раздалось даже ни одного выстрела. Полторы сотни десантников, совершенно не встречая сопротивления, заняли Эгерсун, разоружив слабенький малочисленный гарнизон и полицию. Проводная связь с Туманным Альбионом была разорвана…

Несмотря на отсутствие сообщений от парашютного десанта, к столичному аэродрому Осло-Форнебю приближалась вторая волна самолетов люфтваффе. Первыми шла эскадрилья двухмоторных истребителей Ме-110, за ними, с отрывом в 10 минут, полсотни транспортных Ю-52 с посадочным десантом на борту. Парашютов десантники не имели – «юнкерсам» надлежало приземлиться прямо на столичную взлетно-посадочную полосу. Приземлиться на этот же аэродром, без вариантов, должны были и истребители поддержки – у них просто не оставалось горючего на обратный путь.

Еще на подлете двухмоторные «мессершмитты» были атакованы семеркой норвежских «Гладиаторов». После скоротечной «собачьей свалки» рухнули три немецких истребителя; королевские ВВС потеряли пять самолетов, два уцелевших, полностью израсходовав боекомплект, ушли на дозаправку. Из оставшихся пяти Ме-110, большинство получило разной степени повреждения, тем не менее, они предприняли порученную им штурмовку аэродрома, ведя огонь из пушек и пулеметов. С земли массированно отвечали зенитчики, сдернув с неба еще две машины.

Когда на подлете показались тесно идущие эскадрильи медлительных транспортных самолетов, истребители, жадно высасывающие буквально последние капли горючего из баков, первыми пошли на посадку, продолжая давить огнем защитников аэродрома. Для большинства «мессершмиттов» посадка прошла неудачно: один самолет с дымящимся правым крыльевым двигателем разбился, слетев с полосы в бок, еще два, подстреленные зенитчиками и пехотинцами, загорелись уже на земле. Оставшаяся пара, вполне удачно приземлившись, съехала с края бетонной посадочной полосы и поливала норвежцев из пулеметов, пока не закончились патроны.

Когда на посадку стали заходить транспортные «юнкерсы» – к защитникам аэродрома подоспела подмога: две роты драгун в конном строю и две батареи 75-мм французских пушек Шнейдера на конной тяге. Пушки были старенькие, еще с прошлой войны, с однобрусным лафетом, переставлявшимся для горизонтальной наводки вручную, но скорострельные и довольно надежные.

Драгуны спешились, расчеты сняли пушки с передков – началось планомерное избиение десанта. Косматые разрывы трехдюймовых осколочных гранат густо вырастали прямо на бетонной взлетно-посадочной полосе, кроша приземляющиеся самолеты. Самолеты взрывались, спотыкались на подламывающихся шасси, съезжали вбок. На полосе образовалась пылающая и взрывающаяся каша, из которой, пригнувшись, выбегали или с трудом выползали уцелевшие в рукотворном аду десантники. По разбегающимся немцам, слабо оказывающим сопротивление, били винтовки и пулеметы драгун, защитников аэродрома и ополченцев ландсверна.

Зенитчики больше вверх не стреляли, они опустили раскалившиеся стволы пушек и пулеметов вниз, и тоже били прямой наводкой по многочисленным наземным целям. А немцы, как те мышки, что «плакали и кололись, но упрямо продолжали жрать кактус», все шли и шли на посадку в огненную неразбериху, в надежде как-то вырулить, объезжая невезучих подбитых соратников и все-таки высадить на землю десант. И нескольким экипажам неприхотливых и надежных транспортных машин сконструированных и построенных с высоким германским качеством, это удалось: скрываясь в косматом дыму горящих сородичей, они успешно лавировали, сбрасывая скорость, и успевали затормозить, съехав с бетонной полосы и ни во что не врезавшись. Через норвежские заслоны с территории затянутого жирным клубящимся дымом аэродрома сумели просочиться меньше сотни германских солдат. Атаковать с такими силами Осло – было смешно, пришлось им уходить в леса и скрываться до скорого прихода, как они надеялись, своих более успешных товарищей.

6. Затянувшиеся «Учения».

Уже к полудню 9 апреля в германском генштабе окончательно поняли, что «Учения на Везере», с такой тщательностью разработанные и подготовленные, провалились. Довольно глубоко провалились. Если сказать честно, то полностью. Не получился бескровный захват Дании, по какой-то причине, несмотря на агентурные сведения и мнение аналитиков, упрямо отказавшейся мирно оккупироваться. Отбилась (правда, в значительной мере благодаря британскому флоту и случайной помощи датчан) слабенькая Норвегия (не считая нескольких разрозненных малочисленных еще не переловленных десантов егерей и обычных пехотинцев). Да, с большим скрипом, медленно, сражаясь чуть ли не на каждом километре, еще продолжали двигаться в северном направлении по Ютландии постепенно тающие части 170-й пехотной дивизии (полностью выбившись из намеченного графика); но попали в окружение и бесполезно топчутся на месте уцелевшие подразделения соседней с ними 11-й стрелковой бригады. Почти не потеряли боеспособности части люфтваффе. И господство в воздухе остается за ними (но лишь, куда они могут достать – большая часть Норвегии по-прежнему за пределами их радиуса действия).

Не удалось захватить ни единого аэродрома: их везде ждали, и проклятые скандинавы обеих стран, должные под утро еще мирно почивать в своих казармах, сами подло атаковали парашютные и посадочные десанты. На северном побережье Германии готовы к боевым действиям еще две полнокровные пехотные дивизии. Но как их переправить? Военно-морского флота у Германии, можно сказать, больше нет!!! За исключением немногочисленных надводных кораблей, рейдирующих сейчас в Атлантике. Правда, осталось большое количество подводных лодок. Что, прикажете на них десант переправлять? В час по чайной ложке? Или оставшиеся торговые и пассажирские пароходы использовать? И сколько из них без боевого прикрытия дойдут невредимыми до нужных портов? Не говоря уже о трудности штурма изготовившихся к обороне побережий силами лишь пехоты без корабельной артиллерийской поддержки. Да и фактор внезапности уже утерян напрочь. Всполошились скандинавы, мобилизацию проводят, войска развертывают. Быстренько на английскую помощь согласились – а те и рады стараться – шлют…

А как хорошо все планировалось… Странно как-то получилось. Очень похоже на предательство. Хоть и готовились «Учения» в большом секрете, а, видно, информация наружу все-таки просочилась. Предупредили скандинавов заранее. И прогермански настроенных своих подданных, особенно армейских, они на день раньше арестовали, и многочисленных германских «туристов» обезвредили, и мягкий характером король датский как-то странно заболел, и германский посол в Копенгагене очень «вовремя» в безлюдном ночью городе в автомобильной аварии погиб… Не бывает так много совпадений сразу.

Шпион в генштабе? Или целая группа? Прекратить операцию? Может, еще и извиниться перед братьями-арийцами? Дескать, ошибочка у нас, господа скандинавы получилось. Это совсем не то, что вы подумали. Никто вас атаковать и не собирался – туристы к вам в гости плыли, летели и на броне ехали. А вы не разобравшись – бац! их взяли и насмерть погубили. А они вообще-то с исключительно мирными намерениями к вам в гости собирались. Только во имя всеобщего благоденствия в Европе, а потом и во всем мире. А то, что были они с оружием, – так это ведь исключительно, чтобы вас от агрессивных негодяев-британцев защитить…

И дальше наступать теперь не очень понятно как, разве что, продолжать захватывать полуостров Ютландию, единственную сухопутную часть Дании. Ну, и бомбить можно. Сравнивать с землей, стирать в пыль и мелкую крошку скандинавские города, в первую очередь – датские. Пусть узнают, эти чертовы потомки разбойников-викингов (а мы их, по наивности, тоже арийцами считали, можно сказать, своими северными братьями), как сопротивляться великой Германии. Так узнают, чтобы другим неповадно было.

Надрывно загудели над Данией и южной Норвегией грозные, в полнеба, безжалостные тучи бомбовозов, и посыпались на практически незащищенные города многие и многие тонны и десятки тонн бомб. Перестали грузиться на пароходы в германских портах Штеттине и Любеке части и подразделения 198-й и 214-й пехотных дивизий, должных вторым эшелоном переправиться на датские острова. Заопасались в генштабе, что при таком невыгодном раскладе сил на море, и они скорее всего на корм рыбам отправятся. Двинулись эти полнокровные, но еще не воевавшие дивизии своим ходом по родным асфальтированным шоссе на помощь к товарищам, непредвиденно забуксовавшим в наступлении на вытянутом к северу датском полуострове. А следом, уже на подмогу им, железнодорожными эшелонами двинулась к взломанной датской границе танковая дивизия вермахта, готовящаяся через месяц ворваться во Францию через Бельгию, и вот теперь, вынужденная тратить свои драгоценные силы и материальные ресурсы на какое-то несерьезное маленькое королевство.

Не захотели по-хорошему – раскатаем в тонкий блин неумолимым бронированным катком, растерзаем в кровавые ошметки огнем, железом и свинцом глупых скандинавов, посмевших сопротивляться непреклонной воле фюрера германского народа. Польшу, с ее гораздо более многочисленной армией разнесли буквально за месяц в пух и прах (правда, немного в этом Советы помогли, но и без них бы справились). Так что, с горсткой этих ненормальных, флегматичных в своей массе, недоарийцев не справимся? У них и армии на два порядка малочисленнее, и вооружение устаревшее, и авиации практически уже нет. Та, что была, почти вся погибла, хоть и проредив капельку доблестное люфтваффе. Но для люфтваффе эти потери – ерунда не значащая. Они еще и воевать серьезно не начинали. А скандинавам свои сбитые самолеты и своих погибших пилотов заменить, как ни крути, – нечем и некем.

Операция должна быть продолжена и закончена уверенной победой, никуда не денешься. И без шведской руды Рейху тяжко придется, и нельзя прочей Европе свою слабину показывать – а то еще бояться перестанут.

Совершенно неожиданному развитию событий в первый день «Учений на Везере» чрезвычайно обрадовались в Туманном Альбионе. Еще бы: и немцы неожиданно очень больно по зазнавшемуся после быстрого разгрома Польши носу получили; и прекрасный повод самим, по просьбе хозяев, занять до этого негостеприимные норвежские порты; и, как-никак, неожиданно союзников приобрели, долго и наивно желавших быть нейтральными в уже начавшейся общеевропейской войне, хотя пока и довольно вяло протекающей. А вот дудки! Как там в Евангелие от Матфея говорится? «Кто не со Мной, тот против Меня». Вот скандинавам волей-неволей и пришлось определиться, на чьей они стороне. Правильно определились.

Улыбались, скидывая нервное напряжение, и мысленно готовили дырочки для новых орденов и эмалевых знаков различия непосредственные разработчики неожиданного для Гитлера и остальной Европы «скандинавского чуда» из иностранного отдела НКВД. Хорошо поработали. И они, и внедренные агенты на местах, и завербованные иностранные господа-товарищи.

Довольным котом щурился у себя в кабинете, раскуривая трубку набитую табаком из разорванных папирос «Герцеговина Флор», Иосиф Виссарионович, читая в полдень подробный доклад о досадной неудаче, неожиданно постигшей германского союзника, дорогого и многоуважаемого Адольфа Алоизовича.

Обнимались, целовались и даже раздавили на троих бутылочку армянского коньяка прямо посреди рабочего дня супружеская чета Максимовых-Нефедовых и их непосредственный начальник Михаил Куедва. Алексей вкратце рассказал Клаве, о захвате Дании и Норвегии в его реальности, а Михаил осветил секретные сведения, уже просочившиеся оттуда по разным каналам о ситуации нынешней. Небо и земля!

Занятый своими будничными делами советский народ только на другой день узнал из газет и радионовостей, как не особо значащие, второстепенные, сведения о каких-то непонятных столкновениях в далеких северных королевствах. То ли близкие нам национал-социалистические друзья-немцы на буржуйскую Скандинавию совершенно справедливо, для их же пользы напали; то ли империалистическая Англия преступно потопила мирно проплывающие у берегов Норвегии германские торговые пароходы; то ли сами потомки викингов что-то не так поняли в дружелюбном немецком поведении… Нас, советский народ, это совершенно не касается. Мы спокойно и с всеобщим энтузиазмом учимся, работаем и назло всемирному империализму строим и развиваем социализм дальше.

В советской прессе не публиковались фотографии с места малозначимых, с точки зрения официальной пропаганды, событий. А вот в западной прессе, не только отвели под ничем не прикрытую германскую агрессию первые полосы, но и опубликовали жуткие снимки разбомбленных люфтваффе мирных городов, дали фотографии убитых горем выживших жителей, потерявших своих близких. Все газеты обошел очень удачный, берущий за душу, снимок, на котором обезумевшая молодая мать в разорванной обгоревшей одежде одной рукой прижимает к себе мертвого окровавленного мальчонку; а другой, сжатой в крепкий кулак, грозит задымленному небу.

Европа возмутилась непривычной и ненужной жестокостью над мирным населением (испанская Герника, славянская Варшава уже как-то подзабылись). Возмутились не только страны, уже находящиеся в состоянии войны с Германией, но и нейтральные. Особенно северные, соседи безвинно пострадавших королевств. В Швеции и Финляндии правительства на официальном уровне пока отмалчивались, но общественное мнение, искусно кем-то направляемое в нужное русло, однозначно стало на сторону братских скандинавов. В газетах запестрели призывы отмстить неразумным германцам. Без официально проявленного одобрения правительства, но и без запретов, в этих странах начали формироваться бригады добровольцев, для помощи пострадавшим соседям. Возникли фонды, собирающие средства, как для пострадавших жителей, так и на создание и оснащение интербригад.

Развернувшиеся по мобилизационным планам сухопутные войска Норвегии самостоятельно выловили или уничтожили практически все германские десанты, просочившиеся по воздуху или по морю на ее территорию. Но, несмотря на это, королевство не смогло отказать настойчивой просьбе англичан о допуске их вооруженных сил на свою глубоко изрезанную фьордами гористую территорию в качестве союзника. Союзникам полностью открыли морские порты; с удовольствием разрешили расположить зенитные дивизионы для прикрытия важных центров, особенно, Осло; предоставили все военные и гражданские аэродромы для их боевой авиации.

Буквально за один день разобрались с германскими транспортными пароходами первого эшелона которые по плану «Учений» заранее подвезли к норвежскому побережью тяжелое вооружение для пехотных частей, боеприпасы для пехоты и кораблей, крайне необходимое топливо и прочее, прочее, прочее… Внезапно оказавшись без защиты потопленных кораблей кригсмарине в норвежских или даже в нейтральных водах, эти пароходы, кто не успел вовремя скрыться, пускались на дно или, смиренно приняв на борт досмотровую партию с британского либо норвежского судна, шли разгружаться в ближайший порт.

Гораздо тяжелее, чем норвежцам, пришлось датчанам. Их и бомбили на порядок сильнее, особенно города, и на полуострове их сухопутные войска, медленно откатываясь, с большим трудом сдерживали все возрастающее давление вермахта, настойчиво вводящего в бой все новые и новые прибывающие на фронт подкрепления.

Но северные соседи мужественных датчан не бросили. Первыми им на помощь уже в ночь с 9 на 10 апреля переправились на своих торговых и пассажирских судах через пролив Скагеррак норвежские драгунские и пехотные части с артиллерией на конной тяге. Подошли для обороны датских проливов благодарные за уничтожение «ословской» группировки норвежские боевые корабли. Туда же повернула и мощная британская эскадра, шедшая на спасение Осло и уже не нужная там. На датские аэродромы для уменьшения подлетного времени утром 10-го начали перебазироваться британские истребители «Харрикейны». За ними транспортные двухмоторные «Бомбеи» доставили боеприпасы, топливо, наземный персонал и малокалиберные зенитные установки вместе с расчетами.

Правда, вмешательство британской авиации не распространялось на собственно германские земли, на всё пребывающие с юга эшелонами и колоннами войска. Но на территории Дании наступающие немецкие части они штурмовали вовсю. И с норвежских аэродромов и с датских.

Люфтваффе, в свою очередь, уже 10 апреля оставили пока в покое отбившуюся от них Норвегию и даже перестали распылять свои бомбовые удары на мирные датские города. Многочисленные эскадрильи «хейнкелей», «юнкерсов» и «дорнье» сосредоточились исключительно на военных объектах и целях.

Разной массы и начинки бомбы густо посыпались на фронтовые и прифронтовые воинские части, на подходящие резервы, на склады и арсеналы, на аэродромы, на длинные мосты (железнодорожный и шоссейный), соединяющие полуостров Ютландию с островом Фюн через пролив Малый Бельт. Малочисленная скандинавская авиация обоих королевств быстро «разменялась», на сбитые самолеты люфтваффе и к вечеру 10 апреля, можно сказать, практически закончилась, только единицы воздушных машин еще подлежали восстановлению. Но ее место занимали более современные самолеты третьего королевства – Великобритании. Они тоже гибли в жарких схватках холодного туманного неба, но отнюдь не бесцельно. Совершенно безнаказанно, как в небе над Польшей, асы Геринга себя больше не чувствовали. Их сбивали и с земли, и с неба. Неоспоримого господства в воздухе им пока добиться все никак не удавалось.

К вечеру 10 апреля линия германо-датского фронта протянулась примерно с запада на восток по реке Грам-О и дальше до пролива Малый Бельт. А гораздо северо-западнее, слегка откатившись от города Хольстебро, по-прежнему в окружении, упрямо сражались довольно крупные остатки 11-й стрелковой бригады вермахта. Люфтваффе удалось быстро наладить снабжение окруженной группировки по воздуху: с транспортных самолетов сбрасывались на парашютах контейнеры с боеприпасами и продовольствием. Англичане в свою очередь, вылетая прямо с ближайшего ютландского аэродрома Ольборг на истребителях, щедро осыпали их легкими бомбами и, снижаясь до бреющего, штурмовали пулеметно-пушечным огнем.

В обоих скандинавских королевствах с опережением планов вовсю разворачивалась мобилизация. Патриотический энтузиазм до глубины души всколыхнул обычно спокойное в своей подавляющей массе население. На призывные пункты являлись даже имеющие освобождение по состоянию здоровья или по возрасту. Армейские арсеналы были полны – запасов – во всяком случае, легкого стрелкового оружия хватало всем желающим. Колесный транспорт не то, чтобы реквизировался, – шоферы личных автобусов и автомобилей сами охотно предоставляли свои машины вместе с собой на нужды армии. Также патриотично поступало и большинство владельцев предприятий. Собственники шхун, еще недавно занимавшиеся мирным морским промыслом, перевозили солдат и воинские грузы и из Норвегии прямо в Ютландию, и со столичного острова Зеландия на остров Фюн, откуда они попадали в ту же Ютландию уже по мостам. Мосты через проливы все еще держались. Кроме мощного зенитного прикрытия, вокруг них заняли оборону британские эсминцы, тоже задравшие свои скорострельные автоматические пушки и пулеметы в небо.

Обе стороны довольно быстро наращивали свои силы, уплотняя и укрепляя войска. 11-го числа с германской стороны фронта наконец-то подтянулись эшелоны с танками. Начинали немцы вторжение в Ютландию только с легкими: пулеметными T-I и пушечными (20-мм автомат) T-II. Германский генштаб был уверен, что для мирной оккупации флегматичной и мирной Дании их и за глаза хватит. Не хватило. Теперь прибыли чехословацкие тоже легкие, но сильнее бронированные и с более серьезной пушкой – 37-мм – танки LТ-35, и германские средние T-III с орудием такого же калибра, но еще более толстокожие. T-IV с еще более крупным калибром в 75-мм, хоть и короткоствольным, пока трогать запретили: заводы их еще изготовили мало, а скоро намечалась «прогулка» во Францию и страны Бенилюкса. Зато прислали опробовать новинку, которую тоже берегли для месье: взвод штурмовых артиллерийских установок на шасси T-III – штурмгешютцев, «штугов», с короткоствольной 75-мм пушкой, установленной в низкой целиком бронированной рубке. Тупорылую короткую пушку собственные экипажи прозвали «штуммелем» (обрубком).

Но и с другой стороны фронта напрягались через «не могу». Правда, танков здесь поначалу и не было. Ну, не имели скандинавы бронетанковых войск. Ни одни, ни вторые. Совсем не имели. Наличествовало лишь очень незначительное количество легких бронеавтомобилей. Зато все больше подтягивалась артиллерия. Хотя в основном и устаревшей, времен еще прошлой войны: однобрусные 75-мм французские пушки Шнейдера и такого же калибра германские Круппа, шестидюймовые гаубицы разных стран. Противотанковых пушек было мало: только 20-мм автоматические «мадсены» и 37-мм шведские «бофорсы. У норвежских сухопутных войск противотанковой артиллерии не было в принципе – не рассчитывали они, что к ним могут нагрянуть танки. Подвозились на фронт автомобилями и конными повозками 81-мм минометы Брандта.

К берегам Ютландии и с востока, и с запада подошли британские авианосцы, линкоры и крейсера в окружении свиты помельче. 380-мм дальнобойные орудия главных калибров линкоров успешно громили с расстояния в десятки километров своими 871-кг фугасными снарядами тесно уплотнившиеся части вермахта и многочисленные скопившиеся резервы. Палубные устаревшие истребители-бипланы « Гладиаторы», взлетая прямо с авиаматок, вступали в схватки с самолетами люфтваффе. Обратно они возвращались не все, но и не один германский пилот «вдруг ткнулся лицом в стекло» от их пулеметных очередей; не один более скоростной и мощнее вооруженный «мессершмитт» отвалил в сторону, сбитый медлительным, но вертким «старичком»; не один «хейнкель» или «юнкерс» раньше времени отвернул от цели, опорожнил кассеты бомбоотсеков куда попало и, дымя одним мотором, с мертвым стрелком-радистом за пулеметной турелью с трудом дотягивал до родного аэродрома.

Рано утром 12 апреля германские войска после массированной бомбардировки тремя эскадрильями пикирующих «юнкерсов» и получасовой артиллерийской подготовки на центральном участке сухопутного фронта, неожиданным ударом прорвались совсем в другом месте. Восточнее. Вдоль шоссе Войенс – Коллинг, идущему параллельно восточному побережью Ютландии. Бронированным кулаком они разметали в стороны и раздавили не успевшие хорошо зарыться в землю скандинавские части, к тому же ослабленные, нерасчетливо отославшие часть своих сил из второго эшелона на подмогу так и не атакованному центру. В образовавшийся прорыв вошла мотопехота на бронетранспортерах и быстрые легкие танки. Следующая за ними полевая артиллерия укрепилась на флангах при поддержке пехоты.

Немцам удалось на спинах отступающих датчан захватить въезды со стороны Ютландии на оба моста, ведущие на остров Фюн и укрепиться в обе стороны пушками и минометами. Массированно налетевшие пикировщики Ю-87 отвлекли на себя внимание караулящих мост британских эсминцев. Причем один эсминец был даже потоплен удачной серией 250-килограммовых бомб; а двум, значительно поврежденным, стало не до артиллерийской стрельбы по немецким позициям на берегу. Им пришлось спасаться самим, в клубящемся черном дыму уходя по проливу на север.

Стоящий прямо на шоссе небольшой городок Коллинг наступающая германская бронетанковая колонна без задержки прошла просто насквозь, распугивая одним своим появлением перепуганные патрули полиции и ополчения, и рванула дальше на север, к порту Вайле. Основные силы датчан и норвежцев были стянуты к линии фронта, теперь прорванной, и по пути немцам попадались лишь мелкие пехотные или конные отряды, либо отскакивающие от них в стороны, как теннисный мяч от ракетки; либо расплескивающиеся своей кровью, как спелый помидор под ногой.

В образовавшийся прорыв немцы, внимательно следя за флангами, вводили все новые и новые моторизованные части. Согласованно с прорывом вдоль восточного побережья, окруженные остатки 11-й стрелковой бригады ударили навстречу своим войскам в юго-восточном направлении, в сторону того же порта Вайле. Но прорваться не смогли: датчане, при существенной поддержке английской авиации, их отбили и даже немного сузили кольцо окружения. Перед портом Вайле спешно окапывался только высадившийся с кораблей норвежский кадровый батальон с двумя артиллерийскими батареями. На помощь ему подошли ближе к берегу два датских броненосца береговой обороны. Мощные орудия главных калибров чуть ли не на прямой наводке принялись громить неумолимо накатывающиеся гитлеровские части. В воздухе вдоль прорыва москитной тучей густо повисла британская палубная и аэродромная авиация, с переменным успехом сдерживающая «мессершмитты», «юнкерсы» и «хейнкели» и в свою очередь, штурмующая сверху колонны вермахта.

И немцы не выдержали. Тяжелые фугасные снаряды корабельной артиллерии безжалостно разносили бронированный германский клин буквально на клочки. Легкие танки разлетались искореженными лохмотьями от близких косматых разрывов, как фанерные. Многочисленные казематные шестидюймовки броненосцев при прямом попадании делали из крепких сварных корпусов средних T-III развернувшиеся в гигантские цветы, пылающие сквозь черные космы дыма, жестянки. Высоким ярким пламенем исходили разбросанные вдоль дороги перевернутые грузовики, жирно чадили подбитые бронеавтомобили. Перевозимым в грузовиках солдатам везло, если они успевали вовремя спешиться, разбежаться и залечь.

Порт Вайле союзникам отстоять удалось. Во всяком случае, пока. Подходящие следом за разгромленным германским клином части второго эшелона, спасаясь от крупнокалиберной корабельной артиллерии, повернули на запад, в направлении на окруженную группировку 11-й стрелковой бригады.

Но сухопутные резервы подходили не только с немецкой стороны. Во второй половине дня в ютландский порт Ольборг, неподалеку от одноименного аэродрома, прибыли и начали выгрузку первые британские крупнотоннажные транспорты с десантом. Кроме двух полков пехоты англичане привезли полковую и противотанковую артиллерию, минометы и легкие танки фирмы «Виккерс» Mk VI. Большинство танков, две роты, были пулеметными. И только один взвод составляли пушечные, с 40-мм башенным орудием. Машины были очень слабо бронированы и уязвимы даже для ружейно-пулеметного огня на близкой дистанции.

Приведя себя в порядок, через несколько часов колонны союзников по нескольким дорогам, погрузившись на предоставленные местные грузовики, двинулись на юг. Под вечер в более южный порт Орхус, находящийся на восточном побережье Ютландии, прибыла вторая волна морского десанта и выплеснулась очередной порцией полка томми и тяжелого вооружения.

Уже ночью датчане получили подарок и от расщедрившихся французов: в порт Эсбьерг, что на западном побережье Ютландии, прибыл морской караван и до рассвета выгрузил целую пехотную бригаду со штатной артиллерией и батальоном легких танков H-38 фирмы «Гочкис». С одной стороны, эти танки действительно были легкими. По весу. Всего 12 тонн. С другой стороны, по броне (40-мм лоб и 30-мм борт), их вполне можно было отнести и к средним – защита не тоньше германской основной «тройки». И пушка калибром аналогичная – 37-мм, вот только очень уж короткоствольная, длиной всего 21 калибр. Слабенькая, если в чужую броню бить. И в другом «гочкис» сильно Т-III проигрывал: в экипаже. У немцев в просторной железной коробке шли в бой пять человек, из них трое относительно вольготно занимались своим делом в башне. А экономные французы спроэктировали H-35 и его усовершенствованную модификацию H-38 всего на двоих. Один – водитель, а второму приходилось – сразу на три ипостаси разрываться: и командира, и наводчика, и заряжающего. Обнаружить цель, зарядить пушку, навести, выстрелить и, естественно, поразить немцы в итоге успевали гораздо быстрее и результативнее.

Похоже, на территории Дании (в отличие от Польши), англичане с французами решили повоевать всерьез, как за себя любимых. Очень уж они не хотели пускать немцев на норвежское побережье, к незамерзающим портам, шведской руде и удобному выходу в Атлантику и Северное море. И Датское королевство волею судьбы (и со скромным вмешательством в эту ее судьбу неприметных агентов усатого кремлевского вождя) стало первым рубежом обороны Норвегии.

Уже на другое утро обстановка в Ютландии резко изменилась. Между собой фактически впервые за эту войну (мелкие стычки с небольшими потерями на Западном фронте перед линией Зигфрида не в счет) столкнулись немцы, британцы и французы; а измотанные в предыдущих боях ослабленные датские и норвежские части по мере возможности отводились во второй эшелон на переформировку. Напряженные бои шли с переменным успехом. Немцы, все подтягивая резервы, продолжали усиливать натиск. Их наступающие части постепенно перемалывали союзники, но и сами несли совершенно непривычные для них потери. Сплошным потоком в обратную сторону везли раненых и еще подлежащую ремонту и восстановлению технику.

Полного господства в воздухе самолетам люфтваффе добиться пока все еще не удавалось. Но большинство стычек в небе английские пилоты, имевшие вполне сопоставимые «мессершмиттам» по боевым характеристикам собственные «Харрикейны» и «Спитфайры», но не имевшие боевого опыта, все-таки проигрывали, хотя и сами наносили немцам значительный урон и потихоньку (выжившие) матерели. Вот где союзники были без сомнений на высоте, так это на море. Их мощный многочисленный флот оказывал ощутимую поддержку наземным войскам и корабельной артиллерией, и доставкой подкреплений. Жалкие остатки кригсмарине, представленные в основном подводными лодками и слабо вооруженными малотоннажными кораблями, больше заботились о том, чтобы уцелеть самим, а не нападать на неприятеля. Капитаны некоторых подлодок время от времени пытались поохотиться, но транспортные караваны союзников, крейсеры и линкоры ходили только под сильной охраной своего эскорта. И внезапные залпы германских торпед (временами, куда от этого денешься, достигающих цели) в итоге перерастали в охоту глубинными бомбами уже на самих немцев.

Хоть и порядком поредевшие, все еще продолжали держаться окруженные плотным кольцом врагов остатки 11-й стрелковой бригады вермахта. Прорываться они больше не пытались. Зарылись поглубже в землю и держали оборону, надеясь на скорый встречный прорыв товарищей. Командование по радио их обнадеживало и приказывало беспощадно драться и терпеливо ждать. Из-за близости британских истребителей, большая часть транспортных самолетов, посланных в светлое время суток для снабжения группировки боеприпасами и продовольствием с помощью парашютных контейнеров, благополучно сбивалась. Не помогало даже прикрытие «мессершмиттами». Пришлось транспортникам вылетать ночью, ориентируясь на зажженные в местах выброски грузов в определенном порядке костры. Датчане и британцы ситуацию быстро раскусили, и уже на следующую ночь на немецкие костры с неба вместо контейнеров на парашютах посыпались английские бомбы, а идентично им расположенные костры по соседству, как мошек на огонь, привлекли к себе германские Ю-52. И приземлялись гостинцы в контейнерах совсем ни к тем, кому предназначались. Союзники окруженных немцев не атаковали. Зачем? Безнаказанно бомбить, издали обстреливать гаубицами и минометами – гораздо безопаснее. Время работало на них: немцы все реже стреляли в ответ и, должно быть, не доедали.

15 апреля, пробыв неделю в окружении и разуверившись в скорой помощи от завязшего южнее вермахта, остатки 11-й бригады капитулировали. Щадя арийскую гордость, в плен их брали, чуть ли не оказывая воинские почести. Особенно старших офицеров. На территории Датского королевства их решили не держать, тем более что не было подготовленных для этого мест, трудно всех накормить и охранять. Пленных прогнали пешим маршем (раненым и старшим офицерам предоставили повозки) до западного побережья, ночью погрузили на транспорты, возвращающиеся в Британию, вместе с собственными ранеными и вывезли на берега Туманного Альбиона.

Разбушевавшийся от такой позорной капитуляции фюрер германской нации не совсем логично приказал Герингу возобновить бомбежки датских городов. Особенно Копенгагена. Геринг с ним спорил: бомбардировщики ему требовались на фронте против союзных войск, их не хватало, самолеты не успевали вылетать на все заявки для поддержки сухопутных частей. Но Гитлер был непреклонен и крайне взбешен. И снова, как в первый день агрессии, безжалостно и разрушительно посыпались фугасные и зажигательные бомбы на мирные жилые кварталы.

В этот же день к союзникам прибыло очередное пополнение. Некрупное, но довольно значимое. Особенно в долговременном политическом аспекте. Из шведского порта Гётеборг в датский порт Фредериксхавн прибыл обыкновенный пассажирский пароход. Но вместо пассажиров солидно и гордо сошли на берег финские добровольцы, сведенные в полнокровный армейский батальон. Финское правительство в этом мероприятии официально не участвовало, но большинство добровольцев почему-то оказались кадровыми финскими военнослужащими или резервистами. Так уж совпало. Изъявили горячее желание сразиться с бесчеловечным германским нацизмом на датской территории (как еще недавно в Испании) и множество сугубо гражданских лиц, особенно молодых. Но их, романтично рвущихся в бой с несправедливостью и совершенно не умеющих воевать, решили не посылать по-глупому на верную смерть, а сперва обучить. Для чего просто призвали в финскую армию.

Добровольцы были в гражданской одежде, но несли на себе армейскую финскую амуницию, а на ремнях за плечами свое же стрелковое оружие (7,62-мм винтовки Мосина и 9-мм пистолеты-пулеметы «Суоми»). Что интересно, ручные пулеметчики в каждом отделении были вооружены советскими ручными пулеметами Дегтярева, недавно по очень выгодной цене приобретенными Финляндией на замену своим «лахти-салорантам». Обмундировать их должны были в датскую форму с пришитыми бело-синими шевронами цвета родного флага.

В качестве противотанковых средств батальона пароходные краны аккуратно сгружали на причал трехбатарейный дивизион шведских 37-мм «бофорсов» вместе с передками и штабелями снарядных ящиков. Это добро предоставила нейтральная Швеция. Якобы в кредит. И, что старались не афишировать, артиллерийские расчеты при пушках тоже были шведскими. Тоже из добровольцев. И тоже кадровых военнослужащих.

Не зря были потрачены неприметными личностями значительные суммы финских марок и шведских крон на средства массовой информации, освещавшие в правильном русле все ужасы бомбежек датских городов и подлость германского вторжения в нейтральные скандинавские страны. Ох, не зря…

Очень были довольны скандинавской заминкой Гитлера причастные к этому знающие, что к чему люди в Москве. Особенно товарищ Сталин. Если сведения так называемого «Максимова-Нефедова» достоверны (а это все больше не вызывало у него никаких сомнений), то небольшое своевременное, особо незаметное, вмешательство привело очень даже к «сверхожиданным» результатам. Как один камешек, упавший в нужном месте и в нужное время вызывает неудержимую лавину, так и тщательно спланированные удачные действия небольшого числа сотрудников иностранного отдела НКВД и большое количество золота и дензнаков подтолкнули скандинавские королевства к решительному отпору германскому нападению. А что до гибнущих мирных жителей в разбомбленных датских городах, которые в той, уже несостоявшейся истории остались бы живы, то чем они лучше советских граждан, которых в противном случае ожидала бы сходная участь? Чем??? Каждому свое…

Вполне возможно, что каждый безвинно погибший цивильный датчанин своей скоропостижной или мучительной смертью сохранит жизнь сотне, если не тысяче, советских людей. Оно того стоит. Буржуазная Европа Гитлера вскормила – пусть теперь с ним сама и сражается. А мы пока в сторонке подождем. Силенок тем временем поднакопим. Перевооружимся. Подучимся. Чем они больше друг друга перебьют – тем нам легче будет. И с финнами пока все удачно складывается. После того, как они повяжутся кровью своих добровольцев в боях против вермахта – меньше вероятность, что они пойдут на союз с Германией – за северный фланг СССР в грядущей войне можно будет не так сильно беспокоиться. Да и шведы, пока скромно ограничившиеся только противотанковым дивизионом с прислугой, по достоверным данным уже формируют и пехотную бригаду, и даже истребительную эскадрилью. Пока все идет по плану. По нашему советскому плану…

Радовался совершенно непривычному развитию скандинавской войны и Алексей Валентинович. Чистосердечно радовался. В том числе и неожиданному «ходу конем» товарища Сталина, или кто ему там подсказал такую идею. Радовался, но не праздновал – работал. Его теперь все чаще вызывали на встречи с конструкторами-оружейниками: некоторые из подсказанных им идей начинали довольно удачно претворяться в металл. Алексей Валентинович изучал получившиеся образцы и иногда по внезапно всплывшим воспоминаниям, мог подсказать еще некоторые полезные дополнения.

Пистолет-пулемет у тезки, Алексея Судаева, получился. Примерно такой, каким его держал в руках в своем школьном музее сам Максимов. Алексей Валентинович рассматривал уже его третий, доработанный вариант. До сантиметра Алексей Валентинович размеры естественно не помнил, но общее впечатление от образца совпадало, хотя, вполне возможно, в каких-то деталях, он и отличался от своего будущего предшественника. На стрельбище и полигон Алексея Валентиновича категорически не пускали (хоть он и просился), в собственном саду из секретного оружия стрелять тоже не разрешили, но, по словам самого конструктора, по боевым характеристикам, по надежности, по расчетной экономичности производства он уже опережал практически все зарубежные аналоги вместе с отечественным ППД. Конкурс под эгидой Главного артиллерийского управления уже состоялся и ППС его вчистую выиграл. Осталось, фактически, составить подробную технологическую карту производства, получить окончательное заключение госкомиссии, и, да будет на то воля товарища Сталина (и Божья), запускать в производство первую серию.

Вдоволь налюбовавшись новеньким вороненым ППС, Алексей Валентинович бережно положил его обратно на стол. И тогда таинственно улыбнувшийся Судаев жестом фокусника достал еще один плоский футляр. Откинул крышку и гордо предъявил содержимое. В прорезанных строго по обводам деревянных объятиях мирно покоился совершенно необычный для этого времени автомат-коротышка. Рядом плавно выгибал спину секторный магазин, на вид, такой же, как у ППС. Максимов бережно достал оружие и рассмотрел. Сверху на ствольную коробку был накинут приклад, тоже похожий на приклад ППС, но гораздо короче. Корпус был штампованный, почти полностью скрывавший ствол, и чем-то тоже напоминающий старшего «собрата». Магазин вставлялся в рукоять управления огнем и удерживался кнопкой, как на ТТ; в передней части сверху и по бокам до половины сквозила перфорация из круглых отверстий для охлаждения ствола; снизу держалось на двух винтах короткое деревянное цевье для удержания оружия второй рукой. Судаев пояснил, что дерево – явление временное, если оружие одобрят – в серии заменится бакелитом. Как и накладки на рукоятку. Никакой комиссии второй экземпляр пока не показывали: идут доработки, есть видимые самим недочеты, но, он убежден, что получится и этот вариант.

То, что, похоже, состоялось в случае с Судаевым, совершенно не получилось с Калашниковым. Тем самым, что потом со своим знаменитым автоматом АК прогремел на весь мир. Во всяком случае, пока не получилось. Молодого Михаила Калашникова нашли. Алексей Валентинович помнил, что перед войной знаменитый впоследствии конструктор находился где-то в Киевском военном округе. То ли уже служил механиком-водителем танка, то ли еще учился на курсах младших командиров. Нашли его уже в октябре. Алексей Валентинович однозначно узнал будущего оружейника на предъявленной ему фотографии 20-летнего парнишки по характерному «калмыцкому» прищуру глаз. Он. И анкетные данные совпадают: родился за Уралом, и интерес к технике проявляет, не всегда законопослушный. Призван в 1938-м году в 23-ю легкотанковую бригаду, еще не вернувшуюся из Миролюбивого похода в Польшу. Но Калашников в Походе не участвовал: все еще учился на курсах младших командиров.

Алексей Валентинович предлагал, выдернув парнишку с этих курсов, отправить сперва на конструкторские курсы по стрелковому оружию. Молодой ведь еще. Совершенно неопытный. Многое просто еще не успел узнать. Но наверху кто-то поторопился. Худенького невысокого солдатика доставили на объект № 48, и Алексей Валентинович в присутствии капитана ГБ Куевды попытался втолковать ему, что от него требуется создать. Молодой парнишка в технике что-то, как талантливый самоучка, смыслил, но явно был не в ладах с чертежами, не знал конструкции существующих автоматических винтовок и пистолетов-пулеметов. Ему бы еще «учиться, учиться, учиться, как завещал великий Ленин». И Калашникова отправили учиться. Вопрос с созданием его автомата отложился на неопределенное время.

Что удалось довольно быстро разработать, уже в начале февраля, – так это промежуточный патрон 7,62х39-мм. Для этого самого пока еще очень далекого перспективного автомата. И тут Михаил Куевда первым вспомнил о карабине Симонова СКС под этот патрон, вполне успешно, по словам самого Алексея Валентиновича, состоявшем долгое время на вооружении Советской Армии наряду с автоматом Калашникова и сконструированном раньше, еще в 44-м году.

В середине февраля на встречу к Максимову 46-летнего маститого конструктора Сергея Симонова привезли вместе с его автоматической винтовкой АВС-36, выпущенной в количестве 65800 единиц, еще состоявшей на вооружении Красной Армии, но уже снятой с производства и постепенно замещающейся в войсках самозарядной винтовкой Токарева СВТ-38. Алексей Валентинович помнил, что в его время такую замену объясняли якобы недовольством самого товарища Сталина излишним расходом боеприпасов при стрельбе очередями. Так это было или нет – уже не важно. Теперь у Максимова был карт-бланш от этого же самого главного в СССР товарища, и он не преминул им воспользоваться.

Сперва капитан Куевда в очередной раз повторил легенду о секретных иностранных разработках, раздобытых присутствующим здесь лейтенантом госбезопасности, и продемонстрировал секретный промежуточный патрон. От имени партии и правительства товарищу Симонову настоятельно рекомендовалось в кратчайшие сроки переделать свою АВС-36 в карабин под этот самый патрон. Тоже автоматический.

Пока конструктор, нахмурив брови и встопорщив пышные седые усы, раздумывал, крутя в крепких рабочих пальцах медно поблескивающий остроголовой пулей и золотистой латунной гильзой образец нового патрона, озарило уже Алексея Валентиновича. Он схватил лежащее на столе стрелковое наставление по АВС-36, раскрыл и прямо поверх имеющейся схемы стал остро отточенным мягким карандашом дорисовывать свои поправки. То, что он нарисовал, походило на СКС, но в «гражданском» варианте. Алексей Валентинович внезапно вспомнил, что в его времени множество карабинов Симонова, снятых с вооружения, продали за границу и своим собственным гражданам в качестве охотничьего или спортивного оружия. И очень большое количество экземпляров, особенно на экспорт, тюнинговали: добавили рукоятку пистолетного типа и сменяемый магазин вместо неотъемного, наполняемого сверху из обоймы. Почему бы и нет?

Вариант, который он в итоге предложил рассмотреть конструктору, так и выглядел: пистолетная рукоятка позади спусковой скобы, сменный магазин на 30 патронов (как у калаша) и укороченный ствол (для максимальной прицельной дальности на 1000 м и с дальностью прямого выстрела – 400 м). И (что, конечно, второстепенно, но очень даже желательно) гораздо более короткий, чем на АВС-36 штык-нож. Вспомнив о штыке автомата Калашникова, Алексей Валентинович по памяти набросал его эскиз с необходимыми пояснениями и примерными размерами. На явное недовольство конструктора предлагаемой махонькой длиной лезвия, Максимов сослался на новейшее зарубежное мнение на этот счет. Он пояснил, что в рукопашном бою, примкнутый на ствол, такой штык проигрывает не сильно; зато ощутимо помогает своему обладателю во множестве других ситуаций. Тут и бой в траншее (еще в Империалистическую войну и немцы и страны Антанты производили специальные траншейные ножи, очень короткие, или даже самостоятельно укорачивали свои длинные штатные винтовочные штыки); и снятие часового; и перекусывание, прикрепив ножны, колючей проволоки и проводов; и перепиливание металлических прутьев; и просто солдатские бытовые нужды (от вскрыть жестянку с консервами до порезать хлеб).

В раздумьях покачав головой, Сергей Симонов согласился, отбросив все остальные разработки, заняться в своем конструкторском бюро «автоматом Симонова», как назвал перспективное оружие высокий и крепкотелый лейтенант госбезопасности.

С точки зрения Симонова, странный был какой-то этот лейтенант. Складывалось такое впечатление, что свои предложения он озвучивал не по заранее продуманному плану, подсмотренному то ли им самим, то ли его коллегами за рубежом, а экспромтом, как бы вспоминая давно ему известное, но чему раньше он не придавал значения. Когда, казалось, со всеми пожеланиями, касательно будущего «автомата Симонова» все было улажено, лейтенант ГБ внезапно высказал очередное, с первого взгляда довольно бредовое предложение: заменить фрезерованную ствольную коробку на штампованную, как у пистолетов-пулеметов. Это, мол, в значительной мере удешевит и ускорит производство. Да еще и посоветовал насчет штамповки посоветоваться с каким-то совершенно не известным конструктором Судаевым, у которого якобы уже имеется большой опыт по этой теме.

В слух Симонов не возражал, хорошо понимая в каком ведомстве он находится, но на его лице читалось довольно явное сомнение в нетрадиционной конструкции, которую его конструкторскому бюро надлежало сотворить. А лейтенант все не унимался, войдя в раж и подмигнув черноволосому кудрявому капитану из своего ведомства, он огорошил убеленного сединами Симонова новым предложением. Это, мол, еще не все. Конструировать, так конструировать. Товарищу Симонову предстоит еще одно чрезвычайно ответственное государственное и партийное задание: взяв за основу опять же собственную АВС-36, параллельно автомату, сконструировать еще и противотанковое ружье под уже существующий 14,5-мм бронебойный патрон. Ружье должно быть самозарядным; магазин несъемным, на пять патронов. Заполняется магазин снизу из обоймы. С полкилометра оружие должно пробивать 25-мм броню, а со ста метров – все 40 мм. Выглядеть должно примерно так (набросал эскиз). Ствольную коробку ПТРС (противотанкового ружья Симонова), пока, так уж и быть, можно оставить фрезерованной.

Головой покачал уже не только Симонов, но, чтобы не заметил маститый конструктор, и капитан Куевда. Когда Алексей с Михаилом остались одни и капитан стал выказывать недовольство внеплановым, несогласованным с высшим руководством заказом оружейнику. Алексей прочел ему краткую лекцию о срочном конструировании этого самого противотанкового ружья самим Симоновым жарким летом 1941-го буквально в течение месяца. И громадной востребованностью этого оружия в войсках, пока немцы не успели свои выбитые слабо бронированные танки заменить более толстокожими машинами. А если наверху заругаются и велят для создания ПТР Симонова пока не отвлекать – что ж. Сверху виднее.

Руководство не заругалось, а, подумав и посовещавшись, согласилось. И уже в середине апреля, когда немцы, как мухи на липкой ленте, застряли в Дании, вполне довольный (и в чем-то даже удивленный) собственным получившимся результатом Сергей Симонов представил на полигонных испытаниях и свой автомат под промежуточный патрон, и магазинное самозарядное противотанковое ружье…

А в Дании, на полуострове Ютландия, все воюющие стороны продолжали истекать кровью. Союзники хоть и ощутимо проигрывали вермахту в количестве и качестве танков, но пока держались за счет артиллерии (и сухопутной, и морской) и британской авиации. С палуб и из трюмов швартующихся в портах английских и французских кораблей батареями и дивизионами сгружались пушки с гаубицами и минометами; штабеля боеприпасов. Все большая помощь шла от шведов, по-прежнему «стеснительно» не горящих желанием афишировать эту безвозмездную помощь. Больше всего шведы присылали противотанковые и зенитные «бофорсы», не всегда, правда, со своими расчетами. Собственные датские орудия уже были переданы на фронт из всех арсеналов, осталось только минимально необходимое количество для охраны других значимых территорий. Но немцы все давили и давили, не считаясь с потерями, в Ютландию эшелонами пошли войска с боевым опытом, успешно разгромившие полгода назад Польшу.

В воздухе тоже все больше начинали преобладать самолеты люфтваффе. В конце концов, из-за постоянных налетов, с которыми уже не справлялись в полной мере зенитчики и собственные истребители, британцам пришлось оставить ближайший к фронту ютландский аэродром Ольборг и перебазироваться на столичный датский остров Зеландия. Где их приняли военный и гражданский аэродромы вблизи Копенгагена.

Немцы сумели ощутимо потеснить союзников на север и захватить со стороны суши, невзирая на мощную пальбу главными калибрами в поддержку своих войск союзного флота, порт Эсбьерг на западном побережье, порты Вайле и Хорсенс на восточном. Им удалось подорвать все причальные сооружения портов и, хоть и противопоставить мощным пушкам вражеских кораблей немцам было нечего, но и британцы с французами больше не могли ими воспользоваться.

В помощь союзникам прибыли еще два сформированных полка финнов, стрелковый батальон шведских добровольцев и батальон поляков, которые через другие страны сумели добраться до Франции, чтобы снова сражаться с ненавистными германцами, пусть даже и на чужой территории. Постоянно пополнялся все новыми и новыми частями франко-британский экспедиционный корпус. Но даже совместными усилиями отбросить немцев обратно или надолго задержать – не получалось. Почти все легкие (порядком устаревшие и в основном пулеметные) английские танки были уже выбиты. Более мощные и современные пушечные «Матильды» британцы, руководствующиеся какими-то своими соображениями, почти не присылали. Французы, почему-то, тоже так и не поделились со скандинавами ни одним своим средним танком, могущим на равных бороться с германскими «тройками». А они у них были. Короткоствольные пушечки «гочкисов» с дистанции в полкилометра лобовую броню T-III попросту не брали: не хватало скорости снаряда. Они могли с успехом уничтожить тонкостенный броневик, грузовую машину или пулеметное гнездо. Но встречаться с германскими танками предпочитали только из засад – били с близи в борта.

То в одном, то в другом месте, то одновременно в нескольких, немцы скорее продавливали, чем прорывали уплотнившуюся союзную оборону и продвигались все дальше и дальше. Из-за узости самого фронта между двумя побережьями полуострова; не везде проходимого для танков рельефа местности и большого количества противотанковой и прочей артиллерии; танковые клинья вермахта – основа блицкрига – тупились, срезались под корень и пробуксовывали на негостеприимном, хоть и плодородном северном грунте. Но, как у легендарной гидры, эти клинья, постоянно пополнялись T-I, T-II, T-III и чешскими LТ 35, опять отрастали в этих же или уже в других местах и всё били, и били в постепенно слабеющую ломаную линию союзной обороны.

Незаметно начался май. Немцы подорвали солидные железобетонные мосты, ведущие на остров Фюн, чтобы обезопасить себя со стороны правого фланга. Скандинавы и их союзники всё держались. Без особых событий миновало 10 мая, когда в прошлой реальности Германия атаковала Францию и страны Бенилюкса. Атаковала, опять же представив себя в качестве жертвы. Хотя, казалось бы, чего ей тогда уже было стесняться? Какого такого общественного мнения в прочих странах? Так нет же, все равно устроили в тот раз очередную провокацию, чтобы себя белыми и пушистыми представить. В истории Алексея Валентиновича вечером 9 мая 1940 года три Хе-111, под командованием командира эскадрильи Йозефа Камхубера раскрыли свои бомболюки над небольшим германским городком Фрейбургом. От фугасных бомб тогда погибло полсотни мирных жителей, в том числе два десятка детей. Немцы с пеной у рта громко обвинили в этом французскую авиацию, вылетевшую якобы с бельгийских и голландских аэродромов. Эта бомбежка, по мнению Германии, сразу обесценила нейтральный статус этих стран и в полной мере послужила оправданием ответного удара.

Сейчас не было ни бомбежки Фрейбурга, ни моментального ответного удара. Пока не было. Затянувшиеся кровопролитные бои на полуострове не пожелавшей мирно оккупироваться Дании, полный провал по захвату Норвегии, потеря практически всего военно-морского флота… Как видно, германский фюрер перенес сроки проведения операции «Разрез серпом» против трех стран Бенилюкса и Франции. Отменил вряд ли. Скорее, просто отодвинул по времени.

22 мая люфтваффе, собрав в один кулак бомбардировочную авиацию 2-го воздушного флота, не выделив в этот день ни одного самолета для работы непосредственно на фронте, вечером, когда их уже, можно сказать, не ждали, атаковали тремя идущими друг за другом необъятными волнами Копенгаген. Сплошной огонь охватил практически весь город. К утру на месте центра древней каменной столицы продолжали дымиться, а кое-где и догорать только бесформенные обугленные груды развалин, которые даже не кому было разбирать, чтобы спасти укрывшихся в подвалах и бомбоубежищах возможно еще не задохнувшихся мирных жителей. Погибли и пропали без вести несколько десятков тысяч человек.

Такие бомбежки были подлыми, в том числе и своей заранее известной безнаказанностью (не считая какого-то количества сбитых самолетов). Ни датчане, ни норвежцы не имели никакой физической возможности нанести ответный «визит» в города Германии: жалкие уцелевшие остатки их устаревшей бомбардировочной авиации на это были совершенно не способны. Англо-французским военно-воздушным силам такой ответ был бы вполне по плечу. Но! Еще 22 августа 1939 года, до нападения на Польшу, комитет начальников штабов вооруженных сил Англии издал инструкцию, запрещавшую в случае войны бомбардировку Германии! С началом войны эта инструкция была подтверждена. Французское правительство также выступило против бомбардировочных операций на территории Рейха.

С противоположной стороны фронта происходило примерно то же самое. 18 октября Верховным главнокомандованием вооруженных сил Германии была спущена вниз директива, категорически запрещающая активные действия на Западном фронте, где особым параграфом возбранялось нарушение воздушной границы Франции, кроме разведывательных полетов и необходимого прикрытия своих наземных разведывательных групп. По молчаливому обоюдному соглашению немцы воевали с французами и англичанами исключительно на чужой территории или на море. На собственной территории воюющих друг с другом врагов не было даже затемнения в ночное время.

Когда в штабе экспедиционного союзного корпуса узнали о катастрофе Копенгагена, в воздух запоздало подняли британские «Харрикейны» и «Спитфайры» со всех близлежащих аэродромов, в том числе и «Гладиаторы» палубного базирования с двух британских авианосцев. Истребители подлетали отдельными эскадрильями и группами в разное время и смогли только слабенько поклевать улетающие обратно облегчившиеся бомбовозы. Какое-то количество им сбить удалось, но и сами они пострадали от «мессершмиттов» прикрытия.

Пока авиация союзников выписывала мало полезные для общего дела виражи и фигуры высшего пилотажа в темнеющем вечернем небе над сгорающим в рукотворном аду Копенгагеном, вермахт неожиданным танковым ударом в совершенно непривычное для него время без малейшей артиллерийской подготовки прорвал на широком участке оборону союзников в Ютландии и, не считаясь с потерями, перешел в наступление на города Виборг и Раннерс. Идущие на острие клиньев легкие танки T-II и чехословацкие LT-35 были фактически смертниками. Они массово горели от огня разношерстной замаскированной противотанковой артиллерии. Но следом за ними солидно ползли более толстокожие средние T-III и мощнее (для борьбы с вражеской артиллерией, опорными пунктами, пулеметными гнездами) вооруженные короткоствольными 75-мм пушками все-таки недавно посланные на фронт T-IV.

«Тройки» и особенно «четверки» встречно били по хорошо демаскирующим в опускающейся темноте вспышкам, успешно гася проявившиеся орудийные позиции и отсекавшие пехоту пулеметы. Идущая следом в атаку германская пехота подчищала занимаемую территорию.

Слегка расслабившиеся к вечеру датчане и их союзники остановить германский натиск не смогли и на многих участках даже спасались бегством, побросав еще годную к бою артиллерию. В образовавшиеся прорывы широкими мутными ручьями хлынули моторизованные части. И поспешили вслед за танками. Над местами прорыва появились эскадрильи завывающих при атаке сиренами пикировщиков. Ориентируясь на выпускаемые в оговоренном порядке разноцветные ракеты, они наносили бомбовые удары по частям союзников, могущих срезать наступающие клинья на корню, с флангов. Своевременно подошедшая германская противотанковая и пехотная артиллерия быстро снималась с передков и вместе с пехотой занимала оборону на широко отодвинутых флангах вокруг прорывов.

А бронетанковые клинья неудержимой лавиной всё ползли и ползли на север. Следом двигалась мотопехота на грузовиках с артиллерией в придачу. Намеченные первоочередные города (маленький Виборг и более крупный Раннерс), с гарнизонами большей частью лишь из тыловых служб и ополченцев были захвачены фактически без боя. Даже не захвачены, а просто пронзены спешащими на север колоннами насквозь, как раскаленная спица проходит через сливочное масло. Зачищать эти города предоставлялось частям вторых эшелонов, пехотных.

Лязгающие железом бронированные клинья вермахта двигались, сохраняя светомаскировку, – прилетевшие на их штурмовку самолеты союзников, в основном предназначенные для дневного боя, действовали крайне неудачно, зачастую, они просто вываливали свой взрывоопасный груз «на кого бог пошлет», лишь бы не идти с бомбами обратно и не рисковать при посадке.

Наконец-то за все время «Учений на Везере» немцам удался парашютный десант. Больше 1000 егерей-парашютистов за короткое время выпрыгнули из сотни тесными рядами налетевших транспортных «юнкерсов» над аэродромом в Ольборге. Аэродром к этому времени, из-за не прекращающихся германских бомбежек, оставили самолеты союзников. Больше ненужное (так они решили) зенитное прикрытие англичане перевезли на другие объекты, и бравые десантники высадились чуть ли не в тепличных условиях. Быстро заняв территорию, очистив взлетно-посадочную полосу и заняв круговую оборону, они обеспечили прием второй, более многочисленной волны десанта посадочным способом. Вторая приземлившаяся волна состояла из 4000 солдат и офицеров. Рота парашютистов, не дожидаясь подкрепления, сумела захватить и удержать мост через узкий пролив, к северу от Ольборга.

Еще до подхода приближающейся с юга танковой колонны, десантники к утру захватили многие важные объекты в Ольборге, в том числе и в порту. Слух о германском прорыве, сильно подавил боевой дух датчан и особенно их союзников. Находящиеся в порту транспорты и малотоннажные боевые корабли тоже подверглись атаке: сперва с ранним утром с неба в несколько заходов спикировали эскадрильи «Штук», потом, не жалея трофейных снарядов, добавили огня захваченная наземная артиллерия и зенитки.

Когда к рассвету передовые подразделения танкового клина подошли к Ольборгу, их радостно приветствовали окопавшиеся на окраине германские десантники.

Фронт не то, что трещал по швам, он просто внезапно рассыпался на отдельные растерянные и перепуганные неожиданным прорывом фрагменты. О каком-то организованном сопротивлении уже почти никто не думал. Особенно солдаты английского экспедиционного корпуса. Они под руководством офицеров, а некоторые и самостоятельно, устремились в сторону ближайшего, по их мнению, порта, в надежде любым способом убраться из негостеприимной Ютландии куда подальше. Более стойко, но без особой пользы для дела, вели себя датчане и добровольцы соседних стран. Кстати, еще в предыдущих боях прибывшие добровольцами финны и шведы убедились, что в плен их если и берут, то ненадолго – сразу расстреливают. Не то, чтобы командование вермахта отдало такое распоряжение, оно просто закрывало глаза и не замечало праведный гнев своих солдат, возмущенных стойко сражающимися чужаками, влезшими по собственной воле не в свое дело. Все остальные: датчане, норвежцы, англичане, французы и даже поляки могли рассчитывать на соблюдение правил ведения войны – они считались немцами вполне законной воюющей стороной.

На следующее утро британским бомбардировщикам со второй попытки все-таки удалось разбомбить захваченный егерями-парашютистами мост к северу от Ольборга, ведущий через узкий пролив, отделяющий северную часть полуострова Ютландия от его остальной территории. Попытавшихся переправиться на другую сторону немцев союзники отбили с помощью авиации и подтянувшихся кораблей. Тогда немцы, заморозив на время наступательный порыв, вплотную занялись зачисткой уже захваченной большой территории: уничтожением и пленением разбежавшихся вражеских солдат, оказавшихся в огромном ютландском котле.

На это у них ушло три дня. К вечеру 25 мая практически все населенные пункты Ютландии южнее Ольборга были заняты вермахтом. Не осталось ни одного продолжающего сражаться крупного подразделения союзников или скандинавов. Кто не успел уплыть и не согласился сложить оружие – был уничтожен. Конечно, небольшие вооруженные группы и одиночные солдаты всё ещё прятались по лесам, деревням, отдельным фермам или даже в городах у патриотически настроенных местных жителей, но погоды они не делали. В эвакуации датчан и их союзников с побережья Ютландии кроме военных кораблей добровольно участвовали и многие рыболовные шхуны и суденышки, как воюющих северных королевств, так и формально нейтральной Швеции. Спасенных солдат, желавших продолжать сражаться, доставляли в основном на датский столичный остров Зеландия или на южное побережье Норвегии. Кое-то попадал морем и в саму Швецию, где, однако, нарушая принятые международные нормы, его не разоружали и не интернировали, а организованно переправляли опять-таки в соседнюю Норвегию.

Вместо того, чтобы штурмовать остатки войск на севере Ютландии, вермахт неожиданно навалился крупными силами на остров Фюн, отгороженный от ее восточного побережья проливом Малый Бельт и взорванным мостом. Опять отличились десантники. Сначала парашютисты, а потом обычная пехота, впервые десантирующаяся в боевых условиях посадочным способом на планерах (решили опробовать перед нападением на Бельгию с Голландией). Морально подавленные ютландским разгромом союзники и датчане особого сопротивления не оказали. Кто разбегался, кто, бросив оружие, сразу поднимал руки. По быстро восстановленным саперами на скорую руку пролетам моста на остров перешли крупные силы вермахта и разлетелись хищной саранчой во все стороны до северного и восточного побережья.

В эту же ночь штаб британского командования принял решение эвакуировать уцелевшие остатки своего экспедиционного корпуса с севера Ютландии в Норвегию. Принято – сделано. Еще ночью к северному побережью направились английские боевые и транспортные корабли с приказом немедленно начать погрузку. Причем, эти джентльмены пускали на свои корабли в первую очередь своих солдат, а союзников, французов и скандинавов, не говоря уже о добровольцах из других стран, настоятельно просили подождать.

Разозленные большими потерями в Дании, германские войска не стали ждать, пока союзники самостоятельно уберутся восвояси, – как только поступили разведданные о начале массовой эвакуации британцев – они сразу возобновили атаку на север Ютландии. Из-за нелетной погоды – опустился плотный туман – самолеты люфтваффе своим сухопутным войскам ничем в этот раз помочь не могли. Но погода сковала и авиацию британцев. Немцы, почти не встречая сопротивления, форсировали одновременно на надувных моторных десантных лодках Лим-фьорд на западе полуострова и пролив напротив Лёгстера. Передовые подразделения, имеющие из тяжелого вооружения лишь пулеметы МГ-34 и ротные 50-мм минометы, быстро выдвинулись во фланг союзникам, охраняющим разбомбленный мост за Ольборгом, и с легкостью сбили их с позиций. Одни из подошедших саперов тут же принялись за восстановление обрушенных в воду пролетов (опоры устояли), а другие споро, как не раз отрабатывали на учениях, наводили понтонную переправу. Не дожидаясь конца этих работ, ткацкими челноками туда-сюда сновали и штатные плавсредства десантников, и найденные местные лодки и баркасы, до которых не успели добраться спасающиеся бегством датчане с союзниками.

Накопив на другом берегу силы, немцы к полудню продолжили почти не встречающее отпора наступление на север, где в трех портах: Хиртсхальсе, Фредериксхавне и Скагене беспорядочно скопились эвакуирующиеся войска. Под вечер к германской пехоте присоединились танки и артиллерия. Но уже возле первого порта, к которому они приблизились, немцы ощутимо получили по зубам. Против главных калибров прикрывающих посадку на суда линкоров им без авиации представить было нечего. Оставив на безопасном расстоянии от первого порта заслон, немецкие моторизованные колонны поспешили дальше. Во втором порту случилось то же самое. А вот в третьем, самом дальнем, на самой северной оконечности полуострова мысе Скаген возле одноименного порта, куда они добрались уже в сумерки, их ожидал сюрприз. Приятный.

Ненавистных вражеских кораблей не было, ни одного: ни боевого, ни транспортного, ни даже деревянной шхуны. Уже уплыли. А войска, надеющиеся спастись, еще оставались. Правда, среди них не было ни одного британца. Оборону никто не занимал. Желание сражаться у всех пропало. Руки опустились (перед тем, как подняться). После вялой разрозненной ружейно-пулеметной стрельбы, быстро погашенной ответным артогнем снятой с передков колесной артиллерии и танков, все невезучие брошенные бедолаги побросали оружие и сдались.

К следующему вечеру, 27 мая, вся континентальная часть Датского королевства, полуостров Ютландия, уже была оккупирована. Хоть и отнюдь не мирно, как в прошлой реальности, но зато гораздо позже, не 9 апреля… Датчан погибло много, большей частью мирных жителей в пыль и крошево разбомбленного и сожженного чуть ли не дотла Копенгагена, но и Германия из этой частичной победы вышла практически без своего военно-морского флота и с довольно чувствительными, особенно в свете ее дальнейших наступательных планов, потерями в живой силе и технике.

Еще в начале мая пришел в себя и быстро пошел на поправку датский король Кристиан Х. Он очень расстроился, узнав о войне, неожиданно свалившейся на головы его миролюбивых подданных, и даже с укором высказывал своему верховному главнокомандующему генерал-лейтенанту Приору, что, мол, зря малочисленные и слабые датские войска начали сопротивляться могущественному вермахту. По его мнению, гораздо полезнее для страны было бы сдаться без боя и без этих совершенно ненужных Дании жертв. Кристиан Х еще после первого, 9 апреля, налета на Копенгаген, пребывая в бессознательном состоянии, был без особого афиширования вывезен из своего столичного дворца в одну из своих загородных резиденций.

О том, что его величество пришел в себя, народу радостно сообщили, но о его позорных капитулянтских настроениях благоразумно умолчали. Тем более что тогда еще боевой дух сопротивления у этого самого народа, вспомнившего знаменитых воинственных предков, после череды удачных побед взвился до небес. О последней зверской бомбардировке Копенгагена король узнал, узнал и о внезапном и катастрофическом разгроме в Ютландии, и о моментальном захвате второго по величине в королевстве острова Фюн. Кристиан Х так настаивал на немедленной капитуляции всего королевства, что его, по совместному решению генерала Приора и союзников, пришлось изолировать, можно сказать, посадить под домашний арест, и объявить о снова вернувшейся к нему тяжелой болезни…

На следующий день, хотя погода с самого утра была вполне летная, немцы внезапно полностью прекратили все боевые действия. В 7 часов из порта Нюборг, что на восточном побережье острова Фюн в спокойные воды пролива Большой Бельт вышел германский моторный катер под огромным белым полотнищем на мачте. Когда к нему осторожно, ожидая подвоха, приблизился датский сторожевик, с катера сообщили, что на борту находятся парламентеры к датскому королю и верховному главнокомандующему.

Сторожевик сопроводил германский катер в ближайший на побережье столичного острова Зеландия порт Корсёр, где на берег сошла группа лощеных офицеров-парламентеров. Они потребовали личной встречи с королем и генерал-лейтенантом Приором. Встретивший их датский майор в довольно потрепанном и несвежем после многодневных боев мундире объяснил, что, во-первых, Его Величество Кристиан Х ни кого не принимает (некогда, делами королевства занимается); во-вторых, верховному главнокомандующему генерал-лейтенанту Приору тоже совершенно недосуг тратить свое драгоценное время на встречу с ними и, в-третьих, если парламентеры желают вручить ему для передачи вверх по инстанции какой-нибудь документ, то он, майор Хелле, вполне готов взвалить на себя эту тяжелую обязанность. На все немецкие уговоры, постепенно перешедшие на повышенные тона, проводить их для личного общения с генералом Приором, майор спокойно, не выходя из себя, качал головой и в сотый раз, как неразумным детям повторял одно и то же. Парламентеры устали спорить первые, они передали под расписку толстый засургученный пакет и отбыли обратно на катер.

В переданном пакете, который уже скоро оказался на столе у генерала Приора, был ультиматум. Но уже не такого льготного содержания, как не удалось вручить трагически погибшему ранним утром 9 апреля германскому послу, а в разы более жесткий. Мирной оккупации датчанам уже не предлагали. Им предлагали полностью, без всяких предварительных условий, сложить оружие, сдать весь военно-морской флот и безоговорочно капитулировать. В противном случае грозили очередными массированными бомбардировками, должными полностью сравнять с землей и остатки Копенгагена, и все города столичного острова и остальных островов помельче. На размышления королевству давался срок до 6.00 1 июня. До конца срока ультиматума предлагалось заключить временное перемирие. Германское командование обязывалось не проводить никаких наступательных действий ни на суше, ни на море, ни в воздухе; не стрелять и не бомбить. Со своей стороны, это же должны были гарантировать не только датчане, но и все их союзники. В том числе и не топить германские суда, мирно идущие по своим насущным делам в датских территориальных водах.

7. Дранг нах Вестерн.

И датчане, и их союзники, не показывая вида, предложенное Германией временное перемирие восприняли с внутренней радостью и облегчением. В верхах еще не было ничего решено. Шли тяжелые споры. Генерал Приор понимал, что без англо-французской помощи, причем более активной, чем даже была на так и не удержанном полуострове, столичный остров Зеландию защитить совершенно не возможно. И дело не только в угрозах бомбардировок. И без бомбардировок невозможно. Ну, нет у самих датчан достаточных сил. Нет в достаточном количестве ни тяжелого вооружения, ни средств ПВО, ни солдат; практически полностью уничтожена авиация; изрядно ослабел от постоянных сражений и требует длительного ремонта флот; потеряны основные сельскохозяйственные земли на материке. И, самое главное, и в армии, и в народе ослаб боевой дух. Появилось неверие в свои силы. Апатия и усталость.

Против капитуляции Датского королевства категорически выступала Англия. С ней соглашалась Норвегия. Со сдачей столичного острова для остатков кригсмарине и транспортных кораблей настежь открываются датские проливы, что может привести к очередной попытке захвата Норвежского королевства. Особенно, если Германии достанутся и вполне себе боеспособные, пусть даже и местами требующие ремонта суда датского ВМФ.

Торг фактически шел о размерах и способах англо-французской помощи. Доставка помощи осложнялась переходом Ютландии под германский контроль. Всем союзным караванам теперь предстояло следовать мимо занятых немцами территорий и гораздо более длинным маршрутом. Самолеты люфтваффе, перебазировавшиеся на ютландский аэродром Ольборг, получили минимальное время подлета для атаки и на караваны союзников, и на города Норвегии вплоть до вожделенного Нарвика.

Пока союзники торговались между собой, войска и одной, и второй воюющей стороны по возможности приводили себя в порядок. Подтягивались подкрепления. На берегах Туманного Альбиона и Франции спешно формировались и готовились к погрузке на корабли новые экспедиционные войска. Добавлялись британские эскадрильи на аэродромах Норвегии. Засомневавшегося, было, в необходимости продолжать сражаться норвежского главнокомандующего Кристиана Лаака сменил более решительный генерал Отто Руге.

Наконец, союзники договорились, подписали секретное соглашение, и даже создали общий штаб по координации совместных действий в скандинавском регионе, где последнее слово оставалось за Великобританией. Уже ночью с 29 на 30 мая из портов Англии и Франции вышли многочисленные транспортные караваны с войсками. Германию об отклонении ее ультиматума естественно в известность раньше времени решили не ставить.

Но в этот раз перехитрили немцы. Пока союзники слегка расслабились, доверчиво ожидая возобновления боевых действий не раньше, чем окончится срок этого самого ультиматума – в 6.00 1 июня, тевтоны, не мудрствуя лукаво, как и в прошлой исторической реальности опять разбомбили вечером своими «хейнкелями» свой же махонький университетский городок Фрейбург. Только в другой день разбомбили. С опозданием на три недели. Уже не 9 мая, а 30-го. Так же погибли десятки людей, вполне возможно, уже других, также буквально через несколько часов Гитлер обвинил в подлом налете на мирный германский город английскую и французскую авиацию вылетевшую, по его неоспоримому мнению, с аэродромов Бельгии и Голландии. Точно также он поставил в вину этим нейтральным странам преступное сотрудничество с англичанами и французами по многим вопросам, особенно военным, и укорил существующими планами обороны этих стран и всеми оборонительными линиями и рубежами исключительно от Германии. И, сделав (с его точки зрения) вполне логичный вывод, что англо-французские войска сами готовятся подло напасть на миролюбивый Третий рейх с их территорий, фюрер германской нации привел в действие заранее разработанный, но временно отложенный на три недели, план операции «Разрез серпом», принятый германским верховным командованием еще 24 февраля текущего года.

В прошлой исторической реальности этот удачный (хотя, как многие потом говорили, авантюрный) план немцам очень удачно удался. Самым важным, хотя и довольно рискованным элементом плана было серпообразное атакующее движение танковой группы генерала Клейста из района Арденн вдоль франко-бельгийской границы с французской стороны аж до самого побережья Ламанша. Очень удачно было выбрано место прорыва французской границы: гористо-лесистый район Арденн считался танконедоступным и французы большое количество войск на этом направлении обычно не держали. Путь к самим Арденнам лежал через практически не обороняемые территории Люксембурга и Юго-Восточной Бельгии. Этим серпообразным маневром фон Клейст отсек крупную группировку из трех французских армий и одной английской, бесстрашно устремившихся (себе на погибель) в первый же день войны в Бельгию и Голландию.

А устремились они в таком большом количестве на чужую территорию согласно собственному заранее разработанному плану, предусматривающему в случае германского нападения выдвижение на эти земли, но не для наступления на немцев, а исключительно для обороны от них. Генштабисты союзников, к сожалению для своих стран и народов, остались своими закосневшими мозгами в недавней Великой войне с ее упорными позиционными боями на сильно укрепленных оборонительных рубежах. Окончательно союзники утвердились в правильности своего оборонительного плана, когда попались на удочку мастерски разыгранного немцами представления.

Еще 10 января 1940 г. на бельгийскую территорию якобы случайно приземлился германский самолет с офицером связи Райнбергом. У офицера были найдены документы, содержащие в себе первоначальный, но уже отклоненный план наступления Германии на западном направлении, так называемый «Желтый план». Излишне доверчивые союзники приняли его за достоверный. По этому плану немцы наносили основной удар через Северную Бельгию и Южную Голландию на юг в обход линии Мажино.

И прошло все в прошлой реальности, как по нотам. Германским нотам. Мощная танковая группа генерала Клейста, включающая в себя два танковых и один моторизованный корпус, вначале прошла вслед за двумя прокладывающими ей дорогу полевыми армиями почти без боев 112 километров по территориям Люксембурга и Бельгии; преодолела «непроходимые» Арденнские горы; без особых потерь при мощной поддержке эскадрилий пикирующих «юнкерсов» форсировала реку Маас и, почти не встречая сопротивления, пронеслась длинной гусенично-колесной армадой по тылам союзных армий, вступивших в Бельгию. Через 10 дней передовые танкисты из танкового корпуса Гудериана уже мыли свои узкие гусеницы в водах Ламанша, а французское правительство металось в панике, кричало «все пропало, шеф» и сообщало английским коллегам, что война уже проиграна, хотя на территории Франции еще находилось вполне достаточно войск для успешной обороны…

Потом была эвакуация из Дюнкерка (отнюдь не всех, 40000 оставленных на берегу французов попали в плен); сдача 14 июня без боя Парижа; разрозненное бестолковое (хотя местами героическое и успешное) сопротивление отдельных воинских частей; позорный мир, подписанный по поручению прогерманского предателя престарелого маршала Петэна 22 июня; оккупация северной и западной части Франции и марионеточное, союзное Германии, вишистское государство на юге.

Очень быстро, уже через пять дней, в прошлую историческую реальность Германия захватила Нидерланды. Неоценимую помощь наступающей сухопутной 18-й армии вермахта оказали воздушные десанты. Очень массовые десанты. Около 4000 егерей-парашютистов были сброшены в районах Гааги и Роттердама. На захваченные ими аэродромы приземлились уже посадочным способом еще 22000 солдат и офицеров. И несмотря на героическое им сопротивление, на то, что большая часть голландских войск так и не была разгромлена и продолжала успешно обороняться, правительство страны тюльпанов срочно решило капитулировать. В значительной мере быстрый отказ от сопротивления вызвала и угроза массированной бомбардировки крупных городов и остановившаяся, так и не подошедшая на помощь 7-я французская армия, которая вполне имела возможность сокрушить наступающих немцев в открытый растянувшийся левый фланг. Французы, в свою очередь, остановились, испугавшись налетов люфтваффе, от которых их не смогла прикрыть английская авиация. Всем союзникам кто-то помешал, а страна сдалась.

Еще через две недели, 28 мая, в прошлой реальности капитулировала Бельгия. Не очень красиво капитулировала. За спинами своих союзников, пославших 4 армии ему на помощь, ее король Леопольд III, впечатленный германской мощью и постепенным отступлением своих и англо-французских сил, потихоньку сепаратно договорился с Германией и велел своим войскам сложить оружие. Правда, и сами союзники, особенно те, что джентльмены, еще раньше начали отступать к морю.

В нынешней реальности все было так, да не так. И началось это «не так» немного заранее. Еще до нападения на скандинавские королевства. Как-то потихоньку, вразнобой, трагически оборвался жизненный путь у многих французских, бельгийских и голландских почитателей Германии и ее фюрера, находящихся на более-менее значимых постах в армиях и правительствах. Кто чем-то нехорошим заболел, да так и не выздоровел; кто в автомобильную аварию со смертельным исходом попал; с кем вместе самолет рухнул; на кого напали грабители и случайно зарезали; кто, плавая на лодке по реке или озеру, утонул; кто сорвался вниз, гуляя по невысоким горам. Разные были варианты. Например, старенький маршал Анри Петэн, пребывающий в это время еще в качестве посла во франкистской Испании, был взорван в своем посольском лимузине, как сказали, подло затаившимися республиканцами в отместку за довольно жестокое интернирование Францией бойцов интербригад.

Произошли кое-какие изменения и в силах сторон. После многочисленных, большей частью неудачных, десантных операций в негостеприимном скандинавском небе значительно поредели хорошо обученные парашютно-егерские части люфтваффе и ощутимо уменьшилось количество транспортных самолетов для доставки оставшихся. Ржавели на земле Ютландии неподлежащие ремонту разорванные и обгоревшие останки множества танков, бронемашин и автомобилей. Авиация союзников и их зенитные части основательно сократили 2-й воздушный флот, нацеленный теперь на Бельгию с Голландией, как по боевым машинам, так и по летчикам.

Естественно не остались в прежней силе и союзники. Особенно проредились числом британская авиация и сухопутные экспедиционные силы. Но это уменьшение было сделано не за счет войск, уже находящихся во Франции, а за счет частей, доставленных из метрополии. Французы для войны в Дании посылали в основном пехоту и артиллерию, ограничившись в танках только небольшим количеством легких «гочкисов». Для их многочисленных и уже большей частью отмобилизованных армий помощь скандинавам прошла почти незаметно. В дополнение к уже имевшимся войскам французы потихоньку, особо не афишируя, завезли на материк несколько колониальных дивизий из Северной Африки.

Разведка союзников несколько раз докладывала своему командованию о намерении немцев атаковать, о все увеличивающейся концентрации войск вермахта на западной границе. Но правители особых мер безопасности так и не приняли. Ожидая возобновления боев в Дании не раньше 1 июня и отправив туда крупные караваны судов с экспедиционными войсками, союзники были огорошены неожиданным нападением уже конкретно на Францию (очередное, тю, а нас за что?) и страны Бенилюкса предрассветным утром 31 мая. Как и в прошлой реальности, как и потом при нападении на СССР, бомбардировщики люфтваффе массово и неожиданно атаковали французские, бельгийские и голландские аэродромы, уничтожив значительное количество самолетов (особенно французских) прямо на земле.

Уже гораздо в меньшем, чуть ли не на треть, количестве следом в голландском и бельгийском небе десантировались парашютисты. И тут произошел первый ощутимый сбой. И в Нидерландах и в Бельгии большинство неожиданно свалившихся с неба егерей было уничтожено. Хотя и не везде быстро и полностью. Хороший пример местным защитникам подали их скандинавские, поделившиеся успешным опытом, соседи. Вторая волна десанта, приземляющаяся посадочным способом уже на аэродромы на самолетах и планерах, тоже была основательно прорежена и в основной своей массе блокирована и в конце концов нейтрализована. Не получилось у германских десантников захватить большинство мостов через реки и каналы, входящие в оборонительные линии этих стран. А несколько все-таки захваченных мостов удалось или отбить обратно, или просто подорвать, что тоже было совсем неплохо.

В Нидерландах сумели нейтрализовать бОльшую часть германских агентурных групп, переодетых в местную армейскую форму, стремившихся вывести из строя систему затопления местности перед линией обороны.

Не получилось у вермахта и в Бельгии, где в прошлую историческую реальность всего 80 германских десантников чрезвычайно успешно, захватили мощнейший и, как казалось бельгийцам, совершенно неприступный артиллерийский форт Эбен-Эмаэль, прикрывавший севернее от Льежа танконедоступный канал Альберта с закованными в бетон берегами. Форт располагался на склонах горы, обладал многочисленным и хорошо защищенным скалами, бетоном и толстой броней артиллерийским вооружением. Но, в прошлый раз, у него практически отсутствовали средства ПВО. В прошлый раз он вначале подвергся почти бесполезной бомбардировке с последующей установкой дымовой завесы. А уже под прикрытием дыма прямо посреди форта бесшумно приземлились планеры с десантниками, предварительно потренировавшимися на захвате точной копии этого форта у себя под Дессау. Они подорвали входы в форт мощными зарядами взрывчатки и впервые успешно испробовали в боевой обстановке кумулятивные заряды против бронеколпаков, чем намертво заблокировали многочисленный гарнизон.

Теперь с захватом форта все тоже пошло не так. В форте неожиданно для немцев оказались малокалиберные зенитные автоматы, храбро вступившие в бой с пикировщиками и даже частично их проредившие. Тихо приземляющиеся под прикрытием дымовой завесы внутри форта планеры тоже ждали (еще в начале мая неведомые доброжелатели, якобы из люфтваффе, передали в бельгийский генштаб необычный германский план по его захвату и там, не то, чтобы полностью поверили, но к сведению приняли). Большинство планеров гарнизон форта уничтожил уже на земле из легких орудий и пулеметов, не дав их пассажирам даже выбраться наружу.

И 16-й танковый корпус вермахта надолго застрял перед каналом Альберта, не имея возможности ни перейти его по вовремя подорванным самими бельгийцами мостам, ни навести понтонную переправу под метким артиллерийским огнем неприступного форта. А в это время три французских и одна британская армия, как и в прежней реальности мчались, не жалея колес машин, гусениц танков и даже копыт коней, на помощь им и соседней Голландии.

Королевство Нидерланды имело довольно протяженную сухопутную границу с Германией, но не имело достаточных для ее охраны сил. Поэтому в случае нападения немцев, голландская армия должна была по плану союзников почти без сопротивления оставить северо-восточную часть страны и ждать прихода помощи, укрепившись в районе, под названием «Крепость Голландия», протянувшемся от залива Зёйдер-Зе на севере до самой бельгийской границы на юге. Голландской армии удалось привести в действие системы затопления перед укрепленным районом, удалось подорвать заранее подготовленные к взрыву или разбомбить большинство многочисленных мостов через реки Маас, Ваал и каналы. И наступающие клинья 18-й германской армии запнулись перед водными преградами, пробовали наводить переправы, атаковать и, растекаясь в стороны, в итоге топтались в бессильной ярости почти на месте.

Храбро и самоотверженно, зачастую ценой собственной жизни, преграждали путь разнообразным германским бомбардировщикам, транспортным «юнкерсам» и истребителям «мессершмиттам» голландские пилоты-истребители на собственного производства «фоккерах». Таких истребителей «фоккеров» было два вида: одномоторные слабо вооруженные двумя пулеметами медлительные с неубирающимися шасси D-ХХI и двухмоторные, построенные по двухбалочной системе с центральной гондолой для экипажа, грозно вооруженные 9-ью пулеметами винтовочного калибра (8 вперед, 1 назад) похожие силуэтом на германскую разведывательную «раму» G-1, прозванные за свою мощь «Угрюмыми жнецами». Одномоторных было три эскадрильи, а двухмоторных – две.

«Двадцать первые» проигрывали «сто девятым» во всем, кроме маневренности на горизонтали. Они довольно удачно сбивали идущие без прикрытия германские бомбовозы и транспортные Ю-52 с десантом, но в схватке с истребителями обычно проигрывали. Разве что им удавалось затянуть противника в горизонтальную карусель на малой высоте, где у них появлялось небольшое преимущество.

«Угрюмые жнецы», задуманные своим конструктором именно как перехватчики бомбардировщиков, благодаря 8 пулеметам, кучно расположенным в носу центральной гондолы, со своим предназначением справлялись вполне успешно. От их массированного огня падали с неба не только относительно медлительные «юнкерсы», «хейнкели» и «дорнье», но даже верткие «мессершмитты».

Уже в первые несколько дней голландские истребители вместе со своими зенитчиками сбили под сотню хищных птиц, помеченных черно-белыми зловещими крестами. Но силы были не равны. В основном количественно. В каждой последующей воздушной схватке все меньше и меньше «фоккеров» поднимались в воздух. А 2-й воздушный флот люфтваффе, даже неся значительные потери, посылал все новые и новые эскадрильи.

С наличием бомбардировщиков в Нидерландах дело обстояло еще скуднее. Они были представлены всего одной эскадрильей из десятка машин той же фирмы «Фоккер» под названием T-V. Действуя обычно без истребительного прикрытия, они с первых дней войны храбро атаковали приземлившиеся на голландские аэродромы вражеские транспортники с десантом; разбомбили несколько не подорванных, временно захваченных немцами, мостов; разносили в клочья спешащие к передовой вражеские колонны. Но постепенно, вместе с истребителями, «закончились» и они.

В помощь наземным войскам сразу же подключились скромные силы голландского военно-морского флота. В принципе, флот в Нидерландах имелся. И для размеров страны вполне даже приличный: 4 крейсера, эсминцы, миноносцы, тральщики и корабли поменьше. Но основные его силы были далеко – в заморских колониях. А отбиваться от Германии могли только один эсминец, пара миноносцев, несколько канонерских лодок, тральщики и катера. Но и эти корабли себя вполне достойно и в достаточной мере проявили. Особенно усердствовали легкобронированные канонерские лодки, имевшие на борту по нескольку 105- или 150-мм пушек, зенитные малокалиберные автоматы и пулеметы. Канонерки, многие из которых, в конце концов, были потоплены пикирующими «юнкерсами» погибли не зря. Перемещаясь по каналам, рекам и вдоль морского побережья, они смогли нанести существенный урон наступающим сухопутным частям вермахта. Особенно помогли канонерки в обороне плотины Зейдер-Зее, долгое время не подпуская немцев дальнобойным артогнем своих шестидюймовок.

Начало операции «Разрез серпом» в ее основном месте, в Арденнах, почти совпадало с прежней исторической реальностью. 12-я и 16-я полевые армии вермахта вместе со своей основной ударной силой – танковыми корпусами Гудериана и Райнхардта и моторизованным Витерсгейма – успешно и довольно быстро, пока четыре армии союзников неслись на всех парах в Бельгию, также, как в прошлой реальности, почти без боев, прошли по землям Люксембурга и юго-восточной Бельгии; успешно преодолели «танконедоступные» густо поросшие лесом Арденнские горы, редко прикрытые растянутыми пехотными и кавалерийскими дивизиями французов; уже с боями переправились через реку Маас и, сделав вид, что собираются атаковать в западном и южном направлении, обходя с севера мощную линию Мажино, выпустили на север, на почти ничем не защищенный простор, свой главный бронированный козырь – танковые корпуса.

Бронированный козырь был тот, да уже не совсем. Уменьшился козырь, слегка поистерся в Дании при штурме Ютландии. И в прежней реальности многочисленная танковая группа Клейста, включавшая в себя примерно половину ВСЕХ бронетанковых сил Третьего рейха, имела на вооружении большей частью легкие танки T-II и даже пулеметные T-I. Средние T-III и T-IV составляли тогда меньше трети. Еще меньшее количество было чешских LT-35 и LT-38. Поддерживали их рота штурмовых «штугов» со своими «обрубками» и несколько десятков «новшеств»: переоборудованных под самоходные артиллерийские установки танков T-I с 47-мм чешскими противотанковыми пушками и 150-мм гаубицами в противопульно бронированных рубках вместо башен. Теперь у фон Клейста танков стало поменьше, повыбили их на полуострове датском, а новых в достаточном количестве заводы изготовить еще не успели.

Во Франции и в прошлой реальности бронетанковые войска, если сравнивать по типам и количественно, не особо уступали вермахту. А возможно, по некоторым параметрам (толщине брони и калибру пушки), и превосходили. Были у них вполне на мировом уровне и в сопоставимом с немцами количестве средние танки S-35 фирмы «Сомуа» с 47-мм длинноствольной пушкой и противоснарядным литым корпусом, собранным из трех крупных частей на болтах. К средним относились и слабее вооруженные короткоствольной пушкой того же калибра танки фирмы «Рено» D-2. Эта же фирма в кооперации с другими выпускала даже тяжелые B-1bis с той же 47-мм пушкой в башне и 75-мм короткоствольным орудием установленным, правда, по старинке в правой лобовой части корпуса. Но больше всего во французской армии было танков легких: «рено» R-35, R-39 и «гочкисов» H-35, H-38 и Н-39 с 37-мм башенной пушкой часто, правда, чересчур короткоствольной, не способной успешно бороться с вражескими собратьями с приличной дистанции (на 38-х и 39-х моделях пушки уже ставились более длинноствольные). Британцы в своей щедрости привезли на материк всего около 70 из имеющихся в метрополии 700 танков. И не только пулеметные, но даже полтора десятка пушечных «Матильд».

Конструктивно проигрывали французские танки германским в основном своими непродуманным башнями. Литые толстостенные башни даже новой конструкции, с 47-мм пушками, были рассчитаны всего на одного члена экипажа, который выполнял одновременно обязанности и командира, и наводчика, и заряжающего. Правда, в башне для 47-мм пушки был немного увеличен башенный погон и в нее, на время, мог помещаться еще один член экипажа, помогающий командиру-наводчику заряжать орудие.

Второй, еще более существенный французский проигрыш был в самой организации бронетанковых войск. Если танки Рейха в своей подавляющей массе были сведены в крупные ударные соединения танковых и моторизованных дивизий, то военные стратеги Третьей республики, рассчитывая в своих планах больше на оборону, в основном жидко распылили свои отнюдь немалые, почти аналогичные, силы по пехотным дивизиям. И только в последнее время, внимательно изучив германский блицкриг в Польше и их недавние успехи на датском полуострове, французы принялись в спешном порядке формировать бронетанковые дивизии, называющиеся у них по старинке кирасирскими. На момент германского нападения успели сформировать всего 4 против 10 вражеских. Даже в одной лишь танковой группе Клейста таких дивизий было 5…

8. Пробка на шоссе.

Одновременно с 12-й и 16-й германскими армиями, гораздо севернее их и почти параллельно, через территорию Бельгии, прогрызалась с боями их третья боевая соратница по группе армий «А» – 4-я армия Клюге – и входящий в нее танковый корпус Гота. В прошлой реальности армия Клюге за несколько дней вполне успешно проломила бельгийскую оборону и на оперативный простор, зловеще лязгая гусеницами, вырвались танки. Французы тогда попытались было удержать Гота на реке Маас возле Динана, но не смогли и, прорвавшись через франко-бельгийскую границу, его корпус, повернув на северо-запад, пошел параллельно наступающим дивизиям Гудериана, идущим на острие танковой группы Клейста, немного отставая от него и прикрывая с правого фланга. Больше даже прикрывая фланги не самих танковых подразделений, а их мотопехотные части, части поддержки и тыловые службы снабжения.

Но сейчас и бельгийцы тверже стояли на своих позициях, и атакующая их 4-я армия, особенно две ее танковые дивизии были ослаблены недавними потерями в Дании. Так получилось, что бельгийцы, напрягая все свои силы, и при активной поддержке своей и французской авиации смогли сопротивляться дольше, чем в прошлой реальности, дольше удерживать свои позиции южнее Льежа. Но, как ни крути, сила солому все-таки сломила.

Беспощадно штурмуемая сверху «юнкерсами» и «мессершмиттами» (хоть и изрядно прореживаемыми французскими истребителями «девуатинами» и «моран-солнье»), беспрерывно атакуемая большими массами пехоты, поддержанными массированным огнем гаубиц, пехотных орудий и минометов при мощной поддержке танков, бельгийская оборона, в конце концов, истончилась и прорвалась. На запад, следуя теории блицкрига, залязгал танковыми траками вытянутый бронетанковый клин корпуса Гота – две его танковые дивизии.

Впереди, вслед за юркими мотоциклами и бронеавтомобилями разведбатальонов, спешили роты легких танков T-I, T-II и LT-38 сопровождаемые моторизованной пехотой на «ханомагах». Следом уверенно и неудержимо накатывались плотные массы танковых батальонов, содержащие и те же самые легкие машины, и средние T-III. Пушечных танков поддержки пехоты, T-IV, в общей массе было совсем немного. Прикрывая танкам фланги и слегка отставая, параллельными дорогами двинулись части мотопехоты уже на грузовых автомобилях и колесная артиллерия. Немцы, как и собирались, устремились на запад в широкой полосе между спешащими на помощь бельгийцам 1-й и 9-й французскими армиями.

Но планы свои французы поменять успели. Буквально на ходу. Воздушная разведка пока имелась и у них, в штабы поступали сообщения по радио и даже по еще действующей междугородней телефонной связи. Почти не встречая сопротивления, ввиду отсутствия серьезного неприятеля, танки Гота по не взорванным мостам форсировали реку Маас возле города Динана и устремились по шоссе в сторону Филиппвиля. Но им наперерез успела повернуть с юга по нескольким дорогам, в том числе и по проселочным, 1-я кирасирская (танковая) дивизия 9-й армии. Встретились они в полях, не доезжая десятка километров до Филиппвиля. Германские дозоры благополучно обнаружили подходящих к ним с левого фланга французов и, уверенные в своей силе и непобедимости, решились на встречный бой сходу. Оставлять в тылу крупную танковую вражескую часть немцы остереглись. Спешащий танковый клин Гота оторвался от своей артиллерии: и противотанковой, и полевой, и зенитной. За их броневыми колоннами поспевали только несколько рот мотопехоты на полугусеничных бронетранспортерах фирмы «Ханомаг».

1-я полубригада из двух почти полных батальонов тяжелых французских танков B-1bis, наоборот, отстала и от своей пехоты, передвигающейся на грузовиках, и от артиллерии, и от частей снабжения, когда по мере своих тихоходных сил со скоростью огромных черепах ползла в Бельгию и тоже находилась практически в одиночестве. Наличествовало в полубригаде 67 машин – 3 сломались по дороге. Встретились они неподалеку от деревушки Розе, на обширном уже вовсю зеленеющем всходами ранних зерновых поле, окаймленном с левой стороны от французов лесом. Массивные «французы», подходящие с юга к шоссе по проселочной дороге, широко развернулись в боевой порядок и уверенно пошли в атаку несколькими волнами, безжалостно перепахивая гусеницами будущий бельгийский урожай.

Немецкие мотоциклисты и пехотинцы успели разведать, что длинно протянувшаяся в поле (откуда медленно наползали вражеские бронированные махины) широкая лесная посадка танками непроходима, во всяком случае, поблизости. И германские танки – «двойки», «тройки» и «тридцать восьмые» – развернулись прямо на шоссе в сторону противника, сомкнулись теснее, подождали их приближения до полукилометра и первыми открыли огонь. Пулеметные T-I от греха подальше ушли вперед по дороге и укрылись от французских пушек за деревьями. С ними отъехали в сторону и «ханомаги», частично высадившие из своих бронированных кузовов пехоту.

Огненные пунктиры малокалиберных коротких очередей T-II и бронебойно-трассирующих снарядов T-III и LT-38, время от времени попадающие в медленно ползущие по зеленеющему полю раскрашенные камуфляжными желто-коричнево-зелеными широкими разводами вражеские танки, на мгновение ярко вспыхивали взрывами на их 60-мм катаной лобовой и 56-мм литой башенной броне или рикошетили в стороны. Французские машины в большинстве своем упрямо продолжали надвигаться неумолимым широким фронтом в несколько неровных рядов. С такого расстояния мощная броня их клепано-сварных высоких корпусов удар держала. Вполне уверенно держала. Разве что, от сильных наружных ударов и непроникающих взрывов глохли на короткое время экипажи, да отлетали вовнутрь, не нанося особого ущерба, мелкие осколки собственной брони.

Наконец, ненадолго замирая на месте для выстрела, принялись отвечать противнику «французы». Из башенных 47-мм пушек. Тут уже результат получился противоположный. Германская и чешская, как лобовая, так и башенная броня противоснарядными отнюдь не являлись. И у легких «двоек», и даже у средних «троек» серии «Е», не говоря уже о более ранних модификациях, ее толщина достигала максимум 30-ти миллиметров (у некоторых T-II первых выпусков итого тоньше – всего 14,5). Клепаные корпуса и башни «чехов» защищались спереди тоже отнюдь не солидно – лишь 25-миллиметровыми плитами.

И французские бронебойные 1,62-килограммовые трассирующие цельнометаллические снаряды, выпущенные из относительно длинноствольных пушек, с расстояния в полкилометра пробивали такую лобовую защиту буквально на раз. Если, конечно, попадали в цель. Пробивая, уничтожали экипажи, повреждали механизмы. Если энергия у них все еще оставалась – через 10-мм противопожарную перегородку врывались в и кормовые моторные отсеки, круша двигатели и воспламеняя бензин.

После того, как в тесных германских порядках на шоссе ярко запылали, заклубили серым и чадно закоптили черным жирным дымом сразу несколько машин, а «французы», как медленно наползали по обширному полю, так и продолжали неумолимо надвигаться на своих архаичных гусеницах, «по моде» прошлой войны охватывающих высокий корпус танка, немцы поняли, что тактику этого боя им нужно менять. Срочно. Раз в лоб клятые лягушатники с такого расстояния практически не доступны (лишь пара машин остановилась, размотав за собой перебитые гусеницы) – придется их бить в борта и корму. Или приблизиться.

И, быстро перегруппировавшись, две узко вытянувшиеся роты «двоек» на максимальной скорости понеслись с двух сторон, стараясь обойти широко развернутые на ровном поле многослойные французские порядки с флангов. Еще две роты «двоек» и одна чешских «тридцать восьмых» были посланы по шоссе вперед, чтобы попытаться обойти не такой уж большой, судя по карте, лес и по следующему полю зайти французам в тыл; или, при возможности, сделать то же самое по лесной дороге (если таковая обнаружится). Остальные танки, еще остававшиеся на дороге, продолжили неравную перестрелку с медленно приближающимися, то и дело останавливающимися для выстрела непробиваемыми мастодонтами, целя им в гусеницы и смотровые щели.

А сами тяжеловесные «французы», несмотря на свой крупнопятнистый разноцветный камуфляж, прекрасно выделяющиеся на зеленеющем поле, в это время постепенно останавливались и дальше уже не ползли. В приготовленную на скорую руку германскую западню идти они почему-то не захотели. Временный командир полубригады, а заодно и 28-го кирасирского тяжелого батальона майор Филипп Делорм тоже хорошо понимал, что их сила в большом расстоянии до относительно маломощных пушек противника, причем без особой разницы: лбом или бортом – толщина одинакова – разве что, боковые плиты, в отличие от переда, строго вертикальны. Его примостившийся под башней у левого борта на полу на невысоком сиденье радист передал приказ во второй, 37-й батальон, и в собственные роты «остановиться и сосредоточить огонь по флангам», а потом еще и выставил в лючок флажковой сигнализации наверху башни красный флаг (стой!). Постепенно вокруг командирского танка переставали противно скрежетать по железным направляющим полозьям верхние, возвращающиеся вперед, траки гусениц (поддерживающих катков «бисы» не имели). Тяжелые машины, не глуша моторы, замирали на месте в слегка нарушенном боевом строю и поворачивали башни навстречу быстро мчащимся и коротко на ходу постреливающим из автоматических малокалиберных пушек легким танкам.

Спокойно и уверенно стоящие на месте 32-тонные махины били, как на стрельбище, в летящие во весь опор в лязге тонких гусениц, реве форсированных моторов и шлейфах взметенной пыли и перепаханной зелени 9-тонные T-II. Французские заряжающие, на которых возлагалось обслуживание и противотанкового башенного орудия, и короткоствольной пушки главного калибра, сейчас или подавали 47-мм бронебойные снаряды командирам-стрелкам, или даже самолично исхитрялись, несмотря на тесноту башни, досылать эти снаряды в казенники. Дальше уже все зависело только от самих стрелков.

Толстостенная литая башня, практически недоступная бронебойным снарядам калибра 37-мм и ниже, стоявшая на B-1bis, хоть и считалась усовершенствованной, по сравнению с предшественницей, была все еще тесна. Сам командир бронированного монстра не имел даже собственного полноценного сиденья. Во время марша у него была возможность или сидеть снаружи, опустив ноги в середку, на откинутой назад дверце башни, расположенной в ее задней стенке; или сидеть на зацепленном за специальные крючки в башне широком кожаном ремне, или вообще просто стоять на полу. Во время боя его варианты скукоживались до последних двух. Для наблюдения за полем боя и обстановкой вокруг у командира танка был панорамный 4-кратный перископ во вращающейся куполообразной цельной башенке, и две узких смотровых щели, закрытых триплексами, в башенных боках. Для наводки на цель своей пушки и спаренного, расположенного слева от нее пулемета под названием «Рейбель» (по фамилии полковника, возглавлявшего правительственный арсенал) со 150-патронным барабаном сбоку он использовал укрепленный в бронированной маске над этим пулеметом оптический прицел.

Силового привода у башни не было – она вертелась только вручную, маховиком поворотного механизма, расположенного на башенном погоне слева от командира. По вертикали командир наводил спаренное оружие уже правой рукой, вертя ручку червячной передачи, расположенной между пулеметом и пушкой. И ему позарез не хватало третьей руки – нажимать в нужный момент на спуск. В отличие от советских танков и даже бронеавтомобилей, оборудованных ножными педальными спусками для пушки и пулемета, у французов эти спуски были ручные: две вертикально расположенные рукояти под казенником орудия с большими спусковыми рычагами, соединенными с соответствующим оружием тросиками (левая рукоять – для пулемета, правая – для пушки).

Поразить неподвижную мишень из собственного тоже стоящего танка при достаточной сноровке была не проблема. Вращая обеими руками маховики, глядя в прицел над пулеметом, навести перекрестье по горизонтали и вертикали – перенести правую руку с вертикальной наводки на нужную рукоять спуска пушки или пулемета и нажимай себе на здоровье. А если мишень быстро движется? Да еще и под углом к тебе? Тут уже думай: с какой наводки перед выстрелом убирать руку: с горизонтальной или вертикальной?

Но жить захочешь – в процессе стрельбы приспособишься. И французские командиры открыли массированный огонь болванками из башенных орудий по мчащимся на сближение им во фланги германским ротам. И, не смотря на определенные трудности с прицеливанием, часть десятков летящих навстречу противнику бронебойных снарядов вполне успешно находила свои жертвы. И чем ближе легкие «немцы» себе на беду приближались к тяжелым «французам», тем все больше «двоек» останавливались из-за ранения-гибели водителя; загорались; крутились на месте, разматывая перебитые гусеницы и теряя оторванные катки. Уцелевшие танкисты в черных мундирах и массивных нахлобученных беретах ошпаренными тараканами ошалело выкарабкивались из лобовых и башенных люков и, никем не преследуемые (французским стрелкам некогда было браться за спаренные пулеметы), бежали, ковыляли или ползли в сторону ближайшей посадки или просто назад.

Какое-то время задние танки еще объезжали подбитых соратников и с героическим упорством гнали по полю дальше, все еще пытаясь зайти французам во фланги. Но гнали недолго. Нервы все-таки у них не казенные – не выдержали. То один, то другой T-II останавливался и, плюнув на приказ, круто разворачивался на одной гусенице, стараясь еще быстрее, чем наступал, ретироваться и спастись от неминуемой гибели. Французы стрельбу не прекратили – еще не один удирающий в шлейфах взвившейся пыли и поднимающегося над полем дыма «немец» полыхнул от меткого снаряда в корму, прямо в моторное отделение.

Только жалким остаткам разбитых легких танковых рот удалось перевалить через шоссе и укрыться за стоящими на дорожном полотне и на обратной обочине стреляющими «тройками» и «тридцать восьмыми». И тогда французы, по-прежнему оставаясь на месте, перенесли все свое опасное внимание на временно «забытые» цели. Запас выстрелов для башенных пушек во французских танках был относительно небольшой: всего 30 бронебойных и 20 осколочно-фугасных. Тылы отстали – пополнить боекомплекты негде. Поэтому майор Делорм решил опробовать в реальном бою против вражеской бронетехники свой главный калибр – короткоствольные 75-мм орудия. Радиостанции стояли только у командиров рот и взводов – достаточное количество для линейных танков французские заводы выпустить так и не успели – флажками такую команду не объяснишь – пришлось посылать связных.

В горизонтальной плоскости основная пушка наводилась на цель исключительно поворотом всего танка. Правда, поворачивать тяжеленую махину ее механику-водителю, благодаря рулевому управлению с гидроусилителем на касторовом масле (не медицинском) и куче добавочных новшеств в ходовой части, было значительно легче, чем многим другим мехводам их в три раза более легкие танки. По «мудрой» задумке конструкторов механик-водитель был заодно и стрелком-наводчиком главного калибра танка. Кроме открытого лючка, панорамного перископа и двух смотровых щелей с триплексами (одна слева) перед мехводом находились и два глазка бинокулярного прицела. Глядя в них, он наводил на цель перекрестье, вертя левой рукой руль, а правой подкручивая маховик вертикальной наводки, расположенный на левой стороне орудийного казенника. Там же слева на казеннике был и рычаг спуска. Довольно неудобно и медленно, но, в принципе, при достаточных навыках, вполне осуществимо. Особенно при помощи заряжающего, работающего прямо за казенной частью орудия.

И расположившиеся широким и многорядным фронтом на поле два батальона тяжелых танков принялись практиковаться в стрельбе по неподвижным мишеням на шоссе. Боезапас 75-мм снарядов был в полтора раза больше, чем для башенной пушки: 74 штуки, в основном осколочно-фугасных, но в различных экипажах от трети до одной пятой (кто сколько посчитал нужным брать) имелись и бронебойные. Конечно, скорость снаряда из-за очень уж короткого ствола была незначительной – всего чуть больше 200 м/сек. – бронепробиваемость совершенно не впечатляла. Но с дистанции меньше чем в полкилометра для противопульной германской брони вполне хватило и ее.

Мехводы-наводчики после нескольких выстрелов постепенно наловчились, припомнили навыки, приобретенные в учебе и на полигоне, и все больше посланных ими снарядов стали достигать цели. И бронебойные, и даже осколочные. Большинство осколочных снарядов лобовые германские плиты не брали – рвались снаружи, но они вполне успешно разрывали гусеницы, сбивали ведущие катки, заклинивали башни «троек».

Очень скоро на шоссе напротив французов не осталось целых боеспособных машин вермахта. Кому посчастливилось уцелеть – пятились назад и старались за стелющимся понизу дымом от пылающих товарищей убраться подальше с линии огня. Некоторые германские танки предпочли по дороге или обратной обочине дернуть на всех парах вперед – укрыться за недалекой лесной посадкой, при этом удобно подставляя под французские уже башенные легче наводимые пушки свои более тонкие борта.

Когда германский огонь с дороги полностью прекратился, командиры обоих кирасирских батальонов переговорили между собой по радио, и через замершие на поле танки 28-го (у нескольких были разорваны снарядами гусеницы или повреждены натяжные катки), стали выдвигаться вперед машины 27-го, менее повоевавшего и сохранившего лучшую подвижность и больший боезапас. Пока наступающий батальон, медленно перепахивая поле скрежещущими по верхним направляющим полозьям гусеницами, полз в направлении шоссе, из оставшихся обездвиженных машин выбирались наружу через боковые дверцы с правой стороны танкисты в кожаных куртках и железных, отороченных понизу застегнутыми кожаными наушниками, шлемах. Они оценивали повреждения ходовой части – можно ли починить собственными силами на месте – брались, когда видели в этом толк, за инструменты и, доращивая запасные траки, с напряжением протягивали гусеницы обратно.

Неожиданно то один, то другой ремонтник стали валиться на землю, а по левой боковой толстой танковой броне зацокали рикошетирующие пули: в лесную посадку узкими тропинками пробрались германские пехотинцы. Они прилегли за деревьями, поставили раскорячившиеся на сошках ручные пулеметы и открыли густой фланговый огонь по незащищенным французам. Командиры ремонтируемых танков, в основном остались на своих боевых постах в башнях. Не сразу и не все, но большинство среагировало на обстрел: они повернули башни и, применяя и спаренные, еще не участвовавшие в сегодняшнем бою, пулеметы и пушки, заряженные осколочными снарядами, ощутимо сбили с противника желание пострелять из-за деревьев. Получившие отпор немцы, подобрав раненных и убитых товарищей, отступили вглубь леса. Чтобы более-менее безопасно продолжить ремонт, майор Делорм приказал оставшимся на ходу машинам выдвинуться вбок и прикрыть длинными шестиметровыми, в человеческий рост, бортами поврежденные танки товарищей со стороны посадки.

Наступающий батальон из 33-х (два отстали из-за поломок еще на марше) тяжелых танков, медленно продвигающихся к шоссе, перегруппировался. Вторая и третья роты продолжили со скрежетом ползти, широко растянувшись по полю в два неровных ряда. А первая, передняя, перестроилась в более узкую колонну по две машины в ряд. Башенные пушки машин ее первой пары смотрели вперед, а остальные, заранее повернутые слегка в бок, постепенно доворачивались по мере приближения к дороге.

Немцы молчали. Первая пара французских танков приблизилась к шоссе и попыталась переехать его на другую сторону в промежутках между продолжающими пылать и коптить небо германскими «тройками». Сразу с левой стороны, от недалекой лесной посадки, грохнули выстрелы нескольких 37-мм танковых пушек. Бронебойные снаряды с расстояния двух сотен метров без проблем попали в крупногабаритный борт медленно ползущего ближайшего танка. Но без толку. Совершенно. 60-миллиметровые вертикально расположенные листы катаной брони держали удар таким калибром и с близи. 685-граммовые германские бронебойные снаряды с 13-ю граммами тола внутри были дробинками для толстокожих французских мастодонтов. Они или сразу рикошетили или бесполезно взрывались снаружи, лишь выщербляя неглубокие ямки.

Первая пара «французов», не останавливаясь, скрежеща гусеницами уже не только по своим верхним направляющим полозьям, но и по дорожному покрытию, перебралась на другую сторону асфальтированного шоссе. На следующем поле, в нескольких сотнях метрах от дороги стояли кучками отступившие германские танки и несколько бронетранспортеров. Французы, убедившись в собственной непробиваемости даже с малой дистанции, еще немного проехали, остановились и открыли по ним прицельный огонь из башенных орудий.

Первая рота «бисов» вся перебралась на другую сторону дороги и заняла оборону широким полукругом, контролируя пространство на три стороны. Огнем своих пушек французы вполне успешно разогнали немцев и заставили отъехать (кто остался на ходу) от их позиций подальше, в зону недосягаемости.

Вторая рота развернулась, не доезжая шоссе, влево и стала отвечать неудачной германской засаде на опушке леса. А третья повернулась вправо и слегка продвинулась вперед по широкой обочине и краю поля. На расстоянии больше километра там тоже виднелись силуэты вражеских танков и бронетранспортеров.

Германские танкисты решили не биться тонким лбом в толстую стену, а перепоручить это дело доблестным самолетам люфтваффе – вызвали по радио поддержку. Французская танковая полубригада авиаподдержку не вызывала – ее менее мощные радиостанциции попросту не дотягивали до штаба своей дивизии даже при помощи телеграфа. Но, так сложилось, что над полем боя первыми появились именно французские самолеты. Союзное командование, пытаясь поскорее локализовать неожиданный германский прорыв танков Гота, заранее направило на бомбежку шоссе, Динан-Филиппвиль два десятка новейших средних бомбардировщиков французской фирмы «Лиор эт Оливье» LeO-451 из 12-й эскадры, работавшей сейчас по Бельгии. Самолеты получились вполне удачными, по многим параметрам они даже превосходили германские аналоги, но из-за новизны их еще не в полной мере освоили экипажи и в общей массе французских ВВС «лиоры» были еще довольно малочисленны. Да и для бомбежки движущихся вражеских колонн больше подходили бы штурмовики, а не средние бомбардировщики. Но, «за отсутствием гербовой…», прислали то, что было под рукой.

Двухмоторные двухкилевые LeO-451 несли мощную двухтонную бомбовую нагрузку: до 1000-кг в фюзеляже (2х500-кг или 5х200-кг) и еще две 500-килограммовых бомбы в отсеках в корневой части крыльев. Заднюю верхнюю полусферу каждого защищала остекленная вращающаяся вкруговую башенка с 20-мм автоматической пушкой; 7,5-мм пулемет неподвижно устанавливался в носовой части, а второй, подвижный, выдвигался при необходимости из нижнего люка. У передовых танковых батальонов Гота зенитной артиллерии практически не имелось – она, буксируемая легкими грузовиками фирмы «Крупп», отстала вместе с противотанковым дивизионом. Имелись лишь пулеметы винтовочного калибра на «ханомагах» и у мотопехоты, которые можно было направить вверх. И бомбардировщики совершенно без потерь со своей стороны, снизившись до километра, в несколько заходов высыпали на плотно забитое германской бронетехникой шоссе и (к сожалению) окрестные поля содержимое своих бомбоотсеков и внешней подвески.

Не «облагодетельствовать» с неба дружественной бомбежкой свои кирасирские батальоны, они смогли, вовремя разглядев выпущенные танкистами в установленном для такого случая порядке опознавательные ракеты, а также ракеты, выпущенные в сторону немцев.

Не успевшие вовремя отъехать подальше в поле танки и сопровождающие их бронетранспортеры прошивались и повреждались разлетающимися на огромной скорости осколками: гибли экипажи, загорались моторы, рвался боекомплект. А бронетехника, которой не повезло оказаться на расстоянии даже пары десятков метров от места падения 200-от или вообще 500-килограммовой бомбы, испытывала на себе все «прелести» мощнейшей ударной волны: переворачивалась, разметывалась по сварным или клепаным швам, сминалась, вспыхивала и взрывалась.

Облегчившись и поднявшись повыше, чтобы не рисковать получить пулю, пусть даже и винтовочного калибра, «лиоры», удовлетворенные вполне успешным выполнением задания, хотели уже вернуться на аэродром, но получили приказ: барражировать над танковыми батальонами, до прибытия своих истребителей. По поступившим от разведки сведениям, на подлете несколько эскадрилий пикирующих «юнкерсов» от которых собственным тяжелым танкам, как и немцы, совершенно не имеющим зенитных средств защиты, тоже мало не покажется.

Но первыми с востока нагрянули не медлительные пикировщики, а две эскадрильи узконосых и стремительных Ме-109. Танкам, конечно, «мессершмитты» поделать ничего не могли, поэтому сделали горку, и нацелились сверху на спокойно барражирующие «лиоры». Французы, ожидая подлета своих истребителей заранее, на всякий случай, выстроились в горизонтальный оборонительный круг. Пока такой круг не распадался, сбить кого-нибудь из его участников было довольно проблематично и для самого нападающего опасно. Скоростные Ме-109 серии Е (Эмиль), хищными птицами набрасывались на французов и сверху, и с боков, строча из всех своих 4-х пулеметов. Но откуда бы они не атаковали – навстречу им протягивались опасные пушечные трассы из вращающихся башенок, обладающие гораздо большей, чем у них разрушительной силой. Разрывной 20-мм 150-граммовый снаряд – это вам не пуля калибра 7,92-мм. Одного попадания в моторное отделение или кабину, как правило, хватало, если даже и не уничтожить самолет, то повредить до такой степени, что у пилота пропадало всякое агрессивное желание, и он мечтал только побыстрее выйти из боя и попробовать «на честном слове и на одном крыле…» благополучно добраться на родной аэродром или, в крайнем случае, протянуть за линию фронта.

Один «мессершмитт» разлетелся рваными ошметками от яркой вспышки собственного бензобака. Другой, оставляя за собой черный густой шлейф, попытался приземлиться прямо на зеленеющем ровном поле, поближе к своим полуразбомбленным танковым частям, но скапотировал на узко поставленных стойках шасси, запнувшись на случайной кочке, и перевернулся на спину; раненный летчик выбраться из кабины до взрыва так и не успел. Из третьего, отвернувшего после неудачной атаки в сторону, летчик успел и выброситься, и даже смог приземлиться на парашюте. Приземлился он прямо на поле примерно в полукилометре от французских позиций, быстро отцепил, не став гасить, белый надутый ветром шелковый купол парашюта и, слегка припадая на левую поврежденную от удара о землю ногу, побежал, топча невысокие зеленые всходы, в сторону своих танков, замеченных им еще сверху. Не добежал.

На его беду один из французских танковых командиров разглядел в панорамный перископ его приземление и решил поупражняться в стрельбе по одинокой бегущей мишени из спаренного башенного пулемета. Француз, быстро вращая маховик, довернул башню примерно в направлении беглеца; выдернул плунжер, удерживающий рейбель в спарке с пушкой и, пользуясь уже оптическим прицелом, укрепленным сверху на пулемете, навел перекрестье, поворачивая оружие за необычно (по сравнению с аналогичными моделями) выгнутую вперед рукоять и упираясь плечом в короткий приклад, прямо в удаляющуюся серо-голубую спину. Короткая очередь – немец бежит. В какое молоко попадают пули – непонятно – невысокая зелень поля глотает их без следа. Следующая очередь, подлиннее – немец все бежит. Еще очередь (патронов в многорядном барабане аж 150 и барабан не один – не жалко) – раскинув в стороны руки, далекая фигурка споткнулась на бегу и рухнула лицом вниз – заключительная очередь, чуть опустив ствол пулемета, для уверенности – и возгордившийся собственной меткостью командир вставил плунжер обратно, снова соединив рейбель и пушку в одно целое.

А в небе все продолжалась огненная карусель. Задымил одним мотором и «лиор». Бомбардировщик старался сохранять строй, натужно ревел оставшимся двигателем и пытался компенсировать получившийся перекос тяги вертикальным рулем. Мало-помалу его скорость падала – он начал отставать. Пытаясь сохранить для общей пользы оборонительный круг, идущая впереди машина слегка сбавила обороты. Постепенно уменьшили скорость все и круг не распался. Но это тянулось не долго. Германские летчики, повторяя атаки, сконцентрировали свои усилия на этом слабом звене и таки добили его. Бомбардировщик плавно заскользил вниз по прямой, дымя все сильнее, а трое оставшихся живыми членов экипажа поочередно выбросились на парашютах.

Пока они, пытаясь управлять стропами, чтобы приземлиться поближе к позициям своих танков, медленно опускались на поле, остальным бомбардировщикам удалось вновь сомкнуть оборонительный круг, немного уменьшив его размер. При этом еще один «немец», задымив пробитым и загоревшимся маслорадиатором, повернул обратно. Оставшиеся «сто девятые» наконец отодвинулись подальше от опасных французских пушек и стали кружить на недоступном для них расстоянии.

К радости немцев, с востока показались идущие тесным строем три тяжелогруженые бомбами на наружных подвесках эскадрильи «юнкерсов», характерные своими торчащими вниз неубирающимися шасси в «башмаках». Круг «лиоров» вращался в основном над шоссе, где занимал позиции 27-й тяжелый батальон. И германские пикировщики, быстро сориентировавшись, решили сперва атаковать более легкую цель – они резко, падая на крыло, свернули влево, в поле, где все еще приводил свои поврежденные танки в порядок батальон майора Делорма. А на французские самолеты, отвлекая их, снова набросились истребители люфтваффе. «Лиоры» успели слегка переместиться в сторону 28-го батальона, стараясь огнем своих поворачивающихся во все стороны блистерных пушек сбить с боевого курса «юнкерсы» и помешать прицельному бомбометанию. В какой-то мере это им удалось: огненные трассы 20-мм снарядов, понесшиеся немцам наперерез, слегка охладили их боевое рвение. Вовремя заметив опасность с воздуха, стали потихоньку расползаться (кто мог) в разные стороны и тяжелые танки.

Первая эскадрилья Ю-87, истошно завывая сиренами, спикировала на поле и с первого захода сбросила прикрепленные под фюзеляжем 250-килограммовые бомбы. Сбросила не совсем точно, но у двух тяжелых танков относительно близкими взрывами основательно повредились ходовые части. Рухнул от меткой очереди «мессершмитта» отвлекшийся на «юнкерсы» французский бомбардировщик, поник головой на простреленную грудь бортстрелок во втором. Французским летчикам теперь пришлось думать не столько о защите находившихся под ними танков, сколько о собственном спасении.

Но удача все равно оставалась на стороне французов: к месту боя принеслись и свои долгожданные истребители – две эскадрильи «девуатинов» D-520. Это были лучшие французские истребители на то время. Правда, они уступал «мессершмиттам» в скорости и скороподъемности, но на целую 20-мм мотор-пушку, стреляющую через вал пропеллера, превосходили в вооружении. Кроме того, «девуатины» были сильнее своих германских противников в маневренности и скороподъемности на больших высотах. С неожиданным выходом на сцену новых участников началась самая настоящая, как называли боевые летчики, «собачья свалка».

Большинство ведомых с обеих сторон быстро растеряли своих ведущих; носившиеся буйными птицами истребители пронзали воздух огненными трассами во всех направлениях, одна французская эскадрилья попыталась сконцентрироваться на пикировщиках, а вторая переключила на себя внимание истребителей. Атакуемые «юнкерсы», больше не заботясь о прицельном бомбометании, просто вываливали свой взрывоопасный груз, где придется, и облегченные спешили повернуть домой. Оставшиеся «лиоры», дождавшиеся, как и было приказано, появления собственных истребителей, и уже практически израсходовавшие весь пушечный и пулеметный боекомплект, по приказу командира тоже потянулись на свой аэродром.

А еще не навоевавшиеся «девуатины», забирались повыше и коршунами пикировали, на лету «склевывая» уже удирающие восвояси более тихоходные «юнкерсы». У остававшихся в летающем состоянии «мессершмиттов», чуть ли не у всех, тоже полностью вышли пулеметные ленты в зарядных ящиках и они, пользуясь преимуществом в скорости, не прощаясь, гордо (если бы патроны не кончились – мы бы этим чертовым слабакам-лягушатникам показали!) покидали небо схватки.

Тихоходные «Штуки», могущие со стороны хвоста противопоставить атакующим вражеским истребителям только по одному пулемету винтовочного калибра, особо защититься не могли и ряды их потихоньку редели. Вошедшие во вкус побед «девуатины» оставили их в покое только когда и у них самих боезапас вначале пушек, а потом и пулеметов подошел к концу. Пришла пора возвращаться домой и им. Но напоследок авиаторы еще раз помогли своим танкистам.

Один из пилотов совершенно случайно разглядел сверху и уточнил повторным облетом танковую колонну немцев, заходящую в тыл располагавшемуся в поле 28-му батальону. Вражеская колонна двигалась по узкой лесной дороге (выкрашенные в серый цвет бронированные машины хорошо просматривались под редкими кронами деревьев) и уже собиралась выползти на поле в трех сотнях метров от ремонтирующихся после прекратившейся бомбежки танкистов. Рации у летчика не было, а если бы и была, то выйти на волну танкистов он бы все равно вряд ли сумел. Но не бросать же в беде ползающих по земле земляков. Летчик заложил на малой скорости вираж над полем; снял с себя планшет; вытащил из него все нужные ему вещи, вырвал из блокнота лист и написал карандашом крупными печатными буквами задуманное сообщение. В качестве хорошо заметного вымпела привязал к кожаной сумке свой длинный белый шелковый шарф; открыл фонарь; снизился, помахивая крыльями, над своими танками, чем привлек к себе их внимание, и, зайдя на следующий круг, выбросил «ценную бандероль» вниз. Его прекрасно поняли, летчик с удовлетворением заметил, как подбежавшие танкисты подобрали хорошо заметное послание и благодарно замахали ему руками. Теперь можно возвращаться ложиться на обратный курс и ему.

Предупрежденные французы успели перегруппироваться: остающиеся на ходу «бисы» прикрыли своих подбитых товарищей сзади. Они не стреляли и дали возможность почти всем немецким «двойкам» и чешским «тридцать восьмым» на полной скорости вынестись в поле и развернуться в атакующий противника с тыла (по мнению немцев) порядок. После этого ближний к лесу тяжелый танк двумя меткими выстрелами из башенной пушки подбил еще не до конца показавшуюся из-за деревьев очередную легкобронированную машину и закупорил узкую лесную дорогу. И начался очередной неравный бой. Почти избиение. Снаряды германских пушек хоть с трех сотен метров, хоть с десяти, пробить толстобронных мастодонтов не могли. Максимум, что им было по зубам – обездвижить или повредить средства наблюдения.

Уже слегка поднаторевшие в предыдущем удачном бою французские командиры-наводчики не сплоховали и сейчас. Снова ярко вспыхивали подбитые вражьи танки; снова разматывались на полном ходу перебитые или лишившиеся катков гусеницы; снова, как черти из коробочек, выскакивали из люков танкисты в черной униформе и снова то один, то другой танк разворачивался и пытался побыстрее скрыться от непробиваемых грозно огрызающихся лягушатников.

Узкую лесную дорогу, закупоренную подбитым в самом начале боя и уже в полную силу разгоревшимся T-II, экипажи оставшихся сзади еще нескольких танков, так и не успевших вступить в бой, попытались расширить. Взяв в руки шанцевый инструмент, перевозимый на надгусеничных полках, они с энтузиазмом принялись пилить и рубить деревья, расширяя выход в поле. Заметив их опасную активность, тот же крайний французский танк развернулся лбом в их сторону и мехвод тремя осколочными снарядами своей 75-мм короткостволки надолго охладил их саперный пыл. Командир этого же танка, оставив стрельбу по еще атакующим на то время по полю бронемашинам, подбил двумя выстрелами башенной пушки еще одну «двойку», слабо виднеющуюся через листву на лесной дороге – после этого лесной путь отступления для немцев перекрылся окончательно. Растягивать под огнем подбитые и уже хорошо разгоревшиеся танки на тросах они не могли. Пришлось уцелевшим отступающим гитлеровцам улепетывать вдоль посадки просто по ровному полю, уповая на свою скорость и в надежде рано или поздно наткнуться или на следующую лесную дорогу или вообще успеть доехать до конца этого леса, свернуть направо за угол и скрыться от с легкостью их пронзающих французских пушек.

Французы постепенно прекратили стрельбу по удирающим от них, сломя башни и во все гусеницы, немцам – боезапас не безразмерный, однако. Гитлер его знает, когда машины снабжения еще подвезут? И снова из толстых боковых люков выбрались наружу танкисты и, качая головами в железных шлемах, стали оглядывать новые повреждения ходовой части.

Приведением в порядок техники, перевязкой раненых и сбором убитых, занялись и немцы вдоль шоссе, пострадавшие как от бомбежки, так и от французских танковых пушек. По как-то само собой возникшему обоюдному молчаливому согласию и те и другие, не стреляли даже по находившимся в пределах досягаемости врагам. Даже из стрелкового оружия.

А в это время почти уверовавшие в свое близкое спасение экипажи остатков двух разбитых рот T-II и одной LT-38 были в очередной раз обмануты в своих надеждах. К перегородившей дорогу танковому корпусу Гота 1-й французской полубригаде тяжелых танков прибыл на подмогу 22-й батальон легких пехотных танков из 3-й полубригады их же армии, усовершенствованных «гочкисов» последней модели Н-39.

В отличие от устаревшего клепано-сварного корпуса B-1bis новый «гочкис» собирался из трех крупногабаритных литых деталей на внутренних болтах. Относительно толстых деталей: лоб 45-мм, борт 40, корма – 30. Башня была тоже литой и толстостенной, 44-мм, но, к сожалению, очень тесной, рассчитанной только на одного командира-стрелка, к тому же довольно мелкого ростом и телом. Вторым и последним членом экипажа, как и прежде, был механик-водитель.

Поначалу, еще при создании первой модели «гочкиса», Н-35, – это была очень экономная бронемашина. И литая броня корпуса была немного тоньше, чем сейчас, и двигатель менее мощный (танк еле полз даже по шоссе), и на вооружении изрядно сэкономили (на танк поставили совсем коротенькую пушку «пюто» калибра 37-мм). Такие же пушки поставили и на во многом аналогичный легкий танк фирмы «Рено» R-35. Очень уж много таких пушек-коротышек хранилось и в арсеналах, и стояло на устаревших, сохранившихся со времен Великой войны, танках «рено» FT-17. А то, что и так слабенький бронебойный цельнометаллический снаряд из такой пушечки, еле разогнавшись в коротеньком стволе, «брал» всего 20-мм броню, оказалось для месье второстепенным. По задумке французских военных мыслителей эти танки предназначались в основном для поддержки пехоты на поле боя: легкий дзот, вражеский орудийный расчет или пулеметное гнездо осколочным снарядом уничтожить, спаренным с пушкой пулеметом проредить цепи ничем не защищенных солдат. Дешево и сердито. Но самое главное – дешево. В целях той же экономии командиру, как и в тяжелом танке, не досталось нормального сиденья: или сиди во время марша снаружи на откинутом назад башенном люке, или радуй свои ягодицы широким кожаным ремнем, повешенном на крючках в башне, или – просто стой.

В Н-39 уже и броню на лоб добавили; и двигатель, приподняв моторный отсек, поставили почти в два раза более мощный, позволявший двигаться по шоссе на скорости больше 30 км/час; и пушку, оставив прежний калибр, установили в полтора раза более длинноствольную, «берущую» тем же цельнометаллическим снарядом уже до 30-ти миллиметров вражеской защиты.

Башня всех «гочкисов» и аналогичных легких «рено» поворачивалась механически, вращением маховика, вертикальная наводка спаренной установки и небольшая горизонтальная поправка в пределах 5-ти градусов осталась, как на FT-17: никакого тебе механического привода – просто качанием: с левой стороны сзади казенника пушки сильно выгибался плечевой упор, а снизу торчали две рукояти. И командир, подставив под упор плечо, мог, слегка помогая руками наводить всю хорошо сбалансированную спарку на цель, поглядывая в оптический прицел. Длинный рычаг пушечного спуска находился перед правой нижней рукоятью, а пулемет рейбель работал от собственной выгнутой вперед ручки со спусковым крючком. Раций на машинах не имелось, даже на командирских; перископов тоже – только закрытые триплексами смотровые щели.

И противники внезапно встретились за углом лесной посадки: заранее развернувшийся в боевой порядок, слегка поредевший из-за неисправностей в пути до 43-х танков батальон «гочкисов» и смешанная орава на всей скорости ретирующихся из проигранного боя «двоек» и «тридцать восьмых».

Французы, хоть и не имели на своих сверхэкономных в смысле внутреннего пространства машинах раций, о несущейся из-за угла навстречу железной ораве знали. Слух-то ведь никто еще не отменял: пушечная пальба и взрывы доносились достаточно далеко. Замершие у своих заряженных бронебойными снарядами пушек командиры-стрелки огонь открыли не сразу. Они дали возможность почти десятку вражеских танков выехать в клубах взметенной пыли, подставив борта, и только тогда влупили чуть ли не в упор.

С расстояния в 100-150 метров, да еще и в более тонкие, чем лбы, борта, свое предназначение французские бронебойные полукилограммовые болванки без взрывчатого вещества внутри выполнили вполне успешно. Некоторым даже удавалось пронзать германские «двойки» насквозь. Передние «немцы» один за другим останавливались из-за повреждений либо бронемашин, либо мехводов; у некоторых даже пыхнули кормовые моторные отсеки. Задние танки, видя такую картину, довольно быстро смекнули, что за поворотом, скрытым деревьями, – очередная французская засада. Они останавливались один за другим, не желая подставляться под снаряды. Скоро к затормозившим невредимым танкам подбежали несколько запыхавшихся собратьев-танкистов, сумевших благополучно выбраться из подбитых машин. Возбужденные немцы наперебой рассказывали, о несметных полчищах раскрашенных в камуфляж вражеских танков, притаившихся за лесом и метко бьющих в упор без всякой жалости.

Среди в беспорядке сгрудившихся германских танков самым старшим по чину оказался командир одной из рот «двоек» обер-лейтенант Штайнер, вполне успешно прошедший польскую компанию и даже награжденный Железным крестом 2-го класса. Он-то и принял на себя общее командование. Прежде всего, Штайнер послал обратно уцелевшего в подбитом танке фельдфебеля с еще одним солдатом, приказав произвести тщательную разведку и конкретно доложить: сколько и каких танков имеется в «несметных полчищах» притаившихся в засаде, их построение. Пока пристыженная разведка с парабеллумами в руках побежала обратно к углу леса, обер-лейтенант стянул поближе все свои панцеры и на всякий случай велел задним танкам развернуться в сторону опасно маячивших вдалеке «бисов».

И снова неудача: из-за деревьев длинно заработал пулемет и оба бегущих танкиста рухнули простреленными в невысокие зеленые всходы. Несколько танков, повернув башни, запоздало открыли массированный пулеметно-пушечный огонь по тому месту, откуда только-только сверкал огонек французского пулемета. Огонек больше не сверкал, но не потому, что немцам удалось убить пулеметчика, а потому, что он с напарником вовремя, как только оба немца упали, успели убежать обратно вместе со своим на время снятым со своего места в танковой башне тяжелым рейбелем.

Тогда обер-лейтенант приказал отправиться на разведку одной «двойке» – остальным танкам в это время поддерживать ее, постреливая по лесной окраине. Назначенная «двойка», отъехав сперва по полю метров на триста дальше от тянущейся посадки, на полном ходу выскочила на уровень конца леса и помчалась дальше. Спрятавшиеся за поворотом «гочкисы» открыли по ней бешеную пальбу, но все промахивались. Германский разведчик проехал еще пару сотен метров и, понадеявшись на свою недоступность для вражеских пушек, остановился, повернувшись к ним более толстым лбом, на который после польской компании наварили в дополнение к собственной 15-мм броне еще и 20-мм пластину.

Отвернулась вбок круглая крышка башенного люка – и наверх с биноклем в руке высунулся командир экипажа. Немец быстро, но внимательно просчитал хорошо открывшуюся ему обстановку и уже собирался нырнуть обратно и передать данные обер-лейтенанту с помощью радиста. Не успел. Между немцем и французами было с километр. Бронебойные французские снаряды были здесь почти бесполезны. Это да. Ну, а как насчет осколочных гранат? Спаренных пулеметов с барабанами аж на 150 патронов? Задетые за живое своими промахами французы обрушили на одиноко замерший вдалеке танк шквал огня, кто из чего горазд. Все ближе к «двойке» стали вырастать невысокие черные кусты разрывов, разбрасывая раскаленные осколки, понеслись в ее сторону густые рои пуль. И одна единственная пулька калибром 7,5-мм совершенно случайно, просто по закону больших чисел, тюкнула прямо в левый окуляр бинокля; естественно, пробила его и вошла в глазницу. Безвольное тело мертвого командира, потеряв снаружи массивный черный берет, свалилось на пол тесного боевого отделения прямо на сидящего за рацией радиста-заряжающего.

С содроганием увидев окровавленную дыру на месте карего командирского глаза, испуганно нащупав на его затылке теплую липкую кашу, радист брезгливо обтер перепачканную ладонь о черную куртку, принадлежащую самому убитому, и, отодвинув, по мере возможности, его труп в сторону, «обрадовал» по ТПУ новостью механика-водителя. Потом, будучи в звании ефрейтора, принял командование танком на себя и, усевшись на прикрепленное к стенке башни небольшое командирское сиденье, сам принялся изучать обстановку. Не горя особым желанием повторить печальную участь своего командира, он лишь поочередно выглядывал в узкие смотровые щели невысокой командирской башенки, защищенные триплексами, и наводил в заинтересовавшие его места телескопический прицел спаренной пулеметно-пушечной установки. Грубо пересчитав врагов – радист связался с обер-лейтенантом, доложил и получил приказ отъехать еще дальше от французов и стать на время грядущего боя своего рода наблюдателем-корректировщиком для остального отряда. Получив команду, водитель развернул машину и только начал ускоряться, как такая же случайная, как недавняя пуля, осколочная граната, перебила узкую гусеницу. Приехали…

Оставшийся без работы механик-водитель (не вылезать же под огнем наружу для ремонта?), тоже перебрался в боевое отделение. Вместе с радистом, они, дружно взявшись за специальные рычаги, закрепленные диаметрально на башенном погоне, быстро развернули башню назад без всякого вращения маховика (поставив его для этого в среднее положение) – так быстрее. Теперь за стрелка на сиденье уселся уже водитель, а радист, хоть теперь и командир экипажа, вернулся к рации и запасным магазинам.

Тщательно прицелившись, водитель дал короткую трассирующую очередь из 20-мм пушки по ближайшему французскому танку – промахнулся – сделал поправку – очередь – опять мимо – очередь – попал! Но толку с того? Снаряды или рвались снаружи, явно не проникая в середину танка, или рикошетили, продолжая огненным следом указывать свой перенаправленный полет. Опорожнив до конца пушечный 10-зарядный магазин, водитель попросил у радиста новый и нецензурными словами рассказал товарищу о результатах попадания. Слегка смягчив его словесные обороты, радист «обрадовал» по радио своего командира непробиваемостью с расстояния в километр стоящих в засаде французов из их пушки.

Уяснив со слов разведчика обстановку, обер-лейтенант задумался. Судя по переданным описаниям стоявших за углом леса танков – это были легкие французские машины. Но, как на беду, их тактико-технических характеристик Штайнер не помнил. На том занятии, когда им рассказывали о вероятном противнике, обер-лейтенант был, мягко говоря, после веселой ночки с фройляйн и шнапсом… Какая у тех лягушатников броня? Какие пушки? Единственное, что он помнил, – это что в легких танках у французов всего два человека в экипаже. А сзади, как доложили ему по рации, – этого только не хватало – двинулся им вдогонку десяток тяжелых уж точно непробиваемых монстров. За углом ждут примерно четыре десятка легких танков, сзади поджимает десяток тяжелых – как между молотом и наковальней. Если бы Штайнер знал, что легкие «гочкисы» обладают скоростью меньшей, чем его «двойки» и «тридцать восьмые», он бы решил просто удирать по полю влево. И большинство его панцеров удрать успели бы. Но он этого не знал или не помнил. Поэтому принял решение прорываться через засаду легких танков с боем. На скорости. Вызвал по рации командиров экипажей (у немцев даже линейные танки были радийными, как минимум на прием) и поставил боевую задачу.

Танки обер-лейтенант построил в две параллельные колонны: справа стали более толстокожие «чехи», к тому же и с более серьезными 37-мм пушками – «двойки» построились слева. И сборный отряд из трех разбитых рот общим составом в 24 единицы, взял с места в карьер и помчался по полю к углу леса, за которым их с нетерпением поджидали враги. Вылетев на открытое пространство, «чехи» повернули «все вдруг» направо и, не замедляясь, стреляя на ходу из башенных орудий, пошли в наступление на отвечающее им значительно более редким встречным огнем растянутое многорядное построение 43-х «гочкисов».

Колонна германских «двоек», вылетев из-за резко повернувших «тридцать восьмых», пронеслась еще немного вперед и тоже свернула, охватывая французов с их правого фланга. Начался почти не управляемый ближний танковый бой. Почти «рукопашная». Французы сперва продолжали стоять на месте, лишь вращая башнями по сторонам и стремительно истощая свой небольшой запас бронебойных снарядов. А немцы перли между их машин и в лобовую, и объезжали, стреляя им по бортам, с флангов.

Бронебойные снаряды 37-мм танковых пушек чешской фирмы «Шкода» весом 825 грамм с 14-ю граммами тротила внутри с расстояния нескольких десятков метров при удачном попадании большей частью смогли проломиться через 45-мм лобовую и башенную броню «гочкисов» и разорваться внутри. Но и французские пушки фирмы «Пюто» своими цельнометаллическими болванками совершенно без проблем прошивали клепанные 25-мм лобовые корпуса и башни «чехов» вплоть до их моторных отделений. А автоматические пушки мчащихся сбоку T-II даже с близи «взять» толстые французские борта так и не смогли. Их снаряды – 149-граммовые стальные «огурцы» с несколькими граммами тротила упрямо взрывались снаружи или рикошетили чуть ли не по своим же танкам. Максимум, что «двойкам» удалось, – повредить нескольким «гочкисам» гусеницы, тележки опорных катков и тонкие надгусеничные полки.

С обеих сторон потихоньку умолкали башенные пушки подбитых танков; языки огня вырывались сперва из моторных отделений, а затем и из боевых; заклубился, поднимаясь выше пылевых шлейфов, серый и густой черный дым; рвалась боеукладка, иногда разрывая изнутри корпуса или снося целиком башни; многотонные гусеничные машины с погибшими или ничего не видящими от дыма мехводами на всем ходу таранили и своих, и чужих. Французы, обладающие в этой свалке самым тяжелым весом (12,8 тонн против 9 у «двоек» и 10,5 у «чехов») тоже начали маневрировать. Их литые корпуса вполне успешно принимали на себя удар и тех и других. Слетали и рвались гусеницы, отбивались опорные и ведущие катки, гнулись оси. Из загоревшихся машин через откинутые люки лихорадочно выкарабкивались уцелевшие экипажи, и, кто убегал, а кто норовил схватиться с такими же безлошадными противниками, используя пистолеты и просто голые руки.

T-II, которым посчастливилось невредимыми обойти французов с фланга, развернулись на расстоянии в полсотни метров у них в тылу и попробовали «взять» толстокожих лягушатников хотя бы со стороны кормы. Если бы обер-лейтенант Штайнер знал, что они даже свой драгоценный зад защищают 30-ю миллиметрами, которые его автоматическим пушкам не по зубам, хоть бей совсем в упор, он бы на такую ерунду не отвлекался. Задние ряды французов повернули башни и ответили – подбитых «двоек» на поле прибавилось.

Почти у всех французских экипажей закончились бронебойные болванки и в немецкие танки полетели осколочные гранаты, почти безвредные для даже сбоку тонких бронированных корпусов, но вполне действенные против ходовой части. Наконец, обер-лейтенант принял решение прекратить бой и ретироваться, кто еще на ходу. Его радист обрадовал всех по рации, но не во всех машинах были живы радисты и сами рации. Больше всего оказалось уцелевших «двоек» и всего два «тридцать восьмых». И немцы начали драп, в большинстве своем не заботясь о товарищах.

Пытаясь выбраться из неимоверно задымленной свалки, оказались подбитыми (один загорелся) оба оставшихся «чеха». Без проблем бросились подальше от места боя «двойки», бесполезно зашедшие французам в тыл. Повезло удачно выскользнуть в неповрежденном виде и еще нескольким «двойкам», храбро ворвавшимся в смешавшийся французский порядок, полускрытый едкими клубами черного дыма, ревущим во все стороны жарким пламенем и поднявшейся в горячий воздух пылью. Обер-лейтенант, надо отдать ему должное, решил покинуть место боя последним, как капитан тонущего корабля. Он дождался, когда из злосчастного для германского оружия места схватки перестали выезжать танки вермахта, и только тогда приказал своему водителю развернуться и удирать во все гусеницы. Но было уже поздно: взорвавшаяся под днищем его поворачивающей «двойки» чугунная осколочная граната повредила механизм натяжения ленивца и совершенно не поврежденная гусеница просто-напросто слетела с катков.

Вовремя уразумев, что «поезд дальше не идет», Штайнер приказал экипажу «освободить вагоны». Для безопасности все трое поочередно вылезли наружу через люк мехвода в лобовом листе и, пригибаясь, побежали не вслед за своими успевшими улизнуть танками, а на право, к недалекому лесу. Лес был недалеким относительно: всего каких-нибудь метров сто. Но эта стометровка прекрасно простреливалась французскими спаренными пулеметами… Добежать до спасительных деревьев удалось только насквозь мокрому, хоть выжимай, от собственного пота, хрипло задыхающемуся обер-лейтенанту…

Когда к месту схватки приползли на подмогу тяжелые танки, стрельба уже полностью прекратилась. Поле боя осталось за французами, разбитые остатки немцев позорно бежали, но радости от победы уцелевшие не испытывали: слишком много полегло товарищей, слишком много боевых машин ремонту явно не подлежали.

Двум тяжелым и одному легкому танковым батальонам французов при очень ощутимой поддержке своей авиации удалось отсечь и основательно расплющить бронированное острие танкового клина Гота. Немцам пришлось перегруппировываться, ждать подхода следующих танковых частей и прочих подразделений, подтягивать резервы и вспомогательные силы. На все это требовалось время, которое работало теперь и на их противников тоже. Французы сумели перенаправить на обозначившееся направление танковой атаки свои относительно близкорасположенные войска. С юга подтянулась моторизованная пехота на грузовиках, артиллерия (в том числе и зенитная), саперы, конные егеря и дополнительные танковые батальоны; к большой радости изрядно поиздержавшихся на снаряды уже повоевавших танкистов прибыли машины снабжения и даже передвижные ремонтные мастерские.

Часть не участвовавших в бою легких (в основном пулеметных T-I) германских танков и бронетранспортеров, еще до первых выстрелов укрывшихся от наступающих французских батальонов за лесом, поняли, что оказались отрезанными от своих основных сил и, похоже, что у этих самых сил проблем теперь стало еще больше, чем у них. Командование передовым отрядом принял на себя, как старший по званию, уже повоевавший в Польше белокурый и голубоглазый (истинный ариец – хоть на плакат) капитан Вегенер, командир моторизованной роты, перемещавшейся на бронетранспортерах. Не желая напрасно губить солдат, не имея ни малейшей надежды пробить толстенные железные шкуры лягушатников, он решил первым делом убраться с шоссе и притаиться до поры до времени в лесу. Его радисту с трудом удалось связаться с начальником штаба из соседнего батальона – тот его решение одобрил.

Заполнив открытые бронированные кузова «ханомагов» уцелевшими стрелками, немцы плотной колонной осторожно углубились в лес по хорошо видимым, отпечатанным в сыром грунте, следам гусениц трех рот легких танков, направленных до этого в тыл французов (уже разгромленных, о чем Вегенер не знал, хотя дальнюю пальбу слышал). Через полчаса пути по узкой лесной дороге, они лоб в лоб встретились с четырьмя возвращающимися «двойками», которые так и не смогли (к своему счастью) выбраться на поле через заблокированный двумя подбитыми машинами, да еще и простреливаемый проезд.

Остановились. Взволнованные экипажи спасшихся «двоек» рассказали о полностью провальной атаке их рот с тыла на тяжелых, ни с какой стороны не пробиваемых лягушатников, о засаде (этого они уже не видели – слышали по рации) легких французских танков, о разгромном и малоудачном (прорвалось только восемь T-II) бое с этой самой засадой. Капитан приказал встреченным «двойкам» поворачивать обратно – на шоссе делать нечего – и искать ответвление лесной дороги, ведущее на запад. Вскоре такое ответвление нашли и на него повернули. После череды петляний по лесным посадкам и полям отряду Вегенера удалось встретиться с прорвавшимися через «гочкисов» злополучными «двойками». Прорвалось их тогда восемь, но теперь осталось шесть – две сильно поврежденные и вышедшие из строя машины, в конце концов, пришлось бросить.

Связаться по рации с командованием капитану не удавалось: мешало или увеличившееся расстояние, или рельеф местности – он решил действовать на свой страх и риск. Какой у него изначально был приказ? Вместе с танками гнать, как можно быстрее, в направлении на Филиппвиль, пройти город и дальше двигаться на Бомон. А за Бомоном уже долгожданная Франция. То, что танки его корпуса очень скоро прорвутся через пусть и толстых броней, но не имеющих тевтонского духа и поэтому морально слабых французишек, Вегенер не сомневался. В сражениях бывают заминки, отступления и даже временные неудачи, но гений фюрера, утвердивший план нынешней компании – ошибиться не мог. Подтверждение: Австрия, Чехословакия, Польша и Дания.

Вездесущая массированная пропаганда геноссе Геббельса добросовестно делала свое дело и капитан (как и большинство других) не знал, что «достижения» в Дании, когда после нескольких недель кровопролитнейших боев удалось захватить лишь ее сухопутную часть и остров Фюн – это, очень мягко говоря, не совсем то, что «гений» планировал (не говоря уже о так и оставшейся недоступной Норвегии и практически полностью утопленном военно-морском флоте). Никто не устоит перед несокрушимой силой вермахта! Особенно изнеженные французишки. Можно, конечно, и отступить, объехать лягушатников лесами-полями – не везде же они расположились – и соединиться с основными силами. Но правильнее будет затаиться на время, а потом неожиданным ударом во фланг или тыл противнику, помочь своим вновь наступающим частям.

Посланные капитаном вперед разведчики обнаружили в лесу укромную полянку, и отряд, тесно составив машины, расположился на ней, выставив вокруг часовых и прикрыв технику срубленными ветвями и деревцами от любопытной вражеской авиации.

А с запада на помощь ставшим на пути у вермахта французам подошли пешим маршем несколько неимоверно уставших от непривычной ходьбы с полной выкладкой бельгийских отдельных пехотных батальонов, состоявших, правда, большей частью из малоопытных резервистов. После короткого привала один батальон бельгийцев послали прочесать близлежащие поля, придорожные посадки и перелески, чтобы выловить разбежавшихся немцев: и пехоту, и выбравшиеся из подбитых танков экипажи. Обнаруживаемые немцы сразу сдавались не все – случалась и стрельба, были потери и у бельгийцев. Но в первый раз сражающихся, лишь недавно одевших военную форму солдат побуждал к доблести взбудораживший их души вид обгорелой и разгромленной бронетехники «непобедимых» бошей, в большом количестве усеявшей шоссе и окрестные зеленеющие нивы. Победа, пусть даже не твоя личная, а товарищей-союзников, всегда возносит боевой дух солдат.

Пока разбившийся на взводы батальон бельгийцев постепенно вылавливал в округе невезучих бошей, остальные части союзников надсаживались, спеша наладить оборону. Танки до поры до времени попрятались от глазастых самолетов люфтваффе в посадках и перелесках; а пехота и артиллерия принялись, не жалея кирок, лопат и прочего шанцевого инструмента в солдатских руках, зарываться в землю, пилить и рубить деревья, готовя на скорую руку узлы сопротивления.

Немцы тоже не прохлаждались. Они подтянули свежие танковые части, но, тем не менее, переть на пролом по шоссе или окружающим полям теперь не торопились (хотя из штаба 4-й армии их весьма ругательно торопили). Но командующий корпусом генерал Гот предпочел действовать по установленному распорядку: бомбардировка, артподготовка, атака пехотой при небольшой танковой поддержке – и лишь потом во взломанную оборону врага врывается мощный и многочисленный танковый клин – «Дранг нах Вестерн».

И снова жестокие схватки в небе, теперь уже поддерживаемые с обеих сторон подтянувшимися зенитными батареями и дивизионами с земли. Добавились взаимные артобстрелы гаубицами, пехотными и полевыми пушками и минометами по почти не успевшим зарыться в землю подразделениям. Немцы, не особо усердствуя, пытались атаковать на разных направлениях группами пехоты до роты, прощупывая слабые места и стыки союзных частей. Крепко получив по зубам, каждый раз быстро залегали или откатывались, вызывали на посмевший сопротивляться участок очередной артиллерийский или минометный налет. Переждав, пехота поднималась в атаку снова, но уже не обязательно на этом же направлении – могла и на соседнем.

Кое-где бои переходили в рукопашные, и озверевшие солдаты, скинув с себя тонкую шелуху культурной цивилизованности, уже не отвлекаясь на перезарядку или замену опустевших магазинов винтовок и автоматов, нанизывали, как и в прошлые века, друг дружку на плоские или игольчатые штыки; вопя от ярости и жути, проламывали лица под касками и ребра под мундирами окованными железом прикладами; утратив оружие, до изнеможения лупцевали врагов сбитыми в кровь кулаками, ногами в сапогах или ботинках и собственными стальными шлемами; душили и даже, совсем уже зверея, грызли зубами.

Инициативу постепенно перехватывали немцы – их противники только отбивались, пытаясь успеть прислать подкрепление к очередному месту германского удара, направить на него залпы своих минометных и артиллерийских батарей. Свои тяжелые «бисы» французы в бой пока не пускали – придерживали мощный козырь в резерве, но батальоны легких «гочкисов» мало-помалу раздергали по разным пехотным подразделениям в качестве средств огневой поддержки.

Всячески демонстрируя намерение прорываться на запад вблизи шоссе, немцы разослали моторизованные дозоры на мотоциклах и легких броневиках по окрестным, еще не охваченным боем проселкам и второстепенным дорогам, пытаясь разведать пути более удачного обхода все уплотняющегося союзного заслона вокруг прямой дороги, ведущей к Филиппвилю.

Поблуждав несколько часов по лесу, потный и исцарапанный ветками обер-лейтенант Штайнер был к собственной радости остановлен часовыми, охраняющими спрятавшийся на лесной поляне сборный отряд капитана Вегенера. Следующие солдаты, напоровшиеся на затаившихся часовых, были довольны гораздо меньше. Это было пехотное отделение бельгийцев, в своем ретивом прочесывании леса зашедшее слишком далеко.

Бельгийцы сперва решили, что обнаружили лишь парочку скрывающихся бошей и попытались их окружить, но когда на помощь отстреливающемуся парному патрулю замелькали между кустами и деревьями десятки чужих серо-зеленых мундиров, застрочили пулеметы и даже заурчали неподалеку запущенные двигатели пока невидимой техники, они поняли, что лучше делать ноги. И сделали, кто успел и не получил пулю. Немцы какое-то время за ними гнались, стараясь всех уничтожить, чтобы не вскрылось место их лесного стойбища. Но в густом лесу постепенно отстали от удирающих тропинками и просто зарослями перепуганных бельгийцев и возвратились на поляну.

Капитан Вегенер, понимая, что сбежавшие солдаты противника вполне могут скоро привести сюда подмогу, чертыхаясь, приказал заводить технику. С востока и со стороны шоссе громыхало все сильнее: били пушки, рвались снаряды и бомбы; доносилась трескотня пулеметов, винтовочная россыпь и слитные залпы. Установить с командованием связь по радио все никак не получалось. Капитан, посовещавшись с обер-лейтенантом и изучив карту, решил все-таки прорываться навстречу к основным силам.

Прорывались они недолго. Выбравшись из леса, сборный отряд какое-то время перепахивал траками легких танков и бронетранспортеров пустынные проселочные дороги; потом с наслаждением расстрелял и буквально размазал в кровавые лепешки практически безоружные подводы тылового французского обоза вместе с обозниками; а потом и сами на открытом поле дружно и неудачно подставили свои тонкие борта под огонь успевших сняться с передков двух батарей 47-мм противотанковых пушек «пюто», следовавших на конной тяге.

Улизнуть не удалось никому: ни одному танку, ни одному бронетранспортеру – обозленные безжалостным разгромом безоружного обоза канониры после короткого ожесточенного боя, хоть и сами понесли ощутимые потери, – подбили все их машины. Какое-то время залегшие в открытом поле среди своей частью просто обездвиженной, а частью и пылающей техники немцы зло огрызались из пулеметов и карабинов. Но когда прискакавший на помощь артиллеристам и спешившийся бельгийский кавалерийский эскадрон стал короткими перебежками неумолимо окружать место их залегания – они вполне предусмотрительно решили сдаться. Огонь с их стороны прекратился, а на поднятом вверх карабине Маузера затрепетало на легком ветру не первой свежести белое полотенце. Бельгийцы капитуляцию приняли…

9. Сломанный серп.

В то время, как 4-я германская армия вместе со своей основной ударной силой, танковым корпусом Гота, неожиданно и основательно запнулась, так и не достигнув желанного Филиппвиля, ее более южные соратницы по группе армий «А», вполне своевременно прорвавшиеся в Арденнах и успешно вторгшиеся во Францию, пока еще, более-менее выдерживали запланированный график наступления.

Впереди, практически не встречая отпора, неслись, громыхая траками по асфальтированным и мощеным камнем или щебенкой дорогам, три танковые дивизии корпуса Гудериана. В первые дни прорыва, так уж неудачно для французов совпало, остановить их на этом направлении было практически нечем. Передовые германские батальоны имели задачу, как можно быстрее мчать все вперед и вперед, громя противника в зоне досягаемости, но не отвлекаясь на зачистку территории и не опасаясь оставлять за собой недобитые французские части. И они мчали и мчали, наматывая на гусеницы километры дорог и не успевшие вовремя убраться с их пути малосильные боевые, но в основном тыловые части и штабы.

В день постепенно растянувшиеся, но почти не имеющие потерь танковые части, включающие в себя кроме собственно танков еще и моторизованную пехоту и различную артиллерию на машинной тяге, проходили в среднем по пятьдесят километров. Уже на десятый день наступления шедшая на самом острие клина 1-я танковая дивизия корпуса Гудериана под командованием генерала Кирхнера наскоком по совершенно целому и неохраняемому мосту перешла реку Серр и ворвалась в крохотный городок (коммуну) Монкорне, отдохнула, заправилась и, когда за ней вслед подтянулись вспомогательные части, двинулась дальше, в направлении на Амьен. В рядах своей передовой дивизии спешил вперед и сам Гудериан вместе со штабом корпуса.

Но здесь уже у французов силы для сопротивления нашлись. На перехват прорвавшегося Гудериана двинулась 4-я кирасирская дивизия тогда еще мало кому известного полковника Шарля де Голля. В отличие от прошлой исторической реальности, полковник, благодаря затянувшимся на три недели боям в Скандинавии, получил на формирование дивизии гораздо больше времени – его бронетанковое соединение теперь находилось в значительно лучшей форме и количественно и качественно.

Сосредоточив основные силы дивизии возле Лана, де Голль ударил одним тяжелым и одним легким танковыми батальонами в направлении на Монкорне, расположенный на перекрестке дорог. К времени наступления французов, основные боевые части 1-й танковой дивизии уже успели проскочить вперед и малюсенький городок был переполнен в основном вспомогательными и тыловыми германскими подразделениями.

Немцы успели слегка загородить Монкорне со стороны Лана, выкопав неглубокие окопы и оборудовав немногочисленные противотанковые позиции. Развернувшиеся в боевой порядок с обеих сторон дороги тяжелые французские танки B-1bis, периодически останавливаясь для меткого выстрела, буквально втрамбовали в землю слабенький германский заслон. Не останавливаясь, они степенно, вползли в населенный пункт, давя высокими гусеницами и толстобронными массивными корпусами запрудившие улочки грузовики снабжения и топливозаправщики. Следом на уже запаниковавших немцев наскочили юркие, но крепенькие легкие танки «рено» R-35, внешне и конструктивно очень похожие на «гочкисы» Н-39 (правда, лобовая литая броня их была на 5-мм тоньше; а того же калибра пушка в совершенно идентичной тесной башне в полтора раза короче и, соответственно, слабее).

Легкие танки больше полагались на свое оружие, а не на гусеницы: они били почти в упор осколочными снарядами по машинам, строчили из спаренных пулеметов по в панике разбегающимся солдатам и по немногим пытающимся дать отпор разворачивающимся пушкам, в том числе и зенитным. Когда французы вышли на восточную окраину Монкорне и перешли через так и не поврежденный мост на другую сторону, они перекрыли еще остающимся в населенном пункте немцам путь к отступлению.

В большинстве армий тех времен, когда у ведущих бой танков заканчивались боеприпасы, – боевые машины выходили из боя, даже оставляя уже захваченные позиции, и самостоятельно отправлялись в тыл на их пополнение. Так было принято и во французской, и в Красной Армии (на Халхин-Голе), и в армиях большинства прочих стран. Лишь в вермахте существовали (но не всегда наличествовали в войсках в достаточном количестве) специальные транспортировщики боеприпасов, представлявшие из себя переоборудованные бронированные тягачи, легкие танки без башен или бронетранспортеры.

Французские танкисты тоже вознамерились было отступить аж обратно в Лан и пополнить изрядно истощившиеся боекомплекты, но нанести таким образом вред общему делу им не пришлось. В этот раз грузовики с боеприпасами по приказу де Голля выехали им навстречу под охраной двух рот легких «гочкисов». Вместе с ними прибыл и дивизион 75-мм пушек Шнейдера, и две зенитные батареи, и посаженный на грузовики батальон пехоты. Прибывшее подкрепление помогло окончательно зачистить Монкорне и выставить вокруг заслоны. Большинство немцев, не успевших убежать или погибнуть, довольно быстро сложили оружие, подняли руки и, согнанные в колонны, под небольшим конвоем выступили пешим маршем в сторону Лана. За пролязгавшими в сторону Амьена немцами де Голль гнаться не стал. Подразделения его дивизии вполне удачно отрезали основные силы 1-й танковой дивизии от собственных тылов и других соединений корпуса. Французы продвинулись на северо-запад до Вервена и стали зарываться в землю, стараясь узлами обороны перекрыть возможные пути продвижения вермахта.

Сообщившему наверх об успехе де Голлю спешно выслали подкрепления из пехотных частей и кавалерии недавно сформированной 6-й армии. Бронированный барьер, перерезавший пуповину, питавшую и подпиравшую передовую танковую дивизию корпуса Гудериана, быстро и уверенно расширялся и укреплялся. Черные тучи «хейнкелей», «юнкерсов» и «дорнье» норовили вывалить десятки тонн бомб на бессовестно нарушающих их планы французов. Навстречу им тянулись с земли трассирующие очереди швейцарских 20-мм «эрликонов» и отечественных 25-мм «гочкисов». Появлявшимся иногда вовремя, иногда с опозданием эскадрильям «девуатинов» и «моран-солнье» тоже удавалось в той или иной мере прореживать и даже отгонять нагруженные смертью бомбовозы.

Воздух натужно резали пропеллерами не только германские, но и французские бомбардировщики: «лиоры», «блохи», «амье» нескольких моделей и даже двухмоторные штурмовики «бреге» с 400-ми килограммами бомб на внешней подвеске. Налеты проводились как одними бомбардировщиками, так и в сопровождении истребителей. Очень часто истребители противников в горячке боя забывали о своих нуждающихся в охране более медлительных подопечных и стремились сбросить с неба исключительно друг друга.

Пока к месту возникшего и все расширяющегося затора в районе коммуны Монкорне подтягивались подкрепления с обеих сторон, Гейнц Гудериан торопил, не считаясь с всё увеличивающимся отрывом, свои передовые танковые части всё дальше и дальше. Французы больше не атаковали – здесь на его пути не было необходимых сил – даже, наоборот, поняв, наконец, направление движения, все старались по возможности разбежаться от бронированных лязгающих траками и огрызающихся огнем длинных серых колонн.

Озаботившись чрезмерным отрывом Шнеллера (быстроходного, как его уже успели прозвать в вермахте, Гейнца) командующий всей танковой группой фон Клейст потребовал от него остановиться на достигнутом рубеже и подождать, временно (как он считал) запнувшиеся в районе Монкорне войска. Но Гудериан не реагировал и продолжал наступать, по-прежнему практически не встречая сопротивления. Через четыре дня после прохождения Монкорне его дозоры уже подходили к Амьену. Если в прошлую, Великую, войну город Амьен, стоящий на реке Сомме, так и не был захвачен войсками германского кайзера Вильгельма, один раз даже подступившими к нему на 29 километров, то теперь его фактически не защищали. Не чем.

Передовые дозоры немцев наткнулись лишь на реденькую цепочку окопов с ротой засевших еще необстрелянных резервистов по бокам шоссе, ведущего в город; завал из деревьев на полотне дороги и замаскированную батарею противотанковых 25-мм автоматических пушек Гочкиса, стреляющих, в отличие от разрывных германских аналогов, или простыми болванками, или болванками трассирующими. Потеряв два бронеавтомобиля и мотоцикл, передовой дозор отступил. Подошедшие танковые батальоны разделились. Пока одна рота T-II, раздавшись от шоссе в стороны, маневрируя, завела издалека вялую перестрелку с окопавшимися французами, два смешанных батальона «единичек» и «двоек», поддержанные мотопехотой на «ханомагах», зашли широким охватом с обоих флангов, сломили слабенькие боковые заслоны и с относительной легкостью расстреляли и раскатали гусеницами пустяковое для них препятствие на пути в город.

Удержать Амьен французы не надеялись. Пока на окраине города продолжался недолгий и кровопролитный для них бой, квартирующие в нем штабы и тыловые подразделения, теряя вещи и документы, спешно грузились на автомобили и повозки, стремясь поскорее убраться из населенного пункта на запад. Большинству армейцев-французов это удалось. Передохнув лишь несколько часов в Амьене, с удовольствием заправившись трофейным топливом, оставив в этом относительно крупном городе роту легких танков, батальон пехоты и две батареи разномастной артиллерии, Гудериан заторопил основные части своей 1-й танковой дивизии вперед в направлении теперь уже на Абвиль. Нетерпеливый генерал, не оглядываясь на входящие в его корпус еще две танковые дивизии и моторизованный полк «Великая Германия», на отставшие тылы, части поддержки и вторые эшелоны, спешил к морю. Быстроходному Гейнцу не терпелось, несмотря ни на что, первому омыть узкие гусеницы своих танков в Ла-Манше.

Неожиданно застрявшая в боях с союзниками перед Филиппвилем 4-я армия фон Клюге и ее главная бронетанковая ударная сила – уже изрядно пощипанный и ослабленный корпус Гота, пока так и не смогли прорваться из Бельгии во Францию и прикрыть (как предусматривал план всей операции) корпус Гудериана и следующие за ним германские части с открытого правого фланга. Воспользовавшись этим, в спешном порядке повернули обратно на родину несколько моторизованных и механизированных дивизий 1-й французской армии, еще не успевших основательно увязнуть в сражениях. Эти весьма мобильные и боеспособные дивизии, пройдя за спиной у вполне успешно сражающегося в районе Филиппвиля заслона из своей 9-й армии и бельгийской пехоты во Францию, перекрыли наступающим немцам шоссейные и проселочные дороги на протяжении от Мобёжа до уже обороняющегося дивизией де Голля и пехотными частями Вервена и даже подкрепили имеющиеся узлы обороны вплоть до Монкорне.

Большая часть танковой группы Клейста, неожиданно отсеченная де Голлем от наступающего стального клина Гудериана, завязла в упорных кровопролитных схватках со ставшими на ее пути все прибывающими французскими батальонами, полками и дивизиями. С юга успешно прошедшую через Арденны 16-ю германскую армию подпирала, сковывала и не давала от нее далеко оторваться отступившая в первые дни прорыва 2-я французская армия. Обе сражающиеся стороны спешно наращивали силы, но стратегический германский план «Разрез серпом» уже обломился вместе со своим «острием» (что поняли многие в германском генштабе, но упрямо, до истерики, не хотел замечать сам Гитлер). Нынешний блицкриг явно пробуксовывал – отсечь поспешившие в Бельгию три французские армии и одну экспедиционную английскую у вермахта пока так и не получалось. Далеко оторвавшееся вперед «острие серпа» – 1-я танковая дивизия под командованием генерала Кирхнера, понукаемая нетерпеливым и быстроходным командиром своего корпуса, лично следовавшим в ее рядах вместе со штабом, – само постепенно оказывалось в изоляции и хоть пока еще грозно пыжилось и даже, несмотря на категорический приказ фон Клейста остановиться, продолжало упрямо лязгать гусеницами в сторону моря, но пользы от этого для успеха всей компании было уже совсем немного…

Оставшись без тылового снабжения, Гудериан на первых порах не унывал. Бензина для его техники вполне хватало – трофейного бензина. В каждом захватываемом городе они до краев заливали свои бензобаки французским топливом с попадающихся нетронутыми складов, отдельных резервуаров, цистерн и даже обычных гражданских бензозаправок. Хуже обстояло дело с боеприпасами – трофеи, естественно, не подходили, но Шнеллер Гейнц, уверенный в своем непревзойденном мастерстве и счастливой звезде, прогонял от себя такие грустные мысли.

Постепенно умнели французы. Когда передовые германские танки вообще без единого выстрела и завала на дороге, грозно лязгая железом и отравляя воздух сизыми выхлопными газами, ворвались в следующий пункт своего назначения, город Абвиль, и, не встретив ни одного француза в военной форме, решили слегка отдохнуть и заправиться перед последним броском к морю – оказалось, что далеко не все так просто. Бензина не было. В смысле, совсем не было. Буквально не капли. То, что французы не успели вывезти, они просто сожгли – кое-где еще догорали топливные емкости и строения. Немцы кинулись по гаражам транспортных и иных предприятий – пусто; попробовали было слить бензин из баков довольно многочисленных гражданских автомобилей и автобусов – баки тоже оказались пустыми, под многими машинами на мокром после недавнего дождя булыжнике и асфальте до сих пор красиво переливались радужные разводы.

Спешно проведенные даже без особого пристрастия допросы показали, что по категорическому приказу французского военного командования и городской администрации все жители Абвиля обязаны были еще вчера полностью слить топливо из своих частных и служебных транспортных средств и канистр и или сжечь его, или просто «удобрить» землю. Командовал первым ворвавшимся в город германским танковым батальоном майор Вайцман, получивший повышение за успешно пройденную польскую компанию, где он еще в звании капитана командовал танковой ротой. В конце сентября прошлого года Вайцману довелось, фальшиво улыбаясь, приветствовать «союзного» русского (хотя его противная круглая физиономия была явно еврейской) майора-танкиста, собиравшегося (какой наивный) отбирать у поляков тогда уже занятый вермахтом Люблин.

Сейчас майор Вайцман решил проявить инициативу и поскорее найти топливо для опустевших в дороге бензобаков многочисленной гусеничной и колесной техники. Совершенно не заморачиваясь угрызениями совести, наслаждаясь собственной властью, он приказал взять 10 заложников из числа оказавшихся на рабочем месте служащих мэрии во главе с мэром и случайных прохожих и объявил ультиматум: или в течение часа в Абвиле находится в достаточном количестве бензин, или все они будут развешены на фонарях прямо на городской площади.

И его непосредственный командир полковник фон Либбенов, и командующий дивизией Кирхнер, и сам Гудериан инициативу своего рьяного подчиненного не отменили. Но, не до конца полагаясь на ее результат, Быстроходный Гейнц все-таки распорядился послать в разные стороны в набеги на близлежащие городки-коммуны грузовики с пустыми бочками и канистрами в сопровождении бронетехники. «Набегали» без толку – пусто было во всей округе, а кое-где такие не достаточно мощные группы «фуражиров» попадали под французский обстрел и даже несли потери.

Час прошел, бензина по-прежнему не было. Вероятнее всего, припрятанный бензин в городе оставался. Но никто из горожан не принес даже канистры. То ли абвильцы до конца не поверили, что совершенно мирных и безоружных их сограждан вполне цивилизованные немцы вот так запросто, ни за что ни про что, казнят; то ли те, кто бензин припрятал, не хотели это показывать и нарываться на неприятности, которые могли приключиться и сейчас со стороны немцев, и в последствии со стороны своих.

Вынужденный приостановить так успешно начинавшееся наступление нетерпеливый Гудериан, нахмурив брови и сжав узкие губы, молчал, не вмешиваясь и не запрещая садисту-подчиненному выполнить жестокую угрозу. Поощренный молчанием командования майор Вайцман, скрывая под строгим выражением лица возбуждающее наслаждение от предстоящей публичной казни, приказал исполнить ультиматум до конца. Десять невезучих совершенно случайно отобранных в заложники французов со связанными за спиной руками, до последнего не верящих, что их просто так, ни за что, убьют, совершенно обыденно вздернули вверх на фонарях и деревьях на площади прямо перед мэрией. Среди немцев нашлись добровольцы, которые с удовольствием проявили свои уже не сильно скрываемые с началом боевых действий садистские наклонности. И согнанные под угрозой оружия из близлежащих кварталов обыватели были ошарашены таким умопомрачительным варварским зрелищем.

Когда последнее безвинное тело перестало биться в смертных конвульсиях и неподвижно вытянулось на удлинившейся шее, не доставая ногами до земли, немцы грубо оттеснили прикладами карабинов из жавшейся друг к другу толпы оглушенных германской жестокостью зрителей еще два десятка первых попавшихся человек, в том числе и женщин, и детей. Громко озвученное переводчиком требование командовавшего расправой майора было прежним – бензин или их смерть. На все про все – опять час. Кроме того объявлялось, что отныне хранение бензина категорически запрещено – у кого найдут – казнят всю семью или, если это гараж, – хозяина и всех его работников. С другой стороны, приветствовалось доносительство.

Через двадцать минут отец одной из схваченных девочек принес к ратуше канистру бензина. Его дочку не освободили, а самого отца под конвоем повели обратно к нему на работу в гараж, занимающийся грузовыми перевозками, не поверив, что бензин в канистре – весь. Шофер показал немцам место своей тайной заначки, где втайне от начальства и коллег по баранке, хранилась со вчерашнего вечера одна единственная злосчастная канистра. Ему не поверили, что больше ничего нет, и жестоко избили прямо на цементном полу гаража. Когда изувеченный шофер второй раз потерял сознание, но ничего нового так и не рассказал, его оставили полуживого в покое и ушли. Позже отпустили и его дочку, но добавили к заложникам хозяина гаража – за преступную невнимательность на собственном предприятии.

Две матери схваченных детей слезно попросили заменить их невинное потомство на самих себя. Немцы лицемерно похвали их за достойное проявление материнских чувств, но детей не выпустили и с извращенным издевательством, «чтобы детишкам было спокойнее», добавили в группу заложников плачущих женщин. Так же поступили и со стариком, пришедшим предложить себя, уже достаточно пожившего, вместо взрослого семейного сына. У родственников остальных заложников бензина не нашлось. Еще несколько горожан на телегах и деревянных ручных тележках привезли пару железных бочек, несколько канистр и даже стеклянных ведерных и полуведерных бутылей. Отпустить они конкретно никого не просили, просто пытались помочь всем заложникам и, заодно, избавлялись от смертельно опасного горючего. Этим поверили, никого не били и к заложникам не добавили, но и ни одного человека взамен не освободили.

Как бывает практически в любом обществе, в небольшом французском городке быстро нашлись «доброжелатели», по разным причинам, иногда личного, иногда корыстного, иногда просто подлого или трусливого характера, заложившие своих соседей, знакомых или даже родственников. Немцы моментально выслали мобильные группы для обысков. Почти по всем адресам был найден в разных емкостях и количестве бензин и вместе с топливом к мэрии доставили и его злосчастных хозяев целыми семьями, вплоть до лежачих стариков и грудных детишек. Там, где бензина не обнаружилось, немцы арестовали опростоволосившихся доносчиков.

Обнаруженный бензин был каплей в море для множества ненасытных голодных моторов многочисленной гусеничной и колесной германской техники – заложников опять было решено казнить. Чтобы не заморачиваться почти с полусотней веревок, их отвели (двух парализованных стариков отнесли) под конвоем в небольшой сквер возле лицея Сэнт-Пьер и просто поочередно расстреляли группами у кирпичной стены из трофейного станкОвого гочкиса. Свои патроны, в связи с отсутствием подвоза, решено было экономить. Горожан в этот раз на экзекуцию не сгоняли – итак все всё узнают. Окровавленные тела методично проверили на предмет выживших и аккуратно добили из трофейных же пистолетов. Тесно лежащие вповалку трупы запретили хоронить в течение суток и приставили охрану.

Не видя положительного результата от излишней жестокости по отношению к мирному населению, Гудериан приказал впредь заложников не брать. Толку от этого? В баки танков и бронетранспортеров излишне ретивого майора Вайцмана перелили топливо из других машин и послали вперед – к морю. Доблестно преодолев по пустынному шоссе около двадцати километров до махонького курортного городка Ле Кротуа, майор с гордостью доложил по рации о достойном успехе: его танки благополучно достигли побережья! Гудериан, в свою очередь, поспешил обрадовать своего командующего, генерала фон Клейста, и сообщил, о своей готовности двигаться, согласно плану, дальше, на Кале, (умолчав, что сделать он это сможет только гораздо меньшими силами, сливая драгоценное топливо из нескольких полупустых баков в один).

Но из штаба командующего танковой группой Клейста вместо поздравлений он выслушал категорический приказ, подкрепленный площадной бранью: оставаться на захваченных позициях и приостановить наступление до воссоединения с отставшими частями, в том числе и собственного корпуса. Слегка успокоив свой неугасимый воинственный пыл достижением побережья Ла-Манша, Быстроходный Гейнц, действительно не имея возможности полноценно заправиться и пополнить боезапас, подчинился.

В день неожиданного нападения Германии на Францию и страны Бенилюкса, внешне стараясь не выказывать радость, испытала огромное облегчение Дания – ожидаемая бомбежка Копенгагена так и не состоялась. 2-й воздушный флот люфтваффе практически полностью перенацелился теперь на Голландию и Бельгию. За несколько дней (вернее, ночей) перемирия с Данией, немцы, тщательно маскируясь, вывели большую часть войск с захваченных территорий, оставив лишь одну пехотную дивизию для оккупации и полуострова Ютландии, и острова Фюна.

Уже вышедшие в море караваны судов, перевозившие британские и французские экспедиционные силы на столичный остров Зеландия задергались на маршруте. Задергалось и лондонское адмиралтейство и Париж. После непродолжительного обдумывания, часть караванов повернули в порты Нидерландов и Бельгии.

В Данию и Норвегию продолжали прибывать отряды добровольцев из Финляндии и Швеции и вооружение. Вермахт после истечения срока ультиматума боевые действия в Скандинавии не возобновлял, полностью сосредоточившись на новом, более важном для него, театре боевых действий. Между противниками установилось шаткое перемирие. Датчане и находящиеся на их территории союзники получили возможность привести свои потрепанные части и соединения в порядок и потихоньку накапливать силы.

Долго упрямившаяся Англия, наконец-то, согласилась на просьбу союзницы Франции и перебазировала часть своих ВВС на ее континентальные аэродромы, в том числе и на южные. Это значительно снизило подлетное время и дало возможность британским истребителям своевременнее реагировать и дольше оставаться над полем боя.

В Кале высадилась полнокровная шотландская дивизия, усиленная двумя батальонами средних танков: пулеметных и пушечных сверхтолстокожих (до 78-мм лобовая броня!) «Матильд». Полным ходом продолжалась мобилизация резервистов, формирование и обучение новых дивизий во Франции. Страну, в отличие от прошлой исторической реальности, всколыхнул массовый патриотизм. Невзирая на мощный прорыв «непобедимых» немцев через Арденны, боевой дух французов подскочил на неожидаемую даже собственным правительством высоту после удачного встречного танкового боя перед Филиппвилем и, особенно, после перерезания кирасирами де Голля танкового корпуса Быстроходного Гейнца. На призывные пункты, как это уже было в Скандинавии, пошли, не дожидаясь повесток, не только подлежащие мобилизации, но и стар, и млад, и не вполне здоровый.

В жарких напряженных боях прошел первый летний месяц, начался июль. С переменным успехом сражения продолжались в Голландии, Бельгии и Восточной Франции. Взглянув, наконец, незамутненным глазом на реальное положение дел, на, мягко говоря, изрядно затормозивший блицкриг, Гитлер стал ожесточенно требовать от своих ближайших друзей-союзников: фашистской Италии и фалангистской Испании – напасть на все еще смеющих сопротивляться французишек со стороны их собственных границ. Но и его ближайший соратник по Тройственному союзу (третьей была Япония) итальянский дуче Муссолини, и во многом обязанный своей победой над республиканцами германским «добровольцам» испанский каудильо Франко на все горячие призывы Адольфа Алоизовича отделывались не очень вразумительными оправданиями и обещаниями. Они все еще остерегались бросать свои армии в кровавую европейскую мясорубку. Вернее, ждали более благоприятного момента для этого, внимательно следя, на чью чашу весов станет клониться победа.

«Забытую» на время, ушедшую в глубокий отрыв танковую дивизию Кирхера из корпуса Гудериана вместе с самим Быстроходным Гейнцем французы и британцы наконец-то «вспомнили». Оставшихся с небольшим количеством боеприпасов и особенно бензина немцев постепенно обкладывали со всех сторон и поджимали. Союзники особо не спешили – они считали, что время больше работает на них, чем на бошей. Некоторые чрезмерно отдалившиеся от основных сил дивизии танковые и моторизованные взводы, роты и даже батальоны отсекались и пленились или уничтожались под корень.

Чтобы хоть в какой-то мере поддержать эту отрезанную дивизию, ее принялись, как прежде окруженную 11-ю стрелковую бригаду в Дании, снабжать по воздуху. Многочисленные эскадрильи транспортных Ю-52 сбрасывали над ней на парашютах контейнеры с боеприпасами и бочки с бензином. Сперва было наладились это делать в дневное время, но когда подсчитали, что на землю больше опускается не контейнеров и бочек, а самих подбитых самолетов – перешли преимущественно на ночной режим снабжения. Результаты ночных полетов тоже не особо впечатляли, хотя транспортников при этом гибло меньше, – полноценно восстановить былую мобильность и боеспособность танковой дивизии никак не получалось. Доблестное войско уже Небыстроходного Гейнца постепенно втянуло в себя разошедшиеся, было, в стороны железные щупальца рот и батальонов и сконцентрировалось исключительно в Абвиле и его предместьях.

В переменных по результатам кровопролитных напряженных боях закончилось жаркое лето – ему на смену пришел не менее теплый на первых порах сентябрь. Напрягшая все силы Германия постепенно начинала переламывать ситуацию в свою пользу. Сперва под непрекращающимся натиском капитулировала добросовестно и доблестно разменявшая в сражениях буквально все свои воздушные и бронетанковые войска на зачастую большие силы врага Голландия. Капитулировало королевство не внезапно, а, можно сказать, организованно, просто принужденное к этому всем ходом событий и действуя по договоренности с союзниками. Голландцам удалось, оставив сильные заслоны, эвакуировать в соседнюю Бельгию по суше и во Францию водным путем значительную часть своей уцелевшей пехоты. Бросаемое на месте тяжелое вооружение по возможности выводилось из строя до полной неремонтопригодности, армейские склады поджигались и взрывались.

Еще через две недели союзников (к тому все шло) буквально выдавили и из Бельгии. Правда, «Дюнкерка» в этот раз у немцев не получилось. Крупные соединения отрезаны не были – основной части войск удалось, хоть и понеся значительные потери и бросая неисправные танки, транспорт и артиллерию, отступить во Францию.

Но нельзя сказать, чтобы везло одним только немцам. Отрезанная 1-я танковая дивизия из корпуса Гудериана с грехом пополам снабжавшаяся лишь по воздуху и практически потерявшая всяческую мобильность, в конце концов, была плотно заперта в Абвиле. После наступившей полной блокады у немцев стало плохо не только с топливом и боеприпасами, но и с продовольствием. Конечно, у оставшихся в городе местных жителей с едой было еще на порядок хуже. Разозленные своей неудачей завоеватели снова принялись зверствовать: за малейшие провинности десятками вешались и расстреливались случайные невиновные заложники. Осажденный город стала бомбить авиация, главным образом британская. Пилоты своей, французской авиации, еще живущие устаревшим, не уместным в новых условиях благородством, соглашалась обрабатывать лишь укрепленные районы на окраинах, но не сам город, под завязку набитый и вражеской техникой, и войсками.

Когда союзники отступили из Бельгии, и войск на северо-востоке Франции ощутимо прибавилось – было решено любыми средствами ликвидировать окруженную в Абвиле германскую группировку. Стоит только залить в их пересохшие бензобаки топливо, загрузить боекомплекты – и, хоть и порядком поредевшая, но еще все-таки достаточно мощная танковая дивизия проклятых бошей снова покатится железным катком по дорогам и полям Франции. Ждать было нельзя. Вести о зверствах немцев над гражданскими лицами постоянно просачивались наружу и вовсю распространялись французской пропагандой и просто солдатскими пересудами. Назначенные для штурма войска жаждали отомстить озверевшим арийцам.

С западной стороны немцы отступили и теперь держали оборону Абвиля по берегам знаменитой долгими кровавыми сражениями во время Великой войны реки Соммы и канала де Транси. С этой, водной, стороны французы ограничились только хорошо оснащенными тяжелым вооружением плотными армейскими заслонами. Не на рассвете, как это чаще всего бывает, а поздним утром, сразу после регулярно происходящего у немцев в одно и тоже время завтрака, когда и солдаты и офицеры вермахта слегка расслабились, на южной окраине Абвиля без артподготовки и выстрелов поднялись в атаку марокканские стрелки. В качестве артиллерийской поддержки в их наступающих цепях со скоростью пешеходов медленно ползли легкие, но толстокожие «гочкисы» Н-35. Одновременно с их атакой французы обрушили мощную бомбардировку и артобстрел уже по северным и восточным окраинам. На всех опасных, по их мнению, направлениях немцы успели создать эшелонированные узлы и линии обороны из закопанных по башни обездвиженных танков; прорытых в полный рост траншей и ходов сообщения; скрепленных проволокой завалов и баррикад из камней, бревен и мешков с песком; еле виднеющихся над землей дзотов; замаскированных позиций противотанковой артиллерии.

Слегка запоздавшие стрелки вермахта с карабинами, прижатыми к плечам, заняли свои позиции в передних траншеях; прильнули к станкОвым пулеметам в амбразурах дзотов или ручным, растопырившим сошки на брустверах их первые номера; спешно проскальзывали в откинутые люки своих железных коробок завтракавшие на свежем воздухе экипажи закопанных танков; подносили и открывали немногочисленные лотки с бронебойными снарядами расчеты низеньких противотанковых пушек. В первые мгновения вражеской атаки немцы, от неожиданности не особо экономя оставшиеся патроны, открыли бешеную ружейно-пулеметную стрельбу – марокканцы залегли. По «гочкисам» ударила, засвечивая свои позиции, противотанковая артиллерия – несколько подстреленных танков с размотавшимися по земле гусеницами или отбитыми катками стали – остальные, огрызаясь, попятились. Видя пятящиеся танки, вскочили было, чтобы ретироваться вместе с ними, марокканцы – но густой пулеметный огонь «убедил» их снова уткнуться в более-менее спасительную землю.

По хорошо обозначившей свои позиции германской артиллерии ударила в свою очередь следом за танками и артиллерия полевая французская калибром 75-мм. В разгорающийся все сильнее бой постепенно втянулись и батальонные 81-мм минометы обеих сторон. На помощь своим легким танкам степенно выползла развернувшись широким фронтом, рота средних, на тот момент самых у французов удачных, S-35 фирмы «Сомуа».

Их корпуса, как и корпуса легких, собирались на внутренних болтах из трех крупногабаритных литых деталей, но броня была немного тоньше – 36-мм даже лобовая. Башня (56-46-мм) и вооружение в ней (47-мм пушка и спаренный пулемет) полностью соответствовали башне тяжелого «биса», с небольшими усовершенствованиями: для поворота, кроме точного механического, добавили более быстрый электропривод, и еще позаботились о большем комфорте командира-стрелка – вместо кожаного ремня установили на полу боевого отделения вращающееся металлическое сиденье без спинки и упоры для ног. По сравнению с легкими собратьями увеличили на одного человека экипаж – добавили радиста. Располагающийся на полу боевого отделения радист (в большинстве линейных танков раций не было – не хватило), как правило, исполнял обязанности заряжающего, подавая снаряды и меняя диски сбоку на пулемете. Чего у S-35 было вдосталь, в отличие от прочих собратьев, так это снарядов: 118 бронебойных и осколочных против 50 у B-1bis.

Часто стреляя с коротких остановок, 19,5-тонные бронированные махины постепенно подавили и низенькие противотанковые «хлопушки» немцев и невысоко торчащие над землей башни легких немецких «двоек» и «единичек». Следом за ними медленно поползли и переставшие пятиться «гочкисы» тщательно подчищая своим огнем дзоты и открытые пулеметные гнезда. Когда встречный огонь практически иссяк, с земли поднялась и побежала вперед, издавая непонятные и жуткие для европейского уха дикие вопли, марокканская пехота. Не успевших перебежать во вторую траншею немцев взбешенные смуглые солдаты, не утруждая себя пленением, безжалостно вырезали подчистую.

Чтобы отвлечь немцев и не дать им выслать большое подкрепление на южную окраину Абвиля, французы небольшими отрядами пехоты (до роты) и танков (до взвода) периодически демонстрировали наступление на город в нескольких местах и с северного направления и с восточного. Для ведения долгого артиллерийского и минометного обстрела у изрядно поиздержавшихся немцев просто-напросто не хватало боеприпасов. Союзники же на их нехватку не жаловались и палили без экономии, не жалея, в том числе, и жилые строения собственного города.

В штабе Гудериана вначале посчитали, что первой начатая атака на южную окраину – лишь отвлекающий маневр – а основной удар будет нанесен с другого направления. Но когда французы уже глубоко вклинились в южные кварталы города, постепенно подавляя встречающиеся огневые точки и танки, обходя или проламываясь через баррикады, – все-таки не выдержали и послали резервные танковые роты на помощь. На довольно узких улочках древнего города произошел встречный танковый бой. Бронированные машины били друг в друга чуть ли не в упор, неожиданно для противника выползая из боковых улочек и дворов или проламываясь сквозь заборы и даже стены одноэтажных домов.

Следом за ворвавшимися в Абвиль марокканцами подтянулись свежие французские континентальные полки. Марокканцам приказали остановиться, пропустить их вперед, а самим переместиться во второй эшелон и передохнуть перед зачисткой уже захваченных кварталов, но разъяренные своей и чужой кровью сыны североафриканской колонии сделали вид, что не «поняли» приказ и упрямо продолжили драться в первых рядах.

Гудериан, уже лично перехвативший командование у командира своей дивизии, направил на юг, к месту опасного прорыва, дополнительные подкрепления, постепенно снимая все больше пехоты и еще имеющих бензин танков с других направлений. Но остановить полноводной рекой вливающиеся в город французские части немцы были уже не в состоянии.

В полдень с севера неожиданно для немцев, сменив вяло демонстрирующих атаки французов, пошли в наступление густыми цепями бравые британские томми в касках, похожих на тазики для бритья. Поддерживали их огнем и броней совершенно не пробиваемые германскими танковыми и противотанковыми пушками пулеметные и пушечные «Матильды». Немцы довольно быстро были смяты и отброшены (кто успел убежать); англичане медленно и неотвратимо втянулись в улицы Абвиля, без колебаний уничтожая артиллерийским огнем с близкой дистанции малейшие очаги сопротивления в зданиях, разрушая или обходя баррикады.

Уже к вечеру союзники с двух сторон довольно успешно продвинулись навстречу друг другу; Гудериан смирился с горьким осознанием того, что удержать Абвиль ему не удастся, несмотря на постепенно (но очень медленно) пробивающиеся к нему на помощь две танковые дивизии из его же собственного 19-го корпуса с юга и на продвижение изрядно пощипанной 4-й армии Клюге с востока, со стороны Бельгии. С честью погибать во главе своих войск или без чести сдаваться в плен когда-то Быстроходный Гейнц не хотел. Он решил рискнуть: собрать небольшой ударный кулак из бронетехники, слить в его баки остатки бензина из прочих машин и ночью попытать счастья в восточном направлении.

К вечеру бои в переполненном противоборствующими войсками городе, кроме мелких стычек, в основном прекратились – отдых требовался всем: и наступающим союзникам, и обороняющимся немцам. В полночь броневой кулак немцев без всякой артподготовки ударил вдоль шоссе в направлении на Сен-Рикье. Впереди ползли оставшиеся на ходу «тройки» и «четверки» за ними щетинились во все стороны пушками и пулеметами легкие танки и бронетранспортеры. Следом на своих двоих (для автомобилей бензина не осталось вовсе) торопилась пехота.

Как ни неожиданно немцы ударили, но их ждали. В притихшем к вечеру городе шум танковых моторов, сосредотачивавшихся в одном месте, распространялся отлично; кроме того, в темноте удалось благополучно проскользнуть наружу сквозь германские заслоны нескольким парням, местным жителям. Юные французы, в край обозленные на оккупантов, подтвердили концентрацию немцев в восточных кварталах Абвиля и настойчиво просили дать им оружие.

Французские войска терпеливо, почти не стреляя (как будто их застали врасплох), дали германской броневой колонне прорваться вперед и вытянуться вдоль шоссе и по обочинам. А потом открыли беспощадный фланговый огонь заранее оборудовавшие позиции пушки и пехотные части. Спешащие за своей броней спешенные стрелковые роты, кому не хватило места в очень немногочисленных бронетранспортерах, очень быстро залегли, пытаясь отстреливаться по виднеющимся вспышкам пламени. Подбитая на шоссе и вдоль него германская бронетехника жарко горела, разгоняя прочь опустившуюся темноту. Кроме этих бензиновых факелов и назло немцам вышедшей из облаков луны, озаряли широко растянувшееся место боя и густо подвешиваемые французами осветительные ракеты. Пытавшиеся перебежками выбраться за пределы окружения германские подразделения, прижимались обратно к земле многочисленными строчащими пулеметами и ружейной пальбой. Вырваться удалось очень немногим. Ответная стрельба со стороны немцев потихоньку стихала – переставали бить по залегшим бошам и французы.

С рассветом прорывавшиеся из города окруженные немцы начали сдаваться. А что они еще могли сделать? В плен, в том числе, сдался штаб 19-го танкового корпуса и все командование 1-й танковой дивизии во главе с генералом Кирхнером. Кого среди них не оказалось, так это невезучего Гейнца Гудериана – крупный иззубренный осколок прилетевшей случайной мины легко пробил тонкий борт штабного «ханомага» и безжалостно разворотил главному германскому танковому теоретику правый бок – умер он практически сразу.

Осиротев без командования, капитулировали остававшиеся в Абвиле заслоны. Вполне довольным победой союзникам в числе прочих трофеев досталось значительное количество танков и бронетранспортеров. После разной сложности ремонта больше половины захваченной германской бронетехники перекрасили в камуфляжные французские разводы и, добавив трехцветные эмблемы, влили в кирасирскую дивизию.

Разгром осажденной танковой дивизии освободил значительные силы союзников и позволил им усилить свои армии, бьющиеся с немцами на других фронтах. Богиня победы Ника, склонявшаяся было потихоньку на сторону Германии, слегка заколебалась и зависла на своих непостоянных крыльях на месте.

10. За други своя.

Еще до падения Абвиля решился, наконец, выступить на помощь любимому соратнику Гитлеру итальянский дуче. Продиктовано его решение было в меньшей степени дружеским расположением к единомышленнику по Тройственному союзу, оси Берлин-Рим-Токио, а в большей – совершенно естественным меркантильным желанием поучаствовать на стороне вырисовывающегося победителя в разгроме Франции с последующим присоединением к собственной территории ее приграничных областей, средиземноморских островов и африканских колоний для воссоздания (всё, бесспорно, исконно итальянское), как второй шаг (после оккупации в 1939 г. Албании) на пути воссоздания Римской империи в лице Великой Италии. Но, чтобы с полным правом вольготно рассесться за столом победителей, нужно было, как прекрасно понимал дуче, предъявить хотя бы несколько сотен, а лучше бы тысяч, погибших на фронте собственных вооруженных граждан; да и какую-никакую территорию собственноручно занять никак не помешало бы.

Пока Муссолини готовился выступить, союзники захватили Абвиль и их высвободившиеся от его осады войска, слегка нормализовали остановку на остальных фронтах. Дуче опять было решил подождать лучшего момента, но получил категорический ультиматум от друга-фюрера: если Италия в ближайшее время не вступит в войну – рассчитывать на долю в аппетитном французском пироге ей однозначно не придется – дорога ложка к обеду. Конечно, непобедимая и мощная имперская Германия и сама вполне способна справиться с еще нагло сопротивляющейся, но насквозь прогнившей республиканской Францией и помогающей ей хитромудрой королевской Англией, как только что расправилась со странами Бенилюкса; но хотелось бы это сделать быстрее, плечом к плечу, как это было недавно в Испании, с дружественной фашистской Италией. И мужественный дуче итальянского народа решился.

На итальянской границе между нейтральной Швейцарией и курортным побережьем Средиземного моря французы держали всего лишь одну Альпийскую армию, изрядно поредевшую с начала войны после передачи пополнений (особенно мобильных) войскам, сражающимся с Германией. Но французов в достаточной мере выручал рельеф местности и большей частью построенная (хоть и не до конца) Альпийская линия, называющаяся еще малой линией Мажино. На всем протяжении франко-итальянскую границу, протянувшуюся через Западные Альпы, пересекало всего лишь пять горных проходов, доступных для транспорта. Все эти дороги на перевалах весьма продуманно перекрывались мощными фортами, артиллерийскими и пулеметными бункерами, многочисленными блокгаузами и казематами. Шестая, еще более доступная для атаки, трасса шла вдоль морского побережья в сторону Ниццы. И все. Танков у французской армии на этом направлении было немного, и в основном легких, но зато имелось в достатке артиллерии разновеликих калибров и пулеметов. И еще наличествовали (ими не стали затыкать бреши, отправляя на равнинные поля сражений) вполне профессионально подготовленные к ведению боевых действий в горной местности кадровые отряды так называемых «лыжников-разведчиков», хорошо обученные скалолазанию, соответственно экипированные и вооруженные, но с единственным недочетом – еще не воевавшие.

С итальянской стороны у границы были сосредоточены две армии: ближе к Швейцарии – 4-я, а к морскому побережью – 1-я. На всех дорогах и горных перевалах, чуть ли не напротив французских, грозно врастали в скалы и землю примерно аналогичные им укрепления. Боеготовность итальянских армий была не ахти. И личный состав не полностью отмобилизован, и, тот, что был, не обстрелян и обучен недостаточно. И танков в этих двух дивизиях практически не было, если не считать таковыми 3-тонные клепаные танкетки, вооруженные спаренными пулеметами винтовочного калибра. Против французских артиллерийских укреплений они никуда не годились.

В отличие от своего германского друга итальянский дуче в этот раз внешне поступил, можно сказать, вполне цивилизовано и даже по-рыцарски. Он не стал устраивать провокации, якобы французов против Италии, не стал нападать исподтишка. Муссолини вполне официально, в полном соответствии с международным правом, через итальянских послов в Великобритании и Франции и через их послов в Риме, объявил во второй половине 6 октября 1940 г., что со следующей полночи (с понедельника) Италия имеет честь находиться с ними в состоянии войны. Чуть позже, этот же день он торжественно обрадовал свой любимый народ с балкона Венецианского дворца о его вступлении в мировую бойню.

Но объявить войну, как мудро посчитал дуче, вовсе не значит обязательно сразу же начать наступать. Зачем? Кроме отдельных разведывательных вылазок небольших групп, его сухопутные войска вперед на вражескую территорию как-то не торопились. Франция, и так напрягающая все силы севернее от линии Мажино, первой активные действия против объявившегося нового противника начинать тоже не спешила, но полностью эвакуировала гражданское население из самого крупного города вблизи границы, Ментона, и выдвинула войска из всех ближайших городских казарм на оборонительные позиции.

Боевые действия лишь на второй день войны доблестно начали итальянские ВВС. Многочисленные «фиаты», «капрони», «канты» и «савойи-маркетти», под завязку груженые внутри и снаружи бомбами, в сопровождении истребителей и самостоятельно, тучами голодной саранчи налетели на французские аэродромы альпийской зоны, остров Мальту и побережье Туниса. Им ответила авиация французов и расквартированных на французском юге англичан. Союзные бомбовозы выбрали в качестве первостепенных целей не стоящую на границе армию вторжения и аэродромы, а итальянские промышленные центры и морские базы. Досталось заодно и просто гражданскому населению крупных городов.

Вышли в море противоборствующие корабли: крейсера, эсминцы с миноносцами, торпедные катера и подводные лодки (линкоры пока остались на якорных стоянках в портах) и принялись без особо значимых результатов издали обстреливать друг дружку и побережье противника. Кто-то шел на дно, кто-то в док на ремонт, кто-то радовался победе; ярко пылали и жирным черным дымом клубились в синее или затянутое тучами серое небо порты и базы на побережье.

Через неделю такой войны в небе и на море Муссолини, подталкиваемый Берлином, все-таки двинул через границу и свои сухопутные войска. Оглушающим горным эхом разносились вдоль Альпийской линии артиллерийские и минометные дуэли из больших и малых калибров, дымились развороченные и продолжали отвечать огнем устоявшие укрепления; заваливались трупами незваных гостей горные перевалы и лесные тропы; ломались, горели и сминались в жестяные лепешки, свергаясь в пропасть, несерьезные танкетки. Местами французы упорно и долго держались, местами отступали, гибли или сдавались в плен; но в других местах попадали в окружение и поднимали руки уже прорвавшиеся итальянские отряды. Итальянцы все усиливали напор, подтягивая к линии фронта все новые и новые подкрепления. У французов с резервами было на порядок напряженнее – лишних войск в метрополии у них практически уже не осталось – основной фронт все-таки был германский.

Как фюрер не настаивал, категорически отговаривался от немедленной помощи еще один его лучший друг, испанский каудильо Франсиско Франко, очень даже обязанный и Гитлеру, и Муссолини победой в недавно благополучно для него завершившейся гражданской войне. О неоценимой германо-итальянской помощи Франко, конечно же, прекрасно помнил, безграничную благодарность к союзникам испытывал, но вот внутренняя напряженность, еще присутствующая в собственном государстве, по его словам, ну никак не позволяла Испании активно вмешиваться вот прямо сейчас в европейскую бойню… Разве что, немного попозже…

Начался октябрь, война во Франции с переменным успехом тянулась больше четырех месяцев (и это против меньше чем полутора месяцев в прошлой реальности!), уже порядком подуставшие противники продолжали лупить друг друга, как выдыхающиеся боксеры в непонятно каком по счету раунде. И прекратить уже нельзя – и не отдохнешь – и надо как-то победить – и не получается.

Продолжал радоваться событиям в Европе, пуская ароматный дым «Герцеговины Флор» сквозь пышные усы и прищурено улыбаясь, товарищ Сталин. Пока фашисты и буржуазные империалисты взаимно уничтожали свои армии, разрушали друг другу города и заводы, Советский Союз развивался прямо-таки невиданными темпами. Большинство советского народа, почувствовав вкус какой-никакой свободы и увидев впереди ясную цель, не ушло в загул, не стало отыгрываться и мстить оставшемуся в Кремле правителю, а с чистосердечным энтузиазмом, засучив рукава и поплевав в крепкие ладони, добросовестно взялось догонять и перегонять Европу с Америкой в придачу.

Вполне успешно, даже быстрее, чем предполагалось, и в Кремле, и на Лубянке, и Алексеем Максимовым, разрабатывались новые и усовершенствовались старые виды вооружения. Постепенно разрасталась и обучалась Красная Армия. Введенная еще в конце августа прошлого года, перед Миролюбивым походом в Польшу, всеобщая воинская повинность позволила значительно увеличить личный состав соединений и их количество. Для еще не служивших, но по возрасту еще военнообязаных мужчин непризывных возрастов ввели обязательные трехмесячные учебные сборы, на которых они в ускоренном сжатом темпе проходили «курс молодого бойца». Перестали экономить на патронах, снарядах, топливе и моторных ресурсах. Гул пальбы со стрелковых тиров и различных полигонов разносился по окрестностям буквально ежедневно; по дорогам, полям и лесам гудела моторами и лязгала траками на учебных маршах техника. Ощутимо даже для несведущих гражданских лиц наполнилось учебными и боевыми самолетами небо. В разы увеличился набор в специализированные (летные, танковые, артиллерийские и прочие) училища. Как грибы множились и сами училища.

Советский народ целенаправленно готовился к неумолимо надвигающейся войне. В качестве потенциального врага ненавязчиво, но постоянно назывались японцы. Узкоглазые лица смотрели со стрелковых мишеней и газетных карикатур. Японские самураи становились отрицательными героями новых книг и кинофильмов. Преступления Страны восходящего солнца против гражданского населения Китая гневно осуждались в речах на различных собраниях, пленумах и съездах; в газетных статьях и на политинформациях. В кинотеатрах перед демонстрацией художественных фильмов показывали документальные кадры ужасных средневековых зверств японской военщины с горами отрубленных голов, с закопанными живьем сотнями мирных жителей.

О незатухающем, а, наоборот, все больше разрастающемся пожаре войны в Европе говорилось значительно меньше и как-то невразумительно. Как будто не под самым боком у СССР, а где-то в другом полушарии, в джунглях Амазонки, дерутся между собой малоизвестные и совсем уж ничего на мировой арене не значащие даже не государства, а какие-то малочисленные племена аборигенов. Большинство советских людей привычно и искренне верили тому, что им вещала и показывала официальная пропаганда, но некоторые умные головы вычисляли, кого именно товарищ Сталин видит главным врагом Социалистического отечества, против кого именно куется оружие и прямо на глазах матереет Красная Армия. А так как со свободой слова в стране стало действительно полегче и за крамольные домыслы уже никого «куда надо» не забирали, слушок по городам и весям пошел.

Самое интересное, что, как бы для опровержения этих домыслов и в подтверждение озвучиваемой линии партии, в Китай действительно стали направлять все больше и больше советских военных специалистов и командиров. В принципе, они присутствовали на территории Поднебесной империи и раньше. Еще до начала развязанной Гитлером войны в Европе под агрессивным напором самураев в Китае (с одобрения СССР) объединились, казалось бы, непримиримые политические противники, смертельно воюющие друг с другом еще с конца 20-х годов: Китайская Красная армия, под руководством коммунистов и Национально-революционная армия, под руководством законного правительства страны, буржуазного Гоминьдана. Но у этих внутренних противников хватило ума объединиться, хотя бы временно, для борьбы с противником внешним. И этим совместно сражающимся с японцами силам Советский Союз со второй половины 30-х годов помогал и крупными валютными займами, и поставками вооружения, и направлением командиров и военных инструкторов, и даже «добровольцами», в основном летчиками на советских же самолетах.

С конца 1939 года, когда в советской части Польши обстановка начала более-менее налаживаться, помощь Китаю возросла. В разы возросла. И оружием, и «добровольцами». Эти «добровольцы»: младшие, средние и даже старшие командиры – направлялись на чуждый им дальневосточный фронт не столько для помощи «братскому» народу, сколько в основном для участия в реальных боевых действиях, понюхать, так сказать, пороху. В многочисленных длинных эшелонах по необозримым советским просторам катили теперь за Урал вместе с боевой техникой и штатным оружием не только летчики, но и прочие военные специальности, вплоть до обыденной матушки-пехоты. С начала 1940 г. к ним стали добавляться даже успешно прошедшие в лагерях «перевоспитание» польские офицеры и подофицеры. Воевали «добровольцы» обычно не долго, месяца примерно по три, у кого как сложится. Потом ротация и возвращение обратно на родину уже в какой-то мере заматеревшими и готовыми делиться полученным боевым опытом с сослуживцами и подчиненными. Были у них и потери – куда без них. В отличие от гражданской войны в Испании, сейчас не было не только замалчивания советского участия в японо-китайских сражениях, наоборот, страна щедро, с торжественными награждениями за подвиги, с портретами в газетах, выступлениями по радио и документальными съемками славила своих героев, гордясь их победами и намекая всему миру, что это еще цветочки – скоро так двинем зарвавшихся самураев, что только ошметки кимоно во все стороны полетят. Заодно и за Порт-Артур с Цусимой по полной рассчитаемся…

Конец ноября 1940 года. Франция при поддержке союзников еще держится, но на ее юго-восточной границе потомки римлян, щедро засыпав своими трупами заснеженные перевалы в Альпах, сумели неожиданно даже для собственного командования прорваться небольшими силами чуть ли не к самому Лиону. Прорвавшуюся итальянскую моторизованную колонну в последний момент остановили налетевшие французские истребители и посаженные на грузовики пехотные подкрепления, снятые со швейцарской границы. Итальянцам пришлось повернуть. Но повернули они не восвояси, а на юг, перерезая пути снабжения всей Альпийской линии.

В удачно образовавшийся прорыв итальянцы довольно быстро направили части второго эшелона 4-й армии. Они в течение нескольких дней заблокировали с тыла еще сопротивляющиеся французские укрепления и, оставив для имитации продолжения фронтальных атак по этим направлениям лишь небольшие силы, потекли полноводной рекой через захваченный перевал на юг, чтобы помочь своей 1-й армии, с трудом и с тяжелыми потерями прогрызающейся вдоль Ривьеры.

Пока прорвавшаяся в тыл французам 4-я армия окружала Альпийскую линию, ее саму охватили и отрезали от питающей пуповины уже захваченного горного перевала спешно переброшенные с линии Мажино резервные механизированные пехотные части с небольшим количеством танков «рено» R-35 и задержавшаяся после высадки в Марселе, направляющаяся на германский фронт легкая кавалерийская дивизия, сформированная в Тунисе, и усиленная совсем старенькими пулеметными танками AMR-35.

В развернувшееся на широком пространстве сражение активно вмешались бомбардировщики обеих сторон, правда, вываливая содержимое своих бомбоотсеков и наружной подвески не всегда на противника – бывало изрядно доставалось и землякам. Из удачливого охотника итальянская 4-я армия сама неожиданно превратилась в обложенную загонщиками дичь. До гибели, конечно, ей было далеко, но боевой дух сильно подверженного эмоциям личного состава кубарем покатился с высокой горы. О наступлении уже никто не думал, мечтали только о собственной деблокаде и воссоединении с главными силами.

В декабре привычно и значительно ухудшилась погода, особенно на склонах Альп: холод, обильные снегопады, леденящий ветер. Боевые действия вокруг перевалов на время притихли, редко выдавалась летная погода для авиации. Легкая французская кавалерийская дивизия, так вовремя и удачно вмешавшаяся в боевые действия, проследовала, куда с самого начала и собиралась – на германский фронт. Ее сменили две колониальные пехотные бригады, тоже переправленные с североафриканского побережья.

Гитлер требовал от Муссолини форсировать наступление, Муссолини требовал того же от своих генералов, но его 4-я окруженная армия потихоньку съеживалась на чужой территории, выбиваемая по частям и сжимаемая вражескими клещами; а 1-я, так и не продвинувшаяся далеко вдоль Ривьеры, намертво застряла в окрестностях так до конца и не захваченного, сильно пострадавшего от бомбежек и артогня, Ментона и дальше – ни шагу.

С приходом полноценной зимы поутихли и сражения на франко-германском фронте, обе стороны оказались не готовы вести масштабные боевые действия в таких условиях. На многих направлениях наступило затишье, противники, как и в прошлую войну, принялись все больше зарываться в землю, не только для спасения от бомб и снарядов, но и от холода и снега.

А Советский Союз все развивался и усиливался…

В феврале 1941 года, не выдержав лишений (боевые действия почти не велись), капитулировали окруженные части 4-й итальянской армии, правда, без своего командующего, генерала Гуццони, благоразумно остававшегося со штабом на итальянской территории. С одной стороны французы ликовали, а с другой, озадачились содержанием нескольких тысяч голодных ртов, которых требовалось еще и охранять. Подумав, несколькими порожними транспортами, доставившими в Марсель очередные колониальные войска, пленных итальянцев переправили в Алжир.

Очень был раздосадован такой капитуляцией союзников Гитлер. Кричал и топал ногами он не меньше, чем после капитуляции собственной танковой дивизии из корпуса Гудериана и требовал от Муссолини не ослаблять нажим через Альпы, невзирая на погоду. Но дуче предложил фюреру другой вариант. Зачем прямо сейчас упрямо рваться через почти непроходимые зимой горные перевалы, когда итальянские войска в помощь дорогому союзнику можно совершенно спокойно послать через территорию Австрии и самой Германии? А там уж пусть в Берлине решают, на каком участке фронта их лучше использовать.

Гитлер, смирив гнев, согласился. Муссолини выделил в дальний поход свою полностью отмобилизованную и относительно обученную (но необстрелянную) 6-ю армию. И уже к концу марта переправленные эшелонами бравые итальянские вояки были брошены в прорыв за северным флангом линии Мажино, где все это время успешно держала оборону 2-я французская армия. Брошены, но не доброшены. Слабо они оказались вооружены, как для современных сражений. Из бронетехники в 6-й армии, были опять же только слабенькие пулеметные танкетки. Итальянцы пожалели отправить на север имеющиеся у них в небольшом количестве более-менее полноценные танки: устаревшие «фиаты» и относительно новые, но неудачно скомпонованные, «ансальдо». Бронеавтомобили они тоже решили приберечь для лучших времен (Муссолини очень надеялся, что уже в скором времени придет пора использовать собственную бронетехнику в Югославии, Греции и Африке).

Прорвать французскую оборону итальянцы так и не сумели. Воюя далеко от дома за не очень понятные простым солдатам интересы, они не выказывали особого рвения в кровопролитных атаках и должной стойкости под огнем. В начале мая 1941 г. немцы перевели порядком потрепанные части своих доблестных союзников во второй эшелон.

Кроме не увенчавшихся успехом атак итальянской армии, на остальных участках французского фронта Третий рейх особой активности не проявлял – копил силы. И накопил.

11. Знакомый вагон в знакомом лесу.

На оружейных и смежных заводах потихоньку разрастающейся в ширь Германской империи работали в две-три смены, не покладая рук, и свои рабочие, и рабочие, «добровольно» свезенные с захваченных европейских территорий, качественно воплощая в металле то, что «не покладая мозгов» создавали и постоянно усовершенствовали германские конструкторы.

Сверх меры и всяких предположительных расчетов теряя собственные панцеры и их обученные экипажи в неравных схватках с трудом пробиваемыми толстокожими, пусть даже и медлительными, французскими машинами, не будучи в состоянии в большинстве случаев поразить их из собственных танковых пушек, немцам пришлось срочно исправлять положение дел в германском танкостроении. Убедившись в бесполезности использования легких «единичек» и «двоек» в качестве линейных танков в наступательных боях, основной упор решили перенести на средние «тройки» и «четверки», оставив, правда, и имеющееся изрядное чехословацкое наследство.

Покойный Гудериан еще до начала войны, на стадии проектирования, настоятельно требовал вооружить основной средний танк T-III не 37-мм, а 50-мм пушкой. Тогда его, хоть и не послушали, но башенный погон все-таки на всякий случай сконструировали «на вырост». И теперь, уже с середины 1940 г., с заводских конвейеров пошли машины с более мощным орудием, потеснившим в башенной установке один из спаренных пулеметов. Правда, недостаточно, как по мнению некоторых специалистов и самих танкистов, длинным стволом – не мешало бы, уверяли они, еще снаряд больше разогнать для лучшей бронепробиваемости. К несчастью для вермахта, временно возобладало мнение, что чересчур длинный ствол при езде по бездорожью и преодолению препятствий в бою, будет забиваться землей и разрываться при выстреле.

Уже выпущенным «тройкам» добавили броню: кому наварили, кому прикрутили болтами на лоб вверху и внизу 30-мм плиты. В свою очередь и заводы уже с марта 1941г. перешли на новую модификацию с цельнокатаной лобовой броней корпуса и башни в 50-мм. Заодно увеличили и толщину бортов и кормы до 30-мм. Значительно увеличившийся вес потребовал «переобуть» танки в более широкие гусеницы.

Нарастили (в ущерб танкам) производство хорошо зарекомендовавших себя штурмовых артиллерийских установок на базе «тройки», «штугов». Не имея башни, вооруженные короткоствольным 75-мм орудием в неподвижной рубке, они обходились казне примерно на четверть дешевле, меньше требовали металла, станков и человеко-часов на изготовление. Кроме того, они еще и были на полметра ниже и лучше скрывались в складках местности. Бронировались они, как и новые «тройки»: 50-мм лоб, борт и корма – 30.

Основательно взялись и за второй средний танк, пока еще в войсках малочисленный, за T-IV. Вооружение его, такую же короткоствольную, как на «штугах» 75-мм пушку пока не трогали (хотя раздавались настоятельные требования армейцев, ее удлинить), но броню усилили аналогично «тройкам».

Из-за малой эффективности своих стандартных 37-мм противотанковых пушек, против толстой брони разнообразных французских танков и уж совсем непробиваемых английских «Матильд», немцы уже в конце 1940 г. послали в действующую армию первые партии новых 50-мм орудий. Если прежние пушки пробивали с расстояния в 100 метров 31-мм броню, а с 500 только 22, то новые уже были в состоянии проломить соответственно 65 и 59-мм с тех же дистанций.

Основательно подготовились к новой весенне-летней компании и люфтваффе. Модернизировали Ме-109. Снова поставили 20-мм мотор-пушку, стреляющую через вал пропеллера, пулеметы в консолях крыльев тоже заменили пушками, установили более мощный двигатель. Значительное внимание уделили и безопасности: за спинкой кресла пилота появилась 6-мм бронеплита, прикрывающая и бензобак; обычный плексиглас остекления кабины спереди заменили 60-мм наклонным бронестеклом, успешно держащим пулю винтовочного калибра.

В начале года на фронт для войсковых испытаний прибыли первые эскадрильи качественно нового истребителя фирмы «Фокке-Вульф», ФВ-190. Это изначально, с первой же серии, была более мощная, чем Ме-109, машина с более сильным двигателем воздушного охлаждения, тяжелее вооруженная: два синхронных пулемета винтовочного калибра над двигателем, два у оснований крыльев и две 20-мм пушки в крыльях. Сразу же позаботились и о защите: бронеспинке и пуленепробиваемом стекле кабины.

Эта же фирма выпустила и первую немногочисленную пока серию очень востребованных в войсках самолетов-разведчиков ФВ-189 под названием «Уху» (Филин). Это были двухмоторные двухбалочные машины с центральной хорошо остекленной и вооруженной четырьмя пулеметами гондолой для экипажа, прозванные в прошлой исторической реальности за свой характерный внешний вид на русском (еще не появившемся в нынешней реальности) фронте «Рамами».

С декабря 1940 г. в вермахте появилось и принципиально новое наземное оружие: два дивизиона шестиствольных 150-мм минометов, «туманометов», залпового огня на колесном станке, официально предназначенных для постановки дымовых завес, но на самом деле для ведения химической войны (если фюрер прикажет ее начать). Химические снаряды с отравляющими веществами на фронт не поставлялись, зато в боекомплекте каждой установки подавляющее место занимали не дымовые, образующие на 40 секунд плотное облако диаметром до 100 м, а осколочно-фугасные 35-кг мины с 2-кг тротила или аммотола в боевой части, летящие почти на 7 километров и при взрыве дающие разлет осколков на 40 м в стороны и 13 м вперед. Уже к маю 1941 г. в войсках передовой линии таких «войск задымления», еще в боях не участвовавших и придерживаемых для масштабного наступления, было три полка и несколько отдельных дивизионов.

На этот раз основной удар немцы нанесли 9 мая в северной Франции. Почти одновременно форсировав крупными силами в нескольких местах Сомму, они опять ворвались в невезучий Абвиль, захватили Амьен и, казалось, не обращая внимания на Париж, устремились в сторону Руана. Французы лихорадочно направили в сторону плохо защищенной с востока столицы мобильные части и соединения, снимая их со спокойных участков фронта.

В Руане французы успели подорвать мосты через Сену, но почуявших вкус победы немцев это не особо задержало – они воспользовались заранее доставленными понтонами. Уже ко второй половине мая немцы были в Руане и, не останавливаясь, ударили в двух расходящихся направлениях: на юг, в сторону Лемана, обходя Париж с востока и на юго-запад, в сторону Ренна, устремляясь к атлантическому побережью. Идущие вслед за ударной танковой группировкой моторизованные германские дивизии повернули на запад в сторону полуострова Котантен, занимая по дороге все порты на берегу Ла-Манша. В стане союзников лесным пожаром распространялась паника.

Одновременно с форсированием Соммы внезапно активизировалась ведущая с начала войны лишь вялотекущие бои на месте 1-я германская армия из третьестепенной, самой южной, группы армий «С», нацеленной на мощную, глубоко эшелонированную «неприступную» (так считали французы) линию Мажино. Эта оборонительная линия действительно была очень мощной, возможно, самой мощной в мире на то время. Многоуровневые подземные форты, соединяющиеся тоннелями (а в тоннелях узкоколейные железные дороги) друг с другом; бетонные наружные стены и крыши до 4-х метров толщиной; броневые, практически не пробиваемые снарядами средних калибров пулеметные и пушечные колпаки; высокая насыщенность казематными орудиями и пулеметами первых рядов линии и крупнокалиберная дальнобойная артиллерия на постоянных позициях и на железнодорожных платформах в удалении; подземные казармы для многочисленной хорошо вооруженной пехоты; кучно разбросанные между фортами отдельные доты и бункера; огромные запасы боеприпасов и продовольствия на случай перерывов в снабжении; заминированное и затянутое многими рядами колючей проволоки предполье. Ширина глубоко эшелонированной линии Мажино доходила местами до 100 км. Наверху держали оборону три армии, и вместе с многолюдными гарнизонами всех укреплений на момент германского нападения там находилось до 300 тысяч личного состава.

После прорыва немцев через Арденны, «верхние» армии, хочешь – не хочешь, пришлось постепенно раздергать: дивизию туда, дивизию сюда. Потом стали прореживать и в основном бездействующие подземные гарнизоны фортов. Именно пехотные дивизии 6-й армии, сформированной в основном из личного состава линии Мажино, очень вовремя подоспели на помощь «кирасирам» де Голля в боях с корпусом Гудериана в районе Монкорне.

За время чуть ли не годового противостояния на линии Мажино, французские защитники поневоле расслабились: фактически прекратившиеся после первого месяца войны бомбардировки; практически безвредные редкие артобстрелы; какие-то имитации атак, когда германская пехота залегает при первых же пулеметных очередях и, недолго полежав, отползает обратно. Так воевать можно – почти тишь да гладь – не то, что на других фронтах.

И вот грянул их судный час. После массированной бомбардировки на узком, буквально в несколько километров, участке несколькими волнами Хе-111, разминировавшей предполье, разметавшей проволочные заграждения, частично подавившей дальнобойную артиллерию на заранее разведанных позициях, вперед пошли штурмовые группы пехоты. Подоспевшие с опозданием эскадрильи французских «девуатинов» и «моран-солнье» успешно отгоняли от своих бомбардировщиков и сбивали вниз более многочисленные и мощные стаи «мессершмиттов». Английские слегка устаревшие «Харрикейны» и более новые и не уступающие «сто девятым» во всех отношениях «Спитфайры» в этом районе помочь союзникам не могли – они вовсю кромсали пропеллерами и очередями пулеметов и пушек небо на севере Франции.

Когда по наступающей германской пехоте открыли огонь стационарные и железнодорожные дальнобойные батареи, их ярко обозначившиеся выстрелами замаскированные позиции обнаружили барражирующие на большой высоте в глубине французской территории напротив места намечавшегося прорыва новейшие германские разведчики, ФВ-189.

По наводке воздушных разведчиков и артиллерийских корректировщиков по одним крупнокалиберным позициям французов ударила дальнобойные уже германские пушки, а на другие массированно налетели пикировщики Ю-87.

Сама же атакующая пехота в этот раз не стала бежать в атаку густыми цепями, дружно падать при первых пулеметных очередях на землю и, полежав для приличия, отползать обратно. Густых цепей не было, в атаку, где поползли, а где короткими перебежками, ныряя в многочисленные воронки перед первой французской линией, азартно бросились мелкие (не больше взвода) группы штурмовиков, до одури натасканных в собственном тылу на атаку специально построенных сходных укреплений. Кроме автоматов и пистолетов (карабины и ручные пулеметы не брали) они сверх меры нагрузились гранатами, взрывчаткой, ручными огнеметами и специальными тяжелыми кумулятивными зарядами. Многометровой толщины бетонные форты и доты никто из них пробивать и не пытался. Подбираясь по изъеденной свежими воронками местности вплотную к бетонным пушечным и пулеметным амбразурам, штурмовики (кто уцелел под вражеским огнем) забрасывали их гранатами, выжигали струями огнеметов, подрывали толом. Они постепенно просачивались между вражескими фортификационными сооружениями, обходили их с тыла и блокировали или опять же подрывали выходы. На броневые купола крепились уже с успехом опробованные в Бельгии магнитные кумулятивные заряды, пробивающие дыры даже в их 200-мм толщине и поражающие внутреннее пространство разлетающимися, как осколки, раскаленными каплями металла (что иногда даже приводило к детонации находящихся там пушечных снарядов).

Вплотную за многочисленными штурмовыми группами медленно двинулась линейная пехота, поддерживающая товарищей пулеметами, минометами и перекатывающимися вручную в боевых порядках 75-мм легкими орудиями. Их главной целью были высыпавшие на поверхность из подземных фортов и занявшие наружные траншеи французские гарнизоны.

Постепенно, устилая свой путь телами передовых штурмовых групп, немцы все глубже и глубже вгрызались в «неприступную» линию Мажино. К некоторым французским укреплениям германские штурмовики так и не смогли приблизиться ни с фронта, ни с флангов – никак не получалось у них подобраться к безостановочно плюющимся свинцом и сталью многочисленным и грамотно расположенным амбразурам в бетонных стенах и броневых куполах. Но рано или поздно приходил успех на каком-нибудь соседнем участке, и «неприступные» укрепления французов оказывались вполне доступными для солдат вермахта уже с тыла. Их или просто блокировали, подрывая и заваливая входы, или опять же с различной степенью успеха подбирались сверху или с боков к стреляющим амбразурам. И снова гранаты, взрывчатка, огнеметы… Место одних погибших штурмовых групп занимали другие, в свою очередь также готовые пасть смертью храбрых во славу торжества арийской расы и Тысячелетнего рейха.

Для вермахта этот штурм отнюдь не оказался легкой прогулкой. Кроме взятия мощных укреплений приходилось отражать и французские контратаки. И одной пехотой, доблестно поднимавшейся в жестко пресекаемые германскими пулеметами и минометами штыковые, и даже пехотой при поддержке немногочисленных рот легких медлительных танков. Бывали и удачные налеты французских бомбардировщиков, скидывающих бомбы на собственные укрепрайоны, чтобы уничтожить находящегося на поверхности наступающего врага. Рвались вокруг и крупнокалиберные снаряды собственных дальнобойных пушек. Были и отдельные отступления немцев с некоторых уже захваченных участков, и даже паническое бегство с бросанием оружия. Но в целом германская пехота с каждым пройденным километром, с каждым уничтоженным или просто заблокированным бункером или дотом все быстрее и быстрее прогрызались на запад, постепенно, как вода, размывающая земляную дамбу, расширяя участок своего прорыва.

Если за первый день им удалось пробиться на фронте шириной в два километра всего на полкилометра в глубину и то местами, то во второй день они уже преодолели три, расширившись вбок до четырех. На третий – прошли с боями уже пять, расширив участок прорыва до шести. На четвертый – десять. А на пятый, преодолев с помощью саперов разнообразные французские препятствия в виде широких рвов, бетонных надолбов, железных ежей и прочего, в пролом несколькими плотными колоннами неудержимо двинулись танки…

Через неделю с начала наступления немцы до дна проломили линию Мажино на участке шириной в десять километров и, уже не встречая особого сопротивления, разделились на два неравных потока. Больший, с мощным бронированным кулаком в авангарде, уверенно наступал в направлении на Нанси, а меньший, повернул на северо-запад и атаковал 2-ю французскую армию, прикрывающую северный фланг линии Мажино, с тыла.

В конце мая немцы форсировали реку Мёрт и довольно быстро захватили слабо обороняемый Нанси. Еще через неделю передовые танковые батальоны при поддержке моторизованной пехоты и артиллерии уже вели бои на окраинах Дижона. Не имеющие в районе Дижона крупных сил французы отступили, сдавая город и открывая вермахту путь в долину реки Роны. Из-за усилившегося натиска на прежних фронтах, возникших еще в 1940 году и глубокого прорыва на севере, французское командование не смогло выделить достаточные резервы на этом новом опасном направлении.

Наступило 22 июня 1941 года. Страшная по своей трагической значимости дата для Советского Союза в прошлой исторической реальности и совершенно обыденный день войны на землях Европы в нынешней. На атлантическом побережье Франции немцы заняли порт Брест, лишив англичан возможности посылать через него помощь. Германские войска, наступавшие от Руана на юг, в сторону Ле-Мана, сходу захватить его не смогли и завязли в кровопролитных боях перед этим крупным железнодорожным узлом. Но завязли ненадолго – всего лишь на две недели. Остатки французов отступили в сторону Парижа, а немцы, не ставшие их преследовать, продолжили наступление в направлении на Бордо уже не встречая на своем пути крупных вражеских соединений и оборонительных рубежей.

Основные силы союзников, самоотверженно удерживающие немцев на северо-востоке Франции, после вражеского прорыва через Сомму в сторону Руана, после прорыва линии Мажино и выхода немцев в тыл 2-й армии тоже поддались огромному на них давлению и потихоньку покатились в сторону недалекой столицы.

Уставшие французские войска, с трудом удерживающие оборону в районе Ривьеры, испытали небольшое облегчение, когда в порту Тулона выгрузились две пехотные колониальные бригады, сформированные в Центральной Африке. Но облегчение было не долгим. На сцену, посчитав, что победа явно клонится на сторону Третьего рейха, решил выйти третий друг фюрера и дуче – испанский каудильо. Но Франко вышел на сцену театра войны на всякий случай по-хитрому. Хитрее, чем его друзья-соратники. Он не стал объявлять уже изнемогающей в боях Франции войну. Что вы, что вы! Испания – по-прежнему нейтральная страна. Он всего лишь не запретил перейти испано-французскую границу в Пиринеях сугубо добровольческой полнокровной пехотной моторизованной дивизии, так называемой «синей дивизии», со всем причитающимся ей по штату тяжелым вооружением.

Личный состав дивизии действительно набирался добровольно. В основном из военнослужащих испанской регулярной армии и членов испанской Фаланги, националистической партии, идеологически сходной и дружественной германским нацистам и итальянским фашистам. Еще одна, небольшая в процентном отношении категория добровольцев в этой дивизии, – бывшие республиканцы, еще недавно насмерть бившиеся с фалангистами на фронтах гражданской войны, а теперь решившие реабилитироваться, искупить свои прошлые, так сказать, ошибки. «Синей» дивизия гордо именовалась по цвету рубашек своей основной духовной силы – фалангистов.

Доблестные кабальеро довольно быстро прорвались через значительно слабее, чем Альпы, укрепленные Восточные Пиренеи и бодро двинулись вдоль Лионского залива в сторону Лазурного берега, не отвлекаясь на попадающиеся по дороге приморские города. Остановить их было практически нечем. Все имеющиеся у французов резервы уже были брошены против немцев и итальянцев. Через четыре дня вольготно путешествующие на собственном и местном реквизируемом транспорте вдоль побережья практически не стреляющие за отсутствием ощутимого сопротивления испанские «туристы» уже обходили спешно роющий окопы Марсель с севера и, не пытаясь его атаковать, устремились на помощь блокированной 1-й итальянской армии.

Недостаточно обученные и практически необстрелянные африканские пехотные бригады, к тому же и не имеющие особого желания умирать за своих колонизаторов, оказавшись меж двух огней, дрогнули и побежали, бросая фронт и оружие, на север. Испанцы и итальянцы со сходным южным темпераментом шумно и радостно встретились, обнимаясь и расточительно расходуя патроны в воздух. Вслед за бежавшими колониальными бригадами пришлось капитулировать и окруженным в районе Ривьеры, окончательно разочаровавшимся в скором подкреплении, потрепанным войскам метрополии. Через окончательно взломанную на юге франко-итальянскую границу потекла широкая река потомков великого Рима.

Итальянцы и «синие» плотно блокировали с суши, не желая гибнуть в их штурме, Марсель, Тулон и более мелкие средиземноморские порты Франции, отрезая перевозимые с африканского побережья колониальные подкрепления. Одна итальянская пехотная дивизия зашла в тыл и повела наступление на французские войска, все еще удерживающие альпийские перевалы перед фронтом более северной 4-й итальянской армии. Остальные бодро и почти без боев пошли навстречу союзному вермахту по почти незащищенной теперь долине реки Роны.

Подвоз во Францию войск, вооружения и боеприпасов морским путем практически прекратился. Французы и их немногочисленные союзники с боями отступали на всех фронтах и поневоле стягивались к Парижу. Многие, особенно отсекаемые и окружаемые, части и соединения капитулировали. К середине июля южнее Луары бои полностью прекратились. Сдались на милость победителям Марсель и Тулон. Уцелевшие остатки когда-то мощного французского флота большей частью успели передислоцироваться к африканскому берегу, в собственные и английские колониальные порты. Еще держались хорошо оснащенные вооружением, боеприпасами, водой и продовольствием отдельные подземные многоэтажные бетонные форты на линии Мажино. Да, в принципе, вермахт их теперь особо и не штурмовал – только блокировал на безопасном расстоянии и никого не выпускал наружу. Остальная свободная Франция ограничивалась неровным четырехугольником Вернон-Реймс-Невер-Орлеан с Парижем в середке, если не считать отдельных небольших, до батальона, отрядов, еще не выловленных немцами и пробирающихся окольными тропами, либо в сторону столицы, либо ближайшего побережья в надежде на эвакуацию в Африку или любую нейтральную страну.

5 августа 1941г. французское правительство запросило перемирия и уже 10 числа их полномочные представители подписали, правда, не перемирие, а капитуляцию. Подписали (так решил поиздеваться Гитлер), как и в прежней исторической реальности, в Компьенском лесу, в том самом сохранившемся железнодорожном вагоне, в котором в 1918 году подписала перемирие поднявшая лапки кайзеровская Германия (уже лишившаяся за день до этого самого сбежавшего кайзера).

Вагон был тот же, лес тот же, что в прошлой реальности, вот только сражалась Франция при поддержке своих союзников уже не месяц и 12 дней, а целый год и еще 40 дней в придачу…

Сдались французские войска, сложили оружие экспедиционные силы Великобритании и отступившие на территорию Франции остатки бельгийских и голландских королевских армий. После взаимных жесточайших бомбежек и артобстрелов лежала в руинах значительная часть Западной Европы. Кроме жилых кварталов городов были катастрофически разрушены многие заводы и фабрики, электростанции и транспортные сооружения, плотины и порты. Германия победила, но заплатила за это почти полумиллионом собственных погибших и раненых солдат, офицеров и даже генералов, непригодных больше к армейской службе.

Гитлеру пришлось оккупировать всю территорию Франции (в прошлой исторической реальности на южную, меньшую, часть Франции тратить германские войска поначалу не пришлось – ее контролировал первое время полностью послушный Германии марионеточный режим маршала Петэна). В итоге, хоть соседской территорией Германия разжилась очень даже изрядно, но и своих ресурсов, людских, материальных и производственных, для этого затратила просто неимоверное, превосходящее все предварительные расчеты, количество. Войска, конечно же, получили бесценный, не приобретаемый ни на каких маневрах боевой опыт; прошли проверку в реальных условиях боя оружие и техника. Это был, естественно, огромный плюс. Но, к большому сожалению Адольфа Алоизовича, в ближайшее время у Германии не имелось сил, как планировалось, присоединить к своей пухнущей как на дрожжах империи Югославию и Грецию. И не только их.

Практически все французские колонии, раскиданные по всему миру, и особенно в Африке, не признали капитуляцию метрополии и объявили либо о своем суверенитете, либо, как зарывший голову в песок страус, о своем по-прежнему французском подданстве. Большая часть все еще мощного французского флота в составе двух новых и пяти устаревших линкоров, двух десятков крейсеров, семи десятков эсминцев, миноносцев и контрминоносцев, почти восьми десятков подводных лодок и прочих более мелких кораблей успела укрыться в своих колониальных портах; и не только в средиземноморских портах Туниса, Алжира и Марокко, но и в западных, на атлантическом побережье Африки. Сил и средств, чтобы захватить все это теперь бесхозное богатство у Третьего рейха пока не имелось тоже. Единственное, что фюрер решил доделать сейчас, не откладывая на потом, – это покончить, наконец, с наглой, преступно посмевшей сопротивляться его войскам крохотной Данией.

Теперь, без союзников, сделать это было совсем нетрудно, даже при фактически полном отсутствии на севере кригсмарине. Данию очень быстро привели к покорности методичными варварскими бомбардировками. Заносчивой Великобритании пришлось замкнуться в напряженной противовоздушной обороне на своих туманных островах и полноценно помогать скандинавскому королевству она больше была не в состоянии. Многочисленные воздушные эскадры люфтваффе, по нескольку раз в день, все с большей легкостью преодолевая быстро истаивающее росой на солнце зенитное прикрытие, вываливали десятки и сотни тонн фугасных и зажигательных бомб на столичный датский остров Зеландию, целя и по армейским объектам, и по жилым кварталам. В этот раз первыми о перемирии взмолились сами датчане. Немцы милостиво снизошли к их нижайшим просьбам и капитуляцию приняли. Правда, пользуясь по-прежнему подавляющим преимуществом на воде, почти все оставшиеся датские вооруженные силы и их союзники были в ночное время организованно эвакуированы в Норвегию.

Более близко расположенная Швеция внезапно вспомнила о своем нейтральном статусе и принимать вооруженных соседей категорически отказалась. Но, надо отдать ей должное, без ограничений дала убежище всем гражданским беглецам, переправившимся на их гостеприимные берега на рыбацких и китобойных шхунах и простых шлюпках. Приняли в Швеции и датское правительство, и насильно вывезенного из страны короля Кристиана Х.

На вторую попытку захвата Норвегии Гитлер, не имеющий теперь на Северном море Военно-морского флота, был сейчас совершенно не готов. Нарушать нейтралитет Швеции сил и желания у него не было тоже. Пока не было. Германия ограничилась лишь строгим, в почти ультимативной форме, требованием к Стокгольму, незамедлительно обеспечить поставку железной руды теперь уже не через норвежские порты, а через датские проливы. Этого требования было вполне достаточно – довольные, что так легко отделались за скандинавскую солидарность, шведы в такой скромной просьбе отказать Гитлеру не смогли, и через короткое время длинные железнодорожные составы повезли так необходимое Третьему рейху для ведения войны сырье в сторону южных портов королевства.

За скромную, в последний момент, помощь в разгроме Франции испанский каудильо Франко фактически не получил ничего, за исключением «большого человеческого спасибо» и дальнейшей эксплуатации своих добровольцев. Чем был крайне раздосадован. Хоть бы границу в Пиринеях друг Адольф разрешил передвинуть (скажем, до Тулузы или до Бордо), хоть бы побережья (атлантического или средиземного) с портами в придачу немного прирезал, жлоб австрийский… А наши храбрые испанские парни в синих рубашках за него, как за своего каудильо, как за свою любимую Родину, еще кровь свою красную проливали… Только и награды, что раздергали «синюю дивизию» по частям на оккупационные гарнизоны на юге Франции да и то, дислоцировали их вперемешку с вермахтом и итальянцами и отнюдь не в самых «хлебных» местах.

Полноценно вступивший в новую европейскую бойню по «справедливому» переделу мира итальянский дуче обрадовался значительно больше. Ему было разрешено «старшим братом» присоединить к Великой Италии «на веки вечные» в качестве протекторатов остров Корсику и все приграничные французские альпийские департаменты от Верхней Савойи на севере до Приморских Альп на южном побережье. И это было только начало: в перспективных радужных планах дуче были и «исконно итальянские» земли Адриатического побережья Балкан, Греция и африканские территории от Туниса до Сомали включительно.

Хотя скорбной датой начала Второй мировой войны повсеместно считается нападение Германии на Польшу (оккупация Японией Северо-Восточного Китая еще в 1931году и ее все возрастающая агрессия на Китайской территории на протяжении 30-х годов почему-то вообще в расчет не берется; подумаешь, «дикие» азиаты взаимно и в огромных количествах уменьшали поголовье друг друга), но Бенито Муссолини еще 7 апреля 1939 г., за пять месяцев до этой даты, обрушился своей доблестной армией на Албанское королевство. Албанцы защищались, как могли: гремели пушки, строчили пулеметы, палили винтовки. Но силы были явно не равны и через два дня король Албании, как это принято среди большинства королей (и прочих правителей и военачальников), доблестно убежал в Грецию. Пикантности ситуации добавило то, что Албания еще с 1925 года была союзницей Италии и все эти 14 лет союзной дружбы дула с ней в одну дуду и во внешней политике, и в экономике. Но дуче этого показалось мало и Албания принудительно «влилась» в создаваемую Итальянскую империю в качестве полностью подневольного протектората.

Раздувшись от собственного величия после приращения итальянского сапога приграничными французскими территориями, картинно и грозно поджимающий нижнюю губу дуче решил и дальше ковать победу, пока вокруг еще горячо. Его армия отмобилизована, обстреляна, боевой дух потомков великого Рима взлетел на небывалую в последние десятилетия высоту. Чего ждать? Он переговорил с Гитлером на предмет немедленного продолжения совместного «банкета» в сторону Балкан и Греции, но фюрер категорически отказался: и вермахт, и основательно разрушенные бомбовозами подлых союзников германские заводы и инфраструктура нуждались в длительной передышке и восстановлении. Кроме того, неподалеку, через туманный Ла-Манш, по-прежнему угрожала более чем в два раза увеличившейся Германской империи непокоренная все еще «владычица морей».

И храбрый дуче Итальянского королевства решил повоевать и, естественно, победить один: и пользы-прибыли будет больше, и чести. Первой целью для своих непобедимых новоримских легионов он избрал тихонько сидящую на южном краю европейской арены скромно старающуюся не вмешиваться в международные дрязги Грецию. Ждать сентября, как два года назад Гитлер, Муссолини не стал и уже 18 августа 1941 г. сухопутные итальянские дивизии с территории Албании бодрым маршем, под гром орудий и массированные налеты авиации, перешли греческую границу.

Но перешли совсем ненадолго. К удивлению и праведному гневу дуче (тю, а нас за что?) греческая армия дала такой сокрушительный отпор наглому агрессору, что на его плечах ворвалась в Албанию и сама (исключительно для дальнейшей защиты собственной страны) отхватила от соседнего уже не самостоятельного государства, а оккупированного протектората, южную почти половину. Итальянскому диктатору пришлось сделать вид, что ничего страшного и не произошло – часть Албании они совершенно добровольно уступили грекам, поделились, так сказать, по-соседски. Дуче на время утихомирился и стал терпеливо ждать сигнала о совместных действиях от германского фюрера. Естественно, откладывалось в туманную даль и приращение заветными африканскими землями.

12. Румынская кутерьма.

О подписанных между Германией и СССР секретных дополнениях (протоколах) к договору о ненападении широкие массы и правительства других стран были, естественно, не уведомлены. Кроме Восточной Польши, трех небольших прибалтийских республик и части Финляндии, Советский Союз с германского согласия имел право еще оттяпать и от Румынского королевства Бессарабию, в 20-е годы, в свою очередь, оттяпанную ею от увязшей в пучине Гражданской войны России (обещали со временем вернуть, но это «время» все как-то никак не подходило), а до этого, еще в 18-19 веках, при нескольких русско-турецких войнах, постоянно переходящую из подданства в подданство… А уж добровольно отдаст Румыния эту спорную территорию или принудительно – личное дело СССР. Но товарищ Сталин, так и не напав на Финляндию, не оккупировав Прибалтику и, хоть и заняв восточную часть Польши, но, не присоединив ее полноценно к своим республикам, не стал предъявлять претензии и к Румынии на свои «исконные» земли. Адольфу Алоизовичу, решавшему свои кровные дела в Западной Европе, некогда было удивляться такому его убыточному ротозейству. Ну, не хочет уважаемый Иосиф Виссарионович забирать под себя территории, о которых они условились – и не надо – его личное дело – вермахту в последствие «Дранг нах Остен» меньшей кровью обойдется.

Зато удивились румыны из соответствующих служб. Но уже совсем другому. Как-то резко, как по команде, уже в середине осени 1939 г., после прекращения боев в Польше, со страниц советских газет и речей по радио исчезло такое ругательное определение, как «боярская Румыния». Большевики полностью перестали сочувствовать «стонущим» под помещичьим ярмом бедным тамошним крестьянам, напрочь забыли о влачащих нищенское существование пролетариях и даже о мучительно томящихся по румынским тюрьмам братьях-коммунистах. Наоборот, в пропаганде этих непредсказуемых русских внезапно всплыли из многовекового забытья неудавшаяся попытка Петра I в союзе с молдавским господарем Кантемиром отвоевать ныне румынские земли у Османской империи; какие-то якобы совместные битвы валахов и молдаван против турок еще под знаменами Румянцева, Суворова и Кутузова на их территории; возникновение Румынии, как таковой, благодаря исключительно русско-турецкой войне 1877 г.; вспомнили даже о единой православной вере, сейчас вполне в их еще недавно Бога отрицающей стране разрешенной. Румыния теперь демонстрировалась советской пропагандой собственному народу не врагом, постоянно устраивающим провокации на границе, а дружелюбной соседней страной, чуть ли не сестрой единоутробной мирно за Днестром лежащей; и совсем не имеет никакого значения, что управляет ею король, фабрики и заводы принадлежат буржуям, а земли – помещикам.

А управлял в ту пору, осенью 1939-го, «дружелюбной» Румынией король Кароль II. Хотя уже с трудом с управлением справлялся. В прошлом году, в апреле 1938 г., король, опираясь на армию, разогнал было к такой-то матери парламент, полностью запретил деятельность всех партий и профсоюзов. Но что-то стало «гнило в королевстве Румынском» и уже на следующий год, зимой 1939-го, он снова разрешил выборы в новый парламент, а в начале марта уже организовал новое правительство, слегка поделившись с ним властью. И в новом парламенте, и в разогнанном прошлом, третье место по количеству мандатов упрямо занимала румынская националистическая партия с сильным православным уклоном под названием «Железная гвардия» или, по простому, Легион.

Легионеры были в значительной мере сродни германским нацистам, итальянским фашистам и испанским фалангистам. Они также люто и активно ненавидели евреев; превыше всего ставили свою, Богом избранную нацию; прибегали к широкому террору в отношении политических противников; преклонялись перед своим партийным вождем и стремились выделиться среди прочих заурядных сограждан цветом форменных рубашек (они у них были зеленые). Но от своих зарубежных аналогичных нацистско-фашистско-фалангистских и прочих собратьев железногвардейцев отличала всамделишная ненависть к капиталистам (в своей экономической программе они даже выступали за национализацию предприятий) и тесно переплетенная с пещерным национализмом глубокая, извращенная в жестокую сторону, религиозность. Возникнув в 1927 году, их движение первоначально даже называлось «Легионом архангела Михаила», слегка перефразируя черносотенный «Союз русского народа имени Михаила архангела».

Когда в 1938 году король распустил парламент, он попробовал разгромить слишком зарвавшуюся в борьбе с органами правопорядка и правительством «Железную гвардию». Арестовали, осудили за убийство несколько лет назад премьер-министра, а потом в одну темную ночь и потихоньку расстреляли ее вождя-основателя Корнелиу Кодряну вместе с ближайшими соратниками. Не помогло. Идеи Легиона были очень популярны в студенческой и крестьянской среде – их ряды множились, а за смерть обожаемого главаря Кодряну, легионеры очень быстро расплатились убийством близкого друга министра внутренних дел. К их временному сожалению, до самого министра Кэлинеску им тогда дотянуться так и не удалось.

Но уже меньше, чем через год, после вхождения депутатов от «Железной гвардии» на вполне законном основании в новый парламент, мстительные боевики Легиона в конце сентября 1939-го все-таки смогли достать его пулей (хотя к тому времени Кэлинеску занимал пост уже не министра внутренних дел, а взобрался в кресло самого премьер-министра), считая его вместе с королем главными виновниками смерти их обожаемого лидера.

До разгона королем парламента, министром обороны Румынии был генерал Ион Антонеску. Потом его слегка репрессировали: ненадолго посадили в тюрьму, но скоро выпустили с назначением на невысокую для него должность командующего армейским корпусом. В прошлую историческую реальность генерал Антонеску, опираясь на армию, в начале сентября 1940 г., войдя в плотный союз с Легионом, захватил власть над парламентом, вынудил Кароля II отречься от престола в пользу собственного 19-летнего сына Михая и объявил национал-легионерское государство с единственно законной партией – «Железной гвардией».

Тогда ему это удалось в большой мере благодаря тому, что король потерял зарубежную поддержку и в какой-то момент просто растерялся. Кароль II многие годы ориентировался во внешней политике на Францию с Великобританией, и когда первая капитулировала, а вторая еле унесла босые ноги с континента, Румынское королевство оказалось меж двух огней: вошедшей в силу и неимоверно расширившейся по Европе Германией и давно облизывающимся на Бессарабию (и, как потом оказалось, Северную Буковину) Советским Союзом. Скинув с трона растерявшегося короля и номинально прикрываясь не имеющим реальной власти его молодым сыном Михаем, Антонеску взял курс на, как ему казалось, сильнейшую страну Европы, на Германию. Уже в конце сентября в королевство по обоюдному согласию прибыла германская военная миссия, включавшая большое количество инструкторов для румынской армии и полноценные части вермахта, включая танковые, для охраны нефтяных промыслов в Плоешти. В конце ноября 1940-го. Антонеску с полного одобрения своих союзников-легионеров присоединил еще номинально считавшуюся королевством Румынию к Тройственному пакту, к странам «оси».

Но почуявшие свою силу и понадеявшиеся на свою идеологическую близость с германскими нацистами легионеры не успокоились и полностью «вышли из берегов». Они развязали полномасштабный, совершенно не прикрытый даже снисходительным к ним законом террор против всех мало-мальски несогласных с их внутренней политикой сограждан. В том числе и бывших министров, и более мелких экс-руководителей. Их просто убивали без суда и следствия на службе, на улице и дома. В ноябре 1940 г. по стране, а в большей степени по столичному Бухаресту, прокатились масштабные еврейские погромы. Куда ж без них? Кто всегда и во всем виноват? И убивали евреев не просто, чтобы лишить жизни и ограбить, а с изощренной издевательской жестокостью. Вот только гибли при этом не только евреи, но и посмевшие по долгу службы стать на защиту общественного порядка обыкновенные полицейские и солдаты.

Но и этого им было мало, в течение одной ноябрьской ночи легионеры методично, тратя только по одной пуле на одну голову, расстреляли прямо в тюремных камерах и несколько десятков своих арестованных политических противников, включая и коммунистов, и опять-таки нескольких экс-министров. И тогда взбешенный их беспределом Антонеску решил навести в стране маломальский порядок – право на насилие должно принадлежать исключительно государству! То есть ему, тем более что в его безоговорочном подчинении находилась вся многочисленная румынская армия.

Слетав в середине января 1941 г. в Берлин и лично пообщавшись с Гитлером, Антонеску получил от него карт-бланш на расправу с распоясавшейся «Железной гвардией». Фюрер решил сделать ставку на него, как на более здравомыслящую и без лишнего проявления эмоций управляемую силу. Уже к концу января перешедшая в повсеместное наступление на внутреннем фронте кадровая румынская армия при поддержке полиции практически полностью разгромила поднявших кровавый бунт легионеров. Убрав последних соперников, Ион Антонеску с полным правом гордо провозгласил себя кондукэтором (руководителем государства) Румынии и, заодно, ее верховным главнокомандующим, отодвинув куда-то за трон, на задворки управления государством, молодого короля Михая.

В нынешней, уже начавшей кардинально меняться реальности обстановка в Европе складывалась по другому: на территории Франции осенью 1940 г. все еще с переменным успехом сражались союзники, и ориентирующийся на них Кароль II все еще относительно твердо и гордо восседал на своем троне в Бухаресте. Генерал Антонеску, в свою очередь, боясь прогадать (черт его знает, кто в этой европейской бойне верх одержит?) пока еще не отваживался на плотный политический союз с оголтелой нацистской «Железной гвардией», открыто поклоняющейся Германии, против законного короля.

Была в Румынии еще одна достаточно влиятельная сила, хоть и более незаметная и гораздо менее многочисленная, чем армия Антонеску и Легион – секретная разведывательная служба этой самой румынской армии, сигуранца.

Создал эту специфическую службу в далеком 1924 году и бессменно ей руководил самостоятельно выдвинувшийся из самых низов благодаря исключительным личным качествам и особому таланту Михаил Морузов, как говорили злые языки, русский по происхождению. В конце 20-х годов сигуранца одно время даже считалась коллегами-специалистами самой сильной разведывательной службой Европы. Все иностранные посольства в Румынии были, как сыр дырками, пронизаны ее осведомителями, огромное внимание Морузов уделял техническим новшествам разведки: различным записывающим устройствам, дактилоскопии, радиосвязи, фотосъемкам; обучению служащих во все большем количестве спецшкол.

Морузов был искренне предан своему королю и Кароль II, со своей стороны, полностью ему доверял и высоко ценил за высокий профессионализм и многажды раз доказанную верность. Из-за бескомпромиссной и жестокой борьбы с бесноватой «Железной гвардией», глава сигуранцы являлся, можно сказать, их личным врагом, но дотянуться до хорошо охраняемого главы спецслужбы они никак не могли. Был у Морузова и еще один высокопоставленный внутренний враг – генерал Антонеску, в то время еще военный министр и, как руководитель армии, номинально даже стоящий над ним и его ведомством.

Антонеску прекрасно знал, что именно компромат, собранный агентами сигуранцы, послужил поводом к его снятию в 1938 году с высокого поста министра и почетной ссылке (после недолгого тюремного заключения) на должность командира корпуса. Генерал этого никогда не забывал и не прощал и в прошлой исторической реальности, когда захватил власть в 1940 году, арестовал Морузова, обвиняя его в преследованиях и убийствах ни в чем не повинных «бедняжек» легионеров, клевете на него самого и, ну надо же, в тайном сотрудничестве с советским НКВД. Погиб Михаил Морузов в ночь массового расстрела легионерами заключенных в тюремных камерах. Причем, если всех арестантов боевики-легионеры убивали одной пулей в голову, то на экс-главу сигуранцы, очевидно, для верности, потратили целых две.

В нынешней измененной реальности иностранный отдел НКВД, наперед осведомленный Алексеем Валентиновичем Максимовым о должных произойти в Румынском королевстве интересных событиях, еще в конце осени 1939 г. начал потихоньку переламывать ситуацию в советскую (а, по большому счету, и в румынскую) пользу.

Интересно, что большому числу подробностей о тех румынских событиях, Алексей Валентинович был обязан не столько своей профессии учителя истории, сколько запавшим еще в 70-е годы в его жаждущую приключений детскую душу румынским кинофильмам о метко (как американский ковбой) стреляющем, отважном и несколько раз на зло врагам воскрешающем комиссаре Микловане, с револьвером в руке, чуть ли не в одиночку, побеждающем и простых бандитов, и каких-то непонятных тогда для его молодого разума легионеров «Железной гвардии». Уже в зрелые годы Алексей Валентинович скачал в интернете и пересмотрел, ностальгически улыбаясь, давние любимые, в чем-то наивные и неправдоподобные, фильмы: «Чистыми руками», «Последний патрон», «Комиссар полиции обвиняет» и прочие. И тогда ему, как историку, из любопытства захотелось узнать о показанных в фильмах событиях поподробнее… Кое-какими почерпнутыми малоизвестными, но интересными подробностями Алексей Валентинович дополнял в последствие обыденную школьную программу. А теперь, добросовестно вспомнив, подробно поделился этими знаниями с НКВД.

Поразмыслив и получив одобрение товарища Сталина, НКВД сделало ставку в Румынском королевстве на главу сигуранцы и стало сперва исподволь, сливая компромат через осведомителей, работать против пресловутой «Железной гвардии» и снова входящего в силу и прибирающего к рукам армию Антонеску. Ощутимо помогала чекистам неудача Гитлера в Скандинавии и долгая заминка в странах Бенилюкса и Франции. Король все еще пребывающего в нейтральном статусе государства, но надеющийся в случае вооруженного конфликта с кем-нибудь из вероломных соседей на помощь друзей по бывшей Антанте, по-прежнему в первую очередь прислушивался к мнению руководителя своей секретной военной разведки.

На Морузова, не скрывая своей принадлежности, вышел представитель иностранного отдела НКВД и не то, чтобы элементарно подкупил или стал шантажировать, нет, просто поделился обширной, сигуранце еще неизвестной информацией и советским «видением» дальнейшего развития событий в Румынии и вокруг нее, если все пустить на самотек. Морузов тщательно изучил все предъявленные факты, перепроверил по своим каналам, хорошо подумал и согласился сотрудничать по определенным направлениям с Советами для пользы родной Румынии.

По жесткому настоянию главы сигуранцы, подкрепленному некоторыми достоверными, а не которыми и умело сфабрикованными доказательствами тесной связи генерала Антонеску с Легионом и Германией, Кароль II в мае 1940 г. опять повелел арестовать невезучего, тайно метящего в кондукэторы, генерала. Полностью подмяв под себя командование своей пусть и недостаточно технически оснащенной для современной войны с внешним врагом, но вполне многочисленной и насыщенной стрелковым оружием для борьбы с врагом внутренним армией, король объявил крестовый поход против «Железной гвардии». Заодно на всякий случай, чтобы каким-нибудь образом тот не оказался на свободе, король милостиво разрешил расстрелять Антонеску при «попытке к бегству», как это было сделано двумя годами ранее с вождем Легиона Кодряну.

И пока немцы, открывая все новые фронты, ощутимо получали по мордасам вначале в Скандинавии, а потом и в Западной Европе, послушная своему королю румынская армия при ощутимой помощи своей секретной военной разведки неумолимо и без жалости выкорчевывала широко распространившуюся по стране собственную многочисленную нацистскую нечисть, лицемерно прикрывающуюся в своих бреднях православием.

Румынская армия, набираемая в большинстве своем из малограмотных крестьян, отличалась вполне прилежным послушанием своим более образованным офицерам. Кто бы с самого верха этим офицерам не приказывал: король, кондукэтор, сын прежнего короля, Временный президиум Народной Румынской Республики… Приказали румынским солдатам в прошлой исторической реальности бок о бок с гитлеровской Германией напасть на Советский Союз – рады стараться; разрешили безнаказанно грабить и расстреливать мирных советских граждан на оккупированных украинских территориях во славу искусственно созданного государства Тринистрии – с превеликим удовольствием; повели с боями аж до Волги – послушно двинулись; погнали подлые русские от Сталинграда пинками обратно (кто выжил и в плен не попал) – побежали впереди немцев; приказал молодой король Михай, скинувший Антонеску, «кру-у-угом!» и вместе с Красной Армией громить уже венгров, и вчерашних союзников немцев – и не пикнули, принялись громить.

А потребовалось в новой реальности по команде сверху «ату их!» арестовать или перестрелять сопротивляющихся легковооруженных легионеров – добросовестно выполнили и эту весьма ответственную задачу. И теперь, уже к концу лета 1940 г., жалкие уцелевшие остатки прогерманской «Железной гвардии» ушли в подполье, еще более глубокое, чем то, где прятались все прошлые годы коммунисты. Небольшой части легионеров удалось бежать из своей страны в соседнюю Венгрию, открыто с Румынией не враждующую, но после Великой войны постоянно мечтающую отобрать у нее обратно свою исконную Северную Трансильванию, и в православную Болгарию, тоже имеющую виды на изрядный кусок прежде им принадлежащей земли, Добруджу.

Такие решительные действия Кароля II высоко оценили и Англия с Францией, и Советский Союз – Гитлер пока оставался без румынской нефти и без многочисленного, пусть и слабо технически вооруженного союзника. Чему увязшие в войне Англия с Францией были совершенно не рады, но никак не могли воспрепятствовать, – это странно улучшившимся отношениям между Румынским королевством и его первым в мире социалистическим соседом, с королями, по своим убеждениям, дружить, вроде бы совсем и, не должным.

По настоятельному совету Морузова Кароль II в ответ на явно выраженное потепление с советского берега Днестра ответил взаимностью. Румынская (хоть и свободная) пресса перестала ругать восточного соседа, появились статьи, добром вспоминающие прежнюю совместную историю, потихоньку стали выпускать на свободу коммунистов, правда, со строгим предупреждением, чтобы вели себя тихо, если не хотят обратно. Все больше оживлялась взаимная торговля и транспортное сообщение; поехали на гастроли в обе стороны артисты и физкультурники-спортсмены. Советский Союз настоятельно зазывал к себе в гости (а, при их собственном желании, и навсегда) осевших в Румынии полностью им амнистированных белоэмигрантов. И кое-кто из них, мучительно страдая ностальгией, преодолев страх и недоверие, поехал. И, насладившись общением с давно покинутой Родиной, без арестов и проблем совершенно беспрепятственно вернулся обратно, с восторгом рассказывая всем знакомым о необычной жизни в СССР. Были среди таких гостей и агенты сигуранцы, куда без них. Но их отчеты после возвращения домой только подтвердили Морузову правильность курса на сотрудничество с Советами.

Совершенно ненавязчиво с советской стороны, скорее, как ответ на румынскую просьбу, началось плотное сотрудничество и в военной сфере. Приступивший к кардинальному перевооружению Красной Армии на новаторские, уже в скором времени готовящиеся к серийному производству виды военной техники, товарищ Сталин с удовольствием и спрятанной в усах хитрой усмешкой разрешил продать по сходной цене нуждающемуся соседу морально устаревшие легкие танки, самолеты и артиллерию. Вместе с боевой техникой на другой берег Днестра в эшелонах поехали (как без них?) многочисленные команды инструкторов, военных советников и прочих специалистов и техников, для помощи друзьям-румынам в быстром ее освоении…

Когда летом 1941 г. у Гитлера с Муссолини после зимнего затишья дела на фронте внезапно пошли в гору, Кароль II начал откровенно беспокоиться и ерзать седалищем по трону. 10 августа, после окончательной капитуляции союзников и полной сдачи Франции, румынский король внезапно ощутил себя стоящим на морозном, пронизывающем до костей, дующем с запада ветру в одной распахнутой на груди слегка траченной молью мантии. Хорошо еще, что со спины, с востока, вроде бы можно не беспокоиться, если Морузов не ошибается и господину Сталину можно верить…

Уже 15 августа к потерявшей потенциальную защиту в лице Англии и Франции Румынии ненавязчиво обратилась с предложением о более тесном сотрудничестве Германия. Королевству предлагался политический союзный договор; сотрудничество в торговле и экономике (особенно в нефтепромыслах); помощь в реформировании армии.

Король очень вежливо сразу не согласился, но обещал подумать. Чтобы ему думалось быстрее и в нужном направлении, Германия подзадорила выступить против Румынии соседнюю Венгрию, как взрослый бандит натравливает на потенциальную жертву шкета-провокатора, сам до поры до времени оставаясь в тени. Пока не воевать, нет. Просто, громко и могуче стукнув кулаком по дипломатическому столу переговоров, потребовать себе обратно Северную Трансильванию, несправедливо полученную Румынией в качестве приза за скромное участие в прошлой Великой войне на стороне победившей Антанты и частично населенную венгерским населением. Румыния, естественно, своей западной соседке в территориальных претензиях категорически отказала и даже не обещала на эту тему подумать. Тогда в спор на правах справедливого и независимого третейского судьи попробовал вмешаться Берлин.

Такая роль Берлину была не внове. Еще в 1938 году в Вене состоялся так называемый Венский арбитраж (потом названный «первым»), по которому Германия и Италия с согласия Венгрии и еще существующей на карте мира Чехословакии решали их спор по поводу южных словацких территорий, ранее, до Великой войны, принадлежащих противной стороне. «Беспристрастные» судьи спорные земли, естественно, присудили Венгрии, и проигравшая сторона с этим вынужденно (против силы не попрешь) согласилась. В прошлой исторической реальности после первого Венского арбитража в конце августа 1940 г. состоялся второй, по которому опять-таки выиграла Венгрия, забрав (или возвратив, кто как на это посмотрит) Северную Трансильванию у Румынии.

Но сейчас, в конце лета 1941 г., и общая ситуация в Европе кардинально изменилась, и Румыния была уже не та – в рот Германии не смотрела. Предложение Берлина о третейском арбитраже было в вежливой, но категоричной форме отклонено Румынским королевством. Тогда венгры, которые с 1920 г. вполне спокойно жили и без отобранной у них территории, по настоятельному совету Германии решили действовать более радикально, в чем-то повторяя германскую провокацию для нападения на Польшу. По иронии судьбы и сезонное время провокации почти совпало.

В тихую темную еще летнюю ночь с 29 на 30 августа в румынском жудеце (уезде) Муреш, в небольшом городишке Ернут, неустановленные лица зверски вырезали пять венгерских семей, проживающих в отдельных домах на окраине. Поголовно вырезали. С малыми детьми и стариками. И на месте каждого зверства оставили отпечатанные румынским шрифтом на пишущей машинке листовки с требованием ко всем венграм, проживающим в Румынии, немедленно убираться отсюда, если не хотят закончить свою жизнь подобным образом. Находился этот никому в большом мире до этого неизвестный городок аккурат в спорной Северной Трансильвании, но не на границе с Венгрией, а чуть ли не в самом центре Румынии. Если посмотреть на этот чудовищный случай беспристрастно, то совершенно непонятно, откуда уже на следующее утро о нем узнали в венгерском правительстве и развернули бурное официальное возмущение, моментально поддержанное Германией и ее сателлитами. Больше того, венгерская пресса чудесным образом и с волшебной оперативностью напечатала даже отдельные кошмарные фотографии с мест преступлений и текст листовок.

Правительство Миклоша Хорти в ультимативной форме потребовало сейчас же арестовать и выдать виновных – это раз. И предоставить всему спорному району широкую автономию с правом создания венгерских отрядов самообороны – это два. Румыния, естественно, пообещала виновных найти, но по поводу автономии и венгерских отрядов самообороны послала соседей по матушке. Хотя и в выдержанной дипломатической форме. Науськанные Берлином венгры, заранее сосредоточившие у румынской границы ударные регулярные силы, на следующее утро без объявления войны (к чему такие церемонии?) перешли в наступление на широком фронте от «независимой» Словакии на севере до небольшого румынского городка Борш на юге. Распространенная венгерским правительством нота разъясняла, что озаботившись единственно защитой гражданского единокровного мадьярского населения, на их беду временно проживающего на подконтрольной Румынии территории Северной Трансильвании (кстати, в процентном отношении меньшее на этих землях, чем румынское), они были вынуждены отправить туда ограниченное количество полицейских формирований для поддержания порядка, с чем румынская сторона сама, увы, не справилась.

Правда, в обнародованной ноте не упоминалось (очевидно, по забывчивости) что в «ограниченное количество полицейских формирований» входили: одна конная бригада, одна моторизованная, четыре пехотных корпуса и единственный на все королевство механизированный корпус, имеющий в своем составе даже легкую бронетехнику.

К искреннему удивлению венгров, румынские войска от них, можно сказать, трусливо бежали, хотя и довольно организованно. Боев, кроме малокровных коротких перестрелок на самой границе, практически не было. Не лютовали с местным населением, даже румынским, и «освободители». Наводить свои порядки на легко отдаваемой территории можно и потом. А пока, согласно приказу, вперед на восток и как можно быстрее. Вот со скоростью передвижения, даже без румынского сопротивления, было у «полицейских» значительно хуже. Очень уж недостаточным оказалось оснащение венгерских, даже моторизованных, частей транспортом. В большинстве полков вместо положенных по штату грузовиков наличествовали одни велосипеды. И ни в чем другом не оказывающие сопротивления румыны почему-то успевали нагло и преступно угнать с их пути не только собственные гражданские автомобили, но и всех лошадей с повозками в придачу. И, что еще бессовестные румыны без зазрения совести творили, – так это приводили почти в полную негодность оставляемые железнодорожные пути, угоняя перед этим паровозы с подвижным составом. И международного значения железную дорогу из Венгрии в направлении на город Клуж-Напока испортили, и вдоль границы линию, и более мелкие ветки местного значения.

Столкнувшись с такими транспортными трудностями, «полицейские» формирования поневоле растянулись. Вперед ушла венгерская гордость – механизированный корпус из четырех бригад, включающий в себя чуть ли не все скромные бронетанковые силы страны: устаревшие итальянские пулеметные танкетки и недавно поступившие в войска легкие танки «Толди» собственного производства. Производство танков было собственное, но конструкцию приобрели по лицензии у шведов, а многие важные детали, в том числе двигатели, закупались в Германии. Бронированием и вооружением «Толди» напоминал германскую «двойку»: 20-мм автоматическая пушка и спаренный пулемет в башне; три танкиста в экипаже; броня со всех сторон – 13-мм, а у маски пушки – 20. В каждой бригаде таких танков по штатному расписанию предполагалось 18, но не все смогли выехать на исходный рубеж атаки и не все выдерживали дальний путь по возвращаемой в родное лоно Трансильвании.

Следом за ударными клиньями легкой бронетехники расходилась слегка в стороны, пошире охватывая территорию, конная бригада, включающая кроме собственно конных полков и артиллерии на гужевой тяге, самокатные (велосипедные) батальоны. Поневоле разделилась на передвигающиеся с совершенно разной скоростью полки, оснащенные грузовиками и велосипедами, моторизованная бригада. Еще медленнее растекались по «исконно венгерской» территории, постепенно истаивая на оставляемые то там, то там мелкие и крупные гарнизоны, маршевые колонны пехотных корпусов.

Так продолжалось четыре дня, а ранним вечером 3 сентября, когда притомившееся за день солнце уже катилось за горизонт, но до полной темноты оставалось еще около часа, королевская армия Румынии перешла ко второму, наступательному, этапу разработанной при участии русских военных советников операции под символическим названием «Кутузов» (Наполеону тоже в Москву зайти не препятствовали)…

13. Операция «Кутузов».

Передовые венгерские бронетанковые батальоны, только подходили к румынскому городу Клуж-Напока, где по плану компании им полагалась ночевка. И тут, не дойдя до населенного пункта каких-то километров пять, они впервые за весь поход огребли по полной и в комплексе: и заминированное шоссе, и фланговые засады противотанковых 37-мм «бофорсов», и отсекающие с тыла атаки легких румынских танков. Расслабившиеся за последние дни и подуставшие после долгого марша в раскаленных железных коробках венгерские экипажи растерялись, запаниковали и не смогли оказать более-менее значительный отпор. Буквально в течение часа была уничтожена чуть ли не половина всей вступившей на румынскую территорию «полицейской» бронетехники.

Ярко и дымно горели клепанные итальянские танкетки и тонко бронированные «Толди»; уцелевшие машины пытались съехать с шоссе и ретироваться, не очень прицельно паля во все стороны. Удавалось это далеко не всем. О дальнейшем наступлении никто уже и не мыслил. Разбегались или спешили поднять руки уцелевшие экипажи подбитых танков. Еще не обозленные войной румынские солдаты, радовавшиеся первой и относительно легкой победе, с удовольствием и без особых глумлений брали таких неудачников в плен и отгоняли в сторону.

Растянувшийся по дороге уставший к вечеру венгерский гусарский полк первой торжественно «поприветствовала» румынская авиация. Румыны выделили для этого мероприятия две эскадрильи вполне современных истребителей-бомбардировщиков собственного производства фирмы ИАР, вооруженные двумя 20-мм автоматическими пушками и четырьмя 7,92-мм пулеметами; на наружной подвеске они могли нести до 225 кг бомб.

Первый боевой заход самолеты произвели на конницу с тыла, чтобы не распугать раньше времени. Они снижались до безопасной для самих себя высоты и размыкали бомбодержатели. Почти по всей длине дороги вспухли черные густые клубы разрывов. Полностью опорожнившись, самолеты на бреющем полете безжалостно и результативно секли очередями автоматических пушек и пулеметов запаниковавших уцелевших всадников. Взлетали в воздух или загорались обозные подводы; праздничным фейерверком рвались зарядные ящики артиллерии на гужевой тяге; жалобно ржали раненные или просто перепуганные кони; кричали очумевшие люди; кто соскакивал с седла и стремился упасть, закрыв голову руками под еще целым фургоном или на обочине; кто бежал или скакал прочь в недавно убранные голые поля. Надежного убежища не находил никто.

Когда на дороге, по мнению румынских летчиков, остались только убитые и раненные кони и люди, они принялись на небольшой скорости охотиться за разбегающимися по окрестным полям верхоконными и спешенными гусарами. Снаряды уже не тратили – нещадно косили из пулеметов. Ответного отпора венгры практически не оказывали – так, палили вверх без особого толка некоторые нерастерявшиеся гонведы из карабинов да ручных пулеметов – но так никого и не сбили.

Боезапас в самолетах не беспределен – израсходовав его, румыны построились и вполне довольные и гордые собой улетели восвояси. Одни уцелевшие венгры потянулись обратно к шоссе – разбирать раненных и убитых товарищей, собирать брошенное оружие и конский состав; другие, более перепуганные, ускакали слишком далеко и потеряли ориентировку в наступающей темноте. Ночного налета авиации венгры уже не ждали. Оставшиеся в живых офицеры принялись сколачивать изрядно поредевшие подразделения. Посовещавшись, заночевать решили прямо на месте, слегка отойдя в поле и огородившись вокруг усиленными пулеметами и снятыми с передков пушками караулами и боевыми дозорами. Выслали конных связных в штаб своей бригады и к ползущим где-то впереди танкистам. Несгоревшие на подводах палатки выделили для раненых и старших офицеров, остальным предстояло довольствоваться уже прохладной ночью лишь собственными шинелями, конскими попонами и седлами под голову. Не разжигая костров, чтобы вдруг не прилетели (кто этих подлецов знает?) румыны, поужинали и, кто смог, постарались отойти ко сну.

В это же предвечернее время моторизованный венгерский батальон, с относительным комфортом катящий в открытых кузовах немногочисленных армейских грузовиков отечественного изготовления «Раба Супер», проезжая по лесистой местности, был остановлен передвижным постом собственной фельджандармерии. Все было, как полагается: армейская форма цвета хаки с «венгерским» оттенком; черно-зеленые петушиные султаны над черными фетровыми шляпами; серебристые свистки, висящие на груди на зеленых шнурах с гроздью традиционных пушистых шариков. Жандармов всего пятеро: фельдфебель, двое с винтовками Манлихера за плечами и двое присевших за устаревшим станкОвым пулеметом фирмы «Шварцлозе» на обочине. Пулемет был направлен не на остановившуюся колонну, а в прямо противоположную сторону, вперед. Возле леса приткнулся фургон армейского образца с впряженной в него лениво прядающей ушами гнедой лошадью.

Суровый жандармский фельдфебель с пушистыми усами спокойно подошел к первой машине с правой стороны кабины и объяснил сидящему рядом с водителем молоденькому лейтенанту, что впереди обнаружена крупная румынская группировка и велено до утра всякое движение вперед по шоссе прекратить. Ему (фельдфебелю) приказано задерживать все следующие на восток части и подразделения впредь до дальнейших распоряжений из штаба 1-й моторизованной бригады. Как в подтверждении его слов в отдалении глухо зарокотали приглушенные расстоянием взрывы, пулеметные очереди, частая трескотня винтовок. Подбежал узнать причину остановки запыхавшийся адъютант командира батальона. Узнав, заспешил обратно – докладывать начальству. Шофер первой машины заглушил двигатель и закурил.

Объезжая слева остановившуюся колонну, приблизился штабной автобус, на дорогу спрыгнул с подножки майор, командующий батальоном, и самолично еще раз выслушал жандармского фельдфебеля. Подумав, майор велел передовой машине ехать вперед на разведку вместе со всеми 14 гонведами в кузове; остальным приказал спешиться, разрешил оправиться, но далеко в лес не разбредаться; выставить караулы. Разведка, заранее приготовив ручной пулемет и карабины к бою, уехала; остальные солдаты, отсидевшие свои мягкие места на жестких деревянных скамейках, высыпали на обочину и в придорожный лесок по обе стороны от шоссе. Глубоко укоренившаяся неприязнь обычных армейцев к полевой жандармерии избавила жандармский пост от излишнего общения.

Темнело, уехавшая вперед разведка всё не возвращалась. Солдаты потихоньку развели костры и расселись ужинать и сухим пайком, и чем в пути у местного населения добровольно-принудительно «угостились». Связи с бригадой не было. Майор устроил возле штабного автобуса совещание со своими офицерами, на предмет: устраиваться на ночевку на месте или, выслав вперед еще машину, двигаться следом до ближайшего населенного пункта либо, как минимум, до выхода из леса. Где-то впереди взлетели вверх две зеленые ракеты. Офицеры замолчали и тревожно уставились в ту сторону, как бы ожидая продолжения.

И продолжение наступило. В сопровождении двух молчаливых неулыбчивых жандармов с винтовками за плечами подошел фельдфебель. Он бесцеремонно, как для своего низкого, хоть и жандармского, чина подошел почти вплотную к командиру батальона и показал ему свой плотно сжатый большой кулак.

– Фельдфебель! – вскричал, брызгая слюной, майор. – Что вы себе позволяете?!! Потрудитесь обратиться ко мне, как положено!

– Вы бы зря не кричали, господин майор, – спокойно ответил фельдфебель. – Зачем шум поднимать? Если вам плохо видно, что у меня в руке, прикажите посветить фонарем. Или мне вам свой дать?

Стемнело окончательно, недалекие солдатские костры давали довольно скудный свет. Кто-то из офицеров включил фонарик – между побелевшими от напряжения пальцами и ладонью фельдфебеля темнел рубчатый корпус ручной гранаты. Вокруг замолчали.

– Это польская граната, – тихо и спокойно пояснил жандарм, – чеку я выдернул заранее. Если вы не знаете ее конструкции – поясню. От взрыва она удерживается только предохранительным рычагом, который зажат в моей руке. Если мой кулак разожмется, скажем, стрельнете в меня или наброситесь – неминуемо прогремит взрыв. Корпус у гранаты чугунный – убойная сила осколков большая. Поэтому, если хотите жить – меня не трогайте – уроню. Тоже самое касается и моих людей. Покажите, – не оборачиваясь, по-румынски обратился фельдфебель к подчиненным – оба жандарма молча продемонстрировали свои левые кулаки с такими же темными предметами, правыми руками они спокойно продолжали придерживать за ремни висящие за спиной винтовки.

– Вы кто? – нервно сглотнул майор.

– Капитан румынской армии. Моя фамилия вам не обязательна.

– Вы так чисто говорите по-венгерски. Вы венгр?

– Это совершенно к делу не относится. Повторяю. Я капитан королевской румынской армии. Теперь, господин майор и господа офицеры, слушайте внимательно. Вы окружены. Сопротивление бесполезно. Предлагаю вам спокойно сложить оружие и не допустить напрасного пролития венгерской крови. И прежде всего – вашей личной.

– Угрожаете подорвать нас вместе с собой? – гневно насупился майор. – И этим гнусным шантажом требуете от меня капитуляции целого батальона?

– Ну что вы, господин майор, – слегка ухмыльнулся румынский капитан. – Мы допускали, что нам могут встретиться храбрые солдаты, которые вполне могут решиться выполнить свой воинский долг и мужественно погибнуть, бросившись грудью на наши гранаты. Вы две зеленые ракеты впереди по шоссе видели?

– Да, – кивнул майор.

– Ровно через пятнадцать минут после этих ракет, а именно (капитан приподнял левую руку и посмотрел на часы) уже меньше, чем через три минуты, вам будут предоставлены совсем иные доводы. Вовсе не эти три жалкие гранаты, которыми мы можем уничтожить только вас вместе с собой. Господа офицеры! – повысил голос капитан, заметив, что некоторые его собеседники, медленно переступая ногами, якобы невзначай, стали отодвигаться подальше. – Не расходитесь! Наше с вами совещание еще не закончено. Не нервируйте излишне моих подчиненных – еще кто гранату уронит. Оно вам надо? Подождите спокойно.

Его просьбу, «всем оставаться на местах!» – грозно продублировал майор. Пятнадцать минут после расцветания в темном небе зеленых ракет прошли – спереди и сзади по шоссе дружно затарахтели направленные дулами вверх многочисленные пулеметы и треснули слегка вразброд несколькими залпами винтовки. Впереди ярко и громко, ненадолго разгоняя заревом темень, ахнули пушки. В некоторые пулеметные ленты кроме обычных патронов были добавлены и трассирующие – многочисленные огненные пунктиры четко секли желтыми веерами черное небо. Из леса по обе стороны от дороги взлетели разноцветным праздничным фейерверком многочисленные ракеты. При первых же выстрелах, гонведы, отдыхающие на обочине и опушке леса, повскакивали и, расхватывая составленное в козлы оружие, побежали на дорогу, к машинам и офицерам.

Стрельба так же внезапно, как началась, прекратилась. Переодетые румыны в окружении венгров молчали, нервно сжимая в кулаках близкую осколочную смерть. Первым нарушил затянувшееся молчание майор:

– Каковы ваши условия, господин капитан?

– Постройте батальон на дороге и велите сложить все оружие. Офицеры могут себе оставить холодное.

– А что с нами будет потом?

– Как минимум – все останетесь жить. И, по-моему, это уже не мало. А куда вас этапируют и надолго ли – не знаю – не в моей компетенции. Об этом пусть наши и ваши правители между собой договариваются. Одно, господин майор, искренне могу добавить: вам, по сравнению со многими вашими соратниками, еще очень крупно повезло, что вы фактически без боя и без потерь с вашей стороны попадаете к нам в плен. Другие венгерские части и подразделения, могу вас заверить, сегодняшним вечером сперва подвергаются очень жестокому огневому воздействию – плен предлагается лишь немногим выжившим.

– И за что нам такая честь? – едко и грустно хмыкнул майор.

– Это не от меня зависело, – пожал широкими плечами капитан. Я только выполняю приказ. (Он снова глянул на часы). Если через четыре минуты вы мне не ответите однозначным согласием – может быть поздно – кровь прольется и у вас.

– Господа офицеры, – обратился майор к подчиненным. – Я не считаю возможным принять бой в таких невыгодных условиях и принимаю решение капитулировать. Возражений нет? Никого на бессмысленное геройство не тянет? (Все молчали). Господин капитан, мы сдаемся.

– Хорошо, кивнул капитан, – тогда пусть кто-нибудь из ваших людей достанет у меня из сумки ракетницу (мне одной рукой делать это довольно неудобно) и пустит две красные ракеты вверх. Это будет означать, что мы с вами договорились. Иначе – штурм.

Ракеты одна за другой рассыпались узкими красными звездками в ночном небе.

– А теперь, – сказал капитан, – постройте ваш батальон на дороге, отзовите все караулы и прикажите сложить оружие. И предупредите, чтобы без глупостей. Оцепление вокруг плотное. Кто решит, что сможет воспользоваться темнотой и сбежать через лес – застрелят без разговоров.

Когда выстроенный поротно на траве между дорогой и лесом батальон послушно сложил все оружие возле подошедших переодетых «жандармов», румынский капитан еще раз, уже самостоятельно, достал ракетницу, зарядил ее и пустил над собой зеленую ракету. Построенные венгры были в достаточной мере освещены фарами нескольких собственных грузовиков, которые слегка развернули в нужном направлении и оставили урчать моторами на холостом ходу, чтобы не посадить аккумуляторы.

– А где ваша граната? – поинтересовался венгерский майор у румынского капитана, больше, чтобы не стоять молча.

– А вот, – капитан спокойно достал из кармана галифе рубчатый темный корпус с поблескивающим в размытом свете фар предохранительным рычагом.

– А где чека? – удивился майор, уже начиная догадываться, какой будет ответ.

– Вот, – достал следом предохранительную чеку с кольцом капитан. – Да вы не переживайте, она и без чеки не взорвется, – он снова показал на широкой открытой ладони чугунную гранату с крупными продольными и поперечными насечками. Предохранительный рычаг был туго примотан к ее темно-зеленому корпусу тонкой проволокой, почти не различимой в глубокой борозде.

– А с окружившими нас войсками такой же обман? – устыдившись, что его так просто обхитрили, нервно спросил майор.

– Немного подождите, – пожал плечами капитан, не желая что-то доказывать словесно, – сейчас сами убедитесь.

Через время впереди на дороге послышался наплывающий гул многочисленных автомобильных моторов, постепенно увеличивались, приближаясь, фары. Вдоль опустевших венгерских грузовиков, грозно ощерившись вперед пушками и пулеметами, медленно проследовала длинная вереница бронемашин; из открытого люка каждой башни выглядывал по пояс, белея лицом под черным шлемом, командир экипажа. Два броневика съехали на обочину и остались, потушив фары и заглушив двигатели; остальные без задержки катили дальше. Следом, звонко цокая подковами по щебню, потянулись показавшиеся пленным венграм бесконечными ряды кавалерии, перемежаемые низкими пушками на гужевой тяге и армейскими подводами с припасами и пулеметами. Ранее трусливо разбегающаяся (как думалось венграм) румынская армия внезапно перешла в наступление.

Часть всадников тоже выехала из строя и спешилась, вручая поводья коноводам. К пленным венгерским офицерам и довольно улыбающемуся лжефельдфебелю-капитану подошли несколько румынских чинов, в том числе, и двое в темно-синих комбинезонах и танкистских шлемах. Майор уважительно, но, не теряя достоинства, отдал честь своим победителям – они вежливо ответили тем же. Пришедшие поздравили фальшивого жандарма с успехом, пожали руки. Заговорили по-румынски, непонятно для пленных.

– Господин майор, – тихонько обратился к своему командиру стоящий рядом венгерский лейтенант, – тот, что в комбинезоне, безусый, говорит на русском.

– Уверен? – так же тихо переспросил майор.

– Моя соседка еще с прошлой войны себе мужа из русских выбрала, из военнопленных. До сих пор вместе живут. Уверен. Русский это. А другой, молодой, с усиками, его на румынский переводит.

– Господин капитан, – позвал майор взявшего его в плен румынского офицера, – можно вас? Хотелось бы уточнить. Из любопытства. Вам помогают Советы? Броневики русские?

– С чего вы взяли?

– Офицер в комбинезоне разговаривает по-русски.

– Это наш военный советник. И инструктор. Бронеавтомобили – действительно поставлены Советами, но все экипажи в них наши, кроме инструкторского. Кстати, именно этому русскому (капитан мотнул головой в его сторону), вы обязаны тому, что вас пленили без боя. Живыми. Если бы план операции на этом участке разрабатывался без него – ваших солдат в машинах просто расстреляли бы из пушек и пулеметов. Не со злости – всего лишь для отработки практических навыков. Оставшихся в живых дорубила бы конница.

– Понимаю. И верю, что так бы все и получилось. Я могу выразить русскому благодарность от имени своих солдат?

– Зачем? Это совершенно лишнее. Он и так доволен, что все получилось, как он предложил.

– Он уже воевал?

– Да. В Польше. И, по его рассказам, вполне успешно. Ему даже с их тогдашними союзниками немцами пришлось повоевать. Да еще и совместно с поляками. Гримасы войны. Кстати, хочу вам напоследок все-таки представиться, может, судьба нас еще сведет: капитан Нита Анастасе.

– Майор Йожеф Бихари, – отдал ему честь венгр.

Русский советник и его переводчик, попрощавшись с остающимися румынскими офицерами, вернулись к своему броневику.

– По машинам, – скомандовал возмужавший за два прошедших года старший лейтенант Красной Армии Владимир Иванов двум экипажам, частично высыпавшим наружу – поразмяться. – Вперед, за ротой.

– Эх, товарищ капитан, вот бы так всегда воевать, – белозубо хохотнул, захлопывая тяжелую водительскую дверцу, Коля Гурин. – Без боя. Почти, как мы тогда в Польше эшелоны одной хитростью в плен захватили. Только нас тогда поменьше было.

– Помечтай, Колька, помечтай, – слегка приземлил веселого товарища более серьезный башенный стрелок Гена Минько. – Без боя… Венгры – это тебе не поляки. И пострелять придется. Всех на хитрость не возьмешь.

– Придется, – согласился румын-переводчик, прикрепленный к Иванову и занявший место стрелка-радиста вместо временно перешедшего в другой экипаж Олега Голощапова.

Заурчали моторы, вспыхнули фары и броневики медленно двинулись на запад; когда миновали приткнувшиеся у обочины венгерские грузовики и пленных – ускорились и помчались догонять ушедшую далеко вперед свою роту. Через полчаса догнали сперва румынскую кавалерию, объехали ее и пристроились в арьергарде у своих броневиков. Через время рота остановилась. По донесениям конных разъездов, в двух километрах впереди на поле раскинула бивуак крупная (несколько эскадронов) кавалерийская часть венгров. Похоже, господам мадьярам уже изрядно досталось: на шоссе множество неубранных лошадиных трупов, остатки повозок, воронки от бомб или крупнокалиберных снарядов.

Румынский капитан, командующий бронеавтомобильной ротой; его русский советник Иванов с переводчиком и старшие офицеры румынского полка рошиоров, регулярной кавалерии, собрались на совет возле штабного фургона. При скудном свете фонариков на разложенной на ящике карте местности взводные и сержанты, возглавлявшие вернувшиеся из разведки разъезды, показали выявленное расположение венгерских подразделений и караулов. Обмозговали, немного поспорили, доказывая преимущество именно своих предложений, и, получив окончательный приказ полковника, разошлись готовить своих подчиненных к его выполнению.

В этот раз господин полковник Гирбеа все-таки решил сначала повоевать. Опять попытаться бескровно взять в плен стоящих лагерем в чистом поле венгров, наверное, было бы вполне осуществимо. И полковник в глубине души прекрасно отдавал себе отчет, что предложенный план этого русского советника снова не лишен здравого смысла и, скорее всего, также окончится удачей. Но что скажут в штабе дивизии? Армии? Как это отразиться на его карьере? На наградах? Еще завистники в трусости обвинят, мол, боя испугался, только хитростью воевать и умеет. Одной бескровной победы на сегодня хватит. И солдатам повоевать совсем не лишнее будет. И самим пострелять-порубать, и ответный свист пуль и звон сабель послушать. А кто погибнет, что ж, – на то и война – не маневры. Но с некоторыми полезными советами русского полковник все-таки согласился.

Дольше всего было выходить на исходную позицию эскадрону, охватывавшему венгров с восточной стороны поля, с тыла. Им пришлось больше двух часов добираться туда большаками и проселками, стараясь не шуметь и рискуя напороться на пикеты и заставы противника. Не напоролись. Прибыв на место, пустили в небо условленный набор ракет. На западной стороне поля, в полукилометре от венгерского бивуака, стараясь не грюкать железом, снялись с передков две батареи 75-мм однобрусных французских пушек Шнейдера, оставшихся на вооружении еще с прошлой войны. Позади артиллеристов расположился еще один эскадрон и штабная группа полка. Третий эскадрон выдвинулся за два километра в поля на север, а рота броневиков ждала своего часа на шоссе. Начать бой предстояло именно ей.

В условленное время, в 1 час 30 минут, броневики запустили моторы, включили фары и спокойно, не скрываясь, двинулись прямо по шоссе к спящему венгерскому стану. Что Иванову удалось у полковника выторговать, так это большой венгерский флаг на передовой машине, который специально освещался приподнятыми вверх фарами следующего броневика. Румынские эмблемы на броневике затерли грязью, но венгерские рисовать было не чем. На дороге за 200 метров до венгерского расположения у слабенькой баррикады неусыпно бдило боевое охранение: отделение спешенных гусар с раскорячившимся сошками на мешках набитых землей ручным пулеметом швейцарской фирмы Солотурн.

Заслышав гул моторов и увидев приближающиеся фары многочисленной колесной техники, караульные забеспокоились. Одного солдата сержант послал бегом вдоль дороги назад, на всякий случай предупредить дежурного лейтенанта, сам храбро вышел вперед за баррикаду, а остальным приказал занять позицию и на всякий случай приготовиться к бою. В бинокль сержант, с трудом напрягая зрение, разглядел в свете бьющих навстречу фар силуэт передней машины. Это был башенный броневик. Видел ли такой броневик сержант раньше – с уверенностью он сказать не мог, но флаг над ним от набегающего ветра трепыхался родной, венгерский. Черт его разберет… Сержант, хоть и давно тянул лямку в гусарах, но большим знатоком королевской бронетехники не был. Наш броневик – не наш?.. Успокаивало, что колонна шла спокойно, освещая дорогу фарами, наверху башни, над откинутой вертикально крышкой люка маячила до середины груди фигура не прячущегося (значит, воевать не собирается?) командира экипажа в венгерской пилотке и широких противопылевых очках; нижняя часть лица, очевидно, тоже для спасения от пыли, была обмотана шарфом

Когда свет приблизившихся фар ярко осветил самого сержанта, он замахал руками, приказывая остановиться. Виднеющуюся над люком темную фигуру взяли на мушку все снятые заранее с предохранителей карабины дозорных и ручной «солотурн», слегка похожий короткой рогулькой деревянного приклада и дырчатым круглым кожухом вокруг ствола на своего более популярного германского собрата – МГ-34. Вот только питался пулемет не от металлической ленты или сдвоенного барабанного магазина, а от коробчатого, на 30 патронов, приставляемого с левой стороны ствольной коробки.

Послушно подчиняясь, передний броневик снизил скорость, задние машины тоже. Сержант перестал махать руками и отошел слегка вбок, ожидая, когда бронемашина остановится возле него. Но достигнув сержанта, броневик внезапно взревел мотором и с ускорением попер в обход ненадежной баррикады, полностью игнорируя оставляемого сзади, на лишнее мгновение остолбеневшего, венгра. Вокруг загремели отдельные выстрелы карабинов и пулеметные очереди. Венгры за баррикадой метили и в основном попадали в темную фигуру, выглядывающую из люка, а второй румынский броневик короткой, на три патрона, очередью курсового пулемета в грудь срезал слегка зазевавшегося сержанта. От нескольких пулевых попаданий фигура над башней откинулась назад и, чтобы в надвигающемся бою она не мешала, заряжающий Минько совершенно без угрызений совести вытолкнул ее наружу и захлопнул крышку. Простенький манекен, умело сработанный из набитого трофейным барахлом и ветками (в качестве каркаса) венгерского мундира, упал на дорогу и был раздавлен равнодушными колесами последующих 10-тонных бронемашин. «Погиб» он не зря, свою роль в притуплении бдительности венгерского караула манекен сыграл на отлично.

Передний броневик, не стреляя, помчался вперед. Задние машины пулеметным огнем разогнали, кто не был убит или ранен, всех дозорных. Рота броневиков вытянулась на дороге, стремясь побыстрее зайти венгерскому бивуаку, широко раскинувшемуся на поле, во фланг. Буквально через полсотни метров пришлось тормозить и ехать осторожным зигзагом: на изрытом воронками дорожном полотне беспорядочно валялись не убранные окостеневшие лошадиные трупы, ошметки обоза и артиллерии. Но часть венгерской артиллерии уцелело. С невидимых заранее позиций по шоссе с опозданием ахнули несколько развернутых в этом направлении стволов. Стреляли и противотанковые германские 37-мм пушки и такие же, как у румын, французские 75-мм «шнейдеры».

По венгерскому лагерю, в свою очередь, ударили залпом обе развернутые в поле румынские батареи. Встающие среди редких палаток вспышки разрывов румын-артиллеристов удовлетворили – они открыли беглый огонь, лишь слегка меняя наводку. Часть румынских пушек избрала целью стреноженные табуны коней, разгоняя несчастных животных и отпугивая от них желающих оседлать. Среди венгров, еще не до конца отошедших от вечерней бомбежки, лесным пожаром распространилась паника. Какой-то отпор еще пытались дать бодрствующие дозорные и дежурные пушечные расчеты – остальные мечтали только о спасении и совсем не слушали своих пытающихся организовать сопротивление офицеров.

Броневики ответным артогнем быстро подавили венгерские пушки и, остановившись в растянутую цепь на шоссе, повернувшись направо, добавили свои пулеметные очереди и осколочные гранаты, со снятыми колпачками, в кошмар, разразившийся на поле. Одна часть уцелевших гусар просто вжималась, как можно плотнее, в землю, боясь подняться под разлетающиеся вокруг осколки и свистящие миновавшей смертью очереди пуль; другая, – пробовала спастись бегством. Определившись, что противник стреляет со стороны шоссе и с востока, они просчитано побежали на запад, в сторону далекого отсюда родного дома. Снаряды рвались все реже, смолкали перегретые пулеметы. Уставшие, задыхающиеся от тяжелого и непривычного для кавалеристов бега на своих двоих, да еще и по кочковатой мягкой земле гусары постепенно останавливались; окликали друг дружку в темноте, лишь слегка раздвигаемой тусклым светом луны; сбивались в группы. Нашлись среди них и офицеры, попытавшиеся снова принять командование.

Кое-как собравшись в разновеликие отряды и построившись, венгры продолжили быстрым шагом удаляться от места вторичного разгрома. Шли они недолго. Впереди, перегораживая путь на запад, постепенно проступала из полутьмы сидящая верхами шеренга конников. Эскадрон. Не меньше. Форму не разобрать. Усталые венгры, многие безоружные, не успевшие спросонья схватить свой карабин или бросившие его при изматывающем бегстве, наталкиваясь друг на друга, останавливались. Свои? Чужие? Их колебания разрешились громкой командой на румынском языке. Звонко продублировал команду горнист. Эскадрон с почти одновременным лязгом достал сабли из стальных ножен, вскинул вверх тускло мелькнувшие в свете блеклой луны клинки и тронулся с места, быстро переходя на рысь.

Опять бежать сил уже не оставалось, да и надежды спастись от верхоконных – тоже. Остановившиеся венгры, не сговариваясь, без команды, подняли руки. Часть румын стала осаживать мчащихся коней и опускать обнаженные клинки. Но снова пролаяла команда, снова пропела труба – ряды всадников выровнялись – все клинки взметнулись – началось безжалостное крошево. Румынские кадровые рошиоры, не все горящие желанием рубить саблями и топтать лошадьми явно сдающегося, в основном безоружного противника, к которому, в общем-то, и не было пока особой ненависти, постепенно зверели, пьянея от наслаждения совершенно безопасным и безнаказанным пролитием чужой крови.

Уцелевшие венгры побежали, у кого сохранилось оружие: пистолет, или карабин (сабли большинства остались при седлах на далеком разгромленном бивуаке) – пытались отстреливаться; кому-то даже удавалось сбить с седла румынского всадника, взметнувшего над ним тяжелое лезвие, или его брызжущую слюной с закушенных трензелей лошадь. Но в итоге и на его голову, плечо, спину неумолимо опускалась свистнувшая в рассекающем замахе остро отточенная смерть или сбивали его с ног и втаптывали в мягкую землю тяжелые подкованные копыта разгоряченных едко пахнущих потом коней.

Спастись в темноте повезло немногим. Румыны, получившие четкий приказ своего командира: пленных не брать – отточить свое мастерство в рубке живой силы противника – рассыпались во все стороны, настигали убегавших и успешно «совершенствовались». Опять прозвучал горн, собирая далеко ускакавших всадников.

Разгоряченный легкой победой эскадрон выстроился на поле повзводно, сосчитались. Потери раненными и убитыми – мизерные, несколько солдат отсутствовали, возможно, далеко заехали или потеряли лошадь и еще найдутся. Удачный бой. Солдаты вкус крови почувствовали – и ладно. Это вам не соломенные чучела рубить. На живого человека, пусть даже не сопротивляющегося, не у каждого солдата, даже отлично обученного, в первый же раз сабля без задержки опустится. Осматривать устилающие поле венгерские тела не стали. Не стали даже добивать раненых, которые наверняка среди них притаились, молясь сойти за мертвых. Бог с ними. Пусть пехота потом разбирается. Куда они с румынской земли денутся?

Кроме повсеместного нападения и рассекания на части растянувшейся венгерской группировки, двинувшейся «исключительно для защиты венгерского населения» (вовсе количественно не преобладающего над румынским) занимать свою «исконную» Северную Трансильванию, в этот вечер мощные встречные удары с севера и юга успешно взломали мадьярские фланговые оборонительные линии недалеко от границы. Сильно у собственной границы, в месте прорыва, венгры укрепиться не успели. Быстро оборудовали артиллерийские и зенитные позиции, выкопали окопы и кое-где соединили их в траншеи, где-то заминировали, где-то прикрылись бревнами, устроили завалы из деревьев на опасных направлениях. Что еще за три дня сделаешь? Тем более, противник повсеместно отступает практически без боя и малейшего сопротивления. Даже мосты за собой не взрывает. Наверное, боятся нашей силы. Да и мощнейшая страна Европы, Германия, за нас. Пусть пока еще не воюет, но политически и вооружением поддерживает. Где их французские и английские друзья? То-то же. Вот потому и отдают румыны без боя, то, что им незаконно досталось по преступному Трианонскому договору и пусть радуются, если мы только Трансильванией удовлетворимся…

Зря венгры так думали. И зря они под вечер расслабились. На их позиции, но не у самого прорыва границы, а в 10-15 километрах, где они уже были потоньше, на неминуемых у всякой обороны стыках частей и укрепленных (еще довольно слабо) районов, неожиданно поползли в атаку несколько батальонов модернизированных румынами чехословацких танков LT-35. Следом, прикрываясь от хлынувшего на них пулеметного огня броней, побежали с винтовками наперевес, щетинясь плоскими штыками, густые цепи пехоты. Затем открыла огонь и сосредоточенная заранее румынская артиллерия разных калибров. Легкие полевые и противотанковые пушки выкатывались своими расчетами на прямую наводку против дзотов, пулеметных гнезд и огневых точек в кирпичных строениях. Гаубицы и тяжелые пушки, громко ухая и окутываясь дымом, посылали мощные осколочно-фугасные гранаты вглубь захваченной территории, громя разведанные позиции вторых эшелонов. После прорыва венгерской обороны вперед потекли неумолимой лавиной кавалерийские дивизии, усиленные отдельными батальонами по выгодной цене купленных у Советского Союза легких танков БТ-5 и Т-26.

Часть кавалерии отделилась и на рысях поскакала в сторону границы, обходя венгерские укрепления первой линии с тыла и, спешившись, а где и в конном строю, захватывая их. Идущие следом полки пехоты, сверх штата усиленные артиллерией на гужевой тяге, выдвигались к самой границе и постепенно занимали ее со своей стороны.

Организовать действенное сопротивление до наступления темноты венгры не сумели. Их приграничные части бежали, отступали, гибли и массово сдавались в плен. Крупные гарнизоны, квартирующие в приграничных городках и селах, румынская кавалерия старалась обойти, не останавливаясь и не отвлекаясь на их разгром. Ее главной задачей было быстрое продвижение вперед. Венгры, пока еще не совсем стемнело, подняли в воздух авиацию, и попробовали остановить румынские конные лавы штурмовкой и бомбардировкой. Их ждали. Над наступающими румынскими войсками барражировали истребители: и свои современные, и поставленные из Советского Союза слегка устаревшие И-16 и бипланы «чайки» И-153 (еще более старые И-15 румыны покупать отказались). Венгров, перелетавших границу разрозненными эскадрильями, успешно отгоняли или сбивали.

Когда совсем стемнело и, казалось бы, наступило до утра нелетное время, в воздух поднялись румынские бомбардировщики. Они, поднявшись как можно выше, взяли курс за границу, на хорошо освещаемые огнями, еще не введшие у себя режим светомаскировки соседские города. На гул доносящихся с небес моторов наводились немногочисленные зенитные прожектора, совершенно безрезультатно палили вверх зенитные пушки. Достигнув намеченные хорошо освещенные цели, самолеты открывали бомболюки и постепенно, чтобы охватить большую территорию, вываливали вниз их содержимое. Но, ни взрывов, ни пожаров внизу не наблюдалось. Румынские бомбардировщики «бомбили» города своих не очень добрых соседей исключительно листовками. На белых, трепещущими мотыльками порхающих вниз листочках доводилось до сведения жителей Венгерского королевства, что если их «полицейские» войска, нагло вторгшиеся на румынскую территорию, в ближайшее время не сложат оружие и не уберутся восвояси – в следующий воздушный визит вниз посыплются уже бомбы.

На рассвете венгры попробовали в нескольких местах снова перейти границу на помощь своей все больше попадающей в окружение «полицейской» группировке. С севера и юга, где вечером и ночью начали закапываться в землю и ощетиниваться артиллерийскими позициями все прибывающие румынские части, у них ничего не получалось. В еще не занятом румынскими подвижными соединениями центре, они, конечно, могли пока ходить и ездить, как у себя дома. Поначалу. Потом, после крылатой разведки, на заходящие в Северную Трансильванию пехотные колонны подкреплений многочисленными волнами пошли в атаку эскадрильи румынских бомбардировщиков и штурмовиков. Плодотворно поработали и двухмоторные французские «поте», загруженные восемью 50-кг бомбами каждый, и примерно однотипные с ними британские «бленхеймы». Прикрывать их вылетели истребители «Харрикейны» британской фирмы «Хоукер» с восемью пулеметами на борту и советские «ишачки» И-16, вооруженные одним крупнокалиберным пулеметом и двумя ШКАСами.

Когда все бомбовозы полностью свое отработали, и чужая негостеприимная к незваным гостям земля перестала содрогаться от частых разрывов, уцелевшие венгерские гонведы, до этого в большей своей массе (кроме участников прошлой войны) еще не попадавшие не то, что под бомбежку, но даже под ружейный обстрел, стали приподниматься, отряхивать мундиры, подбирать брошенное оружие и искать свои подразделения, вниз спикировали истребители. Пулеметные трассирующие очереди с быстро несущихся машин были последней каплей, после которой уже мало что соображающие солдаты просто порскнули в разные стороны, стремясь убежать от, казалось, вездесущей смерти.

Для помощи своей северотрансильванской группировке, все больше обкладываемой врагом по периметру и даже постепенно рассекаемой на части, венгры решили ударить через общую границу немного южнее, ближе к пока еще нейтральной Югославии, в направлении на город Арад. Ударили из широкого выступа, и так глубоко вдававшегося в Румынское королевство. Но там, какая подлая неприятность, их тоже ждали и, как четыре дня назад в Трансильванию, без сопротивления к себе «в гости» уже не пустили. Были скоротечные воздушные бои, бомбежки наземных войск, артобстрелы через границу, штыковые атаки, контратаки, сабельные атаки в конном строю. Вот чего теперь у венгров в атакующих порядках не имелось вовсе, так это танков. А у защищающих свою землю румын они были. В резерве. Советские Т-26.

Агрессивные мадьяры, подзуженные немцами, почему-то считали, что они имеют полное право, не объявляя войны, вторгаться на румынскую сторону с оружием в руках в надежде оттяпать спорную «исконно свою» территорию, а их соседи если и будут защищаться, то только со своей стороны, свято блюдя при этом чужой государственный кордон. После затяжного приграничного боя стороны к вечеру вернулись на ранее занимаемые позиции в основном каждый на свою территорию.

А на рассвете, когда неугомонные венгры снова приготовили слегка приведенные за ночь в порядок войска для новой атаки, а их артиллеристы с закрытых позиций наводили гаубицы и пушки для предшествующей артподготовки, первыми на этом новом фронте неожиданно ударили румыны. Ударили, с двух сторон охватывая широкими клещами приготовившегося к атаке врага: на севере в направлении на венгерский городок Элек, а на юге – на городок Баттонья. Саму границу с вполне допустимыми потерями успешно проломили легкие танки совместно с пехотой, а следом неудержимо, аж пыль столбом, поскакали бригады рошиоров, кадровой кавалерии на казенных конях. Следом за конницей на землю заклятого соседа степенным неумолимым маршем двинулась и линейная пехота – удерживать территорию.

Сами венгры, по инерции, постреляли из орудий по уже опустевшим за ночь вражеским позициям и даже поднялись в атаку. В этот раз их, слегка обрадованных, пропустили немного вглубь и остановили только в полдень на пристрелянном заранее берегу мелкой речушки перед небольшим селом Шофроней. А уже к вечеру румынские кавалерийские бригады замкнули свои клещи с той стороны границы, немного не доходя до венгерского города Орошхазы.

В новом образовавшемся котле началась паника. Боясь бросить им на помощь войска, стоящие севернее и южнее, чтобы не обнажить в другом месте границу, в генштабе решили отправить подкрепление из резервов. В железнодорожных эшелонах, отправлявшихся в течение нескольких часов подряд по мере их погрузки, устремились к лини фронта пехотные резервы. К месту назначения доехали не все – многим воинским составам помешала вражеская авиация. Кому-то при налетах повезло больше – только паровоз, выпустив через пробоины пар и дым, приходил в полную негодность, а кому-то меньше – летели под откос подорванные бомбами одни вагоны и платформы, изрядно секлись вместе с пассажирами осколками, малокалиберными снарядами и пулеметными очередями другие, устоявшие на рельсах.

Румыны, пользуясь своим подавляющим преимуществом в количестве конных частей и соединений, собственной и купленной у новоприобретенного союзника за Днестром разнообразной военной техники, оказались не только гораздо сильнее в военном плане, но и гораздо мобильнее. Окружив южную венгерскую группировку прямо на их собственной территории, часть румынской конницы повернула в середку образовавшегося котла и лихо прошлась по слабо защищенным тылам, громя штабы, полевые склады, обозы, и не подготовленные к обороне с тыла позиции дальнобойной артиллерии.

Таяли, умирая или сдаваясь в плен, «полицейские» силы, окруженные и разделенные на части в Северной Трансильвании. На что у венгров хватило ума, так это не бомбить румынские города. Зенитной артиллерии у них было мало, счет с Румынией по авиации тоже был, как показали боевые действия, явно не в их пользу. А что могут натворить тучи вражеских бомбовозов с городскими кварталами, они прекрасно поняли на горьком примере Западной Европы. И по молчаливому обоюдному соглашению, войска обоих противников бомбили в основном только друг друга, в редких случаях привлекаясь для штурмовки отдельных укреплений в городской застройке.

Обессиливая и уже жалея, что позволило Гитлеру втравить себя в эту авантюру, правительство Хорти спешно обратилось к нему за более конкретной помощью. Не за политической поддержкой на международной арене, не за продажей германских или трофейных танков и самолетов (когда экипажи обучать-то? кто на них вот прямо сейчас в бой пойдет?), а за реальным вводом германских войск. До последнего теплилась у них такая махонькая надежда, что по мановению волшебной руки друга-фюрера пойдут неудержимым, врагов смывающим потоком через словацкую границу с севера и венгерскую с запада железные армады непобедимого вермахта; загудят, закрывая полнеба, несметные эскадрильи люфтваффе; затрясутся от страха и побегут самостоятельно топиться в Дунае и Черном море подлые, посмевшие сопротивляться, мамалыжники…

Танки фюрер не дал. Самолеты поначалу тоже. Но, пока румыно-венгерские бои еще не закончились, Германия настоятельно попросила Румынию подписать с ней договор о германской военной охране нефтяных месторождений в районе Плоешти (исключительно для их защиты от злобных мадьяр). Румыния отказалась и незамедлительно ввела по всей стране режим светомаскировки в ночное время. Позиции ПВО вокруг нефтяных месторождений были оборудованы заранее по последнему слову техники: прожектора, звукоуловители, дальномеры, 76,2-мм пушки, крупнокалиберные и счетверенные пулеметы были советскими, а 40-мм автоматические «бофорсы» по шведской лицензии румыны выпускали сами. В зенитных расчетах больше трети номеров были из-за Днестра. И румыны еще не достаточно новую технику освоили и сами советские инструкторы должны были опробовать свои силы в реальном, а не учебном бою. На близлежащих аэродромах круглосуточно несли дежурство истребители, частично тоже с советскими летчиками.

Через два дня полк самых массовых на то время бомбардировщиков люфтваффе, Хе-111, закрасив свои опознавательные знаки венгерскими, но, естественно, оставив собственные экипажи, еще ночью взлетел с австрийского аэродрома в предместьях Вены и на рассвете поэскадрильно приближался к лакомому объекту. Навстречу, предупрежденные заранее постами воздушной разведки, взлетели прикрывающие и Бухарест, и важный в стратегическом плане своими заводами Брашов, и нефтеносный Плоешти истребители, и собственные, в Брашове как раз собранные, и поставленные Советами.

Германские пилоты такой «торжественной» встречи с многочисленными «встречающими» не ждали – были неприятно удивлены, но попыток прорваться к месторождениям не оставили. Истребители стаей гончих собак вокруг медведя крутились вокруг летящего плотным строем и огрызающегося пулеметными очередями полка. Они атаковали, паля из всех стволов огненными трассами; промахивались или попадали в цель; сбивали; заставляли вражеский экипаж свернуть с курса, опорожнить куда попало бомбоотсеки или выброситься с парашютом; отгоняли от строя; падали, напоровшись на пулеметную очередь сами; сделав вираж, снова атаковали, пока не кончался боезапас…

Части «хейнкелей» удалось миновать истребители прикрытия и все-таки прорваться к району месторождений. Здесь их тоже ждали: вокруг самолетов приветственным фейерверком часто и густо распухали коричневатые облачка разрывов 76,2-мм снарядов, неслись на перехват огненные трассы «бофорсов», пулеметы молчали – цели слишком высоко. Бомбовозам пришлось маневрировать. Когда несколько машин попытались снизиться и для более точного удара, и для ухода от снарядных разрывов – вступили в бой и пулеметы. Кто-то сбрасывал бомбы примерно над целью; кто-то, спасаясь, отворачивал в сторону; кто-то получал в моторы, плоскости, фюзеляж и беззащитные тела летчиков щедро разлетающиеся во все стороны горячие осколки и трассирующие пули. В очень малой степени достигнув результата, облегченные от своего взрывоопасного груза бомбардировщики легли на обратный курс.

В течение часа румыны пленили нескольких приземлившихся на парашютах летчиков. Еще нескольким удалось временно скрыться от преследователей в лесных посадках или оврагах, но их поимка была только вопросом времени. Документов у пленных не было, но их форма, язык, рухнувшие и не до конца уничтоженные обломки самолетов в пояснениях не нуждались – «не воюющие» с нейтральной Румынией немцы.

На поданную ноту протеста в Германии с апломбом заявили, что самолеты люфтваффе и не думали пересекать румынскую границу. А если Венгерское королевство, как совершенно самостоятельное государство, совершенно законно приобретя у Германии ограниченное количество Хе-111, решило их направить куда-то в своих интересах – это их сугубо личное дело и не надо нас ни в чем обвинять. P.S. Если в числе взятых в плен сбитых венгерских экипажей «совершенно случайно» оказались граждане Германии – к ним следует относиться, как к обычным инструкторам, совершенно не участвующим в боевых действиях. И если Румыния не хочет неприятностей, все граждане Рейха должны быть незамедлительно переданы в германское посольство, при этом раненым оказана помощь.

Неприятностей, больше, чем она и так сейчас имеет, Румыния не захотела, да и русские советники с этим согласились – пока не время. Всех пленных «инструкторов», перевязанных и нет, вежливо вернули обратно.

Потеряв всякую надежду на действенную германскую помощь, и вполне отдавая себе отчет о реальном положении своих полуразбитых войск, Будапешт запросил перемирия. В соседнем Бухаресте были не против, но взамен потребовали, чтобы все, кто оказался в окружении на их территории, сложили оружие и безоговорочно сдались. После этого румыны пообещали в свою очередь вывести свои войска с территории соседней. Причем окруженной ими там группировке, так и быть, милостиво соглашались даже оставить оружие. Кроме того, необоснованно проявившие агрессию и, будем реалистами, проигравшие, венгры должны выплатить порядочную репарацию деньгами и различными поставками, а своей рабочей силой (частью пленных) восстановить всю разрушенную боями румынскую государственную и частную инфраструктуру.

Пока обе стороны подгоняли требования и контрпредложения к обоюдному согласию – боевые действия практически прекратились. Лишь кое-где вспыхивали порой местного значения перестрелки, в основном из легкого стрелкового оружия. Наконец, 25 сентября при посредничестве Германии и СССР стороны договорились, подписали мирный договор и начали его выполнять. Очередное настойчивое предложение Германии ввести свои войска в Румынию для наблюдения за этим выполнением, было категорически отклонено. Воевать прямо сейчас с упрямыми обнаглевшими мамалыжниками Гитлер был не готов. Успеется. Придется пока обходиться без нефти Плоешти. Жаль, но скоро к этому вопросу вернемся.

Полными дураками почувствовали себя венгры, так неудачно поддавшиеся на немецкое подзуживание и не получившие в итоге от немцев реальной помощи. Хорошо свою исконную Трансильванию обратно заполучили – нечего сказать. Сколько убитых-раненых, сколько уничтоженного и брошенного оружия, военной техники, автотранспорта и конского состава; танков в армии вообще почти не осталось, лишь те, что через границу переползти не успели; опять же тяжелые для государственного бюджета едва подъемные репарации и поставки. И, в дополнение, тысячи пленных гонведов, временно остающихся на той стороне в качестве дармовой рабочей силы…

Их же противники, румыны, вполне остались довольны почти месячной войной на ограниченной части собственной территории: король Кароль II в очередной раз не пожалел о своем доверии к мудрому руководителю сигуранцы, а сам руководитель этой секретной военной разведки тоже не был разочарован собственным решением принять протянутую руку дружбы из-за Днестра.

Но больше всех радовались в Москве. Румыния подписала и, не стесняясь, обнародовала союзный договор с восточным соседом, по которому, если враг нападал на одно государство – второе приходило ему на помощь всеми своими вооруженными силами, в свою очередь, объявляя этому врагу войну. Как таковые части и соединения Красной Армии на территорию теперь уже союзного королевства пока еще не заходили, но некоторые важные объекты, например столицу, нефтяные месторождения, важные в промышленном отношении города доверили охранять советским зенитным подразделениям. Увеличились и поставки оружия и вооружения (кроме зенитных средств, в основном устаревшего и заменяемого в Красной Армии на новое). Кроме того, в очередной раз, хоть и малым числом (советники, инструкторы, небольшое количество авиационных, танковых и бронеавтомобильных экипажей), отточили боевое мастерство, в том числе и штабной работы.

14. От Гаваев до Уэльса раздаются взрывы бомб.

Полностью оккупировав Францию, Гитлер не спешил почивать на лаврах. Победа далась Германии чересчур высокой ценой. Летели к чертям собачьим все временные расчеты; господство на территории всей Европы, от Атлантики до Урала, явно откладывалось на неопределенный срок. Ничего, с восточными территориями «колосса на глиняных ногах» подождем. Возможно еще год, до следующего лета. А пока обязательно нужно добить оставшуюся в одиночестве Англию и разобраться с Балканами и Грецией. Нельзя останавливаться на полпути. Жаль, конечно, что мамалыжная Румыния к Советам перебежала, да еще и вместе со своими нефтяными месторождениями, но придет и для нее время.

Военно-морского флота у Рейха практически не осталось («спасибо» незадавшимся «Учениям на Везере»), кроме небольшого количества надводных и большого подводных кораблей крейсировавших во время скандинавского провала по другим морям-океанам. Плюс еще какое-то количество транспортных и пассажирских пароходов, малоразмерных шхун и чуть ли не яхт и рыболовецких шаланд. Форсировать Ла-Манш с таким «мощным» десантным флотом можно было только при полном отсутствии флота британского и британской же авиации. И фюрер германской нации, в принципе, как и в прошлой исторической реальности, когда корабли кригсмарине в Северном море наличествовали в гораздо большем количестве, решил сперва основательно придавить гордых бриттов с воздуха.

На Англию нацелились три многочисленных воздушных флота люфтваффе: бомбовозные «хейнкели» Хе-111, «юнкерсы» Ю-87 и Ю-88, «дорнье» До-17; истребительные «мессершмитты» Ме-109 и Ме-110, новейшие «фокке-вульфы» ФВ-190. Более слабых «старичков»-бипланов в бой решили не брать – толку от них уже мало – только ценные летные кадры губить. Тем более, что авиазаводы Рейха с выпуском новых самолетов вполне успешно справлялись. Желая поскорее вместе с другом фюрером навалиться на Балканы с подло посмевшей сопротивляться Грецией в придачу и понимая, что для этого Гитлер, хоть кол ему на фуражке теши, настойчиво захочет поставить жирную свастику на туманной Англии, Муссолини с барского плеча послал на такое благородное дело и свои «фиаты», «капрони», «канты» и прочие «савойи-маркетти».

И закрутилась кровавая воздушная карусель. Англичане не только успешно отбивались своими «Спитфайрами», «Харрикейнами» и прочими более слабыми истребителями, но и в отместку (вот подлецы!) нагло посылали через пролив армады своих многочисленных двухмоторных бомбовозов: «Велингтонов», «Хэмпденов» и «Уитли» разной степени грузоподъемности, скорости и защищенности пулеметами винтовочного калибра. Бомбили англичане вражеские аэродромы на территории Франции, Бельгии, Нидерландов; залетали «на огонек» и в Германию. В отместку за варварские бомбардировки своих городов они почти аналогично засыпали бомбами не только промышленные центры Третьего рейха, но и обычные городские кварталы, особенно мстя Берлину.

Немцы довольно быстро на собственной горькой практике уяснили, что их хваленые пикирующие «Штуки», один из основных элементов сухопутного блицкрига, не так хороши над Англией, пока не завоевано господство в воздухе. Тихоходные Ю-87, слабо защищенные с хвоста лишь пулеметами винтовочного калибра, становились довольно легкой добычей для английских мощно вооруженных истребителей. Огрызающиеся со всех сторон пулеметами двухмоторные бомбардировщики люфтваффе давались англичанам в разы тяжелее и дороже.

Время шло. Месяц, второй, третий, взаимных то усиливающихся, то ослабевающих бомбардировок. Англия, все больше и больше нарушая ожидания Гитлера, пощады и перемирия никак не просила. Наоборот, перед лицом совместной беды, германских налетов, сплачивалось и объединялось ее разноклассовое общество. Мужчины, по каким-то причинам не попавшие под мобилизацию, шли добровольцами во вспомогательные военные части, отряды гражданской обороны, санитарные дружины. Не отставали от них и женщины. Патриотизм на острове, хоть и нельзя сказать, чтобы зашкаливал, но поднялся на вполне достойный уровень. Не так чтобы часто, но прибывали подкрепления из заокеанских доминионов: слали войска, вооружение и стратегические грузы Канада, Австралия, Индия, Новая Зеландия. Поставляли по программе ленд-лиза оружие и необходимые ресурсы нейтральные пока еще Соединенные Штаты.

Вместе с все растущими и до конца не восполняемыми потерями на земле и в воздухе у гордых бриттов постепенно накапливались и не восполняемые потери во флоте. Шли на дно получившие меткую бомбу с пикирующей «Штуки» эсминцы, миноносцы и тральщики; становились в доки на длительный ремонт, если вообще удавалось уцелеть от аналогичного «подарка» или сброшенной с самолета торпеды крейсера и даже линкоры. Не всем британским и союзным боевым кораблям и еще более многочисленным транспортам удавалось невредимыми проскользнуть мимо рыскающих под водой Атлантики и более близких морей хищных стай «серых волков» адмирала Денница. Очень многие суда так никогда и не прибыли в пункт назначения, навсегда упокоившись вместе со своими экипажами в холодной морской пучине.

Но определенные трудности начала испытывать и тоже несущая потери в воздушных боях на своей и захваченной разбомбленной земле Германия. Особенно ощущалась нехватка нефти и ее крайне необходимых для современной войны моторов производных. Без используемой в прошлой исторической реальности румынской нефти начинали буквально задыхаться, как без воздуха, двигатели самолетов и подводных лодок. Доходило до того, что доблестным воздушным флотам Германии и Италии приходилось временами переносить сроки намеченных заранее крупных операций из-за элементарной нехватки горючего.

В Москве было свое видение, как должна окончиться Битва за Англию. С одной стороны, главный враг, конечно же, Германия. В этом спору нет. А если подумать на перспективу? Кто на многие десятилетия после победы над Гитлером в прошлой реальности (если верить Нефедову-Максимову) тут же стал бессменным врагом Советского Союза? Не та ли Англия, случайно, вместе с разжиревшими на военных поставках Соединенными Штатами? А оно Советскому Союзу надо? То-то же. И товарищ Сталин, заранее все со своими доверенными советниками обдумавший, существенно увеличил экономическую помощь Адольфу Алоизовичу. Не так чтобы чересчур открыто и наглядно. Нет. Красную Армию он ему на помощь не посылал, вооружение и оружие тоже.

В соответствии с торгово-экономическим соглашением от 1939 г. Советский Союз снабжал Германию зерном (в основном кормовым), нефтепродуктами, хлопком, льном, лесоматериалами, фосфатами и некоторыми металлами и рудами для легирования стали, – это да. Взамен на это СССР уже третий год получал от сражающейся Германии вовсе ей не лишние металлорежущие станки для своих заводов, образцы военной техники и оборудования, новейшие технологии. Такая торговля была обоюдно выгодной и даже неизвестно, кому она шла на пользу больше.

Но теперь Советский Союз решил распахнуть еще шире объятия для своего арийского партнера, испытывающего острую нехватку в топливе при достойных уважения попытках утопить «владычицу морей» вместе с ее туманным островом. По советскому «совету» и с советским же посредничеством поставкой нефтепродуктов в Германию согласилась заняться вполне заслуженно обиженная на нее Румыния. А почему бы и нет? Ну, натравила Германия Венгрию на Румынское королевство. Было дело. Не получилось. Отбились при не афишируемой помощи СССР. Потом сама Германия эти же ей нужные нефтяные месторождения разбомбить пыталась – опять отбились. А теперь уже Советский Союз просит этой же Германии нефть продать. И что? Отказать, сославшись на обиду? Пока сотрудничество с СССР Румынии идет только лишь на одну сплошную пользу – послушаемся их в очередной раз. И потекла переработанная румынская нефть в баки самолетов, бомбящих Англию и в баки подводных лодок, основательно прореживающих ее грузовой и военно-морской флот.

Кроме того, в большой тайне советская разведка стала вовсю делиться с германскими коллегами информацией о караванах судов, плывущих в сторону Туманного Альбиона со всех концов Земли.

Постепенно к декабрю 1941 г. самые массированные налеты бомбардировщиков, что на Англию, что из нее на материк, сместились со светлого на темное время суток. И немцы, и англичане начали применять радары для обнаружения друг друга. Шла беспощадная война не только военных с военными, но и взаимное безжалостное, в том числе и для запугивания, истребление гражданского населения.

А на другой стороне Земли приближалась знаковая по прошлой исторической реальности дата – 7 декабря 1941 г. Разгром американского флота в бухте Перл-Харбор, что на Гаваях. В прошлый раз этот разгром японцам с одной стороны удался (потопили или тяжело повредили все 8 стоявших у пирсов линкоров, большую часть крейсеров, несколько эсминцев и более мелких кораблей, почти три с половиной сотни самолетов, убили и ранили несколько тысяч военных и гражданских), но! Не присутствовали при этом торжественном «визите» японцев два самых новейших, только недавно спущенных на воду американских линкора, проводящих как раз в это время боевую подготовку экипажей в Атлантике и не было там ни одного авианосца, представляющего в современных реалиях войны силу большую, чем любой линкор. Не особо пострадали и портовые сооружения морской базы. Уже через полгода Тихоокеанский флот США, можно сказать, вполне оправился, восстановился и принялся со всего своего мощного плеча давать обнаглевшим япошкам сдачи.

Напав без объявления войны на американскую базу, японцы не то, чтобы, не подумав, обнаглели – они просто всей сложившейся вокруг них ситуацией были поставлены перед дилеммой: бросить всё, уже завоеванное непосильным военным трудом, на материковой части Азии, и, вежливо извинившись, убраться обратно на свои перезаселенные, скудные полезными ископаемыми острова или идти ва-банк, отвоевывая для своей Империи всё выше восходящего солнца подобающее ей (по их мнению) место под этим самым солнцем. А дело было в основном в санкциях, наложенных США и Великобританией. По этим санкциям Японии запрещалось продавать нефть и нефтепродукты, пока они не освободят захваченные территории Китая и французского Индокитая.

И как в современной войне можно обходиться без жидкого топлива? А никак. А где его можно поблизости от Японских островов отобрать, если добровольно не продают? А на островах Голландской Ост-Индии. Хотя бы и в Индонезии. А могут ли в этом помешать американцы? А запросто. Значит, перед этим нужно убрать из Тихого океана американский флот. Куда? На дно, конечно. И тогда, учитывая капитуляцию перед непобедимой Германией Франции и Голландии, занятую по горло спасением собственного острова Англию, Япония в прошлой реальности решила действовать. Уничтожив американские корабли в бухте Перл-Харбор столичного гавайского острова Оаху, она успешно повела наступление на французские, английские и голландские колонии в Юго-Восточной Азии, постепенно захватывая и континентальные земли и многочисленные острова.

Потом были массированные налеты американских бомбардировщиков на саму Японию, разгром японского флота у атолла Мидуэй и планомерное неуклонное отбирание у японцев с боями захваченных ими чужих островов.

Кстати, в той реальности советская разведка провела в 1940 г. секретную операцию под названием «Снег», передав через цепочку высокопоставленных американцев важную информацию президенту США Рузвельту насчет опасности от агрессивных действий Японии для интересов самой Америки. Некоторыми американскими же историками считается, что эта информация и отталкивающиеся от нее действия Рузвельта по введению жестких санкций и ультимативных требований к Японии парадоксальным образом и повлекли за собой японское нападение на главную тихоокеанскую военно-морскую базу США.

Сейчас операция «Снег» тоже прошла успешно, президент Рузвельт так же, как и в прошлый раз, прижал ультиматумом и санкциями Японию, так же и Япония, в ответ на это решилась выдавить американцев из тихоокеанского региона, нанеся упреждающий удар по их флоту.

А вот в Москве мнение, кого в тех дальних заокеанских краях поддерживать, поменялось на прямо противоположное. «Воспоминания о будущем» Максимова-Нефедова подтверждали сведения Рихарда Зорге (которым в прошлой реальности в СССР поверили только осенью 1941 г., чем спасли Москву): Японцы не будут в ближайшее время нападать на Дальний Восток Советского Союза и Сибирь; во всяком случае, если (или пока?) Германия не дойдет до Урала. Агрессия Японии сейчас будет направлена исключительно в противоположную сторону – на юг: на вынужденно полузаброшенные своими европейскими метрополиями (большинство метрополий уже капитулировали перед Гитлером) колонии, британские доминионы и острова, пребывающие под «защитой» США.

На этот раз Москва решила по мере сил и возможной скрытности подыграть самураям. Ну, никак не соответствует долговременным интересам СССР конечное усиление (пусть и после первоначального разгрома) Соединенных Штатов в тихоокеанском и азиатском регионах. Помочь Японии решили и крайне ей необходимым сырьем: нефтепродуктами и каучуком – и информацией.

С продажей сырья поступили, так же, как это делали и в прошлой, и в этой реальности сами же богатейшие американские корпорации, когда через нейтральные страны снабжали гитлеровскую Германию той же нефтью, вольфрамом и другими нужными ресурсами, даже уже находясь с ней в состоянии войны. Так, например, танкеры американской «Стандарт ойл» всю войну поставляли нефть на принадлежащие Испании Канарские острова, откуда уже германскими кораблями она спокойно переправлялась в Гамбург или в черном первозданном виде, или уже превращенная в прозрачный бензин на построенных на этих же островах этой же американской корпорацией нефтеперегонных заводах. Это заметили даже в разведке США: германские подводники, рыскающие вокруг Канар и заправляющиеся там же топливом, не атаковали ни одного танкера концерна «Стандарт ойл», безжалостно торпедируя все прочие американские корабли на других маршрутах.

Торговали американские концерны с Германией и через Швейцарию; туда же через латиноамериканские страны посылались и изготовленные на американских заводах шарикоподшипники для военной техники, убивающей тех же американцев и англичан; лично глава американской телефонной корпорации ИТТ полковник Состенес Бен даже не постеснялся уже в военное время отправиться в турне по маршруту Нью-Йорк-Мадрид-Берн-Берлин, чтобы помочь немцам наладить производство систем связи и управляемых авиабомб, сбрасываемых в то время на Англию… Что еще интереснее, обо всем этом прекрасно знали в Белом доме и до сих пор не понятно: то ли относились с одобрением, то ли просто закрывали глаза. Ничего личного – просто бизнес такой. Мало ли, что страны между собой воюют. Что же теперь, корпорациям от своей законной святой прибыли отказываться?

Так что в Москве на тему скрытой помощи Японии в борьбе с США совершенно не комплексовали: всплывет со временем информация об этом – не всплывет. Не особенно и важно. Тем более, какая-такая Япония? Нет никакой Японии. Просто Румыния заключила большой контракт на продажу своей нефти Монголии. Причем здесь Советский Союз? Советский Союз выступает только транзитной стороной, он лишь предоставляет румынским партнерам свои железнодорожные пути… Ну, и еще паровозы. Уголь для них. Обслуживающий персонал. Цистерны. То, се… И, вообще, кому, какое дело, если, как-то так незаметно получалось, что на одну цистерну из Румынии к концу прогона в Монголию приходилось уже больше десятка цистерн нефти бакинской? Да и, не совсем в итоге в Монголию… Доехав по Транссибирской магистрали до Читы, тяжелые длиннющие составы сворачивали на рельсы КВЖД и постукивали колесами по стыкам уже в сторону китайской Манчжурии, контролируемой Японией, оставляя территорию самой «нефтеполучательницы» Монголии немного в стороне… И плевать со Спасской башни, если это кому-то не нравится. СССР никому ничего объяснять-доказывать не должен. Проглотят.

Японцы через посредничество Монголии с удовольствием согласились на такую выгодную сделку, пообещав при этом не ставить в известность другие страны и, в особенности, своих германских и итальянских союзников по Тройственному пакту.

Получив, откуда не ожидали, столь необходимые им топливные ресурсы, японцы уже напрямую вышли на контакт с соответствующими советскими разведывательными органами и пообщались по поводу предполагаемой в ближайшем будущем американской агрессии в тихоокеанском регионе. Японцы оценили довольно глубокую осведомленность Москвы об их планируемом ударе по главной стоянке Тихоокеанского флота США и русский совет обязательно при первом же ударе атаковать и все доступные американские авианосцы, и, желательно, два новейших линкора, в прошлой реальности, пребывавших во время разгрома на Гаваях в Карибском море. Стороны договорились плотно обмениваться по этой теме информацией. И обменивались.

Срок удара по Перл-Харбору японцам пришлось перенести: ждали, а кое-где и исподволь подталкивали американцев «случайно» подкинутыми «секретными» сведениями и какими-то своими ложно угрожающими маневрами собрать весь свой могущий угрожать Империи флот на гавайской базе или хотя бы поблизости от нее.

И кое в чем японцы преуспели, хотя и не во всем. Им удалось выманить один из недавно спущенных на воду американских линкоров, проводящих боевую подготовку в Карибском море, «Северную Каролину», зайти в Тихий океан через Панамский канал и направиться к Филиппинам с заходом (ну, надо же, какое совпадение) на некоторое время в пресловутую бухту Перл-Харбор.

Авианосцев разного времени постройки и боеспособности на конец 1941 г. у США было семь: три бороздили воды Атлантики и четыре Тихого океана. В прошлой исторической реальности во время удара по Перл-Харбору самый новейший из американских авианосцев, «Хорнет», плавал возле собственного побережья, давая набраться опыта только недавно набранному экипажу; второй, «Саратога», проходил глубокую модернизацию в порту Сан-Диего; третий, «Лексингтон», прикрывал своей палубной авиацией морскую пехоту на атолле Мидуэй, где опасались японского вторжения; а четвертый, «Энтерпрайз», перевозил погруженные на него дополнительно самолеты на остров Уэйк.

Через две недели ситуация, где благодаря японской подковерной деятельности, а где и сама собой (благодаря деятельности самих американцев) поменялась: новейший «Хорнет» в сопровождении положенного эскорта плыл во всю мощь своих силовых установок и гребных винтов после напряженного для команды новобранцев учебного похода возле родных берегов по направлению к злополучной (тогда еще солнечной и гостеприимной) бухте Перл-Харбор; получил приказ вернуться от Мидуэя на базу, чтобы, дозаправившись, двинуться в сторону Австралии «Лесингтон»; спокойно выгрузил доставленные самолеты на остров Уэйк и лег на обратный курс «Энтерпрайз». Оставался в зоне недоступности лишь модернизируемый в Сан-Диего «Саратога» и три авианосца, бороздящие Атлантику. Что ж, все равно улов обещал быть гораздо большим, чем в прошлой реальности. Теперь бы еще эти «рыбины» удачно «подсечь»…

В ночь на католическое рождество 25 декабря 1941 г. бухта Перл-Харбор столичного гавайского острова Оаху не радость Токио (и Москве) наполнилась боевыми кораблями почти под завязку. Японские эскадры в полной боевой готовности выдвинулись заранее. Так же, как и в прошлый раз, на расслабленную предстоящим праздником (в прошлый раз обычным воскресеньем) главную тихоокеанскую стоянку американского флота со значительным количеством отправившихся в увольнение моряков, летчиков, зенитчиков и прочих военнослужащих с неба, с воды и даже немного из-под воды накатилась несколькими густыми волнами многочисленная японская армада.

Многосоткилограммовые бомбы, торпеды с самолетов и подводных лодок, огромные снаряды линкоров… Всесокрушающие взрывы, жаркий высокий пламень, черный клубящийся дым до небес, слабое и почти бесполезное сопротивление… Все удалось почти, как и в прошлый раз. Вот только «улов» японского флота теперь оказался значительно жирнее…

Второй удачей, кроме ослабления Штатов, Москва записала себе в копилку почтительное признание Японией советской информационной и аналитической помощи в этом сложном деле. Япония помощь признала, но, естественно, саму признательность никак не афишировала, особенно перед своими европейскими союзниками по «оси» Берлин-Рим-Токио.

Ослабив в Тихом океане по максимуму Соединенные Штаты, с помощью Советского Союза добившись значительного ослабления военных действий на захваченной ей территории Китая, Япония бросила всю свою сухопутную, воздушную и морскую мощь на завоевание Юго-Западной Азии и на острова с архипелагами от Филиппин до самого побережья Австралии.

Америка, сразу после нападения объявившая Японии войну, пока сдавала одну за другой свои позиции, спешно эвакуируя собственных легковооруженных морских пехотинцев (но, не всегда успевая это вовремя сделать) с всё большего количества островов и атоллов. Не имели достаточных сил сопротивляться и европейские колонизаторы, после первых же ударов (а иногда и заранее) спешащие или улизнуть или поднять руки. Помощи из далеких метрополий, самих сдавшихся Гитлеру, ждать им было абсолютно бесполезно.

Проводили спешную мобилизацию среди белого населения и туземцев английские доминионы, все еще признающие власть далекого лондонского короля Георга: Индия, Австралия и Новая Зеландия. Но соревноваться количеством и качеством военной техники с недавно еще промышленно совершено неразвитой Японией они, несгибаемые англосаксы, гордо несущие «бремя белого человека» и цивилизацию диким аборигенам на всех меридианах и широтах Земли, к своему большому стыду уже были не в состоянии. Что ж поделаешь? Раньше думать надо было. Еще в конце 19-го века, когда вместе с Америкой начинали вскармливать золотом, банковскими кредитами, новейшими промышленными разработками и технологиями, своими инженерами и военными советниками закосневшего за столетия феодализма самурайского монстра, затем умело направляя его агрессию против царской России. И когда вскормленный ими кровожадный монстр повернулся в их сторону и набросился на своих учителей-цивилизаторов, тем оставалось только с обидой недоумения в голосе плаксиво вопрошать: «тю, а нас за что?»

Пока Япония успешно расширяла свое жизненное пространство на Юго-Востоке, а Германия, как ни пыжилась, но даже при помощи Италии все никак не могла завоевать полное господство в воздухе на Северо-Западе, над Британией; с разрешения друга Адольфа, чтобы не тратить времени зря и даром не кормить мобилизованную сухопутную армию, снова бросил в грозную сечу свои храбрые полки Муссолини. Но не в Европе. Изрядно и позорно обломав зубы в Греции, дуче сначала решил увеличить свои колониальные владения в Северной Африке.

10 октября 1941 г. из уже находившейся в полной от них зависимости Ливии итальянцы ударили на восток, атаковав по нескольким направлениям занятый англичанами Египет. Вторая мировая война, постепенно разгораясь в Юго-Восточной Азии и лишь слабо тлея на территории Европы в районе Туманного Альбиона, переплыв через Средиземное море, с новой, хотя и не очень значительной силой полыхнула в Северной Африке.

К удивлению дуче, его доблестные войска, сперва без особых потерь наступавшие по пескам Египта, внезапно на нескольких направлениях были подло остановлены, а потом и преступно отброшены чуть ли не обратно бессовестными англичанами, которым, если они имеют мозги, чтобы правильно оценить ситуацию в Северной Африке и международную обстановку в целом, давно пора со всеми воинскими почестями сдаться на милость Великого Рима. Как видно, с мозгами у англичан было не все в порядке (от жары, наверное) – они отчаянно сопротивлялись, а местами даже и побеждали.

Германский друг фюрер чертыхнулся и приказал послать на помощь явно подрастерявшим за многие прошедшие столетия потомкам великих римлян подкрепление: моторизованную, в достаточной мере оснащенную танками, группу войск под началом будущего «Лиса пустыни» генерала Роммеля. Как и в прошлой реальности, пусть и не весной 1941 г., а в конце ноября, передовые подразделения Африканского корпуса Роммеля высадились в столице Ливии Трипполи. Постепенно накопились, усилились и долбанули успокоившихся победой над итальянцами англичан так, что они покатились на восток, роняя с голов свои «тазики для бритья». Зачастую «тазики» падали на песок так и не снятые с мертвых голов своих прежних хозяев…

Апрель 1942 года. Японские владения все расширяются: американцы окончательно выбиты с Филиппин, захвачена Индонезия, Малайзия, французский Индокитай, Бирма. Японские авианосцы выпускают (ату их!) своры своих бомбардировочных эскадрилий на Австралию. Британские колониальные власти в Индии, Австралии и Новой Зеландии, почти лишившиеся поддержки своей далекой метрополии, задыхающейся в дыму и пламени после частых бомбежек и слабеющей от недостатка продовольствия от все усиливающейся морской блокады, на всякий случай разрабатывают планы эвакуации белого населения (не всего, конечно, а только особо нужного короне). Правда, еще вопрос, куда безопаснее бежать, чтобы проклятые япошки не потопили в пути? Через Атлантику в США и Канаду? Через Индийский океан в свои африканские владения?

Американцы пока притихли и с реваншем не спешили. Их главную морскую тихоокеанскую базу на Гаваях разгромили гораздо основательнее, чем в прошлой исторической реальности. О скором ее восстановлении и речи пока не шло. Янки, значительно усилив вокруг зенитное прикрытие и воздушную разведку, взялись за подъем своих еще подлежащих восстановлению потопленных крупнотоннажных кораблей. На стапелях американских судостроительных заводов ускоренными темпами закладывались и строились новые авианосцы и более мелкие корабли. Уцелевшая в Атлантике тройка авианосцев перестала прикрывать трансатлантические маршруты, вернулась через Панамский канал и осторожно курсировала под охраной своих эскортов только вблизи родного тихоокеанского побережья.

Так неудачно и позорно начавшаяся война с Японией (которую сами же так настойчиво развивали и вооружали), оказалась для США гораздо «ближе к телу», чем помощь союзной Великобритании в далекой Европе. Почувствовав это, еще больше раззадорились на межконтинентальных трассах в Атлантике немногочисленные надводные крейсера и линкоры кригсмарине и многочисленные подводные «серые волки» Денница. А чем меньше транспортных кораблей, вышедших из портов Канады и Америки, благополучно прибывали в порты назначения Соединенного Королевства, тем меньше их отправлялось в следующий раз. Зачем усиленно кормить рыб канадскими солдатами, военной техникой, продовольствием и прочими отнюдь недешевыми грузами?

Помощь английской метрополии все сокращалась – а количество сброшенных на нее германских бомб только увеличивалось. Науськанные германской агентурой, деньгами и сброшенным на парашютах оружием оживились на своем острове, вспомнив не такие уж давние обиды, ирландцы. Британское население постепенно переходило на все более скудный продовольственный паек. Не такой, естественно, как в блокадном Ленинграде, но для привыкших нормально питаться (в том числе и за счет заморских владений) англичан из средних и небогатых слоев карточное довольствие заметно усохло. Исподволь в народе зрело недовольство не только врагом, но и собственным неумелым правительством. Возникали (не совсем стихийно, часто под руководством симпатизирующих Германии и нацизму собственных политиков) митинги и демонстрации; впрочем, жестоко подавляемые. В Германских радиопередачах, вещающих на Великобританию, лживо рассказывалось о замечательной сытой жизни гражданского населения стран, уже капитулировавших под неудержимым натиском Рейха; вместе с бомбами над Туманным Альбионом сбрасывались аналогичного содержания листовки с пропагандистскими фотографиями. Капля камень точит, все больше англичан мысленно или даже вслух хотели мира с немцами, пусть даже ценой позорной капитуляции…

Среди чопорных сэров британского парламента перепалки начали доходить чуть ли не до рукоприкладства. Сознательно пошедший на собственную смерть фанатик-убийца застрелил двумя пулями в грудь с близкого расстояния непреклонного премьер-министра Уинстона Черчилля. Когда его схватили, убийца улыбнулся и раскусил заранее спрятанную за щеку стеклянную ампулу с цианистым калием. Личность убийцы так и не удалось установить, но грянувший кризис в парламенте значительно ослабил партию продолжения войны. Английский король Георг лично послал через Швецию своего представителя, минуя растерявшееся правительство, к Гитлеру с просьбой о перемирии.

На другой день взаимные бомбежки прекратились, и в оккупированный немцами Париж вылетела одобренная королем Георгом группа переговорщиков. Через пять дней, 7 мая 1942 г. Великобритания капитулировала перед Германией и Италией. С таким резким поворотом согласились отнюдь не все: номинально подвластные английской короне далекие доминионы и колонии подчиняться отказались и объявили о своей собственной независимости. Уплыли к их берегам и многие боеспособные корабли флота сдувшейся, как проколотый воздушный шарик, бывшей «владычицы морей». Но на сами британские острова спокойно и, не встречая сопротивления, начали высаживаться с транспортных самолетов и кораблей оккупационные войска Рейха. К этому времени короля Георга и его семьи там уже не было. Благополучно сдав немцам метрополию, во имя сохранения жизни своих верноподданных, он все-таки решил не разделять с ними незавидную участь и заранее перелетел в Канаду. А чего? Тоже его владение.

Послушные своим офицерам и королю, уставшие, разочаровавшиеся и не имеющие возможности скрыться (кто мог уплыть – уплыл, загрузившись сверх нормы на рыбацкие и прочие утлые суденышки, в сторону Норвегии и даже датской Исландии, не сдавшейся вместе со всем королевством немцам) томми аккуратно складывали оружие и, построившись в колонны, покорно шли за колючую проволоку в спешно создаваемые победителями лагеря для военнопленных.

В конце мая 1942 г., после наведения маломальского порядка в своем новом островном владении, у Гитлера дошли руки и до Норвегии. В этот раз почивающий на лаврах фюрер решил обойтись только ультиматумом. Куда эти чертовы скандинавы денутся? На кого теперь обопрутся? Или сами с Рейхом воевать осмелятся? Ну, не идиоты же они, в конце концов.

Ответ из Осло прислали быстро, в тот же день. В украшенном положенными печатями конверте содержалась лишь копия. Копия договора между Норвежским королевством и СССР о дружбе, ненападении и взаимопомощи всеми вооруженными силами обеих сторон в случае нападения на одну из них третьей стороны… Договор был подписан и ратифицирован еще зимой, но по просьбе СССР его не придавали международной огласке. Зачем союзника Адольфа раньше времени печалить? Да и Великобритания, не подозревая о его наличии, дольше сопротивлялась Германии.

Фюрер плевался от злости, рвал бумаги, изрыгал проклятия и топал ногами. Но в ближайшее время воевать с Советами, хоть они и «на глиняных ногах», он был еще не готов. Еще не вся Европа под его хромовым сапогом, следующие на очереди – Балканы с Грецией. А вот тогда… За все ответит хитрый усатый грузин. С живого кожу сдерут и чучело набьют. Будет вместо (как это было принято у русских до революции) чучела медведя с подносом для визиток стоять. Вот прямо в рейхсканцелярии, в вестибюле, у входа, и станет… А с проклятыми скандинавами придется подождать. Никуда эти сволочи не денутся…

Затихнув на время в Европе, с новой силой разгорелись слабо тлеющие бои в Северной Африке. Англичанам, сражающимся в Египте, перестали поступать пополнения из метрополии и доминионов, остались только тонкие ручейки из прочих африканских и арабских колоний. В разы хуже стало и со снабжением. А для германо-итальянской группировки, наоборот, шли по Средиземному морю транспорт за транспортом. Изрядно поднакопив силенок, «Лис пустыни» снова бросил вверенные ему объединенные войска на запад. Эль-Аламейн, Александрия, Каир, Порт-Саид… В конце июня остатки англичан отступили в подмандатную им Палестину, так и не сумев удержать Суэцкий канал.

В начале июля в Ливане, долгое время считавшимся французским владением, легко преодолевая сопротивление бывших колонизаторов, высадились колонизаторы новые, итальянцы, и без особых трудностей атаковали все еще находящуюся под британским управлением Палестину с севера.

Англичане и переехавшие на Землю обетованную со всего света евреи, кто смог и успел, побежали на восток, в Трансиорданию. Но большинство евреев спастись, как и в Европе, не успели и совершенно неожиданно для себя оказались на оккупированных территориях. Кому повезло – на итальянских, кому нет, от Тель-Авива на юг, – на германских.

А на Балканах, в Югославском королевстве, в предвоенные в Европе годы более-менее спокойно управлялся с государственными делами и поддерживал порядок премьер-министр Драгиши Цветкович. На троне королевства сидел малолетний король Петр II, а за троном стоял и командовал королем-марионеткой князь-регент Павел. Так оно в прошлой исторической реальности и шло, пока Гитлер не настоял на присоединении Югославии к странам «оси». Не успели тогда обсохнуть чернила на подписи Цветковича, как во многих городах Югославии, в основном в сербских, прокатились многотысячные демонстрации и акции протеста. Сербы дружить и сотрудничать с германскими нацистами не хотели. Наотрез. Через два дня сербские офицеры, предводительствуемые генералом авиации Душаном Симовичем, скинули правительство Цветковича, вышвырнули из-за трона князя-регента Павла и в срочном порядке признали совершеннолетним самого 17-летнего короля Петра II.

Подписанный предшественником договор с Германией (кстати, относительно мягкий; по нему немцы обязались не вводить войска на территорию королевства и даже не использовать в качестве транзитных маршрутов) никто не разрывал, но Гитлер, недовольный несогласованной с ним сменой руководства, решил действовать более радикально. Уже 6 апреля на Югославию навалились буквально со всех сторон: вермахт атаковал с территории Австрии, Румынии и Болгарии; со своей и албанской границы ударили итальянцы; венгры, в отличие от румын и болгар, предоставивших для агрессии только свои территории в качестве плацдармов, самолично перешли в наступление через свою границу. Одновременно с нападением на Югославию Германия и Италия атаковали и Грецию. Набросились на Элладу и с территории Албании, и с территории Болгарии, и с территории Югославии, быстро прорвавшись из Болгарии через мало защищенную югославскую Македонию.

Победили тогда союзники по Тройственному пакту довольно быстро: Югославия капитулировала уже 17 апреля, а Греция, поддержанная английскими экспедиционными силами – 30-го. Разгромить так быстро Югославию в прошлой реальности с превеликой радостью помогли «братские» сербам хорваты, словенцы, боснийцы и македонцы. Служа на различных, в том числе и офицерских должностях многие представители этих народов и откровенно переходили на сторону врага целыми подразделениями, и стреляли в спину своим же сербским однополчанам, и портили военную технику, и сообщали важные разведданные, и разоружали товарищей, и создавали свои вооруженные националистические отряды. Бардак царил неописуемый и кровавый. Сопротивляться, даже кто в югославской армии и хотел, не было никакой возможности. Из страны, как это обычно в таких случаях и бывает, в скором времени сбежали и несовершеннолетний король, и правительство Симовича, кто успел. Растерянной, обезглавленной и больше не управляемой армии пришлось сложить оружие…

Довольные победители моментально разорвали единое королевство на куски. Свою награду в виде соседних к ним земель получил каждый из международных бандитов, даже Болгария, Румыния и Албания, войска которых не воевали, но с территории которых велось германское наступление. Уменьшенной Хорватии дали так ей желанную «независимость» (но не свободу от постоя «дружественных» оккупационных войск). От когда-то большой Югославии якобы отдельным государством, но полностью подконтрольным Германии и оккупированным ее войсками, осталась только обглоданная со всех сторон часть, названная Сербией и управляемая марионеточным правительством бывшего югославского генерала Недича.

Быстро капитулировавшие югославы также быстро изведали на собственных шкурах все прелести «нового порядка», установленного Германией и ее сателлитами. Плеснули в, очень мягко говоря, «недовольство» бензинчика хорватские националисты, усташи, устроившие сербскому (православному) населению непрекращающуюся Варфоломеевскую ночь почище зарубежных захватчиков (их массовые и ничем не спровоцированные зверства порой поражали даже немцев и итальянцев). И уже в начале июля 1941 г. загорелась под ногами оккупантов земля – повсеместно начиналась партизанская война, названная Народно-освободительной борьбой. Возглавила эту практически всенародную войну Коммунистическая партия Югославии во главе со своим генеральным секретарем Иосипом Броз Тито. Да так хорошо возглавила, что уже с конца 1942 г. не только в Москве, но и в Лондоне, и Вашингтоне югославских коммунистов начали признавать единственной законной властью и реальной силой на территории оккупированного королевства. Практически безоружные поначалу партизаны в первые же дни восстания довольно хорошо вооружились, массово захватив склады, где хранилось сданное оружие капитулировавшей югославской армии. В дальнейшем они в основном «снабжались» трофеями, отвоеванными у иноземцев и собственных коллаборационистов.

В ряды партизан массово вливались не только сербы, плечо к плечу с ними сражались и прочие народы некогда единой страны вплоть до боснийцев-мусульман; переходили на их сторону даже отдельные отряды хорватов-усташей.

Третьей крупной югославской силой были сербские четники – как правило, бывшие военнослужащие капитулировавшей королевской армии. Поначалу четники воевали против вторгшихся чужеземцев и усташей; плотно сотрудничали с коммунистическими партизанами. Но постепенно их пути расходились и, то один, то другой отряд четников поворачивал оружие уже против партизан Тито; начинал сотрудничать с сербской прогерманской марионеточной властью генерала Недича и даже с самими гитлеровцами. Что интересно, уже воюя на полную катушку со своими коммунистами, четники отказывались воевать против Красной Армии, когда она в прошлой реальности в 1944 г. через Болгарию и Румынию добралась в их края. Были задокументированы случаи, когда четники, вступали в бой с немецкими фашистами для спасения советских отрядов. В Сербии, даже у приверженцев короля и буржуазного общественного строя очень сильны оказались теплые отношения к русским братьям-славянам, пусть даже и коммунистам.

Теперь ситуация на Балканах изменилась. В корне. И по срокам, и по своей сути. В марте 1941 г., увязшему в затяжных боях во Франции, Гитлеру было совсем не до Югославии. Да и само правительство Цветковича, наблюдая издали неудачи «непобедимого» Рейха, не горело необоримым желанием подписывать союзный договор с Тройственным союзом. Но, наконец, Франция пала, Англия убежала за пролив, Венгрию натравили на Румынию, а германские дипломаты принялись настойчиво обхаживать югославское правительство на предмет подписания договора. Цветкович долго держался, увиливая от прямого ответа и выжидая, чья возьмет, но после капитуляции Великобритании в мае 1942 г. себе на беду его подписал. Еще больше, чем в прошлый раз по стране прокатились многотысячные недовольства, часто вооруженные. Через три дня правительство и князя-регента опять-таки свергли сербские офицеры под руководством того же самого генерала Душана Симовича. Но несовершеннолетнего короля они в этот раз на трон сажать не стали. Передумали. Заранее.

Дело в том, что еще с начала 1940 г. в Югославском королевстве исподволь активизировались советская агентура. Времени теперь было много, в каком направлении действовать, в Москве, благодаря «воспоминаниям о будущем», определились, и результат работы тайного фронта, можно сказать, вполне удался. Советским агентам в этот раз удалось сдружить, казалось бы не «сдружимое», полулегальные организации патриотических (в основном сербских) югославских офицеров и коммунистов Иосифа Броз Тито. Во главу угла у тех и у других была поставлена любовь к Родине и уважение к СССР, который для них, даже в социалистическом виде, все равно оставался братской Россией, помогавшей в прошлые века отбиваться от турок и завоевывать независимость. В отличие от каждый раз предававших «братушек»-болгар, сербы добро помнили.

Договорившись между собой, что окончательное государственное устройство Югославии они обсудят уже после неминуемого поражения Гитлера (и это в то время, когда вермахт еще только расширял германскую империю, хоть и не нападал пока на их страну), они согласовано отказались держать над собой короля-марионетку и избрали Переходное правительство народного единства, куда вполне официально допустили и коммунистов.

Конечно, недовольные военным переворотом были, в том числе и в среде сербских монархистов; за дружбу и договор с Германией активно ратовали хорваты. Пришлось заняться недовольными вплотную. Довольно жестко заняться. И арестовывали, и стреляли. Кто-то успевал убежать в соседние страны. Кто-то сопротивлялся с оружием в руках. В помощь югославской армии и полиции с разрешения Переходного правительства коммунисты начали вооружать свои, в общем-то, уже заранее втайне сформированные отряды.

Большая работа советской разведкой была за эти несколько лет проведена с еще одними потенциальными союзниками, в прошлой исторической реальности – противниками – с русскими белоэмигрантами и их повзрослевшей за прошедшие годы молодежью. Значительно помогала этой работе и резкая реальная смена политического курса в СССР осенью 1939 г. Также, как белоэмигрантов, осевших в Румынии, их доброжелательно приглашали посетить утраченную когда-то Родину, обещали полное прощение любого кровавого участия в проигранной Гражданской войне. Многие, как и живущие в Румынии, съездили, убедились собственными глазами и ушами, что в этот раз большевики, к огромному их удивлению, не врут и, вернувшись на Балканы, широко разнесли весть об этом по товарищам и знакомым.

Следом глянуть на матушку Русь отправилось еще большее число ностальгирующих; некоторые даже не прочь были бы и остаться в ней навсегда, перевезти семьи, но их вежливо выпроваживали обратно, с извинением говоря о необходимом времени для оформления документов. И все эти бывшие белогвардейцы, уже загоревшиеся вернуться в свои брошенные 20 лет назад гнезда, с упоением расхваливали благодарным слушателям и в газетных статьях обновленный, бурно и с энтузиазмом развивающийся, благожелательный и всепрощающий Советский Союз.

В прошлой исторической реальности бывшие югославские белогвардейцы и их подросшие дети при участии германских властей организовали Русский охранный корпус, помогавший немцам наводить порядок на оккупированной югославской территории. Эти русские воевали и с партизанами Тито, и с сербами-четниками, и, случалось, даже с откровенными германскими прихвостнями хорватами-усташами.

В этот же раз они вполне доброжелательно ответили на призыв Переходного правительства и пошли записываться во вполне официально организованные Русские дружины. Русских решено было заранее направить в помощь полиции на ненадежную, как откровенно предупреждали советские друзья, территорию Хорватии – наводить порядок.

Сразу после переворота новое югославское правительство с упреждением принялось разбираться с националистическим влиянием усташей в Хорватии. Если совсем уже радикальные лидеры усташей и их боевики-террористы скрывались за границей, то достаточное количество националистически настроенных интеллектуалов вполне комфортно вело свою подрывную для многонационального королевства деятельность в двух вполне легальных хорватских организациях: ссудно-сберегательном обществе «Узданица» и культурно-просветительском обществе «Матица Хрватска». Одновременные рейды сербской полиции и Русских дружин на их штаб-квартиры позволили захватить списки их членов и сочувствующих, а также программные документы.

По Хорватии прокатились массовые аресты, в том числе и в полицейской, и армейской среде. Проводили их и сербская полиция, и очищенные заранее от хорватов армейские части, и отряды коммунистов и опять-таки Русские дружины. Арестованных, от греха подальше, отправляли в тюрьмы на сербскую территорию.

Следующим, не меньшим, рассадником хорватского национализма, где усиленно занимались подготовкой усташей, были многочисленные учреждения католической церкви: монастыри, церковные гимназии и теологический факультет Загребского университета. Не особо скрываясь, действовала и вполне легальная католическая организация «Великое братство крестоносцев».

Пропитанные ядом усташества хорваты втайне были организованы, а многие даже обучены боевым действиям, но не были вооружены; лишь некоторые имели доступ к оружию, служа в югославской армии и полиции. В большинстве католических центров тоже удалось захватить списки и вплоть до смертельной казни церковного руководства компрометирующие материалы. Народное возмущение пока еще безоружных в своем большинстве хорватов жестоко пресекалось. Проредили будущих зверей-усташей, особенно их доступное на территории королевства руководство, основательно, но многим все-таки удалось спрятаться в лесах, уйти на нелегальное положение с помощью сочувствующих или бежать за границу.

Так же, как и в прошлой реальности, югославское правительство заключило договор о дружбе и ненападении с Советским Союзом. Но пункт о военной взаимопомощи в случае нападения третьей стороны, настойчиво предлагаемый югославским правительством, СССР вносить категорически отказался. Пока отказался. Обещал подумать. Но на самом деле товарищ Сталин думать и не собирался. Нападение Германии на приобретенного балканского союзника было важным пунктом его многоходового шахматного плана.

Взбешенный югославским переворотом Гитлер, в свою очередь, отдал приказ своему генштабу скорректировать разработанный ранее план атаки на Балканы, предусматривающий вторжение в нее вермахта со стороны Австрии, Румынии и Болгарии (не считая итальянцев и венгров). И подлые румыны теперь к себе не пускали, и гораздо сложнее стало с Болгарией.

В прошлой исторической реальности долго метавшаяся, как девица на выданье меж двух женихов, в раздумьях между Советским Союзом и Германией Болгария, в конце концов, 1 марта 1941 г., примкнула к Тройственному пакту. Для болгарского царя Бориса это, говорят, было трудное решение. В народной массе были очень сильны именно пророссийские настроения; любителей Германии, тем более фашиствующих, было значительно меньше. И экономическое сотрудничество с Германией было каким-то не выгодным, односторонним: выгребая необходимые им ресурсы, немцы, в основном, расплачивались с болгарами ненужными им товарами; правда, делились и небольшими партиями трофейной военной техники, и оружием захваченных стран.

Но стоящие тогда в соседней Румынии части вермахта настоятельно склоняли чашу болгарских весов на германскую сторону. И царь Борис, и болгарское правительство сдались, но не до конца. Они помогали немцам: и ресурсами; и допуском сухопутного вермахта, люфтваффе и кригсмарине на свою территорию; и введением собственной оккупационной армии в соседнюю уже захваченную Югославию, чем высвобождали определенное количество германских дивизий для войны на других фронтах. Но! Болгария, несмотря на настойчивые требования Гитлера, так и не объявила войну СССР и не послала на фронт ни одного солдата, даже в рядах добровольцев СС. В конце концов, в прошлой реальности войну Болгарии объявил в 1944 г. уже сам Советский Союз, когда вместе с к тому времени союзными румынскими войсками подошел к ее границе. Объявил и почти бескровно, практически без боев с болгарскими частями, ее занял, зачистив от не успевших убежать немцев.

Лишившись после Великой войны благодатных земель на границе с Румынией, в прошлой реальности Болгария, как и Венгрия, с помощью Второго венского арбитража Германии вернула в 1940 г. свою исконную (они так считали) территорию, Южную Добруджу, обратно. До 1947 г. вернула, а потом снова отдала Румынам.

В новой, все более отклоняющейся в сторону реальности до арбитража в Вене дело, естественно, не дошло. Румыния, чувствующая мощную политическую, экономическую и военную поддержку своего нового восточного союзника, отдавать ничего не собиралась. Ни Венгрии, ни еще более слабой Болгарии. Еще чего! А хо-хо, не хо-хо?

А товарищ Сталин, укрепив доброжелательные отношения с «миролюбиво» занятой частью Польши и с далекой Югославией, исподволь перетянув на свою сторону бывших в прошлой реальности врагов (Финляндию и Румынию), подписав договор о военной взаимопомощи даже с оставшейся в одиночестве без разбитых союзников Норвегией, почему-то вовсе не спешил добиваться благосклонности стоящих на политическом распутье «братушек». Даже, наоборот, у болгарского правительства и царя Бориса постепенно складывалось такое мнение, что Советский Союз зачем-то сознательно подталкивает их к союзу с фашиствующими тевтонами. И пришлось тогда чрезмерно пересидевшей в девках Болгарии «отдаваться» единственному еще претендовавшему на нее жениху – Гитлеру. Тем более, что две из четырех граничащих с ней стран: Румыния и Югославия – к которым у болгар оставались территориальные претензии еще с прошлой войны, стали тесно сотрудничать с отвернувшимся от нее СССР. К нейтральным государствам, как убедилась Болгария на чужом примере, отношение у воюющих друг с другом сторон совершенно неуважительное.

К Тройственному пакту Болгарское царство присоединилось только в конце мая 1942 г. На улицы Софии и других городов выходил безоружный недовольный народ – его разгоняли, иногда станкОвыми пулеметами; зачинщиков сажали. Но до государственного переворота, как в Югославии, дело не дошло. Да товарищу Сталину это и не нужно было.

Не имея, как в прошлой реальности, сухопутного пути в Болгарию (через Румынию), Гитлеру пришлось доставлять в нее войска лишь транспортной авиацией и морским путем. К его сожалению и бешенству, пропускная способность этих двух оставшихся путей была неизмеримо меньшей, чем у железной дороги. Некоторое количество тяжелой техники по воздуху перевезти, конечно, можно. Имеются для этого у люфтваффе два вида транспортных средств фирмы «Мессершмитт»: тяжелый планер Ме-321 с заявленной грузоподъемностью до 27 тонн, но из-за ограниченного внутреннего объема вмещающий или один средний танк, или бронетранспортер, или 88-мм зенитное орудие вместе с тягачом, и созданный на базе этого планера шестимоторный самолет Ме-323 с еще меньшей грузоподъемностью до 11 тонн и еще меньшим размером грузового отсека.

Но и количество этих воздушных силачей пока еще не велико, и у планера имеются значительные трудности с буксировкой (применялась исключительно сложная по технике пилотирования система «тройка» из трех Ме-110), иногда заканчивающейся катастрофой.

А в самый массовый транспортный самолет, Ю-52, больше 18 вооруженных солдат не посадишь, хоть тресни. И кораблей: транспортных, пассажирских и военных – у кригсмарине осталось не так уж и много. Да еще и плыть этим кораблям предстояло в черноморские порты Болгарии через проливы нейтральной Турции (благоволившей Англии) и мимо находящейся в состоянии войны с Италией Греции. Во всяком случае, рассчитывать на помощь многочисленного итальянского флота, если не планировать каждый раз прорываться с боем, никак не приходилось.

Сама Болгария нападать на Югославию, как и в прошлый раз, отказалась, вы, мол, немцы, с нашей территории по ним ударьте, а мы потом, так и быть, зайдем за вами следом и будем поддерживать на захваченной вами территории образцовый порядок, выполнять, так сказать, полицейские функции. И на большее, извините, не рассчитывайте. И полетели небольшими порциями по воздуху и поплыли порциями гораздо бОльшими на болгарскую территорию германские части.

Тщательно обдумав образовавшийся расклад, германский генштаб решил в этот раз разделить по времени нападение на Югославию и Грецию: сперва надлежало одновременными ударами через границы Италии, Австрии, Венгрии, Албании и Болгарии быстро, в течение недели-двух, разгромить разбушевавшихся на своей многонациональной лоскутной территории югославов и только потом уже навалиться всем вместе на оставшуюся в одиночестве Грецию…

Напасть на Югославию решили в августе этого, 1942 г., чтобы не вызывать аналогии с 1 сентября. А пока готовиться, готовиться и еще раз готовиться, как завещал великий Фридрих, как учит Национал-социалистическая немецкая рабочая партия.

Кроме подготовки к новому этапу войны еще одну не очень афишируемую и внутри государства, и, особенно, за его пределами задачу поставил перед сплоченной победами нацией ее обожаемый фюрер. Еще в январе 1942 г. на самом верху было решено приступить, наконец-то, к «окончательному решению еврейского вопроса». Руководство этим, по мнению Гитлера, крайне необходимым, можно сказать, «санитарным» для всей Европы мероприятием возлагалось на ведомство Гимлера.

В этом вопросе все шло, с небольшими отклонениями по времени, как и в прошлый раз. Вполне законно придя к власти в 1933 г. Гитлер начал проводить планомерную антисемитскую политику. Принимались расовые законы, евреев, даже не чистокровных или принявших христианство выдавливали отовсюду, лишая частной собственности, денег и жилья; иногда свободы и жизни. Но убивали довольно редко и не то, чтобы разрешали, а даже поощряли эмиграцию, правда, ограбив по максимуму.

Но в конце 1939-го, после захвата Польши, такая «гуманность» закончилась. Польские евреи имели возможность только короткое время, примерно до начала 1940 г., перебраться на советскую сторону своей разорванной надвое страны. Потом граница закрылась, а с весны в крупных городах Польши начали организовывать еврейские гетто: огражденные стенами с колючей проволокой и вооруженной охраной городские кварталы. Жителям городов, где возникали гетто, под угрозой расстрела надлежало самим явиться за колючую проволоку; а несчастное население из местечек и небольших окрестных городков свозилось в них под конвоем. Но не всегда. Все чаще сформированные в дальнюю дорогу транспорты доезжали или доходили пешим ходом лишь до ближайшего лесочка, где с немецкой педантичной продуманностью расстреливались айнзацкомандами и зарывались в безымянных рвах и ямах.

С весны 1942 г. начали выходить на плановую производительность три лагеря смерти, построенные в Польше: Собибор, Треблинка-2 и Белжец. Впоследствии (в прошлый раз) к ним добавились еще Майданек и Аушвиц-Биркенау. Евреев в них не держали, как в концентрационных лагерях. Прибывающие по железной дороге в лагеря уничтожения партии «обрабатывались» в тот же день: газовая камера, куда их, раздетых догола, вели «помыться» – буквально 15 минут работы танкового двигателя в подсобном помещении – глубокий постоянно продлеваемый ров для еще не остывших трупов.

В Польское генерал-губернаторство (и в прошлой и в этой реальности) немцы вывезли практически всех своих и австрийских евреев: сперва в различные гетто, а оттуда и на «окончательное решение». Когда польские гетто порядком разгрузились, в лагеря повезли евреев из оккупированных европейских стран. Чтобы не вызывать панику, к месту гибели их везли не в товарных, а в пассажирских вагонах; на перронах возле лагерей им даже лицемерно вручались квитанции на багаж.

Сложнее приходилось немцам со своими упрямыми в этом вопросе союзниками по Тройственному пакту. Италия, Венгрия, а потом и Болгария под арийским нажимом приняли у себя законы, ограничивающие в правах собственных евреев, но, ни о каком уничтожении или даже выселении в гетто своих граждан, и слушать не хотели. Хуже пришлось в прошлой исторической реальности только евреям, проживающим на территориях других стран, оккупированных этими германскими сателлитами. Под нажимом Гитлера «чужих» евреев его союзники все-таки депортировали и в гетто, и в лагеря, расположенные в их зонах ответственности, но в основном, не для уничтожения, а только лишь для заключения.

Гуманнее всего к «чужим» евреям в прошлый раз относились итальянцы. Даже на уровне очень высокопоставленных чиновников и военных, вплоть до генералов. На оккупированных землях Франции, Греции, Албании и Югославии множество итальянцев, занимавших высокие должности, полным ходом саботировали категорические немецкие требования о высылке евреев в лагеря смерти. Некоторые итальянские оккупанты, всерьез воюя с вооруженными партизанами в Югославии, тем не менее, рискуя собственной жизнью, спасали невиновных, по их мнению, мирных евреев и от друзей немцев и от садистов-хорватов.

Известен случай, когда сам министр иностранных дел Италии Джузеппе Бастианини в 1943 г. наотрез отказался высылать французских евреев из итальянской зоны оккупации, пообещав немцам интернировать их всех в концентрационный лагерь. В лагерь французских евреев интернировали, правда, он совершенно не походил на аналогичные места заключения, создаваемые Германией. Итальянский «концлагерь», скорее, походил на охраняемое поселение с относительно человечными условиями и по быту, и по кормежке, и по отношению охраны.

Из всех германских сателлитов (хорваты и прочие коллаборационисты с оккупированных территорий здесь в расчет не берутся) хуже всех в прошлой реальности к евреям относились румыны, возглавляемые своим кондукэтором Антонеску. Правда, опять-таки не к своим (своих они тоже лишали многих прав, но не убивали и даже не сажали), а к несчастным, проживавшим на оккупированной ими территории СССР. Евреи Украины и Молдавии пешком под румынской охраной, безжалостно пристреливающей в пути отстающих, отправлялись в концентрационные лагеря на территории Великой Тринистрии где и массово расстреливались, и просто вымирали от истощения и нечеловеческих условий существования.

В новой, уже весьма изменившейся реальности «окончательное решение» началось примерно, как и в прошлый раз, за исключением того, что югославские, греческие, румынские и восточные польские евреи были немцам совершенно недоступны (как в Берлине надеялись, только пока). Не было в их преступной власти и ни одного советского жителя так презираемой ими национальности.

Но, в какой-то мере, немцы сейчас компенсировали эту недостачу евреями, захваченными в Палестине. Перевозить этих пленников морем в польские лагеря смерти в ведомстве Гимлера посчитали экономически нецелесообразным. Зачем? Здесь ведь не многолюдная Европа. И, распуская слухи, что евреев отправляют подальше от побережья, на восток, в приспособленные для них безопасные поселения, их попросту поочередно вывозили педантично рассчитанными партиями подальше в пустыню, где заранее их же мужчины кирками и лопатами выкапывали в каменистом грунте «противотанковые» рвы для защиты от врагов-англичан, и без суеты расстреливали.

Исключительно в экспериментальных целях, несколько партий попробовали расстрелять неподалеку от побережья на песчаном грунте. Из-за зыбучести песка трупы глубоко закопать не удавалось и от этого пришлось отказаться. Еще испробовали, как назвал один шутник штурмбанфюр, «морские ванны». Полсотни евреев обоего пола и разных, для чистоты эксперимента, возрастов вывезли в трюме рыболовецкой шхуны на несколько миль от безлюдного берега, поочередно вывели на палубу, раздели догола, связали им сзади руки и, прикрепив на грудь заготовленные на берегу камни, спихнули в воду.

Через неделю среди лояльных арабов распространились слухи, что море выносит на поверхность, а иногда и выбрасывает на берег голые раздутые трупы со стянутыми за спиной руками. Специалисты Гимлера немного подумали и решили опробовать новую технологию, к тому же более экономичную, без камней и веревок, которыми эти камни крепились. Подлежащего экзекуции человека выводили на палубу, раздевали, по-прежнему связывали за спиной руки, ставили у открытого проема в фальшборте, длинным острым ножом глубоко вспарывали крест-накрест живот и еще живого и кричащего от боли и ужаса сталкивали в воду. И захлебывался невезучий житель Палестины очень быстро, и шансов всплыть через несколько дней раздувшимся от трупных газов мертвым телом у него совершенно не оставалось, и хищные рыбы, в том числе и средиземноморские акулы, слетались отовсюду на бесплатное пышное пиршество, помогая уничтожать нежелательные улики.

Так было в германской зоне оккупации Палестины, а их союзники-итальянцы от своей человечности по отношению к «богоизбранному» народу не отступили и на его исторической прародине. Несмотря на жесткие требования немцев поступить аналогично или, если у самих итальянцев «кишка тонка», передать их на германскую сторону, они ни одного палестинского еврея за его национальную принадлежность не расстреляли. Вначале итальянцы просто разрешили местным иудеям продолжать жить и трудиться в своих привычных городах и поселениях, потом были вынуждены все-таки согнать их в несколько отдельных, подальше от побережья, районов в своеобразные резервации. Колючей проволокой эти районы не ограждали, но стационарные посты с пулеметами и передвижные патрули вокруг организовали. Не столько для охраны евреев от разбегания, сколько для охраны самих евреев от приезжающих «в гости» немцев и вечно обозленных фанатиков-арабов.

15. Тревожный звонок.

Работа, плодотворно кипевшая на объекте № 48 с сентября 1939 г., уже к ноябрю 1941 г. стала потихоньку выдыхаться. Алексей Валентинович надиктовал Клаве все, что помнил; причем на совершенно разные темы, зачастую очень далекие от войны, политики и технических возможностей ближайших лет. По поручению своего непосредственного начальника Михаила Куевды, с которым он, можно сказать, подружился, Алексей Валентинович составил множество рефератов и по совершенно отвлеченным и незначительным в ближайшие годы темам: от внешнего дизайна автомобилей и кухонной мебели в разные десятилетия до меняющейся моды (насколько он помнил) на женские прически и одежду.

Максимов вполне понимал грядущую пользу от относительно простых, но приобретших в его времени большую популярность изобретений, на которые вполне можно заранее оформить патенты: ватные ушные палочки; застежка «липучка»; усовершенствованная «молния», у которой стальные зубчики заменяются витой пластмассовой проволокой; плавающая головка бритвенного станка и прочее, прочее, прочее. Что-то, при желании, можно было бы внедрять и сейчас – технические возможности это вполне допускали – но вся экономика страны работала на оборону; для других изобретений еще не были готовы материалы – терпеливо ждать приходилось в любом случае, но сразу после победы в еще не начавшейся войне, СССР уже готовился стать страной, задающей моду не только в первоклассном оружии, но и в женских купальниках и культуре.

Произведениям культуры были посвящены отдельные воспоминания Алексея Валентиновича. Он продиктовал краткие сюжеты значимых, по его мнению, популярных романов отечественных и зарубежных авторов, кинофильмов и пьес. Большое внимание уделил советским песням. Тексты он помнил почти дословно, а вот с музыкой было сложнее. При относительно сносном (в кругу знакомых) умении бряцать на гитаре, с нотами он дружил на порядок меньше.

Но Михаил сам или кто-то его надоумил на это дело, пригласил компетентного товарища, очевидно сотрудника органов и музыканта-композитора в одном лице. Этот сорокалетний товарищ в костюме тройке с галстуком бабочкой, представившийся Романом Петровичем, встречался с Алексеем Валентиновичем в кабинете, где он обычно работал с конструкторами оружейниками. Алексей Валентинович вспоминал на гитаре мотив – Роман Петрович записывал его нотной грамотой.

В дело пошли не только отечественные мелодии, но и зарубежные. Слова – дело наживное – будут русские. Вполне понимая, что они занимаются плагиатом на государственном уровне, Алексей Валентинович совестью при этом совершенно не маялся. Ничего, талантливые композиторы и поэты и советские и чужеземные свое возьмут, придумают что-то другое, а с тем, что Советский Союз должен после войны быть «впереди планеты всей» во всех областях, а не только «в области балета», как пел Юрий Визбор, Максимов был полностью согласен.

Тем более, как они поразмышляли об этом с Михаилом, вовсе не факт, что в новой, уже сильно изменившейся реальности, скажем, Булат Окуджава напишет песню «Бери шинель, пошли домой». Ведь, если рассуждать здраво, совершенно неизвестно, какие события, какие мысли: радость или переживания, подтолкнули его тогда к знаменитому, за душу берущему тексту. Ведь теперь, есть такая огромная надежда, не будет оккупации советской земли, будет меньше жертв и горя и враги уже вряд ли дойдут до солдатской «родной хаты», которую сожгли в тексте песни Михаила Исаковского. Разве что, случайная бомба вдребезги разнесет. От этого да, не застрахуешься, но масштаб, как они с Михаилом надеются, будет в разы меньшим. В общем, на какое-то время Алексей Валентинович был плотно занят культурной работой. Довольна была и Клава, с удовольствием слушавшая песни в его исполнении дома под гитару. Устраивали они по вечерам такие посиделки вместе с Михаилом.

Но, закончились, наконец, и песни. Больше ничего в памяти не всплывало. Последний месяц работа Алексея Валентиновича в основном состояла лишь в очень редких встречах с конструкторами-оружейниками иногда с рассматриванием уже получившихся образцов, иногда с обсуждением какого-нибудь всплывшего вопроса на бумаге. Опытные образцы крупногабаритной техники ему показывали лишь на фотографиях и чертежах. В принципе, он понял, что толку от его не полных, в чем-то даже поверхностных знаний на этапе доработки этих образцов до серийного выпуска уже ни малейшего. Алексей Валентинович постепенно стал ощущать себя отработанным паром. Бесполезным.

Видя его увеличивающуюся хандру, Михаил придумал новое развлечение. Привезли кинопроектор, динамик, раскатывающийся белый полотняный экран – и их гостиная по вечерам вполне успешно превращалась в уютный кинотеатр для троих. За киномеханика выступал сам Михаил. Потом пошли дальше: Михаил стал демонстрировать уже только Алексею Валентиновичу секретную документальную хронику с полигонов и разных частей света. Кате никто не запрещал, но она и сама не жаждала присутствовать на таких дневных сеансах. Алексей Валентинович, взбодрившись увиденным, с удовольствие ознакомился с заводскими и полигонными испытаниями изготовленной по его подсказкам техники; впечатляли и добытые разнообразными путями кадры военной хроники в Европе, Азии и Африке. Нелегко теперь давалась Гитлеру победа, ох, нелегко.

Но все больший избыток свободного времени все равно слегка разъедал душу Алексея Валентиновича. Не то, чтобы его мучила совесть за «даром съедаемый хлеб». Нет. Сделанный благодаря ему крутейший разворот сталинской политики и по отношению к собственному народу, и на внешней арене вполне зримо принес гигантскую пользу Советскому Союзу, как государству, и людям его населяющим. Одних только человеческих судеб, сколько исправлено, да и жизней от смерти в лагерях сохранено. А вполне ощутимый, особенно ему, знающему прошлую реальность, подъем экономики и не только военной? А тяжелейшие неудачи и потери Гитлера в Европе? А затянувшаяся война на западе, дающая СССР так необходимое лишнее время? А новые союзники, с умом перетянутые на советскую сторону из стана врагов?

Конечно, и экономику с энтузиазмом поднимал весь советский народ, ударно трудясь на своих рабочих местах; и мудрые шаги во внешней политике разрабатывались в тихих кабинетах; и тайные операции военной разведки и иностранного отдела НКВД обдумывались и осуществлялись неприметной армией сотрудников. Но закваску-то для этого забросил ведь лично он, Алексей Валентинович Максимов. Без него, без его самоотверженного желания рискнуть собственной жизнью и судьбой, самостоятельно заявившись на Лубянку, ничего бы этого не было. Кстати, и война в этом году 22 июня не началась, и немец сейчас, в ноябре, Москве не угрожает. А сколько к ноябрю 41-го в прошлый раз народу советского уже полегло? Сколько земли уже сдали? Сколько вооружения, боеприпасов и прочих важнейших ресурсов просто не успели вывезти и оставили врагу? Сколько заводов пришлось в спешке за Урал переправлять и на голом месте в неимоверных условиях героически ставить и запускать. А? Это ведь тоже его заслуга, что ничего такого не произошло. Так что же его гложет? Скука? Безделье? Стыд не приносить больше никакой реальной пользы и спокойно доживать в почете, как молодой пенсионер, на всем готовом? Или свобода, ограниченная объектом № 48 надоела? Может, воли хочется?

Так ведь, с другой стороны, не в тюремной камере и не в лагерном бараке живет-поживает, а с молодой красавицей-женой, действительно любимой; во вполне комфортных условиях; со вкусом сыт; удобно и тепло обут-одет; хочешь читать – любую книгу из уже изданных доставят; любые патефонные пластинки; приемник ловит любые радиостанции, хоть из Рио-де-Жанейро; кинотеатр личный. Можно гулять в саду, стрелять из любых пистолетов в оборудованном для этого месте хоть до перегрева ствола (по его просьбе предоставили ему в личное пользование целую коллекцию: и классический маузер с деревянной колодкой, и парабеллум, и относительно новый фашистский вальтер П-38, и массивный американский кольт М1911А1, и английский револьвер веблей-скотт с приятно глазу граненым стволом. А потребует фантазия какой-нибудь финский лахти или японский намбу – можно не сомневаться – доставят и патронами в достатке снабдят.

Имевшая все больше свободного времени Клава (печатать-то стало почти нечего) сперва тоже заскучала и занялась с помощью Афанасия-«на все руки» садом-огородом, но как-то ей, городской жительнице это не пошло, не захватило. Новое занятие для нее предложил Куевда. Она машинистка или погулять вышла? Сотрудник НКВД или кисейная барышня? Допуск к секретным документам имеет? Имеет! Ну так, милости просим. С завтрашнего дня будет ходить на работу по своей прямой специальности в наружное здание.

С падением полезной отдачи от Алексея Валентиновича все больше стал «простаивать» без дела и капитан ГБ Куевда. Какие уж там переговоры были у него со своим руководством, Алексею Валентиновичу не докладывали, но где-то наверху решили, что его ежедневное круглосуточное пребывание на объекте № 48 уже и не обязательно. Почти каждое воскресенье Михаил теперь получал увольнительную и ночевал у себя дома. Раньше о своих личных делах Куевда не рассказывал, а Максимов к нему в душу не лез. Оказался Михаил женатым, подрастали у него две дочки погодки. Когда стало можно, он даже показал Алексею и Клаве их фотографии.

Увидев чужих улыбающихся деток, Клава взгрустнула, вспомнила и о своей женской сути. После недолгих раздумий, ничего не говоря мужу, она единственный раз за всю их семейную жизнь схитрила. По-женски схитрила. Из-за этого в начале декабря 1941 года у всегда отлично себя чувствующей Клавы (даже простуды обходили стороной ее статное здоровое тело) приключилось легкое недомогание – тошнота – пришлось убегать во время завтрака из-за общего стола в ванную комнату. На следующий день – опять. Первой, без всякого доктора, диагноз ей поставила домработница-охранница Татьяна: «Клавдия, так ты ведь в тягости. Еще никогда не залетала? Первый раз, что ли?».

Вызванный для осмотра врач из кремлевской поликлиники беременность подтвердил. К удивлению и беспокойству супругов, вопрос, доложенный Михаилом Куевдой наверх по инстанции, зачем-то, перестраховавшись, довели до Кремля. Переживания развеялись, когда товарищ Сталин лично позвонил по прямому проводу Алексею Валентиновичу и пожелал благополучного пополнения счастливой советской семье. Еще товарищ Сталин от имени партии и правительства вынес благодарность товарищу Максимову за большую помощь в разработке новых типов вооружений и стратегической внешней политики Советского Союза.

– Служу Советскому Союзу! – ответил обрадованный личным звонком Иосифа Виссарионовича и его разрешением Клаве рожать Алексей Валентинович. – Спасибо, товарищ Сталин, что оказали мне доверие.

– Это вам, спасибо, товарищ Максимов. За ваши ценные сведения спасибо. Родина высоко ценит ваш исключительный труд. Кстати, вас еще не обрадовали? Решением Президиума Верховного Совета СССР за самоотверженный вклад в развитие обороноспособности страны вы награждаетесь орденом Красного Знамени. В Кремлевский дворец, на торжественное вручение, сами понимаете, мы вас пригласить не можем. Придется товарищу Куевде выступить в этом случае от имени товарища Калинина.

– Служу Советскому Союзу! – помимо воли обрадовался Алексей Валентинович. Хотя и понимал, что красоваться орденом на кителе он сможет только среди очень узкого круга лиц. – Еще не обрадовали, товарищ Сталин, от вас первого слышу. Спасибо. И насчет вручения я все прекрасно понимаю. А… Раз уж вы позвонили, можно задать вопрос?

– Спрашивайте, товарищ Максимов.

– Дело в том, – неожиданно повел разговор Алексей Валентинович, до этого не говоривший на эту тему ни с Клавой, ни с Куевдой, – что в последнее время у меня работы стало гораздо меньше. В принципе, что я помнил из истории, международной политики, вооружения, изобретений в других областях, просто интересные факты, песни, сюжеты книг и фильмов я уже сообщил. Сейчас, думаю, вам докладывают, я лишь изредка встречаюсь с конструкторами, да иногда диктую рефераты на темы, которые мне задает товарищ Куевда…

– Я в курсе этого, – ответил товарищ Сталин. – Вам, что? Стало скучно? Нечем заняться?

– Ну, не то чтобы скучно… Жена рядом, любые книги доставляют, пластинки, радиопередачи по приемнику, даже кинопроектор и экран привезли… Прогулки во дворе, постоянно практикуюсь в стрельбе из пистолетов. Разных. В принципе, не скучно. Особенно после Лубянки. Но… Как-то начинаю чувствовать свою уже не такую, как бы это сказать, полезность, что ли…

– И какой же у вас по этому поводу вопрос? Спрашивайте, товарищ Максимов, не стесняйтесь.

– Товарищ Куевда демонстрировал мне нашу новую военную технику на фотографиях и в фильмах… А в живую ее посмотреть нельзя? Во время испытаний на стрельбище, на полигоне… Там ведь, как я понимаю, тоже охрана весьма строгая присутствует. И сами полигоны охраняют, и секретную технику, и высокопоставленных проверяющих. Очень бы хотелось своими глазами вблизи глянуть, руками пощупать, как оно все получилось.

– Из автоматов товарищей Симонова и Судаева пострелять, – с усмешкой продолжил вождь на другом конце провода, – на танках прокатиться…

– Ну, – замялся Алексей Валентинович, – я бы не отказался и от этого, но, хотя бы просто посмотреть.

– Вы, товарищ Максимов, считаете, что ваша жизнь уже не нужна нашему государству, нашей партии большевиков и можно ей рискнуть?

– Я думаю, товарищ Сталин, что основные известные мне сведения я уже передал и государству и партии. Теперь, как я понимаю, главное, чтобы до начала войны с Гитлером, а лучше и еще какое-то время, я случайно не попал в чужие руки, где под пытками (мало ли, вдруг не выдержу) не наболтал лишнего.

– Товарищ Максимов, из ваших же рассуждений можно сделать вывод, что для блага советского народа вас безопаснее всего просто расстрелять. Вас, вашу жену, и связанных с вами сотрудников наркомата внутренних дел. Я правильно делаю выводы из ваших же слов? (Алексей Валентинович молчал, внезапно покрывшись холодным потом, и коря себя за длинный язык; больше всего он жалел Клаву и еще не родившегося ребенка). Молчите? Не переживайте, товарищ Максимов. Я тоже имею право на шутку. А насчет вашего вопроса о полигонах – мы посоветуемся с товарищами – вам сообщат. Когда ребенок родится – крестить будете? – резко поменял тему. – Сейчас ведь это не возбраняется.

– Н-не думали еще об этом, товарищ Сталин, – нервно сглотнул Алексей Валентинович. – Наверное, нет. Я атеист, да и Клава – комсомолка. Вряд ли.

– Ну, смотрите, – хмыкнул вождь, – а то ведь и меня можете в крестные отцы позвать – вспомню молодость в семинарии и соглашусь. До свидания, товарищ Максимов. И помните: у вас не самые плохие условия жизни в нашей стране.

– Я это чистосердечно ценю, товарищ Сталин. До свидания.

Положив на аппарат трубку, насквозь пропотевший Алексей Валентинович еще какое-то время просидел недвижимо на стуле, успокаиваясь. Из состоявшегося разговора он передал Клаве только поздравление от Иосифа Виссарионовича с будущим пополнением и свое награждение.

Через два дня Куевда в присутствии одной лишь Клавы торжественно вручил Алексею Валентиновичу орден Красного Знамени в картонной коробочке обклеенной красным коленкором с удостоверением, выписанным на его имя. Но на гимнастерку прикреплять запретил – афишировать не нужно даже перед сотрудниками. А еще через несколько дней, когда переживания по поводу рискованного вопроса к товарищу Сталину постепенно выветрились из его головы – пришел ответ; скорее, приехал. Во внутренний, расчищенный от снега двор после положенных процедур проверки зарулила черная эмка, из нее вышел крепкий сержант госбезопасности в светлом перехваченном коричневым командирским ремнем полушубке и, зайдя в дом, вручил капитану Куевде засургученный пакет. Вручил – козырнул – дал расписаться в своем журнале и вышел во двор; но не уехал – остался курить возле машины. Как понял Алексей Валентинович, Михаил был заранее, по телефону, осведомлен о примерном содержании пакета. Вскрыв его прямо в гостиной и прочтя, капитан не удивился, повернулся к Максимову и сказал:

– Ну, что, Алексей, сам напросился. Одевайся потеплее – на прогулку поедем.

– Надолго? – с тревогой вскинулся Алексей и еще спросил с грустной ухмылкой. – На выход с вещами?

– С вещами, – кивнул, сохраняя серьезность на лице Куевда, – с тулупом, валенками и прочим… – потом улыбнулся во всю ширь. – Чудак-человек. В танковую дивизию едем – пощупаешь свои танки. И не только их. Наверху посчитали, что заслужил.

Сбрасывая накопившееся напряжение в ожидание ответа, Алексей Валентинович схватил мелкого по сравнению с его крупной фигурой Михаила в охапку, оторвал от пола и закружил по комнате.

– Поставь на место своего начальника, медведь, – стал вырываться улыбающийся капитан, – уронишь. Кстати, – сказал он, оправляя под ремень выбившуюся гимнастерку. – Не очень радуйся. И не рассчитывай, на особое к своей личности внимание. В целях секретности, ты будешь представлять из себя обычного охранника из нашего ведомства.

– Согласен, – улыбался Алексей Валентинович. – А кого я буду охранять? Тебя?

– Нет. Нашего представителя, полковника Миклухина. Да это и не важно. От меня ни на шаг. Вокруг будут еще наши товарищи. Ты имеешь право смотреть, даже трогать и залазить в середку, на предмет опасности оттуда для объекта твоей охраны, ну, или обычного любопытства. Но на вопросы, сам понимаешь, тебе никто ничего отвечать не обязан, даже вызовешь ненужные подозрения, если будешь задавать. К твоей личности интерес вызывать не нужно. Категорически. Сам понимаешь.

– Да ладно, Михаил, и за то спасибо. Особенно товарищу Сталину.

В танковую дивизию, дислоцировавшуюся в Подмосковье, ехали тремя машинами. Алексей Валентинович с наслаждением разглядывал с заднего сиденья заснеженную столицу, спешащих по своим делам тепло одетых москвичей, заполненные транспортом дороги. К его невольному огорчению, относительно скоро они уже выехали за город – и по обе стороны потянулись менее интересные однообразные пейзажи. Радовало предвкушение встречи с новыми танками, к которым и он приложил свою руку и голову. Фотографии и фильмы, конечно, давали представление о них, многое поведали и документы, но увидеть вблизи, потрогать своими руками – это же совсем другое дело.

И Алексей Валентинович их увидел. Первыми они осмотрели стоящие в ряд под легкими открытыми с боков навесами из досок и брезента Т-34. Основной советский средний танк грядущей войны уже пошел в серию, поступил на вооружение Красной Армии и теперь в спешном порядке осваивался экипажами. На своего предка, хорошо известного всему миру он теперь походил мало. Разве что, ходовой частью, если смотреть сбоку и только снаружи. Его главный конструктор Михаил Кошкин не участвовал, как в прошлой реальности, в зимнем танкопробеге (да и не было никакого пробега) из Харькова в Москву и, как следствие, не заболел воспалением легких. Поначалу творец знаменитой тридцатьчетверки в штыки воспринимал (что, чисто по человечески, вполне можно понять) настоятельно рекомендуемые ему почему-то со стороны НКВД изменения в уже основательно проработанной его коллективом конструкции. Вплоть до гневных криков, что его могут снимать с должности и отправить куда подальше: хоть в лагерь, хоть к чертовой бабушке. Но, успокоившись, и трезво осмыслив, Михаил Ильич, надо отдать ему должное, признал, что эти изменения, очень похоже, и впрямь, ведут к улучшению его любимого выстраданного детища.

Итоговый вариант, принятый постановлением Комитета Обороны при СНК СССР, внешне получился похожим на своего «внука», Т-54. Ему в корне изменили подвеску опорных катков, поставив вместо занимающих много места внутри танкового корпуса пружинных стаканов системы «Кристи» торсионные валы, к тому же и более надежные. Конструкторам раньше времени удалось установить дизель не вдоль, а поперек продольной оси танка и значительно уменьшить размеры агрегатов силовой передачи. Благодаря этому уменьшилась высота и длина танка.

Сварную башню сложной конфигурации первой модели тридцатьчетверки заменили литой сильно приплюснутой и довольно обтекаемой почти полукруглой формы. Саму башню, опять же благодаря уменьшению моторного отделения, сместили назад, почти в центр корпуса, что позволило в два раза увеличить лобовую броню, до 90-мм, не перегружая передние катки машины. Лобовая плита стала полностью сплошной: люк мехвода перенесли на крышу корпуса, а для обзора в бою поставили ему два перископических прибора.

С какой рекомендацией Максимова долго не соглашались, причем, главным образом военные, так это с отказом от курсового пулемета, расположенного в лобовом листе. Насколько был знаком с этим вопросом Алексей Валентинович, «яблоко» курсового ДТ являлось слабым местом лобовой брони и, при попадании в него снаряда, относительно легко вбивалось вовнутрь или отлетало вбок. Кроме того, махонькое по диаметру отверстие пулеметного прицела чрезмерно суживало кругозор стрелку-радисту, и польза от его огня была довольно небольшой. Но, такие курсовые пулеметы стояли на обоих германских средних танках, хорошо они себя показали и в боевой обстановке на собственных броневиках БА-10. С другой стороны, тонкая лобовая броня БА-10 и новая толстая наклонная плита Т-34 – две большие разницы.

Для наглядного примера, пулеметную установку прикрепили к деревянной плите соответствующей толщины, доставили на полигон и вежливо попросили ее высокопоставленных приверженцев самостоятельно попробовать поразить подвижные и неподвижные цели. В итоге курсовой пулемет разрешили не ставить, а стрелка-радиста убрать, разместив на освободившееся место дополнительные снаряды. Тем более что уже пошедшие в серию более простые и надежные транзисторные рации позволили заниматься связью или командиру, освобожденному от наводки орудия, или заряжающему.

В относительно просторной башне, установленной на широком погоне, работали теперь трое: командир, наводчик и заряжающий. Для поворота башни имелись два привода: электрический и ручной. Была даже система, позволяющая командиру одним нажатием кнопки повернуть башню электроприводом до совмещения оси канала пушки с линией визирования его панорамного перископа-прицела – наводчику оставалось только окончательно подправить вручную и навести орудие по вертикали. Справа от пушки скромно выглядывал наружу спаренный с ней ДТ, а над люком заряжающего, на турели, располагался здоровенный 12,7-мм зенитный ДШК.

Литая сильно покатая и приплюснутая башня имела спереди 120, а на еще более наклонных бортах – 90 мм. Бока и корму танка защищали 75-мм плиты; днище и крышу – 20-мм. Попробуй, пробей. Основные германские противотанковые (и некоторые танковые) 37-мм пушки могли просто отдыхать, а их расчеты заранее разбегаться; в их силах было разве что повредить ходовую. Более мощные 50-мм пушки, имели возможность противодействовать новой тридцатьчетверке, но только с очень близкой, чуть ли не в упор, дистанции и то не в лоб. Ненамного результативнее оказывались и 75-мм длинноствольные орудия. Советский танк имел возможность уничтожить своих основных противников с дальнего расстояния, практически оставаясь неуязвимым. И ему было чем. Во всяком случае, на первое время.

К сожалению Максимова, как он не предлагал сразу вооружить Т-34 пушкой калибром в 85 мм, – в каких-то высоких кабинетах это посчитали слишком преждевременным и не экономичным. По сведениям советской разведки нынешняя броня германских «троек» и «четверок» вполне поддавалось и более мелкому калибру; утолщить ее немцы могли лишь еще на чуть-чуть – дальше уже не выдерживала ходовая. А до серийного выпуска «Пантер» и «Тигров» им было еще далеко, хотя разработки в этом направлении (особенно последних, тяжелых) уже велись. В прошлой исторической реальности немцев на выпуск грозных «кошек» хорошо подстегнули толстокожие, с 75-мм лбом, советские КВ, да и Т-34 с его наклонной 45-мм броней тоже. Тяжелых боев с французскими «бисами» и английскими «Матильдами» вермахту, как видно, было еще мало. Но, оставив прежний калибр в 76,2 мм, советские конструкторы сделали орудие более длинноствольным и на всякий случай предусмотрели его возможную замену на предлагаемые 85 мм; тем более, что сама такая пушка уже выпускалась. И не только выпускалась, но и устанавливалась в башнях новых КВ. В чем Алексея Валентиновича в отношении танковой пушки послушали, так это в полезности эжектора для отвода пороховых газов. Знакомое утолщение трубы почти на конце ствола радовало знающий о его пользе глаз.

Максимов, с одобрительного кивка Куевды, залез на один из танков, открыл башенные люки и заглянул в середину. Залезть внутрь при его массивной комплекции и толстой зимней одежде было трудновато – он решил подождать более теплого времени года.

Все новые тридцатьчетверки, как знал Алексей Валентинович, комплектовались радиостанциями. Причем и, по старинке, обычными ламповыми, и уже пошедшими в серию транзисторными. Талантливому инженеру Лосеву и переданной в его распоряжение лаборатории удалось после не очень вразумительных дилетантских подсказок Максимова первыми в этом времени изобрести, а следом и наладить относительно недорогое производство довольно надежных кремниевых транзисторов. И с недавних пор промышленность Советского Союза, все увеличивая выпуск, могла себе позволить делать радийными не только командирские, но и все линейные выпускаемые танки, самоходные орудия, бронеавтомобили и самолеты. В перспективе стоял вопрос о насыщении ими и артиллерийских батарей, и стрелковых подразделений до взвода включительно.

Следующим этапом «экскурсии» был продукт ленинградского Кировского завода, разработанный конструкторским бюро Жозефа Котина тяжелый танк КВ, «Клим Ворошилов». Он тоже сильно отличался от своего аналога в прошлой реальности, напоминая Алексею Валентиновичу внешне своего так и не успевшего повоевать с фашистами потомка, ИС-3. Этому танку тоже было решено оставить имя не совсем удачного предшественника, возможно, в том числе, и для введения противника хоть и в слабенькое, но заблуждение. Так как хоть и не пошли в серию, но уже были созданы и малым числом выпущены классические КВ-1 и КВ-2, новой машине присвоили номер 3.

Тяжелый танк имел схожее с ИС-3 бронирование: сваренная из 120-мм наклонных броневых плит сплошная лобовая часть конусообразного вида, напоминающая «щучий нос», 90-мм наклонные борта корпуса. Еще мощнее была литая сильно приплюснутая башня, расплывавшаяся широким полушарием даже немного за боковые пределы крыши корпуса. Толще всего был лоб башни и маска ее пушки – 250 мм; ее боковые и кормовая части достигали 110 мм; благодаря рациональным углам наклона, в любом ракурсе горизонтальная толщина башенной брони составляла не менее 160 мм. Это был практически непрошибаемый современными германскими пушками (кроме 88-мм зенитных и то с трудом, с близи и не в лоб) танк прорыва. С таким и на Берлин идти не страшно.

Так получилось, что 85-мм башенное орудие, которым Алексей Валентинович настоятельно советовал сразу вооружить тридцатьчетверку, досталось пока именно этой тяжелой машине. Но, при проектировании, учли возможность заменить его на 122-мм пушку, из которой в прошлой реальности громили врага ИС-2, и которая впоследствии перешла по наследству и к ИС-3. В чем еще сразу послушались в Ленинграде, так это в ненужности стрелка-радиста вместе с его курсовым пулеметом в лобовом листе. В КБ согласились, что на прорыв хорошо укрепленной вражеской обороны в одиночку такие мощные с дальнего расстояния танки никто посылать не будет – не рационально. Все равно рядом будет и пехота с автоматами и ручными пулеметами. Вот пусть она и стреляет очередями. А у КВ-3 свои задачи: уничтожение дотов-дзотов, прочих защищенных камнем и бетоном огневых точек и себе подобных бронированных вражеских чудовищ.

На верху башни, у люка заряжающего, как и у тридцатьчетверки, на турели грозился «мессерам», «Штукам» и просто вражьей пехоте крупнокалиберный ДШК, а справа от пушки тоже высовывался наружу спаренный ДТ.

В этой еще не до конца сформированной танковой дивизии кроме двух полков средних и одного тяжелых танков был и полк совершенно новой для Красной Армии техники, полк САУ, самоходных артиллерийских установок. На вооружении полка стояли самоходки двух типов: две роты на базе Т-34 и одна на базе КВ, средние и тяжелые. Вообще, как пояснил Куевда, эта дивизия была в какой-то степени экспериментально-учебной. Для боевых действий ее состав должны были изменить. Пока шло осваивание экипажами и командирами подразделений и частей непривычной техники.

Насколько был в курсе Алексей Валентинович, к его совету по поводу разработки самоходок окончательно прислушались после удачного боевого использования их немцами. И сейчас он внимательно рассматривал хорошо ему знакомые по прошлой жизни силуэты СУ-85 с соответствующей диаметром длинноствольной пушкой в 90-мм лобовом листе сильно наклоненной рубки и еще более мощную и грозную КВУ-152 с толщиной лба в 120 мм. На эту самоходку сразу согласились поставить самую мощную и подходящую для этого корпусную пушку-гаубицу МЛ-20, не стали уменьшать калибр. Наверху здраво рассудили, что штурмуя Германию, сплошь и рядом придется иметь дело с толстостенными железобетонными укреплениями, для которых ее 43,56-кг осколочно-фугасная граната самое то. Пушечные стволы обеих типов САУ тоже украшали утолщения эжекторов, а крыши рубок – пулеметы ДШК.

К небольшому сожалению Алексея Валентиновича, сегодня не было никакой возможности продемонстрировать «охраняемому» в том числе и им полковнику ГБ Миклухину стрельбы из сконструированной с его скромным участием техники. Боевые стрельбы были запланированы только на следующей неделе. Пришлось ему довольствоваться кроме внешнего осмотра еще только наблюдением за водительской практикой мехводов. Но после больше чем года, проведенного на довольно ограниченном пространстве объекта № 48, ему и этого было вдоволь. Потом был сытный обед в штабной столовой и возвращение домой.

Алексей Валентинович хотел было лично позвонить товарищу Сталину по прямому проводу и поблагодарить, но Михаил ему отсоветовал. Этот телефон только для важных переговоров – благодарность вождю к таковым не относится. Не нужно по пустякам отвлекать чрезмерно занятого главу государства. О реакции Максимова товарищу Сталина итак доложат по инстанции.

Уже после Нового года начались выезды на аэродромы. В ангарах и просто на открытых, расчищенных от снега площадках, гордо расправляли крылья недавно пущенные в серию истребители, штурмовики и бомбардировщики. С чем с чем, но с самолетами Алексей Валентинович своими воспоминаниями сильно помочь не смог – в авиации он обладал лишь отрывочными сведениями, какими-то отдельными прочитанными или услышанными в документальных фильмах положительными или отрицательными отзывами по отдельным летательным аппаратам.

Навроде того, что в штурмовике Ил-2 крайне необходим задний стрелок с крупнокалиберным пулеметом Березина на турели или на шкворне, иначе ничто не помешает любому быстрокрылому «мессеру» пристроиться чуть ли не вплотную сзади-сверху или сзади-сбоку к тихоходному «летающему танку» и спокойно расстрелять его летчика. Что высотный истребитель МиГ-3 быстро сняли с производства и в связи с его малой эффективностью на малых и средних высотах, и по какой-то закавыке с производством для него двигателей (то ли его моторы шли Ил-2, то ли их выпуск мешал выпуску моторов для штурмовиков). Что тяжелый ЛаГГ цельнодеревянной конструкции с мотором жидкостного охлаждения примерно через год войны заменили на Ла-5 со звездообразным мотором охлаждения уже воздушного, в названии которого присутствуют какие-то буквы и число 82, уменьшив при этом высоту цилиндров, чтобы снизить лобовое сопротивление. Что и на «яках», и на «лавочкиных» уже в середине войны убрали гаргроты позади кабин, сделав выпуклые фонари каплевидной формы, что существенно улучшило летчикам круговой обзор. Что не нужно посылать в дневные полеты старенькие тихоходные, но зато три тонны в бомбоотсеках несущие ТБ-3 – только ночью. Что те же три тонны бомб брал то ли уже построенный, то ли только еще проектируемый бомбардировщик Ту-2, считающийся многими специалистами лучшим советским фронтовым бомбардировщиком, превосходящим по многим параметрам, в том числе и по легкости пилотирования и обучения, более массовый пикирующий Пе-2. Что эту самую «пешку» использовали в основном для фронтовых бомбежек с горизонтального полета, потому что в пикировании можно было сбросить бомбы только с внешней подвески, но никак не из ее внутренних отсеков. Похвалил, без конкретики, Ил-4, который пока еще, точно он не помнил, назывался как-то по другому, возможно ДБ с какой-то цифрой.

Еще с сентября 1941 г. в Красной Армии ввели погоны и слегка изменили звания. Вместо отделенных командиров и младших взводных появились младшие, старшие и просто сержанты; добавились ефрейторы и подполковники; а комбриги-комдивы-комкоры-командармы стали гордо и по-царски именоваться генералами.

При посещении штурмового полка одновременно с группой полковника Миклухина, где в роли охранника прятался Алексей Валентинович, прибыло пополнение из летного училища, десяток веселых молоденьких младших лейтенантов, явно гордящихся новенькими жесткими погонами, пусть и с пока еще единственной звездочкой на одном голубом просвете. Невысокий щуплый паренек показался ему знакомым. Приглядевшись, Максимов узнал в нем Катиного соседа снизу, Сережку Лебедева, сына посаженного (уже, наверное, освобожденного) профессора, которому он когда-то слегка помог в общении с хамами-соседями.

Вообще-то, как говорил ему Куевда, при организации всех этих «экскурсий» соответствующие работники тщательно отслеживали, чтобы среди лиц, с которыми может пересечься Максимов, не было бы никого, кто мог знать в лицо Нефедова. Но, если подумать, ничего удивительного, что с Лебедевым произошла такая накладка, не было: в штате авиаполка Лебедев еще не числился, а то, что новое пополнение из летного училища появится одновременно с их приездом, не мог предположить никто.

Но ничего страшного от этой встречи не произошло. Это имеющий хорошую память, да еще и с любопытством рассматривавший все вокруг Максимов узнал несколько раз им виденного полтора года назад парнишку-соседа, а сам Лебедев и не думал вглядываться в лица одинаково одетых энкавэдэшников, сопровождающих собственного полковника. Пронесло. Куевде об этом случае Алексей Валентинович решил не рассказывать. Зачем вызывать на неизвестного ему работника внутренних органов не совсем праведный гнев начальства?

Показали Максимову и пушки. Но не все – только те, которые пошли в серию по его подсказке: 76,2-мм дивизионную ЗИС-3 и 57-мм противотанковую ЗИС-2. Видел он и батальонные 82-мм и полковые 120-мм минометы. В этих минометах тоже было его скромное участие. Алексей Валентинович посоветовал небольшое приспособление, предохраняющее двойное заряжание при ведении беглого огня. Дело в том, что в прошлой реальности в Красной Армии, особенно с начала 1943 г., когда зауральские и среднеазиатские заводы наконец-то начали выходить на полную мощность и насытили изголодавшуюся на голодном пайке передовую боеприпасами почти досыта – противника стали буквально заваливать летящей по крутой траектории свистящей в полете оперенной смертью.

Некоторые виртуозы из числа минометных расчетов так быстро наловчились закидывать мину за миной в ствол, что иногда первая мина еще не успевала хлопнуться, разрываясь, о землю, а из ствола вверх уже вылетала чуть ли не двадцатая. При таком боевом энтузиазме случалось, что в горячке боя на не вылетевшую из ствола мину (осечка капсюля, задержка с воспламенением основного заряда или еще что) боец опускал следующую… От такого сдвоенного взрыва обычно гибли и свой расчет, и соседние. А вот у педантичных немцев сдвоенного минометного заряжания не случалось. Их расчеты работали строго по уставу, излишне не спешили и наводчик контролировал покидание ствола каждой миной.

Но для широкой русской души: стрелять, так без всяких временных ограничений, по-стахановски, чем быстрее – тем лучше, требовался какой-нибудь предохранитель. И в прошлый раз его придумали. Простенькое такое приспособление, одевавшееся с помощью хомута на ствол и представлявшее из себя небольшую согнутую под тупым углом перекидную лопатку на оси, при наличии мины в стволе верхняя отклонившаяся вовнутрь лопасть не позволяла вбросить сверху еще одну. Когда же мина своим ходом выстреливалась, она, пролетая снизу вверх, поворачивала эту лопатку обратно. Приспособление недорогое, но жизней оно в прошлый раз спасло множество; не будет лишним и в этот.

Полюбовался Алексей Валентинович и стоящими в строго охраняемых помещениях сверхсекретными установками залпового огня. «Катюшами» их еще никто не называл, да и знали пока о них кроме высокого начальства, конструкторов и заводчан лишь особо отобранные экипажи. Походила нынешняя реактивная установка на знаменитую БМ-13 только лишь своим шасси трехтонного ЗИС-6. Но никаких перфорированных рельсовых направляющих на ней уже не было – их заменили более короткие трубы, подобные немецким шестиствольным «туманометам» и советским «Градам», собранные в пакет из 20 штук. Реактивный снаряд с осколочно-фугасной боевой частью и твердотопливным двигателем был, можно сказать, почти тот же. Отличался он только оперением, которое было не жестко приваренным, а складным, заставлявшим его вращаться во время полета для придания большей точности. Первичное закручивание такого снаряда происходило еще в направляющей трубе. Мощное получилось оружие, обладающее большей кучностью, чем его «мама Катя», но, так как для закручивания ракет в полете не применялись, как у немцев, под углом расположенные сопла, крадущие часть мощности, – не менее дальнобойное. Гвардии в Красной Армии еще не было, так что назвать их «гвардейскими минометами» было не с руки – кто-то предложил обозначение «залповая система». Так в документацию и внесли: ЗС-1.

Зная в чем-то мальчишескую любовь Максимова к «пострелять», Куевда или кто из более высшего начальства, явно в награду за службу, организовали ему и «экскурсию» на крытое стрельбище. Зайдя на строго охраняемую территорию в сопровождении лишь особо доверенных лиц, Алексей Валентинович с разрешения Михаила перестал играть роль обычного энкавэдэшного охранника и с удовольствием опробовал в деле довольно удачно с его помощью получившееся оружие.

В патронах его не ограничивали – стреляй, пока не надоест, или стволы не перегреются. И он стрелял. И пистолетными патронами ТТ из обоих творений Судаева: почти стандартного ППС и компактного ППСК, подобного своей схемой чехословацкому оружию Холека; и новыми промежуточными патронами из вполне удачно получившегося автомата Симонова, АС. Надежность, устойчивость к загрязнениям и плохим условиям, технологичность, стоимость и простоту изготовления Алексей Валентинович, конечно, самостоятельно оценить не мог – пользовался только мнением специалистов. Но «потребительские» качества, особенно у АС, по его не очень профессиональному мнению были вполне на высоте.

При стрельбе одиночными из положения лежа ему не составило большого труда со 100 метров положить десяток пуль в довольно компактный круг. При коротких очередях ствол уже на 3-4 патроне слегка уводило вверх-вправо, но не сильно – сглаживал дульный компенсатор. Насколько он помнил свою давнюю стрельбу из калашникова, увод у того был такой же, а, возможно, и больший.

Еще через неделю Алексей Валентинович после кратких наставлений самолично протестировал и самозарядное противотанковое ружье Симонова. Но уже не в закрытом помещении, а на открытом зимнем стрельбище, лежа на разостланном брезенте. Бахало ружье оглушающе и, несмотря на мягкую подушку на прикладе, ощутимо отдавало в плечо. Благодаря смерзшейся очищенной от снега земле возле дульного тормоза не поднималось облачко пыли, которое, как помнил Алексей Валентинович, обычно демаскировало позицию пэтээрщиков. Стрелял он и со 100 метров и с 500. Кучность, как объяснили, вполне укладывалась в нормативы. Дали ему на собственном опыте убедиться в бронепробиваемости: на 500 метров его пули насквозь прошили 25-мм стальную плиту; на 100 – 40-мм.

Как ему сказали, сам он эти данные по своей истории не помнил, ружье сможет на расстоянии до 300 метров с уверенностью пробить прямо расположенную 30-мм лобовую броню германских «двоек» и захваченных ими «чехов», справиться с бортами «троек» и «четверок»; с 500 метров – прошьет и еще не выбитые до конца союзниками «единички» и «двойки» первых серий; а с 800 оно успешно поразит бронеавтомобили и амбразуры дотов-дзотов и прочих укреплений. Без работы в грядущей войне бронебойщики в первое время не останутся точно, а там, глядишь, и разобьем супостата до того, как из цехов его заводов выползут на поля сражений чересчур толстокожие «кошки».

Попробовал Максимов в действии и модернизированный по его советам ручной пулемет Дегтярева, ДПМ. Оружие получилось примерно, как он и описывал: боевую пружину перенесли из-под ствола в ствольную коробку, спрятав ее конец в выступающей над шейкой приклада трубке; добавили пистолетную рукоятку за спусковой скобой; утяжелили и сделали сменным в полевых условиях ствол; сконструировали прикрепляемый сверху на ствольную коробку переходник, позволяющий кроме классического дискового магазина питаться патронами из металлической ленты.

Еще один ручной пулемет, уже под промежуточный патрон, сконструированный тоже в КБ Дегтярева по типу его же «будущего» РПД, с заимствованием некоторых полезных разработок от германского МГ-34, был уже принят госкомиссией, и сейчас сходила с конвейера его первая пробная серия.

На смену тяжелому для маневренной войны станкОвому старичку максиму, благодаря активному участию того же Дегтярева уже успешно прошел все испытания его преемник; хотя сам знаменитый конструктор и не был его непосредственным автором. По совету Максимова на пулеметном заводе в Коврове, где Дегтярев заведовал особым конструкторским бюро, нашли ничем неприметного слесаря-отладчика по фамилии Горюнов. И, как оказалось, этот слесарь-самоучка с несколькими классами церковно-приходского училища, оконченного им еще до революции, вместе с племянником и еще двумя товарищами уже разработал конструкцию собственного станкОвого пулемета и даже воспроизвел в металле его основные части.

Теперь, после вмешательства на высоком уровне, Горюнову с помощниками официально выдали задание на конструирование почти готового пулемета, полностью освободили от других работ и выделили необходимые средства. И не напрасно: пулемет, судя по отзывам комиссии, получился вполне надежный и превосходящий и знаменитый, но дорогой и тяжелый максим, и недостаточно надежный ДС-39 (Дегтярев станкОвый) самого мэтра, уже пошедший в серийное производство, но вызывающий большие нарекания в войсках из-за низкой живучести основных деталей.

Нужно отдать должное именитому конструктору, любимцу товарища Сталина: он и в нынешней реальности, как и в прошлой, честно признал победу образца никому неизвестного Горюнова над собственным детищем и даже не стал, как это часто бывает, примазываться в соавторы. Дегтярев только оказывал необходимую помощь в исправлении мелких проявляющихся дефектов и в разработке технологической карты производства.

Уже весной, в начале марта 1942 года, Алексею Валентиновичу показали в действии, самому попробовать не дали, наконец-то путем долгих проб и ошибок получившийся РПГ, ручной противотанковый гранатомет. По поводу его конструкции Максимов смог подсказать по памяти только сам принцип кумулятивного эффекта и внешний вид многоразового гранатомета РПГ-7 и его надкалиберной ракеты, запомнил он его хорошо. А уж зачем у трубы гранатомета расширение в средней части и воронка сзади – до этого конструкторы доходили своим умом сами. И, очень на то похоже – дошли.

Чего Алексей Валентинович напрочь не помнил, так это его точных тактико-технических характеристик, разве, что расстояние прямого выстрела – около 300 метров. Получившийся экземпляр стрелял пока еще в два раза ближе – до 150. Но кучность была вполне сносная, а «взять» он на таком расстоянии мог, «на вырост», даже еще не созданного «Королевского тигра» со 150-мм лобовой броней.

В июле Клава успешно родила девочку, назвали Катей. Девочка оказалась спокойная, кричала мало и только по делу: мокрая-голодная. Работы по написанию «мемуаров» у Алексея Валентиновича почти полностью выдохлись: и он ничего интересного не мог вспомнить, и все интересующие высшее руководство темы, похоже, закончились. Так что, вопрос о том, чтобы Клава с дочкой пожили где-нибудь в другом хорошо охраняемом месте, чтобы ему не мешать, и не рассматривался наверху.

Зато теперь двум счастливым родителям было чем заняться. Стирку -глажку пеленок и марлевых подгузников взяла на себя Татьяна. Обычно ей не приходилось заниматься такой работой для временно проживающих на объекте важных постояльцев, но она не возражала. С одной стороны: служба есть служба, а с другой, как показалось Алексею Валентиновичу, в душе красавицы Татьяны взыграли еще не реализованные материнские чувства. Михаил ему как-то поведал, что детей у нее пока нет. Да, и мужа тоже. Татьяна, с согласия Клавы, стала еще и кем-то вроде няньки, помогала купать, перепеленывать и гулять с малышкой в саду, давая плохо высыпающейся ночью молодой маме передохнуть.

Неожиданное рацпредложение, больше пошедшее на пользу Татьяне, внес счастливый папа. До памперсов в нынешнем времени было еще далеко, но Алексей Валентинович вспомнил, как им при рождении сына преподнесли царский подарок, сэкономивший ему значительное количество сухих пеленок, а потом и ползунков. Это были импортные непромокаемые трусики, одеваемые поверх марлевого подгузника и не пропускающие младенческую влагу наружу. Правда, эти трусики быстро износились, но Алексей Валентинович самолично пошил тогда их подобие из своего старого болоньевого плаща. Правда, болоньи сейчас тоже еще не имелось, но зато существовала клеенка. Обе женщины его идею приняли (для Татьяны он сослался на зарубежный опыт) и пошили сами. Стирки действительно стало меньше. А Алексей Валентинович с помощью Клавы выдал «на горА» полезное новшество для советских мам и яслей.

Кормящая мать ушла в декретный отпуск и на работу машинисткой ходить перестала, а Максимову, чтобы не скучал, Куевда предложил ознакомиться со спецификой иностранного отдела. Ходить на курсы для сотрудников ему, конечно, никто не разрешит, но учитывая феноменальную память Алексея Валентиновича, он вполне сможет войти в курс дела с помощью специальной литературы и чужих конспектов. Да и сам Михаил с удовольствием поделится с Алексеем своим опытом и знаниями.

Среди полученной для обучения секретной литературы Максимов с огромным наслаждением и гордостью за работников невидимого фронта прочитал их отчеты о работах, успешно проведенных в европейских странах и в итоге сорвавших или очень сильно отодвинувших по времени гитлеровские планы в Западной Европе.

Начиная с 1939 года в Советском Союзе каждый год проводились растянутые по времени Большие учебные сборы. Первые такие сборы плавно перетекли в Миролюбивый поход в Польшу, а остальные протекали уже без военных действий, за исключением отдельных ограниченных контингентов «советников-инструкторов-добровольцев» помогающих (и в свою очередь практикующихся в боевых условиях) в Китае и Румынии. Вот и в наступившем 42-ом году, еще в мае, в Красную Армию стали призывать в войска на учебу приписной состав запаса, а так же технику из народного хозяйства. С одной небольшой поправкой: обычно такие сборы проходили с постоянной ротацией. Призовут сколько-то десятков или сотен тысяч на месяц-другой-третий – подучат военному делу – распустят по домам – призовут следующих. И все по очереди обучились, и народное хозяйство не очень сильно пострадало.

В нынешнем же году этот режим как-то незаметно и для собственного населения, и для иностранных спецслужб, внимательно каждый раз за этими Большими учебными сборами следящими, нарушился. Да, кого-то через месяц-другой домой отпускали, даже публиковали от их имени восторженные статьи в газетах, как они хорошо обучились Родину защищать и вернулись обратно на родной завод или в колхоз. Но! По сравнению с прошлыми годами, очень мало призывников возвращалось этим летом к мирному труду. Списочный состав бригад и дивизий в западных округах постепенно доводился до штатов военного времени. Такие же «заминки» происходили и с автомобильным транспортом, и с конским составом, каждый год на время поступавшими из народного хозяйства в Красную Армию для участия в этих сборах.

Уже в июле вежливую озабоченность выразила Германия: для чего, собственно, СССР наращивает численность своих войск в западных приграничных областях? Ответ был зеркальный для прошлой исторической реальности, когда увеличение дивизий вермахта встревожило Советский Союз (в том ответе говорилось, что Германия «тайно» накапливает силы на востоке для неожиданного удара по Англии на западе).

Советский посол в Германии Владимир Деканозов попросился на личную аудиенцию к Министру иностранных дел Риббентропу и под большим секретом поведал, что Советский Союз этой осенью собирается освободить Манчжурию и, если получится, весь Китай от жестокого японского присутствия, пока сама Япония увязла в завоевании Юго-Восточной Азии. А чтобы самураи раньше времени ни о чем не догадались, войска для этой благородной цели Советский Союз сосредотачивает так далеко на западе. Вы, господа германские друзья, только не волнуйтесь, вот еще чуточку поднакопимся и ка-а-ак рванем по Транссибирской магистрали – аж рельсы прогнутся и шпалы затрещат.

Завершала это откровение убедительная просьба, невзирая на участие Японии в Тройственном пакте вместе с Германией, ничего ей об этом не сообщать. И Италии, естественно, тоже. На все попытки Риббентропа указать советскому послу на множественные не совсем логичные нестыковки такого объяснения, законный и полноправный представитель Советского правительства в фашистском государстве, мужественно стоял на своем. И что Риббентропу оставалось делать? Передать упрямого и явно лживого большевистского посла в гестапо? Пусть там из него клещами правду вырвут вместе с ногтями? Ладно, придется сделать вид, что Великая Германия верит в эту наивную сказку. Все равно ничего другого не остается: первой на очереди в конце августа стоит Югославия и за ней Греция. А там уже и с якобы разинувшими пасть на самураев русскими дивизиями разберемся. Придет и их черед…

Выслушав Риббентропа, Гитлер приказал своему генштабу начать наступление на Югославию раньше, не дожидаясь переброски в Болгарию всех намеченных воинских контингентов. Заодно он, естественно, распорядился предупредить о возможной советской агрессии союзную по Тройственному пакту Японию. Японцы предупреждение невозмутимо приняли и поблагодарили, но сами умолчали о полученных через достоверные, уже доказавшие свою пользу каналы связи гарантиях советской стороны о ненападении. Японцы пошли даже дальше. Они (с уведомления советской стороны) перебросили дополнительные войска в Манчжурию, поближе к границе, и подняли небольшую шумиху «русские идут!» в собственной прессе.

16. Возня вокруг «пороховой бочки».

Как они обычно любили, на рассвете в воскресенье, 9 августа 1942 года, без объявления войны (а зачем? чтобы противник приготовился? Ха!) Германия с послушной сворой сателлитов набросилась на Югославию. Сюжет нападения тоже был довольно тривиален (придумывать всякие заумные комбинации после неудачного «Разреза серпом» не посчитали нужным, тем более против такой слабой страны): хищные тучи обычных и пикирующих бомбардировщиков на разведанные военные объекты и мирные беззащитные города (больше всего на Белград), и наземная атака через все доступные границы. Задействованные наземные силы были примерно те же, что и в прошлой реальности, но «на старте» распределялись они в этот раз немного иначе. Из-за полного «выпадения» румыно-югославской границы и невозможности целиком переправить в Болгарию запланированную армию вместе с мощной танковой группой, соответственно усилились части атакующие из Австрии и (чего не было в прошлой реальности) вермахт зашел на территорию Венгрии.

Всего на «пороховую бочку Европы» одновременно навалились две общевойсковые германские армии; отдельные горнострелковые и танковые дивизии; моторизованная дивизия СС «Рейх» и достойно повоевавший в Польше, Бельгии и Франции именной моторизованный полк «Великая Германия».

Союзная Италия сильно ударила одной армией через собственную границу и слабенько, только обозначится, ткнула неполной дивизией со стороны Албании.

Бок о бок с частями вермахта через венгерскую границу доблестно пошел в наступление восстановленный после разгрома в Румынии по-прежнему единственный венгерский бронетанковый корпус, заново переоснащенный чехословацкими, легкими германскими и собственного изготовления слабенькими танками «Толди».

Сзади ударивших с болгарской стороны немцев, с небольшой временной задержкой, стараясь не вступать в перестрелки с недоразгромленной югославской армией, стыдливо двинулись оккупировать соседскую территорию доблестные болгарские войска.

Югославская армия, не в пример прошлой реальности заранее отмобилизованная и большей частью очищенная от предателей, хоть и отступала местами и несла тяжелые потери, но не разбегалась, а упорно защищала каждую удобную позицию. Регулярной армии по мере сил помогало и легковооруженное ополчение из числа коммунистических отрядов Тито и Русских дружин. Особенно успешно у них это получалось на коммуникациях и в горах.

Помогала югославам и лучшая, чем в прошлый раз, техническая оснащенность. Зря, что ли они заключили с СССР и Румынией торговые договора? Зря, что ли почти сразу после удачного антигерманского переворота через территорию Румынии начались поставки распродаваемых (только для друзей) по заниженной цене Советским Союзом легких танков БТ и Т-26 вместе с инструкторами и военными советниками в придачу? То же и с самолетами. Истребители И-153, И-16 и бомбардировщики СБ были ничем не хуже, а в чем-то и превосходили массово стоящие на вооружении югославских ВВС устаревшие европейские аппараты. Да, новые пилоты качественно обучиться за это время не могли, буквально «взлет-посадка», но уже летавшие на других машинах, переучивались вполне успешно. В большом количестве поделился Советский Союз и снимаемыми с вооружения Красной Армии сорокапятками, однобрусными полковыми пушками-трехдюймовками и даже частью дивизионных тоже 76,2-мм Ф-22, повсеместно заменяемых в собственных войсках ЗИС-3. Вместе с пушками, не жадничая, присылали и эшелоны со снарядами.

Агрессоры встретили сопротивление, на которое совсем не рассчитывали и, как Гитлер не бесновался, сроки операции сразу стали срываться буквально по всем направлениям.

К удивлению и агрессоров, и остального мира (кроме немногих сведущих людей в СССР, Югославии и Румынии) через три дня после начала нового витка войны в Европе, 12 августа, на помощь в одиночку сражающейся Югославии вдруг выступила ее южная соседка, не так, чтобы всегда добрососедская (кое-какие взаимные территориальные претензии имелись) Греция. А чего бы ей и не выступить, когда у нее с Югославией был подписан, но не обнародован договор не только о дружбе и ненападении, но и о взаимопомощи в случае вражеской агрессии?

Тайные переговоры с ее премьер-министром Иоаннисом Метаксасом начались почти сразу после успешного щелчка греческой армии по носу Муссолини в Албании, когда ответным ударом греки не только отбили ничем не спровоцированное нападение обмельчавших потомков Великого Рима, но и в свою очередь захватили южную часть оккупированной ими Албании.

Умный государственный муж согласился с мнением советских товарищей, что после разгрома Югославии следующей мишенью для союзников по «оси» непременно будет одинокая к тому времени Греция. Помощи от англичан ждать теперь не приходилось, хотя небольшие экспедиционные британские силы, включая авиацию, в Элладе все еще оставались. Так почему бы не подраться с врагами плечом к плечу с Югославией? Тем более, на ее территории. Как там русские сказали? «Вместе и отца легче бить?»

Греки перешли в широкомасштабное наступление на суше и на море. На суше они вполне успешно атаковали итальянцев все в той же Албании, значительно умеряя их пыл наступать в Югославии. Атаковали они и германские части, перешедшие болгаро-югославскую границу. Причем, немцев греки атаковали сразу по двум основным направлениям: и с югославской стороны границы (предупрежденные югославы не возражали), и с болгарской стороны. «Тю! а нас за что?» – всполошились обиженные «братушки».

Пропущенная через свои порядки югославами греческая ударная группа, усиленная легкими танками, атаковала с тыла прорвавшуюся в югославскую Македонию германскую неполную дивизию. Заодно огребли по полной шедшие следом занимать соседскую территорию болгарские легковооруженные оккупационные войска. Вторая наступающая греческая колонна без особого труда прорвалась в саму Болгарию и пошла на север вдоль правого берега реки Струмы, громя по дороге, как немецкие тылы, так и совершенно не ожидавшие такого развития событий болгарские вторые эшелоны.

Одновременно греческими береговыми батареями, поставленными минными полями, судами ВМФ и авиацией был полностью заблокирован проход вражеских кораблей (с потоплением двух транспортов и двух эсминцев) между островами в Эгейском море. Турция по-прежнему держала нейтралитет, и владеющая черноморскими портами Болгария оказалась отрезанной от морских поставок своих союзников.

И только уже после своего неожиданного для врагов вступления во всеевропейскую бойню, послы Германии и Болгарии в Афинах были вызваны в Министерство иностранных дел, где им предъявили для ознакомления договор с Югославией. Не мы, объяснили греки, виноваты в войне, – это вы первые на нашего уважаемого союзника напали, а мы, к превеликому нашему сожалению, просто обязаны вмешаться – так что извините и получите.

И получали немцы и болгары от греков изрядно. В этом им с удовольствием помогли и все еще дислоцированные на греческих аэродромах англичане, буквально подавив своей авиацией и слабенькие болгарские ВВС и не столь многочисленные на этом направлении силы люфтваффе.

Забуксовав в наступлении, Германия спешно перебросила в Австрию и Венгрию дополнительные силы, то же самое фюрер попросил сделать и друга дуче. Дуче пообещал, но по своей привычке тянул время – как-то не понравилось ему начало захвата Югославии. После сильных ударов греков в Албании, его генералам, командующим 9-й и 10-й армией, приходилось уже думать не о наступлении на Балканах, а как бы их самих в Адриатическое море не столкнули, кто жив останется.

Всполошившиеся подлым вторжением врага на собственную территорию (за что? мы ведь сами ни на кого нападать и не думали, подумаешь, пустили только друзей-немцев к себе в гости, а на кого они через нашу границу набросились – мы не при делах; и то, что сами следом за ними пошли – так это ж не воевать – просто порядок у соседей поддерживать) болгары объявили поголовную мобилизацию и спешно стягивали уже имеющиеся войска на перехват греков.

С болгарской границы части вермахта, усиленные эсэсовскими ударными полками и батальонами, атаковали по трем основным направлениям: в Македонии в сторону ее столицы Скопье и городка Струмицы и в Сербии в сторону города Ниша.

Германские части, наступавшие на самом южном направлении на Струмицу и неожиданно атакованные с тыла и слегка в правый фланг, наступать прекратили – не до того – и стали срочно передислоцировать имеющиеся силы против нового противника. Югославская армия на этом направлении, перестав ощущать постоянный германский напор, остановилась и в свою очередь ударила вдоль обоих флангов прорвавшихся к ним немцев навстречу греческим союзникам. Южная группировка немцев попала в окружение.

Вливающиеся неудержимым потоком через греко-югославскую границу греки, при поддержке югославских союзников на следующий день уже атаковали и следующую германскую группировку в Македонии. Правда, здесь они достигли меньшего успеха, немцы, ожидая этого, смогли немного защитить свой растянутый правый фланг. Но и сами немцы наступать на Скопье уже не могли.

Еще через день, 14 августа, на балканской «шахматной доске» появился новый игрок, и с полным, по его мнению, правом, бросился (но не очертя голову, а по заранее расписанному плану) во всеобщую свалку. Это была Румыния.

Кто сказал, что Германии и ее союзнице Венгрии можно устраивать шитые белыми нитками провокации и на этом основании объявлять соседним странам войну, а другим – нельзя? И кто сказал, что в этом повсеместно сошедшем с ума мире нужно вначале объявлять войну, а только потом уже наступать? Времена благородного рыцарства давно миновали (если они вообще когда-то действительно были); кто победит – тот и напишет «достоверную» историю. А всякие там правила объявления и ведения войны – такое же абстрактное понятие, как «мнение мировой общественности» – они вообще предназначены для слабаков – сильные страны на такое плюют с высокой горы.

Поэтому румынская армия ночью, не встречая особого сопротивления, форсировала в четырех местах Дунай, захватила удобные плацдармы и ударила на рассвете сразу по нескольким направлениям на юг. И только через несколько часов болгарскому послу в Бухаресте (не краснея) сообщили, что это сделано в ответ на подлую попытку Болгарии военной силой отобрать у Румынии ее законные земли в Северной Добрудже (где ненужно было для этой цели переплывать широкую реку). В качестве доказательства болгарскому послу предъявили не особенно старательно приготовленный документ, снабженный постановочными фотографиями.

Судя по этому документу, еще вчера вечером на румынскую территорию в районе Северной Добруджи прорвался болгарский отряд непонятной численности, захватил приграничное село Негру-Водэ, поднял над ним бело-зелено-красный флаг, расстрелял полицейского и сельского главу и объявил о переходе всего спорного района под мощную длань болгарского царя Бориса. На фотографиях можно было рассмотреть солдат в болгарской форме; трехполосный флаг над каменным домом на сельской площади; два лежащих там же вниз лицом трупа с темными пятнами, расплывшимися из-под тел, и что-то грозно зачитывающего румынским крестьянам с листа бумаги усатого болгарского офицера.

Болгарского дипломата «документ» совершенно не впечатлил: откуда ему известно, что два лежащих в темных лужах тела – убитые болгарами румыны? И вообще, а мертвы ли они? Он потребовал, чтобы его лично отвезли в это село и дали самому ознакомиться с ситуацией на месте. В ответ ему посоветовали не выдвигать никаких требований, если он хочет в неповрежденном виде быть обменянным на своих румынских коллег. И вообще, о каком посещении села ведет речь господин посол? Там сейчас, как раз, происходит армейская операция по освобождению румынской территории от наглых захватчиков. Стреляют. Послу туда ехать опасно и Министерство иностранных дел Румынского королевства на себя такую громадную ответственность категорически брать не собирается. А то, что румынские войска перешли болгарскую границу на многих участках, а не только в районе спорной территории – так это всего лишь вынужденный ответ короля Кароля II на ничем не спровоцированную агрессию южных соседей.

При вполне серьезном тоне второстепенного работника румынского МИДа, беседующего с болгарским послом, его глаза нагло и цинично смеялись, а узкие черные усики угрожающе топорщились. Сделав правильные выводы, посол смирился, ухмыльнулся губами в ответ, мол, я все понимаю и убыл уже под конвоем (исключительно в целях его же защиты от патриотично взбудораженного местного населения) в свою резиденцию.

А клинья румынских ударных сил, усиленные в авангарде легкими советскими танками и бронемашинами (но с поголовно румынскими экипажами), все глубже и глубже вгрызались в слабую на этом направлении болгарскую оборону. Самая сильная и многочисленная моторизованная румынская группировка прорывалась западнее всех вдоль шоссе Лом-София, имея вроде бы вполне всем понятную цель – столицу соседнего царства. С обоих флангов по второстепенным дорогам и проселкам ее обороняли многочисленные кавалерийские соединения. Но, на самом деле, основной и очень малому числу лиц известной целью был небольшой городок (по размеру и количеству жителей, скорее, село) к северо-западу от Софии – Драгоман, где расположились тыловые службы моторизованного полка «Великая Германия».

Если копнуть глубже, то вообще главной задачей румын при вторжении в Болгарию, как раз и была обязательная схватка с немцами. И, как болгарские спешно перебрасываемые с востока и юга страны части и разрозненные подразделения ни старались преградить путь подлому неприятелю, румыны темп своего продвижения на юг не снижали. Они каждый раз вполне успешно громили очередной заслон и пылили гусеницами, колесами и копытами по широким и не очень дорогам все дальше и дальше, лишь на немного отставая от разработанного графика. Для введения в заблуждение болгар и, главным образом, самих немцев (чтобы не дай бог, не удрали раньше времени) о скором взятии Софии рассказывали румынские офицеры своим солдатам; которые, в свою очередь, хвастая и пугая, делились этими достойными планами на привалах уже с местным болгарским населением.

Через три дня после форсирования Дуная, ближе к вечеру, передовые танковые подразделения румынской армии совершенно без боя заняли свободное от болгарских войск небольшое село Бучин-Проход, находящееся в 40 км от Софии к северу и в 25 км от нужного им Драгомана к востоку. Выставив охранение, танкисты расположились на ночлег и обслуживание техники, чуть позже к ним подтянулись батальон моторизованной пехоты и кавалерийский полк. Не стесняясь местных жителей, румыны опять громогласно обсуждали скорый и неминуемый захват болгарской столицы.

К слову сказать, румынские войска получили категорический приказ под страхом немедленного расстрела на месте без всякого трибунала, обращаться с местным населением вежливо: не грабить, не насиловать и не избивать; за необходимое продовольствие и фураж для конского состава – платить (правда, румынскими деньгами). В общем, вести себя, как на собственной территории вовремя маневров и даже лучше. Также вежливо требовалось относиться и к сдающимся в плен болгарским военнослужащим. То, что таких, благодаря быстрым прорывам и окружениям, будет в избытке, в румынском генштабе не сомневались.

На следующее утро румынские танки и мотопехота продолжили путь дальше по шоссе, но пройдя несколько километров, остановились у дорожной развилки, где отходила дорога на запад, в сторону югославской границы и так втайне желанного Драгомана. На развилке румынские передовые подразделения, как было объявлено личному составу, ожидали подхода своих основных сил для мощного удара по Софии. Основные силы действительно постепенно подходили и накапливались, в сторону болгарской столицы широким веером были посланы дозорные группы броневиков и кавалерийские разъезды.

Сами болгары теперь стягивали свои войска не наперерез наступающим румынам, а для защиты собственной столицы. На небольшом удалении от города спешно копались траншеи, строились дзоты, делались завалы, минировались танкоопасные направления. Разведчики румын, то и дело наталкиваясь на болгарские заслоны и засады, откатывались назад – в серьезный бой им было велено не втягиваться.

До вечера накапливали силу для якобы штурма Софии румыны. Все прибывающие и прибывающие войска слегка продвинулись вперед и расположились временными лагерями по сторонам шоссе и в ближайших селах. Опустилась теплая ночь. Но спать легли не все.

Кавалерийский полк каларашей (территориальных воинских формирований, самостоятельно обеспечивающих себя лошадьми и частью снаряжения, в чем-то сродни казакам в царской России), успешно повоевавший в сентябре прошлого года с венграми, вторгшимися в Северную Трансильванию, отправился в ночной рейд на запад. Ему предстояло, тихонько подобравшись, с как можно большим шумом и жестокостью разгромить тылы «великогерманского» полка. Немцев в плен, объявили офицерам, а те – солдатам, брать не обязательно, даже наоборот, но небольшое количество непременно должно убежать. Кто-то ведь должен будет рассказать о том, что произошло. Да так рассказать, чтобы в Берлине услышали.

Налегке, без артиллерии и обоза, перевозя минометы, станкОвые и ручные пулеметы во вьюках, кавалеристы, чередуя шаг с рысью, во втором часу ночи уже окружали притихший и сонный маленький городок. Специально выделенные группы, переодетые в болгарские мундиры и имеющие в своем составе хоть одного человека, сносно говорящего по-болгарски, сблизились с германскими и болгарскими караулами. Кого-то удалось пленить без шума, кого-то пришлось зарезать. Взятые в плен болгары без особого упрямства, понимая, что шутить с ними не собираются, показали на картах и на местности, где располагаются немецкие казармы, склады и прочие тыловые службы. Когда на одном из постов при неудачном захвате возникла стрельба, частью спешенные, а частью в конном строю румынские эскадроны, заранее стянувшиеся вокруг населенного пункта, пошли в атаку.

Для большей паники скученно расположенные «великогерманские» места обитания щедро засыпали фугасными 3,34-кг «подарками» две развернувшиеся батареи 81-мм минометов системы Брандта. Бойня получилась, как и задумывалось, весьма кровавая, жестокая и беспощадная. Спящие, как правило, в нижнем белье немцы хорошего сопротивления, естественно, оказать не смогли. Кто-то из них отстреливался из карабинов и пулеметов, бросал в нападающих свои гранаты на длинных деревянных ручках или яйцеобразные – кто-то предпочитал спасаться бегством. Под копытами румынских коней и блестящими в свете разгоревшихся пожаров клинками гибли одни, от пуль и взрывов заброшенных в окна и двери гранат умирали другие.

Гражданских домов, откуда не раздавались выстрелы, румыны пока не трогали – прочесывание оставили на потом, когда развиднеется. Стоявшие в городке болгарские военные, как уже не раз за последние дни, вместо того, чтобы биться насмерть, спешили бросить оружие, если оно у них было, и поднять повыше руки. Таких миловали и под конвоем отгоняли за пределы Драгомана. Но стоило сдающемуся в плен оказаться в германском мундире или, раздетому, что-то сказать не по-болгарски, – ему на шею или плечо опускалась, тускло сверкнув в замахе, сабля или в грудь, ярко пыхнув в темноте огнем, летела пуля. Приказ своего командования румынские калараши выполняли с энтузиазмом и удовольствием. Война – есть война. А приказ командира – есть приказ командира. Сказано, германцев в плен не брать, значит, пластай его, вражину, наотмашь и нечего рассуждать о справедливости и прочих христианских добродетелях.

Неравный бой окончился еще до рассвета. Дымились, а кое-где еще догорали (тушить никто не собирался) дома, амбары и сараи, превращенные немцами в казармы, склады и подсобные помещения; в изломанных неправильных позах на узких и широких улочках и во дворах валялись, иногда кучками, один на одном, трупы. И в разных мундирах, не всегда полных, и в нижнем белье. И, с виду, почти целые, как прилегли отдохнуть, даже кровь из махонькой пулевой раны впиталась в мягкую землю, не растекаясь; и бесстыдно вскрытые и распластанные саблями на части, как парные туши в мясной лавке.

Утром село планомерно и основательно, улица за улицей, дом за домом, прочесали, вылущив из укромных мест попрятавшихся немцев. При этом ни одного болгарского солдата не нашли, что особо и не удивляло: местные жители массово поделились с мобилизованными в армию земляками своей гражданской одеждой и, хоть и тряслись поджилками, мужественно выдавали их за родственников или батраков. Так как к болгарским военнослужащим велено было относиться гуманно, – никого проверять не стали. Родственник – так родственник, батрак – так батрак, пусть у него даже стрижка короткая солдатская, одежка явно не по размеру и свои документы он «забыл» дома в соседнем городе или селе. Лишь бы говорить по-болгарски мог.

А несколько десятков обнаруженных немцев в форме, нижнем белье и даже в чужой гражданской одежде выстроили в ряд возле длинной каменной стены местного кладбища. Вперед вышло несколько румынских офицеров и один, с погонами лейтенанта, зачитал поочередно на трех языках: румынском, болгарском и немецком решение трибунала (заранее напечатанное еще на другой стороне Дуная с оставленным пустым местом для даты) о том, что все пойманные немцы являются шпионами-диверсантами и специально спрятались в румынском тылу для проведения диверсионных актов и разведки. А совершенно справедливое наказание для шпионов и, тем более, диверсантов одно – расстрел, который и будет незамедлительно приведен в исполнение.

Когда до немцев дошло, что выставленные напротив их же трофейные МГ-34 на трехногих станках с присевшими за ними настороженными расчетами выполняют задачу не столько отбить у них мысли разбежаться, сколько для их скорейшего переселения на тот свет, они, перебивая друг друга, заголосили о нарушении правил ведения войны и каких-то там конвенциях по поводу пленных.

Несколько немцев в тщетной надежде спастись даже попытались убежать. Их, как уток на пруду, навскидку, моментально пристрелили из карабинов; зачитывавший решение трибунала лейтенант аккуратно, чтобы не измять, спрятал в коричневую кожаную папку смертельный приговор и с издевкой презрительно смотревший на немцев майор молча махнул рукой в перчатке. Его молчаливую команду звучным голосом продублировал командир пулеметного взвода – два заранее опробованных румынами трофейных пулемета с двух концов прошлись длинными очередями по приговоренным – сметенная пулями шеренга окровянилась и беспорядочно осела на утоптанную землю под стеной из дикого камня. Но с первого раза, как и при каждом расстреле, погибли не все: местами тела шевелились, кто-то стонал, кто-то жалобно кричал от невыносимой боли.

По приказу своего офицера, пулеметчики подкрутили маховички вертикальной наводки, немного опустили слегка дымящиеся маслом и пороховыми газами черные нагревшиеся стволы и уже короткими очередями выборочно прошлись по еще подающим признаки жизни немцам. Третьим этапом над казненными поработали два сержанта с трофейными же люгерами в руках. Они грубо пихали сапогами со шпорами тела, вызывающие сомнение в своей смерти и, если считали нужным, достреливали. Левому сержанту хватило одного магазина – он даже не все патроны из него израсходовал. А правый, заметив после очередного выстрела, что мелко рифленые пуговки шатуна, замерли в верхнем положении, кнопкой выщелкнул из рифленой удобной рукоятки опустошенный магазин с характерным для этого пистолета нижним алюминиевым окончанием и заменил его в кармашке висящей у него на поясе черной толстокожей кобуры на полный. Аккуратно вставил набитый восемью отливающими латунью короткими патронами-бочонками магазин в сложной конфигурации зев парабеллума; чуть потянув пуговки назад, чем снял сам затвор с его задержки, и отпустил. Под воздействием тугой боевой пружины затвор звонко лязгнул вперед, досылая верхний патрон в ствол, и правый сержант, сплюнув, продолжил свой контрольный обход, выстрелив еще два раза.

Взятым в плен болгарским солдатам и мужчинам из гражданских жителей выдали лопаты и повелели всех закопать в одной общей могиле на пустыре возле кладбища. Румыны ведь не звери, чтобы не похоронить трупы своих врагов.

Задуманная в Москве и осуществленная румынами операция «Наживка» удалась, но не до конца. Конечно, такой звонкой оплеухи от малоразвитых слабаков-мамалыжников Гитлер терпеть не собирался. О разгроме тыловых подразделений «Великой Германии» и последующем вопиющем расстреле пленных ему доложили после полудня, а уже на рассвете 20 августа, к границам Румынии со стороны Венгрии приближались, грозно гудя в вышине моторами, эскадрильи бомбардировщиков Хе-111 в сопровождении истребителей Ме-109.

Естественно, их ждали, с большой долей уверенности представляя и их основную цель – Бухарест. Небольшую взбучку фашистским стервятникам устроили еще на границе, устроив мощный фейерверк в их честь из нескольких десятков заранее наведенных в небо стволов 76,2-мм зенитных батарей, причем, некоторые батареи были укомплектованы исключительно красноармейскими расчетами. А почему нет? Ведь зенитки – стопроцентно оборонительное оружие, а у СССР с Румынией договор о военной взаимопомощи, как-никак.

Немного позже на прорвавшихся с небольшими потерями и слегка смешавших строй немцев набросились заранее подготовленные к взлету довольно современные румынские истребители «иары», изготовленные на собственном авиазаводе в городе Брашове. Части «мессеров» пришлось отделиться от бомбардировщиков и ввязаться в собачью свалку с румынским пилотами. Кто-то разваливался на части, теряя обрубленное меткой очередью крыло; кто-то отворачивал с боевого курса, распушив за собой черный шлейф дыма; кто-то сваливался в штопор с мертвым или потерявшим сознание летчиком под разбитым плексигласовым или стеклянным пуленепробиваемым фонарем; кто-то, продолжал атаковать врагов до израсходования последнего снаряда и последнего патрона в ленте. Наконец, уцелевшие, но до конца израсходовавшие боекомплекты истребители обеих сторон собрались в изрядно поредевшие стаи и потянулись обратно на свои аэродромы.

Навстречу продолжающим идти вглубь страны бомбовозам поднимались новые эскадрильи истребителей. На всякий случай для защиты нефтяных месторождений в районе Плоешти взлетели советские И-153 и И-16 с румынскими летчиками в кабинах. На дальних подступах к Бухаресту поднялись на максимальную высоту новейшие советские «яки» и «лавочкины», пилотируемые уже сталинскими соколами, большей частью реально повоевавшими в Испании, Монголии и Китае, пусть и на более слабеньких машинах.

На Плоешти ассы люфтваффе в этот раз не полетели – у них был приказ сровнять с землей обнаглевший Бухарест, посмевший подло напасть на германских солдат и даже, совсем уже преступно, расстрелять пленных. Советские истребители смело атаковали летящие плотным строем немного ниже их ряды «хейнкелей». Оставшиеся при бомбовозах «мессершмитты» сопровождения из-за слепящего в глаза встающего им навстречу солнца не сразу разглядели новую опасность и не успели вовремя перехватить ощерившиеся огненными трассами, на большой скорости сверху вниз атакующие самолеты.

90-г осколочно-зажигательные снаряды советских 20-мм авиационных пушек ШВАК рвали цельнометаллические тела фашистских бомбовозов, крушили моторы, убивали и калечили экипажи. Ме-109, прозевавшие первый советский заход с остервенением вступили в воздушный бой, стремясь защитить оставшиеся бомбардировщики и свою честь. Схватка разделилась на отдельные эпизоды на вертикалях и горизонталях. С неба на землю с обеих сторон сваливались не только неопытные новички, но и зазевавшиеся при собственной атаке асы.

Слегка прореженные и расстроившие строй фашистские бомбардировщики продолжали упрямо гудеть натруженными моторами в сторону румынской столицы. Часть советских истребителей гонялась за Ме-109 или сама уклонялась от них, а часть, уклоняясь от желтых пулеметных трасс, продолжала наседать с разных сторон и полусфер на груженые бомбами тяжелые и менее маневренные Хе-111. Командование румынской ПВО, уверившись, что нефтяные промыслы в этот раз в безопасности, перенацелило на помощь Бухаресту истребители, поднятые по тревоге в районе Плоешти. «Чайки» и «ишачки» с боевым задором тоже накинулись на идущие прежним курсом уже весьма прореженные стаи бомбардировщиков.

После массированной атаки истребителей лишь отдельные небольшие группы «хейнкелей» и одиночные машины смогли прорваться к еще не до конца проснувшейся румынской столице. Заработавшие на подлете к городу и на городских площадях зенитки не столько проредили, сколько разогнали в стороны вражеские ряды. Но все равно над мирными городскими кварталами Бухареста, уже в тревоге просыпающегося от непривычных выстрелов зениток, распахнулись створки бомбоотсеков, откуда вывалились начиненные взрывчаткой и зажигательным составом «подарки», предвестники «нового европейского порядка». В отличие от многих других европейских городов, получивших такие воздушные «сюрпризы» от люфтваффе, благодаря заранее сконцентрированным и подготовленным к немедленному действию средствам ПВО, ущерб был относительно невелик.

Будучи заранее уверенной в «воспитательном» налете, румынская сторона заранее подготовила и ответ на него. Не успели еще германские самолеты долететь до Бухареста, как с румынских аэродромов в свою очередь поднялись эскадрильи бомбардировщиков, оснащенные как советскими СБ, так и устаревшими французскими и итальянскими летательными аппаратами. В отличие от немцев, румыны нацелили свои удары сразу на несколько направлений: на венгерские аэродромы, на разведанные воинские объекты, ну, и куда же без этого, на сам Будапешт. Истребителей прикрытия на всех не хватило – они сопровождали только налет на столицу, остальные должны были отбиваться собственными силами.

В Венгрии силы ПВО, конечно, имелись. Были развернуты у границы и у важных объектов, включая столицу, зенитные батареи; на стационарных и полевых аэродромах тесными рядами стояли готовые к взлету истребители. Но венгры, в отличие от румын, прямо сегодняшним утром ответного налета никак не ждали. Немцы считали, а венгры им слепо верили, что мамалыжники сегодня будут озабочены лишь отражением атаки на свое королевство. Ан нет. Не угадали. Моментальный ответный бомбовый удар сразу по нескольким целям вполне вписывался в совместно разработанные в Москве и Бухаресте планы.

И на большинстве направлений бомбы (в основном советского производства) достигли своих целей. Горели и разламывались на куски прямо на аэродромах не успевшие взлететь венгерские самолеты; взметались в воздух склады боеприпасов и узловые железнодорожные станции; пылали, дымя до небес, резервуары и цистерны с горючим; так же, как и под гитлеровскими бомбами во многих городах Европы, рушились старинные жилые кварталы Будапешта и гибли под их обломками мирные жители. Думавшее, что в содружестве с Германией, им предстоит война лишь на чужой территории, как всегда с мыслью: «тю, а нас за что?» – слегка очнулось от розовых иллюзий венгерское правительство Хорти.

Когда утреннее задымленное небо в обеих соседних странах очистилось от израсходовавших боекомплекты и запасы бомб самолетов, начались суматошные взаимные дипломатические телодвижения. Первыми возмутились венгры, возопив о подлых бомбардировках их суверенной территории румынскими самолетами. На вопрос, а почему перед этим через венгерскую границу на румынскую сторону перелетела до отказа начиненная бомбами армада люфтваффе, последовал ответ, что за действия Германии Венгерское королевство ответственности не несет ни малейшей. У Берлина, мол, сами и спрашивайте.

Румыны, указав венграм, что они крупно ошибаются и ответ за прилетевших с их территории немцев, в первую получать будут именно они, все-таки спросили и у германского посла в Бухаресте, чтобы это все значило. Германский посол в ответ разразился гневной тирадой, что и налет это венгерский, а не германский, и вообще проведен он исключительно в воспитательных целях в ответ на недружественные действия румынских войск в Болгарии. На осторожный вопрос, надо ли этот авианалет понимать, как объявление Германией войны Румынии, посол прохмыкал что-то невразумительное и ответил категорическое «нет!».

К полудню во двор германского посольства в Бухаресте, игнорируя слабое противодействие германской охраны, не очень вежливо отодвинутой в сторону более многочисленными румынскими солдатами с винтовками в руках, заехали два автомобиля: крытый грузовик и легковая машина. Из грузовика прямо на заасфальтированный двор не совсем уважительно спустили на брезентовых носилках и разложили в ряд десяток окровавленных и искалеченных трупов в серо-голубых комбинезонах и форме люфтваффе.

Господину послу, в его кабинете, совсем уже грубо вывалили на стол и окровавленные, и неповрежденные документы погибших; их планшеты с проложенными на картах маршрутами и целями. «Если это не война, – спросили сжавшего узкие губы побледневшего не хуже мертвых соотечественников посла, – то, что тогда, по-вашему, война?»

Но посол стоял на своем твердо, что, мол, это всего лишь воспитательный жест за преступные действия румын в Болгарии. Ни о какой войне речь не идет.

Ладно, решили в Москве, так и не добившись от Германии официального объявления войны Румынии, чтобы в эту заваруху с полным правом, исключительно для защиты своего союзника, ввязалась Красная Армия – если боев в воздухе вам мало – добавим на земле.

Не первый раз нарушив всеобщую традицию начинать войну на рассвете, вечером 21 августа румынские части мощным ударом на узком участке атаковали южный фланг венгерской границы, прорвались и, пропустив вперед легкие танки и бронемашины, подкрепленные мотопехотой и регулярной кавалерией, рошиорами, устремились на Запад вдоль венгерско-югославской границы, постепенно перерезая пути снабжения вторгшимся на Балканы венгерским и германским частям. Неужели Берлин и это проглотит?

Тем временем в место образовавшегося на границе разрыва вливались все новые и новые пехотные и танковые части, все больше и больше его раздвигая. На остальном протяжении венгерско-румынской границы все еще стояла напряженная тишина, но с обеих сторон, не таясь, уже подтягивались дополнительные части и соединения.

Уже после полуночи от основной румынской прорвавшейся боевой группы в сопровождении кавалерийского полка отделился батальон «двадцать шестых» и, отклонившись вправо, неожиданным броском атаковал военный аэродром неподалеку от города Сегеда. Причем атаковали его румыны с мало защищенного по отношению к своей границе тыла, обойдя с запада и севера. На венгерском аэродроме тесными рядами, крыло к крылу, базировались в основном немецкие самолеты для работы по Югославии. Здесь и сейчас вполне оправдала себя шутка, возникшая в прошлой реальности в Красной Армии после знаменитого Тацинского рейда танкового корпуса генерал-майора Баданова вовремя Сталинградской битвы: «лучшее средство для борьбы с немецкими самолетами – это гусеницы танков».

Относительно легко смяв венгерские пехотные и зенитные заслоны, не ожидающие с этого направления атаки, 10-тонные устаревшие железные коробки, громко лязгая узкими гусеницами, ревя моторами и беспорядочно паля вперед и в стороны из пушек и пулеметов, освещая себе путь фарами, ворвались на аэродром и пошли крушить все подряд. «Двадцать шестые», конечно, не «тридцать четвертые»: и масса не та, и гусеницы поуже, и ходовая гораздо слабее будет. Но удар даже такого танка сминал и разрывал к такой-то матери низкие корпуса «мессершмиттов» и «Штук», отламывал стойки шасси и опрокидывал под удар следующего танка более солидные размером бомбардировщики. Давить старались хвосты, передние части и крылья, чтобы не взорваться самим на вражеских бомбах в отсеках фюзеляжей, буде такие уже загружены.

После поднявшейся тревоги по всему полю бегали перепуганными зайцами с безумными глазами венгерские и немецкие летчики, солдаты аэродромного обслуживания и венгерской охраны. Кто-то из пилотов, заскочив в кабину, пытался выехать на взлетно-посадочную полосу и подняться в воздух, но, получив с близкого расстояния пулеметную очередь или снаряд, менял траекторию движения и таранил еще неповрежденного собрата, взрываясь вместе с ним. Кто-то, не доехав даже до полосы, сам натыкался на рвущийся наперерез танк и разлетался на куски, поджигая вспыхнувшим бензином и себя, и своего клепанного убийцу. Кто-то просто искал безопасное укрытие в щели или в блиндаже от, как казалось, вездесущего многочисленного врага.

Следом за танками неторопливо и целеустремленно следовали спешенные всадники и пехотинцы, гранатами, ручными пулеметами и карабинами довершая начатый разгром. Всех, кто был в немецкой форме, в плен не брали, – стреляли или закалывали штыками прямо на месте. Перепуганных безоружных мадьяр, так уж и быть, сбивали в группы и отгоняли в тыл.

На истерзанном летном поле стало светло, как днем: жарко пылали цистерны и бензозаправщики; горела земля, пропитанная бензином, вытекшим из баков раздавленных самолетов; громко и разрушительно рвались опасным фейерверком склады бомб и прочих боеприпасов; продолжали что-то давить и куда-то стрелять танки; бегали и падали на землю люди с оружием и без, в различных мундирах или в одном белье…

Уже к утру на захваченный аэродром подтянулись части второго эшелона, подкрепленные артиллерией – венгерская территория занималась всерьез и, как надеялись в Бухаресте и Москве, до полной победы.

С первого дня неожиданного вступления в европейскую войну Румынии оживилась активность германского посольства в Москве, и активность ведомства Риббентропа в Берлине по отношению к тамошнему советскому посольству. Но, к большому советскому сожалению, в обеих столицах взаимное общение как-то не заладилось. Товарищ Молотов (какая жалость) был все время занят другими, гораздо более важными делами службы и никак (ну, просто совершенно никак) не мог уделить хоть немного своего драгоценного времени для общения с господином графом фон дер Шуленбургом. А находящийся в Берлине товарищ Деканозов, хоть от общения и не отказывался, но ничего толком по советской политической позиции пояснить не мог, отделываясь только общими фразами о всецелой приверженности СССР подписанным международным договорам.

На прямой вопрос, выполнение какого именно договора для СССР важнее: о ненападении с Германией или о взаимной военной помощи с Румынией – советский посол пожимал плечами и отговаривался, что это совершенно не в его компетенции. На уточняющий вопрос, что сделает Советский Союз, если Германии все-таки придется проучить слишком обнаглевших румын и объявить им войну, Деканозов отвечал, что на это может дать ответ только Совет народных комиссаров СССР и лично товарищ Сталин, но никак не он. На нервные аргументы немецкой стороны, что господин Шуленбург уже который день не может добиться встречи не только с господином Сталиным, но и с господином Молотовым, выслушивая от второстепенных работников советского Наркомата иностранных дел лишь ничего не объясняющие общие фразы, товарищ Деканозов только широко разводил руками и уверял, что лично он – за мир и дружбу с Германией. А что ему еще было говорить?

Хорошо, но недолго подумав, в Берлине решили поступить прямо противоположно давнему знаменитому лозунгу Троцкого «ни мира, ни войны: мир не подписываем, войну прекращаем, а армию демобилизуем»: Румынии полномасштабно отвечаем, проводя и воздушные и наземные операции, но официально войны не объявляем, в надежде (вполне возможно, тщетной), что Москва, не имея юридического повода, не вмешается. К войне без войны с Румынией, кроме уже и так вовсю воюющей Венгрии, Берлин естественно, совершенно «добровольно» принудил и полностью подвластную ему Словакию, с Румынским королевством на ее беду тоже граничащую. Пока на территорию вассалов, тяжело вминая шпалы в насыпь и погромыхивая на стыках, двинулись под завязку груженные эшелоны с германскими танковыми и моторизованными дивизиями, а на их аэродромы начали передислоцироваться по воздуху дополнительные полки люфтваффе со всеми своими наземными службами, уже находящиеся в Венгрии германские части, не успевшие вторгнуться в Югославию, готовились к обороне, надеясь «ночь простоять, да день продержаться», пока не подоспеет подмога.

Для помощи пробивающимся вдоль венгерско-югославской границы румынским войскам на следующий же день стали привлекать авиацию, пока еще только с румынскими летчиками, пусть даже и в кабинах советских самолетов. Да и самолеты были не первой молодости, а вполне знакомых немцам моделей. Бомбардировщики освобождались от своего разрушительного груза над военными объектами, заводами и узловыми станциями; истребители прикрывали свои колонны от вражьих крылатых стай, не гнушаясь пройти, строча из пушек и пулеметов, на бреющем над железнодорожным составом или забитым воинской колонной шоссе. А советские ястребки в это время, как свою собственную, защищали румынскую землю.

К вечеру спешащие все вперед и вперед румынские бронеавтомобильные и танковые дозоры вошли в боевое соприкосновение с успевшим хорошо окопаться в небольшом селе Морахаломе эсэсовским батальоном из полка «Дойчланд», намеченным для захода в Югославию вторым эшелоном и пока еще застрявшим по венгерскую сторону границы. В этот раз неожиданного и успешного нападения у румын не получилось: передовые броневики были частью метко уничтожены из умело замаскированных противотанковых орудий, частью в беспорядке отступили. Пришлось им терпеливо дожидаться подхода основных сил, а заодно и обходами с разных сторон разведывать обстановку.

Встревоженные немцы всю ночь подвешивали осветительные ракеты, звали по рации помощь и не спали. К утру помощь подошла и к немцам, и к румынам. Эсесовские порядки укрепились венгерскими подразделениями; свои родные, немецкие, все еще были в дороге. При свете дня над противниками закружила авиация. Сыпались вниз бомбы, секли окопы и землю вокруг малокалиберные снаряды и крупнокалиберные пули; крутились вьюнами, стремясь зайти противнику в хвост истребители.

Единственный венгерский бронекорпус увяз в напряженных боях по ту сторону югославской границы. С кавалерией и пехотой, пусть даже и усиленными артиллерией и кое-как прикрытыми со стороны неба, большого успеха в наступлении не добьешься – время не то, однако, не начало века. Поэтому в Берлине и Будапеште с нетерпением ждали прибытия поближе к венгерско-румынской границе германских воинских эшелонов. Дождались.

Опять же на рассвете (германский порядок, однако) 25 августа после длительной артподготовки из германских легких и тяжелых пушек и гаубиц и с воем пикирующих на выявленные пункты обороны «юнкерсов» танковые и моторизованные дивизии вермахта и СС при поддержке венгерской пехоты и кавалерии прорвали западную румынскую границу сразу на нескольких направлениях.

Удержать границу румынская армия не смогла, да и задача у нее так не стояла. Ну, не было у Румынии ни финансов, ни технической возможности отгородится от «добрых» соседей ни линией Мажино, ни линией Фридриха, Маннергейма или Сталина. Были выкопаны на опасных участках траншеи и противотанковые рвы, построены доты, дзоты, отдельные вооруженные пушками и пулеметами форты, завалы из противотанковых ежей и бревен, оборудованы замаскированные позиции разнокалиберной артиллерии и засеяны редкие минные поля.

После бомбежек и артобстрелов уцелевшие на направлениях главных ударов румынские приграничные войска (как это обычно бывает во всех армиях мира) одни храбро сражались, до последнего патрона или солдата; другие, поддавшись панике, разбегались, бросая оружие.

С вполне объяснимым опозданием прибывшая к месту обозначившихся прорывов румынская авиация попыталась облегчить участь своих наземных сил, но в полной мере достичь ей этого не удалось. Отбомбившиеся, с малыми потерями только лишь от зенитного пулеметного и пушечного малокалиберного огня, «Штуки» успели в своем подавляющем большинстве лечь на обратный курс еще до подлета истребителей противника. А фашистские истребители: «мессеры» и «фоккеры», заранее забравшиеся повыше, смело и грамотно сваливались сверху на своих прибывающих к месту боя противников.

В почти безоблачном августовском утреннем небе закрутились смертельные карусели; во всех направлениях пронизывали светло-синее пространство разноцветные огненные трассы пулеметов и пушек; появились первые огненные клубки на месте невезучих воздушных аппаратов; потянулись черные густые шлейфы от чадящего масла за устремляющимися в сторону от боя или к самой земле цельнометаллическими и деревянными, покрытыми перкалью, подстреленными птицами; раскрылись белыми цветками шелковые парашюты выпрыгнувших летчиков; высоко взлетели обратно разорванными частями в пламенных брызгах рухнувшие на землю самолеты.

Румынские истребители с различных аэродромов, призванных контролировать все протяжение границы, подтягивались к местам прорывов не одновременно, иногда лишь одной-двумя эскадрильями – заранее сконцентрировавшие свои силы немцы почти повсеместно имели численное преимущество в воздухе, чем с удовольствием и пользовались.

Когда у успешно прикрывавших свои наземные штурмовые части, германских истребителей выходил боекомплект или топливо, они поворачивали обратно, а им на смену с небольшим опозданием приходили следующие группы, часто менее многочисленные.

Наконец начали добираться до места наземных схваток поднятые в воздух румынские бомбардировщики: вниз на входящие вражеские колонны посыпались бомбы, им на встречу протянулись трассы пулеметов и 20-мм зениток, установленных в кузовах машин и на бронетранспортерах. При всем желании задержать продвижение прорвавшихся немцев, снижаться румынские самолеты опасались – бомбы ложились с чрезмерным разбросом.

Изменение наступило примерно через три часа, когда германские танковые клинья, подпираемые сзади моторизованной пехотой на «ханомагах» и обычных грузовиках на разных направлениях продвинулись уже на 5-7 км, а следом за старшими товарищами в многочисленные прорывы вливались, зачищая и занимая соседскую территорию, венгерские кавалерия и пехота.

И на земле, и в небе, пока еще без формального объявлений войны, на помощь заднестровскому соседнему королевству пришли заранее и по взаимному согласию дислоцированные в Румынии соединения Красной Армии.

17. Покинутая батарея.

Командир 1-го орудия 1-го огневого взвода гаубичной батареи кадровый сержант Лева Гороховский быстро шагал во главе своего расчета возле взятой на передок 122-мм гаубицы М-30, привычно влекомой шестеркой лошадей по хорошо наезженной проселочной дороге.

Бывшему одесскому портовому грузчику Леве Гороховскому, призванному в далеком августе 1939 года на Большие учебные сборы, довелось повоевать (в том числе и уланской саблей, и трофейным станкОвым пулеметом) еще во время Миролюбивого похода в Польшу. Повоевал тогда еще красноармеец Гороховский доблестно и удачно, уцелев чуть ли не в единственном числе, среди командиров и красноармейцев своей порубленной и потоптанной лошадьми батареи полковых 76,2-мм пушек. Лева был замечен командованием, вполне заслуженно и без проволочек награжден медалью «За отвагу» и, вместо возвращения в родную Одессу, как он в тайне надеялся, отправлен на артиллерийские курсы при собственной стрелковой дивизии. Такого героя держать в орудийном расчете всего лишь правИльным, перекидывающим за рычаг (правИло) из стороны в сторону для горизонтальной наводки однобрусный лафет (хобот) устаревшей полковой пушки? Страна должна ценить и продвигать своих героев.

Хоть Лева, окончивший дома целых 7 классов (многие его ровесники ограничивались и меньшим числом), привык больше работать недюжинной силушкой своего крупного тела, а не головой, но природная сметка и приличная память помогли ему, пусть и не в рядах отличников, но и без особых нареканий преподавателей, сдать выпускные зачеты-экзамены и получить только недавно введенное в Красной Армии звание сержанта. Надо сказать, что не все его товарищи получили «сержанта» – чуть ли не половина курсантов, показав не очень хорошие результаты, пришила себе на недавно появившиеся погоны всего лишь по две лычки, хоть и тоже соответствующие сержанту, но, младшему.

Медленно решая математические задачи по наведению орудий с закрытых позиций, еще тяжелее дружа с логарифмическими вычислениями, Лева смог отыграть свое в практической стрельбе и в вопросах, где требовалась хорошая память. У него был какой-то трудно объяснимый нюх, чутье, как едва ли не на глаз, при не всегда правильных, а если правильных, то медленных, математических расчетах по артиллерийским таблицам, навести свое орудие на видимую или даже невидимую цель и экономно положить серию снарядов меньше чем в допустимый эллипс рассеивания.

Глазомер у Левы был, как у охотника нанайца, – и дальномера или стереотрубы не нужно. Глянул на местность, бинокль к глазам приложил и выдает, на удивление окружающим, расстояние до цели или ориентира с погрешностью в 50 м, если они не дальше километра и в 100 м, если ближе трех. А начнет Лева цель в вилку брать – чуть ли не со второго снаряда поражает. Опять же везение ему было дано в этом вопросе какое-то необъяснимое. Ведь всем артиллеристам известно: и снаряды, и метательные пороховые заряды гильзы отличаются друг от друга, хоть весом, хоть чистотой обработки, хоть влажностью; и погодные условия на дальних дистанциях значительно влияют, и все большее расширение разогревающегося с каждым последующим выстрелом ствола. Но стоило наводить или командовать стрельбой Леве, как заколдованные снаряды, в нарушение всех артиллерийских правил, законов физики и теории вероятности ложились чуть ли не в два раза кучнее. А уж про стрельбу прямой наводкой, в том числе и по движущимся мишеням, и говорить не приходилось – лучше Левы на его курсе это не удавалось никому – он даже в дивизионных соревнованиях участвовал, где и занял почетное второе место, уступив лишь опытному кадровому наводчику.

Была у Левы еще одна очень импонирующая преподавателям черта: буквально не задумываясь, получив устную задачу на поражение конкретной цели в конкретных условиях, он тут же без запинки называл тип снаряда, установку взрывателя и подходящий номер из девяти имеющихся в гильзе метательных зарядов, от полного до наименьшего. Так же быстро при работе с картой или планом на бумаге у него отскакивали от зубов вполне точные показатели угломера и количество делений прицела без использования артиллерийского целлулоидного круга, циркуля и линейки.

После выпуска получил сержант Гороховский, с гордостью поблескивающий на груди редкой в те годы медалью «За отвагу», назначение командиром орудия в артиллерийский расчет 122-мм гаубицы обр. 1938 г. М-30. Демобилизоваться ему не дали, да, втянувшись, он потом уже и сам не захотел. Понравилась ему армия. Особенно, артиллерийская работа. Грузчиком в порту что? Ну, сила больше, чем у других. И что? Теперь не царское время, на кобылке кули за спиной таскать, – механизация, мать ее так. То ли дело из гаубицы точно гранату осколочно-фугасную послать, пусть даже не по врагу, а по условной цели на полигоне. Да, и не спрашивает никто его согласия, где ему лучше: дома или в армии. Зачислили в кадровый состав – служи родимый.

Съездил Лева домой в отпуск, покрасовался на улицах и бульварах родной Одессы-мамы в парадно-выходной форме (гимнастерку и бриджи себе пошил у польского еврея портного за собственные деньги из офицерского диагоналевого сукна – знай наших) с начищенной до ослепляющего глаз сияния серебряной медалью на красной колодке (жаль, не получилось, как когда-то мечталось, шикарную трофейную офицерскую саблю на бок прицепить); с родственниками и друзьями отметил; с девушками-женщинами, гроздьями на его бычью шею вешающимися, изрядно погулял и – обратно на свою батарею.

Как-то постепенно, благодаря своему необычному таланту, польским подвигам и громоздкой внешности Лева стал довольно известной личностью не только в гаубичной батарее, но и среди многих командиров своей стрелковой бригады. Местные польские и украинские паненки его тоже выделяли. Не хуже, чем родные одесские. Обзаводиться семьей Лева пока еще не спешил – гулял в свободное от службы время в свое и многих девиц-красавиц удовольствие. В 1941 году их стрелковую бригаду принял генерал-майор Лисницкий, как донес беспроволочный солдатский телеграф, несправедливо посаженный в 39-ом, но теперь полностью оправданный и даже пошедший на повышение. Командир бригады тоже оценил местного феномена и решил послать его обратно на родину в артиллерийское училище, чтобы дать Красной Армии полезного офицера. Но буквально в последний момент – не срослось.

В очередном увольнении сержант Гороховский услышал на улице Луцка от явно новоиспеченного, не нюхавшего пороху, пехотного лейтенанта не лестные, мягко говоря, высказывания о евреях вообще и о польских в частности, которыми он громко делился с местной расфуфыренной звонко смеющейся паненкой. Леве пройти бы мимо, что с дурака, пусть даже и лейтенанта, возьмешь? А он побледнел, подошел, отдал, как полагается, честь и полностью представился, указав, как в анкете, и свой пятый пункт. После этого, играя на широком лице желваками, Лева невзначай почесал левой ладошкой, размером с лезвие малой пехотной лопаты, свой правый громоздкий кулак.

Лейтенантик тоже побледнел и сдуру стал зачем-то лапать кобуру с пистолетом. Как оно часто бывает у неопытных нервничающих людей, быстро откинуть застежку со шпенька кобурной крышки у него не получалось: дрожащие пальцы срывались. Пришлось Леве ему помочь. К сожалению, сделал он это так неловко, что буквально раздавил правую ладонь лейтенанта, сломав ему случайно две пястных кости и сустав среднего пальца – не рассчитал силушку богатырскую бывший одесский амбал. Вокруг стали собираться любопытные. Взявший себя в руки Лева издевательски козырнул своей притихшей, скривившейся от боли жертве и, не сказав ни слова, удалился.

Нашли сержанта Гороховского быстро (заметная личность), уже на следующее утро. Нападение на офицера! Страшное преступление! Трибунал! Ах-ах! Арестовали, посадили в камеру гарнизонной гауптвахты и начали следствие. К Левиному везению и удивлению, следователь-особист попался разумный и справедливый (правда, проявить разум и справедливость его заранее попросил снизошедший к любопытному сержанту генерал Лисницкий). Особый уполномоченный, хоть и недолюбливающий на бытовом уровне евреев, действительно объективно вник в ситуацию: опросил свидетелей, в том числе и местную легкомысленную фифу; с удивлением, перешедшим в заслуженное уважение, прочитал в личном деле о геройском Левином бое с уланами, отмеченном медалью, о его необычных артиллерийских талантах и решил, что Красной Армии такой служивый действительно нужен и совсем не в интересах страны посылать его за, мягко говоря, нарушение субординации, на много лет далеко за Урал лес валить. Тем более, от войны Советскому Союзу явно не отвертеться, а кадры, как правильно говорил товарищ Сталин еще в 1935 году, у нас решают все.

Потерпевший лейтенант с загипсованной кистью был вызван в особый отдел бригады и болезненно продран с песочком по полной программе. После этого покрытый каплями липкого холодного пота молоденький офицерик подписал уцелевшей левой рукой отпечатанное на машинке заявление, в котором он отказывался признавать в сержанте Гороховском повредившего ему руку неизвестного польского преступника, переодетого в красноармейскую форму. Ошибочка вышла. Извините, дорогие товарищи. Оправданного Леву освободили, но про офицерское училище пока посоветовали забыть. На время. Но, как-то так незаметно получилось, что это «на время» растянулось надолго.

Несколько месяцев назад, после неудачной для венгров попытки захватить Северную Трансильванию, 45-ю стрелковую бригаду генерал-майора Лисницкого, передислоцировали из Восточной Польши в Румынию и разместили неподалеку от венгерской границы. По согласию с королем Румынии через Днестр перешли и разместились в основном в западной части страны, но не возле самой границы, несколько насыщенных бронетехникой, артиллерией и автомобилями ударных соединений Красной Армии. Заранее переместились на румынские аэродромы и построили для себя новые полевые, полки истребительной, бомбардировочной и штурмовой авиации сталинских соколов.

Стрелковая бригада Лисницкого в число ударных не входила. Это было стандартное пехотное соединение Красной Армии с мизерной степенью механизации, из средств усиления имеющее в своем составе лишь гаубичную батарею на гужевой тяге. В задачу бригады входила помощь румынским войскам на своем участке в сдерживании, по мере сил, атакующего вермахта и венгерских соседей (то, что такая атаку через границу рано или поздно состоится в спровоцированное Бухарестом по указанию Москвы время, никто в обеих столицах не сомневался) до подхода своих контратакующих ударных сил.

Гаубичная батарея, полностью укомплектованная по штатному расписанию и техникой и людьми, имела в своем составе два огневых двухорудийных взвода и взвод управления. Командовал ей невысокий, крепкий, неунывающий, всегда уверенный в себе кадровый старший лейтенант Долгарев, до прихода на должность комбата несколько месяцев повоевавший в Китае с японскими самураями. Вверенную ему матчасть и хозяйство он знал от и до; лишнего с подчиненных не спрашивал, не придирался – все только строго по делу и по уставу. Но то, что красноармейцу положено выполнить, разбейся в лепешку, но будь добр выполнить – ни какого спуску. Тоже касалось и всех временных нормативов: учись хоть в свободное время, хоть вместо сна – но укладываться в положенные минуты или секунды должен каждый номер расчета, каждый связист, пулеметчик или ездовой. Лишнее промедление одного номера в реальном бою может стоить жизни и его товарищам. В батарее его уважали.

А непосредственным Левиным начальством, командовавшим его взводом, был младший лейтенант Костыркин, недавно окончивший училище и, по мнению и Левы, и других батарейцев, не очень разбирающийся в тонкостях артиллерийского дела, но въедливый по пустякам и стремящийся при первой же возможности дистанцироваться от подчиненных; показать кто из них начальник, а кто – дурак. Был Костыркин белокур, высок, костист, силен, но как-то несуразен в движении: при ходьбе ему, казалось, мешали собственные болтающиеся по бокам сутулого туловища руки. За неприятный характер, внешний вид и фамилию красноармейцы прозвали его Костылем.

Кроме двух огневых взводов в их батарею входил взвод управления и два отделения: ручных пулеметов и хозяйственное. Взвод управления в свою очередь состоял из четырех отделений: разведки, вычислительного, проволочной и радиосвязи. Комбату Долгареву помогал руководить батареей его заместитель по политической части политрук Левченко. Невзирая на свою принадлежность к комиссарскому сословию вовсе не вредный мужик, излишне не достающий красноармейцев восхвалениями ведущей роли вождей ВКП(б) и лично товарища Сталина во всем происходящим в стране и в их, в частности, батарее. Зато Левченко реально реагировал на действительные нужды бойцов и на службе, и в быту. Он даже составлял письма прошения в колхозы, парткомы и профкомы заводов и в исполкомы по месту жительства родни батарейцев с вполне конкретными жизненными просьбами: выделить лес на строительство избы, устроить ребенка в детский сад, выделить семье героя-артиллериста освободившуюся соседскую комнату в коммуналке и прочее, столь же бойцам, оставившим свои семьи далеко за границей, необходимое.

По плану развертывания в случае нападения с венгерской стороны 45-я стрелковая бригада Лисницкого занимала оборону во втором эшелоне южнее крупного приграничного железнодорожного и шоссейного узла, уездного города Орадя. С фронта и с обоих флангов с красноармейской бригадой соседствовали румынские пехотные соединения. Траншеи, блиндажи, дзоты, ряды колючей проволоки, редкие минные поля на особо опасных направлениях и артиллерийские позиции были приготовлены заранее, замаскированы от возможной авиаразведки, но не полностью заняты войсками. И теперь гаубичная батарея, до поры до времени размещенная в лесу, быстрым шагом, солдатским и лошадиным, спешно выдвигалась на свои заранее оборудованные по всем правилам артиллерийской науки и боевого устава позиции.

Позиции эти располагались на восточном пологом обратном скате поросшей редкими деревьями и кустарником высоты. Справа, к северу, километрах в десяти, невидимое отсюда, проходило шоссе, тянущееся вглубь Румынии. Впереди лежало широкой пологой ложбиной убранное поле, а за ним, если подняться на бугор и посмотреть, километрах в двух, опять на возвышенности, виднелись постройки небольшой деревеньки, виноградники, сады и мелкие рощи. Именно там, за деревенькой, и растянулись основные силы 45-й стрелковой бригады, включая и полковую, и противотанковую артиллерию, и минометы. Основной же задачей гаубичной батареи старлея Долгарева была огневая поддержка этих частей с закрытых позиций.

Имея достаточно времени на подготовку, артиллеристы заранее аккуратно вырубили мешавшие деревья и кусты и выкопали строго по размерам укрытия для орудий, самих себя и боеприпасов. У каждого орудийного расчета имелся просторный, примерно 6х9 м установленной многоугольной формы окоп под гаубицу глубиной 70 см; слева к нему примыкали более глубокий (в рост) окоп для командира и артиллерийский погреб, выкопанный в виде двух отдельных ниш, для ящиков с боеприпасами; а справа – глубокая щель для остальных номеров, переходящая в общий блиндаж под тройным накатом бревен и земли. Вынутый грунт обрамлял все сооружение широким бруствером высотой до 80 см, замаскированным с наружной стороны прижившимся дерном и посаженными обратно кустами; сзади бруствер прерывался пологим спуском для орудия – аппарелью. Дистанция между гаубицами – 30 м, над каждой позицией натянута маскировочная сеть с набросанными поверх свежими ветками.

Производство автомобилей и гусеничных тягачей в СССР все еще отставало от производства пушек – и в стрелковой бригаде, которой принадлежала его батарея, как и во многих других частях и соединения Красной Армии, гаубицы транспортировались по старинке, на конной тяге. Поэтому в подчинении у Гороховского кроме непосредственно орудийного расчета из 8 человек (его самого, наводчика, замкОвого, заряжающего, установщика и трех снарядных) была шестерка лошадей при двух ездовых и еще одна пара, уже с одним возницей, для перевозки зарядного ящика.

Хорошо натренированный расчет сержанта Гороховского, прибыв на место, споро снял с передка и вручную скатил тяжелую, 2400-кг, гаубицу в орудийный окоп, развел мощные клепаные станины в стороны и воткнул лемехи сошников в заранее подготовленные ямки, укрепленные сзади глубоко вбитыми бревнами. Скатывали, как всегда, все вместе, могучая сила бывшего одесского грузчика была не лишней. Свое положение командира при физической работе Лева никогда не выделял. Не забывая командовать, он и копал наравне со всеми, и ящики с боеприпасами перетаскивал (мог и в одиночку, там, где другие несли парой), не гнушался перенести на плече бревно для блиндажа.

Каждый отлично знал свои обязанности, без дела никто не слонялся и даже не курил, пока не привели орудие в боевую готовность. Красноармейцы полностью опустошили передок и зарядный ящик от боеприпасов и занесли большую часть тяжелых деревянных упаковок в глубокие погреба, оставив лишь положенную часть наверху, позади орудия. Конные упряжки отъехали вглубь леса подальше от огневой позиции. Заряжающий и замкОвый сняли брезентовые чехлы с орудийного дула и казенной части и отнесли в блиндаж лишнее на позиции имущество бойцов: шинельные скатки, вещевые мешки, продуктовые сумки и сумки с противогазами. Наверху красноармейцы оставили лишь карабины за спиной, еще не надетые каски, патронные подсумки и фляжки на поясе, и котелки. Наводчик, сняв брезентовый чехол с прицела, укрепил в его корзинке панораму и привычно проверил ход всех колец и барабанов прицела и угломера, горизонтальную и вертикальную наводку орудия. Установщик и трое снарядных расстелили возле оставленных позади орудия деревянных ящиков плащ-палатку и принялись с помощью ветоши и керосина оттирать почти 22-кг осколочно-фугасные стальные гранаты от пушечного сала. Весь расчет был при деле.

Прибежал, разматывая наспинную катушку черного провода, худенький связист Пряхин, с зеленой деревянной коробкой полевого телефона в руке, разместил телефон в командирском окопе и подключил связь; проверил и снова убежал с катушкой – тянуть линию ко второму орудию. Вместе с комвзвода Костыркиным подошел, неся под мышкой артиллерийскую буссоль, а на плече ее треногу сержант из вычислительного отделения. Установили перед орудием и вместе с Левой и его наводчиком направили дуло гаубицы по буссоли на 40-00. Возвратился и спрыгнул в окоп связист. Возвратился он вовремя – раздался требовательный зуммер звонка.

– Товарищ сержант, – закричал привставший в окопе Пряхин. – Комбат вызывает.

Лева подошел и, не спускаясь вниз, принял трубку. Костыркин с помощником и буссолью перешли ко второму орудию.

– Первое у аппарата, сержант Гороховский, – назвался Лева. – Буссоль 40-00 выставлена.

– Будем пристреливаться, сержант. Гранатой. Взрыватель фугасный. Заряд третий. Буссоль 40-00. Угломер 30-00. Отражатель 0. Уровень 30-00. Прицел 64. Первому один снаряд. Огонь.

– Есть, – ответил Лева и повторил комбату услышанные параметры. – Расчет к бою! – закричал он, отдав трубку телефонисту, уже своим солдатам и громко выкрикнул все данные для стрельбы. Каждый из номеров заменил пилотку на каску, затянув под подбородком ремешок, закинул наискосок через спину карабин и привычно занялся своим армейским делом.

Наводчик повторил вслух наводку и, крутя маховичок прицела, принялся выставлять его в положение 64-00, наклоняя прицел, увенчанный панорамой, вперед. Заряжающий схватил деревянный прибойник и стал слева от казенной части орудия. ЗамкОвый стал от нее справа и, повернув ручку, открыл поршневой затвор гаубицы. Установщик, повторив данные снаряда и заряда, ключом перевел взрыватель осколочно-фугасной гранаты в положение на «фугасный»; первый снарядный, подхватив у него тяжелую остроносую чушку, подбежал к орудию и вдвинул ее в казенник. Стоящий рядом заряжающий моментально подтолкнул снаряд прибойником до отказа. Установщик извлек из гильзы наружную и внутреннюю крышки, и, уменьшив на два холщевых пакета с верхним порохом метательный заряд, закрыл гильзу обратно. Второй снарядный вставил эту подготовленную гильзу в орудие, а заряжающий, подпихнув и ее прибойником в зев казенника, отрапортовал замкОвому:

– Граната. Взрыватель фугасный. Заряд третий.

Замковый закрыл затвор и, бешено вращая находящийся с правой стороны маховик вертикальной наводки, поднимал дуло гаубицы до тех пор, пока смотрящий в окуляр прицела, выставленного на отметке 64-00, наводчик не увидел, что перекрестье панорамы опять наползает на засохшую сосну и не крикнул:

– Стоп.

Оба снарядных отбежали назад к установщику. ЗамкОвый отодвинулся за станину вправо. Наводчик отрапортовал об окончательной наводке и шагнул влево. Лева крикнул:

– Товсь!

Заряжающий, держа в руках 5-метровый пеньковый шнур ударника, отбежал назад. Лева резко махнул рукой и скомандовал:

– Огонь!

Заряжающий, крикнув «выстрел», сильно дернул шнур обеими руками. Задранное вверх дуло гаубицы оглушающе и ярко ахнуло огнем, и мощно откатилось назад. Разведенные станины орудия дернулись, содрогнув землю и, поглощая вместе с шасси отдачу, но остались на месте, удержанные упиравшимися во вбитые бревна сошниками.

– Откат 980, – крикнул следивший за отметкой, достигнутой казенником, замкОвый. – Нормальный, – и, открыв одним движением замок, выбросил вниз дымящуюся латунную гильзу.

– Ствол чистый, – отрапортовал заглянувший в открытый еще задымленный казенник заряжающий и, подхватив прибойником горячую гильзу, отнес ее в сторону. Где-то впереди, на расстоянии примерно в 3400 м рванула, углубившись приблизительно на метр в землю, стальная граната. До расчета донесся невидимый отсюда, слабый, по сравнению с собственным выстрелом, хлопок ее разрыва. Все снова заняли свои места. Лева подошел к связисту и стал ждать звонка от комбата. Все были спокойны. Обыденная хорошо им знакомая солдатская работа.

Наблюдательный пункт (НП) комбата находился на этой же заросшей деревьями высотке, где и гаубицы, только на ее западном, обращенном к противнику скате. Там был выстроен и тщательно замаскирован добротный блиндаж с 5-накатным перекрытием. Еще один, передовой, НП находился в деревеньке, за которой держала оборону их бригада. Корректировщики оборудовали свою позицию на высоком сеновале, незаметно выставив стереотрубу через слегка разобранную соломенную крышу, и имели вполне нормальный обзор в западном направлении. На обоих НП находились связисты с рациями.

Получив по радио место падения снаряда, хорошо заметное благодаря высоко взметенному грунту (для чего и ставили обычно взрыватель для пристрелки на фугасное, замедленное, действие), относительно выбранного ориентира, вычислитель отметил ее на карте и внес поправку. Комбат передал новые данные Леве – Лева скомандовал расчету – новый темный куст вырос на короткое время в поле перед деревней. После третьего выстрела, устроившего комбата, он передал параметры Левиной наводки остальным трем гаубицам батареи, уже выставленным по буссоли. Залп параллельным веером очередью с задержкой между орудиями в 1 секунду. Второму орудию из второго огневого взвода пришлось еще подправлять наводку. Еще залп. И еще. Общий результат комбата устроил. Отбой.

При нормальном развитии событий, гаубицам предстояло, не вступая в ближний бой с противником, издалека поражать снарядами невидимые цели, передаваемые на командирский НП собственными корректировщиками или штабом бригады. Шансов уцелеть в бою здесь было гораздо больше, чем в расчете полковой или противотанковой пушки, встречающей врага на прямой наводке. Разве что, нельзя было исключить ответную контрбатарейную стрельбу и воздушные налеты.

Не то чтобы Лева перед явно ожидающимся боем боялся (а дальний беспокойный гул понемногу усиливался, накатываясь с запада), но, как и у любого нормального человека, ожидание сражения и возможной гибели или ранения чувства радости у него отнюдь не вызывали. Почти три года прошли с тех пор, как он, забыв от внезапно полыхнувшей ярости всякую осторожность, в одиночку бил польских уланов из карабина; пластал наотмашь их же подобранной саблей; прошивал очередями из трофейного станкового пулемета, держа его тяжелую махину на весу, и добивал из у них же отвоеванного нагана. И в следующих польских боях Лева показал себя на высоком уровне и даже сносно руководил первый раз подступившим к трофейной гаубице малочисленным и совершенно неумелым расчетом из пехотинцев при захвате казарм артиллерийского полка. В тот раз им даже удавалось попадать (правда, с близкого расстояния) примерно туда, куда он и целился.

Пока батарейцы выносили наверх из погребов дополнительные ящики с боеприпасами (и зачем надо было их только что туда прятать?), подошли от остановившейся неподалеку на лесной просеке подводы старшина Бурляй, под сорок лет крепкий невысокий мужик, лелеющий свои пышные усы, и два тоже в возрасте бойца их хозяйственного отделения. Они тащили под мышками буханки хлеба и в руках термосы с кашей, густо приправленной мясными консервами, и чаем. Проголодавшиеся солдаты, примостившись на станинах, обжигаясь, принялись поглощать запоздавший завтрак. Поглотить до конца они так и не успели. Зуммер телефона. Не успевший проглотить полупережеванную еду связист, выплюнул ее в окоп себе под ноги, ответил в трубку и громко крикнул Леве:

– Орудие к бою!

Закрыв крышками котелки, красноармейцы составили их под боковой бруствер; туда же добавили кружки с еще дымящимся чаем и накрыли все брезентовыми чехлами от гаубицы. Попрятав надкушенные ломти хлеба просто по вместительным карманам галифе, беззлобно чертыхаясь про себя, все еще голодные бойцы расчета привычно занялись делом; всех, кроме сержанта Гороховского, ждал первый в жизни бой. Четыре орудия гаубичной батареи открыли огонь. Левин расчет работал быстро и слажено. Пряхин периодически выкрикивал новые поправки от комбата; наводчик и замкОвый меняли дальность и горизонтальную наводку. Где-то далеко впереди, невидимые отсюда, рвались, сразу ударившись о землю, 22-кг осколочно-фугасные гранаты, с взрывателями, поставленными теперь уже на осколочное действие, «на удар». Результатов своей работы бойцы не знали. Что там происходит? Кто атакует? Танки? Пехота? Толк хоть от их пальбы есть? Лева считал выносимые наверх деревянные укупорки со снарядами и выстрелы. Пошел уже третий десяток. Всего у них в боекомплекте на позиции в 30 ящиках имелось 60 осколочно-фугасных гранат и столько же гильз с метательными пороховыми зарядами к ним. В глубине рощи, на закопанном в землю батарейном складе, хранилось еще по два таких боекомплекта на каждое орудие и небольшое количество ящиков с дымовыми

Остановка наступила после 24-го выстрела. Комбат передал отбой. Внезапно наступившая тишина неприятно гудела в ушах. Бойцы быстро очистили гаубичный окоп от пустых гильз, и опустошенных деревянных ящиков, подняли из погребов следующую порцию боеприпасов, покурили и с разрешения командира быстро доели остывший завтрак.

Где-то впереди, в районе позиций бригады, раздались заглушенные расстоянием взрывы и гул самолетов. Видно им ничего не было – оставалось только догадываться. Пролетел самолет и над из рощей – Лева приказал расчету не двигаться, чтобы не привлекать внимания. Маскировочная сетка с набросанными на нее ветками по-прежнему прикрывала их окоп сверху, пустые латунные гильзы предусмотрительно сложили под кустом и поставили сверху зеленые деревянные ящики. Пока их пушка не стреляла – обнаружить ее с высоты среди кустов и деревьев рощи было довольно затруднительно. Так же, надеялся Лева, было и у товарищей. Он поднял бинокль и попытался рассмотреть зудящий комаром в небе над ними самолет. Силуэт кружащего над рощей и окрестными полями черного крестика на высоте, как прикинул Лева, 1 км ему ничего не сказал. Внезапно самолет стал пикировать и, снизившись, открыл огонь – вниз потянулись пунктирные желтые трассы то ли пуль, то ли снарядов. Бил самолет, как решил Лева, не видя цели, для проверки и провокации. Может, снизу ответят? Трассы впивались в рощу куда-то далеко от них, но Лева крикнул расчету:

– Воздух!

И все, как на учениях, прихватив котелки и кружки, побежали прятаться в блиндаж. Сам Лева прижался к стволу дерева и продолжал сквозь редкую листву деревьев наблюдать то приближающегося, то снова удаляющегося врага. Неожиданно усилились звуки боя со стороны деревеньки. Ожил телефон и привставший из окопа связист прокричал:

– К бою!

Чертыхнувшись, понимая, что по длинным огненным выбросам и клубам дыма их быстро обнаружат, сержант Гороховский вызвал из блиндажа расчет. Что поделаешь? Видно там, впереди, ребятам тяжко приходится – прет немец – нужно помочь. Они открыли огонь по переданным комбатом данным. Слева от них также оглушающе пыхали вверх злыми языками пламени остальные орудия батареи. Лева хорошо себе представил, как обрадовался фашистский летчик, все еще кружащий над ними. Засек их позиции гад. Наверняка своим координаты передает. Вишь, даже самому стрелять некогда. А узконосый немец, как назло Левиным мыслям, опять снизился, так что стали видны черно-белые кресты на серых промелькнувших крыльях, и пошел вдоль артиллерийских позиций, щедро строча из пулеметов и пушек. С первого захода не попал – ветки секлись немного впереди.

Решив, что прятаться теперь уже бесполезно, открыли слабый разрозненный огонь три ДП из пулеметного отделения батареи. У них не имелось ни зенитных станков, ни зенитных прицелов, ни трассирующих пуль в дисках – никто не попал, а быстро проносящийся над рощей немец, очевидно, даже и не разобрал, что ему снизу отвечают. Внезапно картина изменилась прибыли три пары самолетов с торчащими по старинке вниз неубирающимися шасси. Их Лева узнал – пикирующие «юнкерсы». Сейчас начнется «мама, не горюй». Продолжать вести огонь смысла нет: и место орудия вспышкой обозначишь, и расчет погубить можно – по уставу воздушный налет полагается переждать в укрытии.

– Воздух! – прокричал Лева. – Все в укрытие!

Гаубица уже была заряжена, поршневой затвор закрыт. Но красноармейцы, повинуясь командиру, моментально побросали свою работу и побежали в блиндаж; Лева прыгнул в свой отдельный окоп, где уже низко пригнулся над своим аппаратом Пряхин. Где-то наверху, воздействуя на психику, пугающе завыли в пикировании от набегающего воздуха сирены на стойках шасси «юнкерсов» и Лева, потеснив связиста своим крупным телом, по возможности тоже скрючился на дне окопа. Где-то неподалеку оглушительно ухнули разрывы; содрогнувшаяся земля непривычно и пугающе заходила ходуном; барабанные перепонки заложило почище, чем от собственного выстрела; воздух загустел от выброшенного распыленного грунта вперемешку с едким вонючим дымом от сгоревшего тола; трещали вырванные деревья и сломанные ветки; рубили листву осколки, сбивали комья земли; что-то тарахтело по каске и спине. Было жутко. Каждую следующую бомбу Лева ждал в свой окоп.

Наконец бомбежка прекратилась. Гороховский еще подождал несколько секунд и осторожно выглянул наружу. Их позиция, можно сказать, и не пострадала. На маскировочную сетку, натянутую сверху, насыпались еще ветки и куски выброшенного из земли дерна, в нескольких местах сетка не выдержала и порвалась. Повременив еще минуту и больше не слыша вверху завывания сирен и гудения моторов, Лева вылез из окопчика. Осмотрелся тщательнее. Метрах в пятнадцати впереди, вверх по пологому склону высотки, слегка курилась вонью взрывчатки широкая воронка. Остальные бомбы легли еще дальше от их позиции. Лева подошел к блиндажу расчета и бодро крикнул:

– Отбой воздушной тревоги! К орудию!

Наверх потянулись красноармейцы.

– Доложи комбату, – повернулся Лева к Пряхину. – Потерь и повреждений нет. Готовы продолжить огонь.

– Изменить наводку, – сообщил через время связист и передал новые данные. Слева, со стороны второго орудия донеслись стоны и невразумительный мат. Лева послал туда одного из снарядных, а с остальными продолжил стрельбу. Вернувшийся снарядный доложил, что на втором орудии угодившим прямо в окоп осколком бомбы тяжело ранило в спину телефониста.

– Торчит у него из спины. Во! – показал руками, преувеличивая, как рыбак рыбу, испуганный пережитой бомбежкой и ранением товарища снарядный. – И вся гимнастерка в кровище. Остановить не могут. Санитара вызвали.

– А взводный у них? – спросил Лева, с начала боя не видевший своего командира.

– Не, – покачал головой снарядный. – Костыля не видал. Мужики сказали, как по буссоли их выставил, так больше и не показывался.

– Ясно, – хмыкнул Лева. – Подключайся к работе.

Они выпустили еще несколько снарядов, когда с командирского НП приказали прекратить огонь.

Бойцы опять, пользуясь свободной минуткой, освободили позицию от использованных гильз, подняли наверх дополнительные боеприпасы и сели обтирать следующие гранаты от пушечного сала. Зазвонил телефон. Телефонист позвал Гороховского.

– Слушай, «первое», – сказал Леве комбат Долгарев, – у меня пропала связь с корректировщиками. И штаб молчит. Куда стрелять – не вижу. Последнее сообщение было тревожным. Немец за деревней сильно давит. И, очень на то похоже, прорывается на правом стыке бригады с румынами. Костыркина давно видел? – поменял тему старлей.

– Последний раз – еще до начала стрельбы.

– Тогда так. Пока принимаешь команду над обоими орудиями взвода. Если Костыркин объявится – свяжешь его со мной. И вышли двух бойцов на разведку. На север, вдоль просеки, по которой мы заезжали на позиции. До опушки рощи. Там залечь и следить за обстановкой, если появятся немцы – пусть один бежит к твоему телефону, а ты сообщаешь мне на НП. Выдвигаться бегом.

Лева лично сходил на позицию второго орудия, сообщил его командиру сержанту, своему товарищу, что он, пока не объявится Костыркин, исполняет обязанности взводного, взял у него одного из снарядных и вместе со своим третьим снарядным, Игнатовым, отправил в разведку на правый фланг. А впереди, за вершиной заросшей лесом высотки, где-то в районе деревеньки, продолжало громыхать. Хорошо были слышны слегка приглушенные расстоянием пушечная пальба, взрывы, длинное татаканье пулеметов, разрозненная россыпь винтовок.

Комбату с его командирского НП на западном склоне высотки саму деревеньку было видно, но, что происходило за ней, где окопались стрелковые части бригады, он не знал. Пропала связь и со штабом бригады, куда Долгарев послал связиста. Лева попросил командира, пока тихо, доставить его взводу еще полбоекомплекта. Долгарев пообещал прислать и буквально через минуту перезвонил:

– Немцы прорвались на правом фланге. За деревней. От меня видно. Танки, бронетранспортеры и машины с пехотой. Взрыватель фугасный. Заряд пятый. Уровень 0. Угломер правее 3-40. Прицел 22. Первому один снаряд. Огонь!

Несколько раз скорректировав наводку по Левиному орудию, комбат приказал перейти на осколочный взрыватель и открыть огонь всей батареей. На позиции второй гаубицы из временно Левиного взвода вместе со связистом получил повреждение телефон или его провод – связь с командирским НП пропала. Леве пришлось вылезти из более-менее безопасного, окруженного бруствером, орудийного окопа наружу, стать между обеими позициями и голосом громко передавать команды. Судя по все уменьшающемуся прицелу и все увеличивающемуся вправо угломеру, Лева понимал, что немцы, несмотря на гаубичный огонь, приближаются к их роще, обходя с правого фланга. Кроме уже привычных собственных выстрелов Лева теперь отчетливо слышал и значительно приблизившиеся разрывы собственных снарядов. Запыхавшись от быстрого бега, с карабином в руке напротив него остановился посланный в разведку снарядный и доложил:

– Немцы! Танки к проселку подходят. И бронетранспортеры.

– Спокойно, Игнатов, – сказал ему Лева. – Не трясись. Сколько танков? Сколько бронетранспортеров?

– Много! – сказал Игнатов. – Снаряды между ними рвутся, несколько загорелись, но остальные ползут.

– То, что загорелись – хорошо. А ползут сколько? Ты считать умеешь? Десять? Двадцать? Сто?

– Да, – передернул плечами Игнатов, – осталось не меньше десятка. Это и танков и бронетранспортеров. Может, и больше. Видно очень плохо. Наши снаряды среди них так и рвутся, там все в дыму и в пыли. С нескольких машин, которые остановились или загорелись, солдаты спрыгнули и тоже сюда бегут.

– А где Евсиков?

– Там остался. На опушке затаился. Продолжает вести наблюдение. Мне он сказал, чтобы я, как вам доложу, возвращался.

– Хорошо, Игнатов, – согласился Лева, – возвращайся. Напрасно не рискуйте, как метров на двести к вам приблизятся – бегом сюда. В бой с ними не вступать. Метров сто пробежите по дороге, а потом бегите между деревьев, чтобы вас не подстрелили. Выполняй.

Пропала связь с комбатом. Или провод перебило, или неприятности на его НП. Со стороны обратного склона высотки, где располагался его блиндаж, донеслась трескотня выстрелов, пулеметные и автоматные очереди, хлопки ручных гранат. Лева остался самым старшим над своими двумя гаубицами. Где-то за его вторым орудием располагались еще два орудия второго огневого взвода со своим взводным младшим лейтенантом. Но связи с ними не было. Лева велел связисту бежать по проводу к комбату и или устранить обрыв на линии, или, если его нет, осторожно выяснить обстановку на его НП, вернуться и доложить. В бой не вступать. Пряхин, пригнувшись, пропуская через руки провод, побежал вдоль него на вершину холма. Стрелять без корректировки, просто в белый свет, было бесполезно – Лева скомандовал прекратить огонь.

Выйдя на узкую просеку, по которой батарея заезжала на позиции, Лева в бинокль посмотрел в сторону, откуда могли появиться немцы, где на опушке прятались его дозорные. Решение пришло быстро. На узкой дороге их гаубица на прямой наводке тоже чего-то значила. Не убегать же, в конце концов. Лева громко позвал к себе весь расчет второго орудия. Встревоженные бойцы подбежали. Лева рассказал красноармейцам, свой план. Одного из батарейцев он послал во второй взвод, чтобы доложить об этом плане. Если там есть их взводный – пускай он принимает командование над всей батареей и, если такой план действий его не устраивает, предложит свой – если младшего лейтенанта там нет, пусть расчеты слушаются его – он, сержант Гороховский, берет общее командование на себя.

Два расчета вместе выкатили тяжелую гаубицу по пологой аппарели из окопа на просеку и развернули вправо. Несколькими ударами кирки выбили глубокие ямки под лемехи сошников разведенных станин, вбивать бревна было уже некогда – оставили так. Подтащили тяжелые укупорки со снарядами и гильзами. В несколько лопат дружно нагрузили уже опустошенные деревянные ящики более рыхлым, чем земля под ногами, грунтом брустверов, утрамбовали и составили их в несколько рядов поперек дороги, прикрывшись чуть выше пояса. Срубленными тонкими деревцами и кустами замаскировали позицию. Гаубицу сразу зарядили осколочно-фугасной гранатой с взрывателем, поставленным «на фугас», с замедлением взрыва, и гильзой с полным метательным зарядом, для максимального по силе удара. Наводчик с помощью замкОвого навел ствол орудия на видимый, слегка загибающийся через 300 м конец просеки.

Вернулся посланный во второй взвод боец. И не один, с ним прибежали его комвзвода-2 с лицом, покрытым выступившими каплями пота, полноватый младший лейтенант Доротов и пять красноармейцев. Взводный полностью поддержал план Гороховского. Похвалил за инициативу и к Левиному облегчению принял на себя временное командование над батареей. Оказывается, во время бомбежки во втором взводе находился политрук батареи Левченко. Не уберегся. Получил ранение и лежит перевязанный в бессознательном состоянии. Три остальных орудия, не выкатывая наверх из окопов, развернули вправо и, ориентируясь по карте и буссоли, навели примерно на северную опушку рощи, откуда начиналась просека, и можно было ожидать незваных гостей.

Вернулись два запыхавшихся разведчика, карауливших у этой опушки.

– Идут, – выдохнул Игнатов. – Мы примерно посчитали: к нам завернули пять танков и шесть бронетранспортеров. Вдали за ними еще прут. Но не к нам. Мимо проходят.

– Танки какие? – спросил Доротов.

– Разные, – пожал плечами плохо запомнивший картинки с германскими танками Игнатов. – В основном, с тонкими пушками. Они впереди, но есть и с толстыми короткими да, и сами танки крупнее.

– Эх, ты, артиллерист, фашистские танки не мог выучить, – покачал круглой головой младший лейтенант. – С толстой короткой пушкой, скорее всего, – или средний Т-IV, или какой-нибудь из легких чехословацких, а с тонкой, если ты пулемет за пушку не принял, – Т-II. Ладно. Подползут – встретим.

Доротов велел Гороховскому выделить из двух своих орудийных расчетов пять человек и посадить их с карабинами наизготовку в гаубичный окоп – пусть из-за бруствера за лесом наблюдают – будут пехотным прикрытием. Приведенных с собой красноармейцев из своего взвода, он отправил на другую сторону просеки и велел им тоже приготовить себе стрелковые позиции, для обороны с той стороны. Внимательно всматривающийся в бинокль через ветки маскировки Лева спокойно и четко проговорил:

– По переднему танку. Орудие к бою. Наводить в корпус.

Прильнувший к окуляру прицела наводчик, быстро вращая маховик поворота, ловил в перекрестье появившийся из-за изгиба просеки серый лоб танка со смещенной к левому борту покатой башней. Заряжающий привычно отошел, держа обеими руками шнур спуска, назад. Замер в нервном ожидании с рукой на маховике вертикальной наводки и замкОвый.

– Два оборота вниз, – крикнул ему наводчик и тот, два раза молниеносно провернув маховик, слегка опустил дуло. Наводчик еще поправил гаубицу по горизонту, отодвинулся от прицела и, не дожидаясь Гороховского, резко скомандовал: – «Огонь!»

Заряжающий дернул на себя шнур – оглушительный огненный выхлоп из откатывающегося назад ствола. Гаубица сильно подпрыгнула, в этот раз даже оторвав колеса от земли и уперевшись лемехами сошников в ямки, и тяжело плюхнулась обратно (при навесной стрельбе, с высоко задранным под углом вверх стволом, значительная часть энергии отдачи сразу передавалась через колеса, убранные при разводе станин с подрессоривания, в землю; а при настильной, когда ствол земле почти параллелен, на колеса не приходилось практически ничего – все шло в сошники). Стоящий слева от орудия Лева в просвет между листьями маскировки заметил в бинокль моментальный высверк от метко угодившего в серую 30-мм усиленную лобовую броню танка последнего выпуска почти 22-кг снаряда. Поставленный с задержкой «на фугас» взрыватель позволил тяжелой разогнанной полным метательным зарядом чушке проломить поставленный почти вертикально лист и рвануть уже в середке. 20-мм снаряды танковой пушки, уложенные в 10-зарядные металлические магазины не детонировали, но тесному заброневому пространству немецкой машины вполне хватило и 3,7-кг тротила, заключенных в советскую сталь. Башня над погоном не подскочила, только вырвало волной ее люк; выбило люк и механика водителя; лопнули на сварных стыках и выгнулись листы брони, пыхнув через щели быстрым огнем и дымом; продавило тонкий лист, отгораживающий боевое отделение от моторного, воспламеняя бензин – из троих членов экипажа наружу не выскочил никто.

– Верно! – довольно крикнул Лева. – По второму танку. Слева. По корпусу. Взрыватель и снаряд те же. Огонь!

Вторым снарядом по выглядывающему буквально на полметра слева из-за подбитого собрата танку они промахнулись. Снаряд улетел куда-то между деревьями в посадку и даже взрыва его не заметили. Третьим выстрелом расчет все-таки поразил противника в гусеницу, разворотив ее и оторвав напрочь ведущее зубчатое колесо. Испытывать судьбу экипаж не стал и, откинув люки, бодро и умело покинул машину. Из карабинов по танкистам не стреляли. Ожесточенности против немцев у красноармейцев еще не было, не было и команды стрелять из карабинов. Больше из-за плавного поворота лесной просеки никто не показывался. Первый танк разгорался все сильнее, задымливая пространство вокруг себя не хуже дымовой гранаты.

Остальные три гаубицы сразу после первого выстрела первого орудия тоже открыли огонь. Они били гранатами, поставленными на осколочный взрыватель, используя шестые метательные заряды, высоко задрав короткие стволы вверх по крутой навесной траектории, примерно высчитанной по таблицам взводным Доротовым. Расстояние было небольшим – вполне хватило бы и минимального восьмого заряда, но и при его использовании, и даже при седьмом, скорости вылетающего из ствола снаряда не хватало, чтобы отключился инерционный предохранитель головного взрывателя. По расчетам снаряды должны были падать где-то в районе северной опушки у начала просеки, где немцы, если их намерения правильно поняли разведчики-снарядные, сосредоточивались перед заходом в рощу. Так это было или нет, правильно ли они навели без корректировки орудия, есть ли там вообще столпившиеся фашисты – проверить возможности пока не было, так что выпустили в том направлении по пять снарядов на орудие и замолчали. Наступила тревожная тишина.

Лева предложил, а Доротов согласился, пристрелять его вторую гаубицу по повороту просеки, скрытому от поставленного на прямую наводку орудия подбитым и все еще чадящим танком. Уже третий по крутой траектории вознесшийся вверх снаряд рухнул вниз и рванул примерно там, где и намечалось.

Вернулся посланный к комбату на НП бледный под каской связист.

– На командирском НП немцы, – дрожащими губами доложил он.

– Что с комбатом?

– Не знаю. Там немцы кругом. Ходят, гутарят по своему. Стрельба кончилась. Живых наших не видел – только мертвые лежат. Я метров на сто подползал. Может, кто отступить успел? С надеждой спросил Пряхин, успокаивая сам себя.

– Вряд ли, – покачал головой Доротов. – Они бы сюда отступали, в тыл. Там у них и штабные были, полный блиндаж, и пулеметчики впереди позицию держали… Видно, не удержали. Так, Гороховский, ты со своим орудием остаешься на прямой наводке, твое второе пусть так, как пристрелялись, и ждет, а я двумя своими привечу наших дорогих гостей возле НП. Координаты блиндажа у меня отмечены. Надо поздороваться. Тем более, что они оттуда, запросто, могут и к нам пешим ходом нагрянуть. А у нас одни карабины. И ручные гранаты. Для орудия даже шрапнели нет.

– Вполне могут, – согласился Лева. – Хорошо. Я со своим взводом контролирую просеку и лес вокруг нее. Жаль, связи ни с кем нет. Где-то ведь сзади и хозяйственники, и ездовые, и разведчики; санитары, опять же. Может, уцелели? Может, послать кого в тыл, связь установить?

– А вот его и пошлем, – кивнул взводный на забегавшегося связиста. – За одно, и боекомплект пополнить пора. Распорядись, – велел уже Пряхину, – если там есть живые и не разбежались, чтобы два полных зарядных ящика сюда подвезли. А заодно и связь с ними проверь. Возможно, просто провод где-то перебило.

Огневой взвод Доротова, повернув обе гаубицы на запад, открыл огонь по собственному НП, захваченному немцами. Слегка меняя наводку, они выпустили по невидимой цели и без всякой корректировки по пять снарядов.

– Товарищ сержант, – тихо позвал Леву Игнатов, принявший команду над их стрелковым прикрытием, засевшим за бруствером гаубичного окопа слева от просеки. – Немцы в лесу.

Лева спрыгнул к нему и, облокотившись руками о бруствер, поднес к глазам бинокль. Впереди, метрах в ста, между редкими деревьями и невысокими кустами настороженно двигались фигурки в чужих серо-зеленых мундирах. Он перевел взгляд на другую сторону просеки: немного в глубине от дороги тоже наблюдалось подозрительное шевеление. Для танков просека закупорена – послали пехоту.

– Стрелять после выстрела орудия, – велел Лева Игнатову. – Целиться тщательно. Патроны беречь.

Гороховский послал красноармейца предупредить бойцов из второго взвода, залегших справа от просеки и скомандовал расчету навести гаубицу с постановкой взрывателя «на осколочный» влево от дороги. Наводчик довернул дуло, замкОвый его еще больше опустил и отошедший назад заряжающий резко дернул шнур – чуть меньше чем в 100 метрах от их позиции среди редких деревьев взметнулась черным разлапистым кустом земля – фигурки в серо-зеленых мундирах попадали: кто от взрывной волны или осколков, а большинство – на всякий случай. Следом скупо и разрозненно треснули карабины. Потом еще. Залегшие более многочисленные немцы ответили гораздо гуще – вокруг невысоко защищенной ящиками с землей гаубицы засвистели пули. Некоторые звонко клевали в толстый щит или глухо впивались в импровизированный бруствер из зеленых деревянных ящиков. Расчет пригнулся. В помощь карабинам, с немецкой стороны затарахтели, мельтеша над землей вспышками, несколько пулеметов.

– По огневым точкам, – велел Лева расчету. – Сначала по ближней к дороге слева. Огонь.

Промахнуться со 100 м было тяжело, да и точность особая благодаря мощи снаряда не требовалась – султан взрыва вырос буквально перед раздвинутыми сошками МГ-34. И сам искореженный пулемет и три разорванных тела его расчета разлетелись в разные стороны. Второй расчет, заметив поворачивающееся в его сторону дуло, вскочил на ноги и, пригнувшись, дернул вглубь рощи. Разрозненный треск красноармейских карабинов опрокинул удачно попавшей в спину пулей фашиста с двумя коробками запасных лент в руках. Уже заряженная гаубица ударила в то место, где еще недавно строчил с земли пулеметчик. Этот взрыв отбил охоту наступать у потихоньку подбирающихся вперед врагов – они повернулись и, петляя, побежали обратно.

Лева велел навести орудие на правую сторону просеки и подавить огневые точки там. Хватило одного снаряда, чтобы отступила, оставив на траве нескольких убитых, и вторая группа фашистов. Небольшой перекур. Во взводе потерь нет. Но и снарядов все меньше. Посланный в тыл Пряхин не возвращается. Связи ни с кем по-прежнему нет. Что происходит вокруг – неизвестно. Если у немцев сил в достатке – могут и окружить. Приказа на отступление не было, да и ездовые с упряжками носу не показывают. Гаубицы вручную далеко не укатишь, на месте не бросишь – трибунал. И что прикажете делать? Ждать, когда, как у Аркадия Гайдара, Красная Армия на подмогу примчится? Биться до последнего снаряда, а потом подрывать орудия? Красноармейцы, первый раз сегодня участвовавшие в настоящем бою, волновались и вовремя затишья приставали с вопросами к своему, как они знали, уже повоевавшему сержанту.

Сзади на просеке послышался знакомый перестук копыт и скрип рессор – радостный Лева увидел быстро скачущие пары лошадей, влекущие подпрыгивающие на ухабах долгожданные зарядные ящики. На передней упряжке возле ездового сидел тот, кого здесь уже никто и не ожидал встретить – их непосредственный командир взвода младший лейтенант Костыркин, последний раз видимый бойцами вместе с буссолью и сержантом-помощником еще до начала пристрелки. Внешний вид Костыркина вполне оправдывал его отсутствие: окровавленная в районе левой ключицы расстегнутая гимнастерка из-под которой белеет бинт; согнутая рука покоится на связанных вместе двух портянках; на запыленной каске появились вмятины; на лице – запекшиеся царапины; глаза очумелые. Обрадованные красноармейцы бросились разгружать тяжелые ящики. Со второй упряжки спрыгнул посланный за боеприпасами Пряхин и побежал к оставленному в окопе телефону.

– Товарищ командир, – подошел к взводному Лева, и по уставу, выполнения которого всегда и в любых условиях требовал Костыркин, козырнул. За время вашего отсутствия командование первым взводом принял на себя. Телефонная связь с комбатом пропала. Вообще связи ни с кем нет. Командование батареей принял младший лейтенант Доротов. На командирском НП – немцы, Доротов своим взводом их обстрелял. По просеке, – Лева кивнул в сторону дороги, пытались прорваться танки. Два мы подбили на прямой наводке. До этого с северной стороны леса разведчики насчитали не меньше, чем по полдесятка танков и бронетранспортеров. Спешенная пехота пыталась атаковать по лесу, с двух сторон от дороги. Отбились. Немцы отступили.

– Молодец, сержант, – похвалил обычно всем недовольный Костыркин. – А меня, видишь, угораздило, – сказал он, как-то непривычно по-товарищески, без обычного дистанцирования начальник-подчиненный. – Глушко погиб, а меня только ранило. И оглушило немного. К санитарам еле добрался. Перевязали.

– Так, товарищ командир, вам бы в санбат надо.

– Успеется в санбат. Нас, похоже, обходят. Все равно не проехать. Буду с вами. С восточной стороны рощи, внизу склона, почти над ручьем, хозяйственники и ездовые под командой старшины на всякий случай оборону готовят: окопы за деревьями копают. От них примерно в километре на север дорога проходит, проселок, но широкий. Ты говоришь, немцы нашу высотку с правого фланга обходят. Вот они как раз оттуда и покажутся, я думаю. А мы их отсюда достать сможем. Нашим гаубицам это вполне по силам. Там место относительно узкое – дорога на расстоянии нескольких километров идет по ложбинке, смотри карту; заболоченный ручей, опять же. Если Пряхину удалось связь наладить – все получится. Там со старшиной вычислитель находится, подкорректирует. Пока наши или румыны не подойдут.

– Или немцы, – грустно добавил Гороховский.

– Или немцы, – не стал спорить Костыркин

– Товарищ младший лейтенант! – как по заказу закричал Пряхин. – Связь со старшиной есть! Работает!

– Уже хорошо, – сказал, устало присаживаясь на полный ящик с тяжелыми гранатами, взводный. – Со штабом нет, так хоть со старшиной есть. И то хлеб. А со вторым взводом работает?

– Нет, – покачал головой Лева, – и даже со вторым нашим орудием нету. Наверное, тоже провод перебило где-нибудь.

– Пряхин! – окликнул Костыркин связиста, тяжело встав с ящика и идя к нему. Наладь связь между всеми четырьмя орудиями, а я за тебя подежурю.

Пряхин убежал, пропуская через руки провод. Немцы затаились. Скоро телефон возле взводного стал звонить с небольшими промежутками – телефонист находил и сращивал обрывы. Бабахнула задравшая ствол в восточном направлении вторая гаубица.

– По колонне пристреливается, – пояснил Костыркин стоявшему неподалеку Леве. Лева про себя удивился, но промолчал: раньше его взводный ни за что не опустился бы до таких разъяснений с подчиненным. Видно, некоторым полезно попадать под бомбежку. Ну, надо же. Разгрузившиеся упряжки забрали раненых и уже не так быстро, как сюда, чтобы не растрясти, покатили обратно. Ездовым Костыркин велел сразу же загрузиться и привезти со склада еще порцию укупорок с огнеприпасами.

– Старшина сообщил, – пояснил он Леве, – к северу от нашей рощи движется на восток механизированная колонна: танки, бронетранспортеры, грузовики с пехотой и артиллерией… Конца не видно. Прорвались и прут. Мы с Доротовым переговорили и решили их отсюда накрыть. Твое орудие остается на прямой наводке, охраняет батарею с севера, а тремя остальными мы их гадов засыплем подарками. А то, идут, понимаешь, как у себя дома. Как, вроде бы, нас тут уже и нет вовсе.

После короткой пристрелки три орудия принялись довольно удачно обрабатывать прорывающуюся вглубь Румынии танковую группу немцев. Прямых попаданий не было, но поблизости от бронетехники и автомобилей разрывающиеся мощные гранаты своими крупными осколками повреждали ходовую панцеров, останавливая их; пробивали тонкие борта «ханомагов» и, тем более, автомобилей, выводя из строя моторы и калеча десант; заставляли механиков-водителей отворачивать от встающего перед ними черного куста разрыва, буксовать или объезжать неожиданно возникающие то там, то там неглубокие (по причине взрывателя, поставленного на мгновенное, осколочное действие) воронки. Несколько машин, среди них одна потерявшая ход, столкнулись в узком месте между крутым склоном холма и заболоченным в одном месте берегом ручья и создали пробку. Заметивший это корректировщик уточнил наводку, и залпы из трех снарядов с еще большей пользой полетели в цель, увеличивая возникшую сумятицу.

Кто-то из немецких командиров, очевидно, отдал приказ уничтожить зловредную батарею русских, не считаясь с потерями. И с севера, с двух сторон от просеки, и с запада, с вершины пологой высотки, густо замелькали между редкими деревьями и кустарником вражеские мундиры. Фашисты приближались короткими перебежками, умело падая в траву или прячась за деревья; стреляли из карабинов, пускали короткие редкие очереди из автоматов и длинные частые из ручных пулеметов; снова вскакивали, прикрываемые огнем товарищей; снова пробегали несколько метров.

Левино орудие продолжало перепахивать рощу поставленными на осколочный взрыватель гранатами, с каждым выстрелом меняя горизонтальную наводку. Но немцы больше не отступали, как при первой атаке, на смену погибшим и раненным подходили все новые и новые отделения и взводы серо-зеленых мундиров в низких касках. Расслабленно свалился с пробитой головой на дно окопа один из снарядных, получил рану в плечо замкОвый, На помощь первому орудию взводный Костыркин перенацелил и свою вторую гаубицу, которая взяла на себя обстрел справа от просеки.

Взвод Доротова тоже перестал посылать снаряды по фашистской колонне, развернул орудия на запад и стал отбиваться от наседающих с той стороны врагов. В конце концов, немцы, атакующие с пологого склона холма, обошли упрямую батарею с ее левого фланга и превосходящими силами навалились на позиции второго орудия второго взвода. Ответный огонь из нескольких карабинов еще живых батарейцев и несколько брошенных во врага ручных гранат изменить ничего уже не могли: не давая артиллеристам длинными пулеметными очередями высунуться над бруствером орудийного окопа, приблизившиеся немцы закидали их своими гранатами на длинных деревянных ручках. Снаряды не сдетонировали. Несколько уцелевших раненых разгоряченные долгим сопротивлением и большими потерями фашисты, спрыгнув вниз, просто перекололи примкнутыми на карабины клинковыми штыками.

У следующей гаубицы находился младший лейтенант Доротов. Правильно и вовремя оценив всю безнадежность дальнейшего сопротивления, он приказал своим бойцам забрать панораму прицела и бегом через просеку отступать на юг, в сторону еще державшего оборону старшины со своей нестроевой командой; самолично позвонил в первый взвод и велел им поступить также: привести в негодность орудия, подорвав или прострелив им тормоза отката, и отступать. Когда бывшие с ним батарейцы убежали, Доротов подобрал карабин убитого замкОвого, зашел с правой стороны своей гаубицы, забрался на колесо и буквально в упор выстрелил сверху в неприкрытый броневым кожухом люльки со стороны ствола цилиндр тормоза отката. Остроконечная пуля мосинского карабина легко пробила насквозь мягкое нетолстое железо и наружу темной струйкой цвиркнуло горячее веретенное масло. Без сварочного аппарата или метчика для нарезки резьбы под болт такую дырку не залатаешь, а там, глядишь, и обратно позицию отобьем. Взрывать гаубицу вместе с собой взводному не хотелось. Война только начинается. И он еще Красной Армии пригодится и, даст бог (если он есть), гаубица. Младший лейтенант, бросив в сторону немцев две оставшиеся у него гранаты РГД-33, с карабином в руке, пригнувшись, выскочил по аппарели из орудийного окопа и припустил, что есть сил вдогонку своим бойцам.

Взводный Костыркин убегать в лес отказался. Да он бы и не смог: сил от кровопотери и контузии у него не осталось. Лева предложил, чтобы двое бойцов подхватили командира с двух сторон и помогли, но младший лейтенант своей властью приказал поднести открытый ящик с двумя снарядами и двумя гильзами с полными метательными зарядами к казенной части гаубицы, набросать в ящик поверх снарядов мешочки с неиспользованным метательным порохом из других гильз, оставить ему одну ручную гранату из недавно поступивших в войска Ф-1 и бегом отступать на восток. Красноармейцы ящик поднесли, мешочки с лишним порохом на снаряды набросали и аккуратно положили сверху зеленую рубчатую гранату. Но сержант, покачав головой и наплевав на субординацию, с этим не согласился. Он приказал своему расчету не слушать контуженого и потому плохо соображающего взводного командира, двум солдатам схватить его под руки и, не обращая внимания на его матерное недовольство, тащить на ту сторону просеки и дальше по склону холма. Остальным, помогая раненному замкОвому, бежать следом.

Батарейцы с ним согласились, подхватили слабо сопротивляющегося, обиженного непослушанием ослабевшего Костыркина и без потерь отступили, скрывшись за деревьями на другой стороне просеки. А гаубицу Лева все-таки решил уничтожить. Но не до конца. А как рекомендовал Доротов. Подтащив поближе пустой ящик, стал на него и сверху выстрелил в упор из карабина в цилиндр тормоза отката между стволом и люлькой – с этим порядок. Но зря, что ли, по приказу Костыркина снарядную укупорку к подрыву готовили? Быстро пробежав своими большими круглыми глазами по имеющимся вокруг предметам, из которых можно было бы соорудить безопасный для себя и смертельный для фашистов фугас, Лева после короткого обдумывания принялся за дело.

Бывший портовый амбал без труда подтащил длинный тяжелый деревянный ящик к сложенным аккуратным рядком на плащ-палатке остроносым чушкам осколочно-фугасных гранат; поднял брошенную телефонистом катушку с остатком кабеля; надежно обвязал черным проводом крайний в ряду снаряд; подобрал две стрелянные винтовочные гильзы; вертикально поставил гранату Ф-1 между рядом снарядных чушек и обвязанным проводом отодвинутым на ширину гранаты в сторону отдельным снарядом, плотно прижав ее предохранительный рычаг. Сам отдельный снаряд поджал снизу двумя гильзами, мешающими ему откатиться от туго зафиксированной «феньки». Слегка подергал за провод – чтобы граната и ее предохранительный рычаг освободились из снарядных тисков – нужно было приложить достаточно большое усилие. Годится.

Лева еще раз быстро осмотрелся – в непосредственной близости немцев по-прежнему не наблюдалось. Теперь наступало самое опасное. Лева легко разогнул сильными пальцами усики чеки и осторожно вытащил ее за блестящее колечко из трубки взрывателя. Граната стояла мертво. Потом, даже не оттирая обильно выступившие на широком лице крупные капли пота, положил до кучи холщовые пакетики с метательным порохом и, вторым рядом, два снаряда из подтащенного им ближе ящика. Конечно, в детонации всех собранных боеприпасов сержант-артиллерист был до конца не уверен. Очень уж предохранители на головных снарядных взрывателях стояли надежные. Без достаточного разгона в стволе они не отключались и взрыватели не срабатывали. Скажем, если осколочно-фугасный снаряд просто уронить носом на землю, или даже на что-то твердое, то он ни хрена и не рванет – инерционный предохранитель не даст. Так что, хватит ли для их общей детонации одной единственной «феньки» и пакетов с метательным порохом – не только бабушка, но и дедушка на столько же сказал. Ладно проверим задумку в действии. Теперь надо было при разматывании телефонного провода с катушки не дернуть за снаряд. Справился. Не дернул.

Гороховский отступил в лес, постепенно вытравливая телефонный провод. Скрывшись за деревьями, он присмотрел себе метрах в тридцати от самодельного фугаса свежую воронку, очевидно от немецкой бомбы, спрыгнул в нее и очень мягко выбрал слабину подрывного шнура; слегка отпустил черный провод, чтобы тот лег на землю и не вызывал подозрений; обрезал перочинным ножом; намотал свободный конец на правый кулак и, осторожно выглядывая над краем воронки, нашел удобную для наблюдения позицию.

Управился он вовремя – немцы долго себя ждать не заставили. Без стрельбы, настороженными перебежками, прикрывая друг друга, они приблизились к его родной гаубице с двух сторон. Между стволов деревьев и редких кустов Лева видел, как солдаты в чужих мундирах, опасливо наставив карабины с примкнутыми плоскими штыками, сходятся к орудийной позиции. Не обнаружив противника, фашисты опустили оружие и громко закаркали на своем противном языке, который Лева с трудом, на тройку, когда-то изучал в школе. Спрятав голову за край воронки, сержант обхватил правый кулак левой ладонью, резко рванул на себя, оттаскивая снаряд от прижатой им «феньки», скрючившись, упал на рыхлое дно и стал считать секунды: «И раз, и два, и три, и четыре…». Задумка у него вполне получилась.

Ахнуло едва ли не сильней, чем при бомбежке, и как-то (или ему показалось?) слегка растянуто по времени. Сверху на скрючившегося в воронке оглохшего Леву посыпались подброшенные взрывом комья земли и сбитые ветки. Хорошо еще, подумал он, что никакая железяка не прилетела. Немножко подождал, отряхнулся и, приподняв бинокль, немного высунулся над краем воронки. Немцев, только что стоявших вокруг орудийной позиции, смело начисто – никто нигде даже не стонал и не шевелился. Далеко отбежать вряд ли кто из них успел. Почти десяток 22-кг осколочно-фугасных гранат, сложив вместе свои ударные волны и стальные осколки, рванув на поверхности земли, гарантированно не должны были дать никому шанса на жизнь в окружности диаметром метров так сорока, если не больше. Хоть убегай, хоть на землю падай, а полный капут вам, господа фашисты, (сами напросились) неминуемый, с персональным приветом от Левы Гороховского. Больше здесь делать было нечего и сержант, сняв на всякий случай из-за спины карабин, осторожно вылез из воронки и побежал под уклон пологой высотки на восток.

Бежал он без тропинки, просто выдерживая направление и не всегда обминая беспорядочно растущие кусты. Держать на бегу заряженный карабин обеими руками было неудобно, по лицу то и дело хлестали ветки. Лева на минутку остановился; оттянув на себя двумя толстыми пальцами рифленую по краям пуговку предохранителя, повернул влево, надежно блокируя движение затвора и ударника, и снова побежал дальше, уже держа свое оружие со свисающим вниз холщовым ремнем только в правой лапище, а вытянутой впереди себя левой рукой отводя неприятные для глаз препятствия. Бежал недолго. Проломившись через очередной куст, Лева замер как вкопанный увидев направленные на него буквально с пары метров дула двух немецких карабинов.

Над обоими дулами из-под низко надвинутых чужой формы касок напряженно смотрели безжалостные глаза; напряженные пальцы замерли на спусковых крючках. Лева буквально спинным мозгом почувствовал, что одно его подозрительное движение, и два указательных пальца, уже полностью выбравшие люфт спусков, мгновенно сдвинутся еще чуть назад, после чего его собственная широкая грудь будет насквозь пробита двумя остроконечными пулями. И заштопать такие дырки уже вряд ли получится. Он замер, боясь глубоко вздохнуть; слегка нагнулся; преувеличенно медленно положил свой карабин на землю и услужливо поднял вверх руки, постаравшись придать лицу испуганное и услужливое выражение. С левого боку подошел еще один фашист, нацелив на него висящий на ремне через плечо короткий автомат с голым, в отличие от советских пистолетов-пулеметов, тонким стволом.

– Ву зын ди ваффе? – непонятно для Левы спросил фашист с автоматом, судя по широкому серебристому канту на погонах, хоть и не большой, но командир. Унтер?

– Нихт ферштейн, – вспомнил Лева давние уроки немецкого.

– Бист ду эйн артыллерыст? – ближе подошедший немец потыкал пальцем ему в скрещенные пушки на погонах.

– Йя, йя, – угодливо закивал головой Лева, услышавший знакомое слово. – Артиллерист, артиллерист.

– Ву ист дэнэ хаубице?

– А-а! – дошло до Левы. – Гаубица?

– Йа, йа, – одобрительно покивал головой немец. – Хаубице.

Лева решил, что немец хочет узнать, где позиция их батареи; но тянул время, строя из себя перепуганного и неопасного для них тугодума, догадываясь, что когда он им скажет, все, что они хотят услышать – его, скорее всего, просто пристрелят; заодно и зыркал глазами вокруг, усваивая обстановку. Кроме двух немцев, по-прежнему держащих его на прицеле своих карабинов и допрашивающего с автоматом, на небольшую полянку, вышли еще трое: один держал на плече ручной пулемет с небольшого диаметра барабаном сбоку, а двое несли в каждой руке по железному ящичку. Немец с пулеметом поставил свое опасное оружие короткой рогулькой деревянного приклада на землю и полез в карман за сигаретами. Сопровождающие его номера расчета тоже опустили под ноги свои крашенные в серый цвет железные короба и достали собственные мятые пачки, карабины наискосок висели у них за спинами; у пулеметчика на животе, слева от пряжки, дополнительно красовалась большая черная кобура.

– Думэ руссэ, – пренебрежительно сплюнул, глубоко затянувшись, один из пулеметчиков.

– Эр ист кэйн руссе, ер ист юде, – насмешливо хохотнул обладатель пулемета.

Лева догадался, что первый обозвал его каким-то нехорошим словом, как русского, а второй поправил товарища, что он, мол, не русский, а еврей.

– Йя, их бин юде, – радостно и глупо закивал Лева, подтверждая, что он действительно еврей. Трусливый глупый и, самое главное, совершенно для них неопасный еврей.

– Ву ист дэнэ хаубице, шмуцигай юде? – недовольно повторил немецкий командир, подойдя еще ближе и угрожающе тыча Леве тонким стволом автомата в живот.

– Васт ист хаубице? – вытаращив глаза переспросил Лева, замечая, что оба целившихся в него солдата опустили свое оружие, целиком полагаясь на автомат командира; один вообще отвернулся к пулеметчикам и закинул ремень карабина на плечо; другой сапогом отшвырнул подальше вбок карабин Левы.

– Их бин юде, – опять подтвердил Гороховский, глупо вытаращив и без того круглые глаза и, наконец, решил действовать. Не меняя положения ног, он всем своим мощным корпусом повернулся влево и левой рукой широко махнул назад. – Хаубице! Айн, цвай, драй, фир хаубице!

Унтер невольно отвел взгляд от Левы и посмотрел в направлении его машущей руки, правда, дуло автомата он по-прежнему нацеливал ему в живот. Правой рукой Лева ухватил короткий ствол и резко дернул его от себя, направляя на остальных немцев, а левой, сжатой в здоровенный кулак, еще мгновение назад показывающей расположение четырех гаубиц, стукнул автоматчика в лицо под каску, сокрушающим ударом вминая ему тонкие кости носа в глубину арийского черепа. Обалдевший от неожиданной боли фашист, перед тем, как потерять сознание, таки успел нажать на гашетку своего автомата и дружественным огнем прострочить рядом стоящих подчиненных с карабинами. Пробитые круглоголовыми парабеллумовскими пулями солдаты в первое мгновение прикрыли своими телами пулеметчиков и те попробовали было организовать отпор: первый номер потянул вверх свой стоявший прикладом на земле пулемет, а остальные судорожно попытались достать висящие наискосок за спинами карабины.

Лева отобрал кургузый автомат у его свалившегося безвольным кулем на землю обеспамятевшего хозяина и дал непродуманно длинную очередь по пулеметному расчету. Патроны в прямом коробчатом магазине закончились явно раньше времени. Когда затвор автомата замер в переднем положении, к большому Левиному сожалению на ногах все еще оставался стоять первый номер, получивший пулю только в мякоть бедра. Не обращая внимания на рану, он уже держал наперевес свое грозное оружие и отводил назад рукоятку перезаряжания. Не успевая ни подбежать к нему, ни подобрать с земли собственный карабин (кстати, стоящий на предохранителе), Лева со всей своей недюжинной силы просто метнул в сторону врага, как городошную биту, трофейное оружие. Получив в грудь четыре килограмма железа с бакелитом, помноженные на бешеную скорость в квадрате, пулеметчик с вмятыми в легкие переломанными верхними ребрами, выпустил свое опасное скорострельное оружие и с перехваченным дыханием рухнул на спину, как выбитая в городках фигура.

Из шестерых немцев непосредственной опасности больше не представлял никто, но Лева захотел перестраховаться. Он поднял с земли свой карабин, снял с предохранителя и, подходя к каждому поближе, добросовестно прицелившись, аккуратно простреливал голову, бормоча вслух, «привет от юде». Чтобы добить шестого, ему пришлось выдавить в опустевший магазин новую обойму.

Без тени жалости прикончив всех, Лева прислушался и внимательно огляделся: похоже, других фашистов поблизости не водилось. Возможно, это был передовой дозор или разведка. Хозяйственному сержанту пришло в голову, что в вооружении их расчета явно не хватало оружия для ближнего боя с вражеской пехотой. Он снял с мертвого немецкого унтера ремень с черной кобурой пистолета, плоским штыком и двумя трехсекционными брезентовыми подсумками с запасными автоматными магазинами (фляжку, лопатку и котелок он за ненадобностью откинул – такого добра и у самих навалом); сильно переместил на ремне пряжку и нацепил на себя; заменив пустой магазин полным, повесил автомат на шею, не взводя затвор, и закинул наискось за спину свой карабин, снова поставленный на предохранитель. Вытряхнув на траву ранец унтера, Лева вернул обратно только картонные пачки с пистолетными патронами и сигареты, прихватив торчащие у мертвого за поясом две гранаты на длинных деревянных ручках. Обойдя остальные трупы, добавил в ранец (в хозяйстве пригодятся) все гранаты, снаряженные винтовочными патронами обоймы из подсумков, сигареты и патроны в картонных пачках; еще забрал кобуру с пистолетом и подсумок с инструментами для пулемета. В металлических коробках ожидаемо оказались набитые патронами ленты, а в висевшем у одного из убитых за спиной жестяном футляре – два сменных, как он понял, пулеметных ствола.

Почти ничего не соображающий в чужом пулемете Лева, решил забрать с собой все: раз немцы таскали с собой эти принадлежности – значит так надо. Другой вопрос, что они это все несли втроем. Так что же? Бывший портовый грузчик тяжести испугается? Часть набитых патронами металлических пулеметных лент он переложил на еще свободное место в ранце, а две другие железные коробки с помощью изъятых у немцев наплечных ремешков и ремней укрепил на сам ранец.

Быстро рассмотрев пулемет, Лева понял, что разбираться с ним прямо сейчас – только время терять – еще на следующих немцев нарвется. Пулемет с одной стороны, а контейнер со сменными стволами и свой карабин с другой он надежно закрепил по бокам трофейного ранца; увеличив под свои габариты лямки, без особого труда вскинул громоздкую тяжеленную конструкцию за спину и уже не бегом, а вминающим землю солидным шагом, обходя кусты, направился по компасу на восток. Не желая еще раз неготовым к бою наткнуться на фашистов, Лева оттянул затвор висевшего на груди трофейного автомата и, не поднимая его в предохранительный выступ, держал палец возле спускового крючка.

Когда впереди сквозь деревья стало просматриваться свободное пространство, Лева услышал испуганный выкрик:

– Стой, стрелять буду!

– Стою, – устало сообщил взмокший от тяжести за плечами и всего пережитого Лева. – А стрелять в меня не надо – для немцев патрон побереги.

– Руки подними! – велел голос невидимого караульного. – Ты хто?

– Командир первого орудия первого огневого взвода твоей, боец Кирюхин, мать твою ети через станину, гаубичной батареи сержант Гороховский. Аль не признал?

– Да, признал, товарищ сержант, – привстал из неглубокого окопа за – кустом старый (под сорок) ездовой из хозяйственного отделения с прокуренными усами на побитом оспинами грязном лице.

– Тогда, Кирюхин, зачем изгаляешься? Лучше бы вежливо поздоровался и подсказал, кто тут у вас командует и где находится.

– Дык, – почесал затылок ездовой, – служба. По уставу полагается остановить и спросить.

– Поло-о-ожено, – протянул усталый Лева. – По уставу бойцу еще и думать положено. Хоть иногда. Ладно. Некогда мне тебя воспитывать. Кто командует?

– Сперва товарищ старшина Бурляй команду над нами принял, а потом, как батарейцы набежали, – младший лейтенант Доротов. Во-он тамочки (ездовой повернулся и показал заскорузлым мосластым пальцем) за отой ракитой влево его окоп.

– Ладно, Кирюхин, – кивнул Лева, – карауль внимательно. Думаю, наших позади больше не осталось. Если кто и появится, то, скорее всего, – это будут уже немцы.

Вернувшемуся Леве чистосердечно обрадовались. И оба младших лейтенанта и рядовые батарейцы. После громкого взрыва, как сказал ему трясущий руку Доротов, все посчитали, что он подорвался вместе с гаубицей.

– А зачем? – хмыкнул Лева. – Пусть наши враги сами дохнут, без меня. А гаубицу я и не подрывал, только цилиндр ей прострелил, как вы, товарищ младший лейтенант, и приказывали. А грохнуло от снарядов – я к ним удачно «феньку» присобачил и, как немцы набежали, – за телефонный шнур дернул и подорвал. Меня тряхануло почище, чем при бомбежке.

– Молоток, сержант. А это где подобрал? – кивнул Доротов на сваленную кучу трофеев.

– А, – скромно махнул Лева. – По дороге шесть гадов повстречал. Ну, и, так сказать, реквизировал у них в пользу нашей батареи.

– А с гадами что?

– Так, – пожал широкими плечами Лева, – поубивал, конечно. Что же с ними, цацкаться, что ли? Я, разрешите, автоматик этот себе оставлю. Больно уж хорошая машинка – строчит, что твой зингер. Попробовал. И пистолет. Да и пулемет я для своего расчета прихватил. Очень нам его не хватало, когда немчура со всех сторон поперла. Я так думаю: хорошо бы такой или наш дегтярев при каждом орудии иметь. Хоть, я понимаю, – это и не по уставу.

– А сам с пулеметом разберешься?

– Так неужели он сложнее нашего орудия? Чуть покумекаем с ребятами и разберемся. С автоматом (Лева похлопал висящий на груди трофей) быстро разобрался.

– Хорошо, Гороховский, забирай свои трофеи в отделение и осваивай. Только гранат половину оставь, не жадничай. Кстати, а с гранатами ты разобрался? Они ведь от наших эргэдэшек и «фенек» отличаются.

– Не, – покрутил головой Лева, – еще не разбирался. Повода не было. И времени.

– Тогда смотри (взял германскую колотушку Доротов). Откручиваешь колпачок снизу (Доротов открутил) – на шнурке выпадает белое колечко – резко на взмахе за него дергаешь и сразу бросаешь. Никаких предохранителей, как у наших, у нее нет. Если дернул – примерно через пять секунд последует взрыв. Реальный радиус поражения – метров десять. Ясно?

– Так точно, товарищ командир, ясно. Ну, так я пойду к ребятам?

– Ступай. Твой взвод на том фланге (Доротов показал рукой) окопы роет. Иди, принимай над ними командование; Костыркина и других ваших раненых в землянку отправили. Немцы в прямой видимости. На восток колонной прут. Танки, бронетранспортеры, тягачи, грузовики… На нас пока внимания не обращают. Сам огонь не открывай, не провоцируй. Нам с ними тягаться нечем. Одна надежда: должны же наши с румынами, в конце концов, в наступление перейти.

– А упряжки наши целые? Конский состав?

– Большинство уцелели. В роще прячутся. И еще. Если, Гороховский, ты имеешь в виду отступление на восток – то сейчас это не получится. Нельзя нам в светлое время выезжать на открытую местность. Немцам стоит выслать против нас несколько танков и бронетранспортеров и они нас просто постреляют и гусеницами раскатают. Но если до ночи продержимся, а помощи не будет – тогда попробуем.

– Товарищ командир, а можно я в обратную от немцев сторону трофейный пулемет опробую? Надо ведь с ним разобраться.

– Разрешаю, только опробывай так, чтобы в их сторону не только пули не летели, но и огонь с дула они не видели. Не привлекай внимания.

У немцев, как понял Лева, в пулеметном расчете было трое. Из своего гаубичного расчета он тоже решил привлечь к скорострельной машинке троих: наводчика Комарова, замкОвого Силантьева и снарядного Игнатова. Вчетвером они разобрались, как снимается и ставится обратно железный барабан, в котором скручивалась змеей металлическая лента на пятьдесят патронов; как вставляется узкий наконечник этой ленты в приемник; как с помощью защелки открывается крышка ствольной коробки, чтобы вытащить ленту обратно; как оттягивается назад, взводя затвор, рукоятка заряжания. Наводчик поднял вертикально мушку на конце дырчатого кожуха возле пламегасителя и стойку прицела возле лентоприемника. Выбрав себе цель – ствол дерева в ста метрах, он опустил движок прицела до отказа вниз; лег, широко раздвинув ноги и прижав левой рукой короткую, похожую на рыбий хвост, рогульку удобного деревянного приклада к плечу, и нажал на спусковой крючок. И ничего. Ясно: включен предохранитель. Смышленый Комаров быстро сообразил и, нажав на кнопку, поднял флажок предохранителя, расположенного слева над спусковым крючком, закрыв букву «S», – взамен открылась буква «F». Точно, озарило Леву: по-немецки огонь – «фоя», а «S» – это «стоп». Наводчик прицелился и снова надавил на спуск – выстрел – от выбранного мишенью дерева явственно отлетела кора – еще одиночный выстрел и еще.

– А очередью? – спросил Лева.– Слабо?

– Не получается, – виновато сказал наводчик, снова трогая флажок предохранителя и оглядывая ствольную коробку со всех сторон в поисках переводчика огня. – Не пойму.

Он снова лег за пулемет и снова стал стрелять одиночными – от дерева довольно кучно отлетала и отлетала кора. Внезапно пулемет заторопился очередью, стремительно пережевывая слева направо ленту. Наводчик отпустил палец, посмотрел сбоку на спусковой крючок и улыбнулся:

– Теперь понял (Комаров показал пальцем на две выемки спускового крючка). Если давишь на верхнюю часть, тут еще буква «Е» имеется, – одиночный огонь; если на нижнюю, где буква «D», – очередь. Тут у него на спуске еще одна пластинка имеется. Как я ее снизу прижал – спуск утопился глубже – и пошла очередь. Просто, как два пальца обмочить.

Наводчик дал еще одну короткую очередь в несчастное напичканное свинцом дерево и удовлетворенно констатировал:

– Справлюсь. Надо, думаю, теперь ленту в барабане заменить полной.

– А ты вытащи ее и дозаряди, – сказал Лева, открывая трофейный ранец. – Кроме коробок с набитыми лентами я еще прихватил и картонные пачки. Бери все (улыбнулся). Мне не жалко. И еще покумекай: для чего-то немцы таскали с собой целых два запасных ствола. Зря бы в бой с лишней тяжестью не шли. Значит – могут пригодиться. Возможно, это же не наш максим с водяным охлаждением, – ствол у них сильно перегревается.

– Так у нашего дегтярева тоже нет кожуха с водой, – вступил в обсуждение замкОвый, – но и запасных стволов никаких нет.

– А ты звук нашего слышал? Тах-тах-тах. А у немца? Тра-та-та-та. У него скорострельность даже на слух раза в два от нашего больше – вот, наверное, и перегревается. Короче. Разберитесь, как ствол меняется. А я своей машинкой займусь, а потом Костыркина схожу проведаю. Командир, как-никак.

Наводчик довольно быстро нашел защелку, которая позволяла повернуть кожух по отношению к ствольной коробке и вытряхнуть из него ствол.

– Ах ты ж, мать его фашистскую, – выругался наводчик обжегшись горячим стволом, – горячий! И стрелял я мало. Сержант, а рукавиц и них не было?

– Вот, у первого номера на поясе висел (Лева вытащил из ранца кожаный прямоугольный подсумок), сам посмотри.

В подсумке кроме инструментов, масленки и каких-то запчастей, был и выпачканный маслом и сажей плоский прямоугольный мешочек, сплетенный из толстых лохматых белых нитей. Наводчик одел его на руку, как рукавицу без большого пальца, и взялся за горячий ствол.

– Самое оно, – одобрил он. – Теперь ни хрена не чувствуется.

Убедившись, что у новоявленных пулеметчиков все в порядке, Лева присел на травку неподалеку, достал из ранца картонную пачку размером поменьше, чем с винтовочными патронами, вскрыл, убедился, что это, как раз то, что ему нужно и попробовал набить пустой магазин трофейного автомата короткими золотистыми бочоночками. Получалось у него это с большим трудом. Вражеский магазин упрямо сопротивлялся чужим пальцам. И это при Левиной-то силе. А как же сами немцы с ним справляются? Те, что послабже будут? А это что за небольшой кармашек сбоку на брезентовом подсумке для магазинов торчит? Вынутое из кармашка приспособление само просилось одной своей стороной насадиться на магазин. Сверху, при легком нажатии пальца, ходил вниз-вверх подпружиненный рычажок. Лева довольно хмыкнул и своей смекалке, и рассудительным немецким конструкторам, и принялся с помощью этого нехитрого механизма быстро и легко загонять патрон за патроном внутрь магазина.

Одной пачки ему не хватило – магазин полностью проглотил и вторую – все 32 патрона. Разобравшись, как из-под корпуса автомата, при нажатии на кнопку сбоку, откидывается металлический приклад и возвращается обратно; как поднимается-опускается перекидной визир для стрельбы на двести метров, сержант оттянул рукоятку затвора назад, прицелился в уже пострадавшее от пулемета дерево и дал короткую, на три патрона, небыструю очередь – попал.

До землянки с ранеными Гороховский так и не дошел – с востока наплыл приглушенный расстоянием гул многочисленных моторов – обгоняя еще «не прошедшую пехоту», «не промчавшийся бронепоезд» и «не проползший угрюмый танк», на немцев «неся распластанные крылья», налетели краснозвездные «стальные эскадрильи»…

18. Распластанные крылья.

Младший лейтенант Сергей Лебедев волновался: сегодня он совершал первый в своей жизни боевой вылет. На количество и качество тренировочных полетов ему и его товарищам жаловаться было грех. На их обучение ни в училище, ни уже в полку не жалели ни авиационного бензина, ни моторесурсов двигателей, ни боеприпасов. После окончания Борисоглебского летного училища он в достаточной степени освоился с поступившим на вооружение штурмовых полков новейшим самолетом Ил-2. Машина хоть и тяжелая, не приемистая в скорости, но довольно надежная. И взлет-посадка при достижении даже мало-мальского опыта легко происходит; и в управлении послушная; и кое-какие неизбежные ошибки в пилотировании новичку милостиво прощает. Кстати, командир его эскадрильи мог выполнять на 6,5-тонном «утюге» даже фигуры высшего пилотажа. Правда, пока еще категорически запрещал даже пробовать их своим подчиненным – жалел и машины, и их. А уж огневая мощь «ила», вдосталь опробованная на полигоне – это вообще, что-то с чем-то.

Два винтовочного калибра пулемета и две 23-мм пушки в крыльевых консолях, восемь реактивных снарядов (РС) на подкрыльевых направляющих, до четырехсот килограмм бомб в четырех бомбоотсеках – и все это или одновременно, или поочередно на голову противнику. Когда они и по одиночке, и в составе группы атаковали и с пикирования, и на бреющем мишени на полигоне – результат впечатлял. Защиту самолета им испытать не довелось, но, по уверениям инструкторов и командиров, до такой степени защищенного самолета не было еще ни в одной армии мира: охватывающий кабину и моторный отсек несущий бронекорпус из 4-6-мм плит и толстое лобовое бронестекло фонаря практически не брались пулями винтовочного калибра (кроме бронебойных); задняя полусфера оборонялась стрелком с крупнокалиберным пулеметом УБТ на полутурели (правда, сам стрелок прикрывался лишь 6-мм пластиной брони сзади).

Обучение на территории СССР было жестким и многочасовым: для них имитировали боевую обстановку и заставляли делать по два-три изнуряющих учебных вылета на полигон подряд с практическими стрельбами и атаками условно вражеских истребителей; учили противозенитным маневрам и взаимодействию со своими истребителями прикрытия; натаскивали видеть не только наземные цели, но и воздух; большое внимание уделяли штурманской подготовке, слаженным полетам большими и малыми группами.

И вот теперь, поднятые по тревоге, они вылетели практически полным составом своего штурмового авиаполка, все 44 находящихся в строю «ила», на штурмовку прорвавшихся немцев. Шли двумя колоннами правым пеленгом на высоте 1200 м; сверху их прикрывала мощная «шапка» – целый истребительный полк «лавочкиных». В первый бой штурмовой авиаполк повел его командир, успешно повоевавший в Испании, и Китае. Кроме комполка реальный боевой опыт был и у двух из трех командиров эскадрилий, и у нескольких звеньевых. Правда, воевали они в ту пору не на Ил-2 и даже не на Су-2. Кто пилотировал скоростные бомбардировщики СБ, кто различные, сейчас уже устаревшие, бипланы с наружно навешанными на них бомбами и эрэсами.

Сергей шел вторым в своем звене из четырех самолетов на дистанции тридцать метров от ведущего, их группа находилась почти в середине своего ряда; слева от него с интервалом в сто метров держалась машина из соседней эскадрильи. Видеть воздух Лебедев (как он считал) научился, сносно ориентироваться по карте и запоминать пройденный маршрут – тоже. Первыми прорвавшуюся вражескую наземную колонну заметила идущая впереди и гораздо выше пара «лавочкиных»; по радио они чуть-чуть подкорректировали курс своим подопечным, чтобы точнее вывести их на длинную удобную цель. Комполка, первым заходящий на голову немецкой колонны, весело и спокойно велел:

– Ату их, соколики, – и перешел в пикирование

В штабе полка еще перед вылетом командирам эскадрилий был конкретно расписан план боевого задания, а они, в свою очередь, передали его нюансы своим звеньевым и летчикам.

Лебедев совершенно автоматически, как делал много раз перед атакой над полигоном, открыл вентиль баллона с углекислым газом, заполняя пустое пространство в бензобаке; закрыл бронированные шторки маслорадиатора; увеличил дистанцию до своего ведущего до полутора сотен метров и вслед за ним, разгоняясь, перешел в пологое пикирование. Еще когда начинали осваивать новый штурмовик на своей территории, на нем стоял массивный, очень мешающий обзору прицел для бомбометания. Потом его сняли и заменили совершенно примитивным, но для умелого летчика вполне приемлемым прицелом из горизонтальных меток на лобовом бронестекле; штыря-мушки на капоте и белых овальных дуг, нанесенных между ними на том же капоте.

Правая группа штурмовиков, в котором летел Лебедев, уже начала атаку колонны, а левая, ведомая штурманом полка, продолжала идти вперед без снижения, чтобы атаковать противника дальше.

Немецких истребителей пока не было; снизу навстречу штурмовикам засверкали огоньки пулеметов и редких малокалиберных автоматических пушек, потянулись вверх белые и желтые светлячки трассирующих пуль и снарядов. Делая, как и положено, противозенитный маневр, Сергей снизился до 200 метров, перешел в горизонтальный полет и, видя, что из чрева ведущего посыпались черные тушки 50-кг бомб, тоже нажал левым большим пальцем кнопку бомбосбрасывателя на верху обода ручки управления. В четырех секциях внутренних бомбоотсеков, расположенных в центроплане, Ил-2 нес восемь таких бомб; их электросбрасыватель еще на аэродроме был настроен на поочередное открытие створок люков симметричными парами с интервалом в секунду.

Ведущий заложил правый разворот – Сергей за ним – теперь они летели назад, замыкая в числе товарищей свое кольцо над уже задымленной колонной. Хоть раньше, во время штурмовок на полигоне, он считал, что вполне может следить за окружающей обстановкой, но сейчас, от волнения, все равно терялся. Что происходит внизу и вокруг, Лебедев почти не осознавал. Где-то на краю сознания он отмечал вспучивающиеся под ним черные разрывы, но следил главным образом, чтобы не оторваться от ведущего. Огненные трассы снизу изредка тюкали, как горохом, в бронекорпус, насквозь дырявили фанерные плоскости крыльев и фюзеляж за стрелком.

Второй заход вслед за ведущим с пикированием уже до ста метров – очередь эрэсов. Из-под крыльев передней машины одновременно сорвались на восьми огненных хвостах быстрые ракеты – Лебедев тоже нажал свою аналогичную кнопку на правой стороне верхнего обода ручки управления и, обгоняя его машину, под острым углом на полускрытую взметенной пылью и клубящимся дымом сгрудившуюся фашистскую колонну устремились следующие восемь 82-мм осколочных реактивных снарядов. Опять возвращение назад, снижение вслед за ведущим до бреющего полета и новая атака – теперь пушками. В этот раз ведущий прошерстил колонну подальше, израсходовав за один заход чуть ли не половину пушечного боекомплекта. Снизу уже практически не велся ответный огонь: зенитчики и простые пулеметчики на бронетранспортерах и грузовиках или погибли, или разбежались в стороны. Сергей тоже нажал правым пальцем гашетку под цифрой «1» внутри обода ручки – розовые пунктиры 23-мм пушек ВЯ пронзили задымленную черными клубами и поднятой пылью местами полыхавшую технику.

Перед уходом на следующий разворот, Сергей заметил карусель наверху: на защиту вражеской колонны довольно оперативно прибыли германские узконосые истребители, Ме-109, но большей частью были вовремя перехвачены и связаны боем свалившейся на них сверху «шапкой». Хуже, как он понял, пришлось группе, ведомой штурманом полка: они громили немецкую колонну гораздо дальше, и части истребителей люфтваффе удалось к ним прорваться, просочившись мимо «лавочкиных». Пока он вертел головой, убеждаясь, что зловещие «мессершмитты» не подкрадываются и к нему, неведомо куда подевался его ведущий. Да и остальных машин его звена почему-то не было видно. Справа, на встречном курсе, остановленную фашистскую колонну щедро поливали огненными трассами несколько несущихся буквально в полусотне метров над землей штурмовиков.

Лебедев долетел до начала колонны и снова развернулся, желая выпустить по фашистам оставшиеся снаряды. В этот раз он более спокойно оценил обстановку на земле: часть оставшихся на ходу гусеничных коробочек беспорядочно расползлась по полю в стороны от остановившейся колонны, разбегались или уже лежали и махонькие фигурки солдат. Почувствовав охотничий азарт, решив, что своего ведущего он найдет позже или сможет пристроиться к другой группе товарищей, пусть и чужой эскадрильи, Сергей отвернул слегка в бок и, идя на бреющем, снизившись чуть ли не до двадцати метров, зашел в лоб на удирающий от места разгрома серый бронетранспортер, плотно набитый солдатами. Немецкий пулеметчик открыл встречный огонь, но его пули только рикошетили от зауженного бронекорпуса, не причиняя вреда.

Сергей, как много раз делал на полигоне, прицелился по штырю на капоте и сперва надавил левым пальцем на нижнюю гашетку с цифрой «2» – перед бронетранспортером вонзились в черную землю два белых сходящихся пунктира его пулеметных очередей. Как только огненные трассы приблизились к капоту врага – он нажал пальцем другой руки на пушечную гашетку и 200-г бронебойные «огурцы», отметили искрами свое меткое попадание в капот и лоб серой машины; еще несколько лопнули серыми клубами дыма прямо в открытом кузове среди солдат. Сделав разворот, он с удовлетворением отметил, разгоравшееся под вражеским капотом пламя, несколько неподвижных тел в кузове и разбегавшиеся фигурки вокруг.

– Семнадцатый! – услышал в наушниках недовольный голос своего звеньевого Лебедев. – Ты где?

– К югу от головы немецкой колонны.

– Все сбросил?

– Все. Снарядов немного осталось.

– Уходим. Меня или своего ведущего видишь?

– Нет.

– Пристраивайся к кому-нибудь из полка и – домой. Крути головой, берегись «худых».

Когда Сергей развернулся, сделав правый разворот, впереди уже никого не было видно, лишь где-то в нескольких сотнях метров слева плыли по воздуху на восток «илы», судя по номерам, из третьей эскадрильи. Он дал форсаж в их направлении и, заметив перегревающееся масло, открыл бронешторки радиатора. Но его охотничий азарт еще не прошел и, когда он заметил довольно плотную кучку солдат в серо-зеленых мундирах, медленно бредущую обратно к разгромленной колонне, – снова развернулся, опять снизился и нажал на гашетку пулеметов. К его бесшабашной радости на землю рухнули и еще живые, и уже пробитые пулями фашисты. Удовлетворенный очередной удачей Лебедев начал делать горку в направлении на восток – пора было возвращаться.

– На хвосте слева вверху два «сто девятых», – крикнул в наушниках стрелок, и Лебедев услышал, как сзади затарахтел его крупнокалиберный УБТ. Крутнув головой назад, он успел заметить две пикирующие на него с высоты машины. Не переставая делать горку, Лебедев интуитивно слегка повернул налево и резко убрал газ – справа буквально перед его носом пронеслись нацеленные на него желтые вражеские трассы. Внезапно он увидел, как слишком разогнавшийся «мессер» пронесся прямо над ним чуть правее. Сергей, действуя по наитию и не думая о втором немце, молниеносно довернул нос своего штурмовика обратно вправо и еще чуть задрал. Пальцы сами нажали на обе гашетки и четыре разноцветных огненных струи понеслись вдогонку проскочившему вперед врагу. Все происходило молниеносно, в первое мгновение Сергей даже не понял, что он сейчас совершенно случайно, сам на это не рассчитывая, сбил свой первый самолет.

Большая часть обеих пушечных очередей и одной пулеметной бесполезно прошли мимо «мессера», но плотно идущие с кинжального расстояния одна за другой 7,62-мм пули, выпущенные правым скорострельным ШКАСом, буквально перепилили два лонжерона его левого крыла, которое под большой нагрузкой попросту отломилось. Беспорядочно закувыркавшаяся в бочке, быстро перешедшей в штопор, машина не позволила германскому летчику, успешно и результативно прошедшему всю французскую компанию, выброситься с парашютом.

Несущийся следом ведомый «мессершмитт» удачно отвернул от протянувшейся к нему навстречу зеленой строчки крупнокалиберных пуль стрелка «ила», успев до этого напоследок нажать на собственные гашетки – один из его 20-мм снарядов пробил переднюю часть бронированного фюзеляжа и разорвался в двигательном отсеке штурмовика. Почти сразу упало давление масла, мотор засбоил, заработал опять и встал окончательно; повалил серый густеющий и темнеющий дымок. Сергей, все еще летевший на восток, перевел машину в планирование и стал лихорадочно оглядывать окрестности на земле и в воздухе. Пошедший на горизонтальный разворот фашист явно собирался вернуться и их добить. Внизу, справа от расползшейся вширь разгромленной немецкой колонны, тянулся вдоль поросшей деревьями длинной высотки ручей. Один его берег густо щетинился камышом и был заболочен, а другой, между ручьем и рощей на холме, на первый взгляд подходил для аварийной посадки. Высоту Лебедев набрать так и не успел, и времени на раздумья у него оставалось совсем немного.

– Боря, будем садиться, – предупредил он стрелка. – Держись крепче. За воздухом следи.

Лебедев плавно перевел тяжелую машину в правый вираж и решил тянуть между ручьем и рощей как можно дальше от фашистов на земле. «Сто девятый», на их счастье, больше не приближался. Стрелок доложил, что с высоты ему наперерез свалился родной «лавочкин», не столько желая сбить немца, сколько отогнать от раненного штурмовика. И ему это вполне удалось: заметив перед собственным носом пушечные трассы, пилот «мессершмитта», потерявший своего ведущего, решил не связываться с уже подбитым иваном, которого и так вполне заслуженно можно записать себе на счет, и отвалил в сторону.

Никем не преследуемый штурмовик с остановившимся винтом неумолимо и тихо скользил все ближе к земле. В последний момент Лебедев, вспомнив, что в горячке первого боя не проверил сход бомб из отсеков, – нажал на кнопку сигнализации и глянул на лампочки – пусто; все равно, прижав стальную пластину, он резко отвел от себя ручку аварийного сброса АСШ, на «пассив», без взрывов, как это делают над своей территорией, и вернул рычаг на место. Пора выпускать шасси, но взрыв в моторе, очевидно, повредил пневматику управления ими – не вышли – пришлось лихорадочно крутить вручную лебедку их аварийного выпуска – зеленые лампочки загорелись чуть ли не над самой землей, дублируя их, вылезли впереди крыльев сигнализирующие черные штыри. Из-за отказа той же пневматики не получилось выпустить и посадочные щитки, мать их так, – пришлось садиться с повышенной скоростью.

Относительно ровный берег ручья, покрытый невысокой травой и плавно переходящий с правого бока в поросшую лесом возвышенность, все-таки дал возможность Лебедеву совершить относительно мягкую посадку; тормоза не работали, слегка подпрыгивая и переваливаясь на встречающихся под колесами неровностях, тяжелая подбитая машина все больше замедлялась и, в конце концов, остановилась сама.

– Борька, живой? – спросил Лебедев стрелка.

– Пока да, командир, – не весело ответил он. – К нам гости едут.

– Далеко?

– С километр или дальше.

Лебедев попытался вызвать по рации комэска или звеньевого – на волне слабый треск и никакого ответа ни от кого; не слышно даже чьих-нибудь родных матюков. Все уже далеко отлетели? Он вытащил из гнезд штекеры наушников и ларингофонов, отстегнул пристежные ремни и лямки парашюта, откатил назад тяжелый фонарь кабины, привстал и обернулся: ближе, чем в километре в их направлении двигалась угловатая полугусеничная машина – видно решили добить или пленить.

– М-мать, – ругнулся Сергей, – и что им неймется? Ну, что, бежим в лес?

– Ты командир, тебе и решать, – сказал оставшийся на своем месте стрелок, подняв широкие очки на шлемофон. – Какая у них броня? Не знаешь? Березин возьмет?

– Это, похоже, «ханомаг», – прищурился Лебедев, – полугусеничный бронетранспортер с пулеметом и отделением солдат. Точно не помню, но лоб у него миллиметров 10-12 будет, не больше. Метров с пятисот ты его продырявишь гарантировано, а может, и с большего расстояния получится. Держи на мушке, но дай им приблизиться. Видишь, наверху у него пулеметчик за щитком торчит? Если он первый начнет стрелять – бей по нему. А нет – потерпи, пока не подойдут на уровень вон той ветлы справа, что ветка обломана. Видишь? Там примерно полкилометра и будет.

– Вижу. Понял. А ты, командир, сядь, не маячь лишнее, еще полоснут.

Немцы приближались, но все еще не стреляли, возможно, действительно хотели захватить в плен. Дождавшись, когда «ханомаг» достигнет намеченного ориентира, стрелок первым открыл огонь, целясь в пулеметчика за щитком – белые трассы крупнокалиберных пуль сперва прошли выше машины – опустились, снесли пулеметчика, продырявив, как картонный, его щиток, и заставили пригнуться остальные тесно сгрудившиеся за ним еле видимые фигурки в касках (успели не все). Стрелок опустил ствол еще ниже и щедро прошелся по низкому лбу бронетранспортера, целя в водителя. Очевидно, попал и в него: полугусеничную машину повело влево по ходу ее движения и развернуло передом к ручью – она стала.

– По капоту не бей! – крикнул Лебедев. – Подожди. Если они больше не тронутся – не бей. Может, еще нам это средство передвижения пригодится – к своим добираться.

– Понял.

– Пройдись очередью по борту, над гусеницами, но не дальше кабины.

– Хорошо.

Стрелок аккуратно прицелился и дал длинную очередь вдоль покатого серого борта. Его трассы прошли густым пунктиром от кормы до кабины, отмечая свои попадания искрами на пробиваемом железе. УБТ, удерживаемый Борисом лишь за одну нижнюю рукоятку, порядком трясло на полутурели, и не все пули ложились туда, куда их посылал пулеметчик. Одна или несколько бронебойно-зажигательных пуль, очевидно, угодили в неполный бензобак под капотом – рванули собравшиеся наверху пары бензина – из бронетранспортера радостно вырвались на свободу языки пламени. Прятавшиеся в кузове уцелевшие немцы, выпрыгивали во все стороны: и через дальний борт, и, распахнув гнутые кормовые дверцы, назад. На некоторых загорелись мундиры.

– Капут транспортеру, извини, не уберег, – известил стрелок. – Фашистов добивать?

– Если по нам стрелять не будут и не побегут в лес – не надо. Черт с ними.

Пощадить немцев Лебедев решил зря: один из выпрыгнувших фашистов не забыл прихватить с собой ручной пулемет, не тот, что по-прежнему одиноко торчал за пробитым насквозь щитком, а второй. Он отбежал от хорошо разгоревшейся машины назад и лег на землю, лишь слегка показываясь из-за ее гусениц. Поставленный на сошки МГ-34 внезапно открыл огонь и первой же очередью удачно нащупал укрывшегося за нижним броневым листом и массивным березиным советского стрелка. Одна случайная остроносая пулька вошла Борису прямо в скулу под глаз и лишила жизни. Остальные ее товарки уже совершенно излишне звонко барабанили и по установке УБТ, и по бронеспинке пилота, и по фанерной задней части «ила», без труда пройдя которую, били в прикрывающий уже мертвого стрелка поперечный лист противопульной брони.

Сергей, бесполезно покричав стрелку, попробовал выглянуть через верх открытой кабины и еле успел нырнуть обратно от приподнявшейся в его сторону очереди. Он понял, что, скорее всего, остался один против немцев. Прилетевшие пули посекли плексиглас над местом стрелка, парочка звучно стукнула и в бронированный подголовник – больше выглядывать наружу Сергей не пытался и плюхнулся обратно на сиденье, надеясь на броневую защиту сзади. Достал из кобуры пистолет, передернул затвор и приготовился отстреливаться. «Если помирать, – решил он, – так еще, хоть одного фашиста с собой прихвачу. А в плен не пойду, еще пытать станут; последний патрон себе оставлю. А вообще-то, глупо как-то получилось, – крутились в голове, перескакивая с одной темы на другую, мысли. – И на хрена я этих гадов пощадить решил? Теперь и Борька погиб и мне конец подходит. Сейчас подбегут – и все… Эх, видели бы меня сейчас родители. И Клава… Хоть она и чужая жена и, вообще, пропала не понятно куда. А что в полку решат? Они, наверное, и не знают, что я «мессер» случайно завалил. А вообще, хороших мы сегодня фашистам люлей дали. Эх, жалко не увижу, как на них вся Красная Армия навалится…»

Сергей на мгновение привстал и глянул назад: медленной трусцой в его направлении бежали фигурки в чужих мундирах с оружием наперевес. Было до них еще далеко, и он решил в последний раз посмотреть на дорогие ему фотографии – расстегнул комбинезон и достал из нагрудного кармана гимнастерки вложенные в кожаное портмоне снимки. На одном были улыбающиеся родители (отец уже вернулся из лагеря, успел вставить недостающие зубы и слегка отъесться); а другая была Клавина свадебная. Ее ему подарила Клавина соседка, баба Рая, когда приезжал из училища на недолгую побывку. Обидно, конечно, что Клава выбрала себе в мужья другого, но, справедливости ради, Сергей ее вполне понимал. Особенно после того, что ее муж Саня Нефедов перед своим, надо думать, арестом не побоялся вступиться тогда за них с мамой. На фотографии были трое: счастливые улыбающиеся молодожены и друг Сани, невысокий и худенький (по сравнению с женихом) конопатый (помнится, рыжий) задорный парнишка.

Сергей еще раз оглянулся – немцы приближались. Не желая, чтобы фотографии близких ему людей рассматривали враги, он решил их порвать. Но не успел. Уже знакомой быстрой очередью заторопился немецкий ручной пулемет – Сергей невольно пригнулся. Пулемет бил, умолкал, опять бил. Подключилось разрозненное баханье винтовок. Внезапно до Сергея дошло, что стреляют на этот раз не в него. Ни одна пуля не стукнула ни в фанеру, ни в броню штурмовика. Он, так и продолжая держать неразорванные фотографии в руке, опять осторожно выглянул назад.

К нему уже никто не бежал. Все немцы упали в траву метрах в трехстах от него: кто живой, а кто, очень на то похоже, уже и нет. Трое живых повернулись в сторону близкого леса и, резво передергивая затворы, стреляли из карабинов. Оттуда, из-за редких деревьев, их прижимал очередями к земле, пулемет; разрозненно били и несколько винтовок. Сергей всмотрелся повнимательнее: немецкий пулеметчик, застреливший Бориса, лежал дальше всех с пулеметом на груди и не шевелился. На самолет никто из немцев внимания сейчас не обращал, не до того им, гадам, стало. Сергей привстал повыше и заглянул в кабину стрелка: Борис не шевелился. Поглядывая в сторону палящих в сторону рощи немцев, Сергей осторожно выбрался на крыло и приподнял безжизненно откинувшееся на спинку тело напарника. Пулевое отверстие под открытым серым глазом сомнений в его смерти не оставило. Тогда он еще раз глянул на немцев: продолжали отстреливаться только двое – третий уткнулся лицом в траву. Сергей отвернул массивный пулемет в сторону, подхватил не крупнее его собственного, но потяжелевшее со смертью тело товарища под мышки, с натугой вытащил на крыло и бережно, как живого, положил на слегка наклонной поверхности вдоль. Потом запрыгнул на почерневшую от крови туго натянутую широкую брезентовую полоску, заменявшую стрелку сиденье, и вернул УБТ на место – прицелился через коллиматорный прицел и дал короткую пристрелочную строчку. Подправил наводку и с нескольких очередей успешно достал обоих лежащих к нему боком фашистов крупнокалиберными пулями.

Из леса стрелять тоже перестали – опустилась тишина, хоть птичек чириканье слушай. Лебедев внимательно осмотрелся. Вдалеке, на фоне по-прежнему горящей и дымящейся раскуроченной вражеской колонны суетились мелкие с большого расстояния фигурки; небо от самолетов очистилось: не было видно ни советских, ни немецких. У всех, похоже, закончился боезапас да и топливо должно было подходить к концу – полетели заправляться. Со стороны немцев никто, вроде бы, не обращал внимания на загоревший вдалеке «ханомаг» и приземлившийся «ил». Из леса показались несколько солдат в родной красноармейской форме. Четверо, держа наготове карабины, побежали в сторону немцев, а двое направились к самолету.

Сергей только сейчас, когда воздушный и наземный бой для него закончились, почувствовал накатившуюся неимоверную усталость. Скорее не физического, а нервного свойства. Еще пару минут назад он в одиночку вытаскивал потяжелевшее мертвое тело Бориса из кабины, а сейчас у него не оставалось сил, чтобы встать с неудобной брезентовой полосы и вылезти наружу. Сергей откинулся назад и привалился к собственной бронеспинке, только с обратной стороны; веки сами по себе опустились.

– Эй, летчик! – послышалось снизу. – Ты живой?

Сергей потянулся вперед и помахал рукой.

– А второго убили? – спросил стоящий сбоку под самолетом верзила с погонами сержанта артиллерии и незнакомым коротким автоматом на шее. На его груди сияла серебром пока еще редкая медаль, выявляя уже явно где-то успевшего повоевать солдата.

– Убили, – кивнул ему, выглядывая вбок, Сергей. – Это мой стрелок. Если бы не вы, и меня бы тоже того… Спасибо, товарищи.

– Да, чего там, – махнул широкой лапищей сержант и довольно легко для своего крупного тела влез на крыло. Он подхватил застреленного одной пулей Бориса, подтащил его к заднему краю крыла и с помощью пришедшего с ним красноармейца спустил на траву.

– А ты как, – спросил он, снова взобравшись наверх, – не ранен?

– Да нет, – пожал плечами Сергей. – Устал как-то. Сейчас вылезу.

Здоровяк-артиллерист, видя неуверенность пилота, осторожно помог ему выбраться из кабины и слезть вниз. Уже упираясь подрагивающими ногами в землю, Сергей вспомнил, что он впопыхах засунул в кобуру взведенный пистолет с патроном в стволе. Достал, выщелкнул, нажав на кнопку, магазин, еще раз передернул затвор – в траву, золотисто блеснув латунью гильзы, выпал бутылочной формы патрон, – поднял разряженный ТТ вверх и вхолостую звонко спустил курок. Видя его слабость, выпавший патрон поднял артиллерист и вежливо протянул на огромной грязной лапище. Сергей кивком поблагодарил его, дозарядил магазин, вставил обратно и вложил пистолет в кобуру. Потом, вспомнив, полез под комбинезон в нагрудный карман гимнастерки. Фотографии! В кармане не было ни портмоне, ни самих фотографий.

– Слушай, товарищ, – поднял он взгляд на здоровяка, почти на голову нависавшего над ним, – я там, в кабине, не откуда ты меня вытащил, а в передней, фотографии уронил. И бумажник. Помоги, пожалуйста. А то я сам сейчас на крыло не залезу.

– Конечно, конечно. А ты, браток, пока присядь на траву. Что еще забрать? А то нам бы лучше здесь на открытом месте долго не маячить. Зачем немцев привлекать?

– У стрелка ящик есть с продуктами, НЗ, и ракетница в кобуре. А из пулемета без его турели не постреляешь – нет смысла снимать.

– Держи, – через минуту сказал сержант, соскакивая с крыла и протягивая бумажник вместе с фотографиями. В последний момент он задержал руку и пристально глянул на верхний снимок.

– Если не секрет, а это кто?

– Друзья, – пояснил Лебедев. – Соседи мои по дому. Свадебная фотография.

–А-а-а, – потянул Гороховский. – Понятно. Что-то мне вот этот парень кажется знакомым, – он показал на снимок толстым грязным пальцем.

– Этот? – вгляделся Сергей, – Это друг жениха. Свидетелем на свадьбе был. А что? Почему спрашиваешь?

– Да, – помялся Лева. – Кажется, мы с ним где-то виделись. Как его зовут?

– Не помню, – пожал плечами Сергей. – Знаю только, что он вместе с женихом шоферил на полуторке. А имя его забыл. Я с ним близко не был знаком. Видел пару раз. И все.

– Точно! – обрадовался Лева. – Шофер! Только уже за баранкой не полуторки, а броневика. Мы с этим хлопцем в Польше вместе повоевали. Во время Миролюбивого похода. Кто-то туда, может, и мирно зашел, а мне и этому рыжему повоевать довелось. Было дело. Рыжий он. Верно?

– Да. И веснушчатый. Веселый такой парень. Разбитной.

– Точно, – кивнул Лева, любуясь фотографией Коли Гурина. – Веселый. В двух боях я с его броневиком вместе участвовал. Нормально взаимодействовали.

– А жениха, сержант, ты нигде не встречал?

– Нет, – покачал круглой головой Лева, еще раз внимательно вглядываясь. – Я бы такого парнягу запомнил. Он, похоже, не меньше меня будет.

– Немного меньше, – успокоил своего спасителя Сергей. – Но тоже большой и сильный. И храбрый, – вспомнил он общение с Саней после ареста отца. А тебя, товарищ, как звать?

– Сержант Гороховский. Можно, просто Лева.

– А я младший лейтенант Лебедев. Но можно, просто Сергей.

– Извините, товарищ младший лейтенант, – слегка смутился Лева. – Под комбинезоном ваших погон не видно.

– Да, ладно, «просто Лева», – махнул рукой Сергей. – Не в строю. Мы с моим убитым товарищем тоже на ты были, хоть он и ефрейтор. Был.

– Хорошо, лейтенант, на ты, так на ты, пошли в лес – у нас там окопы отрыты. А товарищ твой пусть пока здесь полежит. Я команду дам – ему могилку выкопают – похороним.

– Пошли. А что у вас в лесу?

– Остатки гаубичной батареи. Разбитой. Орудия мы повредили и бросили. Сами еле ноги от немцев унесли, когда они нас с трех сторон атаковали. Бойцов у нас полсотни наберется, из них больше половины – из нестроевых. Командует младший лейтенант Доротов.

– Ясно. И что думаете делать?

– Черт его знает. Пока окопались в лесу и ждем. Может наши или румыны в наступление перейдут. Вы, то есть, ты ничего об этом не слышал?

– Нет, – покачал головой в расстегнутом кожаном шлемофоне Сергей, – не слышал. Мы полком на штурмовку вылетели. Результат сам видишь. А какие у командования планы – кто знает. Разговоры ходили, что, то ли Германия Румынии, то ли, наоборот, мы ей должны не сегодня, так завтра войну объявить. Чтобы все, как положено, было. Больше ничего не слышал.

– Да-а-а, – уважительно протянул Лева, – идя рядом. – Дали вы немцам изрядно. Мы с огромным удовлетворением наблюдали. Огонь. Взрывы. Пыль с дымом до небес… А то, понимаешь, прорвались они на фланге у нашей бригады, на стыке с румынами, и поперли, как вроде самые сильные. А тут вы налетели. Издали смотреть – прямо гордость за нашу советскую страну берет. Как вы их под орех разделали. И бомбами засыпали, и чего-то с огненными хвостами из под крыльев у каждого залпом вылетало и рвалось, и чуть ли не по головам у них прошлись трассирующими поливая… А наверху истребители, как я понимаю, наши с немецкими туда-сюда, как угорелые носятся. И крутятся друг вокруг дружки, крутятся и очередями так и сыплют. Как только вы, летчики, в такой свалке разбираетесь: где свой – где чужой? Так же и столкнуться можно, и своего по ошибке подбить.

– Учили нас хорошо, – скромно ответил Лебедев. – Натаскивали. Не жалели ни времени, ни топлива, ни машин, ни боеприпасов. А некоторые из наших летчиков и с боевым опытом. Успели поучаствовать в разных конфликтах.

– А ты не воевал?

– Первый боевой вылет.

– Вылет первый – и сбитый истребитель первый. Это ведь ты сбил?

– Я. Если честно, то совершенно случайно получилось. Он, можно сказать, сам на мои очереди напоролся. Я притормозил – а он проскочил вперед. Ну, я и нажал на обе гашетки. Сам не ожидал, что крыло ему буквально отрежу.

Они пришли к отрытым за деревьями замаскированным неглубоким окопам. Вернулись и остальные четверо красноармейцев, принеся с собой трофеи, отобранные у убитых: один ручной пулемет, две кобуры с парабеллумом и маленьким вальтером, гранаты на деревянных ручках, карабины, штыки в железных ножнах и подсумки с винтовочными патронами. Все, что было в загоревшемся «ханомаге», к их сожалению, уничтожил огонь. МГ-34 оказался лишь с одной практически расстрелянной лентой, и Леве пришлось поделиться своими запасами.

Немцы все еще продолжали возиться вокруг разгромленной колонны, не предпринимая попыток продолжить движение. В сторону укрывшихся на поросшем деревьями склоне высоты остатков гаубичной батареи никто не выдвигался. Никто не атаковал и со стороны захваченных немцами орудийных позиций. Медленно тянулась гнетущая неизвестность.

– Слушай, лейтенант, – обратился к Лебедеву Доротов. – А рация у тебя в самолете есть?

– Есть. И приемник и передатчик. Только там низина. Не берет.

– А достать ее из самолета можно? Если сюда принести, да еще и антенну на дерево закинуть?

– Верно. Можно. Только тогда еще и аккумулятор нужно будет притащить.

– Так в чем же дело? Бери сколько тебе нужно бойцов в помощь и тащи все сюда. Если какие инструменты для этого нужны – у нас есть. Может, хоть связь удастся наладить.

Когда все было принесено и подключено, Лебедев воткнул штекеры наушников и ларингофона в разъемы, включил, глянул на часы: полдень только миновал – и стал осторожно крутить виньер настройки. На волне штурмового авиаполка слышался только слабый треск. Далеко передвинувшись по шкале, он внезапно услышал знакомый голос с кавказским акцентом и остановился. Какая-то станция в Румынии, надо думать, ретранслировала Москву. Держал речь сам товарищ Сталин. Сергей стянул с головы шлемофон и сделал максимальную громкость – пусть и другие, кто рядом, послушают.

Хоть начало речи и пропустили, но общий смысл ее был вполне ясен. В ответ на вероломное, без объявления войны, нападение германских и венгерских вооруженных сил на дружественное Румынское королевство и части Красной Армии, присутствующие на его территории, СССР, верный союзным обязательствам, вынужден ответить зарвавшимся агрессорам. Верховный Совет Советского Союза, Совет народных комиссаров СССР с 12 часов 00 минут сегодня, 25 августа 1942 года, считают Советский Союз де факто в состоянии войны с Германским рейхом и Венгерским королевством. Красной Армии и Военно-Морскому Флоту приказано начать боевые действия не только на территории Румынии, но и на всем протяжении совместных с Германией и Венгрией границ, в том числе и границ стран, союзных Германии или преступно ею оккупированных. От Балтийского моря до Черного. Наше дело правое, враг будет разбит, Победа будет за нами!

Следом из наушников торжественно полилась незнакомая песня с бравурной мелодией и глубоко берущими за душу словами: «Вставай, страна огромная…» Под эту песню действительно хотелось встать и лишь с одними карабинами наперевес атаковать полусотней красноармейцев все еще ковыряющихся возле не до конца уничтоженной на дороге продолжающей высоко и чадно дымить в небо колонны фашистов…

Великая Освободительная война Советского Союза началась. И началась почти, как и обещали в популярном довоенном фильме «Если завтра война» и одноименной песне: «полетел самолет, застрочил пулемет, загрохотали могучие танки, и линкоры пошли, и пехота пошла, и помчались лихие тачанки». Теперь оставалось надеяться, что и проходить она будет в полном соответствии с текстом: «… на вражьей земле… малой кровью, могучим ударом»…

Content

Павел Кольцов
Цикл «Как тесен мир». Книга 3. Отложенная война

1. Вечернее чаепитие.

2. Сбывшееся предсказание.

3. Новым курсом.

4 Не все «гнило в королевстве датском».

5. Негостеприимные фьорды.

6. Затянувшиеся «Учения».

7. Дранг нах Вестерн.

8. Пробка на шоссе.

9. Сломанный серп.

10. За други своя.

11. Знакомый вагон в знакомом лесу.

12. Румынская кутерьма.

13. Операция «Кутузов».

14. От Гаваев до Уэльса раздаются взрывы бомб.

15. Тревожный звонок.

16. Возня вокруг «пороховой бочки».

17. Покинутая батарея.

18. Распластанные крылья.